Александр Смоленский, Эдуард Краснянский

Дефолт совести

О, сколько нам сомнений смутных

Готовит власть, наш лучший друг.

Ни опыт, друг ошибок трудных,

Ни гений не помогут тут.

Сумасшедший дом

Лабораторная работа № 1

Москва. Бунтарь без памяти

Неужели он умер? И без того воспалённый мозг Павла с новой силой охватили кошмарные видения. Он явственно видел себя со стороны. Причём откуда-то сверху. С потолка. Словно в объективе видеокамеры. Его собственное тело, закутанное в саван, было распластано на койке. Глаза закрыты. На умершем раньше самого тела лице – ни кровинки. Вокруг какой-то нелепый, незнакомый мир. Тесная, без единого окна, комнатушка с зелёными стенами, которую полностью заполняет могучая фигура в белом халате. Она сильно трясёт его за плечи огромными волосатыми ручищами. Может, это сама Смерть в мужском обличье участливо склонилась над ним? Хотя как можно видеть с закрытыми глазами? И если он чувствует, что его трясут как дерево, значит, он не умер?! «Господи! Ведь именно так описывают клиническую смерть!» – пронеслось в сознании. Именно это странное, необъяснимое ощущение вызвало у Павла Фролова панический страх. Но зато вернуло к реальности. Он понял, что окончательно пришёл в себя. Перед замутнённым взором всплыло грубое, обросшее щетиной лицо с синими, как у жуткого пропойцы, прожилками. Голову незнакомца покрывал нелепого вида белый колпак. Нет, это не Смерть. Это гораздо страшнее.

– Ты кто, дед? – чуть приподняв голову, спросил Павел.

– Да санитар я тутошний, сынок, санитар. Зовут меня Пётр Козьмич. – Мужик неожиданно широко улыбнулся, обнажив редкие, жёлтые зубы.

Павел с удивлением заметил, что выцветшие до белизны глаза квазимодо в белом халате искрятся добротой и даже сочувствием.

– Ну и горазд ты пугать людей, сынок. Поди, третьи сутки пошли, как ты словно не живой. Пора бы откушать тебе кашки, не то совсем отощаешь… Вот, я тебе принёс… Манка… На молоке сварганена…

– Где это я, дед, а? – Не обращая внимания на слова монстра, окончательно открыв глаза и рассеянно озирая мрачные стены, спросил Павел.

– Да здесь пока, милый, на нашем свете, можно сказать на родной земле. Под Москвой ты, на Канатчиковой дачке. Высоцкого помнишь? У него про нашу психушку даже песня сложена. Хочешь напою?

– Избави бог, дед. Какие песни? Ведь я, можно сказать, с того света только вернулся.

– И то верно, милок. Какие уж тут песни, – то ли утверждая, то ли в чем-то сомневаясь, согласился санитар.

Павел попытался встать, но тут же почувствовал боль в запястьях и щиколотках, но особенно в затылке. Было такое ощущение, что кто-то совсем недавно хорошенько отходил его скалкой. Чёрт возьми, его же приковали к кровати, как дворового пса к будке. Неужели он и вправду в психушке? За что? Почему? Как он здесь оказался?

Ни на один вопрос память молодого человека не отвечала.

– Ты парень, лежи смирно. Чем больше бузить будешь, тем больше колоть всякой дрянью станут. И тогда пиши пропало. Век отсюдова не выйдешь. Понял, сынок? А то, что ты не псих, я это и так вижу. Уже двадцать годков на этой дачке отдыхаю. Сам профессором стал. – Старик тяжело вздохнул, а потом многозначительно добавил: – У тебя, сынок, думаю, психосоматический коллапс случился. Бывает…

Последняя фраза старика настолько диссонировала с его одиозной внешностью, что Павлу почудилось, будто санитар произнёс её с чужого голоса.

– А чего это, дед, ты решил мне диагнозы ставить?

– Какой я тебе дед, мне всего шестьдесят семь годков. Если уважать желаешь, зови меня просто – Козьмич. Тута меня все так кличут. Ты не смотри, что вид-то у меня грозный, зато сердце мягкое…

– Значит, уважают, – не без доли заискивания констатировал Павел. – Слышь, Козьмич, скажи всё-таки, с чего это ты ко мне привязался? Заботу проявляешь? Шпионить приставили, что ли?

– Да, никто не приставлял. Я сам, по доброй воле. Приглянулся ты мне. Сына напомнил, Никиту, царство ему небесное. Видный был парень. В Афгане погиб не за понюшку табака. Тогда-то и съехала у меня крыша. – Козьмич явно разоткровенничался. – Стал я с горя пить по-чёрному да правителей сраных матом крыть. Бывало, как начну буянить, так вся ментовка на уши встаёт. Вот в восемьдесят третьем за эти дела меня сюда и упекли. Ну, а когда горбачёвская перестройка в разгар вошла, меня собрались выписывать, только я не захотел. Ну, и попросился в санитары. Понимаешь, на воле тогда уже никого да ничего у меня не осталось. А тута даже котлеты мясные два раза в неделю дают. Чем не житуха?

– Понятно. А я как сюда попал? Что, тоже матом власти крыл? – неуверенно спросил Павел, тщетно пытаясь восстановить память.

– Говорят, не то что крыл, а чуть ли ни пол-Москвы переколошматил, людей волтузил. Да народ к бунту призывал. А это, сынок, уже политика. Одно слово – Пугачёв, в смысле, Емельян, – хихикнул Пётр Козьмич. – Только зря ты это всё затеял, сынок. Власть – она хоть сталинская, хоть хрущёвская, хоть брежневская, да хоть нынешняя, дерьмократическая, строптивых не любит.

– При чём тут власть? – возмутился новоявленный Пугачёв, начиная что-то припоминать. – Я вроде с банками призывал разобраться. Но ты меня извини, Козьмич, там столько возмутителей спокойствия призывали крушить банки…

– Не знаю, не знаю, сынок. Видно, ты призывал громчее всех. Тебя и упекли.

Окончательно выйдя из забытья, Павел с некоторым ужасом начал сознавать своё бедственное положение.

– Послушай, Козьмич, а какой сегодня день?

– Ноне двадцать шестое августа, – ответил старик и тут же, взглянув на свои «командирские» часы с красным циферблатом, добавил: – Девять часов сорок семь минут утра. Скоро, стало быть, обход…

– А год? Год-то какой? – Павел ухватил санитара за рукав халата.

– Ну ты даёшь, парень. Видно, совсем у тебя память отшибло. Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой годок ноне от Рождества Христова!

– Дед, а дед? Мне срочно надо отсюда выбраться. Помоги, а? – явно не очень осмыслив всю обрушившуюся на него информацию, а скорее по наитию, взмолился Павел. – В долгу не останусь. Мне никак нельзя здесь задерживаться.

Неизвестно по какой причине Павел почему-то вдруг решил, что именно этот жутковатого вида старик, похожий на апостола Петра, ниспослан ему самим Всевышним. И именно он сможет помочь.

– Вот чего захотел! – всплеснул руками Козьмич и, неожиданно перейдя на шёпот, продолжил: – Нет, сынок. Не та я здесь фигура, чтобы из этого изолятора тебя извлечь. Там, за этой дверью, народ у нас хороший, душевный. Особливо один, тоже непонятно с какого ляду тута оказавшийся. Имя у него ещё какое-то странное, тьфу ты, все время забываю.

– Врач, что ли?

– Упаси господи! Из клиентов он. Меж наших психов говорят, что он то ли бывший разведчик, то ли контрразведчик. Словом, у них он как бы за главного. Ума у него, скажу тебе, на дюжину академиков хватит. С ним тебе обязательно надо потолковать, как выйти отсюдова. – Тяжело вздохнув, санитар бросил на Павла полный искреннего сочувствия взгляд и слегка провёл шершавой ладонью по русым волосам молодого мужчины. – А пока вот поешь кашку, сынок…

– Как же я, товарищ Козьмич, кашку есть буду привязанным? – раздражённо спросил Павел.

– Так я тебя мигом от этих держалок освобожу. Только не буйствуй… Памятью сына заклинаю… Скоро обход… Главное, сынок, больше прибедняйся, говори, что ни хрена не помнишь, мол, даже имя своё позабыл. – Старик достал из кармана мятый платок и смачно высморкался. – Тьфу ты, забыл ещё сказать, дурень я старый. С раннего утра тобой интересовались эти… Ну, эти самые… с Лубянки. Вроде ты какой-то там особо засекреченный…

Вот тебе новость! Так он ещё и засекреченный. Ко всему, что сумасшедший. Причём не простой, а политический! Было от чего тронуться умом.

Москва. Крушение надежд

Жарким августовским днём молодой учёный из Новосибирска Павел Фролов устало опустился на скамейку рядом с памятником Пушкину. На этот раз всё здесь было как-то не так, хотя что именно, уловить он никак не мог. Вроде всё как всегда – голуби, пыль, гравий под ногами…

Взгляд поплыл вверх. Сначала под кроны деревьев. Затем поплыл в сторону постамента поэта. Но стоп, неужели ему почудилось?

Постамент был пуст.

Фролов зажмурил глаза. Неужели перегрелся на солнце? Или вся эта утренняя катавасия с момента, как он поселился в гостинице «Россия», лишила его рассудка? Как, похоже, лишила разума толпу за его спиной у отделения банка, дежурившую с ночи у банкоматов в немом ожидании, когда хоть какой-нибудь из них, наконец, зарядят купюрами.

Эту сакраментальную фразу Фролов подслушал сегодня, пока мотался на такси от одного банкомата к другому в надежде разжиться наличностью. В его родном городе никакого подобного городского сумасшествия не было и в помине. Банкоматы безучастно, но исправно выплёвывали из своего бронированного нутра деньги. Павлу и в голову не пришло, что в столице его поджидает беда.

…Только-только закончилась встреча, ради которой, собственно говоря, он и прилетел сюда. Встретиться сначала с заказчиком и договориться об окончательной цене за его установку. Затем с поставщиком – о доставке дополнительного оборудования для своей уникальной лаборатории в Новосибирске. Схема всей сделки была стара как мир. Он переводит деньги – получает оборудование – монтирует – испытывает и передает установку заказчику.

– Позвольте напомнить, что по договору вы ещё неделю назад должны были проплатить «вторую порцию» за оборудование, – как бы невзначай напомнил ему собеседник и несколько отстранённо, но абсолютно беззлобно добавил: – Интересно, почему все учёные забывают о финансовой дисциплине?

– На то они и учёные, – широко улыбаясь, предположил второй. – Разве я не прав, Павел Васильевич?

Смутившись, Фролов с готовностью возразил:

– В любой момент, господа. Просто я полагал, что пока окончательно не согласовано оборудование…

– Одно другому не мешает. Завтра поставим в этом вопросе точку. Так что пока вы в Москве, дайте соответствующую команду. Как только деньги попадут на счёт, тотчас отгрузим.

– Ну и отлично! – обрадовался Фролов. – Я сейчас же отправлюсь в банк и распоряжусь.

Он не заметил, как оба собеседника выразительно переглянулись, будто знали то, что заставляет усомниться в обязательности слов учёного, но ничего не сказали и вежливо откланялись.

Остановив на Варварке такси, Павел поехал в район Зубовского бульвара, где находился головной офис банка «Быстрый кредит». Там ему было проще дать поручение оплатить оборудование.

– Можете меня подождать? Я в банк и мигом обратно. Потом лови тут такси, – попросил он водителя.

– Подожду, как не подождать, раз такие дела, – быстро согласился водитель, припарковав машину. – Иди. Может, что и получится.

Быстрым шагом Павел направился к красивому старинному особняку, выкрашенному под цвет молодого салатного листа, но тут же налетел на какую-то даму килограммов под сто весом. Её лицо было пунцовым как флаг.

– Вы куда летите, мужчина? Что, людей не видите?

– Простите, пожалуйста. Мне в банк срочно.

– Вы слышали, господа?! Ему – срочно! Так нам всем здесь срочно. Только уже непонятно зачем.

Женщина повела рукой размером с доброе коромысло по сторонам, и только сейчас до Фролова дошло: весь тротуар перед банком запружен народом.

– Вы что? Все туда? – изумлённо спросил он открыто насмехающуюся над ним женщину.

– Ты кто, дядя? С какой планеты сюда явился? – с явной издёвкой в голосе поинтересовался выплывший из-за женщины такой же, как она, толстячок, но с бородкой.

– Я не с планеты. Я из Новосибирска. Учёный, – непонятно зачем добавил он.

– Вы слышали, господа? Он учёный! Теперь понятно, почему двинутый. Все учёные двинутые. Нам как раз для полного счастья только варягов из Новосибирска и не хватало.

– Ну вас…

Павел хотел выразиться острее, но сдержался и, больше не обращая ни на кого внимания, стал протискиваться сквозь толпу к высоким решётчатым воротам.

– Пропустите этого!.. – услышал он чей-то крик, брошенный ему вдогонку и словно булыжник вонзившийся меж лопаток. – Там только и ждали этого придурка.

Велико же было удивление толпы, когда один из охранников, стоящих на воротах, хотя и неохотно, но пропустил Павла за ворота. Сам Фролов этому ничуть не удивился, поскольку ничего типа «сезам откройся» охраннику не сказал, а лишь постарался объяснить, что дело, которое привело его к дверям «Быстрого кредита», чрезвычайной государственной важности.

– Знаю я вашу государственную важность. Сказал бы прямо: деньги пришёл вытаскивать, тут все такие…

Но Фролов не дал ему договорить.

– При чём тут деньги?! – возмутился он. – Тут вопрос спасения человечества решается.

«Тоже мне Иисус Христос», – охранник уже хотел было послать Фролова куда подальше. Но что-то в лице этого человека сдержало его от привычной в эти дни грубости. Охранник увидел перед собой словно не от мира сего абсолютно беззащитное выражение на лице, которое ничего не требовало, не угрожало, а лишь искало понимания.

– Проходите. Я вас отведу к менеджеру.

Добрые сказки, как правило, заканчиваются быстро. Менеджер, к которому попал Павел, даже не стал вникать в его положение. Возможно, ещё и потому, что его собственные деньги также безнадёжно зависли и ему самому не к кому было обратиться.

– Вы что, с неба свалились? Девяносто две тысячи долларов ему подавай! Можете распрощаться с ними, и скорее всего навсегда. Что вы на меня уставились?

– Не понимаю. Это же не просто мои деньги… Это деньги лаборатории… В этом эксперименте дело всей моей жизни…

– Вы русский язык забыли? Дефолт. Объявлен дефолт. А банки крайние. Вы поняли? Пи…дец всему и вся.

– А мы? А люди за воротами? Вкладчики? Клиенты?

– Кто вас всерьёз воспринимает? Миллионы растаяли! Миллиарды!

– Но извините, может, девяносто две тысячи спасти проще, чем миллионы? – не очень уверенный в том, что говорит, пробормотал тихо Павел.

– Чего вы шепчете, как на молитве?! Хоть криком кричите – никто не услышит. Вкладчики, высунув языки, по всей Москве бегают как заведённые, сотню рублей, не говоря уж о долларах, не могут получить в банкоматах. Пенсионеры, старики… А вы тут достаёте со своими экспериментами. Повторяю вам, забудьте о деньгах. Сгорели! Испарились!

Фролов уже не слушал. Он мучительно вспоминал, сколько денег у него в кармане. Так или иначе, он вынужден остаться в Москве до завтрашнего дня. Хотя совершенно непонятно, что он скажет поставщикам. Что у него нет искомой суммы? Что случился дефолт? Так они, наверное, об этом знали. Павел вспомнил, как странно смотрели на него партнёры, когда речь зашла о банке.

У него нет денег, чтобы оплатить ночь в отеле. А поменять билет? За все надо платить. Словом, Павлу позарез оказалась нужна наличность, о чём в Новосибирске он даже не подумал.

Фролов не заметил, как выбрался из здания банка и смешался с толпой. Оказывается, он такой же, как все они, убитые горем и обуреваемые ненавистью к банкам. Он с трудом отыскал дожидавшееся его такси.

– Простите, что задержался. Мне крайне необходимо добраться до банкомата.

Смекалистому водителю и без наводящих вопросов стало всё понятно.

– Сдаётся мне, что здесь в центре уже ловить нечего, – заметил он.

– В каком смысле? – не понял Фролов.

– В том самом. Если утром кому и повезло, то сейчас все банкоматы пусты как барабаны. Может, попытать счастья на окраинах? Там люд попроще, карточек не имеют, а магазинов, где ими расплачиваться, тоже не густо.

Объехав несколько адресов, Фролов начал сознавать, что надвигается катастрофа. Банкоматы как будто договорились меж собой: на их мониторах высвечивались одни и те же надписи: «по техническим причинам получить запрашиваемую сумму нет возможности» или же «наберите сумму кратную 100 рублям».

– Ах, ты ещё и издеваешься?! – неожиданно для самого себя громко спросил Павел. – А я кратную чему прошу?

Поняв, что он пытается разговаривать с банкоматом, Павел затравленно огляделся. Только этого ему не хватало, чтобы кто-то услышал его монолог. Ведь сочтут за сумасшедшего. Когда же кончится этот кошмар?

У какого-то банка он разглядел пожарные машины с брандспойтами и конную милицию. Глядя на эту сюрреалистическую картинку, Павел почти физически ощутил, как аура этого сумасшедшего мегаполиса переполняется отрицательной энергией. Жаркий и влажный воздух был насквозь пропитан не только удушливыми выхлопными газами, но и миазмами людской неприязни, злости, необъяснимого страха и безнадёжности.

– Массовый психоз! – в задумчивости произнёс Фролов, обращаясь то ли к самому себе, то ли к напряженно вцепившемуся в руль пожилому таксисту.

– Это точно, – согласился тот. – У меня сосед, капитан милиции, – так он говорит, что все психбольницы Москвы и Подмосковья переполнены. Мест уже не хватает…

Фролов ничего не ответил. Его волновала только собственная судьба. Безудержный праведный гнев толпы его все ещё никоим образом не коснулся. Каждый пытался дотянуться до своего пирога. Машинально засунув руку в карман брюк, Павел извлек из него несколько бумажек.

– Простите великодушно, молодой человек, что задаю столь беспардонный вопрос, но в нынешних обстоятельствах… У вас хватит денег, чтобы рассчитаться за такси?

Взглянув на счётчик, он успокоил водителя, но развивать тему о том, что только на такси денег и хватит, не стал.

– Отвезите меня на Пушкинскую площадь.

Почему именно туда, он и сам не мог понять.

…Из состояния небытия Фролова к жизни вернул чей-то задиристый голос:

– Что здесь происходит? Разгон демонстрации, что ли?

Учёный огляделся по сторонам и, сфокусировав сознание, понял, что сидит на скамейке рядом с памятником Пушкину. Он осторожно поднял глаза и с непонятной радостью узрел поэта на своём месте. Даже голубь привычно устроился на самом верху.

«А ведь только что Пушкина здесь не было, – поймал себя он на этом воспоминании. – Наверное, почудилось. Или почудилось сейчас, что памятник вернулся? Ничего не могу понять». Павел повернулся на крик и увидел через дорогу у банка плотный милицейский кордон.

– Поворачивай отсюда, папаша. Дальше нельзя! – кричал кому-то высокий лейтенант с автоматом наперевес. – Не нажимать! А то дам команду применить силу!

Наряды омоновцев, орудуя резиновыми дубинками и дюралевыми щитами, пытались расчленить толпу на более мелкие группы. Время от времени выдирая из неё самых отчаянных закопёрщиков нападения и запихивая их в милицейские фургоны, боковым зрением Павел увидел кареты «скорой помощи» с включёнными сиренами. «Значит, уже есть раненые», – невольно мелькнуло в голове.

Три всадника на высокорослых, грудастых жеребцах вороной масти безжалостно врезались в беснующуюся толпу. «Вот уж точно, смешались кони, люди, – Павел вспомнил хрестоматийные стихи, – нет только залпов». Ржание лошадей слилось с криками и воплями вконец озлобившихся банковских клиентов. Пожилая женщина потеряла сознание и упала на асфальт, рискуя быть затоптанной копытами коней. Испуганная толпа бросилась врассыпную, создав невообразимую давку. По тротуару сначала еле-еле, а затем ручейками потекла кровь, почти на глазах из алой превращаясь в черную.

– Что творят, гады?! Сначала обокрали людей, а теперь ещё топчут. Дерьмократы! – услышал за спиной Павел.

– При чём тут демократия?! Стадный инстинкт. Как у быков, которых каждый год гонят по улицам Помплоны в Испании. Такое я видел в кино…

Похоже, в этот момент в голове Фролова что-то действительно щёлкнуло, словно перегорел какой-то предохранитель. И он, в мгновение ока перемахнув заграждения, что было силы врезался в толпу.

– Долой живодёров! – разъяренный, словно вепрь, заорал Павел.

– Долой жидовских банкиров! – с готовностью вторил ему некий хилый мужичок рядом. – Сгубили Россию, сволочи. Довели народ до ручки.

– Товарищи! Защитим наши права! Вперёд на штурм банковских закромов!.. – во все горло закричал Павел. – Пусть вернут наши деньги!

– Давай штурм Белого дома! Долой власть чиновниковпалачей! Пусть вернут наши деньги! Сволочи, кровопийцы! – подхватил оказавшийся уже на крыше фургона тот же мужичок.

Несколько ошарашенный столь смелыми призывами «соседа», Павел выхватил у кого-то биту и что было силы швырнул в одно из окон банковского отделения. Обезумевшая толпа обманутых вкладчиков на мгновение притихла, а затем с рёвом окончательно разбуженного самосознания бросилась на штурм.

Наблюдая, как завязывается рукопашный бой, Фролов сначала впал в транс, но затем решительно прыгнул в самую гущу свалки. Тут что-то острое и жгучее впилось ему в затылок. Павел только и успел что схватиться рукой за ужаленное место. «Шприц-ампула!» – прорезала сознание смутная догадка.

Это было последнее, что зафиксировала его память. В следующее мгновение Павел ощутил, как всё тело разом обмякло, ноги подкосились, и он в беспамятстве рухнул в лужу крови.

Время тянулось томительно, словно остановилось. Вернее, он вообще потерял чувство времени. Если бы Фролову сказали, что прошло больше полугода, он бы несказанно удивился. Если бы не ежедневные визиты Козьмича, он скорее всего давно превратился бы в смирного тихушника, раздавленного вневременным существованием, лекарствами и беспомощностью. В нарушение инструкций старик умудрялся не только подкармливать пациента, но ещё, и это, пожалуй, было даже важнее, чем еда, просто раз-гова-ри-вать с ним. Впрочем, с течением времени молодому учёному этого становилось слишком мало. После долгих уговоров Фролову все же удалось уговорить Козьмича открыть «страшную» тайну: сколько все же прошло дней с той поры, когда его упекли на «дачу».

– Дней, говоришь? – хитро и в то же время с горькой грустью спросил санитар. – А месяцев не хочешь?

Такого Фролов даже не мог представить. С трудом переварив сказанное, Павел попытался раскрутить старика хоть на какую газетёнку, на что Козьмич шарахнулся от него, словно чёрт от ладана:

– Чего хошь, сынок, но только не это. Только не политика. Здесь это дело смертельный грех.

– Где же ты, несчастный дед, увидел политику? Я, может, про секс хочу прочитать…

– У как дело пошло?! Гляжу, ты уже и шутить стал. Стало быть, пошёл на поправку.

– Зачем тебе, Козьмич, ёрничать? Будто ты не знаешь, что я не был болен?

– Кто знает? – Санитар почесал затылок.

В том, что срок «лечения» затянулся, виноват был сам Павел. Несмотря на увещевания Козьмича, он не раз срывался, разнося всё вокруг: выражался не по местным правилам, выкрикивал угрозы в адрес врачей и тех, кто ими командует. Словом, сумасшедший… После одного из приступов к нему в изолятор без сопровождающих лиц неожиданно явился главврач лечебницы – сутулый старичок в пенсне с постоянно слезящимися белесыми глазками.

– Молодой человек, – произнёс он тихим, скрипучим голосом, – буду с вами откровенен. Ваше поведение абсолютно глупо. Поймите же, что вы попали в специфическое учреждение вовсе не только как душевнобольной, но и как социально опасный элемент. По крайней мере, на то время. К тому же попали в корпус номер три. Здесь, понимаете ли, у нас особый контингент. Так сказать, с подтекстом. – Главврач неопределённо хмыкнул. – Мне представляется, что вы все понимаете. Поэтому, батенька, постарайтесь держать себя в рамках. И вскоре мы вас поставим на ноги. Если вы, конечно, нам будете помогать.

– А я что, противлюсь? – выдавил из себя Фролов. – Я разве не помогаю?

– Помогаете. Помогаете. Но недостаточно. Поверьте моему опыту, молодой человек. Чем скорее вы забудете о ваших проблемах, тем будет лучше для вас. Для всех будет лучше! Это я вам как заслуженный психиатр России говорю. Но прежде всего, когда вы находитесь на приёме у лечащего врача, не следует ругать власти, банки, милицию, пугать их Страсбургским судом по правам человека. Ибо это выдаёт вас с головой. И подумайте, наконец, кому вы всё это рассказываете?! Заурядному лечащему врачу! А он, заметьте, докладную пишет своими словами. Своими, заметьте, а не вашими! И ещё, заметьте, у него маленькая зарплата…

Главврач из-под пенсне довольно нахально подмигнул Павлу. Будто они были в чём-то единомышленниками.

После этого визита Павел постарался остепениться, что, строго говоря, означало одно: больше не провоцировать больничных медиков своими заявлениями. Он стал демонстративно строго следовать предписаниям врачей, исправно притворялся, что пьёт все прописанные ему таблетки. Словом, проявлял перед медперсоналом такую удивительную смиренность, что вскоре колоть его транквилизаторами уже не было никакой нужды. Память медленно, но верно возвращалась, о чём, конечно, Павел молчал как партизан. Но вот чего он никак не мог восстановить – при чём тут Страсбургский суд? И почему, по словам главврача, грозил им всему свету? Что лично он хотел от Фемиды? Чтобы вернули деньги, предназначенные для установки? Бред! При чём тут Страсбург? Ни этот город где-то в Эльзасе, ни суд никаких обязательств перед Фроловым не имели.

При мысли о том, что далеко в Новосибирске ещё недавно у него было любимое дело, у Павла защемило сердце. Нет, даже не за утраченные надежды стать великим учёным, открыть миру новую природу явлений. Наконец, просто дать людям шанс. Даже психушка, в которую его упекли, причём, возможно, надолго, не могли испепелить веру в то, что рано или поздно он это сделает. Мир получит его открытие!

Перед глазами возникло болезненно-жёлтое лицо буквально тающей на глазах матери. Её образ, как только к Павлу вернулось сознание, постоянно вызывал в нем приступы физической боли. В эти мгновения Фролов готов был биться головой о стенку, проклиная себя за то, что так глупо вляпался. Ведь первой, кого бы спасла его установка, была именно мама! Что с ней сейчас? Наверное, в Новосибирске её уже схоронили. Шутка ли, полгода забвения?!

Все это так – и боль, и надежды, и мама. Но при чём тут Страсбургский суд? Память не посылала на этот счёт даже самого слабенького импульса. Подсознание мучительно искало некое ключевое слово, которое могло бы объяснить и этот фрагмент постепенно воссоздаваемой картины его злоключений и мытарств. Но слово никак не приходило на ум.

Лишь спустя три месяца после посещения главного, учитывая кроткое поведение обманутого вкладчика, его перевели на общий режим обитания. Незнакомый санитар помог облачиться в стандартную больничную пижаму тоскливо-зелёного цвета и отконвоировал пациента в новый корпус.

– Вот твоё новое место, дурик. – Санитар указал на одну из коек в палате. – А теперь хиляй в столовку.

Только от одной мысли, что он видит, наконец, дневной свет, Павлу стало хорошо на душе. Он вдруг вспомнил одну из ранних миниатюр Солженицына – говорили даже, что запрещённых, – где хозяин спустил своего пса с цепи, на которой того почему-то долго держали. И одновременно поставил перед ним миску супа с костями. Но собака даже не притронулась к еде, а ещё долго бегала по глубокому снегу, кувыркаясь в нём и дурачась. Будто всем своим собачьим видом говорила, мол, не надо мне ваших костей, хорошо, что свободу дали. «Кто хотя бы раз не ощутил этого, никогда не поймёт», – мгновенно став ещё серьёзнее, подумал больничный сумасшедший.

Стоило санитару втолкнуть молодого человека на порог столовки, как раздались громкие одобрительные возгласы. Любому новому пациенту здесь рады. Всё-таки какое-никакое да развлечение. Не успев доесть второе блюдо – омерзительно пахнущие и совершенно безвкусные морковные котлеты, Павел заметил, как в дальнем углу столовой поднялась внушительная фигура седовласого пожилого мужчины, который, ко всему прочему, был облачён в спортивный костюм фирмы «Найк».

«Это, наверное, и есть тот мужик, про которого говорил Козьмич!» – догадался Фролов. Он встал из-за стола, когда увидел, что пан спортсмен степенным шагом направился прямиком к его столу.

– Ну, здравствуйте, товарищ Фролов. Павел Васильевич, если не ошибаюсь? Так вот, значит, каков наш бунтарь из Новосибирска! Весьма рад с вами познакомиться, – без тени иронии произнёс мужчина и, загадочно улыбаясь, протянул Павлу руку. – Зовите меня Миронычем.

– Как-то неудобно получается. Вы меня по имени-отчеству знаете, а я Миронычем буду вас звать?

– А ты не переживай, если все здесь позволяют себе так меня называть, чего тебе, Павел Васильевич, неудобно?

Их взгляды встретились, и Павел вдруг с удивлением заметил, что светящиеся каким-то странным, лихорадочным блеском тёмно-карие глаза собеседника абсолютно непроницаемы.

– Парень, слушай меня внимательно и не перебивай, – неожиданно перейдя на «ты», вполголоса заговорил Мироныч. – Я знаю о тебе больше, чем ты сам о себе. Хотя понятия не имею, кому и чем мог так насолить молодой доктор наук. Но, по моим сведениям, засадили тебя надолго. Но ты не дрейфь, со временем мы поможем тебе выбраться отсюда. Когда всё будет готово, тебе сообщат, что и как надо делать…

– Кто это мы? – попытался было влезть с вопросом Павел, но сразу пожалел об этом.

– Я же сказал не перебивать! – неожиданно грубо рявкнул Мироныч. Потом, сделав паузу и строго глядя на Павла, добавил: – Козьмичу можешь довериться полностью и слушайся его беспрекословно, понял? Хотя ты и доктор наук, а он всего лишь санитар в психушке. Не в чинах, юноша, дело.

С этими словами он резко поднялся и быстрым шагом направился к выходу из столовой.

…Прошло ещё долгих девять месяцев. Но как-то раз, когда обитатели «дачи» уныло смотрели по телевизору сотни раз виденный фильм о жизни африканских бабочек, в игровую комнату, широко улыбаясь, вошёл Козьмич.

– Через день тебя выписывают, сынок, – не скрывая радости, прошептал он на ухо Фролову.

– Шутишь?! – невольно вскрикнул Павел, оставаясь при этом, словно изваяние, сидеть на стуле.

– Тихо-тихо ты… дурень! Такими вещами не шутят. – Козьмич присел рядом. – Мироныч подсуетился. Уж не обессудь, не знаю через кого да как. Может, сам новый президент поучаствовал, – напустил туману Козьмич. – А что ты так дивишься? Новый – он и есть новый. Ему до всего есть дело. Даже до нашего брата, сумасшедшего. Хотя вряд ли. С этим добром у нас в стране завал. Ну, словом, готовься, сынок. Вот только одна заноза. Что я без тебя буду делать? Прикипел я к тебе, сынок.

В глазах старика словно завелись соринки. Он прикрыл их широкими ладонями и долго не отрывал от лица.

Спустя два дня Павел Фролов, одетый во всё новое, так как после побоища почти двухлетней давности в его костюме было стыдно появиться даже на Канатчиковой даче, сидел в кресле самолёта, направляющегося в родной Новосибирск. Всё, что происходило в минувшие два дня – гостиница, машина, еда, было по высшему разряду. Но кем всё это было устроено и, главное, зачем? – вот что было непонятно, а поэтому и непостижимо. Что-что, а прописную истину о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, он давно усвоил на «отлично».

Фролов вспомнил, как, выезжая с «дачи» в присланном за ним чёрном автомобиле, он невольно оглянулся. В зарешеченных окнах жёлтого трёхэтажного здания, где он провёл около двух лет, вслед с безысходной тоской смотрели десятки глаз.

Мрачного вида водитель, даже не повернув гладко выбритой головы, передал Фролову кейс, коротко объяснив, что в нём лежат все его документы – паспорт, удостоверение, авиабилет, деньги на карманные расходы и адрес гостиницы, где ему был забронирован номер.

Несмотря на резко наступившую в самолёте расслабуху, Павла мучил единственный вопрос: застанет ли он живой маму? Сердце подсказывало, что вряд ли. Внезапно в сознании молнией сверкнуло то самое ключевое слово, которое он так долго силился вспомнить: «Дефолт!» Ну конечно же дефолт!

Павел обессиленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Чем глубже он погружался в воспоминания, тем явственнее приходило к нему осознание того, что теперь он знает, как поступить. И ещё то, что его борьба за себя и справедливость только начинается.

Прибыльный иск

Лабораторная работа № 2

Страсбург. Незаменимый стряпчий

Сколько можно безвылазно торчать в четырёх стенах? Павел в очередной раз скосил глаза на электронные цифры под телевизором в номере отеля «Оранжери» в самом центре города. Точь-в-точь, как в изоляторе психушки, в которую его упекли шесть лет назад. Мутные воспоминания о Канатчиковой даче выплыли совсем не случайно. Именно они подспудно заставляли его примириться с безвылазным прозябанием в этом номере и глотать обиду за проявленное неуважение к российскому правдолюбцу, ожидающему назначенной ещё в Новосибирске встречи с немецким адвокатом Куртом Зоммером.

Завершая очередной, едва ли не сотый круг вынужденного променада по комнате, Павел остановился перед зеркальным шкафом-купе и стал рассматривать своё отображение. Несмотря на то что ему недавно стукнуло тридцать шесть, он всё ещё выглядел красным молодцем. Высокий, плечистый, голубоглазый, с чуть резковатыми, но правильными чертами лица и густой русой шевелюрой, он походил на древнего викинга. Тяжёлый, разделённый ямочкой подбородок выдавал в нём характер сильного мужчины. Правда, слегка с осунувшимся лицом.

Впрочем, как могло быть иначе?! Есть хотелось невыносимо. Со вчерашнего вечера у него не было во рту маковой росинки. Поэтому сейчас ему казалось, что сможет съесть в одиночку знаменитого страсбургского гуся с не менее знаменитым страсбургским пирогом. Но всё сразу пошло наперекосяк.

Встреча с адвокатом должна была состояться ещё накануне, но он сам виноват – из-за многочисленных пересадок опоздал. Теперь немец платил той же монетой: упорно не отвечал на его беспрестанные звонки на мобильный телефон.

От нечего делать Фролов успел наизусть выучить все путеводители, рекламные листки и туристические карты Страсбурга, которые валялись на журнальном столике. Благо вся эта макулатура, помимо того, что, вполне естественно, была на французском языке, также переведена на немецкий и английский, которыми учёный владел в совершенстве. Другое дело – зачем все эти знания ему сейчас были нужны?

Этот уникальный в своей архитектурной эклектичности город у самой границы с Германией в некотором смысле делил на паях с Брюсселем роль сердца объединённой Европы. Здесь, на крохотном пятачке вдоль местной речушки разместилась знаменитая «триада» – резиденция Евросоюза, здание Европарламента и Европейский Дворец прав человека. Богатая бурными, полными драматизма событиями и перипетиями история самого немецкого из всех французских городов не могла не поразить воображение гостя. Да, этот городишко надо было бы назвать Страстьбургом, невольно усмехнулся Фролов, закончив читать очередной туристический буклет. В соответствии с той ролью, которая ему отведена в Европе. Чудесно знать обо всём этом. Ещё более чудесно сознавать, что воочию можешь увидеть все прелести города. Увы, только не при сложившихся обстоятельствах.

Поднявшись с кресла, он вышел на балкон с ажурными железными решётками, надеясь хоть отсюда полюбоваться панорамой города, не раз являвшегося яблоком раздора между Францией и Германией. На фоне едва тронутой желтым налётом густой растительности и синего сентябрьского неба Павел угадал лишь остроконечные шпили знаменитого страсбургского Нотр-Дам.

Чёрт бы побрал этого шваба! Куда всё-таки он делся? Оторвал от дел, заставил прилететь сюда, а сам?! Павел, казалось, и думать забыл о своём иске. За окном уже 2004 год. Тут и начались чудеса в решете: сначала в институт вдруг пришло официальное извещение, что иск принят к рассмотрению, потом позвонил этот самый адвокат Зоммер и на довольно сносном русском языке пригласил в Страсбург. Мол, все расходы будут оплачены Евросудом.

«Наконец сподобились», – довольно равнодушно отреагировал Фролов на такой поворот событий. Дела давно минувших дней… Он давно потерял веру, что Страсбургский суд когда-нибудь займётся его делом. И тем более всё реже и реже вспоминал про дефолт, сделавший его в одно мгновение практически нищим, кошмарные месяцы в сумасшедшем доме и, что самое главное, ощущение волчьей злости, ослепившей его до такой степени, чтобы через суд добиваться справедливости. Мама, увы, умерла, так и не дождавшись его спасительной технологии, а вместе с её уходом – так ему одно время казалось – всё остальное потеряло смысл. Ну, может быть, просто наука…

Тяжело вздохнув, Павел покинул балкон и опустился в изрядно потертое плюшевое кресло. Пытаясь вздремнуть, он прикрыл глаза и вновь оказался в плену невесёлых воспоминаний. С чего же началась вся эта история? Фролов вспомнил, словно это было вчера, как пытливый и целеустремленный студент из провинции закончил в Москве с красным дипломом Бауманку и распределился в Дубненский центр прикладных исследований. Спустя три года ему с группой учёных удалось сделать революционное открытие – найти новое вещество «гетероэлектрик», некую основу для создания уникальных «звёздных батарей». Это был реальный прорыв в изыскании высокотехнологичных источников энергии будущего. Там же Павел защитился, и ему сразу была присвоена степень доктора наук. Но диссертацию наглухо засекретили. Вернувшись в Новосибирск, он получил под начало отлично оборудованную лабораторию. Отцы науки связывали с ним немало надежд в оборонке.

Беда, как часто бывает, пришла неожиданно. У мамы – моложавой, привлекательной и вечно перспективной актрисы местного драмтеатра – врачи обнаружили злокачественную опухоль. Самый родной человек буквально таял на глазах. Павел возил её по всем знаменитым клиникам и больницам страны. Рискнул даже подвергнуть лечению стволовыми клетками. С присущим ему упорством принялся изучать специальную медицинскую литературу. И в итоге стал разбираться в теме не меньше, чем профессиональный врач-онколог. В одном из медицинских журналов он вычитал короткое сообщение о сенсационном открытии японских медиков: если повысить температуру тела до 43–44 градусов по Цельсию, то больные раковые клетки умирают за считаные часы, а человек при этом сохраняет свою жизнеспособность. Только добиться этого было практически невозможно – кровь сворачивается при сорока двух градусах.

Тем не менее это научное сообщение показалось Павлу светом в конце тоннеля. Используя возможности своей лаборатории, он начал конструировать уникальную термическую установку. И скоро в чертежах она была готова. Но вот на реализацию проекта нужны были немалые деньги.

Павел вынужден был превратиться в попрошайку, принялся обивать пороги заправил бизнеса. И на кого-то из них идея явно произвела впечатление. Так или иначе, на специальном счёте в банке «Быстрый кредит» появилась сумма в девяносто пять тысяч долларов. Тогда, в начале девяносто восьмого, её было достаточно для создания хотя бы опытного образца «установки Фролова».

– Я никогда не прощу им этого! – неизвестно к кому обращаясь, зло вскрикнул Павел и очнулся.

Главной причиной смерти мамы был вовсе не рак, а тот проклятый банк со всеми его президентами, менеджерами, охранниками… Этот простой, но в то же время ко многому обязывающий взгляд всецело заполонил его мысли, вытеснил из сердца иные эмоции. Правда, все это было тогда, в далёком прошлом…

Резкий звонок телефона прозвучал для Павла мерзкой какафонией.

– Мсье Фролов, добрый день, – раздался в трубке приятный голос оператора. – В лобби вас ожидает господин Зоммер.

– Спасибо, сейчас спущусь, – сухо бросил в ответ Павел.

Своего страсбургского поверенного он узнал сразу, тем более, что в холле отеля было немноголюдно. Адвокат Зоммер вальяжно развалился в кресле напротив стойки бара и листал «Монд». Это был рыжеватый, с редеющими волосами, довольно полный мужчина лет тридцати пяти. Очки с фиолетовым отблеском оптических линз в тонкой золотой оправе придавали его довольно привлекательному холёному облику дополнительную солидность. На адвокате был легкий бежевый пиджак из хлопка и светло-розовая рубашка с бордовой бабочкой в крапинку. В ногах стоял светло-коричневый кейс из крокодиловой кожи.

«Типичный европейский сноб и наверняка педант до мозга костей, – невольно мелькнуло в голове у Павла. – Такой тип лишний раз и пальцем не шевельнёт без собственной выгоды. Хотя кто его знает, может, и неплохой парень. Поживём – увидим».

Заметив приближающегося Фролова, адвокат неторопливо, с некоторой ленцой поднялся и с едва заметной улыбкой протянул Павлу руку:

– Позвольте представиться. Доктор права Курт Зоммер.

Несмотря на заметный акцент, адвокат изъяснялся на русском без труда.

– Здравствуйте. А я тот самый Фролов, доктор наук, профессор, без пяти минут нобелевский лауреат, – с изрядной долей сарказма представился сибиряк. – Между прочим, должен вам заметить, господин Зоммер, что точность – это вежливость не только королей, но и, насколько мне помнится, немцев.

– Надеюсь, вы примете мои искренние извинения. А в дальнейшем давайте не обижаться друг на друга. Иначе как только вступим в процесс, из этого архаизма прошлого века просто не вылезем. – Его бабочка на сорочке как-то лихо дернулась вслед за движением могучей головы, задранной вверх. Зоммер лихо, по-мальчишески подмигнул Павлу и как ни в чём не бывало предложил: – Может, пива? За пивом хорошо говорится. В том числе и о делах.

Фролову понравилась та искренность, с которой адвокат деликатно предупредил о возможных трудностях общения.

– Куда ж я денусь? Только если искупать вину, так покрупному. Жутко хочется есть. Особенно страсбургского пирога. Знаете, где его найти?

– Найдём, – искренне обрадовался адвокат и, одной рукой подхватив свой крокодиловый кейс, а другой – Фролова под ручку, поволок его прочь из отеля.

Миновав мост через ров в старую часть города, Зоммер с радостью воскликнул:

– Пришли! – и показал на фронтон накренившегося от старости здания с зазывной рекламой, изображающей гуся. – «Понт Сент-Мартин», – прочитал он. – Очень милое место.

Стоило им определиться со столиком в ресторанчике и сделать пару серьёзных глотков пива, как Зоммер сразу перешёл к делу:

– То обстоятельство, господин Фролов, что суд принял предварительное решение рассмотреть ваш иск, вовсе не означает, что мы с вами имеем хорошие перспективы выиграть дело.

Адвокат в душе надеялся спустить дело Фролова на тормозах, ибо эта «почётная нагрузка», навешанная ему Евросудом и за которую платили сущие гроши, по его глубокому убеждению, не могла принести ни денег, ни славы. Потерянное время…

Фролов насторожился и удивлённо вскинул брови – что, мол, ещё за новости? Зачем тогда приглашали в Страсбург? Не для того же, чтобы хлебнуть пивка и закусить пирогом.

Но адвокат словно не заметил реакцию сибиряка и как ни в чём не бывало продолжил:

– Откровенно говоря, я был крайне удивлён, что суд решил принять к рассмотрению иск российского гражданина, связанный с вашим дефолтом. Тем более шестилетней давности. Такое у нас в Страсбурге произошло впервые…

– Не моим дефолтом, а банковским, – поправил его Павел. – Кстати, чем вы это можете объяснить?

– Насколько я понимаю, чисто субъективным фактором. Совершенно неожиданно заинтересованность и завидную настойчивость проявил не кто-нибудь, а сам председатель Судебной палаты, достопочтенный мэтр Конти. Именно он дал мне поручение защищать ваши интересы. Иначе я бы никогда не полез в вашу политику.

– При чём тут политика, господин Зоммер?

– Зовите меня Куртом. Так проще и удобней.

– Тогда вы меня – Павлом.

– Отлично, Павел! А политика ещё как при чём. В беседе со мной мэтр Конти неожиданно выразил мысль, что ваша личная история, если умело потянуть за ниточку, может дать возможность размотать клубок куда более серьёзных и крупных преступлений в вашей стране. Вот так-то, мой российский доверитель! А мэтр Конти знает, что говорит. Уж поверьте. Он и личность весьма неординарная – бывший генеральный прокурор Италии, непримиримый борец с мафией! Так что у меня и выхода нет. Отказаться от поручения мэтра Конти? Это, признаюсь, может, как говорят русские, подмочить мою репутацию со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вот если бы вы согласились…

Адвокат предусмотрительно не закончил фразы, ибо заметил, как побледнел его визави и до хруста в костяшках сжал внушительного размера кулаки.

– Позвольте, – Фролов повысил голос так, что на него стали оглядываться с других столов, – но я что-то не понимаю! При чём борец с мафией? При чём тут ваши с ним отношения? При чём, наконец, какие-то преступления? При чём тут вообще политика? Поймите и зарубите себе на носу. Я сужусь с банком. Сужусь из-за денег… – Фролов задумался и неожиданно для самого себя продолжил: – Даже если б они были мне нужны только для игры в казино.

– Что ты хочешь этим сказать? – Зоммер не заметил, что перешёл на «ты», не спросив, как приличествует, на то разрешения.

– Ничего!

Павел принципиально решил не рассказывать о своей установке, болезни и смерти мамы. Словом, ничего эмоционального. Он слишком хорошо помнил, куда в августе 1998 года завёл его космический выброс эмоций.

– Мне нет дела до проблем страны, кто там и что совершил. Я сегодня – как вы, немцы. Нет ничего важнее денег. Поэтому и пришёл в суд. Ты, кстати, помнишь его название? – Павел сам не заметил, как тоже перешёл на «ты». – Европейский суд по правам человека! А я человек! И хочу, чтобы ты защитил мои права. Понятно излагаю?

– Более чем, – поспешил успокоить его адвокат. – Я лишь хотел заметить, что дело очень противоречивое.

– В чём же его противоречивость?

– А вот в чём, господин Фролов, – назидательно произнёс Зоммер. – Чтобы добиться столь желаемого вами результата, то есть защитить ваши гражданские права путём полного возврата денежных средств из банка «Быстрый кредит»… – Зоммер, вновь перейдя на «вы», опорожнил кружку с пивом, причём сделал это явно с не меньшим удовольствием, с которым собирался сообщить Павлу нечто важное. – Так вот. Чтобы добиться этого, мне необходимо доказать факт ущемления ваших гражданских прав отнюдь не со стороны банка, хотите вы того или нет, а со стороны государства, которое, по сути, и объявило дефолт. И только после этого добиться компенсации понесённых вами убытков.

Адвокат увидел, что учёный всерьёз задумался. Такой постановки вопроса он и вправду не ожидал и тем более о ней не думал. Судя по всему, его действительно тянут в политику.

– И что для этого будет нужно? – осторожно спросил Фролов.

– Прежде всего необходимо найти убедительные свидетельства преднамеренности действий вашего правительства, приведших к дефолту. А если эту преднамеренность каким-то чудом мы докажем, то сие будет означать, что тогдашние представители власти России просто-напросто уголовные преступники. Вы понимаете, чем это пахнет? Думаю, что именно это имел в виду мэтр Конти, когда говорил мне о клубке преступлений.

– Дорогой господин Зоммер! – неожиданно взорвался Фролов. – В данный момент я понимаю лишь одно: пока что дело пахнет вашим плохо скрываемым желанием добиться от меня отзыва иска. Но учтите, господин адвокат, я не из тех, кто отступает на полпути, и ни за какие коврижки этого не сделаю. Во-первых, слишком много мытарств мне пришлось пережить на родине, пока я добрался до Страсбурга. А во-вторых, поверьте, у меня имеются слишком веские основания и личные мотивы добиться справедливости…

– Боже упаси, как вы могли такое подумать, господин Фролов?! – вытаращив глаза, произнёс Зоммер. – Я только хотел вас предупредить о том, что для достижения цели вам придётся официально перенаправить свой иск не в адрес банка, а в адрес правительства. Причём, если возможно, поимённо. А мы уже посмотрим, как его повернуть.

– И всё-таки простите, Курт, но я вам не верю. Не надо юлить, – несколько поостыв, произнёс Павел. – Вы прекрасно понимаете, что к подобному иску я пока не готов. Мне серьёзно надо подумать. Но уверен – лично вы ждёте, что я откажусь. И всё будут в шоколаде.

– В каком смысле? – не понял адвокат. – Вечно ваши русские словесные образы. Признаюсь, они всегда мне изрядно мешали. Говорите яснее.

– Куда уж яснее. Вы будете довольны, что от вас отвяжется мэтр Конти, и вы спокойно займётесь более прибыльным делом. Я, испугавшись, тоже залягу на дно. И наконец, с облегчением вздохнут банкиры. Не исключаю, кстати, что они на вас уже вышли и любезно попросили не доводить дело до суда…

После этих слов любой другой на месте Зоммера мог вспылить и обидеться. Но он лишь откинулся на стуле, как бы отдаляясь от русского.

– …Так что если дело вас по каким-то причинам не увлекает, сами откажитесь от роли моего поверенного.

– В том и парадокс, чёрт возьми, что увлекает, – лихорадочно замахал руками Зоммер. – Вы просто находитесь в плену своих постулатов и не слышите меня. Я просто вас предупреждаю. Вы же сами только что сказали, что хотите подумать. Что касается меня, то если дело повернуть в политическом аспекте – хоть это и несколько боязно, – становится интересно. И… денежно! Возможно.

«Ну и лиса, – подумал Павел и невольно улыбнулся. – Как умело вывернулся! Денежно – вот оно, ключевое для него слово!»

– Доктор Зоммер, давайте сейчас поставим точку. Если вы в эту минуту искренни, то действительно мяч на моей стороне. Я буду думать. Хорошо, что мы пока все же друг друга поняли. А теперь давайте продолжим пить пиво и заедать его пирогом. И ещё скажите, если не секрет, конечно: где вы так хорошо выучились русскому языку?

– О, это прелюбопытная история… – Адвокат пустился в объяснения: – В конце восьмидесятых у нас в Кёльне, откуда я родом, по соседству поселилась семья поволжских немцев. Очаровательные люди. Но самой очаровашкой была младшая дочь Наташа. Мне было тогда семнадцать, ей шестнадцать. Вот с Наташи и началось моё увлечение русским языком. Мне особенно нравился Чехов. И сегодня я искренне убёжден, что знание русского языка и русской классики – одно из самых больших моих личных достоинств.

– А как с Наташей? – не удержавшись, спросил Павел.

– Что Наташа?! Давно её не видел. Словом, с языком у меня получилось много лучше.

– Вы интересный человек, герр Зоммер. – То ли под влиянием пива, то ли от состоявшегося разговора Фролову явно начал импонировать этот рыжий шваб. – А где вы учились юриспруденции?

– Представьте, здесь же, в Страсбургском университете. Кстати, там я впервые и познакомился с мэтром Конти – он читал лекции по уголовному праву. Так что Страсбург – город моей юности, моя вторая родина. Эх, какие были времена… Впрочем, и сейчас для студентов они не хуже, тем более что ныне в аудиториях университета появились русские красавицы…

Зоммер подмигнул Фролову.

– Да вы, как я погляжу, дамский угодник! – не скрывая иронии, воскликнул Павел.

– Не то чтобы угодник, но поклонник это точно, – рассмеялся в ответ адвокат. – Поэтому до сих пор и не женился. – Затем он уже серьёзным тоном добавил, опять перейдя на «ты»: – Давай, Павел, я повожу тебя по ночному Страсбургу, увидишь все его красоты. Разреши хоть чем-то компенсировать моё столь неучтивое опоздание.

– С удовольствием разрешаю, – ответил Павел.

Экскурсия, во время которой адвокат проявил себя весьма эрудированным гидом, завершилась за стаканом виски в баре отеля «Оранжери», где русский учёный и немецкий адвокат выпили на брудершафт.

– Теперь мы окончательно на «ты», – зафиксировал события Павел.

– Меня это полностью увлекает, – констатировал Курт опьяневшим голосом.

– Ты хотел сказать «устраивает», Курт. Ты сейчас хорошенько проспись, иначе русский язык забудешь, – падая от усталости и принятого на грудь поправил его Павел. – Короче, мэтр, я буду думать, а на тебя надеюсь. Понимаешь, справедливость должна восторжествовать, иначе на кой хрен ты столько лет учился?

– Да, действительно, на кой хрен?! – в тон повторил вопрос Зоммер и, удивлённо посмотрев на Павла, явно задумался над прозвучавшим вопросом. – Ты знаешь, за что я вас, русских, уважаю? За то, что вы умеете ставить самые каверзные и острые вопросы. Но ответы на них вы почемуто всегда требуете от других.

– Прошу тебя, Курт, не задевай моё национальное достоинство, иначе врежу тебе своим сибирским истеблишментом… – слегка покачиваясь из стороны в сторону, шутливо пригрозил адвокату Фролов.

– А что, он у тебя большой?

– Ты о чем? – не понял Павел. – Ах, об этом? Так я о другом. Ну всё, я пошёл спать…

После «содержательного» диалога, продолжавшегося ещё немало минут, подружившиеся доверитель и поверенный договорились, что завтра утром Курт лично доставит Павла в аэропорт и с честью проводит на родину. Правда, Фролов все же опасался, что Зоммер по понятным причинам может не сдержать обещания. Но опасения были напрасны – ровно в восемь адвокат уже ждал Фролова в своей машине у выхода из отеля.

По дороге в аэропорт они ещё раз обменялись всеми возможными телефонами и адресами электронной почты.

– Как что-то решишь – сразу звони. Ну и прилетай, естественно, – сказал на прощание адвокат, как бы ненавязчиво напоминая о деле.

Ни один, ни другой тогда ещё даже не подозревали, в эпицентре какой опасной игры вскоре окажутся против своей воли.

Флорида. Корсар с острова Костей

Было шесть утра, когда Блейк почти на ощупь добрался до двери своего рабочего кабинета в дальней части дома.

– Куда, черт возьми, она делась? – пробормотал он. – Вроде я оставлял её на столе.

Проверить свое предположение старик не успел. Голова вновь затрещала, как старый пустой сундук, по которому сильно ударили палкой, будто это не сундук, а большой барабан в руках туземца из джунглей.

Он, собственно, и проснулся от очередного приступа нестерпимой головной боли. Но стоило по выработанной давно привычке присесть в постели и почувствовать позади спинку высокой дубовой кровати, как приходило некоторое облегчение. Увы, ненадолго. Не успел Блейк встать на ноги, как голова, ко всему прочему, ещё и закружилась. Мир медленно поплыл вокруг него, старика шатнуло так, что он чуть не опустился на пол. Тем не менее, схватившись за спинку кровати, старик не испугался. За годы болезни он адаптировался к этому неустойчивому состоянию и научился быстро из него выходить.

Сейчас, не зацикливаясь на собственных хворях, старик был поглощён только одним: поисками листка бумаги, который так его взволновал перед самым сном. Наверное, оставил среди бумаг в кабинете, резонно предположил он. Осторожно опираясь на кресла, стоявшие по всей длине коридора, он добрался до лестницы. Вцепившись в деревянные перила, Блейк поднялся прямо к дверям кабинета. Он хотел сразу добраться до стола и немедленно найти бумагу, но, передумав, вышел на веранду.

Тропическая ночь на островке дышала желанной прохладой. Воздев глаза к высокому, темному, мерцающему мириадами звёзд небу, старик невольно сравнил его с чёрным бархатом, щедро усеянным бриллиантами. Он отвёл глаза от небесного свода и посмотрел туда, где метрах в ста начинался безбрежный, шепчущий волнами прибоя океан. Лунная дорожка смотрелась на его глади, как загадочный путь в бесконечность. Отсюда хорошо было видно начало знаменитой автострады «Оверсис хайвэй», убегающей к Майами. Освещённая бесконечными рядами лампионов, она была похожа на гигантскую гусеницу, хвост которой уходил за горизонт.

– Бог мой! – во весь голос воскликнул старик. – Неужели вся эта красота будет не для меня?

Но устыдившись собственного крика, который посчитал проявлением слабости и малодушия, старик замолчал. Хотя внутри всё продолжало кричать: не хочу умирать! Хочу бессмертия здесь, на земле, а не на небесах. Хочу быть здесь, а не там…

Почему ему, великому и могущественному магнату, финансовому гению, безоговорочно признанному сильными мира сего, способного при желании сдвинуть с орбиты Землю, не дано права купить бессмертие? Он ведь столько сделал для человечества! Но теперь на пороге небытия чувствует себя таким же жалким рабом судьбы, как и последний наркоман из нью-йоркских трущоб. Ну почему такая немилость? Какая всё-таки чудовищная несправедливость к нему, великому Дэйву Блейку! И это на пороге восемьдесят седьмого дня рождения?!

Он зябко поёжился и поспешил в кабинет. Здесь Блейку некогда было философствовать и пытаться говорить с Богом. Здесь дела вытесняли остальной мир.

– Мне надо срочно отыскать эту бумаженцию. – Как бы подстёгивая себя, старик упал в кресло за письменным столом.

Первым делом он зажёг старинную, с зелёным абажуром настольную лампу и в некой растерянности огляделся. «А ведь со всем этим тоже придётся прощаться», – подумал он со щемящей грустью.

Именно в этот момент Блейк смотрел на антикварное чудо – часы некой знаменитой фирмы. Зловеще зашипев и защёлкав, они пробили семь раз гулким колокольным звоном. Уже прошёл почти час, как он встал с постели, а так ничего не сделал. Так бездарно распоряжаться временем на пороге смерти?! Блейк перевёл взгляд на портрет отца. Он бы точно не одобрил.

В его кабинете не было никаких электронных средств общения с миром. Даже телевизора. Блейк так и не прикипел к чудесам высоких технологий, хотя сам охотно вкладывал деньги в их создание и развитие. Даже мобильным телефоном он пользовался крайне редко. Всё оргтехническое хозяйство империи Блейка, включая спутниковую систему навигации и средства наблюдения, располагалось в соседнем доме. Его верхние три этажа на самом деле были лишь подобием айсберга, ибо ещё шесть этажей этого уникального информационного центра, напичканного суперсовременной аппаратурой, находилось под землёй. Именно здесь денно и нощно за немалое вознаграждение на Блейка трудились десятки референтов.

Зато в личном кабинете он почти всегда находился в одиночестве. Потому что именно здесь, в окружении дорогих его сердцу предметов, он снова чувствовал себя молодым и защищённым, словно дух отца всё ещё витал в этих стенах и дарил ему отчётливое ощущение тепла и надёжности родного очага.

Но только не сегодня. Не сейчас. И виной тому всё та же вчерашняя депеша.

Всё! Хватит сантиментов! Пора работать! Бумага должна быть где-то здесь.

Но вместо неё на столе лежали три изрядно поистершиеся от времени кожаные папки зелёного, синего и красного цветов. «Триптих Блейка» – так метко окрестили их острословы из окружения магната.

– Да-да, где-то здесь.

Он не стал открывать зелёную папку, в которой содержались сведения о состоянии дел непосредственно в его собственной империи, насчитывающей более двенадцати тысяч объектов. Сейчас эта папка была ему неинтересна. Впрочем, как и вчера, и месяц, и год назад. В его империи уже давно не случалось никаких катаклизмов.

В синей аккумулировались оперативные сводки о котировках акций на биржах, курсах валют, индексах экономического роста в разных странах, состоянии фондовых рынков, сообщения о других важнейших событиях в мире бизнеса.

И наконец, красная папка содержала особо конфиденциальную информацию. Это были отчёты о состоянии различных секретных счетов, в том числе и Фонда Будущих поколений в офшорах. В папке также находилась заслуживающая внимания информация политического характера, которую слали ему персонально несколько десятков личных осведомителей – высококвалифицированных агентов, прошедших школу спецслужб в самых разных странах. С особым вниманием Блейк следил за сообщениями агентов из Восточной Европы, где в последние годы он наиболее успешно плодил свои капиталы. Но особенно его мысли поглощала Россия. Даже после распада СССР старик продолжал считать её «империей зла» и самым главным препятствием в достижении мировой гармонии. «Злой, ортодоксальный, но умный монстр» – именно так некогда окрестил он эту далёкую страну, выходцем из которой являлся. Но именно за это себя ещё больше ненавидел.

Именно с Россией в сознании Блейка была связана депеша, про которую он вспомнил, как только проснулся. В ней было нечто крайне важное. Но вот что именно? «В 87 лет просто стыдно не иметь склероза. – Блейку очень нравилась собственная шутка, которая вновь пришла в голову. – Хоть голова и болит, шуткам волю даёт. Жаль, не с кем поделиться».

Начинку «триптиха» вышколенные референты обязаны были обновлять не менее двух раз в сутки. Блейк не доверял ни прессе, ни телевидению, ни даже Интернету. Ибо по собственному опыту хорошо знал, что за всеми этими игрушками гласности и свободы стоят интересы их владельцев, а посему они не способны предоставлять объективную информацию.

Тренированным глазом он быстро перебрал вечернюю почту, но то, что искал, в ней не нашёл. Странно! Бумага должна быть именно в красной папке, – настаивала интуиция. Откинувшись на спинку кресла, хозяин принялся реконструировать события минувшего вечера. Но то ли от напряжения, то ли потому, что он ещё не принял обязательную порцию лекарств, старика затошнило. С удивительной для нынешнего утра прытью он отправился в ванную комнату и упал перед унитазом на колени. Болезнь все больше и больше делала его беспомощным.

Когда приступ рвоты прошёл, он тщательно умылся и внимательно оглядел себя в огромном зеркале. Но тут же боковым зрением увидел в зеркале отражение каких-то бумаг, спокойно лежащих поверх бронзового контейнера для мусора, и мгновенно всё вспомнил. Ну конечно! Накануне, уже собираясь покидать кабинет, он предусмотрительно посетил туалет, захватив с собой несколько непрочитанных файлов. Доставшаяся, как видно, по наследству привычка читать в интимном месте была настолько сильна, что Блейк давным-давно перестал с ней бороться.

Вот она, эта депеша! – Старик чуть не подпрыгнул от радости. – Но почему из Франции?! Почему вчера показалось, что из России? Но стоило ему тут же, в туалете, вчитаться в лаконичный текст информатора, как всё встало на свои места.

Европейский суд по правам человека впервые в своей истории, – сообщал информатор, – намерен принять к рассмотрению жалобу российского гражданина Фролова к банку «Быстрый кредит», обанкротившегося в результате дефолта 1998 года в России. Такое решение на днях приняла палата Евросуда по правам человека.

Вчера же в Страсбурге в ресторане «Понт СентМартин» состоялась встреча некого адвоката Зоммера, которому поручено представлять интересы Фролова в суде, со своим доверителем. Обращаю внимание на то, что во время встречи (распечатка записи разговора прилагается) защитник убеждал русского перенаправить претензии в адрес российского правительства.

Перечитав сообщение дважды, магнат задумался. Если уж агент обратил внимание на подобное событие, то Блейк тем более не мог остаться к нему равнодушным. Он нутром почуял, какую бурю при определённых обстоятельствах может поднять не столько даже само судебное разбирательство, сколько весь ход следствия. Кто даст гарантии, что оно не наткнётся на то, на что натыкаться никак не следует? – невольно спросил себя Блейк и так же стремительно, как вошёл в туалет, покинул его. И только сейчас заметил, что охранник, находясь при исполнении, дремал в закутке за приоткрытой дверью. И даже не пошевелился.

– Вот надейся на них, – пробурчал старик. – И за что я только плачу им деньги? Чтобы эти гориллы могли спокойно дрыхнуть, когда я бодрствую?

– Мистер исполин, дуб стоеросовый! – буквально рявкнул он в ухо охраннику. – Срочно ко мне твоего шефа!

Блейк тяжело развернулся в своих домашних тапочках, которые при каждом шаге спадали с ног, и прикрыл за собой дверь кабинета.

В былые времена Корсар взревел бы от гнева, но сейчас ему почему-то не захотелось поднимать шум. При чём, в конце концов, этот охранник?! Если уж и устраивать кому разнос, так это шефу собственной безопасности.

В ближайшем окружении столь странное прозвище принадлежало Блейку с незапамятных времен. Старик отлично знал об этом и даже втайне, как ребёнок, им гордился. Считалось, что Корсаром его прозвали друзья после того, как он поведал о том, что в детстве искал на острове Ки Уэст сокровища, якобы зарытые там пиратами. Впоследствии друзья часто подшучивали над тем, что свои сказочные богатства Блейку суждено было добыть тоже почти пиратским путём. Чем и заслужил прозвище Корсар.

Империя магната, которую он собрал за свою долгую жизнь, была огромной. Сколько бы он мысленно ни пытался охватить разом свои владения, стопроцентного результата никогда не получалось. Всякий раз выяснялось, что о чём-то он так и не вспомнил. Владения Корсара охватывали мыслимые и немыслимые сферы бизнеса: банки, инвестиционные фонды, производственные компании, медиахолдинги, научно-исследовательские центры, казино, сетевые отели и предприятия торговли. И тем не менее все эти сокровища современного пирата мало волновали его воображение. Короткое сообщение из красной папки, сумевшее каким-то чудом удалить головную боль, было напрямую связано с одной из доминирующих идей всей его бесконечно тянущейся жизни. Если формулировать максимально коротко, идея звучала бы так: уничтожить Россию. Речь не шла о каком-нибудь физическом воздействии над её народами типа того, что в прошлом веке пытались совершить нацисты. В отличие от этих величайших злодеев, Блейк даже по-своему любил ту далёкую и непостижимую страну. Если бы кто-то подсчитал, сколько денег он инвестировал в Россию, наверняка счёл бы Блейка сумасшедшим. Тем более что это было единственное место на земле, где все его инвестиции сгорели, не оставив даже пепла от тех костров.

В ожидании начальника службы безопасности Пита Гудвина Корсар знал, что будет делать. Та самая распечатка разговора, о которой упомянул информатор из Франции, покоилась на его рабочем столе и теперь ни на секунду не позволяла забыть о себе. Сухими скрюченными пальцами старик осторожно взял первую страницу. Интересно, на каком она языке? Блейк удовлетворённо крякнул, когда понял, что перед ним русский текст. Всякий раз, когда он имел возможность вспомнить родной язык ближайших предков, Блейк испытывал ни с чем не сравнимое чувство. Вот он, совсем маленький мальчик, идёт с папой по Бруклину и крепко держит его за руку. На папе большая черная шляпа, закрывающая половину лица, но маленькому Давидке и не надо заглядывать под шляпу. Он и без того знает, что папа, как всегда в такие минуты, чем-то жутко недоволен.

– Нет, сынок, это не Киев, – с досадой в голосе говорит он, оглядываясь по сторонам. – И даже не Конотоп.

В руке папа несёт сумку с продуктами.

– Папочка, кто «топ»? Это лошадка?

– Ты о чём, сынок? – Сначала папа не понимает, а потом грустно смеётся. – Ты о Конотопе? Это такое местечко под нашим Киевом. Там тоже нет Бессарабки, как нет её в Бруклине… Ты ж понимаешь…

– А что такое «Бессарабка», папа?

– Это не «что», а «кто»! Это королева! Твой дедушка и твоя бабушка жили рядом. И я там жил, когда был маленьким. Чтоб я так жил сейчас, сынок! Ты полагаешь, что в той лавке мы сейчас купили помидоры? Или мы купили брынзу? Если б ты хоть раз попробовал помидоры и брынзу с нашей королевы всех базаров мира – это я на минуточку про Бессарабку, сынок, – то этот товар ты бы уже не стал есть. Это не то. Но мы едим, холера его возьми. Потому что Бессарабку с Киева с собой не увезешь… А эти обормоты – папа твоего приятеля Пинхаса и его мама туда же – они в своей лавке даже не пытаются повторить нашу Бессарабку. Ты ж понимаешь, сынок…

При нахлынувших воспоминаниях Блейку стало уютно и тепло, будто папа все ещё держал его руку в своей. Он ещё крепче зажмурился от удовольствия, но продолжения не последовало. Как не последовало его в Киеве, когда он очень давно приехал в Советский Союз и пришёл на эту самую Бессарабку.

Бездушный интеграл, вот ты кто такой, Дэйв Блейк.

Он на какое-то мгновение задумался. Раньше, когда он ещё не был глубоким стариком, Блейк наверняка решительно прервал бы свои походы в прошлое. Но с годами это самое прошлое становилось все объёмнее и объёмнее, и тем чаще старик позволял себе подолгу задерживаться в нём.

Вот он в тридцать третьем году. Ему шестнадцать лет, и его ещё зовут Давидом Гольдбергом. Он стоит на веранде этого самого дома, в котором сейчас вспоминается прошлое. Глядя на падающие звёзды, загадывает заветное желание. Боже! Какими смешными тогда были его заветные желания. Он тогда мечтал о велосипеде. Мечтал, чтоб кудряшка Грейс обратила, наконец, на него внимание. И что бы вы думали? Чудо свершилось – он получил в подарок велосипед, а Грейс в тот же день на вечеринке танцевала только с ним. А через четыре года даже вышла за него замуж. Дурак, как же он раньше её не разглядел?

Его папа, царство ему небесное, Соломон Гольдберг, некогда известный в Киеве провизор и фармацевт, был мудр и проницателен – он, кстати, отговаривал сына жениться на Грейс, поэтому, когда начались еврейские погромы, он не стал дожидаться худого и вовремя эмигрировал в Америку. Поселившись в Нью-Йорке, папа первым делом стал зваться Солом, а вторым – успешно наладил производство дамской косметики. Сол предусмотрительно женился на скромной, статной англо-саксонке из Пенсильвании по имени Патриция Блейк, которая и родила ему сына Давида – здорового, розовощёкого крепыша с данными американского ковбоя, но с еврейскими мозгами.

В годы Великой депрессии бывший аптекарь умудрился не только уцелеть, но и нажить немалый капитал, ибо одним из первых наладил в стране производство сухого молока и яичного порошка, что в годы Второй мировой войны обернулось баснословными прибылями.

Обладавший уникальной интуицией – только с годами Дэйв оценил, в чем величие папы, – он понял, что армии и войне потребны не только оружие и боеприпасы, но и сухие пайки, мыло, дезодоранты, пена для бритья и зубной порошок. Позже из таких «мелочей» выросли его нефтяные вышки в Техасе, на Аляске и даже в Саудовской Аравии, а вслед за этим предприятия, производящие запрещённые ныне виды химического и биологического оружия.

В те же годы папе удалось почти задаром приобрести на Ки Уэсте этот добротный, построенный в стиле средневекового дворца особняк. И в придачу к нему большой-большой сад. И тогда семья Гольдбергов переехала из сумасбродного Нью-Йорка в этот тихий райский уголок на южной оконечности Флориды.

На Ки Уэсте тогда жили в основном рыбаки, писатели и художники, а чуть позже неподалёку от дома Гольдбергов появилась летняя резиденция президента США. Тогда им был Рузвельт. Это место журналисты сразу же окрестили Малым Белым домом. Примерно тогда же всегда предусмотрительный Сол Гольдберг – шутка ли, соседствует с президентом? – заботясь о будущей судьбе единственного наследника, принял решение сменить свою фамилию на фамилию жены, и юный Давид Гольдберг вслед за отцом стал Дэйвом Блейком.

Старик ясно представил лицо папы – улыбчивое и доброе. Красивые, с поволокой, ежевичного цвета глаза таили некую ироничность и хитринку. Но на сей раз Корсару показалось, что они грустны как никогда. Папа пристально глядит на него, будто пытаясь что-то сказать важное, значительное.

Невольно Блейк отыскал взглядом свою копилку, которую с маниакальным упорством пополнял, сколько себя помнил. Она была подарком папы на Новый год и представляла собой большой старый корабельный бочонок из-под рома объёмом галлонов в пятьдесят. Копилка превратилась для него в своеобразный талисман.

– Ни дня без цента, мой мальчик! – сказал Сол, преподнося сыну бочонок и первым опустил в прорезь серебряный доллар. – Пусть это будет твоим резервным фондом на черный день. С ним ты будешь чувствовать себя увереннее, ибо, запомни, деньги есть не что иное, как отчеканенная свобода и право подчинять себе других.

Наивный старый еврейский папа. Его сыну теперь нужно только здоровье, а не деньги. Но, увы, здоровья не накопишь ни в какой копилке.

Что это его потянуло не в ту сторону? Видно, и впрямь конец близок. Усилием воли Блейк заставил себя прочитать бумагу, лежащую перед ним. И незамедлительно понял, что правильно сделал. Вот что ему нужно! Вот какое лекарство поставит его на ноги! Так что нужно стремительно действовать. А он тут нюни распустил. Тоже мне Корсар…

Когда шеф службы безопасности Пит Гудвин, облачённый в безупречный тёмно-синий костюм появился на пороге рабочего кабинета босса, старик успел окончательно прийти в себя. Тренированным глазом Пит заметил, что Корсар просматривает какие-то записи и делает пометки. Рядом лежал открытый толстенный, переплетённый кожей фолиант. Это был личный дневник босса, который Корсар вёл с незапамятных времён и куда записывал то, что считал для себя самым главным. «Наверное, босс изучает что-то важное, если рядом лежит дневник», – сделал вывод Гудвин.

Наконец Блейк оторвался от бумаг и пристально поглядел на шефа безопасности.

– А, это ты, мой мальчик, – вымолвил он таким тоном, будто Пит напросился в начале девятого утра к Корсару на приём.

Гудвин, высокий, седовласый, спортивного телосложения мужчина с ледяным взором серых глаз, внешне напоминал боссу знаменитого киноактёра Пола Ньюмена, с которым он даже некогда был на короткой ноге. На вид Гудвину было лет под пятьдесят, хотя на самом деле он уже два года как разменял шестой десяток. Бывший сотрудник ЦРУ, уволенный оттуда за «неподобающее поведение», в детали которого Блейк никогда не вникал, был не просто шефом безопасности. По существу Пит был правой рукой Корсара и его доверенным лицом. Прежде всего он координировал работу всей агентурной сети империи Блейка. Наконец, он как нянька выхаживал Корсара, когда ему совсем становилось невмоготу. Достаточно сказать, что помимо врачей Пит был единственным человеком, который знал все о болезни босса.

– Доброе утро, Дэйв. Что-нибудь стряслось? Такая рань, – с присущей весёлостью и здоровой энергетикой поинтересовался Гудвин.

– Тебе, когда ни позови, все рань и рань. Я, между прочим, уже с шести утра на ногах, – не зло, а скорее по привычке пробурчал Блейк. – По глазам вижу, что оторвал тебя от очередной куколки.

Гудвин не стал его разочаровывать, тем более что босс любил пройтись по щекотливой теме отношения полов.

– Так что случилось, сэр? Если вы даже знаете, чем я занимался, и все же позвали…

Корсар молча протянул Гудвину лист с текстом сообщения из Франции, а затем добавил листки распечатки магнитофонной записи.

Быстро пробежав глазами все страницы, Гудвин удивлённо вскинул густые брови. Уж кто-кто, а он отлично знал, что подавляющее большинство международных организаций, включая даже криминальные синдикаты, были практически подконтрольны Корсару. Но вот Страсбургский суд по правам человека к их числу явно не относился.

– Что, суд прижал к стенке? – с ухмылкой спросил он.

– Говори, да не заговаривайся, приятель. Когда этот суд прижимал меня хоть к стенке, хоть к грелке? Ну, имелись у меня проблемы с этим самым мэтром Конти, который сейчас там председательствует. Ты встретил его имя в распечатке и, наверное, решил, что дело в нём. Не угадал.

Пока босс говорил, Пит уже и сам понял, что не угадал и почему задёргался его всемогущий босс.

– Тогда российский дефолт? Хотя странно – спустя столько лет начать махать кулаками?!

– Теперь ближе, сынок, – удовлетворённо заметил Блейк. – Правда, сам дефолт меня тоже не волнует. Сам, как говорится, руку приложил.

Ставший в последние годы скрипучим, как старая лестница, голос Корсара становился особо значительным, стоило ему коснуться серьёзной темы. Это напоминало игру актёров в шекспировских спектаклях, когда герои сначала накапливали в себе страсть или негодование, а потом, когда наступал момент, выплескивали всё это на зрителей. Однако Гудвин всё ещё не понимал причину возникающего накала босса.

– Что они там, совсем с ума посходили? Вздумали засунуть палку в такой муравейник?! Россия ещё не готова. Ни к вопросам, ни к ответам на них. Вчинить иск правительству?! Сосунки, – продолжал расходиться магнат. – Кто им дал на это право? Задавать вопросы и отвечать могу только я…

Гудвину показалось, что Блейк ждёт от него какого-нибудь видимого участия, но лишь предупредительно пожал плечами.

– Да я тебя и не спрашиваю, сынок. И нечего тут изображать многозначительность. Я готовил всю эту комбинацию для себя. Понимаешь? И только я могу дать ей ход.

Старик грозно махнул слабеющей рукой, заметно устав от собственных эмоций.

– Не волнуйтесь, босс. Дайте команду, и мы мигом свернём им шею. Кто такой этот Фролов? Кто такой этот Зоммер? Откуда только берутся эти защитники прав человека?!

Гудвин набычился, и с него мгновенно слетел налет интеллигентности. Он готов был идти в бой за Корсара.

«Боже! Кому я доверяю свою жизнь и империю?! – незаметно вздохнул Блейк. – Этому парню только бы ввязаться в драку. С кем? Зачем? Ему не важно, если дана команда „фас“. Или Гудвин всего лишь хитрит, изображая передо мной особое рвение. Скорее всего, просто не понимает, что я хочу от него по существу».

– Дорогой Пит, обойдёмся без ложного пафоса, – мягко оборвал его Корсар и при этом так взглянул на него, что шеф безопасности сразу понял – старик действительно серьёзно обеспокоен. – Мне плевать, кто такие эти двое, хотя неплохо было бы выяснить и это. Но сейчас мне важно, чтобы ты немедленно дал поручение твоим ищейкам взять эту историю под контроль. Где бы они ни находились – в Европе, Америке или Австралии, – пусть землю роют. Пусть в помойках копаются. Пусть нюхают, нюхают и нюхают. Но прежде всего в медвежьем заповеднике, будь неладна эта тамошняя азиатчина. Прости меня, папочка, за мои слова.

– Всё понял, сэр! – невозмутимо соврал Гудвин, понимая лишь то, что медвежьим заповедником босс называл Россию. – Простите, вы допускаете, что суд должен состояться?

Блейк задумался. Он с трудом встал из кресла и прошаркал мимо Гудвина на свою любимую веранду. Тот на полшага сзади последовал за боссом. Прошло менее десяти минут, как он стоял, замерев над уходящим вдаль океаном. Гудвин готов был поставить в споре сотню баксов, что именно сейчас босс просчитывает всю комбинацию шаг за шагом, что его умирающий, но все ещё блестящий ум лихорадочно сканирует пространства, людей, поступки. Чтобы потом, когда команда будет дана, цепко держать под контролем весь ход событий.

– Ты спросил, сынок, должен ли состояться суд? Представь себе, пока не знаю. Это будет зависеть в том числе и от тебя. Какую информацию принесут на хвосте твои ищейки. Например, кто его придумал, для чего и почему.

– Будет сделано, босс.

– Я попрошу тебя, Пит, вот о чем. Нужно быть готовым по моему сигналу сделать всё, чтобы избежать самого судебного финала. То есть приговора. Ты правильно заметил, сынок, – в Страсбургском суде председательствует Конти, который давно числится в списках моих личных врагов. Впрочем, уверен, что и моя фамилия в аналогичных списках мэтра. Так что он не упустит шанса насолить мне, а главное, нашему общему делу.

Блейк отвёл взгляд в сторону океана и, не оборачиваясь, жёстко добавил:

– Но он будет первым. Видимо, пробил час.

Утреннее солнце уже заполнило весь небосвод, правда, не было жарко.

– Сэр, я могу идти? – учтиво спросил Гудвин.

– Нет, погоди. У меня ещё есть поручения. Во-первых, через час пошли за Томпсоном в Пенсаколу мой самолёт. Профессор должен доставить мне результаты последнего обследования. Во-вторых, – Блейк неожиданно резко повысил голос, – наведи, наконец, порядок среди твоих центурионов! Распустились так, что умудряются даже храпеть на посту. Скоро, наверное, по углам будем находить пустые бутылки из-под виски или того хуже – пакетики с героином.

– О чём это вы, сэр? – встревожился Гудвин.

– О том, дорогой мой, что твои коты перестали ловить мышей, а стало быть, я их даром кормлю. И мне это не нравится…

Корсар не стал продолжать мысль. Нервно замотав головой, он стал правой рукой массировать затылок.

Тон, которым заговорил босс, напомнил Гудвину прежнего Блейка, целеустремлённого и беспощадного.

– Иди, сынок. Я вижу, что ты всё понял.

Уже в дверях Гудвина настиг ещё один вопрос:

– Кстати, Пит, а где сейчас мой внук? Хоть это ты знаешь?

– В Лас-Вегасе, сэр. Его видели с какой-то русской шлюхой, – нехотя сообщил Гудвин.

– С русской? Это интересно, особенно в контексте нашего разговора. Проверь её, Пит.

– Непременно, босс, – быстро ответил Гудвин.

– Наверное, проматывает очередной миллион, – больше утверждая, чем спрашивая, предположил Блейк. – Впрочем, иди. Мне надо подумать.

Он отвернулся к океану, давая понять, что разговор закончен.

Москва. Банкир бежит от себя

В баре посольства США на Садово-Триумфальной улице в столь поздний час никого не было, кроме двух немолодых мужчин, тихо разговаривающих в затемнённом углу. Редкие служащие, время от времени забегавшие сюда, не обращали на них никакого внимания.

Это не означало, что Туров явился сюда под чужим паспортом. Выписывая пропуск, молодой капрал был несколько обескуражен тем, что местом работы посетитель спокойно написал национальный банк. Он прекрасно был осведомлён, что подобного уровня люди посещают посольство исключительно в какой-нибудь праздник, и то с группой соотечественников. А тут налицо незапланированный визит, поскольку пропуска господину Турову никто не заказывал.

Перед русским банкиром на столе стояли уже пять пустых чашек из-под кофе, а сам он допивал шестую. Его визави, сотрудник службы финансового мониторинга посольства по фамилии Берроу, маленькими глотками потягивал минеральную воду и не скрывал своего волнения:

– Ты зачем напросился ко мне? Тебе что, без этого мало дерьма, которое на тебя постоянно выплескивается? Ты когда в последний раз гулял по Интернету? – Берроу низко пригнулся к столику.

– Не части со своими вопросами, Том. И без того тошно. Все восемь лет после дефолта мою фамилию полощут как половую тряпку. В конце концов, наступает такой момент, когда становится все равно, что о тебе напишут.

Туров допил чашку и резким движением, будто на дне этой чашки накопилось вселенское зло, отодвинул её от себя. Его всегда аккуратная бородка на этот раз спуталась и выглядела неопрятно.

– Так ты скажешь, зачем пожаловал? – настаивал Берроу. – Я же должен буду что-то объяснять, если меня спросят?

Американец действительно нервничал. Судьба Турова при этом волновала его весьма мало. Том Берроу отдавал себе отчёт, что люди из посольства вряд ли к нему придут с расспросами. А если и придут, то он найдёт что сказать. Другое дело там, дома. Посольские службисты наверняка сообщат в Вашингтон о столь необычном месте контакта с высокопоставленным русским чиновником. А там уж специально обученные люди инструктированы, куда и что перенаправить. Так или иначе, информация о встрече попадёт в службу безопасности Корсара гораздо быстрее, чем он сам составит депешу по этому адресату. Ведь ему, Тому Берроу, ещё надо придумать нечто правдоподобное, чтобы объяснить появление Турова в посольстве.

– Что я им скажу? – невольно вырвалось у Берроу, хотя задавал он этот вопрос сам себе.

– Этим? – Туров показал пальцем на верхние этажи здания.

– При чём тут «этим»? Они как раз меня интересуют постольку-поскольку. Не дури, Лёша, ты прекрасно понимаешь, о ком и о чём я говорю.

– Скажешь, что явился, так сказать, официально: утрясать вопрос с этим проклятым отделением Сити-банка, с наличной валютой, которую якобы я разрешил держать бесконтрольно в посольстве. Да, разрешил! Но ты же знаешь, что это исключительно Зубр. Он пробил эту тему через Кремль. Мне оставалось только подписать соответствующее распоряжение. А теперь, мол, пришёл поставить вас в известность, что дезавуирую это распоряжение. Я дал – я взял.

Американец удивлённо уставился на Турова. По его глазам, несмотря даже на полумрак бара, Алексей прочитал, что этот тугодум, привыкший больше иметь дело с документами, чем с людьми, лихорадочно соображает.

– Не понял – это ты всерьёз? Или для Блейка? – наконец выдавил он из себя.

– Как хочешь. Сегодня для твоего патрона. А завтра, может быть, всерьёз. Устал я, как ты только что сказал, дерьмо глотать. Все как с цепи сорвались. Пресса, депутаты, коллеги. Просто злопыхатели… Мало ли их у меня? Уже устал оправдываться. Всё! Надоело! Хочу выйти из игры. Ты так и передай туда. Пусть ищут себе другого контролёра. И с этим вашим «Добровольческим корпусом» завязываю… Собственно, об этом я и пришёл тебе сказать. Раньше это надо было сделать.

Туров встал и, не прощаясь, вразвалочку двинулся к выходу. Выйдя из оцепенения, Берроу поспешил вдогонку. Уже в холле он обнял банкира за плечи, словно удерживая от необдуманных поступков.

– Ну что ещё? – Без видимого желания Туров повернулся лицом к дипломату.

Только сейчас Берроу заметил, как за последнее время этот некогда холёный чиновник погрузнел и опустился. Лицо землистое, глаза неживые, пальто запачкано.

– Не делай глупости, Лёша. Неужели ты не боишься? – Берроу перешёл на шёпот. – Знаешь что? Давай я тебя провожу до машины.

– Во-первых, я пришёл пешком. А во-вторых, что ты меня подталкиваешь как маленького? Я и сам найду дорогу.

Туров сорвал с лацкана пиджака жетон «визитёр» и протянул в окошко капралу.

На Садовом кольце было безлюдно, ветрено и сыро.

– Давай я тебя отвезу на такси, – предложил американец. – Простудишься.

– Тоже мне, опасность. – Туров хмыкнул и махнул рукой. – Впрочем, тебе этого не понять. Ты счастливец, Берроу, не знаешь, что такое настоящая опасность.

Пару минут он потоптался на тротуаре у посольства, как бы решая, куда идти – в сторону Нового Арбата или к метро «Маяковская». Но в последний момент все же предпочёл поднять руку и остановить такси.

– Вот это правильно, – поддержал его американец, – так спокойнее, всё же поздний вечер. Но что касается нашего разговора, так и знай, я ничего не понял из твоих обрывочных мыслей.

– Я сам себя не понимаю, – грустно улыбнулся банкир, садясь в притормозившую у обочины машину.

– Подожди, я всё-таки уточню. – Берроу ухватился за ручку машины, словно пытаясь её удержать.

Они ещё перекинулись парой фраз, и машина уехала.

– Объект только что отъехал от американского посольства, – сообщил по мобильному телефону неприметный мужчина за рулём чёрной «Волги» с запачканными грязью номерами, припаркованной к пабу «Лондон» примерно в ста пятидесяти метрах от посольства. – Какие будут указания?

– Удалось снять запись? – спросил его абонент.

– Вы что, шутите? Сплошной фон. Вот когда объект покинул посольство, то на улице кое-что удалось. Его короткий разговор с провожатым.

– Что-нибудь интересное? – уточнил абонент.

– Не анализировал. Я больше следил за качеством приема. Что-то про опасность. Всего несколько слов. Завтра проинформирую точнее.

– Ладно, отдыхайте, – любезно разрешил абонент и отключился.

Вместо того чтобы поехать домой, в район Патриарших прудов, Туров попросил водителя «Жигулей» отвезти его на дачу. Не на государственную дачу, где в любой момент можно было столкнуться со знакомыми, а на родительскую. Там ему было гораздо спокойнее.

Борясь с наступающим сном, он успел в кровати немного поразмышлять, правильно ли сделал, что без оглядки ломанулся в посольство? Что это – очевидная распущенность загнанного в тупик человека? Или всё же некий расчет? Скорее второе. С одной стороны, Туров хотел дать понять Москве и в первую очередь Зубру, что у него прочные тылы на Западе, особенно в США. А с другой стороны, несколько наивно рассчитывал, что эти самые тылы – прежде всего Блейк и его люди – поймут, что его, Турова, надо всячески защищать и лелеять. Его – координатора и хранителя досье зарубежных счетов, депозитов, банковских ячеек, словом, всего того, что уже довольно долго при его живом содействии и контроле выводилось из России ради некой лично ему непонятной цели…

Алексей так и не додумал, провалившись в тяжёлый и путаный сон.

Утром следующего дня Зубр не находил себе места в ожидании визита вчерашнего информатора, приданного ему для деликатных поручений не кем-нибудь, а самим главой президентской администрации. Впрочем, теперь бывшим главой.

Нынешняя, практически полностью закулисная жизнь Зубра не требовала никаких дополнительных атрибутов власти – кабинет в Кремле или Белом доме, персональная охрана, чиновники, обеспечивающие выполнение его приказов и поручений, – все осталось в прошлом. Все это уже было. Он командовал людьми, ворочал миллионами, не имея ни сколь-нибудь большого опыта, ни харизмы лидера. Но вопреки всякому здравому смыслу именно этому тщедушному с виду человеку оказалось по силам – так, по крайней мере, он был убежден, – вывернуть наизнанку мир в масштабах одной шестой света. За что сильные мира сего, включая Дэйва Блейка, не только допустили его в свой круг вершителей судеб человечества, но и наградили столь выразительным прозвищем.

Если у этих ребят уже имеется свой Корсар, то почему не быть и Зубру?! – тогда, много лет назад спокойно рассудил Юрий Титович Егоров.

Сейчас он пребывал в политическом небытие, и такое положение вещей его очень даже устраивало. Тем более стоило ему поднять трубку телефона, как на звонок откликались практически все – от президента страны до главы любого банка. Причём большинству из этих людей было неведомо, что этот рыхленький и добродушный Юрочка Титович и есть Зубр, чьё имя в опредёленных кругах произносилось шёпотом.

Что его всерьёз волновало, так это преступная бездеятельность демократического движения в стране, на чьей волне он, собственно, не только всплыл, но и заставил Запад взглянуть на себя по-иному. Егоров никак не мог простить нынешней российской власти, что попраны практически все завоевания начала девяностых. Что бывший президент – ещё некогда его кумир – сделал столь неудачный выбор с наследником демократических идеалов, что его соратники, демократы первой волны, разом скисли, а новых не появилось.

Поэтому ему, Юрию Егорову, одному из бывших лидеров страны, ничего не оставалось делать, как сотрудничать с теми могучими силами на Западе, которые давно и успешно перекраивали карту мира со знака «минус» на «плюс». Что в понимании Зубра было бы для страны великим благом. Лишь бы Россия как можно скорее вернулась в лоно стабильной и наконец необратимой демократии.

Много лет назад, когда Егоров ещё не был Зубром, к его персоне уже присматривались люди из Фонда будущих поколений – глубоко законспирированной организации, созданной Дэйвом Блейком спустя несколько лет после завершения Второй мировой войны. Егорову уже тогда жутко хотелось выглядеть в глазах мировых небожителей как можно представительнее. Он даже упорно худел, чтобы выглядеть как они.

– Не с того боку желаете нравиться, – заметил как-то его предшественник в роли наблюдателя Фонда от России умудрённый житейским опытом академик Ильюшин.

Они встретились в одной далёкой северной стране, где Ильюшин некогда служил послом. Егоров приехал туда за кредитами. И уже спустя четверть часа с начала встречи Егоров отлично понял, что их свидание далеко не случайно.

– Вы и так сейчас много делаете, молодой человек, чтобы умные люди на этом континенте обратили на вас внимание. Те шаги, которые вы предпринимаете в России и к которым у нас на родине относятся неоднозначно, в глазах мировой общественности выглядят весьма и весьма. И что особенно отрадно, вы чётко следуете выработанной рекомендации.

От внимания Ильюшина не ускользнуло, что Егорову явно не понравилось, что его усилия в преобразовании экономики страны пытаются преподнести как действия по чьей-то указке. Если бы на месте Ильюшина находился не такой уважаемый в глазах Егорова человек, он бы, возможно, разразился гневной тирадой. Но в данном случае, словно что-то пережёвывая губами, он лишь вежливо ответил:

– Дело в том, что именно на этом континенте я получил неплохое образование. Оно позволяет мне следовать собственным научным и практическим воззрениям. А не непонятно чьим рекомендациям.

– Почему бы нам не выйти в парк? Здесь рядом с посольством чудесный парк, – предложил Ильюшин.

Вскинув голову, чиновник исподлобья взглянул на академика. Мол, с чего бы им спускаться даже в самый распрекрасный сад, когда и здесь в кресле, рядом с которым уютно потрескивают в камине поленья, лично ему совсем неплохо. Но что-то в глазах политического мудреца Ильюшина заставило его выбраться из кресла и спуститься вслед за бывшим послом в сад.

– Правда ли, что ваше настоящее турне по странам и континентам, как пишет пресса, вызвано поискам кредитов для нашей страны? – спросил Ильюшин после того, как оба удалились от здания на приличное расстояние.

– Боюсь, что это неверная постановка вопроса, – легко огрызнулся чиновник. – Я не ищу кредиты, поскольку их и так сегодня нам предлагают все кому не лень. Все стоят в очереди. Только возьмите.

– Но вы же понимаете, что…

Пожилой спутник Егорова тяжело дышал, с трудом подволакивал раненную ещё в войну ногу, но тем не менее не отставал. Пытаясь высказать свою мысль, он остановился.

– Мне кажется, я предугадал ваш вопрос, господин Ильюшин.

– Будет интересно убедиться в этом, – без малейшей иронии заметил Илюшин.

– Вы совершенно правы – кредиты надо отдавать. Вот поэтому, – Егоров аккуратно высморкался в белоснежный платок и вновь пошлёпал губами, подбирая правильные слова, – мы сейчас изучаем условия, партнёров. Вы же прекрасно знаете, что там, в Москве, имеются персонажи, готовые только хапать и хапать. А как отдавать? Никто об этом даже не задумывается. Кстати, в вашу бытность во власти, я имею в виду перестройку, сорок миллиардов марок немецкого кредита растворились, словно их и в природе не было. А сколько ещё утекло в неизвестном направлении?!

Ильюшин с нескрываемым любопытством и уважением посмотрел на собеседника.

«Эти молодые реформаторы и вправду умны. Чертовски умны, – сверяясь с собственными мыслями, подумал он. – Весь вопрос в том, насколько их хватит. Было бы таких побольше в партии, может, все сложилось бы иначе».

– Вы зрите в корень, молодой человек. Надо знать, у кого брать. Когда брать. И когда отдавать. А теперь позвольте спросить. С чего вы взяли, что кредит – кстати, много больше, чем сорок миллиардов, – вообще завозился в страну?

Вопрос ошеломил чиновника. Его воистину проницательный и глубокий ум мгновенно сообразил, куда клонит Ильюшин.

– Ну как же?! Я собственными глазами видел документы по этому кредиту. Деньги тратились глупо, это правда. Но то, что вы сейчас сказали, выходит за всякие рамки. Даже страшно подумать об этом.

– А вы не бойтесь, молодой человек. Признайтесь, вы решили, что я вам сейчас предложу брать кредиты только у тех, кто даёт взятки, или, как сейчас говорят на вашем профессиональном жаргоне, откаты за то, что кредит взят именно у кого надо.

– Не совсем так, но весьма близко, – вынужден был согласиться Егоров.

– Так вот что я вам скажу, молодой человек. Это совсем не так. Не об этом я хотел с вами поговорить.

Он взял Егорова за рукав и вежливо, но настойчиво потянул в глубину сада.

…Затянувшееся ожидание, которое в очередной раз увело Зубра в воспоминания о начале своей закулисной карьеры, прервал сигнал домофона, установленного на входе в подъезд огромного дома на Смоленской набережной.

В квартире никого, кроме него, не было. Быстро сменив тапочки на туфли, он для порядка нажал на кнопку, демонстрирующую на мониторе гостя, и убедился, что это тот человек, которого он ждал.

– Это хорошо, что вы не заставили себя ждать, – встретил гонца Зубр, пропуская его в квартиру. – Вы пока посидите на кухне, пейте чай, он в термосе, а я ознакомлюсь с вашей депешей, – прошамкал губами Юрий Титович и ушёл в кабинет. Быстро пробежав совсем небольшой текст распечатки вчерашнего разговора своего ставленника Турова и американца – кажется, его зовут Берроу, – Зубр разочарованно откинулся в кресле.

– Давай я тебя отвезу на такси. Простудишься. (Объект № 1)

– Тоже мне, опасность. Впрочем, тебе этого не понять. Ты счастливец, Берроу, не знаешь, что такое настоящая опасность. (Объект № 2)

– Вот это правильно. Так спокойнее, все же поздний вечер. Но что касается нашего разговора, так и знай, я ничего не понял из твоих обрывочных мыслей. (Объект № 1)

– Я сам себя не понимаю. (Объект № 2)

– Ты точно решил, что твоя официальная версия посещения посольства – отделение Сити-банка? (Объект № 1)

– Именно так. Хотя ещё раз повторяю, на самом деле это исключительно Зубр. Он решил вопрос с Кремлём. А охота идёт за мной. (Объект № 2)

– А насчёт «Добровольческого корпуса»? Это окончательное решение? (Объект № 1)

– Я дважды не повторяю. Сказал – надоело! (Объект № 2).

Зубр почувствовал, что во рту пересохло. Может, всётаки подскочил сахар, а эти паркетные врачи ничего не находят? Но тогда почему постоянно хочется пить – пронеслось в голове. Надо будет все же ещё раз провериться.

Он вернулся на кухню, где оперативник уже достаточно обжился, поглощая бутерброды и запивая их чаем.

– Я только на минуточку, – как бы извиняясь, сказал деликатный хозяин квартиры, вынимая из холодильника бутылочку минералки. Он так же спешно вернулся в кабинет и залпом выпил воду прямо из горлышка.

– Я тоже ничего не понимаю, – повторил он вслух слова сотрудника американского посольства, только что вычитанные в распечатке.

Хотя в данный момент Юрий Титович явно кривил душой. «Кое-что» он, конечно, прекрасно понял. Слишком уж хорошо он знал Турова, чтобы не понять нюансов, происходящих с ним. Иначе не привлёк бы его к столь деликатной работе, которую до поры до времени банкир выполнял, можно сказать, безупречно. В понимании Зубра тот был почти что идеальный финансовый координатор, документарный кассир, прекрасный исполнитель. Тогда он и думать не мог о том, что такой приличный чиновник, как Алексей Туров, никогда не был удовлетворён своей ролью исполнителя в Фонде Блейка, хотя ему платили баснословные гонорары, которые во много раз превышали его зарплату чиновника в национальном банке.

Турову всегда хотелось большего. И когда он понял, что благодаря «коридору» на Запад для денег Фонда ему можно безболезненно выводить свои деньги, а также своих контрагентов, Алексей увлечённо стал заниматься и этим опасным хобби. Не догадываясь ни о чём подобном, Зубр во многом был вынужден гадать на кофейной гуще. Где, когда и почему Туров все же дал слабину, чтобы настолько испугаться и побежать якобы к своим защитникам в посольство? Юрий Титович надолго задумался, совершенно забыв, что его все ещё ждут на кухне.

В конце концов он пришёл сразу к двум заключениям. По поводу первого Егоров был вправе отнести упрёк исключительно собственной персоне.

Он отлично помнил, когда пару лет назад якобы случайно пересёкся с Туровым в излюбленном месте для приватных встреч – в столовой Министерства финансов.

– Меня вновь зовут в национальный банк, – как бы между прочим сообщил Алексей.

После позорного изгнания из банка в 1998 году для него это было своего рода триумфом. Кому, как не Юрию Титовичу, это понять?! Он сам часто думал – а что, если?.. Если однажды президент, как было много лет назад, позвонит ему и скажет нечто типа – «а не желали бы вы, господин Егоров, ещё раз послужить отечеству в качестве государственного чиновника?» Для Егорова не было ничего дороже как служить отечеству. Правда, с одной-единственной оговоркой – в его личном понимании этого служения, то он наверняка бы согласился.

Но, увы, телефон не звонил. А вот Турову – позвонили!

– Ничего не вижу в этом плохого, – прошамкал он, поглощая гречневую кашу с маслом. – Ты же, Лёша, наверняка об этом мечтал.

Туров не ожидал такой тёплой реакции, но ничего не сказал.

– Мне даже представляется, что переход в нацбанк поможет в нашем общем деле. Всё-таки не надо будет всякий раз бегать за разрешениями…

Егоров не закончил мысль, но банкир и так понял, что хотел сказать его собеседник.

…А может, в этом и была ошибка, когда он благосклонно отнесся к переходу Турова на прежнюю работу, – вдруг пришёл к выводу Зубр, сидя в своём кабинете и усиленно размышляя, что так вдруг встрепенулся Алексей. Он тоже внимательно следил за газетами и не на шутку разволновался, когда узнал, что вернувшемуся в прежнее кресло банкиру поручено разобраться с рядом банков. Для Зубра это недвусмысленно означало неприкрытую коррупцию, разборки и даже войну между банковскими кланами. Может, действительно Лёшенька забоялся ветра с другой стороны? И начал дёргаться. Тогда в известной мере его действия становятся понятны. А может, он и того больше – не только бегает от бандитов, но ко всему ещё находится под зорким оком родных спецслужб?

И это было вторым, ещё более неутешительным выводом Зубра.

Он быстро засеменил на кухню. Увидев хозяина, оперативник поднялся в ожидании команды.

– Вот что, дружочек. Не осведомлён, как там у вас называется подобная операция, но нельзя ли более пристально понаблюдать, кто ещё реально наблюдает за нашим подопечным?

– В смысле ведёт?

– Не знаю, в каком смысле. Но понаблюдать надо. Таково ваше скромное задание. Просто с новым, так сказать, нюансом.

Когда гонец отправился восвояси, Юрий Титович подошёл к сейфу в стене и вытащил оттуда весьма странный с точки зрения дизайна телефонный аппарат с буквами вместо привычных цифр на клавиатуре. Он деловито, словно на клавиатуре компьютера, нажал по очереди линейку букв и принялся ждать.

Уже через пару мгновений на том конце провода металлический голос на английском языке произнёс дежурную фразу: «Пост семнадцать слушает». Зубр, тоже на английском языке, продиктовал десять цифр номера и приготовился ждать. Однако вскоре тот же металлический голос сообщил ему, что указанный номер не отвечает.

Порывшись в тонкой карманной записной книжке, Зубр продиктовал ещё один номер.

Резкий гудок аппарата заставил Турова вздрогнуть и открыть глаза. Этот сигнал, исходивший из соседней комнаты, Алексей ненавидел всеми фибрами души. Именно по этому защищённому от прослушки телефону ВЧ, который стоял у него не только в домашней квартире, но и на даче, он обычно получал очередные указания от боссов. Бросив взгляд на часы, стрелки которых перевалили далеко за полночь, банкир медленно побрёл на гудок. Он был уверен, что ничего хорошего звонок ему не сулит. Так оно и оказалось.

– Ну что, наш горный тур пришёл, наконец, в себя или по-прежнему тараканы в голове бегают? – Алексей, несмотря на характерные булькающие звуки в трубке, сразу же узнал насмешливо-циничные интонации Зубра. Вот уже почти год как сам Зубр не звонил Турову, передавая свои поручения банкиру иными способами.

– Здравствуйте, Юрий Титович. Слушаю вас, – вымолвил наконец Туров.

– Ну что, нравится игра в кошки-мышки? – спросил Зубр, явно намекая на слежку. – Будешь дурить дальше – ещё не то будет! Ты же знаешь, я отнюдь не злобный человек. Но это в быту. А когда речь идёт об идее… Словом, сам понимаешь. Нельзя же быть таким неблагодарным, Алексей! Или ты думаешь, что мы не знаем, где лежат твои лимончики? Будешь дёргаться – в лучшем случае без штанов останешься, а в худшем… И учти, в нашей стране ты не единственный патриот. Скажи ещё спасибо, что мы тебя охраняем.

Турова озадачила последняя фраза, сказанная Зубром. Он тщетно пытался понять, что тот имел в виду под словом «охраняем». Словно вкопанный он продолжал стоять на одном месте и влажной от пота рукой держать трубку, превратившуюся из телефонной в тяжеленную гирю.

– Слушай внимательно, бунтарь-одиночка, – приказным тоном продолжил Зубр. – Завтра днём к тебе на приём придут два наших туркменских друга. Примешь их приветливо и обязательно окажешь всяческое содействие, понял? Объём достаточно большой, и поэтому без тебя им не обойтись. Всё, пока! Будь умницей.

Положив трубку, Алексей обессиленно присел на стул. Он прекрасно понял, чего требовал от него Зубр. Речь шла об отмывке тех ста миллионов долларов, которые не так давно были похищены руководством Центрального банка Туркмении. Турову было хорошо известно об этом скандальном деле. Знал он и то, что преступники уже объявлены в международный розыск.

Но это же чистейший криминал! Он не может ввязываться в подобную авантюру! Слишком много от него хотят! Зубр, сволочь, специально подставляет! – схватившись за голову и в очередной раз впадая в паническое состояние, Туров лихорадочно стал перебирать варианты выхода из создавшейся ситуации. И хотя голова не соображала от вечерних треволнений, именно в этот момент банкира осенило: почему бы из загнанного зверя ему самому не превратиться в охотника? Из раскаявшегося грешника – в обличающего зло праведника?! Другого выхода всё равно нет. Надо начать действовать с открытым забралом. Например, сначала исполнить поручение Зубра и отмыть по любой схеме украденные деньги, раздробив сумму по мелким коммерческим банкам. А потом их всех прихватить, как и другие преступные коммерческие банки, где эти сволочи занимаются отмывкой и обналичкой. Это пока полностью в его власти. Затем месяца через два-три можно будет созвать пресс-конференцию и через журналистов доложить общественности о результатах непримиримой борьбы нацбанка с коррупцией и криминальным оборотом денег. Одновременно с этим там же, на пресс-конференции, самому публично покаяться в своих мелких грешках. В конце концов, повинную голову и меч не сечёт! Зато для Зубра это прозвучит словно удар колокола. Знай, мол, что будет, если не оставите в покое.

Ну, пусть потом снимут с работы. Слава богу, не привыкать! Но зато он сможет, наконец, вырваться из этой проклятой паутины, державшей его жизнь в постоянном животном страхе.

Мысленно выстроив план дальнейших действий, показавшийся Алексею логичным и единственно верным, банкир вдруг почувствовал, что страх отпустил его, а по телу разлилась приятная расслабленность. Пришла пора действовать! Хорошо бы, если утром ночная смелость не покинула его, как уже бывало не один раз.

Москва. Дефолтовские миллиарды

– Вызывали, Виталий Валентинович?

В дверь кабинета начальника Главного следственного управления по особо важным делам Генпрокуратуры просунулась рыжая шевелюра майора Рыльцова.

– Входи, Глеб Иванович, что в дверях застрял? – недовольно пробурчал Волин, приглашая в кабинет своего помощника.

Полковник без году неделя как был переведён в Генпрокуратуру из ФСБ, но уже явно благоволил этому коренастому, энергичному парню с озорными карими глазами и взъерошенными огненно-рыжими волосами. Иначе вряд ли потянул бы его с собой в прокуратуру.

Появление Рыльцова в кабинете начальника чудодейственным образом сняло у Волина нервный стресс и придало уверенности.

– Скажи-ка, Глеб Иванович, как там движется дело по банкиру из нацбанка? Ничего нового? – без каких-либо предисловий спросил Волин. – Скоро год заканчивается, а мы всё топчемся на месте.

– Вы имеете в виду Турова? Так уже не год, а больше. Я его ещё в ФСБ разрабатывал, – несколько удивился вопросу Рыльцов.

– Потому и спрашиваю. По самому делу что можешь сказать?

Майор был весьма озадачен тем, что Волин неожиданно вспомнил о деле банкира Турова, которого ещё полтора года назад он дважды допрашивал по старым дефолтовским делам и даже взял подписку о невыезде. Кстати, именно тогда на свой страх и риск Волин дал негласное указание продолжать наблюдение за Туровым.

– А почему вы вдруг вспомнили о банкире, Виталий Валентинович? – с неприкрытым интересом спросил Рыльцов.

– Позвонили мне сегодня утром, – рассеянно вертя в руках красный карандаш, ответил полковник. – Странный какой-то звонок.

– А кто звонил, если не секрет?

– Какие от тебя, Глеб, секреты?! Мой бывший начальник ещё по ФСБ, генерал Кушаков. Сейчас он возглавляет это новое Агентство национальной безопасности.

Полковник громко чертыхнулся. Одной из причин того, что Волин покинул ФСБ, как раз и являлось создание этого агентства с непонятными задачами. Тогда из-за всяких пертурбаций разбежались многие.

– И чего хотел этот ваш… Кушаков? – больше для приличия, чем из интереса, безразлично спросил майор.

– Интересовался, не выявлены ли новые связи Турова по делу. Ну, я возьми его и спроси – по какому именно делу? По тому бородатому, дефолтовскому? Или по «чёрному вторнику»? Или по его разборкам с банками? И знаешь, что он спросил, когда я только заикнулся об этом?! Не намерена ли прокуратура объединить их в одно? Будто сам не знает, что мы давно бы объединили. Только как объединить, если не дают. – Волин не на шутку разошёлся. – Под финиш разговора генерал задал свой главный вопрос. Нет ли у нас концов по некому досье Турова?

– А такое досье должно быть? – заинтересовался Рыльцов. – Материалов на банкира столько, что никакого досье не надо.

– Не в этом дело. Досье не на Турова. Досье о неких людях, которое тот сам собирал.

Рыльцов явно оживился.

– Лю-бо-пыт-но, – по слогам и как-то мечтательно заурчал он, словно гончая, почуявшая рядом зверя.

– Ты о чём, Глеб, думаешь, а с начальством не делишься и в известность не ставишь? – Волин потёр ладонью широкий лоб и вопросительно посмотрел на своего сотрудника. – Давай колись. Что тебе любопытно? И связано ли это с тем, почему там, в Кремле, вдруг всполошились?

– Есть одна мыслишка, товарищ начальник. На днях мои люди зафиксировали, можно сказать, беспрецедентную ситуацию. Наш подопечный поздно ночью открыто посетил посольство Соединённых Штатов. Пробыл там примерно с час, а вышел словно сомнамбула.

– Может, был пьян?

– Вы что-то не врубаетесь, начальник. Он был в посольстве! Причём сам по себе. Я проверял, никаких там коллективных дружеских мероприятий не было. Вы понимаете, что это означает?

– Ты не очень-то. В конце концов, не тридцать седьмой год и не пятьдесят седьмой. Мало ли что?

– Не скажите. Вслед за Туровым выбежал какой-то полоумный американец. Ребята сфотографировали его. Проконсультировались в МИДе, действительно, там работает такой. Некий Берроу, экономический советник, что ли. Экономический, заметьте.

– Всё-таки я не понимаю…

– Я тоже до конца всю картинку не имею, но сдается мне, что эти два человека сильно повздорили или были сильно чем-то напуганы. Ну скажите мне, какие могут быть отношения между высокопоставленными сотрудниками посольства США и банкиром нацбанка?

Волин уже понял причину столь сильного возбуждения следователя, но по привычке провоцировал его на всё новые и новые подробности. И они не замедлили объявиться.

– И вот ещё что. Можно сказать, самое интересное. Ребятки засекли: там, у посольства, ещё один персонаж, такой скромненький, на черной «Волге». Они могут, конечно, и ошибаться, но им показалось, что объект снимал запись разговора Турова и американца.

– Вот видишь, он писал разговор. А вы ушами хлопали.

– Виноват, – с готовностью согласился майор. – Зато у нас есть фото этой парочки. Но я, товарищ полковник, не закончил. Знаете, куда поехал этот объект поутру? В дом на Смоленской набережной. Куда конкретно, зафиксировать не удалось, но сейчас устанавливаем список жильцов. Любопытные, доложу вам, жильцы. И чуть ли не все, похоже, знакомцы Турова – там и бывший директор нацбанка, и Егоров – гробовщик незабвенной памяти нашего советского рубля и т.д.

– Да, весёлая картинка вырисовывается. Хвалю. Наблюдения не снимать, наоборот, усилить. Хотя сам факт, что нашего банкира пасут, особо меня не удивляет. Мы уже давно поняли, что за Туровым идёт тотальная слежка. Можно предположить, что именно с визитом Турова в американское посольство связан звонок Кушакова. Неужели досье – реальность?! И Туров сдал его американцам?

– Видать, с отчаяния мужик мог пойти на такое, – задумчиво ответил Рыльцов. – А можно я закурю, товарищ полковник? Когда дымлю, как-то лучше думается…

– Кури, что поделаешь?.. Лишь бы дельное что-нибудь выдал. – Махнув рукой, Волин словно снял напряжение, витавшее в кабинете.

– Так вот, Виталий Валентинович, вы правы, похоже, загнали парня в угол. Невольно тут задёргаешься, занервничаешь. Может, самое время пригласить Турова на допрос? Вдруг он что-нибудь расскажет интересное? Что, если по какой-то причине Туров захотел выйти из игры, но не вышло? Тут мы и предложим содействие.

– Как же… Содействие. Прокуратура не то место, где предлагают содействие по расстрельным статьям типа измена Родине. Нас же на смех поднимут.

– Пусть поднимут. Но с другой стороны, я думаю, если кто-то хотел убрать Турова, то давно бы это сделал. Поэтому скорее всего это досье вовсе не блеф. О досье его надо прямо спросить. На том, может, и сговоримся. Пока никому не известно, где оно и когда может всплыть. Так что надо ловить миг удачи.

– Твой ход мыслей, майор, понятен, – прервал рассуждения помощника Волин. – В том, что ты говоришь, есть смысл. Но каким образом выйти на Турова с другого боку, по-домашнему, с лаской?

– Трудная задача. Но как известно, неразрешимых задач нет, – без особого пафоса ответил майор Рыльцов. – Так что, будем выполнять?

Уже третьи сутки, сказавшись больным, Туров безвылазно сидел на даче, уничтожая все имеющиеся запасы спиртного. Самым страшным переживанием для Алексея после «забега» в американское посольство было вовсе не ожидание суровой кары от боссов, которая в его понимании должна была неизбежно последовать, а горькое осознание того, что он опять струсил. Ничего он не будет никому заявлять, не будет собирать никакую пресс-конференцию, как планировал ночью после похода в посольство. Пусть все идёт как идёт.

Как ни странно, в дни добровольного заточения телефоны упорно хранили молчание. Разве что с работы звонили, справлялись о здоровье начальника. В какое-то мгновение у Алексея зародилось даже подозрение, что его просто-напросто вычеркнули из списка живых. Или, может, он и вправду больше не существует?

Если бы… Недавний звонок Зубра был лучшим тому напоминанием.

Именно поэтому, когда раздался неожиданный звонок в дверь, Туров подумал, что это ему пригрезилось. Но когда мелодичные переливы дверного звонка повторились вновь и вновь, он не испытывал страха – скорее наоборот, чувство облегчения, если какой-нибудь нанятый киллер положит конец его терзаниям.

Каково же было удивление банкира, когда, открыв входную дверь, он увидел на пороге известную журналистку Аллу Полётову! Кажется, из «Ежедневной газеты», припомнил он. До этого момента они были шапочно знакомы. Журналистка регулярно набивалась к нему на интервью, а он с той же последовательной регулярностью ей в этом отказывал.

– Не ждали, Алексей Борисович? – сощурив глаза под очками с большими диоптриями, спросила Полётова. – Я звонила вам по всем известным мне телефонам, но вы не отвечали…

– Как это не отвечал? – удивился Алексей, но только тут вспомнил, что телефон дачи никому никогда не давал. – Как же вы меня нашли? И вообще, зачем пожаловали?

В голосе банкира улавливались недобрые нотки. Он пока не решился, пускать ли эту мымру, как меж собой её называли люди его круга, на порог дачи.

– Как нашла, не считаю нужным объяснять, – жёстко ответила журналистка. – Нашла! А пришла все за тем же. За интервью. И смею напомнить – вы меня уже пару лет за нос водите. С той поры, как однажды на какой-то прессконференции пообещали интервью.

– Если за этим, то можете спокойно возвращаться домой. В другой раз. Вот если бы просто нам поболтать, выпить по чашечке кофе, приложиться к рюмочке коньяка… У меня, между прочим, имеются весьма серьёзные запасы.

Полётова всё ещё стояла на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что ей холодно. Алла не могла признаться банкиру, что на ветру протопала километров пять по лесной просеке, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Полётова не могла даже предположить, что её приход к Турову зафиксировали по меньшей мере три опергруппы.

– Приложиться, возможно, и получится, если вы меня всё-таки пустите в дом. Тем более что помимо интервью меня привела к вам ещё одна нужда. Полагаю, знать о ней в ваших же интересах.

– Проходите, Алла… Простите, не знаю, как вас величать по батюшке. – После довольно тягостного раздумья Туров решился пригласить журналистку в дом.

– Сильвестровна, – с готовностью подсказала гостья.

– Кофе, чай? – спросил Туров, приглашая Полётову сесть в большое кресло и стараясь при этом скрыть все ещё нетрезвые интонации в голосе.

– Спасибо, Алексей Борисович, не беспокойтесь… А у вас здесь довольно мило и уютно.

– Уют понятие растяжимое, уважаемая Алла… – Туров запнулся, силясь вспомнить только что услышанное отчество Полётовой.

– Сильвестровна. – Видимо, поняв неадекватное состояние хозяина дома, Полётова от души рассмеялась.

– Ну да, конечно, Сильвестровна. Замечательное отчество! Оно отдаёт чем-то пиратским… – Туров неожиданно зло уставился на Полётову. – Вы пришли убить меня?!

– Господи, что за чушь вы несёте?! Вам следовало бы хорошенько выспаться!

– Не учите меня жить. Учёный я и переучённый. Если вы пришли не за тем, чтобы меня убить, значит, вы пришли за моим досье? Ха-ха-ха! Угадал?

– Идиот! – Полётова неожиданно вскочила с места. – Я не знаю, что со своим досье делать! На кой чёрт мне ещё и ваше?! Ну разве что частично…

– Как это частично? – уставился на неё Туров.

– Меня интересуют только документы, изобличающие виновников чеченской бойни. Собственно, об интервью на эту тему я и просила.

– Уважаемая Алла Сильвестровна, – произнёс Туров, сделав особый акцент на отчестве. – Так вы о Чечне?! Как я понимаю, речь идет о финансовой составляющей. Типа чеченские авизо и так далее… Я подумаю над этим. Может так статься, что я вам и вправду дам копии документов из моего досье на эту тему. Оно у меня записано на компьютерных дисках, а вы уж там сами разбирайтесь, что вам нужно или не нужно. А вы действительно пишете книгу на эту тему?

– Господи, откуда всем, куда я ни появлюсь, известно, что я пишу книгу?

– Откуда, откуда, да от верблюда… Сами себя спросите, – раздражённо ответил Туров.

– Ладно, Алексей Борисович, договорились. Я возьму у вас интервью и ваши диски, если вы решитесь мне их отдать на время. С этим все ясно. Теперь давайте перейдём к другому важному вопросу. Не удивляйтесь, если вам вдруг будет звонить из Страсбурга некий адвокат Зоммер. Он просил это сообщить вам без каких-либо посредников. Вот я и решилась появиться у вас на даче. Кстати, вы слышали о том, что Европейский суд по правам человека принял иск нашего соотечественника по поводу дефолта девяносто восьмого года?

Туров наморщил лоб, но было очевидно, что в его состоянии вспомнить что-либо довольно трудно. Тем не менее он все же сказал, мол, что-то слышал.

– Тогда вы поймёте, о чём речь, господин Туров. Хочу также предупредить вас, что Зоммер будет звонить вам далеко не случайно. Дело в том, что в одной из немецких газет, которой он давал интервью, адвокат заявил, что хочет привлечь вас в качестве одного из основных свидетелей.

– Вот даже как! – рассмеялся Туров. – Даже фрицы уже мною интересуются… Но скажите, пожалуйста, откуда вам стало известно, что этот адвокат будет звонить мне?

– Со мной связалась коллега из Франции, моя подруга. Она заведует там отделением «DPA». К ней и обратился Курт Зоммер, чтобы узнать ваши координаты. А она уже позвонила мне.

– Теперь понятно, – неприлично икнув, сказал Туров.

– Тогда у меня всё. Спасибо, что всё же пустили в дом. Буду ждать диски.

Журналистка быстро удалилась. Ей не доставляло удовольствие общаться с пьяным мужчиной, пусть даже влиятельным банкиром.

Поздно вечером того же дня, когда Туров перебрался домой на Бронную, раздался звонок городского телефона.

– Слушаю, – подняв трубку, всё ещё не самым трезвым голосом произнёс Алексей.

– Здравствуйте, господин Туров, с вами говорит адвокат Курт Зоммер из Страсбурга. Вы, наверное, уже в курсе дела? – произнёс мужской голос по-английски.

– Нет, я в курсе, что вы будете звонить, не более того, – то же на английском вежливо ответил банкир.

– Тогда я мигом исправлю эту оплошность, сэр.

Он быстро рассказал, что готовится к процессу в Страсбургском суде по правам человека, представляя интересы российского гражданина господина Фролова. И что ему крайне необходимо ознакомиться с мнением господина Турова по поводу событий дефолта девяносто восьмого года. И совсем уж будет хорошо, если тот подкрепит свой рассказ документами.

– А кукиш с маслом не желаешь, херр Зоммер? – порусски брякнул Туров.

– Простите, я не понял…

– Тут и нечего понимать! Выполнить вашу просьбу не могу, потому что… – Тут вдруг Алексей задумался. А ведь этот Зоммер может оказаться для него счастливым лотерейным билетом! Одно дело – ангажированные вдоль и поперёк российские журналисты, которые в последнее время замолкли, а другое дело – выступающий с трибуны Страсбургского суда немецкий адвокат!

– Алло, алло, – слышался в трубке взволнованный голос Зоммера.

– В общем, так, герр Зоммер. Сообщите мне ваши координаты. Я запишу. А потом ждите звонка. Возможно, я позвоню.

Когда Алексей окончательно протрезвел, он с трудом вспомнил, что говорил с каким-то адвокатом. И что тот просил документы. Как доказательство, что это был не сон, Туров нашёл на столе записанные далеко не трезвой рукой цифры телефонного номера и фамилию: Зоммер.

Звонить он конечно же никуда не собирался, поэтому с лёгкой совестью выбросил бумажку в мусорное ведро.

Страсбург. Ловкий способ устрашения

– Уважаемые пассажиры, пристегните ремни безопасности. Через двадцать минут наш самолёт произведёт посадку в аэропорту города Страсбурга. Температура воздуха в аэропорту прибытия плюс двадцать градусов по Цельсию…

Металлический голос стюардессы вывел Павла Фролова из состояния полудремы. Открыв глаза, он машинально пристегнулся. Потом посмотрел в иллюминатор. Внизу уже виднелись выстроившиеся ровными рядами домики с красными черепичными крышами и ухоженные, будто их очертили линейкой, участки сельхозугодий, садов, зелёных лужаек и пролесков.

Павел открыл свой видавший виды портфель и извлёк конверт с письмом от Зоммера. Обнаружив неделю назад это послание адвоката в своём почтовом ящике, Фролов был немало удивлён, поскольку вот уже как год после их первой встречи в Страсбурге доверитель и поверенный регулярно общались по электронной почте и скайпу. А тут вдруг «почтовое отправление». На конверте значился логотип некой фирмы под названием «Femida». Учёному все ещё было невдомёк, почему вдруг Зоммер решил вызвать его в Страсбург таким старомодным способом, тем более что письмо явно не носило официального характера.

Павлу непременно захотелось вновь перечитать письмо. Он ещё раз взглянул на часы, успеет ли перед приземлением, и усмехнулся. Он летел уже целый день – из Новосибирска в Москву, потом во Франкфурт и теперь вот в Страсбург. Если хотел перечитать письмо, то успел бы раз сто. И вот именно сейчас приспичило.

Дорогой Павел! – начал читать он. – Есть хорошие новости. Мне удалось «запустить» твой иск через всю бюрократическую машину страсбургского судопроизводства. Ты просто счастливчик, что далёк от этой рутины. Даже мэтр Конти мало что может тут сделать. Чиновники его ведомства ещё покруче ваших. Всегда найдут способ, как тормозить дело. Но в итоге я нашёл к ним подход. Так что после летних каникул, предположительно в конце сентября я смогу судить о том, какова перспектива нашего дела в целом. Видишь сколько оговорок. Но ничего не поделаешь, такова реальность. Однако мне вновь настоятельно необходимо лично встретиться с тобой с глазу на глаз. Во-первых, сообщить некоторые пикантные подробности. А во-вторых, несмотря на мои заклинания, ты так и не дал согласия на переадресацию иска. Надеюсь, помнишь наш разговор за пивом?!

Так что прилетай. Расходы, как и в первый раз, будут оплачены Евросудом. Убедительно прошу, Павел, будь осторожен. С наилучшими пожеланиями! Курт Зоммер.

«Будь осторожен», – в задумчивости повторил про себя учёный. Чем Зоммер так напуган?! Или опять ведёт свою игру? Впрочем, какое, в конце концов, Павлу дело до хитростей немца? А вот тот разговор за пивом? От него не отмахнешься, как от назойливой мухи. Фролов, конечно, помнил, к чему склонял его Зоммер. Помнил не потому, что его постоянно дергал адвокат. За минувший год он сам не раз возвращался к событиям давно минувших дней, о которых изрядно подзабыл. Больше всего Павла сейчас выводило из себя то, что именно этот хитрован Зоммер вызвал в нем не проявлявшиеся прежде эмоции.

Переадресовать в Европейском суде свои претензии вместо злополучного банка на российское правительство?! К такому повороту своей жизненной позиции учёный никоим образом готов не был. Где он и где правительство?! И сколько бы он ни думал над этим весь минувший год, внятного ответа не находил.

Мало ли чего требует адвокат?.. Фролов злился, внутренне противясь правоте немца. Говоря по правде, злиться можно было только на себя. Вот так живёшь-живёшь, мечтаешь об открытиях, которые осчастливят человечество. Смешно. А тут и мечтать нечего: адвокат хочет сделать себя как бы защитником всех обманутых в 1998 году россиян. А ты что? Всё же должно быть наоборот! Это ты должен требовать от Зоммера подобного размаха…

Не успел Павел сойти с трапа, как тотчас начались, как он удачно пошутил, страстьбургские проблемы. Таможенники в серо-зелёной форме с ехидными улыбочками бесцеремонно переворошили его чемодан, а заодно и портфель. Поначалу Фролов попытался их увещевать, что ещё во Франкфурте прошёл все процедуры въезда в свободную Европу, но всё было напрасно. Таможенники умудрились не только вывернуть все карманы учёного, но даже выпустить чернила из его любимой перьевой авторучки, словно в ней могла содержаться взрывчатка или, того хуже, биологическое оружие.

Помещение, где его досматривали с пристрастием, напоминало медицинский кабинет. Заставив русского раздеться до трусов, самый активный и дотошный из мытарей, смуглолицый темноволосый коротышка, явно не «французского разлива», стал беззастенчиво ощупывать атлетическую грудь сибиряка, затем спину и бедра. Павел резко дернулся и, недобро сверкнув глазами, сжал кулачищи. Таможенник с тупой улыбочкой непуганого идиота на ломаном английском спросил Фролова, имеется ли у того оружие и наркотики.

И тут Павла словно прорвало. Круто матерясь по-русски последними словами и выкатив в ярости глаза, он приспустил трусы и красноречиво указал коротышке на свой внушительный пенис.

– Вот моё оружие, гомик драный! – взревел он так, что в комнате личного досмотра задребезжали стеклянные дверцы шкафчиков.

Реакция таможенника на фортель Фролова была неожиданной: он густо покраснел и выскочил за дверь.

– Можно одеваться? – выкрикнул ему вслед Павел, но поскольку ответа не последовало, тихо матерясь, стал приводить себя в порядок без чьего-либо разрешения.

– Почему тебя держали так долго? Я уже подумал, чтото стряслось или ты вообще не прилетел, – похлопывая по плечу русского, приветствовал его Зоммер, когда тот вышел из таможенной зоны. Выглядел адвокат весьма нервным и озабоченным.

– Ваши таможенники всего меня облапали, – махнул рукой Фролов. – Такого со мной ещё никогда не было.

– А других пассажиров тоже лично досматривали? – насторожившись, спросил Зоммер.

– В том-то и дело, что нет. Именно я им чем-то не угодил.

– Ладно, Павел, об этом поговорим позже. А сейчас поедем устраиваться с жильём…

– Опять в «Оранжери»?

– Нет, на этот раз я снял для тебя маленькую квартирку в районе Петит Франс. Это и дешевле и, надеюсь, уютнее. Тем более что, возможно, тебе на этот раз придётся задержаться в Страсбурге подольше.

– Надо же, какая трогательная забота, – то ли всерьёз, то ли с иронией заметил гость.

– Устроимся, а после, дорогой мой, обедать в наш любимый «Понт Сент-Мартин». Угощаю.

– Надо же, – вновь повторил Павел, – стало быть, не по гамбургскому счёту? В прошлый раз мы оплачивали понемецки, пополам. Может, и на этот раз? Впрочем, хозяин – барин! – заметил сибиряк, почему-то лихорадочно обшаривая свои карманы.

– Что-нибудь пропало? – озабоченно спросил Зоммер.

– Да вроде все на месте. Вот только твое письмо никак не найду. Хорошо помню, что перед приземлением засунул его в карман пиджака. Я ещё раз читал его в самолёте.

– Да чёрт с ним! – Зоммер подхватил чемодан Павла и энергично потянул его к выходу.

На такси они отправились на частную квартиру, снятую для Павла. Оказалось, это совсем недалеко. Входные двери единственного подъезда низкого четырёхэтажного дома им открыла приветливая мадам Лурье – пожилая миловидная женщина.

Двухкомнатные апартаменты производили вполне благоприятное впечатление. Светло, чисто, уютно.

– Ну как, Павел, нравится? – поинтересовался Зоммер.

– Вполне прилично…

– Но есть одно неудобство. Видишь ли, мадам Лурье владеет только французским… – с сожалением сообщил Зоммер и почему-то посмотрел на часы.

– Не беда, найдём общий язык. – Павел приветливо взглянул на хозяйку.

Оставив вещи в квартире, они поспешили в ресторан.

Столик у окна, за которым они расположились, был тот же самый.

Сделав заказ, Зоммер вытер белоснежным платком вспотевшее лицо и, оглянувшись вокруг, вполголоса заговорил:

– Послушай, Павел, похоже, досмотр в аэропорту подтвердил мои опасения…

– В каком смысле? – спросил Фролов, намазывая ножичком хрустящую гренку чесночным маслом с зеленью.

– Я почти уверен. Более того, за нами, похоже, установлена слежка. Но кем – не имею понятия, – перейдя на шёпот, ответил Зоммер. – Такое впечатление, что своими поисками доказательств по твоему иску я наступил кому-то на пятки. И этот «кто-то», видимо, весьма влиятелен…

– Считаешь, что мы «под колпаком у Мюллера»? – рассмеялся Фролов и тут же вспомнил, что Курт вряд ли смотрел «Семнадцать мгновений весны». – Кому мы с тобой нужны? Ты поэтому своё письмо прислал по почте, да к тому же ещё из Кёльна? Конспирируешься?

– Угадал. Но как видишь, оно пропало у тебя буквально из-под носа. Уверен, что и наша с тобой переписка по Интернету, и телефонные разговоры постоянно отслеживаются.

– С чего ты взял, Курт?

– А с того, что в последнее время я постоянно получаю на мобильный телефон странные эсэмэс-сообщения. Будто какая-то психическая атака. Вот посмотри, я их специально распечатал для тебя.

С этими словами Зоммер извлёк из кармана пиджака листок бумаги.

Павел с любопытством прочитал выдержки из текста.

«Привет, адвокат! Как поживает твой русский гений?.. Вы всё ещё надеетесь выиграть процесс?»

«Привет, Курт. Перестань рыться в грязном белье, иначе твои яйца вместе с тобой будут похоронены в лесу».

«Старина Курт! Зачем тебе нужны эти проблемы из-за русского? Рассчитываешь, что мэтр вам поможет?»

Все распечатанные эсэмэски были строго пронумерованы. Их оказалось аж сорок семь.

– Что за хренотень?! – удивлённо воскликнул Фролов.

– Вот именно, – поддакнул Зоммер. – Честно говоря, я не знаю, что означает слово «хренотень». Но одно я знаю наверняка – за нами следят.

– Послушай, Курт, так этих «доброжелателей» можно засечь по обратному адресу. Они же остаются в мобильнике?

– Кто тебе это сказал? Тоже мне, агент выискался. Если я тебе звоню или шлю сообщение, то ещё, может, и остаются. А эти – ни телефона, ни коммутатора.

– Так, Курт, давай плясать от печки, – окончательно забыв о еде, предложил Фролов. – Что же ты такое за это время нарыл, что тебе угрожают оторвать яйца?

– Скорее тебе, а не мне, – прошептал в ответ адвокат.

– С чего это вдруг мне? – искренне удивился Павел. – Ты же чего-то там собираешь…

– Нет тебя – нет и иска, – назидательно попытался объяснить адвокат.

В этот самый момент официант принялся убирать со стола тарелки, и Зоммер предусмотрительно замолчал. И лишь когда тот ушёл, он продолжил:

– Накануне твоего приезда мне на мобильный позвонил какой-то тип и нагло заявил, что, когда ты прибудешь в Страсбург, он желал бы с тобой встретиться. Когда я прямо спросил этого мистера инкогнито, на какой, так сказать, предмет он жаждет встречи с тобой, тот так же прямо ответил, что готов помочь нам выиграть процесс в обмен на копию какой-то твоей диссертации.

– При чём тут мой иск и моя диссертация?! Ничего не понимаю. В распечатке, которую ты только что мне показал, некто требует отозвать иск и явно боится, что мы выиграем процесс. Так?

– Так…

– Но тогда получается, что за тобой следит ещё кто-то, который даже готов помочь нам выиграть процесс в обмен на давно забытую диссертацию. Ничего не понимаю, – вновь повторил Павел.

– А я уж тем более, – ответил Зоммер и вновь с подозрением посмотрел на чернявого официанта, который торжественно шёл к их столику с тыквенным супом в горшочке и новой бутылкой вина.

– Ответь честно, Павел, что такое некая твоя установка? – неожиданно спросил Зоммер. – И ещё. Ты случайно не работаешь на оборону или космос? И вообще, кто ты такой, Фролов?

Павел от неожиданности уронил ложку в тарелку, обрызгав при этом галстук.

– А ты откуда знаешь об установке?..

– Так ведь у нас здесь, на Западе, недели две назад пресса протрубила о какой-то сенсационной установке, способной чуть ли не осчастливить мир. И в связи с этим упоминалось твоё имя как автора или соавтора уникального открытия, незаслуженно забытого, – пояснил Зоммер. – По крайней мере, я так понял. Может быть, всётаки ты расскажешь своему адвокату, что это такое? Сдаётся мне, что господином Павлом Фроловым, стоило его имени всплыть на поверхность в связи с иском в Страсбургский суд, кое-кто всерьёз заинтересовался. Но отнюдь не в связи с его требованием вернуть девяносто две тысячи американских долларов… И ещё сдается мне, что ты вскоре можешь стать обладателем не жалкой сотни, а многомиллионного состояния.

– Вот чёрт! – в сердцах воскликнул Павел. – Рассекретили…

– Что рассекретили? Кто рассекретил? – Вжавшись в стул, адвокат замер в ожидании ответа.

– Мою старую разработку. Из-за которой, собственно говоря, и началась провальная полоса моей жизни: дефолт, потеря денег, смерть мамы… Прости, я даже побывал в сумасшедшем доме… – с грустью и отчаянием стал рассказывать Фролов. – А вот кто и зачем? – Он встал из-за стола. – Прости, мне надо в туалет. – Фролов решительно направился не в сторону туалета, а к выходу из ресторанчика.

Зоммер не посмел последовать за ним.

Оказавшись на улице, Павел еле сдержал слёзы. Неожиданно явившиеся воспоминания душили его. Вся жизнь насмарку. И при чём тут деньги?! Он давно потерял вместе со смертью мамы точку опоры в жизни. Он потерял цель, ориентиры…

Павел вышел на мост через речку Илл, окружающую центр города, и тупо уставился в чёрную гладь. Что-то сегодня он уже думал о спасении человечества. Нет, не так. В самолёте он вновь думал, что скажет Зоммеру по поводу нового иска. Точно. Скольким же людям сломал судьбы тот дефолт?! Сколько таких же, как он, потеряли ориентиры в жизни? Выходит, Зоммер всё же прав? А он хорош гусь, – Павел невольно, при сравнении себя с гусём, повернулся в сторону вывески ресторанчика, где он только что сидел, – …печётся лишь исключительно о себе. Надо решать.

– Что с тобой, приятель? – Фролов почувствовал на плече тяжёлую руку толстяка-адвоката.

– Прости, мне захотелось побыть одному. И жрать чтото расхотелось. Ещё раз прости, Курт, что испортил тебе ужин.

– Это ты меня прости. Но я не специально. – Зоммер успокаивающе похлопал Фролова по плечу. – Пройдёмся. За стол я уже заплатил.

В тишине они прошли уже четвёртый мост, как Фролов сам решил вернуться к теме разговора:

– Понимаешь, Курт, очень давно мы с коллегами сделали, можно сказать, революционное открытие – придумали установку, которая во многом могла помочь людям. Ты прав, я действительно работал на космос и оборону, но открытие сделал, как ни странно, применительно к медицине. Представь, если повысить температуру тела до сорока трёх – сорока четырёх градусов по Цельсию, то раковые клетки умирают за считаные часы, а здоровые при этом сохраняют жизнеспособность. – Фролов сделал многозначительную паузу. – Но, увы, добиться этого было практически невозможно. Точнее, когда-то было невозможно, ибо кровь сворачивается примерно при сорока двух градусах.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил адвокат.

– А то, что я сделал эту установку. Почти сделал. Только не для человечества, а для мамы. Она болела раком. Но действующий образец создать так и не удалось. Те самые девяносто две тысячи, на которые я собирался её создать, испарились с дефолтом… Теперь эта тема умерла. Как мама. Этот иск – всего лишь блажь, понимаешь? Мужик закусил удила и пошёл на принцип ради принципа. Вот и всё.

– Послушай, Павел, а ты ведь гений! – восторженно произнёс Зоммер, невольно что-то калькулируя в огромной рыжей голове. – Теперь становится понятна хоть одна из линий непонятных наездов. Ну и влип же я в историю…

– Меня лично больше интересует другая линия, с эсэмэсками, – неожиданно с ледяным спокойствием ответил Павел. – С той я как-нибудь сам разберусь. Хотя откровенно говоря, непонятно, кому понадобилось сейчас рассекречивать мои научные разработки. Если, конечно, они попадут в руки япошек или американцев, тогда другое дело. Но и они не сумеют быстро довести дело до конца. И моя диссертация не поможет. Так что давай лучше вернёмся к нашим баранам. Как ты считаешь, кто и почему так опасается судебного разбирательства по моему иску? Хотя постой, мы, кажется, уже пришли. Я жуть как устал.

– Ещё бы! Такой перелет. – Зоммер не стал спорить. – До завтра.

Впрочем, «завтра» для его русского учёного, как выяснилось позже, могло и не наступить.

После ванной в квартире мадам Лурье, завернувшись в халат, Павел едва вошёл в спальню, как тяжелый, как кувалда, кулак сначала попал ему в печень, а во второй раз в скулу. Фролов, как мешок, рухнул на пол.

Боковым зрением он видел лишь силуэт мужчины, который деловито вспарывал его чемодан.

Вот сука, новый чемодан испортил! Павел попытался незаметно выпутаться из громоздкого халата, а когда наконец правая нога освободилась из-под полы, он что было силы ударил силуэт в крестец. Его недавний обидчик как одуванчик отлетел в сторону и угодил головой в батарею.

Легко вскочив, Павел бросился к обидчику, но, не успев сделать и полшага, получил удар чем-то металлическим по голове. Значит, их все же двое, была последней его мысль, прежде чем потерять сознание.

Когда он очнулся, вокруг царил настоящий бедлам: вывернутые наизнанку чемодан и портфель, на ковре разбросаны бумаги, одежда, бритва, зубная щётка. Дверцы шкафа и комода тоже распахнуты настежь, хотя Павел даже понятия не имел, что там лежит.

Только сейчас он понял, что сидит совершенно голый.

– Гляди, очнулся. – Павел услышал голос, исходивший из угла комнаты. – Вот уж никак не мог предположить, что русские учёные умеют драться.

– Это точно. Наши хиляки явно им не чета, – согласился второй голос, доносившийся из другой комнаты.

Говорили на английском, так что Фролов всё прекрасно понимал.

– Жить хочешь? – без обиняков спросил его тот, что был рядом.

– Кто вы такие? По какому праву? Я российский учёный… – начал «надуваться» Павел, но его тут же оборвали.

– Знаем, кто ты. Если бы ты был мелкой сошкой, то тебе пора было заказывать гроб, – недвусмысленно заметил тот же мужик.

– Что ты, Серж, разговоры с ним разводишь? – В спальне появился «шкаф» ещё более внушительных размеров, чем напарник. – Говори, что велели. Я тут не намерен ночь напролёт высиживать.

– Слышал? Мой коллега дело говорит, – подхватил первый и без всякой паузы огорошил Фролова: – Мы тут тебе миллион принесли. Не ваших русских рублей, а евро!

– А что взамен? – еле выдавил Павел, уже понимая, что последует в ответ. И не ошибся.

– Твоя диссертация, приятель. Мой босс считает, что это будет полноценный обмен, а я привык с ним не спорить.

«Точно! Зоммер прав. Это те же парни, которые ему звонили накануне, – улыбнулся своим мыслям учёный. – Скоры же они на действия…»

– Так что, будем меняться?

– У меня нет с собой диссертации, – спокойно ответил Павел, с каждой минутой ощущая, что силы потихоньку возвращаются к нему.

– Это мы уже знаем. – Тот, кого звали Серж, весьма красноречиво оглядел разгромленную квартирку мадам Лурье. – А где же она?

– Так я вам и сказал, молодые люди, где диссертация. И потом, передайте своему боссу, что моя диссертация вот без этой самой головы, – Фролов прикоснулся пальцем к виску, – ничего не стоит. Ни миллиона, ни двух.

– Я понял! Ты просишь два миллиона. Это конкретно.

– Вы бы лучше дали мне полотенце прикрыться. А то сижу тут перед вами в чём мама родила. Неприлично. Тем более что мы говорим не о сексе, а о делах. Или, может быть, вы голубые?

– С чего ты взял, придурок? – воинственно спросил Серж и демонстративно привстал, как бы угрожая очередной порцией побоев.

– Не обижайтесь, ребята, – примирительно попросил Фролов, – это ваши таможенники в аэропорту завели, раздели чуть ли не догола, тоже искали непонятно что… Вот я и решил, что у вас тут все балуются этим делом. То есть я хотел сказать – телом.

Все дружно засмеялись, и это стало для Фролова сигналом. Он увидел, как безымянный налётчик поднял с пола полотенце и почти вплотную подошёл к нему. Этого было достаточно, чтобы Павел, собрав все силы, бросился на него и сбил с ног. Возможно, они долго барахтались бы в недобрых объятиях, если бы в какой-то момент учёный не почувствовал, как что-то острое вонзилось в шею. «Как тогда, до психушки», – невольно сравнил он и отключился.

Вот уже битый час адвокат нервно прохаживался по центральной аллее парка «Оранжери». Расставаясь накануне, они договорились во избежание лишних ушей и в целях личной безопасности встретиться исключительно в людном месте. Центральная аллея парка в этом смысле подходила идеально. Да и подышать свежим воздухом обоим бы не помешало. Но Фролов не появился. Молчал и его телефон. Интуиция подсказывала ему недоброе…

Понимает ли этот русский парень, почему, чёрт подери, его драчка за жалкие девяносто две тысячи долларов вызвала столь странную реакцию? Причём непонятно где больше – в России или здесь, в Европе? А может, в Америке? Или ещё дальше – в Австралии? Ведь и дураку ясно, что Павла пытаются запугать. Это может означать лишь то, что они прищемили неведомому спруту щупальца.

Нет, ждать дальше бессмысленно! Наверняка что-то стряслось. Поднявшись в квартиру Павла, он никак не мог достучаться в дверь и позвал мадам Лурье. Она открыла запасным ключом и первой вошла в гостиную. Лучше бы старушка этого не делала, так как, охнув, по стеночке выбралась назад в прихожую.

«Неужели мёртв?» – первым делом пронеслось в голове Зоммера, и, оставив мадам приходить в себя, он вошёл.

Фролов лежал ничком, широко раскинув руки. Крови не было. И то уже хорошо. Склонившись над Павлом, адвокат осторожно пошевелил его. Реагирует?

– Слава богу! – с явным облегчением вскрикнул Зоммер, когда скорее почувствовал, чем увидел, что Павел зашевелился. – Мадам Лурье, мадам Лурье! Хватит там тихо умирать! У вас есть нашатырный спирт?

В этот момент с флакончиком нашатырного спирта в дрожащих руках в комнату вернулась мадам.

– Не буду я нюхать эту пакость. – Едва почуяв едкий запах нашатыря, Фролов ожил и оттолкнул её руку.

– Может, у вас есть водка или коньяк? – спросил Зоммер.

– Есть шнапс, месье.

– Слабовато, конечно, для такого богатыря, но несите. Не забудьте и для меня рюмочку, – оживился адвокат.

– Ну, рассказывай, герой… – нетерпеливо произнёс Зоммер, когда оба выпили абрикосового шнапса.

Неожиданно Павел произнес:

– Похоже, ты был прав. Нас не оставят в покое. Почему?

– Если бы я знал! – Зоммер вознёс руки к небу. По его лицу текли крупные капли пота. – Ты лучше выкладывай, что же здесь произошло?

Фролов рассказал, как его навестили «гости». Принесли деньги в обмен на диссертацию. В итоге не сговорились…

– В каком смысле? – перебил адвокат. От волнения он стал плохо соображать.

– В самом прямом. Ты уже шуток не понимаешь. Главное, я понял – может так случиться, что мне не понадобится никакой страстьбургский суд.

– Понятно.

– Если понятно, какого чёрта спрашиваешь? – Павел явно был раздражён. – В вашей хвалёной Европе, наверное, такое теперь в порядке вещей. А ещё говорят, что у нас мафия…

– Так или иначе, отступать не будем. Ни в коем случае! Мать их за ногу! – заскрежетал зубами ещё некогда рафинированный выпускник Страсбургского университета.

Именно сейчас он окончательно осознал, что дело, заниматься которым его обязали, может повернуться по-разному. Можно и пулю получить, а можно заработать миллионы. Впрочем, своим открытием он не спешил делиться с русским, не зная, какую можно вызвать реакцию.

– Павел, а ведь ваш император Александр был прав, когда говорил, что вы, русские, и мы, немцы, самые родственные по духу нации в мире…

– И что? Поэтому вы на нас напали в сорок первом?

– Не будем сейчас это обсуждать. Теперь-то мы дружим…

– Ага, до первого крутого поворота… – Фролов, похоже, окончательно очухался, особенно после того, как мадам Лурье напоила их отличным кофе.

Зоммер мгновенно уловил его возвращение к нормальному физическому состоянию.

– Не время сейчас историческими разборками заниматься. Значит, мы потащили всё-таки ниточку. Точнее, я зацепил. Но если это так, нас должны убрать…

– Нет, это слишком опасно. Физически нас устранять никто не будет. Пока. И мое ночное приключение – наглядное тому подтверждение. Случись что серьёзное – поднялась бы такая шумиха в прессе! На ноги поставили бы и Интерпол, и все спецслужбы – наши, европейские, американские…

– Вон куда тебя понесло. Хотя, возможно, ты и прав. Нас пока лишь прощупывают. Это заслуга мэтра Конти. Прости, забыл сказать: на днях в интервью «Евроньюс» он туманно заявил, что дело русского в Страсбургском суде не имеет особых перспектив.

– Он так считает? Ты же говорил… – с расширившимися от удивления глазами спросил Фролов.

– Ну и тупые же вы, русские, когда не пьёте, – махнул рукой Зоммер. – Это отвлекающий манёвр. Понимаешь?

– Не понимаю. Ты вообще пока мне ничего не рассказал, что нарыл.

– Когда я мог тебе успеть рассказать? Сейчас кое-что расскажу. А пока одевайся.

Зоммер прошёл в ванную, чтобы тоже привести себя в порядок.

– Слушай, Павел, а твои ночные пришельцы могли чтонибудь найти?

– Ни хрена! Стоп! – Фролов стукнул себя ладонью по лбу. – А вдруг кто-то уже в самолёте за мной следил? Тогда все концы надо искать в России.

– Не факт, – отрезвил его Зоммер. – За тобой могли следить и эмиссары отсюда. Кстати, Павел, помнишь, в нашу первую встречу ты сказал мне, что великие люди потому и великие, что никогда и ничего не делают наполовину?

– К чему ты клонишь?

– А к тому, что нам всё-таки нужно отозвать твой иск и одновременно подать новый. Тогда мы сможем расширить рамки нового иска, то есть предъявить его, если понадобится, не только российским властям, но и представителям третьих стран…

– И тем самым окончательно вызвать огонь на себя? Хочешь устроить вселенское судилище за мой счёт? Да?! – закричал Фролов. – Тебе это, конечно, выгодно. А мне?

– У-у, ты, вижу, окончательно оправился, – засмеялся Зоммер. – Так всё-таки ты будешь подавать новый иск?

– Сначала расскажи всё, что нарыл.

– Упаси бог, не здесь. Лучше в парке, – решительно встряхнулся Зоммер.

Через четверть часа они были в парке.

– Главное: мне удалось с достаточной точностью установить, что задолго до объявления дефолта в девяносто восьмом году из России утёкло в неизвестном направлении порядка семидесяти с лишним миллиардов долларов. – На природе, не опасаясь подслушивания, адвокат мог говорить откровенно.

– Что значит – в неизвестном направлении?

– Абсолютно точный вопрос, мой друг. Тебе лучше меня известно, что так не бывает. Если из одного места убывает, в каком-то другом прибывает.

– Хочешь сказать, что мои деньги кто-то просто-напросто увёл? – изумился Павел.

– Если бы только твои?! В данном случае народные или государственные, как тебе будет угодно. Хотя люди в вашем Сбербанке в девяностом году потеряли не меньше, чем в девяносто восьмом. Тогда был ещё СССР и исков в Страсбургский суд не подавали. Но не в этом даже дело. Главная констатация, что деньги из России утекали уже задолго до дефолта.

– То есть ты хочешь меня убедить, что дефолт девяносто восьмого года был кем-то специально инспирирован? Вроде как ширма, – пристально посмотрев собеседнику в глаза, спросил Фролов.

– Именно так. Интуиция.

– Ой ли?! Немцы никогда особо не полагались на интуицию. Вы не русские. Выкладывай, что ещё имеешь и кто помог? – жёстко сказал Павел.

– Друзья-хакеры помогли, – шёпотом ответил Зоммер, хотя в парке народа заметно поубавилось. Наступило святое для французов время – обед.

– Какие ещё хакеры?

– Обыкновенные… Дело в том, что год назад мне довелось защищать в городском суде Кёльна группу молодых хакеров, уличённых в «компьютерном терроризме». В результате я добился для них условного лишения свободы. Так что они мои должники. Готовы оказывать помощь в чём угодно. При этом, учти, бесплатно.

– Ну и что? – вскинул брови Фролов.

– А то, что они собрали воедино всю необходимую в Интернете, в корпоративных системах банков, включая ваш, национальный, объёмистую конфиденциальную информацию. Заметь, они не воровали с чужих счетов, а только отслеживали проводки. В итоге обнаружилась некая странная закономерность… Тогда я обратился за комментариями к некоторым экспертам банковского дела. Словом, деньги перекачивались из России по хорошо продуманным финансовым схемам на определённые счета в офшорных зонах на Бермудах, Вирджинских, Каймановых островах, Кипре и даже на Алеутских островах. Само собой, также в США, ряде стран Южной Америки.

– Как же ты умеешь вязнуть в частностях, Курт, – раздражённо прошипел Павел и даже толкнул адвоката локтем, выражая рвущееся наружу нетерпение.

– Пожалуйста. Мои вундеркинды постарались на славу. В течение трёх месяцев они умудрились прошерстить шестьдесят семь якобы наглухо замурованных денежных коридоров – от начала и до конца. Ты понимаешь?

Адвокат вопросительно взглянул на Фролова. Он хотел восторженных излияний, аплодисментов.

– Честно говоря, пока не понимаю, – откровенно признался Павел. – То есть мои деньги теперь на Алеутских островах?

– Ты что, не понял? До девяносто восьмого года мои помощники так и не добрались. Но лично я не исключаю, что повторились схожие схемы. К сожалению, ребятам пришлось прекратить поиски, поскольку заметили, что их взломы кем-то фиксируются… Похоже, все эти замурованные сайты управляются из одного мощного компьютерного центра. И это позволяет предположить, что в мире вполне реально функционирует тайная финансово-банковская система, где аккумулируются огромные средства.

– Какие? – односложно спросил Фролов, скорее для того, чтобы поддержать интерес.

– Если б я знал?.. – развёл руками Зоммер. – Зато я уже знаю, что у этой тайной системы большая-пребольшая голова и она предположительно находится в Штатах. Именно оттуда прослеживается жёсткое управление этими несметными реальными деньгами. А хвост знаешь где? У вас в России! Все деньги или почти все вливаются в эту систему из России. Другое дело, что сначала они попадают туда в виде разных кредитов, субсидий, даже пожертвований…

– А тебя не слишком заносит с выводами, адвокат? – с сомнением в голосе спросил Павел. – Покажи схему. Она у тебя с собой? Как технарь я предпочитаю считывать информацию не со слов, а с чертежей и графических схем.

– Ты что?! – Адвоката словно поразило током. – Я все эти бумаги храню в ячейке депозитария одного из швейцарских банков. Кроме того, я их продублировал на трёх флэшках…

– Тогда всё в порядке, передай одну из них мне… – предложил Павел.

Неожиданно Зоммер замялся.

– Понимаешь, это всего лишь сырьё. Девяносто восьмого года на них нет, кто там у вас, в России, рулит, тоже неизвестно. Кто командует с этой стороны, тоже непонятно. Я же честно говорю, что информация сырая.

Его слова прервал звонок мобильного телефона. Глянув на экран, Курт побледнел.

– Опять эсэмэска. Сразу переведу: «Привет, Курт! Не надейся скрыться от нас. И русского предупреди. И знай, что мы глухие. О каком таком сейфе в швейцарском банке ты вспоминал? Ха-ха-ха!!!» Ты понял, Павел, с кем мы имеем дело?

Фролов был если и не ошарашен, то сильно удивлён.

– Одно из двух, дорогой мой поверенный: либо ты давно носишь на себе шпионские жучки, либо против нас уже работают не просто жулики, а первоклассные специалисты, – неуклюже пошутил Фролов, хотя у самого на сердце скребли кошки. Он неожиданно припомнил, как в его рабочий компьютер кто-то недавно лазил. Правда, тогда Павел не придал этому значения – мало ли что? Может, уборщица неловко убирала на столе. Может, он сам не заметил, как случайно набрал неверный пароль. Но сейчас то странное событие обретало совершенно иной подтекст.

– Из всей создавшейся ситуации ясно одно, – прошептал адвокат, – мы на правильном пути.

– Тогда я согласен, – громко сказал Павел.

– С чем согласен? – не понял адвокат. – Что мы на правильном пути? Так это и дураку понятно.

– Я согласен отозвать свой старый иск и подать новый. А ты уж, будь добр, через мэтра Конти обеспечь нам судебную защиту. Не знаю, как это у вас правильно называется.

Про себя же Фролов подумал, что если они действительно на правильном пути, то и в Москве надо срочно искать поддержку. Только вот у кого?

Воронка конусом вверх

Лабораторная работа № 3

Лондон. Не надо рассуждать трезво

– Вот мы и в Лондоне, дорогая моя Мария Максудовна! Живём в королевских апартаментах самого дорогого отеля, на Пиккадилли! Даже не верится! Ты посмотри, какая кругом роскошь! Ампир, наверное? Или рококо? Или барокко? Прости, дорогая, совсем запутался в этих стилях. Страшно подумать, ведь «Ритц» построен аж в одна тысяча девятьсот шестом году! Я не припомню, чтобы в те годы у нас, на Кубани, дома строили из камня.

– Зато у нас бескрайние поля, дорогой. Здесь и во сне никому не приснится. – Занятая своими делами жена брякнула первое, что пришло на ум.

Супруга Холмова слушала вполуха. Подобрав под себя ноги, она сидела на обтянутой атласом роскошной, словно из музея, кушетке зелёного цвета в ярких сиреневых цветах и приводила в порядок ногти. Она предпочла бы спуститься в дамский салон, которым славился отель «Ритц». Но туда, оказывается, надо было записываться чуть ли не за месяц. Даже для такой важной особы, как она, сделать исключение не представлялось возможным.

Раньше Мария Максудовна, бывая с мужем в зарубежных поездках, предпочитала приводить себя в порядок в парикмахерских при посольствах. Там всегда по традиции держали неплохих мастеров. Да и с оплатой проблем не возникало. Как-никак супруга члена ЦК.

Но сейчас почему-то принимающая сторона настояла на проживании в «Ритце». Холмовы не имели возможности отказаться. Не обижать же госпожу премьер-министра.

– Да-а, англичане умеют сохранять традиции! – решил продолжить монолог супруг. – А как нас, Машенька, встречали в аэропорту, а?! Сколько цветов! Сколько репортёров! Молодец Флетчер! Как она всё здорово организовала! Даже погода словно по заказу!

Откровенно впав в эйфорию, Сергей Михайлович Холмов никак не мог сдержать бьющих через край восторженных эмоций. Для провинциального маргинала, каким он оставался везде и всегда, впечатления от пребывания в столице туманного Альбиона действительно были незабываемы.

– Ладно тебе, дружочек. Что за телячьи восторги?! Ведешь себя как студент! Не забывай, что ты здесь представляешь СССР, а не какую-нибудь станицу на тысячу хат! Ты же слышал, дорогой, что тебя здесь открыто прочат в лидеры нашей страны…

Женщина резко попыталась остудить восторги не в меру увлекшегося супруга.

– Сейчас я приму ванну, ноги просто гудят от усталости, а ты, мой милый, тем временем хорошенько подумай, почему и с какой целью нам оказывают здесь такие почести?

Чета Холмовых час назад вернулась в отель после длительной и довольно утомительной экскурсии по достопримечательностям Лондона. Культурная программа оказалась на редкость насыщенной.

«Всё было так прекрасно, – подумал Холмов, вспоминая о недавней экскурсии, – если бы не этот репортёришка». В какой-то момент, когда охранники, видимо, отвлеклись, один из газетчиков умудрился сунуть Холмову под нос микрофон.

– Как вы относитесь к тому, что вас кое-кто уже прочит в скором будущем в лидеры вашей страны? – выпалил репортёр.

Холмов резко остановился, будто не вопрос, а стена выросла перед ним. Чего-чего, но подобного он никак не ожидал, тем более во время экскурсии.

– Это провокация! – возмутился он, призывая вступиться за него кого-нибудь из официальных сопровождающих. Но те шли далеко впереди, так что помощь к Холмову не пришла. – В нашей демократической стране всё решает народ, и только он выдвигает лидеров, – уклончиво ответил он и быстро нырнул в гущу охранников.

Впрочем, лестно, что и здесь, на острове, осведомлены об истинном положении вещей в стране.

Прощаясь после ужина с гостями, госпожа Флетчер вежливо напомнила гостям, что завтра их ожидает не менее напряженная, но и не менее интересная программа.

Выслушав перевод, Мария Максудовна наигранно оживилась:

– Прошу вас, молодой человек, в точности перевести то, что я сейчас скажу. – После этого она с той же деланой улыбкой обратилась к премьер-министру: – Как писал Сэмюэль Джонсон ещё в одна тысяча семьсот семьдесят седьмом году: «Если вы устали от Лондона, то вы устали жить, потому что здесь есть всё, что можно ожидать от жизни»

Домашняя заготовка оказалась полной неожиданностью даже для мужа, не говоря уже о премьерше.

– О! Замечательно сказано! – Флетчер снисходительно улыбнулась в ответ, отметив про себя, что эта русская леди, видимо, неплохо готовилась к визиту. Хотя, конечно, ей не стоило упоминать дату – получилось уж слишком по-школярски. Но в целом произвело впечатление.

Сергей Михайлович с нескрываемым уважением посмотрел на жену. Что ни говори, умница его Мария Максудовна. С ней не стыдно показаться в любом обществе.

– Подумал над моим вопросом? – холодно спросила жена, выходя из ванной.

Вместо прямого ответа Сергей Михайлович сделал вид, что внимательно рассматривает программу визита.

– Боже мой! В какой раз, дорогой, ты читаешь эту бумажку? Вычитал что-то новое?

– Послушай, Машенька, я что-то перестал понимать, – рассеянно произнёс в ответ муж. – Иди сюда и сама прочти.

Холмов протянул супруге программу визита, отпечатанную на плотной белой бумаге с золотым тиснением британского герба.

Мария Максудовна, насколько это было возможно, эротично присела на колено супругу и, повертев программку в руках, спросила:

– И что ты вдруг перестал понимать, милый? Лично я ничего нового для себя и не увидела.

– Как же так? Наш визит вроде как официальный, трёхдневный, а тут в программе расписано только два дня. Причём заметь – одни культурные мероприятия. Получается, будто мы сюда гулять приехали. Где официальные встречи?

– О чем и толкую, – ехидно погримасничав, ответила супруга, но тут же взяла деловой тон, будто проводила экзамен со своими студентами: – Дорогой товарищ Холмов, ответь мне, пожалуйста, почему госпоже премьер-министру пришло в голову приглашать с официальным визитом именно нас с тобой? Насколько мне известно, ты пока не государственный, а партийный деятель – всего лишь секретарь ЦК. Когда это было, чтобы к первому лицу иностранного государства отправлялось с визитом не первое лицо? – Мария Максудовна испытующим взглядом посмотрела на мужа и добавила: – Так что, Сергей Михайлович, поверь моей женской интуиции: с этим нашим визитом что-то не так. Слишком уж мягко стелет мадам Флетчер. Наверняка ей от тебя чего-нибудь да нужно.

– Что ты такое говоришь, Машенька? Ты же знаешь, что мы познакомились с ней меньше года назад, на похоронах Леонида Ильича. Мы ещё тогда договорились встретиться и обсудить важные вопросы. К примеру, какими путями выводить страну из затянувшегося социально-экономического кризиса. Теперь я настоятельно хочу выяснить, чем может Запад помочь нам в этом. Нам крайне необходимы солидные, долгосрочные кредиты, инвестиции в экономику, понимаешь?! – Холмов не на шутку разволновался, но затем внезапно умолк и погрузился в раздумья, пытаясь вспомнить нечто очень важное. – Хотя, если вдуматься, дорогая, в твоих словах действительно есть определённый резон.

– Ну и резонируй поскорее, милый! – с каким-то непонятным подтекстом хихикнула супруга. – Уже пора спать, а тебе ещё душ надо принять. – При этом она быстрыми движениями ухоженных пальчиков ловко накладывала на кожу лица ночной питательный крем.

– Будем рассуждать трезво… – Холмов встал с кресла и энергично зашагал по комнате.

– Не надо рассуждать трезво, дорогой. Завтра. Исключительно на свежую голову, – проворковала жена, залезая под одеяло. – В душ! А потом ко мне.

Третий день визита четы Холмовых начался в нервозной обстановке. То ли это было обоюдное недовольство минувшей ночью, то ли непонимание друг друга, которое обнаружилось перед самым отходом ко сну.

За завтраком какое-то время они ели молча, пока, наконец, Холмов не вытерпел:

– Между прочим, ты меня вчера обидела. И даже того не заметила.

– Когда? Как? – удивилась супруга, прекрасно понимая, о чём говорит супруг.

– Тем, что тебе, видите ли, не верится, что я могу быть для госпожи Флетчер самой привлекательной политической фигурой в СССР. – Холмов наконец признался в том, что его волновало. – Между тем, дорогая, то, что выбор пал на меня, – вполне объяснимо. Во-первых, я не консервативен, как большинство этих наших мастодонтов… – Холмов отправил в рот большой кусок тоста, сдобренного слегка подсоленным маслом, с кусочком ветчины и сыра, и запил чаем, налитым из серебряного чайничка. – Во-вторых, со мной можно говорить на языке современных реалий. Наконец, мы знакомы с Флетчер ближе, чем другие, и после её визита в Москву продолжили по телефону поддерживать добрые отношения. И потом, я не только партийный деятель, но ещё и парламентарий, член Верховного Совета.

– Таких членов, как ты, у нас пруд пруди! – не удержалась и хмыкнула Мария Максудовна. – В чем сила ваших членов, ты уже доказал этой ночью. Так что не обольщайся, недалеко от них ушёл.

– Опять ты, дорогая, задираешься? Был тяжёлый день, я устал…

– Хорошо. Проехали. Но ты так и не ответил, почему эти члены именно тебе дали такую вольницу?

– Вот это и для меня самого загадка. – Холмов пожал плечами и погладил остатки волос на загривке. – Возможно, старички решили дать дорогу молодой поросли партийных лидеров.

– Тоже мне поросль, – в очередной раз хмыкнула супруга. – Вот Кеннеди был порослью! Ни одной юбки не пропускал.

– …Ну, а кроме того, что я уже перечислил, имеется ещё один аргумент, нет, точнее, не аргумент, а личность. Умный и влиятельный человек, настоящий демократ, идеолог, академик, посол. Он пользуется огромным авторитетом в политических кругах на Западе. Можно сказать, я его протеже. И для Флетчер, и, возможно, для самого Рейгана. Ты должна знать, Машенька. Это Александр Николаевич Ильюшин. Помнишь, он ещё нас на дачу приглашал? Мы тогда долго беседовали о судьбах страны.

Холмов замолк. Молчала и супруга, которую, судя по всему, устроило очередное объяснение мужа.

– Ты знаешь, дорогая, что мне пришло в голову? А что, если именно с подачи Ильюшина мною так заинтересовалась мадам? Про Александра Николаевича давно уже недобрые языки судачат, что он якобы агент влияния.

– А что? – встрепенулась Мария Максудовна. – Не исключено. Поэтому и будь осторожен, а то тебе свернут шею твои же старички-соратники.

– Типун тебе на язык, Машенька!

Ровно в десять утра Холмов был на Даунинг-стрит, 10, а жену, к её великому огорчению, повезли дальше знакомиться с Лондоном.

В зале для переговоров, примыкающем к кабинету госпожи Флетчер, уже присутствовали некоторые члены кабинета министров. Осторожно опустившись на массивный стул, Холмов потеряно оглядывался по сторонам. «Принесли чай с молоком, – удовлетворённо заметил про себя Холмов, – не файф-о-клок, а мне принесли. Знают мои привычки».

Официальная встреча длилась добрых два часа. Но ничего нового Холмов, к удивлению для себя, не услышал. Скоро высокий посланец СССР с разочарованием понял, что вся эта болтовня абсолютно бесплодна и что это вовсе не деловой диалог по конкретным, ключевым вопросам двусторонних отношений. Скорее, ни к чему не обязывающий, абсолютно формальный обмен мнениями и общеизвестной информацией. С чем же ему отчитываться перед Политбюро? Этот вопрос настолько назойливо лез в голову, что, в конце концов, она начала раскалываться от боли.

Встреча явно подходила к концу, когда некий служащий что-то шепнул Флетчер. Она тут же поднялась из-за стола и, оказавшись рядом с Холмовым, неожиданно потянула его за собой. Министры были поражены не меньше, чем сам высокий гость.

– Мы вынуждены прервать на время переговоры, – вежливо объяснила премьерша. Нас с господином Холмовым ждут для их продолжения в другом месте. Приношу извинения, господа.

– А как же Мария Максудовна? – не удержался секретарь ЦК. – Она будет с нами?

– Увы, пока нет. Вы вечером встретитесь в Королевском оперном театре. Там специально в вашу честь дают балет…

О чём она? Но размышлять ещё и над этой странной разлучкой у Холмова не было времени. Он мучительно раздумывал над тем, что же имела в виду «железная леди», говоря о продолжении переговоров в другом месте.

Ответ не заставил себя ждать. Уже через час кремлёвский посланец сидел в роскошном салоне десятиместного «Фалькона» в компании с премьер-министром.

В салоне они находились одни, если не считать долговязого переводчика в тёмных очках. Неожиданно Флетчер что-то прошептала ему на ухо. Переводчик тут же вышел из салона и вскоре вернулся с двумя беспроводными наушниками. Одну пару Флетчер нацепила себе на ушко, а другую протянула гостю.

– Так будет проще общаться, – пояснила она. – Сколько лет в политике, а привыкнуть так и не могу, когда при встречах тет-а-тет присутствует кто-то третий…

– Но ведь переводчик всё равно слышит наш разговор!.. – так и не понял Холмов.

– Поверьте, речь тут не о какой-нибудь конфиденциальности. Наши переводчики связаны в этом смысле законом, – охотно объяснила мадам, прислушиваясь при этом, хорошо ли слышен в наушнике закадровый синхронный перевод. – Я буду с вами предельно откровенна, как с другом. Без откровенности любой конфиденциальный разговор теряет всякий смысл. В настоящий момент я намерена общаться с вами не как премьер-министр, а как посол одной очень влиятельной и могущественной организации, целью которой является сохранение стабильного мирового правопорядка и обеспечение безбедного будущего всего человечества.

Флетчер почувствовала, как её спутник напрягся. На какое-то мгновение она даже усомнилась, а тот ли человек этот русский, который им нужен. Но тут же себя же одёрнула. Разве имеется выбор?

– Об этой организации мало кому известно. Поэтому сразу убедительно прошу вас учесть и запомнить: то, что сейчас я намерена вам сообщить, должно остаться тайной за семью печатями. Даже для вашей очаровательной супруги, с которой, как я догадываюсь, вы всем делитесь и советуетесь. Это прежде всего в интересах вашего государства и, разумеется, вашей личной безопасности.

«Провокация! Настоящая провокация… – мысленно повторял Холмов, – а ведь Мария Максудовна предупреждала! И посоветоваться даже не с кем».

– Куда мы сейчас летим? – наконец выдавил он из себя.

– Через минут двадцать, максимум полчаса приземлимся в Шотландии, – словно не замечая замешательства собеседника, сообщила премьер. – Там есть один изумительный замок, бывшая официальная резиденция королей в Шотландии. При королеве Виктории замок был её летней резиденцией. Теперь он принадлежит человеку, которому я взялась помочь встретиться с вами, господин Холмов.

– В Шотландии?! – изумился Холмов, растянув слово на четыре слога.

– Именно в Шотландии. Там вас ждёт встреча с этим выдающимся человеком. Поверьте, его слова ловят на лету главы многих государств. От него в немалой степени зависит не только их личная судьба, но и благополучие державы, а может быть, всего мира.

– Назовите его имя, – наконец опомнился секретарь ЦК.

– Оно вам ничего не скажет. Он сам назовёт себя. И предвосхищать тему разговора мне тоже не хочется. Не буду скрывать, господин Холмов, именно ради этой встречи и был организован ваш визит в Великобританию. Это было нелегко…

– Госпожа премьер-министр, – неожиданно для самого себя возвысил голос Холмов, – скажите прямо: вы меня вербуете?!

Похоже, что если бы дверь самолёта была открыта, Сергей Михайлович выпрыгнул бы на лету.

– Успокойтесь. – Флетчер мягко, насколько это было возможно для «железной леди», тронула Холмова за плечо. – Поймите меня правильно. Я не уполномочена обсуждать цель предстоящей встречи, тем более что не являюсь членом выше упомянутой организации. К слову, и вам вряд ли предложат в неё вступать. И потом, насколько мне известно, вербуют шпионов, но никак не будущего главу великого государства. Господин Холмов, вы действительно не поняли, о чём идет речь? Или синхронист что-то путает? Поймите, вас приглашают в альянс самых могущественных и влиятельных персон цивилизованного мира как будущего главу великого государства.

– С чего вы взяли про главу государства?! У нас в Советском Союзе немало потенциальных лидеров, а я для этой роли считаюсь пока молодым.

– Скромничаете. Как раз потому, что молоды, многое успеете сделать для будущего вашей многострадальной страны. Неужели вы сами не хотите этого?! Или хотите от меня услышать о гарантиях вашего назначения? Пожалуйста! Их вам даст уже упомянутый господин.

Такого напора от этой благообразной во всех отношениях леди Холмов не ожидал.

– Мне важно знать, пока не приземлились, готовы ли вы сотрудничать?

В голосе Флетчер зазвучали металлические нотки, которых побаивались не только в Королевстве, но и далеко за его пределами.

– Как можно так сразу? Надо хотя бы все осмыслить. Я даже не понимаю, о каком-таком всемогущем человеке вы говорите? В конце концов, я не мальчик. Я не могу верить господину Икс.

Холмов изобретал новые и новые аргументы, чтобы от него отстали. Хотя бы на время.

– Можете верить мне, – уверила Флетчер. – Так да или нет? Пока выбор пал на вас, но в любой момент партия может быть переиграна. Вы сами только что сказали, что у вас немало достойных лидеров. – Почувствовав слабину в настроении собеседника, Флетчер решила немедленно его дожать.

– Коль речь идёт о благе моей страны, скорее да, чем нет, – всё ещё колеблясь, задумчиво произнёс Сергей Михайлович и сам испугался собственных слов.

Между тем премьер-министр резко поднялась и, придерживаясь за спинки кресел, направилась в соседний салон самолёта.

На фоне неправдоподобной синевы зимнего шотландского неба замок Балморал, построенный целиком из светло-серого гранита, производил впечатление некой театральной декорации. Когда высокие гости оказались на зелёной лужайке перед замком, навстречу уже бежали двое дюжих молодых людей в чёрных костюмах. Вежливо поприветствовав Флетчер и Холмова, они с той же подчёркнутой предупредительностью препроводили гостей в рыцарский зал, стены которого сплошь были увешаны мечами, пиками, кирасами, арбалетами, щитами и другого рода рыцарскими атрибутами.

Госпожа Флетчер тут же потребовала воды. Врачи рекомендовали ей принимать жидкость как можно чаще, лучше всего каждые четверть часа. Премьер-министр худела.

Оглядываясь по сторонам, Холмов явно чувствовал себя не в своей тарелке, словно оказался в какой-то ловушке ирреального мира. Не прошло и пяти минут, как он услышал за спиной шаги. Их звук отражался от мраморного пола и улетал под своды зала. Сергей Михайлович обернулся и увидел, что к ним приближается высокий, почти седой мужчина в тёмно-сером смокинге, который только подчёркивал его спортивное телосложение.

«Интересно, сколько ему лет? – подумал Холмов. – Это конечно же и есть хозяин замка. Надо же?! Секретарь ЦК великой страны и на какой-то частной аудиенции. Хотя ездят же сильные мира сего на аудиенцию к Папе. И ещё припадают на колено, целуют руку. – Убеждённому атеисту это было непонятно. – Так всё-таки, сколько хозяину лет? На вид не больше шестидесяти». От него исходила настолько мощная энергетика, что Холмов невольно ощутил её силу.

– Здравствуйте, здравствуйте, господин Холмов. Хотите, я угадаю, о чем вы только что думали? О моем возрасте, верно? Увы, я стар. Но ещё не суперстар. Почти шестьдесят пять. Рад вас приветствовать в моей скромной обители! Будем знакомы. Моё имя Дэйв Блейк. Вряд ли оно вам о чёмлибо говорит.

Хозяин замка протянул гостю ладонь размером с небольшую лопату. Пожимая эту «лопату», Холмов вдруг сообразил, что понимает господина Блейка без переводчика. И это обстоятельство его, попросту говоря, ошарашило. Тот говорил на русском, причём совершенно правильно, хотя со странным акцентом.

Блейк наклонился к Флетчер и нежно поцеловал её в щеку. Даже сквозь пудру было видно, как леди зарделась.

– Спасибо, дорогая Маргарет, что выполнила своё обещание и привезла этого русского медведя в наши угодья.

– Не стоит благодарности, дорогой Дэйв, уговор дороже денег, – скромно заметила дама. Она была удивлена не меньше русского гостя. Неужели Блейк знает столь экзотичный язык? Только теперь до неё дошло, почему хозяин замка заранее предупредил, что переводчик им не понадобится. Искушенная в подобных делах леди подумала, что это из-за конфиденциальности происходящего.

– Здравствуйте, мистер Блейк, – вежливо ответил Холмов. – Позвольте сразу полюбопытствовать, откуда вы…

– Знаю русский? О, это долгая история, при случае расскажу. А сейчас, Сергей Михайлович, я хотел бы до ланча показать вам замок, прогуляться по парку…

«Опять начинаются экскурсии…» – едва сдерживаясь, чтоб не выказать своего недовольства, подумал Холмов.

– Извините, господа, но я вынуждена вас покинуть… – неожиданно поднявшись с места, сказала премьер-министр. – Завтра у меня отчёт в парламенте. Надо успеть подготовиться, иначе, боюсь, наши пэры заклюют…

– Конечно-конечно, Маргарет, если надо, – не стал отговаривать её Блейк. – Что касается гостя, то можешь не беспокоиться.

Набравшись терпения, Холмов с достоинством следовал за Блейком, проявляя вежливый, а порой и искренний интерес к красотам замка. Он, конечно, догадывался, что тот намеренно тянет время, пытаясь при этом получше «прощупать» собеседника.

«Возьму сейчас и брякну, что уже не мешало бы что-то рассказать и о себе», – хорохорился секретарь ЦК, но так ничего и не сказал, только кивал и кивал Блейку в ответ на его рассуждения об искусстве, матушке-природе и о прочих безобидных вещах.

Примерно в час дня Блейк пригласил гостя на ланч, который оказался, по мнению Холмова, на удивление скромным. Сначала ему был предложен суп-пюре из тыквы и шпината, затем подали филе трески с картофельным пюре, а на десерт мороженое с клубникой.

– Ну а теперь, уважаемый Сергей Михайлович, поговорим о делах, – промолвил Дэйв Блейк, когда оба оказались в библиотеке. – Здесь нам никто мешать не будет. Предпочитаете виски, коньяк или вашу, родимую? – Хозяин изобразил на лице некое подобие улыбки.

– Пожалуй, коньяк… – сдержанно ответил Холмов, пожалев, что ещё во время ланча не сказал, что он не любитель выпивки.

– А я ценю виски. Когда находишься в Шотландии, надо пить исключительно виски!.. – назидательно произнёс Блейк, наливая гостю коньяк, название которого тот не знал. – Кстати, вы курите? У меня отличные кубинские сигары…

– Нет, благодарю вас, мистер Блейк, я не курю и… не пью, – добавил он после секундной паузы. – В этом смысле я для вас абсолютно неперспективен.

«А он умён, – заметил про себя Блейк, – правда, очень скован. Но это к уму не имеет никакого отношения. Хотя кто знает, ум помог бы расслабиться».

– Жалко, а то составили бы неплохую компанию… – сказал Блейк и, распечатав гигантскую сигару, с явным наслаждением задымил.

– Вы прямо как Черчилль… Виски, сигара…

– Нет, Уинни предпочитал закусывать сигару армянским коньяком. Или наоборот, не знаю, как будет точнее.

– Вы были знакомы с Черчиллем?

– Представьте себе. Правда, уже на склоне лет этого сумасшедшего. Я даже позволил себе поругать его за давнюю речь в Фултоне. Слышали о такой? Из-за желания исправить её отвратительный эффект в мире я, можно сказать, и занялся тем, чем сейчас занимаюсь.

«Наконец-то приехали», – обрадовался Холмов. И не ошибся.

– Вы мне определённо симпатичны. Поэтому буду предельно откровенен. Позвольте без излишних дипломатических реверансов перейти прямо к делу.

Блейк сделал паузу и испытывающим взглядом попытался понять реакцию гостя.

– Так я же только этого и жду, мистер Блейк, – с нескрываемым ехидством ответил Холмов. – Если вы уже меня сюда затащили, то я готов все выслушать.

– Неплохо, неплохо, мой друг! – засмеялся Блейк. – Люблю, когда мне показывают зубы. Итак, насколько мне известно, предварительный разговор с вами уже состоялся. Я имею в виду беседу с Маргарет. И судя по результатам, вы настроены позитивно, но всё ещё колеблетесь…

– Совершенно верно, пока я не понимаю, чего от меня хотят.

– Тогда я буду изъясняться конкретно и лаконично, – уже совершенно серьёзным и даже жёстким тоном произнёс хозяин замка. – Я, Дэйв Блейк, глава и основатель Всемирного фонда будущих поколений, хотел бы видеть вас среди единомышленников нашей без преувеличения могущественной организации. Цели у нас прозрачны, но действуем мы, увы, тайно. Таковы издержки времени, в котором мы пребываем.

– Масоны, что ли? – не выдержал Холмов.

– Упаси бог. У нас даже нет фирменных бланков, тайных знаков и никакой дидактики. – Блейк довольно точно угадал, что может знать Холмов о мировом масонстве, и своими намеренно наивными аргументами поспешил успокоить советского лидера. – У нас конкретные, но непростые планы, сэр. Это обеспечение стабильного мирового правопорядка во имя спасения будущего человечества, во имя того мира, где не будет ни войн, ни голода, ни болезней, ни экологических катастроф и, возможно, даже самой смерти…

– Очень похоже на коммунистическую утопию, – искренне рассмеялся Холмов. – У нас в стране в такое уже не верят. Вы что, шутите, мистер Блейк?

– С той только разницей, сэр, что коммунисты всегда декларировали одно, а делали другое. Мы же ничего вслух не декларируем, а устанавливаем новый мировой порядок.

– Позвольте полюбопытствовать – и где конкретно добились успеха?

– Представьте себе, везде. От Чили до Китая. Уже десятки не самых передовых стран приняли для себя за основу модель рыночной экономики. Но что ещё более важное – взяли курс на демократический путь развития. В нашем, западном понимании.

– Вон вы куда? – со странной интонацией в голосе произнёс Холмов.

– Туда, кстати, куда и вы, мистер Холмов. Нам доподлинно известно, что вы жаждете реформ в своей стране, хотя вслух их не декларируете. Но это, надеюсь, пока.

Холмов не заметил, как залпом осушил бокал с коньяком, и жестом попросил налить ещё. Неужели за ним в Союзе следят?

– У нас в стране демократии более чем достаточно! – изображая уверенность в том, что говорит, воскликнул секретарь ЦК. – Другое дело экономика. Тут я согласен, дела плачевные.

– Нас тут никто не слышит и разговор не записывается. Так что уважьте меня, не красуйтесь, словно перед публикой. В этом смысле у вас все ещё впереди.

– В каком смысле? – не понял Холмов.

– До этого мы ещё дойдем. А пока послушайте правду. Вы как раз нам и нужны для того, чтобы раз и навсегда покончить с «империей зла» для всего остального мира…

– Это не ваши слова. Это слова Рейгана, – перебил его гость.

– Как раз слова мои. И мысли мои. А он их только озвучил. – Холмов уловил в голосе Блейка нескрываемое хвастовство и одновременно зависть перед реальным политиком. – Простите, я не закончил мысль, вы меня перебили. Так вот, для остального мира – устранить одно из главных препятствий на пути к истинному спокойствию человечества. – Блейк сделал паузу, чтобы сделать глоток виски. – Да-да, ваша страна – реальное и страшное препятствие в этом! И сейчас весьма благоприятный момент попытаться кардинально изменить её. Вы же не станете отрицать и частично только что подтвердили, что в настоящее время в СССР наблюдается полный экономический, а стало быть, и политический коллапс. Это не может не тревожить цивилизованный мир. Согласитесь, нет ничего опаснее голодной страны с ядерной бомбой за пазухой. Так что смена у вас политического курса необходима миру как воздух… Иначе и мы, и вы, одним словом, человечество рискует оказаться на грани третьей и уже наверняка последней для этого самого человечества мировой войны.

– Что вы предлагаете, господин Блейк?

Холмов сам больше всего на свете любил пофилософствовать на публике, а вот слушать других для него было хуже горькой редьки.

– Я исхожу из следующего: многолетняя холодная война, заваренная моим другом Черчиллем, не дала никаких результатов ни вам на Востоке, ни нам на Западе. Исчадие ада так и не победили, а денег спалили немеренно.

Холмов вскочил и прокричал во всеуслышание, что не позволит охаивать великую ядерную державу, страну развитого социализма.

– Вы забыли, дорогой Сергей Михайлович: ни микрофонов, ни других записывающих устройств здесь нет. Так что поберегите свой пыл для реализации наших общих идей. Поймите, я американец, хотя мои корни из Киева. Видите, обещал сказать, откуда я знаю русский язык – пожалуйста. Так вот, я американец и привык говорить прямо и откровенно. Впрочем, вы же сами отлично понимаете, что в вашей стране надлежит срочно все менять. Не так менять, как глупо и недальновидно пытался менять Хрущёв. Но и не так, как Брежнев, чей принцип был вообще ничего не менять. Но дальше так продолжаться не может. Поймите вы это. А мы же понимаем не только это, но и другое. Что для кардинальной ломки строя и прежде всего перехода к рыночной экономике и либеральным ценностям нужен молодой, энергичный и прогрессивно мыслящий лидер. И таким лидером в нынешних реалиях можете стать только вы, сэр.

– И на каком основании вы так думаете?

– Во-первых, вы уже и так близки к самой вершине власти, поэтому сделать вас первым лицом в государстве не составит особого труда. У нас есть люди и ресурсы, которые помогут вам совершить главный в жизни шаг: стать первым легитимным президентом СССР и покончить с системой управления страной через партийную верхушку, которая себя полностью не только дискредитировала, но и изжила как явление политической жизни. Во-вторых, вы, насколько мне известно из близких к вам источников… – Блейк намеренно выдержал ещё одну паузу, как бы лишний раз подтверждая то, о чём уже думал Холмов, – что его кто-то там, в СССР, уже давно и пристально изучает. – …вы по своей натуре современный, демократический лидер. Хотя, честно говоря, демократию я сам считаю чистейшей воды химерой. Знаете, что сказал Гёте? «Нет ничего отвратительнее большинства».

– Мне показалось, что вы что-то ещё хотели добавить, господин Блейк. – Собеседник лукаво улыбнулся.

– Хотел, именно хотел. Словом, если вы, товарищ Холмов, согласитесь с нашей помощью перестраивать свою страну, то мы сможем быстро и безболезненно содействовать всем вашим реформам, которые дадут возможность людям жить более сытно и более свободно. Мы предоставим вам крупные долгосрочные кредиты, инвестируем средства в вашу экономику, ну и так далее. А вы в итоге станете в современной России великим реформатором. Как некогда Столыпин.

– Ладно я. А наш народ вы спросили? Хочет ли этого он? Хочет ли он изменить свою жизнь на американский или английский манер?! – вскинулся Холмов.

– Дорогой господин Холмов, извините меня за столь прямолинейный натиск, но время не терпит… – неожиданно смягчив тон, произнёс Блейк. – В конце концов, я не тороплю вас. Вернётесь в Москву, подумайте, ещё раз всё взвесите, посоветуетесь с умными людьми, такими, например, как академик Ильюшин. Он, кажется, сейчас где-то послом служит? Кстати, возможно, его уже пора переводить в Москву? А о своём окончательном согласии вы сможете сообщить госпоже Флетчер. Только смотрите, как бы вас эти старые пердуны, как говаривал мой отец, не обскакали. Жалко будет… Так что договорились?

– Поживём – увидим, – неопределённо ответил Холмов.

Он искоса взглянул на Блейка, который беззаботно раскуривал очередную сигару, предварительно опустив её кончик в бокал с виски. Блейк был уверен, что он согласится.

На какое-то мгновение его размышления ушли в другую плоскость. Сергей Михайлович задумался о том, как поднять свой авторитет среди товарищей по партии. Что, например, докладывать об итогах поездки членам Политбюро. Не скажешь же им, что он выхлопотал кредиты в обмен на согласие стать членом какого-то масонского фонда?

– Как будет выглядеть финансовая поддержка, если мы будем перестраивать, в смысле, разворачивать страну лицом к демократии, к гласности?

– Теперь понятно, о чём вы сейчас думали, господин Холмов. А то я, признаться, никак не мог проникнуть в ход ваших мыслей. – Блейк встал, приглашая гостя последовать его примеру, и хитро подмигнул: – Завтра, перед отлётом в Москву, Маргарет передаст вам от имени ряда стран, в том числе и Британского Содружества, официальный документ с гарантиями на выдачу долгосрочных кредитов вашей стране. Чтоб это выглядело как можно весомее для вашего правительства. Ещё один документ будет предназначен лично для вас с более конкретным изложением моих предложений, ну и конечно же требований. В каком направлении вы будете разворачивать страну, например, относительно политзаключённых, защиты прав человека и так далее.

Холмов поймал себя на мысли, что почти успокоился. Ведь всё, что он намерен делать и на что сейчас почти подписался, будет делать во благо страны, во благо её великого будущего. Он ещё раз внимательно посмотрел на Блейка. А ведь они, дьяволы, продумали всё до мелочей.

– Ну что, товарищ Холмов? Вижу, вижу, консенсус со своей совестью достигнут! А чтобы вы не сомневались, товарищ Холмов, в искренности и серьёзности наших намерений, и в том, что мы не привыкли бросать слов на ветер, примите от меня на прощание небольшой подарок.

С этими словами Блейк протянул гостю белый запечатанный конверт.

– Что это, мистер Блейк?! – не на шутку всполошился секретарь ЦК, хотя было маловероятно, что в конверте лежат деньги. Слишком уж конверт был худосочным.

– Да так, ничего особенного! – засмеялся хозяин кабинета. – В конверте десять чеков на предъявителя. На миллион долларов каждый. А также данные о номере секретного счёта, открытого на ваше имя в швейцарском банке, пароле и координатах вашего личного банк-оператора…

– Я не могу это принять от вас! – покрывшись по´том, почти закричал Холмов.

– Бросьте кокетничать, – жёстко оборвал его Блейк, и в его серых глазах вновь появились колючки. Он снисходительно похлопал собеседника по плечу. – Это не те подношения, которые вы привыкли получать у себя на родине, в том числе и от ресторанной мафии. Это гораздо больше. И заметьте, это всего лишь маленький аванс в знак нашего знакомства и будущего сотрудничества. Считайте это дружеским подарком или спонсорским взносом, как угодно. Он наконец освободит вас от зависимости от кого-либо в вашей стране. Надеюсь, вы меня поняли? К тому же этот жест доброй воли вас ни к чему не обязывает. Если угодно, можете облагодетельствовать какой-нибудь детский приют или благотворительный фонд. Вы даже вправе внести эту сумму в партийную кассу или заплатить с неё партийный взнос… Ха-ха-ха!

Вконец обескураженному Холмову в смехе Блейка послышались зловещие мефистофельские нотки. Но искушение конвертом оказалось сильнее дьявольских угроз, и гость, густо покраснев, робким движением утопил белый конверт во внутреннем кармане пиджака.

– Благодарю вас, господин Блейк. Скорее всего, я передам этот дар детскому кардиоцентру.

– Вряд ли вам следует это делать, сэр. Откуда у вас деньги? И потом, напомню – в конверте не один чек, а десять.

Холмов вынужденно промолчал.

Проводив высокого гостя до своего «Гольфстрима», магнат набрал прямой телефонный номер премьер-министра:

– Поздравляю, Маргарет! Ты умница! Думаю, мы поставили на правильную лошадку. Твой протеже хотя и в меру образован, зато умён. В меру воспитан и в меру пуглив, но зато без меры тщеславен. Словом, то, что надо.

– Характеристики, Дэйв, как всегда, исчерпывающе лаконичны, – засмеялась в ответ Флетчер. – Но ты знаешь, у меня есть одно сомнение относительно его волевых качеств…

– Тут ты права! Сильного лидера я в нём не увидел. Слишком легко поддаётся стороннему влиянию. Но в принципе и это нам пока на руку. Насколько я помню, ты говорила, что твой высокий гость весьма подвержен влиянию жены?

– Я бы сказала, что он даже очень прислушивается к её мнению. В дальнейшем следует обязательно этим воспользоваться, тем более что его супруга не менее тщеславна, чем муж.

– ОК! Маргарет, не буду более отрывать тебя от государственных дел. Дальше действуй по плану, документы и прочее…

Повесив трубку, Блейк почувствовал неимоверную усталость. Однако настроение было приподнятым. День выдался на редкость удачным. Он был доволен собой: ещё бы, долгожданная операция успешно началась…

Москва. Рыбалка в мутной воде

Стоял августовский вечер, душный и липкий, какие обычно бывают в Москве перед Яблочным Спасом, предвестником резкого спада жары.

Алексей любил эту пору и ждал её прихода. Вот и сейчас, вернувшись в городскую квартиру, он сразу открыл окно, чтобы втянуть в себя хоть малую толику этого воздуха. Увы, это, конечно, не дача…

Туров тихонечко отодвинул край шторы. Внизу, на противоположной стороне улицы, подперев задницами дверцы тёмного «Вольво», стояли два парня в белых рубашках с закатанными руками и о чём-то переговаривались.

«Наглые, черти, даже не скрываются. Кто же они такие? Что им нужно? Сволочи! Прямо у подъезда устроили себе наблюдательный пост! На их языке это вроде называется психологической пыткой», – вспомнил Туров, как этот приём слежки назывался в давно уже не читаных им детективах.

Алексей откинул крышку передвижного бара-глобуса и, достав початую бутылку виски, жадно приложился к горлышку. По своему скромному в таких делах опыту он давно усвоил, что виски может несколько ослабить тревожное предчувствие беды. Бегство от него казалось Алексею столь же бессмысленным и безнадёжным занятием, как бегство от собственной тени.

Этот страх, гнетущий, неотступный и цепкий, как щупальцы осьминога, время от времени пронизывал каждую клеточку его организма. Он как рак проникал в мозг, который лихорадочно искал объяснения всему, что происходило с ним после бури негодования, обрушившейся на него сначала со стороны олигархов, а затем и тогдашнего председателя правительства, и ко всему ещё народный гнев.

Алексей и раньше замечал, что постоянно находится под негласным контролем спецслужб. Но страха тогда не испытывал, ибо считал это вполне нормальным. Столь высокое должностное лицо, как он, а значит, посвящённое во все секреты большого бизнеса, просто по определению не могло не находиться под колпаком. Более того, он считал, что наружка не столько за ним следит, сколько охраняет.

Туров не испытывал особого страха даже тогда, когда его в 1999 году неожиданно вызвали в Генпрокуратуру для дачи показаний в связи с возобновлением расследования обстоятельств дефолта. Просто в Генпрокуратуре появилась «новая метла», объяснили ему тогда коллеги. Но и без этого высокопоставленный банкир сознавал, что неуязвим. Ибо находится в одной связке с всесильными создателями дефолта. Поэтому вряд ли его отдадут на растерзание.

Но вот когда за ним стали следить ещё какие-то типы – явно не из спецслужб, Туров дрогнул. Знать бы, чьи это люди? Кандидатов на эту роль было немало. Люди Блейка и Зубра? Интерпол? – особенно когда он всё-таки, излишне пожадничав, прокололся со слишком большой суммой, предназначенной к отмывке в свою пользу. Кто ещё? Просто бандиты, которые по привычке требуют свою долю?

Где бы Туров ни появлялся, он постоянно ощущал на себе чьё-то неусыпное око. Так что как ни крути, его персона неугодна всем. А поскольку Туров служил или делал вид, что служит, его судьба по большому счёту не стоила ломаного гроша. Почему всё же его не хотят отпустить с миром? Глупейший из глупейших вопросов. Таких персонажей, как он, нельзя отпускать с миром.

Алексей в очередной раз приложился к горлышку бутылки. Вот зараза, не берёт, и всё тут.

Почему не устраняют? Нет замены? Ерунда! Просто нет таких, как он, идиотов, желающих взять на себя непосильную ношу. Сегодня нет. Но что будет завтра? Послезавтра? Свято место пусто не бывает! Он всё равно обречён.

Туров демонстративно вышел на балкон. Пусть стреляют, если хотят. Лучше, чем сейчас, мишени не найдут. Пусть! Опорожненная наполовину бутылка виски явно давала о себе знать. Лёгкий ветерок приятно обдувал. Казалось бы, только думать и думать о чём-то приятном. Так нет же. Он невольно вспомнил разговор, состоявшийся чуть ли ни год назад с давним приятелем и в некотором смысле партнёром по бизнесу Толькой Надеждиным. Тот занимал скромный пост директора одного из филиалов Интербанка. Толька был, пожалуй, единственным человеком, с кем Туров мог откровенно делиться чем угодно. Будучи обладателем весьма живого и изворотливого ума, он вполне мог дать дельный совет, что Турову хорошо было известно по опыту прошлых лет.

На рубеже девяностых годов они успели активно посотрудничать с немалой пользой для собственного кармана, когда из-за развала централизованной расчётно-кассовой системы Центробанка по всей стране стали гулять тысячи фальшивых авизо на миллиарды рублей. Уведённые у государства деньги тут же обращались в твёрдую валюту и выводились за рубеж, что в результате и привело к резкому падению курса рубля, а в конечном счёте к «чёрному вторнику» девяносто четвёртого. Словом, надёжный парень. Под стать фамилии.

Опасаясь прослушки, Туров вытащил из портмоне новую сим-карту, приобретённую не на своё имя, и вставил её в мобильник.

– Привет, Анатоль, это я, – без лишних предисловий начал Туров.

– Ну и что?

– Надо срочно с тобой встретиться…

– Неужели? Что же такое стряслось, если ты вдруг вспомнил обо мне?

– Нельзя сказать, что стряслось, – удручённо ответил Туров. – Но может стрястись.

– Тогда слушай сюда, друг мой любезный, завтра суббота, если ты ещё не потерял счёт дням, я с утра еду на озеро порыбачить. Если хочешь, могу захватить тебя с собой.

– Нет-нет, Анатоль, ни в коем случае, я сам подъеду к бунгало, где-то в полдень, – поспешил откреститься Туров, не желая засветить встречу с другом.

– Как хочешь, – несколько удивлённо ответил Анатолий и повесил трубку.

Наутро, вызвав к подъезду служебную машину, Туров как заправский разведчик не стал в неё садиться, а спустился на лифте в подземный гараж. Там был припаркован его ярко-синий «Порше», на котором он уже, наверное, тысячу лет никуда не выезжал. Туров был в шляпе и больших, на пол-лица, солнцезащитных очках. Банкир очень надеялся, что в таком виде его вряд ли узнает кто-нибудь из следаков, которые ждали его появления у служебной машины.

Только выехав на Рижское шоссе и убедившись, что за ним нет хвоста, Туров по мобильному телефону позвонил водителю служебной машины:

– Володя, ты свободен. Я сегодня никуда не поеду. Что-то давление резко подскочило.

В тот же вечер после удачной рыбалки Туров и Надеждин сидели на веранде. Любуясь закатом, приятели с нескрываемым наслаждением попивали холодное пиво, закусывая бутербродами с икрой. Чуть поодаль в котелке поспевала уха, над которой колдовал некий мужичок. Беседа на веранде его мало интересовала.

Пожалуй, впервые за последнее время Алексей по-настоящему расслабился. И только уже за это был бесконечно благодарен другу. Неожиданно Анатолий спросил:

– Так и будем сидеть, пивко попивать? Ты же хотел чтото рассказать? Или я неправильно тебя понял? Кстати, ты очень изменился. Осунулся, что ли. Даже волосики вроде как поредели и поседели. А это, брат, случайно не бывает.

Прямой вопрос товарища застал Турова врасплох и вернул его к жестокой реальности. Как на духу он обрушил на Надеждина вал проблем и сомнений, предусмотрительно умолчав лишь о фонде Блейка и своей роли в нём.

– Ну ты даёшь! – выслушав рассказ, воскликнул приятель. – Ты что, до сих пор не понял, что бизнеса без политики не бывает? Если ты, конечно, не держишь пивной ларёк где-нибудь в пустыне Сахара…

– Тоже мне открытие, – пробурчал Туров.

Мужичок, колдующий над ухой, что-то призывно замычал, приглашая мужчин к котелку, но оба решительно отмахнулись.

Немного помявшись, Надеждин все же решился на засевший в голове вопрос:

– Ты, Лёха, можешь не отвечать, если не захочешь, но я всё-таки спрошу. Что-то в твоём рассказе, как мне кажется, не так. Ты, часом, не попал в дерьмо? Точнее, в дерьмо, как я понимаю, ты уже попал. Речь уже идёт о политике?

Туров не желал никоим образом говорить об этом. Но деваться, похоже, было некуда. Говорить или не говорить? Промолчать, конечно, можно, но зачем же себя обманывать?! Как бы Алексей ни гнал эти мысли прочь, их не сотрёшь ластиком с подкорки. Он понял, что окончательно вляпался, лишь тогда, когда услышал от Зубра мимолётом брошенную фразу, что они не в бирюльки играют. Мол, те огромные средства, которые с участием Турова концентрируются на неких секретных счетах в офшорах, в каких-то непонятных ему фондах, ещё послужат России. Алексей не стал ничего уточнять. Только как бы невзначай обронил: «Вы имеете в виду Добровольческий корпус?» Именно в этой хорошо ему знакомой американской организации с безобидным и миролюбивым названием после отставки в нацбанке заокеанский «дядюшка» Турова любезно предоставил ему «крышу», под которой он и проработал вплоть до возвращения на прежнее место. Причём Турову было совершенно ясно, что именно американцы и Зубр пролоббировали его очередное возвращение в банк. По складу характера Туров всегда был далёк от политики и всячески избегал быть вовлечённым в неё. Одно дело – управлять деньгами, и совсем другое – оказаться соучастником политических интриг.

– Ты чего воды в рот набрал? – бесцеремонно оторвал его от малоприятных размышлений приятель. – Будешь колоться по всем правилам? Или так, мол, сам догадывайся?

– Пожалуй, последнее.

– Понятно. Но тогда всё же скажи, какого чёрта ты полез на гильотину? Чего тебе не хватало? И барыш имел, и со всех сторон был надёжно защищён. Помнишь, даже от прокуратуры отмазали?! Политика – девушка капризная. На пустом месте себе проблемы создал. – Увидев, что Туров пытается что-то возразить, Надеждин замахал обеими руками: – Не надо оправдываться, это я так, философствую. Тоже мне политик нашёлся. Не говори, только кивни. Посадили тебя под колпак или нет? Свои или чужие?

Туров неохотно, но все же кивнул, что должно было означать всё – и то, и другое.

Его друг настолько разнервничался, что, резко вскочив с места, опрокинул маленький плетёный столик со всей закусью и выпивкой.

– Теперь-то я понимаю, что допустил ошибку, – задумчиво произнёс Туров. – Теперь ломаю голову, как выходить из игры…

– Опять ты не в ту степь. Помнишь, как мы в далёкой молодости девчонкам советовали, когда пытались их клеить? «Расслабься, дорогая, и получай удовольствие». Так же и тебе надо, дорогой мой подруг… На кой хрен тебе выходить куда-то? И кто тебя отпустит?! Ты для них ключевое звено. Ты им позарез нужен, и именно поэтому опасаться за свою жизнь тебе нет нужды. Мне представляется, что тебя пасут лишь с целью психической атаки. Чтоб запугать, заставить по-прежнему на них работать. А вот наши доблестные правоохранители сидят у тебя на хвосте с другой целью – чтобы через тебя выйти на твоих хозяев. Поэтому ты сейчас вроде как между молотом и наковальней…

– Наверное, ты прав, Анатоль! Собираясь к тебе, я тоже примерно так и думал. Спасибо, что подтвердил эти самые думы. Правильно все же говорят: одна голова – хорошо…

В интонациях Турова его приятель не услышал и малой толики оптимизма. Тем более что банкир тут же сам подвёл черту:

– Всё это так. Но пойми, я больше не выдержу! Устал. Если так дело пойдёт, точно в психушку попаду. Или того хуже – руки на себя наложу.

– Это, конечно, не выход. Точнее, им всегда можно воспользоваться, – в задумчивости произнёс Надеждин. – Только вот о чём я сейчас подумал: а вдруг твои боссы и покровители сговорятся с правоохранителями и сдадут тебя в один прекрасный день со всеми потрохами? Спишут на тебя одного все грехи, и точка. Ты об этом думал? Тем более что поводов достаточно. Ты же тогда, в девяносто восьмом, был чуть ли не главным строителем пирамиды ГКО.

– Ах, вот ты о чём, Анатоль… Тогда моей игрушкой развлекалась вся элита – министры, премьеры, вице-премьеры, кремлевские чинуши и даже дочери президента. Ты знаешь не хуже меня, что все они хорошо нажились на этом. Послушать тебя – сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна?.. В смысле, я один.

– Тут мне в голову пришла одна мыслишка, – не обращая внимания на слова Турова, оживился Надеждин. – У тебя наверняка есть досье на все твои операции? Угадал?

Туров опять согласно кивнул.

– Тогда вот что я тебе скажу. Пока досье в твоих руках, любые атаки на тебя маловероятны. Хотя, с другой стороны, чем чёрт не шутит?! Кстати, где оно хранится, твоё досье? – собирая с пола опрокинутую посуду, неожиданно спросил Надеждин.

– Здесь оно, в багажнике…

– Как это – в багажнике?! Ты что, его с собой носишь? – удивлённо вскинул брови Анатолий.

– Нет, разумеется. Просто собираясь к тебе, я подумал, что хранить его в домашнем тайнике опасно, хотя и сейф там сверхнадёжный. Его ядерным взрывом не возьмёшь. Ну, а вдруг нагрянут из прокуратуры или хуже того…

Туров вновь почувствовал, как страх снова предательски накатил на него.

– Ты прав, старик, вышибить из тебя код сейфа им что два пальца обсосать. Даже бить не станут. Впрыснут укольчик, и готово… – Анатолий красноречиво ткнул себя пальцем в шею.

– Теперь понимаешь, почему я и захватил его с собой, – нервно подёргивая бородку, признался старый приятель. – Помнится, у тебя тут был хитрый погребок?

– Молодец, что помнишь. Там сейчас я храню коллекционные вина. Но мысль твою понял. Неужели ты мне так доверяешь, Лёха? – ухмыльнувшись, спросил Надеждин.

– А разве до сих пор ты этого не понимал?!

– Неси скорее свой архив. Схороним его, как положено, и примемся за уху. Только запомни, что я прежде скажу: друзей забывать не след! Как говорится, не сотвори себе кумира, особенно из собственной персоны!

Туров понял, куда полетел камень, но ничего не сказал в своё оправдание. Да и аргументов в запасе не было. Он сбегал к машине и принёс несгораемый дюралевый чемоданчик.

Убаюканный воспоминаниями о дружеской встрече на Истре, Алексей неожиданно заснул прямо в кресле. В последнее время такое случалось довольно часто, так как с определённого времени он терпеть не мог спать в своей гламурной спальне. Странная фобия: всякий раз укладываясь в постель, ему казалось, что он ложится в собственный гроб и утром уже не проснётся. Ну и фиг с ним. Значит, раз и навсегда будет покончено с этой сраной жизнью.

Но всякий раз поутру он с ужасом спрашивал себя: а вдруг эта жизнь и на том свете продолжится, как успокоительно налево и направо обещают слуги Господни? Если уж он такой всесильный, ответил бы хоть раз на этот вопрос.

Нормандия. Коричневое мыло

На душе Александра Духона было отвратительно. Щемящая тоска одолевала его с раннего утра. Не радовала на удивление сухая и тёплая погода и синее небо над головой. Вот уж точно: ничего – так ничего!

Причин для хандры было немало, но главная из них конечно же перманентное ничегонеделание, которым он старательно истязал себя год от года, выдавая его за полноценный отдых. Отчасти он был прав, так как охотно занимался физическим трудом, ухаживал за лесом вокруг шато, стриг газоны, на тракторе таскал брёвна, предназначенные к распилу. Нехитрый физический труд помогал сбрасывать излишний вес, нагружать мышцы, словом, держать форму.

Свое гадкое дело в перемене настроения сделала, как ни странно, короткая информация, проскочившая на телеканале RTVi, что какой-то русский учёный готовится судиться в Европейском суде по правам человека за потерю своих денег во время дефолта 1998 года. Строка новостей, бегущих на экране, сообщала, что иск этого русского в адрес одного из банков, поданный несколько лет назад, принят к рассмотрению.

Настроение испортилось; хотел он того или нет, память, не спрашивая на то разрешения, незамедлительно вернула его в прошлое. «Тоже мне, нашёл время ворошить былое, – неприязненно подумал Александр о неизвестном ему правдоискателе. – Если дело действительно дойдёт до суда, то оно тряхнёт многих».

У Духона тоже были свои счёты с постановщиками дефолта, с которыми одно время тоже хотелось разобраться. Ещё бы, дефолт почти полностью разрушил дело его жизни – молодой и перспективный банк, а вместе с этим восстановил против него клиентов, потерявших свои сбережения. От такого удара трудно оправиться.

Словно это было вчера, Александр ощутил собственное тогдашнее бессилие и, несмотря на жару, поёжился от появившегося озноба. В какой-то момент ему немедля захотелось вскочить в машину и помчаться в Страсбург, который находился не меньше чем в пятистах километрах от шато. Если информация RTVi свежа, то вполне возможно, этот борец за правду ещё там. Если бы удалось его отыскать…

Духон уже представлял, как тряхнет этого мужика за плечи. Опомнись, дурила! Против кого ты прёшь?! Ведь перед тобой не картонные декорации, а… громада! Понимаешь, дурень, громада! Ты потратишь нервы, деньги, силы и, увы, ничего не добьёшься. Тебе это надо? Наверняка у этого его соотечественника есть свои советчики. Кто знает, может, этот иск запущен, как долгоиграющая пластинка. А за ним просматривается политика.

Александр не успел сосредоточиться, как на поясе, где он носил мобильный телефон, зазвучала лезгинка. Надо же, лёгок на помине. Такой звонок установил ему сам Лев Багрянский, чтобы его звонки тот не путал с другими.

– Привет, Саша, как дела? – услышал он знакомый голос друга.

– Привет, привет, борзописец! На ловца и зверь бежит. Представляешь, я ведь только что собирался звонить тебе. Что у вас в столице творится? – с места в карьер спросил Духон.

– Саша, ты о чём? Ничего не творится. Лучше скажи, когда приезжаешь. Мне срочно нужно посоветоваться с тобой.

– Посоветоваться, значит… Вспомнил, что есть с кем посоветоваться, – съязвил Александр.

– Саша, я серьёзно… – явно обиженным тоном ответил Лев. – Если ты не приедешь завтра-послезавтра, мне придётся советоваться с тобой по телефону, что крайне нежелательно. Понял?

– Понять-то я понял. Это срочно?

– Не очень.

– Тогда слушай сначала меня. Ты случайно не читал в газетах про некий иск какого-то нашего учёного в Страсбургский суд по правам человека? Он якобы в дефолт потерял деньги и теперь хочет их отсудить.

– Вспомнил, тоже мне… Ничего подобного я не слышал. Впрочем, ты же знаешь, я и газет давно не читаю.

– Не скажи. Видимо, мужик все эти годы толкался по нашим инстанциям и явно получил фигу. Теперь решил обивать пороги европейских инстанций. Как-то глупо все это. Ты, Лёвушка, постарайся узнать про эту историю, а заодно, в каком банке этот правдоискатель держал деньги. Может, просто помочь ему из кармана. И поставить точку, чем позориться на всю Европу.

– Разузнать можно. А вот поставить точку – это не ко мне, сам понимаешь.

– Тогда буду ждать. Всё-таки любопытно.

«Кому любопытно, а кому горько», – подумал Багрянский, имея в виду явно сумасшедшего учёного, который решил достучаться до Евросуда.

…Вызвав управляющего шато с армянским именем Арсен – долговязого худого украинца, Духон дал ему ряд распоряжений по хозяйству и как-то неопределённо уведомил, что может уехать на некоторое время. Так что джип должен быть готов в любое время дня и ночи.

От нечего делать Александр вновь включил телевизор. Как раз в прямом эфире транслировали пленарное заседание Европарламента. С трибуны выступал министр иностранных дел России Листов, чья речь сводилась к одному – он пытался убедить присутствующих, что власти никоим образом не ополчились на частный бизнес. Дело ЮКОСа в этом смысле стоит особняком, и, основываясь на нём, делать далеко идущие выводы Западу не пристало. И уж тем более в нём нет никакой политической подоплёки. По реакции зала Александр понимал, что депутаты не очень-то верят словам российского чиновника. Всё происходящее невольно наводило на невесёлые размышления, в которых присутствовала нескрываемая обида. Когда случился дефолт, никто из Европарламента не защищал ни банкиров, якобы виноватых перед своими клиентами, ни самих клиентов, хотя случай, как говорится, был более показателен, чем с ЮКОСом, – вина государства в дефолте и во всем, что вслед за ним произошло, была более чем очевидна. Неужели ничего не изменилось за прошедшие десять лет? Похоже, действительно в подлунном мире всё оставляет свой нестираемый след и ничего не забывается.

Спустя час на скорости сто шестьдесят километров джип нёс его в сторону Страсбурга. Мысли вновь и вновь уносили его в прошлое.

…Было около пяти утра, когда глава и владелец одного из крупнейших частных банков России Александр Духон вошёл в здание головного офиса. Дремлющие охранники не успели даже протереть заспанные глаза, как он быстрым шагом прошёл к персональному лифту, который доставил его в кабинет на шестом этаже.

Духон только что вернулся из Белого дома, где проходило очередное, уже двенадцатое за последний месяц «авральное» совещание. На сей раз оно побило все рекорды – почти восемь часов выяснения отношений, консультаций, запоздалых советов.

– Содом и Гоморра, а не совещание у премьера, – вслух произнёс Александр, вспоминая только что закончившееся мероприятие. – Все разом в панике захотели найти выход. А может, сделали вид, что пытаются? Они что, на улицах не бывают?

Он вдруг сообразил, что говорит сам с собой, и устыдился. Совсем, что ли, крыша поехала? Впрочем, у кого она ещё не поехала?!

В городе царило странное настроение – ощущение конца света, смешанное с откровенной русской бесшабашностью, граничащей с отчаянием. Александра дико поразила реклама во вчерашней газете, как будто в стране ничего не происходило. Знаменитый дизайнер одежды Эрменджильдо Зеньа информировал москвичей, что открывает модный салон. По соседству как ни в чём не бывало помещали свою рекламу «Гуччи», «Де Бирс», «Луи Виттон». Но и в этих магазинах вряд ли расцвела бы сейчас торговля.

О девальвации рубля и надвигающемся дефолте ещё только поговаривали вполголоса, а на улицах, особенно по вечерам, было пусто и тихо, как будто взорвалась нейтронная бомба. От этих мыслей уныние с новой силой охватило Александра. Что ещё их ждёт впереди? Дефолт бережно сохраняет всю атрибутику процветания, но не щадит ни людей, ни их деньги. Город, казалось, лишился смысла жизни и находился в свободном падении. Духон вспомнил, как пару дней назад невольно стал свидетелем разговора домработницы с водителем. Та на всякий случай купила несколько коробок шампуня «Л’Ореаль». Неужели и вправду всё возвратится на круги своя? В дома вернётся коричневое мыло – яркий символ советских времен – один кусок на семью из четырех человек. На рынках и в магазинах вновь станут исчезать соль, сахар, мука и спички, а безумное стремление купить хоть что-нибудь охватит людей на долгие времена?..

Он быстро проскочил собственную приёмную и скрылся в кабинете. На Рублёвку ехать было бесполезно. Не хватало ещё два часа убить в дороге. «Это же надо, столько времени потерял зря!» – вновь раздражённо подумал банкир, мельком бросив взгляд на стол с накопившимися документами. Когда он теперь доберётся до этой кучи макулатуры? То, что документы уже этим утром станут именно макулатурой, Александр ни на секунду не сомневался.

Он плюхнулся на диван, закрыл глаза. Но сон упорно не шёл. Впрочем, чего можно было ожидать после того, что происходило накануне? А началось всё с того, что Духон зарулил на автомобильную стоянку у Белого дома, как оказалось, последним. Такого сбора огромных вороных джипов охраны, сопровождавших примчавшихся на зов премьера магнатов, эта стоянка не собирала, пожалуй, никогда. Страна уже спала глубоким сном, когда олигархи и глава правительства собирались раскрыть друг другу объятия. «Им ещё предстоит почувствовать на себе удары девальвации рубля и дефолта, – грустно представил Александр, – а нас уже выбрали на заклание». Апофеозом ночного действа, постоянно прерываемого телефонными звонками из Кремля, стало общение с молодым премьером Николаем Половинником – тщедушным очкариком-златоустом, всего несколько месяцев назад невесть почему назначенным на эту высокую должность.

– Помнишь, как ещё три месяца назад этот киндерсюрприз клялся не подпускать к себе олигархов на пушечный выстрел? – наклонившись к Духону, спросил олигархтелемагнат. – И вот уже допустил.

За столом в кабинете премьера сидели человек десять. Ещё недавно самые могущественные бизнесмены страны, они не до конца сознавали, как сложится их жизнь завтра.

– Всё течет, всё меняется, – односложно заметил Духон. – Только сдаётся мне, Володичка, что нынче он нам нужен больше, чем мы ему.

Премьер действительно при вступлении в должность поклялся держаться от магнатов на расстоянии. Для премьера существуют только интересы государства, и они будут защищены любой ценой, – постоянно декларировал он, отказываясь играть по правилам могущественных бизнесменов страны. Но сейчас явно был экстраординарный случай. С одной стороны, шахтеры на Горбатом мосту перед Домом правительства продолжали безостановочно стучать касками о мостовую в знак протеста его, Половинникова, управления страной. А с другой – не позднее чем завтра надо объявлять о девальвации рубля и дефолте, первыми жертвами которого станут именно банкиры, которые сейчас как коршуны готовы разорвать его на части.

Половинников машинально поёжился и поправил очки на носу. Конечно, с ним ничего не сделают. Сам президент Уралов иезуитски предоставил ему «честь» объявить о дефолте народу. Но всё-таки как-то неуютно…

Половинников имел неплохую интуицию. Как раз в этот момент у одного из олигархов, присутствующих в кабинете премьера, действительно промелькнула мысль разобраться с этим мальчиком. Но он тотчас отогнал её прочь. Ещё не время. Может, позже?

Как один из участников пресловутой «семибанкирщины», он всё ещё надеялся, что государство не бросит его банк на произвол судьбы и выделит кредиты, чтобы заткнуть зияющие дыры в бюджете. Надеялись на это и остальные. Никто до конца так и не верил, что власть отплатит им такой «чёрной неблагодарностью».

Духон тоже решил не сдаваться на милость судьбе. Надо поскорее что-то делать, попытаться остановить неотвратимо надвигающуюся катастрофу, жертвами которой стал бы не только его банк, но и миллионы людей. Он тяжело встал с дивана и по привычке потянулся к пачке сигарет. Вытащив одну из них, он не стал закуривать, а вернулся с нею в кабинет. Не зажигая света – уличная иллюминация вокруг достаточно освещала комнату, – Александр наугад нажал одну за другой две кнопки на телефоне.

Первым делом он решил вызвать председателя правления Алексея Некрасова и директора пресс-службы Льва Багрянского, словом, людей, которым безоговорочно доверял. Правда, Александр далеко не был уверен, что кто-то из служащих мог его дождаться.

Не прошло и двух минут, как в кабинет бочком протиснулся Некрасов – молодой, измученный событиями последних дней мужчина с потухшим взглядом. Алексей являл собой образец высококвалифицированного, дотошного до педантичного банкира с одним-единственным недостатком: он умел слушать только себя и ещё, пожалуй, самого Духона. Собственно, такой и нужен был в банке. Но только не сейчас, когда грянул кризис.

– Ну что, милый, доигрались? – с места в карьер набросился Александр на вошедшего.

Тот, не успев по обыкновению опуститься в кресло, застыл посреди кабинета и побледнел. В руках Некрасов держал зелёную папку, нервно теребя её уголки длинными, ухоженными пальцами.

– Здравствуйте, Александр Павлович, – наконец вымолвил он. – Вот то, что вы мне поручали. Здесь собраны материалы, начиная с июня прошлого года. А также моя аналитическая справка по создавшейся ситуации.

– Да на кой хрен мне твоя аналитическая справка?! Поздно уже анализировать! Могу тебя заранее проинформировать, что уже сегодня Половинников объявит о дефолте. И мы окажемся… Надеюсь, ты догадываешься, где?

Говоря по правде, Александр не понимал, почему кричит на своего любимца. Вчера тот, конечно, отмочил номер, пытаясь сохранить те крохи ресурсов, что ещё оставались в банке, выбросил на рынок за бесценок остатки государственных облигаций. Но в итоге окончательно забил гвоздь в крышку гроба, уготованного банку.

– Тебя, милый, надо бы немедленно уволить… Но этого я не сделаю. И знаешь почему? Потому что хочу, чтобы и ты персонально отвечал перед вкладчиками. Объяснял, почему мы не можем вернуть их кровные денежки.

– Вы же знаете, я не оратор, – виновато заметил Некрасов.

– Вот так вы всегда. Я отдуваюсь на публике, а вы, тихушники, прячетесь по кабинетам. – Духон откинулся на спинку кресла. – Чего застыл, как памятник? Кстати, ты и служащим своим будешь объяснять семантику слова «дефолт». И будешь делать это до тех пор, пока …

Олигарх осёкся, внезапно почувствовав острую боль в области солнечного сплетения. Давало о себе знать нервное напряжение последних дней.

Некрасов тоже чувствовал себя плохо, болело всё: голова, желудок, почки. Но разве об этом сейчас заикнёшься, когда босс в мгновение ока потерял больше миллиарда долларов?.. Ровно столько ещё зимой предлагали выложить ему за банк переговорщики из Лондона и НьюЙорка .

– Можно войти? – В приоткрытой двери показалась голова Багрянского, который наконец тоже добрался до кабинета Духона.

Увидев друга, согнувшегося от боли почти что пополам, и бледного как смерть Некрасова, он вывалил из кармана на стол груду пилюль.

– Угощайтесь. Сердце? Желудок? Душа?

– Всё шутишь? А нам тут, старик, не до шуток. И убери свою аптеку. Всё равно пить не буду. – Нелюбовь Александра к медикаментам была известна, пожалуй, всем его близким. – Просто переутомление. И очень прошу, не надо делать такую сочувствующую гримасу, будто я умираю. Не дождётесь! Я тут только что Алексея учил жить. Завтра будет объявлен дефолт. Люди ломанутся забирать вклады. Если снимут десять или даже пять процентов, будет полный крах… И мы банкроты. Так что тебе вот с его помощью, – Духон кивнул в сторону Некрасова, – придётся отбиваться от вкладчиков. Понятно?

– А что должно быть понятно? – наивно спросил Багрянский.

«И вправду, что ему может быть понятно? Он и слова „дефолт“, наверное, слышит впервые, – с сожалением подумал Духон о своём приятеле. – Кто вообще сейчас может себе представить, как будут развиваться события?»

– Ты, Алексей, пойди посиди пока у себя, – как бы между прочим сказал он Некрасову. – А я пока отпущу старика. Папочку всё-таки оставь, посмотрю.

Когда председатель правления покинул кабинет, Духон чуть ли не заорал:

– Доверился этим сволочам из правительства! Сделали нас как приготовишек. Инициатива наказуема, а доверчивость наказуема вдвойне. Ты согласен? Только вчера наш премьер умолял банкиров держать рынок ГКО до последнего, уверяя, что всё обойдётся. А этой ночью объявил, что спасти положение не может. Или не желает! Что для государства каких-то три миллиарда долларов, чтобы стабилизировать положение и спасти банковскую систему?!

При этих словах Духон поднялся с кресла и неуверенным шагом направился в дальнюю комнату. Вернулся он с непочатой бутылкой виски.

– Ты с ума сошёл! Валидол и виски?.. – охнул Багрянский.

– Знаешь, Лёв, именно так и происходит в нашей российской действительности. Пока для спасения достаточно валидола, мы не телимся. Авось обойдётся. А потом, когда «поезд уже ушёл», начинаем спасаться водкой, как наш президент…

– Что, Саша, всё-таки дефолт?

– Угу, – процедил Духон, глотнув изрядную порцию виски. – Впрочем, чего другого можно было ожидать? Знаешь, Багрянский, это же самый настоящий заговор против коммерческих банков. Да разве только против них? Против всей страны. – Александр ещё раз глотнул виски и нервным движением, скорее машинально, чем осмысленно, раскрыл зелёную папку Некрасова. – Полюбуйся, Лёв, здесь весь мониторинг нашего падения. – Духон зло швырнул папку с бумагами на диван. – Я эту «хронику пикирующего рубля», как любят выражаться твои коллеги, предвидел ещё год назад. Помнишь, когда японский премьер Хасимото будто невзначай заявил на встрече стран «семёрки», что Япония стоит перед соблазном продать американские гособлигации на три с половиной триллиона долларов? Но, мол, не делает этого, так как считает себя ответственной за поддержание курса ключевой мировой валюты. Тем не менее только один этот намек япошки сразу вызвал обвал рынка. Второе по величине падение за всю историю…

– Господи, при чём здесь Хасимото, Саша?! – удивлённо воскликнул Багрянский.

– А при том, что слово – страшное оружие, особенно в бизнесе. Каждое слово, каждая буква, каждый звук вызывает в деловом мире удивительно звонкий резонанс. Уж тебе-то должно быть об этом известно. Всего лишь три дня назад президент громогласно заявил в Великом Новгороде, что девальвации рубля не будет, а наши чикагские мальчики тут же решили, что девальвация будет. Представляешь?! Причём такое единодушие… Невольно возникает вопрос, не желает ли кто-то погреть ручки на дефолте? – Александр ещё раз глотнул виски и продолжил: – А спишут всё на дефолты в Юго-Восточной Азии, на банковский скандал в той же Японии. Действительно, такое впечатление, что дефолт вызван объективными причинами. Между прочим, банкиры предупреждали наших недорослей в креслах. Убеждали. Мы, мол, не столь интегрированы в мировой рынок, так что ещё можно смягчить удар… Так нет, сделали всё наоборот! Почему бы ещё не заработать, например, на падении ГКО, бумаг Внешэкономбанка?! – Духон в отчаянии махнул рукой. – Ты глянь хотя бы ради любопытства, как у Некрасова в этой самой его зелёной папочке всё последовательно и логично доказано. Только теперь какой в этом толк?!

– Но, Саша, ты сам говорил, что у рынка свои законы. Или хочешь сказать, что дефолт был кем-то спланирован? Тогда так и говори, а то всё ходишь вокруг да около.

– Я и говорю. Как яснее сказать? Интуиция. Именно так. Прямых доказательств нет. Но ты бы видел, Лёва, как этот бородатый умник из нацбанка перемигивался с министром финансов. Просто противно. А наш киндер-сюрприз? Им бы обоим плакать надо. А они перемигиваются и посмеиваются. Им хоть бы хны… Даже сыграть роль как следует не смогли. Актёрских способностей мало.

Духон вскочил с места и вышел на терассу. Ему не хватало воздуха.

Раннее августовское утро бросило первые солнечные лучи на умытую площадь. В этот час всё вокруг было на удивление красиво. Лишь изредка предрассветную тишину нарушал шум одиноких автомобилей. Пройдёт от силы час, и эта идиллическая картина исчезнет, испарится, а вокруг воцарится сплошной хаос, замешанный на звуках и запахах до предела урбанизированного мегаполиса.

– Чего я тебе, Багрянский, рассказываю. Ведь дилетантство – главная черта твоей профессии, – задумчиво произнёс банкир, вернувшись в кабинет. – Ты хоть знаешь, чем будет уникален наш российский дефолт?

– Ну и чем же? – буркнул явно обиженный Лев.

– В мировой истории ещё не было случая, чтобы государство объявляло дефолт не по внешнему, а по внутреннему долгу, номинированному в национальной валюте. А наш дефолт будет именно по государственным краткосрочным обязательствам. Обычно в других странах в таких случаях начинали печатать деньги и путём обесценивания национальной валюты погашали долг. Большинство банкиров, которых эти сановные сволочи насильно заставляли вкладывать средства в рынок ГКО, ожидали хотя бы именно такое развитие сценария. Куда там!.. – Духон тяжело вздохнул и вновь стал массировать грудь. – Вся хитрость в том, Лёва, что наши обязательства выражены в валюте, а активы в рублях. Теперь же рубль, вместо того чтобы его как-то спасти, обвалят… Понял? И чем отдавать долги? Вкладчикам, Западу? Сегодня ночью эта старая крыса Камдессю даже заявил, что надо прекращать всякие отношения с Россией и ставить вопрос об исключении страны из Международного валютного фонда.

– Честно говоря, я и, вправду, уже ни хрена не понимаю… – устало признался Багрянский. – Куда ты клонишь?

– Всё туда же, всё туда же, – горько ухмыльнулся Духон. – Подставили нас, понимаешь, подставили. Уверен, они по чьей-то подсказке обязательно выберут вариант Рузвельта, который он использовал во времена Великой депрессии.

– Это что ещё за вариант?

– Затянут реструктуризацию внутреннего долга и объявят как бы «недельные банковские каникулы», а после с наслаждением посмотрят, какие банки выживут, а какие нет. Хотя результат уже известен. К тому же именно нас, лузеров, во всём и обвинят…

Духон неожиданно замолчал. Он невольно вспомнил состоявшуюся примерно месяц назад встречу с президентом в Кремле. Уралов тогда, видимо, с чьей-то хитрой подачи решил пообщаться с крупнейшими банкирами. Слова, сказанные тогда президентом, врезались в память банкира, как гвозди в сосновую доску. «Власть есть власть, а банки всего лишь обслуживают власть, – жёстко и зло произнёс Уралов, при этом гневно наградив сверканием глаз по очереди каждого из банкиров. – Не забывайте, где вы работаете! Вы действуете в России и должны работать на Россию. Но если вы хоть на мгновение позабудете, что ваше финансовое место – Россия, то я вам гарантирую, что кое-кому не сносить головы».

«Вот и сбылись угрозы президента», – думал Александр, закуривая очередную сигарету.

– А ты знаешь, что ещё более омерзительно? – горько улыбаясь, вновь обратился к Багрянскому банкир. – Теперь нам поневоле всю оставшуюся жизнь придётся доказывать, что мы не верблюды. И тебе тоже, милый мой Лев Владимирович. Ты же у нас директор по связям с общественностью.

– Делать-то что? Стрелять? – попытался пошутить Багрянский, чувствуя, что почва окончательно уходит изпод ног. Всего-то как два года на банковской службе. И все разом рушится.

– Встречаться надо с людьми… И разъяснять этим несчастным. Они доверились нам, мы доверились правительству, правительство доверилось… – Духон громко, явно не к месту расхохотался. – Словом, Лёва, новый вариант сказочки про белого бычка…

«Он сошёл с ума, – почему то подумал Багрянский про друга, который ничком плюхнулся на диван. – Немудрено, на ровном месте потерять больше миллиарда „зелёных“. И при этом ещё оказаться виноватым». Багрянский попытался ретироваться к дверям, но его настиг голос друга, который совершенно серьёзно, без намёка на какое-то помешательство изрёк:

– Ты понимаешь, Лёва, у нас в стране явно наблюдается дефолт совести. А он, увы, юридически ненаказуем.

– Кого ты имеешь в виду?

– Кого-кого? Власть в меховом пальто!..

…«Тьфу ты! Совсем себя не контролирую. Чёрт! Пропустил поворот на Страсбург», – чертыхнулся Александр и резко затормозил. Сдавать назад, до нужного поворота никакой возможности не было, если не хочешь расстаться с сотней-другой евро. Придётся теперь тащиться через Саарбрюккен. Выбирать уже было не из чего. Духон вновь вдавил на полную педаль газа. Хотя чего он так заторопился к этому Фролову, который собрался своим иском начать войну с властью?! Вот так прыть! Но не поздно ли? Кануло в Лету то правительство. Испеклись почти все чикагские мальчики. Лично ему чего надо?

Страсбург встретил Александра неприветливо, мерзким дождём с ветром. Пока он выяснял, где находится суд и где узнать, в каком отеле остановился его соотечественник, наступило пять часов вечера. Для очистки совести Духон все же отправился в службу охраны – единственное место, по его представлению, где ещё могли находиться люди.

– Ищите в отеле «Оранжери», – нехотя сообщил начальник по смене. – Он почти рядом, в двух кварталах. Там обычно останавливаются те, кто собирается судиться.

Но в отеле Александра ждало разочарование. Благообразный пожилой консьерж, куда-то позвонив, сообщил, что месье по фамилии Фролов давно здесь не останавливался.

Выбираться под дождь и ветер жутко не хотелось. Без кофе и сигареты он уж точно отсюда не уйдёт. Уютно устроившись у стойки бара, он заказал капучино и с удовольствием закурил.

– Простите, месье, – извиняющимся тоном обратился к нему тот же консьерж, – я вам помогу, месье. У вас какаято беда?

– С чего вы взяли?

– Я слишком давно здесь работаю, месье, чтобы не заметить тревогу на вашем лице.

Александр уважительно взглянул на служащего отеля. А что? Чем чёрт не шутит?!

– Послушайте, а вы случайно не помните того человека, о котором я спрашивал? Что-то мне подсказывает, месье, что у вас цепкая память.

– Мне тоже что-то подсказывает, что вы не из полиции.

– Упаси бог. Просто у нас с Фроловым общее дело в суде, – не лукавя, ответил Духон.

– Вам нужен адвокат, – наконец решившись, загадочно сообщил консьерж. – Месье Зоммер. Его в нашем городе многие знают, особенно в отелях и ресторанах. Они с этим русским весело провели время. В смысле, надрались до неприличия. Простите, месье, что я так отзываюсь о вашем соотечественнике.

В «Оранжери» в этот час народу практически не было, и консьерж мог позволить себе расслабиться. Хотя от кофе, предложенного Александром, вежливо отказался.

– Так что, адвокат? Мне нужен его телефон, – как можно твёрже сказал Духон. И для большей убедительности своих слов протянул служащему двадцать евро, сложенные вдвое.

…Через сорок минут голова Курта Зоммера с остатками былой рыжей шевелюры появилась в номере, который был вынужден снять Александр. Он уже понял, что надежда покинуть Страсбург этим же вечером не осуществится.

После первой же кружки пива, которую адвокат резво опрокинул в себя в том же баре отеля, до него живо дошло, кто перед ним.

– А я встречал вашу фамилию. По-моему, она даже имеется в материалах дела, – беззаботно сообщил Зоммер. – Как у вас говорят – на ловца и зверь бежит? Так значит, передо мной легендарный участник дефолта. Можно сказать, один из его архитекторов, – наигранно громко, будто они в зале суда, а не в баре, произнёс он.

– Умерьте свой пыл, господин адвокат, – оборвал его Духон. – Вы что-то перепутали. Я не ваш доверитель, а вы не мой поверенный. Вообще-то я хотел увидеть не вас, а господина Фролова.

– А вам зачем? Он же не был клиентом вашего банка?! Или я не прав?

Духон искренне поразился осведомлённости немца.

– Правы. Просто искренний порыв моего соотечественника нашёл у меня душевный отклик. У меня, между прочим, свои счёты по дефолту. Правда, не к банку, а к его архитекторам, как вы довольно точно выразились минуту назад. Правда, не по адресу. Впрочем, это лирика. Так где, позвольте узнать, господин Фролов?

– Вернулся к себе в Новосибирск. Уже как четыре дня. Но он вам и не нужен, господин Духон, – беззаботно помахав ручкой, засмеялся Зоммер. – Вам нужен я! Во-первых, я уже знаю много больше моего доверителя. А во-вторых, вы нужны мне.

– Это ещё зачем? – искренне изумился Александр.

– Всё очень просто. Больше года я уговаривал господина Фролова переадресовать его претензии не к коммерческому банку, а к российскому правительству или, в худшем случае, к отдельным его представителям в правительстве девяносто восьмого года, спровоцировавшим тот злополучный дефолт.

Духон с нескрываемым интересом взглянул на Зоммера. А этот малый не промах.

– Пытались уже. Сразу после…

И чего это его потянуло на откровенность?! Неужели изза тех кошмарных воспоминаний по дороге в Страсбург?

– Вы что, всерьёз надеетесь довести свое следствие до конца? – лениво проговорил Александр.

– Деваться некуда, если мы хотим выиграть суд. Не забывайте, я почти два года как роюсь в ваших российских финансовых махинациях. И не только российских. Ниточки тянутся в Европу, Штаты.

– Не кажется ли вам, господин Зоммер, что вы излишне откровенны с незнакомым человеком? Не боитесь?

В маленьком баре отеля народу заметно прибавилось. От обилия сновавших мимо их людей Духону стало неуютно. Он стал крутить головой в поисках более спокойного места, но ничего не нашёл.

– Хотите, я приглашу вас в один уютный ресторанчик, где мы с Фроловым частенько бывали? Тихо, уютно, вкусно, – предложил Зоммер.

«А он наблюдателен, – заметил Александр, – точно вычислил мои мысли. Хотя чему удивляться? Адвокат!»

– Спасибо за приглашение, но я откажусь без объяснения причин. Вы так и не ответили на мой вопрос – о причинах своей откровенности с незнакомым человеком.

– О! Это очень просто. Прежде всего я адвокат и разбираюсь в людях. И к тому же в будущем я бы хотел видеть в вас союзника. Только не спрашивайте почему. Сам отвечу. Вы и представить себе не можете, сколько ваших газет почти десятилетней давности я проштудировал. В них вы были достаточно откровенны. Помните ваше высказывание насчёт иностранных кредиторов? От мертвого осла уши! Или что-то в этом роде вы им обещали. Здорово. Хотя, знаю, им ваш юмор не понравился. – Зоммер явно оживился, даже разгорячился. Разговор его увлёк. – И поделом им. На России многие из кредиторов набили свои кошельки. Можно только позавидовать. Лично мы с Фроловым пока, как у вас говорят, в пролёте.

– Что вы этим хотите сказать?

Зоммер задумался, машинально постукивая пальцами по пустой кружке.

– Нам терять нечего, – наконец сказал он. – Сами того не ведая, мы здесь с Фроловым разворошили такой муравейник, что чертям тошно. Будь что будет, но я вам откроюсь. Смотрите, какая любопытная картина вырисовывается… – С этими словами адвокат деловито сдвинул в сторону посуду и взгромоздил на стол кейс крокодиловой кожи. – Демонстрирую специально для вас то, чем сильно напугал Фролова. Я доказывал ему, что в мире существует некая тайная, чётко организованная, беспощадная в своих устремлениях третья сила. Именно она агрессивно действует против России! Ваш дефолт – это их рук дело.

У Духона глаза полезли на лоб, а Зоммер, явно довольный произведённым впечатлением, принялся выкладывать на стол пластиковые файлы.

– Пожалуйста. Читайте.

Александр стал просматривать бумаги. Ему действительно было интересно, что там накопал этот рыжий немец.

– Так это же газетные вырезки? – несколько разочарованно вымолвил он.

– Да, вырезки. Да вы читайте.

Зоммер намеренно решил ограничиться именно ими, не упоминая ни про хакеров, ни про файлы банковских проводок, которые пока остались лежать в кейсе. Дальше видно будет, резонно рассудил он.

В минувшую среду в США скончался бывший глава и председатель совета директоров американской энергетической компании Enron Кеннет Лей, признанный виновным в мошенничестве и преступном сговоре, – стал читать Духон. – В мае 2006 года суд признал бывших руководителей компании Кеннета Лея и Джеффри Скиллинга виновными в сокрытии огромных долгов в преддверии финансового краха компании. Долг компании составлял 31,8 млрд долларов. Этот суд стал самым крупным в истории США процессом в корпоративном мире. Лей был признан виновным по всем шести пунктам обвинения. Ему грозило до 45 лет лишения свободы, хотя Лей настаивал на своей невиновности, утверждая, что крах компании произошёл из-за падения доверия инвесторов. Лей назвал крах Enron самой разрушительной и разрывающей сердце трагедией в его жизни.

– Прочитал. – Духон оторвался от газетной вырезки. – Только я не понимаю, зачем мне всё это надо знать? Кстати, когда это произошло? Год? Пять лет назад? Или действительно «в минувшую среду»?

– В мае. Вы читайте-читайте, объяснения потом.

Александру ничего не оставалось делать, как продолжать чтение.

Вчера в местечке Саусбридж на юге Ирландии в собственном доме при загадочных обстоятельствах покончил с собой, повесившись на дверном косяке, Ник Лисон – человек, который «умудрился» одиннадцать лет назад стать главным виновником неожиданного краха старейшего английского банка Barings. По странному совпадению расследование этого громкого дела завершилось именно в день его самоубийства ровно десять лет назад.

Репутация Barings была столь высока, что его в своих романах упоминали Диккенс, Дюма, Жюль Верн. Кто мог предположить в 1992 году, что талантливый сын простого штукатура Ник Лисон, которого владелец банка Бэринг лично взял на работу, всего через несколько лет разрушит его мощнейшую и, казалось, непотопляемую финансовую махину? Сначала Лисона назначили во внутреннюю службу банка заниматься картотекой сделок и учётом торговых операций. Но спустя некоторое время молодой и инициативный служащий был переведён в сингапурское отделение Barings для работы на местной бирже. Буквально в первые два года Лисон «заработал» огромные деньги. В банке его стали считать финансовым вундеркиндом. На самом деле всё это время он умело фальсифицировал отчёты…

Выяснилось, что все убытки Ник Лисон «скрывал» на отдельном счёте под мистическим номером 88888. Аудит показал, что банк потерял колоссальные деньги. Убыток в 1,4 миллиарда долларов более чем в два раза превышал собственный капитал Barings…

Деньги вкладчиков Barings в размере четырех миллиардов долларов «сгорели» сразу же после объявления банкротства…

Последняя фраза была жирно подчёркнута фломастером. Именно она помогла Духону, правда, пока ещё смутно, понять ход мыслей страсбургского адвоката.

– Зачем всё-таки вы дали мне читать эти истории? – после некоторого раздумья вновь спросил Духон. – Занимательно, конечно, но…

– А мне показалось, что вы уловили суть.

Александр ещё раз убедился в проницательности адвоката.

– По-вашему, российский дефолт и крах этих монстров, – он ткнул пальцем в газетные вырезки, – как бы звенья одной цепи?

– В вырезках есть ещё одна любопытная история. Про банкротство итальянского молочного гиганта Parmalat – самодовольно улыбнулся в ответ Зоммер. – А если вспомнить факты из сегодняшней российской действительности?

– Дело ЮКОСа, что ли?! – Александр легко догадался, на что намекает Зоммер. – Допустим, похоже. Но всё равно ваша версия о том, что это манипуляции из какого-то единого интеллектуально-разрушительного центра, бездоказательна.

Зоммер потёр своей огромной ладонью затылок с остатками былых кудрей.

– Не спорю. Над версией надо ещё работать и работать. Но как бы вы ни сомневались, лично я во всех этих историях с банкротствами, дефолтами и прочими способами отъёма денег у крупных компаний и банков прослеживаю один почерк. И ещё один и тот же результат: деньги почему-то куда-то бесследно исчезают.

– Сейчас вы скажете, что по закону сохранения энергии, в данном случае финансов, так не бывает, – перебил адвоката Духон. – Признаюсь, я давно думал об этом.

– А зачем думать, когда имеются веские подтверждения.

– У вас имеются? – для проформы уточнил Александр.

– Именно у меня.

Зоммер выудил из-под пачки газетных вырезок не менее пухлую стопку бумаг, испещрённых цифрами.

– Это же банковские проводки! – удивился Духон.

– Приятно иметь дело со знающим человеком. Нанятые мною хакеры проникли в святая святых некоторых банков. Причём не только российских, но и европейских, американских. Любопытная, я вам доложу, картина. Всё, что здесь имеется… – Зоммер выразительно постучал ладонью по файлам. – …свидетельствует о том, что деньги гуляли, можно сказать, без причины. Какие-то мифические договора, кредиты, перечисления несуществующим фондам… Мои ребятки проверили лишь самую малую часть проводок.

– Интересно, интересно, – не мог сдержать уважения к собеседнику бывший банкир. – А как здесь у вас файлы систематизированы? – Александру неожиданно пришла в голову шальная мысль.

– Очень просто. По годам.

– И можно взглянуть?

Зоммер без слов подвинул ему всю стопку.

– Мне нужен только девяносто восьмой год. – Порывшись, Александр нашёл, что искал. – Солидная стопочка…

– Вы ищете что-то конкретное? – участливо спросил Зоммер.

– Куда уж более конкретное… Ищу, куда испарились шестьсот пятьдесят миллионов долларов стабилизационного кредита, выделенных по приказу тогдашнего премьера моему банку. Но до нас они так и не дошли. – Его глаза привычно бегали от одной денежной проводки к другой, пока взгляд не замер на искомой сумме. – Вот и дата проводки – двадцать девятое сентября. Так-так, куда же отправлены средства? Амстердам?! Не знаю я там такого банка, – задумчиво констатировал Духон.

– Это может оказаться простым совпадением. Тут надо бы покопать глубже, дать индивидуальное задание. Но главное вы видите. Товар не нуждается в рекламе.

– Вижу. Всё вижу. Хотя, честно говоря, не пойму, что для вас главное. Но понимаю, что у каждого из живущих на земле главное всегда своё.

– Об этом можем поговорить позже, господин Духон. Сейчас же я хотел обратить бы ваше внимание ещё на некоторые странности. К примеру, задумывались ли вы над тем, что после вышеназванных банкротств почти сразу в мире случались новые чудеса? Скажем, кардинально менялась власть в ряде стран. Возьмите Россию. Появился на свет божий никому не известный преемник… Я усматриваю в этом умысел. Умно задуманный. Четко исполненный. Ведь до сих пор так и не обнаружены активы ЮКОСа.

Зоммер говорил азартно, убедительно. Духону показалось, что он даже начинает верить во все россказни немца.

– А что думает на этот счёт ваш доверитель? – буднично поинтересовался он.

– Понимаете, с вашим соотечественником порой мне очень трудно, – осторожно заметил адвокат. Он уже был достаточно нетрезв и поэтому подбирал слова. – Особенно после странных инцидентов со мной и с дурацкими угрозами по телефону, и самое главное – после наглого нападения на Фролова в квартирке, которую я ему снимал здесь, в Страсбурге.

– Так на вас нападали? Детектив какой-то. Становится всё более и более интересно.

– Не знаю, что вам интересно, – довольно грубо оборвал Зоммер, – а нам действительно было страшно. Особенно Павлу. Именно тогда я и предложил ему сменить тактику поведения. Если всё равно стало невозможным отвязаться от таинственных преследователей, то лучше объявить о своих амбициях, так сказать, открыто.

– Подождите. Не частите. А вам бы, господин адвокат, лучше пока не об амбициях думать, а понять, чего это вдруг на вас стали, как говорят у нас, наезжать. Неужели кто-то так испугался этого пресловутого иска?

– Ещё одна мутная история, – недовольно пояснил Зоммер. – Понимаете, что касается меня – все понятно. Кроме как из-за иска и первых шагов подготовки к суду нападать на меня не за что. С Фроловым иначе. Кто мог знать, что этот парень представляет интерес как учёный?! Стоило его имени замелькать в газетах, как некие охотники за научными секретами его тут же идентифицировали. Тогда и началось… В последний приезд ему предложили три миллиона евро за какую-то диссертацию. А заодно избили, чтобы был сговорчивее. Вы слышали, господин Духон, чтобы за какую-то паршивую диссертацию предлагали три миллиона?

Час от часу не легче. Духон не поверил своим ушам. Он живо представил, что чувствовал этот русский правдоискатель, на которого свалилось ещё одно испытание. Парень наверняка работал в каком-то «ящике» и его вычислили.

– И что дальше? – спросил он.

– Ничего хорошего. То Павел хочет продолжать борьбу за справедливость, то требует оставить его в покое. Мол, желает как можно скорее вернуться домой и спокойно продолжить работу над какой-то своей установкой.

– Логично. К чему ему новые приключения на… – Духон не стал детализировать на что. – Три миллиона, согласитесь, серьёзный аргумент. Кстати, Курт, сколько Фролов тогда потерял?

– Девяносто пять тысяч долларов, – неохотно ответил Зоммер.

– Вот видите. Зачем Фролову, да и вам тоже играть в казаки-разбойники?

– В том-то и дело, господин Духон…

Адвокат в очередной раз стал оглядываться по сторонам, но ни в холле, ни в баре отеля уже никого не было. Лишь бармен зевал невдалеке на высоком стуле.

– В том-то и дело, что я обещал Павлу гораздо бо´льший куш, если мы продолжим бороться. Вы, господин Духон, как бизнесмен меня поймёте?

Об этом и спрашивать было незачем. Александр отлично понял, на что мог рассчитывать этот проныра адвокат. Он сам не раз встречал в жизни таких персонажей, которые время от времени путали адвокатуру и бизнес. Судя по всему, Зоммер был именно из этой адвокатской категории. Парень наверняка уже решил, как может заработать на своём расследовании. Только для этого ему непременно нужен Фролов, чьим иском можно манипулировать, как угрожающим жезлом.

– Вы знаете, как я «привязал» Фролова? Ведь он порядочный человек. Так? Поэтому сделал очень просто: созвал здесь пару пресс-конференций. Падкие на сенсации акулы пера и камер с жадностью проглотили приманку. Они стали охотно тиражировать и комментировать загадочные истории о двух неизвестно кем преследуемых борцах за справедливость и человеческое достоинство, которые готовятся к серьёзному процессу в Страсбургском суде. Во время пресс-конференций я, конечно, напускал туману, при этом выдавая минимум информации. Павел был страшно недоволен, когда я тонко намекал на то, что мы, возможно, стали объектами пристального интереса российских спецслужб. Но так или иначе, всё это разогрело журналистский мир тихого Страсбурга, да и за его пределами тоже. Теперь уже не было отбоя от назойливых репортёров и папарацци. Да, Фролову безумно хотелось, чтобы вся эта страсбургская канитель поскорее закончилась. Однако он, слава богу, признавался в этом лишь в приватных разговорах. А на людях куда было деться высокоморальному учёному? Он же сам взял на себя роль правдолюбца. В смысле, зло должно быть наказано!

Духон нетерпеливо заёрзал на стуле.

– Вы так недоверчиво слушаете, господин Духон. Неужели не ясно?!

– Как раз мне всё ясно. Вы, мой друг, посадили учёного на крючок.

– Извините-извините. Он сам назначил себя борцом за справедливость. Думаете, я хотел поддерживать его защиту в суде? Ерунда. Дело копеечное, а трудов!.. Если на то пошло, это он заразил меня своим фанатизмом. Единственное – пришлось ему чуть выправить мозги, в том смысле, что недостойно драться за себя одного, когда столько людей пострадали. И если уж воевать, то надо вчинить иск вашему правительству.

– Так это вы его убедили? – с любопытством спросил Духон.

– Если бы. То он согласен, то кричит, что всё надоело. Но я уже не отступлюсь…

– Пора прощаться, мне завтра в дорогу, – без какоголибо перехода неожиданно для собеседника заявил Духон.

– Вы так и уйдёте? Я ведь не спросил вас о главном.

– Мы уже часа четыре разговариваем, а выясняется, что вы забыли про главное, – усмехнулся Духон. – Спрашивайте.

– О’кей. Когда я приеду в Москву, вы помогать будете?

– Не знаю, – откровенно признался Александр. Хотя на самом деле заноза дефолта, оказалось, все ещё живёт в нём. Даже болит. – Поживём – увидим.

– Как хотите, – спокойно отреагировал адвокат. – Только знайте, я всё равно приеду в Москву. И всё равно найду вас.

– Вот и договорились. Только теперь и я вспомнил, о чём хотел узнать. Как вы думаете, если с вас глаз не спускают некие структуры, то теперь и мною заинтересуются?

– Не сомневаюсь, что обстоятельства складываются именно таким образом, – не стал уходить от ответа тот. – Но это был ваш выбор, сэр. Вы искали меня и нашли.

У каждого своя страсть

Лабораторная работа № 4

Флорида. Стриптиз для двоих

Дэйв Блейк давно заметил, какое тягостное напряжение воцарились в его доме. Несмотря на то что больного окружал целым сонм врачей из лучших онкоцентров мира, он чувствовал себя всё хуже и хуже. Зато ум был светел как никогда. Мысли о неминуемом конце, как фатальная неизбежность, уже не покидали магната. После очередной обезболивающей инъекции Корсар всякий раз повторял про себя, как сказал бы Вуди Аллен: я не боюсь умереть, я просто боюсь присутствовать при этом.

Но как-то ветреным ноябрьским днём мрачная атмосфера в доме Корсара словно по волшебству развеялась. В доме магната появился новый доктор – Лилия Гордон. Когда впервые докторша походкой топ-модели приблизилась к сидящему в кресле-качалке Блейку, старик застыл в немом оцепенении. Он с благодарностью подумал, что приславший её доктор Томпсон не солгал: перед неземным обликом этой тридцатипятилетней докторши блекли все дивы Голливуда, которых когда-либо знал или познал Корсар.

Мраморно-белое лицо молодой женщины с высоким лбом, точеным носиком и чувственными, чуть припухшими губами выглядело издевательски прекрасно. Темно-голубые, с поволокой глаза излучали бесконечное сияние. Доктор Гордон была облачена в белый халат, плотно облегающий высокую грудь, узкую талию и крутые бедра. Блейку без труда удалось разглядеть под халатом длинные, стройные ноги. Во всём облике, в каждом движении доктора было столько грациозности, женственности и притягательной силы, что у старого Дэйва невольно бешено заколотилось сердце.

С того самого дня магнат неожиданно для себя осознал, что никакие суперсовременные обезболивающие средства не снимают приступы так эффективно, как присутствие рядом этой женщины. А когда доктор Лилия начинала колдовать «волшебными» ручками над его порой раскалывающейся от боли головой, Корсар сразу чувствовал не только облегчение, но и моментами даже блаженство. Весьма скоро Дэйв поймал себя на крамольной мысли, что просто-напросто влюбился в наяду. Для него стало подлинным откровением нежданно возникшее чувство, подобное которому он никогда в жизни ещё не испытывал. А если и испытывал когда-то, то давно забыл. Но самое главное – к нему вдруг вернулась жажда жизни: Корсар снова возжелал бессмертия.

Почти каждый день Дэйв, словно пытливый юноша, стремящийся познать все тайны мироздания, подолгу беседовал с ученицей академика Бехтеревой. Именно тогда он открыл для себя, что Лилия не только училась в России, но и родилась в СССР. Что тоже неким образом формировало его отношение к ней.

Он с неподдельным интересом расспрашивал Лилию о проблемах и возможностях современной медицины, непознанных тайнах человеческого мозга. Именно от неё он с удивлением узнал, что мозг человека на восемьдесят процентов состоит из воды. Что в нём нашлось место шестнадцати миллиардам клеток, которые в отличие от других клеток человеческого организма не делятся и не восстанавливаются. Что самым высшим проявлением человеческого сознания является способность к абстракции и творческому озарению. И это зависит от работы тех областей мозга, которые учёные называют тридцать девятым и сороковым полем Бродмана.

Как бы в просветительских целях доктор Гордон однажды поведала Корсару и о новом сенсационном открытии американских невропатологов. Магнитно-резонансное обследование мозга буддийских монахов позволило обнаружить, что в отличие от обычных людей в мозгу тибетских лам при медитации возникают высокочастотные электромагнитные импульсы и, управляя ими, монахи способны сканировать каждый орган своего тела.

Словом, ученица Бехтеревой намеренно подводила магната к мысли, что ни в коем случае нельзя терять надежды. Рано или поздно может наступить долгожданный момент, когда и в его случае кто-то, как Колумб, закричит: земля!

«Боже мой! Она не только красива, но и чертовски умна», – постоянно думал Блейк после подобных уроков. Движимый не просто любознательностью, но и вполне понятной личной заинтересованностью, Блейк всё чаще возвращался в беседах с ней к вопросу о том, насколько реальны разработки учёных в области современных криогенных технологий, предполагающих глубокую заморозку человеческого тела с последующим его оживлением через десятки лет.

Слушая разъяснения доктора, Блейк всякий раз начинал искренне сожалеть, что в своё время не уделял должного внимания, а главное, не инвестировал средства в развитие мировой медицинской науки и технологий. Сейчас Корсар был готов компенсировать эти упущения, но увы… Куда?

В то солнечное утро, когда докторша вошла в спальню Блейка, чтобы провести очередной сеанс психотерапии, старику показалось, что сегодня его Галатея особенно красива и притягательна. И невольно, словно мальчишка, не выдержав напряжения нахлынувших чувств, Дэйв неожиданно для себя разом выплеснул наружу накопившиеся эмоции.

– Вы так прекрасны, что нет слов. Впрочем, всё равно лучше, чем Пушкин, не скажешь! Вы, девочка моя, воистину гений чистой красоты, – с присущим в основном русским людям пафосом заговорил Блейк. – Вы ангел, ниспосланный мне Богом, дабы облегчить мой уход в небытие. Но самое поразительное, что вы странным, мистическим образом пришли мне на помощь именно из той страны, с которой я всю свою сознательную жизнь неистово боролся.

– Мистер Блейк, вы владеете русским?! Почему же вы не говорили об этом?! – Лилия удивлённо всплеснула руками.

– Да, девочка моя, я владею русским, но из-за моего отвратительного произношения всегда стеснялся говорить, – смущённо улыбнувшись, ответил Блейк. – А почему не рассказывал вам? Как в старом английском анекдоте про немого мальчика, неожиданно заговорившего. На аналогичный вопрос он ответил весьма просто: не было повода. Так и со мной. Не было повода.

– Но что тогда означает фраза, что вы всю жизнь боролись с Россией?! – с демонстративной обидой в голосе за родину воскликнула Лилия.

– Просто-напросто речь идёт о человеке, который взялся за непосильное ему дело.

Докторша вновь с нескрываемым удивлением посмотрела на старика. Но продолжения разговор не получил.

– А вы знаете, о чём я подумал? Я ни за что на свете не пожелал иметь такую дочь или внучку, как вы.

– Почему так?

– Я бы извёл себя ревностью лишь при одной только мысли, что какой-то мужчина может прикоснуться к такому совершенству, как вы.

– Данное явление в психиатрии квалифицируется как «родительский эгоцентризм». Ну а если, скажем, я была бы вашей женой или любовницей, вы также ревновали бы меня? – кокетливо подбоченясь, довольно откровенно и с явным вызовом спросила психиатр, видимо, сознательно решившая вдруг выступить в роли обольстительницы.

– Нет, девочка моя, в этом случае нет…

– Как это? Почему?

– Потому что этим я унизил бы себя как мужчина. Ревновать любимую женщину в моём понимании означает не что иное, как признание собственной несостоятельности.

– Любопытная у вас философия, мистер Блейк. И вы бы дали мне полную свободу?

– Безусловно! Хотя…

– Мистер Блейк. Дэйв… – Впервые Лилия обратилась к своему пациенту по имени, хотя тот не раз на этом настаивал. – Я бы не хотела сейчас продолжать эту тему.

Окончание фразы она сказала с той же интонацией, как несколько минут назад Блейк отказался отвечать на её вопрос.

– Почему? – с наигранным любопытством спросил он.

– Вы сами все прекрасно поняли, сэр. Вы же больны, а не глупы.

– Спасибо и на этом, – непринуждённо засмеялся Блейк, но тут же вновь стал серьёзным. – Пожалуйста, продолжим, если уж так вам любопытно. Вы хотели узнать, почему я ненавижу Россию? В чём корни моей русофобии?

– Вы угадали, сэр. А то создаётся впечатление, что вы один из тех «ястребов», которые незаслуженно приклеили моей стране ярлык «империя зла». – Лилия тоже перешла на серьёзный тон.

– У меня нет неприязни к России. Но она есть к её агрессивной политике. Именно правители государства Российского испокон веков стремились расколоть мир на два противоборствующих лагеря. Вот в чём дело, девочка моя. А так… Я даже люблю русских. Среди них много добрых, интеллигентных и талантливых людей, таких, к примеру, как вы, Лилия…

– Но я не русская, я россиянка!.. По отцу я еврейка, по матери – русская. А если проследить все ветви моего генеалогического древа, то в моих жилах течёт и грузинская, и польская, и немецкая, и даже цыганская кровь. И я этим горжусь!

– Неплохой коктейль! – засмеялся Блейк. – Теперь понятно, каким образом природа сотворила в вашем лице такой «генетический шедевр».

– Мистер Блейк, чем же вам всё-таки не угодила Россия? Ведь сегодня наша страна вовсе не империя, а демократическое государство.

– Ошибаетесь, девочка моя. Россия всегда была и останется империей, тоталитарным, агрессивным государством с непомерными геополитическими амбициями. И не важно, кто ею правит – царь, красный монарх или всенародно избранный президент. К сожалению, этот имперский, захватнический дух неистребим в ментальности русских политиков и генералов… Между тем Россия может сохраниться, только ей нужно дать новый шанс. Возможно, последний.

– Боже! Что вы такое говорите, сэр?! Ваши утверждения голословны! А планы, которых я не знаю, но могу догадываться, просто чудовищны.

В голосе докторши зазвучали пафосные нотки.

– Вовсе нет. Если быть кратким, я бы выразился так: Россия как государство со дня своего зарождения деструктивно противостояла ценностям любой цивилизации, а значит, препятствовала мировому прогрессу. К слову, чем она в этом смысле отличается от Израиля, который видит себя исключительно избранным богом?! Поэтому в вашей стране никогда не заканчиваются «временные трудности». И вообще, в моих глазах политическая и военная элита России была, есть и будет олицетворением грубой силы, бессмысленной агрессивности и экономического недомыслия…

– Что вы имеете в виду, говоря об экономическом недомыслии? – Лицо врача побагровело.

– А в гневе вы ещё прекраснее, доктор! – как бы невзначай заметил Дэйв и, тяжело вздохнув, продолжил: – Постараюсь ответить на ваш вопрос одним характерным примером. Вы, конечно, помните роман Достоевского «Идиот»? Там есть эпизод, когда купец бросает в лужу под ноги возлюбленной баснословно дорогую соболиную шубу. Это же надо?! Цивилизованным людям никогда не понять русского человека! Ну скажите мне, почему им легче разбрасывать в дорожной грязи бесценные меха, вместо того, чтобы покончить с бездорожьем?! Ведь у нас в Штатах нет луж и грязи на дорогах! Жаль, что я не могу показать вам свой дневник. Там об этом…

Блейк осёкся, поняв, что сболтнул лишнее.

Неизвестно, чем бы закончилась так внезапно вспыхнувшая баталия между врачом и пациентом, если бы Корсар вдруг не почувствовал в левой части затылка острую боль словно ему пронзили череп раскалённым шомполом. Старик обеими руками стиснул виски и в стенаниях стал раскачиваться в кресле.

Схватив со столика шприц-ампулу с обезболивающим лекарством, Гордон ввела его в вену, а затем принялась делать пасы над седой, но все ещё впечатляющей шевелюрой Корсара, стараясь поймать глазами пока затуманенный взор больного. Но уже через несколько минут боль пошла на убыль, а через полчаса Блейк окончательно пришёл в себя и уставился на выглядывающую в вырезе халата полуобнажённую грудь своей спасительницы.

Перехватив этот нескромный взгляд, Лилия пристально посмотрела ему в глаза. Блейк покраснел.

– А вы, оказывается, хулиган, Дэйв! Ваши мысли далеки от целомудрия, – кокетливо вымолвила Лилия. – Вы что, вправду хотели бы, чтобы я разделась перед вами?

– Так вы можете не только снимать боль, но и читать мысли?! – обескураженно пробормотал пристыжённый магнат.

– Конечно, могу. Я же владею гипнозом, и читать чужие мысли для меня не составляет труда, тем более когда смотрю собеседнику в глаза. Так раздеться?

Корсар тихо охнул.

Не дожидаясь его ответа, она решительно скинула халат, обнажив великолепные груди с торчащими сосками шоколадного цвета. Затем без всякого стеснения, внимательно наблюдая за реакцией старика, стала медленно стягивать с себя маленькие белоснежные трусики.

– Лилия, ангел мой, что вы делаете? Зачем? Ради меня?! Из жалости ко мне? Я…я... Мне просто вдруг захотелось увидеть вас во всей первозданной красе. Запомнить вас… ваш… – бормотал себе под нос Блейк, но при этом не забывал неотрывно, с жадностью следить за каждым движением обнажённой красавицы.

– Желание больного для меня закон! Так что не смущайся, Дэйв, наслаждайся! Думаю, после такого стриптиза я теперь уж точно буду называть тебя просто по имени. Не на людях конечно же.

С обольстительной улыбкой Лилия прошлась по комнате с легкостью и пластичностью профессиональной танцовщицы.

– Девочка моя, отныне ты имеешь право на всё! За эти минуты неземного наслаждения ты вправе просить у меня всё, что пожелаешь! Хочешь собственную клинику? Хочешь виллу в Швейцарии? Хочешь иметь счёт в банке со многими-многими циферками? Скажи, чего хочешь? – задыхаясь от переполнявших эмоций, вопрошал Корсар.

Его мысли при этом были не столь восторженны. Неужели это известный врач? Неужели это ученица Бехтеревой? Может, это всего лишь некое парапсихологическое воздействие на его персону? Хорошо же там, в России, их учат. Весь вопрос, где «там»? В КГБ? Но он тут же прогнал дикую мысль.

Лилия подошла к Дэйву вплотную и, прижавшись грудями к его лицу, стала нежно поглаживать пальцами за правым ухом старика. Затем она решительно сползла на пол и скинула плед с колен.

– О! – только успел вымолвить Блейк, почувствовав, как его мужское достоинство совершенно неожиданно созревает в руках Лилии.

Он давно слышал, что некоторые люди его возраста ещё способны на секс. Но никогда не примерял эту сказку на себя.

– У меня единственная просьба к тебе, Дэйв, полюби, пожалуйста, Россию!

Именно в этот момент двери в спальню Блейка распахнулись, и в комнату с красной папкой в руках ворвался непривычно возбуждённый Пит Гудвин. Он прямо с порога хотел что-то крикнуть, но, застав более чем странную мизансцену с участием обнажённой Лилии и больного старика, потерял дар речи и как вкопанный застыл на месте.

– Сколько раз тебе повторять, Пит, нужно стучаться, прежде чем входить к тяжелобольному! – накинулся Блейк на начальника своей службы безопасности, сделав при этом странный акцент на слове «тяжелобольной». На самом деле Корсара переполняла гордость за то, что он сейчас занимается сексом с такой красавицей.

Лилия же, напротив, нисколько не смутившись внезапным вторжением шефа безопасности, не спеша завершила свое дело, затем подошла к стулу, на котором оставила белый халат, и столь же неторопливо натянула робу врача на обнажённое тело. Трусики она предпочла не надевать и просто сунула в карман халата.

– Полагаю, доктор Гордон, что только что я стал свидетелем своеобразной формы психотерапии. Не так ли? – выйдя из оцепенения и откашлявшись в кулак, иронично спросил Гудвин. А сам тем временем подумал: «Хороша чертовка! Сногсшибательно хороша!»

– Ошибаетесь, мистер Гудвин, неужели вы могли предположить подобное? По-моему, это просто секс, – невозмутимо отреагировала Лилия. – Вы же столь циничны, что даже не сочли нужным извиниться.

Блейк, вставая с кресла, сиял от счастья.

Докторша одарила его нежным, подбадривающим взглядом, не забыв при этом напомнить, что больному не мешало бы запахнуть свой халат.

– Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своём. Так, кажется, записано в Евангелии от Матфея, – с ухмылкой произнёс Гудвин.

– Прикуси свой змеиный язык, проповедник! – вспыхнул Корсар и тут же предпочёл сменить тему: – Ну что у тебя там такое срочное, что ты влетел как бешеный?

– Хорошие новости из России, Дэйв! У нас, кажется, появился шанс!.. – Пит был в каком-то приподнято-возбуждённом состоянии, что случалось с ним крайне редко.

Услышав упоминание о России, Лилия прислушалась, что не ускользнуло от внимания Гудвина. Поэтому он сделал паузу, ожидая, пока она покинет спальню.

– Ты о чём, Пит? – спросил Дэйв, тоже дождавшись, когда женщина уйдет.

– Да я о том парне… учёном из Новосибирска. Ну, который подал иск в Страсбургский суд.

– Не надо столько напоминаний, мой друг, я всё отлично помню.

– И отлично. Мои люди кое-что выяснили. Представляете… – Достав из красной папки две распечатки с текстом, Пит протянул их шефу.

Довольно быстро прочитав докладную записку, Блейк с недоверием посмотрел на шефа безопасности.

– И ты думаешь, Пит, что это правда? Такого просто не может быть, чтоб какой-то учёный мальчишка…

– Дэйв, это чистейшая правда. Поверьте мне! – твёрдо сказал Гудвин. – Информация трижды перепроверена по различным каналам. Более того, выяснилось, что этот Павел Фролов до сих пор фанатично носится с идеей смонтировать свою гипертермическую установку. Наши люди в Страсбурге видели даже чертежи в квартире, которую он там снимал.

– Вот, значит, в чём дело! Вот почему Фролов так упёрся со своим иском! – размышляя вслух, произнёс Корсар. – Парень изобрёл и спроектировал уникальную, так ему, во всяком случае, кажется, установку, чтобы спасти больную раком мать… Теперь мне понятно, почему он так непримиримо обижен. Я бы тоже обиделся, окажись на его месте. Отвернись, я буду одеваться, – без всякого перехода попросил он Гудвина. – Мое тело не столь соблазнительно, как у моей докторши. Кстати, я вспомнил классный анекдот на эту тему. Надо же, что-то меня во второй раз за утро потянуло на анекдоты. Может, дело пошло на поправку?

– Рассказывайте, – поддержал его Гудвин, избегая необходимости комментировать последнюю фразу босса.

– Тогда слушай. Мужчина моего возраста крутится голым перед зеркалом, рассматривая свои дряблые телеса… «Фи, какой ужас, – говорит он. Затем поворачивается к кровати, где лежит молодая голая девица, с которой он провёл ночь. – А может, я все ещё неплох?»

Оба дружно засмеялись.

– Ладно, шутки в сторону. Будь добр, Пит, догони докторшу, я с ней хочу посоветоваться.

– Вы уверены, босс, что хотите только посоветоваться? – вновь засмеялся Гудвин, но уже через мгновение исчез за дверью.

К счастью, Гордон далеко не ушла. Приобняв её за плечи чуть сильнее, чем обычно, Пит попросил немедленно вернуться в спальню. К его удивлению, Лилия прижалась к нему тоже. Когда они вошли в спальню, Блейк был уже одет и выглядел даже франтовато.

– Скажите, пожалуйста, доктор, можно ли относиться всерьёз к изобретению этого Фролова? Есть ли под этим всем какая-нибудь реальная основа? – задумчиво спросил Корсар, втайне надеясь на положительный ответ. – Гудвин, объясни, о чём идёт речь.

Внимательно выслушав, Лилия заговорила, взвешивая каждое слово:

– Я, конечно, не специалист в этой области. Но мне давно известно из солидных научных изданий, что лет двенадцать назад японские медики теоретически и узко экспериментально доказали, что при гипертермическом воздействии раковые клетки погибают, а здоровые выживают… – Внимательно взглянув на Дэйва, Лилия сразу уловила, что замыслил старик. – Что же касается практики применения этого метода при лечении онкологических больных, то мне пока об этом ничего не известно. Хотя чем чёрт не шутит, вдруг этот новосибирский гений сумел решить проблему. Помните, Дэйв, о чем мы говорили утром? Может, это и есть крик: земля!

– Понятно. Коротко и ясно. – Блейк занервничал, глаза лихорадочно заблестели. – Как говорится, утопающий и за соломинку хватается! Пит, ты должен немедленно слетать в Европу и любой ценой доставить этого парня ко мне! И чем скорее, тем лучше! Я хочу жить, чёрт возьми!

– Так именно это я и хотел вам предложить, Дэйв! – с готовностью ответил Гудвин. – Это шанс. Нам надо помочь Фролову сотворить наконец свою машину. Этим мы убьём двух зайцев. Во-первых, отвлечём его от Страсбургского суда, если для вас всё ещё актуальна эта тема. И вовторых, действительно, чем чёрт не шутит?

– Дорогой Пит, ты порой просто удивляешь меня своей проницательностью и тактичностью, – усмехнулся Блейк. – Так значит, моё здоровье у тебя «во-вторых», да?

– Без меня господину Гудвину не уговорить сибиряка! – неожиданно заявила докторша. – А я знаю, каким способом это можно сделать. К словам ученицы академика Бехтеревой он непременно должен прислушаться. Поэтому я должна полететь в Европу, а если понадобится – и в Новосибирск вместе с мистером Гудвином. Иначе с этим Фроловым можно наломать дров. Я знаю людей с подобной психологией. – Лилия явно была настроена решительно.

Блейк испуганно замахал руками.

– А знаешь, доктор, пожалуй, права, Дэйв. Русский с русским всегда лучше договорятся… – с готовностью поддержал идею докторши Гудвин, уже предвкушая приятное путешествие.

– Но, девочка моя, как я останусь здесь без тебя? – не на шутку всполошился Корсар.

– Не волнуйтесь, Дэйв, на вашем «Корсаре» мы обернёмся буквально за один день, максимум за два, – поспешил успокоить шефа Гудвин.

– Ты хочешь лететь на «Корсаре»?

Только тут старик вспомнил, что в одном из ангаров на мысе Канаверал вот уже как полгода припаркован принадлежащий ему уникальный самолёт – чудо авиационной техники, одна из новейших разработок НАСА. Этот десятиместный, в гражданском варианте почти космический аппарат был способен летать, развивая при этом фантастическую скорость, превышающую скорость звука. За эту штуковину несколько лет назад Блейк щедро выложил 8 миллиардов долларов. С подачи Гудвина он решил назвать её «СпейсКорсар».

– Дэйв, не надо колебаться, – стал убеждать его Гудвин. – Все, кто на нём летали, твердят одно и то же: машина сверхнадёжная! «Корсар» прошёл все мыслимые и немыслимые испытания. Наши пилоты с десяток раз не то что в Европу слетали, они даже умудрились трижды облететь на нём шарик.

– О’кей! Надеюсь, игра стоит свеч, – решительно сказал Блейк. В нём снова ожил азартный дух игрока.

– Тогда я пойду собираться, – покидая комнату, бросила на ходу Лилия.

Проводив её восхищённым взглядом, Пит повернулся к Блейку:

– Я что-то до конца не понял, шеф. Как совместить во всей этой нашей комбинации два взаимоисключающих вектора?..

– Говори яснее, какие ещё векторы?

– Шанс, который, надеюсь, даст вам этот русский учёный с тем, что он со своим иском, по сути, потенциальный враг вашему делу. Как, например, теперь быть с вашей прежней командой во что бы то ни стало помешать этому Фролову и его адвокату в их расследовании?

– Никого не щадить! – зло вымолвил Блейк и ещё раз добавил для пущей убедительности: – Никого! Пусть я лучше лягу в землю, чем подведу фонд. Я не имею права подвергать его опасности. А тебе решать, как этого добиться. И хватит об этом. Проводи меня на кухню. После «этого» мужчинам почему-то всегда хочется жрать. Ты меня понимаешь, старина?

Они сидели за столом, попивая апельсиновый сок, который выжала кухарка. Она же была занята омлетом с беконом для Гудвина и одновременно варила овсянку для хозяина дома. Но стоило ей поставить тарелки перед джентльменами в обычном порядке, как Блейк вдруг возмутился от подобной несправедливости. С необыкновенным проворством он поменял тарелку с овсянкой на тарелку с омлетом и удовлетворённо стал поглощать кусок за куском. Он поймал себя на мысли, что почти забыл вкус нормальной еды.

– Если ещё раз кто-нибудь меня в моём доме не спросит, что я желаю съесть на завтрак или тем более на ужин, тот будет незамедлительно уволен, – довольно громко заявил он Питу так, чтобы слышала кухарка.

– А доктор велит вам есть овсянку, сэр. Все белые англоамериканцы едят по утрам овсянку, – донесся до него ответ креолки.

– К чёрту! Омлет тоже едят! – изо всех сил крикнул Блейк. – Тем более что докторша улетает. На ужин извольте подать фунтовый стейк из нормандской телятины.

Он уже допивал кофе, когда Гудвин неожиданно стукнул себя по лбу:

– Я так растерялся, Дэйв, когда заскочил в вашу спальню, что совершенно забыл сообщить ещё одну приятную весть. Сегодня рано утром, пока вы ещё спали, позвонил ваш внук и сообщил, что прилетит на днях.

– Весть действительно приятная! Спасибо, Пит. Наконец-то у меня появится возможность поговорить с ним серьёзно. Ему давно пора подумать о своём будущем. И не только о своём…

Вспомнив что-то, Блейк скривился, словно от зубной боли.

– Правда, я опасаюсь, что ваш внучок, как только увидит Лилию, наверняка потеряет голову. Он же питает особую слабость к славянкам. Могут возникнуть серьёзные проблемы…

– А я не вижу ничего дурного, если Данни вдруг влюбится в нашу русскую докторшу. Напротив. В конце концов, ему пора остепениться, а Лилия с её незаурядным умом и способностями сможет быстро привести его в чувство. Так славно, старина, что этим утром мы можем болтать, перескакивая с темы на тему.

– Действительно мило, – согласился Гудвин. Если бы ещё он мог закурить…

Тут Блейк как бы в подтверждение сказанного неожиданно вспомнил о предстоящем юбилее фонда весной будущего года и намеченной встрече с соратниками.

– Да, кстати, Пит, как там идёт подготовка моей новой яхты к приёму гостей?

– Сейчас на ней трудится целая бригада: драят, красят, обставляют новой мебелью. «Флай» уже выглядит просто красавицей!

– Я хочу переименовать яхту. Отныне пусть она называется «Лилией»… – неожиданно изрёк Корсар.

– Простите, Дэйв, что вмешиваюсь, но, по-моему, у вас не онкология, а слабоумие, – возмутился Гудвин. – Вы подумали о том, какая будет реакция окружающих? Вы же живёте не в безвоздушном пространстве. Да и потом, столько волокиты нас ждёт с переоформлением и новой регистрацией…

– Плевать я хотел и на реакции, и на регистрации! Делай, как велю! Ты знаешь, чем человек отличается от других тварей божьих?..

– Интеллектом, наверное, – растерянно ответил Гудвин.

– Нет, интеллект есть и у лошадей, и у дельфинов, и даже у собак…

– Умением любить?.. – Гудвин явно был растерян.

– Нет, Пит, любить могут все животные, ибо в любви заложен инстинкт самосохранения рода. – Улыбнувшись, Блейк снисходительно посмотрел на Гудвина. – Способность сочувствовать чужой беде – вот что делает человека человеком. А Лилия обладает этим качеством как никто другой. Неужели я не могу назвать именем такой женщины мою новую яхту?

– О’кей, Дэйв, я всё сделаю. Сегодня же прикажу переименовать яхту.

– Тогда можешь идти готовиться к отлёту. А я отдохну…

С этими словами Корсар умиротворённо закрыл глаза и с облегчением откинулся на спинку кресла. Однако заснуть Блейку так и не удалось. Неожиданно пришедшая в голову мысль заставила забыть про сон. Он нашёл в себе силы встать и добраться до кабинета. Он позвонил на давно знакомый номер в Амстердаме. Дэйв знал, что делать.

Его старинный друг и соратник Ханс Майер – один из пяти членов союза иерархов фонда – сидел за карточным столиком вишнёвого дерева и неторопливо раскладывал пасьянс под зловещим названием «Семь дьяволов». Это был самый трудный пасьянс в его богатой коллекции карточных головоломок. Майер резонно считал, что карты отлично успокаивают нервы и к тому же тренируют старческие мозги.

Несмотря на солидный возраст – как-никак 79 лет, Майера никоим образом не волновало состояние его тела. Оно и так, словно старость и не наступала, оставалось подтянутым и бодрым. Другое дело – мозги. В них давно жила идея фикс, как не допустить старческого маразма вплоть до самой смерти. Поэтому каждую свободную минуту он отдавал тренингу мозгов, уходя с головой в свои любимые головоломки, шахматы, кроссворды.

Глядя на Майера, вряд ли кто мог предположить, что этот симпатичный и скромный на вид старикан был одним из влиятельнейших людей в мире финансов, ювелирного бизнеса и… теневой мировой политики.

Услышав специфичный сигнал защищённого от внешнего вмешательства спутникового телефона, Ханс удивлённо вздрогнул. По этому аппарату ему могли звонить лишь несколько человек, но, как правило, звонил лишь один – дуайен унии, старшина союза, Дэйв Блейк. К сожалению, такое случалось крайне редко, особенно в последнее время. Поэтому, зная, что неизлечимая болезнь Корсара заметно прогрессирует, Майер невольно подумал о худшем и не на шутку встревожился. Но услышав в трубке довольно бодрый голос друга, хотя, наверное, точнее было бы сказать – единомышленника, искренне обрадовался.

– Привет, Дэйв! Что стряслось?.. – выпалил он.

– Под воздействием мировых катаклизмов Флорида погрузилась в пучину морскую. – В трубке послышалось хихиканье Блейка. – Что ты так всполошился, старина? Может, я просто хочу пообщаться с тобой. Услышать твой голос… Или, признайся, ты ждал других вестей?

– Не говори глупостей. Просто в последнее время ты так редко звонишь, что я поневоле подумал о худшем. Мы же давно не в юношеском возрасте, – не хитря, сказал Майер. Тем более что Корсар наверняка догадался об истинной причине его беспокойства. – А почему ты не включил видеокамеру? Хотелось бы, дружище, увидеть тебя воочию… – Голландец попытался сменить тему разговора.

– А на чёрта тебе, Ханс, видеть мою рожу, да ещё в искажённом виде? Я же знаю, старина, что тебе уже всё доложили… – В трубке послышался негромкий смех Блейка.

– Ты это о чём?.. Не пойму…

– Брось притворяться, петух голландский. Лицемерить и врать тебе, слава богу, никогда не удавалось. Успокойся, я пока ещё жив. Но уже не очень здоров… – Блейк явно был настроен на игривый лад, что даже в былые времена случалось с ним крайне редко. – Пожалуйста, Ханс, выслушай меня внимательно. К тебе есть две просьбы. Ты помнишь, конечно, что следующей весной исполняется полвека со дня основания нашего фонда. Дата! По этому поводу я хочу созвать юбилейное заседание унии и членов директората. Устроим маленький бордельеро для стариков. На латиноамериканский лад. А заодно обсудим ряд проблем. Меня очень тревожит развитие событий в России. Похоже, там ситуация выходит, а может, уже и окончательно вышла из-под контроля. Так что надо что-то срочно предпринимать.

– Не буду спорить. Совершенно с тобой согласен, Дэйв.

– Вот и хорошо, мой дорогой друг, что иногда и ты со мной согласен, а не только я с тобой, – вновь рассмеялся Блейк. – Словом, когда вы все прилетите ко мне, а это наверное, будет моя последняя встреча с соратниками, я хотел бы попрощаться, пока не поздно…

– Что ты такое говоришь, Дэйв? – искренне заволновался голландец.

– Истинную правду, Ханс, истинную! Господу, очевидно, понадобился в своей небесной канцелярии хороший финансовый менеджер. Ха-ха. Прошу тебя, хотя до встречи ещё далеко, займись, пожалуйста, её организацией. Иерархов я приглашу сам, а ты собери всех остальных.

– Понятно, Дэйв. Встреча, как всегда, состоится в Фултоне? – решил сострить Майер, как бы невзначай напомнив, как давно всё начиналось. Он ощущал огромный прилив искренней жалости к человеку, который, по сути, полвека был незримым властелином мира, а сейчас считал свои последние денёчки.

– Нет, Ханс, на этот раз соберёмся у меня на Ки Уэсте. Врачи запрещают мне всякие перелёты.

– Понятно, Корсар, я сделаю всё как надо. А что за вторая просьба?

– Вторая просьба покажется тебе несколько странной и не по твоему масштабу. Но поверь, от того, насколько деликатно ты её исполнишь, может зависеть дальнейшая судьба нашего общего дела. – В трубке отчётливо было слышно, как тяжело задышал Блейк. – Я хочу попросить тебя разыскать в Страсбурге и встретиться лично с одним немецким адвокатом, как я понимаю, прикомандированном то ли к Совету Европы, то ли к Евросуду. Неким Куртом Зоммером. Этого парня необходимо уговорить, а ты умеешь это делать как никто другой, отозвать из Евросуда иск русского учёного по фамилии Фролов. Подробную информацию по этому делу Гудвин перешлёт тебе по нашей связи. О’кей?

– Не могу сразу вспомнить. Память подсказывает, что эти фамилии мелькали в газетах. Если речь идет о каком-то иске в суде, то в чём проблема, Дэйв?

– Прости, дружище, я сразу извинился, что дело для тебя слишком мелко. Но понимаешь, как бы тебе объяснить…

Майер понял, что великий Блейк деликатничает. С чего бы?

– А ты не объясняй, а просто скажи.

– Понимаешь, этих двух правдолюбцев наверняка подначивает небезызвестный тебе мэтр Конти. Он сейчас председательствует в Страсбургском суде. Ты же знаешь его «любовь» ко мне ещё с той истории, когда мы убили эту дойную корову – «Пармалат». А он, оказывается, имел там немало акций. Представляешь? Это когда он ещё был прокурором Италии. – Голос Блейка зазвучал вдруг раздражённо и зло.

– Что-то я не уловил. При чём иск этого русского и ты? Где твой недруг Конти уловил взаимосвязь?

– По почерку, дорогой Ханс. По почерку. Ха-ха. Мы имеем свой почерк – как в финансовых рынках, так и в разгроме таких финансовых монстров вроде «Пармалата».

– Ты думаешь? – недоверчиво спросил Майер. В эти минуты разговора на него нашло озарение, и Ханс увидел решение разложенного на столе пасьянса. Теперь он с нетерпением ждал, когда завершится разговор.

– У меня есть серьёзные подозрения, что этот немецкий адвокат каким-то чудом глубоко копнул под наши операции в России. Допускаю, что где-то могла произойти и утечка. Ясно одно – если его вовремя не остановить, может разразиться грандиозный скандал… Полвека нам удавалось быть невидимыми для остального мира, и надо же, двое упрямых молокососов могут всё испортить.

– Не волнуйся, Дэйв, я во всём разберусь. – Майер наконец понял, что имеет в виду американец. – Я ему сделаю предложение.

– Очень надеюсь на тебя, Ханс! Думаю, что этот адвокатишка и его русский доверитель – люди разумные и не потребуют отдать им весь золотой запас США…

– И всё-таки, Дэйв, в каких пределах я могу сделать предложение? – Будучи по натуре педантом, Майер не любил неопределённости. – Десять миллионов, думаю, будет достаточно.

– Десять миллионов, чёрт возьми?! Жизнь этих двоих не стоит столько! Хотя есть одно «но», о котором я ещё тебе не сказал и почему попросил заняться тебя.

Майер услышал в трубке, как Блейк что-то пьёт – лекарство или воду. Голландец почувствовал перемену в состоянии собеседника, когда тот приготовился сказать ему нечто важное. Впрочем, что может быть важнее того, о чём только что шёл разговор?!

– Понимаешь, – донесся до Майера хриплый, несколько уставший голос, – этот русский оказался серьёзным учёным. И по мнению моих врачей, владеет рецептом если не излечения, то хотя бы облегчения моего нынешнего состояния. Только бы дотянуть до юбилея… Мои люди должны сделать ему соответствующее предложение. Хотелось бы, чтобы твои и их действия не пересеклись, а то сам знаешь, тонкой ниточке легко оборваться. Поэтому для тебя главное – этот адвокат.

– Что ж ты с этого не начал, Дэйв? Самое важное оставил на потом. Это неправильно. Всё будет хорошо. Ты меня знаешь уже шестой десяток лет, и я ещё ни разу не подводил тебя, не так ли?

– Поэтому я побеспокоил именно тебя, Ханс.

– До свидания, Дэйв. До встречи.

Голландский магнат ещё долго держал трубку в руке над игровым столиком в глубокой задумчивости.

Флорида. Похищение с хеппи-эндом

Очнувшись от мерзкого ощущения тревоги и страха, Фролов испугался. Словно какое-то гнусное существо забралось в его чрево и сжирает изнутри. Так бывало всякий раз, когда молодой учёный просыпался от очередного кошмарного сновидения, которые время от времени преследовали его.

Павел приоткрыл веки и попытался оглядеться. Что за незнакомая обстановка?

Он обнаружил себя сидящим в массивном кожаном кресле посреди большой комнаты. Он различил трели цикад и шум волн, будто во время прибоя. Из приоткрытого окна тянуло свежим воздухом, пропитанным терпким запахом магнолий и ещё каких-то незнакомых ароматов. Фролов встал и подошёл к окну. То, что предстало перед его взором, мгновенно вывело Павла из полусонного оцепенения.

Вдали виднелась безбрежная, водная гладь, окрашенная огненно-красным закатом. Перед окном буйно росли магнолии и пальмы. Чуть пониже на густом кустарнике под лучами садовых лампионов разноцветными маячками светились причудливые цветы.

– Нет, это точно не Сочи, где тёмные ночи! – воскликнул он и, потрясённый увиденной картиной, поспешил вернуться в кресло. Рядом, на письменном столе c открытым монитором находился его собственный ноутбук. Там же Павел заметил телефонный аппарат и электронные часы, которые показывали 7:14 РМ.

Он машинально бросил взгляд на свои наручные электронные часы. Что за чертовщина? Они показывали совершенно другое время – 3:14 АМ. Странная сдвижка во времени. Как так могло получиться? Где он находится? Точно не в Страсбурге – там нет моря! Может, его кто-то просто разыгрывает? Зоммер? Вряд ли. Он сейчас должен быть в Лондоне…

Неожиданно Павел обратил внимание, что индикатор питания ноутбука мерцает, а это означало, что тот включён. Как это он раньше не догадался, что его «Сонька» совсем не случайно оставлена в раскрытом виде. Павел быстро нажал клавишу ввода. Помигав несколько мгновений, экран ожил, и на нём высветился текст на русском языке:

Уважаемый Павел Васильевич! Приносим искренние извинения за доставленные неудобства. Но просим ничему не удивляться, а главное, не пугаться. В настоящее время вы находитесь во Флориде, США, на острове Ки Уэст во владении человека, который нуждается в вашей помощи. А вы, возможно, в его помощи. Ни в коем случае не покидайте своих апартаментов. Постараюсь встретиться с вами сегодня в полночь и разъяснить ситуацию.

С искренней симпатией, доктор Лилия Гордон.

Час от часу нелегче! Что за тайны мадридского двора?! Какая Лилия?! Какая Флорида?! Точно, кто-то разыгрывает.

Ему безудержно захотелось выпить чего-нибудь до непристойности крепкого. Однако оглядев комнату в поисках мини-бара или хотя бы холодильника, Фролов вдруг с удивлением обнаружил, что в этих «апартаментах» ничего подобного нет.

Помощь пришла неожиданно: внезапно дверь в комнату распахнулась и на пороге возникла пышнотелая негритянка в белом накрахмаленном фартучке. Улыбаясь во весь свой губастый рот, она катила перед собой тележку с подносом. На нём уместилось немало блюд, накрытых блестящими металлическими колпаками.

– Хелло, сэр! – низким грудным голосом пропела чернокожая матрона. – Это ваш ужин.

– Привет-привет, – с расширенными глазами ответил Павел и тут же вновь машинально взглянул на свои часы. Теперь они показывали 3:43 АМ.

Ёлки-палки, эта красавица произнесла «ужин», стало быть, сейчас действительно вечер.

– Послушайте… Не подскажете, где мы сейчас находимся? – спросил он чернокожую женщину как можно непринужденней.

В ответ та, глуповато улыбаясь, передёрнула плечами. Что, мол, за шуточки? Не произнеся ни слова, она направилась к зеркальному шкафу. Подойдя к левой крайней створке, она резким движением сдвинула её вправо и жестом подозвала Фролова. В открывшемся проёме стенного шкафа Павел увидел тёмно-коричневую полированную дверь с золотистой ручкой. За потайной дверью оказалась довольно просторная спальня с широченной кроватью, небольшая ниша с баром, журнальным столиком и двумя креслами.

– Послушайте, это правда Флорида?

– Тоже мне шутник, – пробормотала служанка и, вызывающе виляя задом, удалилась.

– Фу ты ну ты, какие мы важные! Уж не подумала ли она, что я с ней заигрываю? – произнёс Павел и наконец обратил взор на поднос с едой.

– Посмотрим, чем потчуют в этом доме… Здесь, значит, стейк, – он приподнял один из колпаков на тарелке, – здесь салат с грибами… огурцы и помидоры… А на десерт? Что-то вызывающе красивое из экзотических фруктов. Может, я и вправду во Флориде? Впрочем, кого сейчас удивишь подобной экзотикой?..

Ел он быстро и не без удовольствия. Глотнув изрядную порцию виски, Фролов все же решил, что «Бурбону» как до луны в сравнении с шотландским виски или ирландским. К сожалению, он поздно сообразил, что можно было заглянуть в бар, где обнаружил всё или почти всё из привычной выпивки, даже водку…

Как ни странно, раскрепощённый алкоголем Павел начал кое-что припоминать из событий вчерашнего дня. Он вдруг вспомнил, что с утра звонил на мобильный Зоммеру и слегка с ним повздорил, так как тот не предупредил, что улетел в Лондон. Потом припомнил, что несколько раз в квартире мадам Лурье то и дело раздавались непонятные телефонные звонки. Павел исправно брал трубку, но в ответ слышал только чьё-то дыхание… Павел с большим трудом, но всё-таки вспомнил, что некая женщина нежданно-негаданно появилась на пороге его страсбургской квартиры…

– Что же было дальше? Хоть убей, ни хрена не помню! Где эта улица, где этот дом, где эта барышня, что я влюблён? – пропел себе под нос Павел.

– Здравствуйте, Павел Васильевич! Я гляжу, вы успели не только поужинать, но и расслабиться. Как врач должна заметить, что для вас это сейчас не очень полезно!

Сибиряк резко обернулся и увидел прямо перед собой ту самую женщину. Только сейчас она была не в меховом манто, а в легком белом врачебном халатике.

Словно заворожённый, он не мог оторвать восхищённого взгляда от улыбающегося, необыкновенно привлекательного лица и синих глаз молодой женщины. Пожалуй, впервые в жизни вмиг вспыхнуло влечение …

– Павел Васильевич, да очнитесь наконец… – как-то по-домашнему тепло и обыденно произнесла женщина, словно давным-давно была знакома с молодым учёным.

– А вы кто?.. – растерянно спросил Фролов. – Доктор Лилия, которая написала в моем компьютере мне же письмо?

– Та самая. Я врач-психиатр из Москвы. Работаю в этом доме. Лечу очень больного человека.

– И как я понял из письма, очень богатого? – в лоб спросил Фролов.

– Вы правильно поняли, Павел Васильевич.

С этими словами очаровательная дама как-то нечаянно прижалась к подлокотнику кресла, на котором покоилась рука Павла. Он в смущении отдёрнул руку и вскочил с места. Однако его придавленная длань всё-таки успела ощутить возбуждающее соприкосновение с налитой, упругой и горячей ягодицей молодой женщины.

Лилия, явно уловив неадекватное состояние Павла, залилась весёлым смехом.

– А вы, оказывается, пугливый, Павел Васильевич! Хотя по виду не скажешь. Такой мощный, атлетичный мужчина, настоящий сибирский богатырь…

– Лилия, или как вас там, не валяйте дурака! – Павел бросил на докторшу свирепый, как ему казалось, взгляд, который скорее выражал не столько гнев, сколько безудержную, почти животную страсть.

– Не надо так сильно возбуждаться. То есть я хотела сказать, что не надо волноваться. Успокойтесь и поверьте – я вам друг. – Лилия доверительно улыбнулась. – Давайте поговорим серьёзно! Я хочу кое-что объяснить…

«Сначала надо было бы кое-что объяснить самой себе», – подумала она.

…Обещанное Питом Гудвином незабываемое ощущение полёта в Европу на суперновом «Фальконе» действительно оказалось незабываемым. Но отнюдь не по той причине, которую выдвинул начальник службы безопасности Блейка утром при своём боссе.

Гудвин овладел ею, едва самолёт взлетел и преодолел первый мах. Это было потрясающе. Пит творил с её телом чудеса, почти ни на минуту не отрываясь от послушного тела Лилии. Хотя если не врать себе собой, Лилия не понимала, зачем она позволила Гудвину овладеть ею? На всякий случай?

Когда Пит деловито попросил её раздеться, она была уже готова к этому.

– А у тебя что, уже руки не слушаются? – шутливо спросила она. – Мне всегда приятно, когда меня раздевает мужчина.

– Брось сочинять. Утром я с интересом наблюдал, как ты соблазняла Блейка.

– Неужели ты подглядывал за нами?

– Иначе я был бы плохим охранником, дорогая. Но в данном случае мне повезло: совместил работу с приятным зрелищем.

– Сейчас тебе станет ещё приятнее. Хотя, признаться, я себя чувствую неловко – за один день с двумя мужчинами…

Лилия хотела было признаться, что никакой жажды секса, тем более в самолёте, она вообще не испытывает, но завершить фразу не смогла. Её рот уже был занят другим.

– Кто вы всё-таки, доктор? – не очень дружелюбно спросил Пит, распаляясь и наращивая ритм. – Знаю-знаю. Известный талантливый психиатр, гипнотизёр и прочее. Но кто ещё? На проститутку ты не тянешь.

– Не отвлекайся, дорогой, на разговоры.

Она села Гудвину на колени спиной, и с каждым новым его движением женщине становилось все более и более горячо. А он, чувствуя, как она внимательно послушна каждому движению ритмично входящего в неё члена, возбуждался всё больше и больше. Наконец, в последний раз глубоко охнув, она откинула голову назад, заглядывая Питу в лицо, как бы инстинктивно подставляя ему губы для поцелуя. Но он проигнорировал этот порыв.

– Давай пару слов о деле, – предложил Гудвин, сначала приподняв тело женщины за её розовый зад, а потом опустил на колено. – Не одевайся пока. Может, мы ещё вернемся к этому занятию позже.

– Ну ты и фрукт, дорогой. Никаких эмоций. По-моему, ты даже не кончил.

– Я умею управлять своим телом, – с достоинством ответил Гудвин. – Так, давай о деле. Хочу сразу сказать, что предложил взять тебя на борт лишь для того, чтобы заняться в дороге любовью. Слишком ты была соблазнительна, дорогая. В уговорах же, сюсюканьях с Фроловым ты мне не нужна. Я вообще не намерен церемониться. Да и некогда. Украдём его, а там разберёмся. В Штатах, я имею в виду.

…Приятные воспоминания отвлекли доктора Гордон.

– Это было бы весьма вовремя. Надо же наконец услышать правду, – донёсся до неё откуда-то издалека голос Фролова.

Лилия заглянула в глаза этому русскому чуду. Он смотрел так, как смотрят на неё все мужики. Хотя нет, в его глазах Лилия неожиданно для себя прочитала нечто ещё – неподдельное восхищение и нежность. Она поймала себя на мысли, что отвыкла от взглядов русских мужчин. Здесь, на Западе, большинство мужиков смотрели на неё с нескрываемой похотью. Впрочем, зачем далеко ходить за примерами? Даже этот старикашка Блейк. Даже этот с виду невозмутимый его бодигард Гудвин… Другое дело Фролов… У него же совершенно другие глаза. Какие-то наши. Неужели всю жизнь ей оставаться не тем, кто она есть на самом деле?

– Извините, Павел Васильевич, у вас есть жена? – неожиданно спросила она.

– Вам-то зачем это знать?

– Ответьте, пожалуйста. Это важно. Может, когда-нибудь вы сами всё поймёте.

В недоумении уставившись на докторшу, он даже не знал, что и сказать. От одной только мысли об этой женщине Фролова бросило в жар.

– Душный вечер, – на свою голову сказал он. – Жена была. Давно. Сейчас нет.

– Знаете что, Павел Васильевич? Вы правы, действительно душно. Может, искупаемся в ночном океане? А потом уж все серьёзные разговоры. Идёт?

– Купаться с вами?! Вы в своём уме? – не понял Павел. – Насколько мне помнится, вы явились сюда, чтобы разъяснить мне, что происходит, а не приглашать на пляжные прогулки!

– Не волнуйтесь. Я в своём уме, а вот вы… – усмехнулась в ответ Лилия и одарила Павла взглядом, который мог испепелить его за глупое мужское непонимание. – Вы соображаете, где находитесь?! На самой южной оконечности США. Грех не использовать ситуацию. И кроме того, вас женщина приглашает…

– Но у меня нет даже плавок! – вновь попытался возразить Павел, но тут же поймал себя на мысли, что более глупой отговорки трудно было придумать.

– Не беспокойтесь, Павел Васильевич, на пляже есть специальное бунгало, и там всё что душе угодно, вплоть до презервативов… – Лилия залилась весёлым смехом.

…Тёмная гладь океана встретила двух купальщиков тихим, умиротворяющим шелестом прибрежных волн. Океан словно отдыхал от дневной суеты – от постоянно носящихся по его телу глиссеров, скутеров, яхт, моторных лодок и конечно же серфингистов.

Испытывая неописуемое удовольствие, Павел медленно плыл по лунной дорожке. Он тоже старался не нарушать спокойный сон океана, который сейчас ему казался гигантским живым существом. И океан отвечал взаимностью: солоноватая вода мягким бархатом обволакивала и ласкала мускулистое, молодое тело. Куда подевались тревоги и печали…

Интуитивно Павел понимал, что, возможно, его пленили всё те же охотники до диссертации. Но не те тупые головорезы, которые избили его в квартирке мадам Лурье, а скорее всего их хозяева. Так что пока ему вряд ли стоит беспокоиться за свою судьбу. Молодая женщина плыла рядом. Краем глаза Павел видел, что докторша вошла в воду обнажённой. Эта златокудрая красавица с каждым мгновением всё больше и больше притягивала к себе.

Примерно через час, поочередно приняв душ и облачившись в махровые халаты, они сидели в плетёных креслах на веранде пляжного бунгало. Павел с удовольствием попивал зелёный чай, а Лилия смешивала себе безалкогольный коктейль.

Она не могла поверить в то, что этот чужой человек даже не воспользовался предоставленным случаем овладеть ею, как сделали бы девяносто девять из ста мужчин. При этом, будучи опытной женщиной, она прекрасно видела, какого труда стоит ему удержаться от любой фривольности. Это даже к лучшему.

– Честно говоря, Павел Васильевич, у нас очень мало времени, – неожиданно нарушила молчание Лилия. Тон её слов стал серьёзным, речь лаконичной. – Мне нельзя долго отсутствовать. Скоро надо будет бежать к патрону делать уколы и процедуры. Иначе у него в любой момент может начаться очередной приступ. Поэтому слушайте меня внимательно и постарайтесь отвлечься от посторонних мыслей.

«Попробуй отвлекись, когда ты сидишь рядом!» – мелькнуло в голове Павла, который действительно начисто забыл о главной цели их рандеву.

– Дело в том, что Дэйв Блейк – мой наниматель и пациент – один из самых влиятельнейших и могущественных магнатов в мире. Вы когда-нибудь слышали это имя?

Фролов сглотнул слюну и отрицательно покачал головой.

– Вот-вот. Спроси сегодня практически любого обывателя, все ответят так же, как и вы. Впрочем, сейчас это совсем неважно. Важно то, что Блейк болен неоперабельным раком мозга. Я здесь нахожусь, чтобы экстрасенсорными методами облегчить его уход из жизни. И слава богу, пока мне это удаётся…

– Значит, вы гипнотизёр? – вскинул брови Павел.

– Можно сказать и так… – Лилия строго посмотрела на мужчину. – Слушайте и не перебивайте. Через своих агентов Блейк каким-то образом узнал о том, что вы изобрели и спроектировали установку, при помощи которой можно убить раковые клетки. Скажите откровенно, это правда?

– Конечно, правда! Но откуда стало известно об этом? – Павел нервно вскочил и начал быстрыми шагами мерить дощатый пол бунгало.

– Это сейчас не имеет никакого значения. Сядьте и успокойтесь.

Лилия включила свою потаённую энергетику, и Павел, бессознательно подчинившись её воле, плюхнулся обратно в плетёное кресло.

– Павел, скажите правду. Насколько реален ваш проект? Мне это очень важно знать. Блейк, конечно, пойдёт на всё, чтобы спасти свою жизнь. Но он такой страшный человек! Если обнаружится хотя бы малейший обман…

– Проект абсолютно реален! Нужно только классное оборудование, чтобы смонтировать установку!

– Ну и отлично! Ведь именно для того, чтобы удостовериться в реальности проекта, Блейк пожелал встретиться с вами лично.

– Но зачем меня надо было похищать?

– Я тоже так считала, но Гудвин – шеф безопасности Блейка – рассудил иначе. Вы просто не знаете людей ЦРУ. Он запретил мне предварительно переговорить с вами и стал действовать по своему усмотрению. Впрочем, задание выполнено. Вы здесь. Со мной. И Блейк намерен сделать вам выгодное предложение. Но пока конкретных условий я не знаю.

– Да, но при чём здесь вы?

– Я же только что объяснила. Уговорить вас Блейк поручил мне. – Лилия тяжело вздохнула. – Зная методы службы безопасности Блейка, я просто опасалась за вас.

– Так-так. Даже не имея понятия, кто я и чем дышу? – саркастически ухмыльнулся Павел. – Проявили, стало быть, сердечную заботу о соотечественнике. Интересноинтересно. И как же вы меня уговорили? Гипнозом, да?

– Клянусь, у меня не оставалось иного выхода. Гудвин приказал. Времени оставалось в обрез, так как на военной базе в Германии нас ждал засекреченный сверхскоростной самолёт, принадлежащий Блейку. Отсюда такая спешка.

– Что?! Какой ещё засекреченный самолёт?! Вы что, меня за дурака держите?!

– Хотите верьте, хотите не верьте, но из Европы до мыса Канаверал мы долетели за два часа, – спокойным тоном ответила Лилия и посмотрела на стенные часы. – Ну, всё, Павел Васильевич, нам пора. Иначе меня могут хватиться.

– А почему всего этого я не помню? Ни полёта, ни похищения…

– Да потому, что стёрлась краткосрочная память, и если она не успела зафиксироваться в долгосрочной памяти мозга, то восстановить её уже невозможно. Как в компьютере, – ответила докторша и начала быстро одеваться, не стесняясь присутствия мужчины. – Я держала вас под гипнозом до посадки, а потом пришлось сделать инъекцию.

– Что?! Ну и сука же!..

Реакция молодой женщины на эти слова Павла была поразительной.

– Да, по-вашему, я сука, я блядь. А на самом деле я просто несчастная женщина! – истерически засмеялась Лилия, затем, бросившись ничком на диван, громко зарыдала.

Не ожидавший такого поворота дела Павел сначала оторопел, а потом, опустившись на колени, стал успокаивать женщину, не очень уверенно гладя её по волосам и рукам.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Не сдержался. Ради бога простите.

Истерика прекратилась столь же внезапно, как и началась.

– При чём тут вы, Павлуша Васильевич?! Беда в том, что, излечивая других, я сама неизлечимо больна. Несу людям добро, а во мне самой сидит зло. – Всхлипнув, Лилия вытерла глаза махровым полотенцем.

– Я ничего не понимаю, о чём вы говорите?

Павел действительно не понимал, что произошло: почему эта обольстительная, уверенная в себе, волевая и сильная женщина, сумевшая без особого труда выкрасть его из Страсбурга, стала вдруг такой беззащитной и несчастной?

– Вам и не надо понимать. Пока, по крайней мере. Однако пора бежать. – По дороге Лилия остановилась. – Да. Вот ещё что. Договоримся, как вам действовать на аудиенции с Блейком.

– Ну и как прикажете действовать?

– Вы должны соглашаться на любые условия Блейка. Во-первых, это нужно больному. Во-вторых, мне, потому что вы будете рядом. А в-третьих, вам самому. Наконец, ваша установка станет реальностью. Словом, это единственный разумный выход из создавшейся ситуации.

Доводы Лилии Гордон были более чем разумны.

…Было около десяти часов утра, когда в комнату Павла тихо постучали.

Открыв дверь, он обнаружил за ней пожилого мужчину во фраке. «Во дают янки, – усмехнулся про себя Фролов, – раннее утро, а тут уже ходят во фраках».

– Мистер Блейк ждет вас, сэр, – бесстрашным голосом произнёс он. – Я вас провожу.

Корсар принял учёного в своём кабинете. Он тоже был в тёмно-сером смокинге. Блейк просто не мог позволить себе предстать перед представителем ненавистной ему державы в жалком и немощном виде. И это вопреки тому, что с раннего утра Корсар был в отвратительном расположении духа. Могущественного старика не покидало ужасающее ощущение близости космического мрака и холода.

За небольшим столиком сбоку сидела Лилия, рядом с ней красивый мужчина внушительного телосложения. «Наверное, это и есть мой похититель Гудвин», – резонно предположил Фролов. Уязвлённый таким подчеркнуто высокомерным приёмом, Павел мгновенно закипел. В нём вновь заговорила обида и за то, что с ним обошлись как с диким зверем, которого сначала ловят, а затем, усыпив, привозят в зоопарк.

– Ну, и чего тебе надобно, старче? – небрежно бросил он Блейку на русском.

Павел заметил, как в этот момент побледнела Лилия, а её сосед невольно сжал кулаки.

– Молодой человек, в вашем медвежьем крае разве не учат элементарной вежливости? Могли хотя бы поздороваться и представиться, как это принято в нормальном обществе, – язвительно парировал Блейк тоже на русском.

Жуткий акцент Корсара подействовал на Фролова, как красная тряпка на быка.

– А вас, сэр, разве папа с мамой не учили, как надо встречать гостей? Они, как я понимаю, тоже жили в России? Кстати, я к вам в гости не напрашивался…

Павла душила нестерпимая злоба: какое имеет право этот старый маразматик, будь он хоть трижды миллиардер, унижать его родину? Фролов начисто забыл обо всех предостережениях Лилии.

– Господин Фролов, у меня уже нет времени не только на праздные препирательства, но и на саму жизнь. Поэтому я сделаю вам единственное конкретное предложение. Скажите прямо, что вам нужно, чтобы в кратчайшие сроки запустить эту вашу выдающуюся установку?

– Да пошёл ты!.. – рявкнул Павел, собираясь уйти.

– Павел, я ведь вас просила! – вскочила Лилия. – Что вы себе позволяете? Перед вами больной человек, и к тому же намного вас старше.

– А чего он? – как обиженный пацан, буркнул Фролов. – Я ухожу.

Уйти ему не дал Гудвин, мёртвой хваткой схватив учёного за руку.

– И ты пошёл! – крикнул Павел в лицо атлету, а свободной рукой ударил его по рёбрам. Но в ответ незамедлительно получил сильнейший апперкот. Такой удар мог свалить даже Тайсона, но сибиряк устоял. В следующее мгновение, чуть отклонив корпус влево, он со всей силы обрушил на челюсть Гудвина всю мощь богатырского кулака. Шеф службы безопасности отлетел куда-то под дверь.

– Браво, браво, молодой человек! – Старик даже захлопал в ладоши. – Доктор Гордон, вы уверены, что привезли учёного мужа, а не хулигана?

Блейк оживился, с него разом слетела напускная спесь. Он и вправду испытал злорадное наслаждение, впервые увидев Гудвина поверженным.

Фролов никак не реагировал, поскольку ему что-то нашёптывала Лилия.

– Ты понимаешь, что нажил себе врага?! Гудвин никогда не простит. – Лилия была явно встревожена создавшейся ситуацией.

– Не волнуйся, дорогая, я этого парня не убью. Он мне тоже понравился. – Гудвин поднялся с пола. – Если он даст мне обещание, что сразится со мной в честном боксёрском поединке.

– Ну да, будет для тебя такой милой, симпатичной, крупной грушей, – иронически заметила докторша.

– Хватит дурака валять, – неожиданно зловеще прошипел Блейк, и в его правой руке сверкнул никелированный кольт. – Мне ничего не стоило бы стереть вас с лица земли, как в своё время мы стёрли Югославию или ваш СССР. Но я не сделаю этого, потому что…

– Потому что я должен вас вылечить! – в азарте перебил магната Павел.

– А вот и неправда. Точнее, не вся правда. Да, я очень хочу жить. Но оставлю вас в живых по одной простой причине, мой мальчик. Вы мне нравитесь. Я изучал ваше досье. Вы упорный, честолюбивый и талантливый. Я даже желал, чтобы мой сын был хоть чем-то похож на вас. – Блейк небрежно бросил пистолет на стол. – Кстати, идея сразиться двум медведям – русскому полярному и американскому гризли – мне нравится. И я её финансирую…

Блейк смущённо запнулся. Уж что-что, а эта акция не нуждалась ни в чьём финансировании. Мужчины, в конце концов, могли подраться за женщину. А то, что Лилия и этот русский… В том, что Гудвин уже сделал докторшу своей любовницей, Блейк не усомнился ни на минуту. Иначе зачем бы он потащил её в Европу? Чтобы потом тайно выкрасть этого Фролова?

– Не могли бы вы нас оставить с гостем на пару минут? – обратился он к врачу и охраннику.

Когда Блейк и Фролов остались тет-а-тет, старик вдруг резко утратил грозные интонации и с улыбкой обратился к гостю:

– Знаете, ведь именно таким я и представлял своего спасителя. Не перебивайте. – Дэйв заметил, что русский хотел отреагировать на «спасителя». – Вы из той редкой породы людей, которых нелегко сбить с избранного пути. Это очень хорошо! И дело тут не только во мне. Вдруг вы осчастливите человечество?

– Вас волнует человечество? Что-то не похоже. – Фролов всё-таки вставил слово.

– В том смысле, в котором я сказал, – безусловно да! И не перебивайте, когда говорит старость! А то я вновь возьмусь за оружие. Так вот, мой мальчик, мы с тобой родственные души, понимаешь? Мы с тобой люди идеи… Только я ещё не успел осуществить свою идею до конца, и мне от жизни нужно ещё немного времени… Лучше бы, конечно, бессмертие, но понимаю, это не в твоих силах. Тогда прошу сделать то, что в твоих силах. Вот и вся моя просьба. Кстати, как ты назвал своё изобретение?

– «Прометей»… – растерянно ответил Павел. От неожиданно прозвучавшего из уст старика вопроса ему стало как-то не по себе.

– Очень символично! Это значит, что ты действительно уверовал в своё особое предназначение. Ты новый Прометей, желающий избавить человечество от страшной напасти под названием рак!.. Так ты согласен?

– Я ещё не слышал конкретного предложения, – твёрдо произнёс Фролов, а про себя подумал, что старик по большому счёту прав.

– Браво. Ещё раз браво, молодой человек. У вас деловая хватка. – Магнат медленно, но важно вышел из-за стола. – Итак, я готов предоставить вам и доктору Гордон в полное и безвозмездное распоряжение лабораторию в одной из самых лучших медицинских клиник. Лучше всего, если она, скажем, будет находиться в Швейцарии, под Базелем. Я готов оснастить эту лабораторию самым современным, высокотехнологичным оборудованием… Словом, сделать всё необходимое, что позволит в максимально кратчайшие сроки завершить работу над установкой. И последнее. Я открываю безлимитный счёт уже на вашу лабораторию в Новосибирске. Чтобы и после моей смерти, сынок, ты двигал науку вперед. Взамен же потребуется выполнить лишь одно условие. Помочь Корсару встать на ноги.

– Корсару?! А это ещё кто такой?! – удивился Павел, пытаясь вникнуть в смысл сказанного Блейком.

– Один янки, которого друзья обозвали Корсаром. И этот человек я, – ухмыльнулся Блейк.

– Так бы и сказали. А то какой-то Корсар…

– Не какой-то, а самый могущественный из корсаров на свете. Ты ему продлеваешь жизнь, а он помогает тебе осуществить цель жизни. Собственно, из-за чего ты и затеял эту дурацкую возню в Страсбурге. После чего, кстати, твоё имя оказалось на слуху. Благодари за это своего адвоката и итальяшку мэтра Конти. Он ещё за это мне ответит.

Павел опешил:

– Откуда вам известно о Страсбурге? Откуда вы знаете про мэтра Конти?

В этот момент Павел понял, что происходящее вокруг него не простая случайность, а хорошо задуманная операция. Старик действительно знал больше, чем говорил.

– Эти вопросы для детей. Неужели вы, господин Фролов, до сих пор не поняли, с кем имеете дело? – расхохотался Корсар, вновь перейдя в разговоре на «вы».

– Павел, я умоляю вас, не отказывайтесь, – на пороге кабинета возникла Лилия, и по её взгляду было видно, что она всё слышала, – ради милосердия. Ради всех, кого поразил рак.

– Итак, мистер Фролов, либо вы завтра же в сопровождении моих людей отправитесь в Базель и займётесь своей установкой, либо ваши кости будут покоиться на этом острове Костей. Шучу, конечно.

Блейк произнёс последние слова таким тоном, что сомневаться в их правдивости не приходилось.

– Дайте подумать хотя бы сутки, – уступая не столько настойчивости магната, сколько умоляющему взгляду Лилии, выдавил из себя Фролов. – Я должен всё взвесить. Например, я не смогу завершить работу над установкой без помощи моих ассистентов из Новосибирска. Надо будет съездить к ним. Или вызвать их в Европу. Кроме того, вся техническая документация, чертежи, расчёты… Все в Новосибирске. И учтите, мистер Блейк, мне принципиально необходимо выиграть суд в Страсбурге! Там, чтоб вы знали, я пытаюсь отстоять не только свои интересы, но и миллионов обманутых сограждан.

Фролов сам удивился, что почему-то решился приплести к медицинскому вопросу ещё свою страсбургскую историю.

– Потрясающе! – восторженно воскликнул Блейк. – Типично русский феномен! Для вас, русских, даже загнанных в угол, важнее жизни не слыть предателями. Однако, честно говоря, я ничего о сути вашего иска не знаю.

Павлу в данный момент было действительно невдомёк, что беседует, возможно, с тем самым мистером Икс, который всё это время чинил препятствия ему с Зоммером в Страсбурге.

– Молодой человек, если хорошенько поразмыслить, то думать вам в общем-то не о чем! Тем более сутки. Ответ мне нужен сейчас, я догадываюсь – вы человек слова.

– Если у меня нет выбора, то зачем продолжать этот разговор? – резонно спросил сибиряк, глядя на кольт.

– Как ни странно, вы, русские, иногда можете мыслить логически, – ехидно хихикнув, ответил Блейк. – Завтра мои люди отправят тебя, сынок, в Европу. Если надо, можешь слетать в свой родной Новосибирск. Оттуда – немедленно в Базель. На все дела у тебя неделя – не больше. Чартер за мой счёт. Доктор Гордон полетит с тобой, благо у неё имеется русский паспорт. Как-нибудь неделю без неё я выдержу. Как всё будет готово, я сразу вылечу в Базель. Я хочу, чтобы лечение завершилось к весне. На будущую весну у меня планы.

Когда все ушли и Блейк остался один на один со своими мыслями, он, как ни странно, задумался не о своём предстоящем лечении, а об упорстве этого русского. Значит, в Страсбурге он решил стоять до конца. Как он выразился? «Ради миллионов сограждан». Красиво, ничего не скажешь. Ну-ну… А как же тогда быть с его собственными интересами? С интересами фонда?

Блейк вспомнил, какие на днях давал Майеру поручения. Любой ценой не допустить раскрытия фонда! Допустим, этого адвокатишку Зоммера голландец купит с потрохами. Но что делать с Фроловым? Вряд ли он поддастся уговорам отозвать иск. Тогда остаётся одно.

Блейк вновь позвал Гудвина.

Через четверть часа, когда Пит покинул босса, он уже знал, что надо делать. Босс как всегда прав. Если этому русскому свернуть шею нельзя по вполне понятной причине, то придётся устранить тех, кто теоретически может посодействовать Фролову и его адвокату в их расследовании там, в России. Благо, полагал он, таких людей в Москве не так много. Пита трудно было считать наивным человеком, но тут его ум дал осечку. Так бывает с отличным стрелком, который за мгновение до победы мажет по мишени.

Никуда больше не заходя, Гудвин прямиком отправился в соседний дом, где находился знаменитый центр связи Блейка с остальным миром. Зубр ответил на звонок сразу, хотя в Москве было ещё раннее утро. Гудвин никогда не обращал внимания на такие «мелочи», как огромная разница во времени.

Но Зубр вдруг совершенно неожиданно показал зубы.

– Нет, увольте, такой приказ я дать не смогу, слишком для меня опасно, – наконец сказал он довольно решительно.

– Это ещё почему? – опешил Гудвин.

– Среди моего окружения нет подобных специалистов. А искать их я просто не желаю. Это не моя роль. Вы, Пит, вообще советовались с господином Блейком, прежде чем звонить мне?

– Предложите свое решение, – не отставал Гудвин. – Что за люди?! Как доходит до дела, все боятся замараться. Слушайте! Я поставил перед вами задание. Предложите решение.

– Хорошо. Я назову тех, кто может представлять интерес в контексте нашей темы. Но на исполнителя выходите самостоятельно. То есть я имел в виду, что не вы сами, а ваш посланец. Поймите, он приедет и уедет. При нашем бардаке, простите, неразберихе никто даже не заметит… Хорошо… для вашего человека всё подготовят. Имена… Привычки… Места отдыха… Ему только надо будет найти исполнителей.

– Отлично. Меня это устраивает. Ваш человек должен прилететь в Амстердам, чтобы передать доверенному лицу все инструкции, – сказал Гудвин напоследок.

– Почему Амстердам? – переспросил Зубр. – Нет, мне, конечно, все равно… Хорошо. Мой человек прилетит в Амстердам. Как зовут? Записываю. Клаус ван дер Воорт? Не волнуйтесь, найдёт. Понял… А что, собственно, случилось?

В это мгновение Пит сообразил, что разговаривал с Зубром как с человеком, полностью посвящённым в перипетии страсбургской истории. И задал себе резонный вопрос: что это вдруг их теневой директор в России вдруг так покладист? Обещает всё исполнить, не будучи вовлечённым даже в суть проблемы. А речь между тем идёт не о какой-нибудь передаче очередной партии денег, а об устранении неугодных свидетелей. На Зубра никак не похоже.

Он сдержался, чтобы не задать этот вопрос в лоб. Надо сначала разобраться. И потом, может, это даже к лучшему. Меньше вопросов – меньше проколов.

– Я полагал, что вы в курсе. Или нет?

По странному дыханию Зубра Пит почувствовал, что тот всё-таки хочет что-то сказать или, возможно, спросить, но не решается. Ну и отлично, рассудил шеф безопасности Блейка. В конце концов, кто кому даёт задание?

Зубр и вправду хотел продолжить разговор, чтобы задать пару вопросов по существу, но заставил себя промолчать. Он вовремя сообразил, что, возможно, людям Блейка так и неизвестно, кто первым в тайной цепочке, связывающей их дело с Россией, дал сбой. И прежде всего, видимо, до сих пор даже понятия не имеют о сумасбродном походе их главного казначея Турова в американское посольство. А если бы знали, то не простили бы Зубру его молчания.

Отключившись от секретной связи, Гудвин задумался о том, как трудно стало искать исполнителей грязной работы. Нет, из Штатов он никого не пошлёт. Накладно, да и потом «наши» все тупые. Джеймсы Бонды бывают только в телевизоре. Он отыщет людей «без комплексов» где-нибудь поближе к России.

Гудвину было невдомёк, что Зубр настолько озаботился небывалым заданием, что начал немедленно действовать. В конце концов, при ближайшем рассмотрении всё, что поручил Пит Гудвин, было в его собственных интересах. Туров уже давно отбился от рук и играет в свою игру.

Немедленно набрав некий номер, Зубр начал без какого-либо приветствия:

– Слушайте меня внимательно, генерал. Вы ещё не забыли английский? Помнится, в вашем досье написано, что вы отлично владеете английским. Сегодня четверг. Максимум до конца недели вы должны вылететь в Амстердам… Естественно, что с заданием. Повезёте полное досье на человека по фамилии Туров. Да, тот самый. Нужны его привычки, связи, любимые места отдыха… Не мне вас учить, генерал. А то засиделись тут без дела. То же самое ещё по двум-трём фамилиям. Записывайте…

Видимо, абонент что-то спросил, так как Зубр сорвался на крик:

– Что вы из себя девственницу корчите?! Сами уже догадались. Ваше любимое занятие… Знаю, что в прошлом. Но деньги-то вам платят не в прошлом, а в настоящем… Не забывайте, генерал. Так что в дорогу! Адрес получите как обычно. Человека, с которым вы встретитесь, зовут Клаус ван дер Воорт. …Не понял… Что значит – как вы полетите в Амстердам? Что? Срок шенгенской визы истёк? Так сразу бы и сказали, любезный. Впрочем, это не ваша забота. Завтра к вечеру получите новый паспорт с визой. Также по основному месту работы выпишите командировку. И скажите спасибо, что я не поручил вам лично разбираться со всеми вышеназванными фигурантами. Запамятовал, как там у братвы говорится?.. Словом, я вас отмазал.

Страсбург. Эффект порхающей бабочки

Вечерний город встретил Павла хорошей погодой, ярким, многоцветным сиянием иллюминаций, толпами праздно шатающихся туристов. Всё почти как в его первый приезд сюда, поймал себя на мысли Фролов.

Сойдя с парижского экспресса, Павлу захотелось немного пройтись, тем более что он был налегке: кофр с ноутбуком не был тяжёлой ношей. Скоротечный перелёт с мыса Канаверал в Бурже его совсем не утомил. Поэтому, неторопливо шагая по улицам Страсбурга, Фролов с удовольствием вдыхал свежий воздух, разглядывал витрины и гадал, на месте ли Зоммер.

Хотя что Зоммер? Что у него за заботы?! Вот ему надо действительно решать, как жить дальше! Павел вдруг остро почувствовал, что уже тоскует по Лилии. Может, любовь спасает его от одиночества? Он почему-то вспомнил последнюю странную фразу, которую, прощаясь с ним, произнесла Лилия: «Запомни и утешься, милый, даже самая красивая женщина в мире не может дать больше того, что она имеет».

Павел вновь вспомнил о Курте. Как преподнести ему свою флоридскую одиссею? А главное, как сказать о состоявшемся торге с этим дьяволом-искусителем – Дэйвом Блейком? Павла мучили угрызения совести: по большому счёту, он считал перед адвокатом себя предателем. Он не заметил, как ноги сами привели его на аллею парка «Оранжери», где они нередко встречались с Зоммером. Присев на влажную после дождя скамейку, Фролов отрешённо наблюдал за праздной публикой, гуляющей по аллее парка.

– С возвращением тебя, блудный сын! Где ты пропадал?

Фролов чуть не свалился со скамейки. Подняв глаза, он увидел сияющее лицо Курта. Тот подозрительно внимательно вглядывался ему в глаза.

– Я всё про тебя знаю, приятель. Мадам Лурье выложила всё как на духу. Что у тебя гостила молодая женщина неземной красоты, с которой ты и укатил в неизвестном направлении. Признавайся, где ты её подцепил? – В голосе адвоката зазвучали интонации мяукающего мартовского кота.

– Было дело, – уклончиво ответил Павел. – Скорее она меня подцепила.

– А как же иначе? Ты же у нас мачо! Правда, нищий, как церковная мышь… – рассмеялся Курт. – И где же вы залегли на дно? В Ницце? Конечно, платила она? Везёт же людям…

Вместо ответа Павел поднялся с места и потянул Зоммера за рукав пальто.

– Пойдём прогуляемся. Что-то холодновато сидеть на одном месте. А может, ко мне домой?

Когда они, не сговариваясь, двинулись в сторону квартиры мадам Лурье, Павел загадочно прошептал Курту на ухо:

– Движущуюся мишень труднее засечь направленными микрофонами.

– Неужели ты думаешь?..

– Я уже ничему не удивляюсь…

– Сейчас удивишься, – не дал досказать ему Зоммер. – Ты слышал, что случилось с мэтром Конти? Впрочем, откуда? По требованию семьи об этом нигде пока не сообщалось.

– Что случилось с Конти? – насторожился Фролов. Фрагменты разговора с Блейком мгновенно всплыли в его памяти.

– Инфаркт, и его срочно переправили в парижский кардиоцентр, – сообщил адвокат. – Надо надеяться, что старик выкарабкается.

– А мэтр когда-нибудь жаловался на сердце?

– Откуда мне знать? Я не его лечащий врач. Но почему ты спрашиваешь? – Глаза Зоммера забегали за линзами очков. А это, насколько его мог изучить Фролов, означало, что тот сильно занервничал. – Я же вижу, что ты спрашиваешь неспроста. Если с Конти случится худшее, то нам практически ничего не светит на процессе. Ты это понимаешь?…

– Не совсем… Словом, я так не считаю, – растягивая слова, произнёс Фролов, остановившись. – Мы с тобой, герр Зоммер, оказались в роли резонансной бабочки. Знаешь, что такое «эффект бабочки»?

– Какие ещё бабочки?

– Жалко, что ты не физик… Тебе трудно будет понять. Как бы объяснить это проще… – Павел задумался, подбирая нужные слова. – Дело в том, что в физическом мире, то есть в природе, всё теснейшим образом взаимосвязано. Через всякие там поля, электромагнитные волны, кванты. Это тебе неинтересно… Так вот, учёные теоретически доказали вероятность того, что даже бабочка, взмахнув крылышками где-то в Африке, вполне может вызвать цунами во Флориде. – Упоминание о Флориде вырвалось у него подсознательно.

– Ты хочешь сказать, что мы с тобой вызвали цунами на другом континенте? – удивлённо спросил Курт.

«Если б ты знал, дружище, как ты близок к истине», – мелькнуло в голове у Фролова, но вслух он предпочёл ответить вопросом на вопрос:

– А ты разве так не думаешь? Вполне возможно, что и Конти на нашей совести. А если это так, то угроза более чем серьёзна. – Фролов стал мрачнее тучи.

– Ты серьёзно считаешь, что инфаркт мэтра Конти – это результат покушения? – Зоммер даже присвистнул от леденящего неправдоподобия своей формулировки.

– Как говорят в Одессе, я уже не считаю, я знаю… – Павел зло сплюнул.

– Откуда знаешь? Признавайся, где ты всё это время обитал?

– Честно говоря, Курт, я всё же немного устал с дороги. Даю слово, я всё тебе расскажу. А сейчас попросим мадам Лурье нас чем-нибудь покормить. Поедим и поговорим.

Предложение устроило обоих. Павел мог выиграть ещё чуточку времени, а Зоммер быстро сообразил, что в квартире пожилой хозяйки вряд ли кому в голову придёт устанавливать подслушивающие жучки.

Когда стол был накрыт, мадам Лурье деликатно удалилась, мотивируя тем, что ей надо идти в церковь на вечернюю мессу.

Оставшись одни, приятели ещё некоторое время сидели молча, словно соревновались, кто кого переглядит. Наконец, сделав изрядный глоток красного вина, первым нарушил молчание Павел и без утайки рассказал обо всём в деталях, за исключением, конечно, отношений с Лилией. Содержание беседы с Блейком, насколько позволяла память, было изложено почти дословно. При этом он не забыл подчеркнуть, что именно Блейк очень уж недобро отзывался о мэтре Конти.

Когда же Павел закончил, Курт замер, словно восковое изваяние. Его отсутствующий взгляд был устремлён куда-то мимо собеседника.

– Что с тобой, приятель?

– И ты ещё спрашиваешь?! Всё это похоже на американский блокбастер. Я в шоке! Но если это правда, то они нас загнали в ловушку! – с отчаянием в голосе заговорил адвокат. – И прежде всего тебя, дружище. Смотри, что получается! Твоё вынужденное согласие на предложение Блейка начисто перечеркивает вопрос об иске.

– Не передёргивай, Курт. Ты же слышал, что я был в этом вопросе категоричен.

– Это сейчас. А когда ты лабораторию получишь, тогда запоёшь по-другому. А я? Два года мучительного труда, риска. Согласись, эти гады ловко вбили клин между нами. – Зоммер налил себе полбокала вина, залпом выпил и тут же налил ещё. – Да твой Блейк иуда! Пойми ты, дурья, голова, – твоя наивность просто смешна. Проиграв однажды, потом будешь проигрывать всю жизнь.

От осознания того, что адвокат прав, Фролов и сам разволновался:

– Значит, так, Курт, успокойся. У нас сейчас два реальных выхода. Первый – тебе продолжать расследование, за что рано или поздно каждый из нас получит как минимум девять граммов в сердце. Это выход, но на тот свет. Я его, заметь, не исключаю, но одновременно не боюсь. – Павел перевёл дух и внимательно посмотрел на Зоммера, слушает ли он его. – Второй – отозвать иск. Хотя я и сказал этому монстру Блейку, что буду стоять до конца, право решать оставляю за тобой.

– Какие вы, русские, всё-таки наивные, – горько ухмыльнулся Зоммер. – Ты, конечно, будешь иметь лабораторию, потому что в этом очень заинтересован сам Блейк. А я, как только иск будет отозван, в лучшем случае получу гроши, возможно даже от того же Блейка. Если ты постараешься… Но я не хочу зависеть ни от тебя, ни от американца. Ты знаешь, о чём я сейчас подумал? А что, если ниточки вашего дефолта потянутся как раз к Блейку? Уж очень подозрительно его желание, чтобы ты бросил эту историю с иском. Потом ненависть к мэтру Конти… – Курт выскочил из-за стола в ожидании реакции русского.

Павел думал недолго.

– Решать тебе. И нет нужды повторять одно и то же.

– Тогда я хватаю свой портфельчик с компроматом, и мы летим срочно в Москву. Тебе же, как я понял, надо в Новосибирск. И только потом в Базель. А я пойду к вашему бывшему олигарху… – Зоммер стал копаться в записной книжке, – вот, нашёл, к господину Духону.

Фролов опешил:

– А ты откуда его знаешь? Это же один из тех банкиров, который…

– Да знаю я всё про него…

Удивлению Павла не было предела:

– Ты что городишь, приятель? Духон тебе рассказал? Где? Когда?

Адвокат не ожидал подобного эффекта от своих слов.

– Ты так заморочил мне мозги о своей флоридской эпопее, что я даже забыл поведать тебе о моих встречах. Пока ты пропадал, Духон искал тебя здесь, в Страсбурге.

– Час от часу не легче. – Фролов был удивлён не меньше, чем Зоммер его встречей с Блейком.

– Искал тебя, а нашёл меня. Мы с ним мило побеседовали в «Оранжери». Выпили, закусили. Словом, он дал согласие сотрудничать с нами. Он ведь тоже пострадал от дефолта.

– А сколько вкладчиков пострадало от него? – скептически сказал Павел.

– Ну, это же принцип домино, – невозмутимо парировал Зоммер. – Когда государство беззастенчиво подставляет банки, оно убивает и их вкладчиков. Дважды два. Когда я ему рассказал о своих находках, – Зоммер похлопал по кейсу, – тот был жутко заинтригован. Так что он обещал.

– Кстати, я знал в банке Духона одного неплохого мужика. Когда случился дефолт, его отдали на растерзание вкладчикам. Что ты на меня так смотришь? Не в буквальном же смысле. Он у них отвечал за связи с общественностью. Словом, отбивался от вкладчиков. Там как раз мы и познакомились.

– Вот видишь. Может, повезёт, он там же и работает. Главное, что мы, наконец, срочно летим в Москву!

– Надеюсь, с визой у тебя всё в порядке? – полюбопытствовал Павел странным голосом.

– С визой всё нормально. Я парень предусмотрительный. Только если ты не возражаешь, я завтра же сбегаю в суд и оставлю твое заявление с просьбой отложить рассмотрение иска в связи с необходимостью дополнительного расследования. Ты, надеюсь, подпишешь такую бумагу?

– Подпишу. Насколько я понимаю, это теперь в наших общих интересах, – успокоил адвоката Фролов.

Крокодиловый кейс

Лабораторная работа № 5

Москва. Досье нужно всем

Только на борту самолёта Курт и Павел почувствовали себя в безопасности. Оба не были уверены, что им дадут вылететь в Москву. Разумеется, это прежде всего касалось Зоммера. Причина такого беспокойства приятелей была обусловлена тем, что немецкий адвокат тащил с собой нарытые им же документы.

Так или иначе, через четыре часа полёта они уже проходили паспортный контроль в Шереметьеве-2. Пассажирский терминал аэропорта был буквально забит толпами туристов. Павлу стало смешно, когда он увидел растерянное выражение на лице Зоммера.

– Раньше такого не было, – развёл он руками.

– Издержки открытого окна в Европу, – сухо прокомментировал Фролов. – А аэропорты все те же, что были.

Он энергично работал локтями, отбиваясь от агрессивно навязчивых шереметьевских таксистов, грудью преграждавших путь к выходу.

– Куда и как будем добираться? – озабоченно спросил Зоммер.

– Найдём сейчас машину и махнём в гостиницу «Украина». Там у меня знакомый администратор. Ты, Курт, только не дёргайся. Поначалу Москва всех приезжих пугает. Но потом быстро привыкаешь.

Неожиданно перед приятелями возник рослый, симпатичный парень в плотной коричневой кожанке и синих джинсах.

– Вас подвезти, ребята? – улыбаясь во всё своё широкоскулое лицо, спросил он. – Мне-то всё равно по пути. Я хозяина привез и свободен. Эти оглоеды, как погляжу, совсем с ума посходили. Конца и края нет их аппетитам. – Парень кивнул в сторону кучкующихся неподалёку водителей.

Дружелюбное предложение подкупило Павла, и они, больше не раздумывая, нырнули в его машину – черный джип «Паджеро».

Зарядил сильный дождь, но водитель, не обращая на него никакого внимания, уверенно продолжал гнать джип по сколькой дороге.

Через боковое зеркало Фролов давно заметил, что за ними на небольшом расстоянии неотступно следует какая-то машина. Он интуитивно ощутил опасность, но признаться в этом водителю так и не решился. Ещё подумает, что он псих.

Курт же, вольготно развалившись на заднем сиденье, пребывал в легкой дреме. Крокодиловый кейс покоился у него на коленях. Единственный вопрос, который задал адвокат по дороге, касался непонятного для него явления: почему по обочинам шоссе в столь поздний час стоят шеренги полуголых девиц, время от времени освещаемых фарами проносящихся мимо авто?

– Девочки встречают зарубежных гостей, да и не только их.

– А ты не сочиняешь?

На перекрестье Ленинградки с улицей Алабяна джип стал замедлять ход, когда преследующая их машина вдруг резко пошла на обгон. И в это же мгновение слева раздался сильный и режущий ухо скрежет металла.

– Что он делает, козёл?! – только и успел выкрикнуть водитель.

В следующее мгновение их машину уже неудержимо несло юзом вправо, к тротуару, и она с жутким грохотом врезалась правым боком в фонарный столб. Задняя дверца, где сидел Курт, от столкновения открылась. Не успев осознать, что произошло, адвокат вместе со своим кейсом вывалился на обочину.

Павел так и остался сидеть на месте, благо был пристёгнут ремнем безопасности. Мутным взором он успел заметить, что окровавленная голова водителя недвижно покоится на руле. Сквозь разбитое вдребезги лобовое стекло Павел увидел метрах в двадцати перевёрнутый «Мерседес». Его колёса всё ещё бешено вращались.

«Поделом», – успел подумать Павел и на какое-то мгновение отключился.

Не прошло и четверти часа, как машина «скорой помощи» повезла их в ближайшую больницу. Как ни пытался Фролов отбиться от назойливости врачей и умолял отвезти их в «Украину», те не поддавались ни на какие уговоры.

– Вы что предлагаете, гражданин? Ладно, вы русский. А если с иностранцем что случится? – увещевал его в машине врач.

После наскоро проведённого обследования их обоих отвели в двухместную палату и предложили вздремнуть. Самое время спать, чуть ли не засмеялся Павел, но посмотрел на соседнюю койку, на которой валялся забинтованный Курт, и настроение шутить мигом улетучилось. Он напялил на себя грязно-серый больничный халат и медленно побрёл по больничному коридору. У окна стоял какой-то мужчина в накинутом на плечи медицинском халате. Не успел Фролов поинтересоваться, где здесь «нужник», как мужик напал на него:

– Что за безобразие, молодой человек?! Кто вам позволил вставать?! А ну-ка марш обратно в палату!

– Так мне ж в туалет надо… – попытался оправдаться Павел.

– У вас там, в палате, всё в наличии… – строго сказал доктор и, обернувшись, подозвал миловидную курносую медсестру: – Будьте любезны, препроводите товарища на место и объясните, что к чему. И вообще, голубушка, вас же просили строже присматривать за пациентами из шестой палаты. А то устроили здесь Бродвей…

Бережно поддерживая Павла, медсестра повела его обратно в палату.

– Ну вот, из-за вас мне попало. У вас же особая палата, полулюкс называется, там и туалет, и душ свой. Даже телевизор…

Когда Павел вышел из туалета, он застал медсестру, делающую Зоммеру укол в зад. Курт усердно охал и стонал, но при этом не забывал краем глаза коситься на медсестричку. Стало быть, приходит в себя, обрадовался Фролов.

– Слышишь, Курт, хватит изображать из себя больного.

– Угу, – промычал в ответ адвокат и тяжко вздохнул.

– Он не изображает, его лечить надо. Знаете, сколько у этого господина травм?! – встала на защиту девушка. Бросив взгляд на Павла, она вдруг спросила: – Вы такие важные персоны, что вас в такую палату поместили? Да ещё и охрану приставили?

– Стоп, сестричка. – Павел насторожился. – А ну-ка расскажи нам по порядку да поподробнее, что и как.

– Всё, как обычно, – продолжая стрелять глазками и приятно улыбаясь, ответила сестра. – Когда вас с места аварии доставили, я как раз дежурила… Было около двух часов ночи… Как полагается, вас сначала поместили в реанимацию. Потом выяснилось, что у вас травмы там, ушибы, ещё легкое сотрясение мозга.

– Бедный мой мозг, – сокрушённо покачал головой Фролов. – Ему никак нельзя сотрясаться. Разве что от неразделённой любви? – Он выразительно посмотрел на девушку. – Как вас зовут, сестричка?

– Мария. Я так понимаю, потому что ваш друг иностранец…

– Да, он настоящий шваб… – буркнул Павел.

– Кто-кто? – удивлённо воскликнула Машенька, округлив свои очаровательные зелёные глазки.

– Ну, немец, короче, – почему-то раздражённо ответил Павел. – И долго нас собираются лечить?

– Надеюсь, не долго. Только вот ваш шваб… У вашего друга трещина правой ключицы и сильный ушиб колена… Все говорят, что вы оба в рубашках родились. Если была бы другая машина, а не джип, лежать бы вам сейчас не в полулюксе, а в морге…

Павел живо представил себя и Курта, лежащими в чём мать родила на холодных кафельных топчанах с номерной биркой, привязанной к большому пальцу ноги.

– Ладно, забыли, Машенька, – улыбнулся Павел. – Ты лучше скажи, кто приходил по наши души и чего от нас хотели?

– Что хотели, не знаю. Только сегодня рано утром приходили сначала из милиции, потом приходили ещё двое, потом ещё трое. Все, как положено, с документами. Ясно, что из органов. Но ваш врач, Аристарх Аристархович, – вы с ним в коридоре столкнулись, – быстро их отвадил… По крайней мере, на сутки.

– Постой-постой, сестричка, и всё это были разные люди? – с тревогой уточнил Павел.

– Конечно, разные, – недоумённо захлопав пышными ресницами, ответила медсестра. – И все почему-то интересовались вашим багажом. Спрашивали о каком-то портфеле, на месте ли он? Я даже сбегала в реанимацию, потом в приёмный покой. Но сколько ни искала, портфеля среди вещей не нашла.

Слушая медсестру, Фролов мучительно соображал, когда в последний раз он видел кейс Зоммера. То ли в машине, у него на коленях. То ли Курт вывалился вместе с ним на обочину.

– Постойте. Одного посетителя вспомнила. Даже фамилию. Он прямо на меня нарвался. Представился старшим следователем Генпрокуратуры, показал даже удостоверение. Рыльцов, кажется…

– Что?! И он тоже искал портфель?! – Павел от неожиданности аж сел на постель и посмотрел на Курта. Слышит ли он разговор?

Тот все слышал. В памяти обоих как наяву всплыла картина аварии. Словно громом поразила страшная догадка. Авария на Ленинградке не была случайностью! Их хотели убить! Убить, чтобы завладеть кейсом Зоммера! Но кто?! Зачем?! Ведь иск отложен на неопределённое время?! Вот и встретила Родина-мать своих героев…

Стараясь совладать с собой, Павел попросил медсестру подать ему воды.

– Сестричка, действительно среди нашего багажа не было портфеля? Это очень важно.

– Там деньги? – увидев выражение лица Фролова, охнула медсестра. – Я угадала?

– Деньги, его деньги, – кивнул Павел в сторону Зоммера.

– Клянусь вам – никакого кейса в больницу не привозили, – обиженно ответила медсестра.

– Прости меня, сестричка, – устало откинувшись на подушку, произнёс Павел.

…Больничная палата, даже если это полулюкс, конечно же не лучшее место для отдыха, но зато идеальное место для размышлений о жизни и превратностях судьбы. Как только очаровательная медсестра удалилась, Павел стал лихорадочно думать о том, что предпринять и как ему с Куртом выкручиваться из этой, судя по всему, небезопасной ситуации. По привычке, ещё приобретённой в сумасшедшем доме, Фролов стал медленно оглядывать палату и нашёл, что искал, – в дальнем углу под самым потолком камеру видеонаблюдения.

– Мать твою! – невольно сорвалось у него. – Курт, тут такая тотальная слежка, что вашему Мюллеру даже не снилось…

– Что-о? – переспросил адвокат.

– Не обращай внимания. Отдыхай. Тем более что нам надо как можно скорее отсюда убраться. – Интересно, дошло ли до Зоммера, что пропал его кейс с документами? Судя по реакции, вряд ли.

Фролов был по-настоящему встревожен. Надо бежать! Немедленно! Сегодня же! И помочь им может только Машенька! В голове Павла внезапно созрел дерзкий план.

Левой рукой он нажал на красную кнопочку. Буквально через минуту в палату вбежала медсестра. Она смущённо улыбалась, словно ребёнок, который только что нашалил.

– Сестричка, поправь-ка мне подушки, – попросил Павел, думая о том, как обмануть всевидящее око камеры наблюдения.

Машенька с готовностью выполнила его просьбу. Но когда девушка склонилась, Павел сильно обхватил её за талию и прижал к себе. Машенька охотно поддалась. Он ощутил волнующее прикосновение упругой девичьей груди и трепетного молодого тела.

– Машенька, милая, – прошептал Фролов на ухо девушке. – Нам с Куртом надо отсюда незаметно смыться. Поверь, мы ничего плохого не сделали, а авария – не что иное, как покушение на моего друга. Помоги.

Девушка чуть отстранилась и с удивлением посмотрела на мужчину, стиснувшего её в своих объятиях. Тот, многозначительно закатив кверху глаза, указал на камеру. Медсестра быстро сообразила, что к чему, и снова с готовностью прильнула к небритой щеке Павла, прошептав:

– Дайте подумать. Но без Аристарховича нам не обойтись…

– Ты что, с ума сошла? Он же нас сразу выдаст.

– Нет, он мужик что надо. А потом скажет, что ничего не знал… Но где мы вас разместим? Ко мне нельзя… Нас там четверо в однокомнатной квартире…

– Вы что там, целуетесь? – неожиданно подал голос Зоммер.

– А твоё какое дело?! – грубо ответил Павел и тут же, нежно укусив Машеньку за мочку уха, прошептал:

– Придумай что-нибудь, умоляю, иначе беда.

Примерно через полчаса в коридоре раздался зычный и повелительный голос врача:

– Этих двоих из шестой срочно отправить на повторный рентген! Будут рыпаться – вколите им транквилизаторы!

Не прошло и пяти минут, как двое санитаров катили их на каталках к лифту. Машенька, кутаясь в кроличью шубейку, ждала внизу, возле кареты «скорой помощи». Рядом с ней, дергаясь и нервничая, топтался пожилой мужчина в синем китайском пуховике и меховой ушанке.

– Грузите больных осторожнее! – прикрикнула на санитаров Машенька.

Когда, наконец, оба беглеца оказались в салоне машины, медсестра быстро протянула водителю записку и купюру в сто долларов.

– Дядя Вася, гони к Дмитровскому шоссе! В записке адрес. – И уже обращаясь к Фролову, добавила: – Я с вами не могу, могут заподозрить.

«Вот уж поистине русская баба! – восхищённо подумал Павел. – И коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт».

Медсестра устроила всё в лучшем виде. Договорившись с подружкой, она спрятала Павла и Курта в её подмосковном «поместье», которое осталось в наследство от родителей. «Поместье» представляло собой разваливающийся, трухлявый деревянный домишко, в котором вот уже лет десять никто не обитал. Но в этом старом доме им было уютно и тепло, а главное, безопасно.

Машенька тем временем умудрилась незаметно перетаскать из больницы вещи и документы беглецов. Хотя обоим было понятно, что пока они вряд ли им понадобятся. Заполучив свой мобильный телефон, Павел смог, наконец, связаться с Лилией и поведать обо всём, что с ним приключилось. Но даже от любимой женщины скрыл, где он сейчас находится. Чёрт его знает, может, и Лилия играет за команду их преследователей!

Время в заснеженном подмосковном захолустье тянулось медленно и грустно, как в больнице: от укола до укола, от таблетки до таблетки, от пресного завтрака до таких же безвкусных обедов и ужинов… И исключительно полный покой. Даже телевизора в избе не было.

Когда примерно через неделю Зоммер полностью оклемался и до него наконец дошло, что пропал кейс, адвокат стал материться как сапожник и рвать на голове волосы. Единственное, что несколько успокаивало обоих, – что следователи по-прежнему, как на работу, приходили в больницу в надежде всё-таки отыскать следы сокровищ Зоммера. Но не мог же кейс сквозь землю провалиться?

Пора, наконец, вылезать из этой деревенской норы.

Как-то утром Курт извлёк мобильный телефон и добросовестно выписал на листке телефоны Духона, Турова и Полётовой. Увидев это, Павел сделал несколько наводящих звонков, после чего добавил к телефонам на листке номер Льва Багрянского, чьё имя мало что говорило его доверителю.

Говоря по правде, Фролов не надеялся на успех. Какникак прошло восемь лет с момента их встречи. Вспомнит ли? Жив ли? Первым, наудачу, он набрал номер именно Багрянского. После долгих гудков в трубке наконец раздался недовольный голос.

Москва. Мимолётное счастье бомжа

Бывший токарь бывшего номерного завода, а ныне авторитетный бомж со стажем Колька Зюзин с утра находился в привычном для себя состоянии. У него «горели трубы». Он уже всерьёз стал побаиваться, что вот-вот перегорят. Благо голова, несмотря на тяжелейшее похмелье, работала все ещё неплохо.

В свои без малого пятьдесят лет, облысевший, заросший седой щетиной, с синюшными подглазинами и беззубым ртом, Зюзин выглядел глубоким стариком, однако это его не смущало и не унижало. Случилось так случилось. Страна на глазах развалилась. Оборонка развалилась. Стыдно сетовать на внешний вид.

Присев на скрипучую, провалившуюся раскладушку, Зюзин тоскливо оглядел своё логово. Котельная в подвале жилого дома, где некогда Колька имел квартиру, служила теперь ему уютным и вполне надёжным пристанищем. За металлической дверью бомж чувствовал себя защищённым от внешних невзгод. Даже в лютые морозы здесь было тепло и сухо благодаря трубам теплоцентрали, проложенным вдоль стен. В котельной были даже «служебный» туалет с разбитым, рыжим от времени унитазом и рукомойником.

Местный участковый лейтенант Сорокин, перебравшийся в столицу из города невест Иваново, закрывал глаза на то, что Колька вместе со своим другом – бывшим напарником по цеху по кличке Михей незаконно занимает подвальное помещение. Оба никогда не дебоширили и не досаждали соседям. Напротив, Колька с готовностью помогал жильцам в ликвидации мелких сантехнических аварий и неполадок. Его руки ещё что-то помнили из прошлой жизни, за что Зюзин получил прозвище Левша. Так что все складывалось неплохо, если бы не постоянно «горящие трубы».

– Эй, конструктор! У тебя бабки остались?.. – громким, хриплым голосом произнёс Колька, толкнув лежащего на топчане Михея.

– Ты что, Левша, совсем охренел? – Михей присел на своём ложе. – У нас они ещё третьего дня кончились.

– А на какие пили? – строго спросил Колька. – Неужели милостыню просили?

– Как можно, друг? – ещё не отрезвев, возмутился собутыльник. – Мы такое себе позволить не можем.

– Правильно! Какой наш главный жизненный принцип? А ну-ка, давай скажи без шпаргалки?

– Гордость и совесть.

– Правильно. Но ты мне всё-таки скажи, на какие шиши пили?

– Добрые люди всегда найдутся, – уклончиво ответил Михей.

– А чем поправляться будем, друг? – спросил Колька, продолжая шарить по карманам куртки в надежде найти хоть какую-нибудь монетку.

– Сон лучшее лекарство… Истина во сне, – мудро изрёк Михей и завалился обратно на топчан. Михей обожал говорить афоризмами и пословицами, часто переделывая их на свой лад.

Глядя со стороны на этих опустившихся мужчин, трудно было поверить, что некогда они, работая в одной связке, могли на своих токарных станках творить чудеса. Колька с Михеем и теперь оставались в одной связке, барахтаясь на самом дне вмиг перевернувшегося мира. Вместе собирали по мусорным бакам стеклотару, вместе выполняли подвернувшуюся подённую работу грузчиков, уборщиков мусора, дворников. Получали за свой труд гроши. Иногда им платили натурой – куском склизкой колбасы, заветренной ветчиной или, если повезёт, парой бутылок палёной водки.

Теперь в их жизни не было цели, кроме, пожалуй, одной. Колька с мучительной тоской считал пустые бутылки от трёхдневного пиршества и с жестокой очевидностью понял – денег на «лечение» нет. Он ещё раз пошарил глазами по сторонам в надежде чего-нибудь сбыть. И тут его взгляд неожиданно остановился на кожаном портфеле с загадочным вензелем «KZ», валяющемся на старой дырявой бочке.

Вещица эта досталась Кольке по случаю. Дня три назад, когда они с Михеем прочесывали Ленинградку в поисках стеклотары, чёрный джип правым боком врезался в фонарный столб. Чуть поодаль факелом горела машина. Подойдя к джипу, Колька сразу заметил, что на тротуаре возле машины неподвижно лежит человек в дорогой дублёнке, а рядом валяется большой красивый кожаный портфель. Забыв о принципах, он схватил явно дорогую вещь и быстрым шагом удалился с места происшествия.

– Какое ещё мародёрство?! Я ж не украл, я нашёл на улице! Ну скажи, на кой хрен тому жмурику портфель на том свете?! – оправдывался потом Зюзин перед Михеем, поносившим собутыльника нехорошими словами.

Возможно, его «осуждение» было бы не столь убедительным, если в Колькином трофее нашлась бы пачка денег или хотя бы бутылка спиртного. Но увы, разочарованию не было границ. Вскрыв замок – для бывшего токаря это не представляло особого труда, Колька обнаружил лишь несколько разноцветных пластиковых папок с аккуратно вложенными в них листами бумаги, бланками, визитками, да к тому же ещё отпечатанными на иностранном языке. Уяснив полную бесполезность содержимого, Колька уже было хотел его сжечь со всем содержимым, но Михей воспротивился. Напарник продолжал настаивать, что вещь следует немедленно сдать либо участковому, либо в бюро находок, так как, судя по всему, она принадлежит какому-то важному иностранцу.

– Нам с тобой только международного скандала не хватало! – на полном серьёзе выговаривал Михей. – Нам своих внутренних проблем по горло хватает… И потом, может, иностранец денег отвалит за находку.

Последний аргумент показался Зюзину наиболее убедительным. Но сразу ни к участковому, ни в бюро находок не пошёл. Начнутся всякие вопросы, объяснительные записки…

Сейчас, однако, организм требовал своего. И Колька решил попытать счастья, однако своим способом, без милиции. Так, рассудил он, будет быстрее. Вещь ведь добротная, дорогая, из хорошей кожи. Никак не меньше двух бутылок потянет. Но что делать с папками? Может, за благодарность снести в милицию? Или сжечь к ядрёной фене?..

Больше не размышляя, Зюзин поспешил на Ленинградский рынок. Однако не сообразил, что шикарный портфель вряд ли заинтересует клиентуру барахолки. Зато его колоритная фигура в затрапезном одеянии с дорогостоящим предметом в руках заинтересовала милицейский патруль. И неудачливый торговец немедленно был доставлен в ближайшее отделение милиции.

– Признавайся, у кого спёр портфель? Куда подевал деньги? – внимательно рассматривая кейс с серебряным вензелем, устало и лениво допрашивал Зюзина начальник отделения милиции капитан Дегтярёв.

– Не крал я его, командир! Клянусь богом, не крал! Нашёл. И бабок там никаких не было. Иначе я ёбть трезвым разве ходил? Сам подумай. Если б бабки в нём были, разве ж я стал его продавать?

– Ты мне здесь байки не трави, мать твою! Давай колись, иначе засажу. И надолго… – угрожающе произнёс капитан, постукивая резиновой дубинкой по столу.

– Какие-то бумаги из этого проклятого сундука валяются у меня на раскладушке, – для пущей убедительности добавил Зюзин под конец своего нехитрого рассказа.

– Так, значит, ясно!.. Мародёрством занялся, – выслушав рассказ бомжа, заключил капитан. – Ладно, допустим, что денег в портфеле не было, а что было?

– Я и говорю, папки какие-то с бумажками… – немного успокоившись от того, что капитан уже не так угрожающе смотрит на него, ответил бомж. – Папки я хотел ещё в бюро находок снести. Может, тот иностранец премию выделит за находку. Как вы считаете, товарищ капитан?

– Ну, тогда вставай, поехали к тебе!.. – Подхватив под локоть бомжа, капитан решительно толкнул его к двери.

– Только, командир, Христом Богом молю, купи мне по дороге чекушку, а ещё лучше поллитровку. У меня ж дома ещё и Михей не похмелился.

– Ну ты и наглец! У милиции взятку вымогаешь? – невольно рассмеялся капитан. – Ладно, так и быть, куплю. Чего доброго тебя кондрашка хватит… Потом отвечай…

Настроение у капитана было мирное. С первых же слов бомжа он сообразил, что перед ним тот самый кейс из крокодиловой кожи, в поисках которого поднялись чуть ли не все спецслужбы страны.

Кстати, куда нести эту штуку, если всё выгорит с бумагами, как рассказывает бомж? В управление? В прокуратуру? Или в ФСБ? Надо как следует подумать.

Дегтярёв был в некотором замешательстве. Потому что именно этот кейс с таким рвением уже три дня ищет давний приятель по школе милиции, а ныне важняк из прокуратуры Глеб Рыльцов. Для начальника отдела это выглядело более чем странно: что же такого ценного могло быть в этом портфеле, если за ним охотится чин из Генпрокуратуры?

– Приехали, – перебил его мысли бомж.

Когда на пороге котельной нарисовался Колька Зюзин в сопровождении капитана милиции и ещё двух сержантов, Михей как ужаленный вскочил со своего «царского ложа» и испуганно залепетал:

– Я ж тебе говорил, Левша… Я ж тебя предупреждал… Доигрался, да? Привёл сюда ментов?! Это же просто сенсанс… – Михей покорно протянул руки капитану, мол, надевайте наручники.

– Ты хотел сказать – нонсенс, – неожиданно проявил эрудицию Колька, который по дороге успел «подлечиться» и теперь блаженно улыбался. – Не боись, конструктор, я и тебе оставил. – Зюзин с гордостью достал из кармана куртки початую бутылку водки. – И руки под браслеты не подставляй, ещё поживём на воле малость. Правильно я говорю, товарищ капитан?

– Да пошёл ты… – буркнул в ответ Михей.

Капитана Дегтярёва нисколько не интересовал ещё один бомж. Внимательно рассматривая пестревшие цифрами бумаги, Дегтярёв постепенно вникал, что перед ним скорее всего банковские документы. По текстам на визитках и бланках можно было предположить, что кейс принадлежит некоему адвокату Курту Зоммеру.

Позвонив в районную автоинспекцию, Дегтярёв убедился, что он на верном пути. Одного из пострадавших в нашумевшей аварии звали именно так – Зоммер. Капитан аккуратно вложил папки в кейс, а потом вдруг, сняв фуражку и вытерев платком вспотевший лоб, в глубокой задумчивости присел на скрипучий табурет.

– Это всё или ещё что-нибудь есть? – строго спросил он Зюзина.

– Обижаешь, командир, стану я тебя обманывать. На кой хрен мне эта макулатура? Хорошо ещё, что сжечь не успел!

Между тем капитан вспомнил, как на следующий день после злополучной аварии на «Соколе» рано утром, даже пораньше, чем Рыльцов, к нему в отделение неожиданно пожаловал Тюха, известный в городе криминальный авторитет.

– Вот, начальник, пришёл я к тебе за помощью, – с места в карьер начал тогда разговор Тюха, выложив на стол презенты – два огромных куля с различными продуктами, фруктами и напитками. – Мне кровь из носу нужно найти одну вещицу. Где-то на твоей поляне потерялась.

– Какую конкретно? – в недоумении спросил капитан.

– Коричневый кейс из крокодиловой кожи. На нём ещё вензель имеется. Потерял его один мой приятель, немец, во время вчерашней аварии на Ленинградке. Слышал?

– Этим же гаишники занимаются. А что в кейсе? Много «зелени» было?

– Чего не знаю, того не знаю, начальник, но очень хочу выполнить свой интернациональный долг, так сказать … – громко засмеявшись, соврал Тюха. Нахально выпустив в потолок колечки дыма от дорогой сигары, он панибратски похлопал Дегтярёва по плечу.

И вот теперь, сидя в логове бомжа Кольки Зюзина с кейсом из крокодиловой кожи с вензелем «KZ», капитан милиции мучился над дилеммой. Остаться верным долгу службы и дружбы и передать находку Глебу Рыльцову? Или же получить за неё хорошие премиальные от Тюхи? Давний опыт и интуиция подсказывали ему, что от этого чёртового портфеля, за которым идёт такая охота, надо немедленно избавляться. Он решительно не хотел светиться в этом странном и непонятном деле. Но как? Капитан в задумчивости посмотрел на окончательно назюзюкавшегося Зюзина. И тут его осенила гениальная в своей простоте идея.

– Послушай, генерал помоек. Хочешь остаться на свободе? – спросил он Кольку.

– Ну кто ж, командир, этого не хочет? Разве что законченный идиот, – пьяно улыбаясь, ответил Зюзин.

– Тогда слушай. Возьмёшь, значит, сейчас этот портфель и отнесёшь его в наше районное бюро находок. На улице Стартовой…

– Да знаю я, командир, – махнул рукой Колька.

– Заявишь – мол, нашёл в мусорном баке. Понял? Сдашь находку как положено. Потребуй благодарности за находку, ну, как ты сам мне говорил, и сразу дёру оттуда. И ещё: никому ни слова. Понял?

– Понял, чего тут не понять. – Театрально отдав честь, Зюзин выхватил из рук капитана кейс и направился к выходу. – Ну, я похилял, командир…

Как только бомж переступил порог котельной, Дегтярёв тут же подозвал к себе стоящего в дверях сержанта:

– Так, Мансуров, для тебя задание. За этим алкашом проследи, чтоб по дороге чего-нибудь не отчебучил. И на вот тебе сотню. Как только он из бюро выйдет, угости. Скажи, пусть помнит нашу доброту и гуманность…

Как можно скорее вернувшись в кабинет, капитан стал ждать звонка из бюро находок. Там давно уже были предупреждены о том, что, если принесут кожаный портфель, надо немедленно проинформировать об этом лично капитана Дегтярёва.

Минут через десять раздался звонок:

– Товарищ капитан, здравствуйте. Это Веселова из бюро находок. Кажется, принесли то, что вас интересует.

– Вот обрадовала! – Капитан притворно обрадовался. – А кто принёс? Когда?..

– Да только что, бомж какой-то. Едва на ногах держался. Сказал, что нашёл в мусорном баке, – ответила женщина.

– Жаль, что вы его не задержали, – продолжил играть роль капитан. – Так ты смотри, товарищ Веселова, схорони этот кейс как следует. За ним должны приехать из прокуратуры. А тебе благодарность от меня. Молодец!

«Ну, теперь можно действовать, – нажав на кнопку отбоя, со злорадной ухмылкой подумал Дегтярёв. – Устроим сейчас состязание, как в анекдоте. Посмотрим, кто прибудет раньше – милиция, «скорая« или пожарные? Позвоню сначала в прокуратуру Рыльцову и сообщу, что кейс в бюро находок. Потом звякну Тюхе. Пусть платит за информацию. А уж потом позвоню в управление. Они всё равно прибудут позже всех.

…Когда Дегтярёв дозвонился до следователя, тот, судя по всему, что-то жевал.

– Ну, Глебаня, с тебя причитается. Кажется, искомый предмет нашёлся, – послышался в трубке бодрый голос капитана с «Сокола». – Только что какой-то бомж принёс в бюро находок. Забирай, и побыстрее. Надеюсь, мне зачтётся содействие прокуратуре?

– Зачтётся. Ещё как зачтётся, капитан! – Рыльцов настолько обрадовался, что даже не заметил в голосе Дегтярёва непривычной фальши.

Неужели подфартило? Нашёл-таки иголку в стоге сена! В последнее время майор был в крайне подавленном настроении. Казалось бы, пустяк, ДТП на Ленинградке, а столько сразу проблем: кейс пропал, пострадавшие сбежали… Слава богу, наконец повезло. Однако стоило Глебу ступить на порог бюро находок, как он сразу понял: радость была преждевременной. На полу валялись перевёрнутые стулья и различные предметы. В углу комнаты плакала девушка, наверное, приёмщица. Чуть поодаль от неё делал себе примочки пожилой мужчина в синей форме охранника.

– Следователь прокуратуры майор Рыльцов! Что здесь произошло, чёрт возьми?!

– На нас напали!.. – ответила девушка, зарыдав с новой силой. – Ну чем у нас можно поживиться?! Одна мелочь… Зонтики, шляпки, пустые кошельки и сумочки…

– Успокойтесь, барышня. Кто на вас напал? – спокойным тоном спросил Рыльцов, хотя у самого от дурного предчувствия засосало под ложечкой. – Рассказывайте!

– Сначала вошёл прилично одетый мужчина, спросил, не приносил ли кто-нибудь коричневый кожаный портфель. Я ответила, что какой-то бомж принёс только что. А когда я спросила, не из прокуратуры ли он, мужчина вдруг быстро выскочил на улицу…

– А почему вы задали ему такой вопрос?

– Так меня ж капитан Дегтярёв предупредил, что за находкой приедут из прокуратуры. А дальше… – Девушка снова зарыдала. – Минут через десять ворвались трое верзил с дубинками. Огрели охранника… Ну, и сами видите, что натворили… А кейс забрали. Да ещё прихватили всякую мелочь, которая приглянулась.

Обескураженный Рыльцов, даже не дослушав до конца, сразу понял – что-то здесь нечисто.

– Ну ты и сука, капитан! За сколько тебя купили?! – ворвавшись в кабинет Дегтярёва, заорал старый приятель. – Выкладывай!.. Иначе…

Рыльцов выхватил табельное оружие, хотя отлично понимал – надежда на то, что «битый» московский мент расколется, равна нулю. Доказать же майор ничего не мог. Исчезновение кейса из бюро находок выглядело банальным ограблением.

– Ты, Глеб, с ума сошёл? – не потеряв самообладания, нагло спросил капитан. – Что, собственно, стряслось?

– А то! Увели кейс. Будто не знаешь?! Кто, кроме тебя, мог знать, что кейс находится в бюро находок?

– Так ведь бомжа могли выследить…

– Кто мог выследить? Кому нужно пасти бомжа?

– Мало ли кому?.. Да опусти ты пушку, Глеб. Давай вместе подумаем.

– Нет, тварь продажная, с тобой вместе не то что думать – я отныне и срать рядом не сяду.

С этими словами майор выскочил на улицу. Усевшись в машину, он упёрся лбом в шершавый руль и задумался. Невезуха по-прежнему преследовала его. И тут в голове майора автоматом сработал опыт бывшего муровца. Судя по описаниям приёмщицы, налётчики были явно из криминального мира. А раз так, то чужаки вряд ли осмелились бы сунуться на территорию, контролируемую Тюхой. Рыльцов отлично помнил дислокацию зон действия каждого из криминальных авторитетов Москвы. Значит, кейс могли увести только тюхинские быки. Но с другой стороны, для чего понадобился рыночному королю кейс немецкого адвоката? Выполнял чей-то заказ? Но чей? Это можно было выяснить, только встретившись с самим Тюхой. Только где его сейчас искать?

Действуя по наитию, Глеб решил подъехать к ближайшему вещевому рынку и порасспросить тамошних торговцев. Но неожиданно к Рыльцову подкатил милицейский патрульный «уазик». Три амбала в серой милицейской форме с короткоствольными автоматами наперевес выскочили из машины и в мгновение ока окружили майора.

– Что вы тут ищете, гражданин? Предъявите документы! – грубо спросил сержант, непреступной скалой преградив путь Рыльцову.

«Быстро, однако, сработала местная система оповещения», – мысленно ухмыльнулся Глеб. Он достал удостоверение и ткнул его под нос сержанту.

– Ищу офис одного важного господина по кличке Тюха. Может, вы мне подскажете, ребята?

– Извините, товарищ майор, не признали. А Тюху вы не там ищете.

…Поднявшись в лифте на последний этаж гостиницы «Аэрофлот», Глеб обомлел. И здесь он, похоже, опоздал. На зелёном ковровом покрытии холла распластались два бездыханных тела в тёмных костюмах. По торчащим из ушей «пиявкам» и видневшимся из-под пиджаков кобурам майор сразу понял, что это охрана. Подойдя поближе, он увидел, что у каждого во лбу зияет маленькая дырочка с запекшейся кровью. Странно. Стреляли наверняка с близкого расстояния, на лицах жертв не видно следов ожога и гари.

Наконец он оказался у массивных дверей с табличкой «Президент компании „Эдельвейс“ Тихонин Юрий Харитонович».

Вот, оказывается, почему он Тюха. По инициалам сложил себе кликуху.

Хозяин кабинета встретил гостя из Генпрокуратуры лежащим навзничь на белом ковре с аккуратно простреленной головой, но зато в роскошном тёмно-синем костюме от «Версаче». Впрочем, Тюха сейчас ему уже не был интересен. Совершенно очевидно, что в погоне за кейсом майору противостоял не Тюха, а люди, которым ничего не стоило отправить на тот свет кого угодно. «Может, и мне пустить себе пулю в висок и прилечь тут рядом с Тюхой? И дело с концом!» – с горькой ухмылкой подумал Глеб, тщательно осматривая кабинет. Ни малейшей зацепки.

Рыльцов уже собирался покинуть кабинет Тюхи, как его взгляд упал на блестящий золотистый предмет, похожий на портсигар, валявшийся под креслом. Только взяв предмет в руки, майор понял, что это сверхдорогой мобильник Vertu последней модели, да ещё в золотом корпусе. Принадлежность такого телефона президенту компании «Эдельвейс» не вызывала сомнений.

Москва. Трудно быть боссом

Скромный служащий консалтинговой компании «Конком» генерал в отставке Фёдор Корж выслушивал истерику Зубра по телефону, стоя навытяжку.

Должно было произойти нечто экстраординарное, чтобы его невидимый босс так распалился. И главное, Корж должен был мириться с этим. Он, некогда великий Корж, который ещё не так давно был нарасхват у олигархов, лишь бы возглавить их службу безопасности, даже ответить шефу как подобает не мог. Хотя бы потому, что никогда не видел его. Справедливости ради надо признать, что и работы, к которой привык генерал, у него не было. Зубр дёргал его редко и всё больше по пустякам. И лишь огромный профессиональный опыт Фёдора Сысоевича, приобретённый ещё в бытность КГБ, а затем у самого крутого медиамагната, заставлял Коржа мириться с положением вещей. Тем более что по каким-то едва уловимым деталям он понимал, что человек, называющий себя Зубром, фигура значительная. Хотя себя не афиширующая.

Даже такой своеобразный факт, что Корж никогда в глаза не видел нанимателя, придавал их отношениям особый характер. Корж даже не знал, как звучит настоящий голос Зубра, поскольку тот общался исключительно по телефону с какой-то особой мембранной приставкой с цифровой начинкой, полностью искажающей голос шефа. Снабдил Коржа спецаппаратом сам Зубр, прислав его с курьером. Иногда для связи они использовали Интернет.

– Крендель вы, генерал, а не Корж! Как такое могло произойти?! – истерически орал Зубр, моментами напоминая распевку оперного тенора. – Провалить такую пустяшную операцию?! Где ваша хвалёная школа?! Кого вы послали на задание?!

– Люди опытные, проверенные, – не очень энергично оправдывался генерал. – Я разбирался. Их водитель не рассчитал самую малость. Погода всё подпортила. Работы мало, вот и теряют люди квалификацию.

– Вы и виноваты, если таких исполнителей нашли. Что за страна у нас?! Кругом одни генералы! Даже на пустяшное дело исполнителей нет. Если бы я приказал вам взорвать «гостей», вы бы наверняка справились. А я всего-навсего дал задание у двух интеллигентиков отобрать портфель …

– Извините, шеф, не могли бы вы переключить телефон на другой частотный режим? А то у меня в трубке словно оперные арии. Ушам больно.

Зубр на мгновение опешил от такой наглости подчинённого, но всё-таки снизил тон и стал шипеть, словно змея.

«Вот что значит интеллигентный человек», – подумал Корж. – Ему давно уже удалось мысленно нарисовать образ Зубра, который, по его представлениям, был стопроцентным культурным либералом. А всякие там крики в его исполнении были как заводной ключик для игрушки. Себя завести, не более того.

– Виноват, товарищ начальник, – ещё раз повторил Корж. Заготовленных оправданий у него не было.

– Что вы мямлите, как девочка, генерал? Это что же получается? Погода двух ваших людей угробила, машину взорвала?! Хорошо ещё, те гости живы. – Зубр шипел на генерала, которого всегда поражала поразительная осведомлённость шефа в деталях. Ну, откуда он узнал, что именно двое погибли?! Он что, гаишником по совместительству подрабатывает?

– Словом, так. Дальнейший разговор представляется бесперспективным. Не найдёте крокодиловой кожи кейс – считайте, что вы… – В этот момент шипение в трубку прекратилось.

Что, собственно говоря, Зубр может сделать с этим стареющим отставным генералом? Убить? Перестать платить зарплату? Но где тогда вообще найти людей, которые были бы хоть самую малость преданы, да ещё хоть что-то понимали в весьма специфичных делах?

Если бы Юрий Титович Егоров, всю жизнь проработавший небожителем, каким-то образом раньше близко сотрудничал бы со спецслужбами, то найти помощников было бы легче. А так, несмотря на свой нынешний статус, который мало что говорил знакомым чиновникам и друзьям, ему приходилось лишь пользоваться услугами от чужих щедрот, да и то за былые заслуги.

Правда, оставались деньги. Но даже если их было очень много, они не могли заменить административный ресурс. Случай с Коржем это подтверждал. Будь у отставного ныне генерала малейший – нет, не дружеский, не корпоративный, а нормальный, – административный статус, подобного прокола наверняка не случилось бы.

До Зубра наконец дошло, что именно сейчас надо сказать Фёдору Сысоевичу.

– …провалите разом всю операцию. Глаз не спускайте в больнице с этого Фролова и немца. И чтоб при этом ни волоска с их голов ни упало. Понятно? Всё! Работайте! За что я вам, в конце концов, такие бешеные деньги плачу?! Отчитываться будете ежедневно на известный вам мейл.

Бывший генерал со злостью швырнул радиотелефон на зелёное сукно стола. Несмотря на крайнее раздражение и озлобленность, ослушаться телефонного шефа он никак не мог. Во-первых, не привык. Работа есть работа. А во-вторых, действительно, ну не лишаться же такого заработка, причём на склоне лет? В былые времена такая зарплата не снилась генералу даже в самых радужных снах.

Корж невольно вспомнил, как началась его служба у Зубра. Лет пятнадцать назад его, ещё молодого, перспективного сорокатрёхлетнего генерала, нежданно-негаданно в одночасье, безо всяких объяснений, уволили в запас, а подразделение расформировали. Но тогда сразу повезло – подобрал олигарх. Правда, как оказалось, повезло, но ненадолго. Олигарх испарился за границей, а Корж, кляня невезуху, как обычно бывает в подобных случаях, временно, но основательно запил.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы его падение, если бы однажды не раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Фёдор Сысоевич услышал незнакомый металлический голос:

– Генерал Корж, если не ошибаюсь?!

– Так точно, – по привычке отреагировал отставной генерал.

– Здравствуйте. Всё пьёте? Долю свою несчастливую оплакиваете? Не пора ли делом заняться? Могу предложить хорошую работу… – Незнакомец сделал паузу. – При условии, конечно, что вы согласны беспрекословно – подчеркиваю ещё раз – беспрекословно выполнять все мои поручения и не болтать при этом.

– А вы кто? – спросил Корж, грешным делом подумав, что от запоев у него появились глюки.

– Можете называть меня Зубром. Но никогда больше не задавайте лишних вопросов и, упаси бог, не пытайтесь вычислить, кто я… Наслышан про такие ваши способности. Если будете честно и добросовестно работать на меня, то сможете получать ежемесячно на личный банковский счёт двадцать тысяч в валюте. Думаю, такое предложение должно устроить?

– И что мне надо будет делать? – всё ещё не веря своим ушам, растерянно спросил Корж.

– То, что и делали до сих пор. Убирать с пути всё и вся, что мешает нашей державе нормально жить и двигаться вперёд. – Тот же металлический голос как-то странно и зловеще хихикнул. – Но это всё потом, генерал. А в данный момент для меня важно получить лишь ваше принципиальное согласие. Обо всём остальном после… И ещё одна моя, можно сказать, прихоть – видеться мы не будем. Только телефон и Интернет.

Доведённый тогда до отчаяния Фёдор Корж дал согласие сотрудничать с неожиданно объявившимся таинственным благодетелем. И после этого он ещё ни разу, вплоть до сегодняшнего дня, не пожалел об этом. Он никогда даже не помышлял вычислить, кто его незримый шеф. Зачем рисковать свалившимся на голову счастьем? Ещё бы, помимо исправно получаемого ежемесячного оклада, генерал мог самостоятельно распоряжаться солидным бюджетом охранного предприятия «Старые центурионы». Корж создал его по поручению и на деньги шефа, набрав в состав бывших сослуживцев. Плюс к этому он занимал высокооплачиваемую должность в компании «Конком». Эта должность тоже не доставляла особых хлопот – работа, что называется, не бей лежачего. Скорее наоборот, она служила Фёдору ещё одним легальным прикрытием.

Задания от Зубра поступали редко, но метко. Как правило, они напрямую были связаны с прежней ликвидаторской деятельностью генерала. Но «ликвидаторской» в буквальном смысле слова назвать её у Фёдора Сысоевича язык не поворачивался. Разработанные им по указке Зубра «карательные операции», как правило, касались уничтожения той или иной финансовой структуры, дискредитации политика или чиновника. Ни разу Зубр не ставил перед ним задачу физического уничтожения человека, чем Корж не раз грешил в прошлой жизни.

Всё шло отлично, но неожиданный недавний провал операции на Ленинградском проспекте привёл Зубра буквально в бешенство. И сейчас он лихорадочно размышлял, как исправить положение, как отыскать этот чёртов кейс. Как защитить немца Зоммера и русского Фролова от ещё более серьёзной беды. А то, что над ними обоими нависли тучи, Корж уже ни на мгновение не сомневался. Достаточно было первого визита его людям в больницу, где залечивала раны после автокатастрофы эта парочка. А уж когда они исчезли…

Пытаясь отогнать от себя тревожные мысли, отставной генерал запустил компьютер. Сначала он прошёл через несколько порталов, прежде чем оказаться на сайте малоизвестной организации. Именно с её электронного адреса корпоративной почты Корж решил послать сообщение Зубру. Не прошло и часа, как они говорили по телефону.

Довожу до вашего сведения:

Первое: пострадавших в катастрофе «гостей» ведут, по крайней мере, ещё две структуры. Одна из них – Генпрокуратура. Другая – частное сыскное агентство, чью принадлежность определить пока не удалось.

Второе: несмотря на то что ни одна из вышеназванных структур не проявляет агрессии к пострадавшим, по нашим данным, они активно ищут некий портфель крокодиловой кожи.

Третье: только что стало известно, что пострадавшие исчезли из больницы в неизвестном направлении. Никому из вышеперечисленных структур также неизвестно их местонахождение.

Генерал на мгновение задумался и подписался: Крендель. Может, пора привыкать к этой кличке? На пенсии вроде и ничего, а на службе? Позор.

Знать хотя бы, что находилось в этом кейсе, избавившись от сердечного спазма, возникшего у него во время сочинения донесения, стал размышлять Фёдор Сысоевич. Если деньги или наркота – это одно дело. Но вряд ли. Пострадавшие не похожи ни на нарко-, ни на денежных курьеров. И потом, нет уверенности, что за кейсом бы так гонялись. Почему так дёргается Зубр? И почему ему надо пасти и охранять какого-то там Фролова и какого-то Зоммера? Херня какая-то!.. Принеси то, не знаю что…

Сигнал селектора внутренней связи прервал метания Коржа. От неожиданности он даже вздрогнул. «То на проводе Зубр, то его вызывает сам президент компании Егоров. Только его сейчас не хватало! Интересно, а этому колобку что приспичило?» – с раздражением подумал генерал. Но делать было нечего, и он с угрюмо-озабоченным выражением лица направился к начальству.

– Фёдор Сысоевич, что это вы такой невесёлый? На вас же лица нет, – участливо спросил, вставая из-за стола, Юрий Титович. – Я вызвал вас как раз по весёлому поводу. Хотел поручить вам организацию вечеринки в нашем маленьком, но дружном коллективе по случаю десятилетнего юбилея.

«Мне бы твои заботы. Нашёл массовика-затейника!..» – невольно подумал Корж, отрешённо глядя на «официального» шефа. Этого пухлощёкого, лысоватого, низенького росточка, с округлой фигурой человека Фёдор Сысоевич считал одним из главных виновников развала страны. Хорош тихушник, говорит вкрадчиво-тихим голосом, играет под добрячка. Почему-то именно такая манера общения президента компании коробила и настораживала бывшего генерала. Не знай Корж достоверно биографию и послужной список уважаемого Юрия Титовича, он никогда в неё не поверил бы даже на копейку. Тем более в то, что и сейчас, по слухам, Егоров числится тайным советником нынешнего президента страны.

– Сердце прихватило, – уныло стал оправдываться Корж.

– Дорогой мой Фёдор Сысоевич, коль скоро у вас такие проблемы со здоровьем, то не лучше ли вам на неделькудругую отправиться в какой-нибудь подмосковный санаторий и хорошенько отдохнуть? Могу помочь с путёвочкой. Связи, как вы понимаете, остались, – не без гордости многозначительно добавил начальник. – В конце концов, организацией нашего юбилея могут заняться и другие товарищи… – поглаживая подбородок и хитро сощурив глазки, вслух рассуждал глава компании.

– Спасибо за заботу, Юрий Титович. Но в отпуск не могу. Дел накопилось, – вежливо отказался Корж, продолжая думать о своих проблемах.

– Не пойму вас, говорите со мной, а думаете о другом. Любопытно, о чём же?

– О делах. Ещё раз большое спасибо, – вымученно улыбнувшись, ответил Корж, пожимая при этом протянутую Егоровым руку.

«Дурак, он, этот Корж. Вроде бы давал ему прекрасную возможность сосредоточиться на кейсе. А он так ничего и не понял. Впрочем, может, оно и к лучшему, – подумал Зубр. – Значит Зубра ставит выше Егорова. Тоже неплохо. Хотя за себя обидно».

Между тем Корж знал, что делал. Какой ещё, к чёртовой матери, отпуск, когда каждый новый час путает все карты?! И оказался прав.

Поздно вечером он уже сидел с бутылкой водки в своей охранной конторе и ждал гостя. Теперь генерал чувствовал себя на коне. Теперь-то он мог спокойно, с чувством исполненного долга выпить и расслабиться. Задание выполнено. Есть что доложить Зубру. День выдался, конечно, трудным, но хорошо всё, что хорошо кончается. Бедный Тюха, вот недоумок! Нашёл, с кем тягаться! С самодовольной ухмылкой слегка опьяневшего человека матёрый в прошлом генерал-ликвидатор с нескрываемым удовольствием восстанавливал по деталям встречу с криминальным авторитетом. Это же надо так обнаглеть, чтобы нарушить все условия сделки?! Да ещё с кем – с самим Коржем? Вопервых, как он осмелился открыть кейс и ознакомиться с его содержимым? Во-вторых, этот красавчик посмел уже в ходе игры поднять цену за этот сраный портфель до запредельных высот. Подумаешь, ещё один подвиг. Разворошил местный бомжатник… Тюху он знал ещё с Афгана. Вот там были подвиги так подвиги! А что Тюха? Даже ни разу не участвовал в боевых действиях и всю войну просидел на мизерной интендантской должности. Зато быстро поднаторел в скупке наркотиков и их отправке в Россию. Голова его работала только в этом направлении, а повязанные с прапорщиком офицерские чины, включая самого Коржа, вынуждены были закрывать глаза на его бизнес. Прапорщик Тихонин умел делиться…

Корж случайно встретил бывшего сослуживца в Москве. Сколотивший на транзите наркотиков немалый капитал и имея звание ветерана афганской войны, делец без особого труда легализовал свои грязные деньги. Скупил на северозападе Москвы чуть ли не все мелкие рынки и барахолки. Конечно, не для продажи китайского ширпотреба, а для гарантированного сбыта наркоты.

Когда генерал оказался на мели, он даже был готов принять предложение этого местного наркобарончика – пойти к нему на службу. Но, слава богу, хватило, как говорится, здравого смысла и характера отказаться. Теперь Фёдор Сысоевич хоть и не часто, но использовал Тюху и его людей в качестве информаторов, там, где светиться ребятам из «Старых центурионов» было ни к чему. Тюха оказался неплохим поставщиком информации и клиентуры для делишек Коржа. При этом всё, естественно, строилось на коммерческой основе. Но что с Тюхой произошло сегодня, Корж не понимал. Мужик явно перегнул палку.

До сих пор в ушах у генерала стоял нагловатый голос Тюхи, явившегося в его, коржевскую, охранку пару часов назад.

– Пляши, Фёдор Сысоевич. Пляши! Кейс у меня в офисе! – радостно сообщил он чуть ли не с порога. – Но извини, дорогой мой генерал, скажу тебе честно – товар стоит больше, чем мы с тобой думали.

– Лично я с тобой не думал, а торговался, – важно парировал Корж. – Может, оно и так, но я и сам понятия не имею, что в нём скрыто. – Корж напрягся, хорошо зная гнилые повадки криминального авторитета.

– Бомба там, Фёдор Сысоевич, настоящая бомба, – рассмеялся Тюха. – Только у меня к ней, увы, запала нет. Но если навести справки, взорвать её ничего не стоит. Да так, чтоб на всю страну прогремело. Понял?

– Ты что, Тюха, травки накурился? – закипая от злости, спросил Корж.

– А если и так? – с вызовом вопросом на вопрос ответил бывший прапор. – Короче, Фёдор Сысоевич, выкладывай лимон капусты и можешь забирать товар. Ты что, хотел за десять кусков меня купить? Не на того напал. Нутром чую – дело государственной важности.

– Ты что, мужик, посмел открыть кейс?

Первым и единственным в этот момент желанием Коржа было запустить в голову Тюхи тяжёлой мраморной пепельницей. Но кейс был по-прежнему у барыги, который своим невольным признанием подписал себе смертный приговор. В ушах Коржа по-прежнему слышалось дьявольское шипение Зубра.

– Будь по-твоему, подумаю, – промолвил он после короткого раздумья над тем, подписывать ли Тюхе приговор или нет. – Точнее, пусть думает тот, кому нужен кейс. Но и ему наверняка будет нужно время, чтобы собрать такую сумму. Только пока не увидит товара, вряд ли почешется. А товар ты не принёс. Какой-то замкнутый круг получается.

– Верно говоришь, – почесал затылок Тюха. – Я коечто захватил. – Из внутреннего кармана пиджака он извлёк несколько листочков, предусмотрительно спрятанных в файл. – Можешь показать заказчику, – бросил он файл на стол Коржу. – Я буду ждать тебя в своём офисе.

Тюха расплылся в широкой белозубой улыбке. Откуда ему, бедному, было знать, что уже пошёл отсчет последних минут его жизни?

Через полчаса, как Тюха вернулся в свой роскошный офис компании с нежным названием «Эдельвейс», вслед за ним вошли двое головорезов Коржа. А ещё через три минуты всё было закончено. Три трупа, пять выстрелов и один кейс из крокодиловой кожи были результатом завершившейся бойни. Корж никогда не позволял шутить над собой людям типа бывшего прапорщика Тихонина.

Но и сейчас, когда Фёдор Сысоевич в одиночестве пил водку, тупо глядя на стол, где ещё недавно лежал крокодиловый кейс, какая-то смутная мысль о том, что он всё-таки что-то упустил и совершил ошибку, не давала покоя. Генерал мысленно стал прокручивать в голове минувшие события. Заполучив кейс, он первым делом лично переснял на ксероксе всё его содержимое. Даже беглого просмотра бумаг опытным глазом было достаточно, чтобы понять, насколько убиенный Тюха был прав. Эти «документики» явно стоили дорогого! Их действительно можно очень выгодно продать. Он даже знал кому.

Как было условлено с Зубром, он поехал на Белорусский вокзал к стоянке такси и стал ждать. Красный «Фольксваген» с шашечками на крыше подъехал быстро. Из предусмотрительно приоткрытого окна высунулась рука, и голос коротко приказал: «Кейс!» Корж послушно просунул его в проём. Номерной знак сразу же отъехавшей машины четко отпечатался в его памяти. Всё прошло как обычно.

Окунувшись в воспоминания, Фёдор Сысоевич почти задремал, как вдруг раздался приглушенный, низкий сигнал зубровского аппарата. Услышав характерный звук, он схватил трубку.

– Слушаю внимательно, шеф!

– Вот видите, генерал, можете работать, когда захотите, – прошипел низкий голос. – Когда сами берётесь за дело. Спасибо, предмет у меня.

– А разве не вы были в том красном такси? – неожиданно слетело с губ Коржа.

– Какое такси? О чем вы? – вновь зашипела трубка, но каким-то немыслимым образом Корж понял, что попал в точку. – Я тоже задам вам вопрос. Как это произошло? Не наследили?

– Секрет фирмы. Полный порядок, – самодовольно рассмеялся в ответ Корж.

Не мог же он признаться Зубру, что ему пришлось подключить к розыскам кейса криминального авторитета. А потом ликвидировать его вместе со всей охраной. Так что, конечно, наследили.

– Вы так и не ответили. Не наследили? И очень надеюсь, что не изучали содержимое портфеля. Знаю я вас…

– Его передали мне уже открытым. А я лишь убедился, что он не пустой. Не могли же вы довольствоваться пустым кейсом?! Так что не волнуйтесь, мы никогда не оставляем следов и не читаем чужих писем, если нас об этом не просят, – уверенно соврал Корж.

– Вот и хорошо, вот и отлично… – прошипела трубка. – А как себя чувствует хозяин кейса? Ну, эта парочка?

Корж остолбенел. Он же уведомлял шефа о том, что парочка испарилась. Шеф что, не читал? Или прочитал, а теперь уточняет? Давай и я схитрю, быстро сообразил Корж.

– Все по-прежнему, шеф. Все под контролем. Куда они денутся?!

– Ну-ну, смотри, генерал. До связи.

«Завтра же надо будет плотно заняться поиском», – дал себе установку Корж, ещё не догадываясь, что завтра пойдёт не по его сценарию.

Утром следующего дня, заглянув сначала в «Старые центурионы» – прибраться в своём кабинете, где на столе со вчерашнего вечера так и осталось полбутылки водки и кое-какая снедь, он нежданно-негаданно застал в своём кабинете непрошеного гостя. Молодой вихрастый крепыш развалился в его кресле.

– Здравствуйте, товарищ генерал! Старший следователь Генеральной прокуратуры майор Рыльцов, – не вставая, представился незнакомец и вместо рукопожатия показал Коржу раскрытую служебную корочку. – Вы уж простите великодушно, Фёдор Сысоевич, что я временно тут занял ваш трон.

– Кто вы такой? Кто вас сюда впустил? – Мельком взглянув на удостоверение майора, Корж засыпал незваного гостя гневными вопросами.

– Так ведь моя корочка как вездеход, – рассмеялся в ответ Рыльцов.

– Плевать мне, какой там у вас вездеход. Вы не имеете права врываться в чужое помещение. Вы знаете, кто я такой? Предъявите ордер! – С Коржа мгновенно слетели остатки похмелья.

– Да что вы так всполошились, господин афганец? Я отлично знаю, кто вы такой. И не беспокойтесь. Пришёл к вам ненадолго. По личному, так сказать, вопросу. Вот проконсультироваться хочу насчёт оружия…

– Какого ещё оружия?! – Корж уселся на стул, где обычно сидели посетители.

– Ребята из МУРа, мои старые кореша, подсказали, что вроде бы ребята из охранного предприятия «Старые центурионы» имеют на вооружении некие уникальные импортные пистолеты. – Майор пристально посмотрел на хозяина кабинета. – А я, видите ли, Фёдор Сысоевич, с юношеских лет любитель всякого оружия. Коллекция у меня отменная.

– Что вы от меня хотите? При чём я и ваша оружейная коллекции? – недоумённо пожав плечами, продолжал возмущаться Корж.

– Я просто хотел вас попросить, чтобы вы мне показали этот уникальный пистолетик, а заодно подсказали, где и как его можно приобрести… – Взгляд не лишённого артистизма Рыльцова в этот момент изображал мольбу.

– Показать я вам ничего не могу, потому что нет у нас в конторе такого оружия. Но подсказать, где его можно достать, это, пожалуй, можно. Раз вы уж такой азартный коллекционер. Простите, если побеспокою, но можно вас попросить с моего места?

– Ах, пожалуйста, пожалуйста, какие могут быть извинения…

Порывшись в ящичке письменного стола, Корж извлёк визитку и рекламный буклет американской фирмы «Пневмоарм» и протянул их майору.

«Вот дурачина! – мелькнуло в голове у Глеба. – Купился генерал!»

Встав, майор попятился к двери. Нащупав за спиной ключ, он запер замок. Потом, внезапно выхватив из-за пояса пистолет Макарова, направил его на Коржа. Тот от неожиданности сначала уставился на него, а затем стал лихорадочно жать кнопки селектора.

– Не дергайся, афганец! Я всю твою связь вырубил. Сунешься за мобильником, так и знай – пристрелю. – Голос Рыльцова звучал спокойно и уверенно.

– Тебе, майор, отсюда всё равно живым не выбраться! – злобно, словно подражая Зубру, прошипел начальник охранки.

– Ты что ж, Фёдор Сысоевич, неужели думаешь, что я один сюда заявился коллекцию пополнять? – Левой свободной рукой Рыльцов извлёк из кармана пальто мобильный телефон. – Вот подам сейчас сигнал, и спецназ в два счёта повяжет твоих архаровцев. Так будем говорить или как?..

– Вы действительно из прокуратуры, майор? Что-то не пойму, ведёте себя странно.

– Так я уже объяснил, что прежде работал в МУРе. Там у нас все такие. Сначала «произвольничают», как я, например, а потом награды получают. Но со мной всё наоборот, особенно в прокуратуре. Уже три раза за непрокурорские манеры от работы отстраняли. Понятно объяснил?

– Что от меня надо, майор?

– Сущий пустячок… А пока встань, скинь пиджачок и брось все свои пушечки вот сюда, к моим ногам! Ну, шевелись, времени у нас мало. Если через десять, нет, уже через пять минут я не выйду из твоего кабинета невредимым и с чувством выполненного долга, то начнётся штурм здания. Понятно?

Корж без лишних слов быстро выполнил требования майора.

– И что дальше?

– Так-так! А вот и искомый пистолетик! Что и требовалось доказать! Нет, это, конечно, не та пушка, которой пристрелили криминального авторитета Тюху и его подельников, – внимательно рассматривая генеральское оружие и словно разговаривая сам с собой, произнёс Рыльцов. – Но я не утверждаю, что лично ты их убивал.

– Что?! – заорал Корж так, что, наверное, слышно было на улице.

– Что слышал. Это ты же со своими центурионами вчера в гостинице «Аэропорт» как куропаток перестрелял Тюху и его быков. И я уже знаю почему! И тут мы с тобой прямые конкуренты.

– Какие конкуренты? – Корж мертвенно побледнел, на лбу выступила испарина.

– Прокольчик вышел, генерал. – Не желая педалировать тему конкуренции, Рыльцов пропустил вопрос мимо ушей. – Ты на кой ляд использовал неординарное оружие?! И потом, как твои люди могли забыть захватить с собой мобильник убитого Тихонина? А я его нашёл, и там всё отражено в лучшем виде. Как в протоколе. Теперь понял, как я тебя так быстро вычислил? Разведчик хренов!

– Н-ну, – промычал Корж, – что ж вы меня не арестуете?

– А мне этого не надо. Какой смысл?! Пусть МУР занимается этим делом. Если сговоримся, конечно. Мне надо знать, где кейс? И кто заказал его поиски?

Рыльцов направил ствол в грудь хозяина кабинета и пристально посмотрел ему в глаза.

– Какой ещё кейс?! – вскинулся Корж.

– Кончай ваньку ломать, Фёдор Сысоевич. Тот самый кейс. Который для тебя раздобыл Тюха! Давай договоримся по-хорошему, Фёдор Сысоевич: ты мне кейс, а я тебе свободу и вещдок в придачу. Думаю, цена хорошая, а? Иначе у меня не остаётся другого выхода, как…

– Ладно, майор, ты ж наверняка от меня не отвяжешься, – неожиданно сдался Корж. – Нет у меня кейса, я уже передал его заказчику.

– Каким это образом? – не скрывая разочарования, поинтересовался майор.

– Через камеру хранения Белорусского вокзала, – соврал Корж для пущей убедительности. – Заказ был анонимный. Вот всё, что я тебе могу рассказать, майор.

– Тогда и сделка отменяется.

В этот момент Глеб перехватил странный взгляд Коржа, полный мучительных сомнений, направленный в угол кабинета.

– Что у тебя там? Давай колись. Там в углу сейф! Так? А ну вставай! Поглядим, что за тайны в нём.

Под дулом пистолета Корж дрожащими пальцами набрал цифровую комбинацию замка и открыл сейф. Он был почти пуст: на верхней полке лежала довольно пухлая пачка долларов, футляр для очков и пистолет в кобуре. А на нижней полке Рыльцов с интересом обнаружил увесистую синюю папку, завязанную тесёмками.

Радости не было предела, когда, развязав тесёмки, Глеб увидел то, что уже несколько дней, сбившись с ног, искали МУР, прокуратура и ФСБ. В папке лежали банковские и другие финансовые документы на немецком языке.

– Тарелочка с голубой каемочкой? Билет в Рио-де-Жанейро? Скажи, что я угадал? Папка из кейса? А где сам кейс?

– Бомжи кому-то продали. Ещё до того, как их нашёл Тюха, – помрачнев, вновь сочинил Корж.

– Понятно. Скопировал? – как о само собой разумеющемся, уточнил следователь.

– Угу, – не стал скрывать директор охранной фирмы, передёрнув плечами. – Но это оригиналы, копии я отдал заказчику.

– Молодчина! Сообразил! Ты оказался умным мужиком.

– Тогда что вы всё время мне тыкаете? Я, можно сказать, в отцы вам гожусь.

– Ишь ты. Какие мы обидчивые… – Рыльцов изумлённо посмотрел на Фёдора Сысоевича, который наконец успокоился.

Корж понял, что ни пытать его насчёт имени заказчика, ни придавать делу об убийстве Тюхи опасный для него вектор следователь не станет.

К обеденному часу майор был уже в Генпрокуратуре.

Начальник следственного управления Виталий Валентинович Волин слушал его с нескрываемым удовлетворением. После того как Рыльцов закончил рассказ, он вышел из-за стола и по-отечески обнял молодого следователя.

– Спасибо, сынок, не подвёл.

Волин осторожно, словно стирая с поверхности пыль, провёл ладонью по крышке кейса.

– Дорогая штучка, – уважительно сказал он. – Какойто немецкий адвокат может себе позволить купить такой кейс, а я не могу. Разве это справедливо?!

– Согласен, несправедливо. А кейс действительно, похоже, дорогой, – охотно поддержал разговор Рыльцов.

Он точно знал, сколько стоил этот кейс, поскольку только что выложил за него в ЦУМе двадцать одну тысячу рублей – почти все свои личные сбережения. Следователь пошёл на этот подлог, лишь бы лишний раз не объясняться с начальством. А то могли ведь не поверить…

Майор увидел, как начальник потянулся к телефону правительственной связи.

– Хочу сразу доложить в нацбезопасность генералу Кушакову. А то, понимаешь, волнуются… Ты пока, Глебушка, подожди в предбаннике. Сам понимаешь…

Когда минут через пять дежурный в приёмной сообщил Рыльцову, что его просят вернуться в кабинет, там будто ничего не изменилось. Разве что Волин пребывал в ещё более приподнятом настроении.

– Жалко, что придётся всё это добро возвращать владельцу, когда он объявится, – «обрадовал» его Виталий Валентинович. – Надо для него придумать правдоподобную историю. Это приказ.

Увидев недовольное лицо молодого следователя и расценив это по-своему, Волин поспешил его успокоить:

– Мы сейчас только снимем копии, и будет полный ажур.

«В который раз с этих бумажек будут снимать копии, – усмехнувшись про себя, подумал Глеб. – Хорошо бы ещё знать, кто это сделал, кроме Коржа».

Москва. Милейший провокатор

– Саша! – внезапно заорал на весь зал ресторана Багрянский. – Ты не поверишь, кто сейчас мне звонил!

Немногочисленные в этот день завсегдатаи ресторана «Дориан Грей» на Якиманке стали бросать в их сторону недовольные взгляды. Но Льву Багрянскому не было до них никакого дела. Он чувствовал себя в этом ресторане как у себя дома.

В этот воскресный день Москва была пуста на всём протяжении от Рублёвки до Большого Каменного моста, поэтому они домчались сюда пообедать за каких-то двадцать минут. Конечно, они могли бы поесть спагетти и в Жуковке, где недавно открылся ресторан «Марио», но, во-первых, там не подавали макарон по их собственному рецепту, а, во-вторых, это означало бы, что уже через час-полтора надо было возвращаться назад и опять скучать на террасе, предаваясь томной сентябрьской неге.

– Ну и кто же побеспокоил ваш покой? – лениво поинтересовался Александр Духон, хотя ему это было абсолютно всё равно. Просто спросил для приличия.

– Ты не поверишь, кто сейчас мне звонил!

– Ты уже это говорил. Неужели сам Всевышний?! Приглашал в гости? Только людей распугал. Гляди, они чуть не подавились своими спагетти из-за твоего крика. – Духон с нескрываемой иронией посмотрел на друга поверх очков.

– Если бы позвонил сам Всевышний, я бы меньше удивился, – освободившись от чрезмерной секундной экзальтации, самым серьёзным тоном произнёс Багрянский. – Звонил не кто иной, как Павел Фролов. Да-да. Тот самый, что заварил всю эту кашу в Страсбургском суде. О ком ты с упоением рассказывал не так давно. И с ним его хвостик – этот адвокат Зоммер, с которым ты встречался в Страсбурге.

Багрянский мгновенно заметил, как своей информацией сразу же зацепил Александра. Впрочем, тот и не скрывал, что с некоторых пор эти две фамилии были ему действительно интересны.

– Представляешь, мы, оказывается, с ним знакомы.

– С кем с ним? – с ещё большим любопытством переспросил Духон.

– Да с Фроловым, конечно. Поэтому он и позвонил мне. Напомнил, что мы встречались ещё в девяносто восьмом. Даже место помнит. Дом культуры завода «Каучук». Но самое интересное, что и я его вспомнил. Знаешь почему? На той самой встрече вкладчиков; не знаю, уж вольно или невольно, он постоянно заводил людей против меня. Как будто я во всём виноват. – Багрянский запнулся. – Да что я тебе говорю, когда ты сам всё про него знаешь от Зоммера.

– Дааа, Багрянский… Наш пострел везде поспел. С тобой не соскучишься. И где ж твой Фролов сейчас? – спросил Духон.

– Он не мой, а твой. Ты же к нему в Страсбург мотался, шутка ли, километров шестьсот отмахал. Кому сказать – не поверят.

– Не отвлекайся. – Духон отодвинул от себя пустую чашку из-под кофе и жестом попросил официантку принести ещё одну.

– И мне тогда тоже чашечку! – крикнул ей вслед Багрянский. – Они скрываются в какой-то деревушке. Недалеко от Москвы. Хотят срочно встретиться со мной…

– С тобой или со мной?

– С тобой. Наверняка с тобой. А я для них лишь как средство для достижения цели.

– Что ж таким хитрым путём? – удивился Александр. – Я же давал адвокату свои координаты.

– Доктор Холмс, из моего скоротечного сообщения вы упустили весьма важный момент. Они пря-чут-ся. Из этого я позволил сделать заключение, что ни господин Фролов, ни господин Зоммер по какой-то только им известной причине не хотят подставлять вас, сэр. Это же элементарно, тем более для владельца сыскного агентства.

– А не пошли бы вы, доктор Ватсон, со своими нравоучениями знаете куда? – от души засмеялся Александр. Он решительно встал и быстро оплатил счет. – Ты прав, старина, нам надо отсюда убираться. Ты прав дважды, что очень своевременно вспомнил про наше сыскное агентство. Как там, кстати, поживает наш друг сержант Лейстред? Мне представляется, дорогой Ватсон, что он там засиделся без дела. Полагаю, сейчас будет очень своевременным его выход на работу. – Уже садясь за руль, Александр добавил: – Так что звони Мацкевичу. Срочно выписывай его ко мне на Рублёвку.

…Некогда руководитель аналитического управления КГБ, а потом и ФСБ полковник Леонид Сергеевич Мацкевич вот уже два года возглавлял небольшое частное детективное агентство, которое больше по прихоти, чем по необходимости, создал Духон. Так по крайней мере поначалу думал сам Мацкевич, которого Александр пригласил этим самым агентством руководить.

Странное дело. Поначалу они столкнулись на «Операции “Меморандум”», в которую Духон оказался случайно втянут. Именно тогда бывший банкир зауважал Леонида Сергеевича. Позже его прекрасный аналитический склад ума ещё раз в полной мере открылся, когда Мацкевич распутывал с друзьями историю об одном нашумевшем наследстве. Мацкевич прекрасно помнил, как при первой встрече Духон без излишних предисловий сказал ему: «Вы бывший чекист. А я – бывший банкир. Словом, пенсионеры. Сработаемся, не сомневаюсь».

Взяв такси, чтобы ехать на Рублёвку, Мацкевич вспоминал, сколько же они не виделись? По его подсчётам, получалось почти год. Правда, переговаривались по телефону, но эти созвоны-перезвоны не могли заменить личную встречу.

– Уму непостижимо! – загорелся Мацкевич, когда выслушал весьма эмоциональные повествования сначала Багрянского, а потом и Духона.

Троица расположилась на террасе, сидеть на которой после мимолётного дождя вновь согретой уже всё более становившимся мимолётным солнцем было чертовски приятно.

– И что вам непостижимо, уважаемый полковник? – Духон чуть не назвал Мацкевича сержантом Лейстредом, словно продолжая играть как с Багрянским в героев Конан Дойла, но вовремя остановился.

– Вся московская сыскная братия, включая даже двух моих неплохих знакомых, уже несколько дней на ушах стоит в поисках этих беглецов из какой-то там больницы. А они сами вышли на моих друзей. Как тут не удивиться?

– И знаете почему, Леонид Сергеевич? – Духон многозначительно поднял указательный палец. – Потому что наше дело правое. И мы, естественно, победим.

– Все шутите? А ведь ваших знакомцев ищут весьма серьёзные люди. Даже Генпрокуратура. Какой-то кейс. Какое-то досье. Я, честно говоря, многого не знаю. Кто бы мог подумать, что мне это может понадобиться…

– Видите, как тесен мир. Нам всем это может понадобиться, – вставил Багрянский, – например, для новой книги.

– Пока мы сюда ехали, я трижды тебя спрашивал: как ты договорился, Лёвушка, с нашим правдоискателем?

– А что толку спрашивать, когда надо было с тобой посоветоваться, – недовольно буркнул Багрянский. – Проявляешь самостоятельность – плохо. Не проявляешь – тоже плохо. Лично я думаю, надо бы с ними встретиться, и как можно скорее. Пока наши доблестные правоохранители их не захомутали. Ведь наверняка мужикам нужна помощь…

– И что? Предлагаешь ждать повторного звонка Фролова? Сам же говоришь, что время не терпит.

– Так в чём же дело? – пожал плечами Багрянский. – Номер телефона Фролова у меня зафиксирован в мобильнике. В любой момент можно созвониться. Что им сказать?

Около девяти вечера Павел Фролов и Курт Зоммер сидели за щедро накрытым столом в беседке во дворе за домом. Предвидя возможные выпады со стороны Фролова, которого Александр разглядывал с нескрываемым интересом, он решил опередить гостя:

– Что, господин правдоискатель, так и вертится на языке, не с дефолта ли я разжился этаким домом и участком? Сразу хочу поставить в известность, что это я приобрёл намного раньше. А с дефолтом только терял и терял…

– Так я Павлу все растолковал после нашей встречи, – услужливо заметил Зоммер.

Хорошо понимая, что ему с Куртом в сложившихся обстоятельствах деваться уже некуда, Фролов откровенно поведал о своей истории – как давней, так и нынешней, закончив своим загадочным похищением, встречей с таинственным Корсаром и предстоящей работой в Базеле.

Мацкевич, пожалуй, был единственным в этой компании, которого более всего заинтересовал рассказ гостей об аварии на Ленинградке и исчезнувшем кейсе Зоммера. Возможно, потому, что эта тема была на слуху, а всё остальное казалось сюжетом какого-то приключенческого романа.

– В моём кейсе только копии документов. Да и тех неполный комплект, – спокойно объявил Зоммер, – оригиналы под семью замками в Швейцарии.

– В банковском сейфе, надеюсь? – уточнил Духон.

– Э, нет, герр Александр, – хитро прищурившись, ответил Зоммер. Он с великим удовольствием пил одну рюмку водки за другой и жадно закусывал всем, что находилось на столе. Диета в избушке медсестрички не прошла для него даром. – Это было бы слишком просто для наших преследователей. Я спрятал документы в ячейке одного из почтовых отделений Цюриха.

– Хитро придумано, молодец, герр адвокат! – заметил Мацкевич, похлопав Курта по плечу. – Интересно, чего в Цюрихе больше? Почтовых ячеек или банковских отделений?

– Вы желаете знать точно или приблизительно? – уважительно взглянув на аналитика, спросил Зоммер. – Тогда я для вас приготовлю справку.

Вместо ответа российская четвёрка дружно засмеялась. И только Фролов, на какое-то мгновение замолчав, вдруг заорал на всю округу:

– Что ж ты молчал?! Мелкая твоя душа. Я как идиот за него переживал, а там, оказывается, копии.

– Правильно переживал, – парировал Зоммер. – Кейс крокодиловой кожи! Стоит, как небольшой автомобиль.

– Так тебе и надо, скряга.

– Ладно, мужики, успокойтесь. Вы всё-таки в гостях. Как я для себя уяснил, вы только в начале расследования? – абсолютно деловым тоном спросил Духон.

– Можно сказать и так, – согласился Фролов.

– Вы приняли правильное решение, что попросили перенести рассмотрение иска. Смешно стрелять пушками по воробьям. Вот когда крупная рыба попадётся в сети, тогда другое дело. Насколько я понимаю, сейчас господину Зоммеру необходимы определённые средства, чтобы продолжить своё частное расследование.

На сей раз Зоммер охотно кивнул.

– В таком случае я готов помочь. Тем более что мне очень ин-те-ре-сен результат. Я уже вам говорил это, господин Зоммер. Там, в Страсбурге.

И на этот раз Зоммер столь же охотно кивнул.

– Ему надо немедленно уезжать назад, во Францию. – Багрянский посчитал необходимым высказать и своё мнение. – Находиться в России сейчас слишком опасно. Пока есть время…

– Извините, господа, тогда зачем господин Зоммер вообще тащился сюда? Чтобы угодить со мной вместе в аварию и сбежать?!

Фролов с силой оттолкнул тяжёлое кресло, чьи металлические ножки противно заскрежетали по плитам террасы.

– Ты так рвался допросить… то есть в смысле побеседовать с господином Духоном. Вот он живой перед тобой.

– А я что, отказываюсь? Я хоть сейчас, – стал оправдываться Курт.

– Что-то не похоже, – с издёвкой заметил Павел. – Лично у меня создалось впечатление, что ты всё уже услышал. Когда тебе пообещали помощь, всё остальное стало ненужным.

– Ложь! – завопил Зоммер, отправляя в себя ещё одну рюмку. – И после этого я должен продолжать называть тебя другом?

– Стоп-стоп, петухи! Если водки перепили, то отправляйтесь в дом, проспитесь. Но спорить на пьяную голову не вижу смысла, – веско сказал Духон.

Он тоже встал и нервно закурил. Багрянский притих, невольно сознавая, что своим полным заботы о гостях предложением разжёг костер.

– Что-то я не понимаю, господа, зачем мы здесь собрались? – невозмутимо обратился сразу ко всем Мацкевич. Он уже нашёл для себя некое решение и хотел предложить его собравшимся.

– Простите, Леонид Сергеевич. Конечно, мы вас слушаем.

– Я бы не поддержал идею Льва Владимировича о скорейшем возвращении господина Зоммера во Францию. Просто не вижу в этом смысла.

Все дружно переглянулись.

– Только не надо смотреть на меня как на врага народа, господин Зоммер. Тем более что вы о них ничего не знаете. И успокойтесь. Вам ничто не угрожает. И не возражайте, пожалуйста…

Мацкевич сделал предупреждающий жест рукой. Мол, потом выскажетесь.

– Ваши преследователи наверняка вскоре поймут, что в пропавшем кейсе были всего лишь копии документов. Если они ещё не знают об этом, я по старой дружбе просвещу кого надо. И вот когда они убедятся, что оригиналы действительно могут представлять для кого-то в нашей стране опасность, они вас не тронут.

– Могут представлять опасность?! Не могут, а будут! Да ещё какую! Господин Зоммер ещё в Страсбурге любезно предоставил мне возможность убедиться в этом. Я и для себя отыскал нечто любопытное. – С уверенностью человека, знающего, о чём говорит, Духон подтвердил слова Мацкевича.

– Вот-вот, – по-прежнему невозмутимо продолжил тот. – Так что с вами, господин адвокат, или без вас – они будут искать оригиналы. Пока ими не завладеют, они с вас будут пылинки сдувать. До поры до времени, разумеется.

– Мысль правильная, – ухватился за слова аналитика Фролов. – Я тоже об этом подумал. А вот мне надо в Новосибирск. Потом в Базель…

– Поезжайте, конечно, поезжайте, – почему-то засуетился Мацкевич. – Вы своё дело сделали. Господин Зоммер у нас и под нашей, следовательно, опекой. Но перед отъездом хотелось бы, Павел Васильевич, поподробнее расспросить вас о Флориде, господине Блейке и его окружении.

– Мы тоже хотим всё знать. Почему мы тоже не можем знать?

– Отстань, Лёвушка. Ты тоже, как я погляжу, набрался лишнего. Видимо, это не для наших ушей? Угадал?

– Вы правы, Александр Павлович. Если я не ошибаюсь, это может быть не моя тайна. Надо кое-что проверить по прежней работе.

Мацкевич с благодарностью посмотрел на Духона.

– Я готов в любое время, – бодро сказал Фролов, хотя глаза его слипались. После деревенского отдыха он никак не мог войти в новый режим.

– Ну а вам, господин Зоммер, придётся довольствоваться моим гостеприимством, уж не обессудьте. – Уверенным тоном, как о деле решённом, Александр объяснил немецкому адвокату его перспективы: – Поживёте у меня. Здесь вас не найдут. Если надо будет поехать на какие-то встречи, Багрянский всегда будет с вами. Он, конечно, не защитит от беды, но некролог, если понадобится, напишет отменный. Шучу.

Пока за столом шёл процесс распределения точек и многоточий в договорённостях, Павел Фролов не переставал радоваться, что в конце концов всё вроде бы складывается более-менее удачно. Он выполнил обещание, данное Зоммеру, и теперь мог со спокойной совестью лететь в Новосибирск. А потом встреча с Лилией. Сибиряк только теперь до конца понял смысл слов – «околдованный любовью». О чём бы он ни думал, что бы ни делал, Павел постоянно мысленно разговаривал с Лилией. Как бы она отнеслась к этому? Что бы сказала на это? Что посоветовала? Как же у него всё сложится с ней дальше? Только это сейчас его и волнует. Смешно. И это в его-то возрасте?! Даже пацаны так себя не ведут. Стыдно кому признаться.

Может, и хорошо, что завтра ему не даст скучать этот бывший фээсбэшник! А то опять в голову полезет любовная лирика.

Сериал убийств

Лабораторная работа № 6

Москва. Ожидаемая расправа

Бабье лето в столице было в самом разгаре. Бархатное тепло сентябрьского солнца бережно согревало увядающую природу. Воздух, уже успевший крепко настояться на пряных ароматах осени, был так прозрачен и чист, что казалось, вот-вот зазвенит.

Всё это великолепие природы навевало на Алексея Турова неизменную тоску и грусть. Закинув на плечо большую спортивную сумку и исподволь любуясь красотами осеннего леса, он задумчиво брёл по пустынной аллее Битцевского парка, где завершил очередную теннисную тренировку тета-тет со стенкой. С некоторых пор играть без партнёров стало для него традицией. То ли бывшие спарринг-партнёры стали избегать его, то ли он сам уже не нуждался в них, находя удовольствие в уединении.

Алексей был весьма доволен собой, считая, что наконец-то преодолел чёрную полосу в жизни. Вот уже почти десять месяцев никто из теневых боссов – ни местных, ни заграничных, – его не беспокоил и, слава богу, не давал никаких поручений. Даже Зубр, после того как Туров в точности исполнил его последний приказ по трансферту туркменских денег, будто бы напрочь забыл о нём. Поначалу это казалось Алексею подозрительным, но потом он перестал сам себя заводить. Молчат? И отлично. И всё благодаря той провальной пресс-конференции в начале года, которая неожиданным образом круто изменила всю ситуацию. Уже через пару дней об этой пресс-конференции заговорили все в деловом мире: и в Москве, и за границей. Даже тот наглый адвокат из Страсбурга чуть ли не оборвал все телефоны…

Туров помнил до мельчайших деталей, что происходило тогда. Словно это было вчера. Впрочем, это как раз и неудивительно. А вот тот факт, что из архива Генпрокуратуры буквально на днях вновь затребовали запись прессконференции, Турова вряд ли бы обрадовал. Тем более что затребовал его знакомый Алексею по давним «собеседованиям» сам начальник следственного управления прокуратуры Волин.

– Помнишь, где-то полгода назад ты упоминал про пресс-конференцию нашего подопечного? – спросил Волин следователя Рыльцова, которого специально с этой целью пригласил в свой кабинет.

– Вы имеете в виду пресс-конференцию Турова? Это когда он у себя в нацбанке собрал узкий круг журналистов и ни с того ни с сего брякнул, что располагает компроматом на всех виновников дефолта…

– Даже вот как?! Шутишь, Глеб! – удивлённо вскинул густые брови начальник управления. – И что ж ты сразу не доложил?

– Извините, докладывал…

– Докладывать-то докладывал, да, видно, не так. Иначе я бы вспомнил. Но как-то странно, что ни один канал, ни одна газета даже словом не обмолвились о пресс-конференции. – Волин о чём-то задумался. Потом спросил: – А ты как тогда о ней узнал?

– Так ведь работаем, Виталий Валентинович, а не баклуши бьём, – улыбнулся следователь. – У нас даже на этот счёт кассета с материалами имеется.

– Да ну?! – Удивлению начальника не было предела. Его переполняла гордость за толкового подчинённого. Молодцы всё-таки мужики, когда посоветовали взять Рыльцова под своё крыло.

– Желаете посмотреть? – предложил Глеб. – Можно организовать. Кассета с той поры так и лежит в архиве. Только сначала удовлетворите любопытство, товарищ полковник. Что вдруг спустя столько времени вспомнили о пресс-конференции?

– Смежники ниточку подкинули. Длинная цепочка. Через Интерпол, наших разведчиков из Ясенева. Да и прослушка кое-что засекла… Словом, сорока на хвосте принесла, что к Турову на встречу вылетел некий адвокат из Страсбурга по фамилии Зоммер. Не слышал про такого?

Рыльцов развёл руками.

– И я вот не слышал. И все потому, что оторваны мы с тобой от европейской жизни, – сделал неожиданный вывод Волин. – А то бы знали, что этот самый адвокат ведёт собственное расследование по нашему дефолту. Вот дают ребята! Хочу спросить тебя: у них что, своих проблем нет? Ответь, пожалуйста, Глебушка. Ладно, можно не отвечать, товарищ старший следователь по особым поручениям. По глазам вижу, что отвечать нечего. Ни ты, ни я их публику не поймём. Но так или иначе, этот Зоммер почему-то очень заинтересовался пресс-конференцией и тем, что на ней сообщил Туров. Тут я и подумал, что нам бы тоже не помешало оказаться в теме.

– Это я мигом организую, Виктор Валентинович, – обнадёжил Рыльцов.

Спустя четверть часа он вернулся, переполненный гордостью от своей прозорливости, и вставил кассету в видеоплеер, встроенный вместе с телевизором в нишу книжной стенки.

– Пожалуйста. Полная видеозапись пресс-конференции господина Турова. Давайте посмотрим, что там такого интересного. – Рыльцов по-свойски присел на стул рядом. – Кстати, знаете, откуда я взял эту штукенцию? Ребята из охраны нацбанка презентовали.

– Молодцы ребята. И ты тоже молодец. Везде свои люди. Давай врубай этот триллер! Сам уже смотрел?

На веснушчатом лице майора нарисовалась довольная улыбка.

– А как же! Не стану же я начальству дешёвку какуюнибудь подсовывать! Я первую половину перемотаю, товарищ полковник. Там неинтересно. Там наш банкир как бы отчитывается про свои достижения в героической борьбе с криминальными банками. А вот вторую часть посмотреть стоит. Журналюги такой перекрёстный допрос Турову устроили, что нам бы не мешало поучиться…

Экран телевизора наконец засветился. Изображение оказалось достаточно чётким, однако съёмка велась с одного ракурса. Волину не трудно было догадаться, что прессконференция снималась стационарной скрытой камерой. Тем не менее в кадре можно было без труда разглядеть роскошный интерьер кабинета первого зампреда нацбанка, длинный совещательный стол, во главе которого восседал сам Туров. С двух сторон за тем же столом устроились журналисты. Их было немного – всего двенадцать человек. Перемещаясь с места на место, в кадре время от времени сновали трое телеоператоров с камерами.

С экрана послышался чуть взволнованный баритон Алексея Турова:

– …кроме того, мы будем последовательно внедрять систему мер, обеспечивающих защиту вкладов населения. Трагедия девяносто восьмого года, да-да, именно трагедия, я не нахожу другого слова, никогда не должна повториться! У меня всё. Ну, а теперь, пожалуйста, вопросы.

Первой с места поднялась высокая полноватая дама с мужеподобными чертами лица.

– Представьтесь, пожалуйста, – предложил сотрудник пресс-службы банка.

– Мне нет нужды делать это, – вызывающе ответила ему обозреватель газеты «Без секретов» Марлинская. – И вообще мне здесь делать нечего. Я полагала, что услышу хотя бы намёк на покаяние от одного из главных виновников дефолта… Треть населения страны по вашей вине осталась без копейки в кармане, в то время как на ваших личных счетах скапливались миллионы. Я ещё могу поверить, что существуют падшие ангелы, но чтобы грешники превращались в ангелов?! Всё, что здесь происходит, самое настоящее фарисейство. Я не могу здесь больше оставаться. Да покарает вас Господь!

– Вот даёт баба! – не отрываясь от экрана, в невольном восхищении воскликнул Волин. – Хороший обвинитель из неё вышел бы…

– Так у неё самой пропали, если память не изменяет, около ста тысяч долларов. Я специально проверял.

– Откуда у какой-то журналистки такие деньги? – искренне удивился начальник управления.

– Откуда-откуда… От заказчиков. Вы разве не помните, сколько гадости она написала? Наверняка не бесплатно.

– Ясно. Давай смотреть дальше, а то самое важное пропустим.

– Не пропустите, товарищ начальник. Я слежу, – успокоил Рыльцов.

Тем временем на экране к Турову обратился мужчина с густыми, подёрнутыми сединой усами, облачённый в клетчатый пиджак.

– Лев Багрянский, независимый журналист. Не могли бы вы уточнить, уважаемый Алексей Борисович, куда испарились накануне дефолта пять миллиардов долларов стабилизационного кредита МВФ, выделенного России и предназначенные специально для того, чтобы спасти страну от беды? Вы просто обязаны были знать это, так как в то время занимали ту же должность, как и сейчас, а значит, контролировали все финансовые потоки.

– Понятия не имею, о чём вы меня спрашиваете, – вытирая платком вспотевший лоб, ответил Туров. – Для спасения страны предпринималось немало шагов. Но увы.

Независимый журналист демонстративно рассмеялся.

– Вы слышали? Представления не имеет! Кто этому поверит?!

– Кулишов, главный редактор журнала «Наш банк».

С экрана раздался голос мужчины, который сидел спиной к скрытой камере, и поэтому в кадре был виден лишь его затылок.

– Господин Туров, можете ли вы хоть как-то объяснить, куда делись 650 миллионов долларов, выделенных нацбанком для Агропромбанка?

– Были использованы по назначению, – не моргнув глазом соврал Туров, хотя прекрасно знал, о чём идёт речь.

– Агентство «Интерфакс», Петров. – С места встал этакий крепыш с уверенным, всезнающим взглядом. – Хочу вспомнить ваше телеобращение в самый разгар кризиса. Тогда вы призывали вкладчиков проблемных банков перевести свои средства в Сбербанк, который якобы полностью компенсирует их убытки. Но это была ложь. Своим телеобращением вы не только усугубили панику среди населения, но и угробили ещё вполне жизнеспособные банковские структуры. Вы полагаете, вам это когда-нибудь простят?

– Я не нуждаюсь в чьём-либо прощении. – Похоже, Турову наступили на больную мозоль. – Мы действовали исключительно сообразно текущей ситуации.

– Свежо предание, – усомнился всё тот же крепыш.

Волин попросил своего подчинённого нажать на паузу.

– Слушай, Глеб. Никак не возьму в толк, зачем вся эта пресс-конференция была нужна Турову? Какой-то товарищеский суд советских времён. Заклевали его журналисты. Выслушивать про себя гадости? Убей – не пойму.

– Не торопитесь, шеф. Давайте досмотрим до конца…

– Я там, кажется, заметил эту правдоискательницу Полётову. Если мне не изменяет память, она же ненавидит таких людей, как Туров? Странно, она всегда такая боевая, напористая, а тут молчит…

– Ну, журналисты весь свет ненавидят. Это ещё не аргумент. А что молчит?.. Значит, свой интерес блюдёт, – сделал неожиданное заключение Рыльцов. – И потом, что толку светиться с вопросами, если Туров пока ни на один из них не дал вразумительного ответа.

Волин был поражён удивительной компетентностью журналистской братии. И откуда они всё знают? Откуда берут такие факты? Особенно его заинтриговал вопрос молодого паренька из немецкого информационного агентства. Тот поинтересовался, почему в 1999 году не был дан ход результатам расследования обстоятельств и причин дефолта, проведённого специальной комиссией Федерального собрания?

Вопрос был, конечно, не по адресу. Туров имел право не отвечать на него, даже если и знал ответ. Но именно этот вопрос дал ясно понять полковнику, что кроме докладной записки МВД на имя тогдашнего премьера существовал ещё один важный документ, проливающий свет на события дефолта девяносто восьмого года!

Докладная записка МВД, извлечённая на свет Рыльцовым в архиве прокуратуры, являла собой весьма и весьма любопытный документ: в нём на основании результатов тщательного расследования конкретно назывались имена виновников дефолта и даже прилагался их поимённый список.

На ней стояла адресованная прокуратуре резолюция тогдашнего премьера, требовавшая немедленно возбудить уголовные дела в отношении упомянутых в списке лиц. Позднее этот список в кулуарах даже стали называть «расстрельным». Но после того как премьер был отправлен в отставку, а генпрокурор скомпрометирован постельным скандалом, про список тихонько забыли.

Когда Волин впервые ознакомился с докладной МВД, он был просто шокирован тем, что в деле фигурировала практически вся властная элита девяностых годов. И когда он при случае поинтересовался у одного из кремлёвских небожителей, почему уголовные дела по фигурантам дефолта были приостановлены, тот выразился философски коротко:

– Потому что наш президент не захотел стать одновременно Александром Матросовым и Павликом Морозовым…

Размышления Волина прервал голос Рыльцова:

– Смотрите, Виталий Валентинович, смотрите, сейчас будет самое главное.

С экрана телевизора вновь послышался срывающийся от волнения голос Турова:

– Господа журналисты, после ваших несправедливых нападок я вынужден сделать важное заявление… – Он взял со стола стакан с минеральной водой и сделал несколько глотков. – Я конечно же не отрицаю своих ошибок и вины в событиях девяносто восьмого года, но поверьте – всё, что я делал тогда, я делал только по приказам и… отдельным поручениям.

– Откуда приказы? От Господа, что ли? – сострил кто-то из журналистов.

– Мне кажется, это и так всем понятно. Я располагаю документами, неопровержимо доказывающими, кто и почему причастен к дефолту. Там все знакомые персонажи.

– И где же эти документы? Вы готовы их предъявить? Если не нам, то Генпрокуратуре?! – выкрикнул Багрянский.

– Передать Генпрокуратуре? – с кривой улыбкой переспросил Туров. – Да это означало бы, что досье навсегда канет в Лету. Ну а потом? Никто не узнает, где могилка моя. Поэтому я давно все организовал так, что документы при определённых обстоятельствах могут попасть лишь к журналистам. Пусть это будут не только российские журналисты, если, конечно, среди вас найдутся смельчаки… тем более что дефолт напрямую был связан с Западом.

– Мы вам не верим! – снова раздался чей-то низкий голос, скорее всего женский. – Покажите документы!

– Не покажу, – зло сказал Туров. – И ещё. Как всегда, главное чуть не забыл сказать. С недавних пор я словно сбросил с себя маску, которая заставляла, точнее – обязывала играть по чужим правилам. Всё, больше не желаю. До свидания. Я всё сказал, что хотел.

– Что скажешь, Глеб Иванович? За такие штучки по головке не погладят. Можно и с должности слететь, и в дурдом попасть.

– Но, ни того, ни другого не произошло, – глубокомысленно вставил Рыльцов. – Значит, сработало для кого-то послание. Вот я и думаю, что своей пресс-конференцией наш «герой» хотел, во-первых, застраховаться. На случай, если с ним что-то произойдёт. А во-вторых, хотел сказать, кому надо, что из мальчиша-плохиша превратился в мальчиша-кибальчиша.

– Всё-таки кому он посылал свой мессидж? Ясно, что не нам. Ясно, что журналистам, даже адвокаты клюнули. Наверняка этот Зоммер тоже поспешил к раздаче кусков пирога, испечённого Туровым. С этим всё понятно. Но сдаётся мне, что наш подопечный хотел достучаться ещё до кого-то. Вот до кого, Глеб Валентинович? В этом направлении и надо копать…

Туров действительно продолжал упорно гнуть избранную им почти год назад линию, медленно, но верно превращаясь из грешного героя дефолта и многочисленных тайных операций с чужими деньгами в непримиримого борца с криминальными банками.

Эта роль Алексею становилась по душе всё больше и больше. Он словно рос в своих собственных глазах. Сколько же банков он лишил лицензий за это время? Несколько сотен! А сколько их ещё осталось? «Ничего, доберётся до всех!» – с нескрываемым злорадством думал Туров, вспоминая о своём чёрном списке.

Слава богу, в департаменте экономической безопасности МВД он нашёл союзников и поэтому чувствовал себя вполне защищённым от недоброжелателей. Ещё бы, его милиция его бережёт! В департаменте ему даже предложили выделить специальную охрану, но он великодушно отказался. Герой так герой. Зачем ему вооружённая защита?

…В эти сентябрьские дни Алексей Туров изучал деятельность неприметного столичного банка и созданных при нём сомнительных фирмочек-ширмочек. Через них, по всей видимости, отмывались и переводились за рубеж огромные суммы. Но особенно странным было то обстоятельство, что главным партнёром этой явно криминальной банковской структуры выступал солидный австрийский банк, пользующийся безупречной репутацией в Европе. Как ни странно, навела Турова на след этой финансовой цепочки не кто иная, как известная журналистка Алла Полётова. Именно к ней он проникся уважением, когда в жизни наступила чёрная полоса.

В понедельник Алексей должен был получить из МВД окончательные результаты проверки, которых с нетерпением ждал. У банкира просто руки чесались поскорее подписать очередной приказ об отзыве банковской лицензии у спесивых банкирчиков.

Они конечно же были подставными фигурами, а вот главные действующие лица, по убеждению Турова, окопались где-то в высоких кабинетах власти. Ещё пару лет назад он вряд ли полез в столь опасное единоборство с ними. Какникак сам был из их гнезда. Туров вспомнил недавнее приглашение в кремлёвскую администрацию и странную беседу с двумя высокопоставленными чиновниками – помощником президента Ильей Ильичем Крутовым и директором Агентства национальной безопасности генералом Петром Семёновичем Кушаковым.

Он до сих пор толком не мог понять, что им было надо. То ли воздать должное за бескомпромиссную борьбу с криминальными банками, то ли выведать информацию типа кого на этот раз он собирается накрыть медным тазом.

– Всё, что вы делаете, безусловно, заслуживает высшей похвалы. Но с вашей прытью, Алексей Борисович, скоро страна останется без банков, – как бы в шутку, с улыбкой сказал тогда на прощание Крутов.

– А правду, Алексей Борисович, говорят, что в вашем чёрном списке сотни банковских учреждений? – поинтересовался в свою очередь Кушаков. – Вы бы прислали списочек первоочередных кандидатов на «секир-башка». Чтобы, так сказать, самим не нарваться да и родственников уберечь.

– Именно так, товарищ генерал, – с нескрываемой гордостью ответил Туров, проигнорировав генеральскую просьбу. – Вы даже себе представить не можете, какой ущерб они способны нанести стране.

– Это я не представляю? – уже готов был обидеться Кушаков. – Чего бы мы стоили, если б не представляли?!

Чёрт возьми! В голове банкира вдруг мелькнула страшная догадка. А ведь эти двое кремлёвских заправил просто-напросто хотели его напугать, мол, пора бы остановиться и не играть с огнём. Значит, эта журналистка Полётова была всё-таки права, когда, собирая материал для книги, не ленилась повторять, что многие нити тёмных финансовых делишек действительно тянутся наверх. Хотя что значит права? Будто он сам того не знает. Кто, как не он, помогал в этом.

– Алексей Борисович! Алексей Борисович! Что-то долго вы сегодня тренировались! – На аллее парка словно из-под земли возникла фигура запыхавшейся журналистки Полётовой.

Легка на помине. Алексей не знал, радоваться ему или бежать прочь от опасности, которую все последние годы представляла для него Полётова. Разумеется, не как женщина, а как журналист.

– Что случилось? Опять караулите ради какого-то нового интервью?

Туров поймал себя на мысли, что неожиданное появление журналистки именно в тот момент, когда он о ней вспомнил, смахивает на мистику.

– Ничего особенного не случилось. Просто случайная встреча. Ничего я от вас не хочу.

– Не верю.

– Вас, Алексей Борисович, не проведёшь. Я действительно искала с вами встречи. Почему вы не отвечаете на звонки? Вы опять, как и в прошлый раз, решили, что, отключив все свои телефоны, изолируете себя от мира? На днях снова звонил Курт Зоммер. Помните такого?

– Ещё бы! Думал, забуду, так нет. Ох, и надоел мне этот ваш Зоммер, уважаемая Алла Сильвестровна. Он мне даже во сне стал мерещиться, хотя я его и в глаза никогда и не видел.

– Скоро увидите! Приезжает в Россию.

– Что ж он через вас опять решил действовать? Почему мне не позвонил, когда собрался ехать?

– Так я и начала с того, что вы на звонки не отвечаете. Судя по всему, ваше досье никак не даёт покоя этому Зоммеру, – «обрадовала» журналистка. – Да и сам он раздобыл какие-то, по его словам, важные материалы, касающиеся России. Говорит, что хочет получить вашу экспертную оценку.

Туров неожиданно для себя насторожился, чего в последнее время случалось далеко не часто. За кого вообще его принимает этот адвокатишка?! Всего лишь за эксперта? Или по чьей-то указке косит под дурачка? Делает вид, что понятия не имеет о его «многоплановой» роли в отмывке денег и переводе их за границу? Сам наверняка уже всё, что надо, нарыл. Теперь очную ставку ему подавай…

– Вот оно в чём дело, а я-то грешным делом подумал, что вы лично соскучились по мне, – картинно улыбнулся Туров. Хотя он особо и не кривил душой. Давняя неприязнь к этой женщине после нескольких коротких встреч даже сменилась уважением к её персоне.

– Если честно, не без этого… – лукаво улыбнулась Полётова.

И тут ни с того, ни сего, движимый каким-то необъяснимым внутренним порывом, Алексей стал вдруг вслух читать молитву:

– Отче наш, Иже еси на небесях! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небесях и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

– Что это с вами, Алексей Борисович? – с нескрываемой тревогой в голосе спросила Алла.

– Предчувствие, – сказал он просто, и Полётовой стало его жалко. – Понимаете, у меня внезапно возникло недоброе предчувствие, дорогая Алла Сильвестровна. – С некоторых пор любое упоминание о банковских делах, о том дефолте навевают на меня не только тягостные воспоминания, но и суеверный страх, – удручённо признался Туров. В этот момент для банкира не было человека ближе, чем эта высокая худая женщина с печатью постоянной усталости на лице. – А может, сегодня вечерком сходим, посидим где-нибудь в кафе? Поговорим и облегчим душу…

– Да что с вами, в конце концов? Сколько знакомы, никогда не слышала от вас подобных предложений.

– Вот, теперь услышали. Если вам не нравится кафе, можем поехать ко мне на дачу. Тем более что вы там уже когда-то бывали, – настаивал Туров, сознавая, что его предложение – полная безнадёга.

– Вы что же, Алексей Борисович, вдруг захотели затащить меня в постель? Так мы уже не в том возрасте для подобных интрижек.

– Какая постель?! Побойтесь бога. Просто я не хочу оставаться один. А с вами, поскольку вы меня ещё недавно по крайней мере терпеть не могли, мне спокойно. Хотя понимаю, перед смертью не надышишься.

– Странная, знаете ли, логика. И почему вы вдруг заговорили о смерти? Грехи спать спокойно не дают? – жёстко спросила Полётова. – Чего хотели, то и получили.

– Что-то в этом роде, – согласился Туров. – Вам не кажется, что мы здесь стоим как две отличные мишени для снайпера?

Полётова взглянула на банкира, как смотрят на сумасшедшего. Ей вдруг показалось, что в её собеседника вселился какой-то потусторонний дух. Туров вдруг стал абсолютно серьёзным, сосредоточенно мрачным. Глаза его были устремлены куда-то мимо неё.

– Хорошо, тогда подвезите меня в центр, – попросила она неожиданно для самой себя.

Не успели они отъехать, как в машине зазвонил мобильный телефон. Услышав, кто звонит, он тупо уставился на Аллу.

– Представляете, забыл водителя в Битце. Такого со мной ещё не было.

– Если найдёшь машину, то возвращайся сам. А хочешь, отвезу даму и вернусь за тобой? Извини, Володя. Так получилось. Да, милая Аллочка, это правда, я от этой жизни получил всё, чего желал, или почти всё, – осмысливая каждое слово, продолжил Алексей, тут же забыв про водителя. – Потому что получить всё просто невозможно. Но никто, кроме меня, не сможет оплатить счёта за эти радости жизни. Послушайте меня внимательно, милая журналисточка. Возможно, я повторяюсь, простите. Я знаю, как вы ко мне относитесь, и именно поэтому вам верю… – При этих словах Туров стал оглядываться по сторонам, будто в машине мог быть ещё кто-то. – Если со мной что-то случится, прошу вас, немедленно свяжитесь с Анатолием Надеждиным. Это мой друг. Речь идёт о моём грёбаном досье… – С этими словами Туров достал из портмоне карточку с координатами Анатолия. – И если я не доживу до приезда вашего немецкого зануды Зоммера, передайте ему сами документы. Этот адвокатишка, видимо, парень настырный и сможет довести начатое дело до логического конца. А заодно, чем чёрт не шутит, отомстить за меня.

– Знаете, Алексей, я лучше выйду из вашего авто. Так же невозможно. Что вы себя всё хороните? – в сердцах возмутилась Алла. – Не нужно мне доверять ваше досье. Не нужен мне никакой Зоммер. И вообще ничего не нужно.

– Что я могу с собой сделать?! – чуть ли не истерически вдруг закричал ей Туров. – Я же говорю вам русским языком. Языком, на котором вы пишете. Предчувствие у меня, понимаете? Предчувствие! Вы знаете, оказывается, на самом деле не столь страшна сама смерть, как её предчувствие…

– Остановите машину. Я устала от вас. Остановите! Или я выпрыгну на ходу…

Турову ничего другого не осталось, как притормозить. «Господи, что же действительно со мной происходит? – подумал Туров. – Может, в ней и было моё спасение?» Недолго думая, он развернул джип и помчался назад, в Битцу. Другого применения своей вдруг невесть откуда взявшейся свирепой энергии, как вновь бить теннисным мячиком о стенку, Алексей придумать не мог.

Его верный водитель топтался на том месте, откуда примерно полчаса назад Туров лихо укатил с журналисткой.

– Извини, старик. Так получилось. Совсем крыша поехала от постоянного преследования журналистов, – не вдаваясь в тонкости, как мог, объяснил Алексей. – Лови ключи, а я ещё с часик постучу у стеночки. Надеюсь, там электричество включили, а то что-то стало рано темнеть.

Водитель ловко поймал брелок с ключами и залез в «Ауди».

Насвистывая себе под нос, Туров поспешил на корт. Но далеко уйти ему не пришлось. Из-за густых зарослей ежевики, тянувшихся вдоль тропинки, один за другим раздались два сухих хлопка. Словно где-то совсем рядом сломали ветку. «Тоже мне, нашли место, где ломать деревья», – пронеслось в сознании банкира. Но в следующее мгновение до него дошло, что никто никакие ветки не ломал. Это была стрельба. Предчувствуя недоброе, Алексей сломя голову бросился назад, к машине, но, не добежав до неё несколько метров, остановился как вкопанный. Ветровое стекло «Ауди» было сплошь забрызгано кровью. Словно капельки дождя, медленно стекали алые струйки, как в фильме ужасов. Окровавленная голова его водителя неестественным образом уткнулась в разбитое стекло.

Алексей сначала бросился к водительскому сиденью, потом отскочил назад. Но это уже не было инстинктивным желанием убежать подальше, лишь бы спастись. Потому что раздался ещё один подозрительный хлопок, и в ту же секунду банкир почувствовал под правой лопаткой пронзительно острую боль. Стреляют? Точно, стреляют, сволочи! Вот и накаркал себе беду.

Первым желанием Турова было добраться до бардачка «Ауди», где у убитого водителя хранился табельный пистолет. Однако сообразив, что отстреливаться уже поздно, банкир бросился к спасительной, как ему казалось, лесопосадке. Позади он слышал голоса двух мужчин, бросившихся за ним. Туров даже смог уловить явный украинский акцент:

– Мазила долбаный, не мог с двух митров в голову яму попасти?

– Я що тибе, в тире? Давай дуй скорее за ним, не то дайде до шоссейки, и тогда нам хана, – огрызнулся другой голос, очевидно, принадлежавший тому, кто стрелял в него.

Ноги ещё несли Турова, продиравшегося сквозь густые заросли кустарников, но силы уже оставляли. Те двое – тупоголовые киллеры. Они будут преследовать его до конца. А потом сделают его последнее фото, чтобы представить доказательства о выполненной работе. Но кто заказчик? Боже, о чём он только думает? Его даже на Новодевичьем кладбище не похоронят… Алексей неуклюже упал и почувствовал, как что-то острое ткнуло его в бок. От нестерпимой боли он заорал.

«Бог мой! Господи Иисусе, неужели и ты так умирал на кресте? И ты так же, как я, чувствовал эту страшную боль? Но как ты мог чувствовать земную боль, если боль не в теле, а в душе? Ты сам так учил. Дальше пути нет», – вдруг отчётливо понял Туров, потому что ноги больше не смогли поднять его разом погрузневшее тело. Собрав последние силы, он ещё попытался подтянуться на руках, но очередной выстрел поставил точку его мучениям. Вот и не верь предчувствиям. Жалко, что он не увидит лицо Аллы, когда она узнает о его гибели.

Утром, когда Алла ещё спала, её разбудил телефон.

– Ты слышала?! – не здороваясь, заорала в трубку ближайшая подруга, которая была в курсе всех дел Полётовой.

– Что я должна была слышать? Я ещё сплю.

– Тогда я не буду тебе говорить. Сама все услышишь. По НТВ новости через каждые пятнадцать минут, – напомнила подруга и от греха подальше дала отбой.

Откинувшись на подушку, Алла соображала тяжело, но ничего экстраординарного в голову не шло. Что вообще могло случиться? Войска опять вступили в Чечню? Дальше этой мысли её фантазии не распространялись.

Она пошла на кухню, сварила себе кофе и включила маленький телевизор.

Страшная новость, увы, не заставила себя долго ждать. Ровно в 9.45 миловидная ведущая с удивительно правильными чертами лица бесстрастным голосом сообщила, что накануне вечером в лесном массиве Битцевского парка нарядом местной милиции был обнаружен труп первого заместителя председателя нацбанка Алексея Борисовича Турова.

По предварительным данным, банкир был убит двумя выстрелами – в область спины и живота. Также имеются косвенные сведения, что перед смертью Турова пытали, о чем свидетельствует колющее ранение в области печени. Следствие по факту убийства банкира возложено на Генпрокуратуру…

– Он же говорил, а я не верила. Я смеялась над ним! – по-бабьи закричала она. Коричневая жидкость медленно растекалась по плите. – Господи! Так не бывает! Скажи, что так не бывает! Неужели искупление грехов тоже наказуемо? – обращалась она непонятно к кому.

Прошёл час или больше, пока Алла пришла в себя и вспомнила о просьбе Турова. Она достала из сумочки визитку Анатолия Надеждина и набрала номер его мобильного телефона.

– Анатолий? – забыв об элементарном приветствии, произнесла журналистка. – С вами говорит Алла Полётова. Я звоню вам по поручению Алексея. Нам надо срочно встретиться.

Трубка долго хранила молчание. Потом наконец Надеждин, который, очевидно, был уже в курсе случившейся трагедии, будничным тоном, будто речь шла не о гибели его друга, сказал:

– Я бы не советовал вам говорить открытым текстом. Я сообщу вам о времени и месте встречи.

– Да, разумеется, – машинально ответила Алла, и только тут она окончательно поняла, что всё-таки произошло лично в её жизни.

Москва. «Непослушная» журналистка

Запыхавшаяся секретарша, едва успев прикрыть дверь, возбуждённо заверещала:

– Алла Сильвестровна, там внизу, на вахте, какой-то чудной иностранец требует пропустить его к вам!

– Что, моложе никого нет? – тихим, усталым голосом спросила Полётова.

– Так именно вас желают видеть. И никого другого. Блажит, будто его режут, и вас требует.

– Вечная история. Просила же всем говорить, что меня нет на работе. Могу я быть в командировке, в конце концов?!

– По телефону я так и отвечаю. А тут пришли… Вы же вахтёров не обучали, как им отвечать…

– Не обучала, – уныло согласилась Алла.

Она встала из-за стола и взглянула в зеркало, которое стояло на полке между справочниками. На Полётову смотрело чужое серое лицо с тёмными кругами под глазами. Кое-как поправив копну светлых волос, она обернулась к секретарше:

– Скажи, пусть пропустят. Только не сразу, пару минут потянут. Я хоть успею слегка подкраситься.

Последнюю неделю со дня гибели Турова она большей частью проводила в этом кабинете редакции на Бульварном кольце. Домой приходила поздно вечером, усиленно затягивая этот процесс «выгуливанием» себя по пока ещё зелёным аллеям. Алла пешком доходила до Большой Дмитровки, потом мимо Ленкома – в сторону Садового кольца, а там уже до дома, через Тверские-Ямские улицы, оставалось совсем близко.

На работе она всё-таки была не одна и старалась держать себя в руках. И лишь поздним вечером, на аллее или дома, уже не было сил удерживать слёзы. Самое ужасное, что никому из близких она не могла рассказать, как её подкосила смерть Алексея. И что можно было сказать? Что, занимаясь журналистским расследованием, вместо того, чтобы заклеймить печатным словом одного из матёрых экономических преступников, влюбилась в него?! Конечно, это нельзя было назвать влюблённостью в полном смысле слова. Это было скорее какое-то нежное сострадание стареющей с каждым днём женщины одинокому, как она, человеку, сгубившему свою жизнь. Всякий раз при воспоминании об их последней встрече в тот солнечный воскресный день бабьего лета сердце женщины начинало нещадно ныть от неизбывной тоски, а в сознании навязчивой мелодией звучали любимые стихи Аполлинера:

Срываю вереск, осень мертва…

На Земле, ты должна понять,

Мы не встретимся больше.

Шуршит трава, аромат увядания,

Осень мертва,

Но встречи я буду ждать…

Появившиеся фобии стали мешать Полётовой и в работе. Теперь, приходя каждое утро в редакцию с опухшими от бессонницы глазами, Аллочка, вместо того чтобы заняться накопившимися материалами, первым делом усаживалась за письменный стол в своём кабинете и начинала лихорадочно и тупо листать свежую прессу, бегать по новостным сайтам в Интернете. Она с жадностью читала каждое новое сообщение о ходе расследования убийства Турова. Каждый раз надеялась, что кто-то вдруг объявит, что произошла ошибка и Алексей Туров на самом деле жив. В этих абсурдных ожиданиях женщина подсознательно искала спасения для себя. Но, увы, ничего обнадёживающего в сообщениях не находила: десятки противоречивых, порой надуманных версий о гибели высокопоставленного банкира сменяли одна другую, ещё больше запутывая и пугая…

– Алла Сильвестровна, к вам пришли…

Секретарша пропустила вперёд крупного, достаточно упитанного молодого мужчину в очках, с остатками рыжих кудрей на крупной голове. Он сразу протянул ей визитную карточку, на которой были выведены замысловатой вязью имя и фамилия гостя: Курт Зоммер.

– Именно так. Я Курт Зоммер. Тот самый. Вот, осмелился прямо к вам…

– Как вы меня нашли? – задала она глупый вопрос, поскольку найти её в Москве никогда никому не составляло труда. Полётова мгновенно вспомнила, что Зоммер должен был приехать в Москву и встретиться с Туровым. И ей сразу всё стало понятно.

– Да-да, вы правильно поняли. – Зоммер угадал ход её мыслей. – Я приехал, а тут такая беда…

– Что же вы от меня хотите? – спросила Алла весьма сухо.

– В принципе ничего, – развёл руками Курт и неуверенно промямлил: – Хотя мы вроде как знакомы, дважды общались по телефону. Ваша подруга и моя знакомая…

И вправду, он так рвался разыскать Полётову, не особо понимая, зачем это ему надо.

– Я потрясён. Я просто потрясён, – наконец выдавил он из себя. – Простите, можно присесть?

– Пожалуйста, – безразличным тоном ответила журналистка. Ей хотелось, чтобы этот адвокат как можно быстрее удалился. Не пришёл же он ей выражать соболезнование?

– Я тоже боюсь за свою жизнь, – вдруг неожиданно громко произнёс Зоммер. – Я хотел сразу, как узнал о смерти господина Турова, покинуть вашу страну, но что-то меня удерживает от этого решения. – Зоммер говорил тяжело, с большими паузами.

– Чего это вы вдруг так забеспокоились за свою жизнь? – несколько иронично полюбопытствовала журналистка. В ней больше говорил профессиональный интерес, чем тревога за судьбу немецкого адвоката.

– На меня у вас здесь тоже уже покушались, – доверительно сообщил Зоммер, – хотя позже ваши следователи объяснили, что это была обыкновенная авария. Из-за этой самой аварии я попал в больницу, а потом ещё скрывался. Встреться мы с Туровым, всё могло сложиться иначе…

– Господин Зоммер, хотите кофе?

Не дожидаясь ответа, Полётова выглянула в коридор и крикнула в сторону приёмной:

– Лидочка! Позвоните в столовую и попросите кофе. На двоих. – Слова адвоката её заинтриговали. – Не могли бы вы, господин Зоммер, рассказать подробнее, как вас угораздило?

Он начал издалека, рассказал об иске Фролова, о том, что Зоммер сам надоумил учёного обратить иск к российскому правительству как истинному виновнику дефолта. Вспомнил о том, как в ходе подготовки к процессу добыл немало документов, свидетельствующих о том, что из России за границу утекали огромные денежные средства и что в этом, похоже, замешаны высокопоставленные чиновники. Как сразу после этого обоим стали угрожать. И одновременно пытались подкупить…

В какой-то момент Зоммер заметил, как журналистка включила диктофон на столе, но не стал возражать против этого. Он рассказал о том, что его доверителя даже похищали в Штаты, вроде бы по случаю, совершенно далёкому от иска. Но он на сто процентов уверен, что это не так. Под конец он поведал, как прямо по дороге из аэропорта была подстроена авария.

– Нет, не для того, чтобы убить, – тут Зоммер отодвинул чашку с остатками кофе, – а чтобы похитить вот этот самый кейс с документами. – Для более убедительного подтверждения своих слов он положил кейс на стол Полётовой.

– Так, стало быть, не похитили, – констатировала журналистка.

– В том-то и дело, что похитили.

– Простите, но я что-то не пойму. Кейс при вас. Вы на свободе…

– Так я же пытаюсь объяснить, но никак не дойду до сути. Дело в том, что из больницы мы с Фроловым сбежали. Сначала скрывались на подмосковной даче, а затем нас приютил господин Духон. Слышали про такого?

– Духон? Из олигархов? Кто ж о нём не слышал, – легко улыбнувшись, ответила журналистка. – Какими судьбами вы попали к нему?

– Сначала он сам нашёл меня в связи с иском. А потом уж я к нему напросился на разговор. Как с Туровым… – Зоммер внимательно наблюдал, как Полётова отреагирует на упоминание фамилии убитого банкира. Но она держалась спокойно. – Самое интересное было впереди. Я открыто ходил по библиотекам, изучал газеты, заодно дозванивался до бывшего премьера Половинникова, тогдашнего председателя нацбанка Осинина…

– Неужели дозвонились? – с нескрываемой иронией вновь полюбопытствовала журналистка.

– Увы и ещё раз увы. А вы их знаете? – с надеждой в голосе спросил Зоммер. – Не могли бы составить мне протекцию, как к господину Турову?

– Не могу, – безальтернативно ответила Полётова. – Кто знает, может, ваше расследование каким-то образом связано с его гибелью?!

Алла подумала об этом, как только Зоммер начал рассказывать о своих приключениях в России. Но утверждать это у неё не было никаких оснований. Всего лишь случайно мелькнувшая мысль.

– Напрасно вы так, Алла Сильвестровна. Проще меня было бы убрать. Так нет, все как раз наоборот. Никак не доскажу. Пару дней назад меня неожиданно пригласили в милицию и вернули кейс. Ещё и извинились. А украл его какой-то бомж, случайно оказавшийся на месте аварии. Представляете?

– Не представляю.

– Я тоже не поверил, – громко засмеялся Зоммер. – Бумаги в кейсе оказались мои, а сам кейс – какая-то дешёвка. Не пойму только, зачем его подменили. Не верю вашим милиционерам.

– Их действительно порой не поймёшь, – согласилась Полётова. – Только и вас я, господин адвокат, тоже не пойму. Зачем вы ко мне явились? Помянуть Алексея Турова? Так девять дней уже прошло. А до сороковин ещё далеко. Или?.. Скажите, только честно. Вы рассчитывали, что я сведу вас ещё кое с кем? Нет уж, увольте.

– Раз вы со мной начистоту, то и я отвечу тем же. – Голос адвоката обрёл твёрдость, словно он сейчас звучал в зале суда, а не в обшарпанном, заваленном бумагами и газетами кабинете Полётовой. – Поймите, в связи с делом моего доверителя я уже потратил столько нервных клеток, физических сил и личных денег, и все практически безрезультатно. Иной мой соотечественник счёл бы меня сумасшедшим и, наверное, был бы прав. А я веду себя как русский, все надеюсь на удачу, на ваше знаменитое «авось»!

– На что вы сейчас надеетесь? – Алла с нескрываемым удивлением смотрела на рыжего немца, отлично говорившего на её родном языке.

– Только одна надежда живёт во мне. Я хочу добиться ясности в вопросе с вашим дефолтом. А вместе с этим и справедливости. Фролов должен получить от государства денежную сатисфакцию. Виновные наказаны, а невиновные оправданы.

– Но чем я могу вам в этом помочь?

– Господин Туров обещал познакомить со своим досье. В нём имеется то, чего нет у меня. Когда две папки – моя и его – соберутся в одну, появятся и ответы. Вы тоже искали его досье и, возможно, знаете, где оно сейчас. Покажите мне дорогу. И Туров будет отмщён. Он должен быть отмщён. Что скажете на это? Говорите прямо сейчас.

– Я так не могу. Моё слово дорогого стоит, чтобы бездумно его раздавать налево и направо. И прошу, не обижайтесь, господин Зоммер, мне надо подумать. Хотя бы до завтра.

Полётовой впервые за время общения с адвокатом стало его жалко. Она даже не стала анализировать почему. Вот жалко, и всё! Хотя подспудно, ещё не желая себе признаться в этом, она должна быть благодарна немцу лишь за однуединственную, но ко многому обязывающую его фразу. Как она прозвучала? Алла наморщила лоб. Как прозвучала его фраза? «Покажите мне дорогу. И Туров будет отмщён. Он должен быть отмщён».

Странно, но ей не приходила в голову эта простая мысль. Стоп-стоп! А тогда что было?

В тот вечер, зябко кутаясь в плед, Алла сидела в одиночестве на своей маленькой кухне и докуривала очередную пачку «Мальборо». Было уже около полуночи, когда она решила всё-таки проглотить очередную пару таблеток снотворного. Может, хоть этой ночью удастся одолеть проклятую бессонницу. Последние дни Полётова с нетерпением ждала телефонного звонка от Анатолия Надеждина, старого друга Турова. Тоже банкира. Тут она окончательно вспомнила, почему надо было звонить Надеждину. Архив надо было передать Зоммеру. Значит, Алексей невольно желал того же, что и этот адвокат! Как же она могла пропустить это мимо ушей?! Неожиданно для самой себя журналистка увидела картину целиком. Как ивановское «Явление Христа народу» в Третьяковке, где каждый из действующих лиц был на своём месте, а не на отдельном холсте, которыми изобиловали стены зала. Только кто в таком случае Христос? Алексей? При всех своих чувствах она не могла позволить такому сравнению прожить даже долю минуты. Зоммер? Алла быстро перекрестилась. Упаси господи.

Может, этот Фролов, про которого ей столь подробно поведал адвокат? Сначала восставший чуть ли не против вселенской несправедливости, а потом вдруг словно смирившийся с ней же?! Боже! О чём она только думает? Надеждин давно уже должен был объявиться, как они и условились сразу после похорон Алексея, но все ещё не давал о себе знать. Наверняка проявлял особую осторожность.

Перебирая в памяти их встречу в ресторане «Ёлки-палки», куда Надеждин пригласил её в обеденный перерыв, Алла не могла избавиться от ощущения, что этот черноглазый, колоритный брюнет был чем-то смертельно напуган.

– Вас ещё не вызывали в прокуратуру? – неожиданно спросил он. – Ведь из ваших слов следует, что вы были последней, кто видел Алексея живым. Кроме убийц, разумеется…

– Пока не вызывали. А вы считаете, что мне надо явиться по собственной инициативе?

– Может быть, может быть, дорогая Алла, – в задумчивости ответил Надеждин.

Журналистка решила резко сменить тему разговора и перейти к делу:

– Насколько я понимаю, досье находится у вас?

– Да, у меня. В надёжном месте. – Надеждин хотел было сразу спросить, каким образом она собирается распорядиться архивом, но своевременно остановился. Меньше знаешь – лучше спишь. – Но вы же понимаете, что было бы неосмотрительно вот так сразу, без оглядки, не разобравшись в обстановке, достать досье и передать вам.

– Понимаю. Конечно, понимаю. И какие на этот счёт у вас идеи?

– В данный момент никаких. Но думаю, я решу проблему.

– Тогда я пойду. Спасибо за обед, – Полётова встала из-за стола с явным облегчением. – Не провожайте меня.

– Подождите. Ещё секундочку. Вот что сейчас пришло мне в голову: на днях я сообщу вам координаты, где в Европе можно будет получить «багаж». Запишите-ка мне, пожалуйста, адрес вашей электронной почты. Так будет надёжнее.

Полётова, удивлённо взглянув на Анатолия, протянула ему свою визитку.

– Здесь всё написано. Впрочем, вот вам ещё один е-мейл, не на «ru», которым я пользуюсь крайне редко.

Алла быстро записала на обратной стороне визитки координаты своего секретного почтового ящика и попрощалась.

Нет, определённо что-то стряслось, с тревогой размышляла на кухне своей квартирки Полётова. В пластиковой тарелке высилась приличная горка окурков. Неужели Надеждину так и не удалось переправить за кордон досье Алексея? Если тогда она правильно его поняла, то у него был надёжный канал! Но почему «был»? Из суеверия она трижды хлопнула себя по губам. Почему, собственно, был? Есть канал! Имеется! Другое дело, если Надеждин повёл свою игру и давно отнёс документы в компетентные органы. Нет, никогда не поверю, что можно так подло предать погибшего друга! Хотя кто доподлинно знает, что у кого на уме? И вообще, любое предательство – всего лишь вопрос времени! Воистину, нигде не найти покоя тому, кто не нашёл его в себе самом, подумала уже о себе журналистка.

Полётова нашла в себе силы, наконец, уйти из кухни и сесть за компьютер. Надо посмотреть почту. Может, там уже письмо от Надеждина? Донесшийся с кухни звонок телефона заставил Полётову вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. Кто это может быть в столь поздний час? Она ещё не успела даже прижать трубку к уху, как услышала определённо незнакомый, сиплый мужской голос:

– Алло, это Алла Сильвестровна?

– Да. Кто со мной говорит?

– Кто говорит, не имеет никакого политического значения, милочка. Считайте, что я поклонник вашего мерзкого таланта.

Только сейчас Алла уловила в голосе незнакомца, его манере говорить, лёгком гортанном произношении звуков выходца с Кавказа. К звонкам оттуда она уже давно привыкла и даже перестала обращать внимание.

– Но звоню не для того, чтобы рассыпаться в комплиментах, – между тем продолжал голос. – Лучше включите, милочка, телевизор и внимательно посмотрите ночные новости по ОРТ. Ха-ха…

На другом конце провода раздались прерывистые гудки.

С леденящим предчувствием новой беды Полётова дрожащей рукой включила телевизор. То, что журналистка увидела и услышала в следующие несколько минут, окончательно повергло её в шок. На экране мелькали привычные в последнее время кадры телерепортажа об очередном пожаре. Теперь ярким костром полыхала чья-то дача на берегу Истры. Вокруг разбушевавшегося пламени со шлангами наперевес беспорядочно суетились пожарники.

– По свидетельствам очевидцев, пожар начался около часа назад, и вы можете наблюдать его плачевные последствия, – вещал телерепортёр в кадре на фоне пожарища. – Несмотря на самоотверженные усилия пожарных, огонь продолжает беспощадно пожирать останки этого некогда живописного строения. Как нам удалось выяснить, хозяином сгоревшей дачи является, вернее, являлся руководитель одного из крупных московских филиалов «Интербанка» Анатолий Надеждин. На основании предварительной экспертизы пожарные пришли к выводу, что сам хозяин дома скорее всего погиб в огне. Предполагается, что пожар возник по вине самой жертвы, грубейшим образом нарушившей правила пожарной безопасности при сооружении и эксплуатации сауны…

– Господи! Что же творится?! – в отчаянии вскрикнула Полётова. Ей сразу пришло в голову, что репортаж с места события чистейшей воды фальшивка! Как это они так дружно и оперативно – пожарники, спасатели, милиция и телевизионщики – могли оказаться на пожаре в какой-то глуши на берегу Истры?! Да ещё в столь поздний час! Да и этот репортёришка, гадёныш, говорит явно заученным текстом. Ещё домишко не догорел, а у них, видите ли, уже имеются версии. Шито белыми нитками!

Алла как опытный журналист поняла, что либо всем участникам этого телевизионного шоу было заведомо известно о пожаре, либо это была инсценировка, давно заснятая на плёнку и выданная за репортаж в прямом эфире. Уж ктокто, а она знала, на какие ухищрения порой идут спецслужбы, если им это надо. Стало быть, Надеждина на самом деле убили!

Дура! Она ещё что-то анализирует! Ведь раздавшийся в её квартире пять минут назад телефонный звонок «доброжелателя» был не чем иным, как предупреждением от организаторов этого аутодафе. Именно ей! И что из этого следует? Следующая она… или Зоммер.

Алла поймала себя на мысли, что в эти мгновения она ни разу не пожалела Надеждина. Она об этом даже не подумала. Как же быстро черствеет душа… Да разве только у неё одной?! В России у всех катастрофически быстро черствеют души. Что, ещё одно убийство? Ну-ну…

Наверняка кто-то искал досье Турова на даче Надеждина. И когда поняли, что его там нет, дачу вместе с хозяином сожгли. А может, Надеждин всё-таки успел выполнить обещание и отправил «горячую» папку за рубеж? За что и поплатился. Господи, неужели от этих выродков нет никакого спасения?! Она припомнила путаный рассказ адвоката Зоммера. Ему тоже угрожали. За ним тоже охотились. Но это уже явно не «наши». Значит, имеется по меньшей мере ещё одна веская причина ликвидации таинственных досье. А заодно их вольных или невольных хранителей. И эти ликвидаторы, если верить Зоммеру, скорее всего проживают не в России. Хотя руки у них, судя по сериалу начавшихся убийств, действительно длинные.

Полётова вдруг разрыдалась. Раньше проявления подобной слабости за ней не замечалось, но сейчас она ничего не могла поделать с собой. Её душила горькая обида и собственное бессилие. Но она не успела даже выплакаться, как в квартире вновь затрезвонил телефон. Алла почему-то не сомневалась, что звонит всё тот же человек, чтобы сообщить очередную гадость. И поэтому не стала брать трубку. Возможно, этот тип вообще бродит где-то здесь рядом, под домом…

Не теряя ни минуты, журналистка, наскоро переодевшись и не выключая света в комнате и на кухне, собралась покинуть дом. На всякий случай она посмотрела в дверной глазок. На тускло освещённой лестничной площадке никого не было видно. Но это ещё ничего не значит, подумала Полётова, может, её поджидают где-то внизу. Что делать? Куда бежать? Разбудить соседей? Нет, это не выход! Немощные пенсионеры – чем они смогут ей помочь? Вызвать милицию? Ещё глупее – что она им скажет? Что перед смертью Туров передал ей дар предчувствия? Поднимут на смех.

Лучшим выходом было бы сейчас оказаться в редакции и поселиться в своём кабинете, пока всё не уляжется. Но как туда незаметно добраться?

Ломая голову, Полётова вспомнила о чердачном помещении, где уже больше двух недель велись ремонтные работы. А если это так, то можно поверху добраться до соседнего подъезда и оттуда незамеченной выйти на улицу. А там уж до стоянки, где припаркован её «Рено», рукой подать…

Сработало! Спустившись на первый этаж чужого подъезда, она благополучно прошмыгнула на пустынную улицу. Ночной воздух обдал её приятной, бодрящей прохладой. Какая же она всё-таки дура! Классическая дура! Неужели, если бы за ней кто-то охотился, купился бы на все эти детские хитрости? Вот так, насочиняешь сама себе с три короба, а потом сама же мучаешься в плену немыслимых фантазий.

Буквально через семь минут, стыдясь собственной трусости, журналистка уже подходила к своей «француженке» в сопровождении в дымину пьяного сторожа автостоянки. Тот, семеня за женщиной коротенькими ножками и беспрестанно шмыгая красным, смешно дёргающимся носом, повторял:

– Ну куда вам ехать, барышня, на ночь-то глядя? На дискотеку, что ль? Так вы вроде не из этих. Дождались бы утра. Утро – оно ведь ночи мудренее. Или к мужику собрались? Пардон. Все забываю соблюдать приличия.

– Ничего, прощаю. Открывайте ворота. Просто мне срочно нужно на работу…

– В ночную смену? – не унимался старик. – А я и не знал, что у вас, у писущего люда, тоже есть ночная смена…

Аллу словно окатили ушатом ледяной воды. Она вдруг сообразила, что впопыхах забыла дома сумку на длинном ремешке, в которой обычно носила всё необходимое – удостоверение, права, деньги, кредитные карточки, косметичку, ключи от рабочего кабинета и машины, а также мобильный телефон.

– Дядя Гриша, – едва сдерживая слёзы, обратилась женщина к сторожу. – Я ключи забыла дома… Можно, я у тебя в будке посижу до утра?

– Так ведь дом твой, дочка, рядом.

– Рядом, – согласилась женщина, – но я туда не вернусь. Для меня это плохая примета.

– Понятно. Я тоже верю в приметы. А что касаемо ночёвки, то, коль не побрезгуете, милости просим в мою сторожку. Там у меня тепло, но немного не прибрано. Да и угостить есть чем… ну, в смысле, горячего чая…

Через полчаса Алла впервые за последнее время заснула наконец-то крепким, безмятежным сном.

Утро было пасмурным и дождливым. Открыв глаза, журналистка не сразу сообразила, где находится. Однако завидев улыбающееся, опухшее лицо сторожа, мигом воскресила в памяти перипетии минувшей ночи.

Подойдя к двери своей квартиры, Полётова с удивлением обнаружила, что из сердцевины английского замка торчит кончик обломанного ключа. Только этого ещё не хватало, с тревогой подумала она и непроизвольно легко толкнула дверь ногой. Та легко отворилась. Женщина не успела даже охнуть, как в следующее мгновение кто-то очень сильный прихватил её за рукав плаща и скорее нежно, чем грубо, втянул в прихожую.

Если бы не острие ножа, оказавшееся у шеи, этот захват вполне мог напоминать любовный порыв ревнивца, почему-то подумала Алла.

– Ни в коем случае не советую кричать, милочка, – довольно миролюбиво для потенциального убийцы прозвучал голос с едва уловимым кавказским акцентом. – Давайте лучше поговорим мирно.

По интонациям Полётова безошибочно узнала голос вчерашнего телефонного «доброжелателя». Нежно подталкивая женщину сзади всем своим мощным торсом, самозванец медленно повёл Аллу в большую комнату.

– Садитесь, милочка. И без глупостей.

Держась правой рукой за слегка всё же поцарапанную шею, Полётова закашлялась и недоумённым взглядом обвела комнату. То, что она увидела, трудно было назвать даже беспорядком. Это был настоящий погром! Всё содержимое огромного стенного шкафа, письменного стола и бабушкиного старинного буфета валялось на полу. На письменном столе Алла заметила забытую ею сумочку, вывернутую наизнанку. Рядом стоял включённый ноутбук. Значит, и в нём порылись…

– Кто вы? И что вы здесь искали такими варварскими методами? – переведя дыхание, спросила Полётова, сознавая, что её не собираются убивать. Только сейчас она впервые взглянула на незваного гостя.

Это был атлетического сложения мужчина лет сорока пяти с резкими чертами лица, с многодневной щетиной на щеках. Коротко стриженные, едва седеющие волосы, колючий взгляд карих глаз и заострённый подбородок придавали ему облик героя мексиканских фильмов. Типичный мачо, только кавказского разлива.

– Что мы здесь искали? Будто сами не догадываетесь! Не стройте из себя невинность, – хмыкнул незнакомец и тоже сел.

– Представьте себе, не знаю, хотя и давно уже не невинна…

– Говорю вам прямо, милочка. Хотя для любого мужчины в моей деревне признаться, что он человек подневольный, позорно и обидно. Но я уже давно живу в Москве, а здесь все мужчины подневольные. Кроме вашего президента, понимаете? Так что я – человек подневольный, исполнитель, понимаете? Поэтому имя моё вам ничего не скажет. Не гожусь я и в герои ваших разоблачительных статеек. Если хотите, можете звать меня Михаилом. Ну а откуда я и от кого, можете догадаться сами.

При этих словах «гость» достал из кармана серого пиджака пачку «Мальборо» и зажигалку.

– Можно и мне сигаретку? – неожиданно попросила Полётова, вспомнив, что не курила уже целую вечность. – Раз вы, как представляетесь, якобы оттуда, то там у вас на допросах всегда предлагают сигареты. Хотя лично я не верю, что вы оттуда.

– Да, конечно, пожалуйста, берите хоть всю пачку. – Мужчина расплылся в любезной улыбке и с готовностью протянул Алле сигареты и зажигалку.

– Я попросила у вас сигарету, а не пачку. Деньги на сигареты у меня имеются. Если вы, конечно, не обчистили мою сумочку. – Полётова кивнула на стол, где валялась вывернутая наизнанку её сумка.

– Как вы такое могли подумать? Я не грабитель, – неожиданно стал оправдываться незнакомец.

Сбитый с толку манерой разговора журналистки, он всё ещё никак не мог понять, что она подразумевала под словом «оттуда». Так ли она его поняла? Судя по всему, гостю было важно, чтобы его правильно понимали. Или она приняла его за одного из людей в погонах? Вроде только там, особенно в этих идиотских фильмах про них, вечно угощают сигаретами. Будто в стране опять начало восьмидесятых, когда все только и делали, что добывали сигареты и водку.

– А насчёт бедлама?.. – наконец ответил он, явно уверенный в своей правоте. – Так вы сами виноваты, милочка. Сбежали куда-то на ночь глядя, а я только к вам в гости собрался… Хорошо ещё, что забыли сумочку. Я сразу понял, что вы обязательно за ней вернётесь. Как видите, дождался. А то искал бы вас потом по всей Москве…

– И всё-таки, что вам от меня нужно? – с наслаждением сделав несколько затяжек, непринуждённо, как на дружеской встрече, спросила Полётова. Она полностью контролировала себя.

Именно в этот момент незнакомец почему-то обратил внимание, что она курит как мужчина. Баба с характером, да ещё с каким!

– Вот это другой разговор. Я тоже люблю конкретность, – ещё раз пристально посмотрев на журналистку, веско произнёс мужчина, пригладив ладонью волосы. – Лично я был уверен, что не найду ничего из того, что мне поручили найти. Поэтому сейчас мне от вас нужна всего лишь… дружеская помощь, уважаемая… Вы должны сообщить мне, где или у кого сейчас хранится досье этого банкира, вашего недавнего дружка. Ну и, само собой, отдать те документальные материалы, которые вы хотите использовать в своей новой книжке. Я имею в виду ваше расследование военных событий на Кавказе.

«Да этот тип понятия не имеет, что она расследует. И о досье знает с чужих слов, – быстро сообразила журналистка. – Хотя он сам сказал, что всего лишь исполнитель. Всё-таки странное у него поручение – заполучить её рукописи, документы и проявлять при этом ещё интерес к досье Турова. Что-то не вяжется. Кто же всё-таки подослал этого жгучего красавца?»

– Я не знаю ни о каком таком досье. И тем более о его местонахождении. Что же касается моих творческих планов, то они никого не касаются…

– Ну вот, милочка, вы опять за своё. Один уже поплатился за своё упорство. Теперь и вы туда же…

При этих словах у Полётовой ёкнуло сердце, хотя она до конца так и не поняла, кого визави имеет в виду – Турова или Надеждина.

– Нам многое известно. Гораздо больше, чем вы можете предположить. Нам, например, известно о вашей встрече с погибшим минувшей ночью Анатолием Надеждиным. Что у вас могло быть с ним общего?

– Общая скорбь по погибшему другу. Неужели это непонятно?! – взорвалась Полётова.

– И только? – с ироничной улыбкой спросил «гость». – Поймите, милочка, лично мне до лампочки и досье вашего Турова, и ваша будущая книжонка. Но вот влиятельные люди, – понимаешь? – которые поручили мне любой ценой раздобыть эти материалы, настроены более чем решительно.

– Кто это «мы», интересно было бы знать?!

– Мы – это мы, то есть те, кто денно и нощно радеет за свой дом, за Свою Родину. Но заметьте, мы не на службе у тех, кто в фильмах, как вы выразились, угощает сигаретами, – абсолютно серьёзно ответил «гость». Выражение его лица при этом стало пренебрежительным. – Кстати, по нашим сведениям, вы под колпаком и в прокуратуре как подозреваемая по делу об убийстве Турова. Наверняка вас рано или поздно вызовут на допрос. И обязательно предложат сигаретку.

– С ума, что ли, все посходили?! – не выдержав, закричала Полётова. – Как вообще можно подозревать меня, когда я Алексея… Это просто невозможно!

– Знаем, знаем. Но, увы, в этой стране всё возможно, милочка.

– Бога ради, избавьте меня от фамильярности и не называйте меня больше милочкой!

– Тогда я буду называть тебя продажной сукой, – с неожиданно вспыхнувшей злостью заявил незнакомец. – Говори, где досье? А то!..

В кармане его пиджака раздался музыкальный сигнал мобильного телефона, напоминающий лезгинку. Мужчина быстро вышел из комнаты, не забыв при этом прикрыть дверь. Тем не менее Полётовой хорошо были слышны обрывки фраз телефонного разговора:

– Нет, дома у неё ничего нет… Да не беспокойтесь, слово даю, всё будет нормально… Она так напугана, что самое время ей памперсы покупать… Ха-ха. Ну да, как вы хотели… А если нет, так и её «нет»… Сейчас самый удобный момент… Очень просто… Пока мы за ней следили, стало ясно, что все хотели бы видеть эту суку в гробу. Вот и пусть думают друг на друга, кто это сделал…

Вернувшись в комнату, первым делом «гость» подошёл к окну и выглянул во двор, потом, обернувшись, исподлобья пронзил Полётову колючим, неприязненным взглядом.

– Ну всё, милочка, мне пора! Надеюсь, вам хватит ума никуда не сообщать о нашей дружеской встрече? А тем более не жаловаться в различные инстанции и не просить влиятельных знакомых о защите чести и достоинства. Поверьте, милочка, это абсолютно бесполезно.

– Вы так считаете? – язвительным тоном спросила Полётова, обрадовавшись, что наконец избавится от одиозного гостя.

– Абсолютно уверен. Короче, милочка, даю вам двое суток на размышления. Либо вы сообщите местонахождение искомых документов, либо пеняйте на себя.

Логика действий искателей досье в данной ситуации была до банальности железобетонной. Эти люди ни перед чем не остановятся – они ищут у всех, кто был близок с Туровым. Надеждин стал следующей жертвой. И это предупреждение остальным. Не найдут досье – их как потенциальных носителей «взрывоопасных» документов просто устранят. Так что угроза её жизни более чем реальна. Но как защититься, если она действительно не знает, где и у кого в настоящее время находится досье? Сгорело ли оно вместе с дачей Надеждина или все ещё лежит в каком-нибудь его тайнике? Или уже за рубежом?..

И самое ужасное, что она ни к кому не может обратиться за помощью. Кругом одни недруги. Разумеется, из тех, кто может что-то решать. В голове мелькнула фамилия «Мацкевич», аналитика из ФСБ. Полковник. Когда-то они общались, у неё осталось очень приятное впечатление. Но столько лет прошло… И потом, что он может посоветовать, когда ей дали на всё про всё сорок восемь часов? Может, обратиться к зарубежным коллегам?.. Поднять шумиху в прессе? Чушь. У неё же на руках нет ни одного реального доказательства. Засадят в психушку, и поминай как звали!

На кухне послышался писк компьютера. Этот сигнал означал, что по электронной почте поступило новое сообщение. Быстро введя пароль, Полётова открыла ящик. С немалым удивлением она прочитала на дисплее текст письма весьма странного содержания:

Уважаемая Алла Сильвестровна! Имею честь сообщить вам, что статья для зарубежного издания, которую вы заказали нашему общему другу Анатолю Хоупу, давно готова. За неимением времени Хоуп попросил меня срочно передать этот материал лично вам в руки. Не беспокойтесь, я вас сам найду. С наилучшими пожеланиями, ваш друг Валентин.

– Что ещё за чушь?! – невольно воскликнула Алла, теряясь в догадках. – Какая ещё статья? Какой Анатоль Хоуп? Кто такой этот «друг Валентин»? Что бы это всё могло значить? Может, очередная провокация?

Прочитав обратный адрес отправителя, она лишь пожала плечами – он ни о чём не говорил. Полётова была крайне озадачена. Надо ещё перечитать текст.

Сначала она обратила внимание на адрес почты. Ну конечно! Адрес-то не тот, которым она пользовалась обычно. Этот адрес она дала лишь одному человеку – Надеждину! Господи, как же она сразу не догадалась?! Анатоль Хоуп! Ведь в переводе с английского «хоуп» – это надежда. Значит, весточка от Анатолия Надеждина! Значит, он не погиб в огне? Но при чём здесь какой-то Валентин? А… и это понятно. Вот они, ключевые слова – «общий друг». Стало быть, некий Валентин – друг Анатолия и по его просьбе должен что-то передать… Досье? Но надо ли ей это в подобной ситуации?

Полётова быстренько проверила, всё ли необходимое она уложила в сумочку, потом сложила в кофр ноутбук и поспешила в редакцию. Не успела запыхавшаяся журналистка войти в свой скромный кабинет, как перед ней нарисовалась секретарша главного.

– Хорошо, что вы пришли, Алла Сильвестровна. Вас уже ждёт посетитель, – хлопая наклеенными ресницами и жеманно растягивая слова, сообщила она. – Между прочим, такой интересный мужчина!.. Ну просто красавец! Что-то к вам зачастили импозантные мужчины…

– Кто он? Как его имя?..

– Мещарь Валентин, – заглянув в свой ручной «деск», ответила секретарша. – Отчество на его визитке отсутствует.

– Проводите его, пожалуйста, в наше кафе, а я туда спущусь. Только приведу себя в порядок.

Как только Алла вошла в зал кафе, она тут же обратила внимание на высокого шатена с греческим профилем. Он в задумчивости стоял вполоборота возле окна, словно не решаясь, какой столик выбрать. На этот раз секретарша оказалась права как никогда – действительно на редкость импозантный мужчина!

– Алла Полётова, – представилась журналистка и, слегка улыбнувшись, протянула гостю руку. – А вы и есть Валентин?

– Совершенно верно, Валентин Мещарь, давний друг Анатолия.

– Может, по чашечке кофе? – предложил он.

– Почему нет? У нас неплохо готовят эспрессо, – быстро согласилась Алла.

Они заняли столик возле того же окна, где ожидал Валентин, и заказали два двойных эспрессо. Некоторое время оба хранили молчание, словно присматриваясь друг другу и выжидая, кто первым раскроется…

– Я вся внимание. – Алла решила брать быка за рога.

– Вот… – Мужчина положил на столик небольшой синий листочек.

– Что это? – подняв на него глаза, спросила Полётова. Она уже разглядела на бумаге цепочку цифр.

– То, что вы должны были получить от Анатолия, – отведя в сторону взгляд, коротко ответил Валентин. По всему было видно, что упоминание имени погибшего друга доставляет ему боль. – Это номер ячейки камеры хранения пражского вокзала и код замка. Там сейчас ваш багаж. Смогли доставить только туда. Я сам же и переправил багаж в Прагу. Ещё четыре дня назад.

– А почему именно в Прагу? – спросила Алла после длительного молчания.

– Всё очень просто. У меня там свой бизнес, друзья… Кстати, на обратной стороне этой бумажки записаны имя и координаты моего друга и партнёра в Праге. В случае чего к нему можно обратиться за помощью.

– Понятно, – закусив губу, произнесла Полётова. – Значит, вы рисковали из-за Анатолия, а он из-за меня и Алексея…

– Ну как я мог отказать?! К тому же я тоже знал Алексея. Мы не раз рыбачили вместе на Истре, уху варили. Он почему-то любил называть дом бунгало. Теперь оба мертвы. – Мещарь тяжело вздохнул.

– Но откуда вам известен мой электронный адрес?

– Толя дал перед моим отъездом в Прагу. Сказал, если что, на всякий случай…

– И как пишут в книгах, случай не заставил себя долго ждать.

Валентин пристально посмотрел на журналистку и с каким-то отрешённым спокойствием произнёс:

– Вы знаете, Алла, мне почему-то кажется, что и вам грозит серьёзная опасность.

И тут она не сдержалась. Едва сдерживая слёзы, она поведала Валентину обо всех своих страхах и событиях последнего времени и особенно подробно о злоключениях минувшей ночи. Несчастная женщина невольно радовалась тому, что хотя бы кому-то может откровенно излить душу.

– Не представляю, что мне сейчас делать, – под конец сказала она, как бы спрашивая совета. – Как загнанного зверя обложили со всех сторон! Шаг вправо, шаг влево и…

– Вам действительно не позавидуешь, – сочувственно вздохнув, произнёс Валентин. – А давайте поедем со мной! Завтра в четыре утра я собираюсь выехать на своей машине в Киев. И если вы готовы, присоединяйтесь. Пока не поздно. Украина теперь ведь тоже заграница. Там у моих родителей хороший дом под Киевом. Поживёте у них, пока суд да дело. В конце концов, если потребуется, оттуда я смогу переправить вас и в Чехию, например…

– Пожалуй, я приму ваше предложение, Валентин. Даже долго думать не буду. – Она стремглав бросилась в свой кабинет и стала судорожно разыскивать что-то на столе, заваленном бумагами. – Есть! – воскликнула она, чуть ли не приплясывая вокруг стула. – Как здорово, что я её не выбросила!

Быстро запустив ноутбук, она отыскала утреннее письмо от Валентина Мещаря, и нажала на значок «переслать». В открывшееся окошко для электронного адреса она забила данные почты с визитной карточки, которую только что отыскала на своём столе. Затем ещё раз перечитала знакомый текст. Надеюсь, он поймёт. Если, конечно, включит мозги. Первым делом она выделила красным цветом слова «не ищите меня», а затем приписала в конце письма: «Вокзал в городе автора „Процесса“. Ячейка № 29576. Код замка Z2007». Только после этого она с силой нажала значок «переслать».

«Ну, Зоммер, теперь всё в твоих руках! Ты сам желал этого», – мысленно сказала она адвокату и, полностью стерев всю только что завершенную операцию, поспешила обратно в кафе.

– Я всё уже решил, милая Алла. Предлагаю сделать следующим образом. Заехать за вами домой я не смогу, поскольку это рискованно. Поэтому к четырём часам утра я подъеду сюда же, к издательскому комплексу, остановлюсь у трамвайной остановки. Если вы не появитесь, то я отправлюсь в Киев без вас… Мой вам совет: ведите себя как можно естественнее. Завершите все свои дела на работе и как обычно поезжайте домой. Соберите необходимое и вечерком попозже снова возвращайтесь в редакцию. Могут же у вас появиться неотложные дела! Машину свою припаркуйте на стоянке, причём на видном месте, чтобы всем было ясно, что вы в здании редакции. Примерно до половины четвёртого спокойно поработайте в кабинете. Ну, а потом как можно незаметнее покиньте здание. Причём оставьте свет в кабинете включённым. Окна у вас в какую сторону?

– Как раз на бульвар.

– Вот и отлично.

– Вы прямо Джеймс Бонд! – восхищённо воскликнула Полётова. – Всё так и сделаю. Тем более в здании имеется чёрный ход.

После этого разговора в кафе прошло почти четырнадцать часов. Довольная тем, что успешно выполнила все «инструкции», Алла, расслабившись, сидела рядом в машине Валентина и вглядывалась в ночную дорогу. За стеклами автомобиля бесновался сильнейший ливень. Пожалуй, первый настоящий дождь, предвестник глубокой осени. Дворники на стекле «Ауди» бешено метались из стороны в сторону, едва успевая расчищать стёкла от потоков дождевой воды.

Несмотря на ненастье, Валентин уверенно гнал машину, на всякий случай поглядывая в зеркальце заднего вида. Нет ли хвоста.

Сколько же событий и переживаний могут вместить в себя всего двадцать четыре часа жизни, размышляла Алла. То, что она перенесла за это короткое время, с лихвой хватило бы на целые годы. Вот тебе и новая теория относительности: выходит, продолжительность жизни человека зависит не от времени и пространства, а от интенсивности и насыщенности происходящих в ней событий в единицу того же времени. Значит, правду говорят, что в последние минуты перед смертью человек успевает увидеть в памяти всю прожитую жизнь.

– О чём молчите, уважаемая Алла? Как видите, пока всё идет хорошо! – Голос Валентина неожиданно прервал философски-задумчивое оцепенение журналистки. – Поговорите со мной о чём-нибудь, а то как бы мне не заснуть за рулём…

– Да, да, конечно, – живо откликнулась Алла, заёрзав на сиденье. Ей очень хотелось курить, но попросить разрешения у некурящего Валентина она считала верхом наглости.

– Можете курить, – угадав не высказанное вслух желание женщины, улыбнулся Валентин. – Не стесняйтесь, включен климат-контроль.

– Спасибо огромное! – Полётова достала из сумочки пачку «Мальборо» и с наслаждением закурила. Немного поразмыслив, она сказала: – А вы знаете, Валентин, что я уже передала кому следует координаты «клада».

– Надеюсь, не открытым текстом?

– Да нет, что вы! Не такая же я дура, в конце концов! Словом, надеюсь, координаты досье уже попали к адвокату Страсбургского суда. Собственно, этого и хотел Туров.

– Дай-то бог. И всё-таки, дорогая Алла, не будьте так наивны и не думайте, что наши отечественные Джеймсы Бонды сидят сложа руки.

Он включил радиоприёмник, пытаясь поймать хорошую музыку, но в динамиках слышалось только шипение и треск… Наверное, это из-за дождя, подумал про себя Валентин. Или радио ещё спит.

Беглецы уже проехали пятидесятый километр Калужского шоссе, а ливень всё ещё преследовал их. Как оказалось, не только он. Неожиданно салон машины осветился ярким светом автомобильных фар с мигалками.

– Боюсь, Алла, что это преследователи! – с тревогой в голосе воскликнул Валентин и прибавил скорость. – Как они нас так быстро вычислили? Ведь когда мы отъезжали от редакции, за нами не было никакого хвоста!

И тут Валентин, вдруг вспомнив про странные помехи в радиоприёмнике, сразу всё понял.

– По-моему, как это ни прискорбно, к вашей одежде или в сумочке прицеплен радиомаячок! А это очень плохо, потому что искать его сейчас у нас просто нет времени. Придётся устраивать гонки!

– Что вы сказали? – озираясь по сторонам, спросила Аллочка. К ней вмиг вернулся прежний страх.

Немного оторвавшись от преследовавшей их машины, Валентин продолжал лихорадочно думать, куда можно свернуть с главной магистрали, чтобы получить хоть какуюнибудь передышку и постараться избавиться от маячка.

В это время впереди на трассе метрах в ста беглецы в свете фар неожиданно увидели дорожные заграждения со светящимися запретительными знаками. На обочине стояла группа вооружённых людей в камуфляжной форме.

– Неужели и они по нашу душу? Эти сволочи наверняка уложили на дороге ленту с шипами, – неизвестно к кому обращаясь, пробормотал Валентин. – Придётся обходить заграждения справа по обочине. Другого выхода нет!

Не сбавляя скорости, Валентин повернул руль чуть вправо и повёл машину по обочине прямо на вооружённых людей. Те, очевидно поняв, что водитель «Ауди» пошёл на таран, бросились врассыпную. В следующий момент раздались глухие удары металла о металл и белые милицейские мотоциклы стали взлетать в воздух.

– Ура! Мы прорвались, Аллочка! – радостно заорал Валентин, когда, так легко миновав кордон, они снова выскочили на трассу. – Представляете, мы оторвались.

Не успел Валентин закончить фразу, как сзади раздалась беспорядочная стрельба. Посмотрев на водителя, Полётова с ужасом увидела окровавленную голову Валентина.

Тем временем машина, виляя по инерции, продолжала катиться вперёд. Казалось, катастрофы не избежать, но Алла скорее машинально, чем осознанно, быстро протиснула левую ногу к педалям и что было силы нажала на тормоз. Несмотря на мокрый и скользкий асфальт, автомобиль начал останавливаться, пока не замер окончательно.

Полётова с облегчением вздохнула. Она ещё раз взглянула на безжизненное тело Валентина, всё ещё не веря в его нелепую смерть. Неожиданно в голове всплыла запомнившаяся ещё в детстве некогда известная песенка из советского фильма «Последний дюйм»:

Но пуля-дура прошла меж глаз ему на закате дня. Успел сказать он в последний раз: «Какое мне до всех до вас, а вам до меня…»

Сзади по-прежнему слышалась стрельба. Надо бежать, бежать без оглядки! – эта единственная мысль доминировала сейчас в сознании женщины. Распахнув дверцу автомобиля, Полётова с надеждой разглядела сквозь пелену дождя чернеющий невдалеке лесок. Недолго думая, она стремглав побежала к обочине. Но не успела сделать и трёх шагов, как почувствовала резкий удар и острую обжигающую боль в шее. В следующее мгновение тело её обмякло, ноги подкосились, а перед глазами поплыли красно-жёлтые круги. Женщина повалилась на спину в придорожную лужу. Приложив ладонь к ране, откуда ручьём лилась тёплая и липкая кровь, Алла поняла, что теперь вряд ли кто может её спасти. И умрёт она не от смертельного ранения, а от потери крови.

– Хватит палить, мужики! Машина и так остановилась. Идиоты! Они нужны живыми. Быстро забирайте их багаж. Потом будем разбираться, что к чему, – уже совсем рядом раздавались команды, которые подавал знакомый резкий гортанный голос, который Алла теперь узнала бы из тысяч.

Вот и всё, пришёл конец её земному бытию, совершенно буднично подумала Алла. В уплывающем с каждой секундой сознании женщины калейдоскопом проносились разорванные на клочья эпизоды её жизни. Как ни странно, память выбирала самые счастливые мгновения, которые ей довелось пережить. А умирать, оказывается, совсем не страшно, умиротворённо думала она.

– Ну что, милочка, доигралась? Я же тебя предупреждал, а ты не послушалась. Подумала, что я копался в твоей сраной сумочке, как пошлый грабитель. Дура! Маячок я тебе именно тогда в сумку вправил. Чтоб никуда не делась. Вы же, бабы, без сумок никуда. А ты тем более, всё с одной таскалась… Может, хоть сейчас скажешь, куда дела бумаги?

Прямо перед глазами журналистки под слепящими лучами автомобильных фар возникло ненавистное лицо красавца из южных краёв. Дождевые капли струйками стекали по его впалым щекам, создавая иллюзию, будто мужчина плачет.

– Не надо меня оплакивать, – сказала женщина и слабо улыбнулась мертвеющими губами.

– Ещё язвишь, сука! Где досье, я тебя спрашиваю? – истерично заорал мужчина.

Досье. Опять это проклятое досье. Сколько ещё жертв оно потребует? Одни грешат, а другие расплачиваются за их грехи. Волки и овцы. Господи! Почему так несправедливо ты устроил этот мир? И тебе за это ещё говорить спасибо?!

С этими крамольными, недостойными верующего человека мыслями в широко раскрытых глазах журналистки Аллы Полётовой померк свет. Навсегда.

Москва. Кремль ждёт «вскрытия»

Последние денёчки бабьего лета генерал-майор юстиции Волин совсем расхворался. Нет, он не простудился или переел грибов, которых в этом году уродилось великое множество. Его болезнь была совершенно другого свойства. У него постоянно кружилась голова. Но не от каких-либо успехов на ниве следствия, а как раз наоборот. Провалы следовали один за другим. Особенно в связи с расследованием серии громких заказных убийств. Волин был в бешенстве от собственной же беспомощности.

Этот основательный и бесконечно трудолюбивый человек ещё ни разу в жизни не получал столько упрёков и оскорблений от непосредственного начальства, как этим утром в кабинете главы ведомства Валерия Беркутова.

Его, прошедшего огонь и воду заслуженного чекиста, едва уцелевшего после трёх ранений в чеченской войне, словно нашкодившего мальчишку, в течение сорока минут руководство распекало как блин на сковороде. Члены коллегии прокуратуры в её нынешнем составе в глазах Волина выглядели не нюхавшими пороха кабинетными крысами, карьеристами с прокурорскими регалиями.

Волин понимал, что шкуру снимают с него неспроста. Ещё до вызова на ковер «доброжелатели» доложили, что опять звонил какой-то очередной кремлёвский чинодрал и в очередной раз требовал от следственной бригады результатов. Следователь даже не стал уточнять, о чём речь. Все были прекрасно осведомлены, чем занимается глава управления: недавними громкими убийствами банкиров и именитой журналистки. Не раскроет? Стало быть, ни ему, ни Беркутову не сносить головы. А мелким сошкам и подавно.

– Да ты пойми, Виталий, – с горечью вспоминал Волин, как сразу после бурного заседания коллегии увещевал его генеральный, давний однокашник и, можно даже сказать, приятель со времён спецшколы. Беркутов явно пытался смикшировать ситуацию. – На президента и правительство тоже наседают все кому не лень. Из Европарламента, Конгресса США, на этих самых Жо восемь, из всяких там правозащитных организаций. Шумиха достигла апогея. Да что мне тебе говорить?! Газет, что ли, не читаешь? Особенно в связи с убийством этой журналистки Полётовой. А мы ни мычим ни телимся…

– Да что ты заладил, Валерка?! Ты-то понимаешь, что все эти убийства заказные? А значит, не-рас-крыва-емые. Пусть ещё вспомнят про убийство Листьева… Тогда совсем уж весело будет. И какого хрена я согласился на это назначение, поддался твоим уговорам? Заметь – твоим, Валерий Харитонович! Твоим! Сидел бы я сейчас у себя на Лубянке, решал бы кроссворды да шахматные задачки! А тут сам чёрт ногу сломит! Чую, плохо моё дело. Вся карьера псу под хвост! Глядишь, так и без пенсии останусь.

– Не каркай. Ты разве забыл, что мы с тобой в одной упряжке? Я сам в этом кресле новичок. – Беркутов с силой ударил по столу. Его лицо напоминало выжатый лимон. Землистое лицо, провалившиеся глаза…

Если генеральный так выглядит, то как выглядит он, подчинённый? – подумал Волин, который давно забыл о нормальном сне в течение хотя бы одной ночи.

– И ни одного реального вещдока? – словно обращаясь к самому себе, спросил Беркутов. Его глаза словно вымаливали надежду.

– Увы. Зато зацепок пруд пруди. Хотя тоже одни предположения и шаблонные версии.

Волин так и не смог добавить начальнику ничего существенного. Уже покидая его кабинет, Виталий Валентинович резко обернулся и сказал:

– Одного я не пойму, Валерий Харитонович.

– Счастливый ты человек. Лично я ничего не понимаю, – грустно улыбнулся Беркутов.

– Сейчас ещё скажи что-то типа: я знаю, что ничего не знаю. Извини, Валерий Харитонович, я ведь не о философии, а о следствии. – Волин попытался вернуть начальника из Сиракуз в центр Москвы, на Большую Дмитровку. – Скажи по совести, кому пришло в голову объединить сразу три безнадёжных дела в одно? Твоя идея? Или кто-то подсказал?

– А что тебе не нравится? Все логично.

– Хороша логика… Ладно! Допустим, убийство Турова на меня повесили по инерции, поскольку я его вёл уже несколько лет. Но на минуточку при этом забыли, что я всю жизнь занимался экономическими преступлениями! А тут – убийство! Где я и где мокруха?! Подожди, старик, не перебивай. Сам собьюсь… Допустим, заниматься кейсом немецкого адвоката – тоже из сферы экономики. Понимаю. Какие-никакие, а деньги, проводки, банкиры. Кстати, должен тебе признаться…

Волина неожиданно замкнуло. Он хотел довести до сведения шефа, что бумаги, о которых только что вспомнил, – всего лишь жалкие копии, которые даже к делу не подошьёшь. Но вовремя остановился. Иначе он должен невольно выдать своего добровольного информатора, отставного полковника ФСБ и старого друга Лёнечку Мацкевича. А этого делать не следовало по многим причинам.

Первая из них заключалась в том, что пришлось бы признать оперативность некоего смехотворного агентства, в котором Мацкевич нынче трудится, которое разыскало Зоммера раньше, чем целая бригада следаков прокуратуры и МВД. Вторая причина была тоже не из простых. В любых конкурирующих ведомствах, тем более спецслужбах, не поощрялось иметь «дружбанов» из вневедомственной среды. Тем более такого, как независимый и неуступчивый Мацкевич. Пока Волин мысленно объяснял сам себе, почему не следует всё доводить до ушей шефа, он намеренно долго пил воду.

– Так в чём ты хотел признаться? – нетерпеливо вернул его к реалиям Беркутов.

– Я хотел признаться, что вешать на меня и мою бригаду роль сыскаря, поручив искать Зоммера, меня унижает и оскорбляет.

– Ты точно это хотел сказать? – недоверчиво спросил хозяин кабинета.

– И не только это. Вершиной вашего сумасшествия, господа, было возложить на нас ещё убийство Аллы Полётовой. Убийство банкиров и журналистов, как говорят в Одессе, две большие разницы…

– Постой, Виталий, не заводись. И не вали всё в одну кучу. Ты же сам установил, что они связаны: Зоммер – досье – Туров—досье – Полётова.

– Ниточка и расследование убийства журналиста принципиально разные вещи. Ведь молва частенько права. То Полётова пострадала из-за досье Турова и Зоммера. То ей отомстили те, кто отмывал деньги за границей. Ты же сам отлично знаешь, насколько некоторые наши высокопоставленные чинуши мстительны.

– Вот видишь, опять пересечение с сомнительными делами Турова, – словно в чём-то всё ещё убеждая старого приятеля и подчинённого, вставил Беркутов. Но Волин не обратил на его слова никакого внимания.

– Наконец, она могла оказаться жертвой своих давних расследований на Кавказе, – постепенно успокаиваясь от мысли, что удалось, наконец, выговориться, подытожил Волин.

Если бы главный следователь прокуратуры страны только знал, как он невольно оказался близок к разгадке по крайней мере одного из загадочных убийств последнего месяца.

– Ты, кажется, хотел уходить, приятель. А вместо этого устроил разборку с начальством. Идите, товарищ, и работайте. Помните: я жду результата. От меня Кремль ждёт результата. От Кремля мир ждёт результата.

– Я-то уйду. И буду работать. Землю рыть буду. Но ответ на мой вопрос так за тобой и остался. Кто же всё-таки велел объединить все эти дела в одно?

Вернувшись к себе, Волин долго размышлял, прав ли он. С этим, конечно, можно было бы поспорить, что, собственно, и пытался сделать Беркутов. Но то, что там, наверху, мало что понимают в перспективах раскрытия заказных убийств, Виталий Валентинович не сомневался. Им, как всегда, вынь да положь. Сочини, обмани, но только чтобы им было чем отчитаться…

На рабочем столе ожил селектор внутренней связи. По загоревшейся зелёной лампочке против фамилии абонента Волин понял, что это Рыльцов. По голосу, схожему в этот момент с чем-то неприличным, он ни за что бы не узнал своего следователя.

– Спустись в столовую. Пожуём.

– Спускаюсь. – Волин отключил селектор прямой связи. Он нашёл майора в дальнем углу столовой, как всегда небритого, но зато в добром расположении духа.

Не говоря ни слова, Волин указал майору на линию раздачи и пошёл сразу туда. Быстро заставив поднос всякой всячиной и не выражая никаких эмоций, он вернулся к столу.

– У нас проблемы, Виталий Валентинович? – вкрадчиво спросил Рыльцов после того, как оба съели суп.

– Есть немного, Глеб Иванович. А у кого их сегодня нет?! Разве что у тебя. Мальчишка, – не без раздражения ответил Волин.

Но майор ничуть не обиделся:

– По банкирским делам? Угадал?

– И по банкирским, и по писательским. А по каким ещё?! Чёрт бы их побрал, вместе взятых! Ты же прекрасно понимаешь, Глебушка, что уже земля начинает гореть под ногами.

– Уже слышал. Вся контора судачит. Даже секретарши. Ну и бог с ними! Зачем так нервничать, товарищ генерал? Если у нас пока нет никаких реальных версий, то, стало быть, их надо придумать.

– То есть как это придумать?

– Очень просто. Как придумывают борзописцы, когда один за другим пекут свои романы. – Рыльцов нагнулся почти к самому столу. – Вот на днях муровцы задержали трёх водил, которые якобы участвовали в кровавой разборке где-то под Луховицами. Правда, один из них тут же при аресте выбросился из окна… Восемь этажей летел, бедняга.

– Кончай ёрничать, майор, и говори по существу… – Волин ослабил галстук и расстегнул пуговицы мундира. В дни коллегии полагалось надевать мундиры.

– Водилы оказались залётными, с Украины. На их съёмной квартире где-то в Царицыно обнаружили целый арсенал огнестрельного оружия. Ну чем не исполнители заказных убийств? Или хотя бы пособники…

– Ты на что намекаешь, Глеб Иванович? – Начальник управления боялся показать младшему по званию, что всего несколько минут назад сам думал о «липе».

– Ни на что я не намекаю. Муровцы почему-то уверены, что эти типы действительно замешаны по крайней мере в одном из убийств. А именно – в расстреле Полётовой и её спутника. Сами подумайте, разве кто будет сигать с восьмого этажа из-за каких-то луховицких разборок?! На этом их муровцы и сломали. Значит, за ними водятся серьёзные грешки…

– Меня не интересует в данный момент, кто кого сломал. Мы всё-таки в прокуратуре.

– В столовой прокуратуры. А это не одно и то же. Почувствуйте разницу, начальник.

«А что? Преступники они и есть преступники. Какое имеет значение, за какое преступление сядут? – внезапно возникла в голове Волина крамольная мысль. – Вдруг и вправду замешаны? Поверить – уже половина дела. Может, что-то да и выгорит. По крайней мере, там, наверху, хоть на время заткнутся».

– Что конкретно предлагаешь, Глеб? – спросил Волин, машинально превращая котлету обратно в фарш.

– Прежде всего заберём двух оставшихся в живых водил к себе. Причём сделаем это, опережая собственный визг. Поработаем с ними в нужном направлении пару дней, и дело с концом. Оформим явку с повинной, посулим поблажки в суде. Таким образом, исполнители или их пособники как бы будут найдены. А мы выиграем время для реальных поисков. Да и начальство немного успокоим…

– А как быть с заказчиками? – озабоченным тоном спросил генерал.

– Заказчиков у нас ищут долго. Точнее, не ищут. То ли привычка, то ли чей-то трезвый расчёт. Это мне немного напоминает детскую игру с родителями в кошки-мышки. Все отлично знают, кто куда спрячется, а делают вид, что найти «мышку» практически невозможно. Только финал различный. Родители, в конце концов, находят чадо, спрячься он даже в мусорном ведре. Куда же им без своего ребёночка?! А для наших ведомств заказчик всегда непосильная обуза. Или в суде оправдают за недостаточностью улик, или адвокаты до суда отмажут. Что вы так заразительно смеётесь, Виталий Валентинович? Я же не смешить вас хотел.

– Так что ты предлагаешь?

– Да я вроде сказал. А может, поступим ещё более конструктивно? Сначала разработаем несколько версий. Какая из них руководству приглянется, ту и будем раскручивать.

– Ну и каналья ты, майор Рыльцов. МУР из тебя так и прёт. Мы же прокуратура, Глеб! Но ты прав в одном, хотя так прямо и не говорил. Истина и правда… Правда всегда у всех разная, а истина одна. Так какая же разница, во что рядится правда?! – всё более и более сживающийся с предложенной идеей, воскликнул прокурорский чин. – Давай забирай у ментов твоих хохлов и тащи сюда!

Через три дня Волин и Рыльцов, устроившись на деревянных топчанах в одном из подвальных спецказематов прокуратуры, с нетерпением ожидали, пока приведут на допрос подследственных.

Помещение представляло собой небольшую комнату без окон с окрашенными белой масляной краской стенами. Металлическая дверь с глазком закрывалась изнутри на грубо сработанную металлическую щеколду. Убранство камеры при небольшой доле фантазии очень смахивало на операционную. С потолка свисала зеркальная лампа, посередине – лежак на резиновых колёсиках, покрытый жёлтой больничной клеёнкой. В дальнем углу к стене был прикреплён огромный рукомойник, рядом с которым на крючке висело белоснежное вафельное полотенце.

Вдоль стен в ряд стояли застеклённые шкафчики с богатым набором инструментов явно не хирургического назначения.

– Это что же, камера пыток?! – нахмурившись, спросил Волин, впервые оказавшийся в подобном помещении. От всего увиденного он невольно ощущал в груди холодок.

– Какие пытки, Виталий Валентинович, бог с вами, – с фарисейской улыбочкой ответил Рыльцов. – Весь этот антураж предназначен исключительно для психического воздействия. Шоковая терапия, так сказать… Видите ли, давно известно, что большинство наших «подопечных», какими бы крутыми ребятами они ни выказывали себя там, наверху, на самом деле трусы. Это только против овцы они молодцы. Но стоит попасть в такую обстановочку, так вмиг скисают. Признаются, заметьте, даже в том, чего никогда не совершали. Причём без какого-либо физического воздействия…

– Как посмотрю, ты в этих делах дока.

– Куда денешься? МУР есть МУР, школа серьёзная.

– И кто ж это инквизиторство придумал? Тоже твои бывшие сослуживцы?

– Ваши, начальник. Группенфюрер Мюллер! Помните «Семнадцать мгновений весны»? Ну, когда он в подвале допрашивает Штирлица?

– Чёрт возьми! Именно такие типы Бога распяли, – брезгливо скривив рот, вымолвил Волин, откровенно недовольный тем, что Рыльцов сравнил его с гестаповским генералом.

– Не Господа, а сына Божьего.

– Ты что, верующий?

– Непонятно. Самому непонятно. Когда верующий, а когда и дьяволом можно назвать, – признался Глеб, оглядывая эту жуткую комнату. – Не люблю я этих новоявленных верующих. Хоть бы сначала научились правильно креститься перед тем, как выходить на люди, – неожиданно выдал странную сентенцию Рыльцов. И сам же, смутившись, замолчал.

…Двое щуплого телосложения парней в наручниках, которых втолкнул в комнату такой же молоденький, как арестованные, сержант, растерянно озирались по сторонам. Легко можно было заметить, что оба находились почти на грани обморока.

– А зачем нас сюда?.. – испуганно проблеял один из них, которого звали Михаил Груздь. – Мы и так признались во всём.

– Значит, не во всём, – зловещим голосом произнёс Рыльцов. – Давайте, хлопцы, быстро признавайтесь, кто из вас порешил Турова?..

– Тарас… Это он… – с готовностью откликнулся всё тот же парень. – Мы только на подхвате были…

– Это который выбросился из окна? – с сомнением в голосе спросил Волин.

– Ну да…

– Понятно, товарищ начальник, теперь эти шавки всё на покойника валить будут, – язвительно улыбаясь, прокомментировал Рыльцов.

– А вы хоть знаете, кто такой Туров? – спросил на всякий случай Волин.

– Не. Не знаю, кого сказали, того и порешили.

– Понятно. А вы знаете, что порешили почти что члена правительства?! За это вам обоим дадут вышку, – подхватив игру шефа, задал свой вопрос Рыльцов.

– Лапшу нам на уши не вешайте, – оживился второй из задержанных парней. – Если он член правительства, то я тогда папа римский. И потом, я точно знаю, что в России уже не дают исключительную меру.

– Смотри какой грамотный. – Рыльцов демонстративно встал. – Мы вас депортируем на родину. Там у вас расстрел ещё не отменён. Вот так-то, молодцы. Не будете сотрудничать в ходе следствия – пеняйте на себя. – Рыльцов демонстративно постучал костяшками пальцев по витринному стеклу. – Хороши штучки, блестящие. Одна беда – не знают жалости к людям.

– Всё ясно. – Начальник управления тоже встал. – Мне пора. А вы продолжайте. Вечером жду с докладом.

Когда Волин ушёл, Глеб приступил к решительным действиям.

Через два часа «под грузом неопровержимых улик» арестованные признали, что помимо убийства в Луховицах участвовали в расправе над двумя неизвестными им мужчиной и женщиной на Киевской трассе. Перепуганные насмерть страшилками Рыльцова, они готовы были максимально подробно описать это убийство следователю. Хотя сами никого не убивали, поскольку были наняты в качестве водителей. На вопрос, кто их нанял, ответ арестованных мало чем отличался от других подобных свидетельств.

Выходило, что всю троицу привезли в Москву какие-то кавказцы, после чего их действия координировали по мобильному телефону. На вопрос, кто нажал на курок, парни упорно твердили одно: тот, кто выбросился из окна, и ещё старший – неизвестный мужчина с акцентом торгашей на базаре.

Ни поджог дачи банкира, ни тем более убийство неизвестного им члена правительства в Битцевском лесопарке наёмные водители брать на себя категорически отказывались…

– Нее, що, мы похожи на сумасшедших? Касательно бабы с мужиком – то согласны, а члена правительства – ни за коврижки, ни за сало, ни за горилку. Мы тут совсем ни при чём… – твёрдо стоял на своём Михаил, который вёл себя более активно. – Спросите у Миколы, он тоже подтвердит.

– Як на духу… – охотно подтвердил Микола, большей частью помалкивавший в подвальном каземате. – Може, Тарас тех, кого вы выспрашиваете, замочил? Тарас и деньги на всех получал. Може, он… Если заказ был дюже богатый…

Этот с виду тупоголовый преступник словно давал бесхитростную подсказку следователям. Мол, чего голову ломаете? Валите на Тараса. А они подтвердят. Правда, косвенно.

Когда после допроса Рыльцов вернулся в управление обрадовать шефа, тот его «обрадовал» сам.

– Вот, пожалуйста, читай, – протянул он листок с пометкой «Срочно!». В убористой текстовке сообщалось о том, что накануне в пригороде Вильнюса был взорван джип «Паджеро», в котором вместе с водителем и двумя охранниками погиб ещё один российский банкир. Как удалось установить, это был олигарх местного масштаба из Ярославля, которого всего как пять дней назад коллеги из МВД объявили во всероссийский розыск. Причина была неоригинальна: соучастие в незаконных операциях с отмыванием денег.

На сей раз убийство было исполнено с особым «изяществом»: некто накачал шины его бронированного автомобиля водородом, и когда на полном ходу колёса разогрелись, произошёл взрыв такой невероятной силы, что собирать вещественные улики литовским полицейским уже не пришлось.

– Мать их за ногу!.. – зло выругался Рыльцов. – Когда же кончится это бл…во?! Такое на наших гастролёров не повесишь. Во-первых, уже сидят. А во-вторых, мозгов у них не хватит, чтоб так изощрённо взрывать! – После чего коротко, но уже без ожидаемого энтузиазма пересказал, чего удалось добиться с Миколой и Михаилом.

– Эх, – тяжело вздохнул Волин, – всё это чепуха – ублажать начальство.

С этими словами он достал из ящика письменного стола небольшую записную книжку и стал лихорадочно перелистывать её в поисках телефонного номера давнего приятеля и сослуживца Мацкевича. «Не растаю, если ещё раз позвоню, – подумал он, – тем более, что Леонид Сергеевич сам недавно помог. Хотя никто его об этом не просил. Во всех этих историях просто необходим сильный аналитик. Позарез необходим».

– А ты, Глеб, съездил бы в ближнее зарубежье. Так, для проформы. А в Литве пусть наши коллеги сами расследуют. Пока, слава богу, от нас помощи не просят. И на том, как говорится, спасибо.

Проводив за дверь молодого следователя, Волин набрал номер телефона, который только что отыскал в телефонной книжке.

Его звонок застал Мацкевича за компьютером в крохотном кабинете, обустроенном в застеклённой лоджии. Тот с огромным внутренним упоением, вопреки далеко не самой высокой компьютерной грамотности и постоянному, доводившему его до слёз, конъюнктивиту, сочинял очередную аналитическую справку. Сняв трубку, он сразу безошибочно узнал всегда почему-то надрывный голос прокурорского начальника.

– Что стряслось, Виталий Валентинович? Обычно ты звонишь с раннего утра, и вдруг так поздно…

– У тебя учусь, мой друг. Помнится, в последний раз ты звонил чуть ли не за полночь.

– Так обстоятельства диктовали, Виталий. Хоть помнишь, по какому поводу я звонил?

– Ещё бы! Конечно, помню.

– Видно, тоже приспичило, раз утра не дождался. Всё кому-то не дают спать эти адвокатские документики? Или, может, уже нашлось и досье Турова?

Мацкевич и представить себе не мог, что на милого, грамотного бывшего обэхээсника взвалили воз и маленькую тележку проблем, связанных со скандальными убийствами.

– Есть причины, Леонид Сергеевич! Посоветоваться надобно… – невесело признался Волин.

– Ну, подъезжай. Но учти, принять смогу только на кухне…

Он быстро вернулся в кухню, где за пару минут сообразил поздний ужин, и вскоре на маленьком кухонном столике стояла бутылка «Столичной» и скромная овощная закусь, включающая в себя крупную редиску с собственного огорода, пару пучков лука, огурцы и помидоры. Хлеба на столе не было. Ни хлеба, ни мяса в любых его вариациях Мацкевич в своём доме давно уже не держал.

Пока он готовился к приходу Волина, размышлял: любопытно, почему генерал вдруг решил лично навестить отставника, а не вызвал в сановный кабинет? Стало быть, дело наверняка конфиденциальное. Видно, что-то у него не заладилось в прокуратуре. Да и какой, собственно, из него важняк и уж тем более начальник важняков? Мужик-то он, конечно, порядочный, цепкий…

В коридоре раздался звонок, и Мацкевич пошёл открывать.

Волин предстал перед ним в лёгком плаще, под которым был тёмно-коричневый костюм. Они долго жали друг друга в объятиях, обменивались восклицаниями, пока, наконец, Мацкевич вдруг не сказал:

– Да на тебе лица нет. Ну-ка быстро прими стопочку да закуси. Иначе с таким доходягой разговора не будет.

– А ты? – спросил Волин.

– Ты же знаешь, что я давно не пью. Но ради тебя пригублю. – Он налил себе немного «Столичной» и жестом показал: давай, старик, вздрогнем. – Ну, докладывай. Что с тобой?

– Не со мной, а со всей нашей свихнувшейся родиной! – Волин сам налил себе ещё рюмку до краев. – Скажи, Леонид мудрый, придёт когда-нибудь конец этому бл…ву?

– Да говори толком, без риторики и глобальных обобщений.

– Собственно, я к тебе за помощью. С большой дружеской просьбой. Но только это строго между нами, лады?

– Я весь внимание, Виталий.

Мацкевич мог позволить себе обращаться к гостю без отчества, поскольку тот был, во-первых, лет на десять младше, а во-вторых, как и многие, когда-то ходил у него в учениках, ещё будучи старлеем.

– Ты, конечно, в курсе… Словом, не успел я заступить на должность, как сразу посыпались все эти беды… Хоть в петлю лезь… Эти проклятые заказные убийства…Так если б одно!.. А то целая серия, словно новый Чикатило. Вот только сегодня в Вильнюсе ещё одного нашего банкирчика отправили к праотцам…

– Знаю, читал в Интернете. Красиво сработали, ничего не скажешь, профессионально, – помрачнев, ответил Мацкевич. – Ну, а чем же я тебе могу помочь? Я как бы теперь не у дел… И вообще. Я что-то не понимаю. При чём ты и убийства банкиров? Ты же занимаешься отмыванием денег, досье Турова, Зоммера… Ну-ка давай подробнее, как с чистого листа.

– Да разве чекист бывает не у дел? Тем более такой битый-перебитый мозгодум, как ты. Меня интересует твоё личное мнение по поводу всех этих нашумевших событий.

– Излагай, – вновь повторил Леонид Сергеевич и приготовился слушать.

Волин довольно в крутых выражениях поведал полковнику, с чем пожаловал. По ходу его рассказа и без того немаленькие глаза Мацкевича всё более и более округлялись. Прекрасно сознавая, что начальник следственного управления прокураты как бы ответственен за всё, что проходит по его ведомству, в голове Мацкевича не укладывалось, при чём тут расследование заказных убийств.

– Да, Виталий, тебе не позавидуешь, – после всего услышанного сочувственно произнёс Леонид Сергеевич и даже похлопал приятеля по плечу. – Что ты от меня ждёшь? Чтобы я распутал клубок, где всё так запутано и переплетено? Это нереально, старик.

– Прошу тебя. Давай попробуем. Начнём с главного.

– С главного, говоришь? – задумчиво пробурчал себе под нос Мацкевич. – Я тут как раз небольшой отчётец крапал для моего работодателя. Сам понимаешь, у меня на это свой заказчик. Получается, что мы как бы конкурирующие организации.

При всей своей мыслительной коме, в которой находился Волин, он уловил юмор приятеля и даже отреагировал:

– Ваша живопырка и прокуратура конкуренты? Ты же понимаешь, что это смешно.

– А я и смеюсь, правда, внутренним смехом. Чтобы не ранить твоё самолюбие, Виталий. Но так или иначе, тебе полезно было бы послушать, почитать… Если хочешь, мы хоть сейчас можем отправиться к Духону. Если он даст добро, то будет отлично.

– Ты это серьёзно? Ночь на дворе.

– Для кого ночь, а для кого лучшее время суток. Ты же знаешь про деление человечества на сов и жаворонков. Это тот самый случай. Подожди здесь, выпей ещё рюмочку, а я позвоню.

Мацкевич вернулся через три минуты.

– Вот видишь, как хорошо, когда хоть один человек за столом трезвенник, – при этом он хитро подмигнул воспрянувшему Волину. – Едем, Валентиныч. В такой час я тебя по Кольцевой дороге за полчаса доставлю. Ты даже протрезветь не успеешь.

– А я и не пьян, чтобы трезветь, – обиделся Волин. – Тоже мне, полбутылки выставил и думает, что кто-то может от двух соточек опьянеть…

Уже входя в лифт, Мацкевич, видно думая о чем-то своём, совсем не к месту спросил:

– Что ж ты, Виталий, зажилил банкет по случаю присвоения генеральского звания? Негоже так! Генеральскую звёздочку всегда в шампанском с коньяком обмывать полагается…

– Так звание-то не наше, а прокурорское… Да и времена уже не те… – тяжело вздохнув, ответил прокурор. Он догадался, что Мацкевич все ещё тоскует по прежней службе, и поспешил замять тему.

Москва. Частное расследование

Похмельные колокола били в голове Багрянского с удивительно ритмичной настойчивостью. И только прислушавшись в полудрёме к этим отвратительным, раздражающим звукам, он понял, что на самом деле в квартире беспрерывно звонит телефон.

– Кому я понадобился на ночь глядя? – промычал он в трубку измученно.

– Простите, Лев Владимирович, это приёмная журнала «Экономист». Вас срочно хочет слышать Олег Олегович.

С этим возвращённым практически из небытия изданием Багрянский начал сотрудничать примерно пять месяцев назад за солидные гонорары, которые по старой памяти платил ему редактор Кулишов.

– Не темни, девочка. Наверняка соскучилась по мне, а прикрываешься именем босса, – едва ворочая языком и ощущая неприятный кисловато-горький привкус вечернего застолья во рту, сказал Лев.

– Даже очень, – не растерявшись, ответила девица. – Но шеф на этот раз, видимо, соскучился больше.

– Ладно, скажи, что буду…

Стоило ему оказаться на улице, как невольно захотелось пройтись. Но не просто так, а давно любимым маршрутом. Сначала через Маяковку, поздороваться с памятником, точно так, как почти сорок лет назад, когда здесь собирались не сумасшедшие демонстранты, а толпы любителей поэзии, влюблённые и жаждущие попасть на модный спектакль в «Современник»… Дальше, через жёлтые от опавших листьев Патриаршие, которые не торопились убирать дворники. Наверное, им, как и Багрянскому, было дорого это бесплатное убранство прудов.

– О, Лев Владимирович, приветствую! Рад видеть! Рад видеть! Давненько вы нас не посещали, – встал из-за стола Кулишов. – Как там поживает уважаемый Александр Павлович?

– Поживает как-то, – односложно ответил Багрянский. – Нам бы так поживать.

– Да-а, – мечтательно поддержал его редактор «Экономиста», который понимал Багрянского с полуслова. – Дорогой коллега, во-первых, от души поздравляю с выходом новой книги. Пока не читал, но уже наслышан. Думаем организовать в журнальчике некий доброжелательный отзыв. Как вы думаете?

– Что тут думать? Давно пора. Книга когда вышла? Уже успели позабыть. Ладно, проехали. Говори, Олег Олегович, что у тебя на второе.

– Я хотел бы посоветоваться по одному весьма важному и актуальному вопросу… – Старый приятель сделал многозначительную паузу. – Что ты думаешь по поводу последних трагических событий в Москве?

С этими словами Кулишов взял с письменного стола красную пластиковую папку и протянул Багрянскому. С видимой неохотой Лев открыл её.

В папке содержалась собранная в хронологическом порядке подборка сообщений информационных агентств и газетных заметок. Эти тексты давно были известны Багрянскому. Можно сказать, что благодаря Духону и Мацкевичу он даже был в теме. Но ради приличия Лев счёл нужным снова пробежать их глазами:

«…чиновника федерального уровня расстреляли прямо на пороге одного из спорткомплексов столицы… Киллеры били из двух стволов… Пуля в шею сбила Турова с ног, а контрольный выстрел в голову довершил дело…»

Какого чёрта Олег заставляет его перечитывать эти давние ужастики? – невольно задался вопросом журналист. Но заметив, сколь заинтересованно тот следит за его реакцией, Лев решил продолжить чтение криминальной хроники:

«…в районе Киевского шоссе застрелена известная российская журналистка Полётова. Как сообщил источник в правоохранительных органах, её тело было обнаружено рано утром следующего дня егерем местного лесничества… Вместе с ней был также убит неизвестный мужчина, документы которого, судя по всему, были похищены киллерами.... На месте происшествия работает оперативно-следственная группа Генеральной прокуратуры…»

«И это старьё, – вновь подумал Багрянский. – Что ему надо?» Но читать не бросил.

«…Город ещё не отошёл от известий о жестоких расправах над зампредом нацбанка Туровым и журналисткой Полётовой, как стало известно о новом заказном преступлении. На собственной даче заживо сгорел управляющий крупного филиала «Интербанка» Анатолий Надеждин. В прокуратуре уверены, что это, как и предыдущие преступления, были заказными и скорее всего связаны с профессиональной деятельностью жертв».

Багрянский резко захлопнул папку.

– Что ты хочешь, Олежка? Ты, должен сказать, достиг своего. Когда читаешь это всё подряд, так сказать, в хронологической цепочке, картина получается жуткая. А ведь действительно создаётся впечатление, что кто-то специально дал отмашку открыть новый сезон охоты на банкиров. Такое уже было в начале девяностых. Но тогда беспредел был в законе… Как-никак развал Союза нерушимого! Но что происходит сегодня? Развал чего?

– Знаешь, Багрянский, я и не сомневался, что ты обо всём этом отлично знаешь. Но когда я прочитал это, как ты сейчас, то ощущения были примерно такие же, как у тебя. – Редактор пристально посмотрел на Багрянского.

– Так зачем всё-таки ты хотел меня видеть, Олег Олегович? Да ещё так срочно? Кончай морочить голову. Мне положено видеть как минимум третий сон, а я пока так и не понял, в чём срочность вопроса.

– Ты что, не понял? Как раз в связи с этим… – Кулишов многозначительно кивнул в сторону папки. – Ты же видишь, как бурлит Москва. Как мечутся в поисках ответов правоохранители. Какой скандал в мире вызвала серия этих заказных убийств… Вот почему я хочу предложить тебе контракт на независимое журналистское расследование… Тем более, насколько мне известно, у тебя есть связи в определённых кругах…

– А зачем мне опять головная боль на старости лет? – искренне вырвалось у Багрянского, который тотчас вспомнил все свои «приключения» минувших лет. – Ты об этом подумал?

– Затем, дорогой мой коллега, что гонорар будет вот таким… – ехидно ухмыльнувшись, ответил хитрый Олег Олегович и крупно вывел красным фломастером на листке бумаги цифру пять с четырьмя нулями. – В евро, разумеется. Мы, как видишь, не отстаём от требований современной жизни.

«Вот хитрюга, мягко стелет, – подумал Багрянский. – Чего это так заинтересовала Олежку эта взрывоопасная тема? Неужели у него заказ? Тоже, к примеру, на пятёрку. Но уже с пятью нулями, а может, и того больше. На чужом горбу в рай хочет въехать… А когда в него, Льва Багрянского, начнут палить сразу из двух стволов, как в Турова, так тут уж никакие гонорары не спасут».

– Надо серьёзно обдумать, Олег Олегович. Судя по создавшейся в Москве ситуации, риск всё-таки немалый.

– Так и гонорар тоже не на семечки. Кто не рискует ничем, тот рискует вдвойне, – ухмыльнулся редактор.

– Сколько у меня времени на обдумывание?

– Ответ – завтра, – встав с кресла, сухо ответил приятель, ясно дав понять, что второй раз повторять своё предложение не намерен.

– А знаешь, Олег, что сказал Духон, когда десять лет назад брал меня на работу в банк?

– По поводу?

– Когда я спросил его, почему он, банкир, так сказать, мешок с деньгами, олигарх, сам за рулём, без охраны? Мол, не боится?

– И что он ответил? – более чем заинтересованно спросил Кулиш.

– Ответил, что ему некого бояться.

– Прости, Лев, я что-то не догоняю. Ты это к чему?

– А к тому, дружище. Устроит ли тебя, если в моей статье подтвердится, что просто так у нас в стране не убивают банкиров? А вдруг было за что? Я в этой теме уже давно, старик.

Кулишов дипломатично промолчал.

Выйдя из здания редакции, Багрянский в раздумье пошёл по Неглинке. Что всё-таки подвигло всегда осторожного Кулишова столь активно ввязаться в эти тёмные дела? Почему он готов выложить такую кругленькую сумму на независимое расследование? Только ли им движет забота о раскрутке журнала? Или всё-таки заказ? Тогда от кого? А может, он знает нечто такое, о чём пока умалчивает и хочет, используя меня, предать это «нечто» гласности? Что-то здесь не так.

Безрезультатные размышления на заданную тему привели Багрянского к единственно правильному выводу: надо срочно найти Духона и Мацкевича. Одна голова – хорошо, но когда сразу три… Словом, будет о чём посоветоваться. Тем более после их встречи с Зоммером и Фроловым и их рассказов картина в этом сериале убийств отнюдь не столь однозначна, как с газетных страниц.

За столом в доме Духона на Рублёво-Успенском шоссе чинно сидели двое мужчин. Александр и Зоммер уже были «тёпленькими».

– У вас, господа, гулянка? – спросил Лев разочарованно. Он примчался сюда по делу, а дела, судя по всему, не получится.

– Мы ищем взаимопонимания, – быстро объяснил Духон. – Вот ты меня, Лёвушка, понимаешь, а этот шваб не понимает.

– Чего уж тут не понять, – не стал развивать тему Багрянский, скосив глаза на три порожние бутылки шампанского. – О чём хоть дискуссия?

– Зоммер требует, чтобы я срочно его отправил из России. Он, видите ли, не верит тому, в чём я его убеждал в прошлую встречу.

– А в чём ты меня убеждал? Напомни, – подал голос Курт.

– Вот видишь, Лёвушка. Как можно с ним разговаривать, если он не помнит, с чем пожаловал.

– Не помню, – гордо сказал адвокат и икнул. – Ты помнишь?

– Я обещал тебе неприкосновенность в России, потому что ты никому здесь не нужен. Теперь вспомнил.

Интересно, сколько у них будет длиться перебранка.

– А ещё он не желает отужинать устрицами, – неожиданно пожаловался Духон. – Боится, что не свежие. Понимаешь, Лёвушка, у меня и не свежие!.. Он просто боится покушения на свою жизнь.

– Да, боюсь. Здесь у меня всех контрагентов поубивали. Меня чуть не убили.

– Бредит парень. Это Турова и Полётову он считает своими контрагентами. Совсем допился. Не хочет из моего дома уходить. А я в общежитии жить не хочу. Понимаешь? Придётся его высылать из страны. А то не ровен час ещё действительно ведь убьют. Я бы сейчас его точно убил. Русского языка не понимает.

Александр говорил уверенно, чётко, хотя был хорошо выпивши. И от этого их диалог становился всеё смешнее и смешнее.

– А ты, мой дорогой соавтор, что пожаловал? Тоже боишься за свою жизнь?

«Сейчас я им обоим испорчу настроение, если сразу брякну, что подрядился писать статью о сериале убийств», – подумал Багрянский.

– Что-то вроде того.

Он довольно коротко рассказал о предложении редактора журнала и о том вознаграждении, которое тот ему посулил.

– Бедненький. Ему, видите ли, не хватает денег, – с иронией заметил Духон.

– Денег никогда не бывает много. Вам, толстосумам, этого не понять. Правда, господин Зоммер?

Обрадовавшись, что с ним ещё советуются, адвокат охотно кивнул.

– Зачем тебе это надо, Багрянский? – уже серьёзно, на глазах трезвея, спросил Александр. – Штука-то опасная.

– Не опасней того, чем мы здесь занимаемся. Зато какие открывает возможности! По крайней мере, мне так показалось.

– Какие такие возможности? – засмеялся Духон. – Сейчас сюда пожалует Мацкевич. И знаешь, с кем? С самим прокурорским генералом Волиным, главным у них следаком. Вот-вот будут. Так что подождём.

Багрянский сначала опешил, а потом обрадовался, сообразив, какой материал нежданно-негаданно плывёт ему в руки.

– Смотри, Зоммер, как заблестели у него глаза! Нет, это у борзописцев неистребимо. Давай присаживайся, пока устрицы не кончились. Видишь, на столе, окромя устриц и шампанского ничего.

Через полчаса за столом уже сидело пятеро мужчин. Поначалу присутствие Волина несколько сковывало, но глядя, как тот активно присоединился к поглощению устриц и шампанского, натянутость постепенно улетучилась.

Наконец, когда на блюде остался лишь тающий лед, хозяин дома решил перейти к делу.

– Чудеса, да и только! – вдруг воскликнул хозяин дома. – Кто бы мог подумать, что сама прокуратура попросит помощи у пенсионера Духона, которого, было дело, сама когда-то навязчиво преследовала?!

– Извините, Александр Павлович, но я бы вас поправил. Не прокуратура, а всего лишь один её представитель.

– Никак не могу принять вашу поправку, уважаемый Виталий Валентинович. Для меня даже районный прокурор есть олицетворение прокуратуры в целом. А тут пожаловал генерал…

– Прокурорский, – скромно добавил Волин. – А пришёл я действительно за помощью, даже за советом, если выражаться точнее. Вот, к Леониду Сергеевичу…

Духон изобразил нечто вроде поклона в адрес гостя, но обратился к Мацкевичу:

– Бывает же в жизни и такое! Должен признаться, Леонид Сергеевич, что на этот раз интересы прокуратуры и нашего скромного сообщества каким-то чудесным образом совпали… Я ведь и сам, дорогой полковник, хотел поручить вам заняться расследованием странных серийных убийств моих бывших коллег. Разумеется, не устраивать там никаких слежек, засад, облав… не знаю, что ещё есть в арсеналах расследования. Лично мне нужна аналитика. Чистая аналитика. Умозаключения. Теперь, как я понимаю, этого желает и прокуратура. И Лёвушке, похоже, может понадобиться ваша помощь. Кстати, у него имеется заманчивое предложение от владельца одного столичного издания провести независимое журналистское расследование. И знаете, сколько ему посулили за это?.. Не поверите!.. Аж пятьдесят тысяч евро! Сначала я хотел было отговорить его от этого соблазна, но потом подумал – а почему и нет?! Хотя, конечно, истина стоит куда дороже предложенной суммы! Тут как раз я сам готов доплатить… Даже прокуратуре! Ха-ха!

– Что ты так разошёлся, Саша? – мягко положив руку на плечо друга, спросил Багрянский.

– Да, действительно, зачем всё это лично вам, Александр Павлович? – обретя наконец привычное хладнокровие, поддержал журналиста Мацкевич.

– А затем – я вам, помнится, говорил об этом, да и Зоммеру тоже, – что и у олигархов на пенсии ещё остались принципы. Буду со всеми предельно откровенен. Не только последние трагические события в Москве воскресили во мне давнее и жгучее желание разобраться, кто же всё-таки был главным виновником разорения моей бывшей империи и главным «героем» дефолта. Разбудил меня, как ни странно, этот странный правдоискатель Фролов.

При упоминании этого имени Зоммер словно очнулся от дрёмы.

– Что? Что, Павел?

– Ничего, герр Зоммер, дремлите на здоровье, – поспешил его успокоить Духон и продолжил: – Этот вопрос вот уже восемь – нет, девять лет, – точит меня изнутри, как незаживающая язва… Сам я убеждён, что виновны не только тогдашние российские правители. Это было бы слишком просто. Есть у меня, разумеется, на этот счёт свои соображения, догадки, предположения… Но одних моих догадок, уважаемые господа сыщики, недостаточно.

– Вас вполне можно понять, Александр Павлович, – живо откликнулся генерал. – Хотя, признаться, я не в теме тех далёких событий. Даже несмотря на то, что довольно долго занимался Туровым. Не могу понять другого. Почему вы так убеждены, что, раскрыв тайну недавних убийств, можно найти виновников дефолта?

– Вы хотите, чтобы Мацкевич помог вам в этом деле? Отлично! Только тогда и вы помогите мне!

– Конкретней, пожалуйста.

– Охотно. Друзьям я уже как-то говорил, что в жизни все взаимосвязано. Если, например, с каких-то банковских счетов деньги испарились, то, хоть убей, где-то они – рано или поздно – должны обнаружиться. Кстати, благодаря Зоммеру я лишний раз в этом убедился. А мы будем заниматься своим делом – аналитикой и время от времени с помощью Лёвы выстреливать в прессе. Уверен, что при этом те, у кого рыльце в пушку, засуетятся.

– И при удобном случае кого-то прибьют из-за угла, – мрачно закончил фразу Багрянский.

– Помолчи! – отмахнулся от него Александр.

Неожиданно Духон резко встал из-за стола и спустился с террасы в сад.

– Вы не задавались вопросом, почему все эти убийства в Москве, да ещё в узкой банкирской среде, произошли так внезапно? Что послужило импульсом?

– Лично я задавался таким вопросом, – живо откликнулся Мацкевич, – но никаких реальных, обоснованных догадок у меня пока нет. Можно, конечно, предположить, что подоплёка, как всегда, политическая. Весной будущего года предстоят выборы в Госдуму, а осенью начнётся президентская гонка! Самое время замутить воду…

Мацкевич пожал плечами. Почему нет?

– У меня тоже имеется одно предположение. Правда, в отличие от вашего несколько абсурдное. Обратите внимание: как только Зоммер с Фроловым объявились в Москве, кто-то сразу дал отмашку на отстрел, – высказался Багрянский.

– Так-так, кажется, улавливаю! – осенило Мацкевича, и он воскликнул: – Уж не хотите ли вы сказать, что некто серьёзно препятствует расследованию нашей парочки здесь, в Москве, и не нашёл ничего лучшего, кроме как убивать свидетелей? Зачистить поляну, одним словом.

– Интересно, – задумчиво протянул Духон, – впрочем, сейчас это уже неважно. Хотя мысль очень любопытная.

– Давайте всё же тогда определимся, кто с кем схватился в этой истории? – предложил Волин.

– Тут и определяться нечего. Все на виду, – не согласился Багрянский. – С одной стороны, те, кто хочет добраться до каких-то мифических досье, а с другой – те, кто хочет этому помешать.

– Если бы было всё так просто, дорогой Лев Владимирович, то многого не произошло бы. Ответьте, пожалуйста, все. Кто, по-вашему, заказчик убийств? – оживился Мацкевич. Он почувствовал себя на своей любимой стезе.

– Да кто угодно, – счёл необходимым высказаться первым Волин. – Например, ФСБ, СВР или конкурирующее со всеми сразу агентство Кушакова.

– Кремль! – выпалил Багрянский. Но сразу сам себя поправил: – Хотя это почти то же самое, что сказали вы, генерал. По собственной инициативе эти службы вряд ли бы действовали.

– Заказчиками могут быть те же самые виновники дефолта, но рангом выше, чем Туров. Много выше! – предположил Духон. – Обратите внимание – убивают в основном третьеразрядных банковских начальников. Спрашивается, кому они нужны? Какими тайнами владеют? Наверняка какие-то махинации с отмывкой денег. Вот здесь, мне кажется, собака и зарыта.

– Это Блейк! Искуситель моего доверителя Пашки Фролова, – ещё как следует не протрезвев, брякнул адвокат. – Иностранцам можно участвовать в ваших гадалках?

– Кто этот господин? – наклонившись к Мацкевичу, тихо спросил Волин. За столом ему было неудобно расспрашивать, а потом он об этом забыл поинтересоваться.

– Так это же тот самый адвокат Зоммер, кейс которого разыскивали твои служивые, – так же тихо ответил полковник.

– Надо же, и он здесь? Честно говоря, я даже фотографии его не видел. Раз он здесь, у Духона, значит неспроста. А кто такой Блейк, о котором вспомнил адвокат?

– О! Этот долгая история, так сразу и не расскажешь…

– Что вы, господа, шепчетесь? Мы тоже хотим знать. Вы не замерзли? Ночи уже совсем не тёплые. Хотите чаю, кофе? – предложил хозяин.

– Хотим! – дружно воскликнули все.

– Можно и что покрепче, – добавил Курт, кутаясь в плащ.

– Сейчас он окончательно протрезвеет и до него дойдёт, что ты прокурор, – вновь наклонился к уху Волина отставной полковник. – То-то будет визгу.

Спустя несколько минут, вернувшись из сада в дом, компания увидела на столе сладости, фрукты, чайник и рюмки под Porto. Бутылка этого явно недооценённого в России напитка тоже стояла на скатерти.

Когда все выпили, Мацкевич на правах арбитра важно сказал:

– Зерно имеется во всех ваших догадках, господа-товарищи. И если позволите, к этому я ещё вернусь. А сейчас позволю себе несколько расстроить моего старого друга. Мог сделать это ещё у себя дома, но теперь понял, что лучше пусть это будет здесь. И знаете почему? Потому что это очень важный нюанс в наших версиях. – Тут Мацкевич повернулся к взволнованному таким неожиданным поворотом Волину и строго спросил: – Ты хотя бы догадываешься, Виталий Валентинович, что, как это ни прискорбно звучит, тебя просто подставили, поручив возглавить следственную бригаду?

– Всё те же, ревизор и немая сцена, господа, – от души рассмеялся Багрянский. – Вы бы сейчас видели себя со стороны.

– Не мешайте, – остановил его Мацкевич. – Да-да, дорогой мой Виталий, тебя специально выдернули со старой работы, дали должность лишь для того, чтобы ты в нужный момент возглавил данное следствие.

– То есть ты хочешь сказать, что кому-то наверху давно было ясно, что Турова убьют? – упавшим голосом спросил Волин. – Ври, да не завирайся.

– Нечто в этом роде, – не обращая внимания на последние слова генерала, продолжил Мацкевич. – Не забывайте, господа, что мои слова – это не обвинительное заключение, а всего лишь версия. Точнее, одна из версий. Не удивлюсь, если уже утром ты получишь прямой приказ из Кремля спустить на тормозах дела по убитым банкирам и, надо полагать, журналистки Полётовой. Сам знаешь, это в нашей стране вполне нормальная практика. По статистике, за последние пятнадцать лет из десятков подобных заказных убийств до конца были раскрыты лишь единицы. И то в ряде случаев преступления на кого-то просто повесили. Как говорится, если верхи не хотят, то низы ничего не смогут. Видимо, и сегодня никто в верхах не заинтересован, чтобы ты докопался до истины. И ты в этом смысле идеальная фигура. Неопытный, я имею в виду, в расследовании заказных убийств.

– Но у нас уже имеются подозреваемые лица! – воскликнул Волин. – Им будет предъявлено обвинение.

– Ты, Виталий, в настоящий момент не у Беркутова. Сам-то веришь, что говоришь? Газеты писали. Да, конечно, в худшем случае их могут даже осудить. Если дойдёт до суда.

– А меня сделают козлом отпущения, так?! Ты прав, Леонид! Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что мой перевод в прокуратуру тоже был кем-то специально задуман.

Едва сдерживая ярость, Волин опрокинул в себя бокал, забыв на минуточку, что в нём не водка, а Porto.

– Ты просто растёшь на глазах, дружище, – безжалостно констатировал Мацкевич. – Хотя может повернуться и иначе. Так что успокойся. Я же повторяю, это всего лишь версия. И если следовать ей, тебя могут даже повысить или поставить на расследование очередного громкого дела. Например, всяких там финансовых махинаций нашего лондонского затворника господина Эленского. Знаешь, сколько впереди ещё может оказаться интересненького?!

«Версии, версии, а что толку? – слушая Мацкевича, размышлял Багрянский. – Чтобы взять такую версию в статью, нужны хоть какие-то доказательства. Версии, конечно, всегда интересны, а найдёшь доказательства – тебе ещё рот заткнут или хуже того – пришибут, как шелудивого пса».

– Пойдём дальше, – продолжал излагать свои соображения Леонид Сергеевич. – Мы все полагаем, что убийства Турова и других банкиров, даже журналистки Полётовой, – всё это звенья одной цепи, так сказать, взаимосвязаны. Даже в газетах уже их обозвали сериалом. А я сомневаюсь! Что, если у каждого из этих преступлений свои мотивы и свои заказчики? Они только внешне кажутся в одной цепочке, потому что произошли почти одновременно, в один короткий промежуток времени. В этом смысле предположение, что некоторые тузы осуществляют вокруг себя зачистку, не лишено смысла. – Мацкевич сделал паузу и пригубил стакан с остывшим чаем. – Я не случайно ранее заметил, что несчастного Турова рано или поздно должны были ликвидировать. Ты же знаешь, Валентин, что досье Турова – это реальность. Оно, кстати, в чём-то перекликается с твоими материалами, которые ты добыл ещё в свою бытность в ФСБ. В них, называя вещи своими именами, компромат на сотни банков, тысячи персоналий, которые до, во время и после дефолта участвовали в отмывании денег и перекачке их за рубеж. А теперь пойди и залезь в те старые архивы. Много там найдёшь? Пока ты переезжал с Лубянки на Большую Дмитровку, все документы испарились, как те деньги, о которых давеча вспоминал Александр Павлович. Но вот у Турова, судя по всему, что-то осталось. И он умело это использовал. Заняв высокий пост в нацбанке, он скорее всего начал шантажировать, с одной стороны, криминальных банкиров, а с другой – скажем, частых лиц, которым сам же помогал легализовать деньги на Западе. И в этом деле у него были свои подельники, которые ныне тоже в мире ином.

– Подождите, подождите, Леонид Сергеевич, – вновь встрепенулся Багрянский. – Очень уж ловко вы тасуете колоду. Я сам был на последней пресс-конференции Турова, где он дал всем понять, что совесть у него якобы чиста. И что он готов передать своё досье кому надо. А вы говорите – шантаж индивидуалов…

– Не вижу в этом противоречия, пресс-конференция очень эффективный способ для шантажа. Как в политике, так и в криминальных делах.

– Где Туров и где чистая совесть?! Прости, Лёвушка, но ты явно перегнул. Если бы я его не знал как облупленного… – начал было Духон, но, спохватившись, замолчал. И без слов было понятно, о мёртвых либо хорошо, либо ничего. – Вот следователи – другое дело. Им всё позволено.

Невольно Александр вспомнил, как узнал об убийстве Турова. Он тогда, кажется, сидел в столовой и смотрел телевизор. На экране был сюжет с заседания Европарламента. Выступал министр иностранных дел России Листов. Пыжась изо всех сил, он пытался убедить присутствующих в том, что ни власти, ни спецслужбы его страны не имеют никакого отношения к недавним трагическим событиям в Москве, что заказные убийства банкиров и журналистки не имеют никакой политической подоплёки.

И тут же противореча самому себе, министр вдруг заявил, что, возможно, эти громкие преступления совершены при содействии и сценарию внешних сил, стремящихся дестабилизировать политическую ситуацию в России. Зачем ему оправдываться?

Надо же?! Убили Турова. Прислушиваясь к самому себе, Александр не понимал, как к этому относиться. Эта личность была знакома давно, но, увы, не с лучшей стороны. Имя убитого чиновника неразрывно ассоциировалось с августовским крахом девяносто восьмого года. Именно из-за таких банковских деятелей, как Туров, Духон оказался в списке без вины виноватых, которых власти, при самом активном участии той, нацбанковской команды попытались сделать козлами отпущения.

Нет, он не злорадствовал относительно гибели Турова – человек есть человек и никто, кроме Бога, не вправе отнимать у него жизнь. Но и человек должен отвечать за свои поступки…

– Кстати, в его пресс-конференции, – слова отставного полковника вернули Духона к реалиям, – лично мною усматривается некий демарш. Туров в какой-то момент испугался за свою жизнь и решил выйти из игры. Не удивлюсь, что именно на этой почве он сблизился с Полётовой. А там уж вольно или невольно, увел её за собой в могилу. Хотя это не столь очевидно. К теме журналистки я вообще хотел бы вернуться отдельно.

Так вот, тем, кто платил Турову, не понравилось, что он стал самовольничать, и незамедлительно лишили его лицензии. Это я так, фигурально. Остается только выяснить, кто платил Турову? Чиновники, которым он помогал отмывать деньги, платили ему комиссионные. Банки? Тоже комиссионные или взятки. В таких случаях далеко не всегда лишают жизни. Скорей сторговываются. А вот если предположить, что у Турова все же был таинственный хозяин, который платил ему за работу и послушание несравнимо больше, чем составляли комиссионные и взятки, получается, что он и является заказчиком убийства!

Слово «убийство!» прозвучало в зале столовой как раскат грома. Все стали оглядываться по сторонам, словно убийца был рядом.

– Блейк! – на сей раз твёрдо, по-видимому, окончательно протрезвев, вдруг вновь сказал адвокат из Страсбурга. – Александр Павлович, вывезите меня поскорее в Европу!

Но на него никто не обратил внимания, пожалуй, кроме бывшего главного аналитика ФСБ, поскольку его сокровенные мысли, как ни странно, перекликалась с эмоциями Зоммера об американском миллиардере. В его памяти расплывчатым абрисом всплыло лицо тогда совсем ещё юной Лилии Гордон, и от этого невольного воспоминания у него защемило сердце. Фамилию Блейк, в отличие от всех присутствующих за столом, Леонид Сергеевич знал очень, очень давно. Даже раньше, чем он вновь услышал её в связи с историей Фролова.

– С убийством Турова и других банкиров мне, например, всё ясно. Но первая статья для журнала будет не о частностях, – важно изрёк Багрянский.

– Сейчас это неинтересно, Лёвушка, – попытался урезонить друга Александр.

– Нет. Я тоже, как и Леонид Сергеевич, имею право поделиться своими мыслями.

Зная характер друга, Духон понял, что отвязаться не удастся и, подперев подбородок руками, сделал вид, что готов слушать.

– Искать заказчиков убийства абсолютно бесполезно! – выпалил Лев. – Кто-нибудь из вас, господа, помнит детектив Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»?

– Ну? – Волин с удивлением уставился на Багрянского.

– Там убийцу из чувства мести закалывают ударами кинжала одновременно двенадцать человек…

– И что вы хотите этим сказать? – вновь спросил Волин.

– А то! Как Пуаро может доказать, после чьего удара наступила смерть? Кто юридически настоящий убийца? Так и в случае с Туровым. Вы сами тут говорили, что немало народу мечтало, чтобы этот злой гений поскорее убрался на тот свет. Так что среди тех, кто держал курок на взводе, были все. Или почти все. Чиновники, которых он мог шантажировать. Банкиры, у чьих банков он грозился отозвать лицензии. Начальники, которых он вдруг послал на три буквы. И даже этот неизвестный всем нам Блейк. Тот самый, кто купил с потрохами нашего учёного Фролова. Лишь бы тот его излечил. А как Блейк узнал о Фролове? Когда тот, собственно, и заварил кашу – подал иск в Страсбургский суд на гипотетических виновников дефолта. Не кажется ли странным подобное совпадение?

– Ну и загнул ты, Багрянский! – только и вымолвил Александр. – Занятная получится статейка!

– Да-а, озадачили! – почесав макушку, поддержал его генерал Волин. – Кто ж способен разгрести подобные авгиевы конюшни?!

– Вот о том я тебе и толкую, – тяжело вздохнув, ответил Мацкевич. – Тем не менее находятся дураки вроде нас с тобой, которые как донкихоты бросаются в бой с ветряными мельницами. Да, конечно, зло – данность нашего бытия. Но это не значит, что с ним не надо бороться.

– Что это вы все, господа, в философию ударились? А мне, между прочим, единственному из вас завтра с утра на работу, – грустно заметил Волин.

У хозяина дома сложилось впечатление, что прокурорский начальник собрал нужную ему информацию и поэтому заторопился.

Вена. Кому – пули, кому – бабули

Самым мучительным в неожиданном отпуске бывшего главы нацбанка Осинина были, как ни странным может показаться, самые обычные завтраки. Случайные знакомые по отелю всякий раз, проявляя радушие, приглашали вальяжного отдыхающего из России за свой столик и всякий раз обращали внимание на некоторые странности в его поведении за завтраком.

Что бы Осинин ни заказывал пышнотелой тирольской официантке, он неизменно под самыми разными предлогами требовал поменять принесённое ею блюдо. То тарелка недостаточно подогрета. То в безобидном салате он находил овощ, который якобы ему вреден. То ещё что-то. Словом, на придирки он оказался мастак.

Положение усугублялось тем, что официантка все его подобные причуды относила персонально на свой счет, так как не могла даже предположить, что он вёл себя совершенно так же в любом заведении этого курорта. И только лишь тогда, когда ноги несли его в самое неожиданное место, гденибудь на отшибе, Осинин давал волю аппетиту. Ел всё подряд и даже впрок.

Объяснение всему было одно: с недавних пор Константин Дмитриевич стал бояться за свою драгоценную жизнь. Его тоже убьют? Или отравят?

«Драгоценной» жизнь была для Осинина не только потому, что он непотребно любил её всем своим естеством. Просто в отличие от других у чиновника водились деньги. Много денег. Точнее, очень много денег, которые ещё в бытность руководителем банка он накопил, занимаясь крупными финансовыми махинациями.

В известной мере Осинин мог даже гордиться тем, что в пресловутом списке виновников дефолта девяносто восьмого его фамилия числилась в первой десятке, где-то по соседству с тогдашним премьером, главой президентской администрации Огневым и своими заместителями, включая Турова.

Убойный список. Туров уже мёртв! Кто очередная жертва? Ещё не выбрана? Или уже?! С этими мыслями Константин Дмитриевич просыпался и ложился спать уже больше месяца.

Первой забила тревогу жена, Зинаида, когда обнаружила дома в кабинете мужа папку с какими-то вырезками из газет. Точнее, папка лежала на столе Константина уже несколько дней, что само по себе было из ряда вон выходящим: муж никогда не давал бумагам залеживаться без движения. Подогреваемая жгучим любопытством, супруга экс-банкира не удержалась и заглянула в неё.

«Фи, что за чушь? – сразу подумала она. – С каких пор Котик стал делать вырезки из газет?» Но по мере того как до неё стал доходить смысл написанного, супруге банкира стало не по себе.

«…в Вильнюсе вместе с джипом взорвали одного из менеджеров питерского отделения банка „Ростром“ Бабкина…»

«…в Киеве застрелили владельца коммерческого банка Дерко, тесно связанного с российскими финансовыми кругами. Имя этого украинского олигарха упоминали в связи с допросами по делу банкира Турова, убитого более месяца назад…»

Красным фломастером были жирно подчёркнуты именно эти выдержки.

А вот ещё. Супруга перевела взгляд на отдельно лежащий утренний номер газеты «Мегапресс». На первой странице этой «жёлтой» газетёнки ей бросился в глаза заголовок «Пугающая стабильность!».

Публикация изобиловала подробными описаниями случившихся за последнее время в Москве и области нераскрытых убийств. Заканчивалась она текстом, также удостоенным вниманием супруга, поскольку была подчёркнута всё тем же красным фломастером.

«На фоне недавних убийств высокопоставленного банкира Алексея Турова и известной журналистки Аллы Полётовой все последующие трагические события выглядят особенно вызывающе. Реалии, при которых громкие убийства происходят буквально каждую неделю, – это настораживающая «стабильность» для общества в целом и недобрый звонок, точнее – колокол для тех, кто замешан в грязных финансовых авантюрах, связанных с дефолтом…»

Постояв ещё пару минут в кабинете мужа, супруга прислушалась к шорохам ожившей квартиры в районе Смоленской площади.

Эта грозная с виду, мужеподобная баба, напоминавшая своими пышными формами колхозницу знаменитой скульптуры Мухиной, держала на себе дом, регулярно таская в него всё, что попадёт под руку. Одних запасов продуктов, сосредоточенных в доме Осининых, хватило бы, пожалуй, на любую отдельно взятую экспедицию полярников к одному из полюсов.

– Что, Котик, опять перенапрягся мыслями? – первым делом спросила жена, заглянув на кухню.

Она сразу обратила внимание, что завтрак на столе стоял нетронутым, а муж занимался странным делом. Осинин, грузный мужчина лет шестидесяти, с окладистой, аккуратно подстриженной бородкой а-ля рюс, тупо смотрел на свои отёкшие, синюшные ступни, которые он дедовским методом отпаривал в алюминиевом тазике, пытаясь таким образом сбить артериальное давление.

– Ты почему не позавтракал, дорогой?

– Что-то не хочется, – не поднимая головы, буркнул супруг.

– Не ври. Чтобы ты отказался от завтрака?! Да ни в жизнь не поверю. Давай выкладывай. Хотя я уже догадываюсь, что с тобой.

Константин Дмитриевич удивлённо взглянул на супругу и неожиданно спросил:

– Кто сырники готовил?

Слегка опешив, Зинуля уставилась на мужа:

– В каком смысле?

– В смысле, из кулинарии принесла или домработница вчера состряпала?

– Что-то раньше тебя это не волновало, дорогой. Что случилось?

Озираясь, как затравленный зверь, Осинин выпалил:

– На меня готовится покушение. Могут убить. Или отравить…

Жена как стояла, так и плюхнулась на стул. Её халат распахнулся, открыв некогда зазывные места.

– Опять за своё?

Она живо вспомнила о давнем покушении, когда по окнам их прежней квартиры палили из снайперской винтовки. Как потом оба долго тряслись, обивали пороги милиции с требованием гарантировать безопасность.

– Ты думаешь, опять те люди?

– Дура ты, дурой и помрёшь! – заорал на неё Котик. – Какие ещё «те люди»? Если бы я знал, те или не те…

Всплеснув руками, жена запричитала на все лады:

– А ты не бойся. Сейчас не девяносто восьмой год. Так просто даже не укусят, а ты сразу – «убьют или отравят». Пусть только попробуют! Ты же, Котик, теперь в их команде. Голубыми факелами заведуешь как-никак…

– Так Туров тоже заведовал не свечным заводиком, в нацбанке реально был чуть ли не первым лицом. И то мужика убили.

– Тогда, Котик, иди в Кремль. К своим друзьям, Крутову, Смирнову… Да что я тебя учу. Будто сам не знаешь, кому надо в ножки кинуться.

– Ну и дура же ты! – второй раз за утро обозвал жену Осинин. – Что они могут сказать, когда сами, похоже, в полной трясучке?! У всех рыльце в пуху. Скажут, сам, мол, выкручивайся! Им легко так говорить. До них не добраться.

– Как это – «сам выкручивайся»?! Ты ж тогда за всех отдувался. А нервы сейчас треплешь больше всех! Унёс бы больше – не было бы сейчас проблем и всяких там фобий. Спал бы теперь себе спокойно…

«Вот она, железная бабская логика!» – с грустью подумал Осинин, но вслух в третий раз за утро сказал:

– Заткнись, дурила, я никогда не был вором!

– Нет, конечно, вором ты не был! Куда тебе?! – возвращая в холодильник нетронутую еду, язвительно ответила жена. – Ты был просто мелким воришкой! Только дураки вроде тебя копят копейки, а умные миллиарды делают! С ума сойти можно. Бог дал ему возможность хоть на минуточку стать Ротшильдом, а он такой момент прозевал.

– Зачем душу терзаешь?! Я же тебе русским языком говорю, что не сегодня-завтра меня могут убить! – истерично заорал Осинин и неожиданно заплакал.

– Господи, ну кому ты нужен, чтобы тебя убивать?! Туров – дело другое! Он ещё при твоём правлении хорошо разжился. Да и потом зря времени не терял. Сам же не так давно говорил.

– Идиотка! Заткнёшься ты когда-нибудь или нет?! Лучше бы кипятка добавила в таз! – в новом приливе гнева закричал Осинин и тут же почувствовал, как бешено запульсировало в висках.

«А может, и вправду я зря так дёргаюсь? – попытался приглушить в себе страх бывший банкир. – В конце концов, в махинациях с ГКО участвовали не только я с Туровым. Там шуровал вовсю и Мотя Веселов – финансовый министр, и агнец божий – сам премьер Половинников… Проще вспомнить, кто не грел руки на ГКО. Почти все тогдашнее правительство было в деле. Большинство из них и сегодня на коне! Не станут же своего заказывать?!» Лихорадочно размышляя, Осинин панически боялся признаться себе в том, что опасается он как раз этих самых бывших соратников. Именно тех, кто все ещё числится в злополучном подрасстрельном списке.

Словно читая мысли мужа, супруга вдруг заявила:

– Я знаю, что надо делать. Тебе нужно срочно собрать манатки и слетать в Киев! Кто, как не Степан Викторович, может дать тебе дельный совет?! Он единственный человек, которому можно полностью довериться. Женское сердце не обманешь. Он действительно твой благодетель… Ну а если и он даст от ворот поворот – прямо оттуда, дорогой, отправляйся в Австрию. Приведёшь наш домик в порядок, может, даже съездишь подлечить нервишки куда-нибудь в горы. А там и я подъеду.

Пропустив мимо ушей последние фразы из тирады супруги, Константин Дмитриевич задумался. В её словах есть здравая мысль. Осинин хорошо знал, что Степан Викторович Белолицев всегда умел виртуозно косить под своего парня и косноязычного простачка. На самом деле бывший премьер, некогда отец родной для тогда ещё молодого Котика, ничего и никогда не делал себе во вред. Он являл собой удивительный симбиоз энергичного «красного» директора, способного крутым матерным словом решать все проблемы, и одновременно хитрожопого менеджера, обладающего удивительным чутьём находить деньги даже там, где их, казалось бы, не должно быть по определению.

Именно эти качества позволяли Белолицеву оставаться на плаву и пользоваться авторитетом среди властьпредержащих персон и нуворишей обновлённой России, даже когда его сослали на посольство. Но не просто послом, а «смотрящим» за газовой трубой в Европу. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Надо срочно лететь в Киев! Вмиг забыв о гипертоническом кризе, он зашлёпал босыми ногами в спальню. Собираться в дорогу.

Уже на следующее утро, а точнее, с восьми утра Осинин «дежурил» в приёмной Степана Белолицева, который по обыкновению запаздывал.

– Может, ещё чашечку кофе? Степан Викторович обещал скоро прибыть, – извиняющимся тоном обратилась к сидящему на диване бородатому московскому гостю миловидная секретарша. При этом она явно намеренно низко нагнулась над столом, чтобы тот по достоинству мог оценить великолепие её упрятанного под блузку тела.

– Не беспокойтесь, – натянуто улыбнулся Осинин.

Лишь где-то часам к одиннадцати в приёмной наконец появился Степан Викторович.

Белолицев не мог сдержать удивления:

– Сам Осинин! Да ещё в таком виде? Ты когда в последний раз бороду расчёсывал?

– Так я прямо с самолёта, и к вам…

– Велико счастье. Пожаловал. Ну, проходи, если явился.

Когда гость вкратце, перескакивая с одного на другое, изложил причины своего приезда, Степан Викторович ещё долго осмысливал то, что услышал.

– Всё ясно. Но ко мне ты что притопал?! Я что, комиссар Мегре или мать Тереза?! Мне здесь и без тебя проблем хватает! – Белолицев резко провёл ладонью по шее. – Самому впору удавиться.

– Как же вы не понимаете? Я специально приехал к вам за советом. Как мне поступить? Что делать? – с надеждой заглядывая в глаза бывшему покровителю, щебетал Осинин.

– Раньше думать надо было. А сейчас уж поздно. Или сухари сушить, или выжидать. Ты же в Генпрокуратуру с повинной не пойдёшь? – Белолицев достал из ящика письменного стола таблетку «Алка-Зельцера» и бросил в стакан с водой. – Может, и тебе? – участливо предложил он Осинину.

– Что вы, Степан Викторович? Мне без надобности.

– Да? – с сомнением переспросил бывший премьер. – А я почему-то подумал… Усталый вид, борода клоками… Кто знает? Послушай-ка, Костик, а тебя, случаем, не подослали ко мне, а? Что-то мне твой визит не ко двору! Нашёл где укрываться. Здесь уже неделю бригада прокурорских рыщет. Ведь писали даже, что Турова убрали хохлы. Стоит кому-нибудь из них увидеть нас вместе – разговоров не оберёшься.

– Да боже упаси, Степан Викторович, как вы могли такое подумать! – обиделся Осинин. Но известие о следователях прокуратуры его явно насторожило. – А вас не допрашивали по делу Турова? – осторожно спросил он.

– Ещё чего выдумал! Я президенту пожалуюсь. У нас с ним будь спок, всё в порядке. Целуемся при встречах.

– Так, может, вы и за нас похлопочете?

– Не боись, Константин Дмитриевич! – Белолицев вдруг улыбнулся, и лицо его обрело по-мальчишески шкодливое выражение. – Значит, говоришь, когда транзакциями занимался, понемногу крысил? Говоришь, совсем немного так?.. Где-то под десяточку отломил, так?.. Понимаешь, Костик, дело не в количестве украденных бабок, а в том, у кого ты это бабло украл!

– А у кого я украл? – недоумевая, спросил экс-банкир.

– Да у «семьи» ты украл! Вот ведь в чём проблема! А обворовывать родичей – это, брат, самое гнусное из преступлений! Так что ума не приложу, чем тебе подсобить…

Белолицев зевнул и сладко прикрыл глаза, как бы давая понять своему бывшему подопечному, что его присутствие здорово осточертело.

– Но вы-то знаете, что я ни при чём! Я не виновен! Я же действовал по указке сверху! Помогите мне, пожалуйста! – срывая голос на фальцет и впадая в истерическое состояние, закричал Осинин.

– Брось ты здесь орать, как баба с Бессарабки! Такие речи – ещё одна твоя ошибка, сынок. Чем я тебе могу помочь? Когда мог, помогал и вытаскивал тебя из дерьма. В «Факел» определил не на последнюю должность… Что, в конце концов, я тебе отец родной или нянька?! Кстати, ты отсюда куда?

– В Вену собирался. Туда ребята должны были заскочить – Половинников, Веселов…

– Хорошая компания говнюков. Ну и п…дуй туда. До встречи!

…Выйдя из здания посольства в полуобморочном состоянии, Осинин ощутил такую безысходность, что невольно подумал о добровольном уходе из жизни, пока ещё выпущенная хладнокровным киллером пуля не настигла его. Раз убийцы Турова отсюда, то почему бы не расправиться с ним именно здесь?! Константин Дмитриевич даже позавидовал покойному бывшему заместителю, у которого всё было уже позади – и страхи, и сомнения, и угрызения совести. А как жить ему в ожидании кары за прошлые прегрешения?

Помаявшись в Тироле на вынужденной диете и как следует похудев, Осинин вернулся в Вену. В девятнадцатом районе в незапамятные времена он прикупил небольшой домик, но ещё никогда там не жил. Константин не стал звонить никому из знакомых, сам довольно сносно убрал жилище и стал ждать. На днях должен был приехать Половинников, а с ним, может, ещё кто-нибудь из своих.

Пока Осинин в панике бежал из Москвы, о нём уже проявили некоторую заботу. В кабинете главы следственного управления Волина требовательно и громко зазвонил красный телефон. По прямой селекторной связи его в очередной раз вызывал генеральный.

«Опять с утра на ковёр!» – тяжело вздохнув, подумал Виталий Валентинович и нехотя снял трубку.

– Доброе утро, следопыт! – послышался в трубке густой баритон Беркутова.

– Для кого доброе, а кому иначе… – машинально перефразировав слова из известной песенки Окуджавы, ответил генерал. Он ещё не понимал, в какую сторону нынче завернёт начальство.

– Ну как, Виталий, тебя эта статейка в «Мегапрессе» не расстроила? Не бери в голову! Пора бы привыкнуть. Журналюги на то и существуют, чтобы не давать нам спокойно спать!

Тон Беркутова был на удивление спокойным и как будто не предвещал грозы.

– Извините, но я не читал никакой статьи, – спокойно сообщил Волин. – Так что пока и расстраиваться мне как бы нечего.

– Нечего, говоришь? Тогда поднимись ко мне, я тебя тогда сразу всем порадую. Ха-ха…

Волин застал Беркутова беседующим по телефону правительственной связи, поэтому, предусмотрительно оценив ситуацию, попятился назад, к двери. Однако Беркутов энергично замахал руками. Мол, давай заходи.

– Понятно, Илья Ильич, всё понятно. Не беспокойтесь, решим этот вопрос. Да, да, конечно… – как попугай трижды повторил в трубку Беркутов.

По всему было видно, что генеральный пытается поскорее закончить явно пустой телефонный разговор.

Минут через пять телефонный инструктаж из Кремля был закончен, и Беркутов, предварительно взглянув на часы, деловито обратился к генералу:

– Сначала пару слов о газете. Интересная там статейка, доложу я тебе. Такие версии… Интересно, кто этого Багрянского консультирует? Явно какой-нибудь спец из наших. Будет ещё продолжение. Вот я и думаю, как бы узнать, что в нём готовится? Тогда и мы могли бы сориентироваться лучше. Впрочем, что я тебе говорю, если ты газеты не читал. – Беркутов перекинул газету со своего стола на приставной, где устроился Волин. – Пока будешь читать, я тут с бумагами разберусь… – добавил он.

Ничего нового для себя в статье Багрянского начальник следственного управления не увидел. В ней было всё или почти всё из того, что они живо обсуждали той самой ночью у Духона. Журналист придал лишь версиям стройность и добавил отсебятины. Волина так и подмывало сообщить шефу, что и он был одним из соавторов статьи, хотя и косвенно. Но тогда бы пришлось признаваться во всём, а этого Виталий Валентинович делать не желал. Тем более что с той памятной ночи в таком необычном для него кругу Волин не мог не заточить зуб на начальника. Неужели и он не понимает, что подставил старого приятеля?!

– Прочитал?

– Любопытно. Хочешь, я попытаюсь по своим каналам разузнать о дальнейших публикациях? Сдаётся мне, что их будет не две, а больше.

– И пусть себе пишут. Лишь бы нас не дрочили, – грубо высказался Беркутов. И без всякого перехода продолжил: – Послушай, Виталий, тут такое дело… – Тыльной стороной ладоней, словно только что проснувшийся младенец, он потёр глаза. – Я даже не знаю, чего от тебя хотят. Словом, тебя вызывают в администрацию президента. Ты слышал, звонил Крутов? Так он и до этого звонил ещё дважды. Но я так толком не понял, что у них там стряслось…

– Кого вызывают? Что стряслось? – недоверчиво спросил Волин, который сразу уловил, что шеф чего-то недоговаривает.

– Ну, вернее, вызывали меня, но на двенадцать я уже назначил заседание Межведомственной координационной комиссии по борьбе с коррупцией. Поэтому придётся идти тебе.

– Нет уж! Если уж вы не поняли, чего там стряслось в Кремле, то мне и подавно не понять! – не скрывая своего раздражения, повысил голос Волин. – Отправьте туда лучше кого-нибудь из своих замов. Что, у вас замов мало?

Ему действительно жутко не хотелось идти на аудиенцию к «серому кардиналу» Кремля.

– Всё в том же дело. Будто сам не догадываешься! – неожиданно взвился Беркутов. – В серийных убийствах банкиров! Всполошились все вокруг! Особенно бывшие премьеры, министры, их замы, помы. Короче говоря, все «герои» дефолта. Дошло до того, что кое-кто из них явился в Кремль с жалобами и требованиями. Если, мол, мы не можем найти убийц, то хотя бы должны предотвратить аналогичные преступления в будущем. Мол, если мы в ближайшее время не раскроем эти дела, то следующими жертвами могут стать они. Короче, защиты просят…

– Кто конкретно явился? И какой защиты просят? – недоумённо пожал плечами Волин.

– Да вот Крутов говорит, что от их честной братии пришёл сам «киндер-сюрприз», бывший премьер, тьфу ты, запамятовал фамилию! Видишь, склероз наступает по всему фронту.

– Половинников, что ли? Точно, верный кандидат в покойники.

– Ну да, он самый. Не в смысле «кандидат», конечно. А в смысле, что он приходил. Потом звонками доставал бывший директор нацбанка, этот хер с бородкой. Сейчас он опять ведает финансами, в «Факеле», если память не изменяет.

– Дальше? – заёрзал в кресле Волин, предчувствуя новые для себя проблемы. – Если боятся, значит, есть за что. Пускай удваивают, утраивают себе охрану. Мы при чём?

– А то, что все эти особы, так сказать, особо приближённые к «семье» Уралова. Сейчас они трясутся от страха, опасаясь, что с ними может произойти то же самое, что с Туровым. Кстати, Виталий, ты, случаем, ничего не слышал о пресловутом расстрельном списке? Тогда, сразу после дефолта, говорят, его ещё Гайдамак собственноручно составлял. Но никто толком его не видел. Или не хочет признаться в том, что видел. И что он, например, в списке под первым номером.

– Ты о ком? – с нескрываемым любопытством попытался уточнить Волин.

– Это я так. Фигурально. А вспомнил к тому, что, может, поспрашиваешь знающих людей?

– Ага, щас! Гайдамак только и ждёт нашего допроса! – В этот момент душа Волина почему-то запела курским соловьём. – Вот здорово! Стало быть, на воре шапка горит! Рано или поздно до всех доберёмся. Так что пусть эти бздуны поскорее драпают за границу… Тогда и у нас особо важных дел поубавится, а то совсем зашились с этими заказными убийствами. Небось все эти ребятки немало денежек скопили на своих счетах за рубежом. А заодно и паспортов чужеземных. Недаром писали, правда давно, что этот самый «калиф на час» Половинников уже предпринимал попытки легализоваться в США.

– Так ты что, серьёзно о списке ничего не слышал? – хитро взглянув в глаза Волину, вернулся к теме Беркутов. Но не получив ответа, добавил: – Тогда заканчиваем демагогией заниматься и лясы точить! Звони немедленно в Кремль и разбирайся там, что да как!

– Вы меня, конечно, извините, товарищ генеральный, но никуда я не отправлюсь! – Волин едва сдерживался, чтобы не выругаться последними словами. – У меня тоже на сегодня назначен следственный эксперимент с теми двумя подследственными шофёрами. И потом, простите, мне некогда подтирать задницы проворовавшимся чинушам, кем бы они в прошлом ни были!

– Что значит – не пойдёшь?! Что значит – подтирать задницы?! – выпучив от удивления невыразительно-блёклые голубые глаза, заорал Беркутов. – Ты соображаешь, что ты несёшь?!

– Я-то соображаю, а вот некоторые!.. – в свою очередь повысив голос, ответил Волин, но тут же осёкся. Сработала профессиональная выдержка бывшего чекиста, и собравшись, уже спокойным тоном продолжил: – На самом деле, Валерий, надо заканчивать эту игру, будто мы ничего не видим и ничего не знаем. Мы всё-таки прокуратура, а не фирма по доставке обедов на дом. Должен всему быть предел. Мы, в конце концов, блюстители закона и законности. Ведь, по правде говоря, не Крутов нас должен вызывать в Кремль, а мы – Крутова! Нельзя же бесконечно быть на побегушках у этих кукловодов!

– Ты прав, конечно! Но… – Беркутов, тоже неожиданно охладив свой пыл, задумчиво уставился в потолок. – Вот построим правовое государство, тогда другое дело! Ну прошу тебя, Виталий, не в службу, а в дружбу – сходи ты к Крутову, а… – Генпрокурор умоляющим взглядом посмотрел на Волина.

– Опять сказка про белого бычка, – в отчаянии махнул рукой Волин и поднялся с места. – Ладно, сбегаю, благо недалеко. Но учти, это в последний раз.

– Не зарекайся, Виталий! – На лице генпрокурора отразилась горькая ухмылка.

Волин уже был почти на пороге начальственного кабинета, когда в комнате вдруг раздалась приглушённая трель аппарата правительственной связи. Генерал невольно остановился, интуитивно почувствовав, что сейчас ситуация может измениться.

– Беркутов у аппарата! Да, я всё понял, Илья Ильич. Спасибо! Всего доброго!

Повесив трубку, генпрокурор неожиданно расплылся в довольной улыбке:

– На этот раз нас с тобой пронесло!..

– В каком смысле пронесло? – не удержался от смеха Волин.

– Как в каком?! – не уловив двусмысленности в фразе, недоумённо уставился на него Беркутов. – Слышал? Аудиенция на сегодня откладывается. Так что занимайся своими делами. Но всё-таки будь готов на всякий случай!

– Ага, на всякий случай подмоюсь… – уже захлопнув за собой дверь кабинета, пробурчал себе по нос Волин.

– Боже! – чуть ли не на весь Венский лес или по крайней мере на ту его часть, где собралась компания, заорал в приливе эмоций Николай Половинников и трижды кувыркнулся на траве. – Тыщу лет не был в Вене! Здорово!

«Точно, „киндер-сюрприз“, – нелицеприятно подумал Осинин и неожиданно вдруг позавидовал Николаю. Что тот с президентом так удачно сошёлся на спортивной ниве. Кидали ли они друг друга на татами или нет – загадка. Но факт – прыгает при нём, как кузнечик, с должности на должность и в ус не дует.

– Если бы ещё собрались по другому поводу, тогда было бы совсем здорово, – заметил он вслух.

– Бросьте вы, право, бежать впереди паровоза, уважаемый, Константин Дмитриевич. Все в порядке. Вена. Свежий воздух. Сейчас местных кур отведаем. Или кто козлятинку предпочитает? Тут жарят замечательную козлятину.

– Мне всё равно, – ответил Осинин. – А вы как, Юрий Титович?

Третьим в их нынешней компании оказался сам Егоров, чье имя даже спустя пятнадцать лет после его исхода из власти все ещё являлось для большинства россиян, как красная тряпка для быка. Но в компании «яйцеголовых», Егоров был и оставался непререкаемым авторитетом. Все отлично помнили, что прежде всего именно с ним на рубеже прошлого века предпочитал вести диалог Запад. Ну, может быть, ещё Огнев удостаивался подобного внимания, который почему-то так и не собрался в Вену.

– Я, пожалуй, оставлю выбор за Мишей. Глядите, он уже бежит назад. Что заказал в ресторане, с тем и смирюсь, – облизывая губы, прошамкал Егоров.

Чётвертым в их компании был тот самый Веселов, окончательно облысевший со времен пребывания в Минфине. Тот самый финансовый фокусник, похоронивший с остальными сотоварищами первые всходы российского среднего класса.

– Ну, держись, Осинин! – ещё не отдышавшись, возбуждённо закричал он. – Поскольку ты нас сегодня гуляешь, я заказал по полной программе. Жаль только, что с вами не выпьешь как следует. Один не пьёт. Другой тоже не пьёт…

– Лично я выпью, – пробасил Константин. – Хотя если начистоту, все эти рестораны, тем более с выпивкой, как-то несвоевременно.

– Но питаться как-то же надо. Глядите, Егоров какой истощённый. Щёки впали.

Все дружно рассмеялись, даже Юрий Титович, который счёл необходимым по пути к ресторану через зелёное поле объясниться по поводу собственного похудания.

– Заметьте. Никакой диеты. Если, конечно, желудок не побаливает. Только спорт, длительные прогулки…

– Ну да, спорт, прогулки. Совсем как Туров… Не боитесь ли, господа, что на одной из прогулок получите пулю в живот и контрольный поцелуй в голову?

– Почему поцелуй? – не понял Егоров, остановившись.

– Это он анекдот вспомнил, – охотно пояснил Николай Половинников. – Только ты всё преувеличиваешь, Константин Дмитриевич. Чего ты-то боишься?

– Боюсь, друзья. Боюсь. Вот иду в ресторан и боюсь, что там меня отравят.

– И нас вместе с тобой? – секунду подумав над подобной перспективой, спросил Веселов и совсем уж неожиданно добавил: – Милая перспектива. А ты, кстати, с кем-нибудь делился, что поведёшь нас сюда?

– Конечно же нет. Ты же сам заказывал. Береженого Бог бережет, – поспешил успокоить Осинин.

– Что вы с ума все посходили? – нервно заговорил Половинников. – Я же в машине русским языком сказал, что беспокоиться нечего.

– Во-первых, ещё не все посходили, – тактично заметил Егоров. – А во-вторых, всё-таки интересно, что вы там, в Кремле, выхлопотали для нас, уважаемый Николай. Хотя, насколько я понимаю, тамошние сидельцы вряд ли способны дать индульгенцию, что ни с кем из нас ничего плохого не случится. Если бы вы ещё сказали, что на нашу собственность не позарятся, то это ещё куда ни шло. Можно поверить. И знаете почему?

– Я знаю. Я знаю почему, – как на уроке поднял руку Веселов. – Потому что у нас нет ни заводов, ни терминалов, ни буровых вышек.

– Примерно это я и хотел сказать, – согласился Егоров, – но с одной лишь ремаркой. Индульгенцию там не дают. А вот заказ иного рода…

– Вы имеете в виду Турова? Надеждина? – в ужасе спросил Осинин. – Но им зачем это нужно? Уж кто-кто, а они не пострадали никоим образом ни в дефолт, ни до него, ни после него.

Компания уже приблизилась к ресторану «Вальшинкен» – длинному одноэтажному строению, стилизованному под избу на неком скотном дворе. Бывая здесь раньше, все, безусловно, знали это заведение, где всегда было вкусно, людно, шумно. Последнее условие, учитывая тему их встречи, было немаловажным.

Когда подали еду – кому зажаренных на гриле кур и баранину, кому крольчатину в сметане, в центре стола на всех поставили большую миску знаменитого венского картофельного салата, разговор как бы свернулся сам собой. Все с видимым удовольствием занялись поглощением недурной пищи.

Особенно усердствовал всерьёз изголодавшийся Осинин. Кости барана в его руках трещали, как щепки для костра. Впрочем, и сотоварищи тоже не отставали. Даже Егоров с неимоверной скоростью поглощал кроличий бульон, хорошо сдобренный пряностями и сметаной.

Вино, как было объявлено ранее, пили лишь Веселов и Осинин. Вдруг все разом заделавшись венскими патриотами, отказались от Бордо и пили исключительно молодое вино из долины Вахау. Только насытившись, они позволили себе думать о чём-то другом.

– Вы, Константин Дмитриевич, всё вспоминаете покойного Турова и как бы примеряете его судьбу на себя, – неожиданно для всех осмелел Веселов. – Так вот что я вам скажу. Оставьте, господа, Турова в покое. Не обижайтесь, но он – это далеко не вы. А вы уж совершенно точно на Турова не похожи.

– Это ещё почему? – усердно вытирая бородку салфеткой, явно обиженно спросил Осинин.

– Котик, не строй из себя козлика. Чего тебе непонятно? Это я должен на самом деле дрожать. А может, даже лежать рядом с Туровым. Потому что никто из вас не марался в грязных деньгах, как мы с покойником, не стирал их, не отмывал, называйте как соблаговолите. Вы всегда жили по принципу: что и, главное, сколько поднесут на тарелочке с голубой каёмочкой – на том и спасибо. Я не беру, разумеется, в расчёт ваши увлекательные игры на стоке. Простите, Юрий Титович, если я вас чем-то обидел, – Веселов персонально обратился к Егорову.

– Ну, почему же, почему же… Вы в принципе достаточно верно расставляете акценты. С одной лишь оговоркой…

Юрий Титович ещё даже не успел сказать, с какой именно оговоркой, как по неким, доселе не известным ноткам в голосе сотрапезника все поняли, с ним произошло что-то не то. Скромный гений реформ действительно повёл себя неадекватно. Сначала резко отодвинул от себя тарелку, а потом демонстративно задумался. Пусть видят, что он размышляет. Говорить или смолчать?

Возможно, в иной ситуации Зубр предусмотрительно не полез бы на рожон. Но постоянно, особенно в последнее время, наступать себе на горло уже не хватало сил. Тем более своим сверхинтеллектуальным умом Юрий Титович глубоко понимал, что в его ещё недавно удивительно размеренной жизни наступают смутные дни. А может, и годы?

Ему вдруг захотелось, будь он совсем юным мальчишкой во дворе, оттаскать Осинина за неопрятную бороду, этого законсервированного, словно в рассоле, Николая Половинникова отхлестать по тощей заднице, а Мишку Веселова изо всех сил стукнуть ложкой по лысине. Все они в мгновение ока стали Зубру ненавистны. Так пусть услышат.

– Я анализировал ситуацию, – будто собравшись с мыслями, авторитетно сказал Егоров. – Вы считаете, что любая кара избирательна? Если не воруешь, а берёшь взятки – получишь тюрьму. Если отмываешь деньги – для себя, своих сподвижников, – получишь поцелуй в лоб. – Анекдот, рассказанный часом раньше, явно Зубру понравился. – Нет, господа, избирательна не кара сама по себе, а те, кто её назначает. Кого можно спасти, сидя в Кремле, если не там назначили кару нашему товарищу Лёше Турову?!

– А где же тогда назначили? – Не выдержав напряжения, Осинин подался вперёд, насколько ему могли позволить остатки некогда гигантского живота.

Половинников, наоборот, при этом демонстративно отвернулся и стал смотреть в глубь зала, будто кого-то там выискивая. Он уже почувствовал, как Егоров невольно развенчивает его, Николая Половинникова, ту дутую значимость, с которой он явился перед бывшими сослуживцами и коллегами по реформаторскому цеху. Ведь «киндер-сюрприз» прибыл в Вену исключительно для того, чтобы похвастаться перед остальными. Мол, поддержка обеспечена. Их не тронут. Пусть спят спокойно.

– Если бы я знал, где принимают, – демонстративно прикрыв пушистыми ресницами глаза, дабы не дать усомниться приятелям, что на самом деле он-то знает, где проштамповывают эти решения, Егоров вдруг брякнул: – А Туров пострадал за свой язык – это раз. Стал кричать на всех углах, что он переродился! Стал святее Папы! Он стал трясти перед прессой компроматом на всех и вся – это два. Не надо было этого ему делать. И наконец, по имеющимся у меня сведениям, наш Лёша попытался выйти из игры. Порвать, так сказать, узы.

– С кем? – опять не выдержал напряжения Осинин.

– Можно только догадываться. Все же знают, на кого он работал в последние годы.

По выражению лиц солидных мужчин за столом Зубр понял, что те не знают.

– Я не рву никакие узы, – словно оправдываясь, правда, непонятно перед кем, вновь перевёл разговор на собственную персону Осинин и с грустью вспомнил, как совсем недавно его с матерком распекал бывший завхоз всех россиян, а ныне посол Степан Викторович Белолицев. Как он тогда сказал? Не явился ли я к нему с подставой?

– Да при чём тут вы? – в сердцах осадил его Зубр. – Хотя должен заметить, что вся история человечества – это история предательства. Большого ли, малого ли. Но предательства… Прошу прощения, господа, мне захотелось на воздух.

И не дожидаясь чьего-либо согласия, Зубр вышел.

– Ушёл, слава богу. Тоже мне учитель. Чистеньким захотел остаться. Боюсь, что не получилось, – зло прошептал ему в спину Половинников.

– Слушай, пока колобка нет, скажи, как там тебя встретили в Кремле? Что сказали? Только внятно скажи, – умоляюще попросил Осинин. – Вот Мишка тоже просит.

Голова Веселова уже лежала на руках, но он нашёл в себе силы кивнуть в знак согласия и извиниться перед коллегами. Мол, разомлел у живого огня. И угораздило же его заказывать столик именно в этом месте. Этой экзотикой уже вся Москва напичкана.

– В Кремль я сам не пошёл, – скороговоркой стал рассказывать Стас. – А прямым ходом к Кушакову, тому, который возглавляет Агентство национальной безопасности. Причём не на службу, а на дачу, в Архангельское. Так, подумал, вернее. Бывший премьер удивился, когда застал там не кого-нибудь, а начальника следственного управления Генпрокуратуры Волина. Прокурорский чин также несколько удивился встрече.

– В доме сейчас холодновато… Я распорядился накрыть стол в баньке. Вдруг у кого появится охота попариться, – словно извиняясь, обратился сразу к обоим гостям Кушаков. – К тому же ещё один хороший товарищ должен подъехать. А пока, если не возражаете, прогуляемся. Воздух здесь ядрёный, целительный, можно сказать. Недаром в этих местах Голицыны да Юсуповы дворцы и усадьбы себе строили…

– Что-то я не понимаю, – перебил рассказ Константин, – как вы втроём могли говорить о чём-то серьёзном?

– Если бы втроем, – со значением подчеркнул Половинников. – Я сам удивлялся. Даже поначалу расстроился. Зачем в такую даль тащился?

– Ты не думаешь, Николай, что весь этот спектакль готовился персонально для тебя? – напрямую спросил Веселов, который к тому времени немного пришёл в себя после выпитого и съеденного.

– Естественно, подумал. Мыслишка ведь лежит на поверхности…

Договорить он не успел, так как вернулся Егоров. Но втупую замолчать Половинников счёл слишком демонстративным вызовом.

– Первым нарушил молчание Кушаков, – продолжил рассказчик, неожиданно рассмеявшись. – И знаете, о чём он спросил Волина? В жизни не догадаетесь. – Ответа мужчин за столом ресторана в Венском лесу Николаю не потребовалось. Как ни в чём не бывало он продолжал: – Я чуть не упал, когда он спросил Волина, правду ли говорят, что тот контактирует с некоторыми бывшими олигархами? В частности, с Духоном. И тот не стал отпираться…

– И что? – сразу забеспокоились «бывшие».

– Представляете, этот Виталий Валентинович не стал отпираться, хотя в словах директора Агентства лично я услышал скрытый упрёк. Дальше рассказываю в лицах.

«Не скрою, контактировал в интересах следствия, разумеется. Консультации по банкирским делам», – объяснил прокурор.

«И какая тебе была польза?» – не замедлил поинтересоваться Кушаков.

«Ну, во-первых, Духон бывший крупный банкир и какникак непосредственный свидетель и даже в известном смысле жертва дефолта девяносто восьмого…»

«А при чём тут дефолт?» – неожиданно всполошившись, спросил Кушаков.

«При том, что нити и логика следствия по делу убийства Турова и других банкиров указывают на то, что корни и причины этих преступлений следует искать именно в истории дефолта…» – объяснил ему Волин.

– Так и сказал? – поперхнулся пивом Осинин. Слова «киндер-сюрприза» произвели на него гнетущее впечатление.

– Так и сказал, – подтвердил Половинников. – Да ты не дрожи раньше времени. Мало ли что сказал этот Духон?! Кто ему поверит? И чем докажет?!

– Ты не отвлекайся, дальше рассказывай, – попросил Веселов.

– Дальше мы потопали в баню. Гость Кушакова к тому времени уже прибыл.

Войдя вместе с Кушаковым в предбанник, довольно аляповато оформленный под горницу русской избы, Волин и Половинников застали стоящего к ним спиной возле пылающего жаром камина высокого мужчину лет пятидесяти. Он был в тёмно-сером невзрачном костюме и в светло-голубой рубашке с синим галстуком.

Стоило мужчине повернуться, как оба узнали Илью Ильича Крутова, «серого кардинала» Кремля, которого так за глаза называли все кому не лень.

«Что ж вы, Пётр Семёнович, гостя ждать заставляете?» – с натянутой улыбкой произнёс Крутов, по очереди пожав всем руку, начав почему-то с Волина.

Услышав известную фамилию, венские гости Осинина замолчали, хотя всем явно стало ещё интереснее. Даже Егоров, до этого момента скучавший, с любопытством взглянул на Половинникова.

– Что замолчал? – опять поторопил рассказчика бывший глава Минфина. – Давай дальше повествуй. Только скажи сначала. Вот все кому не лень кричат – Крутов! Крутов! Самая влиятельная и самая загадочная фигура в кремлёвской администрации. Не преувеличивают ли все эти придворные? Может, всё это миф?

– Ты, Мишаня, такие вопросы задаёшь, что так прямо и не ответишь, – явно увиливая, произнёс Половинников. Впрочем, это было неудивительно. Он единственный из присутствующих всё ещё тусовался на госслужбе. – Как ты понимаешь, я с Крутовым никогда чаи не гонял. Но ты сам подумай. Кто при нашем президенте может быть влиятельней его самого?

– Темнишь-то зачем? Нас тут никто не подслушивает. Хочешь – говори. Не хочешь – не говори, – накинулся на Николая Веселов.

– Что ты хочешь, чтоб я сказал? И при чём тут – подслушивают или нет? Конечно, Крутов не просто главный сборщик и подавальщик важнейшей информации для главы государства. На этого человека официально возложена обязанность по защите государственной тайны, допуска и доступа должностных лиц администрации президента к секретным сведениям, относящимся к сфере национальной безопасности.

– Так бы и сказал, – успокоился минфиновец. – Только мне всё равно пока непонятно, как ты там оказался и кого защищал. Может, только себя?

Если бы в этот момент все посмотрели на Егорова, то непременно заметили, что он улыбается. Боже! О каких мелочах думают его бывшие сослуживцы и последователи?! Кто кого защищал?! И кому это важно? Сам Зубр тоже не знал о такой немаловажной подробности, которую сообщил Половинников, но виду не подал, лишь заёрзал на стуле.

…За ужином, устроенным гостям Кушаковым, присутствующие строили из себя рафинированную интеллигенцию и не позволяли себе говорить о делах. К спиртным напиткам никто так и не прикоснулся. На крытом белой скатертью столе присутствовала дорогая, но традиционно-стандартная закусь: копчёные рыбные деликатесы, чёрная и красная икра, мясное ассорти, соленья и салат оливье. И только под конец подали шашлык из свиной вырезки да осетрину на вертеле, что несколько скрасило впечатление. «А вот теперь, Пётр Семенович, можно и по рюмочке хорошего коньячку с лимончиком…» – попросил хозяина Крутов, словно передразнивая ласкательно-уменьшительную лексику Кушакова. Пригубив бокал с «Реми Мартен», кремлёвский чиновник внимательно и пристально посмотрел на главного следователя Генпрокуратуры. «Зная вашу безупречную репутацию, Виталий Валентинович, буду с вами предельно откровенен и лаконичен, – начал он. – Учтите, что я буду говорить, считайте, от имени руководства страны…» «Слушаю вас внимательно, Илья Ильич», – как клятву произнёс Волин и, чтобы как-то расслабиться, тоже приложился к коньяк. «Может, мне надо удалиться? – неожиданно для всех предложил Половинников. – Вы будете говорить о серьёзных делах…» «Не кокетничайте, – мягко оборвал его Крутов, – какие тайны могут быть от бывшего премьера? Так что сидите. Вы никому не мешаете. Тем более что у нас тут своя национальная безопасность. Правильно я говорю, Пётр Семёнович?» Крутов повернулся к Волину, так и не дождавшись какого-либо ответа от слегка осоловевшего от коньяка Кушакова. «У нас к вам два важных поручения, генерал. Одно, так сказать, оперативного плана, а другое – стратегического». «Да рожай ты, наконец, все жилы вытянул», – раздражённо подумал в этот момент Волин.

«По нашим, ещё не до конца проверенным сведениям, нити всех громких убийств, над которыми вы усердно работаете, тянутся за границу. И начало тому, как ни странно, положил иск в Страсбургский суд некого самозванца-учёного из Новосибирска Фролова. О нём вы наверняка слышали». «Как не слышать, – подтвердил Волин. – Мы всем следственным управлением гоняли за неким кейсом Зоммера. Так зовут его адвоката. Но чтобы нити убийства Турова, Полётовой и других тянулись от них? Что-то сомневаюсь». «А вы не сомневайтесь. По агентурным данным, полученным нами из США, деятельность этого Фролова и его адвоката – я имею в виду собранные ими документы – стала представлять угрозу политической стабильности и безопасности страны…» «Так за чем же дело стало? – искренне удивился Волин и вопросительно посмотрел на директора АНБ. – При чём тут прокуратура?» «Ну, рассказывай, Пётр Семёнович, – улыбнувшись, Крутов кивнул Кушакову. – Ты же наша национальная безопасность». «Чего тут рассказывать? Провал!..» – махнул рукой директор АНБ. «Господа, я не понимаю всё-таки, при чём здесь я и моё ведомство?» – с неподдельной тревогой в голосе вновь спросил Волин. «Мы знаем, Виталий Валентинович, что в розыске документов, похищенных у адвоката – ты правильно вспомнил – Зоммера, самое большое участие принял один из твоих следователей». «Было дело. Следователь Рыльцов. Он, собственно, и нашёл портфель с документами». «Вот видишь! – обрадовался Кушаков. – Только там какая-то мутная история с этими поисками. Ты бы, никого не пугая, порасспрашивал Рыльцова. Там замешан какой-то воровской авторитет, но это не так важно, его тоже убили. А вот убийца его, похоже, очень занятная фигура. Кстати, из наших… – Кушаков выразительно постучал пальцами по своему плечу, что означало людей с погонами. – Чуть ли не генерал в прошлом. Так вот, именно он, как мы сейчас подозреваем, мог оказаться убийцей вышеназванных лиц». «Да ну?!» – не стесняясь, присвистнул Волин, а у Половинникова полезли глаза на лоб. Он, наконец, начинал соображать, каким боком оказался в этой компании. «Вот-вот. Я тоже, как и ты, отреагировал, когда познакомился с докладной одного из наших агентов, глубоко законспирированных в тылу потенциального врага. Так что осторожненько потереби твоего Рыльцова. Он явно что-то не договорил, когда составил рапорт о находке кейса Зоммера». «Но вы учтите, Виталий Валентинович, что генералы сами по себе никого не убивают. Они лишь исполняют. Так вот, нам нужен заказчик», – вмешался в разговор Крутов. «Совершенно верно, мы и логику этого заказчика просекли, – Кушаков не сдержался, чтобы не похвастаться. – Этого чёртового иска и чёртовых документов вдруг испугались не у нас, что было бы вполне естественно… – При этом он выразительно посмотрел на бывшего молодого премьера. – Его испугались там, за кордоном. И по неким причинам, которые нет смысла сейчас обсуждать, стали устранять всех, кто, по их мнению, располагал определёнными сведениями. Как мы догадываемся, именно Туров там был ключевой фигурой».

– А Полётова? За что пострадала она? – перебив затянувшееся, но крайне любопытное повествование приятеля, резко спросил Осинин.

Половинников посмотрел на него с каким-то удивлением – мол, что за глупый вопрос?

– Именно это я и спросил у Кушакова. И получил ошеломляющий ответ. Они предполагают, что Полётову убили по ошибке. Дело в том, что она активно общалась с Туровым перед убийством. И заказчик, а может, сам исполнитель решил, что весь компромат Лёшка передал именно ей.

– Логично, – довольно громко прокомментировал Егоров. – Наверняка по ошибке. Только уж ошибочки их больно серьёзные.

Зубр не обратил внимания, как его сотрапезники разом с удивлением посмотрели на него. Нашёлся, мол, ещё один авторитет. Между тем «авторитет» мыслями был уже очень далеко за пределами ресторана в Венском лесу и даже за пределами Вены. В отличие от всей компании он понял всё, что ему следовало понять. Кто-то принёс в Кремль самую настоящую бомбу. Причём бомбу прежде всего не для кремлян, а для него, Зубра. Кто же там у них такой умный? Как сумел просчитать, кому слить информацию дальше? Иначе зачем там оказался Половинников? Эти дураки думают, что он пошёл испрашивать для них индульгенцию, а их Николая пригласили совсем по другому поводу. Стало быть, кто-то раскусил, откуда, возможно, исходит беда. Наверняка из той среды, где вращался сам Туров. Только эти люди могли представлять особую опасность для высокопоставленных чиновников. И именно им был подан своеобразный мессидж. Приходите, мол, сами. И колитесь, пока ещё не поздно.

Зубр был далёк от мысли, что информация предназначена исключительно ему. Он-то и здесь, в Вене, оказался случайно. Просто самому любопытно было. И интуиция в который раз не подвела. Не сегодня, так завтра-послезавтра ищейки Кушакова выйдут на генерала Коржа, а там неизвестно как повернётся. Получалось, и Корж сказал ему не всю правду, когда приволок кейс. Действительно, как может один кейс оказаться сразу в двух местах? То ли некий Рыльцов сторговался с генералом, то ли наоборот. Так или иначе, запахло жареным. Как же всё-таки здорово, что от Коржа он предусмотрительно защитился семью замками!

– Но это ещё не всё, господа. – Периферийным слухом Зубр уловил, что пока он размышлял над создавшейся ситуацией, Половинников стал рассказывать дальше.

– А этого Волина в итоге отстраняют от следствия, – охотно сообщил Николай. – Но как-то больно уж хитро. Крутов ему так и сказал, мол, раскрутит своего следователя на показания и получит очередное повышение – поедет в Лондон, копать под Эленского. Слышали, там майор отравился полонием, дуба дал? Вот пусть и раскручивает дело. «Мне не до шуток, – расстроился Волин, услышав, что его ждёт впереди. – Где мы? И где полоний? Почему бы Пётру Семёновичу с его агентством не заняться этим делом?» «И нам не до шуток! – неожиданно повысил голос „серый кардинал“. – Не забывайтесь, с кем разговариваете. Не вам нас учить, кто и чем должен заниматься. АНБ – политический орган при администрации президента. Так что будьте любезны, завершайте дела, связанные с кейсом, и беритесь за новое направление. Беркутову я уже позвонил. Понятно?» «Мне всё понятно, Илья Ильич», – удручённо ответил Волин, а сам подумал: сколь же прав был его старый кореш Мацкевич, почти точь-в-точь предвосхитивший его судьбу пару месяцев назад на даче у Духона. «Что касается расследования дел, связанных с убийствами банкиров, то это дело, наоборот, Кушаков заберёт себе. А вас настоятельно просим, вплоть до соблюдения формальностей, не проявлять особой прыти и не торопиться». «То есть?! – удивлённо вскинул брови Волин. – Ведь Кремль сам меня торопил с расследованием…» «Обстоятельства изменились. – Крутов исподлобья посмотрел сначала на генерала, а потом выразительно на Половинникова. Мол, понимаете, почему мы так поступаем? И зачем вас сюда пригласили? Мол, исключительно в ваших интересах. – Генерал, вы ведь умный человек и должны понимать, что через год выборы, уже практически началась президентская гонка. И сейчас никому не выгодно, чтобы раскрытие громких заказных убийств подняло со дна всё дерьмо и муть, которые вместе с ними всплывут. Это будет только на руку нашим врагам и политическим авантюристам… Вы же поможете нам в другом! Поедете себе в Лондон бодаться с коллегами из Скотленд-Ярда». – Генерал Волин не верил своим ушам.

– Прости, Коля, я так и не понял, мне есть чего опасаться? – заметно приободрившись, спросил Осинин.

– Успокойся. Ты теперь никому не интересен. Кроме жены и друзей. Кстати, поторопись в столицу, да и вы, ребятки, тоже. Деньги надо заносить. Долг платежом красен.

Дорога без конца

Лабораторная работа № 7

Амстердам. Предложение на десять миллионов

Чечевичная похлебка, которую Ханс Майер с наслаждением поглощал в новомодном ресторане на Херенхрахт-канале, казалась ему необыкновенно вкусной. Отправляя в рот ложку за ложкой обжигающе острую жидкость, он с видимой неохотой отрывался от тарелки, чтобы краем глаза поймать картинку канала «Евроньюс». Если новость представлялась интересной.

Внезапно его внимание привлёк репортаж из Лондона. На экране Майер узнал знакомый профиль Маргарет Флетчер с едва заметной горбинкой на носу. Потом в кадре мелькнул выступающий с какой-то трибуны бывший глава СССР Холмов. Вдруг этот уже изрядно надоевший миру оратор странным образом пошатнулся и, схватившись за сердце, стал сползать на пол.

Закадровый голос вещал очень тихо. Майер напряг слух, но разобрал лишь несколько фраз. Но и их оказалось достаточно, чтобы понять происходящее. Во время выступления с публичной лекцией в Университете Кембриджа лауреат Нобелевской премии мира Сергей Холмов неожиданно почувствовал сильные боли в сердце и потерял сознание.

Инцидент произошёл сразу же после того, как бывшему советскому лидеру из зала был задан странный вопрос: куда в период его руководства страной исчезли сорок миллиардов марок кредита немецкого правительства? Собственно, ответ на вопрос Майера не интересовал совершенно. Уж кто-кто, а он доподлинно знал ту давнюю комбинацию, выстроенную его сподвижником по фонду Дэйвом Блейком.

На Холмова тогда буквально сыпался золотой дождь. Денег под его имя не жалел никто. Ни правительства, ни фонд будущих поколений. Тогда ещё Блейк верил в Холмова, по крайней мере в то, что тот сумеет цивилизовать страну по стандартам Запада.

Блейк оказался, пожалуй, первым, до кого дошло, что Холмов не та лошадка, на которую можно делать ставку. И недолго думая увёл все средства, что сам же под него и выделял, – не то сорок, не то семьдесят миллиардов долларов кредитов, назад, в Европу. Как раз на счета банков, принадлежащих Майеру. Деньги будут нужнее здесь, в фонде, и послужат более удачно. Но уже иному российскому лидеру.

И оказался прав. Хотя из-за этого чуть не поссорился с Флетчер. Та по-прежнему стояла горой за своего протеже. Впрочем, и ей уже нечем было крыть. Бумажный мир, который возводил Холмов в своём отечестве, в одночасье рухнул.

Майер потом долго размышлял, почему Холмов всё же остался в их фонде. На что Блейк заметил:

– Что-то он всё же сделал. Он развратил свой народ пустой болтовней. Гласность… А это была всего лишь болтовня. – Холмову принадлежит чудная фраза, сказанная в момент какой-то очередной говорильни. Типа: «совсем скоро наша страна станет жить хорошо. Но мы этого, увы, не дождёмся». Гениально!

Вспоминая, Майер продолжал прислушиваться к тому, что показывал канал «Евроньюс».

Зоммер! Вопрос, сваливший Холмова с университетской кафедры, задал некий Курт Зоммер из Страсбурга, исследователь новейшей истории России.

Страсбург… Страсбург… Уж ли не тот ли это адвокат, о котором толковал ему Дэйв? Но при чём тут исследователь России? Тот, если память не изменяет, был адвокатом русского парня, так сказать, истца, и по совместительству потенциальным спасителем Блейка.

Майер подозвал официанта и попросил его срочно принести переносную телефонную трубку. Быстро набрав номер сотового телефона агента по имени Клаус ван дер Воорт, он заорал в трубку:

– Ты по-прежнему считаешь мух, Клаус? Продолжаешь искать Зоммера в Страсбурге? А он спокойно задаёт вопросы в Лондоне. И не просто задаёт. Он там дей-ству-ет. Понимаешь?! – Майер весь горел, как спичка.

– А в чём, собственно, дело, герр Майер? Вы велели искать этого адвоката в Страсбурге. Я и искал, – послышался в трубке растерянный голос.

– Если не понимаешь, тогда молчи и слушай. Короче, Клаус, срочно вылетай моим самолётом сюда. Мы немедленно летим в Лондон. Жду тебя на аэродроме под Утрехтом…

Закончив разговор, Ханс решил немедленно связаться с Флетчер. Он прекрасно понимал, что времени в обрез. Адвокату явно надо привлечь внимание к своей персоне. Только зачем ему это надо – Майер ещё не понимал.

В трубке долго слышались безответные гудки. И когда, уже потеряв надежду, он готов был отключиться, раздался спокойный и в то же время не по-женски властный голос баронессы.

– Здравствуй, дорогая Маргарет! Только что видел тебя по телевизору. Выглядишь превосходно! Знаю, у тебя проблемы с твоим русским любимцем. Но об этом после. Сейчас мне срочно нужно, чтобы ты поручила своим головорезам всеми правдами и неправдами выяснить, где остановился этот «историк», – скороговоркой выпалил Майер. – Как какой?.. Тот, что задал вопрос Холмову. Для сведения – его зовут Курт Зоммер.

Похоже, баронесса никак не могла взять в толк, о каком историке идёт речь. А когда поняла, то очень удивилась: зачем её старинному другу понадобился какой-то болтун?

– Только, ради бога, не надо его пугать, а тем более трогать, – продолжал наставлять её Майер. – Мне непременно надо с ним встретиться. По личному делу. Как приземлюсь в Лондоне, сразу перезвоню.

…Добравшись из Кембриджа до своего отеля «Миллениум» в Лондоне, где он остановился, Зоммер сразу принялся упаковывать в чемодан свои нехитрые пожитки. По дороге он позвонил портье и попросил заказать билет на ближайший рейс до Парижа, а ещё лучше – прямо до Страсбурга и, не зная, чем ещё заняться, стал ждать, одновременно пытаясь вздремнуть. Но портье перезвонил буквально через пять минут и с ходу разочаровал. Прямой рейс до Страсбурга будет только завтра в десять утра, а в Париж лучше ехать вечерним поездом: билет на всякий случай он забронировал. В досаде Зоммер с силой швырнул трубку на рычаг. Ему не терпелось как можно скорее убраться из осточертевшего Лондона.

После того, как адвокату чудом удалось убраться из Москвы – так по крайней мере Курт считал сам, он постоянно находился в напряжении. Эта жуткая череда убийств, аварий, пропаж, казалось, полностью истрепала его нервы. Вот почему он надеялся хотя бы в Лондоне не только найти отдохновение, но и отыграться за провал в России. Столь ожидаемый им компромат так и не попал ему в руки и не добавил надежд на будущее материальное благополучие.

Правда, оставалась надежда на загадочную ячейку на пражском вокзале, где для него было припасено нечто интересное – может быть, даже досье покойного русского банкира. По крайней мере, сообщение Полётовой на этот счёт оставляло некоторую надежду.

После тихого, несуетливого Страсбурга Лондон показался Курту слишком шумным, неуютным и чужим. Может, если бы он прожил здесь дня два или три, этот город не столь бы ему опротивел. Но пошёл уже десятый день, пока, наконец, ему удалось дождаться приезда в Лондон великого эксреформатора из России, который прибыл на Британские острова по приглашению фонда баронессы Флетчер с чтением публичных лекций.

Путаные мысли перескакивали с одной темы на другую.

Не приведи господь, если мистер Холмов отдаст концы! – с ужасом подумал Зоммер. А английская Фемида возьмёт и обвинит его в непреднамеренном убийстве нобелевского лауреата. У них тут всё возможно. Спросят, например, зачем выдавал себя за другого человека? Зачем вообще задавал такой странный вопрос? Не может же Зоммер ответить английскому правосудию, что его «научил» глава Европейского суда по правам человека Паоло Конти?! Тут и пресса, и полиция охотно начнут разматывать клубок. Хотя с другой стороны, разве не этого последние месяцы добивался Зоммер?!

Впрочем, пока никто ещё не умер. Но почему всё-таки так всполошился мистер Холмов при упоминании кредита немецкого правительства? Подобная неадекватная реакция определённо указывала на то, что мэтр Конти совершенно не случайно отрядил его в Лондон. Ибо знал гораздо больше, чем говорил… Если предположить, что Холмов, скажем, причастен к расхищению кредитных денег, то он уже давно бы придумал и убедительные аргументы в свою защиту. Тогда почему вопрос некого исследователя новейшей российской истории чуть ли не убил его наповал? Такая реакция может свидетельствовать лишь о том, что мистер Холмов сам понятия не имеет, кто и каким образом увёл эти миллиарды из страны. Хотя тоже чушь получается. Что ему падать в обморок из-за того, чего он не знает? А если знает?! Если знает, то при определённых обстоятельствах можно не только упасть в обморок, но и получить инфаркт, язык проглотить, наконец, отдать богу душу…

В дверь его номера настойчиво стучали.

– Мистер Зоммер, откройте, пожалуйста, со мной лондонская полиция!

Адвокат узнал голос молоденького, смуглолицего портье.

Уже полиция?! Быстро ребята работают.

В дверях рядом с портье стоял долговязый английский полисмен в тёмно-синей униформе. Взглянув на Зоммера усталыми, блёкло-серыми глазами, он гнусаво произнёс:

– Доброе утро, сэр. Извините за беспокойство, но по распоряжению лондонской прокуратуры всем постояльцам отеля в целях их же безопасности предписано немедленно выехать из здания. Для вас уже подготовлены апартаменты в пансионате «Парадайз». Это недалеко, всего в десяти километрах от Лондона. Машина ждёт вас внизу…

– Я и так уезжаю. И поеду отсюда только в аэропорт или на вокзал. С какого вокзала идёт поезд на Париж?

– С вокзала Ватерлоо, – услужливо подсказал портье.

– Отлично, – невозмутимо заметил полицейский. – Передавайте привет Франции, сэр.

С этими словами долговязый блюститель порядка отдал честь и направился к дверям соседнего номера.

– Мистер Зоммер, мистер Зоммер… – неожиданно зашептал всё тот же портье, – вы даже представить себе не можете, что произошло. Об этом написано в утренней прессе! Уже точно установлено, что в баре нашего отеля на первом этаже недавно был отравлен русский шпион…

– Что ты такое несёшь? – удивился адвокат.

– А вы сами почитайте, – обиженно сказал портье. – Тогда всё поймете…

Последовав совету то ли пакистанца, то ли индуса, Курт поднял с пола газету, которую ему ежедневно подсовывали под дверь номера. Обескураженный адвокат стал вчитываться в довольно путаный текст:

«Вчера в больнице Университетского колледжа Лондона на 44-м году жизни скончался Александр Горбатенко – бывший офицер ФСБ России, бежавший в 2000 году в Великобританию и получивший в октябре этого года британский паспорт.

…по имеющимся предварительным данным, можно с уверенностью предположить, что бывший офицер спецслужб России умер насильственной смертью. Установлено, что он был отравлен радиоактивным веществом – полонием-210. Произошло это, скорее всего, в суши-баре отеля «Миллениум», где на кухне и в организме двух служащих бара были обнаружены следы полония-210.

Данную информацию официально подтвердил Скотленд-Ярд. Скорее всего, коллегу-отступника казнили его же бывшие сослуживцы – тайные агенты спецслужб России, имена которых он выдал английской контрразведке.

Предварительные результаты вскрытия уже подтвердили, что главной причиной смерти Горбатенко стало поражение организма радиоактивным полонием-210…»

Только этого ему не хватало! Дочитав газетную публикацию, Зоммер схватился за небольшой чемодан на колёсиках и стремглав кинулся вниз по лестнице. Надо же было ему связаться с русскими! В лобби отеля, напоминающим вокзал перед отправлением поезда, к нему подошёл всё тот же портье. С нескрываемой озабоченностью он заметил:

– Всё это ужасно, сэр. Теперь все мы заложники.

– В каком смысле? – глупо спросил Зоммер, хотя мог бы и сам догадаться.

– Не исключено, что теперь все постояльцы «Миллениума», как и весь персонал, облучены. Говорят, этот полоний такая гадость, без запаха, цвета…

Зоммер безвольно опустился в близлежащее кресло.

Рядом в таком же кресле едва поместился словоохотливый житель Ливерпуля с типично английской расщелиной между верхними передними зубами. Смешно шевеля пышными усами, он не переставая поносил понаехавших в Англию русских.

– Как вы полагаете, сэр, в Ливерпуле могут быть специалисты по лечению последствий отравления полонием? – спросил он.

Зоммер лишь пожал плечами.

– Нет, вы представляете себе, что происходит?! – продолжал мужчина. – Им мало, что скупили все лучшие особняки в Лондоне и вокруг него. Так теперь они нас ещё травят! А эти наши политики и судьи во всём им потакают… Почему мы должны испытывать неудобства из-за этих новых русских? Если они так уж хотят устраивать между собой кровавые разборки и травить друг друга ядами, так пусть занимаются этим у себя, в России…

– Скажите, сэр, далеко ли отсюда до вокзала Ватерлоо? – пытаясь прервать словесный поток соседа, спросил Зоммер. – Мне нужно на поезд до Парижа.

– Неужели решили покинуть Англию? Думаете, это так серьёзно?

– Вы о чём? – не понял Зоммер.

– Я в смысле последствий отравления среды полонием.

– С ума можно сойти, – нервно заорал адвокат.

Он схватил чемодан и пулей выскочил на Гровер-сквер. Лучше уж дожидаться такси на улице, чем в компании этого идиота, решил он.

На улице Зоммер набрал нужный номер. Но, увы, в трубке лишь слышались безответные гудки. Куда делся Фролов? Надо было взять его с собой в Лондон! Час от часу не легче!

К счастью, настала его очередь садиться в такси.

Когда Курт уже обустроился в вагоне поезда, над головой возникли две внушительные фигуры. «Опять полицейские? Только в штатском, – промелькнуло в голове. – Что им опять от меня надо?»

– Пройдёмте с нами, сэр. И без пререканий, сэр. Вас ждут.

– Это ещё почему?

Зоммер довольно сносно исполнил роль оскорблённого человека.

– Всё сами поймёте, сэр. Вас дожидается весьма высокопоставленная персона.

– Неужели мистер Холмов оправился от потрясений?

– А это кто? – безразличным голосом спросил один из полицейских.

– С вами всё ясно, господа.

У главного входа Ватерлоо его ожидало шикарное авто «Бентли» внушительного размера.

– Герр Зоммер, если не ошибаюсь? – Курт услышал приятный голос на чистейшем немецком языке.

– Да, да, – растерянно ответил Курт. – С кем имею честь?..

– Ханс Майер, сэр. Не хотите ли составить мне компанию? Сначала мы полетим в Амстердам, а затем мой самолёт доставит вас в Страсбург. – Благообразный пожилой мужчина, улыбнувшись, протянул Зоммеру свою визитную карточку.

Да его пальто благоухает парфюмом за сто тысяч фунтов. А костюм?! Машина?! Неужели случилось, клюнула крупная рыбка? А ведь он пока ещё и не начинал как следует себя раскручивать.

– Разве у меня имеется альтернатива? – понимающе спросил он.

Незнакомец весьма дружелюбно отрицательно покачал головой.

– Внимательно слушаю вас, герр… герр… Майер, – заглядывая в визитку, рассеянно едва вымолвил Зоммер. На сей раз он решил изобразить из себя некоего агнца божьего.

– Упаси господи, только не здесь. Вот долетим до Амстердама, устроимся в каком-нибудь уютном местечке… Вы, кстати, даже не знаете, что из-за вас я прервал свой сегодняшний ланч. Так что вы мой должник.

Вскоре они сидели в уютном амстердамском ресторанчике.

– Итак, я уполномочен сообщить, что некая весьма влиятельная и авторитетная организация предлагает вам… – Майер сделал паузу и поморщился. – …Нет, не так. Не предлагает, а готова выплатить вам и вашему доверителю господину Фролову компенсацию в десять миллионов долларов за отказ от иска в Страсбургском суде и передачу всех документов, добытых вами в ходе своего расследования.

– Что-что? Я не понял!.. – побледнел Зоммер, который ожидал услышать от пожилого джентльмена всё что угодно, но только не столь откровенное в своей циничности и одновременно чудовищной заманчивости предложение. Но ещё больше Зоммера удивило то, каким образом так оперативно могли его вычислить.

– Кого вы, собственно, представляете, герр Майер?

– Господин адвокат, – ни капли не красуясь, продолжил Майер, он никогда в делах не ходил вокруг да около, а сразу напористо и предельно ясно излагал её, – я представляю такую могущественную силу, которая способна поменять местами полюсы Земли.

Как ни странно, Зоммер никак не отреагировал на столь образную гиперболу.

– Но вы же понимаете, герр Майер, что я не имею права принимать решение, не получив на то согласия моего доверителя. И потом, скажу честно, у меня нет ни малейшего желания делать это.

– Не лукавьте, господин адвокат. Я хорошо разбираюсь в людях, – невозмутимо произнёс Майер. – Я, безусловно, уважаю вашу преданность профессиональной этике. Но поверьте, что сейчас я вам делаю очень выгодное предложение. Если вы его не примете, то, увы, после даже сам Господь не сможет помочь вам избежать…

– Договаривайте, герр Майер. По виду не скажешь, что вы обыкновенный гангстер!

– Надо же, какой вы ершистый, молодой человек. Боюсь, что на вас оказал дурное влияние ваш русский доверитель. – Старик неожиданно рассмеялся. – А знаете, мне нравится, что в наше время есть ещё такие романтики, которых не так-то легко купить… даже за десять миллионов евро.

– Минутой назад речь шла о долларах.

– Бывает. Я ошибся.

Майер вдруг нахмурился и, вмиг сменив тональность, задумчиво добавил:

– Было бы очень жаль, если из-за одного частного случая мир потерял двух талантливых молодых людей, у которых ещё имеется нечто святое за душой.

Зоммер с нескрываемым удивлением взглянул на старика. Он понял, что тот говорил абсолютно искренне.

– Да, и вот ещё что. Боюсь, что в ближайшие дни вы не сможете согласовать вопрос со своим доверителем. Господина Фролова в Страсбурге нет.

– А где же он? – Зоммер удивился этому больше, чем предложению Майера.

– Могу предположить, что в Базеле, у моего старшего друга и партнера.

«Боже, сколько же его боссу лет, если сам Майер глубокий старик? Возможно ли такое?» – усомнился адвокат.

– И вот ещё что, – подражая тону Майера, сильно покраснев от возбуждения, нашёл в себе силы выговорить адвокат. – Вы с такой лёгкостью только что поменяли доллары на евро, что мне показалось, что вы ещё раз сможете изменить обменный курс. Например, евро на английские фунты… – Увидев, что глаза Майера от подобной наглости чуть ли не вылезли из орбит, Зоммер поспешил добавить: – В настоящее время я располагаю лишь собственным досье. Но в ближайшее время, возможно, у меня будет и досье одного русского банкира. Теперь вы меня понимаете, герр Майер?

– Благодарю за честность, – достойно ответил голландский магнат. – Ведь вы могли и не вспомнить о подобной детали.

– Как же! С вами просто опасно не вспомнить. И моя честность здесь ни при чём. Трезвый расчёт.

Лондон. Убийственный вопрос

Приступ стенокардии, который свалил Холмова на глазах тысяч телезрителей, довольно быстро миновал, но оставил тягостный осадок в сознании Сергея Михайловича. Психологические травмы, увы, порой куда труднее поддаются лечению. Ещё никогда в жизни Холмов не испытывал такого унижения, какое испытал, выслушав вопрос какогото провокатора. А как ещё можно было назвать человека, который так беспардонно испортил ему час триумфа в Кембридже? Он вдруг испугался, что уйдёт из жизни униженным и оплёванным.

А начиналось всё так хорошо.

Холмов отчётливо восстановил в памяти тот день, когда, сходя с трапа самолёта «Фалькон-2000» в аэропорту Лутон под Лондоном, ожидал увидеть ковровую дорожку, почётный караул королевских гвардейцев, а также прочие атрибуты, сопутствующие встрече высокого гостя. Столько лет прошло, а отвыкнуть никак не может. Во всяком случае, уже вечно бывшему именно сейчас страстно захотелось увидеть всё это снова. Тем более что, цокая каблучками по ступенькам трапа, за ним следовала младшая внучка Алёна. Внешнее сходство девушки с её покойной бабушкой было настолько поразительным, что, всякий раз глядя на внучку, Холмов ощущал щемящую боль в сердце. Вот почему ему сегодня хотелось выглядеть значимой, яркой и незаурядной личностью именно в глазах его Лёленьки.

Но увы, вся любовь лондонцев к его легендарной личности давно испарилась. Лишь чуть поодаль, у входа в VIPзал, им изящно помахивала ручкой в знак приветствия госпожа Флетчер. Увы, тоже бывшая.

– Дед, а дед, где же оркестр и марш почётного караула? – хихикнула Алёна. В свои двадцать лет эта симпатичная, смышлёная девушка уже понимала про жизнь гораздо больше, чем мог предположить её знаменитый дед.

– Лёленька, это же не протокольная встреча. Мы здесь по приглашению общественной организации. Это же понимать надо… – насупился Холмов, явно уязвлённый словами своей любимицы.

До этого Холмов в течение почти четырёх часов полёта только и делал, что похвалялся перед внучкой своей незаурядной ролью в реформировании политической жизни их родины, да и всего мирового сообщества в целом. Это его знаменитое «в целом» Алёна запомнила с далёкого детства. Дед произносил его неподражаемо, как-то округло, со значением, которого девушка никогда не понимала. Именно с такими «шедеврами» политической риторики, которые, кстати, оплачивались на Западе весьма солидными гонорарами, Сергей Михайлович и на этот раз собирался выступить перед широкой публикой в Кембридже, Оксфорде, Эдинбурге и Кардифе.

С поездкой в Лондон что-то с самого начала не складывалось. Трижды ему звонила сама Флетчер и настоятельно советовала перенести дату приезда. Сначала она объясняла это небезопасной ситуацией, сложившейся в Лондоне из-за грандиозного скандала, связанного с нашумевшим отравлением русского экс-гэбэшника. Затем она довольно прозрачно намекнула, что публичные лекции – это лишь официальный предлог визита. А на самом деле Холмов вместе с другими коллегами из фонда будущих поколений приглашён во Флориду к самому Блейку. На юбилей. Чей юбилей? Блейка или фонда, он так и не понял.

Зато расстроился крепко. Во-первых, Сергею Михайловичу тактично дали понять, что его лекции никого особо не интересуют. Что само по себе уже было жестоким ударом. Во-вторых, ему совсем не улыбалось лететь за океан к этому монстру. Даже несмотря на то, какую роль тот сыграл в жизни бывшего тракториста.

Прошло уже почти двадцать два года с того памятного рандеву со всемогущим магнатом в шотландском замке, и за всё это время ему так ни разу не довелось вновь увидеться с главой фонда. Это ему казалось более чем странным и, главное, обидным: в конце концов, он же не какая-нибудь пешка?! Почему его игнорируют?

Однако отказаться от приглашения Дэйва Блейка он никак не мог – это наверняка неизбежно повлекло бы прекращение финансовой подпитки собственного фонда.

Неожиданно его раздумья перед приземлением прервал голос внучки:

– Дед, а правда, что ты был комбайнером и твоя политическая карьера началась с того, что тебя в шестнадцать лет за рекордный намолот зерна наградили орденом?

– Правда, Лёлечка! Это было в далёком сорок седьмом году! Тогда самоотверженный труд ценили не так, как сейчас. Между тем я всегда стремился принести пользу своей стране. И столько сделал для неё…

– Да, дедуля… «Намолотил» ты, дед, за свою жизнь по полной программе! – саркастически рассмеялась в ответ Алёна. – Тебе, дед, досталась великая страна, сверхдержава, а ты её знаешь во что превратил? Нет, лучше я промолчу.

– Внученька, где ты набралась таких мыслей? – обиделся Холмов. – Ты представления не имеешь, кем на самом деле является твой дед! Рано ещё меня списывать! Ты думаешь, я сегодня просто глава фонда? Ошибаешься, я ещё член директората фонда будущих поколений. Наш фонд обладает такими капиталами и политическим влиянием, что никому и не снилось. – Побагровев от охватившего его возбуждения, Холмов тут же пожалел о том, что сказал.

– Ваш фонд, может, и обладает. А чем обладает сегодня Россия? Ты об этом подумал? Сегодня нашу страну Штаты «делают» как хотят… – с невозмутимо-язвительной ухмылкой на лице парировала Алёна. – Кстати, что это за фонд будущих поколений? «Будущие поколения» хотя бы спросили, что им будет нужно в будущем?

– Лёля, кто тебя так настроил против меня? Неужели твой очередной патлатый поэт из этого молодёжного движения? Как там? Наши. Ваши. А может, ты связалась со скинхедами?

У одного из стюардов он срочно попросил таблетку нитроглицерина, жадно глотая при этом воздух.

– Дедуля, ради бога, не волнуйся. Я же думала, что мы можем поспорить. А ты только себя слышишь. Успокойся, ты у меня самый гениальный, самый добрый дед на свете… – испуганно стала успокаивать деда Алёна, понимая, что в своих язвительных сентенциях зашла слишком далеко.

– Скажи мне, Лёлька, почему ложь иногда бывает во благо, а вот правда почти никогда? – упавшим голосом спросил вдруг Холмов.

– А это потому, что правда – она как огонь, и приближаться к ней близко опасно. Лучше наблюдать за ней со стороны… – изрекла Алёна и нежно погладила деда по бледной щеке. – Неужели ты это ещё не понял, дед?

Самолёт, слава богу, приземлился и диспут закончился сам собой.

– О, мой дорогой друг. Как я счастлива вас снова видеть! – С присущим изяществом Флетчер протянула гостю ручку в перчатке и улыбнулась, обнажив при этом довольно крупные искусственные зубы.

Слегка пожимая протянутую баронессой руку, Холмов отметил про себя, что Маргарет по-прежнему в прекрасной форме и почти не утратила того удивительного шарма и обаяния, коими так восхищались когда-то все, кто имел удовольствие общаться с ней.

– Боже мой, а это ваша внучка?! Очаровательное создание! – Баронесса снисходительно коснулась подбородка Алёны.

«У, старая кобра! Думает, никому не известно, что это она первая „совратила“ дедулю!» – с затаённой неприязнью подумала Алёна, но не забыла при этом присесть перед знатной леди в вежливом книксене.

– Ну, и какова у нас программа на сегодня? – с напускной бодростью в голосе спросил Холмов.

– На этот раз мы решили поселить вас не в центре, а за городом, недалеко от Кембриджа… – сообщила Флетчер. – Мы сейчас направимся в один замечательный гостиничный комплекс под названием «Парадайз». Поверьте, друзья, это действительно райское местечко! Вам очень понравится в этом раю.

– Ой, а я так надеялась пожить в центре Лондона, походить пешком по Пиккадилли, Сохо… – разочарованно произнесла Алёна.

– Видишь ли, деточка, – баронесса подчёркнуто вежливо улыбнулась, – дело в том, что сейчас в центре Лондона царит настоящая паника. Все крупные отели и рестораны тщательно проверяются спецслужбами на наличие следов радиоактивного полония. И эта суматоха вряд ли доставит вам удовольствие. Тем более что уже в нескольких местах действительно обнаружили радиоактивное излучение. В вашем распоряжении с этой минуты круглосуточно будет вот тот самый лимузин с водителем и охранником.

– Странная всё-таки история с этим полонием, – вдруг задумчиво произнёс Холмов, когда они уселись в просторном салоне автомобиля. Но никто из женщин не поддержал эту тему. – А когда и где состоится первая лекция? – поспешил перевести разговор на другую тему экс-президент. Его английский, конечно, желал много лучшего, но теперь рядом была Алёна, которая могла всегда помочь.

– Завтра ровно в десять утра в Кембридже. Я пришлю машину к девяти часам… Должна предупредить вас, Сергей Михайлович, публика соберётся серьёзная – профессура, студенты, журналисты. Поэтому советую строго придерживаться текста и обойтись без импровизаций. Боюсь, что и так будет много неприятных для вас вопросов.

– На какие же темы? – не замедлил полюбопытствовать Холмов.

– Могу только догадываться. Например, по поводу недавней серии политических убийств в Москве. Ну и, конечно, самая горячая тема дня – это отравление вашего шпиона. У вас есть какие-либо свои, более или менее убедительные версии, хоть как-то объясняющие все эти события?

– Если быть откровенным, то нет… – неприлично зевнув, ответил Холмов. – Но знаете ли, меня это не пугает! Мне не привыкать отвечать на каверзные вопросы!..

– Да уж, дедуля, в этом ты преуспел!

Внучка в очередной раз не преминула подколоть деда.

Но на сей раз Сергей Михайлович пропустил мимо ушей обидную реплику. Он увлечённо всматривался в зелёные лесопосадки по обочинам дороги, уже подсвеченные мириадами красочных огней и рождественских украшений. Внезапно нахлынувшая ностальгическая грусть всё настойчивее воскрешала в его памяти дни своего первого приезда в Лондон, такого далёкого и одновременно такого близкого 1984 года… Лондон тогда тоже готовился встречать Рождество, а на сердце была весна. Он был тогда сравнительно молод, а, главное, рядом была она – его первая и последняя любовь. Зачем он тогда улетел от неё в Шотландию, к этому Блейку? Он никогда себе этого не простит.

Холмов вдруг захотел уточнить у баронессы, обязательно ли ему лететь за океан, но сдержался. Не та ситуация. Ну а потом всё пошло кругом – лекция, вопросы, боль, госпиталь…

Баронесса Флетчер появилась в госпитале совершенно неожиданно. Энергичным шагом она прямиком проследовала к постели больного, держа в руках плетеную корзину с фруктами.

– Это вам витамины, – пояснила она. – Очень прошу, не надо нас так пугать! Все ваши лондонские поклонники и поклонницы в полном отчаянии! Так что хватить хандрить!

На лице Холмова отразилась вымученная улыбка:

– Спасибо, Маргарет, за заботу. Мне уже гораздо лучше…

– Знаю, знаю. Я уже пообщалась с врачами, и они в один голос утверждают, что с сердцем у вас всё в полном порядке. – Баронесса говорила таким уверенным тоном, что создавалось впечатление, будто именно она является лечащим врачом русского пациента. – Да, кстати. Почти все наши друзья уже съехались в Лондон и передают вам привет с наилучшими пожеланиями. Вы не забыли, что скоро надо собираться в дорогу? Так что вам как можно скорее надлежит быть полностью в форме.

При этих словах гостьи Алёна навострила ушки.

– Я помню, дорогая Маргарет, но… – промямлил Холмов.

– Никаких «но». И вообще, я дам вам хороший совет! Лучший способ решения любой проблемы – это выбросить её из головы! – Баронесса намеренно не конкретизировала, какую из проблем она в данном случае подразумевала.

Как ни странно, именно её добрый совет «выбросить проблему из головы», напротив, живо воскресил в памяти Холмова злополучный эпизод в Кембридже.

…Его выступление уже приближалось к концу. Однако приглашённые на лекцию нобелевского лауреата телевизионщики, фоторепортёры и пишущая братия были разочарованы. Острой дискуссии, которая ожидалась, не получилось.

Сам Холмов был доволен собой: всё шло отлично. И даже когда из зала стали поступать острые вопросы, он не испытал особых затруднений. В свойственной ему манере, словоохотливо и вполне уверенно Холмов придавал своим ответам обобщённо-обтекаемую форму.

Особенно живо присутствующие интересовались отношением оратора к недавним трагическим событиям в России и Лондоне. Но тот дипломатично сводил всё к одному: надо дождаться результатов следствия. Относительно же своих личных предположений Холмов также осторожно и обтекаемо заявил, что видит во всём этом злой умысел неких деструктивных сил внутри страны и, возможно, за рубежом, пытающихся дестабилизировать политическую и экономическую обстановку в российском обществе накануне предстоящих парламентских и президентских выборов.

Уже в конце мероприятия с места поднялся почтенного вида пожилой мужчина с клинообразной бородкой и в старомодном пенсне.

– Профессор истории доктор Мортон, – дружелюбно улыбаясь, представился он. – Мистер Холмов, позвольте задать вам вопрос, так сказать, личного характера…

– Пожалуйста, профессор, – с готовностью отозвался оратор. Он знал, что этот последний вопрос являлся «специальной заготовкой» баронессы.

– В этом году вам исполнилось семьдесят пять лет. Как говорится, дата круглая, время подводить определённые итоги. – Профессор закашлялся, видимо вспоминая заученный вопрос. – Как вы сегодня, с высоты своего возраста, оцениваете пройденный жизненный путь?..

И тут случилось непредвиденное. В тот момент, когда Холмов уже готовился отвечать, в глубине зала неожиданно возникла фигура крупного, рыжего мужчины. Не дожидаясь, пока ему предоставят слово, он громко и внятно произнёс по-русски:

– Господину Холмову ещё рано подводить итоги, господа. Мне как специалисту по новейшей российской истории хотелось задать единственный конкретный вопрос и получить на него такой же конкретный и внятный ответ.

Первыми отреагировали телевизионщики. Зачехлённые объективы камер были открыты и мгновенно наведены на Холмова и историка.

– Слушаю вас, господин… э… э… вы, кстати, не представились, – ощутив внезапно непонятную тревогу, мгновенно напрягся Холмов.

Тут и возник жуткий вопрос о немецком кредите и о том, куда исчезли огромные средства.

Услышав вопрос, Холмов внезапно побледнел как полотно и истерическим голосом закричал:

– Это провокация! Кто вам наплёл такую чушь?! Не было никакого кредита! Кто вас подослал?!

– Это не ответ, господин Холмов. У меня имеется копия соответствующего документа! – потрясая в правой руке листом бумаги, продолжал выкрикивать Зоммер.

– Это фальшивка, – неожиданно упавшим голосом вновь произнёс оратор и, схватившись за сердце, стал медленно сползать вниз.

Сорвавшись с места, Алёна бросилась к кафедре.

– Дедуля, что с тобой?! Дедуля, умоляю!..

В зале поднялся невообразимый гвалт. И только баронесса Флетчер вела себя как и подобает «железной леди». Она жестом подозвала своего помощника.

– Какие будут распоряжения, мадам? – запыхавшись, спросил он.

– Больного госпитализировать. Все предстоящие лекции господина Холмова отменить. В госпитале, куда вы его сопроводите, передайте мою просьбу – больного надо срочно поставить на ноги до… – тут баронесса осеклась, вспомнив о предстоящем вояже во Флориду.

Сейчас, лежа на больничной койке и вспоминая позорные минуты Кембриджа, Холмов окончательно впал в отчаяние. В нём с новой силой заговорили обиды и разочарования. Внезапно больной инстинктивно почувствовал потребность исповедаться, излить кому-нибудь душу. То ли сам бог, то ли мать-природа подсказывали путь избавления от засевших в его сознании комплексов вины.

Рядом была лишь внучка – несмотря на подкалывания, самое близкое и родное существо на свете. Холмов почемуто вдруг уверовал, что именно Алёна должна выслушать его исповедь, понять и простить деда…

– Лёленька, внученька моя милая, – позвал он. – Я должен сказать тебе нечто очень важное…

– Слушаю тебя, дедуля, – с готовностью отозвалась Алёна и со стаканом ананасового сока в руке присела на постель деда.

– Я не хотел бы, чтобы ты считала, будто твой старый дед скрывает от тебя какую-то страшную тайну… – Холмов тяжёло вздохнул. – Этот треклятый кредит действительно существовал.

– А я знаю. Об этом во всех газетах пишут…

– Пишут, но не знают, что именно эти средства должны были помочь активизировать рыночные реформы в стране. Но меня, как у вас сейчас принято говорить, «кинули». Я этих денег даже в глаза не видел. Как поступили в нацбанк, так и растворились в пространстве.

Алёна заметила, что дед сильно разволновался, лицо его побагровело, а это означало, что у него резко подскочило давление.

– Дедуля, умоляю, ты только не нервничай. Давай отложим этот разговор до лучших времён.

– Нет, Лёленька, потом я, может, и не решусь.

Холмов присел на постели и стал нежно гладить внучку по длинным, слегка вьющимся волосам.

– Знаешь, что самое главное? Веришь, нет? Я никогда не желал и не стремился разрушить СССР! Напротив, я всеми силами пытался остановить этот развал. Но, увы, было уже поздно. Процесс уже пошёл.

– А с чего всё-таки пошёл этот самый процесс? – шутливо поинтересовалась Алёна. – Неужели никто из тогдашнего руководства страны этого не понимал?

– Кое-кто понимал, но молчал. А я, дурак, полез на передовую. Хотя, если быть честным, меня здорово «сделали», – с горечью усмехнулся Холмов. – Причём с подачи моих личных друзей, с подачи той же баронессы, которая сейчас так мило здесь улыбалась.

– Дед, договаривай уж, коль начал, – нахмурившись, потребовала Алёна.

– Эх, была не была! Семь бед, один ответ! – неожиданно воскликнул больной. – Ты не представляешь, внученька, как трудно столько лет носить в себе тайну, которой сам стыдишься!

Холмов подробно поведал Алёне о том, как в 1984 году впервые отправился с женой с визитом в Лондон. И что потом произошло.

– И ты согласился стать членом тайной организации, которая была и наверняка остаётся врагом России? – отрешённо спросила она, когда дед закончил рассказ. – Как ты мог? А я ещё думала, что это всё бредни, когда слышала разговоры о существовании некоего тайного мирового правительства.

– Каюсь, внученька, каюсь. Хотя, когда всё понял, попытался что-то реальное сделать. Провёл референдум и чётко дал там, на Западе, понять, что намерен сохранить великую державу… Но от меня тут же отвернулись. Мол, не оправдал надежды. Словом, не на ту лошадку поставили. И сделали ставку на Уралова. А в знак прежних заслуг перед западной демократией помогли создать фонд моего имени.

– Понятно. Ты, значит, и пенсию от них получаешь, – презрительно улыбнувшись, бросила Алёна.

– Не говори глупости, внучка.

Холмов сильно разволновался и, вскочив на ноги, босиком забегал по полу.

– Дедуля, ну какой, скажи, сейчас прок в твоём самобичевании? Что было, то прошло. История всё равно тебя не забудет…

Алёна пыталась хоть как-то сбить у деда накал страстей, но судя по всему, того уже было не остановить.

– Это покаяние, а не самобичевание, – махнул рукой Холмов. – Пойми, внучка. Ко всему, что стало происходить после моего ухода из власти, ко всем этим безобразиям вольно или невольно, прямо или косвенно приложил руку твой дед! Как жить с этим? – Холмов с силой ударил рукой по стеклянному столику, на котором были разложены лекарства. Однако, как ни странно, стекло не разбилось.

Оба долго молчали, как бы остывая от нахлынувших эмоций.

– Ах да, совсем забыл, – присев на кровать, произнёс больной. – Мне необходимо вместе с Маргарет на два дня слетать в США. Там запланированы мои лекции…

– Что ты опять сочиняшь, дед? Какие там лекции? Тебе здесь их отменили, а ты собрался лететь через океан, чтобы читать их в США. – Алёна покачала головой. – Что, большой босс вызывает, да?

– Ничего от тебя не скроешь, Лёленька, – улыбнувшись, уставшим голосом произнёс Холмов. – Да, вызывает. – Он нежно поцеловал девушку в лобик.

– Дедуля, а знаешь, вчера ночью, когда ты ещё был без сознания, меня впервые в жизни посетила муза, и я написала стихи, посвящённые тебе. Помнишь, ты спрашивал о правде и лжи? Я постаралась найти ответ. Хочешь, прочитаю?

– Ещё спрашиваешь?! – Холмов внимательно посмотрел на внучку. – Я, наверное, единственный из бывших лидеров СССР, кому никогда ещё не посвящали стихов…

Алёна раскрыла синий блокнотик и, приняв театральную позу, начала декламировать:

Ложь иногда бывает во благо,

А правда всегда во вред.

Наивен и глуп мудрец бедолага,

Кто истины тайну выносит на свет.

Он тут же становится лёгкой добычей,

Мишенью отравленных стрел

И криков обидных толпы многоликой —

Как правду поведать посмел?!

С правдою трудно поспорить. Но можно.

Спорить же с ложью – сизифов труд.

Она многолика, хитра и безбожна,

А правда всегда голышом на виду.

– Замечательно! Спасибо тебе, внученька! Эти строки точно про меня… Дед крепко поцеловал девушку и прослезился.

Базель. «Прометей» спасёт одного

Поздним дождливым вечером личный самолёт голландского магната доставил Зоммера в Страсбург. Ему хотелось как можно скорее поделиться новостями с Фроловым. С пугающей откровенностью Майер ясно дал понять, что времени на размышления не более недели. А что потом – вопрос вопросов. Хотя ничего нет хуже любой недосказанности. И как назло, Павел упорно не отвечает на звонки. Проклятие! Не случилось ли чего? Он-то ещё не знает, что на кону десять миллионов! Что ни говори, всё-таки странно. Если Майер и его таинственные друзья столь могущественны и всесильны, то почему они готовы выложить десять миллионов евро только ради того, чтобы они отозвали иск? Проще убить. И концы в воду. Впрочем, может, хотят всё сделать чисто, мол, пусть эти дураки отзовут иск, Фролов вылечит Блейка, тогда и уберут тихонько. Точно! Их не оставят в живых. Слишком уж велики ставки.

От этих навязчивых мыслей, больше похожих на фантазии, голова адвоката шла кругом.

Дверь ему открыла заспанная, шатающаяся из стороны в сторону как лунатик мадам Лурье. Приложив морщинистые руки ко лбу, она сначала долго всматривалась в фигуру столь позднего гостя, пока, наконец, не признала Зоммера.

– Откуда вы в такое время?! – воскликнула мадам, ёжась от холода и запахиваясь плотнее в домашний халат.

– Из столицы туманного Альбиона! – ответил Курт и невольно улыбнулся, ибо понял, сколь двусмысленно и смешно прозвучал его ответ. Город застилал густой непроглядный туман. – Мадам Лурье, я хочу подняться к мсье Фролову. Он дома? – со слабой надеждой спросил Зоммер.

– К сожалению, нет, – зевая, ответила женщина. – Я его уже дней десять как не видела.

– Ничего не понимаю. Он же должен был ждать меня…

Но стоило женщине упомянуть о двух коллегах, которые уехали с Павлом, как он тотчас всё вспомнил. Ну конечно, как только он мог забыть?! Что-то рановато для склероза.

Извинившись, он пешком направился к своему дому, строя по дороге предположения.

Ну конечно же он уже в Базеле. С двумя своими коллегами. Кстати, про Базель упомянул и герр Майер. Все вылетело из памяти с этим проклятым Лондоном. Зоммер тут же понял, что где-то рядом с ним та красавица, с которой он познакомился во Флориде и по уши влюбился. Но стоп! От этого же ему самому не легче. Мобильный телефон как не отвечал, так и не отвечает. Не поедет же он в Базель искать там Фролова? Или того лучше – спрашивать во всех клиниках, не лечится ли у них некий миллиардер Блейк из Флориды?! Зоммеру ничего не оставалось, как ждать, пока Фролов позвонит сам.

Наутро адвокат отправился на работу и первым делом поинтересовался у коллег, оправился ли после болезни мэтр Конти.

– Ты что, приятель, ничего не знаешь? – уставилась на него долговязая адвокатесса, соседка по кабинету.

– Подожди, не говори, – Курт сделал останавливающий жест рукой, – сначала я присяду. Неужели мэтр Конти скончался?

Теперь настала очередь коллеги размахивать руками.

– Упаси господи! Как ты мог такое подумать? Такой человек…

– А что же ещё могло такого случиться?

– Как что? Мэтр Конти покинул наш суд. Для некоторых людей это огромная радость, а для нас хуже смерти.

– Где он сейчас? – спросил ошарашенный Зоммер.

– Где же ему быть, как не дома? – вопросом на вопрос ответила соседка по кабинету, но её слова уже догнали Курта у дверей.

Схватив такси, Зоммер назвал адрес, где жил мэтр Конти.

– Ну что, дорогой Курт, наш фокус с мистером Холмовым удался на славу, не так ли?! – весело приветствовал его мэтр, с чувством обнимая адвоката за плечи. – Видишь, какой грандиозный скандал разразился! Теперь ты в эпицентре всей мировой прессы! Такая популярность не снилась ни одному твоему коллеге.

– Благодаря вам, мэтр. Только это сейчас неважно. Как вы могли бросить всех нас и уйти из суда?

Вместо ответа Конти постучал пальцами по груди в то место, где находилось сердце. И без слов было понятно, что он этим хотел сказать.

– Конечно, какие тут могут быть сомнения?! Все вполне естественно, правдоподобно. Все поверят. Но только не я, дорогой мэтр. Вас заставили уйти. Не обманывайте меня, пожалуйста. Это очень важно.

– Брось, мой мальчик, терзать эту тему. Лучше расскажи про Лондон. Это правда, что пишут в газетах? Что господина Холмова попытались якобы отравить полонием, как и этого несчастного русского, всё забываю его фамилию…

– Чушь. Полная чушь. Холмов жил совсем в другом месте. А вот я жил именно в отеле «Миллениум». Кто знает, может, хотели отравить меня? После того, как по вашей милости я ввязался в эту историю, уже ничему не удивляюсь. Почему вы мне не сказали прямо, на что меня толкаете?

– О, мой мальчик, скажи я правду, ты мог бы и не согласиться. И конечно, ты прав. Этот монстр вынудил меня подать прошение об отставке. Я просто испугался. Ведь мэтр Конти уже не тот, каким был на Сицилии. – У старика на глазах появились слезы. То ли он жалел себя, немощного и беспомощного перед заклятым врагом Блейком, то ли это были просто старческие слезы, – Зоммер так и не понял. Он задумался о своём. – И всё-таки я рад, сынок, что ты многого добился. Ведь на моей памяти впервые прищемили хвост всесильному монстру!

– Он уже не так силён. Если я не ошибаюсь, именно сейчас он где-то в Базеле или в другом месте Швейцарии. И не вы, не я, а старушка смерть может прищемить его.

Зоммер заметил, как глаза Конти мгновенно сделались стеклянными, словно его самого звали в дальнюю дорогу, откуда уже не возвращаются.

– Кто тебе это сказал, мой мальчик? – наконец спросил Конти.

– Мой доверитель. Именно он сказал, что у Блейка опухоль мозга. И возможно, именно в это время он пытается вашего монстра спасти или хотя бы продлить ему жизнь.

– Зачем? Разве у него была жизнь, чтобы её продлевать?

– Ну, это для меня слишком премудро, мэтр. Наверное, я ещё не дорос до ваших философских сентенций, – беззаботно рассмеялся Зоммер. – Если вы так хорошо знаете монстра, то, может, знаете, где бы он мог лечиться в Базеле? Мне срочно необходимо найти Фролова.

– Раньше, когда с Блейком что-то случалось по медицинской части, он всегда поступал следующим образом: снимал какую-нибудь шикарную виллу и превращал её в свой временный госпиталь. Если мне не изменяет память, когда-то давно после аварии он таким образом снял виллу герцога Ольденбургского. Поищи там, сынок, своего доверителя. Может, повезет.

Трое учёных мужей из Новосибирска в этот вечерний час сидели на террасе старинной виллы «Беата» и курили, время от времени лениво поглядывая по сторонам, поверх стены, ограждающей территорию от внешнего мира. Терраса уходила изящным полукругом в сад на уровне окон третьего этажа, где в основном находились комнаты, напичканные самым современным оборудованием, предназначенным для функциональной диагностики.

Этажом выше, куда доступ троице был заказан, находились апартаменты Дэйва Блейка и спальня Гудвина. А ещё выше – довольно просторная мансарда – полностью была отдана в распоряжение Лилии Гордон.

Сам Павел Фролов и его коллеги жили в уютном флигеле, который находился метрах в пятидесяти от виллы.

– Как же всё мне надоело! – в сердцах воскликнул сорокапятилетний врач-гематолог Вячеслав Бережной. Он был настолько чем-то возмущён, что усатое, веснушчатое лицо побагровело, а на широком лбу выступили капельки пота.

– Что тебе надоело? – равнодушно поинтересовался второй мужчина.

– Я же сказал – всё! Но прежде всего эта их мерзкая еда. Если все швейцарцы едят то, что подают нам, мне их искренне жаль. На завтрак – кашка, бутерброды с маргарином и джемом, шоколад. На ланч – мюсли, бутерброды с дырявым сыром. На обед – овощные супчики, салатики и опять же эти сраные бутерброды с жареной картошкой! А что мы пьём?! Воду да соки! Пива даже не подают. Озвереть можно! Если нет своей нормальной кухни, так позаимствовали бы у соседей! Вон французы под левым боком, под брюхом – итальянцы!.. Поучились бы у них, блин…

– Ты абсолютно прав, Славик! – подлил масла в огонь онколог-нейрохирург Борис Либерман. Этот улыбчивый, внешне похожий на Винни Пуха врач был одним из первых, кто безоговорочно поверил в идею Фролова и стал его верным единомышленником.

– Что такое еда, Славик, с философской точки зрения? Всего лишь дровишки для костра. И нечего поднимать бунт, как на броненосце «Потёмкин». Зато какие часики они делают! Супер! Посмотри на свою руку. Загляденье! Не успел ты войти в свою комнату, как на кроватке тебя ждал такой шикарный подарок.

– Купили тебя! Купили! Да после этого знаешь ты кто?

– Да брось ты, Славик! Ну що ты можешь со мной сробить? – намекая на украинское происхождение Бережного, хихикнул в ответит онколог, и в его оливковых глазах заиграли смешинки. – Максимум – кровь взять на анализ…

Неизвестно, чем бы закончилось перепалка коллег, если бы между ними не вклинился Павел Фролов:

– Хватит вам! Завтра у нас такой ответственный день, а вы тут кулинарные диспуты затеяли. Несерьёзно.

– Кстати, Славик, – вдруг заметил Либерман, – а ведь по логике вещей, претензии тебе следовало бы предъявить прежде всего нашему уважаемому шефу. Это ведь он чуть ли не силком привёз нас в эту «сказочную» страну горнолыжного туризма, надёжных банков и точных часов. Это он нам обещал райские условия. Мы на него, понимаете ли, пашем как негры, построили эту его противораковую печку, а что получаем взамен? Где они, обещанные райские условия? Где они, «златые горы и реки полные вина»? Правда, хоть условия для работы здесь превосходные! Да и наш домик вполне соответствует международным стандартам проживания. Но в остальном, простите… Скажи, Павел, где катание на лыжах? Где познавательные экскурсии и походы? Где культурная программа? Где, наконец, женское общество, в коем мы могли бы излить…

– Боря, хватит паясничать! – попытался урезонить друга Фролов.

Но не тут-то было.

– Позвольте вас спросить, Павел Васильевич, мы что, здесь находимся на правах заключённых ГУЛАГа?

– В каком смысле?

– В самом прямом! Во-первых, к нам приставлена вохра, за нами постоянно следят видеокамеры. Во-вторых, у нас отобрали мобильные телефоны и лишили всякой связи с внешним миром. А у нас, между прочим, Павел Васильевич, как вам хорошо известно, семьи. В-третьих…

– Всё. Завёлся Борис Моисеевич, – махнул рукой Бережной. – А ещё меня останавливал.

– …И вообще, вся тутошняя обстановочка напоминает мне концлагерь. Раньше хотя бы мозги учёных ценили, – несколько поубавил пыл Либерман. – Мой дед работал в «шарашке» у Королёва. Ценили тогда мозги учёных, не то что сейчас. Им даже с жёнами трахаться раз в месяц разрешали. А у нас в этом смысле привилегии только у шефа…

Прозрачный намёк в адрес Фролова не то что уколол его, а просто обидел. Лилия – это святое. И мужики об этом прекрасно осведомлены. Тогда зачем же удары ниже пояса?

Жизнь на вилле «Беата» действительно была не сахар. День и ночь работа, работа, работа. Но не всё же измеряется деньгами?! Ни Блейк, ни Гудвин, который всё и вся контролировал на вилле, этого не понимали. Что вообще можно говорить о ребятах, если он сам практически всего однажды смог заключить Лилию в свои объятия. А ведь казалось, вот она, любимая женщина, совсем рядом. Стоит только руку протянуть, и она окажется в его объятиях. Так нет, нельзя! Это табу было для Павла невыносимой пыткой, которая продолжалась изо дня в день. Фролов общался с Лилией чуть ли ни ежедневно, но, увы, происходило это только в присутствии Корсара и его верного слуги Гудвина. И Либерман ещё позволяет себе его подкалывать?! Засранец…

Но всё-таки однажды, чуть ли не на следующий день после того, как Лилия привезла Павла из Страсбурга, это случилось. Видно, женщина просто сжалилась над бедным страдальцем-возлюбленным. Проявив в очередной раз свои экстрасенсорные чары, доктор усыпила бдительность вездесущих центурионов Гудвина и сумела тайно проникнуть в скромные апартаменты очередного любовника. В тот момент, когда Лилия неожиданно появилась в дверях жилого блока, Фролов ещё не спал, хотя уже лежал в постели.

Любовное свидание протекало столь же страстно и бурно, сколь и шумно. Откуда было знать находившемуся на вершине блаженства счастливцу, что Боря Либерман и Слава Бережной всю ночь не сомкнули глаз. Обоих терзали сладострастные вопли и стенания Лилии Гордон, доносившиеся из-за стены.

Когда утром Павел спустился к завтраку, друзья с нескрываемым укором и завистью смотрели на него, словно казаки на атамана Разина, предавшего корпоративные интересы. Но на скользкую стезю комментариев по поводу ночного шума и своих эмоций друзья предусмотрительно так и не вступили.

– А сейчас в Академгородке тяпница! – мечтательно воздев вверх глаза, неожиданно произнёс Либерман.

– Что? – не понял Фролов. – Какая ещё тяпница?

– Вижу, совсем ты забыл нашу жизнь. Это ж по-нашему пятница, последний рабочий день недели! Как можно забыть?! Когда, стало быть, имеешь законное право тяпнуть водочки вдоволь да закусить её, родимую, нашими сибирскими пельмешками.

– Боря, умоляю, заткнись. Лучше пойди проведай свою любимицу Кики. Завтра ведь последняя процедура.

Павел имел в виду двадцатилетнюю подопытную самку шимпанзе, которую к ним специально доставили из берлинского зоопарка с диагнозом опухоли головного мозга.

– Ну конечно, тебе Лили, а мне Кики, – в очередной раз позволил себе всё же съязвить Боря и, дабы избежать гневной реакции Павла, быстро покинул террасу. Бережной с видимой неохотой поплёлся за ним. Очаровашку Кики пора было выводить из наркотического состояния.

Оставшись один, Фролов мысленно подвёл итог проделанной на вилле работе. Завтра окончательно станет ясно – он на щите или со щитом. Финальное обследование обезьяны даст окончательный ответ на то, как быть с Корсаром…

Ход его мыслей прервал какой-то непонятный шум со стороны входных ворот. Будто кто-то ломился в них, но встретил достойный отпор со стороны охраны.

Непонятно откуда взявшаяся тревога передалась и Павлу, тем более что в истошном крике он уловил странно знакомые нотки. Вместо того чтобы последовать за коллегами в лабораторию, ноги сами понесли Фролова туда, где слушались возня и крики. Пробежав метров пятьдесят по аллее, он увидел живописную картину: двое местных полицейских пытались запихнуть в фургон мужчину, в котором Павел признал Зоммера. Рядом охранники виллы с нескрываемой досадой на малоинтеллектуальных лицах приводили себя в порядок. У одного, как сразу заметил Фролов, был оторван лацкан пиджака, а другой вытирал с поцарапанного лица кровь. Сомнений не оставалось: адвокат явно пытался пробраться на виллу, но не нашёл понимания у охранников.

– Я тебя вытащу, Курт. Сегодня же! – успел прокричать у захлопнувшихся перед его носом дверей полицейского фургона.

И уже через два часа его обещание с помощью мобилизованного на это Гудвина было выполнено. Залог в пятнадцать тысяч швейцарских франков удовлетворил полицейских, тем более что они тоже разобрались с задержанным и поняли, что тот никак не подпадает под категорию грабителя. Удостоверение адвоката Страсбургского суда лишь подтвердило это.

Затащив всё ещё свирепого Курта в первое попавшееся кафе, Павел, как мог, пытался его успокоить. Но тот уже напал на своего доверителя.

– Ты почему не отвечал на мои звонки?! – кричал он. – Зачем тебе мобильный телефон, если ты его выключаешь? Скажи прямо, что прячешься от меня. Я тебя ненавижу…

Крик не помешал адвокату залпом осушить большую кружку пива и заказать ещё одну. Объяснения Фролова о том, что на вилле нельзя пользоваться телефонами – это входит в условия контракта, его не устраивало.

– Что, не мог позвонить из уличной телефонной будки? – продолжал напирать Курт.

– Так в том-то и дело, что я почти не покидал виллу. А если и покидал, то под конвоем.

– А как же сейчас?

– Успокойся. И сейчас я под конвоем. Видишь того мужчину в кафе напротив? Пьет что-то. Сам Пит Гудвин.

– Тот самый? – поубавил пыл адвокат и более внимательно посмотрел через дорогу.

– Точно. Тот самый. Он внёс залог за тебя пятнадцать тысяч.

– Подумаешь! Я ему верну, – важным тоном сообщил Курт.

Перебивая друг друга, приятели стали рассказывать, что происходило с ними после расставания в Москве. Впрочем, как оказалось, у Павла ничего особенного не произошло: лечение Блейка уже продолжалось с месяц и вот-вот должно выйти на финишную прямую. Адвокат довольно подробно рассказал доверителю, зачем он ездил в Лондон, и о том, что там с ним произошло.

– Так, так… – задумчиво произнёс Павел, выслушав рассказ. – Похоже, что деньги из России начали утекать в неизвестном направлении ещё при Холмове. А вот куда, как и кем они уводились, скорее всего, нам так и не удастся узнать. Хотя, как ты говоришь, кое-какие зацепки имеются.

– Эти «зацепки» на хлеб вместо масла не намажешь. Кажется, так говорят у вас, у русских? Но я тебе ещё не сказал о главном. В Лондоне меня снова пытались…

– Изнасиловать, что ли? – не к месту попытался пошутить Фролов.

– Поверь, мне не до шуток, Павел. – Зоммер завёл руки за голову, словно пытаясь её удержать в вертикальном положении. – Перед самым отъездом меня разыскал некто герр Майер – очень солидный, вежливый и, видимо, влиятельный джентльмен. И от имени какой-то тайной могущественной организации предложил компенсацию за отзыв твоего иска. Сумму я просто боюсь произнести. За такие деньги можно родину продать и всеми принципами поступиться.

– Не знаю, что он тебе посулил, но в любом случае любое предательство у нас в крови. Это лишь вопрос времени. Так что не говори загадками, Курт, – деловито заметил Фролов.

– Нам с тобой, Павел Васильевич, предложили десять миллионов евро! – выдохнул наконец из себя Зоммер и по привычке полез в карман за носовым платком. На его лбу выступили обильные капли пота.

– Вот это нокаут! – присвистнул Фролов. – Ставки в игре, значит, возрастают! Жаль, что мою диссертацию уже никто не горит желанием приобрести. И что ты думаешь ответить этому Майеру?

– Ты прав, ставки в игре возрастают. Но и угроза смерти тоже растёт. Так что я отвечу «да». У тебя всё благополучно. Благодаря Блейку ты вернулся к любимому занятию. К чему и с кем воевать? – после небольшой паузы сказал Зоммер.

– А как же борьба за идеалы человечества? Твои, да и мои декларации?

– Будем отстаивать их безопасным способом, – натянуто рассмеялся Курт. И неожиданно спросил: – Ты помнишь нашу медсестричку в Москве?

– Конечно, помню. Но при чём сейчас она?

– Ни при чём. Просто, когда я её очень активно добивался, она мне рассказала анекдот про идеалы. Мол, бесконечна ли любовь, спрашивает девушка более опытную подругу. А та ей отвечает категорически «нет»: всё только начинается с идеалов, а заканчивается одеялом. Вот и весь сказ. Так что за десять миллионов давай оставим идеалы в покое.

Фролов не рассмеялся и стал собираться. Тем более что с противоположной стороны улицы Гудвин энергично подавал ему сигналы обеими руками.

– Мне пора назад, а то будет скандал, – объяснил приятелю Павел.

– Но ты так и не дал ответа.

– Знаю, Курт. Я дам его завтра или послезавтра. Завтра многое прояснится. Финальный день эксперимента. Сам понимаешь, что это для меня значит. А ты пока сними номер в отеле. Остынь. Я найду тебя.

Фролов быстро перебежал дорогу и скрылся вместе с охранником за поворотом.

Уже в семь утра на следующий день Фролов устало брёл по девственно чистой дорожке одной из аллей парка. За ним также выжатый как лимон семенил Боря Либерман.

– Теперь ты герой, Павлуша! Нобелевская премия обеспечена! Нет, ты, видно, не понимаешь! Мы вылечили Кики! Метастазы исчезли, а опухоль скукожилась до размеров вишнёвой косточки! А как чётко сработала гемодиализная система охлаждения! Молодчина наш Славик!

Либерман не скрывал восторга. Он широко улыбался и всё норовил похлопать Павла по плечу, но не успевал на ходу, попадая мимо.

– Борь, ты что, дурак, ей-богу? – наконец раздражённо спросил Павел.

– Среди евреев дураков не бывает, – тут же надулся Либерман.

– Но ты, Боря, видимо, то исключение, которое подтверждает правило. О какой нобелевской премии ты говоришь, когда мы тут заперты, как попугаи в золотой клетке?! Сам же вчера вечером об этом балаболил и провоцировал Бережного. Уверяю тебя, нам даже запатентовать установку не позволят! Послезавтра мы будем спасать одногоединственного человека, ну, а кто и как будет спасать остальных? Увы, боюсь, спасён будет лишь тот, кто сможет хорошо заплатить за своё спасение!

– Паша, что ты вдруг заговорил лозунгами? Ну прямо как в одесском трамвае.

– Я говорю серьёзно. Установка вроде как наша, но юридические права на неё принадлежат… даже не знаю, кому они могут принадлежать. И уж тем более не знаю, что произойдёт в случае удачной операции с нашим больным. Позволят ли её забрать? Узнает ли мир о нашем пациенте? Ведь в таких случаях его надо предъявлять консилиуму. Останется ли вообще «Прометей» в единственном экземпляре как панацея для избранных мира сего, а остальные будут продолжать страдать и умирать от рака?

– Слушай сюда, моралист доморощенный, – важно остановил коллегу Либерман. – Ты знаешь, чем велик был наш Моисей?

– Во-первых, почему это Моисей ваш?.. – непроизвольно вырвалось у Фролова.

– Да потому что наш, и всё тут… Это даже не обсуждается. Если б речь шла о Моне из-под Одессы, я б его охотно вам отдал. Но Моисей!.. Так вот. Величие и заслуга Моисея в мировом и историческом масштабе заключаются в том, что он сорок лет водил свой народ по пустыне в поисках великого исхода только для того, чтобы в итоге доказать людям, что безысходности нет. И тот, кто не верил ему, погибал, а тот, кто верил, выживал. Ты понял мою мысль, Паша?

– Не совсем… Разве можно до конца понять, что крутится в твоих еврейских мозгах?..

– Тогда просто внимательно прислушивайся ко мне, – от души рассмеялся Либерман. – То, что из любого безвыходного положения есть как минимум два выхода, знает даже наша поправляющаяся Кики. Эта чертовка девочка наверняка поняла, что мы спасаем ей жизнь. Ну, или хотя бы продлим… И это для неё тоже означает великий исход!

– Ты так считаешь? – наивно спросил Фролов.

– Да, да! Кики понимает гораздо больше, чем мы думаем. Может, именно ей суждено стать проводником для человечества от раковой напасти!

– Теперь ты, Борька, заговорил лозунгами! Лучше подумай, какой температурный и временной режим выбрать для пациента. Надо решать. У него ведь, в отличие от Кики, проблемы с сердцем…

– Не забудь добавить ещё, что в отличие от Кики он ещё за всё платит, – натянуто пошутил Либерман, но на сей раз не нашёл во Фролове ни малейшего отклика на шутку.

Павел не случайно напомнил о сердце Блейка. Одно дело молодая обезьяна, а совсем другое – старый и немощный Корсар. Интересно, понимает ли это Зоммер?

Учёный мысленно вернулся к вчерашней информации адвоката. Хрен он получит, а не десять миллионов в случае неудачи с лечением. А если удача? Но решать-то надо сейчас! Пусть тогда Зоммер и решает сам. Завтра же найду и поставлю его в известность.

– Ты, Павлуша, наверняка из наших… – продолжал философствовать Борис, с нескрываемым удовольствием вдыхая утренний, слегка даже морозный воздух. Впрочем, какие морозы в Швейцарии, пусть даже северной?! – Во-первых, завтра будешь спасать еврея. Во-вторых, у тебя потрясающая любовница-еврейка, которая, как Юдифь, способна отрубить тебе голову, если у тебя вдруг перестанет стоять. И в-третьих, у тебя есть друг еврей, который готов подставить свою голову под меч этой самой Юдифь, лишь бы она хоть раз…

– Боря, не доводи до греха! О чём ты вообще думаешь сейчас? – возмутился Фролов. – Ты что, не понимаешь, если в термокамере пациент умрёт, то головы нам срубит вовсе не мифическая Юдифь, а реальные люди типа Пита Гудвина?

– Нет, конечно, это я понимаю. Но всё-таки скажи, что делать, когда у тебя стоит? Когда у тебя есть где чем, но некого. Трагедия, да и только.

Фролов лишь отмахнулся. Этот Либерман неисправим.

Тем же вечером Лилия Гордон с присущей ей тщательностью и самоотдачей готовила Корсара к предстоящей процедуре. Её волновали даже не столько сами последствия, сколько элементарный вопрос: выдержит ли больной вообще столь рискованное испытание. И в этом смысле её ничуть не успокаивало весьма успешное завершение экспериментов с подопытной обезьяной. Она видела, что и Корсара одолевают страхи и сомнения. Но какие именно, до конца так и не понимала.

– Дэйв, дорогой, пойми, – поглаживая старика по руке, уговаривала его психиатр, – у нас нет другого выхода, как только довериться Фролову. Никто в мире сегодня не может предложить альтернативы. Ты совершенно ничего не почувствуешь, заснёшь и проснёшься уже…

– …на том свете, – нашёл в себе силы улыбнуться Блейк.

– Вот видишь, какой ты молодец. Находишь силы даже шутить. Значит, с психикой у тебя полный порядок. А это немаловажно, говорю тебе как психиатр.

– А как быть с этим? – Блейк прикоснулся к груди.

– И с этим обойдётся. Нашей девочке Кике на самом деле не двадцать лет, а, по их меркам, все сто. Так что вы с ней ровесники.

– Я бы предпочел быть твоим ровесником, – едва вымолвил Блейк, и в глазах его появились слёзы. – Лилия, девочка моя, я всё отлично понимаю и ничего не страшусь, пока ты рядом со мной. Я только боюсь потерять тебя. Ты знаешь, сейчас я даже стал лучше понимать древних египтян, которые рядом с усопшими фараонами укладывали в гробницы и их умерщвлённых жён. Жестоко, но правильно. – Старик с трудом поднял вялую костлявую руку и погладил Лилию по волосам.

– Девочка моя! А где сейчас мой внук? – спросил он неожиданно.

Вопрос застал докторшу врасплох. Она растерялась, не зная, как ответить умирающему старику, что его горячо любимый внук занят исключительно тем, что беспрестанно пьёт и развлекается с проститутками в Монте-Карло.

– К сожалению, Дэйв, я не знаю, где сейчас твой внук, – спокойно произнесла Лилия, поправляя Блейку подушки. – Спроси об этом у Пита.

– Спрошу, дорогая, – сказал он таким тоном, что психиатру не составило труда разобраться в чувствах Корсара. – А сейчас пригласи, пожалуйста, Фролова. Хочу поговорить с ним…

Когда через полчаса Павел явился к Блейку, тот благодаря стараниям Лилии отдыхал от боли, находясь в состоянии полудрёмы. Успев незаметно и нежно сжать руку возлюбленной, Фролов приблизился к постели больного.

– Это вы, молодой человек. – Корсар приоткрыл глаза и затуманенным взором уставился на Павла. – Наклонитесь ко мне.

Павел без колебания выполнил просьбу старика.

– Я пригласил вас, господин Фролов, чтобы пожелать удачи! Именно вам, а не себе, – шёпотом произнёс Корсар. – И знаете почему? Удача вам сейчас нужнее, чем мне. Если даже всё закончится плохо, то это не так уж и страшно. Мне, в конце концов, терять уже нечего, кроме этой адской боли. В такие моменты становится всё равно, доконает ли меня опухоль изнутри или я не выдержу вашей печки. Или чего-то иного, уж не знаю.

– Откуда такой пессимизм, мистер Блейк?! – Фролов поспешил успокоить старика. – Вам большой привет от нашей Кики. Обезьянка практически здорова и за сутки уже съела тонну бананов…

– Я знаю, знаю. Лилия мне всё рассказала. Но ведь с этой тварью вы провели три сеанса, а мне столько не выдержать в моём возрасте и с моим сердцем… – вяло прохрипел Блейк. – Тем не менее поздравляю! Это уже прорыв.

– Спасибо, мистер Блейк. Но настоящий прорыв будет тогда, когда встанете на ноги вы. – Чтобы как-то приободрить старика, Фролов старался говорить уверенно, с улыбкой на лице, хотя у самого на сердце кошки скребли. – С вами мы постараемся проделать всё за один сеанс. Оптимально увеличим температуру и время процедуры. К сожалению, рядом с вами не будет вашего кардиолога. Но этот нюанс мы обговаривали заранее. Никакой кардиолог просто-напросто не разрешил бы то, что мы собираемся сделать.

– Что ж, доверимся вашему оптимизму, молодой человек! Признаюсь, я соврал вам, будто мне безразлично, как всё пройдёт. На самом деле я очень хочу жить, понимаете? – Из глаз несгибаемого магната в три ручья потекли слёзы. Сдерживаться уже не было сил.

После успешного сеанса термотерапии и последующего интенсивного реабилитационного курса прошло всего три недели, а Дэйв Блейк уже забыл и о приступах головной боли, и о том, как тяжело выходил из наркоза, и о капельницах, уколах и сотнях проглоченных таблеток.

Случилось настоящее чудо – опухоль в голове Корсара не только перестала расти, но и уменьшилась почти втрое. По мнению Павла и его друзей, нужен был ещё хотя бы один сеанс на установке, чтобы окончательно добить злокачественные клетки, но, увы, больное сердца старика не позволяло сделать этого.

Тем не менее сам Корсар ощущал себя заново родившимся. Он не только встал на ноги, но был бодр и жизнерадостен как никогда. Магнат жаждал вернуться к активной деятельности, всё чаще поговаривая о возвращении в родные пенаты на остров Ки Уэст.

Блейк всегда дорожил временем, но если раньше он дорожил каждой минутой, то сейчас научился ценить уже каждую секунду, каждое мгновение жизни. Вот почему он фанатически хотел как можно скорее полностью поправиться, чтобы как подобает отметить юбилей фонда и собственное своё воскрешение.

Тем временем учёные, разом оказавшиеся не у дел, окончательно захандрили. Над их недавним пациентом уже колдовали другие люди, и казалось бы, им только радоваться, что можно ежедневно продолжать работать над усовершенствованием «Прометея». Но увы и ещё раз увы. Кудато улетучился азарт, совсем пропал кураж, который на протяжении последних месяцев гнал их вперёд и вперёд.

Больше всего троицу мучила та неопределённость, которая сложилась вокруг перспектив их дальнейшей работы и прежде всего судьбы лаборатории. Ко всему прочему, Слава Бережной и Боря Либерман сильно заскучали по дому, по семьям. Но пока пациент находился на вилле, думать о возвращении в Россию им было бессмысленно. Так заранее решил Гудвин.

Павел также был в расстроенных чувствах. Так бывало с ним всегда, когда, добившись заветной цели, он ощущал полнейшую опустошённость. Что же дальше? Куда двигаться? С превеликим ужасом он сознавал, что именно сейчас, похоже, никуда.

Положение не меняло даже то обстоятельство, что любимая женщина была совсем близко. Фролов даже всерьёз стал подумывать о том, чтобы сделать Лилии предложение. Но опять-таки непреодолимым препятствием вставал Корсар, который не отпускал молодую докторшу от себя ни на шаг. С нескрываемым ужасом Павел думал о том, что в один прекрасный день он улетит в свою в Америку и заберёт Лилию с собой. И как в воду глядел. Когда однажды зябким утром во флигель к новосибирским учёным явился наряженный в ливрею посыльный и принёс приглашение Блейка на торжественный ужин, у Павла ёкнуло сердце. Он понял, что, возможно, уже завтра-послезавтра придётся прощаться с Лилией.

Он вновь и вновь прокручивал в голове последний разговор с ней на эту тему, когда в парке, проводив Корсара до парадных дверей виллы, Лилия по какой-то причине задержалась. Поймав столь подходящий момент, Павел чуть ли не силой потащил докторшу в укромное место.

– Скажи честно: ты уедешь с Корсаром обратно в Америку или останешься со мной? – прямо спросил он. – Так и будешь за ним горшки выносить до скончания дней? А что будет со мной, ты подумала?

– Пойми, Павлуша, пока я просто обязана ехать вместе с Дэйвом. Сейчас я не могу сказать тебе всего, что ты должен знать. Но когда-нибудь потом ты всё узнаешь и поймёшь, – нервничая, ответила Лилия. – Прошу тебя, Павлуша, потерпи ещё немного. Потом у нас с тобой будет всё хорошо!

– Что значит – «когда-нибудь»? Когда-нибудь уж точно ничего не произойдёт. Я это знаю точно! – чуть не кричал мужчина. – А может, ты хочешь выйти замуж за этого недоумка, его внука Данни? Я видел, как он однажды тебя пожирал глазами. А что? Как-никак единственный наследник…

– Дурачок ты мой. Я безумно люблю тебя. Ты излечил не только Корсара, но и меня! Знай это. Только любовь настоящая, сильная и чистая, как твоя, смогла избавить меня от этой нимфоманской напасти.

– Так я тебе и поверил, – угрюмо пробурчал Павел, хотя слушать это ему было приятно. Надежды, что она останется с ним, не было никакой.

Торжественный фуршет, сервированный на швейцарский манер, подходил к завершению. Но только не для русских учёных. Добравшиеся, наконец, до пива и виски Бережной и Либерман, похоже, решили вовсе не покидать зал. Пристроившись в сторонке на диване, они с жадностью опорожняли стакан за стаканом, словно пытались наверстать упущенное за месяцы алкогольного воздержания.

– Хватит, ребята, стыдно же! Назюзюкались как свиньи, – выговаривал коллегам Павел, но всё было тщетно.

– Имеем право, – ответствовал, едва ворочая языком, Слава Бережной.

– Именно так, – вторил Либерман. – Даже в заповедях Моисеевых нет запрета на выпивон.

– Идиоты! А ещё на нобелевскую премию права качаете!

Неожиданно Фролов заметил, что Корсар уверенным жестом приказал ему следовать за ним. Быстро подозвав одного из охранников, он оставил на его попечение уже не вязавших лыка друзей и поспешил за своим недавним пациентом.

Войдя вслед за ним в доселе не известную ему комнату, Павел с удивлением обнаружил, что её интерьер и убранство очень напоминают уже знакомый ему кабинет Корсара на острове Ки Уэст.

Заметив удивление Фролова, Блейк лишь улыбнулся:

– Ничего не поделаешь, молодой человек, люблю постоянство и привычную обстановку.

– Есть какие-нибудь проблемы, мистер Блейк? – сухо спросил магната Фролов.

– Нет, просто хочу попрощаться с вами. Завтра утром я отбываю во Флориду и хотел бы, во-первых, поблагодарить вас, а во-вторых, уточнить, что вы намерены делать в дальнейшем… Но прежде… – С этими словами Блейк взял со стола белый конверт с тиснёным золотистым вензелем «DB» и протянул его Павлу. – Здесь ваш гонорар, молодой человек. Чек на миллион долларов. Вы второй русский, которому я вручаю чек на такую сумму.

– А кто был первым? – невольно полюбопытствовал Павел.

– Некогда глава вашей страны. Из-за политкорректности не будем уточнять, кто именно. Правда, это было достаточно давно.

– Он что, тоже лечил вас? – иронично ухмыльнувшись, спросил Фролов.

– Да нет. Скорее я его лечил. Вернее, воспитывал, учил жизни. Понимаете, господин Фролов, если моя основная профессия – делать деньги, то хобби – делать на эти деньги политических марионеток. Жаль, что мне вряд ли представится возможность «полечить» вашего нынешнего президента. Сдаётся мне, что он человек со стержнем. Не знаю, может, этим уже займутся другие мои единомышленники. Те, кто моложе. – Блейк саркастически рассмеялся.

– Не совсем понимаю, о чём это вы? – искренне удивился Павел.

– Вы счастливый человек, господин Фролов, потому что для вас ваша профессия – это одновременно и ваше самое большое увлечение. Лично вам раздваиваться нет нужды…

Старика явно куда-то заносит. Пора бы заканчивать аудиенцию, тем более что обещанный гонорар уже получен.

– Спасибо за щедрость, мистер Блейк.

– Какая ж это щедрость, молодой человек?! Без ложной скромности скажу, что продление жизни Дэйва Блейка стоит гораздо больше миллиона долларов. – Корсар сделал паузу и испытывающим взглядом посмотрел на учёного. – Поэтому в придачу к гонорару я хочу подарить вами же собранную лабораторию со всем её оборудованием и со всеми правами собственности. Но только с одной оговоркой… – Блейк ещё раз испытующе взглянул на Фролова. – Пользоваться этой собственностью вы сможете только здесь, на этой вилле, которую я также оставляю за вами. Права её аренды на девяносто девять лет передаст вам мистер Гудвин. Надеюсь, вы меня поняли? Только здесь и нигде больше… Финансирование вашей лаборатории будет также осуществляться мною. В моём сводном бюджете она отныне будет проходить отдельной строкой. Вы лично будете получать годовой оклад размером примерно с нобелевскую премию. Кроме того, вы сможете взять на работу и ваших новосибирских коллег, привезти сюда свои семьи, ну и так далее…

– Что ж, мистер Блейк, условия заманчивые, но, увы, никоим образом для меня не приемлемые. Я хочу, чтобы мой «Прометей» не остался эксклюзивной игрушкой, а был бы внедрён в других клиниках мира. И уж совсем для меня неприемлемо, что его нельзя запустить в России. Стало быть, буду создавать всё сначала. Надеюсь, гонорар вы уже не отымите? – Павел говорил медленно, осмысливая каждое слово.

– Я вас понял, молодой человек, и хотел дать совет, которым вы вряд ли воспользуетесь. Повремените спасать Россию с помощью медицины. Её болезнь не подлежит терапевтическому лечению. Только скальпель! Только удаление опухоли! Впрочем, зачем я вам это говорю, сам не понимаю. Вы всё равно меня не послушаете. – Хриплый голос, в котором доселе преобладали жёсткие интонации, как-то смягчился сам собой. – Вы же человек идеи! Собственно, как и я. Эх, молодой человек… Признаюсь, о чём я думал накануне эксперимента со мной. Думал о том, как было бы здорово, если б на вас был похож мой внук Данни! Я бы больше и мечтать ни о чём не стал. Даже о продлении собственной жизни. Вот так-то, мой друг…

Павел был серьёзно озадачен столь откровенным признанием. Если это так, то возьму и признаюсь, что безумно люблю Лилию. Не убьёт же? Пускай отпустит её. Как, например, поступил бы, будь на его месте внук.

– Вы о чём-то усиленно думаете, мистер Фролов. О чём же, если не секрет?

Если бы Блейк сейчас узнал, сколь мелко этот Фролов плавает, невольно подумал Павел. Говорили о таких материях, а он вдруг о бабе…

– Вы хотите взять время на раздумье? Угадал?

– Не угадали, мистер Блейк. Я хотел бы вам лишь заметить, что никогда не надо путать политику и медицину. Не обижайтесь, но вы разрушитель… А учёный, тем более в прикладной медицине, всегда созидатель. И мне вас сейчас жаль даже больше, чем когда вы корчились от головных болей. Ваш нынешний диагноз неизлечим, сэр. И ещё, мистер Блейк, хочу предупредить вас об одном важном обстоятельстве… Словом, я хочу, чтобы вы знали о том, что я не пойду на поводу адвоката Зоммера и в скором времени в Страсбургском суде всё же будут рассматривать мой иск.

Блейк с нескрываемым удивлением посмотрел на Фролова.

– А я-то думал, что хоть там всё улажено. По крайней мере, меня так информировали. – По Блейку было отчётливо видно, что тот устал стоять, но почему-то не уходил. – Что вы так держитесь за эту пресловутую справедливость? Ведь она, по сути, есть химера. Вы уже получили в сотни, а могли бы и в тысячи раз получить больше того, что вернёт вам Страсбург. Вы практически осуществили вашу заветную мечту. Так какого чёрта вам ещё надо? – Корсар не на шутку разозлился.

– Поймите же, мистер Блейк, что в суде я намерен защищать не столько свои интересы, сколько права, честь и достоинство миллионов моих сограждан, обманутых чиновниками и банкирами. Это дело принципа.

– Ах, вот оно что! – Блейк издевательски расхохотался. – А вы, оказывается, не только человек идеи, но и идеалист-утопист! Мне вас в таком случае вдвойне жаль. Вы очень наивный человек…

– Считайте, как хотите.

– Может, хватит дискуссий? – неожиданно произнёс Корсар, судя по всему, вернувшись к реальности. – Я и так уже всё сказал. Не будет никакого иска. В остальном желаю вам, молодой человек, успеха.

Не успел Фролов подумать, что словесная экзекуция наконец закончилась, как уже в дверях старик неожиданно спросил:

– Как вы думаете, молодой человек, родись я в Киеве, стал бы таким же ортодоксом, как вы?

– Успокойтесь, сэр. Не стали бы. Чтобы стать таким, как я, надо было не только родиться в так ненавистной вами стране, но и прожить в ней жизнь. Ещё раз спасибо, что сделали меня и моих коллег миллионерами в долларовом эквиваленте.

В ту ночь Павел практически не сомкнул глаз. Сначала, сидя на постели, он долго рассматривал чек на миллион долларов. Он поймал себя на мысли, что не испытывает при этом никакой радости. Скорее даже наоборот – ощущал необъяснимое разочарование. Изменилось ли что в его жизни? В его ощущениях? Этот чек достался ему слишком дорого.

Павел уже решил, что на гонорар запустит программу создания собственной лаборатории в Новосибирске, где можно будет сразу начать лечить людей. Но сначала по сто тысяч поделят между собой Бережной и Либерман. Это будет справедливо. Пятьдесят тысяч он вознамерился подарить старику Козьмичу, санитару с Канатчиковой дачи. Если, конечно, тот ещё жив. Пусть старик хоть на склоне лет порадуется, подумал Павел, будучи на сто процентов уверенным, что Козьмич обязательно потратит деньги не только на себя, но и на страждущих обитателей психушки. И что в итоге останется? Не разгуляешься. Только приобретение оборудования и приборов, которые он использовал при оснащении базельской лаборатории, влетит в копеечку.

Размышляя, Павел поднялся с постели и нервно стал вышагивать по комнате. Затем, накинув халат, спустился на кухню и заварил крепкого кофе. Взглянув на стенные часы, он машинально зафиксировал время – пять утра. Говорят, по статистике, в этот час совершается больше всего суицидов. Час самоубийцы! Интересно, почему? Надо бы спросить об этом Лилию, непроизвольно подумал Фролов и тут же почувствовал, как защемило в груди…

– Тук-тук, кто в тереме живёт? Это Павлушка? А я мышка-норушка, – послышался за спиной Павла её голос.

Не веря своим ушам, Павел обернулся и обомлел. На пороге кухни, улыбаясь и кокетливо поправляя распущенные до плеч золотисто-рыжие волосы, стояла обнажённая Лилия Гордон. На полу возле её изумительно красивых и стройных ног валялось роскошное вечернее платье.

– Хочешь, поплаваем в бассейне Блейка? – предложила она. – На вилле сейчас все спят. Помнишь, как ты во Флориде испугался поплавать со мной в океане?..

– Помню, – односложно ответил ошалевший от счастья Фролов.

…Сделав несколько мощных гребков, Павел оказался посреди бассейна. Он оглянулся было в поисках Лилии, как внезапно почувствовал, что с него срывают трусы. Едва не захлебнувшись от неожиданности, Павел быстро попытался нащупать под ногами дно бассейна. В следующее мгновение прямо перед ним из воды словно русалка выпрыгнула Лилия. Женщина крепко обхватила Павла за шею и буквально впилась влажным ртом в его губы. Под водой ноги Лилии плотно и сильно обвили его торс, и Павел интуитивно почувствовал, что именно сейчас это случится вновь.

– Павлуша, миленький, родненький, возьми меня! Я люблю тебя! Скорее, я больше не могу! Войди в меня! Помоги мне! – едва переводя дыхания от страстных поцелуев, шептала Лилия.

Павел наконец опомнился и, обхватив снизу пружинящие ягодицы женщины, сильно притянул её к себе. А ещё через мгновение тишину подземного бассейна разорвали громкие, сладострастные стенания возлюбленной. Движения её бедёр были настолько мощными и частыми, что будь это не в воде, Павел вряд ли удержал бы женщину на руках.

Когда, наконец, наступил обоюдный, восторженный «взрыв», все тело Павла содрогнулось в конвульсиях и перед глазами замелькали мириады маленьких искр. Чудо! Это было чудо! Неужели такое бывает?!

К своему удивлению, уже через несколько минут он снова испытывал неодолимое желание обладать Лилией. Женщина в тот момент, широко раскинув руки, лежала рядом с ним на спине. Вода, словно надувной матрас, уверенно держала на поверхности её белеющее восхитительное тело.

– Дорогая, здесь где-нибудь поблизости имеется свободная кровать? – сгорая от нетерпения, спросил Павел.

– Конечно, дорогой, – рассмеялась Лилия. – Но на любую кровать нам путь заказан. Все спальни напичканы камерами скрытого наблюдения.

– А здесь?

– Здесь я заранее отключила камеру.

– Надо же какая ты предусмотрительная, – невольно поразился Фролов. – Готовила, как военную операцию. Но почему нельзя просто, без всяких осторожностей?

– Нельзя. Пока нельзя. Блейк доверяет мне, как никому другому. Но если нас застукают, пиши пропало… Дэйв очень мстительный человек. Так что, милый мой бычок, если хочешь продолжения, то это можно сделать только здесь. – С этими словами Лилия как пантера вновь кинулась на Павла.

– Когда опять увидимся? – спросил он, когда очередной любовный запал у обоих иссяк.

– Не могу даже представить, дорогой, когда, – деловито ответила Лилия. – Я побежала. Да и ты не задерживайся.

Мадейра. Юбилей теней

Уже около получаса, кутаясь в легкую горжетку из шиншиллы, наброшенную на нарядное темно-синее платье, Лилия Гордон в одиночестве стояла на частном пирсе отеля «Клифф Бэй» на Мадейре. Ещё днём она условилась с Блейком и Гудвином заранее отправиться на яхту, где в восемь часов начинался торжественный приём в честь полувекового юбилея фонда.

Южная ночь была тихой и звёздной. Вдали виднелась стоящая на рейде ярко освещённая огнями яхта, чей изящный, белоснежный профиль резко контрастировал на фоне непроглядной черноты, создавая иллюзию, будто корабль парит меж водой и небом, словно «Летучий голландец».

Становилось все более и более зябко. Лилия вдруг с удивлением почувствовала, как от нестерпимой тоски сжалось сердце. Но гадать, по какой причине накатывает тошнотворное одиночество, никакой нужды не было. Ночной океан невольно навеял ещё неостывшие воспоминания о гламурной тесноте бассейна на вилле «Беата» в Швейцарии.

Неужели её всё-таки зацепило? Неужели она, несмотря ни на что, может полюбить? – изо дня в день мысленно спрашивала себя молодая женщина. Как это было бы замечательно, чтобы стать правдой! Швейцария казалась теперь столь далёкой, что даже мысленно у неё не было ни сил, ни желания преодолеть обратную дорогу. Что прошло, то прошло! – решила она, стоило улететь вместе с Блейком на этот чудесный скалистый остров. А что Фролов? Он остался в той жизни, и вряд ли их пути пересекутся вновь. Даже если Корсару вдруг резко станет хуже, вряд ли Павел сможет ему ещё раз помочь. Впрочем, и контракт с её нынешним боссом, как это ни огорчительно, рано или поздно закончится сам собой. И что тогда? Одна? Есть, конечно, Пит с его гангстерскими замашками и необузданной страстью. Но контракта на него нет и вряд ли предвидится.

Откуда-то издалека донесся нарастающий шум двигателя. Лилия прислушалась. Нет, это не машина, звуки доносятся с океана… Действительно, через пару минут, словно крадучись, к пирсу подошёл глиссер, и долговязый рулевой, не выключая двигателя, прокричал:

– Доктор, спускайтесь! Меня прислал за вами мистер Блейк. Он уже на судне и ждёт вас…

Не прошло и четверти часа, как они уже были на месте. Лилия от неожиданности остолбенела. Не веря своим глазам, она по слогам прочитала название судна «Lady Lilia». Надпись была начертана краской синего цвета несколько вычурными буквами древней латиницы.

– С ума сойти! – всплеснув руками, невольно вскрикнула женщина. Только сейчас до неё дошло, что имел в виду Корсар, когда утром после очередной лечебной процедуры бросил ей вслед:

– Прошу тебя, дорогая, вечером оденься скромнее… Мои гости люди в возрасте, сама понимаешь, их не надо излишне травмировать своей красотой. Кстати, тебя ждёт сюрприз… – При этих словах Блейк загадочно улыбнулся.

Так вот он, какой сюрприз! Разве ещё на свете есть такие мужчины?! Если б ещё он не был такой сволочью и врагом для её страны, ему бы вообще цены не было. Ещё не зная до конца, как реагировать, приподняв подол узкого, обтягивающего тело платья и обнажив при этом стройные ножки, Лилия быстро вбежала по трапу. Стюард проводил её на огромную, как стадион, палубу, где важно прогуливались гости. Но ни Корсара, ни Гудвина среди них не было. Спросив о них охранников, но так и не получив вразумительного ответа, она решила особо не бросаться в глаза публике и пристроилась на угловом диванчике внутри отделанного вишнёвым деревом открытого салона.

В ожидании хозяина и начала торжества гости терпеливо ждали и о чём-то степенно переговаривались. Со слов Гудвина, Лилия знала, что где-то на берегу в одном из отелей мужскую половину гостей ждёт сюрприз в виде очаровательных дам известного модельного агентства. То ли мужчины отправятся туда, то ли сначала вывезут с яхты жен, а девушек доставят на яхту – она так и не поняла.

Поначалу, когда ещё только планировалось это грандиозное торжество, Блейк мечтал провести его на Ки Уэсте, поближе к дому. Там всё было одновременно и проще, и сложнее. В частности, как раз «мобильный бордель», о котором по секрету ей поведал Пит Гудвин, собирались доставить непосредственно из Европы. Но когда по состоянию здоровья Блейку запретили перелёт через океан, то нужда транспортировки девиц отпала.

– Хозяин обещал устроить этим мумиям выездной бордельеро, хотя я не понимаю, что эти долгожители будут с ними делать.

– То же самое, что делают с другими, – резко ответила тогда Лилия, которой не понравилась сама идея сомнительного мероприятия. – Это ты надоумил?

– Если бы. Это всё босс. Говорит, что обещал, – скромно стал отнекиваться Пит. – Но это уже будет после заседания унии.

Разглядывая гостей, психиатр не могла отказать себе в удовольствии поразмышлять над природой предстоящего бордельеро и интереса к нему всей этой расфранченной публики. Но дальше констатации самого факта мозг работать отказывался. Наверное, потому, что Лилию гораздо больше занимала другая часть предстоящего вечера: заседание верховных руководителей унии, как они сами себя величали.

Среди приглашённых с интересом она постепенно узнавала видных политиков, в основном из бывших: президентов и премьеров, финансовых воротил, учёных с мировым именем. В сутуловатой фигуре пожилого мужчины в больших роговых очках и с вьющимися некогда смоляными, а теперь седыми волосами Лилия без труда признала бывшего госсекретаря США. Неожиданно она зацепилась взглядом за бывшего главу своей собственной страны, который любезничал с леди Флетчер. Инстинктивно, с женской завистью Лилия отметила про себя, что эта уже шагнувшая за восьмой десяток дама потрясающе выглядит в своём элегантном бежевом костюмчике.

Ей доподлинно было известно от самого Корсара, что все его гости – члены директората некоего фонда будущих поколений, основанного им полвека назад. Иными словами, можно было предположить, что эти важные и уважаемые персоны являются агентами влияния империи Блейка в своих странах. И лишь только несколько из них являлись руководителями верховной унии. Только кто из всей этой публики?

Компания серьёзная, что и говорить, невольно подумала доктор. Хоть и постарели господа, но выглядят вполне бодренькими! И похоже, не собираются сходить с дистанции. Она машинально ощупала крохотную кнопочку в переплетении большого пояса-банта под самым декольте. Блейк наверняка ещё фыркнет, увидев её в столь смелом наряде. Ну и пусть что хочет, то и думает. Главное сегодня не его фырканье, а чтобы довести задуманное до логического конца.

Её взгляд был в этот момент прикован к странной четвёрке незнакомцев. Это тоже были солидные мужчины весьма преклонного возраста, но почему-то держались обособленной группкой. Особенно бросался в глаза высокий крупный мужчина с сизой бородкой и в тёмных очках, облачённый в традиционно белые арабские одеяния. Все как один пили минеральную воду, изредка перебрасывались меж собой короткими фразами, а в основном решительно отмахивались от напитков, предлагаемых назойливо-услужливыми официантами.

Дэйв Блейк появился неожиданно для всех. Корсар вышел в сопровождении Гудвина. Выглядел магнат на удивление бодрым и даже весёлым. По его лицу с искусственным румянцем трудно было предположить, что этот человек совсем недавно был одной ногой уже в могиле.

«Интересно, где ж они прятались всё это время? – невольно возник у Лилии резонный вопрос. – Хотя, наверное, здесь, на яхте, имени меня наверняка немало помещений, где можно укрыться от глаз».

Радушно улыбаясь налево и направо, Блейк здоровался за руку с каждым из приглашённых мужчин, а дамам обозначал поцелуй руки. Когда дошла очередь до госпожи личного доктора, та демонстративно повернулась боком, чтобы не подавать руки. Пусть видит, что она обижена. Пригодится.

Сделав вид, что это всего лишь невинная шалость, Блейк слегка дрожащей рукой взял с серебряного подноса фужер с шампанским и хриплым, но достаточно уверенным голосом произнёс:

– Друзья мои! Ваш покорный слуга счастлив приветствовать всех и каждого в отдельности! Я безмерно благодарен вам за оказанную честь присутствовать сегодня здесь на юбилейном торжестве.

В этот момент Лилия, слегка ущипнув Гудвина за ляжку, прошипела ему на ухо:

– Что происходит, Пит? Почему вы меня забыли на берегу?

– Так было надо, – также прошептал он в ответ. – Всё нормально, док. Корсар выглядит как огурчик! Да, кстати, как вам сюрприз, доктор Лилия?

Но женщина уже не слушала его. Она слушала Корсара. В благоговейной тишине продолжал звучать его голос:

– За эти полвека мы с вами утвердили новый мировой порядок, создали мир, опирающийся на нетленные ценности западной цивилизации. А это означает, что каждый из вас, господа, внёс свой неоценимый вклад в создание условий для стабильной и благополучной жизни будущих поколений человечества! Я искренне благодарен вам за это!

Завершение «тронной речи» Дэйва Блейка увенчалось грандиозным фейерверком. Вокруг яхты прямо из воды взвивались ввысь сотни петард, с треском разрывающих небо. Чуть поодаль от яхты одновременно забили десятки огненных фонтанов. Стало светло как днём. Участники празднества дружно аплодировали то ли феерическому зрелищу, то ли Корсару, то ли самим себе.

Когда салют завершился и почётные гости степенно, еле сдерживая разыгравшийся аппетит, направились к столам, Корсар, улучшив момент, подошёл к Лилии и, не спрашивая разрешения, чмокнул её в мраморно-белую шею.

– Ну как тебе мой сюрприз?

– Ты имеешь в виду то, что я мёрзла полчаса на пирсе в ожидании тебя? – активно демонстрируя недовольство, язвительно спросила Лилия.

– Нет, девочка моя, я имею в виду новое название яхты. Но это не весь сюрприз, а лишь часть его. Яхта не только названа в твою честь, но и отныне принадлежит тебе.

Лилия чуть ли не потеряла дар речи. Она не знала, что ответить. Как же должен был влюбиться в неё этот могущественный, но одряхлевший и больной человек, чтобы решиться на столь щедрый подарок стоимостью в сотни миллионов долларов? И что его ждёт?! Лилия даже боялась об этом сейчас думать.

Постепенно опомнившись от потрясения, она вновь возобновила свои наблюдения за публикой на яхте. Происходит что-то странное: за всё это время ни один из высоких гостей даже не подошёл к Корсару и не заговорил с ним. Даже о пустяках. Быть может, это запрещено их уставом? А может, всё и того проще? Эти благочестивые и на весь мир известные господа, узнав о недугах Блейка, уже списали его со счетов?!

Стоило Лилии перехватить мимолётный взгляд Блейка, как она поняла: великий Корсар удручён тем же. Подойдя к фуршетному столу, она быстренько набрала полную тарелку бретонских устриц для себя и Дэйва – излюбленное блюдо обоих – и поспешила обратно, чтобы быть поближе к Блейку.

Ей крайне важно было знать, о чём сейчас переговариваются Корсар и Гудвин. Ни приятная классическая музыка, ненавязчиво звучавшая в динамиках, ни приглушённый гомон, издаваемый великосветской публикой, ни волны, отбивающие свой внеземной ритм, не были препятствием для её острого слуха.

– Ну что, Пит, внучок мой так и не объявился? – удручённо поинтересовался Корсар.

– Нет, и скорее всего не объявится, сэр, – выражая сожаление и солидарность с мыслями босса, ответил Гудвин. – По моим сведениям, он здесь, на севере острова, в каком-то трактире. Заливает горе вином…

– Какое горе может быть у этого мерзавца? – зло прохрипел Блейк. – Я же планировал представить его гостям и, главное, иерархам. Весь в своего непутёвого отца.

– А может быть, в деда? – не преминул съязвить Гудвин. – Если что идёт не по его сценарию, то он становится словно невменяемый. Простите, Дэйв, но это так. Для него любая бабья юбка важнее интересов семьи. Разве не так? И потом, я вас заранее предупреждал, что не смогу гарантировать его пребывание этой ночью на яхте.

– Хватит, Пит. Хватит! Это всё равно твой прокол, – резко оборвал Гудвина магнат. – Признаться, я очень устал и нервы у меня на пределе. Давай поторопись, созывай иерархов! Ты, надеюсь, помнишь, в какой каюте? Больше ждать нельзя. И вот ещё что. Пусть там обязательно будет мой доктор.

– Вы себя плохо чувствуете, сэр?

– С чего ты взял? Я просто хочу, чтобы она была рядом.

– Не делайте глупости, Дэйв! Одумайтесь! Неужели только на том основании, что эта русская вам пару раз сделала минет, вы так стали доверять ей?! Мало того, что вы подарили ей яхту, так теперь хотите ещё и восстановить против себя иерархов?! Думаете, им ваши фокусы понравятся? И так ведь всё зыбко.

– А у меня нет другого выхода, – заупрямился Блейк. – В любой момент может начаться приступ. Поэтому Лилия должна быть рядом. Я не могу себе позволить сорвать заседание членов унии. Другой возможности обсудить наши проблемы мне наверняка уже не представится. Распорядись, чтобы Лилия была бы где-то по соседству. Определи ей каюту.

– Хорошо, Дэйв, как скажете, – нехотя согласился Гудвин.

Он хотел добавить ещё что-то, но Блейк уже подозвал Лилию:

– Ты не поможешь, дорогая, спуститься вниз? – заискивающе попросил он, когда она подошла все с той же гримасой обиженной девственницы. – А то, боюсь, не доберусь до каюты.

– Вы, видно, забыли, Дэйв, здесь есть лифт, – невозмутимо заметил Гудвин.

– Ты разве не понимаешь? Мне дорого каждое мгновение общения с этой женщиной. Тем более в такой день… – не на шутку разозлился Корсар.

«Старик совсем ослабел умом, – подумал Пит. – Как раз именно в такой день он должен вообще забыть обо всём, кроме дискуссии с иерархами. Неужели он не понимает, что его уже почти похоронили? А он тут возьми и неожиданно воскресни. Да ещё устроил пирушку».

– Кстати, Пит, а как там наш русский гений? Он всё ещё в Швейцарии?

– Вы о Фролове? Хотите повторить термотерапию?

– Куда там! Это испытание мне уже заказано… – Отсутствующим взглядом Корсар уставился в звёздное небо. – Спасибо, Пит, за заботу. Я очень надеюсь, что эти крысы-одиночки не перегрызут мне горло. – Блейк многозначительным жестом указал на гостей. – Рано меня хоронят. Я ведь такая же крыса, как и они. Только старше.

В этот момент Лилия окончательно решила, что настал черёд ей вмешаться.

– Конечно, я тебе помогу, Дэйв, но лучше спустимся на лифте. Как ты себя чувствуешь?

– Я ужасно устал, девочка моя, а впереди предстоит самое трудное – выяснять отношения с такими же маразматиками, как я. Но, увы, надо… Пит проводит тебя в каюту поблизости от моей. Надеюсь, ты меня дождёшься?

Не успели дверцы сделанного под старину лифта сомкнуться, как Лилия нежно обняла Корсара за шею и нежнонежно поцеловала сначала в щёку, а затем в губы.

– Это мой ответ тебе, милый.

Её правая рука, ещё секунду назад обвивавшая шею мужчины, ловко опустила в его нагрудный карман ту самую маленькую кнопочку, что была спрятана на её поясе под бантом.

Проводив Блейка до каюты, где, судя по всему, должна была состояться встреча руководителей фонда, Лилия подозвала стюарда и попросила найти Гудвина.

– Пусть мистер Гудвин спустится сюда, – приказным тоном сказала она. – Кстати, вы, молодой человек, осведомлены, что я новая хозяйка яхты?

– Извините, госпожа, не осведомлен. Я знаю, что уже много лет хозяин один – мистер Блейк.

– Тогда, когда найдёте мистера Гудвина, прежде попросите, чтобы он подтвердил мои слова.

Оставшись одна, Лилия, недолго думая, открыла первую попавшуюся каюту из тех, что были рядом. Одного мгновения ей было достаточно, чтобы понять – каюта подойдёт. Быстро вправив в свое прелестное ушко вторую часть кнопки, оставленной в кармане Блейка, она услышала звуки льющейся воды. То ли Дэйв мыл руки, то ли пил воду – ей в этот момент было всё равно.

Лилия Гордон как никогда была близка к своей цели.

…Зарядившись от доктора очередной порцией позитивной энергии, дуайен унии иерархов Дэйв Блейк почувствовал себя вполне нормально и, можно сказать, даже уверенно. С видом всемогущего древнего монарха он гордо восседал на большом, похожем на трон кресле с высокой резной спинкой и массивными подлокотниками. Для пущей важности Корсар даже позволил себе закурить любимую гаванскую сигару. Словом, Блейк ненасытно поглощал упоительное чувство всевластия.

По левую и правую сторону от него за овальным столом вишнёвого дерева расположились такие же, как и он, старцы, самому младшему из которых было семьдесят два года. Помимо возраста, у них было ещё много общего, например размер их личного состояния. Если бы вдруг кому-то пришло в голову устроить чемпионат мира среди богатеев, то никакой сверхчувствительный фотофиниш не смог бы определить победителя в пятерке старцев, собравшихся на яхте. Помимо Блейка, это были крупнейший европейский банкир и промышленник Ханс Майер, американский мультимиллиардер и крупнейший мировой игрок на рынке ценных бумаг Билл Уоррен, торговец оружием, бриллиантами и, возможно, наркотиками из Южной Африки Карл Вольф и наконец шейх аль-Рашид. Помимо высокого титула государственного лидера, он владел чуть ли не половиной всех нефтяных кранов мира.

На столе по установившейся между иерархами традиции не было ничего, кроме дюжины маленьких бутылочек с водой специального разлива, поставляемой из Северной Норвегии, пяти хрустальных стаканов и трёх серебряных пепельниц. Одна была предназначена для Корсара. Другая для Майера, который курил старую, как он сам, пенковую трубку. Третья – для Уоррена с его вонючими сигаретами без фильтра «Кэмел». Двум остальным курение за столом ничуть не мешало, тем более что кондиционеры на яхте были исправны.

Блейк пристально всматривался в лица соратников, словно видел их впервые. А может, потому что, наоборот, в последний раз. Что у них сейчас за душой? Никто из этой компании не был настолько наивен, чтобы лезть друг другу в душу или сотрудничать в бизнесе. В том мире, который они сами для себя создали, ничего подобного не бывает. Более других Корсар хорошо знал лишь Ханса Майера, с которым сблизился ещё в студенческие годы, когда однажды вместе восторженно слушали историческую речь Черчилля.

Всех остальных иерархов членами унии сделал давно покойный директор ЦРУ и великий идеолог холодной войны Дуглас. Тот самый Дуглас, про которого говорили, что попади он случайно в рай, то и там стал бы устраивать заговоры и отстреливать ангелов.

Блейк живо воскресил в памяти сценку в овальном кабинете Белого дома. Тогда, в 1956-м, он, ещё сравнительно молодой, амбициозный, преуспевающий бизнесмен, решил поделиться своими оригинальными идеями относительно создания фонда будущих поколений не с кем-нибудь, а с самим президентом США.

Во время их беседы в кабинете, скромно пристроившись в угловом кресле, присутствовал и Дуглас, который, вмиг оценив стратегическую перспективность планов Корсара, решительно поддержал его идею.

– Уверенно идёт вперёд лишь тот, кто умеет смотреть вперёд, – похлопав по плечу Дэйва, изрёк тогда Дуглас. – Я помогу вам, молодой человек, ибо цели ваши дальновидны и благородны…

Он сдержал своё слово, став первым дуайеном унии иерархов.

Вспоминая сейчас тот эпизод, Блейк терзался сомнениями: смогут ли, а вернее, пожелают ли его нынешние соратники остаться верными идеалам?! Остаться верными именно после того, как сам он отойдёт в мир иной. Хотя насколько они его переживут? Вот ещё в чём вопрос.

Блейк подозрительно посмотрел на четырёх мужчин, которые, в свою очередь, выжидающе изучали его, словно видели впервые. «Что сейчас у каждого из них на уме? – снова и снова всматриваясь в лица соратников, думал Блейк. – Будут ли они искренне, по-человечески сожалеть о нём или же забудут на следующий день, как только его похоронят в семейном склепе? Сотню баксов против одного, что, скорее, все будут рады его уходу. Разве что кроме старины Ханса…»

– Что важнее – быть бессмертным при жизни или после смерти? Ведь мёртвых гораздо больше, чем живых! – неожиданно задал себе вслух странный вопрос Блейк, а следовательно, и всем присутствующим.

Все с нескрываемым изумлением уставились на Корсара. Это была его первая фраза после того, как иерархи расселись по местам.

В ухе Лилии в это мгновение ожил динамик, и она окончательно успокоилась. Слышно отлично.

Больше всего в данный момент Корсара волновал вопрос, как отнесутся иерархи к его предложению касательно внука Данни. По неписаным правилам унии на её заседаниях все решения принимались только единогласно. Причём устно, без каких-либо формальных протоколов, как «джентльменское соглашение». Если же достичь консенсуса при обсуждении какого-либо проекта не удавалось, то решение откладывалось на неопределённое время или же вообще снималось с повестки дня.

Именно такого поворота событий на этот раз и опасался Корсар. Он хорошо понимал, что находится в цейтноте.

Блейк давно решил для себя, что пост дуайена должен унаследовать Ханс Майер, ибо тот, во-первых, был ближе всех к нему, а во-вторых, несмотря на свой излишний идеализм, отличался уравновешенным характером и сочетал в себе трезвый, аналитический ум с творческой фантазией, видением перспективы. А это были принципиальные условия для человека, под контроль которого должен был перейти информационно-компьютерный центр фонда, посредством которого отслеживались и анализировались не только практически все финансовые потоки и торговые операции, но и любые политические дуновения, возникающие в мире.

Корсар резонно полагал, что кандидатура голландца на роль преемника не должна была вызвать особых возражений. Майер был старше всех по возрасту и поэтому вряд ли надолго занял бы пост дуайена.

Но что касается наследования внуком Данни его места в унии, то это желание Корсара шло вразрез с установленными правилами. И поэтому сейчас Блейку нужно было создать прецедент и так преподнести свою просьбу, чтобы иерархи не воспротивились ей.

– Ну что ж, коллеги, праздник там, наверху, идёт полным ходом. Но для нас он уже закончился! Займёмся насущными делами, – улыбнувшись, вымолвил магнат и выпустил облачко сигарного дыма. – Слава богу, перед вами мне нет надобности играть комедию. Сегодня, наверное, моя последняя, прощальная встреча с вами…

– Дэйв, ты о чём? – искренне встрепенулся Майер, хотя прекрасно понимал, что имеет в виду Корсар.

– Прошу, мой дорогой друг, не надо здесь шекспировских страстей! На спектакли просто нет времени, – вежливо прервал голландца Блейк. – Все вы отлично понимаете, что я имею в виду. На повестке дня три очень важных для всех нас вопроса.

– Первый… – Дэйв сделал паузу и наполнил стакан минеральной водой. – Давайте сначала подведём некоторые итоги нашей деятельности. Затем рассмотрим ситуацию в России. И в завершение мы обязаны озадачиться будущим унии. К сожалению, до сих пор, честно говоря, ни я, ни вы, господа, не утруждали себя этим вопросом. Все мы были моложе и наивно полагали, что так будет всегда. Увы, не будет. Я первый отрезвел в этом плане. Поэтому сейчас нам просто жизненно необходимо влить в унию свежую кровь. Но об этом в заключение…

– Прости, дружище, что перебиваю, но мы, техасцы, – люди простые. Что ты там говорил про жизнь после смерти, делил мир на мёртвых и живых… Я что-то не понял, это ты к чему? – сумрачно нахмурив брови, спросил Уоррен.

– Ах, ты всё об этом, дружище Билли. Со мной такое бывает. Выбрось из головы, – криво усмехнулся Корсар.

– Нет уж, скажи! – потребовал Уоррен и ещё больше насупился.

– Да! Да! Скажи, Дэйв, – стали упрашивать все.

«Надо же! – удивился про себя умирающий старик. – Так вот всегда, брякнешь какую-нибудь чушь, а её воспринимают как откровение».

– Да что вы, господа, в самом деле? Я просто вдруг подумал, что на том свете жизнь наверняка тянется дольше. Так что, может, рано ещё прощаться? Лично мне стала нравиться поговорка типа на том свете встретимся. Кто «за»? Кто «против»? Будем голосовать.

Блейк от души расхохотался. Его примеру последовали и остальные. Обстановка в каюте несколько разрядилась.

От шума, сильно ударившего в ухо, Лилия на какое-то мгновение вытащила затычку. Да, Корсар так давно не смеялся. А ведь в его заумной сентенции, пожалуй, действительно что-то есть.

Услышав тихое потрескивание в наушнике, она вновь стала слушать. К сожалению, пронести записывающее устройство на борт у неё не было никакой возможности. Поэтому приходилось запоминать.

– Так что продолжим по программе, – заговорил Блейк. – Наши достижения за последние годы не так велики, чтобы особо ими хвастаться. Но что делать, таковы реалии. Политическая обстановка не позволяет нам до конца решить глобальный вопрос, стоящий перед фондом.

– Про политическую обстановку мы все отлично осведомлены, – на сей раз не очень корректно, в отличие от Уоррена, перебил его Вольф. – Нам представляется, что твоё сообщение об изменениях в нашем составе, которое ты перенёс в самый конец заседания, не мешало бы сначала выслушать. А то может так повернуться, что уже и некому будет выполнять новые задачи.

Последнюю фразу Вольф произнёс, явно играя на публику. Среди собравшихся здесь тузов он был самым молодым – всего лишь семьдесят два.

– Ты так считаешь? – уточнил дуайен. – Если остальные главы унии не возражают, то и я согласен. Может, ты, Карл, даже в чём-то и прав.

– Не возражаем, – быстрее всех откликнулся за всех аль-Рашид, сопроводив своё короткое выступление странным хихиканьем. – И чем скорее мы всё решим, тем будет лучше.

– Прости, но что в этом смешного? – не понимая, спросил его Вольф. – Если бы за нами наблюдал посторонний или, того хуже, пресса, они бы явно усомнились в том, кто и по какому поводу здесь заседает.

Это уж точно, подумала Лилия, вынужденная слушать эту малосодержательную болтовню.

– А мы им отрубим руку. Или голову. Каждому, – холодно заметил шейх. И его слова не прозвучали пустой угрозой. – Если тебе сказать, Карл, почему я не удержался от смеха, ты бы тоже засмеялся.

– Так скажи, и закончим тему.

– Вы что, забыли, господа, что нам обещал Корсар? Как только закончим заседание, нам доставят лучших моделей Европы. Только что мы с ними станем делать, если все ещё обсуждаем повестку?! Ха-ха.

Иерархи натянуто засмеялись. Даже Блейк не удержался, но быстро собрался:

– Сейчас я вам быстро испорчу настроение, господа. В связи с предложением моего друга аль-Рашида изменим повестку. Я прошу, убедительно прошу вас… – Корсар специально сделал ударение на слове «прошу», хорошо помня о том, что редко кто мог услышать из его уст слова просьбы. – …Прошу вашего согласия ввести вместо меня в состав унии моего единственного наследника – единокровного внука сэра Данни Блейка! После моей смерти, разумеется…

По тягостному молчанию, воцарившемуся за столом, Блейк сразу понял, что его просьба явно пришлась иерархам не по душе.

– Но ты же сам понимаешь, что Данни не готов… И потом, ведь это против наших правил, – как можно тактичнее выразил общее отрицательное мнение Майер.

– Все мы были когда-то не готовы к чему-нибудь, – мигом огрызнулся Корсар.

– И тем не менее, – поддержал голландца Уоррен, надменно скривив узкие губы, которые придавали его папирусно-жёлтому лицу ехидно-злое выражение.

– Похоже, наш Корсар задумал править миром даже с того света, – чуть склонив голову к сидящему рядом шейху, язвительно прошептал Вольф. Однако его реплику услышали все присутствующие.

– Коллеги, вы меня не так поняли, – неожиданно зловеще прохрипел Блейк и при этом бросил на стол очки, чтобы все могли видеть, как сверкают его глаза. – Одряхлевший лев до последнего оставался львом. – Я вовсе не имел в виду, чтобы Данни занял место дуайена. Думаю, оно по праву должно перейти к нашему другу Хансу Майеру, – как бы о само собой разумеющемся сказал Корсар. – Я прошу лишь о том, чтобы мой внук окунулся в нашу среду, поучился бы у вас и смог в будущем продолжить наше общее дело. Разве я много прошу?

– Но твой внук бездельник и повеса! Это знают все, – возмутился Вольф. Его набриолиненные, крашенные в блонд волосы словно встали дыбом, а золотое пенсне раскалилось.

Нелицеприятная прямота и откровенность в общении тоже были в традициях униатов.

– Если уж речь зашла об обновлении крови, то не лучше ли ввести в состав унии ну, к примеру, этого сталелитейщика-индуса Бакши? Он и молод, и прыток во всех смыслах. Вы заметили, господа, как он здорово отплясывал на верхней палубе с баронессой Флетчер, – невозмутимо продолжил Вольф.

– Вполне дельно насчёт индуса. Но вот женщину на борту нашего корабля я не потерплю, – нервно фыркнул Уоррен.

– Чудак человек. Кто предлагает баронессу? Я её и вспомнил лишь в контексте танцевальных номеров индуса, – вынужден был оправдываться Вольф.

«Старый маразматик, – неприязненно подумал про техасца Блейк. – Уоррену не понравилось, что на пост дуайена предложена кандидатура Майера. Но аргументированно возразить не может. Да, драчка сегодня затянется…»

– Корсар прав!.. – раздался густой баритон аль-Рашида.

Все присутствующие удивлённо устремили на него свои взоры, ибо шейх крайне редко высказывал вслух своё мнение, как правило, пряча глаза за тёмными очками. Обычно на сходках унии он был крайне лаконичен, произнося при обсуждении вопросов либо «да», либо «нет».

– Подумайте, господа. Если мы имеем право передавать по наследству своим кровным детям и внукам нажитые богатства, бизнес и титулы, то почему мы не можем также по наследству оставлять за ними своё место в унии? Пусть они продолжают наше дело! Кто, как не наши кровные потомки, есть наше продолжение? Другой вопрос, что их надо готовить к этому. Но преемственность нужна, обязательно нужна, иначе мы потеряем всё, что сами же завоевали и чего добились. Поэтому я предлагаю, во имя Аллаха, согласиться с дуайеном…

Получив столь неожиданную и своевременную поддержку, Блейк мгновенно сориентировался в ситуации и понял, что инициатива сейчас перешла к нему. И упускать её ни в коем случае нельзя.

– Браво, шейх, я никогда не сомневался, что вы мудрый человек! – удовлетворённо произнёс Корсар и снова оглядел присутствующих, на сей раз победным, но по-прежнему колючим взглядом.

Оба главных оппонента пребывали в некоторой растерянности или просто-напросто держали паузу. Оставался ещё Майер, который пока с отсутствующим взглядом продолжал хранить молчание. Однако именно по несколько отрешённому выражению лица Ханса Блейк понял, что голландец сейчас напряжённо шевелит извилинами, ищет выход из создавшегося сложного положения.

Никто из верховных руководителей унии и представить себе не мог, что в их епархию – думать и решать – беспардонно вторглись по меньшей мере ещё два человека. Одним из них была доктор Блейка Лилия Гордон, которая, затаив дыхание, вслушивалась в свой сверхчувствительный наушник.

По большому счету её интерес был сугубо профессиональным – услышать, понять, запомнить и передать информацию. Не более того, поскольку Лилия никоим образом не могла вмешаться в ход выработки решений этой кучки тайных воротил мира. Если теоретически на Блейка она ещё могла бы повлиять, воспользовавшись своими талантами психиатра, то в данный момент это не имело ни малейшего значения. Во-первых, не было с ним непосредственного контакта, а во-вторых, увы, мало кто из иерархов ему слепо внимал.

Вторым заинтересованным лицом, записывающим и снимающим на видео всё, что происходило в каюте, был не кто иной, как человек, отвечающий за безопасность всего происходящего вокруг – Пит Гудвин. Ему как раз был далеко не безразличен расклад сил в пятёрке старцев. Ибо речь шла практически и о его собственном будущем.

У Гудвина при любом повороте событий был свой резон. Он не был уверен, что Блейк-младший именно тот человек, кто оставит его при себе. Другое дело – Майер. Его служба безопасности была объективно слаба в сравнении с теми, кто стоял за Корсаром. И он явно был бы не против воспользоваться ею в будущем. А следовательно, и самим Гудвином. «Только бы власть не получил Вольф, этот заклятый друг босса, – молил бога Пит, хотя слыл закоренелым атеистом. – Что тогда будет?!»

Но даже не потенциальная угроза со стороны южноафриканского немца заставила Гудвина содрогнуться. Бросив случайный взгляд на мониторы, фиксирующие состояние безопасности на яхте, он в первое мгновение чуть не обомлел. Один из локаторов указывал, что каюту со жрецами слушает кто-то ещё. И этот «кто-то» мог быть любым из высоких гостей Блейка.

Мысль о том, что этим тайным слухачом могла оказаться его русская любовница, мелькнула в его мозгу. Хотя это было бы слишком просто, чтобы оказаться правдой.

– Позвольте, господа, предложить вам компромиссный вариант. – Гудвин услышал, как наконец вступил в дискуссию Майер. – Учитывая особые заслуги Дэйва как отца-основателя нашего фонда и уж, бесспорно, его главного идеолога, считаю, что надо внять его просьбе! Тем более что старина Блейк попросил нас впервые. А это уже прогресс…

Шутка Майера явно всем понравилась. Больше всех хохотал Уоррен.

– Это ты точно сказал. А то всё распоряжался, приказывал, как малым детям. Видно, на старости лет мой сосед из Флориды стал исправляться. Действительно, почему бы не ввести сэра Блейка-младшего в состав унии?! Это даже красиво.

– Пока хотя бы только в качестве ассоциативного члена с правом совещательного голоса. – Будучи не очень уверенным в том, чем закончит техасец, Майер вновь перехватил инициативу. – Время покажет… Предлагаю также расширить наш состав до девяти человек.

– Это ещё зачем? – удивился Уоррен. – И так всё чаще и чаще не можем договориться.

– А затем – в силу нашего критического возраста. Моего прежде всего, да и твоего, Билл. Надо же готовить смену. Если мы хотим сохранить унию, нельзя не думать о резервах. Поэтому считаю целесообразным принять в наши ряды из тех «танцоров», что сейчас развлекаются там, наверху, несколько уважаемых джентльменов. С теми же правами ассоциативных членов.

Блейк удивлённо взглянул на голландца. Его поразил уверенный, если не сказать – самонадеянный тон магната. Как же быстро тот решил примерить на себя «мантию дуайена»! Впрочем, может, это его хитрый ход? Предложив в решающую минуту компромиссный вариант, Майер, по сути дела, поддержал Дэйва.

Решив, что чаша весов склонилась на его сторону и сражение за внука выиграно, Блейк незамедлительно предложил голосовать. Но в ответ он услышал лишь троекратное «да».

– Я должен подумать, – сказал Вольф, сделав вид, что всё ещё сомневается. – Предлагаю вернуться к этому вопросу позже. А вот за предложение расширить наш круг я обеими руками «за». Немедленно внесём свои кандидатуры на роль ассоциативных членов. В том числе и твоего внука, Дэйв. И на следующей встрече проголосуем.

– Когда состоится эта встреча? На моих похоронах?! – скорее утвердительно, чем вопросительно грустно заметил Корсар, но никто в ответ так ничего и не сказал.

– Так какие внесём кандидатуры? – тут же спросил его Майер.

– Ты и предлагай, у тебя даже списочек заготовлен, – тяжело вздохнул Блейк, – и будем обсуждать.

– Зачем же обсуждать сейчас? Излишняя трата времени. Подумаем, проконсультируемся вне этих стен, а потом уж будем голосовать. Предлагайте, герр Майер, кандидатуры, – обратился к нему Вольф.

«Этот тип, похоже, сам себя уже видит в роли преемника Блейка, – недовольно подумал Пит Гудвин. – Пусть попробует».

«Бедный Корсар, – расстроенно слушала Лилия. – Какой же для него удар – сознавать свою слабость».

Тем временем Майер без эмоций зачитал свой список. Блейк-младший. Сталелитейщик Бакши. Нобелевский лауреат Холмов…

– Я категорически против Холмова, – резко оборвал его Блейк.

– Надо же?! – картинно всплеснул руками Вольф. – Не вы ли случайно предложили много лет назад его в агенты влияния?

– Именно поэтому я и предлагаю не рассматривать эту кандидатуру, – едва сдерживаясь, ответил Блейк. – Но смею напомнить, господин Вольф, также много лет назад вы усиленно толкали нас в политику апартеида. Из-за этого прогресс отстал на века. А выгодно это было лишь вам, сэр! Так что не надо меня попрекать Россией и Холмовым. – Блейк сделал глубокий вздох, словно стало не хватать воздуха.

– Тебе плохо, Дэйв? – участливо спросил Майер.

– А кому сейчас хорошо? – попытался отшутиться Корсар. – Просто я уже давно не выступал перед столь высокой аудиторией. Всё больше перед врачами, врачами… Но позвольте всё-таки расставить точки над «i». Последнее время я долго думал. И вот что надумал. По большому счёту главный, я бы сказал – исторический результат нашей с вами деятельности – это вовсе не наше личное финансовое могущество, хотя, не скрою, и это немаловажно. Главное, что мы сумели разрушить «красную империю зла». Кстати, при всём уважении к Рональду он мало что мог сделать без нас. Это не он избежал третьей мировой войны. И не он сумел расчленить на кусочки СССР и ликвидировать социалистический лагерь! Это сделали мы, поставив управлять этим лагерем такого самовлюблённого пацифиста, каким оказался уже упоминавшийся здесь Холмов. Да, не скрою, мы ждали от него большего. Не дождались. Зато получили в глобальном масштабе однополярный мир. Мир, который зиждется на принципах демократии и справедливости. За это потомки поставят нам памятник…

– Если узнают о нас что-нибудь, – скептически заметил аль-Рашид. – И потом, ты несколько преувеличиваешь, Дэйв. До однополярного мира нам пока также далеко, как до других планет. Но то, что мы сделали, что сделал лично ты, мой друг, выше всяких похвал! Почему ты плачешь, Дэйв?

Иерархи, которые в этот момент смотрели на нефтяного короля, дружно повернули головы в сторону Корсара. Блейк действительно прослезился, услышав, как после слов аль-Рашида ему дружно зааплодировали иерархи. Даже Вольф.

Вдохновлённый поддержкой коллег, Дэйв с пафосом продолжил:

– Да, господа, наши благородные усилия принесли замечательные плоды. Но сегодня я вижу, как созданному нами новому мировому порядку угрожает серьёзная опасность. И прежде всего опять от России. Она опять возрождается и опять претендует на роль сверхдержавы. А это означает, что все наши предыдущие усилия могут пойти насмарку. Русские практически возродили однопартийную коммунистическую систему, но только под другим названием. Там снова грядёт тоталитарный режим! Там попираются права человека и демократические ценности. В связи с этим я уже распорядился, чтобы Госдепартамент США сделал соответствующее заявление.

– Постой, Дэйв, не слишком ли ты преувеличиваешь? – неожиданно вмешался Майер. – В конце концов, мы прибрали к рукам всю Восточную Европу, Прибалтику. На очереди Украина и Грузия. Мы уже вплотную придвинули НАТО к границам России. Мы активно занимаемся Белоруссией. Чего же ты ещё хочешь?

– Ханс прав! Мы действительно добились того, чего не удалось в своё время сделать даже фюреру! – неожиданно для всех заявил Вольф, чем вызвал негодование прежде всего Билла Уоррена.

– Ты что, в своей Африке совсем одичал? Нашёл с кем нас сравнивать?! Выходит, мы действуем как фашисты? И идеология наша фашистская? Гитлер же тоже хотел однополярного мира?!

– Но он залил Европу кровью, а мы, слава богу, нет, – не очень удачно попытался отмежеваться от тени фюрера Майер.

– Успокойтесь, господа, предлагаю сменить пластинку. А то мы ещё и не до того договоримся. Поэтому вернёмся к России. – Аль-Рашид попытался вновь взять управление в свои руки. – Проблема в том, что Россия совершенно не страшится расширения НАТО на Восток. И знаете почему? Потому что она по-прежнему остаётся ядерно-космической сверхдержавой, которая одним ударом может стереть с лица земли старушку Европу со всей вашей христианской цивилизацией…

– И ваш мусульманский мир тоже! – обиженно возразил Майер.

– Если захочет, – мгновенно парировал шейх. – Но вы забыли, что у них полстраны мусульмане. Россия производит сегодня лучшее в мире оружие и возвращает себе позиции на рынке вооружений, утерянные с распадом СССР!

– К сожалению, это действительно так… – вынужден был согласиться Вольф, которого больше всех из присутствующих заботил вопрос торговли оружием. – Возьмите хотя бы этот противоракетный комплекс «Искандер» – это уже оружие двадцать первого века.

– А мы в каком веке живём? – спросил вдруг Корсар. – Представляете, какие мы старые, если в веках уже путаемся.

– Прости, Дэйв, я ещё не закончил, – не на шутку разошёлся аль-Рашид, за кем подобное раньше не замечалось. – У меня создаётся впечатление, что в геополитическом плане мы добились лишь того, что передвинули Россию ближе к Азии… Сегодня в ответ на нашу экспансию в Европе Россия опять сблизилась с Китаем и Индией. И вообще, о чём можно говорить?! Вы вспомните речь их президента на какой-то очередной встрече политических лидеров. И сразу поймёте, что наши надежды на однополярный мир под серьёзной угрозой. Хотя я согласен, Дэйв, сделано немало. За это мы и аплодировали тебе.

«Да у них там полный раздрызг», – только и успела удовлетворённо подумать Лилия Гордон, как услышала в ухе резкий кашель Блейка. Она поняла, что Дэйв хотел что-то сказать, но словно задохнулся собственными словами. Почувствовав нестерпимую боль в затылке, он лихорадочно стал давить кнопку, встроенную в стол.

Уже через пару мгновений в каюте с почтенными старцами появились Лилия и Гудвин. Не обращая никакого внимания на окружающих, доктор занялась магическими манипуляциями вокруг головы Корсара. Тем временем Гудвин, ловко закатав рукав смокинга шефа, впрыснул ему в вену лекарство. Так или иначе, вскоре Блейк снова был в форме. Проводив восхищёнными взглядами красавицудоктора, иерархи как заворожённые уставились на дуайена.

– Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Россия снова превратилась в мировую сверхдержаву, – будто и не было с ним никакого приступа, продолжил Блейк. – Ибо тогда раскол создаваемого нами мира будет неизбежен.

– Просто Россию надо держать на полуголодном пайке, и она всегда должна оставаться только нашим сырьевым придатком, – быстро поддержал его Уоррен. – Как наш уважаемый шейх отнесётся к идее опять обрушить цены на нефть? И Россия сразу же затрещит по швам. Вот вам и готовый рецепт воздействия на неё.

Аль-Рашид невозмутимо пожал плечами:

– Не шути так, Билл. Мы все кормимся с нефти.

– Всё, что вы говорите, имеет место. Но похоже, альРашид прав. Нынешние российские власти мыслят иначе, – грустно улыбнулся Корсар. – По донесениям Зубра – вы, надеюсь, понимаете, о ком речь, – там создают хорошо продуманную идеологическую концепцию будущего России. Русские всерьёз задумываются о возрождении единовластия. При этом они категорически отвергают западную модель демократии и поэтому упорно идут на раскол с Западом.

– Никак не пойму, Дэйв, куда ты всё-таки клонишь, – скривив губы, произнёс Вольф. – У нас здесь заседание унии или лекция в Гарварде?

Грозно сверкнув глазами, Блейк решил не реагировать на язвительную реплику. Он не хотел терять нить мысли.

– В восьмидесятые годы, подтолкнув Советы на афганскую войну и сделав ставку на Холмова, мы подвели базу для развала СССР. Но Холмов, в отличие от Дэнсяопина, из-за своего слабоволия и трусости не смог до конца продолжить наши задумки. И тогда, помимо нашей воли, к власти пришёл этот уральский маргинал Уралов. Слава господу, что он уже не мог повернуть вспять начавшийся процесс развала СССР и по инерции сам довёл дело до логического конца, окончательно ослабив Россию в региональных конфликтах. Нам удалось ввязать Москву в чеченскую войну, успешно используя деньги самих же русских. Скажу я вам, господа, это уникальный случай в нашей практике. Раньше в тех странах, куда мы приходили, воевали исключительно на наши деньги. А тут? Опять загадочная русская душа? Или загадочный русский бизнес? Затем, как вы отлично помните, господа, нам удалось устроить российский дефолт в девяносто восьмом. Это было своеобразное наказание Уралову за то, что он позволил затеять свою «семейную игру». Грубо говоря, красть наши финансовые ресурсы, направляемые в Россию…

– Зачем ты нам всё это рассказываешь, Дэйв?! – недоумённо воскликнул Майер. – Мне лично не очень приятно слышать историю всех наших злодеяний. В своё время мы клялись друг другу совершенно в обратном. Мы клялись, что будем утверждать на планете идеалы демократии, свободы и добра.

– Кончай со своим идеализмом, Ханс! – разозлился Уоррен. – Твои идеалы демократии и свободы умещаются в двух квадратных метрах земли на арлингтонском кладбище. Так что заткни эти идеалы в задницу. А я, наоборот, считаю, что мы частенько плелись в хвосте событий и излишне демократничали.

– Спасибо, Уоррен. Ужасно, когда близкие люди перестают тебя понимать, – искренне расстроился Блейк. – Когда меня уже не станет, я требую, слышите, я требую от вас довести до победного конца начатое мною дело и не допустить возрождения России. В её, разумеется, понимании.

«Блейк явно впал в очередной истерический транс», – решила Лилия Гордон, уже изрядно устав от всей этой говорильни старцев.

– Требуй не требуй, Дэйв, но мы ведь сами уже поспособствовали этому возрождению, – снова решил «подкорректировать» дуайена аль-Рашид. – Ты, к примеру, спросил своих американских друзей, зачем им надо было ввязываться в войну в Ираке? Зачем опять влезать в Афганистан? Зачем постоянно угрожать агрессией Ирану? Мусульманский мир – это особый мир…

– Нам сейчас надо действовать смело. Энергично. И помнить, что для достижения цели все средства хороши! – оживился Корсар. – В конце концов, нам удалось создать на территории бывшего СССР общество потребителей. Русские быстро привыкают к хорошему. Вряд ли народ снова захочет стоять в очередях за туалетной бумагой. Так что в основном мы со своей задачей справились. Но мы не имеем права останавливаться на достигнутом.

– Думаю, мы уже опоздали, – недовольно заметил Вольф. – Вместо того чтобы активно противодействовать их нынешней власти, ты, Дэйв, ввязался в эту историю с дефолтом, с этим иском, словом, со всей этой галиматьёй. Думаешь, мы не знаем, как ты дал команду на зачистку поляны в России?! Так это только на руку русской элите. Не сегодня-завтра они сами укажут пальцем на «призраков» как у себя в России, так и за её пределами. Вон где ваши враги. Это они обокрали Россию в девяносто восьмом. И обкрадут ещё не раз! Если россияне не сплотятся вокруг нынешних элит. И это только потому, Дэйв, что ты действуешь всё время из-за какого-то мелкого чувства мести, живущего в тебе. И тянешь нас в это болото.

– Что ты предлагаешь? – мрачно спросил Корсар.

– Предстоят очередные президентские выборы в России. Пойми, Дэйв, нам не с кем сегодня конкурировать… Хотя рано или поздно, всё равно придётся дать бой этому русскому Наполеону.

Иерархи согласно закивали. И только Вольф скептически улыбнулся. Он, видимо, поставил перед собой цель нынешней ночью доконать Корсара.

– Предлагаю к выборам хотя бы 2012 года иметь своего полноценного лидера, которого не надо будет отряхивать от нафталина. И в связи с этим нам всем надо понимать, что потянуть это направление может только самый сильный из нас. А никакие не внуки.

Блейк вздрогнул, словно в него воткнули иголку. Вот дьявол… Но положа руку на сердце Вольф прав. И спорить с ним сейчас бесперспективно. Хотя бы исходя из того, что физических сил у него и вправду больше.

– …Вот и я говорю, что нам надо любыми средствами дискредитировать нынешнюю кремлёвскую команду. Вплоть до того, что повторить опыт девяностых годов, вплоть до дефолта доллара, обвала мировых цен на энергоносители. Иными словами, вновь посадить бюджет России на голодный паёк!

В этот момент Корсар решил почему-то встать из-за стола, но сделал это с таким трудом, что невольно вновь продемонстрировал иерархам свою немощь.

– Лично я поставлю на кон всё своё состояние, – прохрипел он. – Коллеги, должен признаться, что я очень устал… – неожиданно вяло произнёс Блейк.

Острая боль в затылке вновь усилилась, и он уже не мог скрывать этого. Тем не менее, собрав волю в кулак и уже чуть ли не теряя дар речи, он тихо добавил:

– Видно, нам не суждено сегодня договориться. Пусть всё решится после моей смерти. И будь что будет. Если у кого ещё остались силы, Пит Гудвин вам поможет. Вы понимаете, о чём я?

Все, кроме шейха, отчаянно замахали руками.

– Мне надо срочно к компьютеру, – почему-то стал оправдываться Билл Уоррен, хотя никто никаких оправданий не требовал. Все просто знали, что компьютер – единственная любовь техасца. Возможно, в настоящее время даже более крепкая, чем деньги.

Подхватив Блейка под руки, докторша и охранник подняли его на лифте на верхнюю палубу яхты. Блейку было просто необходимо глотнуть немного свежего воздуха.

– Спасибо, Пит. Обеспечь моих гостей. Они тебя ждут внизу.

Когда Гудвин ушёл, Корсар нежно поцеловал ручку Лилии и что-то вложил в ладонь. Сжав её, женщина сразу поняла, что у неё в руке. Тот самый микрофон…

– Вся наша жизнь – игра, которая никогда не заканчивается победой! – обращаясь скорее всего к звёздам, неожиданно изрёк магнат. – А ты, дорогая, умница. Я всегда это знал.

Призраки не умирают

Лабораторная работа № 8

Москва. Раздвоение личности

Холодным апрельским вечером, возвратившись домой с очередной деловой встречи, Зубр первым делом засел за компьютер. Он даже не прикоснулся к большой чашке чая, которой традиционно вместо нежного супружеского поцелуя почти тридцать лет встречала его жена.

– Что с тобой, милый? Ты не будешь пить чай? А я так старалась. Добавила свежей мяты, лист смородины… – с тревогой в голосе, будто если муж не станет пить её чай, Земля сойдёт с орбиты, спросила супруга.

– Прости, дорогая, мне надо срочно завершить дела.

У Зубра чуть не сорвалось с языка, что надо срочно составить сообщение Блейку, хотя его благоверная вряд ли обратила внимание ещё на одну новую фамилию и без того широкого круга общения супруга.

Главным в письме было не только найти убедительные аргументы в пользу выдвижения кандидатуры от оппозиции Михаила Красавцева в президенты, но и составить, насколько это возможно, «щедрую» смету расходов. Дабы выудить у Блейка на предвыборную кампанию как можно больше финансовых средств из «закромов» фонда, на который, собственно говоря, Зубр трудился не покладая рук.

«Было время разбрасывать камни, теперь настало время их собирать», – написал он очередную фразу, но недолго думая стёр. Никакой философии, только факты. Какая уж тут философия, когда эти люди со своими миллиардами ставят себя выше Бога, решил он и начал сочинять текст заново.

Когда Зубр закончил, было уже далеко за полночь. Пригубив из большой чашки уже остывший чай, который всё-таки незаметно умудрилась ему подставить супруга, он несколько раз внимательно перечитал рапорт, удовлетворённо хмыкнул, после чего отправил файл на секретный электронный адрес.

Последние дни он пребывал в особом, мало свойственном его характеру состоянии. Было время, когда ему практически не было знакомо чувство обиды. Юрий Титович вообще считал, что обижаться – это удел слабых людей. Теперь же его словно подменили. Он готов был таить в себе злобу на всех и вся. Сейчас таким объектом оказался не кто иной, как сам Корсар. И в меньшей степени его воинственная тень – Пит Гудвин.

Как, чёрт возьми, могло случиться, что его не пригласили на юбилей фонда?! Тем более для этого не надо было лететь ни в какую Флориду, как предполагалось раньше, а всего лишь в старушку Европу, что Егоров всегда делал с великим удовольствием. Хорошо ещё, если о нём просто-напросто забыли. А вот если, скажем, не сочли нужным приглашать туда, где соберётся элита, этого Зубр пережить не мог. Будь он в курсе подобных правил, Юрий Титович, наверное, быстрее бы успокоился. Действующие агенты влияния, даже самого высокого класса, к коим причислял себя Зубр, на мероприятия фонда никогда не приглашались. Зубр невольно вспомнил о своей последней телефонной беседе с Блейком сразу же после серии убийств.

– Не могу понять, при чём тут журналистка? Как её могли убрать? – недовольно спросил босс.

«А мне откуда знать?! – хотел было взвиться от неслыханной наглости Зубр. – Спросите у вашего охранника. Или у него левая рука не знает, что делает правая? На журналистку никаких сведений не давали». – Но он сдержал себя лишь потому, что вдруг предположил, что босс вообще не в курсе, кто и как ликвидировал банкиров. Что Гудвин и некий его эмиссар в Европе сами вершили, так сказать, правосудие. А уж журналистка?.. Вообще ни в какие ворота…

Выслушав подробный рассказ о событиях в Москве с соответствующими разъяснениями, касающимися установок Гудвина, Корсар, похоже, так и остался неудовлетворён. По крайней мере, его странная фраза, которая скорее всего была цитатой, давала повод думать именно так.

– …Логика иерархической вертикали не предполагает разделения властей по горизонтали, – важно, будто на актовой лекции, произнёс он. – Единство и цельность власти как естественная её потребность не предусматривают проявлений независимости суждений и действий ни на каком уровне… Вы поняли меня, товарищ?

Несмотря на всю заумность сказанного, Зубр без труда догадался, на что тот намекает. Но тогда счёл ниже собственного достоинства оправдываться и убеждать в том, что не ведёт никакой закулисной игры. Тем не менее зарубка на душе осталась. Поэтому, когда он услышал вновь сигнал заокеанского телефона, способного разбудить не только соседей по этажу, но и весь дом, Зубр даже обрадовался. На ловца и зверь бежит. Сейчас он и скажет боссу всё, что думает.

Но звонил не Блейк, а ставший ненавистным с недавних пор Гудвин. Холодно поприветствовав московского эмиссара, он уже собрался перейти к делу, но Юрий Титович его опередил:

– Как прошло празднование юбилея?

– Нормально, – односложно заметил Пит. Но потом почему-то решил добавить ещё фразу: – Шефу опять плохо.

– Не только ему, – зло парировал Зубр. – Я полагал, что меня тоже пригласят.

– Там был другой уровень. И даже лучше, что вас не было. Зачем лишний раз выставляться напоказ? Тем более сейчас, когда мои русские коллеги сбились с ног в поисках убийц.

– А я тут при чём? – удивился Зубр. – Странно. Это с вашей подачи Корсар разговаривал со мной почти что как с убийцей?

– Не обращайте внимания. У шефа свои тараканы в голове. А с другой стороны, уж извините, по вашей же наводке убрали банкиров. Стало быть, можно трактовать, что вы и есть заказчик. – В голосе Гудвина прозвучали ранее незнакомые нотки. Словно вдруг он решил намекнуть Зубру на его место во всей этой истории.

– Как вы смеете? – заверещал Зубр. – Я вам тут не Джеймс Бонд, бегающий с пистолетом.

– Какая разница?! Вы или ваш помощник генерал. Все мы в одной цепочке. Только об этом никто чужой пока не знает.

– Опять угрожаете?

От мерзкого волнения у Зубра пересохло во рту. Он залпом допил холодный чай и хотел прибавить ещё что-то, но Гудвин не стал больше слушать.

– Я же сказал, что звоню по поручению и не намерен обсуждать прошлое.

Гудвин быстро пересказал суть задания, которое назвать новым было бы неуместно.

– Удивительное совпадение. – Зубр даже позволил себе не к месту засмеяться. – Минут десять назад я отправил боссу рапорт об одном потенциальном кандидате на выборы. Кстати, о моём добром знакомом. Впрочем, его фамилию босс наверняка тоже знает.

– Нам не нужны ваши знакомые. Нам нужны кандидаты на историческую роль. Что-то вроде бывшего вашего президента Уралова… И не в единственном числе, а чтобы можно было выбрать, на кого ставить.

«Где же найти второго Уралова?» – подумал Зубр. Хотя к «бывшему» его личное отношение сильно изменилось.

– В рапорте я частично написал свои предложения. В порядке личной инициативы. Вы же наверняка перлюстрируете почту Корсара. Прочитайте.

– Уж непременно, – невозмутимо ответил Гудвин. – Но сейчас речь уже идёт не о вашей инициативе, а о задании. Так что работайте, Зубр. Щипайте свою травку.

В трубке пошёл непрерывный сигнал отбоя.

– Вот и поговорили. Мерзавец, – вдогонку отключённому абоненту бросил Зубр.

Ещё минут десять он метался по уснувшей квартире, словно разъярённый зубр в загоне. Разговор с шефом службы безопасности Блейка основательно вывел Юрия Титовича из равновесия. Что-то слишком много тот стал брать на себя. И вообще, странно, что в последнее время связь с Корсаром почему-то всё чаще и чаще осуществлялась не напрямую, а исключительно через Гудвина.

Неужели Блейк опять слёг? И возможно, окончательно?! Отдаёт последние указания? Ведь выборная тема уже добрый десяток раз всплывала в их разговоре. Это он, Зубр, давно убедил Корсара, что 2008 год для них бесперспективен, нужно думать о будущем. Почему же сейчас Гудвин вновь отдаёт приказания, когда машина уже запущена? Может, Корсар и здесь стал подозревать Зубра в неком неповиновении? И что это вдруг сейчас будто жареный петух клюнул? Срочно запускай кандидата.

Уже отходя ко сну, учёный муж Юрий Титович Егоров успел подумать о том, что Россия вообще так и не научилась выбирать. Да и реальных выборов в ней, по сути, как не было, так и не ожидается. То лидера вносит в Кремль волна народной эйфории, то народу находят преемника… Блейк далеко не дурак и наверняка думает также. Ведь после тех далеко не самых трудных усилий, когда Западу удалось протолкнуть в лидеры Холмова, никаких усилий в этом направлении не предпринималось. А тут пожалуйста, быстрей, быстрей! Может, пользуясь полным доверием одряхлевшего Корсара, Гудвин ведёт свою игру? Пит фигура, конечно, сильная. Но не самостоятельная! Неужели, предчувствуя уход со сцены Корсара, он решил стать «слугой двух господ»?! Но тогда чьим слугой? Ясно одно: празднование юбилея фонда обернулось серьёзными тектоническими подвижками в головах иерархов. Это уже серьёзно.

Ворочаясь в кровати, Зубр никак не мог отключиться от дум. Он то и дело вскакивал по какой-нибудь надобности. То бежал на кухню, то к стеллажам, чтобы уточнить всплывшую в памяти цитату, то взбивал подушку, которая неожиданно казалась ему излишне жёсткой. Причины такого нервического состояния лично ему были понятны, хотя Егоров не хотел себе в них признаваться.

Для него президентская гонка, особенно не эта, а будущая, была предметом серьёзной внутренней ломки. Новое задание унии очень кстати прозвучало в унисон с его потаёнными устремлениями, которые он, естественно, не собирался обсуждать на уровне Гудвина. Минувшие годы, после того как Юрий Титович ушёл из большой политики, он был крайне озабочен тем, что демократические завоевания начала девяностых и связанные с ними надежды россиян стали таять на глазах. По его мнению, нынешняя, да и предыдущая «кремлёвская команда», все больше и больше скатывалась к методам управления Политбюро. И это Егорову было очень обидно. Если не сказать больше – больно! Ведь он считал себя одним из пионеров демократических преобразований в России. Помимо того, будучи болезненно самолюбивым, как герои-мальчишки из книг далёкого детства, он никак не мог простить Кремлю и «семье», что его слишком рано практически вынудили навсегда отказаться от политических притязаний.

Но кто спрашивает актёра, какую звёздную роль он желал бы исполнить?! Не «кушать подано» всю жизнь, в самом деле? А ведь у него была такая роль! Всю свою сознательную жизнь Егоров с маниакальным упорством лелеял надежду занять пост первого лица государства. Пророка в своём отечестве. Он бы довёл в стране демократические преобразования до логического конца. Не остановился бы, как Уралов, последствия чего страна хлебает до сих пор.

Куда там! Выбор пал на тёмную лошадку. Хотя сегодня Зубр не мог не признать того факта, что «лошадка» оказалась весьма прыткой. Однако это обстоятельство никак не могло приглушить глубоко засевшее где-то в подсознании желание поквитаться за былые обиды. И вот теперь, вольно или невольно, Корсар воскресил в нём дремлющую страсть. Зачем искать какого-то лидера?! Вот он! Битый-перебитый, несгибаемый, не останавливающийся ни перед чем Егоров.

Егоров сбросил халат на постель и предстал перед зеркалом почти нагишом. Осматривая в который раз своё ещё совсем недавно рыхлое тело, он, видимо, остался доволен собой. Он мгновенно представил концепцию своей предвыборной кампании, которую построит, как любят говорить, «от противного».

Помните, как плевали в него? Помните «трудности переходного периода»?

Помним, скажет народ.

Так благодаря кому вы всё это получили?

Нашему президенту, скажет народ.

А спросите президента, смог бы он вам это дать, если б не было его, Егорова?

Тут мысли Юрия Титовича несколько замкнулись. А как, собственно, живёт сейчас народ? Правительство говорит – хорошо живёт. Народ не спорит. Значит, аргумент, с кого всё пошло, беспробойный…

Увлёкшись, он поймал себя на мысли, что спать совершенно расхотелось.

Ещё не так давно, будучи во власти, он всерьёз считал, что возглавлять страну, которую сильные мира сего полощут как половую тряпку, считая её лишь своим сырьевым придатком, крайне унизительно.

Как же быстро меняются людские взгляды!

Сначала человек просто отказывается от первой детской мечты. По сути, это его первое в жизни предательство. Такое малюсенькое, всего лишь размером с букашку, безобидное предательство. Но поздно – брешь пробита. Потом он вместо лингвистического поступает на экономический, потому что так велят родители.

Потом он… Впрочем, к чему всё перечислять и обижать самого себя? Тем более что каждый про себя знает всё. Только признаться не может, что его жизнь соткана из бесконечной череды предательств. Даже если их обозвать скромнее. Уступками, например.

И всё-таки любая измена имеет свой предел, подумал Егоров, имея в виду прежде всего себя. Можно изменить юношеским идеалам и мечтаниям, любимой женщине, другу, наконец. Но предавать родную мать, свою родину, нельзя! Измену можно простить, если ты вовремя успел покаяться. Но если ты опоздал, то пощады не жди! Судьба обязательно отомстит за фарисейство.

Боже! С такими мыслями желать власти? Стремиться к ней?

Его в последние годы окончательно замучили угрызения совести, порождая подобного рода банальные, на первый взгляд сентенции. Но кто сказал, что банальное – это примитивное? Напротив, скорее именно банальные идеи стоят ближе к истине. Только кто в нём сейчас с кем спорит? Зубр с Егоровым? Или остатки того, что жило в нём, с обоими сразу? Так недалеко и до окончательного раздвоения личности.

С одной стороны, спорил Егоров, в котором по-прежнему жил неистребимый инстинкт властолюбия, неутолимое желание быть ключевым игроком на поле политических баталий, а не лузером, которым он слыл в детстве. И конечно, жажда отмщения. В его понимании – справедливости.

С другой стороны, спорил Зубр, заложенный в нём генетический код истинного российского интеллигента заставлял думать и искренне беспокоиться о судьбах России. Зубр считал, что его страна всей своей многотрудной историей никак не заслуживает того, чтобы быть униженной, позволяющей безнаказанно и цинично диктовать ей извне чужую волю. После долгих и мучительных размышлений Зубр всякий раз приходил к единственному для себя возможному компромиссному решению: воспользовавшись огромными финансовыми ресурсами фонда, дать России ещё один шанс. Чтобы страну возглавил человек, который был бы умён, образован, наделён политической волей, независим в финансовом плане и целеустремлён. Строго говоря, президент во многом подпадал под его личные критерии. Помимо одного. Он ввёл, по мнению Зубра, в стране олигархический – чиновничий строй, где любой человек всего лишь пешка. Егоров мог бы повести страну в ином направлении, но размышляя над этим всерьёз, вольно или невольно приходил к заключению, что и у него уже не хватит силёнок. Поезд ушёл. А других стоящих кандидатов он и не видел. Поэтому задание Блейка его тайный эмиссар пока выполнял спустя рукава. Хотя в рапорте, который он минувшим вечером отправил Корсару, содержались компромиссные положения. С нетерпением дождавшись утра, Зубр уже знал, что делать. Вот кто ещё сможет составить хотя бы видимость конкуренции на выборах! Вспомнив о бывшем главном банкире страны Ященко, Зубр невольно улыбнулся, потому что тут же припомнил и анекдот, который ходил в те времена об этом опытном, умном и, главное, изворотливом банкире. Звучал анекдот примерно так: «Председатель Центрального банка В. В. Ященко награждён орденом „За заслуги перед Отечеством“ третьей степени. Ященко удостоен этой награды за большой личный вклад в развитие банковской системы. Сумма вклада не уточняется».

Разве не смешно?! Отношения с Ященко у Егорова всегда были неплохими. Хотя банкир в силу своего возраста и опыта несколько снисходительно относился к нему, молодому реформатору, пусть даже и главе правительства. Охлаждение в их отношениях наступило, когда Егоров своим негласным распоряжением заставил органы МВД выявить коррумпированную элиту страны. Именно тогда, ещё задолго до дефолта, Ященко впервые попал в список подозреваемых лиц. Обидеться в этой ситуации было вполне естественной реакцией. Будто именно Егоров его туда вписал.

«А если б даже вписал, то что с того? – спросил сам себя Егоров. – На самом деле в то время все чиновники высокого ранга стали „ловить рыбку в мутной воде“, при этом охотно стучали друг на друга, чуть ли не собственноручно дописывая в чёрный список имена своих недоброжелателей и конкурентов в борьбе за место под солнцем».

Однако сейчас Зубр мог без проблем обратиться к Ященко. Тот нынче находился в жёсткой оппозиции, причём по совершенно глупой причине: из некого принципиального чувства полез спасать опальную, как и он сам, крупную компанию.

Примерно год назад, получив в свои руки документы, украденные из кейса адвоката, Зубр уже обращался к отставному банкиру за консультацией. Тогда он позвонил Ященко по мобильному телефону, не будучи уверенным, что телефон действительно принадлежит банкиру. Представить Ященко с мобильником в руке? Действительно круто.

На удивление тот взял трубку почти сразу.

– Я вас приветствую, Владимир Викторович. Узнали, надеюсь?..

– Ба! Какие люди? Юрий Титович собственной персоной?! Здравствуйте, здравствуйте.

Несмотря на кажущуюся приветливость, голос Ященко звучал насторожённо. Если б он знал, что понадобился не Егорову, а некому фантастическому персонажу по кличке Зубр, наверное, и удивился, и обрадовался одновременно.

– Владимир Викторович, я вас не отвлекаю от дел?

– Какие могут быть дела в воскресный день? Вот жарю шашлычки с внуками на даче…

– Простите, какой позор, – искренне расстроился Юрий Титович, – а я даже не помню, что сегодня воскресенье.

– Вот видите. Значит, вы тоже не очень-то у дел в своём институте. Как только человек начинает путаться в днях недели, значит, его броненосец стоит на запасном пути. А в чём проблема?

Голос Ященко из шутливо-ироничного вновь стал насторожённым.

– Ничего особенного, мне срочно нужна ваша консультация, а вернее сказать, экспертная оценка. Как можно с вами встретиться?

– Сделайте милость, приезжайте прямо сейчас на шашлычки. Здесь у нас воздух так пьянит, что виски пить нет надобности.

– Я не пью, – испугался Зубр. Единственное, чего он всегда боялся всерьёз, это когда его заставляли выпивать.

– Хорошо, что не пьёте. Нам больше останется. Жду вас с нетерпением.

Отведав для приличия несколько кусочков шашлыка из свиной вырезки, искусно пожаренных на мангале хозяином дома, Зубр попросил хозяйку приготовить крепкий кофе.

Видя, что нежданный гость ни по шашлыкам, ни по виски не очень, Ященко предложил перебраться с улицы в кабинет, где никто им не будет мешать.

– Хотел, чтобы вы взглянули вот на эти документы… – С этими словами Зубр раскрыл прихваченные с собой файлы. – Помните, Владимир Викторович, когда-то в «Литературке» печатали курьёзные фотографии с вопросом к читателям, что бы это значило? Вот этот же вопрос я хочу задать вам сейчас как эксперту.

– Посмотрим, посмотрим, – надевая очки, великодушно согласился Ященко и стал внимательно изучать бумаги.

Прошло полчаса, и неожиданно хозяин дома, взглянув на гостя поверх очков, любезно предложил:

– Тут работы надолго. Вы бы пошли пока прогулялись, подышали б воздухом. А я тут пока пораскину умишком.

Когда часа через два румянощёкий и разгорячённый пешей прогулкой гость вернулся в дом, хозяин встретил его с какой-то странной, ироничной улыбочкой на лице.

– Скажите, откуда у вас эти документы? Если не секрет, конечно, – в лоб спросил Ященко.

Зубр предвидел, что именно такой вопрос услышит, а посему был к нему готов.

– Секрет, – коротко ответил он. – А что, это так важно?

– Да как вам сказать?.. – замялся бывший банкир. – Думаю, что это именно сегодня могло быть настоящей бомбой. Особенно когда убили Лёшу Турова. Я вам скажу такую парадоксальную вещь, только обещайте сразу забыть.

Зубр послушно склонил голову.

– Возможно, из-за этих самых бумажек Турова и убили. Если бы этим бумажкам в своё время дать ход, кого-то приговорили бы к высшей мере. Хотя нынче, кажется, не расстреливают?! Вот почему я и спросил, откуда у вас эти бумаженции. Компромат, так сказать, или чье-то досье?

Егоров дипломатично сделал паузу. Не повторять же, что это секрет.

– Но если б меня спросили третьи люди? Ведь вы не станете отрицать, что вас тоже привлекли в роли эксперта?! – Ященко хитро посмотрел в лицо Егорову, стремясь прочитать его настроения. – Я бы без малейшего угрызения совести сказал, что это липа. Настоящая липа. Так всем было бы спокойнее. Мол, это грамотная подделка, сделанная людьми, отлично знающими специфику банковских документов…

– Вот это заключение! – натянуто рассмеялся Зубр, хотя смешного в этом разговоре, естественно, было мало. Сколько людей уже пострадало, а сколько пострадают ещё?

– Ладно, Владимир Викторович, липа так липа. Огромное вам спасибо. Как я понимаю, не столько за экспертную оценку, сколько за совет. Недаром же мы все долго жили в Стране Советов. Поверьте, в долгу не останусь. Мне бы ещё чашечку кофе…

Быстро проглотив жидкость, мало напоминающую кофе, которую вновь принесла бессловесная женщина, Егоров откланялся, оставив хозяина дома в противоречивых размышлениях. Тот, безусловно, вник в документы и понял в них всё как надо. Или почти всё. Сплошь состоящие из тупых для постороннего глаза цифр и латиницы адресов SWIFT, они рассказали экс-банкиру многое. И прежде всего он прочитал в них обвинительный приговор. В том числе и самому себе.

В основном проводки датировались бурными девяносто седьмым и девяносто восьмым годами, но опытным глазом Ященко обнаружил и такие, которые датировались годами его двухразового царствования в главном банке страны. Каждая из тех «ходок» сидела занозами в памяти. Ещё и потому, что несгибаемый – так, по крайней мере, казалось многим, – Ященко в те времена гнулся, как осина на ветру. Он тоже был причастен к массовому выводу денег из страны или по крайней мере знал, как это делается.

Егоров прекрасно знал об этом. Но сейчас, получив указание Пита Гудвина поскорее определяться с будущим кандидатом, Зубру было глубоко наплевать на всё славное и бесславное прошлое Ященко. Главное, что в нём был стержень и даже очевидная харизма. Но ещё больше устраивало Зубра то обстоятельство, что бывший банкир то ли сдуру, то ли спьяну громогласно недавно объявил, что идёт в президенты. И это обстоятельство устраивало Зубра как никакое другое. Вот почему не колеблясь он вновь напросился на встречу.

Хозяин дома и гость, удобно устроившись у камина в деревянных стилизованных креслах всё на той же даче, будто продолжили прерванную полгода назад беседу.

– Ну как? Воспользовались палкой для битья? – хитро улыбнувшись, без обиняков спросил Ященко.

– Вот вы о чём, – не удивившись, протянул Егоров. – Топор войны пока зарыт. Мне, собственно, было поручено попытаться уничтожить так испугавшие вас тогда документы.

– Ишь ты, – удивился Ященко. – Век не перестаёшь удивляться. Кто мог вам поручить столь щекотливое дело?

– Наши люди. Что вы так на меня смотрите, словно видите впервые? Да! Наши люди, которых тоже что-то не очень устраивает в нынешней политической жизни страны…

– Что значит – тоже? Кого вы имеете в виду? Уж не себя ли?

Ященко подкинул поленьев в огонь и демонстративно отвернулся в ожидании ответа.

– И себя тоже. И вас, уважаемый Владимир Викторович.

– Кто же ещё, позвольте полюбопытствовать? Уж не лондонский ли колокол господин Эленский?

– А кто это такой? – Пошамкав губами, Зубр открыто дал понять собеседнику, что подобные люди лично его не интересуют.

– Понятно, – односложно сказал Ященко, хотя на самом деле ему мало что было понятно.

– Скажите, Владимир Викторович, это правда, что вы вместе с Михаилом Красавцевым создали и зарегистрировали новую политическую партию? Простите, как её название?.. – неожиданно спросил Зубр, отпивая из чашечки кофе. – Я что-то слышал краем уха.

– «Новый путь». Вы эту партию имели в виду? – Ященко несколько удивлённо взглянул на гостя. – Партию мы создали, но где найти для неё ум, совесть? Вот ведь в чём вопрос…

– Было бы желание. Как я понимаю, лично себя вы совестью не считаете? – рассмеялся в ответ Зубр, отлично понимая, на что намекает хозяин. – Хотя ваш симбиоз с Михаилом Красавцевым, безусловно, выглядит странным.

Увидев реакцию Ященко, гость понял, что приехал сюда правильно. Вот он – готовый политический рычаг – партия «новопутейцев»! Используя её, пока ещё скромный ресурс, вполне можно с ходу включиться в президентский гандикап. Конечно, при условии солидной финансовой поддержки со стороны Блейка.

– Что это вы радостно потираете руки? – спросил Ященко. – Подумали о чём-то?

– Угадали, Владимир Викторович. Подумал, дорогой вы мой. – Зубр сам удивился лёгкости, с которой назвал хозяина дачи дорогим.

– Нет, на роль президента я уже вряд ли сгожусь. Стар стал, да и прочее. Вот если всё же пойду до конца, то лишь для того, чтобы потом призвать моих сторонников отдать голоса кому-то конкретному, молодому, словом, человеку будущего.

– Наверное, вы правы. Но где его взять, настоящего лидера «путейцев»?

В кармане пиджака Зубра заиграла мелодия мобильного телефона. Возможно, если бы звонил кто другой, он бы и не ответил. Но это был давний приятель и единомышленник по «революционным реформам» девяностых годов сам Огнев.

Рыжеволосый, энергичный Анатолий внешне был полной противоположностью лысоватого, с виду флегматичного Егорова. Однако по складу ума и убеждениям, пожалуй, трудно было бы найти более схожих людей. И лишь одно их различало сегодня. Огнев по-прежнему оставался во власти, командуя крупнейшей энергетической компанией страны.

– Послушай, Юрочка, – по обыкновению тихим, почти задыхающимся голосом произнёс в трубку Огнев. – Есть повод встретиться. Тут нас кое-кто приглашает на дружеский ужин…

– Кто это вдруг о нас вспомнил? – удивился Зубр.

– Да Ященко собственной персоной… Завтра у него вроде как круглая дата.

– А что ж он мне сам не позвонил? Иль корона упала бы? – скосил он глаза в сторону спокойно потягивающего виски Ященко.

– Так ты ж у нас больно скрытный стал. Координаты свои не особо афишируешь. Ну, я ему их без твоего соизволения тоже не дал. Поэтому звоню сам. Ну, так как? Примем приглашение заслуженного банкира? Думаю, что круглая дата это, конечно, повод. Видимо, у старика есть что нам сказать.

– А кто будет ещё?

– Пока не знаю, но уверен, что Мишка Красавцев будет точно! Если ты согласен, я за тобой заеду завтра часов в семь вечера…

– А куда нас приглашают?

– Ясное дело, в Хаммеровский центр. Столько классных ресторанов пооткрывали, а он всё туда же. Уверен, если бы не снесли «Россию», он нас бы затащил в «Токио». Вспомнили бы молодость.

– Да-а, – рассмеялся Зубр. – Ну да ладно! Почему не согласиться, коль люди от души приглашают…

– Что же вы темните, батенька, что у вас грядет юбилей? Что собираетесь пригласить нас покутить. Только, простите, я что-то не понимаю, почему приглашаете посредством Огнева? Это он, кстати, звонил.

– А вы догадайтесь с одного раза. Вы хоть раз в жизни давали мне свой телефон? А ваши друзья? Или не дают его, или сами не имеют, – парировал упрёк Ященко.

Вечером следующего дня Зубр вместе с Огневым с изрядным опозданием объявились в зале ресторана «Европейский» на Краснопресненской набережной.

Застолье было в разгаре. Собралось человек двадцать, в основном бывшие коллеги Ященко по банку. И ещё несколько чужаков, довольно странно выглядевших в этой уже изрядно набравшейся компании. Среди них Красавцев, а рядом с ним бывший советник президента по экономическим вопросам Игорь Ионов.

Увидев новых гостей, все дружно загудели.

– У вас здесь партийная сходка? Или всемирный банковский форум? – подойдя к столу, весело и непринуждённо произнес Огнев и сразу стал закусывать.

С бокалом красного вина в руке с места поднялся уже заметно захмелевший Ионов, о чём наглядно свидетельствовали его всклокоченные волосы и блуждающий взгляд.

– Я хочу провозгласить тост за грядущую эпоху великих демократических преобразований! И за её проводников… – начал он спич, но юбиляр довольно грубо одёрнул его:

– Кончай ты про политику! Тоже мне эпоха! Какая, на хрен, эпоха? Почему так устроен мир, что все эпохи – это всегда взгляд в прошлое? И никогда в будущее.

«Сильный тезис! Надо будет использовать в предвыборной кампании», – подумал Зубр, пока не прикасаясь к еде. За столом воцарилась тягостное молчание, которое нарушалось лишь звоном посуды. Зубр внимательно наблюдал за сотрапезниками. Он терпеливо выжидал, когда Ященко приступит к деловому разговору, ради которого, собственно, он и собрал потенциальных оппозиционеров.

– Скажите, Владимир Викторович, – наконец спросил он, – сколько членов насчитывает ваша партия?

– Миллион триста, – не задумываясь, ответил за банкира Красавцев.

– Не надо так преувеличивать, Миша! – с укором пожурил его Ященко. – А то у тебя счёт получается, как у того буфетчика-армянина: «Сорок плюс сорок – рубль сорок, ещё сорок – два сорок». Зачем? И вообще, мужики, здесь не место. Кругом слушают…

– Да кому мы нужны, чтобы нас слушали?! – рассмеялся Огнев. – Какова всё-таки реальная цифра?

– Тысяч пятьсот, – уверенно ответил Ященко. – К тому же мы сейчас активно взялись за регионы. Но я настаиваю, Анатолий, не продолжать здесь разговор. Пока остальные гости заняты делом, давайте отойдём. Здесь имеется маленький зал, который я тоже зарезервировал. На всякий случай.

По пути в другой зал, который на поверку оказался уютным кабинетом на десять персон, двое особо захмелевших участников трапезы куда-то удачно потерялись. Зубр, воспользовавшись моментом, обратился к Ященко:

– Насколько я понимаю, вы с Анатолием хотели обсудить серьёзный вопрос? Или не так?

– Так. Именно так, – с готовностью подтвердил юбиляр.

– Тогда предлагаю продолжить наш вчерашний разговор…

– Какой разговор? – откровенно удивился Огнев. – Вы вчера встречались?

– Как раз когда ты звонил. Сам понимаешь, старик, время такое… Словом, если бы Владимир Викторович сам не обозначил выборную тему, я бы не имел права его опережать.

Огнев с нескрываемым уважением посмотрел на старого приятеля. Гляди какой тихушник! Ведёт с Ященко переговоры о выборах. От чьего имени? Зная Егорова, как говорится, почти с пелёнок, он понимал, что Юрий Титович пустопорожних разговоров никогда не ведёт. Тем более на такую тему.

Зубр сел за стол первым, выпил воды и сказал:

– Как вы посмотрите на то, чтобы вашей новоиспечённой партии не ограничиваться борьбой за думские мандаты, но и на президентских выборах выдвинуть своего кандидата? – Испытывающим взглядом Зубр уставился на юбиляра.

– Так у нас вроде уже намечаются кандидаты. Вон Красавцев спит и видит. Да и меня агитируют. Хорошо бы, конечно, побороться… Только кому? Так что я полагал с вашей помощью отхватить хотя бы места в Госдуме…

– Лично меня Дума не очень интересует. Возможно, господин Огнев имеет другое мнение? – посасывая ломтик лимона, ответил Зубр. – Чем выше планка запросов, тем успешнее реализуются потребности более низкого уровня, – многозначительно заметил Огнев.

– Сказано, конечно, верно… – иронично усмехнувшись, не стал спорить Ященко. – Но не мне вам говорить, господа, что в нынешних условиях бороться за президентское кресло заведомо проигрышный вариант. И дело не только в деньгах, которых у нашей партии пока нет. Просто сегодня конкурировать со «всей королевской ратью» нереально.

– А если поставить вопрос иначе? Не сегодня, а через пять лет? – вкрадчиво спросил Зубр.

– Это сколько мне будет годков через пять лет? – стал считать Ященко.

– Не обижайтесь, Владимир Викторович, но при чём тут вы, когда речь идёт о стране? – с максимальной деликатностью поставил его на место Зубр.

– Что ты предлагаешь? – резко спросил Огнев. Ему становилось всё более и более интересно.

– Ничего особенного. Ты же согласен, старик, что Владимир Викторович точно сформулировал наши шансы на ближайших выборах?! Ноль! Без всяких там десятых. Поэтому мы предлагаем рассматривать нынешние выборы, всего лишь как репетицию. Главное, родить в этих выборах нового лидера. Будущего лидера. Он должен уже сейчас олицетворять державность, мудрость, деловитость… Совковость, если хотите…

Егоров ещё долго говорил азартно, умно, напористо, словно всё продумал заранее. Слушая его, Огнев не мог поверить, что видит перед собой академического червя, копающегося в грудах фолиантов. Тот между тем продолжал:

– Давно пора научиться, наконец, целенаправленно и бережно взращивать политическую элиту. Стране необходимо исподволь готовить будущих кандидатов в президенты, а не вытаскивать сюрпризы из мешка. Преемственность власти не должна зависеть от того, хорошим или плохим мальчиком был в детстве кандидат в президенты. Будущего президента народ должен пристально изучать годами. Он должен быть всегда на виду. Преемственность власти должна основываться на преемственности идей, высоких идеалов и русских традиций, а не на принципах личной преданности предшественнику. Об этом я недавно написал статью для одного академического журнала…

– Оно и видно по вашему тону! – ухмыльнулся Ященко. – Но скажу откровенно, вас далеко понесло, Юрий Титович! То, о чём вы говорите или пишете, России придется ждать ещё лет сто! Вы наивно полагаете, что кто-то в этой стране прислушается к вашим разумным воззрениям?

– Никому не надо особо прислушиваться. Просто пусть все кандидаты будут на глазах у народа. И начать предлагаю уже сейчас.

– Представляешь, Юра, ты будто откуда-то списал все мои слова, – искренне и прочувствованно сказал Огнев. – Это же здорово, что так думают уже двое.

– На реализацию ваших идей, друзья, понадобятся немалые средства, – задумчиво сказал Ященко. – А я уже говорил, что у партии их нет.

– Вопрос финансирования пусть вас не волнует! – успокоил собеседника Зубр. – Деньги будут. И немалые. Главное, нам сейчас правильно определиться с кандидатом…

– Знаете, господа, у меня на примете есть такой человек! – неожиданно громко воскликнул Огнев. – По фамилии Демидов. Из тех Демидовых, уральских. Был в бизнесе. Промышленник. В меру богат. Сейчас заместитель губернатора…

– Постой. Это не тот, что всё время воюет со своим шефом Миттелем?

– Точно, тот. Стержневой мужик. Самостоятельный.

– Но где гарантия, что он придёт в «Новый путь»? – спросил Ященко.

– Смотря как звать, – убеждённо сказал Огнев.

– Да-а. Но как на эту ситуацию посмотрят Красавцев, Ионов?

– А при чём тут Ионов? – в один голос спросили приятели.

– В нём тоже зреют амбиции. А что? Умён, образован, прошёл хорошую школу в кремлёвских коридорах власти… Ему бы ещё научиться пить! – Ященко потянулся к бокалу с виски, который предусмотрительно занёс официант.

– Прекратите. Или я тут на месте сойду с ума. Какой из Ионова президент?! – возмутился Огнев. – Это даже не дискутируется. Он никогда не сможет отплясывать «твист», как это делал Уралов, – сухо высказался Зубр.

– В том-то и дело! А Демидов сможет! Это и называется нравиться народу, – подхватил Огнев.

– Вы забыли, что сейчас в лидеры заявлен Красавцев или, на худой конец, ваш покорный слуга… – поправляя на переносице огромные роговые очки, улыбнулся Ященко. – Но оставим меня в покое. Как с Красавцевым?

– У Михаила изрядно подмоченная репутация… – вновь высказал сомнение Огнев. – По крайней мере, в определённых слоях населения.

– Согласен. Пресса действительно шерстит Красавцева, что называется, и в хвост и в гриву… – снова пососав ломтик лимона и причмокивая влажными губами, произнёс Зубр. – Но именно это обстоятельство может сделать его кандидатуру привлекательной.

– Почему же?

– По двум простым причинам, дорогой Анатолий. – Пригубив стакан с минералкой, Зубр сделал многозначительную паузу. – Во-первых, кремлёвская команда считает Красавцева политическим трупом и поэтому его участие в президентской гонке не воспримет серьёзно. Во-вторых, нельзя забывать об особой ментальности русского человека. Любят у нас опальных да гонимых! Сочувствуют им. Ну вспомните хотя бы Уралова.

– Уралов он и есть Уралов! А Красавцев что? Правда, бабам очень нравится, – рассмеялся Ященко.

– Вот именно! – ответил Зубр. – А у нас в стране баб гораздо больше, чем мужиков! И потом, вы разве не поняли меня, господа? Мы говорили о будущих выборах. А нынче пусть попробует себя Красавцев. Я вообще бы предложил вам, господа-партийцы, провести у себя в партии прямые выборы кандидата. Чтобы все ваши сторонники в стране имели возможность проголосовать. Подумайте. Деньги вам выделят. А там уж будет видно, Красавцев ли, Демидов или кто иной… Результаты объявить в Москве, в самом престижном зале с широким привлечением прессы, с фуршетами, обедами и всем прочим антуражем.

– Что ж, господа, я согласен тряхнуть стариной. И давайте выпьем за успех нашего безнадёжного дела! – во всеуслышание произнёс Ященко и лихо, одним махом, опрокинул в себя добрых полстакана желтовато-зелёной жидкости. – С днём рождения тебя, товарищ Ященко!

– Игра всегда стоит свеч, если на эти свечи есть деньги, – философски заметил энергетический магнат. – Только последний вопрос, приятель. Ты что, нашёл золотую жилу?

– Я ждал от тебя этого вопроса. Только вчера объяснял нашему уважаемому юбиляру, – стараясь оставаться как можно естественнее, сказал Зубр. – Деньги неких западных фондов, которые в свое время способствовали развалу СССР, приходу к власти Холмова, которые вообще в мире не всегда дипломатично насаждают демократию…

– А я думал, что СССР развалили Уралов с Холмовым. Или на худой конец мы с тобой, – с непонятной обидой заметил Огнев. – Но если там думают так же, как и мы, ничего плохого не вижу в том, чтобы принять их игру. В конце концов, наша страна уже привыкла жить на деньги Запада. Так что докладывай этим самым своим фондам, что сделка состоялась. И сам Огнев с товарищем Ященко в придачу её акцептовали. Не правда ли, наш дорогой юбиляр?

Юбиляр ничего не ответил, а лишь в очередной раз наполнил стакан виски. Глядя, как он медленно пьёт, Зубр поёжился. Ничего не скажешь, крепкий мужик.

Флорида. Гибель империи

Тропическая гроза разразилась столь же неожиданно, как это случалось не раз под Москвой и в её далеком и любимом Сестрорецке. Только здесь, в тропиках, её мрачные краски были много ярче и эффектней. Сполохи гигантских молний и оглушительные раскаты грома каким-то мистическим образом словно специально раскрасили эти трагические минуты.

«Вот и всё! Моя миссия закончена! Пора домой…» – то ли с облегчением, то ли с затаённой грустью подумала Лилия. Ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

…Когда в начале третьего ночи в её роскошных апартаментах раздался пронзительный сигнал тревожного вызова, докторша спала глубоким сном и даже видела сны.

Удивительно, что вызов поступил не из спальни Блейка, как бывало уже десятки раз, а из комнаты, в которой она ни разу не была. Наскоро накинув на тело батистовый белый халатик, Лилия поспешила туда.

Старик сидел в кресле за письменным столом в тёмном костюме, тонкой голубой сорочке и сдержанных тонов полосатом галстуке. Отрешённый взгляд Корсара был устремлён на портрет отца. На бледном лице застыла загадочнозловещая улыбка.

Ей показалось, что Блейк даже не заметил её. Непонятно было одно: зачем старик нажал на тревожную кнопку?

Наконец он обратил внимание на Лилию.

– Девочка моя, – каким-то неузнаваемым, скрипучим голосом произнёс он. – Я вызвал тебя, потому что пора прощаться.... С ним, – старик слабым жестом указал на портрет отца, – и с тобой.

– Что ты такое говоришь, Дэйв?! – присела у его колен Лилия.

– У меня мало времени… – Блейк тяжело вздохнул. – Поэтому не надо стенать. Оказывается, даже такие занудливые прагматики, как я, могут предчувствовать близкий конец и испытывать потребность в исповеди.

– Дорогой мой, я ведь не монашка, а всего лишь твоя сиделка… – растерянно промолвила в ответ Лилия, поймав себя на мысли, что невольно произнесла своё агентурное имя.

– Сейчас неважно, кто ты… – загадочно вымолвил Блейк. – По мне лучше исповедаться человеку, которого искренне любишь, нежели лицемерному служителю культа. Ты знаешь, я сделал этой ночью великое открытие! Я вдруг понял, что есть вечный сон, но нет вечного покоя!

– Какой сон? Какой вечный покой? У тебя устойчивый, наполненный пульс. Но хочешь, я сделаю тебе укольчик?

– Уже не надо никаких укольчиков. Спасибо. Ты очень внимательна… Даже, порой мне кажется, слишком внимательна. – На лице Корсара промелькнула ухмылка. – Наверное, так и должно относиться к «объекту».

– К какому объекту? – насторожилась Лилия, догадавшись, что имеет в виду Блейк.

– Оставь, девочка моя, забудь свои шпионские игры. – Блейк устало повёл рукой. – Интересно было бы знать, какое у тебя звание? Капитан? Майор? Или, может, полковник?! Я давно догадался, кто ты! Жизненный опыт, дорогая, – нетленное богатство! Много лет назад ты не случайно попала в мой дом. В поведении человека есть такие нюансы, которые рано или поздно выдают даже таких асов, как ты…

Опустив голову на колени Блейка, Лилия слушала. Возражать не было никакого смысла. Поэтому она мучительно размышляла, к чему же приведёт этот разговор. Сознание грело лишь то, что впервые за последние годы она успела направить письмо в Москву, тогда, на Мадейре, сразу после памятной ночи, проведённой на яхте с иерархами фонда.

– Знаешь, с какого момента я начал подозревать тебя? – словно издалека донесся до Лилии голос Корсара. – Помнишь, как-то я сказал тебе, что готов выполнить любое твоё желание? А ты, не задумываясь, просто и естественно ответила: «Полюбите, пожалуйста, Россию…» Это был твой «прокол». Так мог ответить лишь тот, кто подсознательно предан своей родине. Кстати, девочка моя, почему ты ни разу не поинтересовалась, где моя родина?

– У тебя, наверное, жар! – внезапно приложив ладонь ко лбу магната, невпопад сказала Лилия. Ей отчаянно не хотелось признаваться себе, что старик раскрыл её.

– Да, у меня жар. Даже пожар, девочка моя! Жить мне осталось считаные часы или даже минуты, и я просто хотел тебя предупредить. После моего ухода ты останешься здесь совершенно беззащитной! Остерегайся Пита. Если я догадался, то уж он мог тоже раскусить тебя. И его любовь вряд ли спасёт тебя. Только, умоляю, не делай удивлённое лицо. Пит сам признался, что втрескался в тебя по уши. Никогда б не подумал, что любовные страсти порой оказываются сильнее шпионских страстей! – Блейк закашлялся и стал задыхаться. – Вот и получается, дорогая моя Лилия, что миром правит вовсе не золотой телец, а любовь и страсть. Никогда бы не подумал, что «эмоцио» может возобладать над «рацио»! Иначе говоря, низ над верхом! Ха-ха-ха!

Бледно-жёлтое лицо Корсара, освещаемое светом настольной лампы, производило довольно зловещее впечатление. Неожиданно смех старца стих, и на его лице появилась странная, загадочная гримаса человека, которому открылась неведомая смертным сокровенная тайна…

– Тебе надо выспаться, Дэйв! – Лилия начала терять выдержку, так как, пожалуй, впервые никак не могла увести мысли Корсара в другое русло.

– Пойми, девочка моя, ты перевернула во мне всё! – воскликнул Блейк, не обращая ни малейшего внимания на слова своего врача. – Знаешь, почему я до сих пор не разобрался с тобой? Потому что с тобой мне стало интереснее жить!

Взгляд Корсара остановился на груди женщины, выглядывающей из-под халатика.

– Я собственноручно убил бы тебя, а потом приказал бы бросить твой труп в океан. На съедение акулам. Но дело в том, девочка моя, что я действительно полюбил тебя! Полюбил больше, чем собственные гениальные идеи и мысли! Скажешь, наивно? Скажешь, глупо всё это звучит? Но только не в моём запредельном возрасте! Ваше Писание – сплошная чушь. Видите ли, «Бог есть любовь»! Любовь есть Бог! И не иначе.

Лилия Гордон молчала. Самое простое – немедленно умертвить разоблачившего её магната. Она уже взялась за шприц…

– Неужели ты способна убить меня?! – словно разгадав её замысел, с грустной улыбкой спросил Корсар. – Увы, в тебе лишь говорит агент. Тогда вперёд! В конце концов, мне всё равно, как уйти из жизни. Понимаешь, девочка моя, в этой жизни нет ни абсолютного зла, ни абсолютного добра. Что для одного добро, то для другого зло, и наоборот… Мудрость, я имею в виду истинную мудрость, а не ту, что почерпнута из книжек, приходит, когда уже нет времени воспользоваться её плодами. В этом великий парадокс нашего бытия. В какой-то большой отрезок жизни я был уверен, что главная сила – я сам, наш фонд. И поэтому считал себя вправе творить, как считал необходимым. В итоге натворил…

С суеверным ужасом Лилия слушала отрывистые сентенции Блейка, понимая, что тот, словно впавший в транс шаман, вещает сейчас с чужого голоса, и никакая психическая энергия не способна остановить его странные откровения.

– Только на пороге смерти я понял, что жизнь свою прожил зря. Прожил в погоне за химерическими идеями, далёкими от истины! Я посвятил себя бесплодной борьбе с половиной мира. В том числе и твоей страной! По большому счёту и моей тоже. Мой однополярный мир – полная чушь. Это тупиковый путь для человечества! Ваш Господь сделал непростительную глупость. Чем раньше он забирает человека к себе, тем меньше у того шансов согрешить. Меня он забирает слишком поздно. В итоге я не смог выдержать три главных испытания. Испытание властью! Испытание деньгами! Испытание любовью! Последнее оказалось самым невыносимым. Хотя и самым прекрасным.

Лилия увидела, как зрачки магната вдруг стали абсолютно бесцветными, как у слепца. «Такие, наверное, были у Гомера», – почему-то пришло ей на ум странное сравнение.

– Дэйв, Дэйв! – Лилия стала сильно трясти Корсара за плечи.

Тот внезапно оскалился и, словно очнувшись от гипнотического сна, резко поменял тон и тему своего монолога:

– Зажимая Россию в тиски, покорить её невозможно! Россию нельзя загонять в угол! Именно тогда эта страна удивительным образом начинает рождать новых героев! Единственный путь совладать с Россией – это сажать на её трон бездарных политических лидеров, от природы лишённых масштабности мышления. Таких, как…

– Дэйв! У тебя бред. Нет – у тебя вспышка паранойи.

– Ничего ты не понимаешь, девочка моя! Хотя у тебя и великолепная подготовка! Все вы, в вашем медвежьем углу, считаете, что холодную войну, затеянную Черчиллем и Сталиным, проиграли! Так мне говорил Холмов. Так доносит моя агентура. Чушь! И знаешь почему? Потому что мастодонты из вашего ЦК так и не заметили, как с моей легкой руки цивилизованный мир вступил с Россией в качественно новое противоборство. Исключительно в манипулятивную или информационную войну. Кстати, не скажу, что это дешевле.

– Ты чудовище, Дэйв! Горбатого могила исправит!

– И это неправда. Даже могила меня не исправит!

С невозмутимым спокойствием Блейк посмотрел на свою обожаемую целительницу и медленно извлёк из кармана уже знакомый Лилии никелированный кольт.

– Я чувствую, что твоя рука вновь тянется к шприцу. Не надо так поступать со мной, – упавшим голосом попросил магнат. – Я ещё не закончил говорить. Я хочу тебе помочь…

Свободной левой рукой Корсар протянул женщине небольшую флэшку.

– В ней всё, что тебе нужно. Всё, что сделает тебя в твоей стране национальной героиней. Жанной Орлеанской… Все адреса и коды доступа к секретным счетам моего фонда. Список лиц, обслуживающих их… – Сделав паузу, Блейк посмотрел на взволнованную Лилию. Он жаждал перехватить её взгляд. Её реакцию! – …Ведь именно за этим тебя внедрили ко мне твои боссы из КГБ?

Гордон кивнула в знак согласия.

– Там же и мой последний подарок тебе, – уже едва слышным голосом продолжил Блейк. – Номера и коды твоих личных счетов на предъявителя. Я открыл их в самых надёжных швейцарских банках. Живи безбедно и помни Корсара, любовь моя! И ещё, чуть не забыл. Там сканированная копия моего личного дневника, который тебе так когда-то хотелось прочитать. Но это уже совсем личное. В КГБ не сдавай. Ну что ты как язык проглотила, девочка моя, – едва обозначил смех умирающий. – Не можешь разгадать последнюю мистификацию великого Корсара? Увы, не всем это дано! – Неожиданно магнат бросил благоговейный взгляд на портрет отца. – Это он, мой незабвенный папочка, навёл меня на гениальную идею…

Паранойя. Чистая паранойя. Лилия окончательно взяла себя в руки.

– Находясь, как и я сейчас, перед бездной небытия, он вдруг захотел подкорректировать великого Цезаря и вслед за ним воскликнул, видимо, давая мне последнее напутствие: развращай и властвуй! – театрально, с пафосом произнёс Блейк. – А что это означает – догадайся сама! Ты же умная девочка!

Так вот, оказывается, в чём задумка Корсара! Он уступал России несметные дармовые деньги фонда и тем самым намеревался, видимо, «развратить» её. Какой же он глупец, бедный Дэйв! Он так и не понял, что никаких триллионов не хватит на то, чтобы пресытить и превратить извечно неустроенную Русь в страну пресыщенных жизнью сибаритов…

– Будь осторожна! Ни в коем случае не дожидайся церемонии моих похорон! Беги с острова! Экипаж твоей яхты наготове! И вообще всё готово!

– Что готово?

– Поймёшь. Но только чуть позже… – снова загадочно улыбаясь, ответил Блейк. – Последний акт трагикомедии моей жизни ещё не сыгран! Финал пьесы ещё впереди! Мир должен содрог… – Корсар так и не смог закончить фразу – его обескровленные губы усмирила смерть.

Вот и всё! Её миссия закончена!

В кабинет влетел крайне возбуждённый Гудвин.

– Свершилось?! – совершенно буднично спросил Пит, удостоив ледяным взором плачущую Лилию. Выражение лица шефа безопасности было непроницаемым, как бетонная стена. – Так, мадам, пока никому ни слова! Что сказал старик перед смертью? Может, назвал имя преемника? Может, оставил завещание?

– Корсар завещал беречь мир во всём мире! – с сарказмом прошептала в ответ Лилия.

– Всё шутишь…

– Какие уж тут шутки, Пит?!

Неожиданно остановившись в дверях, Гудвин обернулся и, улыбнувшись, откровенно похотливым взглядом смерил Лилию с ног до головы.

– А этот халатик меня очень волнует…

«Вот подонок! Хоть бы слезинку проронил!» – подумала Лилия, когда за Гудвином захлопнулась дверь. Она бросила прощальный взгляд на остывающее тело Корсара. Мерцающее в отблесках гигантских молний лицо мертвеца представляло собой жутковатое зрелище. Оно в одночасье скукожилось, как шагреневая кожа, и на нём рельефно выступили костные очертания черепа.

…Не прошло и получаса, как агент российских спецслужб по имени Монашка уже была на борту яхты под романтично-флористическим названием «Лилия». Притворившись подвыпившей хозяйкой судна, которой вдруг взбрело в голову покататься на яхте среди ночи, в вызывающе полуобнажённом виде она предстала перед дежурившими на корабле помощником капитана и тремя матросами. Но те, как ни странно, ничуть не удивились.

– Нам нужно всего несколько минут, мэм, чтобы устранить небольшие неполадки, вызванные разгулом стихии, – сообщил он. – И можем отчаливать. Хоть на край света.

– Не надо на край света. В Доминикану! – скомандовала она.

«Вот и всё, – в который раз за минувшие сутки подумала Монашка, сидя уже в роскошной каюте Блейка, – доберусь до курорта, а там не сложно найти своих!»

Лишь один вопрос не давал женщине покоя: что же всётаки имел в виду Корсар, упомянув о несыгранном последнем акте? Хлебнув прямо из горлышка изрядную порцию холодного шампанского, Лилия вернулась на верхнюю палубу. Она надеялась, что ночной бриз приведёт её в чувство. Но вместо этого перед её глазами отчётливо стали проплывать, словно вальсируя, призраки людей, похожие, скорее, на белые тени. В странном свечении появилась сутулая фигура Корсара.

– Призраки не умирают! Верно, девочка моя? – прошептало видение и в то же мгновение растворилось в ночной мгле.

Нет! Она так просто не исчезнет, она ведь не призрак, не белая тень, только что ей привидевшаяся. И она страстно желает стать свидетелем последнего акта пьесы, ожидаемой здесь. Иначе зачем она потратила почти пятнадцать лет?! Профессиональная честь взыграла в Монашке в полную силу.

– Эй, кэп! Круиз пока отменяется! Я забыла свою косметичку и кое-что из одежды.

«Мир должен содрогнуться! Мир должен содрогнуться!..» – рефреном звучало в голове Монашки. Взрыв! Конечно же взрыв! Как же она сразу не поняла? Вот почему Дэйв настаивал, чтобы, не дожидаясь похорон, она покинула остров. Но кто же главный герой последнего акта? Неужели Пит?

Тем временем Гудвин уже звонил по спутниковому телефону иерархам унии. С Уорреном, Майером и аль-Рашидом он связался довольно легко. Коротко сообщив им скорбную весть, он назвал время похорон, которые состоятся через два дня. И лишь Вольф как в воду канул. «Если не соберу их всех вместе, то задуманная покойным Блейком операция не будет иметь никакого смысла!» – не в шутку разволновался бывший агент ЦРУ. Но для этого необходимо было осуществить его посмертный план.

– Слушай внимательно, Пит, – говорил ему Корсар. – Я скоро уйду в мир иной. Но, к сожалению, я так и не смог определиться с преемником. После меня иерархи непременно передерутся, как пауки в банке. У каждого свои бяки в голове. Или хуже того – всех сгрызёт Вольф!

– Но ведь есть же Данни, ваш единокровный наследник!

– Не смеши мои старые яйца, Пит.

Эту фразу из непонятного Гудвину одесского фольклора любил повторять Дэйв, помня, как порой отшучивался от сварливых замечаний жены покойный папочка.

– Он может только одно – продлить жизнь моим генам, но никак не идеям! Вот почему я пришёл к выводу, что после меня унию надо уничтожить на корню! Нет человека идеи – нет и его идеи! Ни один из униатов не может заменить Корсара!

– Для чего вы жили, если хотите уничтожить всё, что сотворили? – с искренним удивлением спросил Пит. Именно тогда, расгадав коварный замысел Блейка, он начал строить собственные планы.

– Вижу, ты не всё понял, мой мальчик. – Блейк зловеще улыбнулся. – Ты должен исполнить мою последнюю волю точно и беспрекословно! Иначе вместо тебя её исполнят другие… План мой предельно прост, – продолжал Блейк. – На мои похороны необходимо созвать всех униатов, и только их. И там, в нашем фамильном склепе, я горячо попрощаюсь с ними навсегда! А ты мне в этом поможешь! И запомни, я никому не позволю пинать мёртвого льва.

– Что?! Вы хотите сказать…

– То, что слышал. У моего гроба над головами скорбящих соратников должен прогреметь один-единственный залп салюта! Надеюсь, это тебе понятно. – Несколько мгновений Блейк о чем-то думал, а потом добавил: – Что же касается доктора, то её следует уберечь… Такая красота… Её нельзя губить… Пусть она сама сделает свой выбор!

В это мгновение Гудвин почувствовал, что краснеет, чего не было с ним, пожалуй, даже в детстве.

– Выполнив моё посмертное поручение, ты сможешь обратиться к моему поверенному, которому представишь доказательства выполненной работы и получишь из его рук дарственную на твоё имя. Думаю, мой последний подарочек обеспечит тебя и твою родню до седьмого колена…

«Вот старая хитрая крыса! Всё продумал! – размышлял Пит, вспоминая тот разговор. – Чёрт возьми! Корсар мёртв, но даже с того света продолжает командовать».

Тревожные мысли прервал долгожданный звонок из Южной Африки.

– Приветствую вас, господин Вольф! Как хорошо, что вас разыскали! – несколько рассеянно произнёс Гудвин.

– Что скажешь, дружище? Извини, я был на алмазных копях. Там в очередной раз начали бузить черномазые! Пришлось вмешаться и остудить их пыл! Ты бы видел, что там творилось!

– Меня сейчас мало интересуют ваши проблемы, сэр. Нас всех постигло большое горе, – сухо прервал он собеседника.

– Неужели?! – Вольф не счёл нужным скрыть радостное возбуждение. – Когда похороны?

– Послезавтра.

– Жди меня. Я приеду со своими ребятами. И жди моих дальнейших указаний…

Пит сразу заметил, как голос южноафриканского магната обрёл командную уверенность.

Вот идиот! Этот фашист всё ещё надеется занять место Корсара?!

Через свои старые связи в ЦРУ Пит прекрасно был осведомлён о подпольной деятельности Вольфа, который давно был на примете у Интерпола «благодаря» нелегальной торговле оружием, которым без зазрения совести снабжал все крупнейшие террористические группировки мира.

«Нет уж! Пусть лучше вообще сгинет фонд, чем его захватит этот мерзавец», – в сердцах подумал Гудвин и в этот момент окончательно принял решение действовать в соответствии с планом Корсара.

Траурная церемония подходила к концу.

Как опытный охотник перед решающим выстрелом, Пит бдительно отслеживал ситуацию. Перед ним словно при замедленном просмотре один за другим менялись кинокадры.

Вот троица – Уоррен, аль-Рашид и Вольф – с притворно-скорбными минами осторожно спускаются по каменным ступенькам вниз в фамильный склеп. Там, в центре выдолбленного в скале грота, со всех сторон освещённого многочисленными восковыми свечами, установлен гроб с телом покойного Блейка. Вслед за Вольфом в грот проследовали двое его темнокожих телохранителей. Зачем они-то там? Неужели Вольф решился? Ханс Майер, чуть прихрамывая и шаркая ногами, бредёт чуть позади Пита. Он почему-то отстал от соратников. Интуиция не подводит Гудвина. Он грубо хватает голландца за рукав смокинга и тянет наверх.

– Что вы меня хватаете?! Я должен быть там! – Возмущенный Майер тщетно пытается вырваться.

– Герр Майер, вы ещё успеете проститься… с жизнью! – только и успевает шепнуть ему Гудвин.

В следующее мгновение из грота послышались глухие автоматные очереди. Вольф всё-таки решился!

Резко потянув голландца к земле, Пит тоже бросился в кусты можжевельника. Всё! Пора действовать. Уже во время падения Гудвин нажимает на кнопку прикреплённого к поясу пульта радиоуправления. В фамильном склепе Блейков раздаётся оглушительный взрыв. В радиусе почти десяти метров на землю сыплются осколки скальных пород. Из грота повалил густой чёрный дым.

Оглушённый взрывом, Гудвин сидит на газоне и ощупывает тело. Из кустов доносятся стоны Майера.

– Вы не ранены, сэр? – спрашивает Гудвин, видя, как из брови голландца хлещёт кровь. На самом деле ему уже всё равно.

– Мне нужна помощь, Пит, – едва слышно просит Майер.

– Помощь уже здесь! – неожиданно из-за зарослей густого кустарника раздался знакомый голос. – Ты сам-то, надеюсь, не ранен, дорогой?

– Откуда вы, леди? И где вы пропадали всё это время? Я был уверен, что вы сбежали!.. – не веря своим глазам, воскликнул Пит.

– Не могла же я оставить в беде мужчину, к которому неровно дышу! – едва улыбнувшись, произнесла Лилия. В руках у неё докторский саквояж.

Неожиданно, резко изменив тон, женщина закричала ему:

– Это не последний взрыв! Сейчас здесь всё взлетит на воздух! Если успеешь, что-то сделай, Пит! Надо как можно скорее обезвредить взрывные устройства!

Всё! Кино кончается. Гудвин резко поднялся с земли.

– Что за чушь ты несёшь, Лилия? Какие ещё взрывные устройства?

– Это тебе лучше объяснил бы покойный Корсар. Но я разгадала последнюю мистификацию Блейка. Я потом тебе всё объясню…

Сам не понимая ещё почему, Гудвин бросился исполнять то ли её приказание, то ли просьбу…

– О чём это вы? – едва ворочая языком, спросил раненый Майер. – Пит только что спас мне жизнь! В склепе, наверное, все погибли? Но откуда он знал, что всё это произойдёт?..

– Профессиональная интуиция, сэр. Или профессиональная подготовка. – Пожав плечами, Лилия сочувственно улыбнулась голландцу.

Судя по тому, что взрывов больше не последовало, Гудвин успел.

Поздним вечером после всех треволнений Лилия наконец вернулась в свои апартаменты. Наскоро раздевшись и приняв душ, Монашка со вздохом облегчения улеглась в постель. Ни о каком сне не могло быть и речи. Тем более когда в дверь её спальни постучал Гудвин.

Войдя в комнату, Пит устало опустился в кресло и каким-то странным взором уставился на женщину.

– Откуда ты знала? – без каких-либо эмоций спросил он.

– Что я знала? – Чуть приподнявшись на подушках, Лилия намеренно слегка обнажила свою прекрасную грудь.

– Что вокруг все заминировано? – повторил вопрос Гудвин, не спуская с женщины пристального взора. – Мои люди обнаружили на территории тринадцать радиоуправляемых взрывных устройств. Заряды были такой мощности, что, взорвись разом, весь наш островок мог исчезнуть с лица земли. А я до сих не знаю, кто это сделал, чёрт возьми! – При этих словах губы шефа безопасности задрожали от ярости.

– Твой помощник Гарри. И сделал он это по указанию самого Блейка. Вольно уж или невольно, Блейк сам предупредил меня, сказав, что мир ещё содрогнётся. Да, не скрою, я хотела бежать куда подальше, но не смогла… И ты тому причина. Поэтому и вернулась, чтобы предупредить…

– Господи! А ведь ты, кажется, права! Я действительно не мог найти Гарри с самого утра!

Сев окончательно в кровати, Монашка с лукавой улыбкой спросила:

– Признайся, Пит, это ведь Гарри помогал тебе устанавливать радиоуправляемую бомбочку в фамильном склепе Блейков?

– Ну, да… – непроизвольно вырвалось у Гудвина. – На это была команда Блейка.

– Что и требовалось доказать. Одной рукой твой же сатрап помогал тебе выполнить последний приказ Корсара, а другой сам тайно исполнял его же посмертную волю. Хотя, думаю, что заминировал он территорию и все постройки ещё при жизни Блейка.

– Откуда тебе всё это известно, русская чёртовка?! Отвечай немедленно!

– Что ты так разволновался, дорогой? Я всё объясню. Может быть. Потом, – невозмутимо-ироничным тоном ответила Лилия, ещё больше доводя Гудвина до бешенства. – Я и так догадывалась, что Блейк перед смертью задумал что-то неладное. А тут, заметив ваши приготовления к похоронам, поняла, кто должен был осуществить его коварный замысел…

– Не надо больше ничего объяснять, – прервал её Пит. – Всё и так ясно. Блейк любил тройные подстраховки. У тебя случайно нет виски?

– Возьми там, в гостиной, и мне налей немного, – демонстративно зевнув, ответила Лилия.

Вернувшись в спальню с двумя стаканами виски, Гудвин застал Лилию уже на ногах, облачённой в ночную сорочку.

– И всё-таки я не верю тебе, – мрачно произнёс Пит, протягивая женщине стакан с виски.

– Ну и дурачок же ты, Петя! – смеясь, ответила Лилия. – Какие вы, янки, всё-таки примитивные!

– Значит, Дэйв хотел всех нас забрать с собой? – отрешённо глядя в стену, спросил Пит. – Значит, нет и никакой дарственной на моё имя у его поверенного? Даже в своём злодействе Дэйв остался непревзойдённым!

– Успокойся, дорогой! Хорошо, что мы живы!

Лилия приблизила своё жаркое, трепетное тело поближе к Питу. Но неожиданно Гудвин резко отстранился от неё.

– А мне думается, что до хэппи-энда ещё далеко! Давай побеседуем о другом. Скажи честно, коллега, где ты прошла такую великолепную профессиональную подготовку? Неужели в КГБ или, может, в ГРУ или ещё где? Ты ведь русский агент, не так ли?!

– Ты и вправду дурачок, Петя! – нисколько не смутившись откровенно прямым натиском, рассмеялась Лилия. Она давно была готова к такому повороту в беседе. – Потвоему, если умная, значит, шпионка? Где ж твоя элементарная логика? Будь я агентом русских, стала бы спасать логово Корсара? Да и тебя в придачу?! В Москве, наверное, спят и видят, как бы до него добраться и уничтожить! Но частично ты угадал. Начальную школу я действительно прошла в России и, кстати, получила от-чень неплохую подготовку!

– Интересная сказка, – саркастически ухмыльнулся Пит. – Ты хочешь сказать, коллега, что уже не работаешь на своих?

– А ты хочешь узнать, коллега, на кого я работаю сейчас? Отвечу откровенно! На себя работаю, дорогой, на себя! Поэтому давно уже выбираю тех хозяев, которые больше платят. Только не говори, коллега, что ты поступаешь иначе и продолжаешь служить идеалам, навязанным ещё в юности?!

– Ну, и кто ж тебе сейчас платит больше?!

– Пит, прошу тебя, не разочаровывай меня окончательно. Как я могу это сказать? Если б я даже знала доподлинно, кто мои нынешние боссы, всё равно не выдала бы тебе их имён. Но, увы, я знаю только то, что это очень, ну просто очень влиятельные люди в Вашингтоне и Лондоне. И именно они, с моей помощью, конечно, вполне терпимо отнеслись к твоей операции по ликвидации иерархов.

Вот стерва! Похоже, она не врёт! Её действительно перевербовали.

Лилия без особого труда читала его мысли. «Ну что, попался, умник?! Поверил?! Это очень хорошо!» – не без злорадства думала она.

– Ладно, приму на веру всё, что ты здесь мне наплела, – как-то вдруг сникнув, тихо произнёс Пит. Столь сильное нервное напряжение в его немолодом возрасте не могло не сказываться на здоровье. – И что же мы будем делать дальше? Я так понимаю, что мы поневоле оказались в одной команде. И вместе будем ждать появления новых хозяев. Хотя остался ещё Майер.

– Да, Пит, будем ждать. Хозяева скоро объявятся. Что же касается Майера, которого ты уберёг от гибели, надеясь, что он тебе ещё пригодится, мне представляется, что после всего случившегося старик наверняка выйдет из игры.

– Кстати, Лилия, а ведь у меня есть что предложить твоим боссам… – неожиданно изрёк Пит.

– И что же?

– Как что? Великолепно отлаженную агентурную сеть империи Блейка. Пока что она полностью подконтрольна мне.

– Какой же ты у меня хитрюга! – с притворным восторгом воскликнула Монашка. – Но если не возражаешь, об этом утром. И подробнее!

После бурно проведённой ночи Монашка проснулась поздно. Открыв глаза, она вдруг вспомнила о Павле Фролове, и её охватило странное, ранее неведомое чувство вины и стыда.

Господи, что ж я делаю с собой?! На кой ляд ей всё это нужно?! Все эти шпионские страсти-мордасти! Ради кого и ради чего она живёт этой чужой жизнью, когда её настоящая жизнь оборвалась много лет назад?..

Поддавшись внезапно нахлынувшим на неё невесёлым мыслям и эмоциям, доктор Лилия Гордон невольно прослезилась. Проснувшийся Пит почему-то решил, что это слезы нахлынувшего на женщину счастья, которое она теперь связывала с ним.

Москва. Монашка из далёкого прошлого

Отставной полковник ФСБ медленно шёл по одному из боковых коридоров знаменитого на весь мир здания на Лубянке. Мацкевич даже на какое-то мгновение перестал размышлять, зачем его неожиданно сюда вызвали. Он даже не пытался прогнать прочь до боли щемящее чувство, охватившее его.

За четверть века, которые Леонид Сергеевич провёл в этих стенах, он, наверное, тысячу раз проходил по этому коридору, направляясь с очередным рапортом к начальству. Поначалу его всякий раз охватывало некое трепетное чувство значимости своей роли. К нему прислушиваются, его ценят. Но, увы, с годами всё резко изменилось и в этом здании, и в душе. Невообразимая тоска и апатия от собственной бесполезности, всячески подчеркиваемой человеком, к которому, собственно, он сейчас и шёл, три года назад сделали своё дело. Мацкевич ушёл.

Коридор местных небожителей, устланный, как и в былые времена, ярко-красной ковровой дорожкой, вёл его прямиком к дверям приёмной бывшего шефа ещё по КГБ, а ныне директора Агентства национальной безопасности, которое с недавних пор квартировалось тоже в этих стенах.

Всё-таки, что ему так срочно понадобилось?

Этот вопрос мучил Леонида Сергеевича ровно с того момента, как вчера в его квартире раздался телефонный звонок:

– Здравствуйте, товарищ полковник. Вас беспокоит приёмная товарища Кушакова. Если у вас нет возражений, то завтра в девять ноль-ноль машина будет ждать вас у подъезда.

– Кто со мной хочет встретиться? – переспросил Мацкевич, не веря своим ушам.

– Генерал Кушаков, – вежливо ответил голос.

– Хотеть не вредно… – машинально сказал отставник. – А по какому вопросу, не подскажете? Может, мне подготовиться надо?

– К сожалению, мне это неизвестно. К тому же я не уполномочен…

– Ладно, присылайте машину. До завтра.

В приёмной директора АНБ царила странная суета, ранее не свойственная этому месту. По крайней мере, в бытность Мацкевича на службе. Прошло минут пять, прежде чем миловидная девушка с погонами лейтенанта обратила, наконец, внимание на посетителя.

– Так это вы и есть полковник Мацкевич? Извините ради бога, Леонид Сергеевич, товарищ генерал вас ждёт. Я сейчас доложу.

Генерал встретил гостя чуть ли не на пороге кабинета и пригласил присесть в кресло возле журнального столика. Кушаков сиял улыбкой, которая, как показалось Мацкевичу, давалась ему нелегко.

Если б он знал, как несладко в последнее время живётся бывшему шефу, то не столь бы удивился, увидев сильно постаревшего за три года генерала. Накануне Кушакову вообще казалось, что его уничтожат окончательно.

Что это за люди такие, возмущался он про себя, вчера с тобой водку пьют, как говорится – не разлей вода, а на следующий день как овцу рвут на части. Так он думал о Крутове…

Кушакову, похоже, было невдомёк, что сам он был точно таким же с подчинёнными. Но так или иначе, терять здоровье ему было от чего. Глядя сейчас в глаза бывшему подчинённому, он и думать забыл, сколько крови попортил тому в свое время, порой не ставя Мацкевича ни во что.

Кряхтя, Пётр Семёнович приказал подать два стакана чая и по старой привычке бутерброды с колбасой и сыром. Из чего Мацкевич сделал вывод, что встреча будет носить неофициальный характер. Леониду Сергеевичу показалось странным, что Кушаков молчит. Пора бы и начать разговор. Он просто не сразу уловил, что хозяин кабинета о чёмто напряжённо думает. Генерал и вправду думал о том, что произошло накануне при встрече с кремлёвским «серым кардиналом».

…Когда рано утром Крутов вызвал к его к себе, ничто вроде не предвещало туч.

– Ну что, Пётр Семёнович, принёс кассету, которую обещал?

– Так точно, Илья Ильич, – не к месту по-военному отрапортовал Кушаков, вытирая платком потное лицо.

– Так что ждёшь? Врубай. Посмотрим, послушаем, чего там затевают наши либералы. Так где, говоришь, они гуляли?

– В Хаммеровском центре.

– В этом гадюшнике? Приличные люди давно туда не ходят, – искренне удивился Крутов, отхлебнув чаю из хрустального стакана в серебряном подстаканнике.

– Как видите, ходят, Илья Ильич. Признаться, я ещё и сам-то не успел просмотреть запись, – извиняющимся тоном произнёс Кушаков. – Только что доставили. Ну вот, всё готово, Илья Ильич. Врубаю…

То, что произошло дальше, вызвало полное недоумение у сконфуженного генерала и гневную реакцию кремлёвского чиновника. Экран телевизора показывал только «снежок», шипя и посвистывая, как старый водопроводный кран. И как ни гонял Кушаков кассету взад-вперёд, изображение и звук так и не появились.

– Что за херню ты сюда притащил?! – шипя как телевизор, спросил Крутов. На его рыхлом лице выступили красные пятна гнева.

– Сам ничего не понимаю, Илья Ильич. Всё функционировало штатно… – побелев как полотно, пытался оправдаться генерал.

– Что за идиоты у тебя работают, генерал?! Элементарную прослушку и ту не могут нормально организовать! Зря ты хлеб свой с икорочкой ешь, Пётр Семёнович. Ох, зря… – Крутов угрожающе посмотрел на директора АНБ пронизывающе-колючим взглядом.

– Так это же не прослушка, а видеозапись. Прослушка была отдельно, и всё с неё распечатано. Но мы хотели как лучше. Передать, так сказать, атмосферу их вечеринки.

– Ты что, не понимаешь, разведчик грёбаный, что объегорил нас Ященко?! Что я президенту докладывать буду? Может, подскажешь, а?

– Извините, Илья Ильич, так я и говорю, что имеется расшифровка…

– Так давай же, чёрт бы вас всех побрал! – хватаясь за сердце, снова заорал Крутов.

Пробежав глазами несколько первых страниц, Крутов недовольно поморщился.

– Это чтиво больше для моего коллеги Умнова, – заметил он. – Лично мне эти партии, их интриги с выборами вот уже где. – Илья Ильич провёл ребром ладони по горлу. – Ладно, оставь, ознакомлюсь. Если что, передам Умнову.

– Да-да, это правильно будет, – поддакнул Кушаков, хотя отлично понимал, что интересный материал вряд ли один советник передаст другому.

– Ну скажи, на кой хрен мы создали твоё агентство, коль от тебя провал за провалом?! Думаешь, я забыл про досье Турова? Или про историю с кейсом этого страсбургского адвокатишки? – вновь напал на генерала Крутов.

– Так ведь всё равно документы липовыми оказались, – обиженно пробурчал в ответ Кушаков. И тут же подумал: хорошо ещё, что до Крутова так и не дошло, каким образом майор Рыльцов выцыганил эти самые адвокатские бумаги.

– Не липовыми, а лишь копиями. Но это тебя нисколько не оправдывает. Принципиальное значение имеет тот факт, что не твоя служба их раздобыла! Бюджет у Агентства такой, что ЦРУ позавидует, а пользы ни на грош!

– То, в чём вы меня постоянно упрекаете, Илья Ильич, относится к области уголовной, а моё ведомство – президент не раз подчеркивал – должно заниматься политической безопасностью.

Кушаков предпринял последнюю попытку «уйти из-под обстрела».

– Ну ты даёшь, генерал! – ещё больше распалился Крутов. – Неужели ты и впрямь не понимаешь, что во всей истории с убитым Туровым и пропавшим его досье политика прёт из всех дыр?!

– А может, вы так волнуетесь из-за чёртовой заметки в журнале? Понимаю, ситуация лично для нас неприятная…

Кушаков сразу заметил, как напрягся «серый кардинал». Вот и отлично! Пусть помнит, что мы с ним в одной упряжке.

– Какая ещё газетёнка? – осипшим голосом спросил Крутов.

– Так вы ещё не читали? – довольный собой, спросил Кушаков. – Пожалуйста, ознакомьтесь.

Он долго копошился в папках, которые с собой захватил, пока, наконец, не нашёл, что искал.

– «Австрийская полиция готова возбудить уголовное дело против ряда ключевых фигур кремлёвской администрации и спецслужб, а также связанного с ними банкира Кислюка», – стал читать вслух хозяин кабинета.

Дойдя до этого места, Крутов вернулся к началу статьи и прочитал заголовок:

– «Чиновники уводят деньги на Запад». Сильно! Представляешь, они пишут, что речь идёт о миллиардах долларов! Ты видел, Пётр Семёнович, эти миллиарды? Если бы миллиарды! А так, за копейки можно погореть. Посмотри, что эти щелкопёры делают! Пишут что, убийство Турова также связано с этими махинациями. За что и был убит…

– Читал я, – делано расстроенным голосом произнёс Кушаков. – Бред! Полный бред.

– Ты кому сейчас говоришь? Журналюгам? Следователю, упаси господи? Или мне? Передо мной не надо целку из себя строить!

– Это я в смысле сумм, – по-прежнему прикидываясь дурачком, едва вымолвил Кушаков.

– Какая разница? Может, и хорошо, что досье Турова пропало. Этот идиот, судя по всему, вносил туда все операции с переводами и схемами, – неожиданно успокоился Крутов. – Ты только представь на секунду, если б всё это «добро» попало в ведомство финансового контроля?! Бррр! Ведь оттуда прямая информация президенту! – Илья Ильич о чём-то задумался и добавил: – А ты говоришь, где политика… Так что не обижайся, Пётр Семёнович, но с тобой говорить бесполезно… Но если ты способен ещё внимать, то пойми, наконец, всю эту лабуду со статьями, досье, убийствами надо как можно скорее локализовать. В смысле спустить на тормозах. Так и скажи Беркутову или Волину, сам знаешь. Иначе останется только пустить себе пулю в лоб!

– Ну что ты такое говоришь, Илья Ильич?! – понимая, что буря прошла, перевёл дух Кушаков. – Я уверен на все двести процентов, что никакого досье никто уже не найдёт…

– Откуда такая уверенность?

– Интуиция…

– Твоей интуицией одно место можно подтереть.

Это была последняя фраза, которую услышал в то утро Кушаков от главного кремлёвского советника.

Вернувшись к себе в кабинет, он действительно готов был застрелиться, так как в отличие от Крутова на те самые двести процентов был уверен, что досье никуда не пропало, а находится в чьих-то руках. И кто знает, когда оно выстрелит. Мысли о президентской финансовой разведке, про которую вскользь упомянул Крутов, теперь тоже не давала ему покоя. Так что если бы не неожиданное письмо, которое лежало у него на столе, сейчас в самую пору действительно было удавиться.

Письмо, о котором доложил директору АНБ розовощёкий референт, оказалось действительно странным. Пришло обычной почтой из США на адрес офиса, который лет пятнадцать назад использовало КГБ, точнее, его секретное подразделение, в котором в те годы трудился Пётр Семенович.

– Вместо текста какая-то галиматья, – доложил ему референт, передавая папку с текущей информацией за день.

С нескрываемым любопытством Кушаков вытащил из конверта письмо и прочитал верхнюю строчку: «Монашка – Настоятелю!»

– Действительно галиматья, – невольно согласился он с референтом после того, как быстро пробежал глазами абсолютно непонятные фразы. Тем не менее генерал скорее всего нутром почувствовал, что, может, в этой шифрованной белиберде и есть его спасение. Вот она, национальная безопасность, которую он обязан защищать, а не заниматься поисками всяких досье, чтобы прикрыть кому-то жопы.

«Монашка… Монашка… Кто же это? А Настоятель? Ни хрена не помню! Столько лет прошло. А может, и вообще не знал? Кем он тогда был? Дырка от бублика, и только», – лихорадочно размышлял Кушаков. Память, притупленная частыми выпивками, напрочь отказывала в помощи отчаявшемуся генералу.

Тем не менее письмо ему переслали совсем не случайно. Во-первых, он, пожалуй, единственный, кто остался на службе из той команды, трудившейся некогда на Ленинском проспекте. А во-вторых, тот, кто первым перлюстрировал письмо, сообразил, что дело касается безопасности страны, и соединил в своей голове «во-первых» и «во-вторых». Иначе письмо наверняка загнали бы в ГРУ или во внешнюю разведку…

– Нутром чую, эта шифрограмма не просто агентурное донесение, а нейтронная бомба! – сказал он сам себе вслух и сам же удивился невольно возникшему возбуждению.

Он тут же решил, что докладывать «наверх» будет без всяких посредников, без Крутова и прочих. Только сам – и непосредственно президенту! Только что докладывать? Он ведь даже не знает, кто такая Монашка и что там реально написано в её послании. Настоятель? Бог с ним, сейчас это неважно. Главное – текст…

Ещё с полчаса Кушаков сидел за столом, обхватив голову руками, пока не решил, что делать и кто может помочь. Жаль, правда, что с тем человеком они давно не в ладах. Ну ничего, договорятся!

– Как ваше самочувствие, Леонид Сергеевич? – ослабив узел галстука, участливо спросил Пётр Семёнович. Он словно впервые увидел сидящего напротив в кресле маленького, несколько подавленного Мацкевича.

– Вашими молитвами, – улыбнулся Леонид Сергеевич, тут же поймав себя на мысли, что затаённая обида на Кушакова, да и на других бывших шефов, по сути, несправедливо разогнавших сотрудников аналитической службы, давно испарилась.

– Что ж вы нас совсем позабыли, никогда не заглянете. Всё обижены?.. – словно угадав мысли отставного полковника, спросил хозяин кабинета.

– Легко сказать – заглянете… А кто элементарно пропуск выпишет?

– Как? Разве за вами не оставили удостоверение?.. – Кушаков сделал удивлённое лицо. – Это неправильно! Хотя вы уходили на пенсию из ФСБ… Но у них одни порядки, у нас другие. Я прикажу, чтобы вам выписали наш документ! Кстати, Леонид Сергеевич, могу вас порадовать. Мы сейчас, уже в нашем ведомстве, восстанавливаем в полном объёме и даже расширяем аналитическую службу. Почему бы вам не стать там консультантом? Или ещё лучше – главным консультантом! Да и потом, почему бы вам не начать преподавать в нашей новой академии? С кадрами у нас сейчас большие проблемы. Столько спецслужб и охранных предприятий наплодили, что людей удержать не можем! Сманивают наши кадры высокими окладами. И вас вроде сманили таким образом. Волин рассказывал. Не надоело? Не тянет вернуться в наше братство? Подумайте сами, где какое-то сыскное агентство и где мы! Небезызвестный Духон, кажется, там хозяин? Сколько кровушки он нам попортил со своей Нормандией и тамошними мистификациями. Помните операцию «Меморандум»?

– Как её забыть?! Такая грандиозная операция… Только смею напомнить, что меня не сманили, а подобрали, когда уволили… – Мацкевич невольно ухмыльнулся.

– Чему вы улыбаетесь, Леонид Сергеевич? Я ведь сделал вам предложение абсолютно серьёзно…

– Ну, а коль вы серьёзно, Пётр Семёнович, то и я вам тоже отвечу серьёзно! Давайте не будем терять времени! Ну в самом деле, товарищ генерал, не для того же вы меня, пенсионера, сюда вызвали, чтобы предлагать работу? Так что давайте перейдём к делу. Чем я могу быть вам полезен?

– Да-а, чувствуется старая школа! – рассмеялся Кушаков. – Будь по-вашему, перейдём к главному.

В кабинете с подносом появилась пышнотелая официантка. Поставив чай и бутерброды, она поспешила удалиться. Дождавшись, пока за ней закроется дверь, Кушаков спросил:

– Скажите, пожалуйста, Леонид Сергеевич, вам по прежней работе, ещё до аналитического управления, ничто не напоминает имя, вернее, агентурная кличка Монашка? Не припомните, был ли в ваше время такой агент? Нелегал, например?

– Монашка, Монашка, Монашка… – троекратно повторил Мацкевич, делая вид, что силится вспомнить, о ком идёт речь. Хотя на самом деле упоминание о Монашке заставило его вздрогнуть. Отставной полковник едва сдержался от удивления. И радости тоже. Неужели объявилась? Где? Когда? Да разве мог он забыть это неземной красоты и незаурядного ума создание природы?! Такие уникальные женщины рождаются раз в столетие.

– Что-то сразу так не припоминаю, – поморщившись, солгал Мацкевич. – А почему вас так заинтересовала эта Монашка? Если не секрет, конечно. Может, так быстрее вспомню.

– У нас куда ни плюнь – всё секрет! – важно сказал Кушаков. – Жаль, конечно, Леонид Сергеевич, что вы тоже не помните. А может, всё-таки попытаетесь вспомнить?.. Монашка! Ну, кого могли так обозвать?

По хитрому взгляду генерала Мацкевич понял, что тот не очень-то поверил его игре в «незнайку».

– Естественно, такую агентурную кличку могли дать только женщине, а впрочем, по нынешним временам всё возможно. Объясните, товарищ генерал, в чём всё-таки дело? Разъяснили бы ситуацию поподробнее, глядишь, и дали бы импульс моей пенсионерской памяти… – сострил Мацкевич.

– Эх, была не была! – вдруг решился Кушаков. – Если уж вам не доверять, Леонид Сергеевич, так кому тогда?! Слушайте сюда! Два дня назад на адрес одного из наших конспиративных офисов, где мы оба некогда трудились, пришло обычное письмо в обычном конверте. Послано оно, судя по штемпелю, из Флориды. Из какого-то Уэста.

– Может, из Ки Уэста? – уточнил Мацкевич.

– Может, и из Ки. Какая сейчас разница? Внутри конверта было письмо, написанное эзоповским языком… Я, признаться, не силен в шифрограммах. Все слова вроде простые, а содержание ни хрена не понять.

– Агентурное донесение простой почтой?! При современных технологиях связи?! Странно как-то! – искренне удивился отставной полковник.

– Вот именно! Наши дешифровщики, доложу я вам, за ночь здорово намучились, но ничего не могли разгадать! Ведь сейчас у нас одни зелёные юнцы работают! Говорят, шифр одноразовый. Как презерватив. – Кушаков от души рассмеялся, как ему показалось, удачной шутке. – Типа был предназначен лишь для конкретного агента. Аналогий никаких. Единственное, что понятно, так это первая фраза «Дорогой Настоятель» и подпись – «Монашка». Остальное – полная абракадабра! Бред сумасшедшего, и только!

– Незадача! – Мацкевич стал понимать, почему вдруг о нём вспомнил бывший начальник.

– Пока лично мне ясно одно. В этом письме наверняка содержится очень важная информация. Узнать хотя бы, кому оно адресовано. Кто такой Настоятель? Не обращаться же с этим вопросом в ФСБ или ГРУ, если письмо перенаправили мне? Сами понимаете, это как-то не с руки… Чтото я смутно припоминаю…

«Ничего ты, Пётр Семёнович, не припоминаешь», – хотел упрекнуть Кушакова его бывший подчиненный. Но вовремя сдержался. Возможно, тот вообще не знал Настоятеля. Впрочем, какая сейчас разница?! Настоятеля уже лет семь нет на белом свете. Точнее, давно умер от рака человек, который с незапамятных времён жил под рабочим псевдонимом Настоятель.

– Идиотская ситуация. Пока всё не выясню, не могу докладывать наверх! Но и игнорировать донесение тоже нельзя. Вдруг что-то важное прозеваем? Вы понимаете, Леонид Сергеевич, в каком я двусмысленном положении оказался?

– Понимаю, понимаю! – сочувственно произнёс Мацкевич. – Тем более не надо тянуть кота за хвост! Дайте хотя бы взглянуть на письмо.

– Пожалуйста, смотрите. Если что поймёте. Только всё это сугубо между нами.

Директор агентства как величайшую драгоценность изъял из папки прозрачный файл с письмом и протянул отставному полковнику. Тот предусмотрительно нацепил на нос очки. Внимательно просмотрев несколько раз текст, Леонид Сергеевич, конечно, припомнил этот действительно «эзопов язык», чей словарь сочинил специально для Монашки один из бывших подчиненных Настоятеля – по секретному подразделению КГБ по работе с нелегальной агентурой «Мидас». Принцип этого языка Леонид Сергеевич тогда уяснил почти что сразу, тем более что как раз именно он выступал в роли подопытной обезьяны.

В том языке за каждым, самым что ни на есть обычным словом ассоциативно читалась целая фраза. То есть язык реально воплощал принцип – умей читать между строк, а, вернее, даже между слов. Эти навыки Мацкевич, естественно, подзабыл – шутка ли, столько лет прошло! – но в том, что он эти самые навыки восстановит, ничуть не сомневался.

Откинувшись на спинку неудобного кресла, он некоторое время сидел в задумчивости, как бы вспоминая принцип дешифровки. На самом деле Мацкевич размышлял, как поступить. Ситуация была достаточно серьёзная. В подобных ситуациях не до интриг.

– Товарищ генерал, отвечу вам доверием на доверие, – произнёс он наконец. – Я вам расскажу то, что помню наверняка…

Кушаков с надеждой посмотрел на собеседника, как верующие люди смотрят на икону.

– Во-первых, Монашка – это действительно глубоко законспирированный агент ещё с тех времен, когда внешняя разведка была внутри КГБ. Собственно, что я вам рассказываю?! Мы же тогда там вместе трубили…

– Как не помнить? – важно согласился Кушаков. – Но вот Монашку что-то не помню.

– Так вы к «Мидасу» имели косвенное отношение. Поэтому и Настоятеля не знали.

– Ты что, Мацкевич, решил мою память экзаменовать? – чуть было не вспылил Кушаков, но, вовремя спохватившись, что перед ним не подчинённый, нервно заткнул себе рот бутербродом с колбасой. – Давайте, полковник, ближе к делу.

– К делу… – словно вновь настраиваясь на нужную волну, произнёс Леонид Сергеевич. – Если мне не изменяет память, то в девяностых ей было поручено как можно ближе подобраться к давнему врагу нашей страны – некоему фонду, действующему по всему миру. Именно тот фонд, по косвенным агентурным сведениям, весьма активно готовил, как я сейчас понимаю, развал СССР…

– Неужели даже так? – искренне удивился Кушаков. – Нет, я точно этим делом не занимался. А то бы вспомнил.

– …Талантливая была мадам, скажу я вам, – не обращая ни малейшего внимания на оправдания генерала, продолжил Мацкевич. – Впрочем, простите, какая ещё там «мадам»? Девчонка. Только что после института. Что-то связано с психологией. То ли с психиатрией… Кра-си-вая!!! Жуть!

На какое-то мгновение Мацкевич смутился, что не осталось незамеченным Кушаковым. «Гляди-ка! А говорил, что не помнит», – подумал он.

– Как я вам сказал, задача Монашке была поставлена непростая: максимально приблизиться к верхушке этой глобальной теневой финансово-олигархической структуры. Кстати, работать ей предстояло без прикрытия. И легенды особой ей решили не сочинять. Такой женщине не нужны были никакие легенды. Врач. Ученица кого-то из наших великих.

– А вы, Леонид Сергеевич, не так мало помните. Прикидывались зачем? – перебивая, уколол собеседника Кушаков.

– Помню, увы, лишь самую малость. Мне было поручено натаскать Монашку по части самого фонда. Что за фонд. История. Слухи. Официальные боссы. Словом, скромная аналитика, так как на самом деле о фонде были известны лишь крохи. – Мацкевич неожиданно хлопнул ладонью себя по лбу. – Вспомнил! Её звали Лилия! Имя ей тоже, как и биографию, решили не менять, – обрадованно воскликнул он. – Надо же, столько лет прошло, и объявилась!.. Отец её был учёным, мама работала по нашему ведомству. Так что можно сказать, к разведработе её готовили чуть ли не с пелёнок. Когда меня подключили к её подготовке, Лилии было лет двадцать с небольшим. Только закончила институт. Помимо прекрасного образования врача-психоневролога, она от природы обладала сильной экстрасенсорной энергетикой и удивительной памятью, что помогло ей в совершенстве овладеть несколькими иностранными языками. Словом, идеальный агент! Но одна слабость в ней присутствовала. Из-за чего и нарекли Монашкой…

– На передок была слаба, что ли? – усмехнулся Кушаков. – Так это ж для нашего дела только плюс! Мы таких девочек в свое время ласточками называли. Ну, тех, что по гостиницам работали. Они даже девиз свой сочинили: «Защитим своей… наш родной советский строй!»

«Интересно устроена память у генерала! – невольно подумал Мацкевич. – То, что не важно, помнит в деталях!»

– Не надо путать гостиничных проституток и Лилию, – похоже, обиделся Мацкевич. – Это птица высочайшего полёта. Она была не ласточкой, а скорее мудрой совой.

– И вы хотите сказать, что эта сова столько лет молчала? Хоть убей, не верится, – продолжал сомневаться Кушаков.

– Чего не знаю, того не знаю. Хотите – верьте. Хотите – нет. Вы же, как я понимаю, не собираетесь искать концы в СВР?

– Пока не хочу, – уточнил генерал. – Всё же согласись, Леонид Сергеевич, странно всё это.

– Не думаю, Пётр Семёнович. Если мне не изменяет память, Монашке с самого начала было запрещено самостоятельно выходить на связь с центром. По крайней мере, если не случится ничего экстраординарного. Так что сейчас я могу с полной уверенностью предположить, что там у неё произошло нечто важное, раз дошло до того, что она воспользовалась открытой почтой.

– И ты полагаешь, что в СВР действительно не знали про такого ценного, как ты говоришь, агента? И тем более о действиях фонда?! Ой, что-то здесь не так, – покачал головой Кушаков.

– Лично я ничему не удивляюсь, – задумчиво возразил Мацкевич. – Не удивлюсь, если даже узнаю, что про неё совсем забыли. Вспомните, всё в наших пенатах тогда трещало по швам. Настоятель вскоре умер. Связь с Монашкой никто не поддерживал. Так что всякое могло случиться… Впрочем, чем без толку гадать, лучше вернёмся к нашим баранам.

– Это кого вы имеете в виду?

– Поговорка такая, – ответил Мацкевич, чувствуя, что говорить с генералом становится утомительным занятием.

– И что вы предлагаете? Вы что-нибудь поняли из текста?

– Пока ничего, кроме того, что сказал. Мне нужны хотя бы сутки, чтобы разобраться… – холодно ответил Мацкевич. – Так что если хотите получить результат – копию письмеца вам придётся мне одолжить. На время.

– Что поделаешь? Забирайте. Только, надеюсь, понимаете – никому ни слова.

Через день отставной полковник вновь появился в кабинете директора АНБ. По его довольному выражению лица можно было понять, что «ребус» разгадан.

– Кажется, что-то понял. Хотя и с некоторыми оговорками, – сообщил Мацкевич. – Пришлось немного и пофантазировать. Так что не обессудьте.

– Давай без оправданий.

– Тогда слушайте, что конкретно сообщает Монашка… В конце декабря на острове Ки Уэст во Флориде прошли торжества по случаю пятидесятилетия того самого фонда, о котором я вам говорил. Были высокопоставленные гости. Так сказать, сильные мира сего. Монашка встретила среди приглашённых гостей даже господина Холмова… Да-да! Тогда же состоялось очень важное заседание иерархов фонда. Некоего мирового правительства во главе с известным мультимиллиардером Дэйвом Блейком.

– Никогда не слышал, – прокомментировал Кушаков.

– Кстати, Пётр Семёнович, здесь приводится и поимённый список всех иерархов. Не удивлюсь, если их имена вам тоже ничего не скажут. Хотя их всего пятеро. Далее, Монашка предупреждает, что ими принят секретный план действий по очередной активной атаке на Россию.

– Очередной? А когда же была первая? – наивно спросил хозяин кабинета.

– Резонный вопрос. – Мацкевич почувствовал себя, как и много лет назад, в своей родной стихии. – Когда мы готовили Монашку, признаюсь, знали мало что об этом фонде. Но предположить аналитики всё же кое-что смогли. Например, крушение сталинского режима. Первая волна демократизации… Признаюсь, Пётр Семёнович, я двое суток провёл в раздумьях, перелопатил чуть ли не весь Интернет. А ведь не случайно Монашка упомянула о господине Холмове! Вот вам и вторая атака на Россию. Через Холмова. И опять под крышей демократизации… Упаси бог думать, что кто-то из наших лидеров был марионеткой. В том-то и сила фонда будущих поколений – так он себя декларирует официально – находить веские рычаги воздействия на кого угодно, в том числе и на такую державу, как наша. Не говоря о её лидерах. Знаете, какой самый популярный был метод воздействия? Миллиардные кредиты! Ну и, возможно, откаты, как принято сейчас говорить.

При этих словах аналитика Кушаков ещё более оживился. А что, если вся эта шумиха вокруг отмывания денег, досье Зоммера и Турова, его странная гибель, эта журналистка, которая могла что-то пронюхать, и, наконец, послание Монашки – звенья одной, но уж очень хитросплетённой цепи? Кушаков почувствовал, как у него похолодела спина. Ишь куда могут завести больные фантазии! Ему вдруг захотелось оставить Мацкевича и бежать «за стенку», к Крутову и поделиться обрушившейся на него информацией.

– Вы, кажется, меня не слушаете? – внимательно вглядываясь в глаза генерала, спросил Мацкевич. – А я, между прочим, ещё не закончил.

– Слушаю внимательно, – поспешил успокоить его Кушаков.

– Монашка считает, что активность фонда против нас вступает в новую фазу. Впрочем, их цель не меняется – очередной виток ослабления страны, дискредитация и смена команды президента. Люди на реализацию этих целей у них готовы. И за границей. И у нас.

– Вот это да! Надо срочно предпринять контрмеры! – в крайнем возбуждении вскочив с места, воскликнул генерал. – Слава богу, на их наглые демарши наш президент научился не только жёстко отвечать, но и наносить упреждающие удары, – словно выступая с трибуны, с пафосом произнёс Кушаков. – Но давайте не отвлекаться, Леонид Сергеевич. Что вы там ещё вычитали? Мне через два часа назначена аудиенция с президентом.

«Врёт и не краснеет! – мысленно усмехнулся Мацкевич. – Но судя по тому, как он всполошился и даже о чём-то задумался, голова у Кушакова ещё варит».

– Даже так!.. – наигранно воскликнул Мацкевич. – Тогда продолжу. Пропагандистские нападки – это, в конце концов, ерунда по сравнению с тем, что ещё сообщает Монашка в четвёртом и пятом абзацах. Фонд и один из его лидеров, нефтяной король аль-Рашид, а также миллиардер Уоррен…

– Вот про них как раз слышал, – вставил Кушаков.

– …предлагают новую экономическую атаку против нас. Сродни той, которая случилась в девяносто восьмом году. Из текста выходит, что ожидается резкое падение цен на нефть и золото. Развязывание новой гонки вооружений, на которой настаивает ещё один иерарх господин Вольф.

– Так он же известный торговец оружием! – вновь воскликнул Кушаков.

– Совершенно верно. Но ещё и бриллиантами, и наркотиками. Хорошо ещё, что не в его силах лично превратить космос в арену военного противостояния!

– Но ведь это уже очень серьёзно! Это ж настоящая война! Что же там дальше?

– Дальше, пожалуй, рабочие моменты самой Монашки. Оказывается, она уже седьмой год находится в ближайшем окружении главы фонда Дэйва Блейка. И что тот ей доверяет. Но не сегодня-завтра может умереть. Среди иерархов уже идёт драка за главенство. И этим якобы можно воспользоваться, чтобы уничтожить всю эту преступную структуру…

– Каким образом уничтожить? Она что, в своём уме?! – искренне удивился Кушаков. – Что ж их раньше ни она, да и никто другой не уничтожил?

Мацкевича охватила злость: мало того, что спецслужбы потеряли из виду или вообще забыли о существовании бесценного агента, так они хотят предъявить претензии!

– И вот ещё любопытный момент, – снова вчитываясь в концовку собственной расшифровки и одновременно как бы заново размышляя, говорить или не говорить, произнёс Мацкевич. – Тут сказано, что в Москве действует некий тайный эмиссар фонда Блейка некий Зубр. Он якобы вхож в Кремль, обладает значительным влиянием в высших эшелонах власти. Возможно, был даже крупным чиновником. Именно Зубру поручено подобрать оппозиционного кандидата к предстоящим президентским выборам. Финансирование кандидата практически не ограничено… А в конце письма сообщается, что Монашка располагает полным текстом того памятного заседания иерархов. Также приведены координаты электронной почты, по которой можно с ней связаться, используя аналогичный шифр. У меня всё.

– Послушайте, дорогой вы мой Леонид Сергеевич, мне тут в голову пришла потрясающая идея. А что, если вы возьмёте на себя роль Настоятеля? Вы же, судя по всему, хорошо помните Монашку. И даже, сдаётся мне, были в неё, мягко говоря, влюблены… Словом, кому, как не вам, поручить дальнейшие контакты с ней?! Хотя бы на время. Поверьте, мы за ценой не постоим! Но с одной оговоркой. Если вы на все сто процентов уверены, что она, например, не перевербована.

– Так вызовите её сюда. Адрес имеется. И там уж выясняйте.

– Об этом я и подумал. Но как тут без вас?..

– Я подумаю, Пётр Семёнович, – сдержанно ответил Мацкевич.

Выпроводив его за дверь, генерал бросился к сейфу и отыскал в нём оригинал расшифровки беседы, которую сделали его люди в Хаммеровском центре на юбилее этого старого пердуна Ященко. Дрожащими руками он стал перелистывать страницу за страницей, пока не нашёл то, что искал. Кушаков неторопливо протёр очки:

– Послушайте, господа, я тут на потолке заметил камеру слежения. А мы с вами развели дискуссии, орём во всю глотку. (Огнев, шёпотом)

– Да не дёргайся ты, Анатолий. Посмотри-ка сюда! Знаешь, что это такое? (Егоров, уверенно)

– Что? (Огнев)

– Это специальный приборчик. Подарок американских друзей. Достаточно его включить, и эта малютка начисто заглушит все прослушки и видюшки в радиусе пятисот метров. Понятно? Новейшая разработка! И стоит она, я вам скажу, страшную кучу денег. (Егоров)

– Игра всегда стоит свеч, если на эти свечи есть деньги. Последний вопрос, приятель. Ты нашёл золотую жилу? (Огнев, с сомнением)

– Я ждал от тебя этого вопроса. Только вчера объяснял нашему уважаемому юбиляру. Деньги неких западных фондов, которые в своё время способствовали развалу СССР и приходу к власти Холмова, которые вообще в мире не всегда дипломатично насаждают демократию. (Егоров, уверенно)

– А я думал, что СССР развалили Уралов с Холмовым. Или на худой конец, мы с тобой. Но если там думают так же, как и мы, ничего плохого не вижу в том, чтобы принять их игру и дар. В конце концов, наша страна уже привыкла жить на деньги Запада. Беги, докладывай этим самым своим фондам, что сделка состоялась. И сам Огнев с товарищем Ященко в придачу её акцептовали. (Огнев, смеясь)».

Сняв очки и откинувшись на спинку кресла, Кушаков задумался. Неужели подвалила такая удача?!

Генерал почти не сомневался, что этот плюгавенький, умненький и принципиальный Егоров, который так уверенно говорит про какие-то приборчики и фонды, и есть Зубр. Тот самый, о котором очень вовремя проинформировала Монашка.

Москва. Президент в роли переговорщика

В пять часов тридцать минут в Центральной клинической больнице от внезапной остановки сердца скончался первый президент России…

Первая же новость, которую Зубр услышал из уст миловидной дикторши по телевизору, у которого, почти не отрываясь, он проводил последнее время, повергала в шок. Дальше Зубр уже не слушал. «Пришла беда – открывай ворота!» – невольно подумал он.

Несмотря на затаённую обиду за прошлое, Зубр попрежнему уважал Уралова. Он искренне считал его выдающимся политиком-самородком, от природы наделённым качествами харизматического лидера. Теперь с его уходом из жизни политическая конъюнктура в высших эшелонах власти непременно могла измениться. Тем более на пороге новых выборов. Так что, по-человечески искренне сожалея о смерти президента, Зубр не мог не думать о своей дальнейшей судьбе.

Пока Уралов был жив, его преемник, постепенно «очищаясь» от окружения «семьи», делал это с оглядкой. Теперь же наверняка поведёт атаку на бывших с открытым забралом и уж с куда большей решимостью. Зубр резонно полагал, что в такой ситуации одним из первых может попасть под удар именно он. Вот тогда ему припомнят все былые прегрешения. А может, отыщут и новые. «А разве его боссы из фонда лучше?» – неожиданно мелькнуло в голове.

Сначала от европейского эмиссара Клауса ван дер Воорта, который раньше абсолютно не баловал его напоминанием о собственной персоне, вдруг пришёл мейл, из которого он узнал, что на острове Ки Уэст скончался Дэйв Блейк.

Ван дер Воорт также сообщал, что на похоронах произошла жуткая трагедия, в результате которой погибли все иерархи. Чудом спасся лишь представитель европейской ветви фонда Ханс Майер.

В том, что трагедия действительно произошла, сомнений не было. Хотя, как ни странно, Зубр не нашёл ни в Интернете, ни в американских газетах, которые он добросовестно просмотрел, ожидаемого шквала траурных сообщений и комментариев по случаю смерти одного из богатейших и влиятельных людей планеты. Лишь на некоем малоизвестном сайте скромно упоминалось о трагическом стечении обстоятельств на похоронах во Флориде, унесших жизни сразу нескольких людей. Их имена и фамилии устанавливаются местной полицией. Причина, которая была озвучена неизвестным сотрудником следствия, была проста до чрезвычайности: в глубоко упрятанном в скале фамильном склепе по неосторожности произошёл взрыв накопившегося там метана.

Это печальное событие в корне меняло всю ситуацию как в фонде будущих поколений, так и в планах самого Зубра в России. И это, как ни печально, было главным выводом его тягостных размышлений. Тем не менее Юрий Титович упорно продолжал гадать. Кто, например, после кончины дуайена возглавит фонд? К кому перешёл контроль над его финансовыми ресурсами? Следует ли продолжать выполнение последнего задания относительно активного включения в президентскую гонку? Если да, то, кто и каким образом будет отстёгивать на это дело необходимые средства?

И наконец последний вопрос. Впрочем, может, и самый первый. Будет ли дальше востребован он, Зубр?

После долгих раздумий Юрий Титович укрепился в серьёзных, разумеется, на его взгляд, подозрениях, что хранителем всех тайных счетов фонда может стать не кто иной, как Гудвин! Только он мог организовать коллективную гибель иерархов на похоронах Блейка. И если это так, то хуже некуда! Этот бывший цербер Корсара жаждет лишь одного: добраться до средств фонда и полновластно ими распоряжаться. Но кто он такой, чтобы всем распоряжаться?! Марионетка, цепной пёс, которому всегда нужен хозяин. Поэтому первым делом побежит в своё родное ЦРУ. За советом и прикрытием. А те наверняка попросят подбрасывать поленья в тлеющий костер тайной войны против России. И кто знает, не подыщет ли Гудвин тотчас Зубру замену?

Если бы тревожные мысли Зубра были связаны только с заокеанским фондом и тем, что произошло, это можно было бы с горем пополам пережить. В конце концов, просто всё бросить. Если бы не московские события, о которых Юрий Титович Егоров тоже какое-то время пребывал в счастливом неведении. Как же глупо он выглядел перед подчинёнными, когда третий день не мог разыскать руководителя собственного охранного предприятия Коржа.

– Где этот бездельник? – со стыдом вспоминал Юрий Титович свой крик, обрушенный на секретаршу.

– Как? Вы не знаете? – пролепетала она в ответ.

Спустя четверть часа Юрия Титовича можно было спокойно отправлять на больничный. Оказывается, ещё несколько дней назад прокуратура возбудила против Ивана Коржа уголовное дело. Спрашивать у сотрудников, по какой статье и прочие детали, было бесполезно. Сделав пару звонков, Зубр легко выяснил, что его «охранник» задержан по подозрению в осуществлении ряда убийств, в том числе какого-то московского криминального авторитета Тюхи. Но что уж совсем невероятное – также банкира Турова и, возможно, даже журналистку Полётову.

Надо же?! Не сочли необходимым даже поставить в известность, машинально отметил Зубр. Уже не тревожные колокольчики, а мощный колокол, мгновенно поднявший давление Юрия Титовича до запредельных величин, заставил его всерьёз призадуматься.

Неужели самодеятельность Коржа? Так сказать, дополнительный заработок. Это хоть и отвратительно, но ещё можно понять. А если это далёкий подкоп спецслужб под самого Зубра?! Странное все же совпадение – события во Флориде и тут, под боком, в Москве. И если всё же окажется, что убийства действительно совершены Коржем и его сторожевыми псами, это могло означать лишь то, что бывший военный разведчик вёл двойную игру. Значит, Корж не только вышел из-под контроля Зубра, но и начал параллельно работать ещё на кого-то не менее влиятельного, чем он.

В этой ситуации могло утешать лишь одно. Арестованный «охранник» никоим образом не мог его идентифицировать как Зубра, который оставался для Коржа всего лишь таинственным телефонным боссом. Юрий Титович не мог и предположить, что после вынужденных письменных показаний Корж скоропостижно скончался от инсульта в одной из камер «Матросской тишины».

…Зубр по привычке взял со стола дистанционный пульт и включил телевизор. Подсознательно подчиняясь годами выработанному биоритму, он умел, даже не глядя на часы, с точностью до минуты угадывать начало трансляции телевизионных новостей. С маниакальной регулярностью он смотрел их практически по всем национальным каналам. Совсем недавно это служило тайному эмиссару Блейка важным подспорьем в работе. Сравнивая содержание и форму подачи сообщений и телерепортажей, благодаря незаурядному аналитическому уму и политическому чутью Зубр умел в тончайших нюансах определять сиюминутные настроения в Кремле, раскладку политических фигур, словом, безошибочно распознавать, откуда и куда дует из Кремля ветер.

Опять! «В пять часов тридцать минут в Центральной клинической больнице от внезапной остановки сердца скончался первый президент России…» Вот и все новости. Куда сейчас мог подуть ветер, он понятия не имел.

Через два дня на Новодевичьем кладбище он стоял чуть поодаль, в сторонке, под плачущей ивой и наблюдал за происходящим словно со стороны.

«Ну вот и всё! Закапывают во сырую землю эпоху Уралова…» – удручённо думал Юрий Титович и с неподдельной грустью смотрел, как специальный подъёмник медленно опускает в могилу роскошный, украшенный вензелями и орнаментами, покрытый триколором гроб с телом покойного.

От его внимания не ускользнуло, что президент, стоящий со скорбно опущенной головой рядом с плачущей вдовой и дочками Уралова, выглядел непривычно бледным, мрачным, озабоченным. Рядом с ним, чуть позади, словно гоголевские персонажи Бобчинский и Добчинский, стояли два потенциальных преемника. Эта парочка, разумеется, каждый по-своему, возможно, прикидывали, как в случае благоприятного стечения событий будут, наверное, так же вознаграждены народными и государственными почестями, когда отойдут в мир иной. И это, как ни странно, грело душу.

Но Зубр хорошо понимал, что совсем не они могут в итоге оказаться главными персонажами в предстоящей президентской гонке. Тем более что почти все остальные потенциальные кандидаты присутствовали здесь же. Даже опальный Михаил Красавцев, очень уж навязчиво целующийся с «семьей».

«Вот они, все, как на параде. Игроки! – усмехнувшись про себя, подумал Зубр. – Эти ребята напоминают участников спринтерской гонки на велотреке. До поры до времени предпочитают держаться за чужими спинами, чтобы в нужный момент атаковать соперника из-за спины. От кого из них ждать сюрприза? Впрочем, какие сюрпризы?! С таким городничим, в отличие от гоголевского, не очень забалуешь. Интересно, о чём сейчас думает президент? Конечно же искренне переживает! Ещё бы! Прощается со своим политическим родителем! А ведь как верно подметил кто-то из писателей, кажется Сименон, мужчина становится мужчиной лишь в день смерти своего отца!»

Торжественная церемония тем временем подходила к концу. Ещё не стихли звуки траурной мелодии, как вдруг президент, будто поймав на себе пристальный взгляд Егорова, весьма решительно двинулся в его сторону.

Практически все присутствующие чиновники разом повернулись в сторону Зубра и с нескрываемым недоумением смотрели, как президент приближается к бывшему. Лишь только его советник Крутов взирал на происходящее с явным удовлетворением.

Сойдясь с Егоровым на расстоянии протянутой руки, президент подчёркнуто вежливо поздоровался.

– Что ж вы, Юрий Титович, держитесь в тенёчке? – с лукавой полуулыбкой спросил глава государства. – Пора бы вам выйти из тени! Вы ведь не какая-нибудь овечка, а самый что ни на есть настоящий зубр! Прочитал я вашу статью. Очень интересные мысли, должен вам заметить.

При этих словах Егоров весь как-то сжался, а глаза будто ослепли. Неужели им известно? Иначе чего бы он вспомнил про зубра?! Случайно? Чушь! У него случайностей не бывает.

– Что это с вами, Юрий Титович? На вас лица нет! Не надо так расстраиваться! Отлично понимаю, Уралов был для вас почти богом… Увы, все мы смертны, в конце концов. – Президент ещё раз загадочно улыбнулся, и уже отдалившись на какое-то расстояние, сухо бросил: – На днях мы вас пригласим в Кремль. Есть тема для беседы…

«…для дачи показаний», – холодея от мрачного предчувствия, мысленно перефразировал фразу вконец обескураженный Егоров.

И без того его невесёлое настроение было окончательно испорчено. Тем не менее, движимый искренним желанием отдать последний долг памяти Уралова, он нашёл в себе силы на обратном пути с кладбища завернуть в ближайшую церковь и зажёг большую поминальную свечу.

Вернувшись домой, Зубр ощутил чудовищную усталость. Из головы никак не шли прочь странные, с явным подтекстом слова президента. Не к месту вспомнил про статью в академическом журнале. Но при чём тут сравнение с зубром? Явно тоже неспроста. Может, не приведи господь, действительно прознал про его тайную миссию?

Собственно, в своей статье Зубр не видел ничего такого, что могло бы раздразнить кремлёвскую верхушку. В научном опусе он доказывал, что парламентские выборы в России должны быть мажоритарными. Иначе «партийно-списочные» депутаты всегда будут превращать Думу в агрессивно-послушное большинство. При таких условиях в России никогда не будет никакой реально действующей, альтернативной и конструктивно мыслящей оппозиции. Егоров предлагал также снять ограничения срока президентских полномочий или хотя бы его увеличить. Но главной тезой зубровского трактата было как можно скорее приступить к созданию в государстве чётко продуманной системы взращивания и формирования политической элиты. Только так, по убеждению Юрия Титовича, можно будет избежать спонтанности и случайностей в выборном процессе, основанном сейчас на принципах «личной преданности» и принадлежности к команде, а точнее, к коммандос. Может, именно эта его намеренная оговорка обидела президента?

И на чёрта ему надо было дразнить гусей, удручённо размышлял Зубр. Скоро и так истекает срок президентских полномочий. Даже если вдруг произошло бы чудо и президент прислушался к его воззрениям, то всё равно не успел бы провести какие-либо серьёзные реформы!

Приглашение в Кремль, прозвучавшее от президента как некая угроза, Зубру пришлось ждать недолго. Буквально через два дня после похорон Уралова рано утром ему был доставлен пропуск в Кремль, а вслед за этим почти сразу позвонил Илья Ильич Крутов. После дежурных приветствий и вопросов о самочувствии советник президента произнёс то, чего Зубр больше всего опасался.

– Не могли бы вы, Юрий Титович, сегодня часам к двенадцати подъехать к нам? Имеется одно важное поручение…

«Какое ещё поручение?» – извёлся Зубр, пробираясь в утренней пробке в Кремль. Он никак не мог избавиться от ощущения, что впереди его ждут неприятности. Нет, тут явно что-то не так. И что делать, если президент действительно узнал о его закулисной деятельности?

Спустя четверть часа Юрий Титович Егоров входил в кабинет «серого кардинала» Кремля. По дороге он не мог не обратить внимания, что вплоть до самых дверей его почему-то сопровождали двое дюжих молодцов явно из Федеральной службы охраны. Один из них вежливо, но твёрдо попросил Зубра оставить свой мобильный телефон в приёмной.

Ещё более странно выглядела картина, которую Зубр застал в кабинете Ильи Ильича.

– Входите, входите, не стесняйтесь, Юрий Титович! Здравствуйте! – Слегка приподнявшись с массивного стула, Крутов протянул ему через стол руку. Те же телодвижения последовали со стороны ещё двоих солидных мужчин, в одном из которых Зубр безошибочно опознал Генерального прокурора Беркутова, с которым был шапочно знаком. Третий мужчина был ему неизвестен.

Заметив это, Крутов поспешил представить незнакомца:

– Знакомьтесь, директор Агентства национальной безопасности Пётр Семёнович Кушаков. Ну а с товарищем Беркутовым вы, как я понимаю, знакомы. Вот и отлично.

«Приплыли, – с грустью отметил Зубр. – Хороша троица! Ну прямо как в сталинские времена. Сейчас приговор будут выносить!»

Усевшись в кресло напротив «тройки», Зубр, вежливо улыбаясь, огляделся и остолбенел. Позади него, чуть сбоку, в кабинете за журнальным столиком находился ещё один персонаж. Необыкновенной красоты женщина лет тридцати пяти. Зубр мог дать и меньше, если бы не её глаза. Умные, все понимающие глаза. У молодых таких глаз не бывает по определению.

«Что эта женщина здесь делает? – не мог он не задаться вопросом. – Может, будет вести стенограмму?» Зубр, возможно, и успокоился бы, если б знал, что и Беркутову ничего неизвестно о ней. Точно так же как и Егорова, его даже не удосужились представить даме.

– Чем обязан столь высокой чести оказаться в вашем обществе? – стараясь выглядеть беззаботным, спросил он.

– Брось паясничать, Зубр Титович! – совершенно неожиданно для всех присутствующих прорычал Кушаков.

Егоров аж вскочил с места:

– Я что-то не понял, к кому вы обращаетесь, генерал? Меня зовут Юрий Титович Егоров. И я, между прочим, советник президента. Внештатный, – почему-то добавил он. И уже посмотрев на хозяина кабинета, продолжил: – Уважаемый Илья Ильич, прошу вас оградить меня от солдафонских выходок! Вы, кажется, сказали мне, что должны передать важное поручение?

Крутов кашлянул.

– Что вы, в самом деле, Пётр Семёнович? Сдерживайте, пожалуйста, свои эмоции, – с видимым удовлетворением пожурил он сидящего рядом генерала.

– Вы предлагаете миндальничать с этим человеком? – возмущённо спросил Кушаков в ответ.

Но тут нервы Егорова не выдержали. В конце концов, он никакая не марионетка, чтобы позволять говорить о себе пренебрежительно, даже в третьем лице. Зубр он или нет?

– Что здесь происходит?! – возмущённо воскликнул он. – Объясните, пожалуйста, Илья Ильич. Я полагал, что пришёл на беседу с президентом, то есть я хотел сказать – с вами, а тут…

– Не волнуйтесь вы так, Юрий Титович! Просто мы все немного, так сказать, на взводе после вчерашнего заседания Совбеза… – Крутов выдавил из себя улыбку. – Кстати, собирались по вашу душу. Видите ли, вчера президент дал нам очень важное поручение. И мы по его же просьбе хотели привлечь вас к этой работе в качестве эксперта…

Зубр обомлел. Совет безопасности имени его? Высоко! Словом, плохо дело.

– Позвольте полюбопытствовать, о чём, собственно, идёт речь? – спросил он, вытирая платком вспотевшее от волнения лицо.

Он неплохо знал повадки «серого кардинала» и поэтому насторожился. По большому счёту Зубр по-своему уважал Крутова, видя в нём достойного соперника и большого мастера закулисных политических игр. Но вместе с тем он и побаивался Илью Ильича, зная, каким крутым может быть ближайший советник президента, когда что-нибудь шло не по его сценарию.

– Как я уже сказал, на заседании Совбеза обсуждался один чрезвычайно важный вопрос. Президент назвал его даже вопросом чести и престижа страны. Дело в том, что из достоверных источников нам стало известно, что некими международными кругами разработан секретный план активного вмешательства в политическую и экономическую жизнь России. – Крутов сделал многозначительную паузу и бросил изучающий взгляд в сторону своего визави. – Если объяснять коротко, то цель их проекта, – продолжил Кутов, – сбить нас с избранного политического курса, посадить на пост главы государства своего наймита. Кому-то, видите ли, очень не нравится стремительное экономическое и военно-политическое возрождение нашей родины.

– Не вижу в этом ничего нового, – бросил реплику Юрий Титович. – Если мне не изменяет память, с семнадцатого года всё одно и то же.

– Да что вы ему втолковываете? Он и так всё прекрасно знает. И ещё насмехается… – вновь не выдержал Кушаков, повернувшись за поддержкой к сидящему справа от него прокурору. Но тот в этот момент незаметно, а может, предусмотрительно, глядел в сторону женщины.

– Прошу не перебивать! – неожиданно взорвался Крутов, непонятно кого имея в виду. – Найдите терпение дослушать меня. В конце концов, я излагаю то, что мне поручил президент.

– Извините, – сникшим голосом ответил Кушаков.

В отличие от него, Зубр промолчал, начиная уже понимать, к чему клонит кремлёвский чиновник.

– Секретный сценарий наших недругов включает множество аспектов, но есть в них три главных. Первый – это дискредитация в глазах мировой общественности российского руководства. Компания эта уже началась в Великобритании со шпионских интриг с этой истории с полонием, отравлениями, покушениями и последовавших за этим дипломатических скандалов.

– Да уж, гадостей хватает, – покачав головой, поддакнул Кушаков, в то время как Беркутов продолжал хранить значительное молчание.

– Пётр Семёнович, я же просил не перебивать! – снова повысил голос Крутов и, наполнив стакан минеральной водой, сделал несколько глотков. – Да чего я тут напрягаюсь? Прочту вам прямо по пунктам. – С этими словам Крутов заглянул в лежащую перед ним шпаргалку: – Пункт второй. Зачитываю пунктирно: «…В случае необходимости в целях подрыва экономического суверенитета России договориться с главами ОПЕК о мерах по обвалу мировых цен на нефть и золото… Активизировать реализацию проектов альтернативных путей транспортировки энергоносителей, минуя Россию; противодействовать в развитии сотрудничества с Китаем; активизировать меры по поддержке дезинтеграционных процессов на территории России и СНГ; экстраполировать скрытую гонку вооружений на космическое пространство…» И так далее. – Закончив читать, Крутов перевёл дух и вопрошающе посмотрел на Зубра. – Что скажете, Юрий Титович? Видите, нам прямо-таки объявлена новая холодная война, если не третья мировая.

– Я всё-таки не пойму, Илья Ильич, для чего вы всё это мне излагали? – пожал плечами Зубр.

– Всё дело в том, что вдохновителем и щедрым спонсором всех этих антироссийских планов является хорошо известный вам фонд будущих поколений, чьим действующим эмиссаром вы являетесь…

– Никакого такого фонда я не знаю! – побледнел Зубр.

– Неужели? – снова не удержался Кушаков. – Значит, и кто такой Дэйв Блейк по прозвищу Корсар, вы тоже не знаете? А у нас, между прочим, совершенно другие сведения.

– Понятия не имею, генерал, о чём вы говорите. И вообще, что за допрос?! – Предчувствуя близкое крушение, Зубр уже было решил перейти в контратаку.

– Может, вы и об охранном предприятии под названием «Старые центурионы» тоже ничего не слышали? – наконец подал голос Беркутов. – И кто такой генерал Корж – тоже не имеете понятия?

– Что значит – был?! – У Зубра непроизвольно вырвался возглас удивления. Он тут же прикусил язык, но было уже поздно.

– А то и значит. У начальника вашего охранного предприятия и по совместительству шефа банды головорезов в камере «Матросской тишины» случился инсульт… – довольный, что подловил Зубра, ответил Беркутов.

– Илья Ильич, мне всё это надоело! Что вы за перекрёстный допрос мне тут устроили? На допрос меня можно вызвать в прокуратуру и по официальной повестке! Там я много интересного могут поведать, в том числе и о каждом из вас! Одним словом, я отказываюсь продолжать беседу в подобном духе, – кипя от гнева, закончил Зубр.

– Что вы вновь заходитесь, Юрий Титович? – терпеливо спросил Крутов.

– На воре шапка горит! – попытался доходчиво объяснить Кушаков.

– Может, действительно поговорим начистоту? – предложил президентский советник.

– Что ж, давайте, если у нас получится, – быстро согласился Зубр, прекрасно сознавая, что объяснений не избежать. От него уже не отстанут. – Только ответьте сначала, почему президент не пожелал встретиться со мной? Ведь на похоронах Уралова речь шла именно об этом.

– Видите ли, Юрий Титович, – Крутов замялся, подбирая слова, – тема уж очень щекотливая… Я бы сказал, специфичная…

– И это вы говорите о президенте, который десяток дет протрубил в КГБ, был директором ФСБ?! – Егоров не упустил момента поёрничать. – Простите, Илья Ильич, скорее для вас тема «специфичная»…

Шутка явно не понравилась Крутову, тем более в присутствии Кушакова и Беркутова.

– Вы забыли, с кем говорите, уважаемый. Именно мне поручено президентом осуществлять контроль за всем, что касается безопасности государства.

– Да-да, – охотно поддакнул Кушаков, – а речь как раз идёт о безопасности государства! Шутка ли, бывший государственный чиновник – резидент западных спецслужб! Как может президент говорить с вами, если вы по большому счёту иностранный агент…

– Видите, он опять за своё, – обиженно надул губы Егоров.

– Агент – не агент… Бросьте, наконец, отпираться, – презрительно махнул рукой Крутов. – Нам всё известно, что называется, из первых рук. Я хоть сейчас могу вам представить неопровержимые доказательства, что вы Зубр. Вы – тайный эмиссар наших злейших врагов! Пятая колонна в России!

– Предъявите! – по-мальчишески зло бросил Зубр. – Тогда и будем продолжать разговор.

– Извольте, – в тон ему ответил хозяин кабинета. – И поможет нам в этом госпожа Гордон.

Мужчины все как один посмотрели в сторону красавицы.

– Пожалуйста, госпожа Гордон.

Лилия встала, предоставив мужчинам возможность полюбоваться её великолепной фигурой, затянутой в строгий деловой костюм.

– Я действительно могу подтвердить, что это Зубр и что он работал на Блейка, поскольку сама на протяжении семи последних лет тоже работала на него.

– Как близко? – не подумав, решил уточнить Кушаков для пущей убедительности её слов.

– Ближе некуда, – ни капли не стесняясь, произнесла Монашка, – я была его личным врачом. Его психотерапевтом.

Зубр слушал достаточно спокойно ещё и потому, что слышал об этой женщине впервые в жизни.

– С чего вы решили, что некий Зубр – это и есть я? – вежливо спросил он.

– Я знаю, кто вы здесь. Знаю от Пита Гудвина, что вас давно завербовал Корсар. И ещё у меня имеются его дневники. Там чёрным по белому всё изложено. Зачитать?

Лилия достала из сумочки крокодиловой кожи небольшого формата, но довольно пухлый блокнот с золотым тиснением на переплёте.

– Почему вы не сдали вещдок куда следует? – не преминул строго спросить Кушаков, жадно глядя на блокнот.

– Здесь много личного, – жёстко отрезала она, видимо, временно забыв, что формально находится на службе. – И потом, никакой суд не станет рассматривать его в виде доказательства. В этом Юрий Титович прав…

– Мы и не на суде. У нас тут разговор по понятиям. По крайней мере, пока, – оборвал женщину Крутов и неожиданно спросил: – Что же в этом дневнике такого, что вы, товарищ Гордон, боитесь предъявить начальству?

– Если вы настаиваете, то лично вам, наедине, я так и быть, зачитаю некоторые фрагменты. Например, вот этот.

Быстро открыв блокнот, она стала читать.

«…лежи спокойно, Дэйв, я сама всё сделаю, – прошептала Лилия таким страстным и волнующим голосом, что только от одной мысли о том, что она сейчас будет делать, я разразился…» Читать дальше?

– Не надо, – холодно сказал Крутов, а про себя подумал, что женщина излишне дерзка. Может, Кушаков прав и она уже перевербована ЦРУ? Тогда её надо просто убрать. В игре хватит одного Егорова.

Если бы в этот момент отставной полковник Мацкевич присутствовал на встрече, он наверняка разгадал бы ход мыслей кремлёвского аппаратчика и проклял всё на свете. Зачем только он взял на себя грех и согласился стать Настоятелем?! Внутреннюю свободу Лилии нельзя принимать за предательство. Если Кушаков и иже с ним ошибутся, ей не жить. И он, только он будет в этом виноват…

Отвернувшись от Монашки, Илья Ильич пристально посмотрел на Зубра:

– Нам многое о вас известно. Даже то, что деньги пресловутого фонда вы намеревались «завести» под выборы президента, сделав ставку на экс-премьера Красавцева или на худой конец Ященко, возглавляющих партию «Новый путь». Честно говоря, не очень удачный выбор…

«Неужели подвела „штучка“? – подумал в этот момент Зубр, быстро сообразив, что содержание беседы на юбилее Ященко каким-то образом стало известно людям Кушакова. – Вот и верь потом в заграничные спецсредства».

– Так или иначе, вы, как умный человек, должны понимать, что оранжевой революции у вас не получится.

Крутов неожиданно замолк, словно стал к чему-то прислушиваться.

– Чёрт возьми, покурить захотелось, хотя я давно уже бросил. Вы, конечно, тоже не курите?

– Нет, – сухо ответил Зубр, удивляясь тому, как умело ведёт беседу кремлёвский советник. Схватил за горло и тут же ослабил хватку. Загнал в угол и сразу же даёт время выбраться из него. – Если вы, Илья Ильич, располагаете неопровержимыми доказательствами, то почему я до сих пор в вашем кабинете, а не в Лефортовском изоляторе? Господин Беркутов, как я понимаю, для того здесь и присутствует, чтобы подписать санкцию. Что ж, я готов. Тем более что у нас в стране давно не было диссидентов и политических узников.

– Засадить вас в камеру-люкс под каким-нибудь другим юридически обоснованным предлогом было бы проще всего! Например, вы являлись заказчиком Коржа на убийства банкиров. Чем не основание?

– Мёртвого Коржа, – осторожно заметил Зубр и вдруг схватился за сердце.

– Может, воды или врача? – участливо спросил Крутов.

– Обойдусь. Бывает. Через минуту всё пройдёт, – едва вымолвил Юрий Титович. Именно в эти мгновения в его голове что-то прояснилось. До него неожиданно дошло, что убийства действительно дело рук Коржа и его подельников. Это же наверняка Ван дер Воорт его подрядил на отстрел, когда Корж летал в Амстердам! А получение визы кто ему помогал ускорить? Он, Егоров…

– Вы же сами прекрасно знаете, что мёртвые порой свидетельствуют убедительнее, чем живые, – хитро улыбнувшись, сказал Крутов, но тут же улыбка погасла на его лице. Крутов удивлённо смотрел куда-то в сторону.

Невольно обернувшись, Зубр увидел, как в кабинет советника входил не кто иной, как сам президент. Все, за исключением женщины и бедного Егорова, только что убитого наповал собственным открытием, повскакали с кресел.

– Сидите, сидите, – довольно весело сказал президент. – Я всё-таки решил включиться в вашу беседу. Разговор, как я понимаю, пока у вас получается бесперспективным.

Президент по-хозяйски устроился в торце стола.

– Вы совершенно правы, – первым вышел из оцепенения его ближайший советник. – Господин Егоров упорно не идёт на диалог. Говорит, что из него хотят сделать диссидента…

– Не знаю, что Юрий Титович говорит вам, но делать из него политического мученика было бы крайне глупо. Кому от этого будет польза?! – рассмеялся президент, однако его серо-стальные глаза оставались по-прежнему холодными. – Сами посудите! Поднялась бы пресса, адвокаты, правозащитники всех мастей. Уверен, конгресс США незамедлительно высказал бы своё осуждение. Нам это надо? Как я понимаю ситуацию и насколько я знаю господина Егорова, он последовательный демократ и по-своему борется за торжество демократии в России. Отсюда и его искреннее участие в так называемом фонде будущих поколений… Кстати, примите мои искренние соболезнования в связи с кончиной главы фонда мистера Блейка и гибелью его единомышленников. Говорят, страшная трагедия произошла там, на Ки Уэсте?

– Кто говорит? – невольно вырвалось у Зубра.

– Извините меня, конечно, но вы что-то стали плохо соображать, Юрий Титович. Кто ещё мог сообщить, как не наша российская Мата Хари?

Президент отвесил персональный галантный поклон Лилии Гордон, по-прежнему молча сидящий вдали от главного стола.

– Кстати, хватит там сидеть будто в ссылке. Присаживайтесь поближе к нам.

Она могла понравиться любому мужчине.

– Садитесь рядом, – предложил президент и отодвинул для неё кресло слева от себя.

– Итак, господа… – Президент сосредоточенно наморщил лоб, явно желая сказать нечто веское, но его неожиданно опередил Зубр.

– Может, перестанем, наконец, говорить загадками и полунамёками? – густо покраснев, обратился он к главе государства. – Зачем всё-таки меня сюда вызвали? Неужели лишь для того, чтобы сообщить, что я сволочь и предатель Родины?.. Что, по моему мнению, не соответствует действительному положению вещей. Я уже взрослый мальчик. И у меня есть убеждения, согласно которым живу и действую.

– Вы, видимо, пропустили мимо ушей мои слова о том, что вы истинный и последовательный демократ, – прокашлявшись в кулак, возразил президент. – И лично я вас за это уважаю. Но согласитесь, статьи статьями, а жизнь, между тем, сама по себе. Ох уж мне эти теоретики. Простите, я не вас в данном случае имел в виду.

Он и вправду с давних пор уважал Егорова за его твёрдый характер и последовательность. Не зря его называли бульдозеристом реформ. Но всё это было тогда… Сейчас в президенте боролись противоречивые эмоции.

Прежде чем решиться лично вмешаться во всю эту необычную историю, он долго размышлял над ней. Но вчера, сразу после заседания Совбеза, президент наконец признался сам себе в том, что разделяет многие взгляды и воззрения Егорова относительно совершенствования государственно-политического устройства России. Он так и сказал немногочисленному кругу присутствующих на заседании: разделяет!

– Пора Егорову вновь послужить отечеству! Судя по всему, он созрел для этой роли…

Собственно, для этого президент и решился выйти на авансцену. Будь он в начале своего президентского срока, то ещё сто раз подумал, прежде чем решиться на этот довольно спорный шаг. Проще было бы вообще отмахнуться от распутывания истории с фондом и всем, что с ним связано. Ну и пусть себе строит козни. Мало ли «радетелей» за Россию?! В конце концов, собака лает, а караван идёт…

Но именно сейчас, на пороге мучительных поисков преемников, кандидатов, как их ни называй, что-то ещё до конца неуловимое задело его за живое и не позволяло отложить всё «на потом». На тех, кто придёт ему на смену. Это было бы, если называть вещи своими именами, просто нечестно. Да и по-правде говоря, с собственным курсом дальнейшей жизни было не так всё абсолютно ясно. Президент до конца сам не знал, чего он всё же хочет. Служить России? Ну, это как дважды два, бесспорно на всю оставшуюся жизнь. Но как? Где? Что, разве президент раньше не слышал про действия разных там фондов, про всех этих замшелых призраков холодной войны?! Конечно, слышал. Но увы, никогда глубоко не задумывался, сколь они опасны. Насколько сильны. Это начинаешь понимать, когда их лица вдруг всплывают чуть ли не рядом, в реальности, вместо набивших оскомину мифов. Это уже серьёзно. И что самое непостижимое?! Просвещённый мир никак не противодействует этим, по сути, носителям международного террора, войн конфессий и паствы, заговоров и провокаций. Ведь сами по себе эти призраки прошлого со временем не умрут, ощущая собственную бесполезность. И убить их невозможно, потому что эта зараза ещё как живуча. Их надо извести как тараканов, лишить цели, средств, поддержки. Глубокое заблуждение, когда вместо того, чтобы бороться против явления, начинаешь разбираться с людьми. Это, конечно, проще, но никак не эффективнее. Вот она, работа по душе, если возглавить атаку на всю эту мировую шваль! Чем он не кандидат на эту роль от всего цивилизованного сообщества?! Все бывшие лидеры мировых держав, томящиеся порой бездельем, могли бы присоединиться к нему в этом походе. И разве это не корреспондируется с ролью преданного служителя России?!

Углубившись в свои сокровенные мысли, президент на какие-то мгновения забыл, где находится. И лишь заскрипевшее кресло под беспрестанно ёрзающим Кушаковым вернуло его к действительности.

…– А вы запрыгали от радости. Как же?! Если верхушку взорвали, как рядовых бандитов в рыночной разборке, то это не означает, что мир уже победил, – неожиданно для окружающих сказал он, непонятно к кому обращаясь. – Это они сами себя победили, а не мы их.

– Простите, не понял, – вопрошающе посмотрел на него Крутов.

– Да я ещё и сам, признаться, до конца не понял, – искренне и просто, словно все ещё продолжая диалог с самим собой, ответил президент и резко повернулся к Зубру.

Если кто-то в этом кабинете и понял суть обрывистых фраз главы страны, то это был в первую очередь конечно же Егоров.

– Допустим, все ваши боссы из фонда не предстали бы перед Божьим судом, у них было бы будущее? Например, с нами. Как вы сами-то считаете, Юрий Титович?

«Вопросец. Не в бровь, а в глаз. Раз спрашивает, надо отвечать», – пытался сообразить Зубр, пожалуй, впервые за время данного «застолья» не зная, что и сказать.

– Только начистоту, – ещё больше подстегнул его президент.

– Как вам сказать? Вопрос философский, – мялся Зубр. – В текущей перспективе – отвечу – «да»! В исторической – никогда!

– Так давайте вместе приближать эту самую перспективу! – Взволнованный Кушаков неожиданно вскочил с кресла и, резво обежав стол во главе с президентом, опустил свои тяжёлые руки на плечи тщедушного Юрия Титовича. Он почему-то решил, что настал его час. И обращаясь к президенту, спросил:

– Можно я продолжу?

Подобной прыти от генерала, похоже, не ожидал никто. Президент с нескрываемой улыбкой лишь следил за происходящим. Подобная пауза была ему на руку, можно было ещё подумать кое о чем. Поэтому в ответ он лишь кивнул.

– Поймите, наконец, что больше всего возмущает президента, всех нас в деятельности членов этого вашего фонда?! – продолжил Кушаков, все ещё продолжая давить на плечи Егорова. – Эти сволочи под видом защиты демократии ведут против нас самую настоящую холодную войну по всему фронту. И делают это, заметьте, на наши же деньги, украденные здесь же, в России!

«Что за новый поворот? – подумал Зубр, услышав про отмывку денег. – Только этого ещё не хватало. У Кушакова, видно, полная каша в голове. Впрочем, если бы так…»

– Так что теперь, Юрий Титович, настал час истины! Все эти годы Россию беззастенчиво унижали, грабили, растаскивали на куски. В том числе и с вашей помощью. А такие сволочи, как Блейк-Корсар, только потирали руки! Пора возвращать долги, Юрий Титович… – Кушаков огляделся, чтобы уловить, какое впечатление произвёл его страстный монолог, – …грехи перед родиной искупать! Вы должны как ни в чём не бывало продолжить свою тайную миссию, но только уже в тесном контакте с нами. Вы обязательно должны остаться в альянсе не только с фондом, но и с доморощенными демократами.

– По поводу демократов не надо меня уговаривать. Я ведь тоже, как вы выразились, доморощенный демократ. И от демократических идей никуда не сбегу. Предателем я никогда не был, – с максимальным достоинством ответил Егоров, сбросив наконец руки Кушакова с плеч. – А что до фонда, то не вижу теперь в этом большого смысла. Ведь иерархов уже физически нет! После событий на острове выжил только один голландец, да и тот скорее всего уже не у дел… Гудвин? Я вряд ли буду ему полезен. Видите ли, у нас с ним обоюдная идиосинкразия. Насколько я понимаю, госпожа Гордон в этом смысле может оказаться много полезней меня. Например, если понадобится взорвать само логово Блейка с его архивом, агентской базой и прочими «достоинствами».

– Стало быть, не желаете пойти по пути спасения вашей грешной души? – угрожающим тоном спросил Кушаков. – На женщину киваете. Мы с ней сами как-нибудь разберёмся.

«Тоже мне Папа Римский нашёлся! – уже хотел было огрызнулся Зубр. – Лучше б о своей душе думал. Представляю, как они с женщиной будут разбираться».

Но вслух произнёс другое:

– Спасибо, конечно, за заботу о моей душе, но что-то мало верится в её искренность…

– Как вы только что выразились – я, мол, никогда не предам интересов демократии. Так, кажется? – будто чтото вспомнив, спросил президент.

– Совершенно верно, – подтвердил Зубр, не понимая, куда тот клонит.

– Не надо никого предавать. Хотя жизнь не раз убеждала меня в том, что предательство, как правило, всего лишь вопрос времени. Но это так, ремарка.

– Только не тогда, когда речь идёт об идее. Я сейчас абсолютно искренен.

– А в мою искренность вы верите? – совсем уж неожиданно для Зубра спросил президент.

– Извините, но в абстрактную веру я уже давно не верю. Если вы имеете в виду нечто конкретное, что не уязвляет моё самолюбие, то внимательно слушаю.

– Тогда предлагаю завершить нашу встречу в данном формате. Я бы хотел остаться с Юрием Титовичем наедине. Но вас, господа, пока прошу дождаться завершения нашей беседы, – объявил президент.

– Мы будем поблизости, в большой переговорной, – услужливо сказал Крутов. – Пойдёмте, товарищи…

– Прошу прощения, господин президент. И у вас, господа, тоже. Но я всё же хотел бы объясниться. Но не в формате допроса и угроз, которые на меня тут обрушились, – твёрдо сказал Зубр.

Все в ожидании уставились на президента.

– Надеюсь, это не будет вашим последним словом, – сострил тот, вновь усаживаясь в кресло.

– Спасибо. Вы, господа, обязаны знать, почему я на время связал своё имя с фондом будущих поколений. Мне уже немало лет, а до сих пор иногда проклинаю свои университеты. По одной простой причине. Они дали мне право сомневаться во всём. Например, в своей правоте. Или в вашей…

Егоров несколько вызывающе посмотрел на президента, но тот, к его удивлению, внимательно слушал и что-то чиркал в своём знаменитом блокноте.

– А ещё я, возможно, гораздо раньше многих здесь присутствующих стал сомневаться в марксизме-ленинизме. То есть, называя вещи своими именами, в ещё некогда незыблемых устоях нашей страны. Согласитесь, господа. Удивительная штука жизнь. Два бородатых умника придумали новое царство на земле, а третий, тоже, кстати, бородатый, не придумал ничего лучше, как построить это царство, в кавычках, разумеется, в России.

«Сталина на него нет, – в этот момент разозлился генерал Кушаков на самого себя за то, что ему приходится эту мерзость слушать. – Сталин бы показал, где раки зимуют».

– С той достопамятной поры Россия, как мне представляется, рассматривается человечеством как одна гигантская лаборатория, – продолжал Зубр. – Но бог с ним, этим человечеством. Хотя тоже обидно… Впрочем, гораздо обидней то, что мы сами, живущие в этой стране, продолжая насиловать теоретические наработки бородачей, довели страну до ручки. А что делать, если все мы в своей стране всего лишь добровольные лаборанты? Даже вы, уважаемый президент! Такое складывается ощущение, что кто-то сверху заказывает лабораторную работу, вы мобилизуете нас, а мы – рядовые лаборанты – спешно пытаемся её выполнить. При этом все дружно сознаём, что наша работа никому не нужна. Мало того – просто вредна.

«Чертовски умён этот „лаборант“ с гарвардским дипломом, – с удивлением подумал президент, – и абсолютно раскован. И держится свободно, словно не в Кремле, а на лекции перед первокурсниками. Даже несмотря на то, что его упрятать в Лефортово ничего не стоит. Только дай отмашку Беркутову. Можно понять Корсара, когда тот остановил свой выбор именно на Егорове. Потому что только свободных людей можно делать своими союзниками. Так что этот „лаборант“ вещает любопытные мысли». Президент старался не пропустить ни слова из того, что говорил Егоров. Он даже не пытался мысленно спорить с ним. Надо сначала дослушать. Хотя, собственно, с чем спорить?

«Лаборант» между тем продолжал:

– Порой мне кажется, что проклятие, которое висит над страной, никогда не кончится. Одни, правда, считают, что проклятие можно снять, захоронив чучело, лежащее в сердце страны. Чушь! Тогда надо закопать сразу нас всех, примерных и бездумных лаборантов. Вы, господа, похоже, ещё не поняли, почему я стал работать с фондом? Всё очень просто. Поскольку однажды вдруг подумал, что Блейк хочет развалить как раз не страну, а ту самую лабораторию, в которой мы все живём… Не знаю уж, прав – не прав, но я увидел в этом единственный путь закончить затянувшуюся лабораторную работу и в одностороннем порядке уволить себя из лаборантов.

Зубр опустился в кресло, посмотрел на стакан с водой, но подумал о коньяке. Наверное, было бы величайшей наглостью попросить сейчас у них разрешения махнуть рюмашку. Сами-то не догадаются предложить.

– Спасибо за лекцию. Словно на семинаре побывал, – серьёзно сказал президент, – я через пяток минут вернусь.

Мужчины гуськом последовали за ним, и лишь Лилия Гордон на какое-то мгновение задержалась у двери.

– Вы правильно поняли Корсара, хотя, как я понимаю, ни разу его не видели, – как можно дружелюбнее сказала она.

– Почему же? – устало улыбнулся он красавице. – Один раз видел. Мерзкий старик. Хотя вам виднее. Будьте, пожалуйста, осторожнее.

Женщина не знала, как понять его слова, но, благодарно улыбнувшись, удалилась.

Вместо обещанных пяти минут президент отсутствовал добрых полчаса. При этом вернулся не один, а с Крутовым.

– По-моему, у нас имеется обоюдное желание как можно скорее завершить разговор, при этом к взаимной выгоде. Так что к делу, – с ходу предложил он.

– Какая может быть для меня выгода? – грустно заметил Зубр, в котором внешне от могучего зверя как раньше ничего не было, а сейчас так и подавно не осталось. Маленький, зелёненький, выжатый лимон.

– Хотя бы та, что вы останетесь на свободе, – незамедлительно пояснил Крутов.

– Зачем же так, Илья Ильич? – одернул его президент. – Так вопрос вообще не стоит. Вы свободный человек, и поэтому решение ваше должно быть абсолютно свободным.

– Благодарю! – как можно искреннее произнёс Зубр.

– Ещё до вашей «актовой лекции» в ходе беседы я записал в блокноте – вы сказали, что не видите смысла продолжать сотрудничество с фондом. Люди ушли в мир иной, а самое ценное – архив – можно просто взорвать.

– Примерно так, – согласился Зубр.

– Взорвать можно всё, уважаемый Юрий Титович! В том числе и весь наш шарик! Но что это даст? Разорив до основания одно большое осиное гнездо, тем самым мы не уничтожим зловредных ос, что засели в Вашингтоне, Лондоне, Абу-Даби и ещё чёрт знает где! Да, старых иерархов нет. Но фонд же остался! Нам надо добраться до его наследства, пока его не схватила молодая поросль претендентов на роль вершителей судеб мира. А они могут оказаться не столь сдержанны, как ваш Корсар… Незримая война с нами будет идти постоянно именно потому, что мы действительно порой живём в своём отечестве как лаборанты. И рассуждаем как лаборанты. Пока мы сами не искореним в себе этот недуг, ничего не получится. От того, что Блейк бросал против нас миллиарды долларов и сам же их забирал назад, что-нибудь изменилось? Ни-че-го! Другое дело, кто знает, что взбредёт им в голову в будущем? Я не могу оставить страну. Теперь понимаете? Поэтому вы должны, пока есть малейшая возможность, держать руку на пульсе. Знать, кто они и что затевают, – вот ваша задача. Коротко и ясно.

Президент откинулся на спинку кресла и выжидающе посмотрел на Егорова.

– Куда я денусь, – тихо произнёс Юрий Титович, – только теперь я уже не зубр, а послушная божья коровка.

– Бред! – не выдержал президент. – Только теперь вы и становитесь настоящим Зубром. А были всего лишь коровкой. Заметьте, это вы сами так себя окрестили.

Егоров вдруг расхохотался.

– Чему вы так вдруг обрадовались?

– Я просто вспомнил один старый анекдот армянского радио, – поспешил объяснить своё неадекватное поведение Зубр. – Армянское радио спросили, будет ли третья мировая война. «Нет, не будет, – ответило радио, – но будет такая борьба за мир, что на Земле камня на камне не останется!» И я должен в этом участвовать?

– Это ваш долг, Юрий Титович, – важно заметил Крутов. – Что вас ещё смущает?

– Собственно говоря, уже ничего, – быстро ответил Зубр. – Один только вопрос. Я буду работать с госпожой Гордон?

– Этот вопрос не ко мне, – на секунду замешкавшись, ответил Крутов.

– Нет, Юрий Титович. Думаю, исходя из интересов безопасности, она получит другое задание, – коротко объяснил президент. – Смею вас уверить – не менее важное задание.

Новосибирск. Лаборатория не закрыта

Вернувшись в загородный, явно непростой отель, куда люди генерала Кушакова поселили Лилию Гордон по приезде в Москву, она долго не могла отойти от нахлынувших впечатлений.

Если б она только могла увидеться с мамой, та бы сразу сняла стресс, напоила, как в институтскую пору, любимым липовым чаем с фирменным печеньем, погладила бы по волосам… Увы, ни съездить, ни позвонить. Кушаков чуть ли не в аэропорту её предупредил. Ни-ни. Вот и мучайся наедине со своими мыслями в четырёх стенах. Куда тут от них денешься? Любой коллега, окажись на её месте, прыгал бы до потолка. Как же! Удостоиться такой чести, как общение с самим президентом!

Странное это было общение. Лилии даже трудно было понять, к чему оно вообще. Всё могло решиться кулуарно, без дискуссий и длинных речей. Так нет, наоборот – всё громко, эмоционально. Зачем? Лилия, конечно, не могла не заметить изучающий взгляд президента, долго скользившего по её лицу, телу, ногам. Впрочем, чему удивляться? Каких-то пару недель назад все американские газеты смаковали фото обнажённого по пояс президента где-то на рыбалке или охоте. Слов нет, торс впечатляющий. Мужчина! Но разве время сейчас думать об этом?

Её волновало и пугало одновременно совершенно другое. За те несколько дней, что она была в Москве, никто даже не удосужился вспомнить о Фролове, порасспросить её, что и как. Точно было сказано – лаборанты. Кроме собственных интересов, никому ничего не надо.

Ещё собираясь в Москву, она постоянно думала о Павле. Сначала она хотела вызвать его в Москву, затем ей вдруг жутко захотелось преподнести Фролову сюрприз и прилететь в Новосибирск. Только вряд ли ей разрешат. Пуститься в самоволку тоже едва ли получится. Непонятно, сколько топтунов следить за ней отрядил Кушаков. А если всё-таки действительно плюнуть на все – и на этих топтунов, и на самого Кушакова? Лилия посмотрела на часы. В Новосибирске уже глубокий вечер. Интересно, когда туда первый самолёт? Вот Павел удивится.

Скромное застолье на веранде крохотного домика на окраине Новосибирска, состоявшее в основном из купленных в соседнем супермаркете дешёвых овощей, нарезок и консервов, проходило невесело. Павел Фролов и его приятель Славка Бережной провожали в дальний путь своего третьего приятеля Борю Либермана. Он уезжал навсегда на свою историческую родину – в Израиль. Талантливый онколог, преодолев трудный конкурсный отбор, получил высокооплачиваемую профессорскую должность в знаменитом Вейцмановском институте.

– Открой шире глаза, Павлик! – горячился Либерман. – Да пойми же, наконец, тебе никто здесь не даст работать! Вспомни, что началось, когда мы вернулись из Швейцарии.

Фролов с отсутствующим взглядом слушал. Спорить не хотелось. Он с грустью думал о том, что развеять его невесёлые думы не может ни общество близких друзей, ни водка, которую он в последнее время стал употреблять во всё возрастающих количествах.

– Да пойми ты, здесь тебе будет полная хана! – продолжал Борис. – Соглашайся! Я там за тебя похлопочу! Ты ж гениальный учёный, автор грандиозного открытия! Тебя в Израиле с руками и ногами оторвут!..

– Ага, точно. Заодно и обрезание сделают! – хихикнул Бережной. – В Базеле всем нам надо было оставаться, вот что я вам скажу. А ты «домой, домой»… Кто же от хорошей работы да сладкой жизни бегает?! Возьму и тоже скоро уеду в ридну Украину!

– Хватит, коллеги, ругаться! Это всё-таки проводы. Пора и честь знать! Тебе, Боря, во сколько улетать? – Павлу вдруг захотелось как можно скорее распрощаться.

Когда приятели ушли, Фролов дал волю накопившимся эмоциям. Своими мощными кулаками он принялся крошить всё, что попадалось под руку. Отцовский ветхий деревянный домишко трещал и ходил ходуном.

По большому счёту Борька Либерман был прав. По возвращении в Новосибирск после базельского триумфа их без конца таскали по инстанциям. «Где были, что делали, откуда такие большие деньги…» Хорошо, что ещё не посадили. Его термоустановка так и стояла в лаборатории незавершённой, как памятник лучшей жизни. Академия денег не выделяла, а обещанного золотого дождя от Блейка что-то тоже не наблюдалось. Вроде бы щедрый был гонорар от Корсара, а растаял, как прошлогодний снег. Не очень задумываясь о последствиях, Фролов охотно раздавал деньги налево и направо всем, кто просил о помощи. Чем, пожалуй, всё более возбуждал против себя органы. Но поскольку из Москвы пришла команда «не трогать», его и не трогали.

– Что за жизнь проклятая? – бормотал про себя Павел, вернувшись под утро после застолья и открывая ключом двери своей малогабаритной двухкомнатной квартиры. – Боролся, боролся – вот и напоролся! Зоммер продался Майеру и даже не поделился. Любимая женщина вообще забыла о моём существовании! Друзья разбегаются, один в Израиль, другой в незалежную… Застрелюсь!

С этой неоригинальной мыслью он забылся в тяжёлом сне и проспал весь день. Благо, нигде на этом свете его не ждали.

Под утро он услышал в квартире шаги.

– Павлуша, здравствуй! Почему не открывал? Хорошо, что дверь была открыта.

Сквозь сон он не мог понять, наяву ли голос или снится. С трудом протерев глаза, Фролов присел в кровати. Рядом стояла соседка и его Лилия.

– Это ты?.. – опешил Павел и потрогал её за руку. – Живая…

– Очнись, Павлуша! Это действительно я. Или ты настолько меня забыл, что не узнаешь?

Всё-таки есть на свете Бог! Вопреки сильнейшей головной боли радостное возбуждение мгновенно захватило его целиком.

– Павлуша, родной мой, как я рада тебя видеть! – воскликнула Лилия Гордон и принялась целовать заросшее щетиной лицо.

Соседка-старушка деликатно удалилась, прикрыв за собой входную дверь. Уже не сдерживая эмоций, Павел попытался сорвать со своей возлюбленной лёгкое, полупрозрачное платье, но дальше этого дело не пошло. Пьяный угар последних дней явно не способствовал проявлению его мужских достоинств.

Понимая, что с ним происходит, Лилия несколько отстранилась и с наигранной эмоциональностью начала пересказывать ему, что с ней происходило после отъезда из Базеля. Но прежде всего сообщила о смерти Блейка.

– Значит, конец всему? – уныло спросил он, понимая, что с уходом из жизни этого могущественного человека, которого он так и не смог уберечь от смерти, рушились все надежды на продолжение дела всей жизни. Сибиряк подсознательно чувствовал, что такой прекрасный сон, как появление Лилии, не может длиться долго. В конце концов, счастье всего лишь просто иллюзия, которая рано или поздно должна закончиться горьким разочарованием. Всё в этом мире подчинено строгой симметрии.

Если б он догадывался, что вскоре растают и иные иллюзии.

Три дня пролетели как миг. Днём Павел и Лилия подолгу гуляли в живописных окрестностях, любуясь друг другом и сказочной природой. Для него это был настоящий медовый месяц! И несмотря на возникшие сомнения, Фролов уже начал строить далеко идущие планы, связанные с женитьбой. Он даже как будто забыл обо всех своих бедах и проблемах. Жизнь в один миг стала прекрасной, удивительной и полной надежд.

Понимая, как безумно счастлив Павел, Лилия откладывала на потом самый главный разговор, ради которого она и сбежала в Новосибирск. Но время неумолимо и с фатальной неотвратимостью приближало час расставания.

Взявшись за руки, они шли по набережной вдоль Оби. Собравшись с духом, Лилия наконец выдавила из себя страшные для Фролова слова:

– Павлуша, милый мой, родненький мой, я должна тебе сообщить, что завтра я улетаю в Америку. Мы с тобой больше не увидимся.

– Что ты такое говоришь?! Ты шутишь?!

– Если бы, Павлуша, я могла шутить! – Не выдержав напряжения, сильная и мужественная Лилия Гордон заплакала. – Пойми, меня ждёт работа, от которой мне никуда не деться. Она никогда не позволит нам быть вместе. Поверь, я не нужна тебе такая!

Фролов чертыхнулся. Что она несёт? Какая такая работа? Да с её квалификацией найти работу – раз плюнуть.

– Понимаешь, Павлуша, я не та, за которую ты меня принимаешь. Я из другого мира. Я не имею права на личное счастье. Люди моей профессии имеют право лишь на семнадцать мгновений весны.

– Всё! Она сломалась! – с непонятной радостью закричал в мобильник мужчина, который сидел за рулем «Волги», припаркованной метрах в пятидесяти от парочки. Он снял наушники и передал их своему напарнику, сидящему рядом. Оттуда с короткими паузами продолжали доноситься реплики любовников.

– Что она говорит? – спросил голос.

– Рассказывает биографию, – засмеявшись, ответил тот, кто сидел за рулём, и запустил двигатель.

– Ждите команды и продолжайте слушать, – приказал голос. Его обладатель, судя по всему, сам ждал команды.

– Что ты этим хочешь сказать? Ты кто? Штирлиц в юбке, да?!

– Да, мой милый, да! Только не приведи господь тебе сказать кому-нибудь это. Понимаешь, Павлуша, никто не может наказать человека более жестоко, чем он наказывает сам себя. Так и со мной. От судьбы не уйдёшь! А потому завтра в семь утра я отправлюсь в аэропорт. И вот ещё что… Я вижу, что у тебя сейчас финансовые затруднения: возьми мою кредитную карточку на предъявителя. На счету достаточно денег. Пин-код очень легкий – год окончания войны…

– Да пошла ты со своим пин-кодом! – взревел от злости Фролов. – Я похож на жигало?! Да мне лучше под забором сдохнуть от голода, чем…

– Прости, Павлуша, я не хотела тебя обидеть! Я просто забыла, что у нас, у русских, собственная гордость…

Лилия стала на удивление спокойна и холодна. Она уже вернула себя в тот жестокий мир, куда посторонним вход запрещён.

Первым отпустил её ладонь Павел, которую ещё совсем недавно, в унисон Афанасию Фету, называл чудом.

Воспользовавшись моментом, именно этой ладошкой Лилия нежно погладила Павла по волосам и отошла к резной металлической решётке ограждения между тротуаром и крутым берегом.

– Зачем ты приехала сюда? Чтобы поиздеваться надо мной?! Свести с ума? Ты только подумай, как я буду жить после этого?! Я уже был на вершине блаженства, а теперь…

Фролов не смог продолжать. Там, в Москве, в очередной раз всё решили за них обоих.

– Жалко, конечно, но она уже меченая. Её не исправить. Что и следовало ожидать. Выполняйте, – твёрдо отдал приказ голос.

– Выполняйте, – передал по цепочке телефонный посредник между Москвой и сидящим за рулём «Волги».

– Есть выполнять! Самый момент, – ответил исполнитель и нажал на газ. В этот момент Павел уходил от Лилии и поэтому уже не видел, как «Волга», вильнув с дороги на тротуар, левым крылом ударила в то место, где стояла его возлюбленная. Секундой раньше машина сбила бы и его.

…Выйдя из гостиницы на Тверскую-Ямскую улицу, Фролов растерянно озирался по сторонам. Он не знал, куда ему податься и зачем он опять прилетел в Москву. Хотя его и выписали из больницы после болезни с заключением «здоров», голова соображала хуже некуда. Ещё из номера он пытался дозвониться сначала Духону, потом Багрянскому, но, увы, их мобильные как заведённые отвечали, что абонент недоступен.

Август! Отдыхают где-то в Нормандии или на Лазурном Берегу, удручённо подумал Павел. А что ему от них нужно? Зыбкая надежда, что, может, хоть известно, что случилось с Лилией? Ведь в Новосибирске гаишники и милиция, словно сговорившись, твердят одно и то же: никакой женщины рядом с ним не было.

Неужели Лилия улетела в Америку? О том, что с ней случилось что-нибудь ужасное, он и думать не хотел. Пусть уж лучше в Америку.

Фролов вдруг не к месту припомнил, как Духон во время их последней встречи после Швейцарии пытался спустить учёного мечтателя с небес на землю. Когда, мол, наконец Павел Васильевич поймёт, что манна с неба не сыпется ни в каком виде. Ни в виде золотого дождя Блейка, ни в виде жарких поцелуев его возлюбленной. Надо надеяться только на себя самого, поскольку всё остальное имеет свою цену. Даже такая абстрактная вещь, как совесть. Только одни её продают за бутылку водки, а другие за право владеть миром. Пусть Павел Васильевич сначала разберётся, продал ли он свою совесть. А если нет, то ожидаемых чудес точно ждать не надо.

Он продолжал отрешённо идти вдоль Тверской и даже не заметил, как оказался на Пушкинской площади. Присев на скамейку возле памятника, он только сейчас вспомнил, что ровно девять лет назад, в августе девяносто восьмого года, он сидел на этом же месте, терзаемый злобой против несправедливости этого мира. И вот снова всё вернулось на круги своя. Девять лет будто девять кругов ада! И он снова у старого разбитого корыта, как старушка из пушкинской сказки. Только у него не корыто, а установка…

Павел невольно поднял глаза на каменное изваяние поэта и встал на колени.

– Господи! Александр Сергеевич, – сказал он отчётливо громко, но на площади стоял такой гул от проезжающих машин, что его слова не слышали ни поэт, ни Бог. – Я же не просил золотую рыбку сделать меня владыкой морей и быть у меня в услужении. Я всего лишь хотел быть полезным людям. Почему же я не только не получил права на это, но ещё больше оказался унижен, проклят, растоптан?

Даже не напрягая слуха, Павел знал, что ответа не будет.

В больную голову Павла Фролова в этот миг пришла дикая идея. А не вернуться ли ему на Канатчикову дачу? Туда, откуда начались его хождения по мукам. Ведь, возможно, совсем не случайно ровно через девять лет ноги привели его на это место. Он устроится санитаром, как старый Козьмич, и будет помогать бесхитростным и несчастным. Может, в этом и есть его истинное предназначение? Может, он напрасно, обуреваемый местью, рвался тогда из психушки?

Месть! Вот где собака зарыта. Душевнобольные никогда никому не мстят. А он тогда оказался среди них единственным здоровым, если взялся мстить всему человечеству. Хотя ещё вопрос – у кого душа больная? У лютующих на воле или у насильно запертых в клетке?

Content

Александр Смоленский, Эдуард Краснянский
Дефолт совести

Сумасшедший дом Лабораторная работа № 1

Москва. Бунтарь без памяти

Москва. Крушение надежд

Прибыльный иск Лабораторная работа № 2

Страсбург. Незаменимый стряпчий

Флорида. Корсар с острова Костей

Москва. Банкир бежит от себя

Москва. Дефолтовские миллиарды

Страсбург. Ловкий способ устрашения

Воронка конусом вверх  Лабораторная работа № 3

Лондон. Не надо рассуждать трезво

Москва. Рыбалка в мутной воде

Нормандия. Коричневое мыло

У каждого своя страсть Лабораторная работа № 4

Флорида. Стриптиз для двоих

Флорида. Похищение с хеппи-эндом

Страсбург. Эффект порхающей бабочки

Крокодиловый кейс  Лабораторная работа № 5

Москва. Досье нужно всем

Москва. Мимолётное счастье бомжа

Москва. Трудно быть боссом

Москва. Милейший провокатор

Сериал убийств Лабораторная работа № 6

Москва. Ожидаемая расправа

Москва. «Непослушная» журналистка

Москва. Кремль ждёт «вскрытия»

Москва. Частное расследование

Вена. Кому – пули, кому – бабули

Дорога без конца Лабораторная работа № 7

Амстердам. Предложение на десять миллионов

Лондон. Убийственный вопрос

Базель. «Прометей» спасёт одного

Мадейра. Юбилей теней

Призраки не умирают Лабораторная работа № 8

Москва. Раздвоение личности

Флорида. Гибель империи

Москва. Монашка из далёкого прошлого

Москва. Президент в роли переговорщика

Новосибирск. Лаборатория не закрыта