Израиль Моисеевич Меттер

Сердитый бригадир

Очки

Никогда нельзя было заранее сказать, что именно взбредёт Сёмке в его дурацкую башку. У него был мерзкий характер: он очень любил выпячивать своё «я». Вероятно, он чувствовал свою незаменимость, и от этого в Сёмке развилось такое самомнение, что весь наш коллектив ничего не мог с ним поделать.

Я-то лично всегда говорил, что нужно поменьше вокруг него танцевать, но старший мастер, Павел Герасимович, авторитетно грозился:

— За Сёмку, ребята, вы мне отвечаете головой!

И приводил цифры, во сколько Сёмка обошёлся училищу. Но я его всё равно буквально не переваривал. Особенно после того, как он покалечил Тузика. Если бы меня тогда ребята не удержали, я бы этого Сёмку измолотил. Они меня оттащили на озеро и стали поливать водой; у меня зубы скрипели, говорят, я на психического был похож. Потом мне уж ребята рассказывали, что Павел Герасимович велел за мной следить: он боялся, что я Сёмке в рацион нам чаю толчёного стекла.

Тузика мы выходили, нам девочки помогли из группы овощеводов, но только он до сих пор волочит заднюю правую ногу. И это бы ещё ничего, — бывают и люди инвалиды, — но главное — он стал какой-то пуганый. Раньше у него хвост был бубликом, а сейчас всегда поджатый, и на это больно смотреть. Ходит такой печальный, голову свесит до земли и всё озирается, вздрагивает. Он раньше во сне всегда рычал, потому что щенкам снятся взрослые сны, а пожилым собакам, наоборот, видится детство, поэтому они во сне повизгивают. А теперь у него в голове всё спуталось…

Я не очень-то люблю, когда собака лижет руки хозяина. Мне кажется, что это её немножко унижает. Поскольку собака — друг человека, то друг не может быть рабом. Пёс должен слушаться человека, как старшего товарища. Тузика мы так и воспитывали. Он у нас был добрый, но гордый и обидчивый. А после истории с Сёмкой у Тузика в душе что-то поломалось. Он стал жить так, как будто его окружали враги. И хвост он опускал для того, чтобы показать, что он навсегда сдался.

Некоторые ребята совершенно махнули на него рукой. Володя Сатюков, из группы животноводов, сказал:

— Самое противное — смотреть на чужое унижение.

Он даже предложил продать Тузика в медицинский институт для опытов. Потом, когда нас уже разняли, Володька утёр расквашенную губу и признался:

— Насчёт продажи я, конечно, хватил… А даром его вполне можно отдать.

Он вообще-то парень не злой, Володька, но только ему кажется, что если животное не доится или не даёт шерсти, то его можно пускать на мыло.

Мы с ним сколько раз спорили. Я говорю:

— Как же ты собираешься обращаться с животными, если ты их не любишь?

— Целоваться, во всяком случае, не собираюсь, — говорит Володька. — Моё дело — взять от коровы побольше молока.

— А как она не даст?

— Не даст молока, возьму котлеты, — смеётся Володька.

Он вообще у нас на скотном дворе старается всё делать исключительно по-научному. И ласки принципиально не признаёт.

— Это всё сопли, — говорит Володя Сатюков.

Но он однажды здорово сел в лужу.

От Туфельки Валя Катышева всегда таскала по три ведра в день, а Володька в свою смену стал приносить по полведра, и то не каждый раз.

Павел Герасимович вызвал их двоих, спрашивает:

— В чём дело, Сатюков?

— Моя точка зрения, — отвечает Володя, — что у неё недостаточно массированное вымя.

— А вы как располагаете, Катышева? — спрашивает Павел Герасимович.

Валя Катышева у нас шепелявит. Она поэтому разговаривает осторожно, выбирая такие слова, чтобы там не было буквы «ш». Валя говорит:

— Вот новости! Туфелька давно раздоена.

— В чём же тогда суть? — спрашивает Павел Герасимович. Валя вся покраснела и говорит:

— Без песен она молоко зажимает.

Володька, конечно, разбушевался и даже стал обзывать Валю, но Павел Герасимович остановил его и говорит:

— Между прочим, Сатюков, такие случаи на практике бывают.

Они пошли в коровник, Валя взяла подойник со скамейкой, протягивает Володе.

Он пристроился, набрал в руку вазелина, стал массировать вымя. Корова стоит спокойно, хвостом бьёт мух. У Володьки аж пот выступил на лбу. Начинает доить… Пустой номер. Нету молока. Начисто.

— Картина ясная, — сказал Павел Герасимович. — Теперь вы, Катышева.

Садится Валя на скамейку, чешет корове бок, чтобы она успокоилась, и тихонько затягивает:

Гори, гори, моя звезда!

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда!..

Корова перестала бить мух, повернула голову на голос, слушает. Володька Сатюков крутит носом.

А Валя поёт.

— Почём билеты в оперу? — спрашивает Володька.

Тут она как взялась за вымя, молоко как ударит в подойник — и пошло, и пошло… Павел Герасимович тут же авторитетно сказал:

— Вот, Сатюков, что значит индивидуальный подход к живому организму. Такую же картину мы имеем с Сёмкой. Белов, Константин, попрошу тебя снять очки.

Я снял свои очки, понимая, что мы сейчас пойдём мимо Сёмки. Дело в том, что он ненавидит очки. От них он становится как припадочный. Сёмке три раза в жизни вставляли кольцо в ноздри. И все три раза это делал наш кузнец в очках. С тех пор у Сёмки в голове буквально всё мутилось, когда он видел очки.

Вообще-то у нас в училище из-за него было уже много неприятностей. Но Павел Герасимович очень ценил его за породу. После того как Сёмка поднял на рога очкастого заведующего чайной и закинул его за дрова, стоял вопрос о переводе Сёмки в другой район. Но Павел Герасимович повсюду ездил и доказывал:

— В крайнем случае выгоднее перевести завчайной, чем племенного быка.

В конце концов и сам пострадавший забрал свою жалобу: училище заплатило ему за порванный пиджак, а суда он боялся: были свидетели, что Сёмка поднял его, когда завчайной лежал нетрезвым на территории нашей усадьбы.

Сейчас, когда мы проходили мимо Сёмкиного стойла, он положил свою короткую, грузную морду на перекладину и зло переминался с ноги на ногу. Чёрная шерсть на его гладком каменном туловище лоснилась. Я-то лично не уважаю такую тупую силу, восхищаться тут особенно нечем. Не велика заслуга покалечить нашего доброго Тузика. Сила есть — ума не надо. Но Павел Герасимович, наверное, придерживался другого мнения. Он сказал, проходя мимо Сёмки:

— Красавец!

— Сёмка стрельнул в него маленькими бешеными глазками и промычал: «Поговори, поговори у меня!..»

Мы все с благодарностью посмотрели на толстую цепь, которая, свисая из кольца в бычьем носу, обматывала его переднюю ногу.

Не думал я, что в тот же вечер мне придётся встретиться с Сёмкой на воле.

Пошли мы с Володей Сатюковым накосить клевера для молодняка. Сперва было здорово жарко, а потом солнце стало униматься. В наших северных местах земля остывает быстро, особенно в низинах: туда раньше всего заползает холод и гонит с земли пар, туман. Косили мы и а взгорье, на холме. А холм спускался к маленькому озерку. Берега у него были тряские, топкие: станешь на траву и трясёшься, как на пружинном матраце.

Клеверу на холме было не так чтоб много: только полакомиться телятам. Над ним гудели и ныли пчёлы. Мы лежали на скошенной траве. Рядом на кусте висела густая паутина. Она была выткана в форме правильного многоугольника, словно паук решал трудную геометрическую задачу. Я сказал об этом Володе. Он удивлённо на меня посмотрел:

— Неужели ты можешь думать о такой чепухе?

Володя попал в моё самое больное место: я действительно часто замечал, что думаю о разной ерунде. Мне уже давно хотелось научиться думать на серьёзные темы. И, главное, уметь высказывать свои мысли. На наших комсомольских собраниях это просто была мука: я совершенно не умел выступать. Иногда ещё у меня получалось, когда я разозлюсь, когда с кем-нибудь несогласен. А если человек говорит правильно, то добавить я уже ничего не мог и только жалел, что это не я догадался сказать.

Сейчас, лёжа на скошенном клевере, я искренне пожаловался Володе на этот свой недостаток. Мы не были близкими товарищами, но недавно я расшиб ему губу из-за Тузика, и теперь мне невольно захотелось показать, что нисколько на него не сержусь. Выслушав меня, Володя сдвинул брови домиком и сказал:

— Ты знаешь, это странно. По-моему, на собрании гораздо легче говорить, если ты согласен с предыдущим оратором.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты развиваешь и продолжаешь его правильные мысли. Представь себе, я делаю доклад по какому-нибудь вопросу. Ведь я же готовлюсь, читаю литературу, советуюсь со старшими… А ты вышел и рубишь с кондачка!

Я начал было ему возражать, но у него вдруг сделались круглые глаза: он смотрел поверх моей головы.

— Здрасьте, пожалуйста! — перебил меня Володя и поднялся с травы.

Я обернулся, перекатившись через спину.

К нам шёл Сёмка.

— Сними очки, — быстро сказал Володя.

Теперь Сёмка был совсем близко. Мы видели, что из ноздрей у него медленно каплет наземь кровь: очевидно, он вырвал кольцо из носу и удрал. На ходу он тряс головой, не замечая нас.

— Пожалуй, пройдёт мимо, — сказал Володя.

Сёмка огибал холм ниже того места, где мы косили. Боль и злость гнали его куда глаза глядят.

— Вот чёрт! — выругался Володя. — Ведь он же сейчас утонет в трясине…

Сперва мы заметались на одном месте, не зная, как помочь беде, а потом бросились к быку.

— Сёмка! Сёмка! Сёмка! — кричали мы на бегу.

Он даже не обернулся. До топи оставалось метров сто. Мы догнали быка, забежали с двух сторон вперёд и фальшиво-ласковыми голосами попытались его задержать:

— Сёмочка, Сёма!..

Он пошёл на нас, как танк. Мы брызнули врассыпную. Судя по тому, что у Володи лицо было испуганное, я, вероятно, тоже представлял собой неважную картину.

— Надо бежать за помощью, — торопливо сказал Володя.

— Но кто-нибудь из нас должен остаться и задержать его, — сказал я.

— Само собой разумеется, — сказал Володя. — Я мигом домчусь…

И вот я остался с Сёмкой.

Пока мы рассуждали, он ушёл ещё метров на шестьдесят вперёд. Я хорошо знал берег этого подлого озерка: стоило Сёмке пройти мимо одинокой сосны, как в десяти шагах он провалился бы.

И тут я вспомнил про свои очки. Нацепив их на бегу дрожащими руками, я отчаянно заорал:

— Стой, Семён! — и оказался перед самым его окровавленным носом.

Он поднял голову.

Мне и сейчас ещё становится жутко, когда я вспоминаю его морду. Увидев мои очки, он так рассвирепел, что мне показалось, будто у него из ноздрей повалил пар. Всё это продолжалось одно мгновенье. В следующую секунду я уже мчался прочь, слыша за собой тяжёлый топот и сопенье Сёмки.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, находясь в смертельной опасности. Я лично ничего не соображал и не чувствовал. И кажется, я что-то кричал от страха, но слов не помню.

Он меня уже настиг, ткнувшись носом в мою развевающуюся гимнастёрку, но тут я увидел сосну и метнулся за неё. Сёмка тяжело проскочил мимо и тотчас остановился. Задыхаясь, я взобрался на дерево. Это была молодая, совсем не толстая сосна, а сучья у неё были и подавно тонкие. Мне бы в жизни на неё не взобраться, если бы не ужас, который меня гнал наверх, к небу.

Услышав треск ломающихся подо мной сучьев, Сёмка повернул своё бронебойное туловище, увидел меня и заревел от ярости. Сосна задребезжала от его рёва.

Он подбежал к дереву, остановился, забил копытом оземь и, наклонив голову, ударил своим каменным лбом по стволу.

Меня сильно тряхнуло. Исцарапав себе лицо, живот и руки, я прилип к сосне и чудом удержался… Невесёлое это дело — висеть в метре над такой тупой, злобной скотиной, как Сёмка!

Но всё это ещё пустяки, самое худшее было впереди.

Минут через десять ему надоело бушевать подо мной, и он пошёл прочь.

Сперва я было обрадовался, слез с дерева, стал обтирать кровь со своих саднящих царапин. Однако, посмотрев вслед удаляющемуся Сёмке, я чуть не заплакал: он снова пёрся к болоту!

Ох, как я его ненавидел!.. Но что же мне было поделать, когда я знал, что училище заплатило за него такие громадные деньги.

Побежав за ним следом, я стал швырять в него палки и камни. Я обзывал его такими словами, что, наверное, если бы наши девочки их услышали, никто бы из них не стал со мной дружить.

А Сёмка всё шёл и шёл к трясине.

Тогда мне пришлось снова забежать вперёд и показаться ему в своих очках. И опять я летел, не чувствуя под собой земли, а эта дрянь топотала за моей спиной своими ножищами, мечтая достать меня и разнести в клочья.

Не знаю, сколько времени всё продолжалось и сколько раз я удирал от него, взбираясь то на одно дерево, то на другое. Теперь-то я могу сознаться, что даже плакал: от злости, от усталости и от страха. Когда прибежал Павел Герасимович с нашими мастерами и рабочими, мы оба уже устали — и Сёмка под сосной, и я на сосне.

Его довольно легко увели, обмотав цепью рога. А я сказал, что должен полежать на траве и отдохнуть. Мне стыдно было являться в училище в таком растерзанном виде.

Назавтра у нас было общее собрание. Обо мне говорили, что я поступил, как настоящий комсомолец.

Володя Сатюков тоже выступал. Он присоединился к предыдущим ораторам.

Первый урок

1

Он пришёл как-то в субботу вечером к Наташе и встретил её во дворе: она шла под руку с высоким стройным моряком. Они чему-то смеялись, когда поравнялись с Мишей.

— А это мой друг детства, Мишка Новожилов, — представила его Наташа.

— Дима Пахомов, — протянул руку моряк.

Что-то привычно кольнуло Мишу в сердце, но он так давно и так часто испытывал муки ревности, что стыдился и умел подавлять их.

— Мы налево, а тебе куда? — нетерпеливо спросила Наташа, когда они втроём дошли до ближайшего угла.

— Пожалуй, я тоже пойду налево, — сказал Миша.

Он шёл рядом молча. Моряк рассказывал о том, как в прошлое воскресенье чуть было не выиграл в училище гонку на швертботе. Наташа всё время смеялась и таким странным ненатуральным смехом, что Миша несколько раз покосился на неё.

«Что это она? — удивлялся он. — Ничего ведь смешного в этом рассказе нет…»

В одном месте он не понял морских терминов и спросил Диму, что значит «оверштаг». Тот начал было охотно объяснять, но Наташа перебила его и сама закончила объяснение таким тоном, словно Миша спросил нечто в высшей степени элементарное, что уже граничит с неприличием.

Ему тоже захотелось рассказать что-нибудь интересное, и, воспользовавшись паузой, он рассказал, как вчера была его очередь в общежитии готовить на всю комнату обед, а он положил макароны в холодную воду и они совершенно раскисли. Ребята страшно ругались, только студент-румын, который живёт с ними в одной комнате, вежливо хвалил, радуясь, что ему хватило для этого русских слов.

Миша отлично помнил, как всё это было смешно вчера и с какой благодарностью он смотрел на румына, но сейчас, рассказывая, он никак не мог добраться до конца и тоже смеялся ненатуральным смехом.

Моряк слушал внимательно, но глаза его были похожи на глаза врача из студенческой поликлиники, того самого врача, который считал, что студента нельзя оставлять наедине с градусником.

Очевидно, желая выручить Мишу, Наташа, не дожидаясь конца рассказа, погладила его вдруг по голове и сказала:

— А наш Миша совершенно не умеет рассказывать анекдоты.

— Это не анекдот, — смутился Миша. — И я их никогда не рассказываю, потому что не запоминаю.

В фойе кинотеатра, куда они попали в тот вечер, Миша ходил по одну сторону Наташи, а Дима по другую. В большом стенном зеркале было видно, какая она красивая и какой крепкий, статный блондин этот моряк. Поглядев на себя в зеркало, Миша тоже выпрямился и снял с головы мятую кепку. Он подумал, что со следующей стипендии надо будет непременно купить новый галстук.

Они втроём подошли к стойке буфета, и Дима взял из вазы три большие шоколадные конфеты. Миша полез в задний карман брюк, где лежали деньги их студенческой коммуны, и, на ощупь выбрав бумажку в двадцать пять рублей, потянул её, положил на стойку перед буфетчицей и попросил три плитки дорожного шоколада. Моряк купил ещё мороженого, а Миша — две бутылки лимонада.

Потом они сидели рядом в тёмном зале, и Миша сбоку увидел, как Наташа положила свою руку на рукав курсантской шинели моряка. Плитка шоколада стала мягкой и тёплой в Мишиной ладони. На экране кто-то сперва ходил по комнате, потом откуда-то взялся поезд, затем прошло стадо коров, всё было несвязано; ему захотелось встать и незаметно уйти — так захотелось, что уже на мгновение показалось, будто он, пригнувшись, идёт по проходу, — но вместо этого он досмотрел картину и отвёз на такси сперва Наташу, а затем и моряка.

Когда Наташа выходила из машины, Дима крикнул ей вдогонку:

— Бабке передавай привет!..

Она помахала рукой и исчезла в подворотне.

«Вот уже и бабушке кланяется», — с горечью подумал Миша.

Машина отъехала, моряк уселся поудобнее и спросил:

— А ты в общежитии живёшь или дома?

— В общежитии.

Мише стало полегче оттого, что курсант обратился к нему на «ты».

— Я вообще дома никогда не жил, — сказал Дима. Он, очевидно, хотел добавить что-то ещё, но вдруг пристально посмотрел на Мишу и спросил: — А ты чего деньгами бросаешься? У тебя батька есть?

— Нет.

— А мать?

— Тоже нету.

Курсант дотронулся до плеча шофёра и сказал:

— Останавливайте. Мы приехали…

Миша думал, что они действительно подъехали к училищу, но, когда вылез, увидел, что машина затормозила у моста. Курсант хотел расплатиться, но Миша опередил его.

— Передо мной-то чего щеголять? — спокойно сказал курсант, пряча деньги в карман.

— Никто и не щеголяет, — обиделся Миша.

Они пошли через мост. В сущности, ему не нужно было идти этой дорогой, но, идя рядом с Димой, он словно не расставался ещё с Наташей. Ему хотелось, чтобы Дима заговорил о ней, и хотя, возможно, из этого разговора выяснились бы какие-нибудь болезненные для Миши подробности, всё-таки это было бы яснее и лучше, чем так…

— Дело хозяйское, — примирительно сказал курсант. — Ты в каком институте?

— В педагогическом.

— Это надо нервы иметь, — сказал Дима. — У нас в детдоме была одна учительница, я ей до сих пор пишу… И как только у неё сердца на всех хватало!.. Я так считаю: учитель и врач — это самые человеческие профессии. Я бы им столько платил, чтобы никто столько не получал… Но уж и спрашивал бы с них!.. Если человек по своей совести не подходит для этой профессии, он может много народа покалечить на всю жизнь…

— Дело не только в совести, — сказал Миша. — Дело ещё в способностях, в призвании…

— Как тебе сказать? — остановился Дима. — Тут главную роль играет натура человека. С плохой натурой, будь она трижды способной, а лучше не лезть в доктора или в педагоги. Вообще, я тебе скажу, я по комсомольской работе знаю: разбирают чьё-нибудь дело, а оно не укладывается в протокол. И так сформулируешь и этак, а точнее всего было бы записать: «Дрянной парень. Натура дрянь. Характер паршивый»…

— Это тоже не точно, — сказал Миша. — Нужно знать, какая именно черта характера плохая. Нечестный человек — это одно, плохой товарищ — другое, худо относится к девушкам — третье…

— Ты Наташу давно знаешь? — быстро спросил Дима.

— С седьмого класса.

— А я недавно… У неё дом хороший…

— То есть как дом? — спросил Миша.

— Ну, семья… Я у них люблю бывать… Только вот увольнительную редко дают… Ну, я пришёл. Будь здоров.

Он изо всех сил пожал Мишину руку, улыбнулся и вошёл в здание училища…

По дороге к общежитию Миша Новожилов старался вспоминать о Наташе только плохое. Шагая по вечернему городу, он упрямо вспоминал, не давая себе опомниться, словно заучивал наизусть, всё то, что ему в ней не нравилось. К этому усилию над самим собой он привык уже давно.

«Легкомысленная, легкомысленная»… — настойчиво повторял он про себя, делая большие шаги и не глядя по сторонам, чтобы не отвлекаться. — Учится неважно… Грубая… Петь не умеет, слуха нет. В волейбол плохо играет…»

Стараясь вызвать в себе раздражение против неё, он уже думал всякую чепуху, понимал, что всё это чепуха, но защищался ею как попало. И когда казалось уже, что воздвигнута высокая толстая стена из недостатков Наташи, эта стена стала вдруг прозрачной и уплыла, как театральный занавес, куда-то вверх, а за ними появилась живая, необыкновенно ослепительная Наташа.

И тогда сам Миша представился себе жалким и несчастным. Шли вокруг, навстречу и рядом, прохожие, они были все подряд счастливые, и Нева была счастливая, а он один шёл нелюбимый и заброшенный.

Когда он пришёл домой, в комнате все спали, кроме румына; тот сидел за столом в майке, вокруг него лежали конверты и бумага.

— Пишу невесте, — шёпотом сказал румын. — Про макароны пишу…

Он тихо засмеялся. Миша молча быстро укладывался спать; румын спросил:

— А у тебя невеста есть?

— Есть.

— Скоро женишься?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — удивился румын. — Ты любишь, она любит…

— Я люблю, она не любит, — ответил Миша, и ему стало страшно оттого, что он это произнёс.

Румын положил перо на стол, сделал большие глаза, наморщил лоб, как бывало с ним на трудной лекции, и сказал:

— Не понимаю. Объясни, Миша…

— Завтра. Спать хочется, — ответил Миша и накрылся одеялом с головой, чтобы не мешал свет и чтобы можно было думать в одиночестве.

Румын ещё посидел немножко, полистал словарь и написал невесте, что русский язык очень сложный и смысл самых простых фраз иногда ускользает от него, несмотря на то, что каждое слово в отдельности совершенно понятно.

2

Недели две он не ходил к Наташе и не звонил ей.

Было очень трудно миновать будку телефона-автомата, стоявшую в длинном институтском коридоре. Несколько раз за это время он входил в неё — здесь пронзительно пахло духами: в пединституте училось много девушек, — набирал Наташин номер и, когда она откликалась, зажимал микрофон в кулаке и слушал её голос, раздражённый его молчанием.

К счастью, подоспела в это время горячая пора студенческой практики. Для Миши она была особенно волнующей: его группа проводила практику в той самой школе, которую он три года назад закончил.

В седьмом «Д» классе мгновенно разнёсся слух, что один из уроков по математике будет давать Миша Новожилов, бывший ученик их школы.

Его очередь пришла не сразу. И покуда он вместе со своей группой студентов сидел в классе на задних партах (это называлось «пассивной практикой») и слушал урок, проводимый кем-нибудь из однокурсников, всё казалось ему несложным. Он легко улавливал промахи товарищей и даже порой удивлялся тому, что друзья не могут их избежать. Казалось бы, столько времени было потрачено на составление конспекта урока, подбор примеров и задач, столько раз всё это обсуждалось и согласовывалось с методистом, со школьным учителем, а вот поди ж ты, выходит девушка к преподавательскому столику, раскрывает классный журнал, и лицо её покрывается кирпичными пятнами, глаза становятся паническими и голос неузнаваемым.

К своему первому уроку он готовился тщательно. Всё было предусмотрено, даже возможный шум в классе и то, каким уничтожающим замечанием следует его унять.

В это утро он поднялся раньше, чем обычно, начистил в умывалке общежития туфли, аккуратнее, чем всегда, повязал галстук, пришил в две нитки болтающуюся на пиджаке пуговицу, вставил в карман авторучку и толстый красный карандаш. Брюки были выглажены за ночь под матрацем. В умывалке же он сперва сильно намочил волосы и зачесал их на косой пробор, но потом, решив, что с сегодняшнего дня начинается новая жизнь, переменил причёску и причесал волосы наверх.

Вспомнилась несколько раз за утро Наташа. Ничего огорчительного в этих воспоминаниях, к его удивлению, не было. Если бы под рукой был телефон, то в нынешнем состоянии духа Миша вполне мог бы ей позвонить как ни в чём не бывало.

Он уложил в портфель всё, что требовалось, а требовалось очень немногое — тоненький задачник, учебник и тетрадь, где был записан конспект урока. Портфель выглядел совсем пустым, и Миша сунул в него для виду толстый учебник психологии.

Он совсем не волновался. Вместо волнения его охватило чувство какой-то праздничности.

Стоя на площадке мчащегося трамвая, он словно принимал парад. Всё, что проносилось сейчас мимо, имело отношение к тому, что нынче он даст свой первый урок. Бежали через улицу школьники. Шли по тротуарам родители… На проводах над мостовой висели дорожные знаки: равносторонние треугольники, круги, прямоугольники; казалось, город приветствовал его, будущего учителя математики, развесив, как знамёна, геометрические фигуры…

В школьном гардеробе он разделся в том отделении, где полагалось раздеваться преподавателям. Рядом шумели ученики. Миша нахмурился. Ему не нравилось, что они шумят. Он не понимал, почему нужно так бурно сдавать свои курточки и пальто. Десять лет подряд всё это представлялось ему совершенно обыденным и необходимым, а нынче, в одно утро, он сразу перестал понимать это.

Проходя по коридору, где помещались десятые классы, Миша заметил, как двое старшеклассников курили в форточку. Смутившись, он хотел сделать вид, что не замечает их, но один из них, очевидно, нарочно громко сказал:

— Это Мишка Новожилов. Практикант. Ему сегодня в седьмом «Д» дадут жизни…

Он замедлил на секунду шаг, хотел придумать, что сказать им в ответ, но, не найдясь, быстро пошёл вперёд.

«Вот был бы на моём месте Макаренко!» — пронеслось у него в голове.

Настроение стало уже не таким праздничным, каким было с утра. Сворачивая на лестницу, он заметил в глухом конце коридора двух девочек-старшеклассниц: они о чём-то шептались и хихикали, глядя на него.

«Наверное, тоже обо мне, — огорчаясь, решил Миша. — Нет, лучше проходить практику в чужой школе»…

Подойдя к учительской, он приоткрыл дверь, спросил: «Разрешите?» — и тотчас же подумал, что сейчас уже можно этого не делать. За большим столом сидела худенькая седая учительница немецкого языка, Вера Евграфовна, и исправляла ученические тетради. Время было раннее, до звонка на первый урок оставалось с полчаса.

— Здравствуйте, Миша Новожилов, — сказала Вера Евграфовна, не подымая головы. — Ужасная морока с этими тетрадями!

Она подняла на мгновение маленькое аккуратное личико и быстро, но внимательно оглядела своего бывшего ученика.

— Волнуетесь?

И сразу же, не давая ему ответить, тихонько засмеялась.

— Ну-ну, так я вам и поверила!

Миша вспомнил вдруг, как несколько лет назад — кажется, в седьмом классе — Вера Евграфовна не могла попасть на свой урок, потому что он запер дверь класса на замок изнутри. Она стучалась, ребята, зажав руками рты, притихли и не отпирали. Потом пришёл завуч со слесарем. Потом было классное собрание. Потом он бегал смотреть в щёлку учительской, как Вера Евграфовна пила валерьянку…

И сейчас, через столько лет, душа его вдруг заныла от жалости к этой худенькой старушке, на уроках которой играли в военно-морской бой и очень громко и глупо острили… Ему захотелось сказать ей сейчас, что это он тогда запер дверь класса и, как ему казалось тогда, что это очень остроумно придумано, а сейчас ему стыдно и он боится, как бы ученики не поступили с ним точно так же. И оттого, что он представил себе орущий класс, бессмысленно разинутые рты и себя стоящим у преподавательского столика, у него тоненько задрожало что-то внутри и уже не переставало дрожать и биться до самого звонка.

Комната постепенно заполнялась учителями. Миша сел в угол у радиатора. Учителя разбирали из шкафчика классные журналы, делали в них пометки, разговаривали; увидев Мишу, они приветливо улыбались, говорили ему торопливо-ласковые слова. Он каждый раз при этом вскакивал и вытягивался.

До него доносилось всё издалека, но обострённый волнением слух улавливал каждое слово. Кто-то рассказал у стола, что долго не мог попасть в троллейбус, кому-то в воскресенье посчастливилось: были найдены первые подснежники; толстый учитель географии громко объявил:

— Товарищи, имейте в виду: в аптеке рядом появился боржом.

И Миша удивился, что они могут говорить о таких пустяках.

Минут за десять до звонка пришли, наконец, Мая Петровна, методист пединститута, и Николай Павлович — школьный учитель.

— Вот и молодец, Миша, что сидите здесь, — сказал Николай Павлович. — Привыкайте! А ваши студенты бродят по коридору и боятся сюда заглянуть. — Он потрепал его по плечу. — Всё будет отлично, только не старайтесь быть чрезмерно серьёзным…

— Главное, Новожилов, не идите на поводу у класса, — сказала Мая Петровна.

— Вот сколько лет преподаю, — развёл руками Николай Павлович, — а никак не могу привыкнуть к правильной методической терминологии. Как это у вас, Мая Петровна, называется, когда учитель входит в класс и говорит: «Здравствуйте, дети!».

— Организующий момент.

— Вот-вот… Я в прошлом году временно совмещал в двести тринадцатой школе, и там, знаете, получил восьмые классы. Прихожу в первый раз на урок, открываю дверь, здороваюсь, а в ответ несётся вопль: «А-а-а!» Они, оказывается, условились каждого нового преподавателя встречать таким звериным криком…

— Ну, и что из этого следует? — сухо спросила Мая Петровна.

Она укоризненно показала глазами на Мишу, давая Николаю Павловичу понять, что подобные рассказы при начинающем педагоге неприличны.

В это время длинно зазвонил звонок и Миша не услышал, что́ ответил Николай Павлович.

В коридоре к ним присоединились Мишины однокурсницы. Седьмой «Д» помещался ниже этажом. Когда спускались по лестнице, Миша попросил Тоню Куликову:

— Минут за десять до звонка ты, пожалуйста, потрогай себя за ухо, а то у меня часов нету… Надо успеть на дом задать…

Тоня закивала головой и, как всегда, быстро-быстро заговорила, но Миша уже не слушал её. Последний раз у него мелькнули фразы из подробного конспекта: «Тема урока… Цель урока»… «Здравствуйте, ребята»… «Что и требовалось доказать».

Мелькнул в памяти аккуратно вычерченный им план расстановки парт в классе: «Первая колонка у окна», «вторая колонка», «третья колонка у двери».

Процессия уже входила в класс. Студентки и методист Мая Петровна пошли налево к пустым задним партам, а Миша двинулся вслед за Николаем Павловичем к столику.

Николай Павлович представил ученикам Михаила Кузьмича Новожилова и сел рядом с Маей Петровной.

С «организующим моментом» получилось нелепо: учитель уже поздоровался с классом, и здороваться вторично было бы глупо.

Когда Миша начал говорить, ему показалось, что он снова обрёл спокойствие. Единственное, что его удивляло, — в классе как-то странно не было видно отдельных лиц учеников, они сливались воедино, как на групповой фотографии, словно не хватало времени отпечатать в сознании хотя бы одного из них. Да ещё удивительно было слышать со стороны свой голос: назидательно-ровный, лишённый привычных интонаций, точно Миша подражал кому-то.

«Всё-таки нельзя так, надо на кого-нибудь смотреть», — быстро подумал Миша. — Я, кажется, начинаю терять связь с классом…»

Усилием воли он заставил себя отыскать глазами в первой колонке у окна, на второй парте слева, Веру Соболеву. Секунду он смотрел на выражение её лица; она почему-то улыбнулась ему, он смутился, отыскал третью колонку у двери, нашарил Андрея Криницына и, впившись в него, говорил минут пять, утомив этим и Криницына и себя.

Когда пришло время чертить на доске, он повернулся спиной к классу, но тотчас же вспомнил, что именно в таком положении легче всего нарушается дисциплина; делая чертёж, он поминутно оборачивался. Как назло, тряпка оказалась плохо выжатой, доска была чересчур мокрой, мел скользил по ней с душераздирающим писком, а линии получались рахитично бледные. Он с испугом увидел вдруг, как Тоня Куликова прижала ладони к ушам — неужели оставалось всего десять минут до конца урока!

Торопливо доведя запись теоремы до конца, он вдруг радостно сообразил, что ведь Тоня Куликова не выносит скрипа…

«Дура! Вот я ей покажу! Зачем она меня путает?»… — подумал он.

Прохаживаясь поперёк класса от стены к стене, он видел, словно в зеркале, что движения его стали плавными и уверенными. Было приятно, что, когда он шёл налево, глаза всех учеников поворачивались за ним налево, а когда сворачивал вправо, взгляды ребят следовали за ним неотступно.

Если бы ещё удалось хоть на минуту присесть на стул, победа была бы полной!..

— А сейчас, — громким голосом сказал Миша, — мы посмотрим, как вы усвоили доказательство этой теоремы.

И он сел.

Вызвать надо было кого-нибудь из намеченных по конспекту, но уже минут десять, как казалось Мише, ему не давало покоя хмурое лицо одной ученицы, там, в дальнем конце класса. Это лицо как-то странно притягивало его, хотя он старался не смотреть на него.

«Вот я сейчас её и вызову», — решил Миша.

Быстро прикинув в уме план расстановки парт, он хотел вспомнить её фамилию, — она не вспоминалась. Тогда, посмотрев на неё в упор, он сказал:

— Ну вот, например, попросим вас выйти к доске.

Следя за направлением его взгляда, весь класс обернулся, лицо ученицы, к которой Миша обратился, стало зло удивлённым, и тут же он мгновенно понял, что вызывает к доске методистку Маю Петровну…

Содрогнувшись от своей ужасной ошибки, Миша хотел было извиниться, но поднялась вдруг и пошла к доске, словно именно её и вызывали, Зоя Столярова (третья колонка у двери, пятая парта, левая сторона).

Миша знал, что это была лучшая ученица в классе, и видел по её доброму, умному и жалостливому лицу, что она хочет его выручить, но он так же хорошо знал, что вызывать к доске лучших учениц не полагается; так поступают недобросовестные учителя, если на их урок приходят обследователи из гороно.

Зоя уже бойко стучала мелом по доске, доказывая теорему, когда на первых партах поднялся вдруг лёгкий шум, ученики задвигались, шум донёсся и из коридора; шёпот пронёсся по классу, и Миша понял, что прозвенел звонок, которого он не услышал.

Сознавая, что теперь всё пропало и вряд ли ему поставят хорошую оценку за проваленный урок, он сказал Зое Столяровой:

— Садитесь, пожалуйста. Вы доказали теорему правильно, но я вас не вызывал.

Затем он быстро продиктовал классу номера задач, которые следовало решить дома.

У дверей к нему подошла Тоня Куликова.

— Ты только, пожалуйста, меня не жалей! — дрожащими губами сказал Миша.

Она испуганно на него посмотрела: у него было белое лицо и потный лоб. Обогнав её, Миша пошёл по коридору, ни на кого не глядя. У лестницы он замедлил шаг: на нижней площадке, окружённый плотной толпой учеников, стоял Николай Павлович. Сверху было видно, как он пытался продвинуться к ступенькам, и толпа ребят, не расступаясь, подавалась вслед за ним. До Миши донеслись громкие голоса:

— Николай Павлович, что вы ему поставили?

— Честное слово, мы хорошо поняли!

— Поставьте ему пять, Николай Павлович!..

Миша быстро свернул в сторону и взбежал по лестнице наверх; здесь, на пустынной тёмной площадке, он простоял всю перемену.

После звонка он спустился в учительскую. Обсуждение урока началось тотчас же. Студенты сидели за большим столом; практиканту полагалось говорить первым.

Держась за спинку стула и глядя на большой крюк, на котором висела рама с расписанием, Миша сказал:

— Я провалил урок.

Мая Петровна постучала толстым карандашом по столу.

— Конкретнее, Новожилов. Нас интересует анализ урока, а не ваши эмоции.

— Да что ж тут анализировать, — уныло ответил Миша. — Потерял связь с классом, лиц не видел, звонка не услышал, приготовленный материал не успел изложить…

— Всё? — спросила Мая Петровна.

— Всё.

Он устало, боком опустился на стул.

Мая Петровна открыла блокнот.

— Выступление Михаила Кузьмича Новожилова, — сказала она, — было самокритичным, но недостаточно конкретным. Я позволю себе остановиться на целом ряде деталей…

С холодным жаром, свойственным молодым методистам, она начала разбирать детали урока, пересыпая свою речь излюбленными выражениями: «Я позволю себе» и «Я мыслю себе». Фразы её были какие-то шарообразные, они словно выкатывались из её маленького круглого рта и лопались тут же над столом, как пузыри.

Миша исподлобья, украдкой поглядывал на Николая Павловича. Учитель дёргал свои густые выцветшие брови и тихонько покашливал; этого жеста и этого звука Миша побаивался ещё в седьмом классе.

— Позвольте! — гудящим голосом сказал вдруг Николай Павлович. — Я не понимаю, что происходит… Ты в самом деле убеждён, что дал плохой урок? — Возмутившись, он обратился к своему бывшему ученику на «ты». — Да я временами любовался тобой!.. Великолепно объяснил теорему, свободно расхаживал по классу, умудрился сесть на стул, ведь ты даже улыбался, чёрт возьми!

— Урок всё-таки не спектакль, — тонко заметила Мая Петровна.

— Хороший учитель всегда немножко артист, — резко сказал Николай Павлович; увидев её испуганное лицо, он вежливо добавил: — Между прочим, это придумал не я, а Макаренко… Что касается звонка, Миша, то действительно, он застал тебя врасплох. Но ведь я на своём первом уроке выпалил весь приготовленный материал за пятнадцать минут и остальные тридцать стоял и таращил глаза на детей!.. Брр! Даже вспомнить страшно…

— Аналогичный случай был во вторник в шестой группе, — кивнула головой Мая Петровна.

— Теперь насчёт конспекта, — продолжал Николай Павлович; он подумал секунду, очевидно, выбирая выражения. — Насчёт клеточек и всякой там терминологии… Это всё очень нужные вещи. Необходимейшие! — сердито прогудел он. — Да главное-то не в этом… Перед вами на партах сидят люди, и какой бы ты предмет ни преподавал, ты для них учитель жизни, а это ни в какие клеточки и ни в какую терминологию не умещается… А мы ужасно любим всякую чепуху! «Первая колонка у окна», «вторая колонка»… Да не колонки это, а дети! И извольте любить их, узнавать их не по номеру парты, а по душе, по сердцу, по характеру…

Глядя влюблёнными глазами на своего старого учителя, Миша испытывал такое острое, захлёбывающееся чувство благодарности к нему, какое бывает только в юности. И, как это бывает в юности, ему захотелось быть во всём похожим на Николая Павловича: обладать таким же гудящим голосом, завести желтоватые трёпанные брови, научиться так же закладывать винтом ногу за ногу, угрожающе покашливать, — приобрести привычки, которых, к сожалению, у Миши ещё не было. Он уже забыл свои переживания в классе. И уже не важна была ему оценка урока. Он чувствовал, что и Николай Павлович хвалит его, в общем-то, наполовину зря, лишь бы досадить методистке; борьба шла поверх него, поверх его жалкого, неумелого урока.

И, несмотря на то, что именно так он думал о своём уроке, по мере того, как учитель говорил, Миша вырастал в собственных глазах. Ему казалось, что он понял вдруг то, о чём так нескладно и так редко думал.

В мелкой институтской суетне, в стремлении сдать сессию, дотянуть до стипендии он забывал о том, ради чего жил. Как много глупых и тусклых слов он произносил в общежитии, на собраниях, в аудитории! Какие мелкие чувства его волновали!..

Ему представилась неведомая школа; она стояла почему-то в снегу, трещат дрова в классной печке, распахивается свежевыструганная дверь, он входит в класс… И дальше открывается мир, где нарушены все обыденные пропорции…

— Я попросила бы вас, Михаил Кузьмич, — услышал он оскорбительно-вежливый голос методистки, — участвовать в обсуждении вашего урока. Улыбки здесь совершенно неуместны.

3

Вечером он пошёл к Наташе. На душе у него было легко, он даже съехал, как в детстве, по перилам лестницы. Внизу стоял комендант общежития в своей неизменной кепочке, надвинутой на глаза, и в ярко начищенных сапогах. Комендант грозно крикнул:

— Товарищ студент!

Но Миши и след простыл.

Он шёл по улице, раскатываясь на ледяных дорожках и сбивая бородатые сосульки с подоконников первых этажей. С грохотом обрушивался лёд в водосточных трубах; в краткие секунды городского затишья слышались вдруг журчанье воды и крики воронья.

От этого грохота, журчанья и птичьих тревожных криков Мише было весело; ему казалось, что у него внутри тоже что-то обрушивается; он шагал в распахнутом пальто, и ему представлялось, что идёт по улице сильный, мускулистый молодой человек, которому всё позволено и который всем необходим. Его распирало от приветливости к людям. Он жалел старушку, испуганно остановившуюся на краю тротуара; она пошла через мостовую, едва передвигая ноги. Миша смотрел ей вслед и никак не мог понять, почему ей не удаётся шагать проворнее.

Какой-то прохожий спросил у него, как пройти на Петроградскую сторону, и Миша долго вдохновенно объяснял ему, что сперва будет такая-то улица, потом Марсово поле, мост, Петропавловская крепость. Кировский проспект. Прохожий уже отошёл на несколько шагов; Миша крикнул вдогонку:

— Там ещё мечеть красивая!

Навстречу двигалась нахальная франтоватая компания; она загородила весь тротуар, но Миша не уступил ей дороги, а врезался в середину и пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Лохматый парень нагнал Мишу, схватил его за плечо и повернул к себе.

— Мальчик, — сказал парень, — по губам захотел?

Миша посмотрел на него добрыми весёлыми глазами.

— Так вы же идёте, как лошади!

Он так искренне рассмеялся, что парень недоумённо открыл свой глупый рот, помигал ресницами и повернул к друзьям.

Необыкновенно легко думалось о Наташе. Вспоминались школьные вечера, казавшиеся тогда такими значительными. Мишина школа помещалась в одном здании с женской Наташиной. Огромная с аркой дверь соединяла два актовых зала. Эта дверь была заколочена крест-накрест досками и заперта с двух сторон на висячие замки. В праздники два директора — мужской и женской школы — договаривались о совместном вечере.

И вот зажигался яркий свет в двух актовых залах; играли два оркестра; бегали по коридорам нахмуренные и нарядные члены двух родительских комитетов; торговали лимонадом два буфета. И наступало, наконец, то мгновение, о котором давно мечтали старшеклассники. С двух сторон заколоченной двери, держа в руках ключи, в сопровождении школьных сторожей, которые несли топоры, приближались две директриссы. Отдирались с визгом доски, щёлкали ключи в ржавых замках, и двери распахивались настежь.

Секунду длилась пауза, словно порог был заговорённый, затем толпа мальчишек, подталкивая друг друга, вкатывалась в женский актовый зал, где, дрожа от нетерпения, чинно прогуливались с безразличным видом девочки…

Потом он танцевал с Наташей, и две школы знали, что он смертельно влюблён в неё…

Восьмой, девятый, десятый классы… Внезапная, непривычная пустота после аттестата зрелости. Ещё стоял школьный гул в ушах, а школы уже не было.

Потом они лихорадочно готовились к экзаменам в институт. Убористым почерком, на маленьких клочках папиросной бумаги, Миша написал ей восемьдесят шпаргалок по всем предметам. На Марсовом поле прыщавые пронырливые подростки торговали предполагаемыми темами экзаменационных сочинений. Он скупил их по пять рублей за штуку и принёс Наташе.

Ошалев от обилия возможностей, она металась, не зная, куда подавать заявление. Он робко уговаривал её идти в педагогический. Она поступила в институт холодильной промышленности.

Встречаясь с Наташей, Миша видел, что они отдаляются друг от друга. Ему казалось, что он виноват, что это происходит от его занятости, оттого, что ему всегда некогда. С детских лет он привык прощать ей так много, что ока уже и не могла его надолго обидеть. Он словно прирос к ней.

Нынче, идя к Наташе, он особенно сильно укорял себя: из-за пустой ревности они не виделись две недели. Подумаешь — положила руку на рукав Димкиной шинели!.. Миша нарочно мысленно называл малознакомого курсанта Димкой: это ставило их в те дружеские простые отношения, которые исключали подлость и конкуренцию.

Смешно же требовать от Наташи, чтобы она ни с кем не виделась. Феодализм какой-то, честное слово! Он чуть было не рассмеялся оттого, что нашёл удачный научный термин, определяющий его глупое поведение в кино. Где-то в глубине души у него пошевелилась тревога, но теперь она уже не разъедала его, он не давал ей распрямиться.

Первое, что Миша увидел, войдя в прихожую Наташиной квартиры, была чёрная курсантская шинель и морская фуражка на вешалке.

Словно тёмное, облако нависло над прихожей. Он почувствовал, будто становится ниже ростом, что-то съёжилось у него внутри. Не появись Наташа на пороге своей комнаты, он, пожалуй, удрал бы тотчас.

— Здравствуй, пропащая душа! — весело сказала Наташа.

Она была в каком-то новом красном платье, на высоких каблуках, — хотелось зажмуриться, как от яркого света, глядя на неё.

В углу комнаты, в старом разбитом кресле сидел курсант Дима. У него была странная манера, здороваясь, изо всех сил пожимать руку, как силомер в парке культуры и отдыха. Миша выдержал это крепкое рукопожатие. Наташа стояла рядом.

— А я уж спрашивал, куда ты девался, — сказал Дима.

— У него характер такой: он любит исчезать…

И оттого, что Наташа произнесла эту фразу знакомым небрежным тоном, его охватило холодное, упрямое спокойствие. Он сел на диван и уверенно заложил ногу за ногу. Никакая сила не сдвинула бы его сейчас с места. Он вдруг почувствовал, что должен сидеть здесь насмерть — это его право и обязанность.

Ожесточение, охватившее Мишу, сперва мешало ему участвовать в разговоре. Он слушал шутливую болтовню Димы, поглядывая на его простодушное подвижное лицо. Ему хотелось бы увидеть моряка Наташиными глазами. Он знал таких парней и по институту, и по школе и иногда немножко завидовал им, — их располагающей к себе лёгкости. Сейчас зависти не было.

Он вспомнил, как моряк в первый день их знакомства сказал, что любит бывать у Наташи. «У неё дом хороший. Только вот увольнительную редко дают»…

И, глядя на Диму, он думал, как же мало тому нужно от Наташи. Вот сидит он со своей увольнительной в кармане, смеётся, ему весело, знаком он с Наташей какой-нибудь месяц, не страдал, не мучился, а она смотрит на него блестящими глазами. Взять бы её за руки и сказать шёпотом: «Ведь я же люблю тебя с седьмого класса!..» Ему казалось, что, если он отыщет такие слова, которые объяснили бы ей всю силу его любви, она пошла бы за ним, не раздумывая.

Он начал внимательно вслушиваться в то, что говорил моряк; тот доплёл какую-то смешную историю, начало которой Миша пропустил, и потом сказал:

— А ты чего такой сердитый?

— Я? — удивился Миша. — На кого мне сердиться?

— Может, на меня? — пошутил Дима.

— Нет, — ответил Миша. — Просто задумался.

— Я давным-давно читала какую-то легенду, — сказала Наташа, — про человека, у которого были волшебные очки. Наденешь их — и сразу видно, что думают люди… Вот бы иметь такие стёклышки!

— Зачем? — спросил Миша. — Думать разучились бы… Самое интересное — представлять себе, какой характер у человека, чего он хочет…

— Очки всё-таки вернее, — сказал Дима. — Вранья меньше было бы.

— Плохо, если его надо выводить стёклами. Чтобы человек говорил правду, нужно ему верить, любить его…

— Ну вот, например, я тебе верю, — тряхнула головой Наташа. — Откуда же мне знать, о чём ты думаешь?

— Со мной просто. Если иметь в виду не мелкие мысли, а главную.

— И всё-таки я не знаю, о чём вы оба сейчас думаете.

— Со мной просто, — повторил Миша. — Я думаю о тебе.

Она посмотрела на курсанта; тот смутился и, чтобы скрыть смущение, рассмеялся.

— Чепуха какая-то! Даже рассказывать не о чем… Ну их к богу, эти очки!..

Он встал и прошёлся по комнате. Миша видел, что Наташа следит за движениями моряка, но это почему-то не причиняло ему боли. Он был рад, что некоторое время длилось молчание: оно словно подчёркивало значительность сказанного им. День был необыкновенно длинный: в него вошло всё, чем он жил.

Когда, уходя, они вдвоём прощались с Наташей, она вдруг сказала:

— Какие вы всё-таки разные!

— Разные — хорошие или разные — плохие? — спросил Миша.

Оглядев их обоих — курсанта, молодцевато затянутого в шинель и бывшего мальчика Мишу, — она ответила:

— Разные — разные.

Из окна её комнаты ещё долго было видно, как две знакомые фигуры шли через пустую площадь; под фонарями они становились ясными, потом расплывались и возникали уже дальше такими же чёткими, но меньше ростом.

И Наташа горестно подумала, как просто всё было в школе: казались вечными звонки на урок, классные собрания, милые подруги, всезнающие учителя; казалось, что всё это навсегда.

А Миша уже совсем не такой, как был, и обо всём ей надо думать наново.

Сердитый бригадир

1

Женя приехала в Молдавию в сорок восьмом году. Мать умерла в войну, когда Жене было пять лет. Она прожила в детском доме до тех пор, пока отец, отвоевав, не вернулся домой, в Ленинградскую область; только через полгода ему удалось разыскать дочь.

Они жили под Лугой; отец заведовал районным отделением связи, или попросту почтой. Ему было тяжело жить в том доме, где когда-то вела хозяйство молодая жена, и он просил начальство перевести его в другое место, лучше всего куда-нибудь на юг: дочь прихварывала в ленинградском климате.

Его перевели в молдавское село Р.

Село было не маленькое, дворов на полтораста; крестьяне только второй год как объединились в два колхоза: «Красный садовод» и «Ворошилов». Попадались здесь еще и единоличники; их всегда можно было узнать по заезженным клячам, впряжённым в рассыпающиеся телеги, и по упрямому, насупившемуся лицу.

В центре села на базарной площади, окружённый замшелой каменной стеной, стоял монастырь. Его колокольню было видать ещё из Тирасполя, километров за пятнадцать. На воротах монастыря висела мраморная доска с надписью, рассказывающей, что он выстроен в 1909 году по высочайшей милости царя Николая II. От этой надписи сейчас стыдливо отворачивались даже пыльные монахи в пропотелых рясах. Были года три назад в этом монастыре и молодые послушники-сироты, но настоятель, скорбя, жаловался на текучесть: накануне пострига все отроки удрали в Кишинёв, в ремесленные училища.

На этой же площади, в самом центре, против монастырских ворот висел на столбе репродуктор; он жил, как соловей. Даже столб, на котором он висел, был не столбом, а деревом: в селе Р. только год назад поставили телеграфные столбы; их вырубили в лесочке на берегу Днестра и врыли в землю; но то ли климат здесь был особенный, то ли земля благодатная — столбы стали прорастать, появились в двух — трёх местах тоненькие веточки, на них затрепетали робкие листья.

По воскресеньям над базаром в безоблачной молдавской выси происходил поединок между монастырём и репродуктором. Бой завязывался с самого утра; базар по многу раз переходил из рук в руки, и наконец монастырь сдавался, воздев свою беспомощную колокольню вверх.

На первый взгляд казалось, что все преимущества на стороне монастыря. Ему было много лет, у него был опыт старого хитреца и обманщика, он был красив, у него в этом селе были большие связи.

Начинали бой грохочущие колокола — орудия главного калибра. Перебивая и налезая друг на друга, они угрожающе и назойливо повторяли одно и то же.

И вдруг раздавался весёлый человеческий голос:

— С добрым утром, товарищи!

С этого приветливого восклицания разгоралось неравное, жестокое сражение.

Село Р. не районный центр. Газеты приходят сюда во второй половине дня из Бендер и Тирасполя. Под столбом, на котором живёт соловей-репродуктор, скапливаются люди. Гудят толстые колокола. Вступают в строй подголоски. Высокими, пронзительными голосами сплетниц они набрасываются на диктора. Люди переминаются с ноги на ногу, виновато-досадливо косясь на колокольню: виновато, ибо они не откликаются на её зов, досадливо — звон мешает им слушать, что делается в стране и на земном шаре…

Вот в это-то село и переехала двенадцатилетняя Женя из Лужского района Ленинградской области.

Она легко сходилась с людьми и быстро обжилась на новом месте. Её новые друзья не выезжали дальше Тирасполя или Бендер, а Женя много раз бывала в Ленинграде и иногда злилась на себя за то, что не может достаточно ярко рассказать о жизни большого города. Она была самой старой пионеркой в своей новой школе. По дороге в Молдавию она проезжала Москву и стояла минут пятнадцать на Комсомольской площади, против станции метро; мимо проходили люди, проносились машины, одна за другой, в несколько рядов, — их было так много, что у Жени закружилась голова.

Жила она с отцом рядом с почтой. Несложное хозяйство Женя привыкла вести давно; готовила обед на два дня и кастрюли летом на ночь опускала на верёвке в колодец, а зимой выносила в сени.

Узнав своего отца поздно, она полюбила его не только привычной любовью дочери, но ещё испытывала к нему благодарность за то, что он, наконец, нашёлся. Он тоже встретился с ней уже тогда, когда у Жени был кое-какой жизненный опыт; все годы войны, тоскуя по семье, он представлял себе дочь тем беззаботным ребёнком, с которым ему пришлось расстаться в июне сорок первого года. И отец и дочь старались вознаградить друг друга за долгие годы разлуки.

Они не произносили каких-нибудь особенно нежных слов, отношения у них были серьёзные. Может быть, даже по своему положению в семье Женя была выше отца. От неё зависел быт, хозяйство, и отец слушался её в домашних мелочах. Он отдавал дочери свою получку, оставляя себе только на папиросы. Иногда Женя подсовывала ему в карман какие-нибудь сэкономленные деньги; отец делал вид, что не замечает этого.

Когда у него изнашивались вещи, одежда или обувь, Женя шла с ним в сельпо и выбирала то, что было нужно ему и возможно по их средствам. Она заставляла его внимательно примерять ботинки, щупала рукой, не жмёт ли, и даже говорила:

— А теперь пройдись. Ну, как, хорошо? Удобно?

Иногда настойчиво просила его:

— Пожалуйста, не донашивай носки до таких дыр. Как немножко протёрлось, снимай сразу, я заштопаю.

Зимой на почте легко справлялись со своей работой, а летом, в страдную пору, приходилось туго: появлялось в селе много приезжих, привозили из Бендер огромные брезентовые мешки с письмами, чаше верещал коммутатор, — рук не хватало.

Ещё под Лугой Женя привыкла помогать отцу, и здесь, в Р., в свободное от занятий время она старалась выпросить для себя мелкие служебные поручения. Сортировать письма и стучать штемпелем по конвертам было не так уж интересно, а вот заменять телефонистку на коммутаторе Жене нравилось. Эта работа была ей по душе, и делала она её, пожалуй, не хуже, чем настоящая телефонистка, которая одновременно принимала на почте переводы и посылки.

С полу ей было не достать до штепселей, и поэтому приходилось стоять на стуле, что сперва очень смущало её, но потом она привыкла. Наушники и микрофон рассчитаны на взрослых: всё было велико для Жениной головы. Как она ни подгоняла ремешки, приборы сползали на сторону.

Жители села постепенно привыкли видеть девочку на коммутаторе. Забегая на почту, они говорили ей те слова, которые и положено говорить телефонистке, когда надо срочно получить разговор.

Иногда толпились перед барьером несколько человек и все наперебой просили разными голосами:

— Как там Бендеры: отвечают?

— Женя, будь человеком, дай мне срочно райпотребсоюз!

— Женечка, мы же вчера пармен начали снимать, мне же тара нужна!..

Бывало, что в это же время звонили из монастыря и бархатный голос настоятеля заполнял трубку:

— Не откажите в любезности соединить меня с кишенёвским собором.

Маленькие руки летали по коммутатору, как воробьи. Правая вертит ручку индуктора, левая вставляет и вынимает штепселя. Женя работала с жаром. Волнение клиентов передаётся и ей.

— Бендеры!.. Бендеры!.. Да что ты, заснула?

— Райпотребсоюз, отвечайте «Красному садоводу»!..

— Кончили? Надо совесть иметь. У людей пармен начали снимать!

— Товарищ настоятель, сейчас даю Кишинёв… Попросите, пожалуйста, чтоб у вас на колокольне потише звонили, совершенно невозможно работать…

Она знает всё, что делается в районе. Имена отличников урожая, фамилии лодырей, прогульщиков, цифры, проценты, планы — всё это проходит через её руки. Далеко не каждому в районе известно, что ей двенадцать лет. Это позволяет Жене разговаривать по телефону очень независимым тоном. Да и не только по телефону…

Бывает, что ещё с порога человек слышит пронзительный Женин голос:

— До каких пор вы будете задерживать сводки? Уже три раза из района звонили.

— Товарищ Чубаров, что ж у вас яблоки осыпаются? Неужели трудно было, как в «Ворошилове», подпорки поставить?

— Мы, Женечка, ставили, — извиняющимся тоном говорит рослый бритоголовый председатель «Красного садовода». — Ветер, понимаешь, ночью поднялся, их и осыпало.

— Сколько яблок побило! — сурово выговаривает Женя.

— Так мы ж не нарочно…

— Теперь, небось, придётся пускать всё на компот?

— На компот, на варенье, на повидло, — вздыхает Чубаров.

Женя любит и компот, и варенье, и повидло, но она говорит:

— Безобразие какое!

2

В тот год урожай винограда и яблок был необыкновенно велик. Он спутал все планы уборки: яблоки поспевали раньше срока, поздние сорта наступали на ранние, да и самое количество фруктов ошеломляло людей. Казалось, что на деревьях нет листьев: настолько они были усеяны яблоками. Гнулись подпорки, некоторые стволы раскалывались пополам от тяжести ветвей.

Всё чаще по утрам земля была усыпана «падалкой» — опавшими за ночь яблоками, — их не успевали собирать; они лежали поначалу свежие, жёлтые, краснобокие, золотистые, затем на них начинали появляться пятна, в воздухе стоял густой, дурманящий запах.

В «Красном садоводе» работали с раннего утра до поздней ночи. Всё, что положено было сдать государству, давно сдали, а деревья стояли отяжелевшие от плодов, и казалось, не будет конца уборке.

Чубаров часто звонил из правления колхоза в район и передавал сводки.

Женя хорошо знала голоса своих абонентов и даже по тону научилась распознавать их настроение. Уже дней десять подряд она слышала, как Чубаров глуховатым, севшим голосом сообщает в Бендеры столбцы цифр. Однажды после очередного звонка она спросила:

— Кончили?

Слышно было, как Чубаров вздохнул в трубку, а потом ответил:

— Кончил.

— А вы не расстраивайтесь, дядя Петя.

Чубаров помолчал, потом спросил:

— В «Ворошилове» сколько убрали?

— Восемьдесят три процента.

— Ну вот видишь, а ты говоришь, — не расстраиваться. Мы ещё до семидесяти не дотянули.

— У вас же народу меньше, — попробовала успокоить его Женя.

— Старая песенка, — сварливо сказал Чубаров, словно не он был председателем колхоза, а Женя.

— Что же теперь делать? — спросила Женя.

— Главное, чтоб ветра не было… А ты, собственно, кто такая, чтоб у меня отчёт спрашивать?

Женя не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Она обиделась:

— Я вам всегда Бендеры вне всякой очереди даю. Мне вас нисколько не жалко. Мне яблок жалко.

— Для тебя, племянница, на всю зиму хватит, — уныло пошутил Чубаров. — Приходи завтра в кладовую, угощу.

— Очень нужно! Как будто я для себя! В «Ворошилове» вон восемьдесят три убрали, а у вас до семидесяти никак не дотянут.

— Ну, это, знаешь, не твоё дело! — рассердился вдруг всерьёз Чубаров. — Каждая девчонка будет указывать!.. Давай мне ещё раз Бендеры!

Он услышал, как что-то зашуршало и защёлкало в трубке, а затем тоненький Женин голос сказал:

— Бендеры!.. Бендеры!.. Тоня, дай первого секретаря райкома товарища Глущенко…

— Ты что делаешь? — испуганно спросил Чубаров. — Мне Глущенко не надо, мне исполком надо…

Но в трубке снова защёлкало, и послышался далёкий голос бендерской телефонистки:

— Товарищ Глущенко? Вас вызывает «Красный садовод».

— Привет, Николай Михайлович, — сразу вспотев, сказал Чубаров.

— Здравствуйте. Давненько не звонили. И всё не поймать вас, товарищ Чубаров.

— Да я, Николай Михайлович, на месте не сижу. Бегать приходится высунув язык.

— А вы не высовывайте, — посоветовал Глущенко. — Без этого легче. Как у вас дела?

— Помаленьку движутся. С государством рассчитались…

— А посвежей сведения есть? — спросил секретарь.

Чубаров секунду помолчал, стискивая трубку в руке:

— Плохо дело, товарищ секретарь. Не управляемся с уборкой.

— Это я тоже слышал.

— Народу у нас маловато. А уродилось, сами знаете, сколько.

— Интересно, — сказал Глущенко. — Получается, товарищ Чубаров, что плохой урожай вам больше подходит, чем хороший?

Чубаров молчал. И вдруг вместо его хрипловатого голоса Глущенко услышал тоненький голосок телефонистки:

— Можно в воскресенье субботник устроить.

— Это кто предлагает? — спросил секретарь.

— Я предлагаю. С коммутатора. И не обязательно только в воскресенье. Сейчас вон какие длинные дни: можно двадцать раз успеть уроки сделать.

— Какие уроки? — не понял секретарь.

— Странно! — сказала Женя. — Какие бывают уроки? По арифметике, по письму, чтению…

— Николай Михайлович, — вмешался в разговор Чубаров. — Это почтаря дочка. Она у нас в школе учится.

— В каком классе?

— В будущем году перехожу в пятый, — быстро сказала Женя, боясь, как бы Чубаров не ответил, что она сейчас учится в четвёртом. — У них в «Красном садоводе» тары хватает: во второй бригаде тысячу двести ящиков позавчера под яблоки и груши привезли, а первая бригада может пока в ушатки складывать…

— А виноград как? — спросил Чубаров не то секретаря, не то Женю.

— Виноград может подождать, — ответила Женя. — Растрёпу вы уже сняли, а европейские сорта могут повисеть.

— Что скажете, товарищ Чубаров? — спросил Глущенко.

— Цифры она говорит правильные, — ответил Чубаров. — А насчёт винограда недопонимает. Европейские сорта должны всю зиму лежать, их надо снимать не совсем поспевшими…

— Я не об этом говорю, — перебил его секретарь. — Могут вам школьники реально помочь?

— Конечно, могут! — крикнула в трубку Женя. — Дядя Петя, у вас же вчера лимонный кальвиль извели на сухофрукты!

— Не трещи, — попросил её Чубаров. — Без тебя знаем!

Он сказал секретарю, что сегодня же созовёт правление артели, а Глущенко пообещал к вечеру приехать в село и зайти в школу.

3

Женя поднялась в этот день до света. Она долго ворочалась, поглядывая на окно — в то место, где должен был появиться просвет между занавеской и рамой. Оттуда, из окна, доносились изредка ночные звуки: вздыхала корова, привязанная на ночь во дворе; гремела цепью собака, и по звону цепи можно было догадаться, что собака чешется; повизгивал беспокойный поросёнок, и сразу вслед за этим раздавалось строгое хрюканье свиньи: она как будто уговаривала его спать; он затихал, а потом снова начинал возиться.

Тихонько встав с постели, Женя надела в темноте платье задом наперёд, но не стала переодеваться, чтоб не разбудить отца.

Она вышла на крыльцо и прежде всего посмотрела вверх. Луна висела в пустом предутреннем небе. Подбежала собака, и, чтобы она не гремела цепью, Женя отпустила её. Собака не ушла, а села рядом и тоже посмотрела на луну, а потом зевнула во всю пасть. Беспокойный поросёнок примчался, легонько стуча точёными ножками на высоких каблучках, и ткнулся в Женину руку. Она взяла из сеней кукурузу, сунула ему, чтобы он отстал. Он начал грызть продолговатый початок, початок покатился по земле, а поросёнок потрусил вслед за ним, повизгивая от жадности.

Женя тихонько засмеялась. «Каждый день буду так рано вставать», — подумала она. Погладила корову, лежащую на земле, как огромный осколок скалы, и шепнула ей на ухо:

— С добрым утром, Тамарка.

Корова в ответ шумно выдула из ноздрей воздух.

Лёгкий предрассветный ветерок принёс из-за дома запах чернослива; там, под навесом, стояли в ряд длинные, низкие печи, на которых круглые сутки сушилась слива.

Выйдя со двора, Женя обогнула дом и подошла к сушильне. На земле перед топками дремал в тулупе старик. Около него кучами сложены были толстые, корявые поленья.

— Дедушка, — сказала Женя. — Проснитесь. Дрова погасли.

— Тлеют, — ответил старик, не открывая глаз. — Слива на большом огне горит. Ты чего поднялась чуть свет, стрекоза?

— Я бригадир, — сказала Женя.

— Твоя бригада ещё не родилась.

— Странно рассуждаете! — обиделась Женя. — Это потому, что вы ещё молодой колхозник. Сколько вы классов кончили?

— Во второй ходил.

— А я в четвёртом.

— Ишь, какая, — спокойно сказал старик и подложил сырое уродливое полено в тлеющие угли; оно тотчас же зашипело. — Захотела со мной образованием равняться!.. От горшка три вершка!.. Я сто лет, стрекоза, прожил!..

Она посмотрела на старика и попыталась представить себе, какой же он был молодым. Сто лет — это как расстояние до луны…

— За сто лет ни разу бригадиром не был, — пробормотал дед и задремал.

Вернувшись к себе во двор, Женя поплескалась у рукомойника, прибитого к дереву. На плеск воды прибежали утята; крылья у них ещё не отросли; для скорости на бегу они взмахивали ими, как обрубками. Закричал петух и франтовато вышел из сарая. По его крику всё преобразилось: над лесочком у Днестра посветлело небо, побледнела луна, она стала лишней, будто её забыли потушить.

Оставив отцу в сенях завтрак, жуя на ходу, Женя побежала собирать свою бригаду. Густая пыль под босыми ногами была сверху приятно прохладная, остывшая за ночь, а поглубже — тёплая.

Со двора тропинка вела через кукурузное поле. Поспевшая кукуруза шелестела над Жениной головой, бородатые початки тяжело висели на стеблях. Тропинка вытекла на дорогу, как ручеёк в реку. Дорога шла вдоль небольшого, но густого и старого леса; там уже возились птицы; они запевали чистыми утренними голосами.

Сразу за лесом пошли дома; подле некоторых ворот стояли ребята, поджидая своего бригадира. У девочек были в руках узелки с завтраками, мальчишки беззаботно собрались на работу с пустыми руками.

Поспорили, какой дорогой идти: вдоль Днестра или садами.

— Через Днистро ближе, — сказал Коля Ситкин; у него от загара шелушились нос и кончики ушей, брови выгорели добела, а волосы были чёрные и всегда мокрые: он очень любил купаться в Днестре. И сейчас Коля предлагал идти дорогой, ведущей к реке: ему хотелось кинуться с какой-нибудь коряги в воду, да ещё потом забросить у этой коряги донку на леща. Донка лежала смотанной в кармане штанов, а жирные черви в спичечной коробке за пазухой.

Спорили долго и ожесточённо; девочки говорили, что ближе идти садами.

— Давайте так, — предложил Коля: — девчонки пойдут садами, а мы на Днистро. Посмотрим, кто быстрее дойдёт!

И он опасливо посмотрел на Женю, единственную девочку, которой побаивался.

— Бригада разбиваться не будет, — сказала Женя. — А если хочешь купаться, давай я тебе из колодца полью.

— При чём тут купаться? — ответил Коля. — Я хотел ближней дорогой…

В последнюю минуту прибежал Миша Погорелов с барабаном. Построились, поставили Мишу вперёд. Он выбивал на барабане первые такты походного марша. Взошло солнце. Пошли садами, то скрываясь в тени фруктовых деревьев и наступая на солнечные блики, то появляясь на широкой дороге, освещённой во всю силу разгорающегося солнца.

Под высоким длинным навесом второй колхозной бригады были сложены штабели ящиков, остро пахнущих свежим деревом и ослепительно белых. Рядами стояли огромные плетёные ушатки в рост ребят. Тут же, с краю навеса, подле десятичных весов, стоял обыкновенный канцелярский стол, очень странно выглядевший в саду.

Всё свободное пространство под навесом было завалено яблоками. Горы яблок разных сортов. Оттого, что их было так много, они даже не воспринимались как настоящие. Коля Ситкин подумал, что хорошо бы взобраться на одну из этих гор и съехать на заду вниз. Он тотчас беспокойно взглянул на Женю: не поняла ли она его мыслей — и сделал на всякий случай озабоченное лицо.

Чубаров, сидевший за столом — он считал что-то на счётах, — поднялся навстречу ребятам.

— Мы первые? — спросила Женя.

— А вот и нет, — ответил Чубаров. — Старшие классы уже с час как работают.

— Всё из-за тебя! — со злостью обернулась Женя к Коле Ситкину. — Обязательно тебе надо спорить!

— У вас кто будет старший? — улыбаясь, спросил Чубаров.

— Она, — указал пальцем на Женю барабанщик Миша.

— Товарищ председатель колхоза, бригада школьников в составе шестнадцати человек прибыла в ваше распоряжение, — с опозданием отрапортовала Женя. — Больше никогда в жизни Кольку к себе не возьму, — добавила она. — Из-за таких малявок одни неприятности.

— А ты его воспитывай, — засмеялся Чубаров.

— Дамся я ей! — проворчал Коля. — Дядя Петя, вы лучше сразу скажите при ней: можно нам яблоки есть или строго запрещается?

— Ешьте, но чтоб потом животы были в порядке.

— А план вы нам дадите? — спросила Женя, бросив на Колю Ситкина испепеляющий взгляд.

— Какой план?

— Ну, сколько убирать.

— План у вас будет такой, — сказал Чубаров, потрепав её по плечу, — уберёте, сколько сможете. Правление артели полагается на вашу колхозную совесть. Фрукты не швыряйте, осторожненько кладите, чтоб боя не было. Коня я вам пришлю, выделишь кучера, будет возить сюда на весы. Вопросы есть, товарищ начальник?

— Нету вопросов, — ответила Женя. — А старшеклассники тоже без плана? — подозрительно добавила она.

Но Чубаров уже сидел за письменным столом и что-то считал.

— Бригада, строиться! — скомандовала Женя. — Миша, давай марш на барабане.

— Я только начало знаю, — покраснев, сказал Миша.

— Давай начало.

На участке, выделенном председателем, Женя сказала, чтобы ребята обождали её. Она быстро обежала участок, посчитала деревья. Вернувшись, приказала бригаде разобрать поровну приготовленные колхозниками ушатки и лестницы.

Для справедливости Женя выбрала себе огромное, развесистое дерево, на котором росли крымские яблочки — продолговатые, небольшие, краснощёкие, — ими было гораздо труднее заполнять ушатки, чем, например, юнатаном или кальвилем.

С дерева сквозь ветви виден был Днестр. Прямо внизу, под высоким берегом, река сворачивала в сторону; здесь течение было причудливым: ближе к берегу вода неслась в одну сторону, подальше — в другую, а посредине вертелась на одном месте длинная щепка: она никак не могла выплыть из водоворота. Перезревшее яблоко сорвалось из Жениных рук, полетело вниз и, стукнувшись о торчавший корень, покатилось-покатилось к обрыву; оно описало в воздухе дугу и шлёпнулось в реку рядом со щепкой. Женя посмотрела, как яблоко вертится в водовороте, и подумала: «До каких же пор оно будет вертеться, кто его выручит?»

Отсюда, с дерева, весь мир выглядел иначе. Ближе были облака, далеко вправо и влево поблёскивал Днестр; Тирасполь раскинулся у горизонта. Хотелось сидеть на толстом суку и смотреть, смотреть без конца.

Рассердившись на себя, она принялась рвать яблоки. Ручная корзинка заполнилась быстро; казалось, что яблок в ней целая куча, но когда Женя высыпала их в бездонную ушатку, то они оскорбительно ничтожно выглядели в ней, даже не покрыв её дна.

— Мамочки! — прошептала Женя.

Она мгновенно вскарабкалась на самый верх и принялась быстро, без всякого порядка, срывать яблоки. Ей показалось, что она уже давным-давно сидит на дереве, солнце высоко, ушатка пуста.

Она, может быть, заплакала бы, если бы не раздался вдруг неподалёку голос:

— Бригадир! Эй, кто тут бригадир!.. Принимай коня!

Соскользнув с дерева, Женя побежала на голос. В стороне под грушей стоял тот самый столетний старик, что разговаривал с ней на рассвете. Он и теперь был в тулупе и в бараньей шапке.

— А лошадь, дедушка, где? — спросила Женя.

— Скажи пожалуйста, опять стрекоза! — удивился старик. — Откуда ты такая взялась?

— Дедушка, мне некогда! — нетерпеливо перебила его Женя.

— Ну, прямо начальник, — сказал дед. — И торопится, и торопится!.. Иди, принимай коня.

Она пошла вслед за ним. Телега стояла на тропинке. Лошадь отмахивалась от слепней — хвост её ходил, как маятник у ходиков. Один слепень сидел на хребте, его было не достать хвостом, по коже коня пробегала рябь. Старик снял слепня, раздавил его каменными пальцами, потом вытер их о полушубок.

— Распрячь умеешь? — спросил он.

— Умею. Я сейчас кучера назначу. Можете идти, дедушка.

Она повернулась, но дед остановил её за руку:

— Постой. Как коня зовут, знаешь?

— Нет.

— А называешься бригадир. Как же ты с ним разговаривать будешь?

Не изменяя тона, он сказал:

— Коська, поди сюда.

Скрипнула телега, лошадь подошла к старику и положила свою длинную морду ему на плечо.

— Останешься, Коська, тут. Будешь яблоки возить во вторую бригаду. Эту девчонку слушайся, она тебя в полдень покормит.

— Дедушка, — засмеялась Женя, — он же не может понимать слова!

— Обязательно понимает, — сказал дед. — Это конь особенный.

Когда старик ушёл, Женя, с уважением глядя на Коську, привязала его вожжами к дереву и побежала к своей яблоне. Она хотела было посмотреть, как работают её друзья, но решила, что до тех пор, пока сама не почувствует, что дело у неё идёт на лад, она не имеет права командовать ребятами.

4

Наконец-то ушатка полна почти доверху! Огромная развесистая яблоня изрядно обобрана. Как будто была ёлка, увешанная игрушками, а сейчас её оголили.

Немножко болят ноги оттого, что приходится стоять на тонких ветвях… Ну и что ж, что болят!.. Вот, например, эти два яблока, которые висят плотно прижатые друг к дружке, она сейчас сорвёт и положит в корзинку… Они будут потом лежать в новом беленьком ящике в соломе. Ящик погрузят в вагон. Свистнет паровоз, машинист помашет из окошка паровоза рукой. Лежат два яблочка, сорванные Жениной рукой, а под ними грохочут колёса вагона. Поехали, поехали, поехали… На станциях выходит дежурный в красной шапке, даёт отправление. Сидят телефонистки на вокзальном коммутаторе, втыкают штепсели, разъединяют, соединяют. «Поезд номер такой-то принимайте на первую платформу». Принимайте Женины яблоки. Может быть, добежит вагон до Лужского района, в село Озёрное. Женя даже улыбнулась от радости. Вот выгружают ящики, пришла машина из сельпо; дядя Костя, заведующий сельпо, в брезентовом плаще, бегает с накладной в руках: у него всегда в руках какие-нибудь бумажки, которые он называет накладными… Наконец-то яблочки добрались до полки в магазине. Клава, продавщица в толстом пуховом платке, повязанном крест-накрест на груди, перебирает фрукты большими красными руками. В сельпо много народу. Может быть, туда забежала после школы Женина подружка Катька — купить сто граммов конфет «дюшес»; без них ей трудно засесть за уроки. Ну и удивилась же она, увидев такие чудесные маленькие крымские яблочки!.. А может, и сама учительница Софья Петровна попросила взвесить полкило. «Кушайте на здоровье, Софья Петровна, — это я, Женя Малыгина, сорвала для вас. Помните, вы поставили мне тройку за чтение в четверти, я тогда очень плакала у доски, но я на вас не обижаюсь…»

Всё!.. Кажется, не осталось на ветках ни одного. Теперь можно бежать к ребятам.

Прихрамывая на ходу — ноги затекли, — Женя заглянула в ушатки, стоящие под ближайшими деревьями. Ничего. Прилично. Правда, у них сорт юнатан, каждое яблоко раза в четыре больше крымского… Вот приятно будет рассказать отцу, как потрудилась на славу её бригада! Пожалуй, можно собирать ребят на погрузку. Но вдруг Женя замерла: дерево, на котором должен был находиться Коля Ситкин, пустовало. Оно было похоже на недостриженную голову человека — в нескольких местах беспорядочно обобраны яблоки.

Женя даже охнула от возмущения. Она хорошо знала, где искать этого треклятого Кольку Стоило влезть на дерево на самом берегу реки и раздвинуть ветви, как Колька сразу же нашёлся: вон он сидит, согнувшись над водой, у поворота.

Она не стала искать тропинки с высокого сыпучего берега, а прямо скатилась вниз. От толчка — как она ни тормозила пятками о землю — они оба чуть не свалились в воду.

— Ой! — вскрикнул Коля. — Кого это принесло?

— Меня принесло, — сказала Женя, отряхиваясь.

— А я рыбу ловлю, — сообщил Коля. — Сейчас клюёт здо́рово.

И он посмотрел очень осторожно, краешком глаза, на Женю.

— Покажи, что поймал, — попросила она.

Суетясь от радости и предвкушения возможного подвоха, он ухватился за колышек, вбитый у самой воды, и потащил за нитку — она была привязана к колышку под водой.

— Гляди. Во…

На нитке, пропущенной через жабры в рот, болталось десятка полтора бычков. Одна рыба побольше, плоская, как тарань, смотрела на Женю выпуклым глазом.

Женя с силой дёрнула нитку к себе, вырвала её вместе с колышком и, размахнувшись так, что связка рыб шлёпнула Колю по плечу, швырнула её далеко в реку.

— Ты что? — прошептал Коля, и глаза его сузились от злого удивления.

Ни слова не говоря, она повернулась к нему спиной и полезла вверх, в гору. Ей казалось, что сейчас сзади раздастся сопенье Коли, он нагонит её, ухватит за косички и потянет вниз. Нестерпимо хотелось оглянуться, чтобы предупредить нападение, но самолюбие не позволило ей сделать это.

Она услышала громкий всплеск воды позади себя, обернулась, держась за сухую траву, и увидела, как Коля прямо в штанах и рубахе плывёт к тому месту, куда она швырнула его улов.

Теченье было быстрое, Колю сносило; он загребал руками изо всех сил.

— Вернись! — испуганно закричала Женя. — Сейчас же вернись!..

Он медленно и упорно продвигался вперёд.

Она сбежала вниз и начала снимать платье. В этот момент Коля посмотрел на берег, увидел её, мечущуюся у воды, и крикнул:

— Имей в виду… полезешь в речку, я тебя спасать не буду!..

Он нахлебался воды, пока произносил эту длинную фразу, но, к счастью, был уже у цели.

Держа нитку в зубах, Коля плыл обратно. По дороге он схватил яблоко, вертевшееся вокруг длинной щепки, хотел прихватить и щепку на всякий случай, но побоялся, что с таким разнообразным грузом будет трудно плыть.

Чем ближе к берегу он подплывал, тем больше злилась Женя. И когда Коля, отфыркиваясь, промокший до нитки, вылез из воды, Женя надела своё платье и снова полезла в гору.

Теперь он пыхтел неподалёку сзади и бормотал, поспевая за ней:

— Хозяйка какая нашлась!.. Восемнадцать бычков швыряет!.. Что я, для себя ловлю, что ли?.. Я хотел нашей бригаде ухи наварить… Знаешь, как сейчас клевало? Может, раз в жизни так берёт!

Женя не отвечала. Он хотел, чтобы она сказала хоть одно слово, к которому можно было бы прицепиться, спорить, доказывать, не сдаваться.

И только когда они взобрались на высокий берег, Женя сказала:

— Сейчас погрузим ушатки, повезёшь на весы во вторую бригаду.

Он радостно улыбнулся, но встретил холодный, яростный взгляд Жени.

— Рыбак! Малявка! — прошептала она. — Прогульщик на мою голову!..

— Я же хотел как лучше, — сказал Коля. — Я думал, костёр разведём, уху сварим, песни будем играть…

Они подошли к ребятам, стоящим около лошади. У Коли был жалкий вид в прилипшей к телу одежде. Он готов был провалиться сквозь землю и подумал, что если Женя начнёт сейчас при всех попрекать его, то он ещё не знает, что именно сделает, но сделает что-нибудь оглушительное.

— Давайте грузиться, — коротко сказала Женя.

— А кто повезёт? — спросил Миша.

— Он повезёт, — ответила Женя, кивнув на Колю. — Обсохнул бы ты поскорей, — добавила она брезгливым тоном.

Лошадь повели под уздцы к ближайшей ушатке. Двое колхозников пришли помочь ребятам. Огромную корзину облепили со всех сторон. Она поддавалась с трудом. Тогда Коля взобрался на телегу и стал приговаривать:

— Раз, два — взяли! Раз, два — дружно! Раз, два — ещё раз!

Наконец-то корзина взобралась на телегу. Кто-то захлопал в ладоши и закричал: «Ура!»

— Не в театре, — сказала Женя. — Поехали дальше!

Повели коня к следующему дереву. Вторую ушатку погрузили уже быстрее. Теперь приговаривали «Раз, два — взяли!» хором, нараспев.

Когда на телеге установили вплотную шесть ушаток, Женя дала Коле вожжи и сказала:

— Трогай.

Потом погладила коня по морде и попросила его:

— Вези осторожней, Коська.

Телега выехала на дорогу. Справа и слева тянулись сады «Красного садовода». Коля шёл рядом с телегой, весело посвистывая. Он хотел, чтобы ему сейчас повстречалось как можно больше знакомых людей.

К ремешку у него была привязана нитка с бычками; на солнце они немножко усохли. Придётся их отмачивать, прежде чем чистить. Конечно, он зря удрал на реку, и, наверное, ему ещё влетит: эта Женька никому ничего не спустит, — но зато нынче каждый может увидеть, как он везёт сдавать урожай во вторую бригаду. Жаль только, дорога пустынная, никто не попадается навстречу.

Коля запел во всё горло. До полдороги слов хватило, а потом он просто тянул разные мотивы, неизвестно откуда появляющиеся в душе. Проезжал он мимо участка, на котором работали старшеклассники. Увидев хлопцев и девушек, собирающих фрукты на деревьях, у дороги, Коля остановил лошадь и стал поправлять хомут, который и так был в исправности. Потом взобрался на телегу, свистнул в два пальца, хлопнул вожжами Коську по бокам и заорал:

— Н-но, милая!.. Но-но, хорошая!.. Давай, давай, давай!..

И ему показалось, что он вихрем понёсся по дороге.

Трижды в этот день он возил яблоки в бригаду. В последний рейс за гружёной телегой пошли все ребята. Шли уставшие, загребая ногами пыль. Когда вдалеке с пригорка показался навес, Женя посмотрела на растянувшуюся цепочку своих друзей. Никто не подал команды строиться, но Миша Погорелов ударил вдруг в барабан. Шагая в ногу, забыв усталость, они пошли впереди телеги…

Директор

1

Поля работала в Грибковской школе двадцать пять лет. При ней сменилось много директоров, она всех их помнила.

В школе Поля называлась «техничкой». В коридоре нижнего этажа у неё был шкафчик под часами-ходиками, в шкафчике стояли чернильницы-невыливайки и лежал большой медный колокольчик. Чернильницы Поля выдавала по утрам старостам, в колокольчик она звонила в положенное время.

Спала Поля в кухне директорской квартиры. По субботам она уходила с вечера домой за пятнадцать километров, ночевала у матери и возвращалась в воскресенье к ночи.

Здание школы было старое; его достраивали время от времени в разные стороны, и поэтому оно было причудливой формы, несмотря на небольшую величину. Середина здания была одноэтажная, а пристройки — в два этажа.

Когда-то здесь помещалась двухклассная деревенская школа, в которую один год ходила девчонкой Поля, потом классов сделалось четыре, затем семь, а перед войной школа стала десятилетней.

Последний новый директор приехал из Ленинградского пединститута в начале осени.

Поля только вымыла полы после отъезда Алексея Фёдоровича и вынесла на крыльцо ведро с грязной водой, когда к дому подошёл юноша, держа в руке маленький чемодан. За спиной у юноши висел рюкзак. На улице шёл дождь; молодой человек был без шапки, и мокрые волосы свисали ему на лоб. Он подождал, покуда Поля выплеснула воду из ведра, и сказал:

— Здравствуйте. Будем знакомы. Моя фамилия Ломов.

Поля ответила:

— Алексей Фёдорыч уехавши в Курск.

— Если не ошибаюсь, это квартира директора? — спросил молодой человек. — Я приехал сюда с направлением.

— Взойдите в избу, — сказала Поля и опустила подоткнутую юбку.

Ломов вошёл. Поле понравилось, что он на пороге вытер об тряпку ноги и дальше кухни не пошёл. Она расстелила в комнате половичок, надела старенький ватник и перед уходом в школу на всякий случай сказала:

— Если пойдёте из дому, дверь замкните и ключ положите под балясину на крыльце.

Ломов сидел на корточках и вынимал из чемодана книги.

Поля постояла с минуту и пошла в школу звонить на большую перемену.

До вечера она несколько раз видела нового директора; он проходил мимо неё в учительскую и в свой кабинет. Нина Николаевна, завуч, улучила минуту и спросила Полю:

— Ты с новым директором разговаривала?

— Беседовали, — ответила Поля.

— Уж очень он молод, — покачала своей маленькой головкой Нина Николаевна. — Ты, Поленька, если что-нибудь заметишь, непременно мне скажи… Мы с тобой давно здесь работаем, и для нас важнее всего судьба детей.

Убрав после занятий классы, Поля пришла в директорскую квартиру. На улице уже стемнело; Ломов сидел в полутьме за кухонным столом и хрустел горбушкой чёрствого городского батона, запивая водой из ковшика.

— Не мог найти лампу, — сказал он.

Поля принесла керосиновую лампу из сеней и засветила её. Ломов сказал:

— Мне, наверное, будет здорово трудно здесь.

При керосиновом свете лицо его было худеньким, тени лежали под глазами. Поля заметила, что на пальцах у него заусеницы, как у мальчишки.

— На деревне можно достать молока, — сказала Поля. — Дрова у нас запасены на зиму: ещё от Алексея Фёдоровича оставшись.

Перед сном он крикнул из комнаты:

— Спокойной ночи, Поля.

— И вам также, — ответила она.

Поднимался Ломов рано. Растапливая плиту, Поля слышала из кухни, как он пыхтит в комнате, приседая и подпрыгивая; потом она видела его ребристую грудь и цыплячьи ключицы, когда он в холодных сенях обтирался полотенцем до красноты. Деревенские десятиклассники были плотнее и шире своего директора. Ел он не как полагается мужику, а протянет руку к сковороде, не глядя, что берёт, и долго потом жуёт с оттопыренной щекой. И ещё у него была привычка разговаривать во сне. Ночью голос у него был громкий, быстрый и сердитый.

Сперва Ломова и не слышно было в школе.

Всеми делами по-прежнему управляла завуч Нина Николаевна. Ребята её боялись.

Никаких новых порядков Ломов не заводил, как полагается новому директору, попросил лишь Полю снять со стены школьного коридора старый плакат «Все на выборы!» и сказал, чтобы она после уроков не запирала в шкаф чернильницы-невыливайки.

2

Ломову было трудно.

Потом, через много времени, когда он вспоминал первые месяцы своего директорства, ему уже представлялось, что всё шло разумно и последовательно, по заранее обдуманному плану. На самом же деле он не знал, с чего начинать.

В ушах его ещё стоял знакомый и привычный гул института. Огромный, с высокой спинкой, клеёнчатый диван в комсомольском бюро, диван, на котором обсуждались мировые проблемы и личные судьбы, ныне издалека казался игрушечным.

Пять беспечных студенческих лет подряд он убеждённо думал, что жизнь его ещё не началась. Впереди светилось много неизведанных радостей, из которых самой желанной была самостоятельность.

Когда на комиссии по распределению Серёже Ломову вручили направление в Грибковскую среднюю школу, он взял бумажку в руки и, ничего не произнеся, поднялся со стула. Представитель министерства просвещения раздражённо спросила:

— Вы не удовлетворены своим назначеньем?

Серёжа удивлённо посмотрел на неё.

— Конечно, у вас где-нибудь есть дядя, тётя, невеста, мама? И, вероятно, вы хотели бы поехать к ним?

— К сожалению, у меня нет родственников, — ответил он.

Представитель министерства торжествующе посмотрела на студентку, которая стояла у окна и сморкалась в носовой платок.

— Берите пример, Антонина Докукина, с товарища Ломова. Он едет туда, куда его посылает Родина.

Серёже стало неловко оттого, что она так сказала. Он хотел было объяснить, что у Тоси живёт в районе старуха мать, и, вероятно, имеет смысл направить Докукину в этот район, где тоже есть средняя школа, но к столу комиссии уже подошёл следующий студент, и Серёжа вышел из комнаты.

Собрался в дорогу он быстро. Был вечер прощанья, произносили речи в актовом зале, потом топили в Мойке старые, отслужившие срок конспекты; белой ночью долго были видны на воде распластанные тетради; они уплыли под мост, появились дальше, и над ними печально покружилась чайка.

В общежитии Митька Синицын с филфака, размахивая длинными руками, лез ко всем целоваться, потом вырвался на улицу и побежал к «Медному всаднику».

Всходило солнце над Васильевским островом. Город был чистый, пустой. Стали вдруг видны дома снизу доверху. Как всегда в хорошее рассветное утро, казалось нелепым, что люди в такой час спят.

На этой бывшей Сенатской площади, и потом у Зимнего, Серёжа с необыкновенной ясностью понял, что он ещё ничего в жизни не совершил. Здесь стояло карре декабристов, предательски опаздывал Трубецкой, Каховский выстрелил в Милорадовича, картечь Николая… Всё, что Серёжа учил и знал, сейчас расставлялось на этих площадях…

Страстное нетерпение охватило его этой ночью и нежность к городу, к друзьям, к незнакомым людям, спящим в своих постелях и не ведающим, что он, Сергей Ломов, получил сегодня диплом учителя, нежность к зданию пединститута, которое столько раз бывало постылым, и какая-то оглушительная весёлая неизвестность впереди, где он сам себе хозяин.

Перед отъездом он купил карту. Грибкова на ней не оказалось. Являться следовало в Курское облоно.

В Курск Ломов приехал под вечер. Старенький трамвай с грохотом качало на рельсах. Сперва по обочинам широкой улицы, похожей на пыльный большак, шли редкие деревянные одноэтажные дома, потом вагон пропрыгал по длинному узкому мосту и пополз в гору! После горы началась, очевидно, главная улица. Большие новые здания стояли вперемежку со старыми, вросшими в землю, каменными особняками.

Пока он получил койку в гостинице — маленьком домике, отодвинутом в глубь двора, — быстро, по-южному, стемнело. Ломов посидел на стуле посреди большой комнаты общежития; на одной из постелей спал одетый человек, прикрыв лицо кепкой; остальные кровати пустовали.

Спать Ломову не хотелось. Он вышел на улицу.

Было приятно бродить по незнакомому городу. Глядя на прохожих, хотелось узнать, как они прожили свою жизнь и чем живут сейчас; куда торопится вот этот парень в голубой футболке и о чём он думает; кто такая вон та девушка, что стоит с портфелем на трамвайной площадке. Трамвай дёрнулся, побежал, девушка исчезла, и он никогда в жизни не увидит её и ничего о ней не узнает. И никому из этих людей нет дела до того, что бродит сейчас по улице Сергей Ломов, прибывший из Ленинграда, двадцати трёх лет, учитель русского языка и литературы…

Нынче, в порыве юного дружелюбия, ему казалось, что есть что-то очень несовершенное в отношениях между людьми. Можно спросить у незнакомого человека: «Который час?» — или: «Как пройти на Пушкинскую?», но нельзя сказать ему: «Здравствуй. Давай поговорим…» Только дети умеют делать это…

Утром, освещённый солнцем, город уже не казался таким загадочным. Всё было просто. Магазины, аптека, почтамт, кино, государственный банк в удивительно маленьком здании. Люди торопились по своим привычным делам, а Серёжа Ломов шёл в облоно.

Не искушённый ещё посещениями начальства, он думал тотчас же попасть к заведующему. Кабинет был заперт. Ломов заглянул в комнату, на дверях которой висела табличка: «Сектор школ». Здесь стояло штук шесть письменных столов; они были сдвинуты по два, тыльной стороной друг к другу, так что инспектор, сидящий за одним столом, поднимая голову и задумываясь, видел перед собой, как в зеркале, другого задумавшегося инспектора. В центре комнаты, на полу, в огромной кадке рос до потолка фикус.

Когда Ломов отрекомендовался молоденькой полной женщине, сидящей за ближайшим столом, она приветливо улыбнулась, потом сделала неумело строгое лицо и показала глазами на дальний стол за фикусом.

— Вам надо к Валерьяну Семёновичу.

Заведующий сектором школ, седой, стриженный ёжиком мужчина, в украинской рубахе навыпуск, в белых брюках и белых парусиновых туфлях, проставлял какие-то цифры на большом листе, разлинованном в клеточку.

Проглядев первый же из поданных документов, Валерьян Семёнович внимательно посмотрел на Ломова и спросил:

— Приехали?

Сергей кивнул.

Валерьян Семёнович долистал документы до конца, вынул из кармана брюк маленькую гребёнку в чехле, причесал свой ёжик и посмотрел гребёнку на свет; потом, дунув на неё, сказал:

— У нас имеется относительно вас одна идея. Как бы вы посмотрели на то, чтобы занять должность директора школы?

— Но я ничего не умею, — развёл руками Серёжа.

— Поможем, — сказал Валерьян Семёнович. — Человек вы молодой, энергичный, вкус к административной работе у вас есть…

Валерьян Семёнович снял телефонную трубку, назвал какой-то номер и внушительным голосом доложил:

— С Грибковской школой в порядке, Андрей Михайлович! Я тут подыскал одного человечка, с учётом деловых и политических признаков… Хорошо. Непременно… Заканчиваю, Андрей Михайлович. Все материалы собраны, осталось только оформить конкретные предложения…

Повесив трубку, Валерьян Семёнович взглянул на свои карманные часы, лежащие на столе, и сказал:

— Сегодня Андрей Михайлович делает доклад на сессии исполкома. Думаю, что лучше всего, если вопросы будут возникать у вас в рабочем порядке. Мой совет: постарайтесь возглавить коллектив педагогов и учащихся. В Грибковской школе очень дельный завуч — Нина Николаевна Шебунина. Консультируйтесь с ней… — Он потёр лоб, вспоминая, чем бы ещё напутствовать нового молодого директора. — Да, вот ещё: пожалуйста, не задерживайте сведения!

Затем Валерьян Семёнович встал — аккуратный, чистенький, весь в белом, от него пахло мятным зубным порошком, — пожал руку Сергею и произнёс:

— Поздравляю вас, товарищ Ломов! Как устроились?..

Всё это свершилось настолько быстро, что Сергей не успел опомниться. И когда завсектором школ движеньем своей пухлой ручки передал его инспектору Угаровой, — той самой молоденькой полной женщине, что сидела за фикусом, и она тихим голосом стала объяснять ему, как проехать сперва в Поныри, в роно, а оттуда в Грибково, Ломов записывал, кивал головой, даже задавал вопросы, но его не оставляло ощущенье, что происходит это сейчас не с ним, а с кем-то другим, и он, Сергей, обязан вмешаться, объяснить, что всё это чушь: какой же из него директор…

В поезде, по дороге в Поныри, страх отпустил его…

Привыкать надо было ко всему. После неуютной комнаты студенческого общежития, где под окном стояла узкая койка Ломова, у него вдруг оказалась своя квартира — две комнаты и кухня, — свой кабинет в школе, да и всё несуразное здание школы принадлежало нынче ему, он отвечал за него.

Над столом в его кабинете висел телефон. Звонили из роно, из рика, из райкома. Первые дни он внутренне вздрагивал, когда просили к телефону директора школы. Казалось, что сейчас кто-нибудь задаст ему вопрос, к которому он неряшливо подготовился, и он позорно срежется.

На тысячу километров в окружности здесь не было ни одного человека, который называл бы его привычным именем — Сергей, Серёга, Серёжка. Всю его длинную двадцатитрехлетнюю жизнь его учили, и даже распорядок этой жизни был определён не им. Ему читали лекции, он сдавал зачёты и экзамены, заседал в курсовом комитете, получал стипендию, дежурил в комнатной студенческой коммуне, дружил, спорил, ссорился с товарищами и вечно торопил время, дожидаясь того часа, когда он выплывет на простор.

Докучливость опеки порой надоедала ему. Когда кто-нибудь из старых профессоров грустным голосом говорил им, что завидует привольной студенческой жизни, Серёжа думал: «Это он нас воспитывает».

Бывало, что на бюро вызывали нерадивых ребят. Ломов толково и горячо выступал, корил студентов, произнося с полной искренностью все полагающиеся слова о том, каким должен быть настоящий воспитатель-педагог, и постепенно привык к тому, что сам-то он отлично знает, как жить, как думать и как работать.

Он хорошо учился, любил свою профессию учителя-словесника, и если бы в Грибкове встречались ему только те случаи, которые он изучал и к которым был готов, то Ломов непременно выходил бы победителем из любого затруднительного положения.

Проще всего оказалось именно то, чего он больше всего опасался на последнем курсе. Проще всего было на уроке.

Ему даже нравилось слышать свой убедительный голос со стороны, нравилось выслушивать ответы учеников и чувствовать при этом, что именно он выучил их разумно и складно отвечать на вопросы.

Гораздо сложнее оказались взаимоотношения с людьми — то, к чему он был совсем не готов. Эти люди появились в его нынешней жизни не постепенно, а сразу все. О них надо было судить, с ними надо было жить и работать.

А он всё ещё не отвык от той юной, лёгкой, студенческой манеры, когда судят быстро, но неточно:

— Хороший парень!.. Дрянная девчонка!.. Славные ребята!

Всё, что он узнал в институте, заколебалось вдруг и повисло.

Часто среди дня мелькали в голове заученные в институте фразы: «Организация учебного процесса», «Методика воспитания», «Культура умственного труда»; он видел даже перед своими глазами страницы учебника, где всё это подробно объяснялось и рассматривалось, но стоило прийти в школу, как оказывалось, что решать надо тысячу дел тотчас же, и не было времени сообразить, какое дело к которой главе относится.

Его кабинет — фанерный ящик с окном — был отгорожен от учительской. Через фанеру слышно было, как на переменах учителя смеялись, разговаривали, играли в шахматы. Когда в учительской становилось особенно оживлённо, ему хотелось выбежать из своего ящика и весело крикнуть:

— Ребята, а вот и я!..

Этого делать нельзя было, и он уставал от собственной солидности.

Первые дни учителя ждали, что новый директор как-нибудь проявит свой никому не известный характер, и сразу станет ясно, с кем они имеют дело. Но никаких приказов или распоряжений не было. Нина Николаевна вывешивала расписание уроков, к ней обращались в случае необходимости. Бывало даже, что заходили к нему в кабинет, когда там сидела Нина Николаевна, и, поздоровавшись с директором, разговаривали по делу с завучем. Ломов, смущённо краснея, переводил глаза с одного собеседника на другого.

Нина Николаевна щадила при этом самолюбие директора. Она часто произносила в его присутствии:

— Сергей Петрович считает… Сергей Петрович настаивает…

И Ломов иногда и сам узнавал, что он считает и на чём настаивает.

3

Неприятности начались неожиданно.

Жизнь сельских учителей на виду. Грибковская школа стояла на холме. У подножия холма проходил разбитый большак, а за ним простирались колхозные поля.

Ранним утром со всех сторон света ползли к холму маленькие фигурки учеников. Кто топал из самого Грибкова — село расположилось вдоль большака, а кто — из окрестных деревень, за пять, за семь километров. Были ребята и более дальние. Колхозники побогаче снимали для своих детей углы в грибковских избах. Малосемейные женщины пускали в избу по нескольку учеников и прикармливали их. Попутный эмтээсовский шофёр забросит из дому куль картошки, вилки́ капусты, огурцы, а паренёк или девочка в воскресенье сбегают за двадцать километров к родным и принесут в тряпице драгоценное сало. Хозяйка наварит чугун картофеля в мундире, оставит в русской печи, — вот три дня и сыты. С хлебом в Грибкове было туго: возили его из Понырей.

Вокруг школьного здания, тут же по склонам холма, разбросаны были домики учителей. Кто работал давно, — жили отдельным домом, а приехавшие недавно занимали по комнате на двоих.

Из окон своей квартиры Ломов часто видел, как возится около двух ульев рыжий физик Лаптев. Над его головой летали разноцветные пчёлы: он их красил для каких-то опытов. Иногда из кустов раздавались голоса ребят:

— Геннадий Семёныч! Синяя совсем дура!..

— Геннадий Семёнович! Красная нашла блюдце!..

У домика учительницы начальных классов, Антонины Ивановны, росла перед окнами аллея акаций и тополей. Здесь были и вовсе молодые деревья-прутики, и потрескавшиеся старики — тополя.

Антонина Ивановна уже давно завела такой порядок, что каждую осень малыши-новички сажали на холме деревца-одногодки. Были в этой аллее тополя десятиклассники, были студенты, были солдаты, погибшие на войне.

Ранним утром, когда занимался рассвет, появлялась в дверях своего ладного дома простоволосая Нина Николаевна. В рваном ватнике и высоких кирзовых сапогах, она шла кормить свиней и доить Соньку. Корова мычала, заслышав шаги хозяйки, а свиньи сотрясали носами низкую дверь хлева.

Распахивалось опрятное окошко в комнате Татьяны Ивановны Гулиной; на подоконник вспрыгивал голубой кот.

С утра Ломов ходил на уроки учителей. Он садился на последнюю парту, как во времена студенческой практики, но только тогда инспектировали его, а нынче он сам был начальством.

Школьные предметы ещё были свежи в его памяти; он с интересом слушал их и иногда, к концу урока, с ужасом замечал, что промахи учителей прошли мимо него.

Случалось и так, что урок озадачивал его. Побывав у Антонины Ивановны, он вышел из класса ошалевшим; за партами в одной комнате сидели одновременно школьники первых четырёх классов. Этого Ломов в институте не проходил. Оказалось, что детей нужного возраста в сёлах было мало, по пять — шесть человек на класс, и поэтому их пришлось объединить. Какие уж он мог сделать методические указания старой учительнице, которая умело справлялась с таким разноголосым оркестром!..

Завуч просила его при посещении занятий обратить особое внимание на классы Татьяны Ивановны Гулиной.

— Низкая успеваемость и дурное влияние на школьниц, — сказала Нина Николаевна.

Ломов удивлённо посмотрел на неё.

— В облоно уже об этом известно… Взаимоотношения с учениками фамильярные. Поведение на педсоветах заносчивое и грубое. Очень трудный характер; впрочем, вы убедитесь сами, я не люблю заранее влиять на чужое мнение.

— Так ведь вы уже влияете, — простодушно улыбнулся Ломов.

На другой день он сказал Гулиной:

— Если позволите, я хотел бы сегодня посидеть на вашем уроке.

— Директор не обязан спрашивать разрешение.

Она своенравно дёрнула плечом.

— А мне было б неприятно, если кто-нибудь, не предупредив меня, ввалился на мой урок.

— Пустая формула вежливости, — резко сказала Гулина. — Вам, вероятно, уже докладывали, что я груба?

Она стояла против Ломова в опустевшей учительской, вздёрнув курносое миловидное лицо, вспыхнувшее сейчас, словно её оскорбили.

И оттого, что она была так же молода, как и он, и, вероятно, так же неопытна, ему захотелось сказать ей что-нибудь очень дружеское, от чего им обоим станет тотчас же свободнее и легче.

«Да что с тобой, честное слово?» — хотел было спросить её Ломов, но, вспомнив, что он директор, а она учительница в его школе, взял себя в руки.

Как назло, именно в эту минуту вошла Нина Николаевна.

Она быстро пальнула в них своими зрачками-гвоздиками и сухо доложила:

— Сергей Петрович, звонили из сектора школ. Требуют сведения об успеваемости…

— Да я же только начал работать — и уже требуют!.. — засмеялся Ломов.

— Не вижу в этом ничего странного, а тем более смешного, — заметила Нина Николаевна. — Успеваемость учащихся — это лицо педагогического коллектива. Не правда ли, Татьяна Ивановна?

Гулина буркнула что-то невнятное и, взяв классный журнал, быстро вышла в коридор.

Ломов пришёл к ней на урок.

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на девятый «А», — это подчёркнутая опрятность девочек. На секунду даже показалось, что в классе пахнет духами. И покуда Ломов соображал, плохо это или хорошо, Татьяна Ивановна вызвала к доске Романенко.

С последней парты поднялся дюжий парень — он словно поднимался на ноги в несколько приёмов — и пошёл загребая ногами, обутыми в новые блестящие калоши.

Когда парень повернулся к классу, Ломов увидел широкоскулое лицо, пухлые румяные щёки, толстые губы и маленький круглый подбородок, заросший, как травкой, редкой светлой бородой. Лицо парня излучало добродушие и такую искреннюю не скрываемую лень, что хотелось потянуться и всласть зевнуть, глядя на него.

— Выучил? — коротко спросила учительница.

— Так вы же знаете, Татьяна Ивановна… — ответил Романенко, переступая хрустящими калошами.

— Что знаю?

— Мне никак не выучить…

— А ты пробовал?

— Не, — сказал Романенко.

По его открытому лицу было видно, что ему и врать-то лень.

Татьяна Ивановна нервно прошлась по классу. Когда она проходила мимо Романенко, он с насмешливой вежливостью посторонился.

— Я совершенно не могу представить себе твоей психологии… Для чего же ты ходишь в школу?

— Батька велит…

— Ну, а ты объяснял ему, что не хочешь учиться?

— Сколько раз…

— А он что?

— Дерётся.

Ломов предполагал, что в классе засмеются. Но этого не случилось. Видно было, что парень надоел всем до смерти.

— Садись, — сказала Татьяна Ивановна.

Вздохнув, Романенко пошёл на место. Он плюхнулся на парту, как человек, рубивший дрова три часа кряду и, наконец, получивший возможность передохнуть.

Несмотря на то, что Татьяна Ивановна вызвала его явно преднамеренно — это Ломов понимал, — она долго ещё не могла прийти в себя, и в классе царила та тягостная атмосфера, когда ученики чувствуют раздражённость учителя, знают, что они не виноваты, и чувствуют себя виноватыми.

Опытный, умелый преподаватель вызвал бы для контраста лучшего ученика и обрёл бы душевный покой в толковых разумных ответах. Но Гулина, словно боясь, что её могут заподозрить в подстроенности урока, продолжала вызывать кого попало. Она уже понимала, что делает нехорошо, видела даже удивлённое и огорчённое лицо старосты, Нади Калитиной, но не могла остановиться.

Она презирала сейчас этого маленького щуплого директора, который сидит на последней парте и даже ничего не записывает, а потом выбежит из класса и донесёт завучу, и завуч монотонно, жестяным голосом станет рассказывать, какая она, Гулина, отвратительная учительница, и директор будет сокрушённо поддакивать.

Она так ясно представляла себе всё это, что после звонка не пошла в учительскую…

Вечером к Ломову приехал заведующий конторой «Заготзерно» Корней Иванович Романенко. Сидя в комнате, Ломов сперва услышал ржанье жеребца, затем тихий голос Поли в палисаднике и топанье ног на крыльце. Хлопнула входная дверь, и кто-то громко, весело спросил:

— Хозяин принимает?

На пороге комнаты вырос, подпирая притолоку, в задубеневшем брезентовом плаще, в резиновых сапогах и военной фуражке, плотный мужчина с крупным мясистым лицом.

— Ну и зловредная баба! — сказал он, указывая на Полю, которая вошла вслед за ним в кухню. — А всё почему?.. Директора сменяются, а она остаётся. Романенко, Корней Иванович… Может, слышали?

Он произнёс это подряд, одним и тем же тоном, протягивая Ломову руку и улыбаясь.

— Садитесь, пожалуйста, — попросил Ломов.

— Может, неудобно, что я к вам на дом? Да у нас тут на селе служба — по законам природы: от росы до росы…

Романенко сел на узкий деревянный диван, с трудом разместив около себя длинные ноги.

— Я так полагаю, что вам лет двадцать пять? — спросил он.

— Примерно, — ответил Ломов.

— В двадцать пять лет я ходил в лаптях. Между прочим, должен заметить, — из хорошего липового лыка неплохая обувка для деревенского обихода. Куда лучше наших резиновых тапочек. Только что слава у этих лаптей худая. Верно?

— Мне трудно судить, — сказал Ломов, — Я их никогда не видал.

— Нынешняя молодёжь признаёт полуботиночки. Моего обалдуя в лапти не обрядишь… Вы моего хлопца знаете? — спросил Романенко.

— Сегодня познакомился.

Романенко подождал, выскажет ли директор своё впечатление от этого знакомства, но Ломов молча смотрел на него. Гость нетерпеливо покашлял и с видом человека, решившегося говорить всё начистоту, сказал:

— Ясно. Теперь такой вопрос. В семнадцать лет — погибать хлопцу?.. Наше время сурьёзное — без образования никак нельзя.

Директор всё ещё молчал, и Романенко начал раздражаться.

— Один сын, — сказал он. — В мои года другого заводить поздно. Врать не буду, он свою пользу понимает из-под ремня. Надаёшь по заду — войдёт в голову. А душа у него хорошая. Если говорить по совести, то я душу на образование не променяю. Верно?

— А почему бы вам не забрать его из школы? — спросил Ломов.

— То есть, как это забрать? — нахмурился Романенко.

— Учиться он не хочет, двоек у него много, аттестата ему, вероятно, не осилить. Зачем же зря мучить парня? Пошёл бы работать…

— Ясно, — сказал Романенко. — Это мы тоже в газетах читали. Труд пастуха почётен. Однако вы, товарищ директор, в пастухи не подались?

— Нет, — улыбнулся Ломов. — Лично меня эта профессия не привлекала.

Романенко громко расхохотался и крикнул:

— Поля! Дай попить!..

Поля принесла воду; он выпил стакан до дна.

— Смотри, пожалуйста! Раньше из ковша хлебали, а нынче завела посуду… Ты зачем моего хлопца веником огрела?

— А чтоб не баловался куревом.

— На то есть отец с матерью. А рукам воли не давай.

— Я не учитель, мне можно, — сказала Поля.

Она вырвала у него из рук стакан и вышла вон. Романенко встал, смешно покрутил головой; лицо у него было добродушное.

— Вот и познакомились. Если что надо для школы, чем можно — помогу. Учтите, — я в родительском комитете. Нина Николаевна говорила, что у вас есть мечта организовать питание для детишек.

— Безобразие! — сказал Ломов. — Ребята проводят в школе по полдня и не могут выпить стакана чаю. В младших классах доходит до головокружения. Неужели трудно привезти хлеба, пирожков?..

— Да, господи! — сказал Романенко. — Об чем речь? Дворцы строим, а тут — пирожок!..

Он пожал руку директора, задержал её на мгновенье в своей и, пригнувшись в дверях, вышел. Из кухни донёсся его смех, хлопнула дверь, заржал жеребец у крыльца, но стука копыт не раздалось.

Через полчаса к Ломову прибежала Нина Николаевна. С тех пор, как он поселился здесь, она не бывала в этом доме. Сейчас она вошла, сохраняя на лице то сухое официальное выражение, которое носила в учительской.

— Я предполагала, — сказала Нина Николаевна, остановившись посреди комнаты, — что решения директора должны быть согласованы со мной. Если учитывать, конечно, что я продолжаю быть заведующей учебной частью.

Он растерянно посмотрел на неё, поднялся с дивана и застегнул воротник рубахи.

— А разве я…

— Вы собираетесь исключить из школы ученика десятого класса, абсолютно не представляя себе всех пагубных последствий этого поступка. Мы учили мальчика девять лет. Коллектив несёт полную ответственность за его воспитание…

Сквозь раскрытую дверь она увидала тумбочку во второй комнате, полотенце на гвоздике и изголовье никелированной кровати. Всё это было расположено в том же знакомом порядке, что и при Алексее Фёдоровиче.

У неё зашумело в ушах и сильно застучало сердце. И, чтобы перекричать этот стук, она не стала слушать, что говорил Ломов. Ненавидя его за то, что он живёт в этом доме, Нина Николаевна сказала:

— Вам не дорога́ честь школы! Вы не знаете её традиций…

Вероятно, у неё дрожали губы, потому что лицо Ломова стало участливым.

— Да я ничего не собирался делать без вашего ведома, — сказал он совершенно искренне. — Я только убеждён, что честь школы и её традиции не украшаются Петей Романенко.

— Время покажет, кто украшает школу и кто её уродует!

Сказав громким голосом ещё несколько колкостей и обретя в этом спокойствие, она ушла.

«Сам виноват, — с тоской думал Ломов. — Не умеешь себя поставить, вот на тебя и орут…»

Увидели бы институтские ребята, друзья по комитету, как Серёжка Ломов, которого все они считали принципиальным и дельным парнем, позорно теряется в присутствии своего завуча. Наверное, они сказали бы что-нибудь вроде того, что новое всегда борется со старым, что именно в этом и заключается диалектика нашей жизни, а Митька Синицын с филфака, размахивая длинными руками и переполняя комнату гудящим голосом, произнёс бы речь о том, как должен вести себя герой нашего времени.

Лёжа в постели, в темноте, Ломов стал придумывать речь против себя, вроде бы её произносил Митька Синицын. Там было и угрожающее раздвоение личности, и боязнь трудностей, и потеря принципиальности…

«Дурак ты, Митька!» — рассердился вдруг Ломов и вскоре заснул.

4

Оказывается, нисколько не легче, когда знаешь, как называются твои собственные недостатки.

Пошли дожди. Из мутного неба лилось не переставая. Задувал ветер, холодный и сырой.

Как Поля ни старалась, а к концу дня полы в школе были изгвазданы грязными сапогами. Мокрые курточки и пальтишки ребят висели в классах на вешалке; они просыхали за время уроков, и от этого в классе стоял кисловатый запах вымоченной шерсти.

Пока Ломов находился в школе, время шло быстро. Он давал свои уроки, подписывал ведомости, банковские чеки, прикладывал к разным бумагам печать, которую носил в кармане в круглой металлической коробочке, отправлял отчётную документацию в Курск, в Поныри, звонил по телефону, — словом, занимался всем тем, чем положено заниматься директору школы.

И, что бы Ломов ни делал, он слышал шипенье дождя на улице, словно там бесконечно жарили что-то на сковороде.

Учителя уже привыкли к новому директору и не замечали его. Он отлично видел это; даже походка и голос его стали какими-то тихими, вроде бы он и сам старался быть незаметным.

Часам к пяти школа пустела.

Нырнув с крыльца в мокрые и грязные сумерки, Ломов прибегал домой.

Поля ставила на стол кастрюлю с чаем, сковороду жареной картошки, липкие конфеты в блюдце. Он ел молча, нехотя, задумываясь.

— В Ленинграде, наверно, кушали разносолы, — говорила Поля.

Она зажигала керосиновую лампу и вешала её над столом. Сперва в кухне делалось вроде бы светло, но затем глаза привыкали к свету и утомлялись от его малой силы.

В окружающей глухой тишине шум дождя становился слышнее. Ветер посвистывал в сенях и ухал железом на крыше; подрагивали оконные рамы; сквозь стёкла не было видно ни огонька, ни звёздочки на небе.

Поев, Ломов тут же за столом читал газеты. Огромная жизнь обрушивалась на него, — перекрывали Волгу, работали на льдине, побеждали на всемирных фестивалях…

Он сидел в этой кухне на краю земли, и ему было стыдно, что он думает, что сидит на краю земли. Он выискивал в газетных листах сообщения и корреспонденции о Ленинграде. Как бы они ни были скучны, даже одни названия знакомых улиц и тешили его и заставляли тосковать.

Не получалось у него с работой. Всё было не так, как он предполагал.

И золотушная керосиновая лампа, и на многих избах соломенные крыши — на них лежали старые колёса, куски рваного железа, чтобы ветер не разметал солому — и этот бесконечный унылый дождь, и отсутствие учебников, и то, что для дальних ребят нет интерната, и Нина Николаевна, и тысяча других неприятных неожиданностей, всё это не вязалось с тем, что он видел в кино, проходил в институте, читал в романах.

Он перелистывал толстую книгу — «Справочник директора школы», где на пятистах страницах были напечатаны приказы министра просвещения и, как сказано на титульном листе, — «другие руководящие материалы». Из этих руководящих материалов Ломов узнал, что буквы в тетрадях ребят должны писаться под углом в 65–70 градусов, расстояние от классной доски до первой парты должно быть 200–275 сантиметров, а в школьных буфетах следует осуществлять контроль за качеством имеющихся продуктов.

Ломов ходил по комнате, садился за стол, читал, думал, а вечер всё длился и длился, и дождь всё шлёпал и шлёпал за окном.

Он научил Полю играть в шашки; она сидела против него со слипающимися глазами, зевая во весь рот, и проигрывала одну партию за другой.

— Вы бы хоть думали! — сердился Ломов. — Я же три штуки беру сразу…

В один из таких вечеров Ломову стало вдруг страшно. Он вскочил со стула, накинул пальто, висевшее на верёвке над плитой, и выбежал на улицу.

Тьма стояла непроглядная. Скользя ногами по грязи и придерживаясь рукой за холодные и мокрые доски своего дома, Ломов обошёл его и посмотрел в том направлении, где были дома учителей.

Часто, как пулемёт, затявкала собачонка из-под крыльца Нины Николаевны. Света в её окнах не было. Подальше, справа, светилось окошко Татьяны Ивановны. Проваливаясь в лужи, он добрёл до её дома, нащупал рукой дверь и постучался. Никто не ответил. Он нажал на щеколду, толкнул дверь. В сенях было темно. Слышно было, как в комнате громко разговаривают. В темноте Ломов с грохотом опрокинул табурет, на котором что-то стояло и, упав, покатилось по полу.

— Кто там? — спросил испуганный голос, и на освещённом пороге показалась Татьяна Ивановна.

— Это я, — сказал Ломов. — Кажется, я тут наделал делов… Извините, пожалуйста…

В комнате за столом пили чай рыжий Лаптев и старушка, его мать. Очевидно, у директора был очень смешной вид, потому что физик рассмеялся.

— Завтра, Таня, приходите обедать к нам: супа вашего уже нету!..

Ломов совсем растерялся и забыл ту выдуманную причину — кажется, попросить чернила, — по которой решил зайти в этот дом.

— Вы его не слушайте, — сказала старушка. — Он у меня озорник… Танечка, я налью гостю чаю.

Лицо Татьяны Ивановны было нелюбезное, но у Ломова не хватило силы уйти отсюда. Здесь было светло — лампа, что ли, была больше — и сидели люди, с которыми он мог поговорить.

— А я как раз нынче о вас рассуждал, — сказал физик, когда Ломов сел за стол. — Мама, ты меня не толкай ногой, я ничего лишнего не скажу… Поживёте вы у нас, Сергей Петрович, наломаете дровишек и махнёте отсюда… — И, рассердившись, словно это уже случилось, Лаптев добавил: — Только ехали б уж поскорее, голубчик!

— Геннадий, уймись сейчас же! — строго сказала старушка.

Физик посмотрел на мать; лицо его стало мягким, он улыбнулся и погладил её по руке.

Ломов не обиделся. Как ни странно, оттого, что Лаптев набросился на него с ходу и сделал это с таким неприкрытым раздраженьем, Ломов почувствовал вдруг расположение к этому пожилому рыжему физику, который так ласково побаивался своей дряхлой матери.

— Вы убеждены, что я непременно уеду? — спросил Ломов.

— Мама, ты видишь, он сам!.. — сказал физик.

— И почему наше Грибково такое несчастное! — воскликнула вдруг Татьяна Ивановна.

Рыжий физик поперхнулся чаем и закашлялся. Старушка ударила его маленьким кулачком по спине.

— Потому что чёрт знает чему и как учат в институте! — сказал он, утирая слёзы. — Надо полагать, ваши друзья в Ленинграде провожали вас сюда, как героя? Как же, в село поехал! Курская губерния, край непуганых птиц!.. У нас любят вокруг нормального закономерного поступка юноши создать ореол героизма. Приучили! На меньшее, чем на геройство, у молодого человека и рука не подымется! Мараться, видите ли, неохота… Один — Чапаев, другой — Нахимов, третий — академик Павлов… А не желаете ли, голубчик, быть просто Иваном Ивановичем Ивановым? Ежели Иван Иванович порядочный человек и честный работник, то это не мало!.. Внушили юношеству, что каждый может греметь на всю страну. Он с пелёнок и готовит себя к этому грому. А потом головой вниз — кувырк!.. Уезжайте вы отсюда, голубчик. Смотреть на вас в школе тошно, — каким-то жалобным тоном закончил он.

— Мне и самому тошно, — сказал Ломов. — Только я думал, что это со стороны не так заметно…

— Заметно, заметно, — успокоил его Лаптев. — На моей памяти у нас в школе не первый директор, привыкли разбираться…

— И при всех директорах вы громко разговариваете дома за чаем и молчите на педсоветах?

Лаптев дёрнулся на стуле, словно его толкнули в спину. Старушка тихо сказала: «Получил?». Татьяна Ивановна хмуро посмотрела на Ломова.

— А вам известно, товарищ директор, мнение начальства об учителе Лаптеве? — спросил физик. — Поинтересуйтесь моим личным делом. И ежели что останется неясным, то дополнительный материал соберёте у завуча и в Курске у Валерьяна Семёновича Совкова… Вероятно, они расскажут вам, как я неоднократно порочно выступал на районных и областных конференциях. Правда, мамаша?

Он наклонился и поцеловал у старушки руку.

Почувствовав, что его присутствие становится тягостным, Ломов встал, поблагодарил за чай и спросил, нет ли у Татьяны Ивановны чернил.

На улице всё так же лил дождь.

5

Порой бывает так, что хочешь отремонтировать в машине какую-нибудь мелочь, и вдруг выясняется, что все главные узлы никуда не годятся.

Ломов ещё не освоил всего механизма Грибковской школы, он ещё бродил в потёмках, замечая только то, обо что стукался лбом.

Ему было больно видеть, как плохо устроена жизнь многих ребят, живущих по шесть дней в неделю без семьи. Сам не избалованный щедрым детством, он в душе удивлялся тому, как удаётся этим детям хорошо учиться и с каким сокрушительным желанием они это делают.

Иногда по утрам он стоял у порога школы и смотрел на ребят, взбирающихся со всех сторон по гребням холма. Часто попадались на глаза маленькие фигурки младшеклассников. В старой отцовской или материнской обуви, иногда без чулок, малыши размахивали драными полевыми сумками, парусиновыми портфельчиками, связками книг и весело кричали ещё издалека:

— Здравствуйте, Сергей Петрович!

Быть может, странно, что именно в эти минуты, когда Ломова одолевали грустные мысли, он больше всего радовался, что избрал профессию сельского учителя.

А невесёлые мысли приходили потому, что нестерпимо хотелось тотчас же одеть этих ребят, хорошенько умыть, накормить их чем-нибудь особенно вкусным…

С завучем отношения портились. Даже когда она к нему не обращалась, он чувствовал на себе её тяжёлый, язвительный взгляд. Нина Николаевна считала, что молодой директор запустил учебно-методическую работу и чрезмерно увлекается бытовыми и внешкольными вопросами…

На одном из педсоветов в конце первой четверти завуч резко возразила против воскресного похода старшеклассников в лес за грибами.

— Мы выпускаем не путешественников, Сергей Петрович, и не клубных затейников, а грамотных людей. В старших классах двадцать процентов двоек, а они у вас в хоре поют.

— У нас скучно, — сказал Ломов.

— У нас не цирк, а школа, — отрезала завуч. — Получается так, что ученик, желая попасть в какой-нибудь танцкружок, наспех исправляет свою двойку, не вкладывая в это никакого смысла. Он старается не потому, что это нужно Родине, а затем, что это сулит ему развлечение. И ещё я хотела сказать вам, Сергей Петрович, в присутствии всего учительского коллектива: ваше личное участие в школьной самодеятельности безусловно подрывает авторитет. Если директор будет танцевать вприсядку под баян, основы воспитания колеблются…

Вскоре после этого педсовета Ломова вызвали в облоно. Его не было в кабинете, когда звонили из Курска, и вызов передала ему Нина Николаевна. Хотя она и сказала, что не знает, по какому поводу его требуют в город, но её блёклые глаза торжествовали.

На другое утро Ломов шёл по травянистой обочине большака, выбирая места посуше, когда его нагнал Романенко в своей рессорной бричке.

— Хозяину привет! — крикнул он, сдерживая жеребца. — Куда путь держим?

— На станцию, — ответил Ломов.

— Бедность наша, — сказал Романенко. — У директора школы коня нету! Обзаводиться надо, товарищ Ломов…

Он легко на ходу выпрыгнул из брички, швырнул вожжи на сиденье и пошёл рядом.

— Пройдёмся маненько…

Они шли некоторое время молча.

— Как с интернатом? — спросил Романенко. — Лес достали?

— Пока нет, — хмуро ответил Ломов.

— Фондовый товар, — вздохнул Романенко. — Я так полагаю, городскому человеку в наших условиях трудно. По Ленинграду не скучаете?

— Нет.

— Был я один раз в Ленинграде. Четыре года назад. В сорок шестом. Культурный город. Каждый камень помнит исторические события. С харчами было в сорок шестом туговато. А нынче, я полагаю, всего — завались?..

От Романенко душно пахло луком и тем стойким запахом вина, который уже не зависит от того, пил ли он час назад или неделю назад.

— Теперь такой вопрос, — сказал он, как всегда загадочно, перескакивая с одного на другое, — привезут тут на той неделе в одно место телеграфные столбы. По стандарту они не подойдут. А лес сухой, выдержанный, в аккурат для вашей пристройки…

— Послушайте, — остановился Ломов. — Вы для чего мне всё это рассказываете?

Романенко тоже остановился; наклонив голову, он высморкался в грязь.

— Исключительно для пользы дела.

Лицо у него было привычно добродушное и бесхитростное.

— Если вы думаете, — сказал Ломов, — что телеграфные столбы могут повлиять на успеваемость вашего сына…

— Боже спаси! — крикнул Романенко, замахал руками и рассмеялся. — Та разве ж я не понимаю?.. И думки такой не було!

— Вот и хорошо. А теперь я хотел бы побыть один. Мне нужно собраться с мыслями.

— Бувайте, — сказал Романенко.

Он всегда переходил на полурусский-полуукраинский жаргон, когда у него что-нибудь не удавалось.

Бричка исчезла за бугром.

В поезде Ломов составил список дел, которые ждали его в Курске.

С ним происходила странная вещь: он сам чувствовал, что, чем больше реальных осложнений возникало на его пути, тем он становился упрямее. Обнаружилось вдруг, что, разозлившись, Ломов гораздо больше владеет собой, своими мыслями, чем в обычном состоянии. Он видел, что с тех пор, как ему удалось определить своих друзей и врагов, жизнь в Грибкове стала осмысленнее.

Обежав в Курске до обеденного перерыва все необходимые места и нагрузившись покупками для школы, уставший и голодный, он пришёл в облоно. На лестнице его встретила толстенькая инспекторша Угарова. Не заметив его, она спускалась по ступенькам, низко наклонив голову, словно рассматривая носки своих бот.

— Здравствуйте, Елизавета Михайловна! — весело крикнул Ломов.

Она вздрогнула и подняла заплаканное лицо.

Угарова изредка бывала в Грибковской школе. Ломову нравилась её застенчивость и то, что она не корчила из себя начальство.

Увидев сейчас её заплаканные глаза, он участливо спросил:

— Что с вами, Елизавета Михайловна?

Она попыталась улыбнуться.

— Ничего… Просто так. Поругалась… Мало работаю с вами…

— Со мной?

— Двоек у вас много, вот мне и влетело.

— От Валерьяна? — спросил Ломов.

Угарова кивнула.

— Гораздо легче поймать за руку вора, — со злостью сказал Ломов, — чем ограниченного человека. Они какие-то шарообразные, не за что ухватиться…

— Я сама сколько раз об этом думала, — сказала Угарова; слёзы уже высохли на её румяных щеках.

Она пошла вниз и, спустившись до следующей площадки, крикнула:

— Держитесь! Сейчас и вам влетит…

В просторной комнате сектора школ столы инспекторов пустовали. Только за кадкой с фикусом сидел Валерьян Семёнович. Он был, как всегда, опрятен, в ярко начищенных ботинках; на столе перед ним лежали остро отточенные карандаши.

— Прошу садиться, — сказал он Ломову и подождал, покуда тот сложил свои покупки на пол и сел боком у стола. — Ну-с, рассказывайте.

— Что именно? — спросил Ломов.

— Мы направили вас, как молодого специалиста, на руководящую работу. Помнится, что перед вашим отъездом я дал вам ряд советов…

— Возглавить коллектив, — подсказал Ломов.

Валерьян Семёнович удовлетворённо наклонил седой ёжик.

— Консультироваться с завучем, — подсказал Ломов.

Валерьян Семёнович снова кивнул.

— Картина, которую мы имеем, — он придвинул к себе и раскрыл одну из папок, — после двух с половиной месяцев вашего руководства, крайне неутешительная. Процент неудовлетворительных оценок учащихся угрожающий. Я уже имел беседу с инспектором Угаровой, которая так же несёт полную ответственность…

— Угарова тут ни при чём, — сказал Ломов.

— …за положение, сложившееся в вашей школе, — продолжал Валерьян Семёнович. — Главным мерилом, которым мы пользуемся при оценке работы учителя, является успеваемость учеников в его классе. И с этих позиций работа Гулиной и Лаптева подлежит серьёзнейшему осуждению. Вы же, вместо того, чтобы поставить своевременно вопрос на педсовете и дать ему должную оценку, пошли на поводу у отсталой части коллектива…

Валерьян Семёнович говорил ровным накатанным голосом, словно текст был давно заучен им наизусть, и только в некоторых местах ему приходилось вставлять фамилии, как делается это в повестках, где для фамилий оставляются пустые места.

«Да что ж это такое! — думал Ломов. — Почему я должен слушать весь этот вздор?»

И ему припомнился вдруг чеховский рассказ «Спать хочется». От мысли, что он похож сейчас на замученную девчонку, которая может броситься на заведующего сектором школ, ему стало и горько и смешно.

Он стал смотреть, как закрывается и открывается рот Валерьяна Семёновича. Очевидно, Ломов пропустил несколько фраз, потому что услышал внезапно фамилию Романенко.

— …исключение Романенко, имейте в виду, не утвердим. А ваше чрезмерное увлечение внеучебными и бытовыми вопросами может повлечь за собой серьёзные последствия, вплоть до строгого выговора на первых порах.

Валерьян Семёнович передохнул.

— Я могу ехать? — спросил Ломов, наклоняясь за своими покупками.

— То есть, как ехать?

— Мне показалось, что вы закончили.

— Допустим. Но я не слышу вашей реакции, вашего отношения… — Вынув гребёнку из чехла, Валерьян Семёнович причесался, посмотрел её на свет, дунул на неё и спрятал в карман.

— Вам нужны проценты для отчёта, — неожиданно грубо сказал Ломов. — Судить об учителе по количеству двоек — это вздор. Лаптев отличный преподаватель, он ставит двойки потому, что честен…

— Я попросил бы вас выбирать выраженья, — произнёс Валерьян Семёнович, и Ломов увидел выпученные, оскорблённые и испуганные глаза заведующего.

— Я ещё совсем не умею работать. Это очень трудно — быть директором. И выговор я наверняка заслужил… Но только вовсе не за то… Вы меня не научите врать. У нас нет при школе интерната. По-вашему, это просто «бытовой вопрос». Вечерами ребятам некуда деться, нечем заняться, и это у вас называется «внеучебный вопрос»… А если есть учителя, которых всё это беспокоит, у которых это болит, и они хотят, чтобы детям лучше, разумнее жилось, то вы бросаетесь к ведомости и считаете двойки!.. Романенко надо выгнать из школы! И не только потому, что он бесполезен, а потому, что он вреден. Ложь складывается из тысячи мелочей. Если ребята каждый день видят, что рядом с ними сидит такой ученик, то они не верят ни мне, ни вам. Они понимают, что это не зря. За этим тоже ложь! Они видят, как его батя вертится вокруг директоров… Ну как вам не совестно! Ведь вы же всё это знаете лучше меня!.. Для того, чтобы зло искоренить, надо его назвать. И не только по фамилии, как частный случай, а как явление!..

— Интересно мы заговорили, — сказал Валерьян Семёнович. — Видимо, товарищ Лаптев успел провести с вами серьёзную работу.

Завсектором встал и опёрся длинными пальцами о стол.

— К сожалению, я сейчас не располагаю временем полемизировать с вами. Очень жаль, что кадры ленинградского пединститута так легко поддаются чуждым влияниям. Мы постараемся сделать из этого соответствующие выводы.

Он произнёс это царственно-глупым голосом. Ломов быстро собрал свои пакеты и вышел не попрощавшись.

6

Вероятно, можно по-разному прийти к тому, что, попав в новое место, начинаешь ощущать его своим домом. Проще всего, если человек удачлив на новом месте; всё идёт гладко, он быстро привыкает к людям, к своей работе, к окружающей природе. И он начинает любить свою удачу, но ему кажется, что он привязался не к ней, а к новой жизни.

Если так случается, то эта привязанность непрочна и недолговечна.

С Ломовым было иначе. Общепринятое понятие «дома» вообще не играло большой роли в его жизни. Лет с девяти, с войны, он жил сперва в детских домах — родители погибли в блокадном Ленинграде, — а затем в институтском общежитии. Он привык за долгие годы к многолюдности вокруг себя.

Пустота, в которой он оказался поначалу в Грибкове, ошеломила его.

Здесь тоже было многолюдно, но как-то безлично: казалось, что никогда не удастся запомнить каждого человека в отдельности. Ломов поздно сообразил, что с этим не надо торопиться, и поэтому много времени у него пропало зря. Торопясь, он даже записывал в свою карманную книжку против фамилий учеников и учителей их внешние приметы:

«Рыжий», «Толстый», «Маленький», «Длинная»…

Это ничего не давало; он запутался и бросил.

Увидев вокруг совсем не то, к чему он был готов, Ломов дрогнул. Его испугала собственная беспомощность.

Ему казалось, что людям органически свойственно стремиться к хорошему и осуждать плохое. Столкнувшись с Ниной Николаевной, он сперва не понял её, потом медленно удивился, что она такая, и только затем сообразил, что она — зло.

Это зло было трудно уловимо, потому что опиралось на правила, в которых Нина Николаевна была сильнее, чем Ломов.

Когда в школу приезжали представители из района или из области, Нина Николаевна водила их по зданию, удивительно умело рассказывая. Если они интересовались пионерской работой, то завуч приводила их в маленькую комнатку, где на книжном шкафу стоял большой пароход, склеенный из папиросных и спичечных коробков. Школьный лаборант когда-то, давным-давно склеил на глазах у ребят этот линкор, и с тех пор он являлся символом пионерской работы.

Из шкафа добывались толстые тетради; каждая тетрадь была литературным журналом класса за год. В журнале было по два стишка: одно к первому мая, другое — к седьмому ноября. Передовая статья посвящалась началу нового учебного года, заключительная — подготовке к экзаменам. В середине была заметка о Парижской Коммуне и о том, что на уроках стыдно пользоваться шпаргалками. На последней странице был нарисован почтовый ящик.

— Литературные журналы — это наша традиция, — объясняла Нина Николаевна.

Затем она вела гостей в школьные теплицы; они назывались опытными. Здесь росли огурцы, помидоры и капуста. Помещение было маленькое, поэтому представители, наклонив голову, останавливались в дверях. Зимой от печурки было жарко. Топила печурку Поля. Ухаживала за овощами тоже она: завуч боялась, что ребята помнут рассаду.

— Теплицы — это наша традиция, — объясняла Нина Николаевна.

Она показывала на ульи Лаптева, на деревья под окнами учительницы начальных классов, на старый сад, высаженный здесь ещё во времена двухклассной деревенской школы. Как вода, которая принимает форму любого сосуда, куда она налита, так и Нина Николаевна, разговаривая с начальством, умела «наливаться» в желаемые формы. Она была на хорошем счету, ибо во всём, что она произносила, ничто не беспокоило слуха.

Выговор не заставил себя ждать. Дней через десять после приезда Ломова из Курска в школу пришёл приказ, напечатанный на папиросной бумаге, где за подписью завоблоно объявлялось, что директору Грибковской средней школы ставится на вид за то, что он «не сумел возглавить коллектив и мобилизовать его на борьбу за повышение успеваемости учащихся».

— Ну вот и первое боевое крещение, — сказал Лаптев. — Поздравляю вас, Сергей Петрович!.. Гораздо почётнее получить от Совкова выговор, чем благодарность.

Эта папиросная бумага не произвела на Ломова того впечатления, которое ожидала завуч.

Прочитав приказ, директор спросил у неё:

— Я, к сожалению, не в курсе дела: это полагается вывешивать в учительской?

— Этим полагается руководствоваться, — ответила Нина Николаевна.

Вечером был созван педсовет.

Поля подметала коридор и слышала, как Ломов читал приказ. Она села у дверей учительской под часами-ходиками, но слушать мешал топот ног во втором этаже: там собрались ребята.

Голоса из учительской доносились урывками. Что-то длинно и быстро говорила Нина Николаевна. Потом раздался хрипловатый голос Лаптева; Поля слышала, как он сказал:

— Наша святая обязанность — не осуждать Сергея Петровича, а поддержать его. Циркуляры подобного рода очень часто ведут к тому, что сведения, посылаемые в область, становятся лживыми. Для того, чтобы угодить начальству, мы повышаем оценки. И это уже не борьба за успеваемость, а дело совести учителя. Так же как дело нашей совести — условия, в которых находится школа…

По лестнице со второго этажа, осторожно ступая, спустились несколько старшеклассников. Они пошептались, мешая Поле слушать, потом, так же на цыпочках, подошли к ней, и староста десятого класса, Надя Калитина, шёпотом спросила:

— Тётя Поля, Сергею Петровичу попало, да?

— Через вас мучается, — сказала Поля.

— Я говорила! — яростно обернулась Надя Калитина. — Это всё Нинка наделала…

Поля замахала на них руками — она знала, что Нинкой старшеклассники называют завуча — и прогнала их от дверей…

Ломов вышел из школы позднее всех. Он нарочно долго возился у себя в кабинете, чтобы успокоиться после педсовета. Его приглашали пить чай и Гулина, и Лаптев, и тихая учительница начальных классов, но ему хотелось побыть одному.

Прежде чем выйти из школы, он обошёл классы в первом этаже. Несмотря на то, что парты были пусты и начисто вытертые доски блестели, освещённые луной, он вдруг почувствовал, что стоит перед лицом народа, которому обязан всей своей жизнью и которому ещё ничего не отдал взамен. В голову лезли высокие слова, но от них не становилось жарко спине. И было, к сожалению, ясно только одно: работать он ещё не умел.

На улице, когда Ломов сошёл с крыльца, — из-под акаций двинулись к нему фигуры ребят. Он не различал их лиц в полутьме. Чей-то знакомый голос сказал:

— Сергей Петрович, можно вас спросить?

И, не дождавшись ответа, тотчас же взволнованно спросил:

— Сергей Петрович, вы не уедете от нас?

Заяц

1

В шестом «В» классе на контрольной по русскому языку случилась неприятность. Толя Кравцов подсунул учительнице изложение рассказа «Хамелеон», написанное не на уроке, как полагалось, а заранее, дома.

Узнав об этом от ребят, старшая пионервожатая вызвала к себе председателя совета отряда.

— Что у вас происходит с Кравцовым? — спросила она, как только Вася Нилин переступил порог комнаты.

— Лодырь, — сказал Вася. — Он нам весь отряд портит.

— Ты у него дома был?

— Очень мне нужно к нему ходить! Я таких людей не перевариваю.

— Ты брось! — строго оборвала его Катя. — Что значит «перевариваю» или «не перевариваю»? Ты — председатель совета отряда.

— Я с ним тыщу раз говорил… Он нормального разговора вообще не понимает… Екатерина Степановна, — неожиданно тоненьким, умоляющим голосом завёл Вася, — вы у нас в школе недавно… Это не только я прошу, все ребята просят: переведите его в шестой «Б». Там, знаете, какой сильный отряд! Там ему дохнуть не дадут…

— Глупости! — сказала Катя. — Подумаешь, какая сила Толя Кравцов, сладить с ним нельзя!.. Вы просто пасуете перед трудностями.

— Никто не пасует, — обиделся Вася. — Мараться неохота…

Катя пристально посмотрела на Нилина, и он, покраснев, опустил глаза.

— Мне очень не нравится, как ты разговариваешь. Кажется, я начинаю понимать, почему у тебя в отряде слабинка.

— Я пошутил, — мрачно сказал Вася.

— «Мараться», «не перевариваю»… — ещё раз жёстко повторила его слова Катя. — Может, ты устал быть председателем совета?

— Я не устал, — испуганно ответил Вася.

— Ты руководитель коллектива. А самый слабый коллектив сильнее самого сильного человека.

«Ой, кажется, это не очень правильно, — подумала Катя. — Надо будет справиться в райкоме комсомола».

— Мы его в газете продёрнули, — сказал Вася. — Специально в отделе «Колючки». У него, знаете, Екатерина Степановна, какая главная беда? Он — маменькин сынок. С ним не так-то просто, Екатерина Степановна.

— И с тобой не просто, — ответила Катя. — И со мной не просто.

— Ну да!.. Вот уж нет! Со мной проще пареной репы. Мне только объясни…

— Не хвастай. — Катя поморщилась. — Вы Кравцова на совет отряда вызывали?

— Мы его драили в прошлой четверти.

— Не «драили», а обсуждали поведение, — снова поправила его Катя, хотя ей самой и нравилось это выразительное морское слово «драили».

— Никак не отучусь, — сознался Вася. — Засорил язык… Может, Екатерина Степановна, вы поговорите с Кравцовым сами? Я могу сейчас его позвать…

Он рванулся к дверям, но Катя остановила его.

— Погоди. Вот как мы сделаем. Назначь на завтра совет отряда. Поставьте всего один вопрос: о поведении Анатолия Кравцова. Только подготовься, Вася, как следует, серьёзно…

— Я могу отругать его без всякой подготовки.

— Сделаешь так, как я тебе говорю. Совет отряда собери не в школе, а у Толи дома.

— Где? — не понял Вася.

— Дома у Кравцова. Предупреди его, что завтра в шесть вечера вы придёте к нему домой.

— В гости? — выпучил глаза Вася.

— Не в гости, а провести совет. Повестку дня не объявляй ему заранее.

— Ой, Екатерина Степановна, я что-то не понимаю!.. У него же мать дома. Как же мы при ней?.. Она нас как шуганёт!

Он поспешно поправился:

— Прогонит.

— Не прогонит. Пригласи её присутствовать, попроси высказаться. И чтоб завтра же он извинился перед Еленой Яковлевной. Справишься? — спросила Катя, глядя ему прямо в глаза.

— Не справлюсь, — ответил Вася.

— Только попробуй! — погрозила она ему пальцем.

Он вышел из пионерской комнаты злой и мрачный, как чёрт. Эта новая вожатая на ветер слов не бросает. Ещё поставит вопрос на совете дружины — можете не сомневаться! Из-за этого Тольки будешь отдуваться, как миленький… Завтра, значит, не придётся обедать вместе с отцом; сегодня же надо предупредить его, что борщ будет за окном, а жаркое в духовке. Будь он неладен, этот Толька!

Вася тяжело вздохнул. Через год он собирался подавать заявление в комсомол. Подашь с этим Кравцовым, как же, он тебя так подведёт, что не обрадуешься!.. А насчёт коллектива она правильно сказала; может, записать это в ту тетрадку, где он собирает разные выдающиеся мысли?

Мимо пробежал по коридору Петя Новиков. Вася схватил его за рукав:

— Стой!

Петя, очевидно, очень торопился — он вырвался из рук и побежал дальше.

«Хороша дисциплинка! — горестно подумал Вася Нилин. — Останавливаешь редактора стенной газеты, а он летит как угорелый».

До звонка на последний урок оставалось минуты три. Вася медленно шёл к своему классу, и всё, что он встречал по пути, ему нынче не нравилось. Малыши из младших классов подвёртывались под ноги. Одного из них Вася остановил и строго спросил:

— Ты зачем орёшь?

Вася был большого роста, а первоклассник совсем маленький, конопатенький, щуплый.

— Дяденька, — взмолился он, — я не ору, я пою…

— Певец нашёлся, — проворчал Вася. — Чтоб я этого крика больше не слышал, — понял?

Малыш кивнул два раза подряд, чинно отошёл шага на три, потом обернулся, показал язык и задал такого стрекача, что Вася сокрушённо улыбнулся.

«Возни с ними! — подумал он. — А Тольку Кравцова, пропади он пропадом, я лично недосмотрел»…

2

Узнав от сына, что вечером к нему придут товарищи, Анна Петровна обрадовалась и всполошилась. Толя, правда, сказал, что дома состоится какой-то сбор совета, но Анна Петровна не обратила на это внимания. Она знала только одно: придут дети, и надо их как следует принять.

К Толе редко заходили друзья. Забегали случайно кто-нибудь со двора или из школы, Толя показывал им свои марки, велосипед, духовое ружьё; приводил из кухни старенькую собаку — лайку Кляксу — и демонстрировал всё, что она умела делать. Мальчики выражали своё удивление и восторг, но дружба не клеилась.

Да Толя и не чувствовал никакой особенной необходимости в постоянных друзьях — он любил слушателей. До тех пор, пока ребята удивлялись его рассказам и проделкам, они были ему интересны; если же у него не было никаких сногсшибательных новостей, которыми он мог бы поразить приятеля, Толе становилось скучно. От скуки он начинал привирать; врал замысловато, но неумело. Его безжалостно ловили на бессмысленном вранье, он отбивался, сколько мог, однако приятели, с презрительной усмешкой, редели.

Порой, выйдя из дому в школу с твёрдым намерением начать новую жизнь, он неожиданно для себя сворачивал в сторону; сами ноги несли его не туда, куда нужно. Разумеется, для этого тут же всегда подбирались веские основания. Так уж невольно получалось, что от дома до школы ему приходилось преодолевать невероятные препятствия.

Накануне контрольной по русскому языку Толя, насвистывая, спускался утром по парадной лестнице; свой портфель он вёл по перилам, чтобы зря не таскать тяжести. Перед тем как выйти на улицу, он заглянул во двор: там фырчал грузовик, дворник сбрасывал с машины берёзовые дрова. На каменной тумбе у ворот сидел трубочист. За широким брезентовым поясом у него торчала круглая ложка с длинной ручкой и свисал на верёвке чёрный шар.

— Вы у нас на крыше были? — вежливо спросил Толя.

Трубочист повёл на него белками глаз и сухо ответил:

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Толя хотел было спросить, сколько метров в верёвке трубочиста и страшно ли на крыше, для того, чтобы потом рассказывать ребятам, что он туда лазал, но у трубочиста был такой свирепо-чёрный вид, что Толя не решился.

За углом в переулке знакомая девочка выгуливала молодую овчарку.

— Плохо дело с твоей псиной, — сочувственно сказал Толя.

— А что?

— Левое ухо лежит.

— Ну и что, ну и пускай.

— Охота была держать дворнягу.

— А я её люблю, мне совершенно неважно.

Она погладила щенка и отошла в сторону.

— Дело твоё, — крикнул вдогонку Толя. — Но учти, что на той неделе дворняг будут отбирать: от них блохи в городе разводятся.

До школы оставалось три квартала. Мимо промчалась большая, крытая фанерой машина, оставляя после себя сдобный запах. Потом, тарахтя и пыля снегом, прошёл по трамвайным рельсам снегоочиститель, вертя перед собой по земле длинную, круглую колючую щётку.

Подле углового дома тротуар был загорожен досками: с крыши сбрасывали толстые сосульки. Толя пролез под досками и пробежал по опасному тротуару, чтобы испытать своё мужество.

«Только я прополз, а оно как жахнет сзади и перед самым моим носом!» — шептал он фразу, которую скажет ребятам тотчас же при входе в класс.

Из ворот выносили обёрнутый рогожей рояль. Толя положил свой портфель у стены и примостился помогать с краю. Когда он понатужился и взялся за дело, работа пошла спорее.

Рояль взгромоздили на машину, шофёр сказал Толе: «Не болтайся под ногами» — просигналил и уехал.

Теперь до школы оставалось два квартала.

Из-за угла, широко шагая, вышла рота солдат. Барабанщик гулко ударил в барабан, пронзительно запели серебряные трубы, и сразу стало похоже на праздник; праздник уходил всё дальше и дальше и наконец печально затих.

У края тротуара стоял слепой, легонько постукивая палкой по обочине и прислушиваясь, как птица, к городскому шуму. Толя взял его за локоть и перевёл на другую сторону.

— Спасибо, товарищ, — сказал слепой. — Это что, сейчас сапёры проходили?

— Сапёры, — ответил Толя, желая сделать слепому приятное.

Толя пропустил его вперёд и потом, закрыв глаза, попробовал шагнуть, раз, другой. Он сразу же споткнулся. Быстро нагнав слепого, Толя снова взял его за локоть:

— Я вас провожу, хотите?

— Да нет, не надо, мне больше дороги не переходить.

До школы оставался один квартал.

Пустой троллейбус стоял неподалёку. Водитель, подпрыгивая на мостовой, дёргал соскочивший бугель за верёвку, пытаясь навести его на провод. Водитель взобрался, наконец, по лесенке на спину троллейбуса, но, когда уже был наверху, верёвка выскользнула из его рук. Толя подбежал и помог поймать верёвку.

— Садись, подвезу, — предложил водитель. — Я в парк. Машина испорчена.

— Да мне, собственно, в школу, — медленно сказал Толя.

— Дело хозяйское.

Водитель уже шагнул в кабину, когда Толя вдруг подумал, что это не очень вежливо отказывать человеку, пожелавшему отблагодарить тебя за услугу. Он вскочил в троллейбус почти на ходу. Мимо, подпрыгивая, проплыла школа. Толе даже показалось, что он заметил в окне Екатерину Степановну; у него вдруг заныло под ложечкой.

Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и сел сперва на заднее сиденье, потом перешёл на середину, затем, балансируя, добрался до кабины водителя.

Пустой троллейбус мчался без остановок, город косо расступался перед ним.

У ворот парка он вылез из машины. И снова показалось, что праздник кончился, а Толя любил, чтобы праздник начинался с утра и кончался перед самым сном.

Он подошёл к мальчику, стоявшему перед булочной.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ну и я ничего. У тебя велосипед есть?

— Нету.

— Давай — кто кого перетянет?

Они запыхтели.

Мальчик попался крепкий. Упёршись короткими толстыми ногами в землю, он стоял как вкопанный, да ещё вдобавок пальцы у него были какие-то цепкие.

Споткнувшись и поднимаясь с земли, Толя сказал:

— Я недавно болел. А то б ты у меня летел до того угла.

Толя ждал, что мальчик скажет в ответ что-нибудь обидное, но тот миролюбиво засмеялся и пошёл прочь.

Побродив по городской окраине, Толя дошёл до зоосада. Здесь он любил бывать, особенно в те дни, когда не дежурила одна дотошная старуха-служительница. Каким-то непостижимым образом она всегда догадывалась, что Толя удрал с уроков. Куда бы он ни направлялся, старуха следовала за ним и шипела:

— Вот срам-то!.. Непременно узнаю адрес — матке расскажу… Выдрать тебя обязательно надо!

Сейчас, как назло, дежурила именно она.

Войдя в зимнее помещение, Толя увидел её у дальней клетки. Бабка была какая-то бесстрашная: открыв дверцу клетки, она вошла ко льву и, швыряя толстые куски мяса на пол, приговаривала ласково:

— Сегодня я тебе баранинки припасла… Любишь, дурень, пожрать!..

Дурень вертел своим твёрдым хвостом, бил им по полу и жмурился на бабку. Вид у него был такой мирный, будто его царская мускулистая шея была повязана шёлковым бантиком.

Толя знал из «Пионерской правды», что несколько лет назад старуха выкормила этого льва молоком из рожка.

Рядом со львом, у клетки с волчатами, стояли двое подростков. В руках у них были портфели, на которых лежали записные книжки. Мальчики посматривали на волчат и что-то записывали.

Когда Толя подошёл к ним, старуха, выйдя из клетки, ворчливо сказала:

— Общее собрание прогульщиков считаю открытым.

— Мы из Дворца пионеров, — крикнул один из мальчиков. — Мы к млекопитающим… Честное слово! Вот справка. Кружок юннатов…

Старуха приблизилась, взяла в руки справку, прочитала, вернула мальчикам.

— А ты? — спросила она Толю.

— У нас скарантина, — пробормотал Толя. Он сперва хотел сказать «карантин», потом «скарлатина», и поэтому у него получилось такое глупое слово.

Мальчики громко рассмеялись, и Толя, обидевшись, ушёл.

Проболтавшись часов до трёх дня, он вернулся домой.

Первые десять минут, как всегда в таких случаях, он опасался, как бы мать не догадалась по его лицу, что он прогулял школу; ему казалось, что это ясно написано на его носу. Разговаривать надо было очень осторожно: сгоряча легко проговориться. Ляпнул же он однажды что-то про медведя, а потом торопливо вывирался, рассказывая матери, как учительница естествознания принесла в класс медвежонка и они изучали его инстинкты.

Чтобы не отвечать на утомительные расспросы матери, Толя решил пустить в ход самый действенный способ: сняв в прихожей пальто, он сразу же взялся за горло и сказал матери с порога комнаты:

— Почему-то больно глотать…

Анна Петровна, громко причитая, подвела его к свету; он разинул рот до ушей, прогнусавил: «А-а-а», чувствуя уже, что горло и в самом деле не в порядке.

— Я же говорила, что тебе ещё рано выходить на улицу, — сказала Анна Петровна.

— Ничего не рано. Пройдёт… Вот только завтра у нас контрольная по русскому. Ребята говорили, изложение могут дать, «Хамелеон», рассказ Чехова…

После обеда он лежал на диване, перелистывая «Огонёк».

Была измерена температура и оказалось самое неприятное — 36,7.

— Я так и знала! — всплеснула руками Анна Петровна. — Бестемпературный грипп! Голова болит? Только не скрывай от меня.

— Ого! — сказал Толя. — Пополам раскалывается…

Его отец уже полгода был в командировке в Китае, а в отсутствие мужа Анна Петровна чувствовала себя беспомощной и особенно беспокоилась о здоровье сына.

Не пустить его завтра в школу она всё-таки не решилась. Весь вечер он так и пролежал на диване, укрытый одеялом. Мать названивала знакомым докторам, узнавая точные симптомы бестемпературного гриппа, затем бегала в аптеку за лекарствами и поила Толю горячим молоком, которого он терпеть не мог.

3

Четверо членов совета собрались, как было условлено, у школы в половине шестого.

По дороге к Кравцову снова возник спор, начавшийся ещё утром.

— Я всё-таки недопонимаю, — сказал редактор Петя Новиков, раскатываясь по ледяной дорожке тротуара. — Чего ради мы идём к нему на квартиру? Это же, ребята, неудобно…

— Верно! — поддержала его звеньевая Соня Петренко. — Получается какая-то семейственность. Я — против!

И она, забывшись, подняла руку, словно тут же на улице собиралась голосовать.

— При чём тут семейственность? — холодно спросил Вася. — У тебя, между прочим, дурацкая манера употреблять слова, о которых ты не имеешь представления. — И он тут же объяснил: — Семейственность — это когда хвалят почём зря, а мы, кажется, не собираемся хвалить Тольку Кравцова.

— Тем более как-то неловко: заявиться к человеку и наговорить ему неприятностей…

Сказав это, Соня сняла неожиданно запотевшие очки, обнаружив большие, добрые и выпуклые глаза.

Хотя она, в сущности, высказала Васе почти то же самое, что тот говорил вожатой вчера, эти доводы сейчас уже показались Нилину раздражительно-глупыми.

— Мы должны побеседовать с ним при его матери. Она нам поможет, как старший товарищ. Понятно? Или тебе надо повторять двадцать раз?..

Второй звеньевой, Митя Сазонов — в его-то звене и числился Кравцов — поддержал председателя. «Пусть посмотрят, что это за тип, Толька Кравцов, тогда они иначе запоют!» — думал Митя не без злорадства.

У Толиного дома Вася предупредил всех:

— Только давайте, ребята, так: не миндальничать, резать всё начистоту.

— Это ясно. Чего там, — согласилась Соня. — Раз уж пришли.

— Сейчас тебе ясно, а потом будет неясно. Я твою привычку знаю: чуть что — в кусты… Добренькая очень! — Вася подозрительно посмотрел на неё. — Слушай, Сонька, может, лучше тебе вовсе не идти?

— Почему это не идти? — захлебнулась Соня. — Не ты меня выбирал…

На лестнице, у самых дверей квартиры, Вася осмотрел своих друзей и рукавом почистил Сонино плечо — оно было вымазано мелом.

— Значит, так, я звоню! — предостерегающе прошептал Вася и протянул руку к кнопке. Но рука его на секунду застыла. — В случае чего, отступаем организованно, все вместе.

— Ты про что? — наклонилась к нему Соня.

— Ну, мать прогонит, мало ли…

Дверь открыла Анна Петровна.

Она приветливо улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте, дети! Заходите, заходите, мы вас ждём.

Ребята прошли в просторную прихожую.

— Толенька, где же ты? — крикнула Анна Петровна. — Принимай гостей.

Из кухни показалась пожилая домработница; сложив на груди руки, она остановилась на пороге, разглядывая ребят.

Вышел наконец Толя.

— Здоро́во! Давайте раздевайтесь, — сказал он.

Мать хотела погладить его по голове, но он уклонился, строго на неё посмотрев.

Прошли в столовую.

Здесь был накрыт большой обеденный стол, лежали пироги с глянцевой рыжей корочкой и сладкие блинчики; в центре, в высокой вазе горой насыпаны мандарины. Около каждой тарелки — свёрнутая трубкой салфетка, маленькие нож и вилка.

Из-под стола вышла старенькая добрая лайка и, виляя пушистым хвостом, доброжелательно обнюхала гостей.

— Пёсик! — сказала Соня, присела перед собакой на корточки и погладила её. — Пёсичек!..

— Между прочим, очень умное животное, — сообщил Толя. — Клякса — барьер!

Он поставил перед собакой стул, она перемахнула через него.

— Сидеть!

— Лежать!

— Лапу!

— Умри!

Глядя влюблёнными глазами на Толю, Клякса охотно проделала всё, что ей было велено.

— Она только одного меня и слушается, — объяснил Толя.

— Дети, садитесь к столу, — пригласила Анна Петровна. — Сынуля, ты даже не замечаешь, что твои гости стоят.

— Мы, собственно, не гости, — преодолевая жёсткое смущение, и потому сурово сказал Вася Нилин. — Разве Митя не поставил тебя в курс? — спросил он у Кравцова.

— Что-то говорил, — небрежно ответил Толя. — Но я в точности не помню…

— Ты меня предупредил, — перебила его Анна Петровна, — что сегодня к тебе придут твои друзья и вы устроите какое-то очень важное совещание. — Она улыбнулась. — Даже дети играют в совещания!.. Но я в ваши дела не вмешиваюсь. Я только советую вам сначала попить чайку, а потом начинайте свою официальную часть.

И она вышла из столовой распорядиться по хозяйству.

— Ребята, даю слово, я его предупреждал про сбор! Предупреждал или нет? — угрожающе подступил к Кравцову Митя Сазонов.

— В общем, да.

— Есть у тебя для этого дела помещение? — спросил Вася, досадливо оглядывая накрытый стол. — Кажется, можно было побеспокоиться…

«Отец уже пришёл с завода, — подумал он, — сидит, бедняга, один за столом, борща как следует себе не нальёт…»

Вошла Анна Петровна с чайником. По лицам мальчиков она догадалась, что её сыном недовольны.

— У него гланды, — сказала она. — Он недавно перенёс тяжёлую ангину.

— Мама, перестань, — прошипел Толя, — Пойдёмте, ребята, ко мне в комнату. Я говорил, что они чаю пить не станут. Вечно ты со своим чаем.

В соседней комнате, проходя мимо велосипеда, стоявшего в углу, Толя нарочно зацепил звонок на руле — звонок был особый, переливчатого звука, — но машина не привлекла внимания гостей.

Было что-то в их поведении такое, что пугало Толю и заставляло насторожиться. Он сел вместе с ними за свой маленький письменный стол, но оказался на углу; хотел было пересесть на диван, однако не сделал этого, боясь окончательно отрезать себя от ребят и очутиться в одиночестве.

Тихо вошла Анна Петровна с вязанием в руках.

— Можно? — шутливо спросила она.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Вася. — Мы всё равно хотели вас пригласить.

Он раскрыл тетрадь, принесённую с собой, сурово осмотрел товарищей и объявил:

— Сбор совета отряда шестого «В» класса считаю открытым. Петя, веди протокол.

— Ох, даже протокол! — улыбнулась Анна Петровна. — Совсем как у взрослых.

Сын умоляюще посмотрел на неё; она замолчала.

— На повестке дня у нас один вопрос, — продолжал Вася. — Слушаем персональное дело ученика нашего класса Толи Кравцова.

Вася отлично знал, что на пионерских сборах не говорят «персональное дело», но именно потому, что нынешний сбор происходил в необычной обстановке, председателю захотелось придать всему особенно деловую, суровую форму.

— Кравцов, встань! — велел Вася.

Толя неохотно поднялся.

— Почему ты без пионерского галстука?

— Я дома, — пожал плечами Толя.

— Конечно, это неважно, — сказала Анна Петровна, торопливо подавая сыну галстук, хотела даже повязать его, но Толя оттолкнул её руку и повязал сам.

Ребята молча смотрели на него. Соня облегчённо вздохнула, когда галстук наконец-то оказался на месте.

— Слово предоставляется звеньевому Мите Сазонову, — слишком громким голосом объявил председатель.

То, что выступать надо было не в классе, а в обыкновенной комнате, где стояла обыкновенная кровать, висела на стене большая фотография, не Мичурина, не Дарвина, не Пушкина, а Толи Кравцова — мальчик лет пяти сидит в матроске на деревянной лошади, — всё это ужасно смущало Митю.

Он растерял внезапно все свои заготовленные мысли. Если бы здесь не было Анны Петровны, он, вероятно, попросту заявил бы, что не желает говорить первым; они бы долго и нудно спорили, кому же выступать первым, а потом он, может быть, и собрался бы с мыслями.

От волнения и неловкости у него пересохло в горле.

И тут вдруг Митя увидел, что Толя Кравцов еле заметно ухмыльнулся. Это взорвало Митю, и от злости он, хотя и нескладно, но заговорил:

— Ну чего ты, Толька, улыбаешься? Думаешь, так приятно с тобой нянчиться? Я вообще, ребята, не могу понять, чего он хочет. По-моему, самое важное — к чему человек стремится… Вот, например, Кравцов, к сожалению, в моём звене. Знаете, какое у него самое главное слово? «Скучно». Ему всё скучно… Я тебя в последний раз спрашиваю: долго ты будешь дурака валять?

Митя сел.

Уже сидя, он ворчливо буркнул:

— Уроки мотает, контрольную содрал, в классе шумит… Откуда ты взялся, честное слово!.. Не станет он извиняться, я вам точно заявляю…

— Теперь я скажу, — вскочила Соня Петренко, взволнованно поправляя на своём маленьком, тонком носу очки. — Мне не понравилась речь предыдущего оратора. Нельзя так ставить вопрос, что нам неохота нянчиться с нашим товарищем. Всё равно мы будем с ним нянчиться — это наш пионерский долг… Нельзя так говорить, будто Толя Кравцов — пропащий человек…

— Начинается! — прошептал Вася. — Я же предупреждал, что Сонька у нас добренькая…

— Ты не шипи, — оборвала его Соня. — Ругаться всегда легко… А если мы имеем дело с человеком, который не дорос, отстал.

— Чем это я не дорос? — обиделся вдруг Толя.

— Ну, конечно же, ты отсталый, — ласково приглашая согласиться с ней, сказала Соня. — Ведь правда же? Ты же ничем не интересуешься! Ведь условия у тебя, Толенька, исключительно хорошие. У нас в школе вовсе не у всех ребят живы родители. Я, например, вообще живу у тётки. Васька живёт с отцом, мать убили ещё на войне, он её и не помнит вовсе… Я бы очень много дала, чтобы моя мама сидела сейчас тут…

Соня говорила быстро, запинаясь и жестикулируя. Она даже вышла из-за стола, подошла вплотную к Толе и, приветливо заглядывая своими близорукими глазами сквозь запотевшие очки в его лицо, спросила:

— Нет, в самом деле, Толенька, в чём дело? Почему ты такой отупевший?

Толя стоял глядя в пол. Из одной паркетины, у самых ног, торчала шляпка гвоздя. Выдвинув незаметно вперёд ногу, он наступил на эту шляпку и вдавил её в пол.

— Ты, главное, не молчи, — настойчиво попросила его Соня и даже легонечко потеребила за рукав. — Ты выскажись.

— Слово предоставляется Толе Кравцову, — объявил Вася.

В комнату, стуча узенькими тонкими лапами, вбежала Клякса. Она радостно осмотрела всех, словно говоря: «А вот и я, товарищи! Сейчас нам будет ужасно весело!», затем подбежала к своему хозяину, выгнула дугой бок и закружилась на месте, ловя свой хвост.

Толя неприметно оттолкнул собаку ногой.

— Клякса тут совершенно ни при чём, — рассердилась Соня. — Зачем ты её ударил? Поди сюда, пёсик…

Но собака, лизнув Толину повисшую руку, легла у его ног, положив свою острую морду на лапы.

— Нет, так у нас ничего не получится! — вскочил с места Вася Нилин. — Ну, мы уговорим Кравцова, ну, он ещё раз скажет: «Я больше не буду», и всё пойдёт по-старому. Я это ненавижу, когда взрослый парень говорит: «Я больше не буду!»… Что это такое, в самом деле?.. Ты не рассчитывай, Толька, что мы поговорим и разойдёмся. Мы тебе такую жизнь устроим, что не обрадуешься! Нас много, а ты один…

— Почему это я один? Похуже меня есть…

— Ну, ребята, ну что он мелет? — жалобно спросил Вася. — Ему нравится, что похуже его есть! Равняться на худших… Где ты откопал такой дурацкий лозунг?

Чтобы не пачкать протокол, редактор Петя Новиков быстро записал на отдельном листке Толины слова, немедленно решив завтра же выпустить классные «Колючки» под названием «Кривцов призывает равняться на худших!»

Он так увлёкся этой заманчивой мыслью, что пропустил несколько Васиных фраз. До него вдруг донеслось:

— Я даже не понимаю, как ты живёшь! У тебя же ни одного друга нету. Тебе кажется — ну, подумаешь, ерунда! А вот и не ерунда… Нам сейчас уже по двенадцать лет. А ты чего-нибудь достиг? Через два года школу кончаем. С нас теперь, знаешь, как спросят? Отец сказал, им всякая шантрапа на заводе совершенно не нужна. Они хотят выбирать. Ну куда мы тебя денем при коммунизме?..

Вася вытер рукавом взмокший лоб.

— Хоть бы ты заплакал, что ли! — горестно улыбнувшись, сказал он. — Я б тогда увидел, что тебя проняло…

И вдруг заплакала Анна Петровна.

Первой заметила это Соня. Она увидела, что Анна Петровна как-то странно и часто сморкается, закрывая платком всё лицо. Не успела Соня сообразить, в чём дело, как редактор Петя Новиков уже дёргал председателя за локоть и торопливо шептал:

— Васька, довольно! Вася, хватит!..

Растерявшись, Вася замолчал, и в наступившей тишине отчётливо послышались всхлипывания.

— Это я написала для него контрольную! — всхлипывая, говорила Анна Петровна. — Ну что ты стоишь, как истукан? Расскажи им, как ты меня мучишь!

Она выбежала в соседнюю комнату и, рыдая, упала на постель.

— Доволен? — тихо спросил Вася у Кравцова. — Пошли, ребята…

Они двинулись по коридору на цыпочках, как в больнице, и, столпившись в прихожей, начали торопливо одеваться.

Добрая Соня от волнения всё никак не могла попасть в рукав пальто. Она уронила на пол очки; все стали нашаривать их, Вася привычно шипел:

— Вечно с тобой, Сонька! И сама ревёшь, как дура.

— Я не могу смотреть, когда плачут, — виновато оправдывалась Соня. Очки наконец нашли. Быстро оделись.

В дверях кухни снова выросла пожилая домработница; она сложила на груди руки и сказала мужским голосом:

— А я-то старалась, пироги пекла…

Открыв входную дверь и пропустив вперёд товарищей, Вася обернулся к Толе, стоящему на пороге своей комнаты:

— Завтра в классе извинишься перед Еленой Яковлевной.

Домработница сказала:

— Как же, держи карман шире! У нас воспаление самолюбия…

И, махнув рукой, исчезла в кухне.

После ухода ребят Толя с полчаса просидел у себя в комнате. В углу стоял постылый велосипед. Духовое ружьё висело на стене. Клякса спала на диване, быстро-быстро перебирая во сне лапами.

Из окна видно было, как по бульвару, шагая рядом, шли четверо Толиных гостей. Вася размахивал руками и что-то доказывал; Соня, разбежавшись, прокатилась по ледяной дорожке, потом толкнула Петю Новикова в снег, навалилась сверху и они, смеясь, забарахтались в сугробе.

Толе стало обидно и одиноко сидеть в своей комнате. Сперва он решил не думать о том, что с ним произошло, но это никак не получалось. Сейчас было бы хорошо совершить какой-нибудь поступок, чтобы доказать им всем, что он вовсе не такой, как они о нём думают.

Он выходит, например, к доске и говорит учителю:

— Николай Иванович, можно — я вам отвечу сейчас по физике?

И тут же начинает писать на доске очень красивым, крупным, круглым почерком все законы и формулы.

— Позволь, Кравцов, — останавливает его изумлённый учитель, — этой формулы я что-то не припомню.

— Возможно, — отвечает Толя. — Ведь эту формулу я сам сочинил сегодня утром.

— Прекрасная формула! — восхищается физик. — Великолепная формула. Поздравляю тебя, Кравцов, с научным открытием. Пожалуй, тебе следует заняться созданием нового искусственного спутника. Тем более, что у тебя есть для этого дела собака лайка…

Разгорячённый этой воображаемой картиной и даже почти поверив в неё, Толя вскочил со стула и беспокойно прошёлся по комнате.

Клякса проснулась на диване, сладко, по-старушечьи, зевнула во весь рот и, соскочив на пол, затрусила к своему хозяину.

Толя погладил её по горбатой спине и тихо спросил:

— Полетишь, Клякса?

Потом осмотрел комнату, словно вернувшись сюда сию минуту, и тяжело вздохнул.

— Никуда ты, дура, не полетишь…

За стеной на постели лежала Анна Петровна.

Она слышала, как хлопнула входная дверь — ушли ребята, как сын прошёл к себе и затих.

За то время, что Анна Петровна просидела в углу на диване с вязаньем в руках и слушала друзей сына, она обо многом успела подумать и многое вспомнила.

Когда-то, давным-давно, она ведь тоже была пионеркой, и тоже сидела на сборах, и так же яростно набрасывалась на прогульщиков, лодырей и шалопаев. А теперь Анна Петровна горестно слушала, как ребята честили её собственного сына.

Сперва она хотела вступиться за него, по материнской привычке, но почему-то не посмела. Когда его ругали взрослые — муж, учителя, директор школы, — у неё всегда хватало сил и решимости хоть в чём-нибудь противоречить им, выискивая оправдания.

Нынче же, именно потому, что поведение Толи обсуждали его сверстники, Анна Петровна сидела молча, съёжившись в углу дивана.

Сын стоял посреди комнаты, свесив длинные праздные руки, тупо уставившись в пол, и изредка молол постыдную чепуху, — всё это было мучительно.

Господи, ведь это же её сын, двенадцать лет её жизни!..

И в голове её мелькнуло, как много лет назад — ему, кажется, было года три, — Толя стоял на кровати и бросал на пол резинового зайца; он бросит, а она нагнётся и поднимет: он снова нарочно уронит, а она снова, смеясь, поднимет. И старая нянька, поглядев на это, сказала:

— Ох, Петровна, Петровна! Гляди, дорогонько тебе встанет этот зайчишка!..

Толя вошёл в комнату матери, когда она уже лежала с сухими открытыми глазами.

— Мама, ну чего ты? — севшим от долгого молчания голосом спросил Толя. — Мама, перестань, пожалуйста…

Анна Петровна молчала.

— Ты не плачь… Я не терплю, когда ты плачешь…

— Я не плачу, — тихо сказала Анна Петровна. — Зачем мне плакать? Я сама во всём виновата. Ведь я же написала за тебя сочинение…

— Ни капельки ты не виновата. — И вдруг, захлебнувшись собственным благородством, он быстро продолжил: — Вот увидишь… Ты только поверь мне. Они правильно про меня говорили. Они еще не все знают. Я им завтра всё расскажу… Ты только поверь мне, мама. Ну, хочешь, ну, в последний раз. Ну, в самый последний!

— Хорошо, — сухо ответила Анна Петровна. — Я постараюсь поверить, хотя это очень нелегко.

Она поднялась и поправила растрепавшиеся волосы.

— И больше я не стану поднимать зайцев.

Последнюю фразу она произнесла совсем тихим голосом.

Толя хотел было спросить, о каких зайцах говорит мать, но у неё было непривычно злое лицо, да и он сам решил, что, вероятно, ослышался: зайцы, по его мнению, здесь были совершенно ни при чём.

Два дня

Если бы Маша Корнеева загодя меня предупредила, что в шестой группе имеются нездоровые настроения, я, может, как-нибудь подготовилась к ним. Но Маша была вне себя оттого, что выходит замуж, и поэтому, сдавая мне дела, сияла на всю комнату. Через окошко было слышно, как ходит около клумбы Машин жених, молоденький лейтенант: он скрипел новыми сапогами по гравию.

Должно быть, ей казалось, что в такой день все обязаны быть счастливыми и на свете всё прекрасно устроено. Я даже немножко растерялась, потому что впервые видела Машу в таком настроении. Мы встречались с ней редко — пожалуй, только на пленумах райкома комсомола; там она была сдержанной, выглядела старше, и кое-кто даже побаивался её выступлений.

— Ну, Корнеиха поехала! — говорили наши девчата.

А тут вдруг передо мной оказалась совсем другая Маша. Она часто смеялась, иногда даже я не понимала почему, движения у неё стали порывистыми, как у девчонки.

Она вынула из шкафа папки с протоколами и планами работ, групповые договора на соревнование, раскатала около меня на столе рулон старых стенгазет — это всё содержалось у неё в образцовом порядке, который как-то не вязался с её нынешней возбуждённостью и легкомыслием.

Я тоже волновалась, но только совсем по другому поводу. И поэтому меня злил Машкин беспричинный смех, вертлявость и то, что она всё время прислушивалась к скрипу гравия за окном, словно там играл для неё лично духовой оркестр. Вдобавок ко всему лейтенант начал что-то насвистывать.

— Тебе здесь будет замечательно! — сказала Маша, обняв меня за плечи.

Мне стало её жалко.

— Ладно. Иди, — сказала я. — Будем считать, что я всё поняла.

— Да я ни капельки не тороплюсь… Может, у тебя есть какие-нибудь вопросы?

Она произнесла это, уже надевая плащ, но на пороге остановилась и совершенно серьёзно предупредила меня:

— Только потом чтобы не было разговоров, что ты принимала дела впопыхах. Печать лежит в верхнем ящике стола, налево…

Из окна было видно, как она повисла на руке лейтенанта, а он сменил ногу, приноравливаясь к её шагам.

Комната была пуста, если не считать меня. Я ещё как следует не успела её разглядеть. На стенах висели таблицы и диаграммы. На столе лежали журналы и стоял горшок с цветами.

Зазвонил телефон. Чей-то глухой голос сказал:

— Комсорга мне.

— Она только что ушла.

— А кто со мной говорит?

— Комсорг, — вспомнив, кто я такая, ответила я.

В трубке сердито хмыкнули.

— Это у вас такие шутки?

Растерявшись, я молчала и только громко дышала в трубку.

— Зайдите ко мне.

Я сразу догадалась, что это директор училища.

Он грузно ходил по кабинету, когда я вошла к нему. Может, потому, что я сама маленького роста, меня немножко подавляют рослые люди. А директор был такой громадный и полный, что я даже не смогла его сразу целиком рассмотреть. Протянув мне молча большую, пухлую руку, он кивнул на кресло, приглашая садиться. Затем, обернувшись, сурово сказал:

— Надеюсь, всё ясно?

Только теперь я заметила двух девушек, стоявших у двери. Обе они были в форме ремесленниц. Одна из них, круглоголовая, черноволосая, держала руки в карманах шинели и смотрела в сторону, в окно. Вторая, худенькая, с большими, блестящими глазами на маленьком остром лице, откинула тоненькую светлую косичку с плеча за спину и звонко ответила:

— Ясно.

— Идите, — отпустил их директор.

Мне было ужасно неудобно сидеть в кресле: я в нём буквально провалилась, такое оно было податливое.

— В шестой группе фокусничают, — сказал директор, отыскав меня глазами в кресле. — Кстати, это по вашей комсомольской части… — Он сел за стол и подпёр своё тяжёлое лицо кулаком. — Давайте знакомиться. Как вас зовут?

— Клава.

— Не пойдёт, — сказал директор. — «Клава» — это пускай мама вас называет. Отчество?

— Петровна.

— Утверждаем, — одобрительно кивнул он. — Должен сказать прямо: ваша предшественница авторитетом не пользовалась. Замуж не собираетесь?

Мне пришлось даже невольно фыркнуть:

— Нет.

— Я почему спрашиваю? За три километра — воинская часть. Кавалеров, с увольнительной до двенадцати ночи, хватает. В старших классах у нас полно невест. Народ трудный. Имеются иждивенческие настроения… Вы до нас в совхозе работали?

— В совхозе.

— Освобождённым секретарём?

— Нет. Овощеводом.

Директор покачал головой и пристально посмотрел на меня.

— Нелегко вам придётся… В случае чего, обращайтесь прямо ко мне.

— Спасибо.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Главное — не распускайте их, держитесь авторитетно, а то они на голову сядут. Это такой народ, всегда ищут, где у человека слабинка…

На прощанье директор сказал мне, что сегодня приезжает в училище представитель Управления трудовых резервов и ему будут показывать усадьбу.

— Приходите, быстрее войдёте в курс…

Я успела забежать в свою комнату, открыть чемодан и повесить на гвоздь два своих платья, а то они были очень уж мятые. В комнате осталась от Маши кровать, маленький столик и два стула. За печкой лежали дрова, но топить мне уж было некогда.

Я только посмотрела, где здесь выключатель, чтобы в темноте можно было его нашарить и зажечь свет. И ещё приколола к стене фотографию нашего школьного выпуска. На фотографии я совсем маленькая, только голова торчит, как булавка, в заднем ряду. Посмотришь на эту карточку и думаешь: «До чего ж ты в школе спокойно жила, Клавка!.. И время-то как летит, не успеешь оглянуться, — то первое мая, то седьмое ноября»…

Я, конечно, смешно говорить, совершенно не суеверная, но фотокарточку всегда вожу с собой и, первым делом, на новом месте пришпиливаю её к стене. Всё-таки сначала не так одиноко. Сидит в центре на карточке Андрей Николаевич, у него глаза очень хорошо получились, ну, буквально как в жизни: с какой стороны ни зайдёшь, а он всё смотрит на тебя.

Когда я пришла через полчаса на скотный двор, там заканчивали уборку. Девочки торопливо домывали полы и коровнике. Я ещё удивилась, потому что у нас в совхозе никогда этого не делали. Коровы испуганно озирались на свои хвосты, к которым были подвязаны банты. Я сперва подумала, что девчонки над ними созорничали, и спрашиваю одну:

— С чего это вы так принарядили скотину?

А она улыбается и отвечает:

— Велено было.

Я только хотела было выяснить, в чём дело, но тут появляется директор с представителем Управления. Это оказалась женщина, в руках у неё был большой жёлтый портфель.

Директор стал водить её по коровнику; около некоторых коров он останавливался, пояснял, сколько они дают молока, какой рацион питания, когда собираются телиться.

Я хожу сзади и слушаю.

В животноводстве я мало чего понимаю. Мне только немножко неловко, что у директора всё так получается, вроде это не коровы дают молоко, а он сам лично.

Я часто думаю: неужто люди сами не замечают своих очевидных недостатков? Например, человек врёт. Он же прекрасно знает, что врёт, так неужели ему трудно удержаться? Или, например, он хвастает. Ведь ему должно быть непременно совестно, что все понимают, что он хвастает. Какое же он при этом может получать удовольствие?.. Конечно, мне тоже приходилось в жизни говорить неправду, но я всегда в такие моменты ужасно боялась, что это будет заметно, и мне был противен мой страх, и вся я себе была противна. Когда-то в школе Андрей Николаевич приводил нам одну хорошую восточную поговорку: «Самая лучшая ложь — это правда».

И вот, слушая, как директор училища даёт пояснения, я посматривала на женщину с портфелем. Мне очень хотелось, чтобы она вдруг сказала:

— Да перестаньте говорить все «Я» и «Я»! Это же нет никаких сил слушать!..

Но женщина молчала. У неё было усталое лицо, — до нас трудно добираться из города. Вероятно, она замёрзла в своих туфлях на сыром полу, да ещё и дуло из дверей.

Когда мы перешли в свинарник, там как раз шло кормление поросят. Девочки вынимали их за задние ножки из ящиков, по двое сразу, и быстро подкладывали к соскам лежащих матерей. Поросята от жадности давились молоком, расталкивая друг друга, повизгивали, а мать укоризненно хрюкала.

В одной из загородок упрямо стояла длинная свинья. Две девочки чесали ей бок. Они тихо, наперебой, уговаривали её:

— Ложись, Пашка… Ложись, пожалуйста…

В ящике визжали голодные поросята. Подкладывать их под стоящую свинью девочки боялись.

— Я же вас, кажется, инструктировал, — строго сказал им директор.

Затем он обернулся к представителю и указал пальцем на жерди, низко прибитые вдоль каждой загородки.

— Это усовершенствование я ввёл для того, чтобы свиноматки не давили своё потомство. У них есть такая манера — неожиданно валиться на бок, прямо на поросят. Я дал команду протянуть жерди, и теперь поросятам ничего не страшно…

Тут я не выдержала и сказала:

— А у нас в совхозе давным-давно так делали.

— Прошу познакомиться, — кивнул в мою сторону директор. — Секретарь нашего комсомольского комитета. Опыта ещё маловато, но вкус к общественной работе уже есть. Будет работать с огоньком.

Я удивилась, откуда это ему всё известно, покраснела и подала представителю руку.

За моей спиной послышалась вдруг какая-то возня, топот ног, и рядом со мной оказались те самые две девочки, что стояли днём в кабинете директора.

— Вера Фёдоровна, — сказал директор, — к вам желают обратиться ученицы шестой группы.

Круглоголовая, черноволосая девочка шагнула вперёд, и за ней, словно связанная одной ниточкой, тотчас же двинулась худенькая; и снова, как давеча в кабинете, черноволосая смотрела куда-то в сторону, а худенькая звонко произнесла:

— В группе механизаторов хочут с вами поговорить.

— Не «хочут», а хотят, — поправила её Вера Фёдоровна.

— А у них всё на свой манер, — сказал директор.

— Я охотно зайду к вам, — сказала Вера Фёдоровна, — но если это по тому же вопросу, о котором мы с вами уже беседовали, то вряд ли мне удастся вам помочь.

— Тогда и заходить не требуется, — хриплым голосом бухнула черноволосая.

Я увидела, как худенькая толкнула её локтем, но та круто повернулась и быстро пошла прочь.

— Красиво? — спросил директор.

Худенькая девочка молчала, глядя ему прямо в лицо своими большими, незамутнёнными глазами.

— Можете идти, — сказал ей директор; и, когда она ушла, он вздохнул: — Молодо — зелено, Вера Фёдоровна… Их тоже надо понять: увидят слабинку и начнут фокусничать…

В тот день я освободилась поздно и, хотя всё время помнила, что надо выяснить какое-то недоразумение в шестой группе, у меня до неё руки не дошли.

Вечером я решила обойти общежитие, иначе долго пришлось бы ждать, пока со всеми перезнакомишься: ведь комсомольцы видели меня только один раз, когда выбирали.

Вообще-то я, кажется, не очень робкая. У меня даже был план первой беседы, то есть я его не писала, но он у меня был составлен в голове. Смущало только немножко, что комнат в общежитии много, а план-то у меня всего-навсего один.

«Ну да ничего, — думала я, — изменю его в рабочем порядке».

Кстати, я заметила, что это выражение очень прилипчивое. Когда неохота что-нибудь срочное довести до конца, мы говорим: решим в рабочем порядке.

Застряла я в первой же комнате. Никаких вопросов, согласно плана, мне не удалось задать. Может, я держалась недостаточно авторитетно, но получилось так, что девочки больше спрашивали меня, нежели я их.

Начало было довольно глупое. Я вошла и сказала:

— Здравствуйте, девочки. Я пришла к вам в гости.

Одна ученица читала книгу у парового отопления. Двое вышивали. А трое остальных сидели за длинным столом и писали что-то. Сперва они показались мне все на одно лицо.

Кто-то придвинул для меня табурет и спросил:

— Вы вместо Марьи Константиновны?

Я сначала даже не сообразила.

— Это кто же Марья Константиновна?

— Наш бывший секретарь.

— Да, — ответила я, — вместо неё.

А сама в это время думаю: «Вот с ума сошла Машка! Приучила величать себя по имени-отчеству…»

— А вас как зовут?

— Клава.

Тут я заметила, что девочка, которая сидела у парового отопления, заложила пальцем страницу и улыбается.

— А правда, что Марья Константиновна вышла замуж за офицера?

— Правда.

— По-моему, она его и не любит вовсе.

Я не успела ответить: одна из девочек, что сидела за столом, прищурилась на свою подругу.

— Ну что ты, Тонька, мелешь? С чего б она тогда выходила замуж?

— А надоели мы ей все, — уверенно тряхнула головой Тоня. — Она ж сама говорила… И потом, какая же это любовь, если у них не было никаких препятствий?

Я удивилась:

— Ну, а какие же препятствия могут быть?

— Мало ли…

Она неопределённо усмехнулась.

— Тонька мечтает, чтобы из-за неё дрались на дуэли, — сказала девочка за столом. — А за это нынче дают пятнадцать суток…

Мне хотелось перевести разговор на другую тему. У меня была намечена для первой беседы тема: «Любовь к своей профессии», но они меня сбили. Я попыталась закруглить их спор.

— Доказать свою любовь дракой легче всего. Каждый дурак сумеет… Сколько хороших людей из-за этого погубили!

Наверное, я сказала это слишком резко.

Все замолчали.

Тоня снова заложила пальцем книгу.

— А Марья Константиновна была противная!

Не знаю почему, я вдруг спросила:

— Хочешь, я угадаю, на какой постели ты спишь?

И сразу же указала на ту кровать, над которой веером были приколоты фотографии киноартистов.

Все девочки оживились и стали просить, чтобы я угадала и про них тоже.

— Не смогу, — призналась я.

— А как же вы про меня угадали? — спросила Тоня.

— По фотокарточкам.

Я не заметила, что в комнату вошли ещё девочки. Они столпились за моей спиной. Оттуда, из-за спины, я услышала голос:

— А вы надолго к нам?

— Ещё с полчасика посижу, — обернулась я.

— Да нет, я не про сейчас, я вообще, надолго ли?..

Это спрашивала та самая худенькая ученица, с которой мы нынче уже дважды встречались. Мне показалось, что она смотрит на меня при этом как-то нехорошо…

— А ты как хотела бы? — ответила я и тотчас поняла, что сморозила глупость, потому что никто меня здесь совершенно не знает.

— По мне, живите, — равнодушно сказала худенькая. — Мы никого не гоним, от нас сами уезжают…

— Да нас особенно и не спрашивают, — добавила её черноволосая подруга, высунувшись из-за плеча, но не глядя на меня.

— Вы так всё время вдвоём и ходите? — спросила я.

Они мне ничего не ответили, а Тоня сказала:

— У них разочарование в жизни…

— Хватит! — грубо оборвала её черноволосая; она потянула подругу за рукав: — Пошли, Катя!..

Катя развязно улыбнулась, сказала: «Извините, пожалуйста» — и они обе ушли.

Мне бы, конечно, надо было не отпускать их и выяснить, в чём же дело, или порасспросить девочек в этой комнате, но, во-первых, я боялась потерять свой авторитет, а во-вторых, во что бы то ни стало хотела провести беседу на подготовленную тему: «Любовь к своей профессии».

Беседа в тот вечер так и не получилась. Меня начали спрашивать, откуда я приехала, где училась, нравится ли мне артист Кадочников, верю ли я в дружбу с мальчиками, бывает ли любовь с первого взгляда, — я только успевала поворачиваться в разные стороны и отвечать. Наверное, я нагородила много чепухи. Во всяком случае, мне долго в ту ночь не спалось. Я даже громко вздыхала, вспоминая, как глупо отвечала на некоторые вопросы.

«Не получится из тебя вожак!» — горестно думала я, ворочаясь в постели.

Назавтра, в обед, за мной прибежала сторожиха и сказала, что меня кличет директор.

Когда я вошла к нему в кабинет, он разговаривал по телефону.

— Меня держат водопроводные трубы, — говорил он. — Полтора дюйма… Корпус я сдам к праздникам. Отчёт отправил вчера…

Он протянул мне раскрытый классный журнал, лежавший перед ним на столе, и ткнул пальцем в страницу.

— Полюбуйтесь, — шепнул директор, прикрыв рукой трубку.

Я стала рассматривать указанную страницу. На ней было много ровно выведенных, одинаковых двоек, словно кто-то практиковался, выводя их одну под другой.

Я даже ахнула.

Директор уже повесил трубку. Он поднялся, громадный, с сердитым лицом.

— Ознакомились?.. За такие фокусы будем исключать из комсомола. Сегодня же соберите комитет, вызовите заводил и гоните вон. Формулировка — антиобщественное поведение. По линии административной…

— А что случилось? — спросила я.

Директор навис надо мной, опершись кулаками о стол.

— В шестой группе на уроке тракторовождения несколько человек отказались отвечать преподавателю. Когда я срочно прибыл в класс, мне дали понять, что и в дальнейшем по этому предмету задания выполняться не будут…

— Хорошенькое дело! — поднялась я из кресла. — Я сейчас же пойду к ним и поговорю…

— Отставить! — резко остановил он меня. — Неужели вы предполагаете, что беседа с вами возымеет больший результат, чем со мной? Сейчас надо действовать. Иначе они почувствуют слабинку. Заводил, зачинщиц — немедленно, сегодня же выгнать из комсомола!..

Вероятно, он увидел на моём лице растерянность, потому что уже мягче и тише добавил:

— Кстати, ваш авторитет от этого только подымется. Они почувствуют твёрдую руку. — Он как-то болезненно сморщился (я даже подумала, не болит ли у него чего-нибудь) и прошептал: — Срам-то какой, господи!..

Мне стало на секунду жаль его, такой он был помятый, несчастный и замотанный. Но всё-таки я спросила:

— А если комитет не согласится?

— Что, не согласится?

— С моим предложением исключить их…

Он посмотрел на меня так, будто я на его глазах выпрыгнула в окно.

— Боюсь, — сказал директор, — что вас рановато выбрали комсоргом училища.

Зазвонил телефон, и я, потоптавшись, ушла.

На душе у меня было ужасно нехорошо. Прошло всего ничего, как я начала работать в училище, и уже сразу не знаю, как мне поступить.

Я пошла к себе в комитет. По дороге со мной здоровались; девочки весело и шумно пробегали по залу — была переменка, — а я шла и думала: вот они все, наверное, считают, что идёт их новый секретарь, которому ясно, как надо жить. Я хорошо помнила по своим школьным годам, что больше всего завидовала свободе взрослых людей; я погоняла время, чтобы и мне поскорее вырасти, а там уж я сама себе хозяйка.

В комитете я занялась своим столом, — надо же было познакомиться с бумагами, оставленными Машей.

Вынув папку протоколов заседаний комитета, я стала читать их. Может, в тот момент у меня было такое настроение, но только протоколы показались мне мёртвыми. Все эти «слушали — постановили», конечно, очень нужны, но по ним совершенно невозможно было представить себе жизнь. Теперь-то я понимаю, что я тогда торопилась, у меня вообще дурацкий характер, мне всё хочется побыстрее, сразу. У себя в совхозе я уже всех ребят хорошо знала и они меня знали, а тут я внезапно оказалась наедине со своим письменным столом. В одном из ящиков мне попалась под руку печать комитета, собственно, даже не печать, а штампик «Уплачено», для членских взносов. Дунув на него, я стала механически, как заводная, шлёпать им по чистому листу бумаги: «Уплачено», «Уплачено», «Уплачено»…

И вдруг мне сделалось страшно. Я сижу одна, никто ко мне не заходит, никому я не нужна. А вечером на комитете я должна ставить вопрос об исключении девочек, которых совершенно не знаю. Вероятно — я не хотела даже себе сознаваться, — меня мозжило именно это.

Девчонки поступили безобразно, — растравляла я себя против них, — чёрт знает как поступили! В конце концов, когда человек ведёт себя антиобщественно, у нас есть все основания обойтись с ним сурово. Училище не может ждать, пока я узнаю всех комсомольцев в лицо. Да помимо меня имеются члены комитета, они-то в курсе. Никому неохота переносить такой срам безнаказанно.

У меня даже заворошилась нехорошая мыслишка, что вот как удачно получилось, что я только недавно сюда пришла, и, значит, безобразный поступок девчонок из шестой группы ещё не ложится пятном на мою личную работу. Конечно, стыдно, что я так подумала, наверное это и называется — «пережитки прошлого». Со мной уже бывали такие случаи, что я определённо ловила себя на разных пережитках, и всегда, между прочим, удивлялась, каким же образом, откуда я ими заражаюсь? Автобиография у меня очень хорошая — я сирота, росла в детдоме, прошлое мы проходили только по книжкам, какое же оно должно быть липучее, если я его всё-таки где-то подцепила!

Но это всё между прочим. Главное, я себя уговаривала, что директор прав, не велев мне ходить в шестую группу. Меры надо было принимать срочно, а разобраться одной с налёта мне всё равно не удастся.

Доказывала я себе это очень честно и старательно, но, когда раздался звонок с уроков, я вдруг вскочила и, ругая свой характер на чём свет стоит, оказалась в коридоре у дверей шестой группы.

Они уже собрались уходить, когда я вошла в класс.

Даже посторонний человек наверняка почувствовал бы, что здесь, в шестой группе, творится что-то неладное. Они возились подле своих парт, как отяжелевшие осенние мухи. Друг на дружку девочки смотрели не прямо в глаза, а сбоку, с каким-то ожесточённым унынием. Конечно, не всё это так подробно я сразу заметила, когда влетела к ним в класс, но теперь-то мне определённо кажется, что подавленность девчонок я почувствовала тотчас.

— Садитесь. Мне надо с вами поговорить, — сказала я, ещё толком не зная, что буду произносить дальше.

На первую парту, прямо передо мной, медленно опустились две знакомые девочки: худенькая, с острым лицом, и большеголовая, черноволосая.

Остальные нехотя, вразнобой, стали тоже лениво усаживаться.

— Своим возмутительным поступком, — сказала я, — вы позорите честь комсомольцев…

И сразу я почувствовала, что не так начала. Должно быть, не нужно было с ходу набрасываться на них, это им не понравилось. Но, в конце концов, я прибежала сюда вовсе не для того, чтобы заискивать перед ними. И я продолжала говорить, всё шибче ожесточаясь на свой неверный тон и на девчонок, которые довели меня до этого.

Они сидели безучастно. Мои слова увязали, как в болоте. Я забиралась в своей речи всё выше и выше — по-моему, я даже сказала что-то насчёт спутников — и окончательно оторвалась от земли.

Всё это было произнесено одним духом. Худенькая девочка на первой парте зевнула во весь рот. Может, это была и нервная зевота, но я от неё оробела и пришла в себя.

— Вот, — сказала я. — Допрыгались! Во всём училище единственная группа механизаторов сельского хозяйства, а трактора не усвоили… Как же вы, интересно, собираетесь работать?

— Вприглядку. По картинкам, — громко ответила черноволосая с первой парты.

Кто-то невесело рассмеялся. Я ничего не поняла.

— По каким картинкам?

— А по которым нас учат водить трактор.

Она указала пальцем за мою спину.

Оглянувшись, я увидела на стене штук десять цветных таблиц; на них был изображён трактор в целом виде и по частям; стрелки пронизывали каждую деталь; детали были пронумерованы; под номерами, на полях, написаны названия.

— Ну и что? Замечательные наглядные пособия, — сказала я. И, посмотрев в глаза худенькой Кати, добавила: — А ты думала: раз-два — и сразу за баранку?

— Так баранки-то как раз и нету, — тихо сказала Катя.

И снова кто-то рассмеялся.

Катя быстро обернулась:

— Да перестаньте! Вы же видите, человек ничего не понимает… — Она поднялась и, ковыряя пальцем парту, сказала: — Это они не над вами. Не расстраивайтесь, пожалуйста… Нам самим не сладко, мы сами замучились… Можно, я вам сейчас поясню?

Через час я вышла из класса такая злая, что об меня можно было чиркать спички.

Директора в кабинете не оказалось: уроки давно кончились, он отправился домой.

Я еле добралась до своей квартиры: уже стемнело, и все дома были похожи друг на дружку. Шёл тонкий, сыпучий дождь, он даже не шёл, а висел в воздухе. Свет из окон не дотягивался до дороги, затихая в палисадниках.

Я шла, глупо вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на сосны. Небо было густо закрыто быстрыми тучами, луна бегала за ними, испуганно показываясь то тут, то там.

В моей комнате было ещё сырее, чем на улице. Печку не топили, вероятно, с лета; из всех щелей пополз дым, когда я подожгла щепки. Я дула на них до головокружения. Огонь, наконец, заладился. Сидеть против открытой дверцы было приятно; постреливали дрова, от неожиданного тепла я цепенела.

На пустой стене, над кроватью, висела фотография моего школьного выпуска. Свет из топки прыгал по карточке. От этого прыгающего света у Андрея Николаевича дёргалась щека.

«Сидишь?.. Ну, сиди», — говорил он.

А ребята, окружавшие его, сказали:

«Здоро́во, Клавка! Как живёшь?»

Я прикрыла печку и пошла искать квартиру директора.

Он сам отпер мне дверь и даже не удивился, что я вдруг явилась.

— Вот это, я понимаю, комсорг! — громко сказал он, обернувшись в комнату. — Сразу видно живинку в деле!.. Ольга, поставь ещё тарелку.

Я не успела опомниться, как директор ввёл меня в дом.

За столом пила чай представитель Управления Вера Фёдоровна. Жена директора жарила на плите яичницу. Пахло так вкусно, что я проглотила слюну. Мне не надо было садиться за стол, я стала отказываться, но они, наверное, решили бы, что я выламываюсь, поэтому я всё-таки села.

Будь это в кабинете, я бы, конечно, сразу начала тот разговор, из-за которого пришла, а тут получилось так, что я вроде гостья. Да ещё этот мой дурацкий аппетит! Я ужасно много ела. И чем больше ем, тем мне хуже не нравится, как я выйду из положения.

Жена директора всё подкладывает мне, лицо у неё доброе, толстое.

— Грибы покушайте. Я сама собирала.

Директор посмотрел на меня, улыбнулся и сказал Вере Фёдоровне:

— Позавидуешь им, честное слово! Своим хребтом добыли им счастливую жизнь…

— Они это не всегда ценят, — сказала Вера Фёдоровна.

— Со временем поймут, — сказал директор. — Когда из нас лопухи вымахнут, может, и помянут добрым словом… Молодёжь нынче капризная, всё ей подавай готовенькое…

— Иждивенческие настроения, — сказала Вера Фёдоровна.

— Это точно. По совести сказать, горя они не знают… Вертишься тут с новым корпусом: то лимиты не спустили, то счёт в банке арестован, то труб недохватка. Истинно вам повторяю, Вера Фёдоровна, я опасаюсь за сроки…

Должно быть, они уже беседовали об этом до моего прихода, потому что у неё сделалось скучное лицо.

— Не будем рядиться, Степан Палыч. Срок сдачи записан с ваших же слов.

— Ну, всё! — сказал директор. — Крест. Моё слово — закон… Вот, комсорг, видала, как меня поджимают?.. И всё для кого? Для наших девушек. Для их светлого будущего. А они ещё фокусничают, крутят носом… — Он повернулся к Вере Фёдоровне, привалившись грудью к столу. — Я тут, Вера Фёдоровна, подсказал нашему комсоргу исключить двух заводил шестой группы из рядов комсомола. Думаю, — правильно?

— Конечно. — Она тактично зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Потом, пожалуй, можно будет их восстановить, но, по крайней мере, они сообразят, что вели себя непозволительно.

Я спросила:

— Как же это понять: сперва исключить, а потом восстановить? Значит, они не заслуживают исключения?

— Есть такая воспитательная мера, — пояснила Вера Фёдоровна. — Секретарю комитета она должна быть известна.

— А в Управлении известно, что уроки тракторовождения проводятся без трактора?

— Мы знаем.

Она внимательно на меня посмотрела.

Директор скрипнул стулом.

У меня, как назло, упала вилка, я стала её поднимать и снизу, из-под стола, сказала:

— Какие ж это будут механизаторы, курам на смех!..

Когда я выпрямилась на стуле, их двоих было не узнать. Они уже сидели за обеденным столом, как за письменным, и чудно было видеть под их авторитетными лицами чашки, тарелки, ложечки.

Директор хотел что-то сказать, он даже разинул рот и выпучил глаза, но она его остановила:

— Погодите, Степан Палыч. Комсорг должен знать историю вопроса.

Говорила она в нос, так что мне всё время хотелось высморкаться; мне казалось, что это станет заметно по моим глазам, и поэтому я смотрела к себе в тарелку.

Вера Фёдоровна объяснила, что нынешний выпуск механизаторов — первый и последний, больше их в училище не будет, да и возникли они, оказывается, случайно, три года назад, по недосмотру бывшего директора.

— Это профиль не ваш. Училище выпускает полеводов, овощеводов и животноводов. Я полагаю, ясно?

Всё время, пока она говорила, Степан Павлович колотил в такт каблуком по полу.

Я сказала:

— Спасибо. История мне совершенно понятна, только девочки здесь при чём? Кто-то наколбасил…

Директор шумно выпустил из надутых щёк воздух.

— Вот интересные новости!.. Девчонки устраивают безобразие, а комсорг пристраивается к ним в хвост!

В дверях показалась его жена с миской в руках.

— Отведайте свеженькой капустки.

Увидев наши лица, она тихо поставила миску на стол и пошла прочь к плите.

Я ответила, что, по-моему, шестая группа защищает свои справедливые требования, но делает это неправильным, совершенно непозволительным путём.

— Какие такие у них могут быть требования! — сказал директор. — Кормим, поим, одеваем, обуваем…

Меня разобрала обида.

— А чего вы, Степан Палыч, всё время попрекаете их куском? Хлеб, между прочим, им даёт государство. А вот трактора не даёте вы. Это большая разница… Они не телята, что можно подвязывать им банты на хвосты…

— Какие банты? — спросила Вера Фёдоровна.

— А те, что специально для начальства привязывают коровам на скотном дворе.

У директора лоб сделался бурый, у Веры Фёдоровны — белый.

Она сказала:

— Я их даже не приметила, эти банты.

— Вы, может, и не приметили, а молодёжь обо всём составляет свою точку зрения.

— Чересчур грамотные стали! — крикнул директор. — Ты сперва заработай на свою точку зрения…

— Кричать, Степан Палыч, совершенно ни к чему, — остановила его Вера Фёдоровна. — Товарищ комсорг молода, неопытна, и наш долг — разъяснить её заблуждения. Клавдия Петровна, несомненно, путает государственный подход к делу с личным. Шестая группа механизаторов в данном конкретном случае противопоставила свои интересы — общественным. Комсомолец не имеет морального права думать только о себе. Разве сотни тысяч комсомольцев, по первому зову отправившиеся на целину, не пренебрегали подчас собственной выгодой, удобствами, карьерой во имя общих интересов? Разве наши молодые полярники, рискующие жизнью на дрейфующих льдинах…

Меня стало укачивать.

Распялив глаза, я смотрела Вере Фёдоровне в рот, чтобы не обидеть её, и она на моих глазах то увеличивалась до потолка, то уменьшалась, словно я пролетала мимо неё на качелях.

Директор снова барабанил каблуками по полу.

Лучше бы уж она молчала, а он орал на меня, тогда я знаю, как отвечать; а когда мне говорят такие слова, какие произносила своим ровным голосом, в нос, Вера Фёдоровна, то я всегда немножко теряюсь, все слова в отдельности очень сильные, и картина из них получается крупная, но зато и девчонки, и я сама выходим по сравнению с этими словами, как букашки. До того я при этом становлюсь букашкой, что даже неохота руками шевелить: никто всё равно меня не заметит и совершенно никакого значения я не имею.

Но, подумав так, я всегда сперва теряюсь, а потом начинаю злиться. Что ж это такое, на самом деле! Мы стараемся, хотим как лучше, а Вера Фёдоровна переехала через нас этими правильными словами и даже с земли не подняла…

Я вежливо дождалась, пока она закончит, встала со стула и сказала:

— Извините, Вера Фёдоровна, если я не так скажу, но наше училище не на льдине. И получить один трактор для учёбы — это не вопрос. А раз уж Степану Палычу не с руки, то мы обратимся в райком партии…

— Девчонка! — крикнул Степан Павлович. — Утри нос. Когда вы в люльке пелёнки пачкали, я строил государство!..

Вера Фёдоровна сказала:

— Не надо, Степан Палыч, противопоставлять старое поколению молодому.

Я ничего ему не ответила, поблагодарила за угощение и ушла.

У директорской калитки, из темноты, шагнули за мной какие-то две фигуры и пошли рядом.

В потёмках, да ещё со свету, я ничего не разобрала. Только слышу: то одна фигура чихнёт и высморкается, то другая. Идут с двух сторон и молчат. Я немножко испугалась, а потом думаю:

«Ладно, спорить не буду, отдам ватник, он у меня старенький. А часы ни за что не отдам, пусть хоть режут, они у меня именные, от совхоза…»

Идём так — они молчат, и я молчу. Я даже постепенно успокаиваюсь.

«Нет, — думаю, — ватник тоже не отдам. С какой стати!..»

Ещё немного прошли, вдруг слышу тихий голос:

— Вам за нас попало, да?..

Надо же!.. Да это худенькая Катя со своей большеголовой подружкой Лидой. Я чуть было не бросилась их целовать, но вовремя сдержалась, чтобы не уронить авторитет.

— Конечно, — говорю, — попало. А вы откуда знаете?

— Догадались.

— Не ври, — чихнув, сказала Лида. — Мы в форточку слышали.

— Случайно, что ли?

— Случайно.

Лида опять чихнула.

— Не ври. Мы за вами давно идём, ещё когда вы к директору пошли… У Катьки все ноги промокли…

Я ничего им не ответила, потому что ругаться — у меня искренне не получилось бы, а хвалить было не за что.

У себя в комнате я заставила их снять туфли и посушить у печки ноги. Шинели у них были тяжёлые от дождя. Угли ещё мигали, сухие поленья охватило огнём.

Уперев босые ноги в печку, Катя сказала:

— А ведь, между прочим, вы у нас второй день. Фактически Марья Константиновна должна за нас отвечать…

— А ты кто, чушка? — сказала Лида.

— Всё-таки меня ещё надо воспитывать.

Я спросила:

— И тебе не совестно?

— Было б не совестно, мы б за вами не шли…

Назавтра я пришла к ним на урок.

Я нарочно так подгадала, чтобы явиться в класс прямо к звонку. Забравшись на последнюю пустую парту, я так волновалась, будто это меня сейчас станут вызывать к доске и я осрамлюсь на весь мир.

Педагог долго листал журнал; не глядя на учениц, сделал перекличку. Было видно, что он зол и обижен на группу. А может, ему и самому было противно преподавать тракторовождение по картинкам. Он тёр свою большую жёлтую лысину, словно хотел оттереть её добела; потом тихим голосом назвал какую-то фамилию.

В середине класса быстро вскочила девочка, лица её я не видела.

Держа над журналом перо, педагог спросил:

— Будем отвечать?

— А чего ж, конечно, — громко сказала девочка и стала выбираться из-за парты…

На большой перемене я из учительской позвонила в райком партии. Секретарь уехал в колхоз, я попросила передать, что завтра хотела бы попасть к нему на приём. Как раз в это время в учительскую вошёл директор. Я не сразу увидела его, но почувствовала, что кто-то тяжело смотрит в мой затылок.

Когда я повесила трубку и обернулась, он сказал:

— Попрошу вас зайти ко мне.

Он разговаривал со мной в своём кабинете стоя.

— Думаю, Клавдия Петровна, — сказал директор, — что нам трудно будет сработаться…

Я молчала.

— Мне пришлось, к сожалению, через голову комсомольской организации, погасить возмутительное безобразие в шестой группе. Я проделал ту воспитательную работу, которую обязаны были сделать вы. Нашему училищу нужен опытный комсорг, делающий своё дело с огоньком, с живинкой, настоящий вожак молодёжи. Если вы не приложите достаточных усилий…

— А как насчёт трактора? — спросила я.

Директор бешено посмотрел на меня.

— Это для нас не проблема, — сказал он. — Сегодня вечером его отгружают в адрес училища.

Лена и семинаристы

Лена Синицина жила на улице Конных уланов.

Это была единственная улица в курортном посёлке Во́ршан. Здесь, в самом центре, стоял высокий костёл с острой крышей и пикообразной колокольней. К южной стене костёла прислонилась двухэтажная гостиница, в которой и жила Лена со своей матерью, Марией Петровной Синициной.

По улице Конных уланов ходили босые крестьяне в рваных соломенных шляпах и пешие курортники, съехавшиеся в Во́ршан лечить больные желудки.

Густой овражистый лес подступал к самой улице. В лесу были разбросаны здания санаториев. На их стенах ещё красовались старые названия, написанные латинскими буквами.

Два раза в день — идя в школу и возвращаясь домой — Лена громким шёпотом читала эти причудливые слова:

— «Стефания», «Лодзианка», «Мулен-Руж»…

Слова были непонятные, они казались Лене не только иностранными, но словно взятыми из другого мира, из другой жизни.

Многое из того, что обступило здесь Лену, представлялось ей удивительным. Идя по улице, она порой даже вздрагивала от неожиданности, когда, обращаясь друг к другу, прохожие говорили:

— Пан!.. Панна!..

Для Лены слово «пан» — «господин» — было одним из самых оскорбительных и унизительных слов. Да и, по правде сказать, ей было смешно и горько видеть, как два оборванных человека важно величают себя «господами».

На ближайшей к улице Конных уланов опушке леса, среди невысоких гипсовых колонн, соединённых аркой, стояли на подставке два сверкающих металлических цилиндра с кранами. Они были накрыты выпуклым стеклянным колпаком и походили на модель двухтрубного парохода, которую когда-то Лена видела во Дворце пионеров.

Из этих цилиндров через краны текла минеральная вода.

На каменной арке высечено было название всего этого сооружения: «Зродло матки бозки».

Лена знала, что три эти польских слова в переводе на русский язык обозначают: «Источник божьей матери».

По утрам у кранов толпились курортники; вместе с ними приходили к источнику ксёндз и два семинариста. Худощавый, желтощёкий ксёндз лечил водой желудок, а румяные семинаристы пили горькую щелочную воду с религиозной целью.

Все трое, так же как и Лена, жили в гостинице при костёле.

Под островерхой крышей ютились голуби. Когда громко звонил колокол, они стремительно вылетали на простор и возмущённо кружились над костёлом до тех пор, покуда он не умолкал.

В гостинице было десять комнат. В далёкие времена, когда всё местечко Во́ршан вместе с его домами и землями принадлежало богатому графу, пану Студзинскому, гостиница была построена им для приезжих коммерсантов. Граф, вероятно, считал, что купцам будет приятно после удачной сделки срочно замаливать свои торгашеские плутни тут же рядом со своим домом.

Но коммерсантов не очень тянуло в местечко Во́ршан и раньше, до установления советской власти, а осенью тысяча девятьсот сорокового года в гостинице жили советские служащие и, кроме них, ксёндз и два семинариста.

Семинаристам было по девятнадцать лет, они были сиротами и попали в духовную семинарию из приюта. Семинария в тот год временно была закрыта, однако старательный ксёндз продолжал учить молодых людей богословию на дому.

Мария Петровна Синицина, которую судьба занесла в Во́ршан с далёкого Урала, служила в местечке при поселковой больнице медсестрой. Отец Лены погиб в этих местах, освобождая с Красной Армией Западную Украину.

Чаще, нежели остальные жильцы гостиницы, Мария Петровна встречалась с семинаристами: они ежедневно виделись на кухне.

Над большой белой кухонной плитой юноши повесили чёрное распятие и раз в неделю украшали его цветами. Пар из кастрюль и сковородок поднимался к обнажённому спасителю, как будто борщ, молоко и котлеты приносились ему в жертву.

Семинаристы выходили в кухню в чёрных суконных штанах казённого образца, в белых рубахах с крахмальной грудью, наглухо застёгнутых под самым кадыком, и в чёрных подтяжках.

Когда Мария Петровна увидела их в первый раз, они стояли молча возле кухонного стола и приготовляли обед. Один из них размешивал муку, а другой подливал в неё воду и бережно из бумажного фунтика сыпал сахар.

— Здравствуйте, — сказала Мария Петровна.

— Здравствуйте, — ответили семинаристы.

— Здесь духовка хорошая?

— Хорошая, — сказали семинаристы.

Они отвечали тихим хором.

— Надо будет пироги спечь, — сказала Мария Петровна. — А вы что, тесто делаете?

— Мы приготовляем суп с клёцками, — вежливо и подробно ответили семинаристы. — Из всех возможных супов мы любим больше всего именно этот.

— А жёны где? В командировке?

Молодые люди покраснели одинаково быстро и одинаково сильно.

— Мы не женаты, — сказали они. — Мы семинаристы.

— Это другое дело, — смутилась Мария Петровна, хотя она и не совсем точно представляла себе, что это значит.

— У меня тоже дочь в школе учится, в шестом классе.

В кухне они встречались каждый день. Мария Петровна удивлялась тому, как ловко и споро они стряпают. Пожалуй, лучше всего это видно по тому, как мужчина чистит картошку. Семинаристы срезали кожуру за один приём, почти не отнимая ножа от картофелины. И блюда, которые они приготовляли, были не простыми блюдами холостяков — яичница, чай, сосиски, — а сложной поварской едой. Свёклу в борщ они нарезали звёздочками, к рыбе делали белый соус. По всему видно было, что они научились готовить впрок: жениться им запрещено религией, а на прислугу — это ещё когда заработаешь!

Первое время тринадцатилетняя Лена Синицина не заговаривала с семинаристами. Но, узнав, что они где-то учатся, она спросила:

— А математику у вас преподают?

— Нет, — ответил Стефан.

Во время приготовления пищи он делал самую главную и важную работу: заправлял суп и пробовал его.

— А какие предметы у вас учат?

— Богословие.

— Это на что похоже? — спросила Лена. — На историю или на географию?

— Про богословие так не принято говорить, — покраснел Стефан.

— Странно, — обиделась Лена. — Я же не понимаю!

Когда наступили холода, она приходила со своими учебниками в кухню и, садясь на тёплую печь, готовила уроки. Семинаристы вежливо рассматривали книги и тетради. Они брали их в руки, как маленькие дети берут невиданного доселе жука или растение. Сначала Лена боялась, что они заметят в её тетради какие-нибудь ужасные ошибки.

— Пожалуйста, не думайте, что это чистовик, — говорила она, хотя тетрадь была действительно чистовая. — Это я списывала с доски, а в это время кто-то прошёл по коридору и я ошиблась. Тут должно быть написано «питекантроп», от которого произошёл человек, а устно я хорошо отвечала…

— Человека создал бог, — строго сказал Стефан.

— Была такая точка зрения, — сказала Лена, — но она неправильная. Земля оторвалась от Солнца. Это сказал Лаплас. А Наполеон говорит ему: «Почему же вы ничего не говорите про бога?» Тогда Лаплас отвечает: «Мне эта гипотеза совсем не нужна». Гипотеза — это предположение, а Наполеон — французский император, — торопливо пояснила Лена.

Несмотря на размолвки, между ней и юношами установились дружеские отношения. По вечерам они иногда вместе решали задачи. Семинаристы были не очень сильны в математике. Обычно на другой день они с тревогой спрашивали Лену, верно ли была решена вчера задача. Если оказывалось, что решение было неправильным, Стефан говорил:

— Простите, пожалуйста, Лена. Мы приносим вам свои извинения.

Самым страшным для них предметом было естествознание. Если Лена готовила уроки по естествознанию, семинаристы не подходили к ней. Они возились у плиты, гремя посудой, раздражённые и злые друг на друга.

Стефан обратился однажды к Лене:

— Я бы на вашем месте не стал читать такие книги: они развращают человеческую душу. Всё, что там написано, неверно.

— А что же верно?

— Жизнь на земле сотворил бог. Если бы вы верили в это, то всякое явление природы было бы очень просто и красиво объяснено.

— Хорошо, — сказала Лена. — Начнём с простокваши. Почему молоко превращается в простоквашу?

— Это обидный вопрос, — сказал семинарист. — Нельзя, рассуждая о боге, брать простоквашу.

— Значит, у вас в богословии не проходят молочнокислые бациллы. И это очень жаль, — сказала Лена. — Возьмём другое. Углеводороды у вас проходят?

— Нет, — ответил Стефан. — Это слишком светский предмет.

— А белки́? — спросила Лена. — Не может же быть, чтобы у вас ничего не говорили про белки!

— Лена, — горестно воскликнул семинарист, — вы требуете невозможного! Простокваша, белки — богословие выше этого!

На другой день, после очередного урока естествознания, Лена пришла домой радостная и возбуждённая. Она дождалась в кухне прихода семинаристов и, едва они показались, спросила их:

— Раз так, скажите мне, пожалуйста: отчего в кипячёной воде появляются бактерии?

Семинаристы переглянулись, поговорили шёпотом по-польски, и Стефан быстро поднялся наверх к ксёндзу. Через десять минут он вернулся и сказал:

— Бактерии, так же как моллюски, черви и членистоногие, были созданы богом на шестой день творения. Они появляются сами по себе там, где этого хочет всемогущий.

— Хорошо, — сказала Лена. — Всё в порядке.

Она взяла кастрюлю, налила в неё воды и поставила на огонь. Когда вода закипела, Лена перелила её в две бутылки.

— Значит, так, — сказала Лена. — Тут кипяток, и тут кипяток.

Семинаристы смотрели на неё, как на фокусника.

Она заткнула одно горлышко толстой пробкой из ваты, а вторую бутылку оставила открытой.

Потом Лена сказала:

— Вы возьмёте сосуды к себе в комнату. Вы дадите мне честное слово, что поставите их на окно и ничего не будете бросать туда. Они будут стоять у вас неделю… Теперь каждый в отдельности пусть даст честное слово.

Семинаристы растерянно поклялись. Бутылки они взяли с собой.

Целую неделю Лена не разговаривала с ними об этом. Юноши же, очевидно, решили воздействовать на её закоснелую душу каким-нибудь особо сильным средством.

Они пригласили её посетить вместе с ними костёл.

Случилось это под вечер, на улице стемнело, службы в этот день в костёле не было.

Переступив порог пустынного, полутёмного здания и глядя на притихших, торжественных семинаристов, Лена и сама ощутила какую-то скованность — она стала говорить шёпотом.

Свет в костёле шёл из-за карнизов — лампочек не было видно, — свет разливался по стенам, не достигая пола.

У колонн, справа и слева от входа, стояли, раскинув на кресте белые каменные руки, два босых Христа. Ступни их, грудь и ладони были прибиты к кресту гвоздями; из-под гвоздей сочилось по три капли крови. И гвозди и кровь были нарисованы художником очень похоже.

Семинаристы сперва опустились на колени перед одной статуей, поцеловали холодные каменные ноги, затем то же самое проделали и перед второй статуей.

Ноги эти, должно быть, целовало множество людей, подумала Лена, потому что ступни и весь белый камень до колен были захватаны руками прихожан и засалены их поцелуями.

Она прошла вперёд; семинаристы тихо следовали за ней.

Остановившись перед одним из простенков, Лена рассматривала огромную мраморную доску, сплошь увешанную серебряными бляшками. Бляшки эти были похожи на какие-то неведомые ордена. Но, всмотревшись, Лена заметила, что на каждом таком ордене выдавлена была какая-нибудь часть человеческого тела: глаз, ухо, рот, рука, колено…

— Что это? — шёпотом спросила Лена.

Семинаристы, тоже шёпотом, перебивая и дополняя друг друга, объяснили: если верующий человек заболевает — у него, например, болит ухо или глаз, — то он молит божью матерь, чтобы она излечила его от недуга. Выздоровев, он, в благодарность ей, заказывает такую бляшку, на которой изображается исцелённая часть его тела. Бляшку прибивают к мраморной доске в костёле.

— У нас даже в поликлиниках этого не делают, — сказала Лена.

Семинаристы возмущённо переглянулись. Костёл не произвёл на неё должного впечатления.

Через несколько дней она оставила в кухне, в пустой кастрюле Стефана, записку:

«Завтра чтоб вы были здесь в семь часов вечера по московскому времени. Будет продолжение опыта с водой».

Из школы она пришла с ящичком, который несла перед собой бережно, как цветы. В семь часов семинаристы принесли в кухню бутылки. Лена подозрительно посмотрела сначала на семинаристов, потом на бутылки, но ничего не сказала.

Она вынула из ящика микроскоп.

— Пока я буду подготовлять, можете посмотреть на свои пальцы, — строго сказала она.

Семинаристы стали рассматривать в микроскоп свои пальцы. Юноши были, в сущности, наивны и просты, и им было интересно смотреть в микроскоп.

Лена приготовила два стёклышка. На одном была капля из открытой бутылки, на другом — из закрытой.

Семинаристы по очереди посмотрели в микроскоп.

Капля, взятая из открытой бутылки, кишела живыми существами. На другом стёклышке не было ничего.

— Миленькие! — сказала бактериям Лена; она очень волновалась. — Смотрите, какие миленькие!

И тут она сразу стала очень серьёзной:

— Луи Пастер был гений. Повторяйте за мной, потому что вы проиграли. Луи Пастер был гений. Он открыл, что даже бактерии не могут самозарождаться. Повторите!..

Ксёндз стоял с портфелем на пороге кухни. Он вежливо улыбался.

— Панове семинаристы! — сказал ксёндз, не переставая улыбаться. — Прошу вас на минутку к себе. Простите, пожалуйста, мадемуазель Лена.

Двое юношей поплелись за священнослужителем. Лена осталась в кухне ждать их. Чтобы не было скучно, она рассматривала в микроскоп всё, что попадало под руку.

Семинаристы не пришли.

Ночью, сквозь сон, Лена слышала, как под окнами фыркала и топталась лошадь.

А утром под дверью она нашла записку: «До свидания, Лена. Приносим свои извинения».

Больше она их никогда не встречала.

Ксёндз отправил семинаристов в далёкий маленький городок: он думал, что там не будет девочки Лены и семинаристы по-прежнему станут верить, что моллюски, черви и членистоногие были созданы богом на шестой день творения.

Content

Израиль Моисеевич Меттер
Сердитый бригадир

Очки

Первый урок

Сердитый бригадир

Директор

Заяц

Два дня

Лена и семинаристы