Михаил Ахманов

Клим Первый, Драконоборец

© Михаил Ахманов, 2014

© Художественное оформление, «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие автора

Историю Клима Андреевича Скуратова, бывшего майора спецназа, поведал мне полковник Рукавишников, некогда его сослуживец. Случилось это в Испании, в Марбелье, в тихий теплый вечер, после того как мы распили бутылку амонтильядо. Не знаю, почему Рукавишников проникся ко мне доверием и стал рассказывать о событиях чудесных и невероятных; может быть, виновато вино или ему просто захотелось поделиться своими воспоминаниями с благожелательным слушателем. Но в тот вечер 22 июня 2043 года он не только рассказал, но и кое-что показал мне: меч странной формы с рунической надписью по лезвию, пояс из чеканных серебряных пластин и золотой нагрудный знак – вероятно, орден – в виде дракона с распростертыми крыльями. По его словам, это были награды за операцию у Южных Болот, которых он удостоился в битве с орками. Кроме того, полковник высыпал на стол кучку больших монет из серебра и золота, прежде никогда мною не виденных: на одной стороне тот же дракон, а на другой – корона в венке из дубовых листьев.

Что до самого Ильи Олеговича Рукавишникова, то он фигура примечательная и в мире весьма известная. В период своего знакомства с майором Скуратовым он был молодым лейтенантом, затем оставил спецназ, учился в Военно-воздушной академии в Саратове, стал летчиком-истребителем, а с течением лет – настоящим асом. Он участник многих конфликтов в разных уголках земного шара, в Океании, Арктике и на Огненной Земле; выполняя свой интернациональный долг, защищал небеса Египта и Ливии во время Первого Джихада, затем сражался в легендарном авиасоединении «Добрыня Никитич». Но главное свершение было впереди: в 2028 году его зачислили в отряд космонавтов и после нескольких лет подготовки он отправился на Марс. Собственно, я попросил его о встрече, чтобы разузнать подробнее о марсианской экспедиции, – в моих планах была документальная повесть об этом героическом полете. Но когда я добрался до виллы Рукавишникова под Марбельей, он сказал, что Марс – это совсем не интересно: пески, холод, мрак и полное уныние. Засим последовало приглашение к столу, бутылка амонтильядо и самый фантастический рассказ, какой мне только доводилось слышать.

Я решил, что эта история достойна романа, для чего есть не меньше трех причин. Во-первых, это свидетельство о параллельных вселенных – именно вселенных, а не мирах, ибо в каждой из них мириады галактик и звезд с планетами, и законы, привычные для нашего мироздания, там совершенно иные. Вернее, могут быть иными, настолько иными, что это отличие пугает, потрясает и в то же время будит острое любопытство – по крайней мере, у меня. Во-вторых, история, рассказанная Рукавишниковым, объясняет многие аномальные феномены, наблюдаемые на Земле, – я имею в виду всевозможные странные находки, НЛО и существ, которых мы принимаем за инопланетян. Обычно они появляются на время, а затем исчезают, порождая массу домыслов о галактической агрессии, злонамеренных пришельцах, их коварных планах и тому подобном. На самом деле все обстоит – или может обстоять – гораздо проще. Это события случайные, кратковременные и в большинстве своем не связанные с желанием тех, кто проникает к нам из параллельной реальности.

Наконец, третье, то, что я считаю главным. История Клима Скуратова доказывает, что человек вполне обычный, но попавший в экстраординарные обстоятельства, способен не только адаптироваться к ним, но и явить примеры истинного героизма, величия духа и разумной осмотрительности. Мы, современные люди, задавлены нашим бытием, нередко обуяны стяжательством, мы безразличны к несчастьям ближних и размышляем больше не о духовных ценностях, не о подвигах, а о курсе доллара и евро или о том, как исхитриться и не вернуть кредит. Казалось бы, понятия чести и достоинства забыты, жажда денег и успеха вытеснила сострадание, мы хотим всего и сейчас – быстро, немедленно! – и если нас посещают мысли о горестях мира, масштаб их невелик и связан с ценами на колбасу и пиво. Словом, можно подумать, что мы – конченые люди. Но вот ситуация меняется, на сцену выходят адские монстры, драконы и злобные орки, мир становится опасным, и человек, обычный человек, уже не жалкая тварь, но герой, владыка, победитель. Метаморфоза свершилась, дух воспрянул, и истинный король вступает в свое королевство.

Хотя я знаю о случившемся с Климом Скуратовым с чужих слов, домысливать пришлось немногое – рассказ Рукавишникова был подробным. Я гостил в его доме несколько дней, слушая эту историю и делая заметки. Мне кажется, он очень хотел ее рассказать, возможно, с той целью, чтобы увериться самому: все это – не сказка, не вымысел, а реальность. Но не наша.

Итак, предлагаю на суд читателей то, что у меня получилось. А о полете к Марсу будет в другой раз.

Марбелья – Петербург

Июнь – октябрь 2043

Часть первая

Война

Глава 1

Не было ни гроша, да вдруг алтын

Боевики залегли в «зеленке» на склоне горы, и выкурить их не сумели ни пехота, ни минометный обстрел, ни атака с небес. Мины и ракеты с вертушек пожгли лес, раздолбали камни и деревья, но толку было ноль – супостаты укрылись в схронах, а когда ближе к вечеру рота Полуянова пошла на приступ, встретили ее плотным огнем. Потеряв убитыми семерых, солдаты стали отползать к оврагу, где расположились минометчики. Овраг, глубокий и заросший колючими кустами, неплохо защищал от обстрела; на его каменистом дне змеился меж камней ручеек, почти пересохший по летнему времени, но с водой холодной и чистой. Для тех, кто выжил после боя, каждый ее глоток казался сладким.

Хорошее место, уютное, думал Клим, сидя у ручья на камешке, поглядывая на своих бойцов и слушая доклады наблюдателя Перепелицы по кличке Зорро. Мысли в его голове бродили самые житейские и не очень веселые: месяц назад распределяли квартиры и снова его обнесли. Это значило, что он опять остался в офицерском общежитии при части, в комнатке, где от окна до двери было пять шагов. Пять в длину, пять в ширину, плюс санузел с раковиной, нависающей над унитазом… Тесновато! Даже непристойно для майора тридцати двух лет от роду! С другой стороны, Боря Степанков хоть и младше чином и годами, так у него жена и дочка… У Кунина двое пацанов и еще орден за Буденновск, орден за Кизляр… Нет, все по справедливости, и зла на сослуживцев Клим не держал. Печаль была в другом: достойных много, а квартир мало.

Слева и справа от Перепелицы торчали прикрытые ветками кочки – головы сержантов Суханова и Бирюка, лучших снайперов команды. Остальные дремали, что было самым полезным занятием в данном месте при данных обстоятельствах. Не потому, что солдат спит, а служба идет – просто группа тридцать пять-шестнадцать трудилась преимущественно по ночам. Так что майор Клим Андреевич Скуратов, ее командир, дневной сон вполне приветствовал.

Чуть слышно щелкнула винтовка Бирюка.

– Попал, – с одобрением произнес Перепелица. – Точно промеж гляделок!

– Сам знаю, что попал, – буркнул Бирюк и сдвинулся левее. Большой нужды в том не было, срабатывал рефлекс снайпера: выстрелил – меняй позицию.

Выше по течению ручья сгрудились над мертвыми телами солдаты капитана Полуянова. Стояли с мрачными лицами, курили, пили воду, тихо переговаривались. Не мальчишки – контрактники из горно-стрелковых частей, видавшие всякие виды. Было их сотни полторы, а стало на семерых меньше. Еще с десяток раненых – над этими хлопотал санитар, накладывал кому шину, кому повязку.

Ухнул ротный миномет. Со дна оврага склон горы не просматривался, и Клим увидел только взлетевшую в небо листву.

– Что там, Перепелица? Докладывай!

– Ничего, командир. В белый свет палят.

Миномет ухнул еще раз-другой, потом смолк – должно быть, стреляли со злости. Убитых понесли вниз, к дороге и ожидавшим там БТР. Раненые шли сами, и лишь одного тащили на носилках. Одиннадцать, пересчитал их Клим и подумал, что за такие потери награда Полуянову не светит, ни медаль, ни благодарность в приказе. Впрочем, и вины его нет – боевиков за сотню, и пехоте их не выбить без поддержки с воздуха. Очень основательной – не с двух вертушек пострелять, а так шарахнуть, чтоб деревья полыхали и камни плавились. По нынешнему времени удовольствие не из дешевых, да и леса жалко. Опять же есть альтернативный вариант – спецназ, обученный действовать быстро, скрытно и очень эффективно.

Он снова оглядел свою команду. Начало темнеть, и люди уже не дремали, а не спеша готовились к бою. Кто набивал патроны в рожок, кто подтягивал ремни, кто облачался в бронежилет и проверял прибор ночного видения. Сержант Снигирь склонился над подвеской, пересчитывая гранаты, взводные старлей Ильинский и лейтенанты Рукавишников и Бондарь инструктировали своих людей, связист Солопченко пристраивал гарнитуру под каской. В небе, у вершин далекого хребта, замерцали первые звезды. Потянуло ветром, и на кустах зашелестела листва, что было очень кстати: посторонний шум скрадывал движения бойцов. Клим потянулся к автомату, пальцы приласкали нагретый солнцем ствол. Предстоящий бой среди ночного леса его не тревожил, и думал он сейчас о том, что, если зачистит супостатов без потерь, операция будет отмечена. Непременно отмечена! Скажем, офицерам по ордену, а сержантскому составу – медали и боевые с надбавкой…

Подошел капитан Полуянов, бросил взгляд на небо, вздохнул и молвил:

– Ночью я – пас. Теперь, майор, пусть твои ребята потрудятся. Когда начинаешь? Поддержать огнем?

Клим уставился на него, соображая: коль майор холостой, но с орденом – есть ли шансы на квартиру? Или все-таки стоит жениться и мелких завести? И если уж неминуемы брачные узы, то где невесту взять? Такую, чтобы клюнула на майора, у которого ни кола ни двора. Опять же спецназ, дело неверное, ненадежное, сегодня жена, завтра вдова…

– Когда начинаешь? – снова спросил Полуянов. – Подбросить огонька?

Клим очнулся. Мысли о квартире, о женитьбе и возможном комплекте невест отлетели куда-то в звездное небо, не исключалось, в другую галактику.

– А вот сейчас и начнем, – буркнул он. – Ты, капитан, сиди тихо. Огонек мне не нужен, нужна скрытность.

Подхватив автомат, он полез наверх по крутому откосу. До первых деревьев было метров сто пятьдесят, максимум двести. Лес стоял темный, мрачный, озаряемый лишь светом звезд и тонкого лунного серпика. Кладбищенский лес, подумал Клим и негромко скомандовал:

– Рассредоточиться, бойцы. Выдвигаемся.

Его люди перевалили за край оврага, привычно растягиваясь цепью. Командир – в середине строя; в трех метрах слева – старший сержант Каныгин с ручным пулеметом, в трех метрах справа – связист Солопченко, а за ним – Ильинский со своей группой. Бежали быстро. Ветер усилился, и лесные звуки заглушали шелест травы под ногами. Метрах в сорока от опушки Клим упал наземь и пополз, волоча «калаш» за собой. Теперь, если не считать лесных шумов, он не слышал ничего – его бойцы тоже двигались ползком, осторожно и беззвучно.

Лес встретил их негромким гулом. Кое-где попадались воронки и сломанные деревья – результат обстрела с вертушек и из минометов. Древесные стволы в приборе ночного видения маячили будто призраки, поднявшиеся из могил. На опушке валялся под кустом натуральный покойник – должно быть, тот, кого устаканил Бирюк. Горбоносый, бородатый, явный палестинец или саудит.

«Отпрыгался, тузик забугорный!» – со злобой подумал Клим, вставая под прикрытием дерева. В памяти всплыло: хороший индеец – мертвый индеец. Память у него с институтских времен была набита всякой всячиной, которая, может, и пригодилась бы человеку штатскому, но для майора спецназа была абсолютно лишней. Все эти изречения, цитаты и прочая заумь только напоминали, кем бы он мог стать, да не стал.

Слева, из полутьмы, в которой маячила фигура Каныгина, долетели два коротких сдавленных хрипа, потом такие же звуки послышались справа. Сняли часовых, понял Клим, вытянул руку с растопыренными пальцами и махнул Ильинскому. Кивнув, тот растворился в лесном сумраке – повел группу в обход, чтобы охватить бандитский лагерь с тыла. Возможно, и там найдутся часовые, но на сей счет Клим не беспокоился – Ильинский свое дело знал.

Миновав опушку, они углубились в лес, и вскоре уже можно было различить тихий гортанный говор, скрипы, шорохи и позвякивание металла. Замерцали огни костров, потянуло запахом пищи, пота, мочи, раздалась быстрая неразборчивая скороговорка – кто-то читал молитву, и несколько голосов подтягивали: «Аллах акбар! Аллах акбар!» Но молились не все – у одного костра сидели крепкие парни совсем не кавказской внешности. Наемники, подумал Клим. Затем в голове мелькнуло, что еще минута-другая, и все эти люди будут мертвее мертвого. Но сожаления его не терзали; всяк кузнец своего счастья, и кто решился выйти на тропу войны, тот уже подставил лоб томагавку. Лбов тут хватало – сотня с хорошим гаком.

Пригнувшись за кустом, он разглядывал лагерь. В земле были нарыты ямы, а подальше, под скальными плитами, виднелась широкая темная дыра – там, похоже, была пещера или схрон, достаточно надежный, чтобы пересидеть обстрел с воздуха. Около схрона лежали убитые, но сколько, то ли десяток, то ли более того, разобрать не удавалось. Тут и там торчали высокие пни и кучами громоздились ветки с пожухлыми листьями – очевидно, вырубка была расчищена недавно. Укрытий никаких, кроме ямин, пещеры и ближних деревьев, отметил Клим. Но за деревьями, невидимые и неслышимые, прятались его бойцы, а пещерный схрон…

Он не успел додумать мысль – в темноте раздался тоскливый вскрик ночной птицы. Суханов из группы Ильинского был хорошим снайпером, а еще с редким умением имитировал пернатых, что филина, что курицу, что соловья. Клим ответил – не так искусно, как Суханов, зато громко. Потом вскинул автомат и пробурчал:

– Внимание! Вас снимают скрытой камерой!

Кинжальный огонь из тридцати шести стволов с ходу выкосил половину бандитов. Затем полетели гранаты, выжившие заметались в вспышках пламени, град осколков забарабанил по камням, послышался треск выстрелов, и внезапно наступила тишина. Только ветер шелестел в древесных кронах да шипели поленья в кострах.

– Потери? – спросил Клим в полный голос.

Потерь не было. Операция завершилась.

Его бойцы не двигались, ожидая команды. Он тоже ждал и зорко всматривался в неподвижные тела, в темный зев пещеры, в лес, шумевший сонно и тихо. Прошла минута, другая, третья… Никакого шевеления или иных признаков жизни. Никто не стонет, не хрипит, не скребет землю скрюченными пальцами, не тянется к оружию… Прямо-таки кладбищенский покой. Что в данной ситуации к лучшему.

С этой мыслью он направился к заваленной трупами вырубке. Сделав пару-другую шагов, он сунул «калаш» под мышку, прижал его локтем и снова огляделся. Тут его и долбануло. Не было ни выстрела, ни взрыва, но голова вдруг налилась сверлящей болью, дыхание сперло, подогнулись колени, и майор Клим Скуратов, командир спецгруппы тридцать пять-шестнадцать, начал падать, но не на землю, не в траву, а в черную пропасть, вроде бы не имевшую дна. Куда вела эта дорога, в рай или в ад? Он падал и падал, падал бесконечно и слышал то пронзительный визг, то свист, то невнятные голоса, что-то бормотавшие с угрозой. На хор ангелов это явно не походило.

«Все, трындец! Прощай, орден, здравствуйте, ангелы Господни», – еще успел подумать Клим и отключился.

Сознание вернулось к нему, но тьма не исчезла. Он лежал в душном плотном мраке, чувствуя, как приклад автомата упирается в бок и давит на подбородок ремень каски. Пахло пылью и вроде бы чем-то жареным; еще улавливались далекие запахи дыма и навоза. Рай? Это вряд ли… Скорее, то неприятное место, где раскаленные сковородки соседствуют с чанами смолы и серы.

Он лежал, вспоминая свои грехи. Их накопилось изрядно, так как служба в спецназе не располагала к сантиментам. Взять хотя бы нынешний день, а вернее, ночь. Сотню с лишним положили, и хоть все убиенные – гниды, башибузуки и гаденыши, однако живые души. И все они – на совести майора Скуратова, не считая прочих-иных. Где повоевал, там и нагрешил, от Днестра до Туркестана, спецназ, известно, пленных не берет. Так что если считать по месяцу за покойника, срок на сорок лет потянет.

По месяцу? Это еще почему? А если по году?

Клима прошибло холодной испариной. Пять веков в чистилище – это уже перебор! Хотя сидят же люди, наверняка сидят… К примеру, Пол Пот или убивец Чикатило. А на нем что? Он невинных не губил, детей и барышень не резал, а исполнял свой долг перед Отчизной. Долг, и ничего личного. В общем, пятьсот лет и даже сорок – многовато. Слишком многовато! Ну, если какой черт заупрямится, так будут и другие аргументы.

Стиснув автомат, Клим ринулся в темноту. Что-то – будто бы ткань или тяжелый полог – хлестнуло его по щеке, взметнулась невидимая пыль, запахи дыма и жареного стали отчетливее. Ткань не пускала, старалась окутать его плотной пеленой, и он, бормоча проклятия, резанул ее ножом. Опоры за этой преградой не нашлось, и Клим куда-то провалился, но летел недолго, стукнувшись каской и плечом обо что-то твердое. Вскочил, не выпуская ножа и автомата, и завертел головой.

Просторная сумрачная комната, целый чертог со сводчатым потолком. Высокие окна зашторены, но кое-где пробиваются лучики света, разгоняя темноту. Пол из щербатых каменных плит, стены тоже каменные, и в них вбиты крючья с цепями и висящими на них плошками. Между крючьев – полотнища с неясными картинами, пара зеркал от пола до потолка и еще одно, овальное и небольшое, рядом с дверью. Под окнами – то ли сундуки, то ли комоды, в дальнем конце – стол с креслами и огромный чан, а за ними – статуя великана с угрожающе подъятой рукой.

Он посмотрел на часы. Семь утра – или, может быть, вечера? Потом обернулся. Сзади возвышалось гигантское ложе с балдахином на резных столбиках, занавешенное с трех сторон темной тканью. Собственно, ткань была и с четвертой стороны, но здесь зияла внушительная дыра, прорезанная ножом. Постель закрывала мохнатая шкура с брошенной поверх нее кучей тряпья.

– Значит, отсюда я и сверзился, – промолвил Клим. Подумал немного и добавил: – А бойцы мои где? Где лес и бандитский лагерь? Где Полуянов со своими охламонами? И где Кавказ? Это что за наваждение?

Задрав голову, он бросил взгляд вверх. Смотрел в потолок с одним желанием – чтобы тот рухнул поскорее и придавил его насмерть. Но своды, кажется, были прочными, хотя время оставило на них отметку в виде паутины трещин. Прямо над балдахином сиял прильнувший к камню солнечный зайчик и будто подмигивал ему, намекая, что нет здесь ни леса, ни бандитов, ни команды тридцать пять-шестнадцать, зато этот сумрачный покой, громоздкая мебель, крюки на стенах, чан и статуя – самая настоящая реальность.

Клим сунул клинок в ножны и повесил автомат на плечо. Потом сказал:

– Ладно, разберемся. Как говорили латиняне, ищите и обрящете. Вот и поищем.

С этими словами он шагнул к окнам, за которыми, возможно, высились горы Кавказа или хотя бы знакомые строения гарнизонной базы. Но в этот миг дверь распахнулась и в чертог вступили двое крепких молодцов в кольчугах, шлемах и с алебардами. Вслед за ними возник тощий тип в желтом камзоле и двуцветных штанах – одна штанина синяя, другая зеленая. В руках у него был длинный золоченый жезл с набалдашником в виде свернувшегося кольцом дракона.

– Вира лахерис! – торжественно провозгласил тощий и поклонился.

Язык был чужой, но – странное дело – Клим понял сказанное. Вира лахерис – живи вечно. Кивнув в ответ, он произнес:

– Майна хабатис. – Что означало: «И тебе того же».

Затем уставился на тощего. Тот снова отвесил глубокий поклон.

– Твое величество желает облегчиться?

– Перебьюсь, – буркнул Клим, пропустив «величество» мимо ушей.

– Ну, тогда… – Тощий тип повернулся к двери и стукнул жезлом в каменный пол. – Воду, простыни, вино и королевские одежды! Поживее, бездельники! Не ленитесь, во имя Благого!

В распахнутую дверь ввалилась толпа пестро наряженных слуг, юных пажей и пригожих служанок. Клим не успел опомниться, как три шустрые блондинки ухватили автомат, каску и подсумок с обоймами и гранатами, а три другие принялись стаскивать башмаки и портупею. Вообще-то реакция у него была отличной, но тут, похоже, случился приступ столбняка. В полном ошеломлении он позволил содрать комбинезон, трусы, носки, тельняшку. Затем девицы, хихикая и будто случайно прижимаясь к нему то грудью, то бедром, повлекли Клима к чану. Он не сопротивлялся. Ручки у них были такие нежные! Да и остальное в полном порядке.

Его сунули в чан, на голову и плечи полилась теплая вода, мыльная пена заставила прищуриться. Однако он разглядел, как отдернули шторы и потоки солнечного света хлынули в комнату. За окнами виднелось небо в барашках белых облаков, кровли и шпили каких-то строений и уходившая к горизонту дорога. Ни Кавказских гор, ни казарм, ни прожекторных вышек! Зеленая равнина, местность плоская, по краям дороги – рощи да поля, а за ними что-то поблескивает, речная излучина или озеро. Чудеса!

Девицы начали тереть ему плечи и лопатки. Клим смахнул мыло с лица и убедился, что мальчишки-пажи сложили его амуницию в кресло вместе с подсумком, автоматом и пистолетной кобурой. Затем он поглядел на слуг, прибиравшихся в зале, на стол с фруктами и огромным кубком и на стену за кроватью. Кроме зеркал и крючьев со светильниками там висели гобелены, слегка поблекшие от времени. На ближайшем пара нимф развлекала компанию рогатых фавнов, остальные тоже не отличались скромностью – нагие тела, откровенные позы и ровным счетом никаких одежд. Повернув голову, он осмотрел статую великана, что нависала над столом. Этот гигант, закованный в доспехи, сжимал в подъятой длани меч, а у его ног скалилось чудище с крыльями, змеиной шеей и чешуйчатым хвостом. Судя по ухмылке, с какой меченосец взирал на гада, их рандеву было не очень дружеским.

– Кубок! – выкрикнул тощий в сине-зеленых штанах, снова грохнув жезлом о камень. – Королевский кубок, разгильдяи!

Девушки окатили Клима водой, паж поднес кубок. Он отхлебнул, поморщился, пробормотал: «Шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты» – и поманил к себе тощего:

– Ты кто таков, разноцветный мой?

– Астрофель диц Техеби к твоим услугам, сир. Советник Левой Руки, блюститель дворцовых покоев.

– Хм… Выходит, я во дворце… И как я здесь очутился?

– Не могу знать, твое величество. Прикажешь, чтобы явились мудрецы-чародеи?

– С мудрецами подождем, – промолвил Скуратов, оглядывая зал. – Скажи-ка мне, Филя, тут у нас что? Какое помещение?

– Твоя опочивальня, повелитель.

Клим принюхался и ткнул пальцем в сторону окон:

– А почему дымом и жареным пахнет да еще навозом? Что там?

– Твой дворец с кухнями и конюшнями, твой стольный град, а окрест – твоя держава. – Помедлив, Астрофель спросил: – Велишь начать аудиенцию?

Клим покосился на девиц, усердно поливавших его из кувшинов.

– Прямо сейчас? Голым и мокрым?

– Владыке Рипелю это не мешало, – отозвался блюститель покоев. – Он говорил, что голый король все равно король.

– Но голый и мокрый – это уже слишком, – возразил Клим, поднимаясь. – Ну-ка, красавицы, где у нас полотенца?

Полотенец ему не дали, но, хихикая и пересмеиваясь, вытерли досуха льняными простынями с изображением дракона. Должно быть, королевский герб, решил Клим и не ошибся – куча тряпья на кровати оказалась роскошной мантией, тоже затканной драконами. Мантию набросили ему на плечи, усадили к столу, налили игристого вина, похожего на шампанское, и Астрофель, стукнув посохом, распорядился насчет завтрака. Первого завтрака, малого, какой подается королю при восходе солнца, а ближе к полудню будет второй, с жонглерами, шутами и плясуньями.

Слуги потащили блюда с жарким, лепешками, медом и маслом, опустились на колени юные пажи с салфетками и мисками для омовения рук, снова полилось вино, явился лютнист и сыграл пару бодрящих мелодий. За окнами шумел, просыпаясь, стольный город, слышались крики торговцев, смех, перебранка, скрип тележных колес, топот копыт и лошадиное ржание. В небо поднимались дымы от сотен очагов, сверкали на солнце кровли башен и домов, и над стеной королевского замка взвился пурпурный стяг с вытканным золотым драконом. Клим слушал, ел и пил, поглядывал в окно и размышлял о новом своем состоянии, таком внезапном и странном. Король! Надо же, король! Хоть и неведомо где и непонятно как… Зато король! Непыльная служба – ни забот о жилье, ни дум о пропитании, и не нужно гоняться за всяким отребьем в лесах и горах. Сиди на троне и командуй. Опять же барышни здесь ничего, игривые…

Он вздохнул и покосился на оружие в соседнем кресле. Он точно помнил, сколько осталось патронов: две обоймы к «калашу» и три к «гюрзе»[1]. Еще гранаты, тоже три. Оружие было реальнее, чем королевский титул, во всяком случае, пока. Ибо бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

– Аудиенция… – снова начал блюститель покоев.

– Ладно, согласен! – Клим помахал рукой. – Но раз я король, то и выглядеть должен по-королевски, одетым и обутым. И еще… – Он бросил взгляд на огромное ложе и фривольные шпалеры на стенах. – Никаких аудиенций в спальне! Ни в спальне, ни на кухне, ни в сортире! Помещение должно соответствовать. Есть тут тронный зал?

– Есть, твое величество, как не быть, – подтвердил Астрофель диц Техеби.

– В нем и соберемся. Только высший комсостав, никаких шестерок, – сказал Клим и велел нести одежду.

Одевали его двое слуг, Бака и Дога. Процесс был непростым и долгим: шнурки, завязки, застежки, кружева. Рубаха тонкого полотна, исподнее, штаны в обтяжку – одна штанина алая, другая в синюю полоску. Пурпурный, шитый серебром кафтан с высоким стоячим воротником, подпирающим нижнюю челюсть. У кафтана имелись рукава, а поверх них спадали от плеч до коленей длинные нарукавники. На ногах – ботфорты с отворотами, на шее – цепь с золотым драконом, через плечо – перевязь с орденами и шпагой, на талии – чеканный пояс… Бака и Дога, трудившиеся под присмотром блюстителя, изрядно вспотели. Наконец туалет был закончен. Астрофель отложил посох, вытащил из сундука ларец, а из него – корону, блистающую самоцветами. Корону возложили Климу на голову, на руки натянули перчатки и опрыскали душистой водой.

– Хвала Творцу! Твое величество могуч и грозен как шердан, – с поклоном произнес блюститель.

– Это что за зверь? – полюбопытствовал Клим, пряча за пазуху пистолет.

– Увидишь, сир. В королевском зверинце один еще остался.

Продолжая кланяться, Астрофель подвел его к зеркалу. Ну и петух! – подумал Клим, всматриваясь в мутное изображение. Прямо король-солнце Людовик Четырнадцатый! Хотя тот Людовик был как будто в плечах поуже, ростом поменьше и вообще посубтильнее… Нет, не Людовик, признался он со вздохом, и даже не д'Артаньян – скорее, Портос.

Блюститель глядел на него, как мать на любимое дитя. Потом щелкнул пальцами и выкрикнул:

– Плащ! Оруженосец, королевский плащ!

Подскочил миловидный юноша в зеленом колете, набросил на плечи Климу тяжелый плащ с золотыми драконами и вытянулся по стойке смирно. Красавчик, решил Клим. Губки алые, глазки синие, ресницы длинные и светлые кудри до плеч. Тоже мне, оруженосец!

Но, оставив это мнение при себе, он кивнул парню и распорядился:

– Мою амуницию – в сундук. Головой отвечаешь! И с этой штукой поаккуратнее. – Он показал на автомат. – Ничего не нажимать, не совать пальцы в ствол, нести за ремень. Все понял?

– Да, сир! Все исполню, сир! – Голос у юноши был звонкий, и смотрел он на короля с тем же обожанием, что и блюститель покоев Астрофель диц Техеби, советник Левой Руки.

Раз есть левые советники, будут и правые. Пора на них взглянуть, подумал Клим и направился к двери. Шел он неторопливо и с удовольствием слушал, как звенят на груди ордена.

Астрофель ринулся следом.

– Постой, государь! Увы мне, увы! Забыл спросить, совсем забыл! – Он хлопнул себя по лбу. – Имя! Скажи мне свое благородное имя, дабы я мог объявить его придворным и всем иным сословиям!

Клим остановился.

– Майор Клим Андреевич Скуратов. Так и объявляй, боярин.

– Имя, достойное короля, – с почтением молвил блюститель покоев, шагнул за порог и стукнул жезлом в пол. – Государь пробудился и изволит следовать в тронный зал! Его величество Марклим андр Шкур! Приветствуйте короля!

– Вира лахерис! Баан! Баан! – грянуло за порогом. – Слава! Слава!

Глотки были здоровые. Прямо скажем, гвардейские глотки.

Усмехнувшись, Клим вышел из опочивальни. За нею находился круглый зал с множеством дверей, с витыми лестницами, стенами из массивных глыб и узкими окнами-бойницами у самого потолка. Вероятно, это помещение было частью башни, окруженной личными королевскими покоями – как сообщил Астрофель, думной палатой, трапезной, кладовой с одеждами и так далее. Тут не хватало света, но полумрак разгоняли факелы в руках дюжины воинов. Они выстроились неровной шеренгой; пламя отражалось в их кирасах и щитах, сверкали острия тяжелых копий и лезвия секир, блестела бронза на ножнах мечей и кинжалов, топорщились шипами налокотники. Лица витязей скрывали глухие шлемы с прорезями для глаз, и более всего они казались похожими на двенадцать железных истуканов, увешанных оружием от плеч до пяток. При виде Клима воины ударили секирами в щиты и снова рявкнули:

– Вира лахерис! Баан!

– Майна хабатис, – ответил он и повернулся к Астрофелю. – Кто такие?

– Рыцари твоей личной охраны, сир. Лучшие и самые благородные бойцы Хай Бории, мой повелитель!

– Лучшие, а строй не держат, – буркнул Клим. – Ну я их погоняю на плацу! Веди дальше, боярин.

Они пересекли зал, оставив позади малую трапезную, думную палату и все остальное, прошли под невысокой аркой и очутились на открытой солнцу и небу галерее. Откуда-то вывернули трое трубачей в ярких красно-синих одеяниях. Блюститель замедлил шаг, снова выкрикнул имя короля, трубачи сыграли бравурную мелодию, а рыцари ударили в щиты. Звуки горнов и грохот железа спугнули птиц, обсевших крыши.

Галерея тянулась четырехугольником поверх внутреннего двора замка, и Клим мог разглядывать башни и врата под ними, морды каменных чудовищ, украшавших стены, ведущие вниз лестницы и окна многочисленных покоев. Все это пребывало в некотором запустении – кое-где осыпалась штукатурка, ступени были выщерблены, плиты во дворе потрескались, железные полосы на вратах проржавели. Ремонт не помешает, подумал он, ремонт и генеральная уборка – даже в опочивальне полно пыли.

Клим еще размышлял об этом, когда Астрофель направился к массивной двери, обитой потемневшей бронзой. Здесь стояли на страже шесть латников с алебардами; солдаты навалились на створки, двери распахнулись, и блюститель, ударив жезлом в пол, провозгласил:

– Его величество Марклим андр Шкур, волею Творца король Хай Бории и всех земель, подвластных королевству! Баан! Слава и долгая лета государю! Вира лахерис!

– Вира лахерис! – откликнулся нестройный хор голосов, и процессия вступила в тронный зал.

Он был длинным и светлым, с высоким сводом, некогда позолоченным, с рядами колонн и широкими стрельчатыми окнами. С потолка свисали знамена – видимо, память былых побед; под ними, на стенах, тускло поблескивали щиты, рыцарские доспехи, секиры, клинки, боевые молоты и другие трофеи. В дальнем конце стояло на возвышении огромное кресло в виде дракона с распростертыми крыльями, а по обе стороны от него – кресла поменьше, три слева и три справа. Зал был велик, и люди, сорок или пятьдесят мужей в зрелых годах, терялись в его пространстве. Солнечные лучи скользили по их пестрым ярким одеждам, по лицам и украшениям, заставляя сверкать ожерелья, браслеты, навершия жезлов и пояса, шитые золотом и серебром. Богато живут в Хай Бории, решил Клим и твердым шагом направился к креслу-дракону. Его длинный плащ подметал пол, выложенный цветной плиткой, билась о бедро шпага, самоцветы в короне разбрасывали цветные искры, а за спиной грохотали железом двенадцать рыцарей.

Под звуки горнов он подошел к возвышению, поднялся на него и сел на трон.

Глава 2

Из огня да в полымя

Аудиенция не затянулась, Климу были представлены главный ловчий сир Адальби, герольдмейстер и королевский судья сир Ардалион, настоятель храма Благого Господа, архивариус в бороде и почтенных сединах, гвардейские командиры и другие придворные. Среди них – два советника Левой Руки, военный министр Гаммек бен Санап и столичный градоначальник Тигль диц Марем. Считая с Астрофелем, получалось три левых советника, а вот правых был недобор, только Жинус-и-Марако, казначей и главный финансист, да королевский маг Дитбольд. Третье кресло справа, самое близкое к трону, было предназначено королеве, но ею Хай Бория еще не обзавелась. Хотя, как намекнул казначей, нехватки в претендентках не было.

После приема всей гурьбой отправились в королевскую трапезную, отведали борща, съели барашка, трехпудового осетра, курей без счета, поглядели на акробатов, шутов и жонглеров и прикончили бочку пива, а к ней – двадцать кувшинов вина. Вино еще не кончилось, когда выплыли юные девы в прозрачных хитонах и, поклонившись королю, стали выделывать всякие соблазнительные антраша. Прямо балет Большого театра, со вздохом подумал Клим. Вздыхал он горестно – вспомнились ему студенческие годы и его гражданская профессия. Хорошее занятие, интеллектуальное и любезное сердцу, но совершенно безденежное.

Пил он за трапезой скромно, ел и того меньше и поглядывал на своих советников. Чародей Дитбольд был в преклонных годах, но еще крепок: борода седая, но щечки румяные, глаза ясные и отливают зеленью, в движениях старческой немощи не заметно. Нравился ему Дитбольд, а вот казначей – не очень. Мясистые губы Жинуса брезгливо отвисали, подергивалось веко, и временами шевелил он пальцами так, будто пересчитывал деньги и никак не мог сосчитать. На голове у него росли десять волосин, и казначей зачесывал пять налево и пять направо, под носом топорщились жидкие усики. Словом, казну такому типу Клим доверять бы не стал. Что до министра Гаммека в чине стратега и градоначальника Тигля, то были они мужи дородные, брюхастые и щекастые, большие любители выпить. Но Клим, по своему армейскому разумению, в этом большой беды не видел.

Наконец девицы отплясали, кувшины иссякли, и здравицы в честь государя кончились. Получив королевское дозволение, сановники стали расходиться, кто на своих ногах, а кого, бережно поддерживая, уводили слуги. Когда трапезная почти опустела, сидевший рядом с Климом маг Дитбольд склонился к его уху и негромко произнес:

– Не соизволишь ли, твое величество, проследовать ко мне в башню? Окажи честь, почтительно прошу. Не ради моей корысти, а по причине дел державных.

– Идем. Державные дела – вперед прочих, – молвил Клим, вставая. Он сбросил плащ, снял корону, шпагу и перевязь с орденами и велел Астрофелю позаботиться о королевских регалиях.

Казначей, изрядно подвыпивший, тоже начал подниматься.

– Я п-пойду… п-пойду с тобой, мудрый Дитбольд… Или я н-не с-советник?.. Клянусь Благим! И у меня т-тоже есть что с-сказать г-государю…

Маг заломил седую бровь.

– Ты пойдешь, если его величеству будет угодно. А не угодно, так отправляйся почивать.

– Возьмем его с собой, – буркнул Клим, ухватив Жинуса за ворот роскошного кафтана. – Хочу расспросить его о состоянии финансов.

Старый Дитбольд скептически хмыкнул, но спорить не стал.

Втроем они покинули трапезную. Рыцари охраны, грохоча железом, пристроились было за спиной короля, но Клим велел им убираться к черту. Вслед за чародеем он зашагал по коридорам и лестницам, то поднимаясь к покоям придворных и комнатам слуг на верхних этажах, то спускаясь вниз к погребам и винным подвалам. Замок был велик, здесь обитали и кормились сотни и сотни, так что предстояло разобраться, кто из этой братии полезен, а кто бездельник и дармоед.

Они пересекли утопающий в грязи и навозе хозяйственный двор с конюшнями, псарнями, соколятником и лениво дымившей кузницей. Тут, на отшибе, за королевским зверинцем, кладовыми и амбарами, стояла башня чародея. Древнее, неправильной формы строение о трех этажах, сложенное из замшелых камней, казалось неподвластным течению лет; будто ствол огромного дуба чудовищной толщины оно вырастало из земных недр, пряча корни от глаз людских. Без скрипа откинулась небольшая дверца, Клим вошел и очутился в пустом помещении. Ни стола, ни стула, только ведущая наверх каменная лестница да крюк в стене, на котором висело какое-то тряпье – по виду старая, облезлая шуба.

Маг за его спиной что-то забормотал. Слова были странные, певучие, непонятные.

– Я объясняю, что ты наш новый король и можешь входить в мою обитель в любой час дня и ночи, – произнес Дитбольд, делая хитроумные пассы. – Когда придет нужда или когда захочешь.

– Объясняешь? Кому? Здесь никого нет.

– Это не так, государь. Здесь обитает страж моей башни. Он должен с тобой познакомиться. Хорошо познакомиться, чтобы не было беды.

– Колдовские фокусы, – проворчал казначей, – проклятые колдовские фокусы… – Он уже не заикался и твердо стоял на ногах – либо протрезвел на свежем воздухе, либо был не так пьян, как хотел казаться.

Они поднялись наверх, в жилые покои Дитбольда. Обстановка здесь разительно отличалась от пустоты нижнего этажа. Уютная горница с креслами и диванами, обтянутыми кожей, шкафы, полные толстых фолиантов, большой шестиугольный стол, жаровня из чеканной бронзы и два окна с мелкими цветными стеклами. Эту мирную картину нарушал скелет, висевший в одном из шкафов, – вроде бы человек, но с мощной челюстью, руками до колен и позвоночником, изогнутым горбом и выпиравшим над плечами. Должно быть, местный неандерталец решил Клим.

– Садись, твое величество, – сказал чародей, указывая на кресло. – И ты садись, сир Жинус, раз пришел. Я удалюсь на недолгое время. Годы мои немалые, и парадные одежды меня обременяют.

Он исчез за дверью и спустя пару минут вернулся в мягких домашних туфлях и просторном халате с меховым воротником. Сел к столу, сложил руки на коленях и задумался. Халат был синим с серебряными звездами, воротник, похоже, из белого полярного песца, так что со своей окладистой бородой и румяными щечками Дитбольд походил сейчас на Деда Мороза. В его магические таланты Климу не очень верилось – слишком глубокая пропасть разделяла чародейство и привычный ему реальный мир. Но Дитбольд казался человеком доброжелательным и искренним.

Наконец маг вздохнул, огладил бороду и произнес:

– Думаю, государь, ты желашь узнать, как и почему ты здесь очутился. Этот мир отличен от твоего, как сны от яви. Их разделяет граница, незримая, неощутимая, но пересечь ее никто не в силах. – Он помолчал и добавил: – Конечно, если ему не помогут.

– Выходит, помощник нашелся, – сказал Клим. – И кто же он?

Маг понурил голову.

– Я, твое величество, я, твой покорный слуга… Я сделал большее: перенес прежнего владыку Хай Бории в твою реальность, а тебя – в наши земли. Навсегда перенес! Ибо то, что убыло в твоем мире, должно там восполниться, как и здесь. Таково веление Благого, коего никто не может превозмочь.

– И кто знает об этой… хм… обменной операции?

– Все советники Правой и Левой Руки, несколько придворных и доверенные служители. Сказано им, что прежний король изволит отбыть в иные края, а ночью – минувшей ночью, – уточнил чародей, – у нас появится новый повелитель. Ты, Марклим андр Шкур!

Чудеса! – мелькнуло у Клима в голове. И главное чудо не в том, что он обменялся с прежним владыкой, – это, хочешь не хочешь, надо принять как должное. А вот зачем тому владыке с ним меняться? Королевская жизнь, как ни крути, все-таки получше, чем у майора спецназа. Власть, почет, богатство, замки, города… Паек – не казенный концентрат, пива и вина залейся, форма – из шелка да бархата, наверняка одалисок целый гарем… Однако поменялся. Очень подозрительно!

– Ваш прежний король… – начал Клим. Казначей, дернув веком, тут же подсказал:

– Его величество Рипель-и-Герматак, да будет мир ему там, где он пребывает!

– Насчет мира я очень сомневаюсь. Ну, не в этом дело, Рипель так Рипель… Он сам пожелал со мной обменяться? Без всякого принуждения?

– Не с тобой, а с любым обитателем вашего мира, подходящим по возрасту и телесному сложению, – уточнил Дитбольд. – Выбор был случайным, твое величество. И будь уверен, что он добровольно пожелал уйти в твой мир.

– С чего бы? – Клим пристально уставился на мага.

Казначей Жинус снова встрял в разговор:

– Сказать по правде, сир, владыка Рипель был не из лучших правителей. Державу разорил своими прихотями, с соседями рассорился, слуг своих верных держал в небрежении и щедротами не баловал. Чернь распустил, дела правления забросил и не внимал советам, а ежели кто пытался его образумить, звал мастера Закешу, городского палача. И потому, – казначей пошевелил пальцами, будто считая деньги, – потому знать и народ от него отвернулись. Бунт назревал, так что его величество мог бы и сам познакомиться с мастером Закешей.

– Бунт – это все наши проблемы? – спросил Клим, мрачнея.

– Если бы! – отозвался маг, терзая бороду. – Если бы, государь! С юга орки и гоблины наступают, грозятся столицу осадить.

– Гномы из Северных гор обнаглели, вышли из повиновения, – продолжил Жинус с тяжким вздохом.

– Нехайцы отложились, дани и войска не шлют…

– Да еще отказали в руке своей принцессы…

– От вампиров и вервольфов никакой помощи…

– Эльфы в долг не дают, прежнее требуют, да еще с процентами…

– Драконья мелочь в Подгорье расплодилась, воруют коров и овец, а самый старый из них еще и девиц желает для потехи…

– Проклятые души бродят по кладбищам, народ пугают. Даже в замке их видели…

– Киммерийцы могут набежать. Хоть люди, а не лучше гоблинов…

Жинус и Дитбольд смолкли. Клим сидел в ошеломлении, словно хлебнул неразбавленного спирта и не мог отдышаться. Потом пробормотал хриплым голосом:

– Эти… орки… кто такие?

– Изволь взглянуть. – Маг, сверкнув зелеными глазами, повернулся к скелету в шкафу. – Ростом с человека, на спине горб, руки длинные, морда клыкастая. Сильны, жадны, свирепы и весьма охочи до женщин и девиц.

– Любят человечину и золотом тоже не брезгают, – добавил казначей.

Клим уже пришел в себя.

– Вот проказники! – заметил он, не поверив ни единому слову. – Кстати, о золоте… Что там у нас с казной?

Жинус дернулся и отвел глаза.

– Пуста, повелитель! Почти пуста. Последний сундук с серебром сегодня распечатал.

– Последний, говоришь? Тогда завтра будет тебе ревизия. И еще… – Клим оглядел богатый камзол казначея, его ожерелье и браслеты. – Еще я заметил, что сановники наши не бедствуют, все в золоте и серебре, и не в обноски одеты. Это как понимать? Казна пуста, а придворные жируют? За чей счет?

– Так на заемные средства, государь. Вконец разорятся, но желают выглядеть достойно пред королевскими очами! – Казначей по-прежнему старался не встречаться с Климом взглядом. – На самом же деле у половины поместья заложены-перезаложены, а другая половина и вовсе их лишилась. Как было сказано, прежний владыка не баловал щедротами, и потому…

– Кгхм! – Старый чародей издал громкий звук и принялся шарить в кармане халата. – Не будем о деньгах, твое величество, ибо, приложив старания, деньги можно сыскать. А вот гоблины да орки… – Он вытащил небольшой хрустальный шарик и всмотрелся в него, что-то шепча и поворачивая то так, то этак. – Их воинство преодолело Великие Южные болота и идет к берегам Пограничной реки. Переправятся и дней через пятнадцать-двадцать будут под городом. С ними-то что делать?

– Как что? – сказал Клим, поглядывая на жутковатый скелет. – Воевать будем, проницательный ты наш. Отсыплем им люлей, загнем салазки, козью морду сделаем!

Седые брови мага поползли вверх.

– Благой Господь! Прости, владыка, не уверен, что понял твои мудрые речи. Отсыплем люлей – это как? Откупимся данью? Но нет в казне золота!

В ответ Клим только усмехнулся:

– Завтра с утра – ревизия финансов, а потом – военный смотр. Погляжу на нашу армию и на городские укрепления, будет ясно насчет люлей. Кстати, народу о смене власти объявили?

– Да, твое величество. Сир Тигль и сир Ардалион, глава герольдов, послали гонцов во все города и веси. И тем, кто на юге, велено бросать хозяйства и прятаться от орков в лесах и горах. – Маг смежил веки, хрустальный шар подрагивал в его пальцах. Теперь он не походил на Деда Мороза, просто старый человек, утомленный и, кажется, испуганный. – Ты прости меня, государь, прости, – тихо промолвил он, – я виноват. Вырвал тебя из привычного мира, и теперь на твоих плечах все беды Хай Бории. Но когда владыка Рипель пришел ко мне, я не мог отказать и выполнил его желание. Я – придворный маг, я давал клятву служения королю.

– Не парься, кудесник, – молвил Клим. – Может, оно и к лучшему, что я тут очутился. Может, это мой гражданский долг… то есть королевский. Словом, судьба.

Они спустились вниз, и там, выпроводив казначея из башни, Дитбольд шепнул ему на ухо:

– Если будет нужда быстро ко мне добраться, не иди через двор. За большим зеркалом в твоей опочивальне – тайная дверца и спуск в подземный ход. Попадешь прямо сюда, мой господин. Про этот ход только королю известно. Королю и мне…

За дверью башни Клима поджидал казначей. День, судя по солнцу, близился к вечеру, и во дворе суетилось множество народа – конюхи и псари, повара и кухарки, погонщики при возах с дровами и припасами. Завидев короля, они бухались на колени прямо в грязь и бормотали: «Вира лахерис, государь!» Кланялись низко, смотрели почтительно, но особого восторга Клим не замечал.

Он направился к дворцу. Сзади плелся казначей, шлепал по лужам, бубнил что-то неразборчивое – что-то про мага Дитбольда и его колдовские фокусы. Клим замедлил шаги, обернулся и бросил:

– Рядом иди, говорливый ты мой. И если имеешь что сказать, докладывай отчетливо.

– Уши, – промолвил Жинус, пристраиваясь сбоку, – уши, твое величество. Ты разглядел его уши?

– А что с ними не так?

– Островаты, государь, потому он прячет их под волосами. А глаза, глаза-то зеленые! Хитроумец известный. И еще…

Казначей смолк.

– Начал, так не тяни резину, – буркнул Клим. – Что там у нас еще?

– Он королю Рипелю служил, а до того его батюшке Ольвиргину, деду Пилику и прадеду Вамче.

– Древний старец. А в чем криминал?

– Люди столько не живут, твое величество. Люди, они…

Клим пожал плечами.

– Ты, советник, сплетен не разводи, а лучше готовься к завтрашней ревизии. У тебя бухгалтерские книги есть?

Челюсть у Жинуса отвисла, веко дернулось.

– Бух… чего? Виноват, государь, но слов твоих не разумею.

– Значит, нет, – подвел итог Клим. – Смотри у меня! Не заведешь, так отставлю от должности!

Во дворце его поджидал Астрофель диц Техеби, пришедший в ужас при виде грязных сапог и запыленного камзола короля. Клима повели переодеваться, а по дороге блюститель испрашивал повелений насчет ужина, вин, которые нужно подать, и числа гостей. Ужин Клим отменил, распорядившись, чтобы принесли в опочивальню окорок, хлеб и кружку пива. Не хотелось ему пировать, и более всего нуждался он в уединении. Орки, гоблины, эльфы, киммерийцы… Об этом стоило поразмыслить, как и о пустой казне, намеках Жинуса, вампирах и отложившихся нехайцах.

Но блюститель дворцовых покоев не отставал и, когда они добрались до опочивальни, пал на колени.

– Увы мне, государь! Не знаю, чем угодить твоему величеству. Приказывай, все исполню!

– Будет тебе наряд, сир Астрофель, – сказал Клим, озираясь. – Значит, так: мотню над кроватью снять и на помойку! Гобелены и занавесы выколотить от пыли, пол и стены промыть, зеркала протереть. Не сейчас, завтра с утра. Что там за шкура на кровати?

– Мех полярного козла, сир. Дорогой, редкостный.

– Тоже на помойку. И этого пусть уберут. – Клим кивнул на статую гиганта. – Что-то мне его рожа не нравится.

– Но, государь… Это святой Гервасий, поражающий дракона, основатель королевской династии.

– У меня другие предки. Гервасия вынести в тронный зал.

– Как повелишь, государь.

Астрофель исчез, и Клим вздохнул с облегчением. Но тут оказалось, что в комнате он не один. Рядом с сундуком стоял на страже давешний красавчик-оруженосец, а на полу у ног юноши притулился карлик в пестрой одежде, длинноносых туфлях и колпаке с бубенцами. Из-под колпака вылезали уши – огромные, волосатые, в ладонь величиной, явно не по росту. Перебитый нос, ожог на щеке и лягушачий рот тоже карлика не красили.

– Имя, – промолвил Клим, вперившись взглядом в оруженосца.

– Омриваль из рода Тегрет, – доложил юноша, вытянув руки по швам. – Охраняю сундук по твоему приказу, повелитель.

– Молодец, службу несешь исправно. А это кто с тобой?

– Црым, твое величество. Шут.

– Не простой шут, а королевский, – произнес карлик сочным басом и стал приподниматься.

Крепкий, однако, детина, подумал Клим. Руки длинные, плечи мощные, грудь что барабан. Ростом, правда, не вышел – метр тридцать с кепкой. То есть с колпаком.

– Что ты тут делаешь, крендель?

– Странный вопрос, твоя милость. Королевский шут должен быть при короле.

– Для чего?

Карлик поднял к потолку хитрые маленькие глазки, лоб его пошел морщинами.

– Вот и я интересуюсь – для чего? Может, распотешу или чарку государю поднесу? А может, совет какой дам?

– У меня есть советники. И с левой руки, и с правой.

– Есть, но не всякий правду скажет. Плуты они, советники эти, – пробасил шут. – И останется твоя милость в сомнениях: то ли верить, то ли нет.

– Црым верно говорит, – шепнул, зардевшись, оруженосец. – Не все такое, каким кажется.

Этот разговор начал забавлять Клима. Вспомнилось ему, что согласно литературной традиции шуты – люди мудрые, искушенные и режут королям правду-матку без страха и лукавства. Это с одной стороны, а с другой – что он теряет? В его положении любая информация была не лишней.

Явились слуги Бака и Дога. Бака, приседая и кланяясь, стал зажигать висевшие на цепях светильники, Дога тащил поднос с окороком, хлебным караваем и кувшином пива. Дождавшись, когда они выйдут, Клим пошарил за пазухой, вытащил пистолет, сунул его за пояс. Потом снял цепь с золотым драконом, сбросил тяжелый кафтан и опустился в кресло у стола.

– Оруженосец… как тебя…

– Омриваль бен Тегрет, повелитель.

– Будешь Валентином, так легче запомнить. Хочешь есть?

Парень сглотнул слюну.

– Нет, твое величество. Меня… меня накормили.

– Нехорошо врать своему королю. Ну-ка, ребята, оставьте сундук и двигайтесь к столу. Ты, Црым, нарежь хлеб и ветчину, а ты, Валя, налей мне пива. Кувшин в вашем распоряжении.

Некоторое время они жевали, глотали и прикладывались к кружке и кувшину. Оруженосец ел деликатно, пил мелкими глотками, и ни одна крошка хлеба не упала на его зеленый колет. Скоморох метал в пасть кусок за куском, зубы его работали как мельничные жернова, пиво булькало в глотке, хлеб с ветчиной исчезали с удивительной скоростью. Когда поднос и кувшин опустели, Црым пошевелил огромными ушами, нахлобучил поглубже колпак и кувырнулся через голову. Потом, скрестив короткие ноги, устроился на полу.

– Благодарствую, повелитель.

– Не стоит. Король обязан кормить своего шута и своего оруженосца. Особенно шута, чтобы услышать правду. – Клим потер подбородок с отросшей за день щетиной. – Ну, раз мы сыты и довольны, потолкуем. Ты вот говорил, что советники плуты. Маг тоже лукавец?

– Нет, твоя милость. Честный старый пень, но при своем интересе.

– А интерес какой?

– Не знаю, владыка. Темный народец эти чародеи… Ходит слух, что они – потомки эльфов, и у всех мозги набекрень.

– О Жинусе что скажешь?

– Жлоб и ворюга. Занял под королевское слово золото у эльфов, а не отдает. И где оно, это золото, кто его видел в монетном дворе? Еще они с мастером Авундием устроили меняльную лавку, деньги в долг дают, а возвращать нужно вдвое. Не вернешь, дом заберут либо земли. А у кого ни дома, ни земель, тот их слуга до гроба и работник навечный.

– Это нам знакомо, – пробурчал Клим. – Так знакомо, что хоть плачь. Ну, теперь Гаммек, полководец наш. О нем какого ты мнения?

– Проиграет любую битву еще до начала. Супруга его из нехайцев, дама стервозная. Так что сир Гаммек у нее под каблуком и против слова не скажет.

– Тигль, градоначальник. На него тоже компромат имеется?

– Хитер и жаден. На торговцев оброк наложил: кто не платит, того палками и вон с рынка! С купеческих лавок мзду берет и со всех иных заведений, даже с матушки Ужи. А ее обирать нельзя, никак нельзя. Потому как ее девицы…

Тут карлик взглянул на покрасневшего оруженосца и захлопнул рот.

– Что замолчал? – произнес Клим. – Валентин у нас бравый воин, а всякий солдат охоч до девиц. Чего тут стесняться?

– Так-то оно так, однако… – Шут покачал головой, зазвенели бубенцы на колпаке. – Зелен он еще, чтобы входить в такие рассуждения. Ты уж прости, государь.

– Ладно, замнем. Кто у нас остался? Филя, блюститель дворцовых покоев. Этот как? Ворует, взятки берет, служанок портит? Какие за ним грехи?

– Особо никаких, твоя милость. Тоже ворует, но помаленьку. Зато предан до гроба, повелишь, так шкуру с себя спустит и чучело набьет.

– Ценное качество, – одобрил Клим, зевая. – Ну, кавалеры, все на сегодня. Время позднее, пора бы и на покой. Разрешаю удалиться.

Оруженосец и шут с поклонами двинулись к выходу. На пороге Црым обернулся, оглядел комнату, хмыкнул и негромко произнес:

– Ты вот что, повелитель… Ты холодное железо при себе держи. Холодное и острое. Пошаливают у нас в замке.

Мудрый совет, решил Клим, направился к сундуку и откинул крышку. На дне лежали его комбинезон, башмаки и прочая амуниция, а поверх них – корона, шпага и другие королевские регалии. Осмотрев узкий тонкий клинок, он понял, что оружие это не боевое, а парадное, вытащил десантный нож и запасную обойму к «гюрзе». Затем подошел к дверям и убедился, что за ними стоят на страже шесть алебардников под командой рыцаря личной охраны. Сел в кресло и незаметно задремал.

Дзиннь! – послышалось в комнате.

Дзиннь, дзиннь!

Пистолет сам прыгнул в руку Клима. Прищурившись, он обвел взглядом опочивальню, большая часть которой тонула в сумрачных тенях. Светильники горели неярко, и в их колеблющемся пламени фигуры на шпалерах казались ожившими: фавны и иные нечисти мужского пола домогались нимф, хватали их за мясистые груди и бедра, тащили в кустики и валили в траву. Очевидно, Рипель, прежний король, в спальне не скучал, развлекался с дамами, и фривольные картины добавляли ему пыла. Отблески огня метались в двух высоких зеркалах, но третье, овальное и небольшое, было наполнено угольной тьмой. Тьма пряталась в складках балдахина, расползалась за огромным ложем, таилась по углам и под окнами.

Шторы на них были задернуты, и это не нравилось Климу. Не выпуская оружия, он подошел к окну, откинул плотную ткань. Открылся вид на темный спящий город и небо с незнакомым узором звезд; чья-то тень, затмевая созвездия, пронеслась в вышине, и далекий протяжный вопль всколыхнул воздух. Дракон? Или вампир в обличье огромного нетопыря?.. Каким-то шестым чувством Клим понял, что это не птица и не искусственный летающий объект. До самолетов здесь было так же далеко, как до железных дорог, гамбургеров, мобильников и других благ цивилизации.

Дзиннь! – раздалось за его спиной.

Дзиннь, дзиннь!

Клим резко повернулся. Из-за кровати – а может, из другого темного угла – выбралась девчушка лет восьми, тоненькая, в длинном белом платьице, с распущенными по плечам светлыми волосами. Лицо ее было бледным как мел, уголки крохотного рта печально опущены, ручки с тонкими пальцами висели, словно пара сломленных ветвей. Взгляд ее не отрывался от Клима, и смотрела она то ли с надеждой, то ли с обидой, то ли с иным непонятным чувством. Платье девочки подметало пол, и чудилось, что она не идет, а летит – легкая ткань не колыхалась, и звука шагов не было слышно.

Она медленно приближалась к Климу.

– Ты кто, малышка? Как ты сюда попала? – спросил он.

Ни слова в ответ.

Сунув пистолет за пояс, Клим отступил к столу и изваянию Гервасия-драконоборца.

– Хочешь есть? Хлеба, молока, меда?

Прежнее молчание и упорный гипнотизирующий взгляд.

Клим опустился в кресло.

– Ну, если ты не голодна, садись и скажи, чего тебе надо.

Губы девочки не дрогнули. Она подплыла совсем близко, и теперь лишь стол отделял ее от Клима.

Дзиннь, дзиннь, дзиннь! – послышалось опять. Кажется, эти тревожные звуки шли от темного овального зеркала.

– Тебя кто-то обидел? Решила пожаловаться королю? Так я… – снова начал Клим, но в эту секунду девочка вскочила на стол, склонилась над ним и разинула рот.

Рот ее уже не казался маленьким, то была пасть от уха до уха, полная острых как шилья зубов. Смрадом могилы повеяло на Клима; повинуясь инстинкту, он схватил десантный нож, отбросил кресло, пригнулся и скользнул за край стола. Девочка, не закрывая страшной пасти, повернулась к нему лицом и вытянула тонкие ручки к статуе Гервасия. Теперь он разглядел на ее щеках бледные трупные пятна и след от веревки, что охватывал шею.

Холодное острое железо… – вспомнилось ему. Клим вытянул руку с ножом, и девочку будто сдуло со стола. Она по-прежнему не шла, а летела, медленно летела в темноту, растворялась в воздухе, не спуская глаз с Клима, и взгляд ее полнился тоской. Все дальше и дальше во мрак, куда-то за ложе с балдахином, в угол, куда не падали даже отблески света.

– Стой! – сказал он, и призрачное видение замерло. – Кажется мне, тебя и правда обидели. Клянусь, я расследую это дело и накажу виновных. Слово короля!

Бледный образ заколебался и растаял.

– Дзиннь! – прошелестело где-то сбоку. – Дзиннь, дзиннь, дзиннь! Ты, голубь сизый, поосторожнее с королевским словом. Рук не хватит наказать. Триста лет прошло, не дотянешься!

Клим, пытаясь успокоиться, глубоко втянул воздух и встал перед темным овальным зеркалом.

– А ты что за перец? Хватит звякать, вылезай!

Тьма разошлась, и он увидел собственное отражение. Впрочем, это был не нынешний Клим Скуратов, а тот, каким он станет очень не скоро – если, конечно, доживет до столь преклонного возраста. Но сходство было несомненным.

– Ну, вылез, – сказало отражение. – Что теперь?

– Теперь ответишь на пару вопросов, – молвил Клим, решив ничему не удивляться.

– А если не отвечу?

– Разобью. Сейчас открою дверь, возьму у часового алебарду и грохну по твоей стеклянной роже.

Старец в зеркале поморщился:

– Ну и манеры у тебя, сударь! Ладно, уговорил. Спрашивай!

– Ты зачем мне названивал?

– Так девчонка эта, неупокоенная душа… кхе, кхе… опасная тварь! Могла, знаешь ли, и укусить.

– Что с ней случилось?

– Что, что… Неприятность, какая бывает с симпатичными детишками… Гервасий-то этот был охоч до малолеток. Надругался, задушил, а труп велел замуровать в подвале. Там косточки и лежат, в стене за винными бочками.

Клим вздрогнул:

– Мерзость какая! А еще святой драконоборец!

– Драконоборец? Ну, это большой вопрос! Убитого им дракона никто не видел, только коготь с лапы. А драконы раз в сто лет линяют, когти сбрасывают и чешую. Ежели поискать, так что-то и найдется.

– Значит, драконы тут и правда есть, – задумчиво произнес Клим. – Драконы, гномы, орки и остальная нечисть, плюс вампиры и вурдалаки. Ну, с привидением я уже пообщался.

– И с гномом тоже, – сообщило отражение.

– Это когда же? Не видел я никаких гномов!

– А Црым, скоморох лопоухий? Кто он, по-твоему, такой?

Новость требовалось переварить, и Клим больше вопросов не задавал. Стоял он перед зеркалом, поглядывал то на статую поганца Гервасия, то в угол за ложем, где исчезло привидение, и думал о пустой казне и лукавых советниках, об эльфах, что в долг не дают, и расплодившихся драконах, об орках и гоблинах, что будут под городом недели через две или три. И еще думал о том, что воинство их пройдет по краям населенным, и станут те земли пустыней, заваленной трупами.

– Что молчишь, голубь мой? – напомнил о себе зеркальный старец. – Или вопросы кончились?

– Кончились, – сказал Клим. – Думаю вот, как обрисовать ситуацию. Чтобы, значит, кратко и емко.

– Тут и думать нечего, – с явной насмешкой промолвило отражение. – Попал ты, парень! Ох попал!

– Это верно. Как есть попаданец, – согласился Клим. Сбросил одежду, лег на шкуру полярного козла и смежил веки.

Глава 3

Театр чудес

Снилось ему, будто идет он в сражение со всей своей командой. Командир, как положено, в середине строя; в трех метрах слева – старший сержант Каныгин с пулеметом, в трех метрах справа – связист Солопченко, а за ним – группа Ильинского. Сзади ухают минометы, в небесах вертушки кружат, а впереди – орда зубастых тварей, все в рогатых шлемах, с мечами да копьями. «Ну, падлы, сейчас вы у меня попляшете!» – подумал Клим, передернул затвор автомата и проснулся.

Купание он отменил, завтрак велел подавать в думную палату, она же – королевский кабинет. В опочивальне слуги приступили к уборке. Поедая жареную курицу и хлеб с медом, Клим посматривал в распахнутую дверь, наблюдал, как выносят надкроватный полог, шторы и неприличные гобелены. Затем пробежали служанки с тряпками, тазами и ведрами воды, потащили свернутую козлиную шкуру, а после раздался грохот – шестеро дюжих молодцов волокли из опочивальни статую Гервасия. Клим ткнул в нее куриной костью и позвал:

– Астрофель! Сир блюститель, ко мне!

– Я здесь, твое величество. – Блюститель очутился рядом, а при нем – Бака и Дога с королевскими одеждами.

– Гервасия в тронный зал не тащить, а вынести во двор к конюшням. Пусть расколотят в щебень и засыплют лужи. Камня в этой дуре предостаточно.

Астрофель онемел. Очнувшись, пал на колени, стукнулся лбом в пол и завопил тонким голосом:

– Как можно, государь! Это же предок династии! За что такая немилость к славному драконоборцу! К святому королю!

– Не святой он, а злодей и насильник, чему я имею верные свидетельства – можно сказать, из первых рук, – промолвил Клим. – Жертва его мне явилась этой ночью. Такая тоненькая девчушка в белом и с распущенными волосами. Ты ее, сир, не встречал? Не попадалась ли где в темном углу?

Блюститель выпучил глаза и затрясся.

– Что-то ты позеленевши… выходит, попадалась, – резюмировал Клим. – Так что статую на щебень, а вот шкуру козла выбрасывать не надо. Мягкая, теплая… Говоришь, дорогая?

– Очень, твое величество! И с чудесным свойством – ни блохи, ни вши в ней не заводятся. – Тощие щеки блюстителя опять порозовели – кажется, он пришел в себя. Склонился низко и спросил: – Какие будут еще повеления?

– Советники пусть ждут меня в тронном зале, все четверо. А ты свободен. Вечером погляжу, засыпаны ли лужи.

За кабинетом было что-то вроде гардеробной, и Клим с помощью Баки и Доги выбрал колет темного бархата, широкий пояс, кожаные лосины и удобные мягкие сапоги. Облачившись, проследовал в тронный зал – без большой шумихи, с одним трубачом, оруженосцем Омривалем и парой рыцарей личной охраны. Там его поджидали маг, казначей, военный министр и градоначальник.

– Вира лахерис, государь!

– И вам того же, бояре. Все в курсе наших проблем?

– Это каких же, сир? – спросил Тигль диц Марем, почесывая кончик носа.

– Тех, к примеру, что на нас идут войной, а в казне – последний сундук с серебром. Еще, я слышал, то ли драконы совсем обнаглели, то ли гномы дань не посылают. А горожане могут взбунтоваться. Этого хватит?

Градоначальник важно кивнул.

– Что есть, то есть, клянусь Благим! Но это, государь, лишь временные трудности, недостойные твоих забот. Отчего бы тебе не развлечься? Поедем в Заповедный лес, устроим охоту, кабанчика завалим, выпьем под жаркое. Хорошо! Душевно!

Несколько секунд Клим сверлил его мрачным взглядом.

– Похоже, ты не врубился, милорд. Если начнется мятеж, нужно народ успокоить. Лучший способ – повесить кого-то из вас или всех вместе. Мне говорили, специалист тут имеется – мастер, как его…

– Закеша, – негромко подсказал оруженосец Омриваль.

Наступила тишина. Мертвая.

– Ну, не будем о печальном, – молвил Клим. – Я сейчас займусь финансами, а в полдень желаю взглянуть на рыцарей моей охраны. Ты, Валентин, соберешь их во дворе. Затем осмотр городских укреплений – под твою ответственность, сир Тигль. Сир Гаммек пусть выведет в поле все наличные войска. В полном вооружении, с обозом и походными кухнями. Выполняйте, бояре. Я вас не задерживаю.

Он повернулся к ним спиной, услышал торопливый топот и подумал: «Хотели короля, прощелыги? Так получите!» Потом оглядел зал. Как и вчера, колыхались под сводом знамена, блестело на стенах оружие, вздымал крылья драконий трон и текла к нему пестрая лента пола, выложенного цветными плитками. Что-то знакомое угадывалось в этих узорах, такое, что он видел не раз – может быть, в книгах, по телевизору или где-то еще, но видел непременно.

В голове у Клима что-то щелкнуло, и узоры сложились в цельный рисунок. Он вскинул взгляд на Дитбольда:

– Карта? Здесь, под моими ногами?

– Да, твое величество. Изображение Хай Бории и сопредельных земель, – подтвердил маг. – В Северных горах гномы, а далее – киммерийцы и асиры, на юге, за Великими Болотами, гоблины, орки, тролли и всякие чудища, на западе нехайцы, угорцы, свевы, франки и разный люд, подобный нам, а на востоке… – Он вдруг усмехнулся и сверкнул зелеными глазами. – Там, государь, эльфы.

– Те эльфы, что в долг не дают?

– Ты помнишь верно.

– Что ж, я их понимаю, – сказал Клим, покосившись на казначея. – Понимаю и сочувствую. Восток вообще дело тонкое. Что с востока притекло, то не всякий разглядит.

Сир Жинус-и-Марако намека не понял, снял с пояса тяжелый ключ и, улыбаясь и кланяясь, повел Клима в королевскую сокровищницу. За троном нашелся неприметный ход, а за ним – коридор и каменная лестница. Они спустились в подвал, где у тускло мерцавших светильников стояли на страже четверо солдат. При виде короля и придворных латники гаркнули «Вира лахерис!» и расступились, но Клим заметил, как один боец ловко припрятывает флягу. Впрочем, винный дух был не очень силен, а в подвале оказалось прохладно.

Воины охраняли дверь с массивным висячим замком. Жинус вставил ключ, повернул с усилием, тяжелые створки распахнулись, и Клим ступил в темноту. Воздух здесь был сухим и холодным, пахло металлом и деревом, звук шагов отдавался гулким эхом. Вошли солдаты с факелами, стали зажигать светильники на стенах, и вскоре подземная камера озарилась яркими огнями. Вдоль стен тут стояли окованные железом сундуки, одни огромные, другие средних размеров и совсем небольшие; крышки на всех откинуты, и все, кроме одного, набитого серебряными монетами, зияют пустотой. Жалкое зрелище! – подумал Клим, запуская руку в серебро. На монетах с одной стороны был отчеканен герб Хай Бории в виде крылатого дракона, с другой – корона в венке дубовых листьев. Он наклонил ладонь, и скудная струйка серебра со звоном потекла обратно.

– Богатое было королевство, – молвил Клим, осматривая камеру. – Только больших сундуков двадцать шесть, и в каждом можно в полный рост улечься. Куда же все это девалось?

– Грм… – Казначей прочистил горло. – Как я вчера сказал, прежний наш владыка не слишком заботился о благоденствии державы. Дорогие покупки, празднества, пиры и иные развлечения. Так достояние предков и растратилось. Опять же нехайцы подати не платят, гномы дани не шлют, а драконы…

– Это, боярин, я уже слышал. – Прихватив светильник, Клим двинулся вдоль шеренги сундуков, заглядывая в каждый. Пусто, пусто, пусто! Всюду пустота! В одном месте ряд сундуков прерывался, и там, в глубокой нише, обнаружилась дверца с проржавевшим железным засовом. Не прикасаясь к ней, он спросил: – Что здесь? Еще одно хранилище?

Вместо казначея Жинуса ответил маг:

– Здесь, государь, лежат предметы из разных миров, невостребованные в своих вселенных, потерянные или просто забытые. Случается, попадают они к нам, а как и почему, то лишь Благому ведомо. Свойства их загадочны, иные полезны, иные опасны, и лучше оставить их в покое. Есть в твоей реальности пословица: не буди лихо, пока спит тихо.

С минуту Клим размышлял, посматривая на дверцу. Потом кивнул казначею:

– Отпирай! Насчет лиха ты, сир Дитбольд, конечно, прав. Однако же стоит взглянуть, нет ли там чего полезного. Отпирай!

Жинус выпятил губу, развел руками:

– Не могу, повелитель! Заклятие на этой двери, так что засов мне никак не сдвинуть. Не по моей части эти колдовские фокусы.

– А что по твоей, боярин? Монету выгребать из королевских сундуков?

Лицо казначея побагровело, губа отвисла еще больше, веко дернулось.

– Ты что же, твое величество, меня за ворюгу почитаешь? – прошипел он. – Меня, Жинуса-и-Марако, советника Правой Руки, верного слугу короны!

– Раз ты верный слуга, слушай мое повеление. К вечеру набьешь золотом самый большой сундук, а о втором таком же пусть заботится подельник твой Авундий. Все ясно? Да еще припомни, куда золото эльфов девалось, припомни и мне доложи. Деньги те под королевское слово взяты, а слово это теперь мое. – Клим повернулся спиной к казначею и кивнул Дитбольду, взиравшему на него в немом изумлении. – Ну, если сир Жинус не может дверь открыть, надо тебе постараться. Давай, кудесник, любимец богов! Трудись!

Но старый чародей тоже развел руками.

– Тут моя магия бессильна, государь, ибо предки наложили особое заклятие, прочное и нерушимое. Открыть эту дверь может только правитель державы.

– Если он истинный король, способный творить чудеса, – вякнул сзади Жинус. – Его величество Рипель даже не пытался.

– Это факт его биографии, а я попробую, – произнес Клим и положил ладонь на ржавый засов.

Пламя в светильниках дрогнуло и заколебалось, раздался пронзительный скрип, рыжим дождем посыпалась ржавчина. Медленно, рывками, засов вылезал из каменной стены, и казалось, что от этих усилий трясется все подземелье – может быть, весь королевский замок от основания до крыши. Побледнев, казначей рухнул в огромный сундук, испуганные солдаты сунулись в камеру и застыли на пороге. Пол, стены, потолок ходили ходуном, скрип терзал уши, но длилось это недолго, минуту или две. Засов вышел полностью из щели, дверь сама собой распахнулась, и где-то в глубине вспыхнул синеватый свет.

– Эффектно, – промолвил Клим. – Очень впечатляет. И кажется мне, что много лет сюда никто не заглядывал.

– Не так уж много, – отозвался Дитбольд. – Половина столетия или чуть больше. Последний раз я был тут с королем… – Он возвел взор к потолку и забормотал что-то неразборчивое.

Перед ними открылась узкая и очень длинная галерея, местами почти пустая, местами загроможденная непонятным хламом, странными предметами, затейливыми устройствами, ларцами и полками с грудами свитков и книг, с чашами, статуэтками и сосудами причудливой формы. Шагах в двадцати от входа висело под потолком нечто светящееся, неопределенных очертаний медуза или морская звезда, сиявшая так ярко, что разглядеть ее казалось невозможным. Свет, однако, не проникал в дальнюю часть подземелья, где полутьма сменялась густыми сумерками, а затем полным мраком. Воздух был сух и неподвижен, и пахло здесь тоже странно – неведомыми зельями с легким привкусом цветочных ароматов. Как в старинной аптеке, подумал Клим и перешагнул порог.

Сразу у входа высился какой-то агрегат из хрусталя и бронзы. Седло в металлической раме, перед ним – циферблаты и рычаги, внизу – педали и хаос прозрачных изогнутых трубок, проводов и зубчатых колесиков, позади сиденья – кожаный ранец. Венчали этот механизм хрустальные лопасти на прочном штоке – вероятно, они вращались как вертолетный винт, но сейчас скорей походили на огромный зонтик. Ни следа пыли и никаких заметных повреждений; бронза и хрусталь блестят, словно конструкция только что вышла из рук неведомого мастера.

Клим в изумлении уставился на нее.

– Машина времени, сир, – произнес за его спиной Дитбольд. – Помнится мне, из вашего мира, как многие другие предметы, что собраны здесь.

– У нас нет таких машин. Нет и никогда не было!

– Ты уверен, мой государь?

– Абсолютно!

Маг усмехнулся и погладил бороду.

– Люди иногда придумывают удивительные вещи. У вас они остаются идеей, мечтой, темой для фантастических историй, но тут… – Он прикоснулся к рычагу с навершием из слоновой кости. – Тут они могут овеществиться. Идея становится реальностью.

– Любопытное свойство, – сказал Клим, всматриваясь в дальний конец галереи. – И очень полезное, если мы найдем здесь взвод боевых роботов или хотя бы марсианский бластер.

– Посмотрим, – бросил чародей. Он взял с ближайшей полки серый булыжник размером с небольшую дыню и бережно покачивал его в руках. – Вот одна из чудесных реликвий, сир. Происхождение неясное, ибо в твоем мире Вавилонскую башню так и не построили. Но где-то, в какой-то другой вселенной, ее смогли соорудить. Это камень из ее основания.

Вернув булыжник на место, он прикоснулся к сосуду из золотистого стекла, изукрашенного розовыми цветами. Емкость была основательной, на пару литров, и плотно закупоренной, однако от нее тянуло крепким ароматом.

– Пьяный эльфийский мед, древний, волшебный, – произнес Дитбольд благоговейно. – Нынче такого не делают, пчелы не те и эльфы тоже. А здесь – в целости и сохранности!

– На что он годится? – спросил Клим.

– Открывает пророческий дар, твое величество. А нынешние меды, что варят у эльфов, только любовному пылу способствуют, а более ничему. Даже поговорка есть такая: пить эльфийский мед. Что значит предаваться страсти, – отозвался Дитбольд, слегка покраснев.

Клим только хмыкнул в ответ.

– Гляди-ка, серебро! Может, неразменные рубли, а? – Он потянулся к шкатулке с монетами, но маг перехватил его руку.

– Не трогай, государь, не прикасайся во имя Благого! Я говорил, что кое-какие вещицы тут очень опасны. Перед тобой один из самых вредоносных амулетов, какие измыслены дьяволом. Вечное проклятие на этом серебре. Это тридцать сребреников Иуды. Того, который предал Благого Господа.

– Да ну! – удивился Клим. – А с виду – деньги как деньги!

– Деньги за грех предательства, и длань человеческая не должна их касаться. – Маг сурово нахмурился. – Пусть лежат здесь, в забвении и мраке.

Он зашагал в глубь галереи, показывая на то и это и бормоча под нос:

– Клык Дракулы, тоже проклятая вещь… зелье от всех недугов с Альтаира, но уже прокисшее… посох Моисея и доска от Ноева ковчега… нить Ариадны – похоже, совсем рассыпалась в труху… семимильные сапоги…

– Стоп! – сказал Клим. – Надеюсь, на сапогах нет проклятия? Нет? Ну, тогда я их с собой прихвачу. Штука полезная.

Он перекинул сапоги через плечо. Кожа на них была толстая, прочная, подошва на медных гвоздях, размер великанский – видимо, тачали их с запасом, на любую ногу. Не исключалось, что для стоявшего рядом гиганта с плоским безжизненным лицом и огромными руками. Клим поскреб его плечо, посыпалась сухая глина, но чудище не шелохнулось.

– Изваяние?

– Нет, сир, Голем. Тот самый, коего сотворил ваш мудрец бен Бецалель. У вас считают, что его разбили, но это неверно. Как видишь, он здесь и совершенно целый.

– Как это получилось?

– Иногда магические предметы вытесняются из вашего мира в наш, а в твоей реальности что-то возникает взамен. Такова природа перемещения, государь. Как я говорил, что убыло в твоем мире или в любом другом, должно там восполниться. Не считая, конечно, явлений случайных и временных.

Клим слушал Дитбольда вполслуха – запрокинув голову, он разглядывал Голема. Потом сказал:

– Здоровый лось! Опять же, не возьмешь его ни пикой, ни мечом, если только тараном. Напустить бы его на орков, кудесник! Как тебе такая мысль?

Дитбольд свел на переносице седые брови и вцепился в бороду.

– Шем, – пробормотал он, – шем… Если бы я мог его восстановить… Видишь ли, сир, у бен Бецалеля был шем, маленький свиток с заклятием оживления, его вкладывали Голему в рот, и он начинал двигаться. Но шем уничтожен, и я не уверен, что могу тягаться с мудрецом из вашего мира. Попробую, но это требует долгих трудов.

– Я подожду, – успокоил мага Клим. – В перспективе у нас еще нехайцы и киммерийцы, так что глиняный болван всегда пригодится.

Они медленно шли по галерее, светящаяся медуза летела следом у потолка, чародей прикасался то к одному, то к другому предмету, шептал названия колдовских книг, имена людей и магических тварей, иногда знакомые Климу, но большей частью неведомые и звучащие так странно, что он не сумел бы их повторить. Мнилось ему, что попал он в театр чудес, где играют комедию абсурда: вот раздвинется занавес в глубине галереи, выскочит арлекин в шутовском колпаке и обсмеет майора Скуратова, легковерного придурка – дескать, нет здесь ни машины времени, ни сапог семимильных, ни серебра Иуды; все одно мошенство да иллюзия. Разумом он понимал, что это не так, но чувства не могли смириться. В том, очевидно, был повинен спецназ; в юные студенческие годы Клим питал склонность к необычному, к романтике, но служба такого не терпела.

Маг вел его мимо громоздких ящиков, аккуратно сложенных в глубокой нише. На них были какие-то символы и надписи – как показалось Климу, на немецком, угловатым готическим шрифтом. Иные ящики широкие и плоские, иные похожи на сундуки; все из плотно пригнанных досок и обиты металлической лентой, словно их с особым тщанием готовили в дорогу. Он остановился, спросил:

– Что в них? Картины? Те, что у нас утрачены во время войн и революций?

– Почти угадал, твое величество. – Дитбольд повернулся к нише. – В них, насколько мне помнится, Янтарный кабинет. Когда я был тут в последний раз, ящики уже лежали в хранилище. Значит, они появились в нашей реальности лет шестьдесят назад.

– Но Янтарная комната – произведение искусства, а не магии, – сказал Клим.

– Всякое искусство – магия, – послышалось в ответ. – И знай, повелитель, что янтарь – магический камень. При обработке его волшебство прибывает, и чем прекраснее изделие, тем больше в нем магической силы.

Дальше стоял на треноге аппарат из линз и сферических зеркал, с тонким вытянутым стволом и торчащей под кожухом рукоятью. Оружие, точно! – подумал Клим, осматривая непонятную конструкцию. Пушка? Не исключено. Только как она стреляет? Ни затвора, ни механизма подачи снарядов, да и боеприпаса тоже не видно…

– Осторожнее, сир. – Маг тоже разглядывал странное орудие. – Как и машина времени, это овеществленная идея из твоей реальности. Проклятия на ней нет, но штука опасная. Может пробить стену из камня, город сжечь, людей сгубить немерено. Не знаю, как она работает, но чувствую, что выносить ее отсюда нельзя.

– Это еще почему? – Клим развернул орудие стволом к стене. – У нас орки и гоблины на подходе. Хорошо бы встретить их не только мечами да копьями. – Он протер рукавом рубахи линзы и сферическое зеркало, потом прикоснулся к рычагу. – Испытаем? Как говорил вождь всех народов, попытка не пытка.

С этими словами он дернул рычаг. В аппарате мелькнула искра, тонкий синеватый луч вырвался из ствола и ударил в стену, полетела каменная крошка, затем раздалось шипение, и луч погас. Он снова надавил рычаг, но в этот раз не было даже искры.

– Гиперболоид, – сказал Клим задумчиво, – как есть гиперболоид… Однако нужен ему источник энергии, коего в наличии не наблюдается. А без источника этой машинкой только гвозди забивать. – Он бросил взгляд вдаль, на уходившую в бесконечность галерею, и пробормотал: – Поистине театр чудес, но ничего подходящего к случаю. Ни роботов, ни бластеров, даже запасной обоймы нет. Одни сапоги, да и те еще надо проверить.

Маг горестно вздохнул.

– Желаешь продолжить осмотр, государь? Или вернемся?

– Вернемся. Нет времени бродить тут до вечера, – прищурившись, Клим оглядел ближайшую полку. – Возьму на память этот пузырек. На «Тройной» одеколон похож и пахнет приятно. Еще прихвачу серебряный кувшин. Похоже, старинный… Красивый! Не возвращаться же с одними сапогами.

– Судьба и удача направили твою руку, – со значением произнес старый Дитбольд. – Ты истинный король. Ты взял то, что тебе нужно, и оставил то, чего касаться не стоит. Быть по сему!

Они покинули галерею, и Клим задвинул тяжелый дверной засов. В тронном зале он посмотрел на часы, потом выглянул в окно. Близился полдень, и рыцари его охраны уже построились во внутреннем дворе замка. Вдоль шеренги их прохаживался оруженосец Омриваль с длинным клинком за спиной, размахивал руками и что-то втолковывал воинам.

Сабли, пики, палаши исчезли вместе с конницей, канули в вечность меч и секира, но для Клима эти железки не были отзвуком прошлого. Его учили владеть любым оружием, и тому же он учил своих бойцов, ибо клинок имел бесспорное преимущество перед автоматом – в боезапасе не нуждался и делал дело скрытно и тихо. Правда, относилось это к ножу и штыку, но в приемах боя, в том, как колоть штыком и бить прикладом, была несомненная преемственность. В рукопашной схватке винтовка превращалась в копье и палицу, нож был надежнее пистолета, как и ремень с тяжелой бляхой, если намотать его на кулак и врезать противнику в челюсть. Как говаривал старик Суворов, пуля дура, штык молодец!

Размышляя на эти темы, Клим рассматривал доспехи рыцарей, их топоры и мечи, прямоугольные щиты со знаком дракона, кольчуги, латы и глухие шлемы с узкой прорезью для глаз. Вид был внушительный: двенадцать железных, увешанных оружием башен, плюмажи из черных перьев, начищенная до блеска сталь, сапоги с шипастыми наколенниками, пояса и перевязи, с которых свисает целый арсенал. Оруженосец Омриваль рядом с ними казался тонкой березкой в роще матерых дубов.

– Разоблачайтесь, витязи, – молвил Клим, закончив осмотр. – Желаю взглянуть на вас в натуре, на честные ваши лица и крепкие мускулы. Хотя уже понял, что силы вам не занимать – железа на каждом не меньше центнера.

Рыцари затоптались, загремели оружием, заскребли кольчужными рукавицами по кирасам.

– Чего это они, Валентин? – спросил Клим. – Похоже, так упаковались, что броню не сбросить.

Омриваль хлопнул ресницами.

– Да, сир. Без посторонней помощи это никак невозможно.

– Так позови кого-нибудь. И побыстрее!

Оруженосец бросился к входу в замок, но не очень шустро – длинный меч колотил парня по спине.

– Погоди, – остановил его Клим. – Что за железку ты сзади подвесил?

– Твой королевский меч, государь. Вдруг понадобится!

– Давай сюда. Я о нем позабочусь.

Омриваль отцепил ножны. Меч выглядел солидно: больше метра в длину, с узким хищным лезвием, с рукоятью, изукрашенной рубинами, и навершием в виде золотого дракона. Не игрушка, боевое оружие! Меч лежал в руках Клима, будто в уютной колыбели – должно быть, признал хозяина.

Набежали пажи, облепили рыцарей, принялись расстегивать кожаные ремни, стаскивать шлемы и кирасы и, под присмотром Омриваля, складывать оружие рядом со щитами. Затем очередь дошла до кольчуг, наколенников и налокотников, подкольчужных колетов, рукавиц и поясов. Вскоре воины остались в одних рубахах и штанах, заправленных в сапоги.

Бравые парни, решил Клим. При его приличном росте любой из этих молодцов был выше на полголовы, да и в плечах пошире. Шеи бычьи, ладони что лопаты, грудь колесом, морды сытые… В телосложении, однако, имелась разница – кто потоньше, кто подороднее.

– Ваши имена, орлы. Докладывать громко, четко, ясно, начиная с правофлангового. – Клим повернулся к первому рыцарю в шеренге, усатому и краснощекому. – Ты кто, джедай?

– Олифант Беспощадный, барон диц Шакузи! – рявкнул усач, выкатив глаза.

– Дальше.

– Вардар Сокрушительный, граф андр Анкат!

– Можно без титулов, витязи, – сказал Клим. – Если кто не граф и не барон, так я его тут же маркизом сделаю. Денег, правда, не обещаю – в казне у нас вошь на аркане.

– Карвас Лютый, – представился третий рыцарь с заметным шрамом на щеке. – А денег, государь, оттого нет, что давно за бугор не ходили, дань не брали. Взять бы нехайцев на щит или там гномов с эльфами…

– Дельная мысль. За бугром, как известно, и водка слаще, – молвил Клим, неторопливо шествуя вдоль строя. – Ну, не тоскуйте, орлы, скоро пойдем на супостата. Дальше кто у нас?

– Персен Смертоносный!

– Вздор Свирепый!

– Понзел Блистательный!

– Фицер Ненасытный!

Тут Клим замедлил шаг и уставился на Фицера.

– Ненасытный? Это по какой же части? Не по женской ли?

Омриваль, тащившийся следом, покраснел, а рыцари загоготали. Потом Карвас Лютый произнес:

– Никак нет, твое величество. Среди нашего братства он более всех к хмельному пристрастен. От бочки с пивом не оторвать, пока дно не покажется.

– Это заметно. – Клим хлопнул Фицера по тугому животу. – У тебя, боец, брюхо из штанов высыпается. Побегать надо. С полной выкладкой три круга вдоль городской стены.

– Помилуй, владыка! – Фицер попытался втянуть живот. – Что мне бегать девкам на посмешище? Я мастер меча и секиры! Прикажешь кого замочить, так я со всем удовольствием. Кишки выпущу и на топор намотаю. Во славу государя!

Такая преданность умилила Клима. Кивнув, он проворчал:

– Ладно, борзый ты мой, не хочешь, не бегай. Вдруг похудеешь, ослабеешь… А нам еще с орками биться да гоблинов мочить.

Карвас вдруг ударил кулаком о грудь и выступил из строя. Глаза его сверкали, рот свирепо щерился, шрам на щеке налился кровью. Клим заметил, как встопорщились усы Олифанта, как хлопнул по колену Вардар, как потянулся к мечу рыжеволосый воин в конце шеренги. Похоже, у этих бойцов были давние счеты с тварями из Южных Болот.

– Орки! Гоблины! – рявкнул Карвас. – Веди нас, повелитель! Веди на нелюдей! Мы их кости разметаем и в грязь втопчем! Мы их на копья насадим! И по мордам поганым – топором, топором! Верно говорю, братья-рыцари?

Воины одобрительно зашумели, но Клим ударил о каменные плиты ножнами меча.

– Ценю ваш энтузиазм, орлы. Но вы – люди военные, а потому скажите мне, кого я поведу, кроме вас? Сколь велика королевская гвардия? Искусны ли солдаты? Кого еще можно призвать под копье и как скоро эти бойцы соберутся? Есть ли среди них стрелки и всадники? И что у нас в арсеналах?

Наступила тишина. Потом рыжий в конце строя сказал:

– Войска мало, государь, а орков тысячи и тысячи. Надо созывать ополчение, ибо есть в городах и весях солдаты, коих прежний король от службы отставил. Но их немного, так что еще наемники нужны. Лучше всего киммерийцы.

Клим одобрительно кивнул:

– Голос не мальчика, но мужа. А сколько берет киммерийский наемник? Ежели в золоте и серебре?

– Серебряный «дракон» за день или золотой за семь дней, – доложил рыжий. – Когда случится битва, два «дракона» серебром и отдельно за потерянный глаз, руку или ногу. Еще мясо, пиво и хлеб утром и вечером. Еще каждому плащ, сапоги и шапку. Еще особые подарки их вождям. Еще чтоб первыми пустили вражий лагерь грабить.

– Что ж, – сказал Клим, – война – удовольствие не из дешевых, однако приходится воевать. Кто не воюет на рубежах своей страны, к тому война приходит на порог.

Он вспомнил о пустых сундуках в королевской сокровищнице, два из которых должны наполнить канальи Жинус и Авундий. Сколько же будет в них монет? Пожалуй, около миллиона. Нанять тысяч двадцать киммерийцев, вооружить ополчение, собрать провиант, купить лошадей и телеги… На месяц денег хватит. Само собой, если падла Жинус выполнит приказ. А не выполнит, так веревку на шею и отчуждение имущества в пользу короны.

Клим с тоской вздохнул. Не хотелось ему начинать с реквизиций и казней, с плахи и виселицы. Хотя рецепт был проверенный – в его реальности власть изобрела массу способов облегчения кармана подданных, от налогов и государственных займов до прямых грабежей.

– Закончим, – сказал он, поворачиваясь к своим бойцам. – Кто у нас еще остался? Назовитесь!

– Верваг Суровый!

– Жмых Стремительный!

– Бакуд Железнобокий!

– Ротгар Кровавый!

Кровавым Ротгаром оказался рыжеволосый рыцарь, последний в строю. Лет примерно тридцати, с рожей, усыпанной веснушками, он был самым мелким, всего на ладонь выше Клима. Должно быть, повоевал рыжий изрядно – на плече шрам от удара копья, левое ухо отсутствует, и на валявшихся рядом доспехах вмятины, выправленные кузнецом. Славный солдат, решил Клим и велел облачаться.

Снова забегали пажи, загремело железо, заскрипели кожаные ремни, заколыхались плюмажи. Когда экипировка закончилась, Клим сказал:

– Нынче у меня смотр королевских войск и ревизия столичных укреплений. Ты, Карвас, пойдешь со мной, ты и Ротгар. Персен и Драч спустятся к сокровищнице, удвоят караул и встанут у дверей на страже. Должны доставить золото, два сундука, так что глядите в оба. Если не привезут, ты, Олифант, сыщешь казначея Жинуса, а ты, Вздор, – Авундия, ростовщика. Схватить обоих и на губу, то есть в надежный подвал, самый сырой и холодный.

– Может, сразу их кончим, государь? – предложил Фицер, поигрывая секирой.

– Нет, сперва пусть помучаются. Мне не головы их нужны, а монета.

Отпустив рыцарей, Клим велел седлать лошадей, звать горнистов и герольдов, нести королевский стяг, плащ с драконами и корону. Не прошло и получаса, как он выехал из ворот замка. Впереди – трубачи, за ними – оруженосец Омриваль со знаменем, сам король на белом скакуне, Карвас и Ротгар с отрядом гвардейцев и шесть герольдов с лужеными глотками. Процессия была пышной: трубачи трубили, сверкали доспехи солдат, плескался по ветру стяг, герольды провозглашали славу новому владыке Хай Бории. Но народ безмолвствовал.

Глава 4

Бешеные деньги

С осмотра городских стен и башен Клим вернулся поздно и в самом мрачном состоянии духа. Стены, возведенные два века назад, осыпались, растрескались, а кое-где и вовсе лежали в руинах. Из башен, числом двадцать две, половина была с заколоченными входами из-за рухнувших перекрытий, а те, куда удалось войти, использовались не по назначению: в трех – голубятни, в пяти – склады овощей, в двух – гончарные мастерские, а последнюю горожане приспособили под общественный сортир. Рвы за стенами заплыли, валы поросли дубами и кленами, а кроме того, не составляло проблем попасть в город по реке Помойне, берега которой были вовсе не укреплены. Словом, Клим убедился, что осаду столице не выдержать, да и не нужна никакая осада – маршируй себе в проломы, грабь город и режь горожан.

С королевской гвардией дела обстояли получше: полк пеших латников в триста рыл, два конных по двести, и при каждой части – капитан и дюжина сержантов. Алебарды, пики и кольчуги вроде бы в исправности, лошадки тоже неплохие, однако три полка тянули в лучшем случае на батальон неполного состава. Еще имелся рыцарский регимент, наскоро собранный министром Гаммеком: полсотни рыцарей из города и окрестных поместий, и при каждом – десяток челядинцев. Клим обругал Гаммека, сказав, что с таким войском только клопов давить, на большее сил не хватит, и занялся обозом. Целых телег в нем не нашлось: у одних не хватало колес, у других прохудились днища, третьи стояли без упряжи и без лошадей, и было ясно, что притащили их сюда для вида, дабы исполнить приказ короля. Снова обругав Гаммека, Клим прошел к полевым кухням и обнаружил, что в наличии ведро и четыре котла, а при них – кривая бабка-повариха. Тут он уже не ругался, решив сберечь запал и пару крепких выражений для Тигля диц Марема, – с того места, где собралось воинство, отлично просматривались ветхие городские стены и ворота, висевшие на одной петле.

Закончив ревизию под вечер, Клим вернулся в замок, проехав по городу без рева труб и воплей герольдов. Мрачные мысли терзали его. Армии, считай, нет, столица беззащитна, казна пуста, да еще висит долг перед эльфами. Не говоря уж о расплодившихся драконах, наглых гномах и отложившихся нехайцах… Окинув взглядом замок, он подумал, что скромная квартирка в Подмосковье была бы куда приятнее; тут, конечно, с жилплощадью богаче, но и нахлебников полно. Вон, кто столбом стоит, кто на ступеньках штаны протирает. Сотни две, никак не меньше.

Он спрыгнул с коня, и толпа раздалась. По обе стороны дверей, что вели во дворец, сверкали золотом и серебром камзолы и шляпы придворных, на ступенях лестницы устроились пажи и стражники, слуги, повара, шуты, девушки-служанки и красотки из местного кордебалета. Двор заполняла публика попроще: конюхи и псари, прачки и посудомойки, доезжачие, кузнецы, каретники и возчики, смотрители королевского зверинца и остальная челядь. Все они при виде короля бухнулись на колени, придворные склонили головы, и Клим проследовал к дворцу в благоговейном молчании. Впереди – оруженосец Омриваль, сзади – Карвас Лютый и Ротгар Кровавый.

В холле попалась ему навстречу компания дюжих мужиков с пустыми мешками. Эти на колени не встали, но согнулись почтительно, кланяясь в пояс, пробормотали: «Вира лахерис!» – и вышли вон. Обернувшись, Клим заметил, что они шагают к фургонам в дальнем углу двора. Толпа провожала их вздохами и удивленным шепотом, но мужики по сторонам не глазели, шли быстро и деловито; забросили мешки в фургоны, расселись по козлам и поехали со двора.

Холл был безлюден – похоже, и придворные, и слуги, и даже стражники не решались входить сюда вслед за королем. Клим огляделся, хмыкнул и громко произнес:

– Что за хрень здесь происходит? Где блюститель дворца? Где казначей и кудесник? Где мои рыцари, черт побери!

Ответом ему была тишина. Но не прошло и минуты, как по лестнице скатился Црым, бросился королю в ноги, зазвенел бубенцами, завопил гулким басом:

– Твое бесценное величество! Мир перевернулся, клянусь Благим! Сказка стала былью! Разумом я ослабел и понять не могу, зима у нас средь лета или лето средь зимы! Глянь, расцветает трын-трава и соловьем поет сова! А в нужниках запахло розами!

Клим встряхнул скомороха:

– Хватит околесицу нести! Докладывай по порядку.

– Повинуюсь, сир, и готов порадовать твое величество – мы в золоте по самые помидоры!

– Ошибочка вышла, лопоухий: мы в дерьме, и по самые гланды, – мрачно заметил Клим.

– А вот и нет, вот и нет! – Црым кувырнулся через голову и вскочил на ноги. – Казны у нас нынче без счета! Иди, государь, и сам полюбуйся!

– Если врешь, я тебя повешу, – пообещал Клим и торопливо направился к лестнице. За ним, грохоча железом, поспешали Ротгар и Карвас, сзади семенил Омриваль, а за оруженосцем, строя рожи и звеня бубенцами, тащился королевский шут.

Таким порядком они взошли по лестнице к тронному залу, добрались до прохода к сокровищнице и спустились вниз, очутившись в подвале со светильниками, где несли дозор часовые. Здесь было на удивление людно и шумно: солдаты, рыцари, маг Дитбольд и блюститель Астрофель, а при нем – десяток писцов со свитками и чернильницами. Дверь в сокровищницу была распахнута настежь, и при ней стояли Персен Смертоносный и Неуловимый Драч – без шлемов, но в доспехах и с обнаженными клинками. Остальные рыцари тоже были здесь; теснились у дверей, не пропуская писцов, и яростно спорили с блюстителем. До Клима донеслось: «Пересчитать и описать! Нет! Пока король не повелит… Пересчитать немедленно… мой долг… Утрись своим долгом! Сказано, сир: никто не войдет допрежь короля. Я – советник Левой Руки… Хоть правого яйца! Только по королевскому приказу. Но его величество еще не…»

– Величество уже здесь. – Клим стукнул в пол ножнами меча. – Тишина в кордегардии! Сир Персен, ты был за старшего. Докладывай!

Персен отсалютовал мечом.

– По твоему велению, государь, встали на стражу и караул удвоили. А опосля обеда началось. Тащат и тащат… сыплют и сыплют… мешками! Решил я вызвать советников и братьев-рыцарей – для лучшего сбережения.

– Что тащили и что сыпали? – поинтересовался Клим, шагая к дверям.

– Золото, государь! – подал голос блюститель. – Золото мешками от мастера Авундия. Без счета! А надобно его пересчитать и оприходовать. Казначея я не нашел, сам явился, да не пускают меня с писцами к сундукам.

– Только после короля и по его приказу! – рявкнул сир Олифант Беспощадный.

– Вас пусти! – поддержал его сир Верваг Суровый. – Пусти, и враз половины не будет.

– Разворуют, – добавил сир Жмых Стремительный. – За голенища сунут, в исподнее, под шляпы… Видели, знаем!

Лицо блюстителя побагровело.

– Да вы ума лишились, сиры! Лжа это, лжа поганая! Чтобы я хоть малость утаил! Годы беспорочной службы… двум прежним королям и нынешнему повелителю… Никогда и ни в одном глазу! Пусть рука моя отсохнет, если я…

Клим снова стукнул ножнами о камень:

– Тихо! Прекратить базар! Оставайтесь здесь, а ты, кудесник, пойдешь со мной.

Он перешагнул порог и на мгновение зажмурился. Золото сияло и сверкало, его победный блеск слепил глаза, туманил разум, и чудилось, что сокровищница от стены до стены наполнена тихим перезвоном монет. Всюду золото, в больших и малых сундуках, в ларцах и прямо на полу – высоким холмом, что доходил до груди. Груды золота, кучи золота! Без счета и без края!

Клим ухватил несколько монет. На них, как на уже знакомой ему серебряной, тоже были отчеканены крылатый дракон и корона в венке дубовых листьев. Монеты крупные, размером с юбилейный рубль советских времен, но толще и тяжелее. Рубли эти он помнил с детства – большие, солидные, не чета недомерку нынешних времен. Хоть не был тот рубль золотым, за ним стояла мощь огромной державы.

«А за этими – моя мощь! Моя сила!» – подумал Клим и стиснул монеты в кулаке.

– Обещал я Жинусу и Авундию веревку, а придется дать по ордену, – сказал он вслух. – Как считаешь, сир Дитбольд? Орден или иную награду? Скажем, кафтан с королевского плеча?

Но маг шутливого тона не принял – стоял и озирался в недоумении. Потом вцепился в бороду руками и произнес:

– Не понимаю, государь… Слишком, слишком много. Ты, помнится, требовал два сундука, один от Жинуса, другой от Авундия. А тут золота на тысячи хайборийских фунтов![2] И это меня беспокоит. Не такие они люди, чтобы лишнее давать.

– Я еще про золото эльфов спрашивал, что в долг взято. Может, это оно и есть? – высказал догадку Клим. – Испугались мошенники и отгрузили все полной мерой.

– Нет, твоя милость. Не в обычае эльфов чеканить монеты, и хоть не видел я их золота, но знаю, что было оно в слитках. И еще знаю, что на королевский монетный двор то золото не поступило. Опять же… – Дитбольд зачерпнул горсть монет и поднес к глазам. – Опять же, эльфийское золото бледное и тускловатое, с серебристым отливом, а это блестящее и яркое. Такое гномы добывают в Северных горах.

Клим только плечами передернул и буркнул:

– Гномы так гномы, один черт. Зато теперь повоюем! Скажи-ка мне вот что, чародей… Ты в своем хрустальном шарике смотрел на вражье войско? Сколько их? Может, банда мелкая в полсотни рыл? Или тысячный отряд? Так с ним мы наличной силой справимся.

– Их не тысяча, а много больше, – отозвался маг, покачивая головой. – В набег они идут, когда уверены в победе. Двадцать тысяч, тридцать… Точно не ведаю, государь, ибо в шаре моем их не пересчитать.

– Значит, разведка нужна, – молвил Клим и, разжав кулак, сунул золотые «драконы» за пояс. – Тогда другое мне скажи: до киммерийцев далеко ли? И до нехайцев?

– На коне до Киммерии семнадцать дней, а если конь хорош, можно за четырнадцать добраться. Скакуны у киммерийцев быстрые… Хочешь нанять их, государь?

– Хочу, но гонца к ним отправить и ждать их войско – это месяц. Не годится! Придут на пепелище с трупами. А нехайцы что? Ближе?

– Гораздо ближе, но там большого войска не наймешь. Там нашей беде лишь порадуются.

– Почему?

Дитбольд вздохнул, опустил глаза, и у губ его пролегли горькие складки.

– Это долгая история, повелитель, долгая и печальная. Ты помнишь про тайный ход за зеркалом? Приходи ко мне как-нибудь вечером, я тебе ее поведаю. А сейчас не пора ли пустить сюда сира Астрофеля и его помощников? Монеты много, придется ночь и день считать.

– Пусть считают, а мне нужно помыться и перекусить, – сказал Клим. – Утомился я сегодня. Ползать по ветхим башням и стенам – не подарок. Ну ничего, теперь мы их восстановим! Будут крепче пирамид!

Он покинул сверкающее золотом подземелье, распорядился, чтобы блюстителя дворца пустили к сундукам, и, окликнув Омриваля, зашагал в свою опочивальню. Следом увязался Црым, все подпрыгивал и что-то бормотал. Клим не слушал; в животе у него урчало от голода.

– Блюстителю не до нас, – бросил он на ходу. – Нынче, Валентин, ты заботишься о моем величестве.

– Чего желаешь, государь? – тихо произнес оруженосец. Он побледнел и заметно осунулся – должно быть, тоже устал, таскаясь весь день за королем. Но ни единой жалобы с губ его не слетело.

– Желаю вдоволь теплой воды, – молвил Клим. – А после, как умоюсь, будут кстати жареный бараний бок с кашей, пара цыплят на вертеле, свежий хлеб и миска соленых огурчиков. Еще вина две бутылки, не очень кислого. К вину – яблоки и блины с медом.

– Будет исполнено, мой господин, – прошептал Омриваль, взмахнул ресницами и исчез.

– Гоняешь ты его, государь, на ногах уже не стоит. – Црым ринулся вперед и распахнул двери в опочивальню. – Пожалел бы парня! Тем более что парень этот…

Шут внезапно смолк. По-прежнему не обращая на него внимания, Клим огляделся и довольно кивнул: комната была прибрана, пол выскоблен до блеска, тряпье над постелью исчезло, воздух свеж, ни запаха пыли, ни кухонных ароматов. Свет заходящего солнца вливался в широкие окна, забранные в медный переплет с мелкими стеклами. Комфортная обстановка, хоть и средневековье.

Он отложил меч, снял пояс. Посыпались монеты, но до пола не долетели – скоморох, извернувшись, подхватил их с невероятной ловкостью.

– Что народ во дворе собрался? – Клим начал расстегивать пуговицы колета. – Придворные, лакеи, даже конюхи… Золота, что ли, не видели?

– Столько не видели, твоя милость. Но не золоту они изумлялись, тут причина другая.

– Ну так поделись.

– Прознали, видать, что золото от выжиги Авундия, вот и сбежались. У него, сир, дыма от огня не выпросишь. Самый распоследний гад по ту и по эту сторону преисподней!

Тут в разговоре случилась заминка – появились девицы с ведрами, простынями и мочалками. Все как на подбор блондинки, красотки, кровь с молоком. Клим даже облизнулся.

С него стащили сапоги, сняли колет, рубаху и лосины.

– У нашего государя такие могучие руки, – сказала самая шустрая служаночка.

– Должно быть, не только руки, – игриво добавила вторая.

– А станом он тонок, как эльфийский принц, – поддержала третья.

– Но прошлой ночью никого не удостоил, – отозвалась четвертая, поглядывая на кровать.

– То прошлой ночью, Ивна. А нынче…

– Цыц, бесстыдницы! – рявкнул шут. – Не до вас его величеству. У него державные заботы!

Клим уже сидел в чане, на него лилась теплая вода, и нежные ручки разминали плечи.

– Главная забота государя – наделать побольше младенчиков, – молвила первая служанка.

– А с кем, если королевы нет? – спросила вторая, опрокинув Климу на голову ушат с водой.

Третья хихикнула:

– Известно с кем! Пока мы здесь, не нужна королева. Опять же все королевы стервы. Взять хотя бы нехайскую принцесску… Такое о ней говорят!

Клима закутали в простыню и стали вытирать. Вытирали так старательно, что он совсем приободрился – можно сказать, взыграл. Но, вспомнив про орков, решил, что нельзя тратить время на любовные утехи.

– Мы еще потолкуем о младенчиках, – пробурчал он. – А сейчас, красавицы, подайте мне исподнее и халат. И полегче, полегче! В этом месте тереть не надо. Не время, барышни!

Наконец ему набросили на плечи мантию и оставили в покое. Отдуваясь, Клим уселся в кресло.

– Ты смотри, государь, девки у нас лихие, враз оседлают, – пробасил Црым и стал жонглировать монетами. Очевидно, он уже считал их своей собственностью.

– Маг говорит, на золото гномов похоже, – молвил Клим, отдышавшись. – А ты что скажешь?

Монеты исчезли в рукаве шута. Почесав сломанный нос, он скорчил забавную рожу.

– Откуда мне знать, твоя милость? В золоте я не разбираюсь.

– Ты же гном!

– Гном. – Шут снял колпак и пошевелил огромными волосатыми ушами. – Как есть гном!

– В моей реальности считают, что всякий гном – прирожденный рудознатец и мастер по самоцветам и металлу.

– Бывают и на яблоне червивые плоды. Эх, государь! – Црым вздохнул и понурился. – Был бы я рудознатцем, не потешал бы народ в твоем дворце, а сидел в Северных горах, гранил рубины с изумрудами или ковырялся в жиле с золотом. Ты погляди, погляди на меня! Видишь мой нос? Это мне кайлом заехали, когда я тюкнул рубин посильнее, а он возьми и расколись. Ожог на щеке рассмотрел? А вот еще на руках и ребрах… Это я сам постарался – ковшик с серебром не удержал, брякнул оземь, да так, что брызги полетели. Еще на ноге у меня палец отдавлен. Глыба в штольне свалилась, все братаны врассыпную, а кто не успел?.. Я, вестимо. Ладно, на палец пришлось, не на башку.

– Выходит, гнома из тебя не вышло, – сказал Клим сочувственно. – Ну, как говаривали латиняне, каждому свое. Скоморохом быть тебе очень даже впору. Ценю! Это, считай, мнение специалиста.

– Неужели? – удивился шут. – Ты и в этом соображаешь, сир?

– Еще как! Был я знатоком лицедейства и всяких представлений, был, да весь вышел, – со вздохом признался Клим, вспомнив студенческие годы. Потом добавил: – А шут ты отменный, вон как ловко монеты зажилил!

Хмыкнув, Црым пошевелил ушами и слегка покраснел.

Появился Омриваль, за ним Бака и Дога внесли ужин. От цыплят и бараньего бока шел восхитительный парок, позванивали серебряные чаши, яблоки в корзинке пахли свежестью летнего сада. Клим принюхался и враз ощутил себя королем.

– Садись, оруженосец. Тебе цыплята, нам с Црымом баранинка. Но до этого… – Он выудил из миски соленый огурец и с хрустом раскусил. – Хорош! Как у моей бабки Пелагеи!

– Кстати, о бабках и дедах, – произнес шут, отхватив ножом кусок мяса. – Видел я нынче, как святого Гервасия расколотили по мелким камушкам. Это я понимаю – ты, государь, другого рода-племени, тебе Гервасий что рыбке зонтик. Но почему бы предков твоих не изваять в граните или мраморе? Достойного отца или почтенного основателя семейства? Вдруг среди них драконоборец сыщется! Пусть стоит в твоей опочивальне ради славы короля.

– А вот этого не надо, – проворчал Клим. – Я хоть король, но человек скромный. Опять же драконы у нас не водятся, только волки да медведи.

С предками у него полной ясности не было. Родился Клим в деревушке Скуратовке, что в глухих лесах на полпути между Москвой и Тверью. Мать его, совсем девчонкой, ребеночка нагуляла, а кандидатами в папаши молва называла троих: приезжего студента из Москвы, бригадира с лесозаготовок и таинственного Виталия Петровича, о котором на селе говорили только шепотом. Ни одного из них Клим в глаза не видел и очень сомневался, что имеет к ним какое-либо отношение. Мать, девушка пригожая, счастье свое нашла и уехала с супругом в Сыктывкар, оставив трехлетнего Клима на попечение деда и бабки. Они его и вырастили, а дед Андрей отчество дал. Были они людьми непростыми, бабка Пелагея считалась травницей-знахаркой, а дед, кузнец, ветеран двух войн и редкостной силы мужик, пользовался репутацией колдуна. Правда ли это, Клим не знал, но деда Андрея на селе уважали и побаивались. Внук был ему вместо сына, и рассказывал он маленькому Климу всякие истории про их семейство, про царей московских и бояр и про сменивших их российских императоров. Истории поучительные и забавные, а порою страшные, и выходило из них, что скуратовский род старинный и знатный, что Скуратовка – прежняя их вотчина и что когда-то тут без скуратовского дозволения волки не выли и медведи в спячку не ложились. Но драконоборцев среди предков Клима точно не было. Зато, если верить деду, встречались такие душегубы, что лучше о них не вспоминать.

Предки, думал Клим, поглощая огурцы и мясо, сущность неизменная, имманентно присущая эпохе, и если были среди них герои и злодеи, так это уже навсегда. Куда бы они ни девались, в ад или в рай, рука их к живым не дотянется, голоса их не услышишь и в душу не влезешь. Поступки их выглядят странными, иногда жестокими, но нельзя ни славить их, ни судить; людские деяния определяют время, нравы и обстоятельства. И дай бог, чтобы его, майора Клима Скуратова, потомки тоже не славили и не судили.

Ужин закончился в молчании. Црым хотел было распотешить короля, сунул монету в левое ухо и вытащил из правого, но, сообразив, что государь размышляет, быстро увял. Они прикончили блины, выпили вина, закусили яблоками, а затем оруженосец и шут откланялись. Клим поднялся и, растворив окно, бросил взгляд на тихий темный город. Его столица дремала под звездным небом, на востоке сиял серебристый лунный диск, совсем такой же, как на Земле. Крылатая тень промелькнула в его бледных лучах, понеслась к замку, стала петлять среди стен и башен, потом зависла у самого окна. Огромный нетопырь с когтистыми лапами и мордой полузвериной, получеловеческой… Нет, здесь не Земля, подумал Клим.

Нетопырь раскрыл пасть с острыми, как шилья, зубами и нагло ухмыльнулся. Клим погрозил ему пальцем:

– Лети, паразит, лети! Скоро я до вас доберусь! Послужите, канальи, стране и государю!

Оборотня будто ветром сдуло – то ли испугался, то ли понял, что кровушкой тут не разжиться. Зевнув, Клим покосился на сундук. Там лежали его трофеи из секретной кладовой: флакон с непонятным зельем, серебряный кувшинчик и семимильные сапоги. Кувшинчик был запечатан наглухо, и от него ничем не пахло, а от флакона тянуло резким сладковатым ароматом. Подняв его, Клим подбросил пузырек в ладони, пригляделся и увидел, что на нем какая-то наклейка с надписью. Буквы странные, незнакомые, не прочитать…

Он закрыл окно и направился к зеркалу.

– Эй, старче, вылезай! Поговорить хочу.

Никакого ответа.

Клим постучал флакончиком по стеклу:

– Что за капризы, старый пень! Сказано, вылезай! Король требует!

Тишина и темнота. Ни проблеска в черном овале рамы, ни искры в бездонной глубине. Уснул? Или, стервец, цену себе набивает, хочет, чтоб уговаривали?

Ну, попробуем лаской решил Клим.

– Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, кто на свете всех милее, всех румяней и бе…

– Дзиннь! Уж не ты, мурло королевское! – молвил старец и возник в зеркале во всей красе. – Пошто беспокоишь? Занят я был! Хануриков вроде тебя к житью-бытью приспосабливал, к нашему, потустороннему… Чего тебе надобно, веник?

– Пообщаться, – произнес Клим примирительно. – Соскучился я. Опять же кое-какие вопросы накопились. – Он поднес к зеркалу флакончик. – Вот это что такое? Непростая штука, должно быть. В тайном месте взял.

– Там написано, – пробурчало отражение. – Читать умеешь? Так читай!

– По-здешнему мне не прочесть, зазеркальный мой. Я ведь ни грамоты, ни языка их не знаю.

– Не знаешь, а говорить-то говоришь! Как, не думал? – Отражение презрительно фыркнуло. – Что удивляться! Попал сюда, и сразу все в тебя вошло – и язык, и грамота. Вперлось в башку, можно сказать. Так что ты напрягись, голубь сизый, и враз все прочитаешь.

Клим последовал этому совету, и буквы каким-то странным образом сложились в надпись: «Эликсир силы. Одна капля на кружку пива».

Удивленный, он почесал затылок.

– И что это значит, старина?

– Что написано. Кружка должна быть побольше, не то окочуришься. Еще вопросы есть?

– Как не быть!

Клим задумался. Некая мысль кружила в его голове, пытаясь пробиться сквозь встающие в памяти образы городских улиц и ветхих стен, воинов в доспехах, обозных телег, котлов и кладовой, набитой золотом. День был полон впечатлений, и мысль то и дело ускользала, прячась в дальнем уголке памяти, словно увертливый зверек, избегающий встречи с охотником. Прошла минута-другая, и наконец он поймал ее, заставив облечься в слова.

– Держава в явном небрежении, если не разоре. Многих солдат от службы отставили, войска, считай, нет, надежных укреплений тоже, народ недоволен, казна пуста… была пуста. Часть земель отложилась, податей не шлют, даже злорадствуют всякой беде. Так не сегодня же все началось! Должно быть, этот Рипель был совсем чокнутый – запутался и свалил. Но правил он годы и годы, и при нем страну могли десять раз завоевать и вконец разорить. Но вроде бы Бог миловал. Или случались нашествия?

– Нет, но Бог тут ни при чем, – буркнул старец.

– Что же орки дремали? И киммерийцы с нехайцами?

– Не дремали они, да только слишком уж везло прежнему владыке. Соберется кто из недругов в поход, отправит войско, а тут ливень страшенный, и все вражьи рати тонут в воде и грязи. Или реки разольются, или снежная буря грянет, или недуг приключится и кони падут, а с ними половина воинства. Везло Рипелю, везло! Хотя держава и правда в небрежении.

– Выходит, ему везло, а мне не очень, – медленно произнес Клим. – Как бы разжиться этаким же счастьем! Чтобы не только деньги, а еще и потоп. Само собой, в нужное время и в нужном месте.

Отражение в зеркале сморщилось, будто Клим ему кислятину поднес.

– Не болтай об этом, парень! Счастья даром не бывает, за все, что получено, взыщется. А ты и так попал. Вот и выкручивайся, да помни: не все тут такое, каким кажется.

– Это я уже слышал. Не помню только, от кого.

– От твоего сопливого оруженосца. Уж он-то знает, что говорит! – Старец нехорошо усмехнулся. – Тоже воин! Одна видимость! Хотя с другой стороны… Как ты сказал? В нужное время и в нужном месте?..

– Ты на что намекаешь, охальник старый? – рявкнул Клим. – Может, у вас в зазеркалье мальчиков пользуют, а в своем королевстве я такого не потерплю!

– Хе-хе, – послышалось в ответ. – Не демократично, твое величество. Ущемляешь права граждан!

– У меня тут монархия. Как сказал, так и будет, – отозвался Клим, бросив взгляд в дальний конец опочивальни. – Кстати, где девчонка эта, неупокоенная душа? Гервасия на щебень разнесли и в землю закопали, так что справедливость восстановлена. Могла бы заглянуть к королю с благодарностью. Или она уже в райских кущах?

– Нет, голубь мой. Кое-что ты забыл и дело не доделал – косточки-то ее по-прежнему в винном погребе, в стене. Вот и не в силах она упокоиться.

– Утром займусь. Похороним с почестями.

– Почести не обязательны. Нужно на кладбище схоронить, в гробу, как у людей, и имя написать: Альжан, дитя башмачника Хабада.

– Я запомню, – сказал Клим.

Старец исчез. Зеркало подернулось рябью, затем потемнело и стало сгустком мрака в овальной раме. Огни в светильниках вспыхнули ярче, всколыхнулись на миг, заставив шевельнуться фавнов и нимф на гобеленах. Иллюзия, конечно, но мнилось, что приподнялся пышный зад, легла на него бесстыжая лапа, а другой рогатый наглец вцепился в розовую грудь. Губы нимфы дрогнули, глаза с томной поволокой уставились на короля, будто приглашая поразвлечься.

– Срамота! – проворчал Клим. – С таким соседством не уснешь спокойно. Прикажу, чтоб заменили батальными картинами. Его величество Марклим сносит гоблину башку… Вот это в самый раз!

Он вытащил из ножен королевский меч, помахал им в воздухе и воткнул в брюхо самому нахальному сатиру.

Глава 5

Свои люди – сочтемся

Утром Клим распорядился насчет косточек бедняжки Альжан. Блюститель все еще считал с писцами золото в подвале, но был у него помощник Хохай, шустрый малый в чине мажордома. Призвав его в кабинет, Клим велел сломать стену в винном погребе, извлечь останки и поместить их в обитый розовым шелком гроб. Еще велел найти казначея Жинуса и тащить немедля на ковер пред государевы очи. Порядок есть порядок; каждый обязан свою должность исполнять, а сундуки с монетой, несомненно, относились к казначейскому ведомству.

Подали завтрак, и вместе с голубями под пикантным соусом, паштетом из оленины и кувшином вина явился Омриваль, а за ним и шут в пестром своем наряде и колпаке с бубенцами. Оруженосца Клим послал за капитанами королевской гвардии и братьями-рыцарями, сказав, чтобы явились на военный совет, но без министра Гаммека. Министра с градоначальником тоже звать, но позже, ибо есть для них особое дело, задание высшей секретности. Как раз для советников Левой Руки.

Закончив распоряжаться, он сел к столу и начал завтракать. Паштет и голуби были выше всяких похвал. Шут, дабы способствовать пищеварению государя, корчил рожи, шевелил ушами и терпеливо ждал остатков трапезы. Клим не торопился; как гласила армейская мудрость, чем плотнее завтрак, тем удачнее день. Отпив вина и закусив паштетом, он спросил:

– А скажи мне, Црым, много ли в городе кабаков и трактиров и какой из них наилучший? Кто в них ест и пьет, кто хозяйствует и найдется ли заведение для благородных? Такое, чтобы королю не стыдно заглянуть?

– «У трех богатырей» папаши Каншоко жарят поросят на вертеле. Хороши! – Шут мечтательно сощурился. – И пиво там неплохое, но в «Пятаке» у кривого Омрына получше. Омрын сосиски знатные готовит… Но там кожемяки с кузнецами обосновались, и дух от них тяжеловат. Не выдержишь, твое величество.

– Дальше давай.

– «Братаны-стаканы» и «Третья бесплатно» на рыночной площади. Ну, это для простого люда. Там еще «Логово гномов»… – Црым на секунду задумался. – Знатный шалман, коротышка Татак его держит. Не гном, конечно, но похож, похож… У него змеиный супчик, червяки в маринаде и бухло крепкое, настойка на гадючьем яде. Хочешь попробовать?

– Не хочу, червяки меня не соблазняют. Нужно что-то приличное и питательное.

– Тогда «Кривое колесо» или «У хромого гоблина», обе таверны для кавалеров и прекрасных дам. Запеченные в тесте жаворонки, рагу из ягненка, рыбка нежная, сладкая мальвазия и пироги. В «Колесе» Культык хозяин, а в «Гоблине» Пшимахо, оба из придворных поваров, так что обхождение благородней некуда. Это подходит?

– Мяса в жаворонках маловато, – сказал Клим. – Меньше, чем в этих голубях. А рыбы и вина сладкого я не люблю.

– Ну, величество, тебе не угодишь! Хочешь мяса, отправляйся в «Гнилые кости», там бычатиной и свининой кормят, ромом запивают. Большой кабак у скотобоен, и держит его Мамыш, отставной королевский сержант. Окорока коптит, колбаску, свиные ребрышки. Мясо всякий день и целыми тушами!

– Это уже интереснее, – пробормотал Клим, пережевывая паштет.

– Только из «Костей» собственные кости надо унести до вечера, – откликнулся шут, понизив голос. – Засветло, значит. В темное время там не гуляют. Ночью там, твое величество, не ромом пробавляются.

– Это почему?

Црым опасливо покосился на окна.

– Видишь ли, государь, под «Костями» и ближним холмом – подвал огромный, а может, целая пещера. Словом, подземелье. Не ходят туда, а кто любопытствовал, тех больше не видали. Сам посуди, кому там место, кто там обитает? В темноте и холоде, рядом со скотобойнями, где кровь ручьями. По законам королевства людей им трогать нельзя, но ежели какой болван забредет в ночное время, непременно высосут. Как не высосать, раз болван!

– Очень вовремя ты мне об этом поведал, – произнес Клим, отодвигая блюдо с паштетом. – Но вернемся к кабакам. Что еще у нас имеется?

– «У отрубленной головы», рядом с ратушей на главной площади. Напротив – помост, где казни вершатся, и храм Благого. Ешь, пьешь и думаешь о душах, отлетевших в рай… или в иное место, где поджидают грешников. Весьма способствует пищеварению!

– А как там кормят?

Црым пустился было в объяснения, но вдруг хлопнул по колену, закатил маленькие глазки и дернул ушами.

– Что ж это я, совсем рехнулся! «У золотого шердана», трактир на Речной улице, около «Невесты на часок»! Вот подходящее местечко! Кухня отменная, жарят телят, барашков и гусей, пиво есть, ром и вино, и девочки туда захаживают… а если точнее, так завсегда пасутся в каждом углу. А девицы у матушки Ужи отменные! Так приласкают, что на четвереньках уползешь!

Клим пожал плечами.

– Девиц и в замке хватает, не нужны они мне. Но в остальном место подходящее. Сбегай туда и скажи хозяину, что король желает у него отобедать. И не один, а с большой компанией.

– Слушаюсь, твоя милость, – пробасил Црым, принюхиваясь к голубям и паштету. – Вот только лишнее с тарелок уберу, и сразу ноги в руки. Не изволь беспокоиться.

Кивнув, Клим поднялся и проследовал в кабинет. Там его уже ждали, и едва он переступил порог, грянуло дружное:

– Вира лахерис!

– Майна хабатис, – отозвался он и оглядел своих воинов. Рыцарей личной охраны было десять, ибо Олифант и Жмых, как доложил оруженосец, стояли на страже в кладовой, где пересчитывали золото. Явились и три гвардейских капитана: пожилой усатый Лаурсан, командир полка пеших латников, а с ним Этек и Аниссон от конных региментов. Эти двое были помоложе и казались бравыми солдатами: кирасы и шлемы сверкают, шпоры звенят, и на перевязях – длинные кавалерийские мечи.

Подойдя к столу, где лежали перо и лист пергамента, Клим принялся чертить, что с непривычки получалось неважно. Перо брызгало и оставляло кляксы, а пергамент был не таким гладким, как бумага. Все же ему удалось изобразить телегу на огромных колесах, с высокими бортами и железными накладками по углам. Закончив с рисованием, он довольно хмыкнул и произнес:

– Ждать супостатов у города не будем, выступим навстречу через шесть дней. Ты, Аниссон, и ты, Этек, отправьте сержантов в окрестные села и замки собирать воинство. Кто рыцарь, пусть явится с конным отрядом и в надлежащем вооружении, а кто простой солдат, тому дадим копье и щит из арсенала. Разошлете гонцов, идите в кузни – пусть готовят секиры и клинки. – Повернувшись к Лаурсану, Клим протянул ему чертеж. – Ты со своими сержантами пойдешь к каретникам и тележникам. Нужны такие вот возки, из прочных досок, окованные железом. Столько, сколько успеют сделать.

Капитан пригляделся, забрал усы в ладонь и проворчал:

– Такой воз тянуть нужны крепкие лошадки. По четыре на каждый, твое величество.

– Этим мои рыцари займутся. Кто понимает в лошадях? Скажи, Карвас, ты у нас самый речистый.

– Вардар и Бакуд, государь. Они из южных земель, где степная равнина. Кони там крепкие.

– Возьмем их по пути через те земли, а пока собрать, что есть. Еще вопросы?

Капитаны замялись. Наконец Этек звякнул шпорами и смущенно произнес:

– Деньги нужны, твое величество. Много денег!

– За этим дело не станет. Ну-ка, Фицер, Персен, Вздор, Верваг! Тащите сюда по сундуку, какой поднимете. Только, парни, не надорвитесь. А ты, оруженосец, неси сапоги-скороходы из опочивальни – те, что под окном лежат. И флакон… Там, рядом с сапогами, склянка небольшая. Ее тоже прихвати.

Пока ходили за монетой, Клим, развернув чертеж, толковал про возы. Какой их ладить длины и ширины, где к железным накладкам приклепать острия, а к колесам – лезвия, как укрепить борты на цепях и какой должна быть упряжь. Лаурсан, похоже, был мужиком сообразительным, спрашивал по делу и, взяв перо, делал на чертеже пометки. Наконец он сложил пергамент, спрятал в рукав и сказал, что пусть величество не беспокоится – есть крепкие телеги у возчиков камня и угля и можно их переделать.

Явился Омриваль с сапогами и флакончиком, который Клим сунул за пояс. Затем возвратились рыцари с сундуками, не самыми большими, но и не маленькими, и в кабинете зазвенело золото. Лилось оно рекой, но щедрость эта не удивила капитанов – видно, были они наслышаны про вчерашний вечер и про то, как таскали в замок монету мешками. Вскоре капитаны сгибались под тяжестью кошелей и сумок, а дюжие рыцари, похохатывая, спрашивали, не подсадить ли их на коней.

– Еще одно, – сказал Клим. – В обеденный час жду всех «У золотого шердана», что на Речной улице. Будем крепить боевое братство, орлы. Ром и пиво очень этому способствуют.

Фицер Ненасытный издал радостный вопль, рыцари зашумели, застучали о кирасы рукоятями мечей, а капитаны лишь склонили головы. Делать иные движения им было трудно – из кабинета они вышли на подгибавшихся ногах.

– Задохлики! – промолвил сир Вардар Сокрушительный, граф андр Анкат. – Всего-то один сундук им отвесили, а уже качаются.

– Мельчает народ, – поддержал его сир Карвас Лютый. – Даже капитаны королевской гвардии.

– В старину все гвардейцы были ростом с башню и каждый подкову пальцами гнул, – добавил сир Персен Смертоносный. – А нынче, видишь, не до подков им, даже золото не унести.

– Прежде гвардеец с одной алебардой ходил на дракона, на мелкого, конечно, – буркнул сир Верваг Суровый. – Сейчас им всем полком не справиться.

– Дракон! Что дракон! – воскликнул сир Понзел Блистательный. – С вурдалаком не совладают. Разве что впятером.

Клим уселся на сундук и стукнул кулаком по крышке.

– Хватит злословить, говорливые мои! Я и сам не уверен, что совладаю с вурдалаком. Но речь не об этой нечисти, а о киммерийцах. Хочу воинов их нанять. Кто отправится гонцом?

Братья-рыцари с сомнением переглянулись.

– Страна их не близко, государь, – молвил Карвас Лютый. – Туда и обратно – месяц будет. Не успеть им к битве даже на быстрых конях.

– Транспорт туда я обеспечу, – приподнявшись, Клим показал на сапоги. – А обратно… Если поторопятся, успеют. А чтобы охотнее торопились, гонец возьмет сундук с золотом. Так кого послать? У тебя, Карвас, язык нужным концом подвешен. Справишься?

Но рыцарь покачал головой:

– Надо Ротгара отправить, сир.

– А почему?

– Ротгар рыжий, и доверия к нему больше. Киммерийцы-то все сплошь рыжие.

Странный резон, подумал Клим, но согласился, решив, что Карвасу Лютому виднее. Как-никак он тут жил и воевал и в повадках киммерийцев разбирался гораздо лучше майора Скуратова. Опять же Ротгар был воином не из последних и подходил по всем статьям; у такого рубль зря меж пальцев не проскочит. Так что Клим поднялся с сундука, снова стукнул по крышке и произнес:

– Бери его, сир Ротгар! Приведешь подмогу, генералом сделаю.

– Не за чины служу, твое величество, а ради чести, – отозвался рыжий рыцарь, стягивая свои сапоги. Затем он обул семимильные, взвалил на плечо сундук и притопнул. Пол под его ногами задымился.

– Окошко надо растворить, а то стену пробьет, – сказал Карвас, дернув забранные цветным стеклом створки. За окном сияло полуденное солнце, виднелась зубчатая стена замка, а за нею – кровли городских домов, зеленые поля и Заповедный лес на горизонте.

Ротгар повернулся к окну, топнул еще раз, и дым взлетел сизым столбом. После… Клим так и не разглядел, что случилось после. Вроде бы рыжий сделал первый шаг, но второго не понадобилось – что-то засвистело, загудело, и рыцарь с тяжкой ношей на плече исчез, будто растворился в воздухе. Лишь на полу остались два прожженных отпечатка гигантских подошв.

– Совет закончен, отправляйтесь, – молвил Клим. – Вардар и Бакуд – за лошадьми, а остальные – в помощь капитанам. Через два дня желаю знать, сколько людей мы соберем и сколько наладим возов. Ты, Карвас, доложишь.

– А зачем они, государь, эти возки? – спросил Жмых Стремительный. – Пиво, крупу и солонину можно и на простые телеги нагрузить.

– Зачем, объясню на марше. А сейчас приглядите, чтобы доски были крепкие, борта высокие и шипов на них набито побольше. К делу, милорды! Время не ждет!

Рыцари, грохоча железом, вышли, а Клим вернулся к столу и сел в кресло. Два сундучка, оставшиеся в кабинете, ласкали его взор. Солнечный лучик, пробившись сквозь цветные стекла, упал на груду монет, и она вспыхнула алым огнем.

Приблизился Омриваль и, преклонив колено, молвил:

– Государь, должен ли я идти с тобою в этот трактир, в «Золотой шердан»?

– Разве ты не мой оруженосец? – произнес Клим. – Куда король, туда и тебе дорога.

– Да, мой господин. Но если позволишь… – Омриваль замялся.

– В чем дело? Говори!

Оруженосец опустил голову, свесились светлые пряди волос, закрыв лицо. Потом юноша прошептал:

– Позволь мне остаться в замке, государь. Джакус, хозяин «Шердана»… он мой брат, и мне не хотелось бы с ним встречаться.

– Брат? Твой брат – трактирщик? Я удивлен, Омриваль! Разве ты не из знатного рода?

– Из знатного, сир, но обедневшего. Мы, бен Тегрет, с юга, и орки разорили наши владения еще при владыке Ольвиргине. Отец и мать погибли, воинов и слуг тоже перебили, замок сгорел, и брат перебрался в столицу. Денег едва хватило, чтобы открыть кабачок. Теперь монет у брата столько, что он мог бы приобрести поместье и снова сделаться рыцарем, – Омриваль печально вздохнул. – Но он не желает, сир, не желает! И когда я подрос и решил, что буду служить королю, он этого не одобрил.

– Отчего же?

– Король Рипель-и-Герматак, сменивший Ольвиргина, ему не нравился. Очень не нравился, мой господин. Он сказал, что лучше быть трактирщиком, чем рыцарем такого короля.

– Теперь власть переменилась, – заметил Клим. – А если так, ты можешь помириться с братом.

– Конечно, сир, но для этого нужно время. А пока… пока… – Омриваль смолк в смущении.

– Пока у тебя проблемы, Валентин. Что ж, разрешаю остаться. А сейчас иди и проверь, вернулся ли Црым. К обеденному часу пусть ждет меня во дворе.

Оруженосец, благодарно улыбнувшись, покинул кабинет. Проводив взглядом его стройную фигурку, Клим буркнул под нос:

– И здесь не все ладно! Сопляк, а уже с проблемами. Ну, погляжу на твоего братца, погляжу! Если крепкий парень и пойдет со мной на орков, сделаю рыцарем, а там…

Он не успел договорить – мажордом Хохай просунулся в дверь и склонился в поклоне. Выглядел помощник блюстителя очень растерянным – можно сказать, был в панике, как рядовой первого года службы под орудийным огнем.

– Государь… твое величество…

Клим выпрямился в кресле.

– Ну что еще?

– Не могу исполнить твое п-повеление… Сира к-казначея нет нигде, ни в п-покоях замка, ни в городской его усадьбе. Слуги не знают, куда он п-пропал, со вчерашнего дня никто его н-не видел…

– Как не видел? Мы с ним сокровищницу посетили – с ним и с чародеем Дитбольдом. Утром был жив-здоров!

– А не видели его с вечера, государь, – пояснил Хохай, перестав заикаться. – Прикажешь дальше искать?

– Нет. – Клим поглядел на сундуки и добавил: – Мне он теперь без надобности. Уволен вчистую и без пенсиона! А что мои советники сир Тигль и сир Гаммек?

– Ждут дозволения войти, твое величество.

– Зови. И пусть вина принесут. Самого кислого, какое найдется.

– Как повелишь, государь.

Хохай удалился. Прошла минута-другая, и в кабинет вступили сановники. Гаммек бен Санап – в доспехах с золотой чеканкой, Тигль диц Марем – в просторном камзоле синего сукна, скрывавшем его внушительное брюхо. Поклонились с достоинством и, повинуясь взмаху королевской длани, сели в кресла.

Клим уставился на Гаммека.

– Что в броне, боярин? Не тесновато ли?

Военный министр тряхнул отвислыми щеками.

– Так в поход же идем, государь. На безбожных орков, под началом твоего величества! А я – королевский стратег и должен чину соответствовать.

– Это верно. Вот и принимайся за дело, достойное твоей отваги и рвения. Сегодня, как солнце закатится, пойдешь в «Гнилые кости» к Мамышу, бывшему сержанту. Знаешь такого?

Градоначальник Тигль побледнел, а Гаммек чуть не свалился с кресла. Губы его затряслись, на лбу внезапно выступил пот, но все же он смог пробормотать:

– Кто ж его не знает, сир. Поганый человечишка, с таким мне якшаться зазорно.

– Нужен он нам, гордый ты мой, так что наведайся к нему с королевским поручением, – молвил Клим. – Слышал я, что в его подвале мышки живут. Скажешь, что принимаю их в войско, а Мамыш будет над ними капитаном.

Гаммек отер пот со лба, сполз на пол и бухнулся на колени.

– Ради Благого! Пощади, государь! Съедят! Кровушку выпьют и съедят! Эти… эти отродья беззаконные, им только покажись в неурочный час – пальца не останется, даже волосинки!

Клим нахмурился:

– Сядь, боярин, и не пачкай подгузник. Съедят! Как это – съедят? Королевского советника? Посланца моего величества? Да я их за такое непотребство ниже плинтуса опущу! Живьем в землю закопаю! Так что не тревожься и иди смело. За тобой – король и королевский приказ о всеобщей мобилизации. Иди! Сегодня же в ночь!

В кабинет бесшумно проскользнул Дога с вином, разлил напиток в чаши и исчез. Тигль, отхлебнув, сморщился и выпучил глаза – винцо, должно быть, перекисло в уксус. Гаммек, ухватив чашу обеими руками, опростал ее, захлебываясь и будто не замечая, что пьет. Вино капало на его панцирь, пятнало пояс из позолоченных пластин, текло на колени.

– Угощайтесь, советники, – с видом хлебосольного хозяина произнес Клим. – Не обессудьте, что кисловато, – ситуация у нас, скажем прямо, кислая. Сладкое будет, когда совладаем с неприятелем. А пока ты, сир Гаммек, мне Мамыша организуй, а ты, сир Тигль, принимайся город укреплять. Золото есть, – он бросил взгляд на сундуки, – так что найми работников побольше. Стены и башни привести в порядок, ров очистить и воду пустить, валы насыпать заново и на речном берегу поставить частоколы. Пятнадцать дней тебе даю. Коль не справишься, повешу.

Советники откланялись. Сир Тигль диц Марем был задумчив и потирал шею, военный министр Гаммек бен Санап еле дотащился до двери на подгибавшихся ногах.

– Оборотни в погонах, – буркнул Клим, вставая. – Ну, поглядим, поглядим… Может, овчинка и стоит выделки.

Подойдя к двери, он кликнул Догу и велел нести пиво – большую кружку и чтоб похолоднее. День был жаркий, в Хай Бории стояло лето, солнце пекло, поля зеленели, и в распахнутое окошко вливались запахи цветов и свежей листвы. Правда, навозом воняло по-прежнему.

Флакончик за поясом согрелся, и аромат зелья стал сильнее. Несколько секунд Клим раздумывал, хорошо это или плохо. В надписи о подобных тонкостях ничего не говорилось, надпись на склянке была прежней: «Эликсир силы. Одна капля на кружку пива». Припомнив совет зазеркального старца о том, что кружку надо взять побольше, Клим подождал, пока осядет пена, и решил, что емкость подходящая, литра на полтора, не меньше. Затем капнул в кружку бесцветную жидкость и сделал первый глоток.

Пиво было отличное, свежее, горьковатое, в меру хмельное, цвета темного янтаря. Королевское пиво! Клим пил и пил, не отрываясь и не переводя дыхания. Показалось дно. Он глотнул последний раз, крякнул, вытер губы рукавом и опустился в кресло.

Что-то хрустнуло. Сжав подлокотники, он привстал и вдруг очутился на полу в груде деревянных обломков. Щепки, треснувшая кожа сиденья, клочья конского волоса, россыпь медных гвоздиков с фигурными шляпками… Покачав головой, Клим осторожно поднялся, оглядел остатки кресла и пробормотал:

– С мебелью ясно. А что еще мы можем?

Он шагнул к сундукам. Движения были стремительными, точными, и мнилось майору Скуратову, что он не идет, а парит над полом, словно не чувствуя земного притяжения. Сила переполняла его. От рождения он был крепок и быстр, но и представить не мог подобных ощущений: тело обманчиво легкое, мышцы точно сжатые пружины, ритм сердечных сокращений размеренный, мощный и нечастый – должно быть, тридцать ударов в минуту. Подумав об этом, Клим сдвинул рукав и посмотрел на часы. Двенадцать сорок две… Интересно, – мелькнула мысль, – сколько это будет продолжаться?

Действие эликсира требовало выхода. Он ухватил монету из сундука, согнул ее в пальцах, бросил, сгреб целую горсть. Золото казалось мягким, как гончарная глина. Сложив две монеты вместе, Клим и их согнул, потом произнес негромко:

– Хватит, нечего золотой запас портить. – Прищурился на хайборийский герб, на крылатого дракона и добавил: – Вот кого бы сюда! Живого, сейчас! Я бы ему загнул салазки!

Он прошелся по кабинету, стараясь соразмерять движения с бушевавшей в нем силой. Вероятно, он уже привык к столь странному состоянию – мышцы слушались лучше, и Климу, ничего не сломав, удалось опуститься в кресло, где получасом раньше сидел градоначальник. Он замер в неподвижности, вдыхая теплый воздух и глядя, как за окном плывут облака – на север, будто бы вслед за рыцарем Ротгаром, который, наверное, уже добрался до Киммерии. Подождав с полчаса, Клим подбросил в ладони прихваченную из сундука монету и попытался ее согнуть. Согнул, но с усилием – действие зелья ослабело.

– Считаем опыт завершенным, – сказал Клим, сунув флакончик за пояс. – Крепкая штука! Теперь бы кувшин распечатать – тот, серебряный. Может, и в нем полезное снадобье. Спрошу у этого хрена из зеркала.

С этими словами он поднялся и выглянул в окно. На замковом дворе два конюха седлали белого жеребца, а рядом сидел на ослике шут Црым и позванивал бубенцами. Близился обеденный час.

В город отправились без помпы, без трубачей и знамен; впереди шут, за ним король, сзади юноша-герольд – на всякий случай, для мелких поручений. От замка на главную площадь вел Королевский проезд, по обе стороны которого высились каменные строения в три-четыре этажа – жилища вельмож, знатных рыцарей и купцов, что побогаче. Здесь же были таверны «Кривое колесо» и «У хромого гоблина», а также постоялый двор для людей благородного звания, наезжавших в Хай Борию из западных стран. Гномы, по словам шута, в редкие свои визиты останавливались у коротышки Татака, а у эльфов имелся особняк в Королевском проезде, сейчас заколоченный и, как шептались, защищенный чарами от охотников за чужим добром.

Выехали на городскую площадь. Посреди нее был воздвигнут эшафот, где мастер Закеша рубил головы местным бандюганам, а всяких прохвостов и мелкую шпану охаживал плетьми. К югу от места казней вздымались башни храма Благого Господа, северную сторону занимала городская ратуша, а сбоку к ней притулился кабак «У отрубленной головы» с жутковатой вывеской: раскрашенная башка, прицепленная за уши к железным крючьям. Кроме храма, ратуши и кабака стояли тут лавки купцов из самых именитых, подворье торговца вином и еще какое-то строение, круглая приземистая башня без единого окна. Отсюда расходились три улицы, кроме Королевского проезда: на восток – к ремесленным кварталам, на юг – к Рыночной площади и городским воротам, на запад – к реке Помойне и мосту. Сюда Црым и свернул, а за ним – король с герольдом.

Вид приличный, решил Клим, озираясь. Не усадьбы вельмож вокруг, но постройки солидные, капитальные и в каждой – мастерская ювелира либо стекольщика, лавка с тканями и кружевами, заведения портных, цирюльников и башмачников, а над ними где ножницы висят, где сапоги, где бархатный камзол. Народ, правда, у богатых лавок не толпится – может, с монетой туго, а может, в жаркий полдневный час сидят горожане по домам, пиво пьют и заедают орешками. На всей улице встретились им разносчик с тюком материи, нищий попрошайка да две девицы, что вертелись под окнами куафера. Нищий хоть короля не признал, но, завидев сира на борзом коне, потащился следом, канюча денежку. Клим бросил ему золотой.

Миновали крохотную площадь с фонтаном. К ней выходил дом о двух этажах, с затейливыми башенками, балконами и портиком на шести колоннах – не дом, а маленький дворец. Но, похоже, необитаемый, окна плотно закрыты ставнями, дверь притворена, и на балконах ни души. Клим придержал коня, покосился на фонтан с изваянием грудастой русалки и, оглядев окна и балконы, спросил:

– Что здесь? Вилла олигарха? Или подпольное казино?

– Никак нет, твое величество. «Невеста на часок», заведение матушки Ужи, – ответил шут.

– А почему так тихо?

– Сейчас не время для веселья, сир. Отдыхают девочки. Кто спит, кто в «Шердане» пасется. Вот вечером другое дело, вечером тут пыль столбом, дым коромыслом.

За приютом любви виднелся старый развесистый дуб у высокого забора с воротами, а над оградой – черепичная крыша таверны. Стояла она последней в ряду домов, шагах в двадцати от реки, а дальше улица взбиралась на каменный мост, за которым лежали слободки Заречья. Река, не очень широкая, но быстрая, была знакома Климу – осмотрел ее прошлым днем, ревизуя городские укрепления. Мост защищала башня, но стражи при ней он не заметил – ни латников с алебардами, ни часового под островерхой кровлей. Отметив это нарушение, Клим спрыгнул на землю, сунул поводья герольду и направился к воротам. На них был намалеван монстр с четырьмя когтистыми лапами и птичьей головой – очевидно, шердан.

– Господин… твоя королевская милость… умоляю, помоги…

Он обернулся. Женщина с ребенком – молодая, в скромном платье и белом чепце. Должно быть, пряталась за деревом. Она прижимала к себе мальчугана лет трех или четырех, закутанного в одеяло. Клим видел только светловолосую головку, глаза на бледном личике да босые ножки. Горожанка из небогатых, подумал он. И что ей надо?

– Ты ведь король, наш новый повелитель? – тонким ломким голосом молвила женщина. – В «Шердане» сказали, что ждут короля. Ты – король?

Клим кивнул, и женщина вдруг упала на колени, прямо в уличную пыль. Ее чепец съехал набок, по щекам катились слезы.

– Смилуйся, владыка! Яви свою власть! Яви могущество!

Протягивая Климу свое дитя, она глядела на него с надеждой и таким благоговением, будто ангел сошел с небес. Одеяло раскрылось, и испуганный малыш тоже заплакал.

– О чем это она? – спросил Клим, поворачиваясь к скомороху. – Деньги нужны? Или просит за невинно осужденного?

Црым помотал башкой, зазвенели бубенчики.

– Нет, величество. Видать, дитя у нее недужное. Что, не ходит?

– Не ходит. С рождения не ходит и на ножки не встает, – подтвердила женщина. Губы ее дрожали.

– Не ходит и не встает, – повторил Клим. – Жаль парнишку. А я что могу сделать? Я не лекарь.

– Ты король, – глядя на ребенка, тихо промолвил Црым. – Ты владеешь даром исцеления. Возложи на него руку. Возложи, мой господин, и посмотрим, что будет.

– Думаю, ничего хорошего, – буркнул Клим, но руку все же протянул и коснулся светловолосой головки.

Малыш перестал плакать. Несколько секунд он смотрел округлившимися глазами в лицо короля, потом, застеснявшись, приник к матери. Одеяло – вернее, большой клетчатый платок – соскользнуло с его плеч на землю.

Црым кивнул женщине:

– Ты ведь Амала, жена медника Шафига из Заречья? А это – его сын? Ну-ка, красавица, отпусти мальчонку. Не век же ему сиднем сидеть!

Женщина повиновалась.

– А ведь стоит пацан! – произнес Клим в полном изумлении. – Стоит!

Мальчик сделал шаг, потом второй. Его движения были еще неловкими, он сопел, пыхтел и размахивал руками, но твердо держался на ногах. Шел он к Црыму, чей пестрый наряд и бубенчики казались ему куда интереснее, чем облачение короля.

– Видишь, стоит и ходит, – заметил шут. – А ты, величество, сомневался!

Подхватив сына, Амала выкрикнула: «Король! Истинный король!» – и пустилась бежать к мосту. Чепец сполз с ее головы, налетевший с реки ветер развевал волосы, и за спиной Клима вдруг отозвалось эхом: «Король! Истинный король!» Он повернулся – юный герольд стоял на коленях, взирая на него с немым обожанием.

– Ну, теперь я круче вареного яйца, – пробормотал майор Скуратов, пожал плечами и направился к таверне.

В помещении под высоким потолком с дубовыми балками царило сдержанное веселье. В ожидании короля капитаны и братья-рыцари пробавлялись пивом, но в умеренных дозах, даже Фицер Ненасытный был еще трезв, хотя сидел в обнимку с полупустым кувшином. Капитан Лаурсан мочил в пиве длинные усы и что-то обсуждал с сиром Карвасом Лютым, сир Понзел Блистательный и сир Верваг Суровый метали кости, сир Бакуд сгибал и разгибал подкову. На коленях у Аниссона и Этека устроились девицы в прозрачных хитончиках, две красотки обнимали Вардара, графа андр Анкат, и еще десяток барышень разносили кружки, оказывая по пути знаки внимания бравым рыцарям. Большой день для сеньорит матушки Ужи! – подумал Клим. Вряд ли хоть одна отдыхала сейчас за закрытыми ставнями в их гнездышке любви.

Его появление вызвало дружный вопль, но кричали не привычное «вира лахерис», а «Баан! Баан!» – «Слава! Слава!». На шее у Клима повисла полуголая мамзель, шепча в ухо всякие соблазны, но ее отогнал пригожий молодец в бархатных синих штанах и кружевной рубахе. Был он много старше Омриваля, но сомневаться в их родстве не приходилось: те же синие глаза, длинные ресницы и светлые кудри до плеч.

– Вира лахерис, твое величество! Прикажешь подавать?

Клим, однако, молчал, разглядывая содержателя «Шердана». Крепкий парень и в зрелых годах, как раз для воинского ремесла… Хлопнуть клинком по плечу, вот и рыцарь.

– Джакус бен Тегрет?

– Просто Джакус, твоя милость. Джакус-трактирщик.

– А не хочешь ли, Джакус, сменить вертел на меч и копье? Пойдешь со мной на орков, бароном сделаю!

Но Джакус лишь покачал головой:

– Не могу, государь. Дал я зарок не касаться оружия, и есть на то свои причины. Прости, не могу.

– Ну, как знаешь, – молвил Клим, подумав, что Омриваль, когда подрастет, будет бароном ничуть не хуже. – Неволить не стану. Подавай!

Джакус лихо свистнул, и тут же набежали с кухни повара и поварята, потащили барашков и гусей, свиные ножки и телячьи ребрышки, отбивные и паштеты, а к ним овощи да приправы, соленые огурчики и караваи прямо из печи. Девицы же заспешили с подносами, не с пивом уже, а с ромом и сладкой мальвазией из эльфийского меда – правда, как шепнул Црым, поддельного. Первой чашей почтили короля, второй и третьей тоже, а затем случилось у Клима в голове кружение, и чаш он больше не считал. Смутно помнилась ему рыжая красотка – обнимала его и шептала, не желает ли государь проветриться и поиграть в динь-динь; мнилось, что Драч и Жмых вступили в спор – кто быстрее обглодает гуся; виделся Фицер, хлебавший ром из бочки, и слышался рев – то сир Олифант пел боевую песню, а Верваг и Понзел ему подпевали. Црым, развлекая публику, плясал на столе и жонглировал костями, сир Персен Смертоносный крутил над головою лавку с четырьмя визжащими девицами, капитан Лаурсан свалился под стол и уснул, пристроив ухо на сапоге Бакуда, а сир Карвас требовал меч, чтобы прикончить гоблина – но гоблин был всего лишь кабанчиком, запеченным с брюквой. Веселились почти до вечера, а когда в трактире вспыхнули светильники, Клим велел шуту нести сумку с золотом и рассчитаться за питье и яства. Но не успели зазвенеть монеты, как Джакус сообщил, что все уже оплачено, вплоть до битой посуды и девичьих хитончиков, порванных впопыхах. Услышав об этом, Клим слегка протрезвел и спросил:

– Это кому же неймется лезть вперед короля? Кто у нас такой борзый да щедрый?

– Я, государь, – послышалось от дверей. – Почту за честь оказать такую ничтожную, такую крохотную услугу.

Клим поднял взгляд от чаши с ромом и уставился на нового гостя. Разглядеть его было нелегко – бледное лицо и фигура в черном расплывались и дергались, словно незнакомец отплясывал бешеный танец, то появляясь на свет, то прячась в тени. Клим протер глаза, глубоко вздохнул и вдруг почувствовал, как испаряется хмель и наступает в мозгах полная ясность. Возможно, винные пары тоже подчинялись воле короля, как и недуг сынка Амалы, или свершился какой-то магический фокус, что в этой реальности было совсем неудивительно. Так ли, иначе, но он отодвинул чашу и встал. Фигура незнакомца уже не расплывалась, свет падал прямо ему в лицо.

Тощий невысокий человечек. Бледная кожа, белесые волосы, мутно-серые зрачки – он выглядел бесцветным, как платяная моль. Однако в глазах таилась некая искра, смысл и значение которой Клим понять не мог. Инстинкт подсказывал ему, что этот хмырь опасен – возможно, опаснее армии гоблинов и стаи драконов.

– Кто таков? Назовись!

Незнакомец в черном сюртуке поклонился. Не в пояс, а так, чуть дернул головой.

– Мастер Авундий, к твоим услугам, повелитель.

– Живоглот проклятый! – прошипел скоморох за спиною Клима.

Авундий словно бы не услышал. Вытряхнул из рукава горсть блестящих монеток, подбросил в воздух и поймал на ладони.

– Полна ли казна, государь? Доволен ли ты моей службой? Есть ли другие желания?

– Пока доволен, – сказал Клим. – Только вот гадаю, откуда у тебя, прыткий ты наш, столько золота? И под какой процент ты ссуду дал?

– Процент, процент, – пробормотал Авундий скрипучим голосом. – Об этом не беспокойся, твое величество. Свои люди, сочтемся, когда срок придет.

– Какой еще срок? – Клим выбрался из-за стола и внезапно заметил, что в трактире царит тишина и все словно бы замерли – кто с чашей или подносом в руках, кто на половине шага или склонившись над блюдом. – Какой еще срок? – повторил он, направляясь к двери. – Отвечай, чертов перец!

– Дойдет до дела, узнаешь. – Мастер Авундий снова подбросил золотые в воздух, но на этот раз они растаяли где-то под потолком. – Узнаешь, твое величество! А пока… пока – да пребудет с тобой сила!

Клим ринулся к нему, но Авундий исчез, растворившись, как его золотые. В то же мгновение тишина рухнула, все вокруг задвигалось, зазвучало, но никто про Авундия не вспомнил, словно не было его вовсе. Куда же он делся? – подумал Клим и выскочил за дверь. Во дворе трактира стояли у коновязи рыцарские скакуны, белый королевский жеребец и ослик Црыма, а при них – двое слуг, таскавших сено, и юноша-герольд. Дернув парня за рукав, он спросил:

– Видел кого-нибудь?

– Нет, государь. Но за воротами…

– Я про кабак. Не выскочил ли во двор этакий тощий крендель? Сам в черном, рожа бледная и глаза, как сметана?

– Нет, твое величество. Клянусь Благим!

Клим огляделся. За воротами и правда шумели и топотали, но иных нарушений порядка не было. Кони фыркали, жевали сено, ослик дергал ушами, а солнце в небе склонялось к западу, к реке, мосту и заречным слободкам. Вслед за ним вылез во двор скоморох, сплюнул и пробормотал злобно:

– Глаза отвел, поганец! Колдун! Как есть колдун!

– То-то все сидели как пришитые, – заметил Клим, все еще озираясь. – Но на тебя чары вроде не подействовали… Или я ошибся?

– Не ошибся, твоя милость. Я гном, нас такими фортелями не проймешь. А вот бойцов твоих и слуг трактирных он околдовал. Точно околдовал. Вот змей поганый!

– Ничего, разберемся. На всякую хитрую задницу найдется свой штопор, – произнес Клим и направился к воротам. – Что-то шумно у нас стало. Бунт, что ли, о коем Жинус поминал? Надо бы взглянуть да успокоить этих чокнутых. Не ровен час, забор снесут.

Он вышел на улицу. Прежде пустынная, сейчас она была от края до края запружена народом, хромыми и горбатыми, кривыми и слепыми. А с востока и запада, от городской площади и с Заречья, тянулись и тянулись люди. Кого-то волокли на носилках, несли детишек, ковыляли увечные на костылях, тащились расслабленные. Было их триста, а может, пятьсот, и оставалось лишь удивляться, сколько в столице и окрестностях недужных, инвалидов, хромцов и слепцов. При виде этого сборища Клим, на миг ошарашенный, покачал головой и молвил:

– Ну Амала, ну болтушка! Быстро же сарафанное радио сработало! И что мне с этим госпиталем делать?

Узрев короля, в толпе загомонили:

– Владыка наш милосердный!

– Истинный повелитель!

– Посланец Благого Господа!

– Чудодей!

– Защитник наш от бед и хворей!

– Король! Истинный король!

К нему протягивали ребятишек, тянулись руками, старались коснуться края одежды, падали на колени, целовали сапоги. Любовь народная изливалась бурным потоком, но что с ней делать, Клим не представлял. Калеки мобилизации не подлежали, полк из них не соберешь.

Скоморох заслонил его и рявкнул во всю мощь басистой глотки:

– Тишина, убогие! Слушай сюда! В этот час король целить не может! Завтра приходите на площадь к храму Благого, да не всем скопом, а по пятьдесят недужных рыл! И в очередь, в очередь! Без суеты и воплей!

– А что ж не сейчас? – раздался женский голос.

– Нынче король в трактире гулял, выпил лишку, на ногах чуть держится – не видите, что ли, – важно пояснил Црым. – Негоже под хмельком целить. Дело тонкое, лишь в трезвости выходит. А ежели рома испил, так только пьянчуг наплодишь.

– Это мы понимаем, – отозвались в толпе. – Аль владыка наш не человек? Что мужику не выпить, что не погулять? Завтра придем, как велено.

– Ну, так расступитесь! – гаркнул шут. – Дорогу королю! И не дергайте его кафтан и язвы свои под нос не суйте!

Климу подвели коня. Он вложил ногу в стремя, Црым подпер сзади, напрягся и помог забраться на лошадь. У его колена маячила чья-то лохматая башка, то ли кривого, то ли совсем слепца. Подумав, что энтузиазм масс нелишне поощрить, он вытянул руку, возложил ладонь на темя увечного, произнес: «Да исцелят тебя Склифосовский и доктор Бурденко!» – и погнал жеребца рысью. За спиной поднялся восторженный рев. «Вижу! – вопил лохматый. – Вижу!» В ответ в толпе орали о чудодее-короле, ниспосланном сирым и убогим во спасение.

– Это ты зря, величество, – заметил шут, поспешая на ослике за Климом. – Зря лихачишь! Могли ведь прихватить убогие, да так, что к утру домой не доберешься. Народец наш на халяву падок. Да не гони ты, не гони! Осел у меня, не жеребчик!

Клим промолчал. Думал он сейчас не о своем целительском даре, не о грядущей битве с орками, не о киммерийцах, что могут не поспеть к сражению, не о склянке с эликсиром силы, спрятанной за поясом, и не о прочих чудесах. Маячила перед ним бледная рожа Авундия, белесые волосы, мутные глазки, и слышался скрипучий голос: «Не беспокойся, твое величество. Свои люди – сочтемся, когда срок придет».

Что за срок? Не было о сроке уговора! Натаскали золота в казну, это факт, но векселей он не подписывал, земель и промыслов не обещал и не давал налогов на откуп. Так что нет у Авундия ни грамоты, ни королевского слова. А за дерзость можно его и к суду привлечь, припаять лет двадцать с конфискацией. Либо веревку на шею, и привет, амиго…

Лучше веревку, подумал Клим, веревка решает проблему раз и навсегда. Он попытался вспомнить некую мудрость, сопровождавшую в его реальности подобные деяния, все, что кончалось для соперников пулей, петлей или длительной отсидкой. Мысль об этом кружила в его голове, пока жеребец, грохоча копытами, нес его по Королевскому проезду к вратам замка. Когда он проехал под аркой меж сторожевых башен, мысль оформилась окончательно, и Клим, глядя на слуг, бегущих к нему с факелами, пробормотал:

– Только бизнес, бледный хмырь, ничего личного.

В ту ночь явилась ему Альжан, дитя башмачника Хабада. Не пугала, не скалила зубки, не пыталась укусить, а замерла в белом своем платьице в углу и будто бы ждала чего-то. Приблизившись к ней, Клим протянул руку, отдернул и снова протянул. Наконец, решившись, коснулся светлой головки и почувствовал, как холодеет ладонь. Сейчас Альжан была всего лишь призраком, беззащитным, невесомым и туманным. Похоже, она собралась в далекий путь и пришла, чтобы проститься или, возможно, сказать безмолвное «спасибо».

Не ощутив ничего, кроме холода смерти, Клим пробормотал: «Покойся с миром, девочка» и отступил на шаг. Альжан вздохнула – словно легкий ветерок обдал щеку и растаял под сводами опочивальни. Дрогнули огни светильников, вскрикнула за окном ночная птица, и почудилось Климу, что где-то в небесах распахнулись незримые врата. Улыбка скользнула по губам Альжан, и, поклонившись королю, она исчезла.

В ту ночь Клим больше не вспоминал о мастере Авундии. Спал он крепко, без сновидений, и пробудился бодрым.

Глава 6

Укрощение строптивых

Миновали еще два дня. Столица клокотала и бурлила, словно котел с закипевшей похлебкой. Ярилось пламя в кузнях, стучали молоты, визжали пилы тележников и плотников, вился дым над печами гончаров, шорники мастерили сапоги и сбрую, тянулись в город подводы с вяленым мясом, пивом и крупой, шли воинские отряды, гнали табуны лошадей, выбирали резвых для конницы, а битюгов покрепче – для боевых возов. Всякий день с утра Клим отправлялся на площадь к храму Благого и, усевшись на скамью, возлагал королевскую длань на увечных и недужных. Новые руки и ноги у них не отрастали, но паралитиков, чесоточных, а иногда слепцов и прочих больных он исцелял с успехом. Свершалось это при большом скоплении горожан, в благоговейной тишине. Лишь временами толпа словно вздыхала разом, и проносилось над площадью тихое, едва слышное: «Король! Наш король! Истинный владыка!» Слышать такое было не столь приятно, сколь удивительно. Клим уже смирился с зазеркальным старичком, с волшебным эликсиром, превращавшим его то ли в Самсона, то ли в Илюшу Муромца, и даже с тем, что вслед за Альжан потянулись к нему призраки, требуя отпущения грехов. Чудеса, разумеется, но таков уж мир, где он властвует и правит. Но королевская целительская магия мнилась ему большим чудом, чем привидения, вампиры, гномы и болтливое зеркало. Будучи человеком военным, он привык отнимать жизнь, а не спасать ее и не лечить недужных, и этот новый дар стал для него откровением.

В одну из ночей, разыскав подземный ход, Клим посетил жилище чародея, чтобы послушать его советы и мудрые речи. Ход, темный и сырой, кончался под лестницей на первом этаже башни. Едва он шагнул в эту камеру, как старый тулуп, висевший на стене, затрепетал, слез с крючка, встопорщил мех и, перебирая лапами-рукавами, шустро направился к пришельцу. Он походил на большого мохнатого пса, разве что не рычал и зубами не лязгал. Ткнулся по-собачьи в ноги короля, вроде бы обнюхал, успокоился и вернулся на крюк.

Клим просидел у мага заполночь. Теперь он лучше разбирался в том, что в прежнем его мире называлось геополитической ситуацией, балансом сил и превентивной угрозой. В Хай Бории не знали таких ученых слов и говорили проще: кто, что, где и кому выгодно.

Его королевство было обширной державой, тянувшейся от южных степей до Северных гор. В горах, диких и почти неприступных, обитали гномы, платившие дань Хай Бории металлами и самоцветными камнями, а дальше простирались северные земли киммерийцев и асиров. На юге, за степной равниной и реками, лежали Великие Южные Болота, а за ними – край орков, гоблинов и троллей, исконных свирепых недругов. Временами, размножившись сверх меры, они собирались огромной ордой и шли воевать хайборийские грады и веси. Век от века эти вторжения становились все разрушительнее; орки жаждали не богатств, не золота и дорогих одежд, а земли и пищи. Были они подобны саранче, пожирали скот, птицу, запасы зерна, но с особой охотой и жадностью всех, кто относился к человеческому племени. После их набега оставались только кости, вытоптанные поля да руины сожженных домов.

На востоке, в дремучих лесах, жили эльфы, остроухие, длинноволосые, зеленоглазые. Народ их, древний и немногочисленный, в Хай Борию заглядывал редко, почитая людей дикарями. Но бывало так, что какой-нибудь эльфийский принц одаривал любовью хайборийку из самых пригожих, и появлялось на свет дитя с острыми ушками и изумрудными глазами. Эльфы их не принимали, да и люди не жаловали, и становились полукровки изгоями или, в лучшем случае, певцами, арфистами и чародеями на королевской службе. Само собой, если был у них дар к таким вещам.

Запад являл более разнообразную картину и любопытные возможности. Ближайшим соседом и вассалом королевства была Нехай Бория, где говорили на том же языке, жили по сходным обычаям и отличались от хайборийцев разве что непомерной гордостью, какая свойственна жителям малой страны, ревнующим к более сильной, обширной и удачливой державе. В Нехайке, как называли эти земли хайборийцы, был свой княжеский дом, свое войско, свои ремесленники и купцы, но защититься от набегов с юга и с запада страна не могла и потому столетие назад сделалась вассалом Хай Бории. Союз был к пользе обеих держав, но в последние годы дело разладилось – дань с нехайцев брали, а иными милостями Рипель их не баловал. Советники обеих рук хотели было женить его на нехайской принцессе – по слухам, прелестной девице, хоть и строптивой, – однако идея эта короля не вдохновила. Нехайцы подождали год-другой, обиделись и отложились.

За Нехайкой тянулись до синих морей и Западного океана иные земли, населенные людьми, а в горах – гномами и драконами. Обитали там разные народы и племена, временами довольно свирепые, но все же людоедов, подобных оркам, не водилось. Хотя нетопыри, ночные кровососы, и волки-оборотни были повсюду – правда, в умеренном числе.

И на том спасибо, думал Клим, слушая чародея Дитбольда. В его книгах нашлись изображения земель и городов, а также карты, разрисованные чудищами, замками и кораблями, однако Клим не сумел прочитать ни страницы – тексты оказались на эльфийском. Эта мудрая раса, ныне оттесненная в леса, обитала в древности от моря до моря, и, по приказу эльфийских королей, все известные земли были описаны, а облик жителей запечатлен в магических кристаллах. Но кристаллов тех сохранилось немного, и не нашлось у Дитбольда подобной редкости.

Вернув свои фолианты в шкаф, маг налил Климу вина, уселся напротив в кресло, обтянутое темной чешуйчатой кожей, и разгладил бороду. Кажется, он пребывал в нерешительности, пожалуй, даже в смущении.

– Дозволь спросить, государь, и не сочти мои речи… кхм… пустым любопытством.

– Спрашивай, – сказал Клим, озирая жилище мага. Взгляд его остановился на скелете орка или гоблина – тот, словно в насмешку, скалил клыки. Здоровый лось! Такого с ходу не завалишь. Хотя, если постараться…

Дитбольд снова прочистил горло:

– Дивлюсь я, твое величество. Недолго ты в нашем мире, но уже явил себя как истинный король. Все сделанное тобою разумно, во всем тебе удача. Казна полна, войско прибывает с каждым днем, нерадивые советники исчезли, народ утихомирился и бунтовать не помышляет. И вот я…

– Прости, перебью. – Клим оторвался от созерцания скелета. – Я, видишь ли, дело одно поручил министру Гаммеку, и пока о результатах мне не доложили. Может, Гаммек пропал, как и наш казначей? Может, его и правда съели? Что с ним? И где пребывает сир Жинус? Загляни-ка, мудрейший, в свой магический шар.

Чародей кивнул, придвинул к себе хрустальную сферу, что-то прошептал и всмотрелся в мельтешение смутных картин. Лоб его пересекли морщины, в изумрудных глазах вспыхнул и погас огонек.

– Странно, повелитель, очень странно… Сира Жинуса нигде не могу найти. А что до Гаммека, так его возок уже у нехайской границы. Два возка, – уточнил чародей. – В одном сир Гаммек с супругой, в другом сундуки с их добром.

– В Нехайку сбежал, свистун! Вот дурачина! – Клим потянулся к посудине с вином. – Ладно, дьявол с ним, сам схожу в «Гнилые кости»… А скажи-ка, кудесник, где у нас мастер Авундий? Мерзкий тип! Вот этого точно нельзя из вида выпускать!

Дитбольд снова забормотал над шаром и вдруг отпрянул – хрустальная поверхность потемнела, словно запорошенная угольной пылью. Мрак казался вязким и густым, и никаких изображений, даже искры света, видно не было.

– Не ведал, что он колдун! – с удивлением признался Дитбольд. – Сам колдун или кто-то его прикрывает. И с таким искусством, государь, что мне сквозь защиту не пробиться!

– Ладно, разберусь без магии, – пригубив вина, Клим представил мастера Авундия в пеньковом галстуке и усмехнулся. Потом молвил: – Так о чем ты хотел спросить?

– О том, кто ты был в своей реальности, – произнес старый чародей. – Разум у тебя государственного мужа. Правил ли ты какой-то страной или многолюдным городом? Решал ли дела войны и мира? Судил ли злых за их проступки и награждал ли добродетельных? Имел ли славу, почет и признание у своего народа?

Что имел, так два шиша и сбоку бантик, подумалось Климу. Ни ордена, ни квартирки, даже самой завалящей. Одна радость, что звезда на погоне побольше, чем у лейтенантов.

Но вслух он сказал совсем другое:

– Я солдат, Дитбольд. Не государственный муж, не правитель и не судья – просто солдат, и чин у меня не мелкий, не крупный, а средний. Военачальник над тремя десятками бойцов. Особая команда, мудрейший. – Он кивнул на скелет орка в шкафу. – Охотились мы на ублюдков вроде этого. Где найдем, там устаканим, – прикончим, если говорить понятнее. Вот с этим делом я знаком.

– Военачальник! – с энтузиазмом воскликнул маг. – Военачальник! Совсем неплохо! Воистину, твое величество, очень нам не хватало такого короля! Прежний-то ратным умением был небогат.

– Зато в ином удачлив, – заметил Клим. – Слышал я, что везло ему с погодой, как соберутся неприятели в набег, так непременно грянет буря либо наводнение. Случай? Или в этом твоя мудрость подсобила?

Дитбольд покачал головой.

– Увы, государь! Бури и наводнения во власти Вышних Сил, темных или светлых, а я могу вызвать только дождик или легкий ветерок. Орков этим не остановишь, тут нужны копья, мечи, храбрые воины и полководец вроде тебя. Ты, должно быть, обучался с юных лет воинскому ремеслу?

– Ошибаешься. – Клим печально вздохнул. – Обучался я у наших мудрецов совсем другим занятиям.

– Каким? Поведай, твое величество.

– У меня, сир Дитбольд, диплом театрального критика и киноведа. Врубаешься, нет?.. Объясню понятнее. – Клим опять вздохнул. – Полагалось мне смотреть представления лицедеев и говорить, хороши они или плохи. Еще писать об этом особые грамоты. А в будущем, – он мечтательно прищурился, – мог я и до ящика добраться, выскочить на экран с авторской программой… Эх, не получилось!

Седые брови Дитбольда полезли вверх.

– Зачем судить о лицедеях, сир? Их и так всякий видит! Если шут или арфист хорош, бросят ему монету, а если плох – тухлое яйцо. У любого человека есть глаза и уши.

– Есть, но не такие зоркие и чуткие, как у критика, – возразил Клим, вздыхая в третий раз. На миг ожили в памяти студенческие годы, будто вчера он сел к столу, раскрыл тетрадь с конспектом и услышал голос доцента Корзуна по прозвищу Коржик. Что он читал? Кажется, театр в русской критической мысли… Хорошо читал! Аксаков, Куманин, Аверкиев, князь Шаховской…

Ну и что? – спросил он себя. Из умных слов шинель не сошьешь, дом не построишь. Хотя и жалко!

Дитбольд смотрел на него, покачивая головой.

– Думаю, государь, ты верно сделал, выбрав воинскую стезю. Ибо в руках воина меч и щит, а руки говорящего о лицедеях пусты.

– И карманы тоже, – добавил Клим. – Но не будем о печальном. Нынче я король, и в моей стране всякий подданный должен трудиться на благо отчизны. Даже кровососы из подвала «Гнилых костей»!

– Вампирское племя проклято Благим, ибо живет в грехе. Какая от них польза, сир? – удивился чародей. – Я такой измыслить не могу.

– В годину бедствий и Чебурашка – воин. Опять же, как говорили латиняне, не согрешишь, не покаешься, – промолвил Клим с загадочной улыбкой и распрощался.

На следующий день, примерно за час-полтора до заката, он тайно покинул королевский замок. Утро и середина дня выдались хлопотными – Клим осмотрел боевые возы и приписанных к ним лошадей, провел учение с пешим полком Лаурсана, принял доклады сира Вардара и сира Карваса, а также мастеров, трудившихся на городских стенах. Еще заглянул к медникам, полюбовался на новые котлы для полевых кухонь и, вызвав главу герольдов Ардалиона диц Батригея, велел сыскать компромат на мастера Авундия. Граф Ардалион, обладавший на редкость зычным голосом, являлся не только главным герольдом, но и королевским судьей, большим искусником в разрешении споров и воздаянии за всяческие проступки. Штат герольдов и глашатаев, подчиненных ему, включал сотни полторы смышленых молодцов, а некоторые выглядели настоящими пронырами. Чем не тайный сыск, решил Клим, уж на Авундия что-нибудь да накопают.

Отпустив судью, он плотно пообедал, вздремнул полчаса, а после отдыха наведался в тайную кладовую за одним полезным раритетом. Затем велел Омривалю подать темный плащ и камзол попроще, спрятал в поясе взятое в кладовой и флакон с эликсиром, а за пазуху – «гюрзу». Насчет пистолета имелись у него сомнения – возможно, без серебряных пуль, смертельных для нечистой силы, оружие было бесполезно. Все же Клим его взял, на всякий случай и для собственного спокойствия.

Думалось ему, что идти лучше в одиночку, но он боялся заплутать в узких улочках и переулках и к тому же не знал, как тайно покинуть дворец. Пришлось взять с собой Омриваля, а за ним увязался и шут, большой охотник до всяких приключений. Втроем они спустились в хозяйственный двор, миновали амбары и конюшни, прошли мимо псарни и соколятника, где скучал на насесте престарелый сокол, и обогнули королевский зверинец. Большинство клеток были пусты, но в одной томился зверь с желтой в темную полоску шкурой и когтистыми лапами, но с огромной птичьей головой. Клюв его походил на лопату с острым концом, в глазах с вертикальными зрачками пылало адское пламя. Завидев людей, хищник пружинисто поднялся, щелкнул клювом и вывалил длинный алый язык.

– Шердан, – пояснил скоморох. – Были еще два поменьше, но этот их схарчил. Прожорливая тварь!

Осмотрев зверя, Клим решил, что шердан на воротах Джакуса очень похож, разве что хвост подлиннее и грива пышнее. Другие обитатели зверинца были не такими крупными и свирепыми на вид: полумедведи-полусобаки, которых Црым назвал кубелами, небольшой крылатый олень и горная шакра, помесь гиены с павианом. За клеткой странного зверя, похожего на кабанчика с меховым воротником на загривке, нашелся ход под угловую башню в крепостной стене. Миновав его, путники очутились в хаосе кривых улочек, среди полуразрушенных заборов, кособоких домишек и грязных луж. Эта восточная окраина весьма отличалась от Королевского проезда и центральных площадей; жил тут большей частью пришлый народец, явившийся в столицу подработать.

Половина улиц заканчивалась тупиками, другие бесконечно извивались, словно брошенные наземь черви. Омриваль, однако, шагал без колебаний, и вскоре лужи исчезли, дома стали посолиднее, в два и три этажа, сгнившие заборы сменились каменными оградами. Улицы здесь были шире и прямее, верхние этажи выдавались вперед, нависая над нижними и закрывая темнеющее небо, массивные ставни защищали окна, и не приходилось сомневаться в том, что каждая дверь закрыта на прочный засов. В час, когда день угасает и близится ночь, благонамеренные горожане сидели по домам – кроме всяких кузнецов, тележников да шорников, пропивавших по кабакам королевское золото.

Они вышли на Рыночную площадь, сейчас тихую и пустынную. Правда, в кабаках «Братаны-стаканы» и «Третья бесплатно» еще гуляли – оттуда доносился стук кружек, лихие выкрики и женский визг. Место было знакомо Климу, и он уверенно свернул на юго-восток, в неширокий проезд, что вел к городским скотобойням.

– Эй, твоя милость, куда мы идем? – поинтересовался шут с тревогой.

– В «Гнилые кости», – ответил Клим и, запрокинув голову, бросил взгляд в сумрачное небо.

Скоморох, ухватив его за плащ, уперся в землю короткими ногами.

– Да ты сдурел, величество! В этакий-то час! Совсем ума лишился! Не пущу! Видит Благой, не пущу!

Клим нахмурился:

– Ты как разговариваешь с королем?

– Как положено, – заявил скоморох, по-прежнему цепляясь за его плащ. – Сам сказал, что шут должен резать владыке правду-матку. Вот я и вещаю: съехал ты с катушек, моча в головенку ударила! Высосут ведь нас! А по первому делу тебя – эти твари до королевской крови охочие.

Клим выдернул плащ из цепких пальцев Црыма.

– Я вас с собой не зову. Идите в кабак, хоть в «Третью бесплатно», выпейте вина и ждите. Вернусь после полуночи.

– Ну, если так… – начал шут, но Омриваль упрямо тряхнул светлыми волосами.

– Я тебя не оставлю, повелитель. – Он прикоснулся к висевшему у пояса топорику, чье лезвие отливало серебром. – Ты сказал, куда король, туда и мне дорога. К брату Джакусу не хотелось идти, но там не бились, там пировали, а нынче ты в опасности. Если биться будешь, кто защитит твою спину? Если ранят тебя, кто рану перевяжет? А если погибнешь, зачем мне жить?

Долго-долго всматривался Клим в прекрасное лицо юноши, в чудные его глаза. Потом промолвил:

– Хорошо, Валентин. Ты пойдешь со мной, а Црым – как ему пожелается.

С этими словами он плотнее закутался в плащ и зашагал к кабаку бывшего сержанта Мамыша. Через три-четыре сотни шагов появился неприятный душок, потом завоняло сильнее – они приближались к городской окраине и скотобойням. По обеим сторонам улицы застыли добротные дома, темные и молчаливые, с лавками мясников и мастерскими кожемяк. Пахло крепко, но терпимо. За воротами лениво тявкнул пес, отозвались еще две шавки и замолкли. Над ямой, полной костей и мясных ошметков, висело зыбкое облако мух. Тут и там над оградами торчали распялки с бычьими и свиными шкурами, мокли в чанах кожи, громоздились кучами рога. Контора «Рога и копыта», вспомнил Клим и усмехнулся. Сзади слышались тяжелые вздохи и позвякивание бубенцов – шут по-прежнему ковылял за ним и Омривалем.

Кабак «Гнилые кости» обнаружился в дальнем конце, сбоку от скотобоен. Стоял он у скалистого холма, куда взбегали уступами ветхие крепостные стены с полуразрушенной квадратной башней – мастера-каменщики явно сюда еще не добрались. Строение было сложено из толстых потемневших бревен; на улицу выходили два окна, затянутые бычьими пузырями, и дверь – как раз такой ширины, чтобы удобнее выкинуть пьяного гостя. Клим пнул ее ногой, переступил порог и огляделся.

Пол из грубо отесанных плашек, на стене – тусклый светильник, фитиль плавает в топленом жире. Четыре длинных стола, при них лавки. Каменный очаг, заросший копотью, в нем тлеют смолистые поленья. Широкие доски на подпорках – с глиняными кружками, блюдами, горшками и винными флягами. Над ними висят копченые окорока и свиные ребра. В углу – огромная, в рост человека, дубовая бочка на подставке с раскоряченными ножками. Рядом с бочкой, на табурете, сухопарый мужик в пожилых годах, с лысым шишковатым черепом. При виде посетителей глаза его хищно сверкнули.

– Чего желают пресветлые сиры?

– Пива. Большой жбан, – велел Клим, устраиваясь у стола. – А спутникам моим налей винца. Хорошего!

Сухопарый нацедил из бочки изрядную посудину и, прихватив кувшин с вином и чаши, поднес гостям. Его верхняя губа приподнялась, обнажив желтые и на редкость острые зубы. Похоже, кабатчик думал, что это дружелюбная улыбка, но Климу так не показалось.

– Ты Мамыш, отставной королевский сержант, – молвил он, капая в кружку из пузырька. – А теперь ходит слух, что ты, братец, злоумышленник. Целую банду в подвале держишь.

– Да ну? – удивился Мамыш. – И кто ж такое говорит?

– Люди. Желаешь имена узнать? Ну, это как-нибудь позже.

– Позже так позже, – бывший сержант снова оскалился. – Мне не к спеху.

Клим сделал первый глоток. Пиво было кисловатое и жидкое. Поморщившись, он снова глотнул.

– Дело есть к тебе, служивый. Исполнишь, будешь прощен.

– Все дела кончились, сир, клянусь дерьмом дракона! – сообщил Мамыш с неприятной ухмылкой. – И твои дела, и парней, что с собой притащил. Вот допьете винцо и пивко, рассчитаетесь, а потом…

Опростав кружку, Клим сидел, не вслушиваясь в бормотание Мамыша, и чувствовал, как мышцы наливаются чудовищной силой. Это ощущение было уже знакомо, и потому он старался не шевелиться – не ровен час, стукнешь кулаком, и будет вместо стола груда обломков.

Кабатчик смолк. Только в маленьких его глазках все ярче и ярче разгорался алый огонек.

– Дрянь у тебя пиво. Моча! – сказал Клим и сплюнул на пол. – Надо бы тебя прикрыть и штраф наложить, да уж ладно… Прощу, как обещал, если державе послужишь.

– Я свое отслужил. Теперь у меня другое занятие, – проворчал Мамыш и облизнулся.

– А я говорю, послужишь! – Клим хлопнул ладонью по столу, и тот в самом деле превратился в груду щепок. – Послужишь, гнида зубастая, ибо орки идут на нас войной!

Он вскочил и, ухватив Мамыша за горло, приподнял кабатчика и пару раз крепко стукнул затылком о пивную бочку. Сзади послышался восхищенный шепот скомороха:

– Ну, величество! Ну, даешь! Так его, ублюдка!

Мамыш посучил ногами и обмяк. Пристроив его в угол у бочки, Клим дождался, когда отставной сержант очухается, и строго произнес:

– Понял, служивый, с кем дело имеешь? Так поднимайся и веди в подвал! Хочу на дружков твоих полюбоваться.

Что-то злобно прошипев, Мамыш отодвинул огромную бочку. Весила она не меньше тонны, а то и двух, но кабатчик справился с нею, не слишком напрягаясь. За бочкой обнаружились дыра в стене и лестница.

– Прихвати фонарь и двигай первым, – велел Клим.

Мамыш нехотя повиновался. Вслед за ним трое гостей спустились в подвал, переходивший в дальнем конце в обширную пещеру. Вероятно, она тянулась под скалистым холмом, так как из стен ее и сводов тут и там выпирали каменные глыбы, отливающие в неверном свете фонаря то фиолетовым, то угольно-черным, то багровым. Но не эта игра красок приковала внимание Клима, а десятки фигур, будто бы закутанных в темные плащи, что свешивались с протянутых под потолком балок. Они казались неподвижными, напоминая стаю огромных летучих мышей, еще не пробудившихся от сна; лишь временами их крылья-плащи слегка трепетали.

Вытянув руку, он нащупал упругое крыло, потом острый костлявый подбородок, и сдернул тварь вниз. Потом еще одну и еще… Секунда, и подвал наполнился шелестом крыльев, хриплым возбужденным дыханием и пронзительным визгом. Монстры сыпались на пол, точно дождь, и всюду он видел полузвериные-получеловечьи лица, горевшие огнем глаза, руки с когтистыми пальцами, разверстые пасти и клыки, клыки, клыки…

Жалобно звякнули бубенчики Црыма.

– Благой Творец, спаси и помилуй… – с ужасом прошептал шут.

Омриваль не произнес ни слова – стоял у Клима за плечом, щурясь и сжимая топорик. Щеки его были бледны, на висках выступила испарина.

– Ну, Валентин, – сказал Клим, копаясь за поясом, – раз уж ты пошел со мной, будь за глашатая. Объяви публике, кто к ним явился. Да погромче!

Оруженосец судорожно сглотнул и произнес напряженным голосом:

– Слушайте, порождения тьмы, и не говорите, что не слышали! Король перед вами! Король желает объявить свою волю!

Мерзкое хихиканье и гомон раздались в ответ.

– Король! Не король, а пища!

– Только скудная, на всех не хватит.

– Два человека и гном… Не терплю гномов! Кровь поганая, соленая.

– Где твоя свита, король? Где герольды, рыцари, придворные? Что же ты их не привел?

– Мы тоже твои подданные. Мог бы нас подкормить!

– Кто сюда явился, тот наш. Наш! Так положено по закону!

Вытащив из пояса свой раритет, Клим стиснул его в кулаке. Потом рявкнул:

– Молчать, живоглоты! Закон вспомнили? Так закон здесь я!

Закон здесь я! Должно быть, эти слова Клим Скуратов мечтал произнести всю жизнь. Российские законы не отличались справедливостью, и власть имущие вертели их так и этак, запускали жадные лапы в казну, миловали преступников, а простых людей за малые вины сажали прочно и надолго. Отчего не посадить безденежного! Такие – быдло, и судьба им – ладить табуретки в зоне. Знал об этом майор Скуратов, офицер спецназа, несостоявшийся интеллигент, знал и потому взъярился. Кровососов в родном его мире хватало, и местным паразитам не стоило упоминать закон.

Ухватив ближайшую тварь за шкирку, он разжал кулак и поднес ладонь к лицу вампира.

– Гляди, гаденыш! Узнаешь?

Зрачки человека-нетопыря расширились. Он висел в королевской длани, точно мышь в кошачьих когтях, – безвольный, недвижимый, с остановившимся взглядом. Челюсть его отвисла, обнажив острые клыки, на тонких губах выступила пена. Он что-то прошептал, и бормотание монстров смолкло.

– Громче! – велел Клим. – Скажи громче!

– Клык графа Дракулы… великого предка и основателя…

В подземелье воцарилась мертвая тишина. Только жужжала заблудившаяся во тьме муха да потрескивал пропитанный жиром фитиль светильника. Миг ошеломления кончился, когда кабатчик Мамыш рухнул на колени, стукнул лбом в пол и завопил:

– Частица плоти Властелина! Утерянная! Она, клянусь драконьим дерьмом!

Визг, шелест и шепоты вновь наполнили пещеру.

– У него знак могущества!

– В его руке – останки величайшего из нас…

– Святыня!

– Мы должны покориться…

– Он явил власть и силу…

Наконец прошелестело уже знакомое:

– Король! Он – истинный король!

Шут подпрыгнул, зазвенел бубенцами и выкрикнул густым басом:

– Истинный король! Даже для вас, отродья тьмы! Слушайте короля!

Отпустив едва трепыхавшегося вампира, Клим протянул руку, и Омриваль вложил в нее топорик. Склонившись над Мамышем, все еще стоявшим на коленях, он коснулся топорищем плеча кабатчика. Затем произнес:

– Жалую тебя королевским капитаном и рыцарем с гербом: череп с крыльями, а под ним – два скрещенных клыка на фоне цвета крови. Будешь командовать отрядом авиаторов, вот этих молодцов. – Клим обвел взглядом толпу вампиров. – Задача: воздушная разведка на южном направлении. Определить численность вражеских сил, их дислокацию, скорость продвижения и точный маршрут. Жду рапорт через трое суток.

Спрятав клык, он подтолкнул к лестнице шута и Омриваля. Дождался, когда они вылезли из подвала, поставил ногу на ступеньку и добавил:

– Сосать орков и гоблинов разрешаю. Кормитесь, соколы мои, паек не ограничен! Но помните: дело прежде всего.

В ночь перед выступлением, ближе к утру, кто-то поскреб в окно опочивальни. Клим слез с постели, набросил мантию, присмотрелся – за стеклом маячила смутная тень, трепещущие крылья заслоняли звезды. Он распахнул окно.

В комнату ворвался нетопырь, грянулся об пол и принял человеческий облик. Лицо мертвенно-бледное, черные волосы до плеч, рот от уха до уха и зрачки как раскаленные угли. Не красавец, подумал Клим, вспоминая, как изображают вампиров в голливудских сериалах. Нет, не красавец! Смерть ходячая, только косы не хватает.

– Тень Ветра, гонец капитана Мамыша, – представился летун. – Дозволь, владыка, слово молвить.

– Слушаю. Докладывай.

Бледные щеки вампира чуть порозовели, пасть раскрылась, сверкнули острые клыки. Должно быть, это означало улыбку.

– Высосал троих. Сыт, – сообщил он. – Толстые орки, крови много.

– Рад за тебя. Хвалю! А что видел? Сколько их?

– Тьма тьмущая, твое величество.

– Точнее, сокол мой. Мне нужны не слова, а число. Считать умеешь?

– Умею. До десяти.

Клим вздохнул. Похоже, в арифметике Тень Ветра был не очень силен.

– Хорошо, что так. Ну, говори!

Вампир глубоко втянул воздух, сморщился и начал загибать длинные костлявые пальцы. Пересчитал их раз, другой, третий и объявил:

– Десять раз по десять и еще по десять!

– Тысяча, что ли? – удивился Клим. – Мало! Быть того не может!

– Это костры, господин. Большие костры, дыма много, запах мерзкий. Свежая кровь так не пахнет.

– Сколько воинов у каждого костра?

Задумавшись, вампир снова начал пересчитывать пальцы. Пальцев явно не хватало.

– Сколько? – поторопил его Клим. – Напрягись, соколик, вспомни.

– Где два, где три по десять. А где и больше.

– Ну, это уже кое-что. И где они сейчас?

Тень Ветра пустился в долгие объяснения. Со слов его Клим понял, что к северу от Великих Болот есть река с множеством притоков, и вражье войско сейчас на южном ее берегу. Река, широкая и полноводная, являлась знакомым ориентиром – Дитбольд показывал ее на карте и говорил, что здесь проходит граница королевства. Завтра поведу войско на юг, – подумал Клим, – и завтра же орда форсирует реку. Надо торопиться!

Он пошире распахнул окно.

– Спасибо за службу, боец. Лети! Утром мы выступаем. Как спустится ночь, найдешь меня в походном стане.

Но нетопырь не спешил убраться из опочивальни – мялся у окна, переступая с ноги на ногу.

– Что еще? – спросил Клим.

– Капитан… капитан Мамыш…

– Что – капитан?

– Велел узнать, какое, господин, назначишь ему жалованье. За герб и честь благодарит, но сказал, что из герба похлебки не сваришь.

– Верно, – согласился Клим. – Честь честью, а бабки бабками. На период боевых действий положу я капитану три серебряных «дракона» в день, а как в дембель выйдет, назначу пенсион. Какой, зависит от его усердия.

Тень Ветра поклонился, прыгнул с подоконника и распахнул широкие крылья. Затворив окно, Клим бросил взгляд на шпалеры с нимфами и фавнами, представил на месте нимф купавших его служаночек и подивился, как ловко они вписались в пейзаж. Впрочем, было не время предаваться мечтам или тем более утехам плоти. Он вздохнул и направился к зеркалу.

– Где ты, старина? Свободен? Поговорить хочу.

Зазеркальный старец явился тотчас, без капризов.

– Завтра на орков иду, – сообщил Клим. – Их села и нивы за буйный набег обрек я мечам и пожарам.

– Нет у них сел и нив, – заметило изображение. – Бродячий народец, кормятся человечиной да дикими тварями из болот и лесов. Что поймают, то и в котел.

– Насчет сел и нив я в фигуральном смысле, а вот мечи и пожары будут в полный рост. – Призадумавшись, Клим поднял глаза к потолку и пробормотал: – Хватило бы только этих мечей… мечей да прыти у борзых коней…

– Ты, голубь сизый, не слишком увлекайся, – посоветовал старец. – Лезть в Южные Болота не советую. Пропадешь, а у тебя еще тут дела.

– Дела, – согласился Клим. – Экономику наладить, городские стены укрепить, с Авундием разобраться… Кстати, не знаешь ли, про какой он срок толковал?

– Не стоит сейчас про Авундия. – Изображение в зеркале слегка помрачнело – или это только показалось? – Решил орков бить, так бей, а не беги в две стороны. Тебя не только орки поджидают, еще и гоблины.

– А разница меж ними какая?

– Орки комплекцией с тебя, а гоблины – те повыше и позвероватее. Клыки у них – во! – Старик отмерил на пальцах. – Орки безволосы, у гоблинов шерсть. А так один черт. Режь всех, Сатана разберется.

– Ну, спасибо за советы, – начал было Клим, но тут из темного угла выплыл призрак в королевской мантии и бухнулся перед ним на колени. – Это что еще такое? Только привидения мне не хватало!

– Это, – сообщил старец, – неупокоенная душа короля Гервасия, обидчика Альжан и других девиц. Молит тебя о прощении.

Призрак и в самом деле тянул тощие руки и завывал, но безмолвно – лишь губы его кривились и глаза готовы были выпасть из орбит.

Клим насупился.

– В моей державе насилие над детьми не прощается и срока давности не имеет. Прочь, пидор гнойный! Видеть тебя не желаю!

Лицо Гервасия исказилось еще больше, он заломил руки и исчез.

– Прощение ему… Вот негодяй! – буркнул Клим, разъярившись. – Мерзкая рожа, да и в зеркале не лучше! Ты что показываешь, чмо?

– Тебя, голубь, тебя, – раздалось в ответ. – На то оно и зеркало, чтобы отражать.

– Я еще не стар, а ты пень трухлявый – брылы отвисли и глазки в кучку. Разве я такой?

– Могу по-другому явиться, – заметил старец. – Чего тебе надобно? Что показать?

От такой уступчивости гнев Клима растаял, как снег в весенний день. Он почесал в затылке, снова покосился на фавнов и нимф и произнес:

– Девицей обернись. И чтоб была приглядная да приличная, не шкура какая-нибудь. Этих у тетки Ужи полон дом.

– Так подойдет?

Клим глянул и обомлел. Кудри золотые, губы алые, глаза зеленые, загадочные. Ушки как перламутровая раковина, кверху чуть заострены. Шейка длинная, изящная, кожа что атлас, на щеках румянец и брови вразлет. Хороша! – решил Клим. Такую по ящику не увидишь, ни в «Фабрике звезд», ни в «Доме-2».

– Доволен? – спросила красавица. Голос был прежний, знакомый – ворчливый голос старика. – Теперь на эту погляди.

Изображение сменилось. Вместо златовласки – черноволосая дива с темными, как ночь, глазами. Лицо смугловатое, губы словно лепестки тюльпана, взор страстный, обещающий, в ушах – рубиновые серьги, на шее – ожерелье, тоже с багряными камнями.

– Ну, как?

– Горячая штучка, – сказал Клим. – Сразу видно – знойная женщина, мечта поэта.

– Еще и третью покажу, – тем же знакомым голосом сообщила брюнетка.

Третий номер тоже был на уровне. Юная девушка, синеглазая, светловолосая, с ресницами потрясающей длины. Чудилось Климу, что он когда-то видел это милое личико и ясные глаза – возможно, в прошлой своей жизни, в Москве, где паслись пригожие девицы со всех российских палестин. Увидел и забыл. Не для майоров были те красотки, даже не для полковников. Нынче и полковники небогаты.

– Нагляделся? – молвил старец, принимая прежнее свое обличье. – Ну, так я тебя порадую: одна из трех будет твоей.

– Какая? – с жадным любопытством спросил Клим. – Скажи, любезный мой, какая?

– Та, которую выберешь. И смотри, не ошибись!

Отражение подмигнуло ему и исчезло.

– Вот поганец! – сказал Клим в сердцах, потом рассмеялся, погрозил зеркалу пальцем и лег в постель досыпать. Была у него надежда, что приснятся ему три красавицы или хотя бы одна из них. Но привиделся Климу старший сержант Каныгин с ручным пулеметом. Будто стоит сержант на берегу ручья, поводит стволом налево и направо и косит орков целыми толпами.

Глава 7

Избранник судьбы

Громыхающей сталью змеей войско тянулось на юг – полк за полком, эскадрон за эскадроном. Впереди разъезды на быстрых скакунах, за ними пешие латники с алебардами и мечами, конная гвардия, боевые возы, отряды рыцарей, обоз и полевые кухни. Пехота пополнилась за счет ветеранов, служивших еще королю Ольвиргину, отцу нерадивого владыки Рипеля. Климу эти части казались самыми надежными: воины от тридцати до сорока, умелые солдаты, и сержанты при них не мальчишки, все в усах и с зычными голосами. Шагали они ровным строем, оружие держали уверенно, с лагеря снимались без суеты и на короля глядели точно на икону Божьей матери. Простые люди, из ремесленников и крестьян, привычные к любым занятиям, хоть молотом в кузне махать, хоть резать глотки оркам. Жаль, что мало их – три полка по тысяче бойцов.

Еще одним соединением были две тысячи конных гвардейцев, что шли под знаменами Аниссона и Этека. Борзые парни, но помоложе пехотинцев; треть – юнцы без боевого опыта, из мелкого дворянства и купеческих сынов. Правда, ездили все отменно и лошадок приводили неплохих, так что была надежда, что рубить с седла и колоть пиками тоже сумеют. Искусные воины в конных полках тоже нашлись – те, что служили пять и больше лет; их Клим велел ставить сержантами и десятниками, а кое-кому даровал рыцарский герб и произвел в лейтенанты.

Сорок шесть боевых возов катились на юг под командой Лаурсана. Каждую из этих массивных телег на огромных колесах тянула четверка крепких лошадей, а за высокими бортами, окованными железом, стояли воины с арбалетами, палицами, копьями и топорами. Не древняя колесница была прообразом этих танков Средневековья; в урочный час вспомнились Климу гуситские войны и Ян Жижка, великий полководец, придумавший передвижные крепости. На ночь возы скрепляли цепями, окружая лагерь прочной стеной, а в бою под напором тяжелых повозок ломались шеренги врагов, противника давили копытами и колесами, били алебардами, кололи пиками, расстреливали из арбалетов. Клим очень надеялся на этот полк и в походе несколько раз провел учения, добиваясь слаженных действий экипажей.

Пять тысяч шестьсот бойцов, все регулярное войско. Еще рыцарское ополчение, графы и бароны из владений, близких к столице, со своей челядью. Клим разделил его на четыре регимента по семьсот всадников, отдав их под начало Вардара, Карваса, Олифанта и Понзела. В пеших и конных полках имелось понятие о дисциплине, но среди знатных ополченцев ссоры были нередкими: враждовали из-за давних обид, спорили из-за места в лагере, близкого к королю, из-за того, кому положен первый кусок из котла, и просто по склочности нрава. Вечером третьего дня бароны Озир и Тембот затеяли драку, и Клим велел удавить обоих. После этой полезной экзекуции страсти среди ополченцев поутихли, но кое-кто глядел на короля без особой приязни.

Клим ехал в голове колонны, перед пешими полками. Сопровождали его семь братьев-рыцарей, оруженосец Омриваль, герольд со знаменем и десятка два горнистов и посыльных. В дорогу он снарядился основательно, взяв всю свою амуницию от башмаков до автомата. Все прихватил, кроме каски, – вместо нее на голове была корона, крылатый дракон из золота с изумрудными глазами. Кольчугой он пренебрег, натянул комбинезон, подвесил к поясу сумку с обоймами и гранатами, а в пояс спрятал флакончик с эликсиром силы. Конь под ним был другой, серый в яблоках, мощный жеребец, который мог нести воина в броне. Зверь, а не конь! Клим его побаивался, он был не очень опытным наездником. По роду прежних занятий ему приходилось ползать и бегать, а лошади, как и верблюды с ишаками, были в спецназе редкостью.

Войско двигалось по Южному тракту, широкой и хорошо накатанной грунтовой дороге. Стан разбивали за час до заката, палаток по теплому времени не ставили, только шатер для короля. Лето было в самом разгаре; по обеим сторонам тракта зеленели леса и луга, гудели над травами пчелы, злаки в полях взросли уже до пояса, в стадах ожидался обильный приплод, но люди в селениях и градах выглядели мрачными. Все знали о набеге орды от гонцов, разосланных из столицы, и видели все, что королевское войско небольшое – если поляжет в бою, не миновать разора и гибели. Надежда была лишь на то, что новый король – истинный, не чета прежнему: лечит, являет чудеса и к народу щедр и милостив. И потому сбегались к дороге люди, падали на колени, шептали молитвы Благому богу, гнали телеги со съестным, а молодые парни и мужчины шли за обозом толпой. От деревни к деревне их становилось все больше, и на пятый день Клим велел раздать им оружие и послал в начальники сира Вервага и сира Бакуда.

Миновали несколько больших градов, стоявших у тракта, Рузань и Дурбент, Халугу и Вайдан-Бугор. Переправились через три реки, обогнули Подгорье и пять отрогов Огнедышащих гор, где обитали драконы, прошли Озерным краем сказочной красы, будто упавшим с небес на землю – хрустальные воды, холмы, окутанные туманами, древние полуразрушенные замки… Пересекли Треклятую пустошь, безводную и бесплодную, но с залежами соли – тут повсюду виднелись мельницы и шахты. Добрались до заповедного Леса-на-Взгорьях, где росли гигантские дубы и яворы. Вышли в степь, пополнили запасы фуража в пастушьих селениях и усадьбах местной знати, взяли крепких коней для боевых возов, а к ополчению добавили баронские дружины, шестьсот лихих наездников.

Дальше двинулись степью. В войске было уже десять с лишним тысяч, но Клим все озирался да прислушивался – не трубят ли рога, не грохочут ли копыта киммерийских скакунов, не спешит ли на помощь сир Ротгар Кровавый. Но не взвивалась пыль за обозом, не было слышно конского топота, и степь позади войска лежала тихая и молчаливая.

Все дальше и дальше на юг, все ближе и ближе к неприятелю. Десять тысяч против тридцати, возможно, против сорока…

Под утро, за час до рассвета, прилетел нетопырь, опустился у королевского шатра, неслышной тенью проскользнул внутрь. Стража его не заметила, но Омриваль, спавший у порога, встрепенулся, вскочил, зажег свечу на походном столике. Кроме этого стола, трех складных сидений, двух ковров и сундука с монетой, в шатре не было ничего, Клим полагал, что на войне не стоит обременять себя лишним имуществом. Отбросив плащ, служивший одеялом, он поднялся, протер кулаками глаза и уставился на вампира.

– Ты кто? Тень Ветра?

– Я, повелитель, Глас Ночи. Тень занят, кормится.

– Значит, еще парой орков меньше, – одобрительно сказал Клим. – Ну, докладывай, соколик.

– Орда близко, владыка, у речки остановились. Там дома… Были дома, сожгли их. Теперь спят. Утром пойдут прямо к тебе.

– Что с людьми из этих домов? Убежали? Спрятались?

– Съели их, – коротко сообщил Глас.

Омриваль содрогнулся и зашептал молитву, Клим пробормотал проклятие. Потом спросил:

– Сколько до этой речки?

Объяснения остались непонятными – мер расстояния вампиры не знали, но летали очень быстро, так что до врагов могло быть пять километров или двадцать пять. Зато на вопросы о местности вампир ответил подробно. К югу лежала все та же плоская ровная степь, пересеченная рекой, неширокой, но быстрой и с обрывистыми берегами. Вероятно, поток струился в глубоком овраге, а над ним стояло сожженное орками селение – три по десять и еще четыре дома, как сообщил Глас.

Отпустив его, Клим пробормотал:

– Ударить, пока не развернули строй, сбросить в реку и расстрелять из арбалетов. Вот только дистанция до них какая? Ждать здесь или идти к реке?

Покинув шатер, он окликнул часовых и приказал послать на юг конных разведчиков. Восточный небосклон уже наливался розовым, ветер лениво гнал облака, шелестели высокие травы, и за лагерем, на степной равнине, ржали и топотали лошади. Лагерь просыпался; тут и там вспыхнули костры, запахло похлебкой, загремел металл – люди Лаурсана расцепляли повозки. Послав Омриваля за капитанами, Клим направился к границе стана, осмотреть поле грядущей битвы. Степь лежала перед ним пестрой скатертью – желтая, зеленая, серебристая, с прошивками алых и голубых цветов. Ни холмика, ни ямы, ни оврага, отметил он; место ровное, просто мечта для конной атаки.

Вернулись разведчики. Сержант доложил, что река, упомянутая Гласом Ночи, течет в распадке с берегами в два человеческих роста и орков за нею видимо-невидимо. Переправляться еще не начали – галдят, вопят, звенят оружием. Сожженную деревню тоже разглядели; курится над нею дымок, а людей не видать. Сержант подполз в траве к распадку, осмотрелся, но и там никого не заметил – то ли все погибли, то ли спрятались в тайных убежищах. Река была близко, семь-восемь километров в привычных для Клима мерах.

Солнечный диск выглянул из-за горизонта, ветер стих. Подошли капитаны. Клим велел тушить костры, седлать лошадей и становиться на позиции. Впереди повозки, за ними пехота, на правом фланге – конная гвардия, на левом – рыцарские отряды. Дистанция между пехотой и конницей – полтора полета стрелы. Всадникам выбрать место с высокой травой, положить скакунов, лечь самим и замаскироваться по возможности. В атаку идти сомкнутым строем, пробить брешь в войске врагов, развернуться и ударить снова; гнать противника на юг, к реке.

– Большой разрыв между пешими и конными полками, – произнес Аниссон. – Не лучше ли, твое величество, собрать силы в единый кулак?

Клим покачал головой.

– Не лучше. Их слишком много, попадем в окружение. К тому же для маневров конницы необходимо пространство. Сила всадников – в подвижности. Скачите и рубите! Кто может, пусть стреляет с седла. И постарайтесь не вступать в ближний бой.

Лаурсан разгладил усы, прищурился на солнечный диск.

– Неудобно будет стрелять, государь. Глаза слепит.

– Я помогу, если сумею. – Клим усмехнулся. – Пошлю тучи, чтобы закрыли солнце.

Благоговейное молчание было ему ответом. Потом Делтак, капитан одного из пеших полков, спросил:

– Что делать, повелитель, когда мы доберемся до реки?

– Забрасывать врагов копьями и стрелами. Бить на переправе, но вниз не спускаться, пока не прикажу. – Клим вздохнул. – Повторяю, их много, а нас мало. Берегите, сиры, своих солдат! Пусть десять орков убегут, но один наш воин останется жив!

Ему подвели коня. Забравшись в седло, он вставил в автомат обойму и погнал серого к боевым возам. Жеребец, предчувствуя битву, яростно фыркал, мотал головой и приплясывал. За Климом скакали Омриваль и пятеро рыцарей – Персен, Вздор, Драч, Жмых и толстяк Фицер с огромной секирой. Десяток возов с экипажами уже стояли на позиции, растянувшись в ряд, слева и справа к ним подкатывали другие повозки. Гремели цепи, скрипели колеса, перекликались воины. Но постепенно шум и гул начали стихать; оглядевшись, Клим увидел, что пехота уже построилась за возами, а конные регименты скрылись в травах на дистанции в половину километра. Лица пехотинцев были суровы, над ними колыхался лес пик, лучи утреннего солнца отражались от щитов с крылатым драконом. На мгновение ему почудилось, что там, в рядах, стоят его товарищи – снайпер Бирюк, лейтенант Рукавишников, Перепелица по кличке Зорро и сержант Каныгин с пулеметом. Он моргнул, и видение исчезло.

«Где я? Чем я занят? – подумал он. – Стою на рубеже страны, не России, а какого-то занюханного королевства, готовлюсь к схватке с басурманами, до которых, по большому счету, мне и дела нет. Эти твари даже не люди, а какое-то чмо из сказок Толкиена. Что мне до них, что им до меня? И что мне до этих солдат за спиной и до всего их народа? Сожгут их, вырежут, съедят – слезы не пролью. Чужие они, и страна чужая, дикая, средневековая, с непонятными чудесами. И за нее – на смерть? Зачем, почему?..»

Но мысли эти шли от разума, от страха, какой нормальный человек испытывает перед битвой, перед кровью и ранами, перед тьмой небытия. Чувства говорили другое: это его страна, его народ, и пришел он в эту степь не умирать, а побеждать. Для тех, что за спиной, он надежда и опора, их вождь и истинный король – а титул этот дается не всякому. Истинный! Такой, что может защитить, избавить от бед и горестей, в чем, собственно, и заключен сакральный смысл власти. Он стоит здесь вместе со своей страной, ибо она существует не только в пространстве, но и в душах людских, а если извергнуть ее из души и сердца, то и страны не будет – рассыплется горстью песка. Что Россия, что Хай Бория, один черт!

Темная линия возникла на горизонте. Примчался разведчик на борзом коне, крикнул: «Идут!» – и снова исчез в травах.

– Ждать, – сказал Клим, поймав вопросительный взгляд Лаурсана. – Ждать!

Прошло минуты три-четыре. Линия обрела ширину, напоминая уже океанский вал, что неспешно и грозно катился по степи. Чудилось, что эта лавина захлестнет хайборийцев, втопчет их в землю и, словно не заметив, понесется дальше.

Прищурившись, он смотрел на вражеское войско, думая о странном своем предназначении. Судьба! Кто может спорить с нею? Согласия она не спрашивает, контракт не заключает… Судьба, и он, Клим Скуратов, ее избранник!

Враги шли без порядка и строя – стая хищников, а не армия. Солнце уже взошло, его ослепительный диск повис на юго-востоке, и пока что свет не бил в глаза. Братья-рыцари, воины бывалые, говорили Климу, что орки свирепы в схватке один на один, но боевых построений не знают и дерутся толпой – правда, с большим упорством и бесстрашием. Когда голодны и хотят до мяса дорваться, еще и мешают друг другу. Во все времена это давало хайборийцам тактическое преимущество.

Уже не линия, не вал, а темный поток струился по степи, ширился, раздавался в стороны, взметая пыль и приминая травы. Долетели первые звуки – топот, вопли, звон оружия, потом дикий хриплый рев. Здоровые глотки, решил Клим, пристраивая на плече ремень автомата.

– Увидели нас, крысиные задницы, – пробурчал сир Персен Смертоносный.

– Увидели, да не всех, – отозвался Клим, наблюдая, как на флангах вражеские воины переходят с шага на бег. Орда надвигалась, занимая по фронту не меньше двух километров, и теперь оба ее края, устремленные вперед, превратили шеренги в подобие полумесяца. Ясный и простой маневр: перед противником были возы, а за ними – пехота; их орки и собирались окружить.

Клим усмехнулся, глядя, как заворачиваются края полумесяца.

– Сир Драч, скачи к гвардейцам, а ты, сир Вздор, к отрядам рыцарей. Враг берет нас в клещи, и края его воинства встанут к северу тылом. Ударите в этот момент в спину оркам. Не раньше!

– Да, повелитель.

Драч и Вздор ускакали. До орков было метров триста, и Клим еще не мог различить их лиц, видел только темную слитную массу и слышал жуткий звериный вой. Его жеребец вскинул морду и пронзительно заржал; кони в повозках откликнулись. Сзади, где стояла пехота, воины ударили в щиты. Протяжный звенящий звук раскатился над степью.

Орки перешли на бег, и земля сотряслась.

– В атаку! – выкрикнул Клим и пустил жеребца в галоп.

Сейчас, в пятнистом своем комбинезоне и армейских башмаках, он совсем не был похож на короля, но на голове его сверкала корона, и мчавшийся следом Омриваль держал королевский стяг. Его охраняли три рыцаря в броне, а за ними, лязгая и грохоча, с каждой секундой набирая скорость, двинулись боевые возы. Пехота не могла поспеть за ними, но краем уха Клим различал мерный топот своих полков и громкие голоса командиров.

Орки в середине воинства замерли – кажется, сообразили, что тяжелые повозки раздавят их в кровавую кашу. Хоть двигались они в беспорядке, но все же было какое-то подобие шеренг; теперь передние опустились на колени, выставив копья перед собой, а подальше, в глубине их толп, колыхался лес секир, палиц и молотов. Стиснув коленями ребра серого, Клим передернул затвор автомата. Оружие в его руках загрохотало, скашивая копьеносцев; он расстрелял две обоймы в несколько секунд, бросил автомат в подседельную сумку и вытащил из ножен меч. Затем натянул поводья, пропуская повозки вперед. Серый покосился на него темным злым глазом, но все-таки замедлил бег; оруженосец и рыцари тоже притормозили.

Брешь, проложенная пулями, была широкой, и лошадей, тащивших возы, встретили не копья, а мертвецы. Захрустели кости под огромными колесами, взметнулись и упали топоры и алебарды, потоком ударили стрелы. Расшвыривая и калеча вражеских воинов, передвижные крепости катились и катились по их телам, рассекая надвое огромную толпу. Точно просека в лесу, подумал Клим, глядя на изломанные трупы и землю, залитую кровью. Под копыта жеребца выскочил обезумевший орк – серая широкая рожа, клыкастая пасть, выпученные глаза; он снес ему голову одним ударом. Слева Фицер Ненасытный бил и бил своей секирой, справа Жмых Стремительный работал мечом, но сир Персен в драку не ввязывался, а держался рядом с Омривалем, охраняя знамя. Ветер развевал стяг с крылатым драконом, и подоспевшие пехотинцы видели, где находится король.

– Сюда! Ударить сюда! – Он вытянул руку с мечом, показывая на край пробитой бреши.

Его услышали – повернув щиты и копья к западу, пехота с ревом обрушилась на толпу орков. Привстав в стременах, Клим разглядел мчавшихся в атаку конных гвардейцев. Теперь вся огромная масса врагов, правый фланг их войска, была зажата между пехотой и конными полками. Тысяч десять, прикинул он, подумав, что орков здесь все же вдвое больше, чем его воинов.

Жеребец, перепрыгивая через мертвецов, нес его вслед за возами. Они прошли толпу насквозь, но не без потерь – Климу попались семь или восемь разбитых повозок, мертвые лошади, исколотые пиками, люди в окровавленных кольчугах. Но все же ущерб был меньше ожидаемого – вероятно, ошеломленный враг не знал, как бороться с крепостями на колесах.

Через минуту он оказался вместе со спутниками в степи – там, где до начала битвы прошло вражеское войско. Пейзаж неприглядный – трава, вытоптанная под корень, загаженная земля… Похоже, не в привычках орков было бегать в кусты или искать иное укромное место. В сотне шагов от Клима разворачивались десятка два повозок с выжившими экипажами, другие стояли – где воины перебиты, где уцелевшие резали упряжь, избавляясь от раненых лошадей.

– Лаурсан! – позвал он. – Ты где, Лаурсан?

– Здесь я, твое величество. – С одного из возов соскочил капитан – без шлема, с перевязанной головой, с топором у пояса.

– Обогни правый фланг орков и атакуй снова. Надо помочь коннице. Гоните этих ублюдков к реке.

– Сделаю, государь.

Вскинув топор, Лаурсан закричал, замахал руками. Его люди живо забрались в повозки, погнали лошадей. Клим считал: десять… двадцать… тридцать… тридцать две… Атака будет мощной, решил он и направился к востоку.

На левом фланге дела были плохи, рыцарские дружины завязли в огромной массе врагов. Три тысячи конных, из них шестьсот в тяжелой броне, на могучих скакунах; только это и спасало регименты от полного уничтожения. Орки впятеро превосходили их числом и, кажется, имели опыт подобных схваток – били и кололи лошадей, стаскивали всадников на землю, а там не всякий рыцарь в доспехах мог встать без посторонней помощи. Для лишившихся коней длинные клинки, секиры и щиты были бесполезны; в тесноте резались кинжалами, рвали уши и волосы, выдавливали глаза, душили, ломали руки. Не было сомнений, что орки, разделавшись с рыцарской конницей, ударят в тыл пешим полкам, и это будет конец – конец сражения и хайборийской армии.

– Что нам делать, государь? – гулким басом спросил Фицер, поигрывая окровавленной секирой. Жмых и Персен мрачно молчали, положив на колени тяжелые клинки. Оруженосец Омриваль, упрямо сжав губы, вцепился обеими руками в древко королевского стяга. Мало что осталось от его красоты, лишь глаза да ресницы; лицо и доспехи юноши были покрыты грязью и кровью.

– Время, время… – пробормотал Клим, – нужно выиграть время. Побегут ублюдки на западе, освободятся гвардейцы и наша пехота. А до того…

Он принялся шарить в сумке, висевшей у пояса.

Губы Омриваля шевельнулись.

– Я видел, как ты лечишь, государь, видел, как твои руки дарят исцеление… А сегодня магическое оружие в твоих руках сеяло смерть. – Юноша покосился на автомат. – Наверное, ты мог бы снова поднять его на орков и перебить их всех? Или наслать на них огонь и молнии?

– Да, сир, – поддержал оруженосца Фицер, отдуваясь и поглаживая секиру. – Устрой-ка им смертельное чудо! Такое, чтоб кишки наружу вылезли!

– Вылезут непременно, – пообещал Клим и вытащил гранату. – Одна магия кончилась, но есть и другая. Сейчас мы устроим славное мочилово!

Пришпорив жеребца, он помчался к толпе орков. Стука копыт не было слышно, воздух дрожал от рева, воплей и грохота стали. Траву на поле сражения вытоптали, и над бойцами, сцепившимися в смертельной схватке, висело плотное облако пыли. Солнце уже поднялось в зенит, и жаркие его лучи раскаляли доспехи и шлемы. Оркам это давало преимущество – они были выносливее людей.

Омриваль, по-прежнему держа обеими руками стяг, приблизился к Климу, и тот, напрягая голос, рявкнул:

– В сторону, парень! Держись подальше!

Затем он приподнялся на стременах и начал швырять гранаты – одну, другую, третью. Взметнулись фонтаны огня, полетели в воздух растерзанные тела, конечности и оружие орков, грохот взрывов перекрыл шум схватки, и на мгновение бой будто бы затих. Враги, устрашившись, отхлынули, и перед Климом открылся проход, заваленный мертвецами. В дальнем его конце он увидел сира Карваса и сира Понзела с тремя десятками рыцарей, увидел тучу орков, обступивших их, и, махнув мечом, закричал:

– Ко мне! Ко мне, витязи!

Орки шарахнулись, когда он сделал вид, что бросает гранату. Бросил бы, да нечего – гранат было три. Три гранаты, две автоматные обоймы и три – к пистолету. Из пистолета еще удалось бы пострелять, но на этом список смертельных чудес закончится, подумалось Климу. Он снова взмахнул мечом:

– Ко мне, парни! Шевелите копытами!

Понзел ринулся в брешь, за ним – остальные, не тридцать, а много больше, целый регимент из пары сотен бойцов. Они окружили Клима и королевский стяг – потные, разгоряченные, в изрубленных доспехах. Карвас пробился к нему, ощерил рот в свирепой ухмылке, прорычал:

– Вот мы, твое величество. Что прикажешь? Умрем, но не отступим!

– Умрем, но не сегодня, – сказал Клим. – К бою, милорды! За мной!

Серый сделал первый шаг, тряхнул гривой и пустился во всю прыть. Покачиваясь в седле, сжимая рукоять меча, Клим бросил взгляд вверх – там, в синем пространстве меж солнцем и землей, парила на широко раскинутых крыльях большая птица. Орел, подумалось ему, – степной орел, добрый знак. Как говорили латиняне, орлы мух не ловят!

Внезапно он услышал мерный слитный топот и бряцание оружия. Услышал, обернулся и разглядел, как колышутся в отдалении копья и сверкают в солнечных лучах щиты.

За его всадниками шли, торопились пехотные полки.

Орки бежали за реку. Сколько их было, сколько спаслось? Половина орды?.. Не меньше, думал Клим, стоя на береговом обрыве и всматриваясь в пыльное марево над степью. Высокие речные берега – там, где беглецы спускались к воде и поднимались на другую сторону потока, – были растоптаны тысячами ног и выглядели сейчас как широкие откосы, залитые кровью и жидкой грязью. Реку запрудили мертвецы, вода пробивалась струйками сквозь эту плотину, постепенно размывая ее, – то один, то другой труп с арбалетным болтом в спине или шее уносился вниз по течению. Жуткую картину бойни озаряло вечернее солнце, воздух был полон смрада, речные воды отсвечивали багровым.

Половина орды, тысяч пятнадцать или двадцать, осталась лежать на поле битвы, но бежавших было не меньше, что обещало в будущем крупные неприятности. Победа – это полное уничтожение врага, такова аксиома военной науки. Когда противник бежит в панике, нужно его преследовать и с минимальными потерями перебить или пленить. Клим отлично об этом помнил, но сил для завершающей операции у него не имелось – треть войска погибла, остальные были изранены или падали с ног от усталости.

– Вернутся, гады, – пробормотал он, оглядывая степь. – Непременно вернутся. Мы выиграли битву, но не войну.

– Вернутся, так мы им снова вломим! – рявкнул Карвас Лютый.

– Вломим, не сомневайся, государь! – поддержал его сир Олифант.

Клима окружали капитаны и братья-рыцари. Последние все уцелели, хоть не было ни одного без ран, а вот капитанов осталось трое – Этек, Делтак и Лаурсан. Их лица и доспехи покрывала пыль, кирасы и наплечники носили следы ударов, кое-кто стоял с трудом, опираясь на меч или копье. Не лучше выглядели и лошади, утомленные, покрытые грязью и потом. Воины разных полков – те, кто еще мог передвигаться, – бродили среди трупов, добивали врага и выносили своих, тяжелораненых или убитых. Погибших, отделив от орков, оставляли на чистом месте, в траве, раненых несли к возам, чтобы отправить в лагерь.

Лаурсан пошевелился, провел по лицу ладонью, стирая пыль.

– Какие будут повеления, государь?

– Накормить людей. Раненых, самых тяжелых, собрать в одном месте – приду, попробую их врачевать. Еще выставить дозорных. Я, пока светло, хочу перебраться на другой берег, к сожженной деревне. Скоро вернусь. – Клим осмотрел своих рыцарей и добавил: – Карвас и Бакуд поедут со мной. Остальным устроить на отдых полки и проверить их боеспособность. Пока все.

Тяжело шагая, он подошел к серому и взгромоздился в седло. Конь его тоже устал, но сил у него хватило, чтобы спуститься вниз, пересечь обмелевший поток и подняться на откос южного берега. Карвас и Бакуд вели своих лошадей в поводу и сели на них, только перебравшись через реку. За ними торопился еще один всадник, Омриваль, уже без знамени и доспехов, но с мечом и щитом.

– Ты куда? – Клим повернулся к оруженосцу.

– С тобой, твое величество. Прошу, не отсылай меня!

Сир Бакуд Железнобокий усмехнулся:

– Пусть едет, государь. Через год-другой он станет рыцарем, и сердце его должно ожесточиться. Пусть увидит сотворенное орками.

Клим молча кивнул.

Они миновали вражеский стан – следы кострищ, груды фекалий, лужи мочи. Запах тут стоял ужасный; лошади фыркали и мотали головами, люди прикрывались кто чем мог, ладонью или латной рукавицей. В углях и пепле, оставшихся от костров, виднелись обгоревшие кости и человеческие черепа. Были кости крупные, были поменьше и совсем небольшие, и Клим понял, что тут сожрали всех, все селение, мужчин, женщин, детей и младенцев. Сердце его захолонуло, испарина выступила на висках, рот наполнился горечью; он подумал, что остатки орды упустить никак нельзя. Сколько ни есть в полках воинов, а через день надо подняться и идти на юг, догнать супостатов и устаканить навсегда.

Селение встретило их мертвой тишиной и запахом гари. Никакого движения не заметно среди закопченных стен и труб; ни овцы, ни собаки, утвари тоже не видно, да и углей немного. Деревья в этом степном краю были редки, так что все деревянное пошло оркам в костры, и на этом огне поджарили и скотину, и ее хозяев. Похоже, нападение было внезапным, и никто не сумел убежать, или беглецов переловили в степи. Но сир Карвас, обладавший крепкой глоткой, все же выкрикнул:

– Есть кто живой? Отзовись! Тут король и его воины!

Молчание было ему ответом.

Бакуд, поглядев на бледного оруженосца, произнес:

– Смотри, парень. Такое и в столице могло случиться. И во всех городах нашей земли.

– Я уже видел, видел… – хрипло отозвался Омриваль. – Видел тела отца и матери, мертвых наших людей и наш дом в огне. Он западнее, отсюда половину дня скакать…

Сир Бакуд приподнял брови:

– Вот как! Я сам из южных земель и знаю тут многих баронов. Как твое полное имя, юноша?

– Омриваль бен Тегрет.

– Хм… – пробормотал Бакуд, во все глаза уставившись на оруженосца. – Не помню, чтобы в семье Тегрет был сын с таким именем.

Щеки Омриваля покраснели, он гордо вздернул голову:

– Сир, мой старший брат Джакус – хозяин таверны «У золотого шердана», где недавно ты изволил пировать. У него сохранились наши грамоты. Желаешь на них взглянуть?

– Отстань от мальчишки, – буркнул Карвас. – Не место и не время выяснять родословную. Парень достойно себя показал, при короле был как пришитый. Чего еще надо?

– Ничего, – согласился Бакуд и хлопнул Омриваля по плечу огромной лапищей. – Ровным счетом ничего!

Разговор этот Клим пропустил мимо ушей. Застыв на сером своем жеребце, он глядел на руины селения и думал о покинутом им мире, о России, Кавказе и иных краях, где тоже горят дома, где бандиты, местные и закордонные, убивают людей, русских, чеченцев, дагестанцев. Для него язык и народ значения не имели, и хоть был он театральный критик, способный различать не одно лишь черное и белое, служба приучила к другому: есть те, кто нуждается в защите, и те, у кого натура волчья и палец на спусковом крючке. Последних лучше прикончить, чтобы не мутили воду.

Судьба! – опять подумалось ему. Судьба!..

– Возвращаемся, сиры, – произнес он вслух. – Тут нам нечего делать.

В молчании они пересекли стан орков и реку, миновали поле битвы, заваленное трупами, и с последним светом солнца добрались до лагеря. Здесь уже пылал огонь под котлами, быстро и жадно насыщались воины, кормили раненых, таскали сено и воду лошадям и, превозмогая усталость, чинили доспехи. Лагерь звучал, словно слаженный оркестр, голоса людей, звон металла, храп и топот скакунов сливались для Клима в привычную мелодию. Он видел, как у костров расхаживают командиры и сержанты со свитками, отмечают, кто жив и кто убит; видел, как ставят шатры для раненых и тащат в них чистое тряпье для перевязок и горшки с бальзамами; видел, как кузнецы из обоза точат клинки и правят щиты. Видел все это и понимал: хоть лагерь шумит и бурлит, но люди смертельно устали. Сегодня – упоение победой, но завтра будет хуже, завтра разболятся раны и нахлынет черная тоска, ибо у многих погибли друзья и родичи. Нужен отдых, хотя бы два-три дня. Но догонит ли врагов его измученное войско? Орки уйдут далеко, они выносливее людей…

В своем шатре он съел лепешку, кусок солонины и запил ужин кружкой вина. Потом переоделся – не в королевские одежды, а в холщовый балахон лекаря, но шапку лекарскую не надел, остался в короне. Приказал Омривалю взять кувшин с водой и направился с ним в палатку раненых.

Здесь были те, кому особенно не повезло: кто принял в грудь удар копья, кому распороли клинком живот, разбили палицей голову, у кого переломанные ребра проткнули легкие. Ранения, не совместимые с жизнью, если учесть уровень средневековой хирургии, отсутствие антибиотиков и неизбежный сепсис… Клим шел от одного умирающего к другому, касался ладонью страшных ран, и они закрывались, кровь переставала течь, срастались кости, бледные лица розовели. Еще одно прикосновение, ко лбу или виску, и раненый засыпал. На губах уже не лопались кровавые пузыри, дыхание было ровным, плоть не сотрясала дрожь агонии. Омриваль лил из кувшина воду, смывал кровь с рук короля. Дальше! Скорее, пока они живы! Клим понимал, что над смертью он не властен, хотя и не мог сказать, откуда пришло к нему это знание.

Клим покинул шатер уже при свете луны. Он еле стоял на ногах, руки опускались, колени дрожали, холодный пот тек по щекам. Прежде не случалось ему исцелять три сотни разом, к тому же не больных, а умирающих. Там, в городе, лечение почти не отнимало сил, но теперь он чувствовал себя опустошенным. Опираясь на плечо Омриваля, Клим дотащился до своего шатра, рухнул на землю и заснул мертвым сном. Оруженосец зажег свечу, стащил с короля сапоги, укрыл его плащом и сел рядом. Долго смотрел он в лицо Клима, думал о чем-то и вздыхал; потом улегся у порога и тоже закрыл глаза.

Была глухая ночь, когда ледяные пальцы вампира легли на плечо юноши. Он не проснулся, и человек-нетопырь встряхнул его и прошипел:

– Шейка… какая нежная шейка… но я уже сыт, сыт, сыт…

Веки Омриваля поднялись, он с ужасом уставился на нежданного гостя и стряхнул с плеча его ладонь.

– Что ты делаешь? Убирайся!

– Только смотрю, моя прелесть, – сказал вампир и ухмыльнулся. – Разбуди владыку, красавчик. Есть вести.

Но сон Клима был чутким, и проснулся он сам. Отбросил плащ, сел, зевнул и молвил:

– Имя и звание. Докладывай.

– Шепот Во Тьме, твоя милость. Старший разведчик капитана Мамыша.

– Вот как, он уже и старшин назначает! Молодец! – Клим опять зевнул и помотал головой. – Ну, слушаю.

– Земля дрожит, господин.

– Неужели? Что-то я не замечаю.

– Скоро заметишь, твое величество. Киммерийцы скачут. Много, много киммерийцев, и у каждого по три лошади. Мчатся по степи при лунном свете и к утру будут здесь.

Сонная одурь оставила Клима. Он потянулся, встал и заглянул в бледное лицо Шепота.

– Хорошая новость, сокол мой! Какой награды хочешь?

Вампир покосился на оруженосца и оскалил клыки. Он был сыт – высосал на вечерней заре орка, а ночью еще двоих. Но при быстром полете энергия расходовалась так стремительно… Шепот облизнулся, вперившись взглядом в тонкую шею Омриваля.

– Нет, – буркнул Клим, – это не для тебя, не проси и не мечтай. Но если устроит немного королевской крови… – Он вытянул руку.

– О! Великая честь, твоя милость! Честь и высшая награда!

Вампир почтительно приложился к королевской длани и, куснув за палец, слизнул капельку крови.

– С киммерийцами ясно, – произнес Клим. – А что орки и гоблины? Далеко убежали?

– На коне скакать – половина ночи, – сообщил Шепот. – К вечеру второго дня догонишь их, государь. Днем мы не летаем, но в темное время будем следить.

– Наблюдайте, орлы. И с докладом – прямо ко мне.

Шепот приложил к виску два пальца, вышел и взвился в небеса. Омриваль с облегчением перевел дух.

– Что, напугался? – спросил Клим. – Не переживай, я тебя никому не отдам. Ты бравый оруженосец и будешь отличным рыцарем. Надо лишь слегка подрасти.

– Я уже подрос, твое величество, – прошептал юноша. – Разве ты не видишь, что я…

Он смолк, а Клим, зевнув в третий раз, распорядился:

– Ложимся и спим до зари. Поднимешь меня, как солнце встанет.

Но на рассвете не Омриваль его разбудил, а пронзительный свист. Выскочив из шатра и задрав голову, Клим увидел, как по воздуху, метрах в десяти от земли, мчится что-то темное и довольно большое – не вампир и не птица, а что-то размером с добрую свинью. Миг, и летун встал перед ним, отряхнул пыль с доспехов, топнул огромными сапогами и доложил:

– Киммерийцы на подходе, твое величество! Шесть тысяч, все на борзых конях.

– Вовремя подоспели, – с облегчением сказал Клим и обнял сира Ротгара Кровавого. – Шесть тысяч… Не мало ли? Почему ты столько привел? Золотых не хватило?

– Нет, государь. Подумалось мне, что за малый срок не собрать все хайборийское войско, и будет у тебя армия всего тысяч семь или восемь. Плохо, если киммерийцев больше. Сейчас они наемники, а как закончишь им платить, будут грабители. Сдержать их можно только силой. Силу они уважают.

В который раз Клим подивился разуму этого рыцаря. Ротгар был расчетлив и, как подобает полководцу, думал на три шага вперед, помня: сегодня – союзник, завтра – соперник, а послезавтра – враг. Эти резоны стоило учитывать.

Он хлопнул рыжего воина по плечу и произнес:

– Ты правильно сделал, сир Ротгар, тем более что теперь у меня и восьми тысяч не наберется. Вчера мы бились с орками и прогнали их в южные степи. Добить их надо! Пусть киммерийцы отдыхают до полудня, а затем поведешь их вслед за ордой. Я тоже поеду – с теми, кто может сесть в седло.

– Да будет так, мой господин. Однако… – Ротгар замялся, – от меня они получили лишь задаток. Их старшины хотят убедиться, что у нас есть еще золото. На орках им добычи не взять.

– Приведи их, – велел Клим. – Приведи сюда, к моему шатру.

Ротгар кивнул, топнул сапогами и исчез.

Появился он минут через сорок, уже верхом, в компании трех огненноволосых всадников разбойного вида. Клим поджидал киммерийцев при всем параде, под королевским стягом, в короне и мантии, расшитой крылатыми драконами. За его спиной стояли братья-рыцари и капитаны, по одну сторону от них – сотня конных гвардейцев в броне и сотня пеших щитоносцев, а по другую – барабанщики и горнисты. Клим решил, что если уж пускать пыль в глаза, так с музыкой.

Сойдя с коней, воеводы наемников опустились на колено. Грохнули барабаны, рявкнули горны, король склонил голову в знак приветствия, Омриваль поднес киммерийцам вина. Хоть рожи у них казались злодейскими и зыркали они глазами так, будто высматривали, что и где плохо лежит, но их начищенные кольчуги и лезвия секир сверкали, колчаны были полны стрел, а мощные, крепкие скакуны в сбруе с серебряными бляхами выглядели неутомимыми. Несмотря на зной, плечи наемников укутывали меха, а поверх рыжих волос у кого скалился медвежий череп, у кого торчал буйволиный с огромными рогами.

– Вира лахерис, вождь, – произнес киммериец в рогатом шлеме. – Я Конан, а со мной братья мои Ронан Убивец и Ронан Громила. Ты нас позвал, и мы пришли. Клянусь Кромом, мы пустим кровь твоим врагам и вырвем у них печень!

– Майна хабатис, витязи. Крови будет хоть залейся, – пообещал Клим, благосклонно оглядывая прибывших воинов и их снаряжение. – Кони у вас добрые, секиры крепкие, стрелы острые, прозвища подходящие… Сразу видно, что вы джигиты хоть куда и умелые бойцы.

– Хорошо, что крови будет много, – заметил Конан. – Но за кровь надо платить, а у твоего гонца был лишь один сундук с монетой. Да и не сундук вовсе – так, сундучок.

– А этот устроит? – По знаку королевской длани Омриваль приподнял завесу над входом в шатер, и киммерийцы прищурились от блеска золота. Конан любовался на сундук целую минуту, потом кивнул своим спутникам и рявкнул:

– На коней, братья! Живее!

– Погоди, – сказал Клим. – Твои воины ехали всю ночь. Разве им не нужно отдохнуть?

– Они отдыхают в седлах, вождь! Едем! Солнце еще не закатится, как кровь орков будет на наших клинках!

Они умчались, а вместе с ними и сир Ротгар.

– Шустрые парни! И жадные – вон как глазки-то разгорелись, – молвил Клим, покосившись на сундук. Затем он повернулся к своей свите. – Этек, собирай гвардейцев, а ты, сир Карвас, отряды рыцарей. Всех, кто может поднять меч и вдеть ногу в стремя! Пусть не облачаются в броню, чтобы не утомились кони, и пусть возьмут еду и воду на день. Мы выступаем, милорды!

Вражеский арьергард настигли в третьем часу и посекли, почти не задержавшись. То была толпа в пять или шесть сотен орков, израненных и едва ковылявших по выжженной солнцем равнине. Киммерийцы не тратили на них стрел, били секирами и топорами, норовя попасть в голову или в горло. Мчались они стремительно – похоже, за краткий отдых у лагеря успели сменить лошадей, и хайборийские всадники едва поспевали за ними. Никому из людей короля не пришлось обнажить меч и участвовать в этой первой схватке, гвардейцы и рыцари лишь проехали мимо высохших, залитых кровью трав и убитых орков, валявшихся где поодиночке, где целыми грудами. Большинство из них были безоружными и вряд ли могли сопротивляться, но совесть Клима не мучила, даже не проснулась. Вспоминались ему черепа и кости в пепле вражеских костров, разоренная деревня и мертвый городок с руинами замка, что встретился им по дороге. Может быть, лет десять назад его ужаснуло бы зрелище сотен изуродованных трупов, но сейчас он желал лишь одного: отправить орков в ту преисподнюю, что предназначена для них.

Солнце еще стояло над степью, когда они догнали беглецов – тех, кто не был ранен и оружия не бросил. Завидев погоню, орки встали кольцом на склонах холма с плоской вершиной – тысяч десять воинов, утомленных, но вполне готовых к бою. Клим уже знал, что в таких столкновениях пленных не берут: орки, победив, съедали побежденных, люди, взяв верх, рубили врагов без пощады. Никаких моральных проблем, кроме одной – истребить противника с малыми потерями, сохраняя своих солдат. Впрочем, это намерение проистекало не столько из морали, сколько из соображений прагматических.

Киммерийцы, окружив холм, пустились вскачь и взялись за луки. С обеих сторон полетели стрелы и метательные ножи, десяток всадников рухнул на землю, в поредевших шеренгах орков раздался вой – раненых и убитых там было не меньше сотни. Выли не от боли, от ярости и злобы – киммерийцы мчались быстро и с ловкостью уворачивались от стрел. Снова и снова они кружили у подножия холма, то приближались к оркам на дистанцию выстрела, то уносились в степь, и это, как заметил Клим, не было хаотичным движением: отряды маневрировали и сменялись, всадники с опустевшими колчанами пополняли запас, отъезжая к вьючным лошадям, и все это свершалось в строгом порядке. С этим народом лучше жить в мире, подумал он; слишком хорошие воины, чтобы ввязываться с ними в драку.

Он следил за битвой, находясь в полукилометре от холма. Его серый жеребец вроде бы не утомился, потряхивал головой, фыркал и косил на всадника темным глазом, будто спрашивая, не пора ли в битву. Гвардейцы за его спиной покинули седла и стояли спокойно, ожидая команды Этека, но рыцарский отряд, всего-то триста конных, бурлил как закипевший котел. Кажется, благородным кавалерам не терпелось схватиться с орками – они вопили, потрясали клинками, стучали в щиты рукоятями мечей.

– Атакуем, сир? – свирепо ощерившись, спросил Карвас Лютый.

Клим не ответил, но Ротгар, тоже сопровождавший его, проворчал:

– Не время. Киммерийцы свое дело знают. Им золото обещано, и надо его заработать.

Ротгар был прав, но выкрики и грохот становились все громче.

Клим повернулся к своим рыцарям.

– Олифант и Фицер, успокойте их. Слишком горячие головы. У кого чешется в заднице, тому отвесить плюх. Скажите: в атаку пойдем, когда велит король.

Олифант и Фицер ускакали, послышались возмущенные вопли, но шум стих.

Толпы орков поредели, треть в передовых шеренгах уже валялась на земле – кто бился в предсмертной агонии, кто застыл неподвижно. Сражение, однако, продолжалось, и на вершине холма плотной толпой стояли воины, еще не вступившие в схватку, тысячи полторы или две. Киммерийцы тоже несли потери – отчаявшись поразить всадников, орки теперь стреляли в лошадей. Человек, придавленный конем, был неплохой мишенью, наемники гибли, и Клим уже с тревогой посматривал то на поле битвы, то на висевшее над горизонтом солнце.

– Им не справиться до ночи, – произнес Карвас. – А в темноте, сир, эти твари разбегутся, и нам их не переловить.

– Верно. – Ротгар кивнул. – Время ударить, государь.

Примчался киммерийский воин, весь в пыли, с волчьим черепом на голове. Меховая накидка на его плечах была окровавлена, пряди рыжих волос слиплись от пота.

– Торир, из младших вождей, – подсказал Ротгар. – Предводитель сотни.

С губ киммерийского скакуна падала пена, голос воина звучал хрипло.

– Стрелы кончаются, господин. Мой воевода спрашивает: поведешь ли ты нас в атаку? С нелюдями надо покончить до темноты.

– Надо, – согласился Клим. – Сейчас мы прорвемся на холм и уничтожим тех, кто на вершине, а ваши воины пусть атакуют со всех сторон. Бейте ублюдков и глядите, чтобы никто не сбежал. Иначе обещаю штрафные санкции.

Понял ли Торир последнюю фразу, было неясно, но он помотал рыжеволосой головой и умчался.

Клим кивнул Этеку.

– Строиться к атаке, капитан. Впереди гвардейцы, за ними рыцарский отряд. Омриваль, разверни знамя. Ротгар, Карвас и остальные, вы со мной. Вперед, витязи! Порубим супостатов!

Раздались слова команды, зазвенело оружие, заскрипели седла, потом грохнули тысячи копыт, и всадники ринулись к холму. Склоны его были пологими, так что, проложив дорогу среди орков, сгрудившихся внизу, отряд почти не сбросил скорость. Миг, и они уже на вершине, среди рослых клыкастых тварей, покрытых бурой клочковатой шерстью. Не орки – гоблины, понял Клим, опуская меч на жилистую шею. Серый жеребец поднялся на дыбы, ударил копытом другого врага, разбив ему голову, сшиб грудью гоблина с палицей, и Клим, склонившись с седла, достал упавшего клинком. Карвас, Драч, Понзел окружали его, остальные мчались по пятам, и над ними реяло знамя в руках Омриваля, стяг с крылатым драконом. Под напором гвардейцев враги подались назад и в стороны, к подножию холма, но там их ждали секиры наемников. Грохот стоял над полем брани, ржали лошади, лязгала и свистела сталь, вой орков смешивался с криками людей, почва, напитавшись кровью, расплывалась в грязь. В этом бою не было побежденных, только мертвецы.

В центре толпы, старавшейся сдержать атаку, кто-то крутил секирой, рычал и ревел, как обезумевший зверь. Привстав на стременах, Клим разглядел огромного гоблина в пестром плаще, спадавшем от плеч до лодыжек. Их разделяли семь или восемь рядов, не столь уж большое расстояние, и он видел разинутую пасть, клыки, что выдавались над тонкими губами, и яростные глаза. Предводитель, мелькнула мысль. Тот, кто привел эту нелюдь из-за Великих Болот. Главная тварь, повинная в смертоубийстве!

Он взмахнул клинком.

– Ну-ка, парни, расчистите дорогу – от меня до этого тузика! И постарайтесь, чтоб нам не мешали!

Двенадцать рыцарей бросились вперед, за ними повалили конные гвардейцы. Заработали мечи и топоры, пронзительно взвизгнула раненая лошадь, кто-то захрипел в смертельной муке, два или три десятка врагов рухнули наземь. С седла было видно, как киммерийцы поднимаются наверх, спешат по склонам, заваленным трупами. Солнце еще висело на ладонь над горизонтом, освещая степь, и Клим подумал, что времени ему хватит.

Он спешился. Гоблин в пестром плаще был в пятнадцати шагах, и теперь Клим разглядел, что плащ этот сшит из множества человеческих скальпов – в нем попадались волосы темные и светлые, длинные и короткие, даже растрепанная девичья коса и седой венчик вокруг голого темени. Похоже, жизнь у твари, стоявшей перед ним, была сытой и веселой.

Клим потянулся к карману, где лежал эликсир, ощупал кобуру на поясе, но тут ему вспомнилось, что пива нет, а последние обоймы дороже золота. Ничего, подумал он, с этим кренделем можно совладать без пуль и волшебства.

Гоблин лязгнул клыками и уставился на корону на голове Клима. Потом прохрипел на хайборийском:

– Король… Я съел многих низзяков, но короли не встречались. Стоит попробовать.

– Не попробуешь, – буркнул Клим и сунул корону в руки Омриваля. – Не попробуешь, ублюдок! Сейчас я выпущу из тебя харч вместе с дерьмом!

Воткнув меч в землю, он вытащил десантный нож. Вещь надежная, привычная, память о покинутом им мире. Ножом он владел много лучше, чем мечом или секирой.

Сзади вскрикнул Омриваль:

– Сир, возьми свой меч! Кинжалом с ним не справиться!

Но рыцари, окружавшие их, молчали. Молчал и гоблин, только сбросил плащ и теперь скалил зубы да поглаживал свою огромную секиру. Кажется, он не догадывался, какие фокусы можно проделать с ножом.

Тишина, однако, была недолгой – взревев, гоблин поднял оружие и шагнул к противнику. Удар пришелся в пустоту – Клим был уже за его спиной, но до левой лопатки не дотянулся, лишь чиркнул по коже острием. Выступила кровь, густая, темно-багровая. Не рана – так, царапина. Враг будто ее не заметил.

Он был силен, но не очень ловок – долго выбирал, куда ударить, а замахивался еще дольше. На плечах его бугрились мышцы, ноги – толстые, как пара бревен, – месили почву, с шерсти на левом бедре свисал комок засохшей грязи. Уворачиваясь от секиры, Клим разглядывал его, стараясь понять, что в этом существе от человека и что от зверя. Пустое занятие! Гоблины и орки не были помесью людей и каких-то свирепых животных, а относились к расам, которых Земля не знала – та Земля, где Клим родился и прожил тридцать с лишним лет. Хотя и на ней, конечно, были и есть людоеды.

Проскользнув под рукой противника, Клим пробормотал: «А вот и сюрприз…» – и полоснул его по горлу. Кровь хлынула струей. Это означало, что в чем-то гоблины похожи на людей – у них тоже имелась сонная артерия. Под одобрительный рев Клим отступил, заметив, что окружившая его толпа стала плотнее – к королевским воинам добавились киммерийцы. Внезапно они подняли топоры и, грохнув обухом в обух, испустили дикий клич: «Режь! Режь, режь, режь!»

Гоблин пошатывался, но еще стоял на ногах. Кровь хлестала из раны, текла по его мохнатой груди, и этот багровый поток казался нескончаемым. Он поднял руку с секирой, оскалился и шагнул к Климу, собираясь нанести удар. Он знал, что умрет при любом исходе поединка – если даже дотянется до врага, его зарубят люди, стоявшие вокруг. Его вела ненависть; погибая, он хотел забрать с собой человека, вонзить в его тело клыки, почувствовать вкус его крови.

– Режь, режь, режь! – вопили киммерийцы, стуча топорами.

Клим поймал жест Ротгара – рыцарь стиснул кулак и резко опустил его вниз. Край солнечного диска коснулся горизонта, вечерние тени окутали равнину. В темнеющем небе высоко-высоко кружил орел, а под ним – огромная стая воронов. Сотни птиц уже опустились на трупы.

Клим скользнул к гоблину, стиснул его запястье, не давая опустить секиру, и воткнул лезвие в живот. Плоть твари была жесткой, как бычья кожа, но клинок послушно рассек ее от паха до ребер. Глаза противника остеклянели, пальцы разжались, и секира, едва не задев Клима по плечу, упала на землю. Вслед за нею рухнул гоблин, свалился на спину, дернул ногами и застыл.

Грохот и крики взмыли над холмом. Звон оружия, клич торжества, топот тысяч ног, дикий вой киммерийцев… Но Клим не смотрел на своих людей, он уставился в лицо врага, в его тускнеющие глаза, в которых с каждым мгновением угасало яростное пламя. Но, похоже, искра жизни еще теплилась в плоти гоблина – губы его шевельнулись, вздулся и лопнул кровавый пузырь, скрипнули клыки. Он что-то пробормотал – так тихо и невнятно, что разобрать не удалось.

Клим вытер клинок о траву, сунул в ножны и склонился над умирающим.

– Говори, ублюдок, раз есть что сказать.

Тонкие губы шевельнулись снова, зрачки на миг озарились огнем. Клим прислушался. Гоблин с трудом выдавливал слова, шептал на хайборийском – значит, хотел, чтобы его поняли. Произнесенное им не звучало как проклятие или угроза; скорее, то был символ веры их племени, их святая цель.

– Мы вернемся, низзяк, – бормотал умирающий гоблин. – Вернемся и съедим вас… Всех съедим… всех до последнего…

«Низзяк» – на хайборийском означало «мелкий». Если уж говорить начистоту – совсем мелкий, презренный и ничтожный.

Часть вторая

Мир

Глава 1

Сон в летнюю ночь

Его величество Марклим Победоносный, король Хай Бории, гроза орков и гоблинов, сидел в думной палате у большого круглого стола, который принесли сюда по его велению. Стол был крепости необычайной, из редкого дерева бахбук, что росло в эльфийских лесах и отличалось приятным золотистым цветом. Из бахбука соорудили и королевское кресло. Сиденье – шкура шердана, приколоченная золотыми гвоздиками, ножки и подлокотники в виде лап орков, а на спинке – сам король, вонзающий нож в шею гоблина. Стол и кресло были дарами королю-избавителю от благодарных купцов из самых богатых; вручили их через три дня после его возвращения из похода, на виду у огромной толпы горожан.

По одну сторону от короля расположились советники Левой Руки: дворцовый блюститель сир Астрофель диц Техеби, градоначальник сир Тигль диц Марем и новый военный министр сир Ротгар Кровавый, пожалованный титулом графа Киммерийского. По другую сторону сидели двое, но лишь маг Дитбольд был советником Правой Руки, а коммерсант Хапача этого звания не удостоился, хоть и считался в данный момент врио королевского казначея. Он обладал изрядным опытом в финансовых делах, нажился на торговле солью, дегтем и гвоздями, приобрел усадьбу с рощей пьяной брюквы, гнал мальвазию и ром и отстроил особняк в Королевском проезде, около эльфийской резиденции. Дворянством Клим его не удостоил, сочтя, что заслуг перед державой маловато, всего лишь мальвазия да ром, но шансы у Хапачи были. Он мечтал о титуле барона и трудился с большим усердием.

В кабинете также присутствовал граф Ардалион диц Батригей, глава герольдов и королевский судья. В его руках шелестели бумаги, а рядом пристроился старичок-архивариус с корзиной документов, жалованных грамот и свитков с подвешенными к ним печатями. Старик, придерживая одной рукой корзину, другой вцепился в бороду; вид у него был смущенный, даже испуганный.

– Садитесь, сиры, – произнес Клим, показав на свободные кресла. – Разбирательство у нас долгое, а в ногах правды нет. Начинай, сир Ардалион.

Судья уселся, вытащил нужную бумагу, заглянул в нее и громким, звучным голосом промолвил:

– Дознание о незаконных делах и проступках некоего Авундия, городского менялы, ссужающего также деньги в рост. Учинено по особому приказу его величества нынешним летом, перед славным походом на орков и гоблинов. Вира лахерис королю, победителю и избавителю! – Судья встал и отвесил поклон. – Засим перехожу к делу.

– Правильно. И давай-ка без лишней болтовни, – поторопил его Клим. – Есть на Авундия криминал?

– Сколько угодно, государь. И по любой статье можно хватать, пытать и казнить. Мастер Закеша ждет с большим нетерпением.

– Подождет. У нас правовое государство, где король – гарант справедливости, – заметил Клим. – Сначала о патенте скажи. Что там у нас с этой грамотой?

– Не обнаружена и в архивных записях тоже нет отметок, – произнес Ардалион, покосившись на корзину с документами. – Король Рипель, как и его батюшка Ольвиргин и остальные предки, не жаловали Авундию права купечества.

– Вот у меня такое право есть, – подхватил Хапача. – Есть купеческая грамота, и написано в ней, что я должен и чего не должен. К примеру, как все из моего сословия, плачу я налоги в государеву казну и еще на храм Благого Господа. Уплатил, и в казначейскую книгу про то записали. А где записи Авундия?

– Мы потратили четыре дня на их розыск. – Судья склонил голову к архивариусу. – В книгах записей нет, даже имя Авундия не упоминается ни разу. Значит, грамоты он не имел и не платил налогов.

Клим прикоснулся к короне и с задумчивым видом сдвинул ее на лоб.

– Патента нет и налоги не плачены… Даже не знаю, какая вина тяжелее. То и другое – преступное самовольство!

– Однако, твое величество, Авундий не купец, – возразил сир Тигль. – Зачем ему купеческая грамота?

– Позволь ответить, государь. – Хапача приподнялся с места и, дождавшись королевского кивка, произнес: – Он купец, сир градоначальник, ибо торговал деньгами. Деньги такой же товар, как деготь, вино и гвозди. Иного мнения быть не может, клянусь Благим!

Старается крендель, в бояре лезет, одобрительно подумал Клим и снова кивнул Хапаче. А вслух сказал:

– Прав казначей. Кстати, торговал Авундий под самым твоим носом, сир Тигль. Ардалион, уточни, где именно.

Щеки градоначальника побагровели, а королевский судья вновь зашелестел бумагами.

– В башне на городской площади, государь. В двух шагах от ратуши.

– Круглая башня без окон? Она?

– Да, твоя милость. А вот четыре прошения от мастера Закеши, который требует вернуть эту башню ему. – Ардалион протянул руку, и архивариус вложил в нее туго скрученные свитки. – Ибо то строение испокон века было узилилищем, где мастер Закеша держал приговоренных к пыткам и казням. Нынче же приходится возить их из мостовых башен у реки, что причиняет мастеру большие неудобства.

Клим грозно нахмурился.

– Есть договор аренды на этот объект? Прописана ли в нем оплата и какая?

– Нет, государь, ни разрешительных грамот, ни денег, клянусь Благим! – Судья развел руками. – Выходит, Авундий вселился туда по собственной воле, при попущении городских властей.

– При каком таком попущении? – тут же заверещал сир Тигль. – Каких еще властей? Ты, сир Ардалион, у той же ратуши судишь, и глашатаи твои там объявляют волю государя! И что же? Что, не знал ты, как Авундий башню занял? Не видел, как вынесли мастера Закешу с его клещами, пилами и топорами? Как двадцать молодцов Авундия…

Клим грохнул по столу кулаком.

– А ну, без свар и попреков! Граф Ардалион – судья и видит то, что мне угодно! – Он опять прикоснулся к короне и плотнее надвинул ее на уши. – Итак, что у нас в сухом остатке? Финансовая деятельность без патента, неплатеж налогов, самовольный захват городской собственности и, как я понимаю, оскорбление мастера Закеши… Серьезные вины! Что скажете, советники?

– Узилище вернуть Закеше, а мастеру Авундию сделать укоризну, – пробормотал градоначальник.

– Укоризны мало, – не согласился блюститель Астрофель. – Надо пени наложить. А пойдет на это все золото, что прислано Авундием в казну.

– И еще столько же, – добавил Хапача.

– Верно мыслишь, казначей, – произнес Клим. – А что насчет телесных наказаний? Как заметил сир Ардалион, мастер Закеша ждет и надеется.

– Я бы советовал воздержаться, – подал голос маг. – Странное золото у этого Авундия, но все же золото… Казну он наполнил, а посему можно даровать ему прощение от государя и выслать из столицы куда-нибудь подальше – скажем, к гномам или в Огнедышащие горы. Не надо с ним связываться.

– Он был со мною непочтителен, – напомнил Клим. – Так что я склоняюсь к идее мастера Хапачи: еще столько же и никакого прощения. А ты что скажешь, сир Ротгар?

– Я бы наведался к башне с братьями-рыцарями, вышиб дверь, повязал крысеныша и всех его приказчиков, а бумаги и монету, какая найдется, вывез во дворец, – молвил военный министр. – Это для начала, а как будет злодей повязан, можно о деньгах потолковать – столько или два раза по столько. И пока идут те разговоры, пусть мастер Закеша огонь разводит да клещами щелкает.

Клим оглядел советников. Астрофель и Хапача одобрительно кивали, Тигль не возразил ни слова, но Дитбольд, казалось, пребывал в сомнении. Он сопел, оглаживал бороду, дергал воротник камзола, потом сложил руки на животе и откашлялся:

– Кгхм… Вышибить, повязать, потолковать… Напомню, однако, что Авундий сей – колдун и повязать его не просто. Не все такое, каким кажется, сир Ротгар. Вдруг в шердана перекинется или драконом обернется?

Рыжеволосый рыцарь усмехнулся:

– Шердану пустим кровь и дракону тоже – если он, конечно, небольшой. А если огромный… Тут нужна помощь чародея. Пойдешь с нами, сир Дитбольд? Если государь позволит?

– Пойду. – Дитбольд посмотрел на короля. – Твое слово, мой господин.

– Двум медведям тесно в одной берлоге, – произнес Клим. – Берите его, а о наказании мы с судьей подумаем. И с операцией этой тянуть не будем. Назначим ее на…

Шум и громкие голоса в коридоре, где стояла стража, не дали ему закончить. В двери просунулся Омриваль – глаза как два синих блюдца, губы дрожат, волосы взлохмачены.

– Гонцы, твое величество! Три гонца, с востока, запада и севера! Срочные вести!

Скрипнули кресла, раздался шелест одежд, загремели доспехи Ротгара – советники, как один, повернулись к Омривалю. Даже дряхлый архивариус в бороде и почтенных сединах отодвинул корзину и уставился на юношу.

– Что за вести? – спросил Клим. – Надеюсь, орки и гоблины по второму разу нас не беспокоят? И киммерийцы в набег не собрались?

Глаза оруженосца распахнулись еще шире.

– Нет, государь! Но едут к нам послы со всех сторон. Эльфы уже у городских ворот, а гномы и нехайцы будут к вечеру.

Советники загомонили:

– Послы! Прослышали о победе государя, испугались!

– Едут поклониться! Даже эльфы! Те еще гордецы!

– Почет желают оказать. А когда Рипель правил, знать нас не хотели!

– Ну, теперь-то мы потешимся! И дань взыщем за восемь лет!

– С гномов можно и за десять, не обеднеют!

– Нехайцы договор порушили. Теперь пусть откупаются!

– Пусть князек их явится к государю и преклонит колено!

– Может, князь и едет… Что гонец сказал? Большое ли посольство?

Клим стукнул ладонью по бахбуковому подлокотнику:

– Тише, милорды! Понимаю вашу радость, но гостей нужно принять, выслушать, а затем еще и проводить. С соблюдением дипломатического протокола. Какие будут предложения?

– Большая королевская аудиенция… – произнес тощий блюститель покоев, и по его лицу скользнула мечтательная улыбка. – Сорок герольдов, сорок трубачей и вся столичная знать. Кавалеры в бархатных камзолах, дамы в бриллиантах и шелках. Новые ливреи слугам, шутов нарядим гномами, плясуний – эльфийками, почитай, без всего… то есть голышом, но в ожерельях.

– Турнир устроим, – предложил сир Ротгар. – Турниры освежают кровь. Братья-рыцари против нехайцев, эльфов и остального света.

– Пир и народные гулянья, – сказал градоначальник, облизнувшись. – Благородному сословию вино и каплунов, черни пиво и свинину. Королевский проезд и площади украсим зеленью, пустим жонглеров, чтоб развлекали народ. Еще можно ведьму сжечь, очень полезное зрелище… Сир Ардалион, найдется у нас ведьма?

– Как не быть, сир Тигль. Только что одна подвернулась – рыжая, молодая и в теле.

Клим хмыкнул, поднялся и шагнул к окну. В городе уже праздновали с неделю, не дожидаясь пиров, турниров и государева соизволения. В замок доносился гул толпы на центральных улицах, слышались лихие выкрики и грохот, с каким вышибали у бочек дно, дробь барабанов, звуки рожков и песни, что горланили охмелевшие. Гуляли дембеля, победоносные воины – святое дело, не запретишь! Случались драки, но, к счастью, без поножовщины, и за семь дней ничего не сожгли, ни жилья, ни кабака, ни лавки.

Клим повернулся к советникам и сказал:

– Значит, так, бояре: Авундия взять сегодня и мне доложить. Что до гостей, то турниров и пиров устраивать не будем и без плясуний голых обойдемся. Эльфам дам аудиенцию, как только пожелают, – мы их должники, и золото надо вернуть без промедления. Гномы и нехайцы пусть подождут. Пренебрегли они нами в годину бедствий, так что победу мы и без них отпразднуем. Будут настойчивы, встречусь с их вождями, но без помпы, здесь, а не в тронном зале.

– Дозволь спросить, государь, – промолвил Астрофель диц Техеби. – У эльфов есть свой дворец в Королевском проезде, а гномы, когда наезжают к нам, живут у Татака на Рыночной площади – он кабак держит с мерзкой гномьей кухней, и потому…

– Знаю, – буркнул Клим. – Все кабаки в столице, а также таверны и харчевни мне уже ведомы. Так в чем вопрос?

– Нехайские послы, люди знатные, всегда селились в замке, ели и пили за королевским столом и брали лошадей в королевской конюшне. А сейчас как прикажешь?

Клим призадумался на секунду, потом сказал:

– На сей раз такого не будет, пусть живут в постоялом дворе. Спросят почему, скажи прямо – это знак королевской немилости. И еще скажи: друзья познаются в беде. – Он обвел взглядом советников, кивнул Ротгару и молвил: – Вы свободны, сиры. А королевского судью прошу задержаться.

Когда придворные вышли, он велел Омривалю подать вина и своей рукой налил чашу Ардалиону.

– Поздравляю, граф, дознание ты учинил отлично. Возьми золота в казне, награди помощников и себя не забудь.

– Благодарствую, твое величество. Помощников награжу, а сам я и так не беден, и кроме чаши, тобой наполненной, – судья поднял серебряный сосуд, – мне награда не нужна. Вира лахерис, государь!

Он выпил вино. Щеки его слегка раскраснелись, глаза заблестели ярче. Граф был импозантным мужчиной, высоким и стройным, с темными кудрями, спадавшими до плеч. В них уже проглядывала седина, однако, несмотря на возраст, Ардалион не имел ни жены, ни семьи и считался завидным женихом. Поговаривали, что он с юности влюблен в какую-то эльфийку.

– Ты помянул про ведьму, молодую и рыжую, – произнес Клим. – У нас и правда имеются ведьмы? И что с ними делают? Сжигают?

Судья усмехнулся:

– Нет, конечно нет. Всякая женщина отчасти ведьма, государь, и ни костров, ни топлива на них не хватит. Сжигают тех, кто одержим демоном, коего не могут изгнать чародеи или служители Благого. С рыжей как раз такой случай… А жаль! Хорошенькая и в юных годах, однако загрызла двух малолеток и покалечила стражника.

Некоторое время Клим размышлял. Его познания в экзорцизме были скромными, но мнилось ему, что демон, упомянутый судьей, – всего лишь болезнь, душевный недуг, который может исцелить длань истинного короля. Отчего же не попытаться? После битвы с орками он врачевал жуткие раны, и все эти люди выжили. Паранойя не страшнее, чем разбитый череп или легкое, которое проткнули ребра…

– Не будем ее жечь, это негуманно, – наконец промолвил он. – Я попробую справиться с демоном.

Ардалион воодушевился:

– О, государь! Сделай это на площади перед всем народом и заодно рассуди несколько тяжб! Я временами в затруднении и не могу отделить виновных от правых. А суд короля – это суд короля!

– Верно, – согласился Клим. – Воля монарха – высший закон, как говорили латиняне. Король исцеляет, король защищает, так почему бы ему не судить? Прямо на площади, перед собранием народа… Дельная мысль, Ардалион! Вот разберусь с эльфами, и начнем. – Он подумал еще немного и добавил: – Возможно, порадуем мастера Закешу. Пусть наточит свой топор.

Аудиенция эльфийскому посольству была дана без промедлений. Впрочем, и без особого шика, без трубачей, герольдов, дам в шелках и кавалеров в бархатных камзолах. Кроме короля, в тронном зале находились пять советников, почетный караул из дюжины гвардейцев под командой сира Олифанта и шут Црым, затаившийся в углу. Справа от трона стоял оруженосец Омриваль с копьем, слева – писец-протоколист, помощник старого архивариуса. На копье был вздет череп орка, чтобы гости не забывали, что перед ними король Марклим Победоносный, гроза орков и гоблинов.

Эльфов ввел сир Олифант. Когда почетная стража расступилась и замерла у колонн, Клим поднялся, сделал шаг навстречу и вздохнул в невольном восхищении. Зрелище было пленительным: тридцать или сорок женщин и мужчин благородной внешности, в полупрозрачных широких шарфах палевого, сиреневого, лилового оттенков, с длинными светлыми локонами, в которых блестят самоцветы. Один шарф охватывает плечи и грудь, другой – талию, они спадают до пола, а сзади вихрятся ленты более ярких цветов, шитые золотом и серебром. Все высокие, стройные, гибкие; двигаются бесшумно, будто плывут в ореоле яркого света, и непонятно, откуда это сияние, солнце ли озаряет их или таинственная магия. В тронном зале вдруг повеяло запахом свежей листвы и цветов, и показалось Климу, что слышит он тихую, нежную мелодию, что-то наподобие «Волшебной флейты» Моцарта.

Блюститель Астрофель стукнул жезлом в пол и возгласил:

– Посольство из Великих Эльфийских Лесов к его величеству Марклиму Победоносному, волею Благого Творца королю Хай Бории и всех земель, подвластных королевству!

Из толпы эльфов выступили двое мужчин в лиловых шарфах и синих лентах, поклонились и назвали свои имена:

– Дук Джангалеадзо, государь.

– Дук Гундобальдо, твое величество.

Затем воскликнули разом:

– Вира лахерис, повелитель! Да будешь ты здоров и крепок, как дерево бахбук! Того же желаем твоей королеве и всему семейству! Пусть твои детки и благородная супруга сияют вечной красотой!

Голоса у них были словно у оперных певцов. Лирический тенор, определил Клим и, приосанившись, молвил:

– Майна хабатис, милорды. Счастлив приветствовать вас в своей столице. Деток и королевы у меня еще нет, но когда появятся, я непременно извещу все сопредельные страны о столь радостном событии. А сейчас скажите, благополучен ли был ваш путь?

– Вполне, если не считать Гибельной тропы в Огнедышащих горах, – ответил Джангалеадзо. – Наши единороги тревожатся, ощущая запах дракона.

– Обратная дорога в Великие Леса будет еще опаснее, – со вздохом сообщил Гундобальдо. – Единороги чуют дракона, а дракон чует золото. Лишь сильными чарами можно от него защититься.

– Раз речь пошла о золоте, разговор будет долгим. Прошу садиться, – сказал Клим, кивая в сторону приготовленных для гостей кресел.

Эльфы переглянулись, но ни шага не сделали. Вместо этого Джангалеадзо вновь отвесил поклон.

– Не смеем, государь. Наш предводитель еще не коснулся твоих рук и не вложил в них свиток и верительные сосуды.

– И еще не преподнес дары, – добавил Гундобальдо.

– Ну, так пусть коснется, а также вложит и преподнесет, – молвил Клим. – Чем быстрее мы перейдем к делу, тем лу…

Он замер с раскрытым ртом. Толпа эльфов раздалась с плавной неторопливостью, будто разлетелись два невесомых облачка мотыльков. К нему шла девушка – та, которую он видел в магическом зеркале в опочивальне. Кудри золотые, губы алые, глаза зеленые, загадочные… Ушки как раковины из перламутра, шейка длинная, изящная, кожа что атлас, на щеках чуть заметный румянец и брови вразлет. В своих белых шарфах и лентах, в венце, усыпанном алмазами, она будто парила над полом, и «Волшебная флейта» вдруг сменилась другой мелодией, слышанной не раз и до боли знакомой. Танец маленьких лебедей, подумал Клим, пожирая красавицу взглядом.

Девушка приблизилась, склонила головку и промурлыкала нежным сопрано:

– Принцесса Дезидерада, государь. Позволь исполнить обряд Первой Встречи.

Ее ручки вдруг очутились в ладонях Клима. Пальцы у Дезидерады были совершенной формы, теплые и бархатистые на ощупь. Выпускать их не хотелось. Клим смотрел на нее и боялся, что у него сейчас физиономия восторженного идиота.

– Сосуды, – сказала принцесса, и две прелестные эльфийки в розовом поднесли Климу пару маленьких серебряных кувшинов. Он принял их и уставился на златовласую красавицу.

– Что я должен с ними делать?

– Мы их выпьем, повелитель. Первый – в знак Чистоты Намерений, второй – как Подтверждение Обещанного.

Сзади звякнули колокольчики шута, потом отчетливо послышалось:

– Кгхм… Кгхм!

Но было поздно – Дезидерада отхлебнула из каждого кувшина, а Клим допил остальное. Компот из слив и яблок, подумалось ему. Такой варила бабушка в Скуратовке… Компот, однако, был крепок – не прошло и секунды, как он ощутил кружение в голове.

– Теперь прими свиток и дары.

Принцесса щелкнула пальцами, и у ног Клима появился небольшой ларец, искусно украшенный яшмой и нефритом. Улыбнувшись ему, девушка сделала пару шагов назад и грациозно опустилась в кресло. Гундобальдо и Джангалеадзо тоже сели – довольные, как два сытых кота. Клим, стараясь не шататься, вернулся к трону и промолвил:

– Омриваль, отнеси дары в мой кабинет. Вечером я взгляну на них и подумаю, чем порадовать в ответ нашу прекрасную гостью.

Оруженосец, всегда живой и энергичный, казался почему-то невеселым и угрюмым. Сунув копье с черепом орка Црыму, он подошел к ларцу, обхватил его обеими руками и попытался поднять. Щеки его порозовели от напряжения, но ларчик не сдвинулся с места. Омриваль присел и снова взялся за него, стараясь выпрямить ноги и разогнуть стан. Бесполезно! Хоть у Клима шумело в голове, он заметил, что эльфийская принцесса наблюдает за юношей с иронической усмешкой. «Что там у них в ларце? Золотом набили? – подумалось ему. – Так золота и у нас хватает!»

– Прости, государь, не совладать мне с этим сундучком, – мрачно буркнул оруженосец. – Слишком тяжелый!

– Может, я попробую? – Сир Олифант, звеня кольчугой, шагнул к ларцу. – Тащить в кабинет, твое величество? Это мы сейчас!

Теперь улыбались уже оба эльфа, сидевшие рядом с принцессой, а в их толпе слышались смешки.

Дитбольд встал и вытянул руку.

– Стой, рыцарь, стой! Сила твоя тут бесполезна. Это дары королю, исполнившему обряд Первой Встречи, и, кроме него, никто не поднимет ларец. Такое, знаешь ли, забавное эльфийское волшебство… – Маг что-то произнес на незнакомом мелодичном языке, и улыбки эльфов увяли. – Король сам заберет дары в конце аудиенции. А сейчас, принцесса и почтенные дуки, скажите королю, с чем вы пожаловали.

– Приветствовать нового владыку этой земли, – произнес Джангалеадзо, взметнув ленты в учтивом поклоне.

– Поздравить с победой над врагом, свирепым и безжалостным, – добавил Гундобальдо.

– Заверить в чистоте наших намерений…

– Поднести дары из Великих Лесов…

– Узнать, подтвердит ли король обещанное…

– Увериться, что на это хватит у него силы и могущества…

– Просить о возврате долга…

– Или договориться о новом сроке…

В голове у Клима прояснилось. Прямо оратория на два голоса, подумал он, уже не прислушиваясь к эльфам и разглядывая принцессу. Дезидерада молчала и тоже смотрела на него. Ее прекрасное лицо казалось застывшим, лишь дыхание колыхало грудь под полупрозрачным шарфом да подрагивали длинные ресницы.

Он кивнул Астрофелю. Тот поднялся, с важным видом одернул камзол и стукнул жезлом.

– Тишина! Король желает говорить! Слушайте его величество!

Клим бросил взгляд на одного эльфийского дука, потом на второго.

– Кто от имени владыки Хай Бории принял ваше золото?

– Казначей и советник Правой Руки сир Жинус-и-Марако, – ответил Гундобальдо. – По велению короля и под его слово.

– Сира Жинуса с нами уже нет, как и прежнего короля. Вот мой новый казначей, искусный в денежных делах. – Клим повернулся к мастеру Хапаче. – Скажи, сир, есть ли записи о нашем долге эльфам?

– Никаких, государь. Ни отдельной грамоты, ни строчки в казначейских книгах.

– Эльфийское золото приметное. Видел ли ты его в слитках или монетах?

– Ни разу, государь. И никто не видел, ни благородные люди, ни купцы, ни простые горожане.

– Видно, на унитазы ваше золото пошло, да и те где-то запрятаны. Возможно, в швейцарском банке, вместе с золотом партии, – резюмировал Клим. – Не уверен, почтенные дуки, что мне удастся его получить.

Джангалеадзо всполошился, его синие с серебром ленты затрепетали.

– Непонятны мне твои речи, государь! Ты что же, долг не признаешь и отдавать не собираешься? Однако…

– Однако собираюсь, – перебил его Клим, – так как это не долг короля или мошенника-казначея, а долг государства. Но каков он? Мы не знаем, ибо нет его в наших записях.

Наступила тишина. Затем на губах принцессы расцвела улыбка, и она промолвила тихим голосом:

– В ларце с дарами свиток, и в нем записаны число слитков и обязательства хайборийской короны. Но не будем об этом в такой торжественный день. Мы выполнили ритуал Первой Встречи, и это гораздо важнее. Не о золоте нам надо говорить, а о прочном союзе и том, что угрожает эльфам и людям, – о драконах, орках и других чудовищах. Я прошу, государь, чтобы завтра ты посетил меня в нашей резиденции, что в Королевском проезде. Утром или в любое угодное тебе время.

– Завтра не получится, – отозвался Клим, – завтра я разбираю тяжбы и караю преступников. Народ мой очень стосковался по правосудию, так что встретимся позже, прекрасная синьора. А сейчас я желаю знать точный размер нашего долга. Я настаиваю!

Дезидерада снова улыбнулась и вздохнула:

– О, эти мужчины! Все о делах, делах, и никакой романтики… Ну, если желаешь, я назову: пять тысяч двести сорок два слитка в эльфийской мере. И все слитки были полновесные и чистого металла.

Она грациозно поклонилась и поплыла к выходу, словно белая лебедь среди стайки пестрых журавлей. Эльфы окружили ее, заслонив от глаз Клима, и последнее, что он видел, был блеск золотых волос и алмазного венца. Вслед за послами двинулись воины почетной стражи, затем советники – все, кроме чародея Дитбольда. Мастер Хапача, шагая к дверям, бормотал под нос: «Пять тысяч двести сорок два эльфийских слитка… В слитке по весу семьдесят три золотых «дракона»… Итого триста восемьдесят две тысячи шестьсот шестьдесят шесть… Один большой сундук, я полагаю… Это казна выдержит…»

Покинув трон, Клим поднял ларец, удивляясь, насколько он легкий. Взглянул на Дитбольда и предложил:

– Идем в мои покои, сир мудрец, посмотрим, чем нас одарили. Здесь свиток, и без тебя мне его не прочесть.

– Как повелишь, государь.

– Слышал я, ты что-то молвил на их языке, и они сразу перестали ухмыляться.

– Да, сир. Я сказал, что чародейство их мелкое и нельзя строить насмешки над людьми, защитившими наши земли от орков. – Маг посмотрел на ларец, сверкавший яшмой и нефритом, и печально вздохнул. – Увы! Есть у эльфов такая привычка!

– Это я уже заметил, – произнес Клим и направился к выходу.

Он опустил ларец на стол из бахбука, снял корону и велел Омривалю подать вина. Црым, увязавшийся за ними, потянулся было к сундучку, но Дитбольд шлепнул шута по рукам и сказал, что хоть ларец не заперт, но откроет его только король.

– Эльфы коварны, – проворчал Црым. – Сунется величество в ларец, а там ехидна или бешеная крыса!

– Не выдумывай, – отозвался Дитбольд. – Король исполнил обряд Первой Встречи, коснулся рук эльфийской принцессы и выпил их зелье в знак Чистоты Намерений и Подтверждения Обещанного. Это священный ритуал! Хотя и жаль, что ты в нем поучаствовал, мой господин.

– Почему же? – спросил Клим, коснувшись крышки ларца.

– Выполнив обряд, ты связал себя обязательством. Эльфы что-то тебе предложат, что-то очень ценное, но и взамен потребуют великую услугу. Какую, мы не знаем. Они не коварны, но очень, очень умны и ничего зря не делают. – Маг опустил голову и прошептал: – Не зря говорят, что у эльфов одна мысль вслух, другая на языке, а третья в голове.

– Ты тоже эльф, Дитбольд, – произнес Клим после недолгой паузы. – Но я не замечал в тебе склонности к интригам.

Лицо чародея омрачилось.

– Я не эльф, сир, а хайбориец с примесью эльфийской крови. Не желаю вспоминать, как это случилось, но от эльфов я унаследовал лишь долголетие, зеленые глаза и тягу к магическим искусствам.

– Я тебе верю, – сказал Клим и откинул крышку сундучка.

Там лежали пергаментный свиток, пестревший разноцветными значками, и какая-то завернутая в шелк вещица размером с кулак. Больше ничего – ни дорогих украшений, ни драгоценных камней, ни волшебных амулетов.

– Начнем с финансового документа. Читай, мудрейший! – развернув свиток, Клим протянул его Дитбольду.

Появился Омриваль, за которым шли Бака и Дога. Один тащил большой кувшин, другой – поднос с чашами, фруктами и печеньем. Поместив все это на стол, слуги поклонились и исчезли.

Дитбольд, сдвинув седые брови, изучал содержимое пергамента.

– Здесь обозначено количество слитков, государь. Как сказано эльфийской девицей, их пять тысяч двести сорок два. Еще срок возврата долга – через семь месяцев и семь дней – семь у эльфов священное число. Еще обязательство Хай Бории перед Великими Эльфийскими Лесами. Должны мы отправить рыцарей в Огнедышащие горы, чтобы убили они дракона, обитающего у Гибельной тропы… Это все, твое величество.

– Убить дракона, – буркнул Клим. – Это, выходит, проценты по долгу. Ну, ничего не поделаешь, убьем!

– Ходят слухи, сир, что дракон тот не из мелких, а самый старый и могучий. Велик, злобен и запросто выпустит кишки сотне рыцарей. – Црым забрался в кресло и бросил взгляд на стол. – А почему принесли две чаши? Или я не человек?

Клим усмехнулся:

– Ты гном, и не всякий день, халявщик, пить тебе из королевской чаши.

– Ничего, величество, я не гордый, могу из кувшина, – отозвался скоморох. – Ты в ларец загляни, там еще что-то в тряпочке. Развернуть?

– Не трудись, я сам. Валентин, налей-ка вина сиру Дитбольду и мне.

– Слушаюсь, государь.

Омриваль взялся за кувшин и едва не уронил его. Вид у юноши был по-прежнему невеселый. Удивленно поглядев на него, Клим вытащил из ларца дар эльфов, скрытый под зеленым шелком с золотыми звездами, и стряхнул обертку. Ему на ладонь выпало что-то похожее на увеличительное стекло – прозрачный камень диаметром сантиметров восемь, идеально отшлифованный, выпуклый с обеих сторон и без оправы.

– Лупа, – произнес он разочарованно, – обычная лупа… На кой черт она мне сдалась? Я и так неплохо вижу.

Побледнев, Дитбольд вцепился в бороду, залпом выпил вино, выдохнул и испустил сдавленный вопль. Это было так не похоже на мага, всегда спокойного и державшегося с достоинством, что Клим вздрогнул, а гладкая стекляшка соскользнула с его ладони и грохнулась на пол. Но не разбилась – лежала, поблескивая в солнечных лучах, и слегка покачивалась с боку на бок.

– Магический кристалл, древнее чудо эльфов… – с благоговением молвил чародей. – Помнишь, я рассказывал тебе о нем? По велению эльфийских владык в таких кристаллах хранится описание мира, всех его земель, морей и существ, что его населяют. Только пять или шесть дошли до нашего времени… Это великий дар, мой господин!

Клим нахмурился:

– И за него я должен оказать великую услугу? По обряду, который устроила прелестная барышня из Эльфийских Лесов?

– Нет, государь, это просто драгоценный подарок. – Дитбольд покачал головой. – Символ уважения и Чистоты Намерений. Что до услуги, она связана с чем-то иным, с другим даром, который будет тебе предложен. – Маг уставился на пергамент с цветными значками, и его седые брови сошлись на переносице. – Но с чем? Уверен, что не с долгом, который они будто бы желают получить. Они приехали слишком рано, за три месяца и четыре дня до истечения срока. Почему? Эльфы не любят общаться с людьми… Значит, что-то им от нас нужно – точнее, от тебя, государь.

– Поживем – увидим, – сказал Клим, пожимая плечами. – А этот их дар возьми себе и храни в своих шкафах. Как-нибудь покажешь мне, на что он годится.

– Благодарствую, твое величество.

Маг поднял кристалл, бережно завернул его в шелковую ткань и удалился.

– Эльфийское колдовство, эльфийские игры да интриги, – пробурчал Црым, приложившись к кувшину. – А ведь не только эльфы к нам явились, еще и нехайцы с гномами. – Снова хлебнув вина, он рыгнул и добавил: – Гномы! Мои соплеменнички с Северных гор! Эти еще почище эльфов будут!

– Согласен, если они похожи на тебя, – сказал Клим. – Эльфы хотя бы приглядные… особенно девицы.

Омриваль возмущенно фыркнул:

– Прости, государь, но красоты я в них не вижу. Тощие, бледные, вертлявые… А эта их принцесса! Пуссирада или как ее там… Очень она мне не понравилась!

Клим в изумлении уставился на юношу.

– Ну, Валентин, ты даешь! Это ведь не девушка, а персик. Сон в летнюю ночь! Все при ней – и глазки, и губки, и ножки.

– В гробу я видал ее ножки, – сообщил оруженосец. – Все одно, тощая и вертлявая. Надутая и в брильянтах!

– Бриллианты – лучшие друзья девушек, – заметил Клим и поглядел на Омриваля повнимательнее. – Вижу, братец, ты в прискорбном состоянии… Уж не влюбился ли в эльфийскую принцессу? Как ты думаешь, Црым?

Глот, глот, глот… – донеслось от Црыма. Он прикончил кувшин и ухмыльнулся с загадочным видом. Решив, что это знак согласия, Клим произнес:

– Точно влюбился, да зелен виноград. Но говорили мне, что эльфы-долгожители, всегда красивые и молодые. Так что лет через десять, как войдешь в года, можешь к эльфийке посвататься. А чтоб она нос не воротила, я тебя герцогом сделаю.

– Очень надо! – Юноша скорчил презрительную гримасу. – То есть я, конечно, благодарен и от герцогства не откажусь, но эта мымра мне даром не нужна. Да и тебе, сир, тоже.

– Ну, за меня не расписывайся, – молвил Клим и отправился в опочивальню.

Только он перешагнул порог, как раздался знакомый звон и сразу ожило зеркало. Старец в нем выглядел довольным и даже вроде бы помолодевшим – морщин и седины поменьше, блеска в глазах побольше. За дни, что Клим вернулся из похода, случалось им потолковать, но разговоры были пустые – старик рассказывал о привидениях, что являлись иногда ночами, и давал советы, кого простить, а кого подержать в прежнем состоянии. За минувшие века грешниц и грешников накопилось изрядно – кто тещу зарезал, кто мужа отравил, кто совершил финансовый подлог, пустив по миру честных людей. Таких мошенников Клим не миловал, памятуя о российских банкирах и пирамидчиках.

– А вот и наш Марклим Победоносный! – провозгласил старик. – Слух идет, что ты на дракона подписался? На самого древнего, из Огнедышащих гор?

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Клим.

– Мне все известно, – с важным видом молвило отражение. – Все, что творится на том и на этом свете. Ведаю, что три посольства прибыли к тебе и что с эльфами ты уже встречался. Ну и как тебе их красотуля в бантиках и лентах? Впечатлен?

– Ты ее уже показывал. А две другие где?

– Скоро увидишь, так что не спеши предлагать эльфийке руку и сердце. Подумай над выбором.

– Что тут выбирать! Принцесса, красотка с золотыми волосами… – с мечтательным видом произнес Клим. – Джентльмены, знаешь ли, предпочитают блондинок.

– Однако не торопись. Есть, голубь сизый, такое присловье: они жили долго, счастливо и повесились в один день. А что до титула принцесски, так завтра увидишь – не только она в этих чинах, найдутся и другие.

– Завтра? – переспросил Клим. – Судейский день у меня завтра, так что по девкам некогда бегать.

– А я говорю, завтра увидишь. И еще привет тебе будет – от этого поганца, от дракона. Ох и лютый! Огонь пускает на сто шагов! – сообщил старец и отключился.

Клим подошел к сундуку под окном, откинул крышку. Там лежала его амуниция – башмаки, комбинезон, каска и все остальное, включая сапоги-скороходы, склянку с эликсиром силы и непонятный серебряный кувшинчик. Оглядев оружие и снаряжение, он задумчиво пробормотал:

– Лютый… Надо же, лютый, а у меня гранаты кончились. Придется с пистолетом на него идти. Хорошо хоть «гюрза» у меня, а не убогий ТТ…

Захлопнул сундук и стал вспоминать рецепт коктейля Молотова.

Глава 2

Без вины виноватая

Королевское кресло поставили на ступенях храма Благого Господа, где Клим обычно сидел, врачуя увечных и недужных. Народа, однако, было побольше, чем на целительских сеансах, – Королевский проезд и три другие улицы перегораживала толпа, люди заполняли площадь, оставив свободным лишь оцепленный гвардией пятачок между ступенями храма и эшафотом. На лобном месте, у корзины для отрубленных голов, стоял, поигрывая топором, мастер Закеша, коренастый мужик с могучими плечами. На лице палача, заросшем дикой бородой, сияла улыбка – еще вчера из тюремной башни выкинули все, что было связано с Авундием и его ремеслом. Ни денег, ни каких-либо записей в башне не нашлось, только сундуки с сухими листьями, стол с колченогим табуретом и десяток откормленных крыс. Крыс перебили, остальное сожгли, и Закеша снова вселился в узилище. Судя по его виду, нынешним утром он был готов с великой радостью жечь, рубить и вешать.

По другую сторону площади, перед таверной «У отрубленной головы», у лавок и подворья виноторговца, сидела на скамейках знать, графы и бароны с разодетыми в шелка женами. Кавалеры пили мальвазию и ром, дамы угощались пряниками и фруктами в меду, юные рыцари гордо опирались на мечи, девицы поглядывали на них с интересом и весело щебетали. Самые почетные гости разместились на втором этаже ратуши; из окон выглядывали эльфы в развевающихся шарфах, а балкон занял посланец нехайского князя со свитой, благородными дамами и мужами в парадных доспехах. Внизу, у широких дверей ратуши, стояла троица гномов с Северных гор, лохматые типы в серых кафтанах и сапогах с отворотами. Приближаться к ним опасались – уж больно свирепый вид был у этих невысоких крепышей.

– Начнем, сир Ардалион, – сказал Клим, оглядев площадь.

В одном из окон напротив сияли алмазы и золотые волосы Дезидерады, и его сердце на миг замерло: кажется, красавица-эльфийка улыбалась ему. Нехайцы глядели на короля с балкона без большой приязни, волосатые рожи гномов были непроницаемы. Но народ, собравшийся на площади, приветствовал владыку с радостью – в воздух летели шапки и шляпы, толпа бурлила, слышались выкрики, пока резкий звук горнов не призвал к тишине.

– Король судит и карает! Слушайте короля! – громко произнес Ардалион. Его сильный, звучный голос раскатился над толпой, затем ударили барабаны, и люди смолкли. Выждав недолгое время, судья спросил: – С чего начнем, твое величество? С легких вин или с тяжелых?

Клим покосился на лист пергамента, который держал перед ним скоморох, там были обозначены девять призванных на суд и совершенные ими проступки. Где-то в середине списка числился Каврай из Вайдан-Бугра, лютнист и певец. Он ткнул в это имя пальцем.

– С певца, Ардалион. Большой вины я тут не нахожу, только мелкий обман трудящихся масс.

Сержанты городской стражи привели Каврая. Это был упитанный мужичок лет сорока, с одутловатой физиономией и бегающими глазками. За его спиной висела лютня.

– Тебя, артист, обвиняют в мошенстве, – молвил Клим. – Ты ходишь на свадьбы и пиры, собираешь деньги, а поешь и играешь плохо. И, по свидетельству очевидцев, тексты старинных баллад известны тебе не очень хорошо, а это классика, и тут отсебятина недопустима. Вот, к примеру, пел ты про любовь Данфиса и Хтои и назвал Хтою грудастой вместо полногрудой… Что скажешь в свое оправдание?

Каврай рухнул на колени.

– Навет и ложь, государь! Происки врагов и конкурентов! Я пою как соловей и так играю, что деревья пускаются в пляс! А что до грудастой, так это лучше ложится в размер, чем полногрудая. Изволишь ли меня послушать, твое величество?

– Валяй.

С минуту Клим внимал визгам, воплям и треньканью, потом произнес:

– Такой талант нужно душить во младенчестве. Оглашаю приговор: ты свободен, артист, ходи, играй и пой, где хочешь. Но я дозволяю зрителям, если будут недовольны, забрасывать тебя тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Это все!

Пергамент заколыхался в руках Црыма.

– Что-то ты добр, величество, – с неодобрением прошептал шут. – Я бы такого певца отправил сортиры чистить. Позор нашего цеха!

– Искусство должно быть свободным, – ответил Клим. – Нет столь дурного артиста, который не нашел бы себе недоумка-зрителя. Для прочей публики есть яйца и помидоры.

– Король сказал! – выкрикнул сир Ардалион, и четверо герольдов повторили эти слова в четырех концах площади. Стражи потащили Каврая к улице, что вела на юг, к городским воротам, и вытолкнули вон.

– Теперь Бахара, шулера, – велел Клим.

Бахару было не больше тридцати. Наружность приятная, располагающая, щеголеватая одежда и невинный взгляд. Если что и внушало подозрение, так только руки с длинными гибкими пальцами; пальцы непрестанно двигались, подрагивали, шевелились, будто Бахар играл на незримой гармошке.

– Ты жулик. – Клим разглядывал парня с нескрываемым отвращением. – Ты играл в кости в «Золотом шердане», в «Кривом колесе» и других кабаках и всегда выигрывал, пока тебя не поймали. Ручки ловкие, глазки быстрые, кости фальшивые… Признаешь свою вину?

– Да, владыка, – повесив голову, Бахар состроил грустную мину. – Но что мне делать, государь? Это как недуг – как увижу кости, не могу удержаться!

– Болезнь, значит… Ну так я тебя вылечу, – молвил Клим. – Подойти ко мне и встань на колени.

Он возложил руку на темя Бахара. Он знал, что делает, хотя не смог бы объяснить, откуда пришло это знание; королевская магия была сродни искусству и точным расчетам не поддавалась. Секунду-другую он размышлял о наказаниях, что подходили к случаю, потом усмехнулся и наложил заклятие.

– Иди, Бахар. Иди и помни: как увидишь игральные кости, случится с тобой неприятность.

– Какая, государь? – Парень дрожал от страха, глаза его округлились. – Я умру?

– Нет. Ничего плохого, если добежишь до нужника. А не успеешь, наложишь в штаны. – Клим махнул стражникам. – Отпустите его! Следующий Герган, совратитель девиц.

Этого он велел вымазать дегтем, вывалять в перьях, привязать к шесту и носить по улицам с рассвета до заката. После наказания отправить на юг, в солеварни, вместе с двумя воришками и купчихой, отравившей мужа. Затем под топор лег уличенный в убийстве разбойник, а следующим расстался с головой барон Перкус диц Тухта, грабивший купцов на Северном тракте. Свершая казнь, мастер Закеша порадовал публику высоким искусством – обе шеи перерубил единым махом и с такой ловкостью, что головы точно попали в корзину.

Так, без суеты и спешки, добрались до конца списка осужденных, и наконец сир Ардалион объявил:

– Девица Терине из селения Плохая Погода, что лежит в Подгорье рядом с Гибельной тропой. Одержима демоном, убила двух детей, коих пыталась сожрать. Когда ее схватили, отгрызла палец стражнику. Пойдет на костер, если его величество не рассудит иначе.

Привели Терине, юную девушку лет восемнадцати, закованную в цепи. Лицо ее казалось жутким – искривленный рот, ощеренные зубы, выпученные глаза, в которых Клим не заметил ни искры разума. Тело девушки конвульсивно подергивалось, скрюченные пальцы рвали остаток одежды; она была почти нагая, клочья платья перепачканы кровью и грязью. Стражи бросили ее к ногам короля, и она тут же вцепилась зубами в его сапог.

Клим наклонился, обхватил ладонями ее виски и запрокинул голову. Девушка застыла. Налетевший ветер трепал ее рыжие волосы.

– Снимите цепи, – приказал он. – Терине, ты меня слышишь? Понимаешь, что я говорю?

– Да-а-а… – Звук был гулкий, будто со дна колодца, совсем не похожий на голос юной девушки. – Убери-и руки-и, ни-иззяк… Это мое-е тело-о, моя-а плоть… Убери-и, человечишка-а, иначе-е…

– А вот не уберу, – сказал Клим, уставившись в безумные глаза. – Не прячься, любезный мой, не прячься. Хочу посмотреть, что ты за паразит.

Через мгновение он словно бы погрузился в дремлющий мозг Терине. Там затаилась какая-то тварь, червь, свернувшийся в кольцо, или паук с множеством гибких щупалец. Вряд ли это видение походило на реальность – скорее, то был ментальный образ зла, овладевшего человеком, некий символ, ниспосланный целителю. Но сейчас такие мысли Клима не занимали; пробормотав: «Вот где ты, сволочь!», он нанес удар.

Из уст девушки вырвался вопль. Звук был страшный, мощный, как тревожная сирена, полный ненависти и угрозы. Люди на площади, мгновение назад следившие с любопытством, как король изгоняет демона, в ужасе замерли; казалось, что в небе, затмив солнце, распахнулись два чудовищных крыла, а к земле тянется пасть, извергающая пламя. Краем сознания Клим уловил чей-то вскрик: «Берегись! Это интари!» – но он был слишком занят. Он сцепился в смертельной схватке с какой-то злобной сущностью, желавшей проникнуть в его тело и разум. Он душил эту тварь, чувствуя, как она оплетает его ментальными нитями, он уже не видел ни Терине, ни окружающей его толпы, ни зданий, ни окон ратуши с лицами эльфов. Демон, затаившийся в девушке, пытался овладеть им.

– Не возьмешь! – проревел Клим, содрогаясь. – Не возьмешь, гадина!

Он сильнее сжал мысленные клещи. Тварь слабела, издыхала, и теперь из горла Терине доносился не грозный вопль, а хрип. Ладони Клима по-прежнему были на ее висках, и хотя девушку освободили от цепей, она не могла пошевелиться. Черты ее постепенно делались мягче, спокойнее; рот уже не кривился, глаза не вылезали из орбит, сгладились жилы на шее. Вероятно, ее язык уже не подчинялся демону; тот не мог говорить, однако Клим уловил его мысль: «Ты поплатишься, низзяк! Поплатишься, убийца!»

– Сдохни, чмо!

Ему показалось, будто хрустнула сухая ветвь. Терине глубоко вздохнула, ее взгляд стал осмысленным, как если бы она вернулась к яви после беспробудного сна. Девушка посмотрела на свои лохмотья, затем подняла взгляд к Климу, всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Похоже, она была перепугана до смерти.

– Где я? Почему я здесь? Кто ты, мой господин?

– Ты в столице, а я – твой король. – Клим вытер испарину и в изнеможении откинулся на спинку кресла. – Вина мне! И ей тоже!

Он выпил чашу, поданную Омривалем, и опять склонился к девушке. Она плакала, размазывая по лицу грязь и слезы.

– Пей! Я знаю, что ты Терине из деревни Плохая Погода, а больше ничего. Где твой дом? И что с тобой случилось?

Она сделала несколько глотков.

– Меня послали к дракону. Такой в Подгорье обычай, государь. Мы живем на востоке, рядом с Огнедышащими горами, и платим дань… дань невинными девицами. Если не платить, он прилетит и сожжет всех…

– Дальше! – приказал Клим.

– Я пришла в его пещеру. Я думала, он меня съест, но он только смотрел на меня… долго смотрел. Это было так страшно, мой господин! Потом он уснул, и я убежала, – Терине развела руками. – Это все, повелитель, больше я ничего не помню.

– Загадочная история, – молвил Клим и поднялся. Вино подбодрило его, ноги больше не дрожали, пот на лбу высох. Громким голосом он произнес: – Люди, эта девушка стала жертвой демона, но я его убил. Объявляю ее невиновной! Пострадавшим от демона будет оказана помощь. На сегодня все. Расходитесь!

Он направился в глубину храма, в Святилище Молитв, где ярко пылали свечи и курились благовонные дымы. За его спиной сир Ардалион выкрикнул: «Король сказал!» – и возглас судьи повторили герольды. Клим ощущал лишь безмерную усталость, проклятая тварь измотала его вконец. Он дал себе слово, что разберется с демоном, выяснит, откуда взялась эта тварь и как проникла в сознание девушки. Разберется! И с демоном, и с драконом!

– Наш король! – донеслось с площади. – Наш заступник! Истинный король!

Его окружили священники Благого.

– Это была тяжелая битва, сир, – произнес один из них. – Тяжелая и опасная.

– Ты устал, повелитель, – добавил другой. – Борьба с демонами отнимает силы.

– Не хочешь ли прилечь и отдохнуть? – спросил третий.

Клим покачал головой.

– Нет, благодарю. Я вернусь к себе, когда народ покинет площадь. – Он огляделся, пытаясь отыскать знакомое лицо. – Омриваль! Ты здесь, Омриваль?

– К услугам твоей милости.

– Позаботься об этой девушке. Пусть ее доставят в замок, накормят и дадут одежду. Я должен расспросить ее – что сотворил с нею дракон и как она попала в столицу. Ведь до гор не близко!

– Восемь дней на быстром коне, – сообщил оруженосец. – Не тревожься о девице, государь, я все сделаю.

Омриваль исчез, но вместо него появился шут и цыкнул на священников:

– Что стоите, отцы? Мигом за водой, чтобы король мог умыться! И чем-нибудь прысните на него, чтобы запах был приятный. Его труды сегодня еще не кончились!

– Ты уверен? – поинтересовался Клим. – Я полагаю, нас ждет обед и танцы красоток из дворцовой труппы. Ну, возможно, я подпишу пару грамот и благодарственный адрес сиру Ардалиону. Как-никак судейское мероприятие прошло отлично.

– Увы, величество! Придется отложить обед и пляски. – Црым потер нос и кивнул в сторону выхода. – Там тебя ждут. Можно сказать, прямо домогаются.

– Кто?

Климу поднесли кувшины с водой и таз. Сунув корону шуту и расстегнув камзол, он начал умываться.

– Как кто? Само собой, эльфы с принцессой-красоткой. Еще нехайцы, племяш их князя Лавруха бен Шмер, а при нем – рыцари и дамы. Ну и гномы, конечно. Желают видеть тебя и выразить свое почтение и восхищение. Храм оцеплен стражей, так сир Ардалион спрашивает, пускать их или не пускать.

Обреченно вздохнув, Клим вытер лицо и нахлобучил корону.

– Пускать, разумеется. Ни к чему нам дипломатические скандалы.

Он направился к выходу. Смотреть уже было нечего, площадь опустела, и лишь у лавок и кабаков толпился народ. Но на широких ступенях храма царило оживление: щебетали и пересмеивались эльфы, набросившие ради благопристойности плащи, гудели басистые голоса нехайских рыцарей, туда-сюда сновали герольды и слуги, разносившие вино, слышался шорох одежд и звон кольчуг, и только гномы, собравшись кучкой у стены, хранили сосредоточенное молчание.

– Король! – выкрикнул сир Ардалион, завидев Клима. – Приветствуйте короля!

Послы преклонили колени. У эльфов это получилось гораздо изящнее, чем у нехайцев; что до гномов, те лишь тряхнули лохматыми головами и притопнули.

– Государь, прими мои поздравления, – раздался нежный голосок Дезидерады. – Ты исцелил интари… Это всегда считалось невозможным!

Она выступила вперед из толпы эльфов. Ее зеленые глаза, таинственные и чарующие, смотрели на Клима с восхищением.

– Кто такие интари, моя прекрасная госпожа? – спросил он.

– Те люди или эльфы, кто побывал у дракона, но смог убежать от него. Они безумны, не понимают, куда идут и что творят, и встречаться с ними опасно. При попытке вылечить их сам целитель может сделаться интари. Но ты…

Прервав ее, раздался грохот – рыцари нехайцев ударили о кирасы рукоятями мечей. Клим заметил, что обе группы посланников не обменялись ни словом, ни жестом и стоят не смешиваясь – люди отдельно и эльфы отдельно. Это нежелание замечать друг друга подчеркивалось тем, что нехайцам подавали крепкую брагу, а эльфам – мальвазию. То и другое разносили служители из таверны «У отрубленной головы».

– Женщины склонны предаваться восторгам, но только мужчина-воин может оценить победу, хоть схватка была незримой, – промолвил нехайский рыцарь в серебряных доспехах. Он гордо приосанился и продолжил: – Принц Лавр бен Шмер, племянник великого князя Шмера Нехайского! К твоим услугам, государь.

Клим уставился на принца. Мужчина примерно его лет, высокий и стройный, с горделивым выражением лица и повелительными жестами. У него была внешность поэта: черные горящие глаза, черные локоны до плеч, капризно изогнутые губы и нос с благородной горбинкой. Ничего не скажешь, красавец! «И, несомненно, сердцеед», – решил Клим, а вслух произнес:

– В другой раз, любезный принц, советую не прерывать даму, когда она беседует со мной. Иначе нехайцы могут лишиться последних остатков моего благоволения.

Бровь принца дернулась, глаза вспыхнули – похоже, сказанное королем привело его в ярость, но Лавр постарался совладать с собой. Медленно, с расстановкой, он сказал:

– Если владыке Хай Бории столь приятны голоса дам, позволь представить мою кузину Дрейзе бен Шмер, дочь великого князя и наследницу трона.

Нехайские рыцари посторонились, и Клим увидел деву с темными, как ночь, очами. Сердце его стукнуло и забилось чаще. Знакомый облик – эта смуглая черноволосая красавица уже являлась ему в зеркале! Несомненно, то была девушка его мечты за номером два: губы словно лепестки тюльпана, взор страстный, обещающий, в ушах – рубиновые серьги, на шее – ожерелье, тоже с багряными камнями. Казалось, энергия переполняет ее; она шла летящим балетным шагом, и каблучки ее туфель отстукивали танец с саблями Хачатуряна.

– Ее сватали за короля Рипеля, – прошептал в ухо Климу сир Ардалион. – Хороша! Ах, хороша! Но говорят, что нрав склочный.

Дрейзе склонилась в реверансе.

– Счастлива лицезреть тебя, мой король.

Пока еще не твой, подумал Клим, вслушиваясь в звук ее голоса, сочного контральто. Внезапно он заметил, что Дрейзе кланяется ему, но смотрит на эльфийскую принцессу. В свой черед Дезидерада окинула смуглую красавицу пренебрежительным взором. Приязни в этих взглядах было не больше, чем тепла в ледяной Антарктиде.

– Кажется, эта женщина из какой-то крохотной страны к западу от Хай Бории? – молвила эльфийка. – Дочь барона и твоя подданная, государь?

Глаза Дрейзе метнули молнии.

– Я принцесса и дочь великого князя Нехайского! – прошипела она. – И моя страна столь велика, что в ней найдутся десять городов с каменными домами! Так что я выросла в чертогах дворца, а не в лесном овраге, под кустом чертополоха!

– В Эльфийских лесах нет ни оврагов, ни чертополоха, – раздалось в ответ. – Наши чертоги – живые деревья, королевские дубы, огромные и вечнозеленые. Я думаю, что в дупле любого из них поместится весь твой дворец, а на поляне под ним – вся твоя страна. – Дезидерада пренебрежительно усмехнулась. – Хотя об этом даже страшно подумать – мы не засоряем лес мусором и грязью.

– Конечно, если вы мочитесь в ладошку и едите собственные нечистоты, – отпарировала Дрейзе. – Что вполне возможно – ведь вы нелюдь!

Эльфийка осталась невозмутимой.

– Нелюдь? Кажется, король так не считает. – Для большего эффекта она взмахнула своими длинными ресницами. – Ты, называющая себя принцессой, глупа и даже не знаешь, что нелюдь не брачуется с человеком. А я могу подарить королю сына.

– И на трон Хай Бории сядет эльфийский ублюдок! – яростно выкрикнула Дрейзе. Она шагнула к Дезидераде, протягивая к ее волосам руки с растопыренными пальцами. – Не бывать этому! Слышишь, нелюдь, не бывать!

Эльфы зароптали, вытаскивая из-под своих воздушных накидок кинжалы и дротики с трехгранными остриями, нехайцы схватились за мечи.

– Брек, барышни, брек! – багровея, рявкнул Клим. – Напомню, что вы в моей столице, на ступенях храма Благого Господа! Здесь не место для женских ссор! – Он повернулся к нехайским рыцарям. – Руки прочь от клинков! Вы оскорбляете меня! Стража, окружить их, пока дело до драки не дошло!

Подбежали латники, вклинились между посланцами с запада и с востока, взяли нехайцев в кольцо, наставили алебарды. Вся дипломатия к черту! – с досадой подумал Клим. Вот проклятые бабы!

Дук Джангалеадзо коснулся лезвия алебарды.

– Это лишнее, мой господин. Никто из нас не хотел оскорбить твое величество.

– Никто, – подтвердил Лавр бен Шмер, убирая ладонь с рукояти меча. – Мы немного погорячились. Но, государь, первыми ты принял эльфов, а не нас, и это обидно. Нам не отвели покоев во дворце, как бывало всегда, и ты не назначил нам аудиенции. А ведь я привез тебе дорогой подарок от великого князя. Даже два подарка!

Гномы разом притопнули, поклонились, и самый старый, с бородой до колен, пробасил:

– И у нас найдется чем оделить государя! Найдется, господа хорошие, не сумлевайтесь!

– Раз так, жду вас на следующий день поутру, – молвил Клим. – А ты, принц, можешь перебираться во дворец вместе со своими людьми. Как устроишься, приходи ко мне – скажем, завтра в полдень.

Лавр молча поклонился. Нехайцам подвели лошадей, и принц подставил колено кузине, помогая забраться в седло. Усевшись, Дрейзе повернула голову к эльфийке, и взгляды девушек скрестились, точно лазерные мечи джедаев. На миг Климу почудилось, что этот незримый поединок завершится фонтанами искр.

– Стерва!.. – прошипела сквозь зубы нехайская принцесса.

В ответ Дезидерада послала ей презрительную усмешку.

– Я знаю, почему ты здесь, женщина с запада. Я вижу тебя насквозь, – раздалось звонкое сопрано эльфийки. – Но, как говорят в моем народе, не каждая птица может свить гнездо на королевском дубе.

Дрейзе фыркнула и поскакала через площадь, а за нею – принц со свитой нехайских рыцарей. До их постоялого двора было недалеко, сотня-другая шагов, но, кажется, ходить пешком нехайцы не любили. Клим поглядел им вслед, пробормотал: «Казак и в сортир на коне ездит» – и забрался на своего жеребца.

Дезидерада расположилась в паланкине, восемь эльфов подняли его и неторопливо зашагали к Королевскому проезду. Клим ехал рядом. За носилками принцессы пестрой щебечущей толпой потянулись эльфы, короля сопровождал эскорт воинов и герольдов. Занавеси паланкина были раздвинуты, и он мог любоваться прелестным лицом златовласой красавицы, ее грудью, ножками в маленьких сандалиях и всем остальным. Шарфики мало что скрывали.

– Ты выполнил свой долг, – сказала она, одарив Клима взглядом зеленых загадочных глаз. – Суд закончен, а солнце еще не село. Будь гостем в моем чертоге, государь. Возможно, он не столь огромен, как дворец, которым хвасталась эта нехайская дева, но чертополох в нем точно не растет. Если желаешь, я покажу тебе всякие чудеса, изваяния сказочных тварей, картины, шитые шелком и золотом, покажу единорогов и птицу симург в алом оперении. Ты сядешь за стол в палате трапез, попробуешь наших яств. – Ее голос упал до шепота. – И я налью тебе меда в хрустальный кубок… пьянящего эльфийского меда…

И правда, день еще не кончился, так что ж не заглянуть к ней, подумал Клим. Он проголодался и был совсем не прочь отобедать в приятной компании – куда более приятной, чем его сановники, шут Црым и королевский кордебалет.

Кивнув, он произнес:

– Я не настаиваю на птицах и единорогах, принцесса, мне хватит обеда в твоем обществе. Благодарю за приглашение.

Они остановились у врат эльфийского особняка. Дом был небольшим, одноэтажным, с остроконечной черепичной крышей и окнами, забранными цветными стеклами в узорном переплете. Оставалось удивляться, как размещаются в нем сорок эльфов, единороги да еще и птица симург. Дезидерада покинула носилки, Клим тоже спрыгнул с коня и вдруг почувствовал, как чье-то дыхание греет ему затылок.

– Не оборачивайся, государь, не отвечай и ничего не спрашивай, – прошептал ему в ухо сир Ардалион. – Вижу, ты собрался посетить нашу очаровательную гостью. Заклинаю тебя – не пей мед из ее рук и не ложись с ней в постель.

Тоже мне, поборник нравственности! – размышлял Клим, шагая к дому рука об руку с принцессой. Не пей и не ложись… Можно подумать, Ардалион имеет опыт в шашнях с эльфийками и вообще с прекрасным полом. Старый холостяк, полено сухое, пень бесплодный! Хотя, с другой стороны, такие вот холостяки – самые что ни на есть специалисты…

Решив действовать по обстоятельствам, он перешагнул порог эльфийского особняка. Анфилада просторных роскошных залов открылась ему. Колонны или живые деревья, чьи кроны в цветах и зелени скрывали потолок; стены цветного мрамора, по которым вьется лоза с гроздьями ягод; чудесные статуэтки из яшмы и полупрозрачного нефрита, сиявшего теплым внутренним огнем; фонтаны и водопад в дальнем углу – его струи стекали в бассейн, огражденный заросшими мхом камнями. Эльфы, мужчины и женщины, рассыпались в стороны и исчезли, словно растворившись среди деревьев-колонн, и Клим с Дезидерадой остались в одиночестве. Минута проходила за минутой, Клим молчал, эльфийка глядела на него в ожидании. Наконец она промолвила:

– Кажется, государь, ты не удивлен.

– Удивлен. Такие огромные залы в небольшом домике… Эльфийское волшебство, я полагаю?

– Да. А остальное? – Она повела рукой, охватив цветущие деревья и лозу, статуи, водопад и фонтаны.

– Красиво. Очень красиво.

Дезидерада вздохнула:

– Вежливый ответ. Ты уже видел что-то подобное?

– Случалось, принцесса. Дворцы, сады, музеи, огромные здания, подземные залы, где по тоннелям движутся экипажи без лошадей… Да, я все это видел.

Теперь она смотрела на Клима с изумлением и какой-то робостью.

– До нас дошел слух… Слух, что в Хай Бории новый король и что он не из этого мира. Это правда, мой господин?

– Правда.

– И тот мир… твой мир не похож на наш?

– Ничего общего, моя красавица. Ни гномов, ни драконов, ни вампиров, ни…

Клим смолк, но Дезидерада продолжила:

– Ни эльфов, да? Но, наверное, этот мир прекрасен, если, как ты говоришь, в нем столько чудес.

– В своем роде, – буркнул Клим, вспоминая давку в метро и забитые машинами улицы.

Они присели к столу около журчащего водопада. Из-за колонн появились девушки-эльфийки с подносами и кувшинами, и соблазнительные ароматы защекотали ноздри Клима. Блюдо перед ним было наполнено поджаристыми шариками в коричневатом соусе. Он подцепил один двузубой вилкой, принюхался и спросил:

– Мясо?

– Плоды мясного дерева. Мы не едим животных и птиц, мой господин.

Некоторое время он жевал – молча, сосредоточенно, наслаждаясь вкусом незнакомых блюд и одобрительно кивая. Похоже, эльфы были отличными кулинарами. Дезидерада чуть прикоснулась к еде – смотрела на него и тихо шептала девушкам, чтобы несли то или это.

Наконец Клим отодвинул тарелку из чеканного серебра.

– Благодарю, я сыт. Все было очень вкусно. – Ему показалось, что водяные струи, падавшие в бассейн, наигрывают уже знакомую мелодию «Волшебной флейты». Дезидерада по-прежнему смотрела на него, ее лицо порозовело, зрачки зеленых глаз расширились. – Хочешь что-то узнать? – спросил Клим. – Про меня и мою реальность?

– Да, государь, хочу. Ты когда-нибудь убивал – там, в твоем мире?

– Странный вопрос, моя прекрасная синьора, странный и откровенный… Он имеет отношение к процентам по займу? К дракону, я имею в виду? Сомневаешься, что с ним разделаюсь?

– Этот древний дракон – страшная тварь. – Эльфийка невольно содрогнулась. – Страшная и таинственная. Никто не ведает, как размножаются драконы и почему у них такая тяга к золоту. Не хотелось бы мне, чтобы ты погиб, сражаясь с этим чудищем! Ни людям, ни эльфам с ним не совладать.

– Конечно, не помешали бы огневая поддержка и танковый батальон, но я попробую справиться, – заметил Клим. – Убивать драконов мне не приходилось, но куда деваться? Когда-нибудь надо начинать.

Глаза Дезидерады расширились еще больше. Она буквально пожирала Клима взглядом.

– Там, на площади… – прошептала она. – На площади, когда ты сражался с демоном… В этот миг я убедилась в твоей силе. А теперь я вижу, что ты человек отчаянной храбрости. Я не хочу, чтобы дракон убил тебя, и освобождаю от обещания – от процентов по займу, как ты сказал.

– Не получится, моя милосердная. – Клим вытянул ноги и откинулся на спинку кресла. – Дело не в процентах, а в том, что драконы требуют дань и похищают людей. Эта девица Терине, без вины виноватая… Что сотворил с нею дракон? Я должен знать и должен защитить свой народ.

– Разве недостаточно, что ты ее исцелил? – промолвила Дезидерада. – Я принцесса эльфов и вижу то, что недоступно человеку. Теперь эта девушка чиста… – Помедлив, она добавила: – В отличие от другой, от нехайки, которую хотят навязать тебе в жены.

Климу почудилось, что мелодия «Волшебной флейты» стала более вкрадчивой. Он стиснул подлокотники кресла и впился в принцессу взглядом.

– Что ты имеешь в виду? Говори!

– Не думай, будто я желаю опорочить соперницу, – сказала принцесса, опять порозовев. – Но она – товар не первой свежести. Как говорят у вас, людей, девица непраздна. Я увидела, увидела! Месяц или около того… очень, очень малый срок. Если станет королевой и ты дождешься наследника, никто не заподозрит. – Она придвинулась ближе к Климу – так, что он ощутил аромат ее дыхания. Ресницы эльфийки трепетали, губы манили, под тонким шарфиком напряглись розовые соски. – Выпьем за нас, мой король, – прошептала она, протягивая кубок с золотистым медом. – Выпьем, и я признаюсь тебе, скажу нечто, что тебя обрадует – такое, что сделает нерушимым союз наших народов…

Вот оно! – мелькнула внезапная мысль. Вот великий дар эльфов, о котором предупреждал маг Дитбольд. Союз, супружеский союз с этой эльфийской красавицей! Кажется, она считает, что я буду в восторге, подумал Клим.

Приняв кубок, он поднес сосуд к губам, помедлил секунду и опустил на стол. «Заклинаю, не пей мед из ее рук и не ложись с ней в постель!» – звучало в его голове. Кажется, сир Ардалион знал, о чем говорит.

– Прости, но пить я не буду – мед слишком крепок, а у меня еще дела. – Клим с нарочитым сожалением пожал плечами. – Такая тоска подписывать бумаги… Однако рука не должна дрожать, чтоб не возникло сомнений – это подпись короля.

Мелодию «Волшебной флейты» Моцарта сменил «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Дезидерада разочарованно вздохнула и отодвинулась, взор ее был полон печали. Сейчас она походила на розу, потерявшую свой первый лепесток.

– Мы еще выпьем, – обнадежил ее Клим. – Сир Астрофель, смотритель моего дворца, требует, чтобы гостей почтили пирами и балами. Королевская охота тоже не исключается – на кабанов или там на кроликов… Так что мы еще выпьем!

– Не сомневаюсь, – промолвила Дезидерада, и в ее голосе он снова уловил нотку разочарования. – Ты будешь пить со мной и с другими гостями, но не все из них желают тебе добра. Я хочу сделать тебе подарок, очень полезный в эти дни, да и в другие тоже.

Она что-то шепнула девушке-эльфийке, и та, исчезнув на минуту, вернулась с кубком – длинным, витым, оправленным в серебро. Ножки у кубка не было, он заканчивался острием, и желтоватый материал, из которого его изготовили, выглядел полупрозрачным.

– Что это? – спросил Клим, разглядывая странную вещицу.

– Рог единорога, государь. Носи его с собой, пей из него, и враги не смогут подсыпать тебе яда.

– Благодарю, принцесса. – Клим встал и отвесил поклон. – А сейчас я вынужден тебя покинуть. Более не могу наслаждаться твоим обществом – государственные дела, сама понимаешь…

На улице его ждали судья Ардалион с герольдами, полдюжины гвардейцев и два брата-рыцаря, сир Персен Смертоносный и сир Верваг Суровый. К вечеру собрался дождь, и люди укрылись под широкими кожаными плащами, натянув поверх шлемов и шляп капюшоны. Такой же плащ набросили Климу на плечи.

Он устроился в седле, и кавалькада двинулась по Королевскому проезду. Когда домик эльфов скрыла завеса дождя, Ардалион промолвил:

– Медом от твоего величества не пахнет.

– Не пахнет, – согласился Клим. – Я привык доверять разумным советам, особенно по части женщин и выпивки. – Он покосился на судью и добавил: – Кажется, об эльфийских барышнях ты хорошо осведомлен. Откуда, сир? Не хочешь поделиться?

Ардалион понурился:

– Это личное, государь.

– Не из любопытства спрашиваю, а по государственной нужде. Эльфы у нас в гостях, и я должен знать, чего опасаться. Дитбольд сказал мне, что они не коварны, но очень умны – у них одна мысль вслух, другая на языке, а третья в голове. Что за третья мысль? Почему их принцесса меня завлекает? На штурм лихо пошла, прямо как танк! А с какой целью? Я должен знать, и ты, сир Ардалион, мне в этом поможешь.

Глава герольдов долго молчал, потом произнес тихим голосом:

– Хочешь послушать сейчас, твое величество? Повесть об ошибках юности и бедственной моей судьбе?

– Сейчас мы переоденемся в сухое, выпьем подогретого вина и отдохнем, – сказал Клим. – Как-нибудь в другой раз потолкуем. Придешь ко мне, все расскажешь, а я отпущу тебе грехи юности.

В королевских покоях его поджидали оруженосец и шут. Црым дул пиво из кувшина, Омриваль стоял у окна, глядел, как конюхи расседлывают лошадей и ведут их в конюшню. Услышав шаги короля, он обернулся.

– Девицу Терине я привез в замок, твое величество. Как ты приказал, велел служанкам вымыть ее, накормить и одеть прилично. Думаю, она уже спит. Разбудить?

– Не нужно, пусть отдыхает. Пригляди за нею, Валентин, и выслушай все, что она захочет поведать. На днях я сам ее расспрошу – о пещере дракона, о дороге к ней и о том, как выглядит этот гаденыш. А сейчас идите. Оба свободны!

Но Омриваль не сдвинулся с места.

– Хочу кое-что рассказать, мой господин. Нечто странное.

– Я слушаю.

– Когда я вез девицу в замок, я встретил брата Джакуса. Он стоял на углу Королевского проезда.

– И что?

– Он не смотрел на меня, хотя прежде… Ну, это не важно. Не смотрел, потому что уставился на девицу. Во все глаза!

Скоморох поднял кувшин, вылил в рот остатки пива и сочно рыгнул.

– Дурачок ты, Омриваль! Подумаешь, уставился! Что тут странного? Пришел он поглазеть на королевский суд и казни, увидел девицу, а она прехорошенькая… стала такой, как величество мерзость из нее изгнал. Понравилась ему, решил еще раз глянуть… Я тебе уже толковал, ничего нет странного. А ты опять за свое!

Омриваль упрямо стиснул кулачки.

– Я хотел рассказать государю, и я рассказал. Нечего делать из меня глупца!

– Ну, не сердись, не сердись… Пойдем, пока величество пинками нас не проводил. Денек у него тяжелый выдался. Что ему до твоего братца?

Они двинулись к выходу, и Клим расслышал, как скоморох бормочет под нос:

– Судил, карал, лечил, да еще эти скандальные девки, нехайка с эльфийкой… Нелегкий день, что ни говори. А теперь, похоже, король-батюшка решил с драконом сцепиться. Вот дела! Поистине, если захочет Благой наказать, так лишит разума!

Усмехнувшись, Клим направился в опочивальню, велел подать мяса и вина, что было совсем не лишним после эльфийской трапезы. Стемнело, слуги зажгли светильники. Поужинав, он сбросил камзол, зевнул и выглянул в окно. Дождь прекратился, небо очистилось; над башнями замка парили дежурные нетопыри из команды капитана Мамыша. Решив, что поручений для воздушной разведки нет, Клим приблизился к зеркалу, заглянул в его темную глубину и покачал головой. Беседовать со старцем желания не было – наверняка выльет на эльфов кучу помоев. Хотя, как говорили латиняне, кто предупрежден, тот вооружен…

В дальнем углу возникла призрачная тень. Он махнул рукой и буркнул:

– Устал! Сегодня приема нет!

Сел у окна с кубком и стал смотреть на звезды. Две зеленые, яркие и лучистые, напоминали глаза Дезидерады. Может, зря не выпил мед?.. – подумалось ему.

Глава 3

Смуглая леди сонетов

Утром, едва Клим успел позавтракать, заявились гномы. Их провели в кабинет, и там они сопели и топтались с полчаса, пока Бака и Дога облачали короля, пристраивали на голову корону, а на грудь – перевязь с орденами. Наконец Астрофель диц Техеби стукнул жезлом, выкрикнул: «Малая королевская аудиенция!» – и Климу было позволено войти в кабинет. Кроме гномов он застал там скомороха; Црым с видом важного вельможи устроился в кресле и с иронией посматривал на соплеменников. Те, в свой черед, глядели на него, как троица злобных псов на кота-приблудыша. Црым наверняка считался позором гномьего племени.

При виде короля посланцы скинули шляпы и разом топнули правой ногой. Клим топнул в ответ, подошел к креслу, согнал наглеца Црыма и опустился на сиденье. Гномы выстроились перед ним: посередине – тот, что с бородой до колена, по бокам – два его спутника.

– Кайло Киркорыч, старшой, – представился бородач. – А энти – Глузд и Лопата.

– Как их величать по отчеству? – спросил Клим.

– Никак. Молоды для таких величаний – вон, бороды ишшо до пупов не отросли, – молвил старшой. – Потому пристало им делать, что велено, и не вякать.

– Ясно. Тогда ты вякай, Кайло Киркорыч. Чем обязан чести видеть вас?

Старшой фыркнул, извлек из-под полы кафтана увесистую шкатулку и произнес:

– Эльфы да энти гниды с Нехайки тебе небось золото тащут. А что золото? У нас им полы мостят да крыши кроют. Сыщем и подороже презент. Глянь-ка сюды!

Он откинул крышку, и Клима ослепило чистое сияние алмазов. Камни были крупные, с грецкий орех, ограненные с великим искусством; сверкали они так, что ему пришлось прищуриться. Но довольную ухмылку на роже гнома он все же разглядел.

– Как, величество? По нраву ли? Любо тебе?

– Будет любо, когда вы в подданство мое вернетесь и станете дань присылать, – сказал Клим. – Желательно серебром и золотом, поскольку из этих металлов монету чеканят. А камешки эти блескучие можешь себе оставить. Что мне с них? На ожерелья пустить да перстни… Так я побрякушек не ношу.

Кайло Киркорыч увял. Пожевал губами, переглянулся с Глуздом и Лопатой и буркнул:

– Значитца, такое твое последнее слово?

– Значитца, да. Посильный налог и соблюдение законов королевства – само собой, с учетом национальных особенностей. За это могу даровать вам патент на разработку недр и ограниченную автономию.

– Авту… уфту… чего? Не разумею, господин хороший!

– Вот олух! – не выдержал Црым. – Это значит, что ты, хрен облупленный, как был главным в своем гадючнике, так и останешься. А ежели случится какое непотребство, будешь ответ перед величеством держать. Лично и персонально! Ибо величество твой старший брательник и честной государь!

Гномы засопели. Лопата сунул палец в нос, Глузд вцепился в бороду, а Кайло Киркорыч пробасил:

– Уйми своего дармоеда, без него тошно! Я вот что скажу, хоть не слали мы дань, одначе как были к тебе прислонившись, так и остались. Сам размысли, величество: был ты в замятне с орками и за подмогой послал. Так мы кимарей, пьянь голопузую, пустили в свои ущелья. А могли и не пустить!

– Не тем боком вы ко мне прислонились, – сказал Клим. – Теперь я буду решать, кто пройдет через ваши горы, а кого секирой поприветствуют. Стражей своих в каждом ущелье поставлю.

Гномы явно обеспокоились и опять засопели. Потом Глузд вякнул:

– Грамотка, старшой. Грамотка с привилеями.

– Ахти мне! Грамотка, конешно! – спохватился Кайло Киркорыч. – Подтвердишь ли наши привилеи, господин хороший? К примеру, чтоб брать нам пацанов бесхозных в гномьи сыны?

– Каких еще бесхозных? – спросил Клим. – Сирот, что ли?

– Ну да. Подтвердишь? А мы ужо для них расстараемся!

Сзади звякнули бубенцы, и скоморох едва слышно прошептал:

– Откажи, государь. Малолеток в шахтах гноят, таскают они корзины с рудой, никто дольше трех лет не живет. Сам видел!

За окном послышались выкрики, лошадиное ржание, топот копыт и скрип тележных колес. Клим поднялся, выглянул наружу. В ворота замка один за другим въезжали нехайские рыцари, за ними тянулся обоз, и среди фургонов можно было разглядеть возок, украшенный бронзовыми накладками. Нехайцы сошли с коней, принц Лавр приблизился к возку, отворил дверцу, и из нее выпорхнула Дрейзе бен Шмер в алом плаще, отороченном соболями. Они постояли недолго, осматривая замок, его башни, стены и врата. Вид у них был такой, словно все это в скором времени станет их собственностью.

– Принесла нелегкая… – пробормотал Клим и повернулся к гномам. Они в страхе присели – лицо короля было суровым, в глазах сверкала ярость. – Ну и выжиги вы, ребята, ну и прохвосты! Никаких вам грамот на детей! А если кого похитите или с согласия взрослых возьмете, буду считать то тяжким преступлением! – Он задумался на секунду, потом промолвил: – Электрического стула у нас нет, так что будет иная казнь за злодейство: привяжем к паре вороных и протащим вокруг города. Все понятно, господа хорошие?

– Уж куды понятнее! – вякнул Лопата и получил затрещину от старшого.

– Значитца, без привилеев… – разочарованно пробасил Кайло Киркорыч. – А с другим-прочим как же? С посильной данью и энтой, как ее… ухтимомией?

– С этим так, как я сказал.

– Обмыслить надо, господин хоро… то исть государь.

– Обмысли. Можешь не спешить, – произнес Клим и топнул ногой в знак прощания.

Он вышел в зал, где дежурила охрана, распахнул двери и прислушался. За дни, проведенные во дворце, он привык к его звукам – где-то позванивала посуда, смеялись девушки, слышался шелест одежд и бормотание придворных, а временами раздавался громкий голос сира Астрофеля, распекавшего то слуг, то поваров. Но сейчас дворец звучал по-иному: в нижних покоях орали и топали, с грохотом волочили что-то тяжелое, выкрикивали угрозы и сыпали проклятия. В этом шуме тонул голос Астрофеля, казавшийся сейчас неуверенным и слабым; вероятно, он не мог совладать с вторжением наглой орды.

– Нехайцы, – звякнув бубенцами, сообщил шут. – Обычное дело, нехайцы! Подать им самое лучшее, даром и немедленно! Что прикажешь, государь?

– Прикажу не выделываться, – произнес Клим, вернулся в кабинет и велел Омривалю найти сира Карваса Лютого.

Сир Карвас, назначенный по возвращении из похода капитаном дворцовой стражи, занимал в Хай Бории второй по важности армейский пост. Кроме того, он был начальником штаба в военном ведомстве и инспектором пеших и конных гвардейских полков. Дел у него хватало, но Клим не сомневался, что небольшая разминка ему не повредит.

– Кажется, сиру блюстителю с гостями не справиться, совсем его затюкали, – сказал он. – Поможешь?

– Со всем удовольствием, – ощерился Карвас. – Что повелишь, твое величество? Куда девать этих придурков?

– Принцессу с ее дамами и принца – в гостевые покои, рыцарей нехайских – во флигелек, что около конюшни. Будут возражать, хватай самого ершистого и на губу… то есть, я хочу сказать, в подвал. Посидит денек, остынет.

Карвас усмехнулся, поиграл желваками.

– Сделаю, государь. Только братьев-рыцарей кликну. – Он поднял глаза к потолку, коснулся шрама на щеке и предложил: – Может, все-таки турнир устроим? Собьем спесь с нехайских прощелыг?

– Не надо. Еще пришибете кого-нибудь, а такой конфуз нам ни к чему. Другое дело – охота! Молодецкая забава и не столь опасная, как турнир. Что там водится в наших лесах? Есть кабаны и олени?

– Под каждым кустом, государь, – ответил сир Карвас и удалился наводить порядок.

Наступил полдень, и в дверях кабинета возник Астрофель, запыхавшийся и слегка потрепанный. Доложив, что нехайцы размещены и пьют сейчас вино в трапезной, он стукнул жезлом и просипел хриплым голосом:

– Принцесса Дрейзе бен Шмер и принц Лавр Нехайский просят государя об аудиенции. Желаешь ли видеть их, твое величество?

– Запускай, – сказал Клим со вздохом. – Валентин, вели подать вино и сласти. Сюда! – Он хлопнул по бахбуковому столу. – Как на мне сидит корона? Не измялся ли кафтан?

– Все в порядке, государь. Ты неотразим, – с хмурым видом пробормотал оруженосец.

Принц явился в алом камзоле, красных штанах в синюю полоску и остроносых туфлях с золотыми пряжками. На принцессе было пурпурное платье с низким декольте, розовые кружева обрамляли плечи и пышную полунагую грудь, волосы схвачены венцом с рубинами, в ушах – рубиновые серьги. Ожерелье она не надела – вероятно, чтобы не отвлекать внимание от своих прелестей. Их сопровождали две дамы средних лет и усатый рыцарь в доспехах, но без меча – клинок, должно быть, остался у стражей. Усач, тащивший объемистую корзину, накрытую темным сукном, встал подальше от короля, рядом с дверью.

– Вира лахерис, государь! – молвил принц Лавр, чуть склонив голову. Принцесса и ее спутницы сделали реверанс, усатый рыцарь преклонил колено, прижимая корзину к груди.

– Майна хабатис, – ответил Клим, милостиво кивая. – Садитесь, дорогие гости, и угощайтесь. Довольны ли вы своими покоями?

– Вполне, – отозвался принц. – Но рыцарей наших, воинов благородных и заслуженных, поместили рядом с конюшней!

– Ванна, – добавила принцесса, сморщив носик. – Я привыкла мыться в серебряной ванне, а здесь медная!

Клим с минуту размышлял, посматривая на гостей. На красивом лице Лавра застыла холодная усмешка, Дрейзе наклонилась, выставив на обозрение соблазнительные округлости. Ее смуглые щечки порозовели, из-под длинного платья выглядывала ножка в маленьком башмачке.

– На конюшне – боевые скакуны, и рыцарям, столь опытным в воинском деле, лучше жить неподалеку, – наконец произнес Клим. – Что касается ванны, то в замке только одна серебряная – моя. Если это не смутит принцессу, готов ее пожертвовать.

– Не смутит. – Дрейзе кокетливо улыбнулась. – Совсем наоборот! Погружаясь в эту ванну, я буду испытывать блаженство и думать… – Ее улыбка стала еще нежнее. – Ну, государь понимает о чем.

– Надеюсь, мысли эти не потревожат девичьей скромности. – Клим покосился на Омриваля, застывшего у его кресла. Лицо юноши было каменным. – Однако к делу, сир и мадам. Что предлагает мне великий князь Нехайский?

– Прежде всего дары, и вот главный из них. – Принц поклонился в сторону Дрейзе. – Князь шлет тебе свое сокровище, свою дочь, ибо негоже королю быть без королевы. Такой королевы, что не сравнится с нею ни одна красавица в землях востока и запада!

Дрейзе зарделась и скромно опустила глазки. Омриваль что-то прошипел, но едва слышно, а под бахбуковым столом негромко звякнул колокольчик.

– Неожиданное предложение, – заметил Клим. – Надо его обдумать и взвесить. С одной стороны, я слишком юн для брачных уз и еще лет десять не собирался жениться. А с другой – ты прав, принц Лавр, – негоже королю быть без королевы. Однако для такого дела требуется консенсус обеих сторон плюс нежные чувства… Что скажет принцесса Дрейзе?

Она еще сильнее наклонилась, так что ее пышные смуглые груди едва не покинули корсаж.

– Я согласна, государь.

– А что у нас с нежными чувствами?

Голос Дрейзе стал бархатным.

– Признаюсь, повелитель, едва я увидела тебя, как грудь мою пронзила стрела любви. О, это чудное страдание, восхитительная мука! Мы, нехайские девицы, откровенны, чисты и не в силах скрывать свою страсть. И я знаю, я уверена – лишь твои объятия могут умерить жар моей души и пламень сердца! Я мечтаю о том мгновении, когда ты поведешь меня к алтарю в храме Благого… Я готова хоть завтра!

Хорошо поет, подумал Клим, а вслух сказал с озабоченным видом:

– Кажется, с нежными чувствами у нас порядок, но завтра не получится. Вопрос о королевском браке нужно обсудить с советниками, получить благословение святых отцов, выяснить размер приданого и подготовиться к свадьбе. Кроме того, у меня есть обязательства перед эльфами.

Лицо принцессы омрачилось. Принц Лавр грозно нахмурился и стал шарить у пояса, но меча не нашел.

– Обязательства? Какие еще обязательства?

– Должен я убить дракона. Того, что обитает в Подгорье.

Кровь отлила от смуглых щечек Дрейзе. Ее дамы взвизгнули, смачно крякнул рыцарь с корзиной, и только принц Лавр выглядел невозмутимым. Откинув со лба темную прядь, он произнес:

– Тем более стоит поторопиться со свадьбой. Дракон наверняка тебя прикончит, но останется королева и, возможно, наследник.

– Кто кого прикончит, пока неясно, – молвил Клим. – Но на все эти дела необходимо время – месяцев шесть, я полагаю. А там – честным пирком, да за свадебку! Если, конечно, советники не будут против.

Принц и принцесса переглянулись с кислым видом. Лоб Лавра пересекли морщины, Дрейзе в задумчивости стала водить пальчиком правой руки по левой ладошке. Казалось, они размышляют над сложной задачей, изыскивая способ, как бы решить ее побыстрее и половчее.

А эльфийка-то права, товар не первой свежести! – мелькнуло у Клима в голове. Права, и через шесть месяцев, а может, и раньше, ситуация полностью прояснится. Он окинул Дрейзе взглядом с головы до пят, затем уставился на талию девушки, столь тонкую, что ее, казалось, можно охватить ладонями. Можно сейчас, но с природой не поспоришь, подумалось ему. Все изменяется, ничто не исчезает, как говорили латиняне.

Похоже, ничего толкового не пришло гостям на ум. Дрейзе взмахнула пару раз ресницами, провела по губам розовым язычком и опустила очи долу. Лоб Лавра разгладился, и он, повернувшись к усачу с корзиной, поманил его пальцем.

– Несомненно, брак короля требует подготовки, и мы обсудим это позже, – сказал принц. – Но, как упоминалось, есть и второй дар для твоего величества. Слышал я в городе болтовню, что нехайцы-де отложились от королевства, что собрались они на майдане, пошумели и братский союз порушили. Все это ложь и пустые наветы! Мы твой интерес блюдем, государь. Мы, как и прежде, готовы…

Он говорил, а Клим принюхивался к корзине, которая теперь была совсем близко, в двух шагах. От нее тянуло тошнотворным сладковатым запахом, словно лежала там дохлая крыса. Омриваль не выдержал, сморщился и отступил от королевского кресла, а под столом звякнули бубенчики Црыма – видно, смрад пробрал и его.

– Что в ней? – Клим покосился на корзину. – Ну-ка, открывай!

– Если позволишь, пусть принцесса уйдет. Не для женских глаз зрелище, – с усмешкой предложил Лавр.

Дождавшись королевского кивка, Дрейзе встала, присела в книксене и удалилась вместе со своими дамами. Усатый рыцарь по знаку принца сбросил плотную ткань, протянул корзину Климу, и смрад сделался сильнее. Не прикасаясь к ней, он заглянул внутрь. В корзине находились две головы, лежавшие лицами вверх, так что он сразу узнал сира Гаммека бен Санапа, бывшего военного министра и советника Левой Руки. Другая голова, судя по пышным белокурым волосам, принадлежала женщине; черты ее были искажены смертной мукой.

– Павана бен Санап, – прошептал Омриваль над королевским плечом. – Супруга сира Гаммека…

Клим прикусил губу и поднял на принца гневный взгляд.

– Зачем вы это сделали? И почему привезли мне?

По красивому лицу Лавра скользнула тень недоумения.

– Как зачем, государь? Это предатель, сбежавший из твоей страны в надежде получить у нас убежище. Но он просчитался! Мы верны союзу с Хай Борией! Ренегат был казнен вместе с женой, головы их выдержали в вине и меду, так что еще месяц или два всякий их узнает. И я привез их тебе в знак нашего уважения и чистосердечных намерений. Чтобы ты знал: предателей и недругов твоих ждут у нас плаха и топор!

– Он не предатель, – с тяжелым вздохом сказал Клим. – Гаммек был дураком и трусом, но не предателем. Что он мог выдать? Какие секреты? Чушь! – Он снова заглянул в корзину. – И что, по-твоему, я должен делать с этими головами?

– Вздеть на копья и выставить у городских ворот. Чтоб другим неповадно было!

Клим махнул рукой, приказывая убрать от него корзину, откинулся в кресле и закрыл глаза. Нормальный уровень средневекового зверства… – крутилось в голове. Мысль была не его, и он не мог припомнить, где ее слышал или откуда вычитал. Но к ситуации она подходила весьма и весьма.

Обвинить великого князя в убийстве, повесить Лавра, а заодно и всех нехайцев, исключая дам? Усобица с князем обеспечена – тем более что дочь его не станет королевой. Никогда не станет! Усобица может перерасти в войну – разумеется, победоносную! – но это совсем уж плохой вариант. Худой мир лучше доброй ссоры. Княжество нужно взять миром, присоединить и держать крепко.

С другой стороны, казнь Гаммека и его супруги была убийством. Политическим убийством, подлым и беспричинным. Он не мог одобрить это деяние и не мог промолчать. Выразить недовольство? Не тот случай, решил Клим. Недовольство – слова, и шубу из них не сошьешь.

Он поднял веки.

– Омриваль, эти останки отправь в храм Благого. Пусть отпоют и похоронят в освященной земле или в фамильном склепе, если такой имеется. На надгробье высечь надпись: здесь лежат сир Гаммек бен Санап и супруга его Павана, неправедно убиенные в княжестве Нехайском.

Лавр бен Шмер вскочил и с яростным воплем принялся размахивать руками и шарить у пояса.

– Тихо! – рявкнул Клим. – Уж больно, принц, ты горяч! Вот мой приговор: сундуки с добром, что были при себе у Гаммека, вернуть сюда без изъятий. За смерть его налагаю штраф в пятьдесят тысяч золотых – в пользу рода бен Санап и иных претендентов на наследство. Отправь гонца к князю, пусть все пришлет и не забудет о грамоте с извинениями. А до того ты и принцесса будете, как и прежде, моими гостями. Но покидать дворец не разрешаю!

Кулаки принца сжались, лицо побагровело от гнева. Глядя на него с усмешкой, Клим решил, что теперь Лавр похож на поэта, чьи стансы в пух и прах разнес какой-то злобный критик. Не только разнес, но и в душу плюнул и потоптался там грязными сапогами.

Из-под стола, позванивая бубенцами, вылез Црым, взглянул на принца и молвил:

– Что-то гость наш, твое величество, в очень волнительных чувствах… Не вызвать ли парней с алебардами, чтобы проводили?

Скрипнув зубами, Лавр отвесил небрежный поклон.

– Не стоит. Выход я найду сам, без помощи стражи и наглых скоморохов.

Шут, скрестив ноги, уселся на полу, корча рожи вслед принцу и сопровождавшему его рыцарю. Когда они исчезли за дверью, Црым заметил:

– А принцесска-то у них ничего, в теле… Горячая девица, кровь с молоком.

– Ты так считаешь? – пробормотал Клим. – Смугловата, на мой вкус. А смуглые дамы ветрены и коварны, как не раз отмечали классики.

Он поднял глаза к потолку, что-то вспоминая. Вспомнил и произнес с выражением:

Что силою тебя такою наделяет,

Что можешь ты влиять так сильно на меня?

И что меня гнетет и клясться заставляет,

Что лучезарный свет не украшает дня?[3]

– Сильно! – восхитился Црым. – Это чье, величество? Барак Абаламский? Или Криль Песнопевец?

– Это Шекспир, – сказал Клим. – Большой спец по всяким смуглянкам.

– Порока я в том не вижу, – возразил шут. – Другое дело, если о королевской постели речь, без проверки не обойтись. Вдруг девица скорбна животом, ветры пускает, лоном не плодовита или храпит так, что потолок трясется. Об этих предметах надо выведать заранее, дабы не пострадали нежные чувства.

Но Клим покачал головой и произнес опять:

Ни пламя нежных чувств, ни обонянье,

Ни слух, что весь восторг при звуках неземных,

Ни сладострастья пыл, ни трепет ожиданья

Не восстают в виду достоинств всех твоих[4].

– А вот и зря, твое величество! Красотка-то игривая, сама в руки просится. Что ж не учинить королевскую проверку! Выпить с ней эльфийский мед…

Только об этом они и мечтают, подумал Клим, вспоминая предупреждение Дезидерады. Доказывай потом, что ты не верблюд и горбы не твои!

Вслух же он буркнул:

– Хороша Маша, да не наша… Что спешить? Придет время, и найдется королева – не та, так эта. Верно, Валентин?

Но оруженосец фыркнул, подхватил корзину с останками супругов бен Санап и направился к дверям. Его спина, плечи и даже походка выражали крайнюю степень неодобрения.

Через день-другой вспомнилась Климу поговорка из бывшей его реальности: порядок кончается там, где начинается Аэрофлот. Очень она подходила к случаю – само собой, с поправками: покой кончается там, что начинается принцесса Дрейзе.

За серебряной ванной, первым капризом, последовали второй, двадцать второй и двести двадцать второй. Весь дворец и сир Астрофель стояли на ушах, слуги метались по залам с сотней поручений, повара падали в обморок у кипящих кастрюль, служанки рыдали, прячась в темных углах, – нрав у принцессы был горячий, и по щекам она хлестала по любому поводу и с большим искусством. Жаловаться боялись – ходили слухи, что принцесса скоро станет королевой и тогда недовольным мало не покажется. Узнав об этом, Клим велел Ардалиону выяснить, кто такие сплетни распускает, и результат его не удивил: нехайские рыцари и дамы. Если нехайцы и отличались чем от хайборийцев, так это слишком горделивым нравом и склонностью к фантазиям.

В еде у принцессы были особые предпочтения. Хайборийская кухня, да и нехайская тоже, ей решительно не нравились, ни борщ, ни поросенок с кашей, ни бараний бок, ни свиная рулька или там почки в сметане. Не ела она гусей и уток, пирогов и кулебяк, сосисок и колбас, почитая это пищей грубой, недостойной благородной дамы. В Нехайку чаще, чем в Хай Борию, наезжали франкские купцы, и пошла от них мода на лангеты и омлеты, жюльены, трюфели и сыр с плесенью, на который даже смотреть было тошно. Этим принцесса и питалась, а еще готовили ей бризоль из курицы под соусом бешамель, фазанов и перепелов, тушеного угря и другую редкостную рыбу. На десерт подавались муссы, парфе, цукаты и заморский фрукт атанас под сахарной пудрой. Хоть придворные повара были искусники, но с капризами Дрейзе бен Шмер не справлялись, так что пришлось звать на помощь старую гвардию с Королевского проезда, Культыка из «Кривого колеса» и Пшимахо из «Хромого гоблина». Что до экзотических продуктов, то их источником служила лавка купца Варасхия Морехода, торговавшего с франками, свевами да веницейцами. Считая местные товары плюс услуги Культыка и Пшимахо, обходилось все это недешево – золотые «драконы» летели так, что Астрофель хватался за голову.

Лихие рыцари Нехайки были еще одной причиной беспокойства. Посыльный с претензией уже отправился к великому князю, и до получения ответа нехайские гости торчали безвылазно в замке. Правда, франкских соусов и муссов они не требовали, пробавляясь печеной свининой и ягнятиной, окороками, колбасами и студнем, который отлично шел под ром и пиво. Но сила в рыцарях играла, хмель веселил, и застолья их рядом с конюшнями были шумноваты. Случались между ними свары с битьем посуды, взаимным поношением и непременным вызовом на майдан для дуэли. А так как мечи у них были отняты, сходились врукопашную и потчевали друг друга скамейками по ребрам. В иное же время гости хвалились богатым доспехом или конем, дразнили шердана в королевском зверинце, гонялись по двору за служанками и пили до изумления. Но все же утихомирить их было проще, чем принцессу. Сир Карвас приставил к ним сиров Фицера и Олифанта; Фицер Ненасытный пил с гостями на спор и перепивал любого, а Олифант Беспощадный следил за порядком, вразумляя особо непонятливых могучим кулаком.

Вечером третьего дня, считая от вселения нехайцев, доставили Климу хрустальный кувшин с эльфийским золотистым медом, перевязанный шарфом Дезидерады. Нежный и тревожный запах шарфика будто подчеркивал смысл послания: где же ты, мой государь? Почему не приходишь? И если не желаешь пить мед из моих рук, так выпей из этого сосуда… Но Клим коварного меда пить не стал, а вдохнул с мечтательной улыбкой аромат полупрозрачной ткани и решил, что пора бы навестить эльфийку, а до того – поговорить с Ардалионом.

Глава герольдов и судья был во дворце и тотчас явился по королевскому вызову. Клим повел его к хозяйственным строениям, туда, где стояли псарни, конюшни и амбары и где в одном из дальних углов торчала башня чародея. Этот двор, как и весь замок с его укреплениями, чертогами и покоями, преобразился в последние недели: ни луж, ни мусора, ни грязи, дорожки выложены камнем, ветхие сараи снесены, конюшни расширены и перестроены, зверинец вычищен и обнесен отдельной стеной, звери ухоженны и сыты. Даже запахи изменились, хотя навозом, конечно, пованивало.

– Куда мы идем, твое величество? – спросил Ардалион, вышагивая по правую руку от государя.

– К Дитбольду, если ты не против. С историями об эльфах и эльфийках надо разбираться с его участием. Вдруг он даст полезный совет.

Судья замедлил шаги.

– Ничего нового он не узнает, сир.

– Ты уверен?

– Да. Ему все известно. Он даже… – Ардалион запнулся, – даже пробовал меня лечить. Увы, тщетно.

– Вот как! – Клим бросил взгляд на бледное лицо спутника, хмыкнул и предложил: – Тогда прогуляемся вокруг замка, полюбуемся на звезды, и я выслушаю твою повесть. Кажется, об ошибках юности?

– Да, государь.

Они направились к ближайшей башне и взошли на стену. Часовые стукнули в камень древками алебард и отдали королю салют. Клим милостиво кивнул. На западном небосклоне играли краски вечерней зари, шум города стихал, дремлющая река неспешно катила прозрачные воды, и вдали, за окружавшими город полями и рощами, темнел дремучий Заповедный лес. Воздух был прохладен и свеж, над башней трепетало на легком ветру королевское знамя, в конюшне тихо фыркали и хрупали сеном лошади. «Идиллическая картина», – подумал Клим.

Под стеной внезапно раздался треск, с каким вышибают у бочонка дно, потом забулькало пиво, стукнули кружки и два десятка голосов взвыли нестройным хором:

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом любо голову сложить!

Содрогнувшись, Ардалион пробормотал сквозь зубы:

– Чума на этих нехайцев! Нет от них покоя! Не пройти ли нам подальше, государь?

Они зашагали по стене мимо зубчатого парапета, пандусов и лестниц, что вели вниз, в замковые дворы. У привратных башен, где тоже дежурили гвардейцы, Ардалион задумчиво поглядел на небо, вздохнул и произнес:

– В минувшие годы, когда я был молод и хорош собой…

– Ты и сейчас рыцарь хоть куда, – отозвался Клим. – Один я вижу недостаток – нет у тебя ни жены, ни детей. А это значит, что славный род твой кончится.

Его спутник сокрушенно склонил голову:

– Судьба, государь, судьба… Судьба! В те давние годы охотился я в лесах за Огнедышащими горами и повстречал там однажды деву-эльфийку прелести несказанной. Провели мы ночь, первую нашу ночь, среди трав и мягких мхов, и почтила она меня своей любовью… Ночь была такая, что нельзя забыть ее при жизни! И где бы я потом ни очутился, в раю Благого или у дьявола в аду, буду об этой ночи вспоминать. Когда же дева уходила, поднесла она мне мед, и я, глупец, его испил, не ведая беды…

Клим приподнял бровь.

– Отравила тебя?

– Нет. Но с той поры не гляжу я на других женщин и стремлюсь лишь к ней, к деве, что меня очаровала. Мы встречаемся… но редко, так редко!

– Почему бы ей не выйти за тебя, раз такая у вас любовь? – спросил Клим. – Ты граф, и ты не беден; жила бы в городском доме или в твоем поместье, кушала бы варенье из розовых лепестков да цукаты и рожала тебе детишек… У тебя же есть поместье?

– Есть, как не быть! Да только эльфы в наших домах и замках не живут, тесно им в каменных хоромах, тесно и убого – королевский дворец для них что нищая хижина. А в свои лесные чертоги, просторные да светлые, они нас не пускают. Так что ночь любви под деревьями – на большее рассчитывать нельзя. Детей с людьми они тоже не заводят, разве что по случайности. Век их, государь, долог, а наш – короток.

Опершись на зубец парапета, Клим бросил взгляд на небеса, потом на лежавшую внизу столицу. Прямо от ворот замка начинался Королевский проезд, в домах уже загорались огни, слышались смех, голоса и перекличка стражей, и только эльфийский особняк казался темным и тихим. Небольшое зданьице, скромное, а в нем – прям-таки Лужники и парк имени Горького… Здесь, в городе! Значит, могут, когда хотят.

Он прищурился. Еще одна мысль кружилась в голове, не давая ему покоя. Там, на городской площади, у храма Благого, Дезидерада сказала: «Нелюдь не брачуется с человеком, а я могу подарить королю сына…» Есть, есть у нее такое намерение! Верно Дитбольд говорил насчет великого дара. Иначе зачем мед ему предлагать и завлекать эльфийским чародейством? С чего бы?

Тут почудилось Климу, что сир Ардалион смотрит на него с тревогой и вроде бы даже с жалостью. Стукнув по камню кулаком, он произнес:

– Ну, спасибо тебе, граф. Ты меня предупредил!

– Да, твое величество. Конечно, хороша принцесса. Но примешь ты от нее мед, примешь любовь и останешься безутешным на всю жизнь. На всю жизнь! – Лицо Ардалиона внезапно исказилось. – Будешь, как я, раз в год мчаться в Эльфийский Лес, чтобы ее увидеть! Будешь в борении пребывать между долгом и страстью. Будешь…

– Не буду, – твердо сказал Клим. – И не в страсти дело, а в практических материях, так что мы пойдем иным путем. У эльфов третья мысль в голове, а мы чем хуже? Думаю, у нас и четвертая найдется. Политика, сир Ардалион, это искусство интриг и обмана.

Он прошелся от одной надвратной башни до другой, послушал, как позвякивают оружие и кольчуги часовых, взглянул на пылающие над вратами факелы. Потом протянул к Ардалиону руку.

– В этом мире я владею даром исцеления. Хочешь, попробую вылечить тебя? От несчастной любви?

Глава герольдов в испуге отшатнулся.

– Нет, государь! Маг меня лечил, но, к счастью, не вылечил. Вдруг у тебя получится? Нет, не нужно, не нужно!

– Ну, как знаешь, – молвил Клим и, сойдя вниз, зашагал к дворцу.

Стража у дверей ударила в щиты рукоятями алебард. По привычке он поднес ладонь к виску, затем обернулся: на стене, в пляшущих огнях факелов, маячила смутная тень. Кажется, тоскующий взор Ардалиона был устремлен на восток, откуда восходили звезды и где за Огнедышащими горами и пещерами драконов простирались Великие Эльфийские Леса. Пожав плечами, Клим подумал, что нет лекарства от любви, особенно несчастной, и направился в свою опочивальню.

Там он подошел к зеркалу и стукнул по раме согнутым пальцем:

– Ну-ка признавайся, старина, к чему ты мне этих барышень показывал? Эльфийку, нехайку и ту, что с синими глазами?

– Вот тупой поскребыш! – раздалось в ответ. – Ясно ведь было сказано: одна из них – твоя судьба и королева. Что тут непонятного?

– Судьба!.. – передразнил отражение Клим. – Не надо мне такой судьбы. Как-нибудь один доцарствую, без королевы. В холостом состоянии!

– А что тебя не устраивает? – поинтересовался старец. – Этакие красотки, а ты недоволен… С чего?

– Одна принцесса хитра, другая нахальна, и обе с причудами. А я хочу девушку без капризов и посердечнее, – сказал Клим. – Как у Бори Степанкова, капитана из моих сослуживцев. Его Вероника на скрипке играет в Малом оперном, борщ варит отменный, еще и дочкой его одарила… Мне бы что-то в этом роде.

– Скрипачку не обещаю, да и с борщом сам разбирайся, в замке двадцать поваров, – буркнул старец. – Ну, раз не любы тебе принцессы, так, может, третья девица подойдет. Она званием попроще.

Клим напрягся:

– Кто?

– В должный час узнаешь. Но думается мне, зря ты эльфийку отставил. – Тут старый греховодник облизнулся, стрельнул глазками туда-сюда и сообщил: – Ах, что за девки у этих эльфов! Красивые, страстные да умелые во всяких постельных художествах… И к тому же вечно молодые.

– Вечно – это сколько?

– Живут они раз в двадцать дольше вашего.

– То есть через сороковник я – дряхлый пень, а она – лебедь белая. Так не годится! – подвел итог Клим. – Ну а если б она родила мне сына или дочку, сколько такое дитя могло бы прожить?

Старец призадумался, собрав лоб в морщины, затем молвил:

– Лет двести или триста, полагаю. В бастардах эльфийская кровь разжижается. Но на пару веков ее точно хватит.

Я могу подарить королю сына… – снова вспомнил Клим. За этой фразой потянулась другая, та, что выкрикнула Дрейзе: на трон Хай Бории сядет эльфийский ублюдок. Прочно сядет, на двести лет! Кажется, нехайскую принцессу это не устраивало. Клима, впрочем, тоже.

– Дитбольд, – задумчиво произнес он, – в Дитбольде есть эльфийская кровь. Сколько же ему стукнуло?

– Дитбольд? – Старик в зеркале опять наморщил лоб. – А, твой колдунишка! За сотню ему, и хорошо за сотню, но проживет еще долго. Пока у нас его не ждут.

Сердце Клима вдруг забилось чаще, по спине пополз холодок. Он вцепился в раму обеими руками, приблизил лицо к зеркалу и хриплым голосом спросил:

– У вас – это где? Где? Говори!

Но ответа не дождался.

Поразмыслить о том, в какой юдоли, земной или небесной, пребывает зазеркальный старец, ему не удалось – дела государственные не позволили. Снова он встречался с гномами, пригласив для важности столичное купечество, спорил насчет размера дани, обещал защитить от киммерийцев и возвести в каждом ущелье по форту с надежной стражей. Кайло Киркорыч, плут прижимистый, бился за каждую монету, так что пришлось напомнить его хвастовство – что у гномов золотом крыши кроют да полы мостят. Сошлись на тысяче хайборийских фунтов в год, а на двести фунтов купцы обязались поставить кожу для сапог, сукно для курток и штанов, крупу, вяленое мясо и крепкое пиво, до которого гномы были большие охотники. Затем, в знак особой милости, Клим принял от них шкатулку с алмазами и одарил Кайло Киркорыча кафтаном с королевского плеча, а Лопату и Глузда – шапками алого бархата. С тем они и отправились в Северные горы.

А вот нехайцы еще торчали во дворце, бражничали в три горла и жаловались, что скучают без турниров, охот и других молодецких забав, включая девочек матушки Ужи. К тому же всякий день то принц, то принцесса рвались в думную палату, чтобы напомнить о грядущей свадьбе, о нарядах для будущей королевы, о драгоценных украшениях, землях и замках, которые нужно ей подарить. Клим отговаривался – мол, имущество сира Гаммека еще не получено и извинения князя тоже. А без извинений на замки, земли и прочие дары рассчитывать не стоит – в лучшем случае будут соус бешамель, парфе да пиво для нехайских рыцарей. Очень его тяготили эти визиты, так что Клим, желая отдохнуть душой, посетил прекрасную эльфийку, отужинал с нею и насладился дивным концертом, в котором звучали флейты, арфы и свирели. Дезидерада на сей раз была не игрива, а скорее задумчива, авансов ему не раздавала и коварный мед не поднесла. Когда же случилась музыкальная пауза, зашел у них разговор о предстоящей эльфам дороге, об Огнедышащих горах, Гибельной тропе и о том, что можно двигаться в объезд Подгорья, дабы избежать опасности. Тут и вспомнил Клим про девицу Терине из Плохой Погоды, жертву лютого дракона. Вернулся он в замок и приказал Омривалю доставить ее в думный покой.

Со дня суда девушка похорошела, оживилась, но вела себя скромно и на вопросы отвечала со всеми подробностями. Плохая Погода, ее селение, лежало рядом с Гибельной тропой, а были еще Верхние и Нижние Дубы, и Подкаменье, и Облачный Утес, и другие деревушки, платившие дань дракону. Не считая коров и овец, требовал он всякий год по три-четыре девицы, и жители края полагали эту мзду умеренной – конечно, в сравнении с тем, что мог он облететь десяток поселений, сжигая людей сотнями. На памяти самых древних стариков жертвы никогда не возвращались, а что происходило с ними, о том мнения были различны и, скорее всего, далеки от истины. В Верхних и Нижних Дубах верили, что дракон поедает девиц, но, будучи все-таки тварью разумной, ест в умеренном количестве, дабы не обезлюдить край и не лишиться пропитания. В Плохой Погоде и Подкаменье ходили слухи, что дракону скучно и перед тем, как проглотить девицу, желает он развлечься плясками да песнями. Девицы же ему нужны красивые и ловкие, а если послать неискусную в танцах, будет он гневен и явится чинить расправу над людьми. В Теплых Ключах, Дымной Дыре и Облачном Утесе, стоявших в вечной тени горного хребта, шептались, будто дракон оборачивается в человека с чешуйчатой кожей и насилует девиц – да с такой прытью, что выдержать дольше дня-другого невозможно. Натешится, станет драконом опять и сожрет несчастную жертву.

Выслушав все, что рассказала Терине, Клим произнес:

– Интересные гипотезы – особенно насчет превращений и насилий. Но с тобой ведь такого не случилось?

Девушка вздрогнула и покачала головой.

– Нет, твое величество. Он только смотрел.

– Но и ты на него глядела. Скажи, велик ли этот живоглот? Лапы и клыки здоровые? Какие крылья и какая чешуя? И правда ли, что он выдыхает огонь?

– Выдыхает, мой господин, но о том я слышала от стариков. Говорят, что в драконьем пламени люди сгорают быстрей, чем птичье перышко. А что до его величины, крыльев, лап и клыков… – Девушка задумалась, потом снова покачала рыжеволосой головкой. – Того я не видела, государь, и сказать не могу.

– Как не видела? – удивился Клим. – Ты же была в его пещере! Или с перепугу ничего не помнишь?

Скорчившись, будто от холода, Терине спрятала лицо в ладони и глухо забормотала:

– Помню, помню… Крылья и лапы не видны, только голова и шея… Шея толстая, огромная, в чешуе, а голова больше, чем бык, больше, чем телега… Глаза как две ладони, узкие, зеленые… и гребень, острый гребень…

– Голова и шея, – повторил Клим. – А остальное?

– Остального, государь, я не разглядела.

– Было темно?

– Нет. Его пещера… там трещины в стенах и потолке, есть такие, что ведут наружу… – Девушка откинула голову и, вспоминая, закрыла глаза. – Он зарылся, мой господин, закопался в то, что лежит на дне пещеры. Поэтому я не видела ни лап, ни крыльев, ни хвоста.

– И что же там лежит, милая барышня? Гниющее мясо и потроха? Горы обглоданных костей?

– Нет, горы золота. Это же дракон, государь. Он собирает золото, копит его много, много лет – золото эльфов, золото гномов, золото людей. Он спит на золоте и укрывается им… он… он…

Заметив, как лицо девушки покрывается смертельной бледностью, Клим протянул ей чашу с вином.

– Выпей, Терине, и закончим на этом. Об остальном расспрошу тебя в другой раз. Главное я понял: в ваших краях орудует насильник и убийца, и нужно его устаканить с летальным исходом. Как говорил поэт, теперь ваше слово, товарищ маузер. Хотя мне бы лучше не маузер, а базуку.

Отхлебнув глоток, девушка поклонилась, шагнула к дверям и вдруг застыла в нерешительности. Глаза ее были опущены долу, пальцы теребили рыжий локон.

– Государь, я так благодарна… Ты меня вылечил и спас, и я обязана тебе жизнью. Ты был справедлив и добр. Даруешь ли мне еще одну милость?

Это какую же? – мелькнула мысль у Клима. Он уставился на Терине, соображая: не третья ли она из барышень, которых сулил ему в супруги зазеркальный старец. Пожалуй, нет – эта рыжая и сероглазая, а у третьей претендентки должны быть синие глаза и светлые волосы. Еще ресницы! Длинные и густые!

Ее образ на миг заслонил Терине. Он потер виски, избавляясь от наваждения, и произнес:

– О какой милости ты просишь? Отправить тебя домой, в эту Плохую Погоду?

– Нет, твое величество. Я убежала, и дракон, должно быть, разгневался. Меня снова отведут к нему. – Терине содрогнулась и побледнела. – Позволь мне остаться здесь, в твоей столице. Может быть, найдется для меня работа во дворце или кто-нибудь возьмет меня в служанки. Я не хочу есть хлеб даром.

– Оставайся, – сказал Клим. – Ты свободна, Терине. Ищи работу, где захочешь, в городе или у сира Астрофеля.

Девушка одарила его благодарной улыбкой и выскользнула из комнаты.

Развернув кресло к окну, Клим глядел на меркнущее небо и пытался представить облик синеглазки с длинными ресницами. Мнилось, что он ее где-то видел, то ли в толпе на улицах столицы, то ли в одном из поселений, когда вел свое войско на гоблинов. Но вспомнить он не мог – черты девушки странным образом ускользали, расплывались, словно занавешенные волшебным флером, скрывающим ее лицо. Попросить старца? – подумал Клим. Пусть снова ее покажет…

Он встал, собираясь перебраться в опочивальню, и тут за дверью раздался пронзительный вопль. Кричала женщина, и голос ее был столь визглив и резок, что он не сразу узнал нехайскую принцессу. Потом заговорили мужчины, стараясь ее успокоить, послышался топот, звон кольчуг и новый вопль Дрейзе – кажется, она рвалась в думную палату, а стражи ее не пускали.

Нахмурившись, Клим распахнул двери. Зал, где дежурила охрана, был освещен факелами, по стенам скользили тени, широкие – от фигур гвардейцев, длинные – от их алебард. Четыре стражника выстроились шеренгой, перекрывая дорогу в королевский кабинет; за этим живым щитом виднелась покрасневшая от гнева Дрейзе. Рядом с нею, скрестив руки на груди, с невозмутимым видом стоял сир Олифант Беспощадный.

Завидев Клима, принцесса топнула ногой.

– Где эта шлюха? Мне сказали, что она у короля! Где она?

– Запомни, сударыня: у нас во дворце шлюх не держат, – молвил Клим. – Так что изволь успокоиться и сообщить, кто имеется в виду.

– Рыжая дрянь, которую ты избавил от демона! А теперь эта сучка хочет прыгнуть в королевскую постель! Я видела… то есть мне сказали… Но я не потерплю! Не потерплю! Я ей глаза выцарапаю! Лохмы рыжие вырву! Я ее…

Клим ухмыльнулся:

– Это что у нас, сцена ревности? Зря, зря, пылкая моя, – в моем кабинете нет постели. Правда, есть стол, большой и очень удобный. Столы, знаешь ли, используют по-всякому.

Сир Олифант захохотал, за ним – гвардейцы. Хлопнув ресницами, принцесса с видом оскорбленной невинности стала падать в обморок, но передумала и бросилась на облаченных в доспехи стражей. Ей почти удалось растолкать дюжих воинов.

– Держитесь, парни, вы охраняете короля, – сказал Клим. – Если она не прорвется, каждому золотой за усердие!

Дрейзе замолотила кулачками по стальной кирасе Олифанта.

– Где эта рыжая, сир? Не надо играть моими чувствами! Других женщин здесь не будет! Каждую загрызу!

Она вцепилась зубами в палец рыцаря, но, по счастью, на нем были перчатки.

– Не девушка, а уголек из костра дьявола, – пробормотал Клим. – Сир Олифант, уберите ее. Желательно без телесных повреждений.

– Будет исполнено, государь.

С этими словами Олифант подхватил принцессу, перебросил через плечо и вышел вон. Его броня звенела под ударами, но звон и крики делались все тише, пока совсем не смолкли. Стражники перевели дух и расступились, пропуская короля.

– Благодарю за службу, молодцы, – сказал Клим. – Отныне я ваш должник.

– Рады стараться, твое величество, – отозвался один из гвардейцев, вытирая пот со лба.

Другой, отдуваясь, добавил:

– Лучше, сир, встретить дракона, чем эту девицу. Уж больно лютая! С такой королевой хлопот не оберешься!

– Это точно, – согласился Клим и проследовал в опочивальню.

Там он подошел к окну, растворил его и бросил взгляд на небо, усыпанное звездами. Крылатая тень парила над башнями замка, то спускаясь к островерхим кровлям, то взлетая ввысь. Как всегда, разведчик Мамыша был на месте.

– Лучше встретить дракона… – шепнул Клим, сделав знак нетопырю. – Ну, это как сказать. Принцесса хоть стерва изрядная, однако огонь не пускает. А с драконом ситуация сложнее…

Воздушный разведчик спустился к окну и проскрипел:

– Готов служить, мой господин.

– Ты кто?

– Шепот Во Тьме, сир. Тот, кого ты удостоил каплей крови.

– Помню, сокол ясный. Вот тебе задание: нужно последить за драконом, что обитает в Подгорье, в пещере у Гибельной тропы. Вылезает ли он наружу, где и когда кормится и как к его берлоге подобраться. Дело непростое, так что пусть Мамыш пошлет с тобой еще кого-нибудь. Сроку даю вам двадцать дней.

Крылья Шепота затрепетали.

– Боишься? – спросил Клим.

– Чего бояться? Мы тихие, незаметные, – пробурчал вампир. – Только кого сосать в этих горах? Кровушкой дракона не закусишь, чешуя на нем.

– Людей не трогайте. Коровы там есть и овцы, на всех хватит.

Он захлопнул окно. В темном углу опочивальни возникло привидение, рухнуло на колени, потянулось к нему тощими руками, раскрыв рот в безмолвном стоне. Опять Гервасий Драконоборец…

– Пошел прочь! Сказано, не будет тебе прощения! – рявкнул Клим. Но, поразмыслив, добавил: – Прощение нужно заслужить. Тут у нас гости в замке, и среди них одна взбалмошная девица. Навести-ка ее, только до смерти не пугай. А я обсужу твою проблему со своей совестью.

Гервасий приложился к полу лбом, и отчаяние, будто маска, сползло с его полупрозрачного лица. Теперь черты призрака выражали смирение, благодарность и надежду. Кивнув, он ощерил зубы и исчез.

Глава 4

Коварство и любовь

Магистр Унен поджег фитиль, широко размахнулся и швырнул бутылку. Целился он в столб, вкопанный гвардейцами на лесной поляне, шагах в двадцати от защитной стенки. Но до столба бутыль не долетела – магистр был в преклонных годах и не очень ловок. Впрочем, бомба сработала, взорвавшись на излете. Вспыхнул оранжевый снопик огня, раскатилось протяжное «пшшш… пых!», и на земле возник кружок опаленной травы размером с колесо телеги. Жалкий результат! Кони, что паслись неподалеку, даже ухом не повели.

Клим окинул взглядом лесную опушку, где проводились испытания, покосился на стоявшего рядом Дитбольда и пожал плечами.

– Это все?

– Все, государь. Но если наполнить кувшин в рост человека, пламя будет посильнее.

– В рост человека… – повторил Клим в задумчивости. – Трудновато метнуть такой сосуд. Без катапульты не обойдешься. Как полагаете, мудрецы?

Унен, единственный в стране алхимик, уставился в землю, Дитбольд поднял взор к небесам. При всем своем магическом искусстве он не умел пускать огонь подобно дракону. Никто не умел – иначе драконов давно бы повывели и, как на Земле, спалили заодно леса, посевы, сотни городов и тварей живых без числа. Огонь – опасное оружие.

Но в данном случае необходимое, подумал Клим. Конечно, вариант с эликсиром силы не исключался, но не душить же дракона голыми руками! И, судя по докладам нетопырей, копье и меч тоже не лучшие помощники. Дракон был слишком велик, раза в два крупнее тираннозавра, и летал быстро. Добраться до него с мечом – пустое занятие…

Магистр Унен виновато кашлянул:

– Понимаешь, государь, прежде я не делал гремучих смесей и не размышлял о свойствах серы, селитры и земляного масла. Я много лет трудился над гомункулом, сиречь человечком из корня мандрагоры, стараясь вырастить его в реторте с питательной жидкостью и оживить. Нужен тебе такой гомункул?

– Нет. Какой от него толк? Мне саламандра нужна, огненная саламандра, и покрупнее! – проворчал Клим и повернулся к Дитбольду. – Как считаешь, кудесник, не заглянуть ли нам в тайную кладовую? Вдруг найдется что-то подходящее. Наладить бы нам гиперболоид или Голема оживить. Тварь огнеупорная, куда полезней, чем гомункул!

Но маг огладил бороду и произнес:

– Государь, вспомни, что сказано мною в этом хранилище. Ты истинный король, и ты взял то, что нужно, и оставил то, чего касаться не стоит. Три предмета были выбраны тобой. Все ли они пригодились?

– Не три, а четыре, – возразил Клим, вспомнив про клык графа Дракулы. – Но серебряный кувшинчик я еще не открывал.

– Кгхм… Так открой!

И Дитбольд зашагал к возку, поджидавшему его и алхимика на окраине поляны. Омриваль подвел королю жеребца, гвардейцы поднялись в седла, и процессия, покинув лесную опушку, направилась к дороге в город. Они ехали среди полей, золотившихся на солнце, мимо лугов с копнами сена, мимо виноградников, где уже наливались сочные грозди, мимо крестьянских усадеб с огородами, птичниками и скотными дворами. Озирая этот пейзаж, Клим думал о том, что явился он сюда в начале лета, а теперь стоит осень, щедрая и благодатная; враги разбиты, ни один колосок не сгорел, ни одна лоза не срублена, и его стольный град окружен не огнем и пожарами, а мирными нивами и садами. Был бы повод для гордости, если бы не дракон!

Майор Клим Андреевич Скуратов, ныне Марклим Победоносный, король Хай Бории, оглянулся на поляну с выжженным пятнышком травы и тяжело вздохнул. Дракон! Не место ему в краях, где люди живут! Правда, в России мелкие и крупные чудовища водились в изобилии, но, по мнению Клима, это было связано не с российской фауной или другими причинами зоологического свойства, а исключительно с всеобщим разгильдяйством и повальным воровством. До тех тварей он не мог добраться ни с автоматом, ни с базукой; их охраняла власть и плодили жажда наживы и безответственность, спутники демократии. Однако не в пример России нынешняя его держава являлась королевством, и он, его повелитель, был обязан лично искоренить драконье племя на всей обитаемой территории. Если не мечом, так огнем!

В целях безопасности испытания проводились в Заповедном лесу, километрах в десяти от столицы, так что к городским вратам они подъехали примерно в полдень. Врата были новые, окованные железом, собранные из прочного и очень дорогого бахбукового дерева. Приветствуя короля, стража ударила в щиты, а на ближних башнях взвились королевские стяги. Крылатый дракон на них появился еще в эпоху Гервасия как знак победы над жутким чудищем, но эта славная виктория наверняка была лишь лживой сказкой. Пакостник Гервасий явно не принадлежал к героям, способным схватиться с драконом, зато нехайскую принцессу пугал с большим усердием. Уже несколько ночей Дрейзе и ее дамы с воплями выскакивали в коридор и носились по залам и лестницам, призывая на помощь то рыцарей, то чародеев.

Не торопясь доехали до главной площади и храма, где Клим каждый третий день исцелял увечных. Так как монеты в казне хватало, пришла ему мысль одаривать страдальцев золотым, но после первого же опыта больные повалили толпами. Выручил Црым, умело распознававший плутов и симулянтов еще до того, как король возложит на них свою руку. Халявщикам на выбор предлагался кнут или палкой по пяткам, так что мастер Закеша тоже был при деле. Впрочем, такие экзекуции не сказались на популярности Клима, и проезжал он по городу под крики «Вира лахерис, государь!»

Остановившись на площади перед таверной, он втянул запахи жаркого и вина, бросил взгляд на Омриваля и произнес:

– Что-то я проголодался. Пара цыплят на вертеле или бараний бок пришлись бы очень кстати. Как полагаешь, Валентин?

Юноша начал слезать с коня.

– Сейчас, твое величество, я загляну в «Отрубленную голову». Скажу, чтобы накрыли стол для короля и вина нацедили пару кувшинов. Или ты желаешь пива, государь? Холодного?

Клим, не спуская глаз с оруженосца, покачал головой.

– Пойдут и пиво, и вино, но желаю я отобедать не здесь, а в «Золотом шердане». Заодно помирю тебя с братом. Кто тебе ближе, витязь? Не век же вам ссориться!

Омриваль потупил взор, и щеки его побледнели.

– Мой повелитель… Боюсь гневить тебя и все же прошу о снисхождении. Не заставляй меня видеться с Джакусом! От этого добра не будет.

– Упрямец! – буркнул недовольно Клим. – Ну, как хочешь! Тогда домой поедем, цыплята и там найдутся.

Он тронул бока лошади, зацокали копыта, и всадники вслед за королем направились к замку. Оруженосец приотстал, и теперь у правого стремени Клима катила повозка с Дитбольдом. Алхимик исчез; то ли отправился по своим делам, то ли, оконфузившись, решил не попадаться более пред королевскими очами. Маг, сидевший с закрытыми глазами, словно задремал, но губы его вдруг шевельнулись, и до Клима долетело:

– Не все такое, каким кажется… не все…

«Это я слышу не в первый раз, – подумал он. – Пустая мысль! Особенно для театрального критика, пусть и несостоявшегося».

Пришло послание от великого князя Нехайского. Писал он, что будет преданным вассалом королю Марклиму, что встанет в битве под его знамена и дань будет слать такую же, как прежде. Еще просил не оставить милостью дочь его Дрейзе и племянника, а за Гаммека бен Санапа извинялся покаянно – мол, ошибочка вышла, хотели как лучше, а получилось как всегда. Вместе с этой грамотой были доставлены повозки с гаммековым добром, с деньгами, одеждами и драгоценностями. Клим решил, что инцидент исчерпан, дозволил нехайцам появляться в городе и, по совету Астрофеля, назначил в знак примирения торжества. Для начала – королевскую охоту в Заповедном лесу, потом бал и пир, а на закуску – рыцарские ристалища. Нехайцы на радостях ринулись в кабаки, перепились, устроили погром в «Третьей бесплатно» и были повязаны городской стражей. Впрочем, наказали их не очень крепко, сунув в холодный подвал до протрезвления.

К эльфам смотритель дворца отправил, по велению Клима, посланцев с приглашением. В тот же день прискакали от них трое на единорогах, и старший, дук Гуитторе, преклонив колено, объяснил со всем почтением, что в охоте они участвовать не могут, ибо не в обычае у эльфов убивать зверей, хоть кабана, хоть кролика. Зато на бал явятся непременно, будут пить мальвазию и протанцуют в честь короля эльфийский танец сарабанду. На этом и сошлись, но перед уходом дук, понизив голос, молвил, что принцесса их в печали, так как видит короля лишь во снах, да и то не всякую ночь. Клим, уловив намек, пообещал, что будет сниться ей почаще и посетит в ближайшие дни.

Вечером, отужинав в компании Црыма, он затворился в опочивальне, разыскал серебряный кувшинчик и стукнул пару раз по зеркалу. Помнились ему слова Дитбольда: ты взял то, что нужно, и оставил то, чего касаться не стоит. Но и с нужным предметом можно было нарваться на сюрприз, ибо в тайной кладовой хранились странные вещицы. Старик же, кажется, знал про все секреты земли и небес.

Едва он возник в зеркале, Клим сунулся к нему с кувшином. Сосуд был небольшой, примерно в пядь; серебро с чеканными узорами от времени потемнело, узкое горлышко было запечатано окаменевшей смолой, но знаки на этой печати выглядели вполне различимыми. Клим, однако, таких буквиц в жизни не видел.

Старец, прищурив левый глаз, правым уставился на кувшинчик.

– Старинная штуковина, очень старинная. Давно не видел финикийских завитушек… или, возможно, арамейских. Где взял?

– Случайное приобретение, – сказал Клим. – Хочу вот узнать, на что сгодится.

– Считай, ни на что. Печать Соломона и емкость тех же времен, но размер маловат. Не думаю, что от такого клопа будет тебе польза.

– Можно открыть?

– Если желаешь, голубок. Только оконце раствори – вонищей шибанет, не прочихаешься.

Следуя этому совету, Клим поставил сосуд у окна и срезал печать кинжалом. Запах и правда оказался крепким – не амброзия, а скорее давно не чищенная конюшня. Прошло минуты три, и из горлышка, свиваясь в колечки, потянулась тонкая струйка дыма. Медленно и лениво дым собрался в небольшое облачко, перелетел к столу, сгустился еще больше, стал из черного серым, потом – грязновато-оранжевым. Миг, и перед Климом возник крохотный человечек ростом в ладонь; с плеч его свисал потертый халат, голова была обмотана чалмой, из-под которой торчали переходившие в бороду седые космы. Зевнув, он протер глаза кулачками и поклонился Климу.

– Никак гомункул! – произнес тот в изумлении. – Из мандрагоры! Что же тебя, болезный, в кувшин упекли? Да еще без санитарных удобств!

– Не гомункул я, о царь царей, – важно молвил человечек. – Я могущественный джинн Бахлул ибн Хурдак! И в этот кувшин я был заточен великим Сулейманом ибн Даудом, мир с ними обоими. Заточен в тот день, когда пленил он все наше племя, а заодно и меня. – Голосок у крошки-джинна был писклявый, однако различить сказанное труда не составляло. После паузы он чихнул и, отряхнув пыль с халата, продолжил: – Поведай же, кто предо мной? Тот ли, кто снял заклятие? Тот, кто разрушил чары, сковавшие меня? Тот, кто выпустил меня на волю?

– Можешь не сомневаться, это я, – буркнул Клим. – Ты свободен, вольный сын эфира. Я тебя не задерживаю. Лети!

Но Бахлул ибн Хурдак рухнул на колени, трижды приложился лбом к столу и возопил:

– О али, азим, абулкарим! О бейбарс и абулфатх![5] Повелевай, ибо отныне я твой слуга и верный раб. Прикажешь, и я воздвигну дворец! Прикажешь, и я разрушу город! Прикажешь, и я осыплю тебя дождем из золота!

– Неужели? – сказал Клим в сомнении. – Нет, не нужно ни строить, ни разрушать, ни осыпать. Ты, благодарный мой, можешь ли потрудиться огнеметом? Выдохнуть огонь или сделать так, чтобы я сам мог метнуть пламя?

– Любому джинну это по силам, джахангир[6]. Смотри и удивляйся!

Бахлул напрягся, набрал в грудь воздуха, соединил ладони чашечкой, хрюкнул от усилия и подбросил вверх маленький алый шарик. Даже не шарик, а искру, от которой сигарету не прикуришь.

Лицо Клима омрачилось.

– И тут облом! – произнес он с досадой. – Ну, тогда хоть золотом меня осыпь!

За его спиной захихикал зазеркальный старец. Бахлул же ибн Хурдак принялся делать сложные пассы, кружиться, подскакивать на месте и шептать невнятные заклинания. Под конец он выдрал клок волос из бороды, подул на него и пустил лететь в сторону Клима.

Что-то свалилось сверху, стукнуло его по темени, скользнуло вдоль спины и покатилось по полу. Он нагнулся и поднял монетку – медную, позеленевшую, потертую. Наверняка она гуляла от Египта до Китая и прошла через тысячи рук.

Старец громко расхохотался. Казалось, фавны и нимфы на гобеленах оставили свои приятные занятия и тоже смеются. Если кому и было сейчас грустно, так только Климу. Он осторожно посадил джинна на ладонь, взглянул на него с укоризной и заметил:

– Похоже, ты забыл сказать трах-тибидох. Я понимаю, есть разные джинны, побольше и поменьше… Но хвастать-то зачем? Про дворцы, города и золотые дожди?

Бахлул, однако, не смутился.

– Это слова благодарности, повелитель. Так положено. А в остальном… – Он развел руками и добавил: – Как могу, так и служу. И ты, о джахангир, солнце среди звезд, должен принять мою службу. Кисмет![7] Иначе меня…

Но что будет иначе, Клим не узнал – послышались далекие крики ужаса, потом стук дверей и хор воплей. Кто-то со стоном скатился по лестнице, зазвенела разбитая посуда, грохнул рухнувший шкаф или другая тяжелая мебель. Вопль повторился и перешел в панический визг.

Призрак Гервасия снова явился принцессе.

Как прежде, он стоял перед анфиладой высоких роскошных залов. Мнилось, что они уходят в бесконечность или, быть может, тянутся до сказочных Эльфийских лесов, что раскинулись на востоке, за Огнедышащими горами. Убранство и вид этих покоев не были постоянными, а волшебным образом изменялись – видимо, чтобы не наскучить прекрасной хозяйке. Клим мог поклясться, что раньше водопад журчал в левом углу, а бассейн, куда стекали его воды, был огражден заросшими мхом камнями. Теперь же водный поток находился справа и разделялся на три струи, падавшие в небольшое озеро, в котором цвели бело-розовые кувшинки. В дальнем конце озерца высились яшмовые утесы, и под ними, на резной скамейке, сидела Дезидерада, такая же бело-розовая и прелестная, как озерные цветы.

Богиня! Венера! – подумал Клим, залюбовавшись. Но вслед за этим пришла не столь приятная мысль: раз Венера среди скал, то близко и грот, в котором томился Тангейзер. Конечно, он не майор спецназа, но все же трубадур и бравый рыцарь, а вот уйти не смог. Не смог, пока не отпустили, вспомнилось Климу, и он ощутил холод между лопатками. Стоило ли вновь приходить к этой чаровнице?

Стоило, сказал он себе. Любовь любовью, а с делами нужно разобраться до конца. Любовь – безумие. А как говорили латиняне, безумствуй там, где уместно.

Дезидерада поманила его нежной ручкой. Он подошел к ней и опустился на скамью. Сердце его встрепенулось, забилось чаще, горло пересохло. Алые губки принцессы были такими манящими!

– Ты выпил мед, который я послала? – спросила она.

– Нет.

Музыка струй стала минорной, словно водопад грустил о несбывшемся.

– Так я и думала. Аваир юао ронг анар…

– Что это значит?

– Плод, лишенный солнца, не созреет – так у нас говорят. – Сделав паузу, она добавила: – Ты не из тех мужчин, которым красота туманит разум, ты ищешь чего-то другого. Чего же, мой король?

– Честности, правды, – произнес Клим. – А между нами встала ложь. Ни одна эльфийка не может стать супругой мужчине моего племени – тем более королю. Ты это знаешь, и я это знаю. Мы слишком разные.

Дезидерада вздрогнула и опустила златовласую головку.

– Ты понял? Или твой волшебник, этот Дитбольд, сказал тебе?

– Сказал, но не Дитбольд, а другой человек, полюбивший эльфийку и очень из-за этого несчастный. Впрочем, он поведал мне только о своей любви, а остальное я сам сообразил. Я ведь из другого мира, моя лучезарная, там у нас словам не доверяют.

– Обряд Чистоты Намерений – не слова, – тихо прошептала эльфийка. – Ты обвиняешь меня во лжи, но это не так. Я приехала сюда, чтобы стать твоей супругой, твоей королевой и родить тебе сына. Мои желания искренни… были искренни прежде и искренни теперь, когда я тебя узнала. Я была бы тебе хорошей женой, но я не могу жить в твоем каменном замке, есть вашу пищу и носить одеяния из тяжелых тканей. И все же я бы постаралась, насколько это возможно. Верь мне!

Зеленые глаза Дезидерады вспыхнули, и Клим ощутил, что готов утонуть в них навеки. Это было опасно. Он стиснул кулаки, уставился в пол и буркнул:

– Ты поднесла мне мед. Хотела меня зачаровать, так?

– Хотела. Эта женщина с запада, дочь нехайского князя… Вдруг она бы тебе понравилась? А она, она…

– Я помню твои слова, – произнес Клим, по-прежнему глядя в пол. – Думаю, Дрейзе носит дитя от своего кузена, и если я женюсь на ней, этот ребенок станет хайборийским королем. А когда он родится, я долго не протяну – так или иначе сживут со свету. С тобой все вышло бы приятнее: я бы любил тебя, юную и прекрасную, до седых волос и сошел бы в могилу в урочный срок, оставив престол сыну-полуэльфу – лет на сто или полтораста. Тоже неглупая затея. Но не уверен, что хайборийцам это понравится. Скорее всего, нашего сына зарезали бы.

Он поднялся, обвел взглядом озерные воды, колонны в цветах и зелени, стены из цветного мрамора и изваяния, сиявшие неярким призрачным светом. Потом сказал:

– Оставим обряд Чистоты Намерений и вспомним, что есть еще один – Подтверждение Обещанного. Мой казначей подсчитал, сколько золотых «драконов» мы должны вернуть, и я это сделаю. Завтра сир Хапача доставит тебе сундуки с монетой. Что до остального… – Клим смолк, вспомнив о жалкой струйке огня, исторгнутой крохотным джинном, затем решительно произнес: – Я убью дракона. Не знаю как, но я его убью.

Лицо Дезидерады залила бледность.

– Мы уже говорили об этом, мой король. И я сказала, что не настаиваю. Совсем не хочу, чтобы ты выполнил обещание… Ведь обещано не тобой!

– Да, мы говорили – здесь, когда я впервые пришел к тебе, – подтвердил Клим. – Я помню, что ты сказала, и помню, что я ответил. Помню! – Он склонил голову в знак прощания. – Вира лахерис, принцесса! Живи вечно!

На улице его поджидали белый жеребец, два юных герольда и воины охраны под командой усатого сержанта Тлифа. Забравшись в седло, он похлопал коня по атласной шее, и тот медленным шагом двинулся по Королевскому проезду – но почему-то не вверх, к замку, а вниз, к городской площади. Сердце Клима ныло, и грызла его тоска. Он отверг любовь прекрасной женщины, такой желанной, такой восхитительной и близкой… Нет, не близкой, возразил он самому себе; потому и отверг, что не близкой, и с течением лет дистанция меж ними только увеличится. Дистанция будет расти по мере того, как наступит старость, как седина коснется его волос, а лицо избороздят морщины. Век людской так короток в сравнении с эльфийским! Причина была понятна, но это не утешало. Неужели в новом сказочном мире, как и в том, прежнем, он обречен на одиночество? Невеселая перспектива!

Белый конь будто сам выбирал дорогу. Они пересекли площадь, проехали мимо храма Благого и свернули на запад, к реке Помойне и мосту. Куда это я?.. – мелькнуло у Клима в голове. Но он не натянул поводья и не пришпорил жеребца. Странное чувство вдруг охватило его: казалось, что эта дорога – самая верная, что едет он туда, куда нужно и должно ехать, и какие бы силы или заклятия ни направляли коня, нет в них угрозы. Хотя, быть может, и таится неожиданность.

Речная улица открылась перед ним. Сзади топотали копыта лошадей, но стража и герольды ехали в молчании; никто не спросил короля, для чего и куда они направляются.

Добрались до маленькой площади с фонтаном, изображавшим русалку с аппетитными телесами. Как и помнилось Климу, тут стоял дом с башенками и колоннами, заведение матушки Ужи, местная обитель разврата. По дневному времени ставни и дверь были затворены, но на балконе сидела девица в неглиже и прихорашивалась, посматривая в зеркало. Клим придержал коня, поднял голову. Что-то было в ней знакомое – не та ли рыжая, что обнимала его на пиру в «Шердане» и предлагала проветриться и поиграть в динь-динь? Кроме рыжей масти и лукавых глазок ничего не сохранилось в памяти; имени ее он тоже не знал.

– Эй, красавица! – Клим улыбнулся и помахал рукой. – Как дела у жриц любви? Не обижает ли кто? Не чинит ли каких утеснений?

– Утеснений! – буркнул кто-то из воинов за его спиной. – С матушкой Ужей только свяжись! Без штанов останешься!

Барышня на балконе встрепенулась и живо сделала книксен.

– Вира лахерис, мой господин! Хвала Благому, дела идут не хуже, чем в былые дни. Вот только Джакус-трактирщик нам отказал. Наверняка убыток терпит, а в кабак свой не пускает.

– Отчего же? – полюбопытствовал Клим.

– Зазноба у него появилась, новая служанка. Скромница, из порядочных. А мы, значит, стервы и шлюхи! – Рыжая презрительно выпятила губу, потом стрельнула туда-сюда глазками. – Не заглянешь ли, государь? Порадуй, окажи милость! Уж мы для тебя расстараемся!

– В другой день, любвеобильная моя, – произнес Клим. Теперь он точно знал, куда направляется. В «Золотой шердан», к Джакусу, братцу Омриваля! И казалось ему, что в это заведение он должен был наведаться вчера, или позавчера, или еще раньше. Почему и зачем, он не смог бы объяснить, да и не искал объяснений – разве нужна особая причина, чтобы пойти в кабак и залить тоску?

Клим повернулся в седле и оглядел свою свиту: шестерых гвардейцев в доспехах, усатого сержанта и двух щеголей-герольдов в зеленом и синем в белую и красную полоску. У одного из юношей к поясу был подвешен горн.

– Обедать будем, парни, – сказал он и кивнул горнисту. – Труби, зеленый! А ты, пестренький, живо в трактир! Скажешь хозяину, чтобы стол накрыл для короля и свиты. По-простому, без затей. – Клим покосился на своих бравых воинов и добавил: – Только не напиваться, орлы. Тлиф, ты отвечаешь!

– Так точно, твое величество! – Спрыгнув на землю перед воротами трактира, сержант подкрутил усы и начал распоряжаться: – Ясавей и Солак, займитесь лошадьми. Кегел, встанешь на пост во дворе, потом тебя сменят. Остальные – за государем. Больше двух кружек не пить. И смотрите в оба глаза, чтобы величеству не докучали!

В трактире, однако, не было ровным счетом никого. Под высоким потолком с дубовыми балками царила тишина, не горел огонь в очаге, не крутились вертела, не пахло жареным, не бегали меж столов расторопные слуги. Но Джакус находился здесь, и казалось, запустение в трактире его совсем не огорчает. Выглядел он задумчивым, но довольным: в очах – мечтательность, по губам то и дело скользит улыбка…

Преклонив колени, хозяин начал бормотать извинения – дескать, не ждали, твое величество, не развели огонь, не нацедили вина… Клим прервал его, махнув рукой, сел на лавку и велел поторапливаться. Не прошло и четверти часа, как гвардейцы натаскали дров и раздули огонь, а Джакус насадил на вертела барашка и пяток гусей. Затем на столах появились кувшины с вином, колбасы, окорок, моченые яблоки и прочие закуски, и сразу стало веселее. Загудело пламя, от очага поплыли соблазнительные запахи, в кувшинах булькнуло вино… Клим, оценив стать своих гвардейцев, заметил вслух, что двух кружек мало, тут сержант погорячился, надо по три, а лучше по четыре – такая его королевская воля. Кто бы возражал, буркнул Тлиф и отправил воина в помощь Джакусу, цедить из бочки вино. А тут и гуси с барашком поспели.

Отрезав добрый ломоть мяса, Клим откусил, прожевал и запил чашей вина. Оно было не кислое и не сладкое, а терпкое, с чудесным ароматом и красное, как кровь. Крепкое винцо, не хуже, чем в королевских погребах. Очень подходящее, чтобы залить тоску и горе.

Наслаждаясь его вкусом, он покосился на Джакуса, хлопотавшего у бочек. Определенно парень изменился… Вроде бы все при нем – синие глаза, длинные ресницы и светлые кудри до плеч, но выглядит он как-то по-другому. И одет щеголевато, в рубаху тонкого полотна и жилет, расшитый бисером… Ухоженным выглядит, внезапно понял Клим, ухоженным и счастливым! Женская рука заметна – не иначе, как скромницы-зазнобы.

Он подозвал Джакуса:

– Что так пусто у тебя? Ни слуг, ни гостей, ни девочек?

– Закрываю трактир, твое величество. Слуг рассчитал, гости не заглядывают, а потому и девочек нет. – Покраснев, Джакус добавил: – По правде говоря, девочкам я сказал, чтоб больше ко мне не ходили. И не ходят. Обиделись!

– Что же ты их отвадил? – спросил Клим, отрезая еще кусок баранины. – Какая на то причина?

Брат Омриваля покраснел еще сильнее.

– У меня, государь, все же не заведение матушки Ужи. А девочки с гостями… гм… вольничают да заигрывают. К кому прижмутся, к кому на колени сядут, лиф расстегнут или там… – Он замолчал.

– Помню, помню. – Клим потянулся за гусиной ножкой. – В прошлый раз ко мне одна прилипла, рыженькая такая… – Он обглодал ножку, выпил пару глотков и закусил моченым яблоком. – Хорошее вино! Откуда?

– С виноградника сира Жинуса, бывшего твоего казначея, что пропал без вести. Наследники его добро делят, а виноградник решили продать. Соберусь с деньгами, куплю. Опять же за трактир что-то выручу. Там усадьба с домом, вокруг поля да рощи и от столицы не очень далеко. Займусь виноделием, государь, а еще думаю пчел разводить и пауков-шелкопрядов. – Взор Джакуса затуманила мечтательная поволока. – Будем жить среди лугов, лесов и виноградных лоз…

– Будем – это число множественное, – заметил Клим, кивая на свою пустую чашу.

Джакус налил ему вина.

– Ну, может, не один я там поселюсь, твое величество. Я от титула отказался, и не надо мне жены благородных кровей. Могу выбрать девицу из простых, зато трудолюбивую и без капризов.

– Лукавишь! Ой, лукавишь! – Клим покрутил чашу, любуясь рубиновым цветом напитка, потом отхлебнул. В голове у него слегка шумело. – Выбрал ведь уже. Выбрал, и нечего королю баки забивать!

Рука Джакуса дрогнула, вино пролилось на стол. Взмахнув ресницами, он упал на колени.

– Прости, мой господин, и правда выбрал…

– Так где же она?

– Там. – Он махнул в сторону дверей, что вели в жилое помещение таверны. – Стесняется… А я, государь, до могилы твой слуга и должник! Ты эту девушку спас, и в день суда я ее увидел. Увидел чудо исцеления и глаз отвести не смог. Увидел, как везут ее в замок, и с той поры только о ней и мечтал, не зная, где ее встретить… А через недолгое время Терине сама ко мне пришла и попросилась в служанки. Не чудо ли? Скажи, разве не чудо?

– Не чудо. Кисмет! – молвил Клим, взирая на склоненную голову Джакуса. – Что значит – судьба, как говорит один мой знакомый.

– Я ее позову, – не поднимаясь с колен, произнес Джакус. – Благослови нас, государь.

– С превеликой охотой, но при одном условии. – Винные пары почти рассеялись, и Климу стало ясно, зачем он сюда пришел и что должен сделать. – Раз ты мой должник, исполни мое пожелание. Не приказываю тебе, а прошу, исполни по собственной воле и велению сердца.

– Что угодно, государь. – Джакус поднял голову. – Чего ты хочешь, мой повелитель?

– Хочу, чтоб ты помирился с братом своим Омривалем. Двое остались из вашего рода бен Тегрет, два самых близких человека, так к чему быть вам в ссоре? Не знаю, что за причина и какие обиды вы друг другу нанесли, да и не важно это. Помиритесь! Будьте братьями, как прежде!

Глаза Джакуса раскрылись так широко, что, казалось, они выскочат из орбит. Он моргнул и прошептал с недоумением:

– Это невозможно, государь! Невозможно, клянусь Благим! У меня нет брата Омриваля, а есть сестрица Омриваль, сбежавшая из дома в пятнадцать лет. Младшая моя сестра, единственная. Долго, долго я ее искал. Не знаю, где она, что с ней, но горюю до сих пор…

Клим вздрогнул. Он уставился на Джакуса, в синие его глаза с длинными ресницами, но видел другое лицо – похожее, но другое, не молодого мужчину, а юную девушку.

Девушку! Где были мои глаза! – подумал он. Воистину не все такое, каким кажется!

Сердце его больше не щемило, облик красавицы-эльфийки начал таять, расплываться перед мысленным взором, пока не исчез вместе с тоской и сожалениями. Опершись о скамью, Клим поднялся – вина он выпил много, и было оно крепким. Он стоял, слегка покачиваясь и глядя то на Джакуса, то на огонь в очаге, то на своих солдат, допивавших четвертую кружку. Потом покачал головой и молвил:

– Что-то теряем, что-то находим… Ну прямо как в песне. Вот это в самом деле чудеса!

Главным ловчим и устроителем королевских охот был сир Адальби андр Паго, дряхлый старичок, страдавший радикулитом и подагрой. К счастью, должность была наследственной, и у ловчего имелся сын Бирхард, мужчина в самом соку, большой знаток лесных забав и самой из них благородной – оленьей охоты. Поэтому все устроилось в лучшем виде – опытные загонщики и доезжачие, ловчие и псари, каждый с четверкой собак. Также повозки для оленьих туш, груженные сейчас шатрами, бочками с пивом и вином, стрелами и запасными копьями. Еще вьючные лошади, пажи, повара и дровосеки – на тот случай, если пожелается охотникам разбить лагерь в лесной чаще, куда повозки не пройдут, запалить там костры и изжарить добычу. Загонщики ушли в лес за день, а прочие – Дрейзе со своими дамами, сотня придворных, включая нехайских рыцарей, ловчие, слуги и остальной народец – собрались на опушке к восходу солнца. Ждали, когда рассветет, жевали сухари и ветчину, пробавлялись пивом и хвастались своими подвигами.

Когда край светила показался над Заповедным лесом, Климу подвели коня. То был не белый жеребец для парадных выездов и не могучий конь для битвы, а длинноногий мышастый скакун, резвый и выносливый, – лошадь, способная нестись по лесу, догнать оленя и, не сбросив всадника, перепрыгнуть куст, овраг или упавший ствол. Для первого знакомства Клим скормил мышастому яблоко, забрался в седло и помахал рукой. Тут же ловчие затрубили в рога, засвистели, загикали охотники, псари спустили собак, и вся охотничья орава, люди, лошади и псы, растянувшись на добрый километр, ринулась в лес. Слева, ближе к королю, мчался, сверкая глазами и улюлюкая, принц Лавр бен Шмер со своей сестрицей Дрейзе и нехайскими рыцарями, справа скакал сир Ротгар, за ним – сир Бирхард в окружении десятка ловчих, а сзади поспешали слуги, псари и доезжачие, кто верхом, кто на своих двоих. Мышастый прыгнул, Клим вцепился в поводья, ветка хлестнула его по плечу, зашелестели листья над головой, раздался звонкий лай собак. Охота началась!

Опыта в таких забавах у него не имелось – в прежней своей жизни он охотился не на зверей, а на людей. Правда, люди были что хищные звери, убийцы, нечисть закордонная, однако с повадками человечьими и на двух ногах. Другое дело олень – ног четыре да еще рога, бегает быстро, и не камуфляж на нем, а серая шкурка. К тому же олень не разбойник, не злодей, он вообще ни в чем не повинен, и убивать его грех – особенно копьем, что болталось у седла. Ладно бы из ружья пальнуть, а железкой в шею или в бок это сущее живодерство, решил Клим и придержал коня, пропуская вперед охотников и ловчих. Мышастый недовольно фыркнул – видимо, хотелось ему побегать, пусть не за оленями, а просто так. Свернув в сторону, Клим отпустил поводья, и конь помчался под вековыми дубами и грабами, прыгая через ручьи и мелкие овраги, топча траву на лесных полянах, огибая заросли колючего шиповника, разбрасывая копытами мох и сухие ветви. Весело было скакать по Заповедному лесу! Солнце греет, воздух чистый и пьянящий, деревья замерли в зеленоватом свете, и хоть осень уже, а листопад не начался, листья не желтеют и не опадают. Птицы щебечут, белки скачут по ветвям, копошатся в траве бурундуки да ежи, а временами мелькнет зверь покрупнее, кабан или хищный кубел. Мелькнет, завидит всадника и уберется с его дороги.

Так они ехали около часа, пока мышастый, слегка вспотев, не перешел на рысь. Впереди открылась поляна, заросшая травами, и конь остановился. Шум охоты, крики, лай собак и протяжные стоны рожков то приближались, то удалялись, делаясь едва слышными. Звуки эти Клим ловил машинально, размышляя об иных материях, более приятных и занимательных. Повод был. Творец всемогущий! Еще какой повод!

Омриваль… Многие имена в Хай Бории не разделялись на женские и мужские, ибо, как сказано в священных книгах, издревле были они прозваниями могучих, но бесполых ангелов, слуг и помощников Благого. Девочка или мальчик могли носить такое имя, определявшее скорее их семью и род, так как имена передавались от ангелов людям, а затем от предков – потомкам.

Омриваль… Синие глаза под веерами ресниц, светлые локоны, алые губы… Лицо ее виделось Климу тут и там, виделось всюду, будто она была дриадой, обитавшей в каждом дереве. И в шелесте листьев, шорохе трав и птичьих трелях слышал он ее голос: «Я тебя не оставлю, повелитель. Если биться будешь, кто защитит твою спину? Если ранят тебя, кто рану перевяжет? А если погибнешь, зачем мне жить!»

Клятвы верного оруженосца? Или признание влюбленной женщины? И если так, нашел ли он свою королеву?..

Шум охоты приближался. Где-то за деревьями взревели голоса: «Бей! Бей! Копьем его!» Возгласы эти скользнули мимо сознания Клима – он грезил наяву. Он смотрел в синие глаза Омриваль, руки его тянулись к светлым ее локонам, он видел, как раскрываются ее губы. Что она шептала? Что?..

Треснули сухие ветки под копытами, и на поляну, проломившись сквозь подлесок, выехал принц Лавр на борзом коне. Щеки его пылали от возбуждения, волосы растрепались, на лбу краснела царапина.

– Ты здесь, твое величество! – мелодичный голос Лавра сейчас казался хрипловатым. – Первая добыча, государь! Загнали оленя, и я его прикончил!

– Рад за тебя, – отозвался Клим, мысленно послав нехайца к дьяволу. Его мечтательное настроение испарилось, девичье лицо исчезло. Он так и не понял, что хотела сказать Омриваль.

– Матерый самец, – промолвил Лавр, отдуваясь и вытирая пот со лба. – Я всадил копье под лопатку. Надеюсь, ты не обижен?

– С чего бы?

– Первого зверя должен взять король. Таков обычай.

– Считай, что ты мой заместитель, – буркнул Клим и уточнил: – Но только здесь, в лесу.

Глаза принца вспыхнули. Секунду-другую он смотрел на Клима с каким-то нехорошим интересом, потом взялся за кожаную флягу, подвешенную к седлу.

– Если ты не в обиде, глотнем за удачу. Жарко сегодня. Наверное, ты хочешь пить?

Жажда Клима не мучила, и флягу он принял из соображений дипломатии. Как-никак принц был посланцем дружественной страны и отказ мог счесть оскорблением.

Вино было прохладным, с едва заметной горчинкой. Он сделал глоток, затем второй. Лавр доброжелательно улыбался.

– Теперь я, – произнес принц, протягивая руку. Однако не прикоснулся к вину, выплеснул его под куст и туда же бросил флягу. Его улыбка стала еще шире. – Прощай, государь! Мне пора! Как твой заместитель, я очень обременен делами.

Мягко затопотали копыта, и Лавр бен Шмер скрылся в зеленой чаще. Клим, слегка покачиваясь, сидел на мышастом жеребце; стволы и кроны деревьев расплывались перед ним, в глазах внезапно потемнело, затем перехватило дыхание. Воздух словно застрял в глотке, под сердцем вспыхнул огонь, и это жжение с каждой секундой становилось все сильнее и сильнее. Он не мог вздохнуть, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог крикнуть и позвать на помощь, он лишь ощущал удушье и пронзительную смертельную боль. Что это со мной?.. – подумал он. Затем в голове у Клима помутилось, и он склонился на бок и рухнул с коня в траву.

В этот миг он снова увидел Омриваль. Ее лицо было залито слезами.

Клим очнулся на той же поляне. Солнце сияло в небесах, шелестела листва, тревожно пофыркивал его скакун, и где-то вдали слышались лай собак и звуки охотничьего рога. Он лежал на спине, щурясь на яркий солнечный свет. Он дышал глубоко, размеренно и ровно. Ни удушья, ни жжения, ни острой боли. Только испарина на висках и странное чувство, будто он падал в глубокую темную пропасть, но до дна не долетел. Вытащили. Кто?

Он заворочал головой. Чье-то лицо, будто бы знакомое, мелькнуло перед ним. Омриваль? В следующий миг Клим вспомнил, что среди охотников его оруженосца нет. Остался в замке… нет, осталась, пора привыкать, что Омриваль – девица. Он уперся ладонями в землю и сел.

Человек был невысоким, тощим и бесцветным, как платяная моль. Бледная кожа, белесые волосы, мутно-серые зрачки, но за этой маской, натянутой на костистый череп, пряталась опасная искорка – так, что временами взгляд его прожигал насквозь. Одежда словно с плеч гробовщика – черный сюртук, застегнутый наглухо, черные штаны и черные штиблеты.

– Да пребудет с тобой сила, повелитель! – проскрипел тип в черном и ухмыльнулся. – Узнаешь? Мастер Авундий, к твоим услугам.

– Давно не виделись, – сказал Клим, поднимаясь. – А я ведь тебя повесить хочу. Можно прямо здесь, если найдется веревка.

– Найдется, как не найтись! – Из рукава Авундия вылез канат такой толщины, что впору швартовать авианосец. – Да толку что? Где у меня шея? – Его голова вдруг провалилась в грудную клетку, потом вынырнула обратно. – Как тебе этакий фокус?

Клим почесал в затылке:

– Можно за ребро и на крюк, но это мы в другой раз обсудим. А нынче зачем пожаловал?

Собрав глаза в кучку, Авундий развел руками:

– Как зачем? Договорчик у нас подписан, и пока он в силе, я его обязан исполнять. Честь по чести, государь! Как у вас говорят, бизнес, ничего личного. Отравили тебя нехайским зельем, и я – вот он. Бдю, чтобы ты копыт до срока не отбросил, стараюсь, реанимирую. Иначе был бы ты уже в краях, где всякому воздастся по грехам. Хоть ты и король, да зелье нехайское крепковато!

– Крепковато, – согласился Клим. – А скажи-ка, заботливый мой, что у нас за договорчик и когда ему срок придет?

– Совсем скоро. На двенадцатую ночь от сего дня, – сообщил Авундий и растаял в воздухе.

Мышастый скакун заржал в панике, но не бросился в лес, а, наоборот, прижался к Климу боком, словно надеясь на защиту от черного колдовства. Клим потрепал его за ушами и молвил:

– Не пугайся, дружок, ты ему ничего не подписывал, да и я тоже. Ну, скоро разберемся. На двенадцатую ночь! – Он прищурился на солнце, глубоко вздохнул и добавил: – А Лавруха-то каков стервец! Упечь бы его к гномам на рудник или в солеварни, да нельзя! Посол, фигура неприкосновенная… С другой стороны, я тоже лопухнулся. Зачем из фляги пил?

С этими словами Клим полез за пазуху и вытащил рог единорога. Фляжка принца обнаружилась не сразу, но все же он нашел ее под кустом шиповника и вытащил, исцарапав о колючки руки. В кожаной фляге еще булькало. С осторожностью, чтобы отрава не попала на пальцы, Клим наклонил ее.

Стенки рога просвечивали на солнце, отливая то золотом, то светлым янтарем. Алая капля скатилась из фляги, упала в волшебный сосуд. Капля, еще капля… Пробормотав проклятие, Клим отшвырнул фляжку.

Рог стремительно темнел. Мгновение, и он стал черным, угольно-черным, как душа предателя.

Глава 5

Горько, но правда

В город Клим вернулся в полном одиночестве, часа за два до заката. Слуги с поклонами приняли коня, но, видя, что король задумчив, не обмолвились ни словом. Дворец казался пустынным и тихим, и очень было приятно, что нигде не слышно воплей нехайских гостей. Поднимаясь в свои покои, Клим решил, что охоту надо бы устраивать почаще, но ездить самому отнюдь не обязательно.

При виде короля стражи в круглом зале собрались грохнуть об пол алебардами. Он скомандовал караульным «вольно!», велел Доге подать воды и полотенце и направился в опочивальню. Но по дороге послышался ему тонкий голосок, что-то распевающий речитативом, и Клим, подобравшись тихо к думной палате, приоткрыл дверь.

На столе лежала подушка, а на ней, скрестив ноги, устроился могущественный джинн Бахлул ибн Хурдак. Глазки его были прикрыты, руки лежали на коленях; раскачиваясь в такт словам, он говорил и говорил, и речи его струились, словно бесконечный ковер с затейливыми узорами. В креслах у стола замерли Црым и Омриваль, сидели как две статуи, затаив дыхание. Шут даже снял колпак и вцепился в него, чтобы бубенчик случайно не звякнул.

Что он им вкручивает? – подумал Клим, прислушавшись. Голос джинна был негромким, но сейчас он различал каждое слово.

– И сел принц на своего деревянного коня, прошептал заклятие, и взлетел конь в темное небо, и понес принца в далекий Миср к его возлюбленной, что томилась в высокой башне. Так летели они, что дэвы и ифриты, блуждавшие в ту ночь под звездами, не могли угнаться за ними, ибо полет их был стремителен и прям. Когда же доставил конь принца в Миср, спустился он к башне, где было окно, и вошел в него принц, ступив в роскошные чертоги. И там ждала его девушка красоты несказанной, подобная луне, которой нет похожей в мире. И объял принца восторг при виде чудной ее прелести и стройного стана, а когда красавица сбросила свои одежды, разум его помутился, а естество восстало, сделавшись крепким, как стальной клинок. И села девушка ему на колени, и познал он ее, и убедился, что эта пери – дева невинная, жемчужина несверленная. А после…

– Хм! – прочистив горло, Клим шагнул в комнату. – Рад, бояре, что вы подружились. Однако, Бахлул, не налегай на эротические сказки, даже с эвфемизмами. Не стоит развращать моего оруженосца. И шута тоже.

Щеки Омриваль порозовели, а Црым проворчал:

– Гнома, сир, нельзя развратить, у нас с рождения склонность к выпивке и бабам. Но этот крест мы несем с достоинством.

Что до джинна, тот, прекратив свои речи, рухнул ниц, воздел руки над головой и завопил:

– О шахиншах, потрясатель вселенной! О али, азим, абулкарим! О ковер гостеприимства и сосуд щедрости! Повелевай, мой господин! Прикажешь, и я воздвигну дворец! Прикажешь, и я разрушу город! Прикажешь, и я…

– Кончай волынку, – сказал Клим. – Впредь довольно шахиншаха.

Он повернулся к оруженосцу и ощутил, что его разум, как у сказочного принца, также готов помутиться. Несмотря на то, что одежды сброшены не были, камзол застегнут на все пуговицы, а стройные ножки прятались в сапогах.

Горло Клима пересохло, но все же он выдавил:

– К тебе, юный бен Тегрет, у меня особый разговор. Но королевская милость, которой ты будешь удостоен, требует особой подготовки. Жду тебя здесь, но не завтра, а дня через два. – Он покосился на Црыма и добавил: – Вечером придешь. Один!

Синие глаза распахнулись, и Клим понял, что сейчас утонет в них.

– Королевская милость! О государь, ты хочешь сделать меня рыцарем?

– Вроде того. Не век же тебе ходить в оруженосцах!

С этими словами он закрыл дверь, собираясь направиться в опочивальню, но тут, растолкав стражников, возник перед ним сир Ротгар, взлохмаченный, вспотевший и весьма обеспокоенный. Увидев Клима, он пригладил рыжие лохмы, вздохнул с облегчением и сообщил, что на лесной опушке уже жарят оленину и разливают хмельное, но никому не ведомо, где король. В Заповедном лесу, в том его месте, где проходила охота, потеряться было невозможно, но лес тянулся далеко на север, юг и восток, где в дремучих чащобах попадались шерданы и кубелы, а на скалистых возвышенностях – горная шакра, хищник коварный и прожорливый. Ротгар примчался в город, чтобы поднять гвардейские полки и отправить воинов в лес прямо ночью, с факелами и собаками. Должно быть, тревожило его видение: король, растерзанный шерданом или забравшийся на дерево, под которым скалит зубы стая кубелов. Успокоив его, Клим велел послать гонца к сиру Бирхарду – мол, дела у короля срочные, едут в столицу то ли свевы, то ли франки с важной миссией, так что пусть пируют без него, но с аппетитом.

Наконец он добрался до опочивальни, но только лег на шкуру полярного козла, как раздалось назойливое: дзиннь!.. дзиннь!.. дзиннь!..

– Ну, что еще? Чего названиваешь, старый? – пробормотал Клим, спуская ноги с кровати. День был и так переполнен событиями, и без зазеркальных визитов он вполне бы обошелся.

Но старец упорствовал. Дзиннь!.. дзиннь!.. дзиннь!..

Зевая, Клим подошел к зеркалу. Отражение уже маячило там, ехидно усмехаясь.

– Слышал, голубь сизый, отраву тебе поднесли? – молвил старик. – И крепко! Едва не окочурился, а?

– Живой я, – отозвался Клим. – Не видишь разве.

– Что живой, не твоя заслуга. Договор у тебя охранительный. Пока действует, ни яда, ни меча можешь не бояться. А вот потом, когда сроки выйдут… – Старец умолк.

Сон соскочил с Клима, будто его и не было. Он уставился в зеркало, сделал строгое лицо и произнес:

– Раз начал, так заканчивай. Что ты об этой истории знаешь? Какой договор? Какие сроки? Что за двенадцатая ночь? Я никаких бумаг не подписывал!

– За тебя подписали, – сообщил старик, стерев с лица усмешку. – Думаешь, с чего прежний королек, Рипель этот, был такой удачливый? В казне ни полушки, а на любую прихоть деньги есть. Враг наступает, орки да гоблины, а он и ухом не ведет – известно, утопится войско в воде и грязи. Народ собрался бунтовать, а ему до фени – знает, что трон под ним не колыхнется. Довел державу до ручки, и хоть бы хны! Другого давно бы зарезали. С чего ему профит такой? Как считаешь?

Клим помалкивал с угрюмым видом. В этой реальности всякое могло случиться, хоть падение кометы или Страшный суд. В прежней, впрочем, тоже.

– Договор у Рипеля был, а рассчитаться он должен королевской душой, – многозначительно произнес старик. – Не обязательно своей, но королевской! И как дело к расчету пошло, слинял в твою реальность, а тебя подставил. Договорчик теперь на тебе! Разумеешь?

– Разумею, – сказал Клим, чувствуя, как ползут по спине холодные мурашки. – Значит, Авундий этот…

– Чина невысокого, однако тот самый, – подтвердило отражение. – Ловец душ.

С минуту Клим соображал, как быть с этой новой проблемой. Стравить Авундия с драконом? Так где дракон, а где Авундий. И с чего бы им ссориться? Но больше ничего полезного в голову не приходило.

Наконец он перевел дух и молвил:

– Ну ты и темнила! Что ж сразу ситуацию не обрисовал!

– Обрисовал, – не согласился зазеркальный собеседник. – Если помнишь, в первый же вечер, в тот, когда Альжан явилась. Что тебе было сказано? – Старец опять ехидно ухмыльнулся. – Попал ты, парень! Ох, попал!

– Я тут который раз попадаю, – буркнул Клим. – И с пустой казной, и с орками, и с драконом. Да еще с барышнями, что тобой обещаны… Что-нибудь придумаю. Выкручусь!

Отражение захихикало:

– Барышни, думаю, меньшее из зол… Кстати, как тебе третья? Разглядел, недотепа?

– Если от черта не отобьюсь, не бывать ей королевой, – с грустью заметил Клим. – А жаль! Мне она очень по сердцу пришлась.

Старец не отозвался – сдвинув брови, он о чем-то размышлял. Что за мысли крутились в его голове? И была ли та голова и все остальное некой реальностью или чистым миражом? Клим того не ведал, но казалось, что отражение ему сочувствует. Какой от этого прок, он тоже не знал. Разговоры разговорами, а чья рука могла дотянуться к нему из зазеркалья?

– Надо подсобить родному человечку, надо, надо, – вдруг пробормотал старец. – Конечно, не по закону это, зато по всем понятиям. И чтобы грех откупной имелся, пусть даже полная фигня… Ан нет греха! Недотепа! Я ж и говорю, недотепа! Хоть бы девку какую совратил! – Его взгляд, будто оценивая, уперся в Клима. Недовольно фыркнув, старик добавил: – Ты вот что, голубок… Если третья барышня подходит, ты того-этого… резину не тяни. Под локотки ее и на постель. Тебе зачтется.

– Что зачтется? – спросил Клим, хлопая глазами.

– Грех! – рявкнул старец. – Что за тупой ублюдок! Делай, как говорю!

Зеркало начало меркнуть. Клим, опомнившись, стукнул по раме кулаком.

– Погоди! Про Жинуса хочу спросить, про казначея, что у Авундия в подельниках! Куда он делся?

– Куда положено, – откликнулось отражение. – У него свой договорчик был, да кончился. Нынче он… Могу показать, но вряд ли это тебе понравится.

Беспросветная тьма затопила зеркало. По ногам Клима пополз холодок, только сейчас он сообразил, что стоит на полу босиком. Он повернулся к окнам. Осенние звезды глядели на него, перемигивались с сожалением и словно бы напоминали: горько, но правда… Что теперь будешь делать, король? Не много ли взял на себя – дракона да еще и дьявола?

– Не много, – буркнул Клим. – Дьявол! Дракон! Чума на оба ваших дома!

Королевская охота – дело серьезное; даже без короля длится она не день, не два, а минимум три-четыре. Клим использовал это время с толком: отменил балы и турнир, но эльфийских послов принял, одарил их алмазами с Северных гор, простился с Дезидерадой и отправил принцессу в родные леса. Конечно, под надежной охраной из сотни гвардейцев, так как за эльфийскими единорогами катилась вереница возов, набитых золотом. Долг был уплачен, и Дитбольд с казначеем составили об этом грамоту на хайборийском и эльфийском, а Дезидерада приложила к ней волшебное кольцо-печать. Теперь оставалось выполнить обещанное – разделаться с драконом.

Клим наблюдал за отбытием послов с замковой стены. Эльфы в воздушных одеяниях, сотня всадников в броне, возки с припасами и драгоценным металлом растянулись на половину Королевского проезда. Два единорога несли портшез принцессы, и за тканью занавесок можно было различить ее тонкую фигурку и лицо в сиянии золотых волос. Кавалькада во главе с гвардейским офицером неспешно тронулась в путь, добралась до площади, скрылась ненадолго за домами и, миновав городские ворота, выехала на Южный тракт. Вздохнув, Клим прошептал: «С глаз долой – из сердца вон…» Затем откупорил сосуд с эльфийским медом и выплеснул его на землю. Хоть не отрава, как у нехайского принца, а все же напиток сомнительный.

На стену забрался сир Астрофель, взглянул на Южный тракт и произнес с облегчением:

– Приняли мы эльфов с честью и, хвала Благому, с честью проводили. Эльфы хоть и хитры, зато видом приятны, не скандальны, мясного не едят и пива не пьют… А что с нехайцами, твое величество? Доколе будем их кормить-поить, бесчинства терпеть и тратить деньги на франкские жюльены?

– Как вернутся из леса, сразу дам аудиенцию и скатертью дорога, – молвил Клим. – В тронном зале с ними распрощаемся. Организуй, Филя, как положено – советники, придворные, почетный караул…

– Исполню, государь. Чем велишь одарить?

– Великому князю – щит с дорогими каменьями, в знак того, что защитим мы нехайские земли от врагов и набегов. Рыцарям – по бочонку пива и серебряной кружке. Принцессе – бархата, парчи и тканей дорогих. Принцу… – Клим задумался. – Принцу фляжку с вином подарим.

– Золотую?

– Нет, обычную кожаную.

Смотритель дворца вздернул брови.

– Кожаную, государь? Ты уверен? Не будет ли в том обиды и поношения?

– Не будет. Точно знаю, принц останется доволен.

В тот же день, ближе к вечеру, Климу принесли коробки от мастера-портного Енагита, лучшего в городе. Доставил их паж Кохто, очень гордый тем, что выполняет наисекретнейшее поручение владыки. Кохто было пятнадцать лет, ростом и статью он походил на королевского оруженосца, за что его и выбрали: мерку портной снимал с пажа.

Солнце двигалось к закату, и в думной палате, где сидел Клим, начало темнеть. Джинн Бахлул ибн Хурдак, тренировавшийся в левитации, повис над его головой, затем опустился на стопку мягких пергаментов, служивших ему постелью. Джинн выдрал волосок из бороды, щелкнул пальцами, и на его коленях возникло блюдо с крохотной лепешкой. Бахлул принялся за еду, иногда прикладываясь к наперстку с яблочным компотом. Вина он на дух не переносил.

– Я здесь, государь. Как ты приказал, – послышался тихий голос.

Лицо и фигура оруженосца тонули в тени, но то, чего Клим не видел, рисовало воображение: синие глаза, арки темных бровей, высокий чистый лоб, светлые волосы, спадавшие на плечи… Не золотые, как у эльфийки, а цвета колосьев, цвета зрелых нив, что окружали город. Клим видел это даже в полумраке комнаты.

– Иди в мою опочивальню, – сказал он. – Там коробки с новым твоим облачением. Переоденься.

– Слушаю, мой господин.

Тихий шелест шагов… Потом за дверью кабинета звякнули кольчуги стражей, раздались негромкие голоса, вошел Бака и, поклонившись, стал зажигать светильники. Комната наполнилась мягким мерцающим отблеском огней, лишь высокий свод прятался в сумерках.

– Если дозволишь, о потрясатель вселенной, я покажу свое искусство, – промолвил джинн. – Я умею воспламенять лампы лучше твоего неуклюжего раба.

Он соединил ладошки, зажег огненный шарик и ловко метнул его на фитиль свечи. Вспыхнул теплый оранжевый язычок.

– Здорово, – промолвил Клим. – Хочешь стать фонарщиком в моем дворце? С полным пансионом и отпуском тридцать суток?

Он хотел добавить насчет выходного пособия, но тут дверь приоткрылась и возникло порозовевшее лицо оруженосца.

– Твое величество…

– Да?

– Там женское платье. Платье, башмачки и всякое другое… то, что носят под платьем.

– Это тебя смущает?

– Нет. Но я не понимаю…

– Понимаешь, – твердо сказал Клим, – все ты понимаешь, юная моя обманщица. Переоденься! Я приду, когда солнце сядет. Хватит тебе времени?

Молчаливый кивок, блеск глаз, вспыхнувший на щеках румянец… Она исчезла.

– Редкой прелести девица, о джахангир, как раз для гарема, – заметил джинн. – Сделаешь ее своей наложницей?

Клим фыркнул:

– Какие наложницы? У меня еще и супруги-то нет. Вот женюсь, тогда и подумаю о гареме.

– У Сулеймана ибн Дауда – мир с ними обоими! – было триста жен и шестьсот наложниц, – сообщил Бахлул.

– Крепкий мужик. Мне столько не осилить.

Джинн погасил, зажег и снова погасил свечу. Потом сказал:

– Ты, мой повелитель, тоже можешь это сделать. Если я сяду на твое плечо и прикоснусь к твоей благородной шее, из твоих пальцев – да не покинут их сила и здоровье! – посыплются искры.

– Давай попробуем, – согласился Клим.

Шею под волосами защекотало – джинн прижал к ней крохотные ладошки. Он что-то забормотал, поминая Сулеймана, Дауда и других владык древности, причастных, вероятно, к колдовству.

– Готово, о потрясатель вселенной. Можешь попробовать.

Клим вытянул руку к свече. С его указательного пальца слетела едва заметная алая искорка, и фитиль вспыхнул. Над ухом послышалось довольное верещание джинна:

– О али, азим, абулкарим! Какое могущество, какая ловкость! Теперь щелкни пальцами, и огонь погаснет.

Свеча и правда погасла. «Забавно», – пробормотал Клим и зажег ее снова. Они развлекались этой игрой, пока солнце не село за крыши города. Тогда Клим поднялся, снял с плеча джинна и вышел из думной палаты.

В круглом зале, как обычно, дежурили стражи под командой одного из братьев-рыцарей. Сегодня на часах был сир Понзел Блистательный, облаченный в легкую кольчугу и шлем без забрала. Кивнув ему, Клим проследовал в опочивальню.

Омриваль стояла у окна. Все светильники горели, и он ясно видел ее черты: губы приоткрыты, светлая прядь падает на лоб, глаза широко распахнуты и полны ожидания. Она словно бы впервые явилась Климу – в длинном платье зеленого шелка, с кружевным воротником, который подчеркивал нежную шею и открытые плечи, она совсем не походила на юношу-оруженосца. Он заметил, как она высока и стройна, как лиф, расшитый серебром, облегает полные груди, как гибок ее стан и прекрасны руки с тонкими изящными пальцами.

– Если погибнешь, зачем мне жить… – негромко произнес Клим, всматриваясь в чудное ее лицо. – Ты и сейчас это скажешь?

– Да, мой любимый.

– Ты будешь рядом со мной, будешь делить горе и радость, победы и поражения, ты родишь мне сыновей и дочерей, и любовь твоя не иссякнет, когда волосы наши поседеют. Обещаешь?

– Да. Мне не нужно другой судьбы. Клянусь Благим и своей душой!

«А за свою душу мне еще придется повоевать», – подумал Клим, взяв ее за руку. Губы Омриваль манили его, но пить эльфийский мед было рано. Он повел девушку к дверям.

Караульные остолбенели. Понять их было можно: в опочивальню вошел королевский оруженосец, а теперь появилась девица в расцвете юности и красоты. Первым пришел в себя сир Понзел; откашлялся, бросил строгий взгляд на стражей, и лица их тут же стали каменными. Одни глядели в пол, другие таращились на пылающие по стенам факелы.

– Смотреть на меня, орлы, – негромко произнес Клим и, когда приказание было исполнено, добавил: – Вот моя супруга и ваша владычица. Приветствуйте ее.

– Вира лахерис! – гаркнули стражи. – Долгих лет королеве! Баан! Баан!

– Долгих лет и обильного потомства, – подкрутив ус, сказал сир Понзел и подмигнул королю. – Королевский салют, гвардейцы!

Эхо разнесло по замку дружный грохот алебард. С треском распахнулись двери, ведущие на галерею, высунулся Црым, и тут же набежали служанки и слуги, удивленные и испуганные, – кто с тяжелым подсвечником, кто с кочергой или метлой.

– Успокойтесь, люди, это не покушение на короля, это король женится, – пробасил скоморох. – Что, величество, допер наконец-то? Разул глаза? Ну, поздравляю, поздравляю… Совет вам да любовь!

– Поздравления приняты. А теперь брысь отсюда! – отозвался Клим и повел свою нареченную обратно в комнату. Склонившись по дороге к ее ушку, он тихо произнес: – Кажется, этот пройдоха знает, кто ты. Или я не прав?

– Знает. Только он и сир Дитбольд, – молвила Омриваль, опустив очи долу.

– Дитбольд, конечно, – чародея не обманешь. Мог бы и правду мне сказать…

Они переступили порог опочивальни. Клим с тревогой взглянул на зеркало, но старец не появился – возможно, из скромности или просто не было ему дела до хайборийского короля. Зато нимфы и фавны взирали на них с любопытством, демонстрируя сочную нагую плоть и искусительные позы. Зрелище было совсем не для юной девушки, и Клим с запоздалым сожалением вспомнил, что собирался выкинуть гобелены, а спальню украсить батальными сценами. С другой стороны, это было не столь уж актуальным – в чине оруженосца Омриваль не раз глядела на голых безобразников.

Но все же Клим щелкнул пальцами, и светильники погасли. Затем он ощутил, что губы девушки ищут его губ, и все мысли о нежеланных свидетелях покинули его. Обнимая трепещущую Омриваль, он думал лишь о том, какая нежная у нее кожа и как сладко пахнут ее волосы. Он не вспоминал сейчас о драконе, об Авундии, об орках, копивших силы за Южными Болотами; в его объятиях была награда за все, что он свершил в этом мире и что еще свершит.

Она отстранилась, прошептала:

– Мой любимый, мой единственный, ты назвал меня владычицей и королевой, но я ведь еще не жена тебе. Благой должен нас соединить – здесь, в эту ночь.

– Не жена, – подтвердил Клим и принялся расстегивать камзол. – Не жена, но это мы сейчас исправим. Благой останется доволен.

…Мед! Колдовской эльфийский мед! Вдвоем пьют его долго, бесконечно…

Едва нехайские гости вернулись из леса, как им была назначена прощальная аудиенция. В таких делах сир Астрофель диц Техеби считался не меньшим искусником, чем сир Бирхард в охотничьих забавах. Тронный зал сверкал великолепным убранством, с потолка свешивались знамена, блестели доспехи гвардейцев, герольды, трубачи и барабанщики щеголяли в алых и синих плащах с королевским гербом, драконий трон был заново позолочен, венец и цепь на груди короля горели алмазным пламенем. С обеих сторон под колоннами толпились дамы и кавалеры в пышных одеждах, знатные рыцари, почтенные горожане и придворные чины. Все были здесь, даже старый архивариус и дряхлый сир Адальби, главный ловчий. Сияла златотканая парча, плавно колыхался шелк женских платьев, на бархат камзолов свисали драгоценные цепи, подрагивали перья в прическах дам, звенели посеребренные кольчуги и оружие. Все тут выглядело богатым и основательным, демонстрируя несокрушимую мощь хайборийской державы.

Король в пурпурном, шитом золотом кафтане, в красных лосинах, заправленных в сапоги из кожи горной шакры, стоял на возвышении перед драконьим троном. Его окружали пять советников Правой и Левой Руки в парадных одеяниях. С плеча повелителя Хай Бории свисала перевязь с мечом, ладонь касалась рукояти, пояс из сияющих чеканных пластин охватывал талию. Когда нехайцы приблизились к трону, за спиной короля возник юный герольд. В его руках был поднос, накрытый тканью.

Принц Лавр воззрился на Клима, лицо его побагровело, потом щеки залила бледность. Кажется, он не внял гонцу, посланному в стан охотников, уверившись, что короля, скорее всего, нашли бездыханным на лесной поляне и отвезли в город, где советники решили не спешить с печальной вестью. Смерть владыки, особенно внезапная, порождает множество вопросов, и главный из них – кто усядется на трон, став преемником усопшего. В мыслях Лавр бен Шмер уже пристроил хайборийскую корону к новому месту, – если не к своему темени, так к чернокудрой головке сестрицы Дрейзе.

Но венец, блистающий самоцветами, обнимал виски Клима, и его рука лежала на королевском мече. Это была отнюдь не иллюзия, а реальность.

Сир Астрофель, блюститель дворцовых покоев, выступил вперед и ударил жезлом в пол:

– Его величество Марклим Победоносный, король Хай Бории и всех земель, подвластных королевству, гроза орков и гоблинов! Король говорит! Слушать короля!

Грохнули барабаны, затрубили рожки, потом в зале воцарилась тишина. Лишь временами слышались вздохи дам и шелест женских платьев.

– Я встретил ваше посольство не очень приветливо, – произнес Клим, глядя на принца и принцессу. – Но я рад, что вы здесь, в моей столице. Какие бы разногласия ни случались в прошлом между нашими странами, теперь мы едины. Ваше княжество рядом с Хай Борией, а Хай Бория рядом с вашей державой. Такова геополитика, и от нее нам никуда не деться. – Он помолчал, размышляя, что еще добавить, что пообещать. Снижение цен на нефть и газ?.. Впрочем, он тут же одумался, хоть и похожа ситуация, да эпоха не та. Крепче стиснув рукоять меча, он продолжал: – В этот миг прощания я хочу напомнить…

– Как прощания? – пискнула Дрейзе. – А свадьба? Королевская свадьба?

Клим будто не слышал.

– Хочу напомнить, что значит наше единство. Вот его суть: что за супостаты ни явятся к нашим рубежам, пойдем на них вместе и биться будем как один народ. За ценой не постоим, и будет у нас одна на всех победа. Пусть помнят об этом наши враги – те, что за океаном, и те, что за Южными Болотами!

С океаном, пожалуй, перебор, мелькнула мысль. Но речь Клима слушали с благоговением и вроде бы никто не удивился – может, за океаном у Хай Бории тоже были враги, зомби, ракшасы или люди с песьими головами. Он хотел продолжить, но принцесса снова вякнула, на сей раз погромче:

– Никуда отсюда не уеду! Свадьба! Моя свадьба!

Лавр бросил на нее яростный взгляд. В отличие от Дрейзе он понимал, что дело пахнет не свадьбой, а скорее виселицей. За покушение на короля могли также колесовать, четвертовать или посадить на кол.

– Провожая вас на родину, шлю великому князу надежный хайборийский щит, а к нему – меч и доспехи, – молвил Клим. – Что до принцессы Дрейзе, то ей приготовлены ткани и украшения, достойные ее красоты.

Сир Астрофель стукнул жезлом, и в зал потащили сундуки с драгоценным вооружением для князя и рулонами шелка, атласа и парчи для принцессы. Клим обернулся. Юноша за его спиной встал на колено и сбросил ткань с подноса. Там лежала кожаная фляга с вином, совсем простая, из тех, что берут в дорогу небогатые путники. Взяв ее, Клим отхлебнул глоток и, бросив на поднос, кивнул герольду. Тот спустился с возвышения в зал.

– Тебе, принц Лавр, от меня особый дар. Фляга волшебного вина!

– А волшебство в нем какое? – хрипло поинтересовался принц, снова бледнея. Кажется, он решил, что его сейчас отравят каким-то хитрым способом.

– Самое обычное, – сказал Клим, ухмыляясь. – Пить его можно без опаски. Я ведь уже отпробовал.

Нехайские рыцари потащили к выходу ларцы и сундуки с дарами. Массивные, обитые бронзой двери тронного зала были распахнуты настежь, и на галерее каждому нехайцу вручали серебряную кружку и бочонок пива. По сигналу Астрофеля грохнул большой барабан, потом те, что поменьше, выбили звонкую дробь. Церемония была закончена, но принцесса Дрейзе уходить не собиралась. В ее глазах пылал огонь, пышная грудь трепетала в гневных вздохах. Похоже, ни атласы и шелка, ни единение народов, ни тонкости геополитики ее не волновали; она желала получить свое.

– Я не за тем сюда ехала, чтоб возвращаться с кучей тряпья и бочками пива! – выкрикнула она во весь голос и топнула ногой. – Свадьба! Королевская свадьба!

– Будет обязательно, – заверил ее Клим. – Оставил я охотничьи забавы и своих гостей не по капризу, а из-за важных дел, визита моей нареченной. Как раз в это время она и явилась. Сир Ротгар, прошу тебя!

Рыжий рыцарь спустился в зал, шагнул к расступившимся дамам и протянул руку. На его могучую длань легли тонкие пальцы, взметнулся зеленый шелк платья, сверкнула алмазная диадема на светлых волосах. Неторопливо и важно, в торжественной тишине, Ротгар повел девушку к королю. Мужчины опускались на колено, женщины склоняли головы, беззвучно шепча благие пожелания.

– Вот моя королева, – молвил Клим, принимая руку Омриваль. – Принцесса Валентина из свейских краев… или, возможно, из франкских… Ну, суть не в том. Моя королева! Моя жена перед Богом и людьми!

– Вира лахерис! – грянул зал. И снова: – Вира лахерис нашей королеве!

Гром сотен голосов раскатился по залу и, отраженный сводами и стенами, ликующей волной выплеснулся наружу. Когда же крики смолкли, Клим не увидел ни принцессы Дрейзе, ни принца Лавра, будто смыло их навсегда из дворца и хайборийской столицы. Стояли перед ним и Омриваль придворные и горожане с сыновьями, дочерьми и женами, рыцари и юные герольды, воины стражи, слуги и служанки, пажи и трубачи, и в пестрой этой толпе многие лица были уже знакомы Климу. «Дома, – подумал он, – я дома». А потом обнял свою королеву и прижался губами к ее губам.

…Ночью, когда Омриваль, утомленная ласками, уже спала, возник в темном углу опочивальни призрак Гервасия, рухнул, как обычно, на колени и принялся биться головой об пол. Клим глядел на него в задумчивости, глядел долго, размышляя о грехе и покаянии, а еще о Божьем промысле, даровавшем ему власть и силу истинного короля. Потом сказал:

– Со стервой-принцессой у тебя неплохо вышло, но не думай, что, попугав ее несколько дней, ты уже заслужил прощение. Эту службу твою принимаю и велю заняться другой. Отправишься в Нехайку и будешь там являться принцу Лавру, но не каждую ночь, а через две на третью, чтоб совсем не спятил. И чтоб была при тебе фляга из кожи, и чтоб делал ты вид, что пьешь из нее, а после падал, точно мертвый. Такую назначаю кару отравителю, а тебе – службу. Скажем, лет на пятьдесят.

Призрак в отчаянии заломил руки.

– Что, много? – спросил Клим. – Ну, пусть будет сорок или даже двадцать пять. Не тебя, поганец, жалею, а принца, хоть он тоже гад порядочный… Однако детишек не насиловал и повинен лишь в смертоубийстве. Двадцать пять ему хватит! А если искренне раскается до срока, вернешься сюда, и я тебя прощу.

Гервасий, вроде бы довольный, кивнул и исчез, отвесив многократные поклоны.

Клим стоял у окна, посматривая то на звездное небо, то на спящую Омриваль. При виде ее юного светлого личика сжималось сердце и горькие мысли кружили в его голове. Думал он о собственном сроке, о скором свидании с Авундием, что приближалось день ото дня. Всякий грех достоин кары, думал Клим, и если должен он гореть в адском пламени, то за свои грехи, за убитых им людей, пусть мерзавцев и бандитов, и за смерть своих солдат, посланных под пули, если выбора иного не было. А за Рипеля с чего бы? Связался с дьяволом, ублюдок, и слинял! Еще и державу разорил. Отвечай за него!

Обидно, думал Клим, несправедливо. Особенно при нынешних обстоятельствах, – тут он снова поглядел на Омриваль. Но случается, случается! Нередко невиновные и непричастные в ответе за чужие грехи, нередко валят на них чужие ошибки, чужую ложь, чужие преступления, и несут они кару за чужие вины и в том, и в этом мире. А грешник, убийца, стяжатель и вор живет себе припеваючи, да еще с индульгенцией в кармане, купленным по случаю пропуском в рай.

Горько, но правда.

Глава 6

Двенадцатая ночь

Королевскую свадьбу сыграли на пятый день после отъезда нехайцев. Времени едва хватило, чтобы сшить наряды для короля и его нареченной, оповестить народ и дождаться гостей, знатных и не очень, со всех концов державы. Еще до торжества случился у Клима разговор с магом Дитбольдом, чьей задачей было пускать на празднике фейерверки и превращать воду в фонтанах в вино. Серьезные дела! Чародей тревожился, что не успеет к сроку, и намекнул королю, что повода для спешки нет – невеста стройна как тростинка, так что наследник родится не завтра, а как положено, через девять месяцев. Опять же свадьба короля – не визит послов и не охотничьи забавы, готовиться к ней надо с тщанием, помудрить над заклятиями, иначе вино из воды будет кислое и нехмельное.

Клим намеки эти понял и, вздохнув, произнес:

– Правда твоя, кудесник, но для спешки все же есть причины – если лишится страна короля, так хоть королева останется. Законная, венчанная на царство. Будет править, а вы, советники, станете ей помогать.

Дитбольд уставился на него с изумлением:

– Прости, твое величество, но ты молод, силен и как будто от недугов тайных не страдаешь. К чему такие разговоры? Или из-за дракона беспокоишься? Так с этим делом можно повременить, отложить его лет на десять, а то и навсегда. Эльфы переживут, да и мы тоже!

– Проблема не в драконе, утешительный мой. С этой тварью я уж как-нибудь совладаю, – молвил Клим и рассказал чародею о случившемся в лесу, о смерти своей от нехайской отравы, о явлении Авундия и назначенном им сроке.

Маг ужаснулся. Его зеленые глаза потемнели, лоб пошел морщинами, кровь отлила от лица. Вцепившись дрожащими пальцами в бороду, он забормотал:

– Благой и все его ангелы! Теперь я понимаю, понимаю… Рипель, прежний наш владыка, очень уж торопился отбыть в иную реальность. Я-то думал, из-за бедствий, в которые ввергло страну его неразумное правление. Думал, он боится мятежа или нашествия орков… А дело-то совсем в другом! – Внезапно маг упал на колени, подметая пол бородой. – Прости меня, государь! Я виноват! Я перенес тебя сюда, сделав ответчиком за чужие проступки! Я обрек твою душу на гибель!

– Моя душа еще при мне, так что не паникуй, – сказал Клим, поднимая чародея. – А с Рипелем этим… Что ты мог сделать, Дитбольд? Ты же клятву давал служить королю. Вот и послужил.

– Ему, недостойному! – воскликнул чародей. – А как мне послужить истинному королю? Слабых сил моих не хватит, чтобы справиться с демоном ада. И у него, как ты сказал, грамота есть, подписанная Рипелем. По всем магическим законам он в своем праве. Он ввергнет тебя в огонь преисподней, и я в том виноват! Он…

– Тише, не кричи, королеву мою перепугаешь, – произнес Клим и плотнее притворил дверь в кабинет. – Пока я не в аду и Авундию даже обязан: казну золотом наполнил, меня от нехайского яда спас. А иначе…

– Что – иначе, государь? – спросил Дитбольд, несколько успокоившись.

– От эльфийской барышни, что у нас гостила, знаю я, что принцесса Дрейзе в интересном положении. – Для ясности Клим похлопал по животу. – Хотели мне ее сбыть поскорее, да не вышло. А если бы умер я от яда, принц все равно бы объявил, что ребенок мой, что бегал я к его сестрице всякую ночь, и служанки ее в том свидетели. Стала бы Дрейзе королевой, принц – регентом, а дитя их – наследником трона. Как тебе такая диспозиция?

– Что за изощренное коварство! Хвала Творцу, что этого не случилось! – воскликнул чародей, терзая бороду. – Но что ты будешь делать с Авундием, государь? Срок ведь близится!

– Попробую договориться. А если не выйдет… – Клим пожал плечами. – Спецназ так просто не возьмешь. И театральных критиков тоже.

Он сменил тему, начав расспрашивать Дитбольда о заклятиях и колдовских приемах, связанных с перемещением между мирами. Не то чтобы Клим хотел сбежать в свою реальность, оставив Авундия с носом, но предмет был интересный, и тут, как оказалось, имелись варианты. Его обмен с Рипелем был действом завершенным, окончательным и не подлежащим изменению, но опытный кудесник мог отправить живое существо в иные миры на время, на несколько минут или даже часов. Этот период и сам факт перемещения определялись не столько искусством мага, сколько его врожденным талантом и волевым усилием; таким путем в реальности Клима появлялись и исчезали странные твари, воспринимаемые как нечисть из потусторонних сфер, или инопланетные пришельцы. Иногда эти визиты были связаны с побочной деятельностью магов и их учеников.

Слушая Дитбольда, Клим размышлял о том, что было бы забавно наведаться в часть приписки и предстать перед генералом в короне, пурпурном камзоле и мантии, расшитой драконами. Или пройтись этаким фертом по Тверской, заглянуть в бутик пороскошнее, швырнуть на кассу золотых и выбрать туалет для дамы сердца…

Он горько усмехнулся. В родной своей реальности не в бутики бы он заглядывал и не в кабинеты к генералам, а влез бы в оружейный склад. Вот голубая мечта! Слева – «калаши», справа – пулемет «Утес» или что-то в этом роде, а прямо – ящики с гранатами. Еще бы РПГ прихватить, и ни дракон не страшен, ни дьявол.

– Прости, государь, – сказал Дитбольд, – но, кажется, ты меня не слушаешь. Где витают твои мысли?

– О свадьбе думаю, – со вздохом ответил Клим. – Ты уж расстарайся с вином и фейерверками… А что до Авундия, в голову не бери и себя не вини. Было им сказано: свои люди – сочтемся. Ну, так попробуем! – Он снова вздохнул и добавил: – Хочешь пообедать с дьяволом, бери длинную ложку… Поищу – может, и найдется.

Брачные обычаи в Хай Бории были разумны, а потому просты. В брак вступали по согласию сторон, без священника, магистрата или иного лица; никаких формальностей, печатей, актов и бумажной волокиты. Считалось, что желательны свидетели, но и без них обходились, так как один свидетель был всегда: Благой Господь, принимающий обеты новобрачных. Главным событием – тоже, впрочем, не обязательным – являлся пир, и если в брак вступали люди знатные, пировала вся округа. Королевских свадеб в Хай Бории не справляли лет тридцать, и потому торжество было особенно радостным, с волшебными фейерверками, щедрым застольем, парадом гвардейских полков и иными развлечениями, в коих участвовал весь город. Вино в фонтанах не иссякало три дня, и каждое утро король с королевой покидали дворец, дабы выслушать благие пожелания и оделить дарами подданных. Процессия двигалась от замка к городской площади, потом к рыночной и обратно. Развевались знамена, трубили трубачи, герольды бросали в толпу серебро, а королевская чета – золотые «драконы». Все закончилось в нужный срок: за день до встречи с Авундием в Хай Бории была королева, угодная Богу, знати и народу.

Пробудившись на рассвете, Клим поцеловал светлый локон на ее виске и молвил:

– Знаешь ли ты, дорогая, что братец твой Джакус тоже взял супругу? Ту самую девицу, что сбежала от дракона.

– Терине? – Омриваль удивленно взмахнула ресницами. – Помню, как брат глядел на нее, когда мы ехали во дворец… Разве она еще не здесь?

– Не здесь и даже не в городе. Мне доложили, что Джакус купил усадьбу с виноградником, где будет заниматься виноделием, а еще разводить пчел и пауков-шелкопрядов. Все у него хорошо, но он тоскует по своей сбежавшей сестрице. – Клим снова поцеловал ее, на этот раз в губы. – Хочешь его навестить? Помириться с ним, отвезти подарки? Ты теперь королева, и твой брат – член королевской семьи. Думаю, надо сделать его герцогом. Ну как, поедешь?

Она кивнула:

– Поеду. Сегодня?

– А чего тянуть? Сир Верваг тебя проводит. Возьми воинов, герольдов и пажей. В общем, свита должна быть королевской и подарки тоже.

Они позавтракали в малой трапезной, и еще до полудня Клим проводил свою королеву. Выезжая с замкового двора, Омриваль обернулась и с улыбкой махнула ему рукой. Улыбку он запомнил; не исключалось, что это будет последняя память о его любви. Он знал, что Омриваль сегодня не вернется: ехать до усадьбы Джакуса половину дня и, конечно, там ее оставят ночевать. На сей счет сир Верваг получил строгие указания: не торопить королеву, пусть погостит у брата, сколько пожелается.

Отобедал Клим в одиночестве, а ближе к вечеру приказал доставить в кабинет две большие кружки пива. В каждую он капнул эликсира силы, но пить повременил, решив, что час еще неподходящий. Опыт его в общении с дьяволом был невелик, но думалось Климу, что явится Авундий в полночь, как и положено у нечистой силы. Встреча могла оказаться жаркой, и свидетели, гвардейцы, что дежурили в его покоях, определенно были лишними. Он отослал их на галерею, хотя у сира Олифанта, стоявшего в карауле, имелись возражения. Клим велел ему заткнуться, увести стражей и, если будет шум, в покои не входить и слуг не пускать.

В начале двенадцатого он отхлебнул из первой кружки. Трех глотков хватило, чтобы согнуть тяжелый бронзовый подсвечник; затем, подхватив пару бахбуковых кресел, он начал жонглировать ими, пока, ударившись о потолок, они не рассыпались в щепки. Джинн Бахлул, витая в воздухе над головой Клима, с интересом следил за этими экспериментами. Когда с креслами было покончено, он приземлился на королевское плечо и пискнул:

– О шахиншах, обладатель многих достоинств! Да будут дни твои счастливыми, а ночи полны наслаждений! Чувствую, как бушуют в тебе великая сила и сокрушительная мощь. Не хочешь ли пустить огонь, в чем недостойный твой слуга окажет посильную помощь?

– Хорошая мысль, – сказал Клим, вытягивая руку. – Можем попробовать.

Джинн заплясал на его плече:

– Остановись, повелитель. Не направляй свои благословенные пальцы в комнату. Вспыхнет пожар, и ты сгоришь!

– Верно. Рисковать не стоит.

С этими словами Клим распахнул окно, высунулся до пояса и воздел над головой правую руку. Миг, и ослепительный огненный шар запульсировал в его ладони, потом пламя рванулось вверх, к темному небу и звездам, словно новая комета с длинным багровым хвостом. Во дворе послышались испуганные возгласы, заржали лошади, в страхе взвизгнула служанка, что-то с грохотом опрокинулось, ведро или котел.

Отступив на шаг, Клим с изумлением уставился на свои руки.

– Огнемет… живой огнемет… – хрипло пробормотал он, чувствуя, как стекают с висков на щеки струйки пота. Потом добавил окрепшим голосом: – Ну, Бахлул, ну, ретивый мой! Знатно удружил! Думаю, вопрос с драконом мы решили. Возможно, и с Авундием.

– Рад служить, о меч справедливости! – с энтузиазмом отозвался джинн. – Но в деянии этом помощь моя ничтожна, а главное – обретенное тобой могущество. Я узнаю эликсир, созданный некогда Сулейманом ибн Даудом, – мир с ними обоими. Не сомневайся, средство надежное.

Клим все еще глядел на свои руки, словно боялся, что они вот-вот покраснеют и вспыхнут ярким пламенем.

– Сулейман и так был великий кудесник, – произнес он. – Для чего ему этот эликсир? Что он с ним делал?

– Как для чего, о повелитель вселенной! Вспомни, у Сулеймана было триста жен и шестьсот наложниц, и каждая – ашуб и лалегун[8]. Облагодетельствовать всех без такого эликсира невозможно! Даже для царя царей, владыки над джиннами и ифритами.

– Напряженная была у него жизнь, – заметил Клим и направился в опочивальню, прихватив обе кружки.

В принципе Авундий мог явиться где угодно – в думной палате, трапезной или караульном помещении, но опочивальня лучше подходила для их рандеву. Зеркало, здесь висело зеркало! Возможно, зазеркальный старец был пустозвоном, не способным в реальности муху прихлопнуть, но все же Клим рассчитывал на его содействие. Надежда была эфемерной, ибо старик не относился к персонам приятным и услужливым – скорее, любил поиздеваться и навести тень на плетень. Но обещал же подсобить! Размышляя об этом, Клим допил кружку и убедился, что джинн сидит на его плече в полной боевой готовности.

Он оглядел комнату. Стол с креслами, кровать под шкурой полярного козла, окна в частом переплете, под ними – сундуки, а на стенах – фривольные гобелены и четыре светильника. За кроватью, в дальнем конце опочивальни, сгустились тени; оттуда, из темного угла, обычно выползали призраки, те, что являлись к королю на праведный суд. Климу казалось, что и Авундий вынырнет из этого мрака – ибо где же обитать отродью тьмы, как не в беспросветной ночи? Но он ошибся.

Наступил полночный час, и вдруг послышалось ему, что кто-то в комнате сопит и покашливает. Он бросил взгляд на гобелен – там, расталкивая рогатых фавнов и мясистых нимф, ворочалась знакомая фигура в черном. Авундий пнул одного сатира, дернул за космы другого, приложился коленом к пышным ягодицам нимфы и, расчистив себе дорогу, спрыгнул на пол опочивальни. Его водянистые глазки поблескивали и – невероятный случай! – на бледных щеках разгорался румянец.

– А вот и я, любезный мой! Вижу, ты уже ждешь и тоскуешь. И личико у тебя хмурое… Или мне не рад?

Клим не ответил – ухватив початую кружку, осушил ее до дна. Сулейманово зелье взыграло в крови; сейчас не то что бледный гость, а триста дьяволов и шестьсот чертей были для него на единый чих.

– Пьешь! – с неискренним сочувствием молвил Авундий. – Понимаю, осень уже, холодновато, хочется согреться… Ну ничего, скоро мы будем в местечке потеплее. Там тебя встретят с пылом, с жаром, хотя ни рюмку, ни кружку не поднесут. Ты уж поверь мне, там и без спиртного горячо. Там…

– Хватит пургу нести! – оборвал его Клим. – Документ где, свистун помойный! С подписью и печатью!

Авундий застыл в некотором ошеломлении, потом ехидно усмехнулся и вытряхнул свиток из левого рукава.

– Документ… Конечно, документ. А вот и он! Этого хватит?

– Не хватит. Предъяви, как положено!

Свиток с шелестом развернулся. В длину он был метра полтора и исписан крупными буквами; внизу накорябана подпись, вроде бы кровью, а под ней – какая-то загогулина.

– Не вижу печати, – произнес Клим.

Джинн, спрятавшись в кружевах его воротника, шептал на ухо:

– Жги его, победоносный! Жги сына праха!

– Печать имеется. У нас с этим строго, – сказал Авундий, и загогулина ярко вспыхнула. – Гляди, сударь, вот печать Князя Тьмы с тремя шестерками, что означает число зверя. Теперь доволен?

Клим подбоченился:

– Ты с кем разговариваешь, гнида? Я тебе не сударь, а государь! Что до печати… Говоришь, Князя Тьмы? Ну у нас и не такое подделают. Любой диплом, любой мандат, хоть депутатский. Ты откуда эту липу притаранил? Не из России ли?

На щеках гостя заиграли желваки, глаза налились багровым.

– Сомневаешься? – зловеще процедил он. – Почтения требуешь, а Князя Тьмы упомянул не поклонившись? – Не выпуская свитка из левой руки, Авундий вытянул правую, ставшую вдруг неимоверно длинной, и вознамерился схватить Клима за шиворот. – Шутить вздумал? Сейчас я тебе предъявлю доказательства… такие, что волос задымится, а кожа пузырями пойдет.

– Это я и сам умею, – буркнул Клим, шлепнул дьявола по руке и выпил вторую кружку.

– Дыхни на него! – завопил над ухом джинн. – Дунь, повелитель, смешай сына праха с верблюжьим дерьмом! Дыхни, о меч справедливости!

И Клим дыхнул.

Огненный шквал пронесся по комнате. На краткий миг ревущее пламя затопило ее из конца в конец и выплеснулось в окна, опалив камень потолка и стен. Вспыхнули и осыпались пеплом шторы и гобелены, запылало ложе, шкура козла и простыни на нем стали горячей золой, стекла в оконных рамах вылетели вон, крышки сундуков, обитых бронзой и железом, обуглились, и на них заплясали веселые язычки огня. Масло в светильниках мгновенно выгорело, и теперь лишь объятая пламенем кровать освещала опочивальню. Сделалось темнее, но и в этом сумраке Клим разглядел Авундия. Вид у него был жалкий: остатки сюртука и брюк свисали клочьями, копоть покрыла лицо, башмаки дымились. Свиток исчез; лишь клочок бумаги догорал в пальцах дьявола.

– Верно говорили латиняне: в здоровом теле здоровый дух, – промолвил Клим. – Хочешь, еще раз дыхну? Для полного комплекта?

Он набрал в грудь воздуха, но закашлялся – повсюду плавали клубы сизого дыма. Впрочем, это не помешало второй попытке; он уже был готов снова выдохнуть пламя, но тут под сводами опочивальни раскатился хохот. Долгий, громкий, издевательский.

– Что, Авундий? Ловко внучок тебя сделал?

Овальное зеркало у двери полыхнуло багровым. Возникший в нем старец выглядел иначе, чем обычно: борода расчесана наподобие трезубца, на жидких волосах – венец в виде огненных языков, брови насуплены, взор полон грозного величия. Сейчас он казался если не владыкой зазеркалья, то по крайней мере одним из князей, правящих миром за гранью реальности.

Авундий вздрогнул и пал на колени.

– Экселенц… Не ожидал столь высокого визита… Желаешь понаблюдать за моим усердием? Как я взыщу с червя земного?

Старец огладил бороду:

– Этот червь – мой родич, так что не слишком усердствуй. Очень перспективный юноша! Полагаю, надо оставить его там, где он находится.

– Но договор… – вякнул было Авундий.

– Договор сгорел. – Клим, пребывая в ошеломлении, об этом позабыть никак не мог. И потому повторил для ясности: – Нет у него договора!

Поднявшись с колен, гость пронзил его злобным взглядом:

– Договор уничтожить нельзя, ибо это предмет нетленный. Глупец, ты можешь плеваться огнем сколько угодно! Договор не бумага или пергамент, а нерушимое соглашение между человеком и Князем Тьмы. И здесь я его представитель! Я в своем праве, и я заберу душу и тело хайборийского короля!

– Полегче, полегче, – донеслось из зеркала. – Я же сказал, что внучок мой – юноша перспективный. Нельзя лишать его карьерного роста. Сегодня он король, а завтра – император. За императора, Авундий, тебе же будет больше бонусов.

– Только за великого, экселенц. Обычно императоры идут по разряду королей.

– А кто сказал, что он не станет великим? За ближайшие лет пятьдесят завоюет эльфов, орков и всех пиндосов с запада… Чем не Наполеон? Хорошо поднимешься, голубь мой! Уж я походатайствую перед Князем!

Авундий щелкнул пальцами, вернув себе пристойный вид: черный сюртук, черные штаны, черные штиблеты. Потом в сомнении поскреб темя.

– Пятьдесят лет! А если он за это время добрых дел натворит? Заступятся ведь за него! Сам знаешь, экселенц, бывали такие случаи.

– Не натворит. Мое семя, злодейское… Вот недавно он девицу совратил, невинную обесчестил.

– Какую такую девицу? Жену свою, что ли? – завопил Авундий. – Так он же с ней законным браком сочетался!

– Это потом, – возразил старец, неодобрительно покосившись на Клима. – А когда совращал, она женой ему не была. Юная, невинная, да еще под мальчишку косила. Первостатейное злодейство, как ни посмотри. Почти содомский грех!

Клим, оскорбленный в лучших чувствах, раскрыл было рот, но тут же его захлопнул. Суть происходящего дошла до него: Авундий – мелкий бес, но в своем праве, а старец, неожиданный его родственник, хоть и с генеральскими звездами, да с законом не в ладах. Потому не приказывает, а уговаривает, и цель уговоров – спасти внучка от адской сковородки.

– Ты, Авундий, раскинь умишком-то, – продолжал зазеркальный старик. – Правила, конечно, святы, но жизнь – штука сложная, и понимающий в ней знает: без друзей-покровителей в верха не пробиться. Ты кто таков? Ты свойственник Бегемота, да и то десятая вода на киселе. Род неважнецкий, и быть тебе вечно на побегушках. А при моем… гм… участии вдруг в гору пойдешь? Не так чтобы круто, но посодействую, посодействую… Вот, скажем, договор. Хитрое понятие! А пошло от того, что одни умеют договариваться, а другие – нет. И неумехам ничего не светит, ровным счетом ничего. Вечные они побегушники, коих чины и бонусы обходят. Понимаешь? Или нихт ферштейн?

Кажется, нихт, решил Клим, взирая на мрачную рожу Авундия. Слушать тот слушал, но явно упрямился, скалил зубы и посматривал на Клима с самым плотоядным видом. Джинн, сидевший на плече, зашептал: «Дыхни еще, повелитель! Стань поближе и дыхни, пока мощь не иссякла!» Но, похоже, дьявол огня не боялся, а жечь попусту его сюртук и брюки было смешно. Вся надежда на старика, мелькнула мысль. Может, и отспорит.

– Склоняешь к нарушению долга? – проскрипел меж тем Авундий. – Не выйдет, экселенц! Сам же на меня телегу накатаешь, и буду я как есть виноват. Раз вышел у нас спор, надо дело передать на рассмотрение Князю. Пусть он решит, что…

Но терпение старца кончилось. Борода его встопорщилась, венец на голове вспыхнул огнем, а голос сделался подобен грозному рыку дракона.

– Спор вышел, говоришь? У тебя со мной? – рявкнул он. – Ты, ничтожество! Мелкая вошь, бегемотово отродье! Я не спорил, я вразумлял идиота. Но не вразумил. Говоришь, дело передать на рассмотрение? Да кто тебя пустит в чертог Князя Тьмы! Кто услышит твое вяканье! Я тебя, перхоть, укатаю! В кикиморы разжалую! К гномам сошлю, на рудник! Будешь там сортиры чистить!

Мощная длань, поросшая густой темной шерстью, вдруг высунулась из зеркала, когтистые пальцы сомкнулись на шее Авундия, да так крепко, что тот выпучил глаза. Его приподняли и начали трясти, словно мешок с костями; болтались руки, ноги, полы сюртука, лицо позеленело, на губах выступила пена. Ай да дед! – подумал Клим с невольным уважением. Умеет вразумлять. Как бы не сделал беднягу инвалидом.

– Экселенц… – прохрипел Авундий. – Пощади, экселенц! Я… я все уже понял… довольно… молю тебя о покровительстве… и никаких претензий к твоему потомку…

– То-то же, – произнес старец и убрал свою волосатую лапу. – Значит, дельце с договором мы решили. Забирай свои благодеяния и проваливай! И чтобы внук мой больше о тебе не слышал! Даже если станет императором!

– Слушаю и повинуюсь, экселенц. – Авундий, расставив ноги, сидел на полу и с натугой ворочал шеей. – Даже если станет императором. Но с моей помощью это случилось бы легче, быстрее и…

– Сказано, проваливай! – снова рявкнул зазеркальный старец. Потом его взгляд переместился к Климу. – А ты, парень, соблюдай благоразумие, на посулы не льстись и впредь о себе и своей казне сам заботься. Пруха кончилась! Золото с потолка больше не посыплется, и если отравы тебе поднесут, загнешься в лучшем виде. Ну, через месяц-другой я тебя навещу, проверю, как жив-здоров.

Старец исчез, зеркало подернулось тьмой. Авундий, кряхтя и чуть слышно подвывая, встал, огляделся в поисках гобеленов, но со стен свисали только обгорелые лохмотья. Недовольно скривив губы, он шагнул к дальнему, самому темному углу.

– Погоди, принципиальный мой, – сказал Клим. – Видишь, сундуки уцелели. Присядь, поговорим.

Но гость не пожелал садиться – стоял, покачиваясь, и глядел на Клима с нехорошим интересом.

– Ты, славный государь, запомни, что золотишка больше не будет. Что успел раздать, то золотом останется, а что в казне – с ветром улетит. Такие у нас правила, твое величество. Но, если желаешь, заключим новый договор. Лично на тебя.

– Не желаю. Хочу узнать, кто этот старикан. – Клим кивнул на зеркало. – С какого бодуна он в деды мне набивается? Какой я ему внук!

– Не внук, так правнук, ему виднее, – разочарованно пробурчал Авундий. – Вот не знал, что у тебя такие связи! Он из самых знатных извергов, из тех, кто ад устроил на земле, отличившись при жизни великим злодейством. Его Князь Тьмы братом назвал и дал высокий пост, так что сидит он у левого его копыта вместе с другими душегубами.

– У левого, значит, сидит… А кто у правого? – полюбопытствовал Клим. Но Авундий не ответил, только с завистью поджал губы. – Ладно, пусть у левого. А за что ему честь такая? Что он сотворил?

– Мелочи, всякие мелочи, – отозвался гость. – В опричниках служил при Грозном царе, в палачах его первейших, перебил людей немерено, над женами их и чадами изгалялся, ремни из кожи резал, травил собаками, кипятком обваривал, в реку стылую, под лед, спускал… Мелочи! Пытки да казни – дело обычное, и не за них ему почет, а за то, что испоганил он храмы и праведника умертвил. Задушил святого старца собственной рукой, за что признан знатным душегубом. А ты его потомок.

Клим нахмурился и сжал кулаки. В сердце его бушевала ярость.

– Лжешь, подлая тварь! Напраслину возводишь! Я Скуратов из рода Скуратовых, и душегубов в нашем семействе не бывало!

– Так и не бывало! А про Малюту Скуратова помнишь? – ухмыльнулся Авундий с издевкой и исчез.

Будто ледяной водой окатили Клима. Да что водой – помоями! Он застыл, вперившись взглядом в темное зеркало, смотрел, не видя, и вспоминал истории, слышанные в детстве. Страшные картины плыли перед ним: нагие женщины со вспоротыми животами, дети, которых топили в проруби, объятые пламенем дома, лица, искаженные мукой, и глаза неведомого святого – гневные, испепеляющие. Будто все это пришло к нему через столетия, всплыло в памяти и смешалось с тем, что сам он делал, пусть не пытал, не мучил, но убивал. Убивал достойных смерти, и у него, как у любого, кто отнимает жизнь, было лишь одно оправдание: он – рука Господа или творящей возмездие судьбы. Но предок Клима являлся не праведным мстителем, а палачом, рукой не Бога, но Князя Тьмы.

– За что мне это? За какие грехи? – пробормотал он. – В братцы его произвели, у левого копыта усадили! Надо же! А я кто? Выходит, внук дьявола, племянник Сатаны. Хоть и прошло больше четырех веков, а я этому поганцу родич!

Эта мысль ему не понравилась. Он начал кружить по комнате, мимо осыпавшихся пеплом гобеленов, мимо окон с выбитыми стеклами и дотлевающих обломков кровати. Он понимал, что родство есть родство и с ним ничего не поделаешь, но истины этой душа не принимала. Было время, и, размышляя о предках, говорил он себе, что нельзя ни славить их, ни судить, и куда бы они ни девались, в ад или в рай, голоса их не услышишь и рука их к живым не дотянется. Но рассуждения эти были справедливы для его родного мира, а здесь, в реальности магии и волшебства, дела обстояли иначе. И голос здесь услышал, и рука дотянулась! Он вспомнил лапу с когтистыми пальцами, и его пробрала дрожь.

– Не переживай, о победоносный, – зашептал над ухом джинн. – Так ли, иначе, ты избавился от шайтана и грязных его домогательств. Алмаз судьбы остается алмазом, даже если на него помочится верблюд. Плесни чистой воды, омой его и подними, а о верблюжьей моче забудь.

– Спасибо, утешил, – отозвался Клим. – Плесни водицы и забудь! И это вся твоя мудрость? Джинны так и поступают?

– Джинны поступают по-всякому, но печалиться о прошлом все равно что таскать песок в пустыню, – сказал Бахлул ибн Хурдак. – Твой не совсем почтенный предок следовал своей судьбе, а у тебя судьба иная. Джабр![9] Что думать о нем, разматывая нить клубка сожалений? Он, шахиншах, давно мертв.

– Для мертвеца он настоящий живчик, – заметил Клим. – Ты слышал, что было им сказано? Навестит меня через месяц-другой, проверит… Размечтался, старый пень! Навестишь, когда рак свистнет!

Он шагнул к сундукам, что стояли под окнами. Пламя опалило их крышки, прочное дерево кое-где обуглилось, но до содержимого огонь не добрался. В одном сундуке лежали амуниция Клима, его комбинезон и оружие, в другом – королевские регалии, в третьем – ларцы с золотыми «драконами» и дар гномов, шкатулка, набитая алмазами. Под ларцами пряталась секира, тяжелый топор на длинной рукояти, лезвие которого украшали эльфийские руны. Зачем Рипель, прежний король, хранил в сундуке секиру, Климу не было известно; может, она обладала особой ценностью или предназначалась для защиты.

Проверив ларцы, принесенные из казнохранилища, он убедился, что в них не золото, а бурые сухие листья. Точно, как пообещал Авундий – что в казне, то с ветром улетит. Такие правила, твое величество!

Ну и черт с ними! – подумал Клим, плюнул и вытащил секиру.

– Что ты хочешь делать, о повелитель пространства и времени? – спросил джинн. – На кого обрушишь свой гнев? Я трепещу, ибо в этом чертоге, кроме нас, нет никого!

– Сейчас узнаешь, любопытный мой, – сказал Клим и нанес удар по зеркалу.

Зелье силы еще кипело в его крови, так что он не только рассек раму, но и выбил из стены здоровенный каменный обломок. Осколки стекла посыпались на пол, и он превратил их в мелкую пыль, действуя обухом топора. Потом раз-другой дунул огнем и пару минут наблюдал, как горит дерево и плавятся стеклянные крошки, растекаясь бесформенной лужицей. Сожалений он не испытывал. Конечно, зеркало было волшебным предметом, полезным в некоторых обстоятельствах, но без его советов лучше обойтись. Что за нелепость! Черная магия, окно в преисподнюю в его опочивальне! Клим нахмурился и добавил огонька.

– Надеюсь, эта проблема решена, – промолвил он, оглядывая комнату. – И другая тоже, с этим проклятым тряпьем на стенах. Давно хотел от него избавиться!

– Получил прибыль тот, кто ее очистил; понес убыток тот, кто ее утаил, – откликнулся джинн. – О шахиншах, этот мусор и есть моча верблюда. Призови своих рабов с ведрами воды и щетками, и пусть они выбросят то, что надо выбросить, и очистят то, что должно быть очищено.

– Дельная мысль, – согласился Клим. – Утром займемся.

Он сел на сундук и задремал.

На рассвете в дверь робко постучали. Клим разлепил веки и крикнул, что можно войти. В опочивальню проскользнул Бака, замер на пороге и едва не хлопнулся в обморок.

– О, мой господин! Меня послали сир Астрофель и сир Олифант. Они оба в великой тревоге. Благополучен ли ты?

– Вполне, – сообщил Клим, отшвырнув ногой валявшуюся у сундука секиру. Он встал, потянулся и приказал: – Астрофеля и Олифанта сюда! Завтрак – в малую трапезную. Туда же – воду, тазы и чистую одежду. Мне надо умыться.

– Будет исполнено, государь.

Бака исчез, но в опочивальню тут же ворвались блюститель дворцовых покоев и сир Олифант. Видимо, слуга успел предупредить их о странном зрелище – они не озирались и комнату не разглядывали, а бросились к Климу.

– Конюх и кухарки во дворе… – начал Астрофель.

– …видели, – продолжил Олифант, – как из окна думной палаты вырвался огонь…

– …а потом огромное пламя из окон опочивальни, – подхватил блюститель. – Но мы, памятуя о строгом твоем приказе…

– …не решились войти, но всю ночь пребывали в готовности, – закончил сир Олифант. – Ты здоров, государь? И что тут случилось?

Клим улыбнулся, и это их успокоило.

– Я здоров, но грязен и голоден. Ночь была тяжелой. Я репетировал.

– Репе… что? – Астрофель остолбенел с раскрытым ртом.

– Репетиция есть предварительный прогон спектакля или иного мероприятия, – пояснил Клим. – В данном случае, схватки с драконом. Такое дело без огня не обходится. Я вызвал пару демонов из самых злобных, и мы с ними…

Тут в опочивальню торопливо вошел Дитбольд, понюхал воздух и сказал:

– Вира лахерис, государь! Чую, твое величество, что демоны тобой повержены, а ты не ранен, хотя немного прокоптился. Что теперь будем делать?

– Ремонтом займемся, – сказал Клим. – Сир Астрофель, распорядись! Мусор убрать, стекла вставить, ложе новое привезти, сундуки и все остальное. Пусть Хохай, помощник твой, отправится в город к мастерам и выберет что получше и поизящнее – мебель, светильники, ковры. Быстро! Золота не жалеть! Когда вернется королева, все должно быть в полном порядке!

Он направился в трапезную, где Бака с Догой собирали на стол, а служанки ждали короля с ведрами теплой воды, мочалками, тазами и льняными простынями. С появлением королевы девушки больше с ним не заигрывали, разве что то одна, то другая задевала Клима грудью или бедром. Случайно? Может, и случайно, но судя по тому, как они перемигивались и улыбались, планы соблазнения хайборийского монарха отставлены не были.

Клим смыл копоть и сажу, переоделся и сел за стол. Тут же появился Црым, чтобы помочь его величеству справиться с завтраком. Третьим сотрапезником – правда, не таким прожорливым, как шут, – был Бахлул ибн Хурдак; оседлав куриную ножку, он отщипывал по кусочку и запивал молоком из наперстка.

– Слышал, государь, этой ночью ты бился с демонами, – молвил шут, потянувшись к сосискам. – Что ж один-то? Меня бы позвал, и вместе мы бы их в блин раскатали. Вот бы повеселились! Как говорят у нас, гномов, кайло в зад и молотом по ребрам!

– Во-первых, – заметил Клим, отодвигая блюдо с сосисками подальше от Црыма, – я был не один, а с верным соратником. – Тут он подлил молока джинну в наперсток. – А во-вторых, если тянет тебя на геройские подвиги, можешь мне с драконом посодействовать. Я с ним потолкую, а ты тем временем подберешься с молотом и кайлом.

Шут вытащил из-за пазухи вилку и подцепил сразу три сосиски.

– Нет, сир, с драконом я не помощник. Ростом не вышел. Не достать мне до его задницы и до ребер тоже. Опять же говорили мне, что дракон этот старый, древний, и, значит, не пробить его чешую ни мечом, ни копьем, ни молотом. Ты, величество, с ним поаккуратнее… Не ровен час, королеву вдовой оставишь, а меня сиротой безутешной. – Он запихал сосиски в рот и посоветовал: – Надо ему на хвост соли насыпать. Верный способ, государь! Скажи-ка, ты не будешь доедать этот паштет? Не против, если я им займусь?

Клим не успел ответить – в трапезную ввалился казначей Хапача, упал на колени и начал рвать волосы. Взгляд его блуждал, губы тряслись, кружевной воротник камзола был сбит на сторону.

– Твое величество… отец родной… золото!..

– Что – золото? – спросил Клим.

– Пришел ко мне Хохай, сказал, что в город послан за обновками и что ты, государь, повелел золота не жалеть. Так нет золота! Я – в сундуки, а там…

– Я знаю, сухие листья. Поднимись с колен, Хапача, в этом нет твоей вины.

Казначей встал, поправил растрепанные волосы и воротник.

– Что ж это деется! Вины нет, но и монеты тоже, казна пуста. Злое чародейство, государь! Нужно мага звать и учинить расследование!

– Не нужно. Я знаю, что это шутки демонов. Я их ночью устаканил, так решили напакостить под занавес. Ничего, казначей! Что нам финансовый кризис… Переживем!

– А с Хохаем что делать? Чем платить, сир? – с несчастным видом пробормотал Хапача.

– Пусть под королевское слово берет и не скупится. А золото… золото добудем. Прежнее с неба упало, а теперь иначе возьмем – потом и кровью, огнем и мечом. Но возьмем!

Скоморох, уныло глядя на блюдо с паштетом, вздохнул и произнес:

– Это сколько же золота надо, чтобы сундуки в казне набить! Помню, от Авундия подводами везли и целый день мешки таскали. Где теперь возьмешь, величество? Снова к эльфам на поклон идти?

– Эльфы нам ни к чему, у нас дракон есть, – молвил Клим, наливая вина в чашу. – Выпей, казначей, приободрись. Как донесла разведка, дракон сидит по ноздри в золоте, вся пещера им усыпана. Награбил у трудящихся, лихоимец… Придется его раскулачить!

– Мудрое решение, – писклявым голосом одобрил джинн. – В духе Сулеймана ибн Дауда, мир с ними обоими! Люди, о шахиншах, всегда добывали золото потом и кровью, огнем и мечом.

Он поднял крохотную ручку, зажег алый шарик и метнул его к каменным сводам.

Глава 7

Собака на сене

Дверь была мощная, сколоченная из потемневших дубовых досок, прочно врезанная в стену из неохватных бревен. Клим грохнул в нее кулаком.

– Открывай, бабулька! Гость на пороге!

Тишина. Только ветер шелестит опавшими листьями, да стучат по крыше и каске капли дождя. Дождь несильный, но комбинезон на спине уже стал намокать.

Он стукнул снова, на этот раз обухом топора.

– Эй, сударыня! Синьора, мадам, миледи! Покажи личико, Гюльчатай!

Ни шороха, ни звука. Приземистая, вросшая в землю изба с темными окнами казалась необитаемой. Однако в деревенском трактире его заверили, что ведунья Хоколь сейчас дома. Трактирщик и поселяне глядели на Клима и странную его одежду с сомнением, но пива налили и потолковать не отказались. Кто он и откуда явился в глухую осеннюю пору, не спросили, но из разговора стало ясно, что во всех селениях Подгорья бывают разные люди, рыцари и простые воины, маги, колдуны и даже менестрели. Приходят, чтобы сразиться с драконом или погрузить его в сон музыкой, пением либо заклятиями, но из пещеры в горах не возвращаются. Едва Клим начал расспрашивать о драконе и его повадках, как на него уставились с сожалением, выложили кучу баек, а потом отправили к ведунье – мол, она-то про дракона знает все. Даже подглядела, как оборачивается тварь человеком в чешуйчатой коже и насилует девиц.

По каске и плечам забарабанило сильнее. Полдень еще не наступил, но из-за неба, затянутого тучами, и постоянного дождя чудилось, что скоро вечер. Плохая Погода, селение девицы Терине, ныне супруги Джакуса бен Тегрета, вполне оправдывало свое название.

Клим, чувствуя, как текут за шиворот холодные струйки, опять приложился обухом к двери:

– Эй, ведунья! Владыка Хай Бории у порога! Сам король!

Джинн Бахлул ибн Хурдак, сидевший в вещевом мешке, высунул голову, огляделся и пробормотал:

– Гость, даже незваный, подобен бесценному алмазу на ковре гостеприимства. Но вижу я, о падишах, что здесь в алмазах не нуждаются. Прикажи, и я сотру в пыль этот дворец!

– С этим не надо спешить. Может, ковер гостеприимства у хозяйки где-то завалялся, и она его ищет со всей поспешностью, – сказал Клим и снова стукнул в двери. – Открывай, кошелка старая!

На сей раз послышался голос:

– Кто?

– Конь в пальто! Сказано тебе, король!

Дверь распахнулась. Женщина, возникшая на пороге, была вовсе не старой, лет тридцати на вид. На длинном синем платье ни пылинки, на плечи наброшен платок, глаза темные, жгучие, пронзительные, и волосы как вороново крыло. Оглядев Клима с ног до головы, она неприветливо буркнула:

– Не очень ты похож на славного короля! Одет в отрепья пестрые, ни короны, ни меча, ни королевской свиты… Ну заходи, заходи, раз пришел.

Хоколь посторонилась, пропуская Клима в горницу. Шла сзади и ворчала:

– Тоже мне король! Что за миска у тебя на голове? Я в такой репу варю! И где твоя лошадь? Как ты сюда добрался? Зачем тебе этот топор? Чуть дверь мне не разнес! Смотри, наложу проклятие!

Он сел на лавку к столу и, оглядев ведунью, заметил, что она женщина видная, статная, при фигуре, но сильно хромает на левую ногу. Хоколь опустилась на табурет, подальше от него. В горнице пахло травами, сухие пучки свисали с потолка и были разложены на полу под окнами. Кроме стола, лавок и табурета еще имелся шкаф, а в дальнем углу – очаг, темный и холодный. Над ним стояла тренога с котелком.

Клим снял мешок и каску, положил их на стол, затем прислонил к стене огромную секиру – ту самую, с эльфийскими письменами, что пригодилась при сокрушении зеркала. Сделав это, произнес:

– Отвечаю по порядку, любопытная моя. На голове не миска, а боевой шлем. Лошадь мне без надобности, в мешке у меня сапоги, да не простые, а семимильные. А топор мне нужен, чтобы срубить драконью башку. Умельцы мои чучело набьют, над троном повешу.

– Срубил один такой, – проворчала ведунья. – Много вас здесь шастает, тараканов-прощелыг! Все про пещеру выпытывают, только никто назад не вернулся. И ты хочешь, чтобы дорогу показала?

– Без тебя покажут и даже проводят, – сказал Клим. – Другие у меня вопросы. Но не знаю, правду ли скажешь или байки будешь плести, каких я в трактире наслушался. Не очень ты похожа на мудрую ведунью. Короля во мне не признала.

Хоколь насмешливо фыркнула:

– Потому не признала, что ты без коня, без верных рыцарей, без королевы-красавицы. Была бы королева при тебе, в башмачках и платье атласном, в короне с самоцветами, я бы сразу поклонилась.

– Моя королева, умница и красавица, державой правит в мое отсутствие, а верные рыцари службу несут, – отозвался Клим. – Нечего насмешничать, сударыня! Вижу, ты хромаешь… Почему?

Ведунья помрачнела:

– Любопытно тебе? Так не твоя беда! Говори, чего надо, а в мои дела не лезь.

– В этой земле все дела – королевские! – рявкнул Клим и хлопнул по столу ладонью. – Спрашиваю еще раз: почему хромаешь?

– Лазала по деревьям в малолетстве и свалилась, – с угрюмым видом буркнула Хоколь. – Ногу сломала, кость криво срослась… Что, доволен? Посмеяться хочешь?

– Подойди!

– Зачем?

– Сказано, подойди!

Женщина встала, сделала пару шагов и очутилась перед лавкой.

– На колени!

– Это еще с чего? – Она сверкнула глазами и гордо выпрямилась.

– Приказ короля!

Клим дернул Хоколь за руки, заставив опуститься на колени, потом возложил ладонь на ее голову. Черные волосы женщины были на ощупь мягки и пахли медвяными травами. Он заметил, как дрогнули ее ресницы, такие же длинные и густые, как у Омриваль.

– Поднимайся, Хоколь, ты здорова. Можешь танцевать!

Она нерешительно оперлась на левую ногу, охнула и застыла в изумлении.

– Как ты это сделал? Кто ты? Целитель? Маг из дальних стран?

– Вот недоверчивая женщина! Говорю тебе в десятый раз: я – король.

Джинн Бахлул ибн Хурдак, которому надоело сидеть в мешке, вылез на стол и пропищал:

– Его величество король, шахиншах и повелитель вселенной! Склонись перед ним, о дочь моя!

Глаза Хоколь расширились.

– Храни меня Благой! Это еще кто?

– Это главный королевский поджигатель, – пояснил Клим. – Но не будем отвлекаться. Моему величеству стало известно, что из этой деревни послали дракону девицу. Хочу спросить о ней.

– Терине… – Лицо женщины вдруг исказилось, слезы потекли по щекам. – Несчастная Терине, дочь моего брата…

– Что с тобой? Ты жалеешь ее?

– Жалею? Да, конечно, жалею и стыжусь, мой государь! – Она упала перед Климом на колени. – Терине и другие… я не могу их защитить. Я всего лишь жалкая колдунья из жалкой деревушки. Где уж мне тягаться с драконом!

– Я им займусь, – сказал Клим.

– Но ты пришел слишком поздно. – Теперь слезы хлынули потоком. – Поздно, государь! Терине уже не человек! Понимаешь? Не человек!

– Не плачь, Хоколь, не плачь, ты ошибаешься. Она убежала из пещеры и в беспамятстве бродила по стране. Злобный демон терзал ее, демон, побуждавший убивать. Наконец она добралась до столицы, и я прикончил эту тварь. Твоя Терине очень хорошенькая. Нашелся парень, который взял ее в жены. Кстати, с моего благословения.

Склонившись к его руке, женщина без слов припала к ней горячими губами. Щеки ее были влажны, темные волосы рассыпались по плечам.

– Это лишнее, – молвил Клим, отнимая руку. – Завтра я буду сражаться с драконом и, если повезет, снесу ему башку. – Он покосился на секиру с эльфийскими письменами. – Мне нужно подготовиться к этой схватке, так что сядь рядом, Хоколь, и ответь на мои вопросы. Зачем дракону девушки? Откуда взялся демон в душе и разуме Терине? Почему ты решила, что твоя племянница уже не человек? Расскажи мне все, что знаешь.

И она рассказала.

День уже начал меркнуть, когда Клим, выбравшись за околицу деревни, обнаружил тракт, ведущий в горы. Гибельная тропа, догадался он, озирая местность и хмурое небо. Но для его разведчиков час был слишком ранний.

Тракт, петлявший между горными отрогами, выглядел пустынным и заброшенным. Самая короткая дорога через хребет в Великие Эльфийские Леса, но эльфы здесь не проезжали – во всяком случае, в недавние дни. Ни следа от сотен копыт единорогов и лошадей, от колес тяжелых фургонов с золотом. Вероятно, Дезидерада выбрала другой путь, более долгий, лишь бы не приближаться к пещере дракона. Он вспомнил ее слова: никто не ведает, как размножаются драконы и почему у них такая тяга к золоту… Ну, хотя бы на первый вопрос ответ получен. Страшное знание, и все же оно пугает меньше, чем неопределенность.

Дождь прекратился, но тучи не рассеялись. Посматривая в темнеющее небо, Клим снял с плеча мешок и вытащил из него огромные сапоги из грубой кожи, щедро подбитые гвоздями. Они были так велики, что доставали до пояса, и он мог надеть их, не сняв своих армейских башмаков. Собственно, этот волшебный предмет обувью не являлся, а был средством транспорта, доставившим Клима из столицы к Огнедышащим горам на юго-востоке королевства. Путь на лошади в эти края занимал неделю, и тут Клима одного не отпустили бы – Омриваль отправилась бы с ним, и братья-рыцари, и сотни три гвардейцев, славная пожива для дракона. С сапогами было проще. Сегодня, встав с постели, он сказал королеве, что проведет инспекцию полков под столицей и вернется либо в ночь, либо поутру. Скорее даже в полдень, так как намечаются ночные маневры, а после – банкет с офицерским составом. Омриваль, чистая душа, поверила.

Он снова полез в мешок, вытащил «гюрзу» и две запасные обоймы. Пистолет сунул за пояс, обоймы – в карман. В мешке теперь остались сухари, окорок и две фляги: поменьше – с вином, побольше – с пивом и каплей эликсира. Еще была тут рукавица из овечьей шерсти, теплая и большая, служившая Бахлулу для ночного отдыха. Джинн задремал и сладко посапывал во сне. Клим решил его не беспокоить.

Стемнело. С небес спустились воздушные разведчики, сложили крылья, грянулись оземь и обернулись людьми. Тень Ветра и Шепот Во Тьме. Знакомые бойцы, надежные. Тень Ветра был туповат и не в ладах с арифметикой, но у Шепота мозги варили куда лучше, не хуже, чем у приказчика в скобяной лавке.

– Вира лахерис, твое величество. – Вампиры поклонились.

– Майна хабатис. Докладывайте, соколики.

– Две горы дымят, а одна плюется огнем, – молвил Тень Ветра.

– Но далеко от драконьей пещеры, – уточнил Шепот Во Тьме. – Рядом с ней тишина и спокойствие. Прошлым вечером я в нее забрался и весь день висел у свода.

– Хвалю! И как там наш дракон?

– Не шевелится, но не спит. Глаза открывает, потом закрывает.

– Золота много?

– Пещера не меньше, чем твой замок, государь, и вся усыпана золотом. На ста подводах не увезти!

– Отлично, – сказал Клим. – Экономика должна быть экономной. Иначе говоря, если чего у тебя не хватает, забери у соседа. Тем более что соседушка наш злодей, разбойник и растлитель малолетних. – Вдруг он почувствовал, как прорывается и туманит голову ярость. Это было плохо, и Клим, стиснув кулаки, заставил себя успокоиться. Потом пробормотал: – Думалось мне, что все у них, как в зоологии написано: кавалер-дракон пообщается с дамой, та снесет яичко и высидит дракончика… Так нет! Люди им нужны, люди!

– Нам тоже, – произнес Шепот Во Тьме. – Не будет людей, не будет и вампиров.

Эта мысль отрезвила Клима. Он натянул сапоги и осторожно, чтобы не потревожить спящего, повесил на плечо мешок. Затем взял секиру и поинтересовался:

– Далеко до пещеры?

– Пешком по этой дороге – половина дня, – ответил Шепот. – Как встретится утес, похожий на голову кубела, надо свернуть и идти наверх. Будет тропка среди камней, очень узкая… Мы покажем, твое величество.

– Если успеете за мной, – сказал Клим и шагнул на дорогу.

Он не торопился – при быстром движении местность и все предметы сливались днем в серую мглу, а ночью – в беспросветный мрак. В темноте ни скалы не заметишь, ни тропки, ни пещеры, так что после каждого шага он замирал на несколько мгновений, чтобы осмотреться. Кажется, нетопыри не отставали – он видел, как их распростертые крылья закрывают звезды, и слышал тихий шелест рассекаемого воздуха. Наконец впереди замаячил утес, непроницаемо-черная тень на фоне звездного неба. Один из вампиров спустился и прошептал:

– Тропа, мой господин. Слева от дороги.

Клим едва нашел ее в ночном сумраке. Стащив сапоги, он полез в гору, петляя среди остроконечных глыб и неглубоких расселин. Стояла мертвая тишина, лишь поскрипывали под башмаками камешки и чуть слышно журчала вода – должно быть, где-то поблизости струился ручей. Путь был недолог – вскоре он различил обширную площадку и нависший над нею склон горы, пересеченный гигантской трещиной. Из разлома тянуло странным запахом, острым и непривычным; ощутив его, Клим невольно вздрогнул и крепче сжал рукоять топора.

– Вход в пещеру, государь, – прошелестел голос нетопыря.

– Благодарю за службу. – Он опустился на плоский камень. – Подождем рассвета. Хотя, если противник начнет военные действия, будем драться в темноте.

С этими словами Клим вытащил флягу с пивом. Его движение разбудило Бахлула – джинн покинул свой спальный мешок, взмыл в воздух и приземлился на плечо, ухватившись за ворот комбинезона.

– Время битвы, о шахиншах?

– Еще нет. Слишком темно. Не видно, куда метнуть пламя.

– Ты, мой господин, кладезь неисчислимых достоинств, и лучшее среди них – предусмотрительность. – Джинн протяжно зевнул. – К существам, подобным мне, сны не приходят, но в этот раз я видел в сновидении, как ты сжигаешь ничтожного червя. Он корчился в страхе, вопил и умолял о пощаде.

– Если ты хочешь меня подбодрить, то это лишнее, – промолвил Клим, баюкая в руках флягу с каплей эликсира. Что-то хрустнуло под ногой. Он наклонился и разглядел ребра и человеческий череп. Похоже, вся площадка была завалена костями, смутно белевшими в темноте.

Скелеты, сотни скелетов! Целое кладбище! Об этом Терине и Хоколь не говорили, подумал Клим. Прикрыв глаза, он снова услышал голос ведуньи – монотонный, безжизненный, будто ее устами вещала сама смерть.

Душа и разум человеческие – вместилище семени дракона. Не всякого – молодые только пожирают людей и скот и, по странной своей прихоти, тащат в логово сокровища, устилая пещеры золотом и серебром. Но, достигнув зрелости спустя века, дракон желает оставить потомство, и тогда пробуждается в твари магический дар. Нет среди них самцов и самок, они бесполы и не могут породить живое существо, но семя их внедряется в душу человека, порабощает его и изменяет – быстро, очень быстро, за немногие месяцы. Тот, кто вошел в пещеру в людском обличье, вылетит из нее на крыльях, найдет себе логово и станет расти – день за днем, год за годом. Такого еще можно уничтожить, но древнего дракона – никогда! Слишком сильна его магия, слишком губительно пламя. Можно только откупиться.

Так говорила ведунья Хоколь. Выслушав, Клим спросил: «Почему девушки? Почему не мужчины, не женщины зрелых лет, не старики?» – «Должно быть, девушки лучше подходят, – ответила ведунья. – Молоды, телом крепки, но нет еще духовной силы; ужас обуревает их, лишает воли, они не могут сопротивляться». – «А сопротивление возможно?» – снова спросил Клим. Хоколь пожала плечами: «Кто знает! Раньше ему посылали девиц, и мы не меняем обычай. Боимся! Это дракон, государь! Любые перемены не к добру…»

Открыв глаза, он пробормотал вслух:

– Молоды, телом крепки, но нет еще духовной силы… Похоже на правду!

– О чем ты, потрясатель вселенной? – спросил Бахлул.

– О девицах, посланных дракону. Отправить бы к нему нехайскую принцессу… Интересный был бы эксперимент, но опасный. Из нее вышла бы тварь особой свирепости!

– Я понял, о благородный, ты вспоминаешь рассказы чародейки, не расстелившей нам ковер гостеприимства, – молвил джинн. – Не очень я ей доверяю! Как дракон, потомок плешивого козла, может разбрасывать семя взглядом? Ни джинны, ни ифриты с дэвами так не поступают, ибо главное в этих делах – проникновение, сотрясение и завершение. Даже Сулейман ибн Дауд – мир с ними обоими! – не смог бы породить дитя, не проникнув куда следует.

– Ковер все же был расстелен – разве Хоколь не накормила нас лепешками с тыквенной кашей? – возразил Клим. – А проникновение… оно, знаешь ли, может быть ментальным. Ты о телепатии слыхал?

Бахлул задумался, потом вздохнул и произнес:

– Прости, о мудрейший из хакимов, прости своего ничтожного слугу! Сам Сулейман не знал такого слова, а уж ему были ведомы все проклятия и ругательства на шумерском, аккадском и египетском.

– С таким словарным запасом можно дивизией командовать, – заметил Клим, посматривая на розовеющие небеса. Его разведчики-нетопыри исчезли; наверняка был у них какой-то темный уголок, где можно отсидеться в светлое время. Солнце еще не встало над горами, но он уже ясно видел широкий разлом в каменной стене и площадку с разбросанными тут и там скелетами. Среди костей и черепов валялись клочья сгнившей одежды, ржавые доспехи и оружие, лютня с оборванными струнами, седла, стремена и бренные останки лошадей.

Откупорив флягу, Клим выпил пиво и уронил пустую емкость в мешок. Потянулся, чувствуя, как мышцы наливаются силой, и поднял топор, ставший легким, точно соломинка. Ощупал обоймы и пистолет, проверил, что ствол надежно прихвачен поясом.

– Ты готов, о шахиншах? – осведомился джинн, сидевший на его плече. – Тогда вперед, меч справедливости! Устроим байрам червяку!

Но Клим медлил, смотрел, как разгорается заря, как ползут из-за гор серые тучи, как ветер кружит пыль над костями и треплет лохмотья одежд. Потом произнес:

– Бахлул ибн Хурдак, друг мой, мы можем не вернуться из этой пещеры. Хочу, чтоб ты знал: не важно, что ростом ты невелик и не очень искусен в колдовстве. Зато сердце у тебя большое и нрав отважный. Ты храбрец, о джинн из джиннов!

Широким шагом он направился к разлому.

Высокий свод над головой, странный едкий запах, тишина… В своде – рваные трещины; свет льется сквозь них, разгоняя сумрак. Пространство меж бугристых стен огромно – кажется, в нем может поместиться королевский замок со всеми дворами и башнями. Дно пещеры неровное, и повсюду – глубокие желобки, будто гигантские когти год за годом царапали камень. В центре, там, где падают солнечные лучи, разливается золотое сияние; каменная поверхность спрятана под слоем чаш и кувшинов, массивных пластин, монет, статуэток и украшений, сверкающих самоцветами. Будто озеро посреди пещеры, но не вода в нем, а желтый блестящий металл. Средоточие богатства, квинтэссенция благополучия.

– Центробанк отдыхает и Форт-Нокс тоже! Этот ворюга сидит на золоте, точно собака на сене, – пробормотал Клим, осматривая пещеру. – Понятно, ему финансовый кризис не грозит. Но где же он сам? Закопался, как сказала Терине?

Шагнув к золотому озеру, он пнул драгоценный сосуд, послушал, как тот, гремя и звеня, катится по чашам, кубкам и подносам, и сказал во весь голос:

– Где ты, огнеопасный мой? Нынче у нас продразверстка! Иными словами, грабь награбленное!

Ответом ему была тишина. Клим снова поворошил ногой груду сокровищ, наклонился и зачерпнул горсть монет. Хайборийских «драконов» среди них не нашлось, посверкивали маленькие кругляши со стершимся рисунком, верным признаком того, что золотым немало лет. Возможно, веков, ибо драконье племя отличалось редким долголетием.

Прислушиваясь и озираясь, Клим обогнул сверкающее озерцо. В стене по другую сторону озера были глубокие трещины, кое-где камень выглядел оплавленным, словно его коснулось жаркое пламя. Хрупкая кость треснула под башмаком; он отложил секиру, наклонился, поднял череп в стальном, покрытом копотью шлеме и заглянул в пустые глазницы.

– Сжег воина, гнида… Жаль! Должно быть, славный был боец.

– С-славный, с-славный… – послышалось шипение, и Клим стремительно обернулся.

Чудовищная голова, покачиваясь, возникла над грудами золота. Голову подпирала толстая шея в чешуе, вдоль которой тянулся острый гребень. Затем появилось туловище, прижатые к бокам огромные крылья, шипастый хвост, лапы с остроконечными когтями… Дракон вырастал подобно сказочному левиафану, решившему вынырнуть из вод морских; с его хребта, головы и шеи сыпались монеты, посуда и драгоценные украшения. Наконец тварь утвердилась над озером сокровищ, перекрывая выход из пещеры. Узкие зеленые глаза смотрели на Клима с высоты пятнадцати метров, в приоткрытой пасти метался за частоколом клыков раздвоенный язык. Он был страшнее и огромнее тираннозавра.

Слишком велик и, наверное, не очень быстр, мелькнула мысль. Но это было лишь гипотезой – с драконами, равно как с тираннозаврами, Клим дела не имел.

Тварь пристально глядела на него.

– С-славный был низзяк, – снова прошипел дракон. – Теперь его кос-сти гниют в темноте. Но с тобой мы пос-ступим по-другому. Иначе, иначе…

На мгновение Клим ужаснулся. Он был таким крохотным, таким ничтожным и беззащитным в сравнении с этой глыбой мышц и костей! С чудищем, чью плоть покрывала чешуя, чьи зубы могли перекусить его, как крылышко цыпленка!..

Он все еще держал в руках шлем погибшего воина. Пальцы дрогнули, смяли прочный металл, будто сырую глину, сталь жалобно заскрипела. Нет, беззащитным он не был! Добраться бы только до уязвимых мест! Пасть огромная, рук не хватит ее разодрать, да и шею не обхватишь. Глаза? Разумеется, глаза и мозг, крылья и лапы. Но сначала…

Клим выпрямился и запрокинул голову.

– Владыка Хай Бории перед тобой! Ты живешь в моих землях, терзаешь мой народ! Не нравится мне это, гад недорезанный. Пора бы на коз перейти. Одну в месяц обещаю.

– Вла-адыка-а! – гулко раскатилось в пещере. – Низзяк назвал себя владыкой! Здес-сь один владыка – мы!

– Ну, тогда извини. Боливару не снести двоих, – сказал Клим и вытянул руки, собираясь метнуть огненный шар.

Под черепом точно граната взорвалась. Он ощутил, как страшный чужеродный монстр пытается совладать с его разумом и волей, будто жуткий паук с тысячей лап пробрался в голову и тянет, тянет паутину к каждой клеточке мозга. Тут и пришел бы ему конец, но к этому фокусу Клим приготовился: помнил слова ведуньи о злой драконьей магии, а еще схватку с демоном, что вселился в Терине. Очень похоже, решил он, сжимая паука ментальными клещами. Возможно, зелье Сулеймана помогло или его атака была такой внезапной, что тварь не успела ни пискнуть, ни защититься – паук рассыпался в пыль и исчез, как ночной кошмар при пробуждении.

Дракон взревел – так, что сотряслись своды пещеры. Его глаза полыхнули огнем, лязгнули зубы, раскрылась огромная пасть.

– Убил! Ты убил его! Пошшел против нашшей воли! Ты умрешшь, низзяк! Мы с-спалим тебя, а потом и вс-се твое племя!

Клим метнулся в трещину, и сноп пламени пролетел мимо. Адский жар опалил его бок и спину, в двух местах искры прожгли комбинезон, но голову защитила каска. Джинн, шепча арабские проклятия, топтался на его плече, хлопал ладошками, гасил затлевший воротник.

– Брось, – сказал Клим, – что сгорело, то сгорело. К бою, старина!

Он выскочил из укрытия, развел пошире руки, и огненная сфера вспыхнула между его ладонями.

– Хочешь прикурить? Вот тебе сюрприз, мурло!

Полет шара был стремителен, прицел точен – он ударил тварь в шею под челюстью. Стены и своды снова сотряслись от яростного рыка, дракон замотал головой, чешуя на шее лопнула. Он испытывал боль, но вряд ли рана была серьезной.

– Жги сына праха! – завопил джинн. – Хадидж[10], рожденный псом и свиньей! Жги его, меч славы!

Опустив голову и загребая когтями золотые безделушки, дракон двинулся к Климу. Его черные перепончатые крылья распахнулись, заслонив падавший сверху свет; то ли он хотел взлететь, то ли напугать врага. Впрочем, пещера, хоть и огромная, не подходила для полета гигантской твари.

Вытянув шею, дракон открыл пасть. Огненная струя разорвала темноту, и навстречу ей Клим швырнул сгусток пламени. Два жарких потока столкнулись над золотым озером, расплавляя металл; полетели раскаленные брызги, багровый фонтан, стрелявший искрами, взмыл к сводам пещеры. Рухнув на землю, Клим заметил, как в перепонке левого крыла возникло рваное отверстие. Дракон был велик, а он мал; капли золота впивались в шкуру твари, буравили крылья и чешую, и только одна стукнула по каске.

В следующие мгновения пещеру затопило огнем. Дракон метал его, пытаясь поразить стремительно ускользавшего человека, тот не оставался в долгу. Багровые струи пересекались в воздухе, били в стены, заставляя их содрогаться, плавили камень и металл. Озеро будто осело, покрывшись слоем жидкого золота; каждая вспышка огня вздымала тяжелую медленную волну и обжигающие брызги, опадавшие смертоносным дождем. Клим старался не приближаться к расплавленной массе, прятался в щелях, избороздивших стены, и, уворачиваясь от пламени, швырял и швырял в противника огненные шары. Тварь была огромной, и почти каждый снаряд достигал цели, прожигая чешую и перепонки крыльев. Дракон сложил их, прижал к бокам и с яростным ревом топтался теперь в золотом расплаве, вытянув шею, точно ствол гигантского орудия. Он хотел выбраться на каменную поверхность, но золото не пускало – под жидким слоем был вязкий размягчившийся металл, не дававший опоры конечностям. Его лапы проваливались в этой трясине, жар опалял брюхо, хвост подергивался, бросая вверх и в стороны раскаленные капли.

– Погреться захотелось? – пробормотал сквозь зубы Клим. – Ну, сейчас добавим огонька!

Комбинезон тлел в десятке мест, разлетавшиеся искры жалили руки и плечи, но боли он не ощущал – должно быть, Сулейманово зелье сделало нервы крепче железа. Джинн, оседлав его шею, прятался от огня за каской и поносил дракона на всех известных ему языках. Похоже, Бахлула не пугали бушующее пламя и брызги металла; жизнь его была долгой, бурной, и, вероятно, случалось ему встревать в разборки между джиннами, ифритами и прочей нечистью.

Дракон все-таки выполз из озера. Лапы чудовища были обожжены, когти скрючились, на длинной шее, там, где осыпалась чешуя, багровели проплешины, из перепонки на левом крыле торчала перебитая кость. Но подыхать он явно не собирался. Его глаза уже не казались зелеными, а горели багровым огнем, с лап и туловища осыпался дождь золотых капель.

– Низзяк! – прошипел он, поводя головой из стороны в сторону. – Увертливый низзяк! Упрямый! Таких еще не попадалос-сь… нет, не попадалос-сь… Но с-скоро, с-скоро он умрет…

Сердце Клима на миг дрогнуло, холодный пот оросил виски. Тварь была на редкость живучей, а огненные шары, которые он бросал, становились все меньше и меньше. Знак, что действие зелья близится к концу! Битва тоже – сейчас или он дракона, или дракон его. Пятясь, отступая к спасительным трещинам в стене, он вдруг услышал голос Дезидерады – так отчетливо, будто эльфийка стояла у него за спиной: «Дракон – страшная тварь. Не хотелось бы мне, чтобы ты погиб, сражаясь с этим чудищем. Ни людям, ни эльфам с ним не совладать».

Не совладать?..

Клим поднял пистолет. Он сжимал оружие обеими руками, ощущая, как исходят от «гюрзы» токи уверенности и холодного спокойствия. Ствол и в Африке ствол, мелькнула мысль. Восемнадцать патронов в обойме, пули бронебойные, калибр девять миллиметров. Тварь гораздо ближе прицельной дальности. Промахнуться невозможно…

Клим всадил очередь в левый глаз, сменил обойму и выстрелил в правый. Его лицо и руки горели – даже с расстояния сорока шагов дыхание дракона обжигало. Чудовище замерло с раскрытой пастью, глаза, пылавшие огнем, погасли, по чешуе сочилась кровь. Расстреляв обе обоймы, Клим послал огненный шар ему в глотку. Медленная судорога сотрясла тело дракона; дернулся хвост, дрогнули крылья, встопорщился и опал гребень на спине, когти заскребли по камню. Потом лапы его подогнулись, и голова с оглушительным стуком рухнула наземь.

Мертв?.. Или еще жив?..

– Добей его, о шахиншах, – произнес над ухом джинн. – Добей! Вспомни, у тебя есть секира!

Клим обнаружил ее у стены. Огромный топор уже не казался легким как перышко, но не был и слишком тяжел – Сулейманово зелье еще действовало. Когда он обрушил лезвие на шею чудища, эльфийские письмена вспыхнули алым и по пещере раскатился долгий протяжный гул. Полетели чешуйки, хлынула кровь, секира заскребла по кости. Он ударил опять, стараясь рассечь позвоночник. Шея была толще столетнего дуба – с двух ударов не перерубишь и с пяти тоже.

Закончив с этим, он из последних сил навалился на драконью голову и откатил ее к стене, бормоча:

– Нелегкая баталия… прям-таки Лютый против Безбашенного… С чертом и то проще было… Ну, мужик сказал, мужик сделал!

Смертельная усталость навалилась на него. Лицо и обожженные ладони горели, боль от десятка ожогов, будто проснувшись, вспомнила о нем, и жаркий, полный смрадного дыма воздух царапал горло. Еле волоча ноги, Клим двинулся к выходу из пещеры. Башмаки загребали каменную крошку, звенела секира, которую он тащил за рукоять, с ее лезвия падали капли крови. Его комбинезон тоже был окровавлен, а на каске застыли потеки золота.

– Сын свиньи и собаки мертв, о победоносный, – прошелестел тонкий голосок джинна. – Что будешь делать теперь?

Клим оглянулся на озеро, покрытое коркой застывающего металла.

– Теперь вопрос перешел из военной в финансовую плоскость. Пошлю работников и воинов, чтобы вывезли эти богатства. Заодно пусть разыщут и перебьют мелкую драконью нечисть. Полная зачистка, друг мой! Санация всех подвластных мне земель!

– Я не о том, о шахиншах, – да будут сопутствовать тебе бахта и бишр![11] Вернемся ли мы во дворец или желаешь направить стопы свои в деревню, дабы обрадовать ее жителей и принять их благодарность?

– Тут есть ручей, – молвил Клим. – К нему я и направлю свои стопы.

Он отбросил топор, снял каску и ремень с пистолетом и рухнул в ледяную воду. Лежал долго, пил мелкими глотками, слушал, как журчат струи на камнях, глядел в блеклое осеннее небо. До полудня было еще далеко, и он решил, что может не торопиться. Подобрал мешок и оружие, спустился к Гибельной тропе и влез в колдовские сапоги. Он был мокрым, оборванным, обожженным, с пузырями, вздувшимися на лице и ладонях, в одежде, перепачканной сажей и кровью дракона.

В таком виде он и постучался в дверь ведуньи Хоколь.

Всплеснув руками, она бросилась к шкафу, стала вытаскивать горшки с какими-то мазями и кувшинчики со снадобьями. Горенка сразу наполнилась лекарственными ароматами, и Клим, опустив тяжелые веки, представил, что он в военном госпитале, в ожоговом центре, и сейчас кольнут его в мягкое место и вкатят обезболивающее. Может, и спирта в мензурке поднесут.

– Что ж ты себя не врачуешь! – ворчала Хоколь, обмывая его лицо душистым эликсиром. – Ногу мне исправил, а сам как с пожара! Кожа сожжена… тут, тут и тут… Разве трудно новую вырастить? У тебя же дар!

– Дар для людей, не для личного потребления. Свои синяки исцелять не умею, – пробормотал Клим и добавил: – Мне бы поспать немного… с утра уже напрыгался…

– Одежку твою я срежу, а перетащить в постель не смогу, здоровый ты больно и весь в ожогах, – причитала ведунья, стаскивая с Клима башмаки. – За братом нужно сбегать, он углежог, мужик крепкий…

Шагнув к порогу, она обернулась и спросила, понизив голос:

– А дракон? С ним, проклятым, что?

– Полный порядок. Голова отдельно, тулово отдельно, – еле ворочая языком, сообщил Клим.

Джинн Бахлул ибн Хурдак, сидевший на столе, хлопнул ладонью о колено, грозно нахмурился и произнес:

– Не болтай зря, о женщина, поторопись! Зови братца своего и лечи победоносного! Живее, или в лягушку превращу!

Хоколь выскочила за порог и скоро вернулась с кряжистым мужчиной лет сорока. Отец Терине, догадался Клим, когда пришедший, преклонив колено, потянулся к его руке. Ведунья злобно зашипела на брата – мол, не трогай руки государевы, лечить их надо. Тот отпрянул, затем подхватил осторожно Клима и понес в другую комнату, на кровать, накрытую шкурами кубелов. Хоколь шла следом с горшками и кувшинами. Сняв изорванный комбинезон, ведунья стала обмывать ожоги и прикладывать мазь; трудилась она быстро и ловко, шепча невнятные заклятия. Потом сказала виновато:

– Руки вылечу, государь, и раны, что на груди и коленях, пройдут без следа. Но бок сильно обожжен, тут отметина останется, на боку и еще на лице под ухом.

– Не тревожься, заботливая моя. Шрам на роже для мужчин всего дороже, – буркнул Клим и провалился в сон.

Спал он недолго, пару часов, и снились ему почему-то бывшие товарищи, бойцы команды тридцать пять-шестнадцать. Будто идут они усмирять дракона или иного врага, шагают по горам в полном снаряжении, но горы вокруг не хайборийские, а больше похожи на Кавказ. Очень это Клима удивило – где ж на Кавказе драконы? Откуда?.. Но удивление прошло вместе со сном; открыв глаза, он уже не помнил, что ему привиделось.

Нигде не жгло и не болело – то ли заклятия помогли, то ли волшебные мази ведуньи. В ногах постели лежала одежда: полотняная рубаха, куртка из овчины и штаны, совсем не королевское облачение, оставленное углежогом. Рядом на лавке было сложено имущество Клима – каска, секира, мешок, огромные сапоги. Одевшись, он прихватил свое добро и направился в другую комнату, где горел очаг и витали в воздухе запахи трав и лекарственных эликсиров. У огня, склонив голову, сидела ведунья Хоколь, на ее колене устроился джинн Бахлул ибн Хурдак. Оба в задумчивости глядели на пламя.

– Спасибо за лечение, – молвил Клим. – Теперь хоть никого не напугаю, вернувшись домой. У меня, знаешь ли, королева строгая, тут же снимет допрос: где был, что делал, откуда синяки и почему не взял ее с драконом биться… – Хоколь молча кивнула. Тогда он спросил: – Скажи-ка, ты башмаков моих не видела? Семимильная обувка мне великовата.

– Башмаки я сожгла вместе с твоей одеждой. На них кровь дракона, проклятая кровь проклятой твари…

Ведунья подняла голову, и Клим поразился происшедшей в ней перемене. Новое платье. Не темное синее, а праздничное голубое. Ее глаза светились торжеством, на щеках играл румянец, волосы были убраны в высокую прическу, и сейчас он не дал бы ей и тридцати. Чудо как хороша! – мелькнула мысль. Настоящая красавица!

– Проклятая тварь! – повторила женщина. – Но теперь мы свободны, весь край, все Подгорье! Ты ее прикончил, мой господин! Твоя королева может гордиться: ее супруг – великий воин!

– Ну-ну, не преувеличивай, – сказал Клим в некотором смущении. – Все же у меня были два помощника – Бахлул и Сулейман ибн Дауд, творец волшебного зелья.

– Мир с ними обоими, – пробормотал джинн, сонно щурясь на пламя.

– Кстати, о моей королеве Омриваль… – Клим решил сменить тему. – Ее братец Джакус бен Тегрет взял в жены твою племянницу, и теперь ты и все твои родичи – члены нашего семейства, опора династии, можно сказать. Отца Терине я сделаю бургомистром Плохой Погоды, а тебя хочу забрать в столицу. Женщина столь редких достоинств и выдающейся внешности должна украсить королевский двор. Пожалую тебя маркизой… Хватит для начала?

Хоколь вдруг усмехнулась и бросила на Клима лукавый взгляд:

– Ты что задумал, твое величество? Ты какие планы строишь? Конечно, ты герой и наш владыка, но я женщина честная и пребываю до сих пор в девицах. Опять же королева у тебя… Сам говорил, умница и красавица. К чему тебе я?

Клим пожал плечами:

– Верь или нет, не для себя стараюсь. Есть у меня несчастный подданный, рыцарь в зрелых годах, богатый, знатный и красивый. Словом, граф де ла Фер, и только! Хочу тебя просватать за него.

– А несчастье его в чем? – подозрительно спросила ведунья.

– С юности одержим эльфийкой. Крепко одержим, вплоть до венца безбрачия. Сам королевский маг лечил, да не вылечил, но у тебя, сударыня, может получиться. – Клим окинул ее откровенным взглядом, и женщина порозовела. – Ты колдунья, но у тебя есть и другие средства убеждения. Очень веские, клянусь Благим! Возьмешься? Не век же тебе в девицах куковать!

Хоколь задумалась, глядя на пламя в очаге, потом как-то по-особому щелкнула пальцами, и огонь на мгновение взметнулся вверх и в стороны. Что она разглядела в рыжих его языках?.. Какие фантомы и видения?.. Этого Клим не знал, но, кажется, явились ей тайные следы и отблески грядущего. Кивнув, она промолвила:

– Я попытаюсь. Этот твой граф – добрый человек и в самом деле очень несчастный… Как мне добраться до города? Лошади у меня нет, и на метле я не летаю.

– Сюда будет послан воинский отряд для истребления мелких драконов. Потом солдаты вернутся в столицу, и ты поедешь с ними, – сказал Клим, натягивая сапоги. – А сейчас раствори дверь, любезная моя родственница. Раствори пошире, чтобы я ее не выбил.

Джинн уже устроился в мешке за его плечами и зашептал в ухо:

– Очень достойная женщина, о повелитель, и красива, как настоящая пери. Зачем уступать ее другому? Возьми ее в свой гарем!

– Боюсь, у королевы будут возражения, – отозвался Клим и сделал первый шаг.

Второй перенес его за границу Подгорья, третий – в степь, на берег широкой медленной реки, потом – в Озерный край и в заповедный Лес-на-Взгорьях, где росли гигантские дубы и яворы. Шаг, шаг и еще шаг… Озаренный солнечными лучами, он мчался в свой город, в свой дворец, а под ним, от Северных гор до южных степей, простиралось его королевство, сказочная страна, врученная ему судьбой. Просторы этой земли радовали сердце, как улыбка Омриваль.

Он представил ее лицо и улыбнулся в ответ.

Эпилог

Старый друг лучше новых двух

Король Марклим Победоносный, Драконоборец, гроза орков и гоблинов, стоял на вершине холма, опираясь на меч с узким хищным лезвием. Позади него фыркал и нетерпеливо перебирал ногами боевой скакун; к седлу с одной стороны была подвешена секира, а с другой – раскрытая торба. Она мерно покачивалась в такт движениям лошади, и из нее выглядывал джинн Бахлул ибн Хурдак, облаченный, по военному времени, не в халат, а в доспехи из драконьей кожи с нашитыми на груди и плечах чешуйками.

К югу от возвышенности лежала низина, покрытая чахлой, иссохшей травой. Она простиралась на три-четыре километра, и вдали, застилая горизонт, колыхался туман, стена белесоватой мглы, непроницаемой в жаркий безветренный полдень. Там была граница Южных Болот, природный рубеж королевства – трясины и бездонные озера, жидкая грязь, плесень и мхи, выраставшие до огромных размеров деревья с корявыми стволами и тростник, который мог скрыть всадника с головой. Если добавить к этому ядовитых гадов, кровососущую мошку, рептилий, подобных земным аллигаторам, зубастых рыб, что за пару минут могли обглодать быка, и прочую хищную фауну, болота казались абсолютно непроходимыми – тем более для многотысячного войска. Но все же орки и гоблины умели перебираться через это препятствие – возможно, заключив союз с болотными тварями, или те их не трогали по причине несьедобности. Этот вопрос подлежал изучению в будущем, ибо даже мудрый Дитбольд не знал на него ответа. Глядя в свой волшебный шар, он мог лишь сообщить, что вражеская орда уже в Южных Болотах и скоро доберется до хайборийских земель.

Они уже здесь, так что мы успели вовремя, думал Клим, наблюдая, как из туманной стены выныривают крохотные темные фигурки. Их становилось все больше и больше, они заполняли низину у болот, и он уже слышал отдаленный звон оружия, воинственные вопли и топот тысяч ног. Не разбойная шайка, а целая армия; значит, не в набег идут, а войной.

«Мы вернемся, низзяк… Вернемся и съедим вас… Всех съедим… всех до последнего…»

Так бормотал умирающий гоблин, с которым он бился десять месяцев назад. Вот и вернулись! Года не прошло, как вернулись.

Клим с мрачным видом сдвинул брови. Он хорошо подготовился к этой войне – дальше к северу, за цепью холмов, стояло его войско, пешие и конные полки, отряды хайборийских и нехайских рыцарей, союзники из Киммерии и Великих Эльфийских Лесов. Войско не чета прежнему! Многочисленное, обученное и хорошо вооруженное. Всадники в броне на резвых скакунах, легкая киммерийская конница, пехота с длинными копьями, как у македонской фаланги, арбалетчики, эльфийские метатели дротиков и сотня боевых возов. Настоящая армия с опытными капитанами, где каждый знал свое место и свою задачу: как рубить и колоть, как двигаться в строю, что делать, когда трубят в атаку. Сильное войско, но войны выигрывают не только силой. Орда приходила летом – возможно, из-за того, что болота под жарким солнцем подсыхали и легче было добраться до хайборийских земель. В прошлый год явились и в этот, а что в будущем? Каждое лето – война?..

Опасная перспектива! Он понимал, что страну могут взять измором. Сначала погибнут в битвах молодые мужчины, потом те, кто постарше, а за ними – юноши. Не хватит лошадей и снаряжения, не хватит рабочих рук, чтобы добыть руду и выплавить металл. Не хватит работников в поле, чтобы посеять зерно, не хватит мастеров, чтобы ковать секиры и мечи. Женщин окажется больше, чем мужчин; не каждая найдет себе пару и родит ребенка. Хай Бория будет обескровлена, и не спасут ее ни эльфы, ни киммерийцы, ни богатства из драконьих нор. Ибо сила страны не в мечах, что куплены за золото, а в числе ее жителей, в их умениях, отваге и любви к своей земле.

Так размышлял Клим Скуратов, не ощущая в эти минуты, чем отличается прежний его мир от нынешнего. Тут и там были люди и, по большому счету, одни и те же обстоятельства – люди хотели жить, а для этого им приходилось бороться с врагами. Так ли важно, что одни враги – бандиты человеческого племени, а другие – нелюдь, орки, гоблины и драконы? Особой разницы Клим не видел.

– Не пора ли, о шахиншах, выпить Сулейманова зелья? – промолвил джинн Бахлул. – Пей и направь стопы вниз, к полю битвы и своей великой славы. С моей ничтожной помощью ты извергнешь пламя, сожжешь детей зла и растопчешь их обгорелые кости.

– Всех нам не сжечь, их очень много, – возразил Клим. – Подкрадутся сзади и всадят в спину копье.

– Это верно, о победоносный, – согласился джинн. – Стая шакалов сильнее льва. Но ты можешь повести в битву своих воинов! Ты сожжешь тысячу, а они изрубят остальных.

– Изрубят, не сомневаюсь, но для многих бой будет последним. Мне бы этого не хотелось, Бахлул.

Вложив меч в ножны, он начал спускаться с холма. Серый жеребец, пофыркивая и мотая головой, шел следом. Из мглы Великих Болот выбирались толпы орков, будто их порождала какая-то тварь, гигантская и плодовитая, затаившаяся в тумане. Клим не смотрел на них, он вспоминал.

По словам Дитбольда, перемещение из мира в мир зависело не столько от искусства мага, сколько от его врожденного таланта и волевого усилия. Перенести живых существ на время, на несколько минут или часов, было проще, чем обменяться навсегда мирами с Рипелем, и чем больше Клим раздумывал об этом, тем реальнее казалась ему такая попытка. Врожденный дар?.. Что ж, здесь он был королем и, несомненно, обладал магическим талантом – мог исцелять, общаться с призраками и открывать тайные двери. Мог уничтожить демона и побеседовать с собственным предком, недоброй памяти братом Сатаны. Усилие воли?.. И с этим не было проблем – жажда чуда была сильной, страстной и твердой как гранит.

Джинн вылез из мешка и перебрался на шею лошади.

– Ты приближаешься к врагам, о меч справедливости. Ты один, а их много. Могу ли я напомнить шахиншаху об опасности? Выпей эликсир и призови своих воинов!

– Не будем спешить с зельем, друг мой. А воины… их, пожалуй, стоит призвать. Если получится.

Замерев среди выгоревшей под солнцем травы, он глубоко вздохнул и сомкнул веки. Знакомые картины плыли перед его закрытыми глазами: ущелья и горы Кавказа, то каменистые, покрытые снегом, то в пышных коврах лесов. Дороги, что взбирались серпантином к перевалам, и колонны БТР, ползущие по ним, словно зеленые жуки. Люди в касках и пятнистых комбинезонах – их он видел так ясно, так отчетливо, что, казалось, мог дотянуться до руки или плеча, коснуться автомата. Мысленно пересчитав их, он убедился, что все живы и все в строю. Хотя, конечно, это могло быть иллюзией – как соотносятся видение и реальность, он не представлял.

– Мой господин! – раздался тонкий голосок Бахлула. – Твое волшебство действует, о потрясатель вселенной! Действует!

Клим открыл глаза. Шагах в тридцати от него воздух завивался столбом и потрескивал, словно от электрических разрядов. Затем он помутнел, начал терять прозрачность, и над травой нарисовалась призрачная фигура в камуфляже. Ее очертания делались все более и более четкими – не прошло и десяти секунд, как Клим узнал младшего сержанта Пашу Соколова. Воздух уже вихрился во множестве мест, возникали новые фигуры, похожие сначала на привидений, но быстро обретавшие плотность и объем. Чеботарев, Солопченко, Коля Суханов, Снигирь, Рукавишников, Анвар Курмаев, Перепелица, Ильинский… Они недоуменно озирались, но замешательство было недолгим: стволы уже в руках, палец на спусковом крючке, в глазах – решимость и спокойствие.

– Занять круговую оборону! – раздался чей-то знакомый голос. – Без команды не стрелять!

Ильинский. Уже не старший лейтенант, а капитан.

– Человек! И лошадь!

Это уже Перепелица по прозвищу Зорро, отметил Клим. Глазастый парень!

– Вижу. – Снова Ильинский. – Снигирь, проверить документы! Бирюк страхует.

– Нет у меня документов, – сказал Клим, делая шаг вперед. – Здесь еще не изобрели паспортов. Но если приглядеться, можно понять, что я это я.

Кто-то выкрикнул: «Командир!» Потом наступила тишина. Только ветер шелестел в траве да со стороны болота слышались вой и крики орков.

Клим усмехнулся:

– Командир теперь капитан Ильинский, а я, парни, в другом чине, генерал или даже маршал. Я здесь…

Договорить ему не дали – Бондарь прикоснулся к рукаву его одеяния и спросил: «Что это, Клим Андреевич? Где мы? Фильм тут снимают?»

Он вдруг оказался в плотном кольце своих солдат, взиравших в изумленном молчании на его камзол с серебряным шитьем, на кружевной воротник и манжеты, на сапоги из бычьей кожи и перевязь с ножнами. Наконец Ильинский откашлялся и произнес:

– Клим Андреевич, как мы тут очутились? Мы с задания шли. Вертушки посланы, чтобы нас забрать.

– И заберут через час-другой. Поможете мне справиться с одним делом, и возвращайтесь. Надолго вам тут не задержаться. – Он положил руку на плечо Ильинского, крепко его стиснул и пробормотал: – Сергей, как я рад вас видеть, вас всех! Живы? Никто не погиб?

– Никто. Матюшенко в госпитале… осколок в ребрах.

Клим кивнул. В команде тридцать пять-шестнадцать Матюшенко считался лучшим минером и подрывником. Опасное занятие, так что осколок в ребрах был не самой неприятной перспективой.

Отпустив плечо Ильинского, он произнес:

– Расступитесь, бойцы, и дайте мне бинокль. Хочу на супостатов наших посмотреть.

Мгла все так же висела над болотом, но переправа, видимо, подошла к концу. Клим не заметил новых отрядов, выходивших из тумана, зато берег был словно накрыт темным плащом – тысячи и тысячи орков копошились у воды, и в жутком их вое слышался голод. Ясное дело, болотная живность не могла насытить огромную орду.

Он повесил бинокль на шею и оглядел своих бойцов.

– Диспозиция у нас такая: здесь, парни, другой мир. Как я в нем очутился, непростая история, будет время, расскажу. Там, – он махнул рукой на север, – живут люди, обычные люди, каких и на нашей планете полно. Не очень продвинутые – паспортов у них нет и танков с вертушками тоже. Вот и лезут к ним всякие – нелюдь, погань, людоеды… хуже наших земных стервецов! Опять они тут! Явились не запылились! – Клим повернулся к туманной стене. Потом сказал: – Капитан Ильинский! Задача понятна?

– Так точно, командир!

– Как у тебя с боезапасом?

Капитан сдвинул каску на затылок, потер лоб:

– Под утро мы лесок один прочесали… Расход, конечно, был, но думаю, на людоедов этих хватит. Пошли, Клим Андреевич? Автомат возьмете? А то вы вроде как безоружный. – Он покосился на меч.

– Возьму. Один вопрос – к тебе, капитан, и ко всей команде. После моего исчезновения кого-нибудь в том месте видели? В лесу, в лагере бандитов? Человека в странной одежде, наподобие моей?

Ильинский неожиданно хихикнул, бойцы загомонили, засмеялись.

– Был один такой…

– Был, в кафтане с позументами…

– Зорро его сгреб. А остальные вас искали, командир…

– Решили, араб-наемник, чуть не кончили под горячую руку…

– А он в грудь себя бил, кричал: ниппель, ниппель…

– Не так – рипель и еще что-то непонятное…

– Золотые монеты стал совать. Вроде как выкуп…

– Не до него было – командир-то исчез. Искали, думали, вы в яму провалились, в схрон бандитский…

– Ям там что дыр в сыре. Ночью шею сломать запросто…

Клим хлопнул по прикладу «калаша»:

– Тихо, воины! Что с этим типом стало? Кто знает?

Отозвался Снигирь:

– Как было велено, я его отконвоировал на базу и сдал чекистам. Болтали потом, что кроме золота был у него мешочек с дорогими камешками, не очень большой, но приличный. Так что в Москву его отправили, для выяснения.

– В Москву и с дорогими камешками, – повторил Клим. – Значит, либо за решеткой сидит, либо в олигархи выбился. Не король уже, так что претензий у черта быть не может. – Он повернул голову к мглистой стене. Оттуда надвигались толпы орков, и воздух над низиной уже сотрясался от воплей и воя. – Ну, бог с ним, с Рипелем, у нас тут свои проблемы. Командуй, капитан!

– Оружие к бою, – негромко произнес Ильинский. – Идем цепью, дистанция три метра.

Группа тридцать пять-шестнадцать двинулась навстречу врагу. Хрустела под башмаками сухая трава, ветер вздымал клубы пыли, солнечный свет был ярок и безжалостен. Мгла над Великими Болотами поредела, и от бездонных трясин все ощутимее тянуло миазмами плесени и гнили.

– Приготовить гранаты, – сказал капитан. – Бросать подальше, в толпу.

Орки приближались. Они еще не поняли, что на них надвигается смерть, – орали, скалили зубы, стучали секирами в щиты. До них было с полсотни метров, и Клим уже различал жуткие нечеловеческие лица с выступающими челюстями.

Он передернул затвор автомата, бросил взгляд в одну сторону, потом в другую… Он шел в середине строя. В трех метрах слева – старший сержант Каныгин с ручным пулеметом, в трех метрах справа – связист Солопченко, а за ним – группа Ильинского. Словно бы ничего не изменилось. Он находился среди своих и выполнял вместе с ними привычную работу, смысл которой и значение были в любой реальности одинаковы: сражаться и защищать.

Сражаться и защищать! Как то и подобает истинному королю.

Сноски

1

«Гюрза» – мощный автоматический пистолет под 9-миллиметровый патрон, с магазином на 18 патронов. Прицельная дальность – 100 м.

2

В земных мерах хайборийский фунт равен 292 г, и из фунта золота чеканят семь монет-«драконов» весом более 40 г. Эльфы же меряют драгоценный металл слитками весом около 3 кг.

3

Шекспир, сонет 150, перевод Н. Гербеля.

4

Шекспир, сонет 141, перевод Н. Гербеля.

5

Али – высший, азим – великий, абулкарим – благородный, бейбарс – могучий тигр, абулфатх – победоносный (араб. и персид.).

6

Джахангир – завоеватель мира (персид.).

7

Кисмет – судьба (персид.).

8

Ашуб – волнующая душу, лалегун – подобная тюльпану (персид.).

9

Джабр – божественное предопределение, заставляющее человека совершать те или иные поступки (араб.).

10

Хадидж – недоношенный (араб.).

11

Бахта – счастье (персид.); бишр – радость (араб.).

Content

Михаил Ахманов
Клим Первый, Драконоборец

Предисловие автора

Часть первая Война

Глава 1 Не было ни гроша, да вдруг алтын

Глава 2 Из огня да в полымя

Глава 3 Театр чудес

Глава 4 Бешеные деньги

Глава 5 Свои люди – сочтемся

Глава 6 Укрощение строптивых

Глава 7 Избранник судьбы

Часть вторая Мир

Глава 1 Сон в летнюю ночь

Глава 2 Без вины виноватая

Глава 3 Смуглая леди сонетов

Глава 4 Коварство и любовь

Глава 5 Горько, но правда

Глава 6 Двенадцатая ночь

Глава 7 Собака на сене

Эпилог Старый друг лучше новых двух

Сноски