Олег Верещагин

ТАМ, ГДЕ МЫ СЛУЖИЛИ

В конце Серых Войн

То, что осталось от планеты Земля

Глава 1

КОГОРТА ПРОКЛЯТЫХ

…Знаки Зодиака, свастики и руны,

Железные браслеты, кровавые слезы!

Сиреневое небо,

серебряный ветер,

Живые имена под мертвой водою,

Колючих ограждений угрюмые дети…

А. Земсков

1

Разглядеть своего попутчика Джек так и не смог: сильно трясло, раздражал хлюпающий свист винтов, а главное, в вертолете почти всегда было темно, лишь иногда коротко вспыхивала дежурная лампочка над дверью в кабину пилотов, и тогда англичанин видел светлый чуб и испуганные глаза под низко надвинутой каской.

Джек надеялся, что он сам выглядит совсем не так. Но не был в этом уверен.

Война оказалась совершенно дикой вещью, и Джек поразился тому, как она не похожа на его представления о ней. Он вроде бы готовился в учебном лагере — долго, упорно… И все-таки реальность оглушила его — не хуже удара прикладом.

Ну, во-первых, было до слез жалко, что рядом с ним нет ни Вовки Гриднева, ни Тедди Катриджа, ни Родди Форшема никого из тех, с кем успел подружиться в учебке. Дома, в Англии, Джек думал, что у него много друзей. Но в армии он понял: среди них не было ни одного настоящего. Поэтому вдвойне обидно расставаться с армейскими проверенными друзьями, да еще и «разъезжаться по разным концам планеты». Так высказался Родди, и Вовка его тут же ехидно поправил: Земля, хвала Солнцу, пока что шар, а какие у шара концы?!

И теперь рядом с Джеком оказался какой-то поляк с фамилией, похожей на огромный, тяжелый булыжник, — Дембовский. И был он из другого лагеря. Поляк… Что еще за поляки, где они живут-то? Джек этого толком и не знал; вроде бы на границе Русской и Англосаксонской Империй, вокруг русского города с немецким названием Варшау. Черт их знает!

С этим поляком они и летели над берегами внутреннего моря Чад. О котором Джек знал не больше, чем о Варшау. И ему ежесекундно казалось, что вертолет падает, сбитый бандитской ракетой.

Можно научить человека всему, что должен уметь солдат, и довести его солдатские действия до автоматизма, взяв этого человека из города, в котором уже лет двадцать не стреляют. Но пока он не побывал в настоящем бою, солдатом не будет. В конфедеративных Ротах[1] — только добровольцы, и с уходом обратно на гражданку нет никаких проблем. Но когда стоишь ночью дневальным, то обязательно слышишь, как кто-нибудь тихо плачет в подушку… Легче всего переносили лагерь ребята из пограничных зон, где ложатся спать с автоматом, а дети обучаются владеть оружием раньше, чем связно говорить. Ну, а те, кто оружие видел лишь на занятиях по военному делу, а в Роты шли за рекламируемой журналами романтикой, вылетали чаще других.

Не сказать, что Джек не хотел романтики. Хотел… Но еще больше искренне хотел защитить свою Родину. Он был, в сущности, типичным парнишкой своего времени — сильным, решительным, бескомпромиссным, не очень хорошо образованным; парнишкой из города, где еще двадцать лет назад стрельба на улицах была естественной, привычной… В то же время он странным образом жалел, что не родился раньше, например, когда остатками Лондона правил Ганг Трилистника,[2] канадский «Фирд»[3] только-только посылал на «старую родину»[4] разведгруппы, и с Британских островов во Францию можно было перейти по льду в июле. Проще говоря, в мыслях Джека имелось очень мало логичного. И едва ему исполнилось шестнадцать, как он поставил вопрос перед родителями ребром: или отпускаете, или убегаю.

Он прошел лагерь с честью. Он был в числе лучших. Он рвался на фронт…

…Вертолет, в который они грузились в горах на севере, около Ливийского залива, привез на базу «груз 200» и «груз 300».[5] Мальчишке казалось сейчас, когда он сидел, привалившись головой в каске к вибрирующей мелкой дрожью стене, что он никогда в жизни не забудет выскочившего из «вагона»[6] молодого сержанта. Он совершенно бессмысленными глазами посмотрел вокруг и, соскочив вниз, заорал:

— Разойдись! Разойдись, б… рот! — потом повернулся к вертолету, принял носилки, потащил их на себя, передал санитару и побежал рядом, придерживая пластиковый мешок капельницы и выкрикивая: — Держись, сука, держись, не закрывай глаза, смотри на меня, на меня, ублюдок несчастный!..

Белый от бинтов кокон на носилках издавал странный звук:

— Ы-х… ы-х… ы-х… — быстро и прерывисто.

Следом выгрузили еще двое носилок, унесли.

Потом в проеме появился белобрысый капрал в противосолнечных очках и с неистребимым русским акцентом сказал встречавшему сержанту:

— Одни «двухсотки» остались внутри.

— Много? — сержант заглянул внутрь.

— Пять штучек.

— Давай помогу. — Сержант исчез в вертолете, и через несколько секунд оба появились, таща длинный оливково-серый дерюжный мешок, прогнувшийся посередине. Сержант неловко споткнулся, выронил свой край мешка, капрал не удержал, и мешок со стуком упал на бетонку.

— Сержант, у тебя что, мухи в руках е…?! — заорал капрал, подбрасывая очки на лоб.

— Да ему уже все равно, — хладнокровно ответил сержант, спрыгивая вниз. — Вот ведь сам чуть не загремел… Погоди, сейчас я еще кого-нибудь кликну, сразу перетаскаем в рефрижератор… — Он посмотрел по сторонам, и Джек обмер при мысли, что сейчас сержант, позовет его и придется таскать трупы. Он понял, что это трупы… а мертвецов Джек не видел ни разу в жизни и испытывал ужас, когда думал, что придется переносить убитых…

Но сержант позвал кого-то из русских стрелков, сидевших ближе к вертолету, и Джек испытал такое облегчение, что ноги ослабели.

— …Налево — позиции «Волгограда». — Штурман, высунувшись из кабины, махнул рукой. — Там тропинка протоптана и указатель висит. Счастливой службы, парни!

Джек вяло махнул рукой. Поляк просто выскочил наружу и отбежал прочь, неся в низко опущенной руке свой «ропик».[7]

«Волгоград». Их рота. Джек огляделся, но кругом была совершенно непроглядная тьма, только впереди иногда вспыхивали огоньки, и это были выстрелы. Вспышки сопровождали звуки, похожие на постукивание дятла в лесу, — совсем как в окрестностях города Джека.

— Как дятел, — вдруг сказал поляк.

Джек покосился на него:

— Я тоже так подумал… Ты откуда?

— Из Радома. А ты?

— Из Донкастера.

Названные места были взаимно неизвестны обоим парням.

— Я Дембовский. Густав Дембовский, — представился поляк.

— Джек Брейди. — Англичанин пожал протянутую руку, почувствовав, что ему стало чуть легче. Все-таки он не один… — Пошли искать тропинку? Он сказал налево…

— Пошли.

Они прошагали метров пятьдесят. Джек резко остановился.

— Не вижу никакого указателя, чтоб его…

— Я посвечу, — Густав порылся в набедренном кармане и достал плоский фонарик. Вспыхнул белый свет, показавшийся особенно ярким после нескольких часов темноты.

В ту же секунду сильнейший толчок бросил обоих наземь, а где-то на уровне их голов раздалось: «Свить! Свить!» Чуть слева грохнул, раскатился и зашелся пулемет, справа бешено заорали на два голоса, ночь прорезал длинный хлыст бронзового пламени. Лежа и вывернув голову, Джек увидел медленно, плавно снижающийся веер цветных трасс… Что-то сухо треснуло в темноте. Над ухом англичанина кто-то дышал, и это был не поляк.

Простучали по земле быстрые шаги, что-то тяжело упало рядом, и злой голос спросил с непонятным акцентом:

— Какой идиот светил?!

И над ухом Джека прозвучало:

— Двое новичков, товарищ капитан.

— Давай их ко мне в блиндаж, бегом!

Англичанин почувствовал, как его оторвали от земли, потом согнули пополам и в таком унизительном состоянии поволокли бегом, а потом втолкнули куда-то, где было светло.

Это оказался блиндаж на основе полевого укрытия — алюминиево-стальная основа с дакроновым покрытием, сверху заваленная мешками. Память молниеносно подсунула нормативы и порядок возведения, но притащивший их с поляком здоровенный сержант в этот момент крепенько их встряхнул — так, что клацнули зубы. Снаружи все еще стреляли, стрельба постепенно смещалась и вправо и влево.

За раскладным столом расположился рослый, еще совсем молодой капитан в конфедеративной форме. Такая же была и на парнях… вот только на них она пока еще сидела как на портновских манекенах — хорошо пригнанная одежда, а не естественная часть человека. Капитанская же форма выглядела естественно. Такой же удобной казалась и форма сержанта, доставившего новичков в блиндаж.

Лицо капитана не предвещало ничего доброго. Но он пока помалкивал, и сержант, тряхнув поляка еще раз, спросил:

— Ты кто такой, дуллоли тэп?![8]

Поскольку поляк, совершенно обалдев, молчал, Джек рывком высвободился из лапы сержанта (унизительно почти висеть подобно нашкодившему щенку!) и, вскинув ладонь к каске, отрапортовал:

— Товарищ капитан, рядовые Брейди и Дембовский, лагерь «Мейзи», направлены для прохождения боевой службы в ударную роту «Волгоград» десятой сводной конфедеративной дивизии! Доложил рядовой Брейди!

Капитан недобро посмотрел на сержанта, потом с усталой, тоскливой обреченностью — на юношей.

— Ты видел, Хэдли? — спросил он тихо. Покачивая пальцем перед лицом, доверительно сказал «пополнению»: — Вот таких урюков, как вы, «синие береты»[9] пачками крадут. С толчков и из постелей. Вы за каким… п-п-пальцем посреди позиций фонариками мигали?

— Видите ли, товарищ капитан… — Джек посмотрел на Дембовского, тот, кажется, еще не отошел от происходящего вокруг. — Видите ли, товарищ капитан, нам сообщили, что тут должна быть табличка… было очень темно, и мы решили сориентироваться…

— Ты видел, Хэдли? — снова спросил офицер. — Три дня назад, щенки, один вот такой вышел помочиться. И посветил себе — для удобства. С той стороны ему вогнали разрывную в пах — на свет удобно ориентироваться. И вы туда же… — Он посмотрел в потолок и отрывисто сказал: — Капитан Мажняк. Командир «Волгограда». Документы.

Четким движением, понравившимся, кажется, капитану, Джек достал запаянную в пластик карточку удостоверения. Секундой позже — и не менее четко — то же самое проделал Дембовский.

— Стрелок и глухарь… — Мажняк, почти не глядя, бросил карточки куда-то в ящик. — Пойдете во взвод лейтенанта Фишера, отделение сержанта Херста. Второе отделение пятого взвода.

— Разрешите идти, товарищ капитан? — Дембовский козырнул, Джек тоже.

— Не разрешаю, — резко ответил Мажняк. — Если опять решите посветить под ноги, чтобы не споткнуться, поедете домой. Сержант, проводить их.

Снова козырнув, оба повернулись было к откровенно ухмыляющемуся сержанту, но голос капитана заставил их снова развернуться к командиру роты:

— И вот что, парни. Поменьше козыряйте. И побыстрее учитесь. Свободны!..

…Сержант Хэдли заговорил первым.

— Там бандосы. — Он махнул на юг. — Пехота, кавалерия какая-то, даже танки есть. И «синие береты» величают себя, по своему нахальству, бригадой. Тысяч пятнадцать будет — против наших шести. Вы, парни, из лагеря, ничего там не слышно насчет солидных подкреплений? Вроде бы в Азии войска освобождаются, там же победа…

— Ничего, товарищ сержант, — с сожалением ответил Джек. — В лагере времени-то не было прислушиваться, сами понимаете…

— Понимаю, — вздохнул сержант. — Можно без «товарища», просто «сержант» или «Фитч», и так и так… Ты не из Канады, парень? — спросил он Джека.

— Нет, из Англии…

— A-а… Ну вот. Между нами и ними — миль пятьдесят холмов. Раньше их, если старые карты смотреть, не было, свеженькие холмы. Вот в них и воюем. Бывает по-всякому. Левый фланг прикрывает Крэйн со своими добровольцами, там тихо…

— Кто идет? — окликнули из темноты. Резко, так, что новички разом остановились. Сержант подтолкнул их, небрежно бросил:

— Омск…

— …Дурбан, — отозвался голос. — Проходите.

— Вот… А наш фланг посложнее. У нас в тылу — «черные повязки».

— А кто это, сержант? — спросил осторожно поляк.

— Еще одна разновидность бандосов, — ответил сержант. — Вы, парни, обвыкайте. Здесь кого только нет вокруг. За горами на западе — англосаксонский экспедиционный корпус. С ними поселенцы со всей Европы, у них свое ополчение… Крэйн с добровольцами — это тоже англосаксы. Мы здесь. Против нас — «синие береты» и махди,[10] которых они в кулаке держат. А с «черными повязками» у них сложные терки — две крысы в одной ловушке… А что на северо-востоке, где Нил, — так про это только сказки рассказывают. Самые разные, в иные и не поверишь…

Впереди появились очертания плоской землянки. Судя по всему, вход был завешен то ли брезентом, то ли еще чем — неважно, свет наружу не пробивался. Зато пробивался шум. И сильный.

— Не демаскирует? — с легким ехидством спросил Джек, слегка пришедший в себя. Сержант серьезно ответил:

— Вход в нашу сторону, звук смазывается… Ну, я вас доставил — побегу. Устраивайтесь, у них там просто. И не тушуйтесь! — Сержант подтолкнул их в спины, хотя «тушеваться» они уже и не собирались — наступала определенность.

Юноши остались одни. Тушеваться, не тушеваться, а волнение Джек испытывал, и сильное. Как-никак, а там ветераны, как они отнесутся к новичку, да еще неопытному? Да и веселье в землянке отдавало чем-то нехорошим, чем-то…

— Пьют, — вдруг сказал поляк.

— Что? — удивился Джек.

— Самогон, наверное, — пожал плечами Густав. И, видя, что Джек не понял, пояснил: — Там пьют. Наши сослуживцы теперешние. С горя гуляют.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил Джек. Он сам в жизни не пил ничего, крепче пива. И пьяных видел только издалека.

— Знаю. У меня папаша бухает. Вернее, бухал. Сейчас — не знаю, он сейчас где-то в Гоби.

Джек мысленно плюнул и хотел уже было шагнуть внутрь, но препятствие откинулось, и наружу выскочил непонятно кто. Вопреки прогнозу Густава от него не пахло, и прореагировал он мгновенно:

— Кто такие? — в темноте раздался щелчок пистолета.

— Пополнение, — быстро сказал Джек.

— A-а… Мажняк бибикал. Проходите внутрь, не стойте.

Голос был молодой, но резковатый, командный. Говорил по-английски, но с каким-то странным акцентом. Джек не понимал с каким. Размышляя над этим, Джек все-таки шагнул внутрь…

…И чуть не умер от страха. На него смотрела пылающая алым огнем рожа, похожая на физиономию монстра из приключенческой книжки.

— Проходи, ты чего? — Поляк подтолкнул в спину, и Джек обрел чувство реальности. Ему стало ясно, почему наружу не пробивался свет, когда встретивший их не пойми кто откинул полог. За ним начинался короткий — в два шага — коридорчик, в конце завешенный еще одним пологом.

И на этом пологе светящимися красками кто-то намалевал рожу.

2

Блиндаж внутри был больше командного, да это и понятно: тут жили десять человек, вдоль стен стояли легкие двухъярусные кровати с отделениями для личных вещей, креплениями для формы, оружия, снаряжения… Но стол, врытый в землю посреди блиндажа, был самодельный. А сиденья складные — без спинок, с натянутым брезентом.

В блиндаже горела переноска. И Джек понял, что Густав не ошибся. Здесь пили. Если бы Джек знал русский получше, он сказал бы точнее: здесь бухали. Стояли и лежали какие-то кувшины, похоже, местные и, конечно, с местным же содержимым. В углу Джек увидел закинутую — наутро дошло до него — упаковку фабричного пива. В конце стола были установлены две большие цветные фотографии, перед которыми виднелись два пластиковых стаканчика, накрытые ломтиками хлеба.

На вошедших никто не обратил внимания, и они могли спокойно — почти спокойно — разглядеть все застолье. Благо так вышло — все сидели удачно, видны были лица.

Худощавый скуластый парень с темно-русой челкой, широко расставив ноги и опустив голову, рвал струны гитары и пел высоким, почти плачущим голосом. Наискось от него сидел, положив на стол кулаки и глядя в стену напротив пьяно-недобрым взглядом, белокурый сержант — он во всей компании выглядел самым старшим, но и ему было не больше девятнадцати-двадцати лет. Роста он, судя по всему, был гигантского — не меньше ста девяноста сантиметров — и сложения не то что атлетического, а просто-напросто эпического.

Через стол, упершись друг в друга лбами и облокотясь на края, замерли плечистый темно-кудрявый атлет и ровесник новичков, тоже темноволосый, но волосы прямые и кожа смуглее. За ними меланхолично грыз стеклянный стакан желтоволосый крепыш с холодными даже по пьяни, бледными глазами — выплевывая окровавленные осколки, он что-то цедил и правой рукой обнимал ревущую худощавую девушку с волосами, собранными в короткий густой «конский хвост».

Еще одна девушка — светло-русая, с красивыми, но крупноватыми чертами лица, кажется, была трезвой, хотя и сидела очень оригинально: положив босые ноги на свой участок стола.

Гитарист, грохнув по корпусу инструмента ладонью — гул, как от барабана, пошел по блиндажу, и начал новую песню, от которой у Джека странно защемило сердце, хотя он понимал далеко не все слова. Гитарист пел тихо, почти неслышно, но все остальные сразу замолкли…

Эх, по-над лесом да лебеди летят.

Но не охотнички здесь с ружьями стоят.

И в горле ком, и кровь не греет изнутри,

И кто-то на ухо шепнет: «Смотри, смотри!»

Эх, по-над лесом лебеди летят,

Когда летите вы, я трижды виноват…

Что ж не сумели вы чуточек стороной?

Ах, если б вы могли забрать меня с собой!

Сидевшие лоб в лоб подхватили — поматывая головами, громко и монотонно, отчего юные голоса звучали глуховато. Петь оба, судя по всему, умели и даже по пьяни пели хорошо, а гитарист играл и подпевал:

Белый лебедь, ты на небе, а я на земле,

Это письма издалека прилетели ко мне…

Белый лебедь, ты на небе, а я на земле,

Это письма издалека прилетели ко мне…

Это снег идет из мохнатой тьмы…

Я не знал, что так далеко до весны![11]

— с протяжной тоской заключил гитарист.

Сержант ударил по столу кулаком и потянулся за кувшином.

— Кну-ут! — заревела еще сильней девчонка с «хвостом», а двое сидевших лоб в лоб заглушили ее. Желтоволосый заскрипел зубами:

— Ш-шайййссе, о херршшайн! Аллее феррдамт…[12]

Тепло живое под твоим крылом

До боли точно мне напомнит дом.

Напомнит… грустно-серые глаза…

И вдруг гитарист выкрикнул, играя уже по-другому — резко, зло:

Но то запретная черта, туда нельзя!

И в горле ком, и кровь не греет изнутри,

И кто-то на ухо шепнет: «Смотри, смотри!»

Что ж не сумели вы чуточек стороной?!

Не пролетайте, твари, больше надо мной!

Он уронил голову, глуша струны одним хлопком, и гитара негромко, жалобно загудела… Наступило короткое молчание, глубокое, как омут, — и негромко запели уже все, жутковатым хором:

Белый лебедь, ты на небе, а я на земле,

Это письма издалека прилетели ко мне…

Белый лебедь, ты на небе, а я на земле,

Это письма издалека прилетели ко мне…

Это снег идет из мохнатой тьмы…

И — выдох гитариста:

— Я не знал, что так далеко до весны-ы… — А потом, мотая головой, он простонал-прорычал: — Пор-рву-у… на лоскуты порву, дайте только добраться…

— Оптимальное состояние в бою, — заговорил богатырь-сержант, и по голосу нельзя было сказать, что он пьян или хотя бы выпил, — это безразличие к врагу и к себе. Не забывай об этом, Андрей.

— Отстань, сержант. — Гитарист, как слепой, зашарил по столу, нашел стаканчик… и вдруг сдавил его — белесая жидкость выбрызнула в стороны сквозь пальцы. — Они отрезали голову Радко! Отрезали ему голову! А я ничего не смог сделать, ничего, ничего, ничего! И я не могу быть безразличным!

— Кнут… — всхлипнула «хвостатая». Похоже, ее заклинило…

— Ну, проходите, чего встали? — услышали юноши сзади. За их спинами, придерживая рукой полог, стоял высокий гибкий блондин с голубыми глазами, чуть старше их самих. Судя по знакомому голосу, именно он встретил их в темноте на входе. Видя откровенное замешательство пополнения, блондин тихо сказал: — Не мандражируйте. У нас редко так… очень редко. Позавчера погибли двое наших, а мы полгода воевали без потерь… Вот так. Радко Босанич и Кнут Буссен. Так что не удивляйтесь. И не вздумайте сказать, что прибыли вместо них — Эрих наверняка полезет драться, да и Эндрю тоже…

— Кто это, Дик?

Сержант смотрел прямо на вход — чуть прищуренными, внимательными глазами без тени хмеля. Чувствуя себя, словно перед прыжком с вышки, Джек отдал честь:

— Рядовой-стрелок Джек Брейди, Англосаксонская Империя!

— Рядовой-гранатометчик Густав Дембовский, Русская Империя!

— Пополнение, Иоганн. — Блондин, оказавшийся Диком, ловко спрыгнул со ступенек, выложенных ящиками из-под вертолетных НУРСов. — Дайте место, ну-к-сь!

Все сидевшие за столом — кроме Дика, который принялся хладнокровно кромсать складным «скаутом»[13] финскую салями, лежавшую на собственной обертке, — разом повернулись в сторону Джека и Густава, как раз спустившихся со ступенек и вновь застывших.

Взгляды были оценивающие и, с облегчением заметил Джек, ни одного недоброго. Русая девчонка, впрочем, не соизволила повернуться — она откинулась подальше назад, голову тоже откинула и разглядывала новеньких из такой позиции. Джек машинально отметил, что на щеке у темноволосого атлета — на левой — лиловое блестящее пятно страшного ожога, от скулы до низа челюсти.

— Ну… — сказал сержант. — Чего стоите, садитесь… коли пришли.

— Мажняк головой о пень ударился, — сказала русая девушка. — Из лагеря, мальчики?

Джек и Густав, оставив рюкзаки и оружие у входа, как раз подошли к столу. Джек промолчал, а поляк ответил:

— Из лагеря, девочка.

Она подняла брови и засмеялась, потом выдвинула из-под стола стул и хлопнула по нему. Густав сел, не поблагодарив. Дик, доедавший резанку, вдруг спросил:

— Считаешь, что это в порядке вещей? И «спасибо» говорить не надо?

— Спасибо, — в пространство сказал Густав. — Но там, откуда я родом, девушки занимаются столом. Это их обязанность, как обязанность мужчины — кормить и защищать.

Гитарист поднял голову. Глаза у него оказались желто-карие, рысьи.

— Слушай, «еще Польша не згинела»… — медленно сказал он, но девушка махнула рукой:

— Оставь, Андрей. По-том…

Джек между тем сел на свободный стул — между «хвостатой» и смуглым парнем, как раз наливавшим себе. Желтоволосый несколько секунд пристально смотрел на англичанина, а потом, что-то решив, через его голову обратился к сержанту:

— Иоганн, Мажняк хочет сказать, что это замена Радко и Кнуту?

— Кну-ут… — отреагировала его соседка.

— Я не хочу никого заменять, — сказал Джек. — Я понимаю…

— Он понимает. — Желтоволосый поглядел вокруг. — Вот дерьмо свиное! Вы слышали? Он — по-ни-ма-ает! Я тебе скажу, англичанин, что ты ни хрена не понимаешь!

— Хочешь драться? — напрямик спросил Джек. Немец был тяжелее его, крепче и, конечно, больше умел. Но по лагерю парень знал, что с такими лучше выяснять отношения сразу. Такие кадры есть везде. И вовсе, кстати, не обязательно, что они гады и прочее. Просто кулаки чешутся, и хочется сразу установить, какое место на иерархической лестнице займет новичок. Кстати, так они подружились с Тедди Катриджем.

— А ты умеешь драться? — Желтоволосый начал подниматься. Джек почувствовал, как напряглась сама собой правая рука. Сейчас — в пояс, левой — в солнечное, обеими — по затылку… Но все-таки с драки начинать никак не хотелось.

— Сядь, Эрих, — подал голос сержант, и желтоволосый Эрих и правда сел. Потянулся к кувшину, но русая ловко убрала посуду:

— Тебе хватит.

— Хелен…

— Хва-тит. А то ты уже на патронные ящики кидаешься… И ты, Дик, кончай хавать. Только что ходил смотреть на луну — и теперь этими же самыми руками берешь колбасу!

— Хорошо, что ты не в службе снабжения, — засмеялся Дик и повернулся к новичкам. — Вы рубайте, не сидите, завтра тут, — он показал на стол, — ничего не будет.

Джек обнаружил, что перед ним стоит стакан, до краев полный белесой жидкостью.

— Спасибо, я не пью.

— То есть как? — поинтересовался желтоволосый. Стакан поставил именно он.

— Не пью.

— За наших ребят. — Немец кивнул в сторону снимков.

— Ты думаешь, им было бы приятно видеть вас такими? — спросил Джек.

Стало тихо. И в этой тишине Хелен сказала удовлетворенно:

— Получили?.. Правильно… как тебя, Джек? Правильно, Джек. И не думай, что ты тут один такой. Я в рот не беру… — Кто-то хмыкнул, но еле слышно. — И Дик не пьет.

— Только ест, но много. И тощий почему-то, — констатировал тот, что с ожогом.

— Помалкивай, этнографическое недоразумение, — не отрываясь от колбасы, сказал Дик.

— А я выпью, — сказал Густав и опрокинул стакан, поданный обожженным, залпом.

— Ого, — заметил гитарист. — Наш брат. Славянин.

— Х-х… — Густав, зажмурясь, повел рукой над столом; Дик левой рукой убрал кувшин с траектории движения, а правой сунул в руку поляку кружок колбасы. — Ч-ч… эт?!.

— Самогон местный. — Сержант поморщился. — Дрянь. Но горит. Андрей у нас эксперт.

— Андрэ, — подал голос до сих пор молчавший смуглый, — спой. О них. — И он мотнул головой в сторону портретов, а сам уставился в стол.

Гитарист кивнул. Ударил по струнам не в лад, поморщился. Подобрал лады и…

…В лагере Джек часто слышал песни, которые пели сержанты-ветераны. Не имевшие автора, иногда не очень складные, они рассказывали о боях, дружбе, врагах, военном быте и многом другом, о чем еще полгода назад Джек знал только в очень романтизированном варианте…

Слышатся в песне отзвуки стали,

Вскинуты руки в римском салюте…

Чтоб ваши дети не голодали,

Чтоб ваши деды жили в уюте!..[14]

…Двое смотрели со снимков. Светловолосый парень постарше Джека, решительный и энергичный даже на фото. И — темноволосый мальчишка, улыбающийся во весь рот. Кнут и Радко.

«Они отрезали голову Радко», — вспомнил Джек слова гитариста. Посмотрел на снимок улыбающегося мальчика и невольно передернул плечами от внезапного нервного озноба. Отрезали… Почему-то слово «отрезали» казалось страшнее слова «отрубили», например. Жутко было представлять себе сказанное. И жуть усиливалась при виде снимка, на котором был живой мальчишка.

— Страшно?

Вопрос Дика застал Джека врасплох, и он уже хотел со всем возможным гонором бросить: «Да ну еще!» — как этого требовали правила хорошего тона… но вместо этого честно сказал:

— Страшно. Это Радко и Кнут?

— Они… Кнута срезал снайпер. Там… в холмах. А Радко подстрелили в головном дозоре. Пока мы подбежали…

— Значит, ему уже мертвому это… голову?

В словах Джека прозвучало такое откровенное облегчение, что Дик грустно улыбнулся:

— Мертвому. Радко через два месяца должно было исполниться шестнадцать, он документы подделал, когда сбежал из дому… Только они и живым головы отрезают. Привяжут крестом к кольям и — пилкой. — Он провел рукой по воздуху. — На себе не показывают такое… Так что сразу запомни: в плен сдаваться нельзя. Лучше самому… Я пару раз видел наших пленных… потом. И один раз слышал. Хорошо было слышно… — лицо Дика вздрогнуло. — Вас на охоту водили?

— Да, — кивнул Джек. Их в самом деле водили на охоту, заставляли убивать, потрошить, разделывать мутантов — крыс в основном. Под Лондоном, например, этого добра было все еще полно… Тех, кто не мог себя переломить, отчисляли молниеносно и молча.

— Вот и запомни: против нас звери. Только двуногие… Ладно, хватит об этом, еще сам насмотришься. Давай лучше я тебе наших по-тихому представлю… Сержант — наш командир Иоганн Херст, он из швейцарских гор, воюет уже давно. Девчонка, которая трезвая, — Елена Золотова, русская, казачка. Она капрал, заместитель командира отделения…

— Она?!

— Что, удивился? Правильно. Странно, но факт, так что зря этот поляк на нее так наезжал… Смуглый, который почти все время молчит, — мой помощник, Жозеф Вилье с Бельгийских островов. Они с Кнутом очень дружили… Та, которая раскисла совсем, — наш снайпер, литовка, Анна Гедрайте, девчонка Кнута. Этот кудрявый — Ласло Феркеши, венгр…

— А почему ты его назвал этнографическим недоразумением?

— Да потому, что венгры и до войны были этнографическим недоразумением, у них ни единого родственного народа в Европе… Ну вот, он пулеметчик «печенега».[15] Тебе с ним ходить и таскать сменный ствол и запаску.

Джек внимательно посмотрел на венгра. Мнение о нем у англичанина сложилось нейтральное. Обычный парень…

— Тот, с кем ты поцапался, Эрих Зильбер, он немец и плохо собой управляет, когда выпьет. Пулеметчик. И гитарист тоже пулеметчик, Андрей Устинов, он русский. Второй стрелок отделения, после Анны.

— А ты?

— Дик Мастерс из Новой Зеландии. Большой человек — гранатометчик. Глухарь.

— А, во-о-от ты откуда! — Джек улыбнулся. — А я-то про акцент думал… Ты рядовой?

— Капрал, — ответил Дик. — Я, Анна, Елена — капралы, Ласло, Эрих, Андрей — лансы. Рядовой только Жозеф… ну и вы теперь.[16]

— А ты давно воюешь?

— Почти год… Был в отпуске, это святое… Странно сейчас дома. — Дик коротким движением воткнул нож в доску стола. — Ты знаешь, наверное, нас тогда Австралия прикрыла, даже снега почти не было, и морозы так себе. Считай, дешево отделались… Приезжаешь, как с иной планеты! Все так… и не так. Я сам с фермы, Лайонхерт называется, мы сыр делаем — «Фэндэйл», знаменитый, может, ты ел даже… может, даже наш… Вот ходишь по городу — будто нигде никакой войны… и люди о чем-то странном говорят… Потом проходит, конечно, а сперва… — Он покрутил головой. — Иоганн — военный потомственный, Елена в станице работала, Жозеф — городская шпана, прямо скажем. Анна — спортсменка, биатлонистка, Ласло — прямо из школы, Эрих — боевик, Эндрю — тоже боевик, я вон — фермер… а думать тут начали одинаково… — Дик усмехнулся каким-то своим мыслям и вдруг спросил: — А ты кто?

— Ну… — Джек замялся. — Я тоже школьник. Из Донкастера. И… и все.

— Пока… Как думаешь, долго еще бандосов гонять будем?

— Наверное, недолго… — неуверенно отозвался Джек. — Ну, если в газетах…

— Пить-то не будешь? — Дик кивнул на стакан, стоявший перед англичанином.

Джек посмотрел на Густава. Поляк больше не пил, но стакан «коньяка три косточки» на него подействовал оглушающе. Он сидел с блаженной улыбкой и ощущал себя, кажется, на вершине блаженства.

— Беда с этими восточниками, — тихо сказал Дик. — Воюют хорошо. Но зашибают… — Он прикрыл глаза и покачал головой. — А по-моему, кончать с этим надо. Со спиртным. Вообще кончать.

— А ты что, не пьешь? Разве ром не выдают?

— Так это к кофе. Утром увидишь… Его почти все пьют… Так, значит, пить не будешь? Тогда ты лучше койку займи. Вон та свободна… и вон та. Завтра утром может времени не оказаться.

— А что?

— Да-а… Слухи ходят, что в холмы опять пойдем.

— Сразу? — вырвалось у Джека.

Дик мягко улыбнулся:

— А как же? Учебы тут не будет. Тут — война… Ну, хочешь — сиди, ешь, а хочешь — раскладывайся, хочешь — вообще спать ложись, тут просто.

С этим, судя по всему, тут и правда было просто. Не как в учебке, где Джек начисто отвык от мысли, что можно ложиться и вставать не по свистку и горну. И, поразмыслив, Джек решил-таки устроиться на своем новом месте. Фактически вот он — его дом. Эта мысль показалась чудной — блиндаж ничуть не напоминал его комнату.

Личных вещей у Джека практически не было. С девушкой он расплевался еще до того, как записался в Роты, так что особых напоминаний об Англии не осталось. Поразмыслив, он выбрал верхнюю койку: на втором ярусе он никогда не спал, и это показалось интересным.

Распихав на места вещи, оружие, снаряжение, англичанин стащил сапоги, разделся и запрыгнул наверх. Обратил внимание, что напротив укладывается на нижнюю та русская. Хелен, Елена? Кажется, так. Складывая куртку, она дружелюбно кивнула англичанину.

От белья и одеяла пахло стерильностью. Уже привычный запах, прочно ассоциирующийся с армией. Удобней устроившись щекой на подушке, Джек закрыл глаза и глубоко вздохнул, как бы примиряясь с тем, что теперь он часть этого всего, что вокруг.

Навалилась усталость — мягкая, плотная, словно вобравшая в себя весь длинный, полный впечатлений день. И уже сквозь наплывающий почти зримыми волнами сон он еще услышал, как за столом запели новую песню:

Тяжелым басом ревет фугас,

Растаял фонтан огня…

А Боб Кеннеди пустился в пляс:

«Какое мне дело до всех до вас,

А вам — до меня?!»

3

Пробуждение совершенно не напоминало пробуждение в учебном лагере. Никто не орал: «Р-рота-а… па-адъем!» — никто не гремел, не грохотал, не метался, натыкаясь на людей и оттаптывая ноги. Ну, во-первых, день начался с того, что кто-то настойчиво потряс Джека за плечо и он услышал негромкий голос:

— Англичанин. Джек. Поднимайся, поднимайся.

Он ошалело соскочил вниз, отбив пятки и едва не свалив будившего — это был Дик, уже одетый в форму. Обувавший внизу сапоги и одновременно пивший пиво из банки Эрих отшатнулся и весело, ничуть не похоже на себя вчерашнего, сказал:

— Вот так и гибнут в мирной обстановке. Прыгнет такой на шею — и кранты.

— Ты не болтай, а допивай, — приказал Иоганн, сидевший на столе. Он проверял дробовик — полуавтоматическую «сайгу» десятого калибра[17] с двадцатизарядным могучим барабаном. — Гоните девчонок из умывалки!

Вход в умывалку оказался в том же самом коридорчике. Там было два рожка и полочка, а вода стекала куда-то вниз. Джек страшно спешил, и Ласло, оказавшийся рядом, сказал:

— Не гони, что ты? Еще есть время.

Обнаружилось, что у него еще один ожог в четверть спины, а третий — снаружи на правом бедре. Джек не мог заставить себя сразу отвести взгляд от этих пятен, и Ласло спокойно пояснил:

— Фосфор. Попал под разрыв… Так ты у меня вторым номером?

— Наверное, — неуверенно сказал Джек. — Мы что, все-таки идем?

— Идем, весь наш взвод идет…

— …Магазины не снаряжены? — спросила русская новичков, ловко закрепляя на разгрузочном жилете открытую кобуру с пистолетом — 14-зарядным «браунингом хай пауэр» калибра 10 миллиметров. — Берите в ящике под столом, это дежурные… Жозеф, возьми упаковку к «двушке».[18]

Полное снаряжение Джек носил много раз. А уж оружие освоил — в том числе и это, русское, — еще до школы, что было в целом совершенно обычно для детей его времени даже в уже относительно «окультуренных» местностях. Но он все-таки очень удивился, увидев хорошо знакомый длиннолезвийный тесак — русский «бобр». Он-то считал эту штуку просто причудой командования лагеря для утяжеления снаряжения. Мало верилось, что сейчас пехотинцы ходят в рукопашную — не двадцать лет назад, в конце-то концов…

— Что смотришь, бери, — кивнул Дик, застегивая ремень. — Им можно дров нарубить, копать, тесать…

— …и драться, — с недоверчивой улыбкой сказал Джек. — У нас что, городская война кланов?

— К сожалению, придется им и драться, — не принял шутки Дик. — Иоганн, паек берем?

— На неделю, — коротко ответил сержант, закидывая дробовик за спину. — Капрал Золотова, раздать паек.

Коробки из серого прессованного картона были хорошо знакомы Джеку. Закрепив на рюкзаке сменный ствол к «печенегу» и перекинув на бедро запасную патронную коробку, англичанин поднялся на ноги, с удовлетворением ощутив, что нигде не тянет.

— Новогодние елочки, — буркнул Дик. — Лоун стар будет?

— А как же… Становись! — выпалил Иоганн.

Ласло быстро указал место справа от себя, рядом с Эриком, придерживавшим на бедре свой РПД.[19] Отделение подравнялось. Иоганн скользнул взглядом по лицам и кивнул:

— Так. Прыгнули.

Этот трюк новички знали, и ни единая деталь не брякнула, когда они сделали несколько прыжков на месте. Джек посмотрел вправо-влево, как всегда, не узнавая вроде бы знакомых людей в полном снаряжении. Роты снаряжались «с миру по нитке» обеими Империями, которые давали для них все самое лучшее — от человеческого материала до сапог особого образца. И солдат в полном снаряжении напоминал скорее боевую машину из фантастической книжки. Совсем недавно по экранам Земли «с шумом и громом» прошел фильм «Оруженосцы Справедливости», Джек его смотрел и, как и почти все его ровесники, попал под впечатление ленты сразу…

Война шла. И никто не знал, что войне не суждено будет кончиться, что она войдет в плоть и кровь этих ребят и никогда уже не оставит их в покое. А само слово «покой» превратится в проклятье, ругательство…

— …Отделение — смирно! Равнение — на середину! — резко рубил Иоганн. И, вскинув ладонь к каске, сделал шаг навстречу спускавшемуся в блиндаж офицеру в полевой форме.

Так Джек увидел впервые командира пятого штурмового взвода лейтенанта Фишера. И окаменел.

Наверное, лейтенант был молод. Даже скорее всего — молод, офицеры Рот чаще всего немногим старше солдат. Но сейчас невозможно было сказать точно, сколько ему лет. На фиолетово-буром лице, состоящем словно бы из узлов, видны три щели — серые глаза и безгубый рот, словно прорезанный лезвием.

Вскинув руку, Фишер сказал ровным, поставленным навсегда командирским голосом:

— Слава Солнцу… Вольно.

— Отделение — вольно! — Поворачиваясь, Иоганн бросил руку вниз, пошел за спиной лейтенанта, медленно шагавшего вдоль строя.

Перед Густавом Фишер остановился. Не поворачиваясь, спросил:

— Почему не по форме, сержант?

— Это новичок, товарищ лейтенант. Прибыл вместе с еще одним вчера вечером.

— Ясно. Прошу прощения, солдат. — Лейтенант сунул руку в нарукавный карман, достал что-то. — Представьтесь.

— Рядовой — гранатометчик Густав Дембовский, Русская Империя!

— Ну что же, Густав. Это, — он взялся за рукав с эмблемой, — славная эмблема наших войск, и носить ее — большая честь. Но есть еще и эмблема роты «Волгоград». Носи ее, помня о тех, кто погиб, не уронив славы роты.

Поляк оказался неожиданно сентиментальным. Обеими руками он поднес вещь, поданную лейтенантом, к губам.

— Клянусь.

Фишер пошел дальше. На миг замер перед Ласло, вроде бы сощурил глаза, они малость потеплели… Потом шагнул — и застыл перед Джеком, рассматривая его в упор. Жутковато, если честно, было смотреть на это почти нечеловеческое лицо. Джек подсознательно ждал запаха паленого мяса.

— Тоже новичок?

— Рядовой — второй номер «печенега» Джек Брейди, Англосаксонская Империя!

— М-м-м? Я тоже англосакс… Бери нашу эмблему, земляк. И носи с честью.

На руке лейтенанта — на безымянном пальце — Джек увидел тяжелый стальной перстень, рунированный лигатурой «сигел-этэль».[20] Фишер был хускерлом «Фирда» и, значит, совершенно точно — дворянином! А то, что он протягивал, оказалось треугольным черным шевроном с золотой фигурой — женщина рвалась вперед, воздевая над головой длинный прямой меч.

— Пришьешь на первом же привале, — тихо шепнул Ласло.

Фишер, между тем, закончив обход, кивнул швейцарцу:

— Командуйте, сержант, — и вышел из блиндажа.

— Построение снаружи — разойдись! — выкрикнул Иоганн, делая отмашку рукой к двери…

…Сейчас, днем, Джек мог оценить позиции. Плотность обороны десятой была невелика — два взвода на километр, но это вполне искупалось технической насыщенностью обороны, усиленной минными полями. Слева и справа от бетонированных траншей с ячейками для тяжелого оружия и дотами лежала санированная зона, выбитая до гладкости того же бетона и перерезанная ходами сообщения — от жилых блиндажей и складов к обороне. На плацу под алым флагом Рот стояло уже первое отделение. Настроение, кажется, у них было неплохое — Джек уловил «хвост» разговора:

— «…Открывай, говорить будем!» — «А вас там сколько?» — «Трое…» — «Вот и болтайте, вам что, троих мало?» — И хохот в десять глоток.

— Второе зенки протерло! — раздался боевой клич. Все разом повернулись к подходившим:

— Свинство это, ребята, водку жрать по-крысячьи…

— У них в рюкзаках пиво есть, это точно…

— Угу, а лагерем встанут отдельно, чтобы не делиться…

— Смотрите, смотрите, братцы, по-пол-нени-е!

— Ага, это они ночью атаку красных отбивали…

— А я слышал — просто фонариком светили, толчок искали…

— Кто бы это говорил! — спокойно, но с каким-то коварством ответил русский-гитарист. — Вовка, ты что, позабыл, как месяц назад всю ночь оборону в сортире держал? Бандосы когда вокруг ползали? Маленькие такие, серенькие… Ящерицы называются. А ты, Штефко? Кто мне сапоги облевал, когда дерьмо за кишки принял, не подумал, что они из разных мест вообще-то вываливаются?!

Хохот стал всеобщим. Под его прикрытием к строю присоединились 3-е ударное отделение и отделение огневой поддержки, на которые тут же тем не менее посыпались не всегда безобидные подначки. Джек старался запомнить товарищей по взводу, но новые лица путались, смешивались… Ничего, со временем впечатаются в память не хуже штампов на бланках… Переступив с ноги на ногу, англичанин спросил у Ласло:

— А где лейтенант так обгорел?

— Фосфор, — коротко ответил венгр.

А Эрих справа тихо добавил:

— Ласло его из-под разрыва и вытащил.

Венгр поморщился:

— Да ладно… Вечно ты, Эрих…

— Баф стик![21] — резкий, почти злой выкрик заставил всех вздрогнуть. Лейтенант, широко шагая, приближался к строю. На плече его качалась крупнокалиберная — 7-го охотничьего[22] — «сайга» с плоским магазином.

Темноволосый сержант из первого отделения четко скомандовал:

— Взвод — смирно! — отчеканив шаги навстречу командиру, отдал честь: — Товарищ лейтенант…

— Вольно.

— Взвод — вольно! — повернувшись, скомандовал сержант.

— В строй.

— Есть! — Сержант вернулся на место.

— Задача обычная, — лейтенант начал без предисловия, встал перед строем, передвинул «сайгу» на грудь и скрестил на ней руки в перчатках без пальцев и панцирных брассардах.[23] — Недельное патрулирование. Глубина — двадцать километров. Командирам отделений — последняя проверка готовности. — Словно бы потеряв интерес к происходящему, он вынул из РЖ[24] «уоки-токи»[25] и с кем-то связался.

— Третье ударное готово! — почти сразу крикнул огненно-рыжий крепыш, пробежав вдоль строя.

— У него всегда все готово, — буркнул Эрих.

Анна поддержала немца:

— Он своих погубит, этим кончится… Эй, ты снаряжение проверяешь или меня зажимаешь?

— Пытаюсь заставить тебя заткнуться, — тихо сказал Иоганн. — Не новичок, так чего каркаешь?

— Каркай не каркай…

— Первое отделение готово! — доложил темноволосый. Джек внутренне напрягся, но Иоганн совершенно невозмутимо, ничуть не увеличив темп, продолжал проверку. Фишер сам занялся «огневиками».

— Второе ударное готово! — отрапортовал Иоганн. И подмигнул своим. Фишер кивнул. Очевидно было, что вся эта процедура лишь проформа…

— По машинам! — выкрикнул лейтенант. Команда удивила, но, повернувшись, Джек увидел четыре «элефанта»,[26] подошедшие к блиндажам. — На броню!

— По машинам! На броню!

— По машинам! На броню!

— По машинам! На броню!

Дело было знакомым до мелочей. Сколько раз он вот так репетировал посадку-высадку на самом разном — от такой редкости-экзотики, как самолет, до легких джипов! Иоганн оседлал пушки. Елена и Анна устроились по обе стороны башни, подняв стволы к небу. Эрих и Андрей, повернув пулеметы влево-вправо, уселись на корме, остальные расположились по бортам.

— Мазл![27] — гаркнул Фишер с головной.

БМП, рявкая, качнулись синхронно на гусеницах, выбрасывая призрачные, быстро рассеивающиеся облака газа, пошли за головной с установленным интервалом.

Беспричинно хорошее настроение охватило Джека. Денек был хороший, не холодный, безветренный, нет-нет да и проглядывало в сплошном сизом пологе стремительно бегущих туч солнце — в вышине ветер не прекращался. На холмах зеленело — подсознательно привычная человеку зелень почти вытеснила вымороченную, противную рыжину мутировавших растений. Кругом были свои, и, кажется, у него уже появился по крайней мере один друг. Джек посмотрел в спину Дика, сидевшего впереди с «двушкой» на коленях, и новозеландец обернулся. Дружелюбно кивнул и улыбнулся, словно хотел спросить: «Что?» Джек улыбнулся в ответ и сказал:

— Вот мы едем… А снайперы? Те, что ночью?

— Днем они дальше в холмы уползают, — пояснил Дик. — Они не такие дураки, чтобы днем тут оставаться. У них есть мотоциклы, на каждом — водитель, пулеметчик и снайпер… А ночью возвращаются.

— А наши снайперы? Они тоже в холмы ползают?

— Больше лежат.

— А как же?.. — Джек указал на спину Анны.

— Она отделенный снайпер. А те — ротного подчинения, классом повыше.

— Лучше стреляют?

— Да нет, не в этом дело. Маскируются лучше, передвигаются… Их специально учат.

— Мы что же, будем за снайперами гоняться?

— Там всякого дерьма хватает… Смотри, пехотинцы из «Херлатинга»!

Навстречу шла колонна конфедеративных стрелков — так же обмундированных, только в беретах вместо шлем-касок и с тульскими «АКМ», а не с «АК-103». Весьма оскорбительные выкрики и жесты так и посыпались с обеих сторон:

— A-а, пехота драпает с фронта!

— По бабам — шагом марш!

— Мотопехота — потому что шагать неохота!

— Опять зайцев стрелять поперлись!

— Гусеницы не спустили?!

— Гусеницы мы подкачаем, а вот у вас каблуки поспускают — тогда как?!

Ну и всякое такое… Могло показаться, что пехотинцы и штурмовики готовы перервать друг другу глотки. На деле это были всего лишь шутки, пусть и не всегда безобидные.

— А чего мы молча-то?! — крикнул вдруг Иоганн, когда машины разминулись с колонной пехоты. — Андрей, ты голос потерял?! Найди!

— Ему комар в рот спикировал! — бросил Эрих. — Вот интересно: столько полезного передохло, а комары все пережили…

— Спой, только что-нибудь… — Жозеф повертел в воздухе ладонью.

Джек приготовился услышать что-нибудь вроде вчерашнего, но, к его удивлению, песня была совсем другой.

Так он понял, что здесь забывают о погибших, помянув их. И больше не вспоминают. Это коробило…

Лишь позднее он поймет: так делают, чтобы не разорвалось сердце…

Растет камыш среди реки —

Он зелен, прям и тонок.

Я в жизни лучшие деньки

Провел среди девчонок!..[28]

…Когда, со значением посматривая на краснеющих девушек, все хором закончили песню, Ласло выкрикнул:

— Эй, мы еще успеем спеть «Наши Боги»! Давай, Андрей!

— Послушай, — с непонятной улыбкой сказал Дик. — Ты ее скоро выучишь. На нескольких языках. И не только выучишь…

Он не договорил что-то — что-то очень важное.

Русский устроился удобнее, потом решительно перебрался на нос и встал там в рост, ловко держа равновесие и играя на гитаре. Так его было слышнее, и БМП перла вперед, словно украшенный странной носовой фигурой корабль, а Андрей пел — зло, ясно и громко:

Наши боги не распяты на кресте —

В их десницах сжаты молот и копье!

Мы идем по воскресающей Земле,

И девиз наш это — «Каждому свое»!

Не к лицу нам перед богом падать ниц,

Пустобрех для нас — религий проповедник,

Меч войны поет под крик зловещих птиц —

Между богом и людьми он наш посредник!

Мы несем на копьях ненависть и страх,

Мы забыли белый свет из Брейдаблика,

Блеском стали освещая путь во мрак,

Мы идем — дружина страшного блицкрига!..

В колонне тут и там подхватили — так же зло и в то же время весело:

Блеском стали освещая путь во мрак,

Мы идем — дружина страшного блицкрига!..

…Джек не сводил глаз с поющего Андрея. И чувствовал только одно: как напряглось все тело — в каком-то темном, страшном порыве. И вздрогнул, когда Дик вдруг громко сказал:

— Смотри! Вот они — холмы Крэйн!

4

Так Джек впервые увидел Крэйн. Десять тысяч квадратных километров холмов, названных в честь вождя переселенцев-англосаксов, прибывшего сюда, еще когда банды считали себя тут полновластными хозяевами.

Холмы шли гряда за грядой, одинаковые, как спины каких-то животных, безлесые, покатые. Кое-где белесо тускнели выходы камня. Примерно с середины холмов в низины спускались молодые рощицы, кое-где петляли речушки.

Холмы были красивы. Может быть, родившимся полвека назад они показались бы бедными и скучными, но Джек, не избалованный красотами природы, первым воспоминанием детства которого были заснеженные набережные, только-только начавшие расчищаться развалины и мертвые черные деревья, был восхищен. И вдруг — как варварский мазок кандинщины посреди великого полотна Мастера! — черные, выгоревшие коробки. Три… десять… пятнадцать… Джек сбился со счета. Вертолет, винтами вниз висящий на скалах. Еще один — лежащий в траншее, пропаханной своим собственным весом и скоростью при падении. Третий — переломленный пополам, как моделька, которые любит делать младший братишка Джека.

Не верилось, что тут могли быть бои. И все-таки они здесь были. Горелое железо говорило об этом красноречивее любых слов.

Фишер соскочил с головной машины, покачался на носках, осмотрелся. Джек напрягся, ожидая команды, но лейтенант, повернувшись корпусом, махнул рукой:

— Хватит броню греть. Слезайте.

— Ничего себе, — удивленно сказал Густав, спрыгивая.

Джек передвинул автомат под руку и огляделся. До первых холмов было метров пятьдесят, не больше, и позади ревели, удаляясь, движки БМП. В холмах им нечего делать.

Сорок человек остались на нейтральной полосе.

— Первое отделение — налево, второе — направо, расстояние обычное, — распорядился Фишер. Иоганн сказал:

— Товарищ лейтенант, у меня двое новичков…

— Выполняйте, Херст.

— Да, товарищ лейтенант. За мной, быстро. — Швейцарец добавил что-то по-своему и подбросил «сайгу» стволом на плечо.

Медленно приближаясь к холмам — наискось, — они прошли метров семьсот, не меньше. Иоганн остановился и буркнул:

— Может, он и прав. Учиться-то надо… Так. Джек, отдай ствол и цинк Ласло, пойдешь справа… слева с Андреем. Жозеф, отдай упаковку Дику, пойдешь справа с Эрихом. Хелен, вперед с Ласло. Темп ходьбы обычный. Разбежались. Чтоб нам провалиться.

— Чтоб нам провалиться.

— Чтоб провалиться.

— Чтоб провалиться.

— Пошли, Джек. — Русский указал стволом взятого наперевес пулемета на склон холма и зашагал первым.

— А зачем ствол отдавать? Я привык, не тяжело, — сказал Джек, догнав русского.

Тот ответил, не поворачиваясь:

— Если тебя убьют, то до ствола и цинка еще поди доберись. Кстати, он и слева тебя пустил потому, что с этой стороны наши за холмами идут. Ты не обижайся. — Он обернулся, и Джек пожал плечами: мол, за что? — А вот я страшно обижался, когда он меня вот так же ставил… Вот здесь и пойдем.

Джек посмотрел вверх. До гребня холма оставалось еще метра три некрутого подъема.

— А туда не поднимемся? С гребня видней…

— Видней, — кивнул Андрей. — Если бы то просто холмы… ну, как сопки у нас — так и пошли бы. А тут смотри — между сопками молодой лес.

— Ну и что? — не понял Джек.

— Ну и соображай. — Андрей приостановился, не опуская пулемета. — Допер?

— Допер — кивнул Джек. — Снизу, из рощ, нас на гребне будет видно, как терьера на снегу. А мы в рощах никого не увидим. А нас ведь за этим и послали…

— Подсекаешь. По-шли… А самое главное, Джек, запомни: в таких холмах не верят ушам. Если стреляют за спиной, значит, могут стрелять где угодно. Хоть под ногами.

С этого момента он умолк. Шагал впереди, метрах в десяти, и его спина — кстати, не такая уж широкая — была совершенно неподвижной. Он смотрел вниз, в распадок, где кипела неожиданно яркая в тусклом окружающем мире зелень переходящих одна в другую рощ.

Шли долго, не меньше часа, в полной тишине. Внизу, чуть позади, иногда взлетали птицы — там двигался головной дозор и основная часть отряда. Да и на противоположном холме, в сотне метров справа, иногда различалось движение — Эрик и Жозеф. Они двигались небыстро, равномерно, и на фоне склона холма были практически незаметны.

— Поглядывай на тот гребень, — бросил вдруг Андрей. Хотел еще что-то сказать и вдруг упал на колено. — Оппа! Прикрой.

Джек уже понял: сейчас его единственная задача — от и до выполнять все, что скажут. Упав на левое колено, он нацелил автомат на рощу внизу.

— Хорошо ходят, — сказал Андрей. — Иди посмотри. Стоянка. Как подошли — пес его… А вот как свалили — смотри. — И, отойдя чуть в сторону, достал «уоки-токи».

След мотоцикла на траве прочитывался легко. И направление его Джек мог определить. Ну и…

— Ну и что? — спросил он. — Это мотоцикл снайпера ждал?

— М… угу. — Андрей вертел в пальцах веточку.

— А нам-то что? — добивался Джек. — Умотали они, и…

— Выхлопным пахнет. Принюхайся.

Джек добросовестно понюхал:

— Н-не…

— Пахнет, пахнет. Все другие запахи этот забил… А вот веточка, которую махди грыз. Пахнет от нее гнилыми зубами. И влажная. От слюны. Полчаса назад они тут были… Палочку эту, — он подкинул веточку и бросил ее в сторону, — грыз махди лет двадцати пяти, безалаберный, но с хорошей реакцией. Ниже меня на голову.

Джек, слушавший все эти разглагольствования как откровение, грустно сказал:

— Так я никогда не смогу.

— Не сможешь, — неожиданно сказал Андрей. — Этому надо с детства… даже не учиться, просто жить среди этого. Я ведь родился знаешь где? На Дальнем Востоке. Знаешь, как наша деревня называется? Занадыровка. А стоит на сопке Амба над речушкой Каюк. Не шучу, честно! — Он засмеялся, но Джек не понял, в чем юмор. — Отец меня на охоту с шести лет брал… Дик — тот тоже умеет, но похуже меня. И все-таки многому можно научиться. И научишься. А пока пошли-ка дальше. Впереди бой.

— Бой? — Джек нахмурился.

— А как же… Днем они долго не ездят, боятся наших вертушек. Значит, заныкались неподалеку. А неподалеку — Файран. Деревушка такая… если это можно назвать деревушкой… Вот там они и есть. — Он сделал шаг и весело сказал: — Так и воюем. Теперь главное — не напороться.

Они зашагали дальше. Но теперь Джек шел, словно на пружинах. О том, что впереди бой, было сказано так буднично, так спокойно… И ничего не изменилось кругом. А что должно было измениться? Природе-то на людей наплевать, особенно после того, что они с нею сотворили в последние полвека. Люди могут резать и стрелять и друг друга, и кого угодно посреди вот таких холмов, в рощице, на берегу ручейка — и их крики, их боль, их кровь так и останутся их. Предельно чужими и холмам, и рощице, и ручейку…

— А остальные? — не выдержал Джек, поневоле рыская стволом по зелени внизу. — Остальные отделения?

— Файран на нашем пути, чуть вправо. Мы там и одни справимся. Махди там не больше полусотни.

Еще один урок. Соотношение 5:1 не в нашу пользу тут считается самое то для победы сил добра.

Джек поймал себя на том, что считает шаги. Это было глупо, он просто хотел чем-то занять мозг. «Тридцать шесть… тридцать семь… первая деревня в здешних местах, которую я увижу… сорок два… или сорок три?.. пусть сорок два… сорок семь… каким будет бой? Как я себя покажу? А Густав? А если меня убьют?.. Сорок девять… пятьдесят… Было много тех, кого убивали в первом бою…»

Усилием воли он заставил себя смотреть по сторонам. И увидел взлетевшую над рощей в паре сотен метров впереди стайку птиц.

— Эндрю. Птицы.

— Вижу, молодец. — Русский остановился. — Там кто-то тоже идет. Если человек стоит неподвижно, то птицы не беспокоятся так… Охотники или…

— Или? — Джек помимо воли облизнул губы, нервно поправил ремни шлема.

— …Или махди. Что все равно. Тут все — враги. Скверно… Ага!

«Ага» относилось к Эриху, который сигналил — вытянул руку с двумя разведенными пальцами, указывающими вперед и вниз. Потом махнул вперед, и Андрей заметно расслабился.

— Пошли.

— А эти? — Джек мотнул головой вниз.

— Их уже нет. Это был сигнал Анне. Теперь — все. Тихо. Чуть вниз.

Андрей двигался абсолютно бесшумно, и Джек старался ему подражать. Вроде бы получалось…

«Да когда же этот Файран?! Сколько можно так идти?! А мне страшно. Мне просто страшно, вот что все это такое… Раз мне страшно, значит, я трус? Страшно ли Андрею? Знает ли он, что мне страшно, что я трус?»

— Джек, — еле слышно, не останавливаясь и не поворачиваясь, сказал Андрей, — держись спокойно. За нами из кустов секут. Справа, двойная развилка, шиповник.

— Никого не вижу, — скосив глаза, ответил англичанин.

— Я тоже. Чую. Остановись и поправляй снарягу. Сосчитаешь до десяти — рви на кусты, он без оружия.

Удержав вопрос, Джек кивнул и, остановившись, сказал довольно громко:

— Иди, я догоню, — и начал возиться с клапанами подсумков на груди.

— Поскорей. — Андрей зашагал дальше, водя по сторонам стволом пулемета. Джек продолжал вертеть подсумки. И считал.

Неужели там правда кто-то есть?

А если не один?

Или один, но с оружием, и он, Джек, побежит прямо на выстрел?

Девять.

Десять.

Прыгнув в сторону и вперед, Джек метнулся к кустам, перехватив автомат для стрельбы. Он услышал, как захрустели кусты — кто-то бросился прочь. Джек прыгнул вперед, подобравшись в прыжке, прошиб кусты телом, приземлился с перекатом и увидел удаляющуюся спину в сине-зеленом драном халате, под которым отчетливо ходили лопатки.

Чувство, охватившее Джека при виде этой спины, трудно передать. Поднимая автомат, он поймал на мушку эту бегущую спину и уже зная, что очередь в три патрона, тренированно отсеченная на «двадцать два»,[29] раздробит позвоночник. Как на манекене-мишени…

Андрей появился перед бегущим так, словно вырос из-под земли. И встал, улыбаясь.

Человек в халате едва не врезался в него… но затормозил. Попятился, метнулся назад. И замер, увидев целящегося Джека.

Англичанин опустил автомат. Весь азарт пропал начисто. Это был мальчишка лет десяти-одиннадцати, чернокожий, замурзанный, с каким-то комом грязи вместо волос, в штанах, видневшихся из-под халата и не доходивших до щиколоток босых ног. Ребята из северных и западных графств Островов, в свое время поразившие Джека полупервобытным видом, по сравнению с этим… существом могли показаться принцами. Глаза черного мальчишки затравленно поблескивали.

— Тьфу ты, — раздосадованно сказал Джек и положил автомат стволом на плечо. Мальчишка метнулся влево. Джек — вправо. Мальчишка — вправо. Джек — влево и топнул ногой. — Ух!

Тот повернулся и сжался, увидев Андрея. Русский поднес к губам указательный палец, потом согнул ладонь приглашающим жестом.

Чернокожий подошел к русскому, и Джеку вдруг почудилось что-то знакомое… Ах да! Так к змее подходят разные там лягушки, как в фильмах на уроках биологии. Видно, что идти не хотят… и не могут не идти. Неужели тут так боятся белых?..

Джек моргнул. Произошло что-то… что-то странное. Чернокожий словно бы обнял Андрея за бедра… потом пополз вниз, запрокидывая голову, словно молящийся с картинки в исторической книжке, и руки соскользнули по ногам Андрея. Тот отступил, чуть толкнул ногой — и мальчишка тихо скорчился у сапог пулеметчика. Неподвижный. Мертвый.

Мертвый?!

Андрей спокойно вытирал о правое бедро нож — не стандартный, а короткий, широкий, с длинной, чуть изогнутой серо-желтой рукоятью. На зарезанного он не смотрел — ловко вдвинул нож куда-то справа под жилет, и тот исчез.

— Ты… зачем… — Джек ощущал только растерянность, больше ничего. — Эндрю… как это?..

— Погоди. — Русский достал «уоки-токи». — Иоганн, это я… Да. Тут махди прирезал… Да, с теми двумя был… Мелочь пузатая… Чего?! А, ну да… Понял, конец связи… Пошли, Джек. — Он опустил рацию в ее карман.

— Эндрю! — Джек, сжав кулаки, шагнул вперед. Наверное, лицо у него изменилось, потому что Андрей удивленно сказал:

— Ты чего?! Это же махденок!

— Это пацан! — Джек шагнул вперед снова.

— Не надо, — предупреждающе качнул головой Андрей. — Не сейчас.

Джек бросил взгляд на тело мальчишки, лежащее в траве. Удар был нанесен в печень впереди, под ребра, с поворотом. Джек качнул головой и процедил сквозь зубы:

— Ладно. Потом.

5

Файран Джек почувствовал по… запаху. И с гордостью подумал, что и он может нюхать. Хотя как все-таки Андрей унюхал того мальчишку, Джек понять не мог.

А Андрей снова шел впереди. Но сейчас, глядя ему в спину, Джек думал лишь о хладнокровно убитом местном пацане. Конечно, на войне убивают и режут, но… при чем тут этот бедняга?!

Внизу, в распадке между холмами и на их склонах, показались дома. Отсюда было еще не очень ясно, какие они, тем более что их закрывали довольно высокие кусты.

Андрей указывал вниз. Бросив туда взгляд, Джек увидел Иоганна: он стоял на опушке рощицы и крутил рукой над головой сигнал сбора.

Тормозя выставленной правой ногой, Джек заспешил за Андреем, тоже спускавшимся боком. Они успели к сержанту первыми, а Иоганн уже несколько раз развел руки в стороны, показывая: развернуться в цепь.

Ласло и Елена встретили остальных на опушке последней перед деревней рощицы. Метрах в двадцати, не больше, начинались первые дома, отделенные друг от друга глинобитными заборами, с плоскими крышами, прижатые к земле. В деревне было почти пусто. Три часа дня — война не война, все добывают хлеб насущный, или как там… Но возле второго дома сидел на скамейке часовой — темнокожий, но не негр, в каком-то дранье, но с автоматом на коленях. Он болтал с девушкой — она стояла рядом с высоким медным кувшином на голове. Второй часовой, моложе, прохаживался неподалеку, бросая на приятеля отчетливо завистливые взгляды.

С дерева мягко соскочил Жозеф. Надевая рюкзак, сказал:

— Во дворе — мотоциклы. Четырнадцать штук. Махди нет, окон во двор тоже.

— Спят, — усмехнулась Елена.

— Так. — Иоганн задумался на секунду. — Мы с Джеком снимаем часовых. Дик, Жозеф, Эрих, проберетесь во двор. Как только их командир выйдет на улицу — это моя забота, — ты, Дик, выстрелишь в дверь. Густав, Андрей, на параллельную улицу. Выстрелит Дик — Густав, стреляй в окно, там должны быть двое. Всех, кто будет выскакивать, убивать на месте. Анна, Ласло, Елена, останетесь здесь, следите за деревней. Заметите бегущих к нам — кого угодно, — убивайте. Все, пошли. Чтоб нам провалиться.

— Чтоб нам провалиться, — кивнула Елена…

…За сержантом Джек шел, ничего не спрашивая, хотя и не вполне понимал, как они будут снимать часовых, если те стоят на голой улице. А Иоганн вообще повел его на параллельную улицу, чуть впереди Густава и Андрея.

Под окнами проскакивали быстро, пригнувшись. Противоположная стена сияла беспощадной белизной — эти глинобитные заборы выглядели чужими, угрожающими… Низкие двери казались опасными, словно бы внимательно наблюдающими за белыми солдатами.

Скрип одной из дверей заставил Джека резко повернуться в ту сторону. Но Иоганн оказался быстрее: Джек лишь увидел, как наружу, задрав жидкую седую бороду, вываливается старик — в горле у того торчал нож, изо рта вместо вопля булькала кровь. Он свалился в пыль и несколько раз дернулся — от головы растеклась, потемнела и свернулась струйка.

— Третий дом. Здесь, — услышал Джек шепот. Иоганн, держа дробовик в правой, вдруг ловко подтянулся и распластался на верхнем краю стены. Джек, вжавшись спиной в белую глину забора, осматривал улицу, но видел только труп… да Густава с Андреем, в напряженных позах застывших по разным сторонам этой улицы через дом от него.

Перед лицом Джека появилась рука сержанта. Пошевелились пальцы, и англичанин, ухватившись за эту руку, приготовился карабкаться… и только теперь оценил, насколько на самом деле силен молодой швейцарец. Левой рукой он запросто затащил шестьдесят килограмм живого веса Джека и сорок — оружия и снаряжения — на стену. Под ним виднелось какое-то сооружение вроде колодца. Может, это и был колодец. Рядом с колодцем спал… Джек не знал такого зверя, он был похож на большую кошку яркой расцветки.

Иоганн показал рукой вниз и соскользнул во двор, нацелив автомат на дверь в дом. Джек соскочил тоже, прицелился в дверь на улицу.

Зверь поднял голову. Блеснули желтые круглые глаза — злые, внимательные и безжалостные. Как и большинство его соплеменников, Джек любил животных, особенно собак… но этот зверь походил на своих хозяев, он был так же зол и дик. И сейчас им двигал скорее страх, чем верность людям, — он увидел незнакомцев, испугался и решил их убить.

Одним движением зверь взметнулся — прыгнул вперед, на чужаков.

«Сванг!» — пропела рядом выхваченная сталь. Иоганн метнулся навстречу жуткому прыжку зверя, и Джек увидел, даже не успев удивиться, как левая рука швейцарца в полете поймала животное за шерсть под челюстью, а правая…

…Зверь мягко рухнул в пыль. Швейцарец, нагнувшись, вытер о мгновенно потускневшую шерсть длинный нож с плавно выгнутым клинком, обух которого был зазубрен. А левой рукой показал на стену.

Тень падала во двор — это Джек определил сразу. Но Иоганн все равно не полез вверх с ходу. Он на палец приоткрыл калитку и, указав Джеку на сидевшего на лавке, ткнул себя кулаком в челюсть. Показал на второго часового, мочившегося у другой стены, чиркнул пальцем по шее и ткнул в себя.

Джек кивнул. Иоганн, чуть прищурившись, улыбнулся и, достав из кармашка на РЖ, растянул за рукоятки «пилу Джигли». Теоретически Джек знал, как пользоваться этой штукой по обоим ее назначениям,[30] не раз держал в руках, но… но впервые кто-то при нем собирался пустить этот инструмент в ход реально.

Подтянувшись, оба бойца легко перенесли себя на стену. Джек на четвереньках перебрался к первому часовому, все еще болтавшему с девкой. Иоганн, лежа на стене, ждал своего — застегивая штаны, тот как раз шел через улицу, продолжать обход.

Действовать надо было одновременно. «Девчонка», — успел подумать Джек. И увидел, как метнулись руки Иоганна…

Действовать дальше Джеку позволил наработанный в лагере навык. Мозг его был парализован ужасом происходящего — действовали руки.

Часового, пойманного Иоганном, хватило лишь на то, чтобы поднять руки к горлу. Глаза его выкатились из орбит, рот раскрылся, но вместо слов полилась толчками кровь; секундой раньше кровь забила сквозь пальцы. Часовой рухнул наземь, голова его отвалилась вбок. Кровь из раны хлестала фонтаном.

Захватив шею часового ремнем автомата, Джек вздернул его на стену, с омерзением ощущая, как бьется — совершенно не по-человечески — на ремне тело. Махди цеплялся пальцами за ремень и тихо хрипел, темное лицо полиловело. «Хватит, — понял Джек. А потом обожгла другая мысль: — Девчонка!»

Спрыгнув со стены, он подхватил слабо хрипящего бандоса. А девчонка… лежала в нескольких шагах у ног Дика. Напротив стоял Эрих, зорко оглядывая улицу. Дальше — Жозеф.

— Забыл про нее… — шевельнул губами Джек, стараясь не глядеть на скаутский нож, который вытирал новозеландец — тот самый, которым он вчера резал колбасу. Дик улыбнулся, кивнул, поднес палец к губам.

Иоганн указал рукой на забор и встал к нему спиной, сцепив ладони в замок на уровне пояса. Эрих, Дик и Жозеф ловко последовали во двор — замок, плечо, стена, прыжок…

— Зачем тебе их командир? — прошептал Джек, стоя у стены с автоматом наперевес.

— Поговорить, — сквозь зубы сказал швейцарец. — А ты молодец… — Он ловко набросил на запястья и щиколотки придушенного пленного глухие петли, затянул их. — Ну-ка, открывай глаза… — Плеснув в ладонь воды из фляжки, Иоганн вылил ее в лицо бандита. Тот заморгал, открыл глаза с невероятным усилием, дернулся потереть горло и застыл. — Не дергайся. И не кричи, а слушай… — Иоганн перешел на лингва-франка, возникший среди остатков местного населения в последние 20–30 лет синтетический язык; в лагерях его учили в достаточном объеме, он был прост, как и говорившие на нем существа, по крайней мере в массе своей. — Я могу тебе заклеить рот и обрезать уши, нос, вынуть глаза — тихонько, не спеша. Нравится? Вижу, что не нравится. Тогда я сейчас развяжу тебе руки, ноги — и ты позовешь командира. Из дома. Без шуток. Если сделаешь, как я сказал, я тебя отпущу. Согласен?

Черные глаза бандита бегали по бесстрастному лицу швейцарца. Потом задержались на нарукавном знаке Рот — и лицо помертвело. Но он все еще молчал.

— У меня нет времени ждать. — Иоганн решительным будничным движением задрал вверх подол накидки бандита. — Яйца у тебя лишние, я так решил.

— Я скажу… позову! — вырвалось у того.

— Давай. — Ловко освободив пленного от петель, Иоганн поднял его за шиворот и толкнул к двери в заборе, держа дробовик у его позвоночника. — И чтобы он вышел. Иначе — сам понимаешь. Я расстроюсь.

— Понимаю, — закивал бандит. Он часто моргал. — А вы… отпустите?

— Тут же. Джек…

Джек уткнул свой автомат в поясницу бандита и встал сбоку от двери. Иоганн занял место с другой стороны.

— Зови… — шевельнул губами Иоганн.

— Эмир, господин эмир! — громко позвал бандит. — К вам гонец, господин эмир!

Что происходило во дворе — Джек не видел. Зато было слышно, как идущий по двору что-то бормочет… Джек сдвинул пленного в сторону.

— Какой гонец? — Над его плечом англичанин увидел узкое смуглое лицо с усиками и татуировкой на лбу, расширившиеся глаза.

Кулак Иоганна молотом ударил командира в затылок, а правой рукой швейцарец буквально метнул часового внутрь, во двор:

— Иди, отпускаю! Джек, внимание!

Взрыв! Второй, над забором поднялся огненный столб — это Густав выстрелил из «ропика». Иоганн, пинком распахнув, а точнее, снеся с петель дверь, держа дробовик в высоко поднятых руках, ударил внутрь почти очередью.

— Джек, вперед!

Англичанин проскочил под локтем швейцарца, согнувшись вдвое. Во дворе не было ничего, кроме локального ада. Дом исчез, на его месте пылали черно-рыжим огнем развалины. Неподалеку от огня лежал уже неопознаваемый горящий труп.

— Хватит, сержант! — крикнул Дик, поднимаясь из-за мотоциклов. — Тут никого нет! — И добавил с ухмылкой: — Живого. Мы не в счет.

— Там же было не меньше сорока… — неверяще сказал Джек, медленно опуская автомат, из которого так и не выстрелил.

— Судя по мотоциклам, больше, — обыденно ответил Эрих. И заорал: — Андрей! Густав!

Они как раз перелезали через стену. Русский, оседлав верх, недовольно буркнул:

— Ты громче ори, а то больше никто не услышит. Фриц чертов.

Эрих заржал. Джек выдохнул, разглядывая пожарище, где не было и намека на тела:

— Нет, ну как же это…

— Да вот так. — Дик поставил на землю «двушку». — Сперва моя осколочная, потом термобарик…

Подошел Иоганн.

— Хелен докладывает, что по деревне — никакого опасного движения. Они сюда идут… Так, я займусь пленным. Эрих, помоги мне. Андрей, Джек, сходите за кипятком для кофе, пусть где-нибудь вскипятят… Остальные — обработайте мотоциклы.

— Стартер на бак? — широко улыбнулся молчаливый Жозеф.

— Угу. — Иоганн приподнял угол рта. — Все, разбежались.

— Пошли. — Андрей махнул рукой…

…Они вышли на пустую улицу, где не было никого, кроме связанного командира бандитов, еще не пришедшего в себя. Только трупы… Андрей махнул рукой Елене, Ласло и Анне, появившимся у леса, и зашагал вперед, без особого интереса посматривая по сторонам. Иногда поскрипывали двери или оконные ставни. Оттуда следили за солдатами, но никаких действий не предпринимали.

— Сюда. — Андрей свернул налево, на еще одну улицу. И повернулся к Джеку лицом. — Кажется… ты хотел мне бить морду?

— Зачем ты убил мальчишку? — хмуро спросил Джек. Драться ему уже не хотелось. За последние четверть часа он успел посмотреть такие «интересные вещи», что практически и забыл, что и как там было с тем пацаном.

— Ну так морду бить не будешь? — спокойно спросил Андрей. — Тогда слушай меня, зелень. — Джек напрягся, услышав это обидное слово. — Здесь, — он обвел рукой дома вокруг, — друзей нет. И вообще людей нет. Так уж получилось. Исторически сложилось. He-ту. А оставить перед налетом в живых того, кто нас видел, — значит рисковать всей операцией и головами друзей. И твоей, кстати, тоже, Джек. Ну что? — Андрей положил руку на плечо англичанина и чуть качнул. — Замяли эту тему?

— Замяли, — почти с облегчением сказал тот. И спросил, радуясь возможности поскорей сменить тему: — Слушай, Эндрю, как ты его заметил?

— Я же сказал — унюхал.

— Да ладно тебе.

— Серьезно. Я с пятидесяти шагов могу по запаху отличить махди от нашего. Во влажную погоду — даже больше.

— А в чем разница-то?! — добивался Джек.

— Они воняют, как звери. Даже если год не мыться — запах все равно будет как от грязного человека. А от них — другой.

— Это ты тоже на охоте научился?

— Там… Слушай, — вдруг спросил русский, — а кем ты быть хотел?

Джек удивился и задумался:

— Не знаю… Я только школу окончил… Вообще-то мне многое интересно. А ты школу успел окончить?

— Девять классов, — ответил Андрей. — У нас школа была в пяти километрах от моего дома.

— Автобус собирал? — уточнил Джек. — На автобусе ездить муторно, к нам тоже приезжали с ферм…

Андрей засмеялся:

— Ага, автобус. «Мерин» дяди Сергея, да и то не всякий раз. А так пешком.

— Ого. Каждый день?

— Почти… А отец у меня тигролов был, — с легкой хвастливой ноткой сказал Андрей.

— Убивал тигров? — уточнил Джек. Тигров он видел только на картинках и в кино, но знал, что на Дальнем Востоке их за Безвременье расплодилось огромное количество.

— Зачем? Живьем ловил…

— Ничего себе… А почему ты сказал «был»?

— Потому что пропал без вести. Понял? — в голосе Андрея Джеку почудилась враждебность, и он слегка растерянно сказал:

— Понял…

Андрей тряхнул головой, снял шлем. Его лицо потемнело:

— Не сердись, я так… Банда пришла с юга… китаезы… Отец нас — маму, меня, младших сестричек — зашвырнул в машину, водиле крикнул: «Газуй!» — и пошел с мужиками… Помню: машина уже мчится, а я стою у заднего борта… отец идет, не оборачивается… Спина в охотничьей куртке и СКС над плечом, старый, еще прадеда, до Безвременья сделан… — Он провел рукой по глазам. — Ну, мы потом вернулись. Дом цел, даже замок висит, мама повесила зачем-то. А отца нет… нет… Кто с ним вместе дрался — говорят: во время схватки ночью пропал. И все. — Андрей отвернулся. Помолчал и заговорил как-то глухо, невыразительно: — Я подождал, когда шестнадцать исполнится, маме сказал: «Не отпустишь — к нашим уйду, в Монголию, к казакам прибьюсь, ты и знать не будешь. Отпусти». Я бы, конечно, в нашу армию пошел, но туда вакансий не было как раз. А ждать я не мог… У тебя кто воюет где?

— Нет. — Джек пожал плечами. — Братишка младше меня. А отец был механиком на вертушках, но давно, я еще малышом был совсем. А сейчас инженер в «Эмпайр Эруэйз»…[31] Ну мы кипяток-то где брать будем?

— Да хоть вон там. — Андрей показал через небольшую центральную площадь. — Пошли. На крыши посматривай…

Эти слова напомнили Джеку, что идет война…

…Дверь оказалась заперта.

— Пойдем в соседний? — кивнул в ту сторону Джек.

Андрей пожал плечами:

— Да на хрена? Раз уж я решил взять здесь… — Он вдруг ударил каблуком сапога в середину двери между петлями. Занимавшийся четыре года ланкаширским боксом[32] Джек вполне оценил удар. Дверь не открылась и даже не упала — ее вынесло внутрь в вертикальном положении, и лишь на полпути к дому она, словно задумавшись, остановилась и рухнула в пыль с легким хлопком.

— Это ерунда, — поделился наблюдениями Андрей. — Попроси как-нибудь рассказать Иоганна, как он в прошлом году со столбами воевал… Хозяева, вашу мать! — Андрей вежливо постучал в дверь кулаком. — Да вы открывайте, открывайте, хрящееды. Если не откроете, я же эту вашу плетенку в соседний конец халупы отправлю, еще зашибет кого…

Дверь бесшумно распахнулась. На пороге стоял седой патлатый негр в сером халате. Черные глаза на коричневом морщинистом лице смотрели безучастно, равнодушно; он словно и не видел двоих белых солдат, стоящих на пороге его жилища. В полутьме комнатки виднелись сбившиеся в кучу за низеньким большущим столом детеныши — штук пять.

— Ну-ка. — Андрей отодвинул стволом старика, вошел. — Смотри, плов. С чем? — Он пересек комнату, брезгливо опрокинул черный засаленный и закопченный котел. — Ясно, с чем…

— Нас с водой ждут… — Джека снова немного покоробило поведение русского, но тут до него дошло: — С чем?! В смысле?!

— Кого-нибудь из соседнего селения жрут, — равнодушно отозвался Андрей. — Они тут людоеды все. Вернее, каннибалы, люди им нечасто попадаются последнее время.

С улицы, издалека, донесся страшный, безумный крик. Он звучал все выше и выше, никак не мог умолкнуть… Потом оборвался наконец, резко, словно кричащему заткнули рот.

— Ты прав, Иоганн напоминает, — засмеялся Андрей. — Ну, ты, сволочь старая, — непринужденно обратился он к старику, — воды согрей, быстро. Вон в том кувшине. Живей! — Он передвинул под руку пулемет.

Старик наклонил голову. Шаркая ногами, подошел к висящему около двери большому медному кувшину с высоким узким горлом, украшенному чеканкой. Снял его и начал медленно спускаться во двор.

Джек встал в дверях, опираясь плечом на косяк. Андрей присел на корточки, уперев пулемет прикладом в землю между ног. Наблюдая за тем, как старик открывает деревянную крышку колодца, спросил:

— Старшие твои где? Где сыновья, морда?

— В поле, — глухо ответил старик. Казалось, его голос с годами высох вместе с его телом.

— Слышишь, Джек? В по-оле. Они мирные поселяне. Они честно выращивают свое долбаное просо, а поскольку бараны у них подохли в зиму, то они с просом точат ближних своих. И дальних… Кстати, дом-то на окраине мы сожгли, морда. Слышишь? Ни хрена не осталось. Прощелкали ваши клювиком.

Спина старика — он как раз ставил кувшин куда-то в сооружение, которое Джек опять-таки принял за второй колодец, — окаменела. Руки упали. Он медленно повернулся, и Джек вздрогнул — лицо старика было страшным. Он шагнул к белым солдатам, худые руки вскинулись, выметываясь из отрепьев, беззубый рот распахнулся, как черная щель, — у Джека мороз пробежал по коже…

— Убийцы! — послышался хрип из этой щели. — Дети, о-о-о, дети… Убийцы! Чтоб вам увидеть, как горит ваш дом! Чтоб вам увидеть, как умирают без времени ваши отцы и матери! Чтоб еда не держалась в ваших руках, чтоб вода уходила от ваших губ, убийцы…

Он шептал это и шел, как слепой, не опуская рук. Англичанин оттолкнулся от косяка, ощущая приступ ужаса, настолько все было дико, страшно, как-то бездонно…

Андрей не вставал, поглядывал на старика снизу вверх. Потом вскочил сразу, разводя ладони движением плывущего брассом человека. Протянутые руки старого каннибала оказались отброшены в стороны. Почти в ту же секунду правая нога Андрея, метнувшись вперед-вверх, ударила старика под челюсть.

Легкое тело, отлетев по дуге, упало у этого толи-колодца. И осталось лежать…

— Не люблю таких. — Андрей поднял пулемет. — А про выкидышей его старших нам давно известно… Пошли… Погоди, тряпку дай какую-нибудь, кувшин, наверное, еще горячий…

— Ты возьмешь кувшин?! — с трудом сказал Джек.

— Кипяток-то нужен, — невозмутимо сказал Андрей, направляясь к «колодцу». — Ну ты тряпку-то дай.

Джек повернулся к дому. Действительно, нужна тряпка. Нужно взять кувшин с кипятком…

Мальчишка лет восьми держал большой револьвер обеими руками. Ствол — черная точка. И две черные точки глаз, как пулями, заряженные бессмысленностью, страхом, злобой, ненавистью.

Резкий, отрывистый грохот ударил в стены дворика тяжелым молотом. Джек услышал плачущий свист над ухом, потом вскрик Андрея.

Револьвер — самовзвод. Мальчишка с усилием жал на спуск, ствол от напряжения чуть опустился. И Джек осознал, что можно умереть от дурацкой пули на идиотском чужом дворе. Не в бою, а так, как умер только что Андрей…

Автомат от бока рявкнул коротко, сухо, словно вставляя разгневанную реплику в разговор, не пришедшийся по душе. С такого расстояния промахнуться невозможно. Полторы тонны удара, впечатывающиеся в легкое тело со скоростью 800 метров с секунду, швырнули мальчишку обратно в хижину. Револьвер выстрелил в небо.

Джек повернулся. Андрей стоял, опираясь рукой о забор. Жилет сзади дымился.

— Вот так у нас и погибают, — улыбнулся он. — Хорошо, что не карабин… Ты чего не стрелял-то сразу?

— Живой, — облегченно улыбнулся Джек. — Ты живой…

Он и в самом деле не ощущал ничего, кроме радости — от того, что Андрей жив.

6

Густаву было интересно ходить по деревне. Он не ожидал, что Иоганн это разрешит, но швейцарец, занятый пленным, махнул рукой. И послал с поляком Жозефа.

Компания, конечно, не ахти. Жозеф казался поляку мрачным и неразговорчивым, хотя Густав представлял себе французов не такими. Ни одного француза Густав раньше никогда не видел, но в кое-каких читаных старых книгах они были шумными, активно жестикулирующими, веселыми. Правда, этот вообще-то не француз… бельгиец. И, хотя и был смуглый и темноволосый, как те же французы по представлению Густава, шумным не казался — шагал себе впереди, а потом вдруг спросил Густава, с интересом смотревшего по сторонам:

— Ты случайно не протестант?

Вопрос был странный, Густав даже не сразу вспомнил, что это такое. А когда вспомнил, уставился на Жозефа удивленно и даже не ответил: какие еще протестанты-православные-лютеране в наше время?!

— Ясно. — Жозеф вздохнул и серьезно посмотрел на поляка. По-английски он говорил примерно так же, как и поляк, разговаривать было достаточно легко. Потом достал из-под РЖ и куртки старинный крестик и поцеловал его. — Понимаешь, я протестант. Я хотел бы исповедоваться, а священников тут нет… Если бы ты был протестант, я бы мог тебе исповедоваться как брату по вере…

— А что, больше христиан нет? — поинтересовался Густав, почему-то смущенный словами бельгийца.

Жозеф вздохнул:

— Нет, откуда… Я вообще на всю роту один христианин. Нет, не смеется никто, но не понимают. А я верю, с детства научили…

— А я себе бельгийцев не такими представлял, — вырвалось у Густава.

Жозеф покачал головой:

— Да я и не бельгиец даже, я валлон.[33]

— А, — понимающе сказал Густав. Про валлонов он вообще ничего не слышал. — Послушай, ну в чем тебе исповедоваться? Нет, ты не думай, я и не спрашиваю…

Жозеф поправил патронташ с гранатами к подствольнику. Вновь посмотрел на поляка — внимательно, долго…

Человек — странное существо. Нередко люди откровенничают в дороге с совершенно незнакомыми, зная, что никогда больше их не увидят, рассказывают им о том, о чем никогда не рассказали бы и иным хорошим знакомым. Наверное, то же произошло с юным валлоном. Смуглое лицо стало задумчивым. И Жозеф явно пришел к выводу, что «свежий» человек может понять его лучше, чем старые друзья:

— Знаешь, я верю, что мы здесь сражаемся против нечисти за веру Христову. Ну, как в Крестовых походах в давние времена… И я не знаю, могу ли я… имею ли право… Понимаешь, я торговал краденым. У нас в Шарлеруа до сих пор не везде порядок, за процент с продаж устраивал встречи, помогал сбывать разное, когда был мельче — лазил по форточкам… Знаешь, я понимал, это скверно, мерзко, но — деньги, деньги… Помню, как у меня несколько раз по-настоящему валялись в ногах, у мальчишки, чтобы помог что-то вернуть или достать… А ведь среди моих предков были графы Шарлеруа, де ла Вильеры! — Жозеф вздернул голову. — Война не кончается, а я толкал краденое… Люди шли воевать, люди приходили с войны… или их привозили… клиентов потихоньку становилось меньше, наказывать стали строже, стали вешать… Но я не завязывал. Босс платил мне хорошо, у меня было чутье и на облавы, и на подсадных… Мне должно было исполниться шестнадцать. Я еле-еле ушел в тот день. В меня стреляли. Каски.[34] Не наши, местные. Я спрятался в церкви. Было холодно, шел дождь со снегом, у нас такое часто даже летом… выл ветер… Я уснул, пригревшись, на скамье… Когда я открыл глаза, — взгляд Жозефа стал испуганно-изумленным; он снова живо переживал то воспоминание как реальность, зрачки расширились, — рядом со мной на скамье сидел граф Готье де ла Вильер, сподвижник и лучший меч Готфрида Бульонского…[35] Я понимаю, — Жозеф неловко улыбнулся, — это было от нервов, усталости и страха. Но я так ясно его видел — низко надвинутый кольчужный капюшон, кольчужные перчатки на крестовине обнаженного меча, серебристый блеск лезвия. И чувствовал запахи — мокрого железа, мокрого сукна, мокрой кожи… словно он тоже вошел с улицы. Он смотрел на меня грустно и устало. А потом сказал: «Жозеф, зачем ты губишь свою душу и души своих братьев во Христе? Ты сын воинов, в тебе наша кровь. Ты должен искупить сделанное». Я проснулся. Той ночью я из дома вывез кучу краденого барахла-передержки и свалил его у дверей участка. Подделал подписи отца, матери и пошел в пункт вербовки. Теперь воюю. Но я думаю: а имею ли я право, я, торговец краденым и вор, стоять в одних рядах с теми, кто не веруют в Господа, но чище меня в душе и мыслях своих? Вот… — Он провел ладонью по автомату. — Я рассказал…

Густав удивленно молчал. Что, собственно, он мог сказать? Он был сыном кустаря-рабочего, который родился до Безвременья, но почти не помнил того мира, и обычной польской женщины, замотанной жизненными неурядицами и запоями мужа. Роты были нужны ему скорей просто как возможность вырваться из Радома, где неизвестно чего ждать и неизвестно на что надеяться… Густав никогда не воровал, вообще не делал ничего особо противозаконного — крепкий, здоровый славянский парнишка с дремлющими хорошими задатками… Что он мог сказать?

Да, похоже, Жозеф и не ждал ответа.

Какие-то отрывки из скудного школьного курса истории тем не менее мелькнули в голове поляка.

— Ну… э… если я правильно помню, — медленно произнес он, — этот… папа римский, призывая к Первому крестовому походу, сказал, что тем, кто примет в нем участие, будут отпущены все грехи. Я не очень понимаю, как это — отпускать грехи. Но… твой предок — он вроде бы намекнул тебе, что война отпустит и твои грехи. То, что ты делал, это гадость, конечно. Но ты с этим ведь покончил и сражаешься за будущее. Так ведь?

— Да. — Жозеф осенил себя крестом и добавил с почти неуместным в устах юноши этого времени пылом: — Даст бог, это так, я верю в это… Спасибо, Густав.

Поляк смутился, сам не понимая почему. Насвистывая, чтобы скрыть смущение, он огляделся… и заметил в конце улицы, чуть сбоку, угол какого-то здания, не похожего на жилой дом.

— А там что? — спросил он с интересом.

Жозеф, размышлявший о чем-то своем, повернулся и удивленно сказал:

— Н-не знаю. Мы тут были три недели назад, ничего там такого не торчало… — Он достал «уоки-токи». — Иоганн, это Жозеф… Да нет, ничего. Тут какой-то дом, раньше не было его. Мы посмотрим… Нет, зачем? Тут тихо, справимся… Конечно. Андрэ и Джек не вернулись?.. Точно, за смертью. — Он посмеялся. — Да, есть вещи, которыми даже черт не шутит… Ладно, мы быстро. — Он убрал рацию и спросил: — Ну что, посмотрим?

— Пошли. — «Ропик» Густав оставил на стоянке и сейчас перекинул в руки автомат.

Стояла страшная тишина. Поляк ощущал, что из-за щелястых перекошенных ставен в них буквально врезаются враждебные, даже… даже не вполне человеческие взгляды. Стоило большого труда не оборачиваться…

Здание, словно живое, выпрыгнуло из-за последней хижины. Видно было, что его поставили недавно, и выглядело оно странно. Треугольное в плане, повернутое основанием к деревне, оно было увенчано пирамидальной крышей, которую поддерживали за углы фасада две странные, отталкивающе уродливые фигуры, вырезанные из дерева. Пузатые уродцы, одетые в набедренные повязки, каких тут уже лет сорок никто не носил, широко раздвинув короткие кривые ножки, расставленными руками подпирали крышу. Большие лопоухие головы с выкаченными глазами и высунутыми до подбородка языками венчали четырехзубцовые короны, каждый зубец украшал человеческий череп. Деревянные тела идолов тут и там пятнали алые потеки краски — казалось, по ним течет кровь.

— Что это? — растерянно спросил Густав.

Жозеф ответило мрачно и зло:

— Это ничего такого, вот что это такое. Это Ала Шамзи, Голый Бог. Его храм… а, черт, какой храм — скотовище! Мерзкий культ, ну, понимаешь, типичный для Безвременья… Вот ведь три недели тут этого дерьма не было! — Он сплюнул.

— Войдем? — кивнул на храм Густав.

— Да, надо проверить, что в этом гнезде, — сузив глаза, процедил Жозеф. — Пошли. — Он взял автомат наперевес.

Двери не были заперты. Жозеф взял их на прицел, стоя чуть сбоку. Густав, пригнувшись, пнул в стык — двери с треском ударились внутри о стены.

Треугольное помещение было пустынно, как ночная крыша. Вершину треугольника занимал грубый каменный алтарь, покрытый потеками. На нем, в самом центре, лежал длинный серповидный нож из зеленого камня. Весь пол — в таких же бурых потеках, кое-где уже слившихся в сплошной слой, словно кто-то долго, густо и упорно махал в помещении малярной кистью.

— Это и правда мерзкий культ. — Жозеф перекрестился, гладя по сторонам. — И довольно старый. Дик говорил, что Ала Шамзи принесли в жертву множество людей даже в Европе, там, где жили толеры.[36] Вскоре после начала Безвременья.

— Жутко здесь, — тихо ответил Густав.

— Слушай, что это?

Голос валлона был напряженным и вибрирующим, как туго натянутая струна. Жозеф походил на гончую собаку, чего-то испугавшуюся. Густав прислушался.

Странный сухой шорох, казалось, исходил отовсюду. Как будто стоишь в центре жухлого леса… только не ветер дует, а листья сами по себе шуршат, таинственно и зло…

— Это там. — Жозеф облизнул губы.

— Где? — нервно спросил Густав.

— Там, — еще тише сказал Жозеф и указал глазами, — наверху…

— А что это?

— Не знаю… Я никогда не был внутри этих помоек.

Шорох усиливался. Может быть, это лишь казалось в сплошной густой тишине. Но нет, он становился похожим на гром листовой жести. Густав понял, что если сейчас не найдет в себе силы посмотреть вверх, то бросится бежать прочь из этого здания, из этой сухой, шуршащей тишины, похожей на ночной кошмар.

— Х-х-ха-а… — услышал он полузадушенный выдох Жозефа. Валлон смотрел вверх, и страх в его глазах медленно уступал место гневу.

И поляк вскинул голову…

…Сперва ему показалось, что под крышей — рядами к ее острой части, к верху пирамиды — висят какие-то серо-бурые комбинезоны вперемежку с… тыквами, что ли? И лишь через секунду он понял, что это. И откуда эти потеки на полу…

Жозеф начал ругаться. Он говорил по-своему, но было ясно, что это именно ругательства. Густав смотрел и не мог понять, как такое может быть и почему это существует. Почему-то вспомнились улицы Радома и звонок трамвая, проносящегося сквозь только-только начавшие возрождаться яблоневые сады на окраинах. Польша…

А потом он увидел голые, изглоданные жадным огнем ветви яблонь. Раскачивались страшные комбинезоны, и сухой, бездушный шорох слышался со всех сторон, нарастал и заполнял весь мир, как сыпучий мелкий песок, в котором можно утонуть, задохнуться…

Снятая кожа. Отрубленные головы. Дар Голому Богу. И… там же… чьи?.. Это — дети?!.

— Голова Радко! — вдруг вскрикнул смотревший в другой угол Жозеф. И подпрыгнул. Ругнулся, приземляясь на спружинившие ноги, присел, похожий на волка, пытающегося достать добычу. — Подними меня на плечи, слышишь?!

Жозеф был постарше, но и ростом ниже и более хрупкий, чем Густав. Поляк довольно легко поднял его на плечи, придерживая за щиколотки.

— Достал, — сипло сказал он. Густав почувствовал, как Жозеф дернулся. — Наших больше нет…

Валлон спрыгнул на пол и выпрямился. Густав сразу отвернулся. Смотреть он не мог. Но Жозеф не стал над ним смеяться. Через несколько секунд он угрюмо сказал:

— Можешь поворачиваться.

Густав повернулся. Жозеф убирал в поясной рюкзак что-то, завернутое в темный пакет.

— А это я сожгу, — со злой уверенностью сказал он, глядя кругом.

Густав промолчал, но и он был вполне согласен с этим.

— Стойте.

Голос тоже походил на шорох сухих листьев. Но самое главное — это было сказано по-английски, очень чисто, и юноши обернулись.

У алтаря стоял высокий махди, одетый в черный халат и черную чалму. Борода и усы его были выкрашены красным и казались испачканными кровью. В правой руке он держал взятый с алтаря каменный нож.

— Вы осквернили храм могучего Ала Шамзи, властелина боли и пожирателя солнца. — Голос все-таки странно не подходил к внешности жреца, а это точно был жрец. — Вы умрете. Сейчас. Здесь. Оба.

Он взмахнул рукой невероятно быстро, словно метнулся клок ночного мрака. Но Жозеф оказался быстрее…

С коротким стуком ударившись затылком об алтарь, жрец рухнул на пол. Каменный нож, отлетев в сторону, неожиданно раскололся наискось.

Жозеф шумно выдохнул и, подойдя к жрецу, склонился над ним. Крови не было видно. Валлон резким движением вырвал из левой глазницы убитого нож — с легкой удобной рукоятью из черного пластика, чуть изогнутым лезвием с глубоким шоковым зубом на обухе и серым небликующим покрытием. Убрав нож, достал тесак, сбил с головы жреца чалму, перехватил густые волосы и, встав сбоку, двумя точными, свирепыми ударами отсек голову. Держа ее так, чтобы не запачкаться, поставил на алтарь, плюнул на него и перекрестил несколько раз.

— Пошли, — кивнул он Густаву. И первым пошел к выходу, доставая из кармашка на РЖ зажигательный патрон.[37] Выдернув чеку, швырнул его через плечо — внутри храма вспыхнуло белое магниевое пламя, послышался резкий шип. Отойдя шагов на пять от входа, Жозеф повернулся, одновременно правой рукой сорвав с плеча автомат, и ударил по деревянным статуям, от которых брызнула щепа. — Христос жив! Христос жив! — яростно выкрикивал валлон, поливая черный храм автоматным огнем. — Солнце взошло, твари!

7

— Что за стрельба, черт?! — Иоганн прибежал навстречу, даже не вымыв рук — с них капало красное. — Ланс, отвечать, черт вас возьми!

Переглянувшись с Джеком, на всякий случай приняв огневую стойку, Андрей полушутливо прищелкнул каблуками и отсалютовал пулеметом:

— Попытка нападения, товарищ сержант! — и подал Иоганну револьвер.

Швейцарец подкинул оружие на широкой ладони и покачал головой:

— За водой нельзя никого послать без стрельбы! Марш на место! Бегом! Марш!

— Да, товарищ сержант! — завопил Андрей, бросаясь по улице рысью. — Рядовой Брейди, за мной! Бегом! Марш!

Иоганн попытался достать его пинком, но промахнулся и, качая головой, засмеялся, буркнув:

— Щенок… — потом рыкнул на окаменевшего Джека, еще не разобравшегося, что тут всерьез, а что в шутку: — Чего встал?! Выполнять приказ ланс-капрала!

— Есть! — Джек бросился бегом по улице.

Иоганн, все еще посмеиваясь, махнул Эриху и зашагал следом.

С допросом было закончено. Убрать труп никто не удосужился — его швырнули под забор и перестали обращать на него внимание. Ласло и Анна сидели на крышах домов рядом с биваком, глядя в разные стороны: оставлять деревню без наблюдения было бы неразумно.

— Наконец-то! — Дик, сидевший на земле со скрещенными ногами, изобразил возмущение. — Кипяток принесли?

— Разливай, — засмеялся Андрей. — Иоганн, тебе полить?

— Выслуживаешься, — заметил с крыши Ласло. — Еще раз утащишь моего второго — я тебя пристрелю в спину.

— Уже пытались. — Андрей продемонстрировал продранную на спине ткань.

Венгр меланхолично присвистнул:

— Ого! Это как?!

— Джек, полей, — между тем попросил Иоганн, расставив ноги и вытягивая руки в подсыхающей крови. — Давай, а то засохнет — не отскребешь.

Он стоял, весело поглядывая на Джека. А на руках — до самого локтя — потеками сохла кровь. И труп, похожий на вымокшую в крови тряпку, лежал под стеной. Совсем недалеко сидела на рюкзаке Анна, с аппетитом лопая что-то из банки.

Джек сглотнул:

— Сейчас, товарищ сержант…

…Картон оказался слишком плотным, Джек вспорол коробку штыком и, с интересом изучив ее содержимое, извлек банку с пометками «завтрак» на четырех языках, стаканчик из крафт-бумаги, упаковку галет, сахар, пакетики с ячменным кофе и ромом. Стараясь не смотреть в сторону трупа, англичанин удобней устроился на рюкзаке у стены — так, чтобы к ней можно было привалиться.

«Я застрелил того пацана, — подумал он, протыкая резервуар саморазогрева. Странно, но мысль эта показалась… смешной! — Первый убитый мною враг — какой-то сопляк! Вот черт…» — Он пожал плечами, уже примиряясь с мыслью, что убил.

В банке оказался цыпленок с перловкой. Елена прошла по ребятам, лично разливая в стаканчики кипяток. Работая ложкой, Джек с интересом рассматривал пакетик рома. Краем глаза он заметил, как Дик ловко сдернул перфорированный уголок и привычно слил ром в кофе. Поболтал черенком своей ложки…

— Хлам бросаем здесь, — неожиданно сказал Иоганн. — И побольше.

Никто не удивился. Джек хотел спросить почему… и все услышали очереди из-за домов. Очередь за очередью.

Солдаты повскакали на ноги. Иоганн схватился за «уоки-токи»:

— Жозеф!.. Фу-у… Я! Какого черта?!.. И то хорошо… Да? Ну мы ждем! — Все еще с раздражением убрав аппарат, швейцарец пояснил: — Какие-то неприятные новости…

— Уверена, что это Ала Шамзи, — сказала Елена, залпом выпив кофе.

— Хотелось бы не верить, — буркнул Дик, аккуратно комкая в руке тонкую жесть консервной банки.

— А кто такой этот… Ану Шизи? — спросил Джек, аккуратно выливая свой ром в стаканчик.

Смех — правда, довольно нервный и от этого не обидный — послышался со всех сторон. Дик пояснил:

— А ты не слышал? Местный бог. Погань редкостная, как и все местное.

— Он и в наших краях отметился, — сообщил с крыши Ласло. — Что они там нарыли, интересно?

— Боюсь, узнаем — не обрадуемся, — ответил Иоганн. — Эй, у кого там период интенсивного роста, доешьте кто-нибудь мои галеты, я не хочу, аппетита нет.

Кофе с ромом оказался по вкусу похож на кофе без рома. Только какое-то легкое и даже приятное жжение появилось в рту и скатилось в желудок по горлу.

— Жозеф с Густавом, — сказал Эрих. — Да, невеселые какие-то.

— Им не дали, — лениво буркнул Андрей.

Анна кинула в него консервной банкой, попав по спине:

— Следи за словами, титульник.[38]

Поляк, подойдя ближе, буквально рухнул рядом с Джеком. Лицо у него было какое-то зеленоватое, он часто сглатывал.

— Есть будешь? — спросил англичанин. Густав внезапно затряс головой и отвернулся.

— Рядовой Вилье! — кивнул Иоганн Жозефу.

— Товарищ сержант… — Тот достал из поясного рюкзака какой-то продолговатый, вроде бы тяжелый сверток. Развернул его.

Съеденная каша подскочила к горлу мерзким комом. В пыли перед Иоганном стояла человеческая голова. Самым жутким было то, что легко узнаваемы остались черты мальчишеского лица, искаженные боевой гримасой, — нечто кощунственное чудилось в том, что они такими остались после смерти и останутся навсегда… Радко Босанич не успел понять, что его убили.

— Ра… дко… — услышал Джек выдох Андрея. И отвернулся, унимая тошноту, ставшую непереносимой. — Иоганн, это же Радко! Сволочи! Убью! — И рев Иоганна:

— Стой! Стоять, ланс! Смирно!

— Да, товарищ сержант. Слушаюсь, товарищ сержант, — одышливо ответил Андрей. — Это же Радко…

— Радко похоронен, — жестко ответил Иоганн. — Это кость, тухлое мясо и волосы. Жозеф, запаяй в пластик. Унесем.

— Я понесу, — вызвался Андрей.

Сглатывая вязкую, металлическую слюну, Джек повернулся. Это уже было убрано, и Жозеф раскаленным ножом паял пластик.

— Где жрец и что с храмом? — спросил Иоганн.

Жозеф сквозь зубы ответил:

— Жрецу я отрубил голову. Храм поджег.

Иоганн сплюнул в холодную дорожную пыль:

— Хорошо.

8

Дальше шли довольно медленно и не делясь на группы, а цепочкой, почти по самому гребню холма. Позади над Файраном поднимался столб почти прозрачного дыма: горело сухое дерево. Сослуживцы вели себя странно. Дик вдруг начал жевать живицу. Андрей несколько раз спотыкался, оставляя вывороченные целые комья дерна. Иоганн доел-таки упаковку галет и бросил скомканную фольгу на траву.

— Ничего не понимаю, — обратился Джек к Ласло.

Венгр, что-то негромко насвистывавший, улыбнулся и охотно заговорил.

— Главарь банды сказал Иоганну, что неподалеку — не меньше сотни махди. С хорошим охранением. Сейчас из Файрана кто-нибудь уже наверняка чешет в эту банду с известием, что мы были в деревне, что там натворили и что нас мало. Бандосы пойдут по нашим следам. И под утро нападут.

— Нападут?! — поразился Джек. — Но мы же…

— Мы — это приманка, — сверкнул зубами Ласло. — Лейтенант с остальными в свою очередь возьмет в кольцо тех, кто захочет напасть на нас. Мы потому так и прем — в приманку играем. Уже делали так… Смотри, видишь?

Ласло указал на гребень холма справа и впереди примерно в полутора километрах. Там на фоне неба вырисовывалась фигура антилопы, похожая на вырезанную из темной бумаги. Животное смотрело куда-то за гребень, а потом вдруг покатилось со всех ног на эту сторону холма.

— Спугнули, — удовлетворенно сказал Ласло.

— Волки?

— Да нет тут волков… — Ласло поправил «печенег». — А от гишаков[39] антилопа лупит сразу, не разглядывая. Люди. За нами наблюдают… Видишь?!

И Джек увидел. Ясный, хотя и блеклый короткий блик — отражение от линз…

— Заметили! — Иоганн засмеялся. — Заметили!

— Значит, дадим, — резюмировал Эрих. — Андрей, ты, может, споешь чего? Идти веселей будет. А мы подпоем… Что-нибудь под шаг, а?

Андрей не стал ломаться. Сделав еще несколько шагов с низко опущенной головой, он резко вскинул ее и запел марш…

Родина —

или смерть!

Это бесстрашных клятва!

Вновь в небе Солнцу над Русью гореть —

Родина — или смерть!

Уже на втором куплете Джек подхватил пульсирующий рефрен. Раньше он никогда не пел на людях: не было ни голоса, ни слуха. Но вот поди ж ты…

…Вскинутая к виску рука Иоганна. Потом резкий мах вниз — в стороны, и через миг на склоне не было никого стоящего на ногах. Отделение залегло, рассыпалось за кусты.

Эрих перебежал за большое сухое дерево. Джек увидел предназначенный ему сигнал и броском достиг другого дерева, чуть в стороне — это робко пыталось зазеленеть.

Он увидел речушку. Вода текла чуть ниже через рощицу, метрах в ста, не больше, на берегах к воде склонялась зелень.

Джек повернулся к Эриху. Тот вопросительно поднял подбородок. Англичанин улыбнулся и покачал головой. Эрих встал на колено и махнул рукой.

Отделение поднялось. Иоганн посмеивался. Потом сказал:

— Поищите брод…

…Значок — вертикальную палочку с четырьмя поперечинками — нашел Густав и был страшно горд этим. Воды тут и в самом деле оказалось не больше чем по колено, и Елена весело объявила, что от брода до удобного для привала места — не больше десяти минут ходьбы, что было очень кстати… если не вспоминать, чем должен был завершиться этот привал.

Чем он неизбежно должен был завершиться.

Впрочем, об этом Джек не очень-то думал, потому что, если честно, устал и хотел отдохнуть.

* * *

Джек уже минут пять как проснулся. Он очень удобно лежал, опираясь затылком на рюкзак, не открывая глаз, и слушал, как возле небольшого костерка тихо разговаривают Дик и Елена — говорят о серьезных вещах.

— Я поражаюсь, — слышался негромкий голос русской; — до какой степени бесполезными знаниями были набиты черепушки у наших отцов и насколько бессмысленно было то, чем они жили… Священное Умение Пользоваться Компьютером, Великое Искусство Рэповать, Вечные Истины Гуманизма, Нетленные Общечеловеческие Ценности… — Девушка вроде бы засмеялась. — О Солнце, насколько они беспомощны оказались со всеми этими знаниями-умениями… Скажи, а ты себе все так представлял?

— Никак я себе ничего не представлял. — Хрустнула сухая ветка: Дик, должно быть, устраивался удобней. — Я селянин, не забывай. И у нас почти не было войны. Но киви сдохли все, кроме пары десятков в зоопарках… Знаешь, у нас наискось от школы висел старый плакат: «ВОЙНА УМЕРЛА НАВСЕГДА!» Я спрашивал директора, почему этот бред не снимут. Он ответил, что не хочет забыть о своей глупости. Оказывается, он сам вешал этот плакат — еще до войны, когда сам был младше нас…

— А в результате мы бегаем по холмам вокруг моря, на месте которого тридцать лет назад была пустыня… С ножами в руках.

— Точно… Знаешь, Хелен, я простой фермерский парняга…

— М-да?

— Ага. А ты все-таки казачка, русская, вы все умные, все философы…

— М-да?

— Ага… Как ты думаешь, кто все-таки виноват в Той Войне? Ваши или наши? В смысле — англосаксы?

— Ну-у… ваши, кто же еще?

— М-да? — в голосе новозеландца прозвучала ирония. — А кто пульнул ядренбатонами по Штатам и по половине Европы с криком «Кушайтенеобляпайтесьпидарасы-ы!!!»?

— Ну знаешь… — Елена фыркнула.

— Знаю, русская. Знаю, что мы это заслужили. Тем, что нагло полезли грабить не нами завоеванное… И вы заслужили… заслужили, заслужили. ВСЕ заслужили. ВСЕ огребли. Вот ты подумай: какая такая Злая Сила пела всем в уши до войны о беззаботности, даровом счастье, спокойной жизни, бесконфликтности? Кто выколачивал, — он произнес это с особым чувством, — из нас умение драться? Какие такие Черные Маги старались ограничить мир наших отцов музончиком, перепихончиком и тащильчиком?

— Вот ты о чем думаешь… — тихо сказала Елена. — Ну что ж, так и есть.

— Еще бы! — зло ответил Дик. — Мне всегда история нравилась. Я в одиннадцать лет пайковые ботинки выменял на двенадцатитомник «Мировой истории» и полгода рассекал босиком по снегу… он у нас тоже есть, да-да… И я люблю думать. И знаешь, что мне кажется? Да нет, черт, в чем я уверен? Все войны мира начинали политики и торгаши. Вспомни, как они заставили белых убивать друг друга в Первой, потом — во Второй мировой? В сотнях мелких конфликтов за нефть, за лес, за газ, за уран, за алмазы, за воду, наконец. И каждый раз они громко трубили о «чести нации», «интересах страны», «защите демократии»… В конце концов все «победы» оборачивались примитивной свиной толкотней у отвоеванной кормушки. А для «героев», для «наших бравых мальчиков», устраивали троечку парадов, вешали на грудь по медальке из поддельного золота со стразиками… отпихивали в сторону — и благополучно про них забывали. И никого уже не интересовало, как они спиваются, мучаются во сне от кошмаров и наяву от кошмарных болей… Даже если цели войны и впрямь были святыми — после победы на самом деле победившей оказывалась торгашеская смердь, не талантливые генералы, не отважные солдаты и офицеры… Их просто отпихивали! Весь тот мир прогнил, Хелен, он сгнил еще задолго до начавшейся войны — весь, с его верами, ценностями, установками!.. Так вот, русская. Я согласен быть убитым. Я согласен быть забытым. Но лишь бы не шумный парад — и новая азартная драка у корыта с похлебкой из замешанной на нашей крови победы! Я не хочу возвращения того мира. И меня очень радует, что дети наших вождей — там же, где и я. Я ушел защищать мой мир от махди. От глобальных махди. От отрезанных голов, от съеденных людей, от пустоты. И я вернусь в мой мир, если же выяснится, что в тылу что-то опять начало шататься, я его принесу с собой отсюда, с фронта. И пусть только кто-то попробует выставить локоть. Убью на месте.

…Землю очистят от мертвых.

Ею снова начнут торговать,

Все низкое вызовут к жизни

И объявят высоким опять,

Забудут старые клятвы.

Могилы бойцов осквернят…

— тихо прочла Елена. — Нурдаль Григ так писал… был такой поэт, я случайно его стихи прочла, мы развалины в райцентре разбирали и…

— …Но вы — молодые, живые! — вдруг подхватил Дик. — Стойте на страже мира — того, о котором мечтали мы, — по соседству со смертью!

Мира — это не мирной, невоенной жизни, Хелен, нет, и будь прокляты те, кто так думает! Мира — это Мира, нашего дома, нашей новой жизни… Мы защитим мир, Родину, но не для тех. Нет, не для них, даже если они опять попробуют высунуться. Жаль, что в войне сгорели те твари, которые ее вызвали. И ваши, и наши. Вот бы их всех — на скамью подсудимых… сразу за все. А мы бы их судили. Мы — это ты, я, это наши пацаны из пополнения, это те, кто сейчас в тылу делает консервы для нас, вон те стаканчики штампует… Мы — это наши народы, наша раса! А тем мы никогда больше не дадим набрать силу. Никогда, хватит. Мы разгребем кучи оставленной грязи. Мы выживем и победим. У нас будут дети — и они будут лучше нас, как мы лучше тех. Навсегда, не на часы, вернется Солнышко. Нам будет на кого опереться и кому оставить возрожденный мир. А пока — на нас форма. И черт с ним, пусть мы «когорта проклятых». Но лично я — я четко знаю, чего хочу и за что сражаюсь.

Около костра стало тихо. Джек думал, не открывая глаз…

Когорта проклятых… Он мысленно улыбнулся. Пускай. Неважно, как ты будешь называться. Важно, что рядом есть настоящие друзья, есть настоящая цель впереди — да, теперь Джек осознал и видел ее сияние! И ощутил пьянящее чувство свободы на пути к этой цели.

Пусть — «когорта проклятых». Посмотрим.

Глава 2

ДУХИ ХОЛМОВ

Синим огнем обжигает она —

Песня в Раскате Грозы!

Черного золота ночи не жаль!

Бесам себя не спасти!..

А. Земсков

1

«Заспав» первую усталость, Джек никак не мог уснуть снова. Похоже, и остальные чувствовали примерно то же самое, только Иоганн преспокойно и очень тихо спал, завернувшись в накидку.

Холодно, впрочем, не было, особенно для ребят, родившихся и выросших в краях, где плюс пять в июле считалось не таким уж ужасом; более того, кто постарше, причем не так уж намного, ворчали, что «вот в наше время было минус пятнадцать, и ничего, а сейчас…». Ночь оказалась достаточно теплой. Будь Джек дома, в Англии, он бы решил, что сейчас начнется гроза. Но ему объяснили еще вечером, что тут по ночам такое — обычное дело, с моря, на дне которого все еще бурлят глобальные горячие «котлы» гейзеров, тянет теплую влагу. Его поразило, что тут, где в принципе можно было уже давно распахать земли, развести стада, местные жители жили каннибализмом! Кое-как разбрасывали в едва отошедшую землю мутировавшее просо, его вечно не хватало — и приварком было мясо соседей. И чужих, пришельцев, конечно. Да это еще ладно — этот ужас был и в Англии; что было пищей для Трех Кланов,[40] в конце концов? Но тут-то — тут даже не пытались как-то из ужаса вылезти! Словно были всем довольны! Этого он не мог ни понять, ни принять.

Эрих достал из кармана пачку писем в разных степенях затрепанности и, поудобней улегшись на живот, начал их внимательно перечитывать. Лицо немца почти сразу стало грустным, а губы слегка улыбались.

— Браунид офф,[41] — сказал Ласло, полулежавший рядом с Джеком.

— А ты? — спросил тот.

Венгр улыбнулся почти так же грустно, как немец, довольно долго молчал, а потом пояснил:

— Я… Знаешь, почему я пошел воевать? Я тебе говорил, что я из Эгера? — Джек кивнул. — Эгер в свое время был крепостью, в свое время отбил атаку стодвадцатитысячной армии…[42] чьей-то, я не знаю, если честно… и устоял! А что такое сегодня мой город? Тоска и тишь… Мертво все. Даже кто власть — черт его знает, русские с вашими ходят, как вокруг тарелки с горячим гуляшом… Мои родители и не почесались, у них еще трое мальчишек… братья мои, младшие. И все здоровые, без отклонений! Попал сюда. — Ласло улыбнулся уже задумчиво. — Сам видишь: был обожжен, ранен, стал хорошим пулеметчиком… Сначала радовался, что убрался из Эгера. Сейчас думаю по-другому… Я туда обязательно вернусь, если останусь жив. Я хочу, чтобы мой Эгер был таким, как раньше — домом гордых людей… Но тосковать? — Ласло качнул головой. — Нет. Я не оставил дома ни любви, ни тепла… ни даже девчонки. Вообще ничего… да и никого.

— А у Эриха девчонка есть?

— Есть. Он тебе еще покажет фотку… Какую музыку любил слушать? — неожиданно спросил он.

Джек пожал плечами:

— Да какую… Фолк, бард. Как все.

— А, я тоже… А тут вон Андрея с его гитарой слушаю и больше ни на что не претендую. Только на гуляш.

— Про гуляш ты второй раз уже говоришь… А что это такое-то? — полюбопытствовал Джек.

Ласло с удовольствием пояснил:

— Рубят лук, мелко-мелко, и обжаривают его в свином жире до такого… золотистого цвета. Потом посыпают красным перцем, добавляют говядину, кубиками… майоран, соль, заливают водой и тушат, тушат, тушат, помешивают… Когда жидкое почти совсем выкипит, добавляют немного вина. Лучше всего токайского. Это хорошее вино такое, его у нас раньше делали, ну и сейчас вроде бы собираются, когда погода более-менее установится… Мясо потушится, можно класть картошку кубиками, красный перец — стручки чистят, чтобы семян не было, режут полосками — и помидоры. Заливают водой заново и варят минут двадцать. Кладут мучные клецки и подают на стол. — Венгр вздохнул и добавил: — Гуляш больше никто делать не умеет! Одни венгры… Только продукты все достать трудно, редко получалось готовить.

— А что такое клецки? — спросил Джек, сглотнув слюну, — по рассказу Ласло, штука была вкусная; Джек любил острое, а в его родной, отечественной, кухне острого было мало и раньше, а уж сейчас и вовсе…

— Такие мучные штучки… вроде шариков, вареные… — помогая себе руками, показал Ласло.

— Эй, — подал голос Эрик, убравший письма. — Что до еды, то…

— Не рассказывай о сосисках с кислой капустой, — попросила Елена.

— Да ну их, это баварцы выдумали разную фигню! А я из Вестфалии! Какой у нас айсба-аан…[43] — Он протянул последнее слово и даже зажмурился. — Так вот, берут…

— Лучшая вещь — это все равно лэмб,[44] — не выдержал Джек. — Лэмб с картошечкой фри…

— Если хотите жрать, так и скажите, — вновь вмешалась Елена.

Юноши посмотрели друг на друга и рассмеялись.[45]

— Вупперталь и сейчас город немаленький, — сказал Эрих мечтательно. — Семь тысяч человек! А было, говорят, семьсот тысяч… Знаете, какие у нас парки?! И вот хотите верьте, хотите нет, а они уже зеленеют! — гордо выпалил немец — совсем не похоже на себя. — Мы как-то старую библиотеку разбирали, такое там прочитали… Перед той войной было у нас до темной тьмы каких-то чужаков, вроде этих вот махди. Отбивали у честных немцев работу, девчонок… Отец даже рассказывал… Правда, потом, когда все началось, наши сразу отбили у них охоту жить; чего ждали, не пойму? Но все равно было уже поздно… — Он печально покачал головой.

— Как вы под русскими-то оказались? — с легкой подковыркой спросил Джек. И выругал себя мысленно.

Но немец не обиделся.

— Ну вот так получилось. Я, если честно, не знаю… Не нашлось у нас никого, кто всех бы вокруг себя собрал… А русские — что русские, чем они плохи? — И не удержался: — Уж точно лучше англосаксов.

— Зато двадцать лет всем вокруг жить не давать — на это у вас вожди нашлись,[46] — буркнул Ласло.

Эрих даже с какой-то гордостью шевельнул углом рта и сообщил:

— У Эльзы отец был пиратом, кстати… Совсем мальчишкой еще… — Потянулся и заявил: — Поеду в отпуск — сразу женюсь на Эльзе… Джек, Густав, вы не видели мою девчонку? — Он полез в карман и достал аккуратно заделанное в полиэтилен фото. Цветное. — Вот она, Эльза, — в голосе Эриха прозвучала настоящая нежность, лицо стало откровенно сентиментальным.

Джек пододвинулся ближе. С цветного снимка на мир ясным и спокойным взглядом смотрела хорошенькая голубоглазая блондинка, рослая, крепкая, с чуточку вздернутым носиком и доброй, немного растерянной улыбкой.

— Она сниматься боится, — сообщил Эрих, тоже любуясь снимком, как будто впервые.

— Краси-ивая, — сказал Густав.

Джек тоже кивнул. У него с девчонками всегда были сложные отношения. Постоянная была одна — познакомились в летнем рабочем лагере, когда им только-только по двенадцать исполнилось, целых три года они встречались, а потом появился выпускник их школы, а ныне — Его Императорского Величества джолли[47] с наградами за несколько «дел» за морями-океанами и… Прошел уже почти год, а Джек никем так и не заинтересовался.

— Вот такая она, моя Эльза, — гордо сказал Эрих, убирая фото. — Мы учились вместе, и я как-то не замечал, какая она — долго не замечал… — Немец быстро, но без стеснения поцеловал фото и убрал его. Потом слегка вызывающе посмотрел по сторонам.

— Он каждый раз боится, что будут смеяться, — шепнул Ласло Джеку. — Если тебе понравилась его Эльза, считай, что ты его друг.

Андрей, все это время ворошивший палочкой угли с краю костерка, вскинул голову.

— Эрих, а ты когда-нибудь был в музеях?

— Мм? Был, конечно. Мы даже в школе начали делать музей… только это теперь уже без меня…

— Лежат под стеклом снимки. Иногда — вот такие же девчонки. «Фотография такой-то, жены такого-то, убитого там-то…»

Эрих засмеялся и что-то сказал по-немецки. Потом добавил:

— Я не думаю об этом. Зачем? Если я буду жив, то фотка, может быть, окажется в музее с надписью: «Фотография фрау Эльзы Зильбер, жены мэра нашего города герра Эриха Зильбера, героя боев там-то и там-то».

Вокруг костра засмеялись — весело, открыто, искренне и так громко, что Иоганн проснулся и посмотрел на часы, после чего без единого слова опять уснул.

— Все может быть, — согласился Андрей. — Все может быть, все может статься — в трусах резинка оборваться… Кто знает, какими мы станем в будущем.

— Я знаю, — суховато сказал Дик. — Ты знаешь. Все знают, только боятся себе в этом признаться по старой и не нашей памяти… Ты вот что, Эндрю… спой-ка нам.

— И погромче, — добавил Ласло. — Пусть ублюдки слышат, что мы здесь. И их не ждем.

Андрей как ни в чем не бывало кивнул:

— Жаль, что гитара в лагере осталась!.. Ладно. Слушайте… — Он задумался, покусал костяшку пальца. Все притихли, подались ближе, а Андрей наконец рванул — резко, весело:

Неизбежен топоров

стук,

Если валят мужики

лес,

Неизбежно упадешь

вдруг,

Если телом на мечи

лез,

Но пока еще стоит

ствол,

Но пока не тяжек груз

плеч,

Ты идешь, как и раньше

шел,

Чтобы землю свою сберечь!

И тряхнул головой, улыбнулся — в свете костра блеснули зубы…

…Некоторое время все молчали, потом разом задвигались; Иоганн вдруг сказал:

— Здорово ты поешь, Эндрю. Спал — и то проснулся.

— Ну и нечего, — буркнул Андрей с легким смущением и принялся вновь ворошить угольки.

Джек оглянулся в темноту. И передернул плечами. Может быть, красные уже скрываются там, за кустами, у корней деревьев, в ночи? И готовятся стрелять… Где остальной взвод? А если не успеют? Что тогда?.. Чтобы отвлечься от этих мыслей, он весело спросил:

— Товарищ сержант, а расскажите, как воевали со столбами?

— О-о-о… — Андрей откинулся на спину и, закрыв лицо шлемом, притворился убитым наповал. Иоганн посмотрел исподлобья на своих бойцов, делавших вид, что их тут нет.

— Уже растрепали, — обвиняюще произнес швейцарец. — Ну вы ублюдки, друзья мои.

— Да что ты ломаешься, как крекер? — глядя в сторону, сказала Елена. — Рассказывай.

— Ага. Народ хочет знать своих героев, — добавил из-под шлема Андрей.

— Он и растрепал, — с патетическим негодованием сказал Дик. — Это же упырь натуральный, у него ничего святого… я сам видел, как он на стене в Файране рисовал каббалистические знаки…

— Звезды, дурак! — фыркнул Андрей.

— Ладно вам! — Иоганн наконец засмеялся. — Слушай, Джек… Это год назад было, я как раз отхватил ланса. Бои были тяжелейшие, как раз начались… Нас отвели в тыл, там мне вручили приказ о присвоении. Я в штабе обмыл, а пили почти чистый спирт, только запивали водой… Короче, пошел я на своих в лагерь. Иду. Темно, конечно. Пьяный. В дым. И начинают мне попадаться на дороге какие-то парни. Стукнулся я лбом с одним — искры из глаз! Извинился, а он — ни слова. Четыре шага сделал — второй. Еще четыре — третий, да что ж такое! И хоть бы одна сволочь в ответ «извини» буркнула! Я, конечно, не машина, но меня тоже завести можно. А заглушить гораздо труднее. Треснулся я лбом в четвертого, но извиняться уже не стал — шагнул назад и влепил ему сплеча… Он и лег плашмя. Не пикнул. Пошел я дальше, вошел во вкус… Человек с дюжину покидал, все кулаки разбил, крепкий на ноги народ оказался, а мне тогда всего восемнадцать было…

— Сейчас на целый год больше, — вполголоса сказала Елена. — Старость подступает…

— Да ла-адно-о… — Иоганн покосился на нее. — Пришел я в блиндаж, рухнул на нижнюю койку. Ну, все, отрубился! Уже днем будит меня Мажняк — он тогда взводом командовал. И сразу наехал, как танк на ячейку: «Ты что, за ночь успел от нашивок устать?!» — «Да вы чего, товарищ лейтенант, — говорю, — ни в коем случае!» — «Тогда какого черта ты в дурь прешь?!» Я думал, он про выпивку. Начинаю виниться, даже в краже спирта повиниться успел… а его аж затрясло: «Да плевать мне на то, где, с кем и сколько ты выпил! Ты зачем двенадцать столбов полевого ограждения во второй линии повалил?! Делать нечего?! Саперы их только вкопали!» Я пошел… посмотрел… И правда — никаких парней, крепких на ногах. Лежит дюжина столбов. Каждый… — Иоганн соединил в кольцо большие и указательные пальцы. — Все вывернуты. А закопаны были на полметра, не меньше.

Смешно это не было. Джек покачал головой, посмотрел на кулаки швейцарца.

— Вы… ты… ты боксом не занимался?

— Немного, — кивнул швейцарец. — Меня отец драться учил. Он у меня офицер Айсонской школы.[48] И драться страшно не любит.

— Почему? — удивился Густав.

Швейцарец улыбнулся:

— Да потому что ему нельзя. Ну… как медведю драться с безоружным человеком нельзя. Я по сравнению с ним сопля, в маму, а вот близняшки наши младшие, похоже, в папу будут…

— Послушайте, как тихо, — вдруг сказала Елена.

Все прислушались. В самом деле — вокруг царила полная, гнетущая тишина. И правда, как перед грозой.

— Они здесь, — еле слышно произнес Иоганн. — Сидеть всем. Не рыпаться. Мы все равно уже на прицеле.

И честное слово, Джек ощутил пристальные взгляды из темноты. Они буравили сидящих у костра.

И это были не людские взгляды, когда на тебя смотрят, как на врага. И не звериные, когда на тебя смотрят, как на добычу. Это было нечто ужасное и противоестественное — взгляды чудовищ из ночного кошмара, для которых ты не просто враг и не просто добыча…

Враг был уверен, что поймал белых пришельцев в ловушку.

Ошибался ли невидимый враг? Или… ошибались лейтенант Фишер и Иоганн?

С шипением взмыла в низкое клубящееся небо и, свистя, распалась в небе на три огня белая ракета.

— В стороны! — резко выкрикнул Иоганн, откатываясь в темноту.

Теперь Джек понял, почему было выбрано такое место ночлега на плоской вершине холма, окруженной естественной стеной из каменных выходов. Он сообразил это, когда, стукнувшись шлемом в камень, перебросил под руку автомат. Как и все дети своего времени, англичанин неплохо видел и в сумерках, и даже в темноте. А кроме того, он еще и слышал — слышал внизу, у подножия холма, крики, тут и там беспорядочно сверкали огненные строчки трасс, уходя в темноту. Подальше в нескольких местах хлопали 82-миллиметровые минометы.

Ловушка захлопнулась.

Джек видел врагов как ясные, хотя и слегка размытые силуэты. Пришедшие на помощь отделению штурмовики-конфедераты не показывались в рост, чтобы не попасть под свой же огонь. Спутать что-то можно было не опасаться. Целей было много, и эти обилие и мельтешение выводили из равновесия. Джек задергал стволом — бестолково, не стреляя.

Жик! Жик! Жик! Что-то с трещащим, коротким шипением врезалось в землю справа от Джека. Трассы казались нестерпимо раскаленными. Стреляют? Убить хотят? Кого? Глупость какая — конечно, убить и, конечно, его, чего они еще могут хотеть…

Слева выхлестнул язык пламени из «двушки». Следом послышался крик Елены:

— Достал, Дик! Молодчина!

Мечущихся пятен становилось все меньше, они оказывались на земле и сливались с нею в неподвижности. Джек наконец-то очнулся. Прицелившись как следует, даже с излишней тщательностью, юноша дал короткую очередь и с удивлением понял, что… попал.

— Попал?! — крикнул Ласло, лежавший с другой стороны валуна.

— К-к-кажется… — неуверенно ответил Джек.

Ласло сверкнул улыбкой и приложился к своему пулемету.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — из темноты отчаянно кричали на лингва-франка. — Мы сдаемся! Сдаемся! Сда…

Огонь не прекращался — крик из прошлого никого из белых не интересовал. Они истребляли врагов абсолютно хладнокровно и методично. Джек стрелял еще трижды, два раза попал. Его не покидало недоумение. Бой? Вот это? Он все еще высматривал новую цель, когда Иоганн резко свистнул и крикнул:

— Трищ лнант!

— Херст, сержант! — ответили из темноты.

— Все?

— Похоже… Санацию!

— Всем пиай! — крикнул Иоганн. — По два выстрела «лягушками»,[49] сектор тридцать перед собой, огонь по готовности!

Джек не сразу сообразил, что эта команда относится и к нему — несколько секунд смотрел на свой подствольник, хотя первые «лягушки» уже с короткими хлопками разрывались над землей среди тел бандитов. Появился дурацкий страх — по выпуклой маркировке найдя в боковой кассете «лягушку», Джек подумал, заряжая подствольник, что сейчас неправильно возьмет расстояние и граната бахнет среди своих…

Бам! Рывком затвора выбросив гильзу, Джек перезарядил М203, выстрелил второй раз. Выяснилось — последним.

— Все? — уточнил Иоганн. Поднялся, вынимая из ножен тесак. — Проверить, вперед! — и легкой, волчьей побежкой пошел вперед. Остальные поднимались следом…

Вытаскивая свой тесак, Джек вспомнил слова Дика о том, что тесаком придется и драться.

Навстречу шла более густая цепь солдат. Джек увидел: один из них нагнулся, резко взмахнул рукой…

Вскоре начали попадаться первые убитые. Сейчас это не были пятна — Джек ощущал густой темный запах крови, отчетливо видел в беспорядке, поодиночке и кучами валяющиеся на земле вперемешку с оружием и этой самой землей тела… Их было много. Очень много! Ноги Джека иногда погружались во что-то чавкающее, вроде неглубоких грязевых луж, — юноша старался не думать, что это такое.

Он впервые видел результаты боя. Настоящего боя… Шедший слева Дик нагнулся и резким ударом раскроил череп приподнявшемуся на локте махди — до подбородка. Джек поспешно отвернулся, моля судьбу об одном: чтобы никто не попался… живой.

— Хорошо сработали. — Лейтенант Фишер, приблизившись к Иоганну, ответил на «честь» и положил стволом на плечо свою монстроубойную «сайгу». В другой руке у него был клинок, но не стандартный «бобр», а длинный дирк.[50] — Больше сотни успокоили. Да в Файране вы разом полсотни… Как твои новенькие?

— Да как обычно… Тут вот что… — Иоганн посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что их подслушают. Солдаты бродили среди убитых, перекликались, посмеивались. — Ала Шамзи. В Файране уже храм соорудили. Мы нашли голову Радко.

Фишер шипяще выругался.

— Откуда берется только эта дрянь?! Я доложу капитану, а он дальше…

— Да чего это даст? Сожжем, а они опять… Наступать надо — наступать и чистить…

— Все сержанты — стратеги, — уже сердито сказал Фишер, — каждый рядовой — герцог Мальборо, каждый капрал — Веллингтон. Одно непонятно: какого дьявола войне конца не видно?!

— Ну… — Иоганн всем видом своим показал, что тут он бессилен.

Подошел командир третьего отделения, рыжий ирландец О'Салливан, веселый и смелый парень, на год младше Иоганна, уроженец того, что осталось от США. Небрежно положил швейцарцу на плечо руку в брассарде и перчатке:

— Молодчага! Лихо прищучил этих махди, они и пукнуть не успели! У самого-то штаны сухие?

— Не тебе сушить, если что, — без особой приязни ответил Иоганн. О'Салливан заржал, рубанул воздух рукой в салюте и отошел, посмеиваясь, к своим, встретившим сержанта таким же хохотом. — Лейтенант, — вдруг сказал Иоганн, — может, снимешь его? Подумай.

— За глаза говоришь?

— Я и в глаза скажу.

— А кого я поставлю? Поляка твоего? Или Джека?

— Поставь Лорбу.

Фишер отмахнулся.

— Станешь лоун стар — ставь кого хочешь, кем хочешь… А пока пип[51] не заработал, делай-ка свое дело.

— Так я делаю. И вроде неплохо.

— Да, да… Завтра утром выдвинемся на предельный рубеж. Порознь. Направление у тебя на карте помечено. В течение суток будем вести разведку позиций бандосов. Ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант.

— Ну и хорошо… О'Салливан! Мальвони!

— Разрешите идти? — отсалютовал Иоганн.

Фишер кивнул. Швейцарец ударил рука об руку с подошедшим Мальвони — высоким, очень флегматичным, совершенно не по-итальянски, темноволосым калабрийцем — и пошел к своим.

Второе отделение сидело и стояло вокруг Густава. Поляка трясло мелкой дрожью, губы прыгали. На лице Джека были написаны сочувствие и ужас. Остальные стояли хмурые, тоже сочувствовали, помалкивали. Анна качала головой. Елена, стоя рядом с Густавом, опершись на колено, что-то ему говорила, кое-как подбирая польские слова.

— Так, — сказал Иоганн. — Капрал Мастерс?

— Товарищ сержант… — Дик отвел взгляд. Помолчал.

— Я не понял, товарищ капрал! — Иоганн почувствовал, как и от разговора с лейтенантом, и от этой бестолковщины внутри у него закипает необычайная злость. И хочется ударить.

— Скапази,[52] товарищ сержант, — не глядя в глаза, ответил Дик.

— Точнее, товарищ капрал, — мысленно Иоганн представил свою злость в виде мутных волн, плещущихся в мозгу. Он приказал этим волнам сжаться, скрутиться в крошечный плотный шарик и вытолкнул из мозга.

— Рядовому Д… Дем-бов-ском-му попался раненный осколками махди. Рядовой ударил его тесаком после приказа ланс-капрала Зильбера. Неудачно — в грудину, тесак завяз, махди начал биться, рядовой — дергать тесак… Вот, собственно, и все, товарищ сержант.

— Ничего необычного, — подняла голову Елена. — В конце концов, все проходят через это…

— Без этих сраных рефлексий, — возразил Эрих, опиравшийся на пулемет.

— Кто как, — оспорила Елена.

— Но он же, — Эрих кивнул, — не девчонка!

— Хватит! — спокойно повысил голос Иоганн. — Брому мы ему налить не можем, поэтому дайте ему рому, — сержант отстегнул от своего пояса вторую фляжку, передал Елене, — и пошли, ну?!

— Поднимайся, поднимайся. — Елена стала подтягивать Густава, чтобы он встал на ноги.

Андрей молча принял у нее фляжку, дал поляку глотнуть. Тот закашлялся:

— Идти надо.

— Что, отпаиваем водичкой невротиков? — послышался голос О'Салливана. — Лучше помашите перед ним веером и расстегните ему воротничок!

Все разом обернулись. Рыжий сержант стоял рядом, сложив руки на дробовике, висящем поперек груди.

— Иди отсюда, — хмуро посоветовал Иоганн.

— Конечно-конечно, — ухмыльнулся О'Салливан, — о чем нам разговаривать! — И он исчез в темноте.

— Да вставай же! — явно обозлился Иоганн.

— Встаю, встаю. — Поляк утвердился на ногах. — Я готов, готов…

— Точно, — кивнул Эрих. — Это ты правду сказал. Готов.

2

Остаток ночи провели в нескольких километрах от места прежней ночевки. Джек страшно обрадовался привалу — не успели пройти и сотни метров, как на него тяжеленным мешком свалилась усталость, и, когда Иоганн передал по цепочке приказ о привале, он просто упал рядом с улегшимся Диком — и открыл глаза уже при свете дня.

Над овражком смыкались ветви с робкими листочками. За ними бурлило ветреное клочковатое небо. Пахло сырой землей, почему-то цветами… и потом. Глядя на покачивающийся зеленый купол, Джек лениво подумал, что сейчас и он мог бы выследить их отряд по запаху.

Справа спал Ласло, обняв пулемет и уткнув нос в жесткий ворот РЖ, обтянутый пятнистой пилемой.[53] Слева — Густав. Его лицо дергалось и кривилось самым невероятным образом. Странно… Вроде бы слева был Дик…

Джек не успел поразмыслить над этим. Откуда-то сверху мягко, ловко соскочил Дик. Толкнул Ласло:

— Венгр, подъем.

Ласло открыл глаза и сел — словно и не спал.

— Как там? — тихонько спросил он.

— Тихо. Только минут сорок назад птицы беспокоились, примерно в километре. Через час подъем. Если ничего не засечешь.

— Понял. — Венгр полез наверх и скрылся в кустах.

Дик сел на его место, широко зевнул и, заметив, что Джек не спит, спросил:

— Выспался, что ли?

— Да вроде… Есть хочется, — признался Джек.

— После подъема рубанем, — обнадежил Дик, укладываясь. — Тебе сапоги снять не хочется?

— Нет, — чуточку удивленно ответил Джек.

Дик повернулся к нему и признался:

— А мне во время таких рейдов на третьи сутки страшно хочется как следует вымыться. Или хотя бы сапоги снять. Я в лагере первым делом в душ бегу.

Джек не нашел, что ответить. Как и многие подростки, каким он был еще недавно, англичанин не отличался особой чистоплотностью и в душ залезал только после активного родительского прессинга, тем более что бойлер надо было долго растапливать.

— Неужели ты правда с фермы? — неожиданно даже для самого себя спросил новозеландца Джек.

— А что? — Дик лежа осторожно потянулся. Эрих во сне пихнулся локтем.

— Да знаешь… — Джек замялся. — Ты так говоришь, стольким интересуешься… Фермерские ребята — они крепкие, ну и вообще положительные, но интересуются не очень многим. У нас в школе были.

— Нет, я правда фермер, — усмехнулся Дик. — «Лайохерт» в долине Сканди. Просто у нас в поселке в двух милях… трех километрах… а, ну да, двух милях, — он тихо засмеялся, — там огромная библиотека. Там был какой-то исследовательский центр, не наш, американский. Когда все началось, его эвакуировали, успели, а библиотека осталась. Туда очередь на книги со всей округи. Ну и я там пасся в свободное время.

— А правда, что ты ботинки на книги по истории обменял… ой. — Джек смутился: предполагалось, что он спал во время того разговора.

Но Дик только усмехнулся:

— Слышал? Ну обменял. А ты что, босиком не бегал?

— Бегал… даже в школу… но не по снегу же… — Дик промолчал, и Джек, решив, что разговор ему неприятен, сменил тему: — Эндрю сказал, что ты хороший следопыт.

Дик пожал плечами:

— Я неплохой следопыт. Начал охотиться с девяти лет, с восьми даже. У нас в семье все охотятся.

— А семья большая?

— Отец, мать, дед с бабушкой, трое старших братьев… Отец и братья сейчас тоже воюют, тоже в Африке, только на самом юге. Вторая пехотная новозеландская бригада Его Величества. Я последним из мужчин ушел. Нет-нет да и думаю: как там наши на ферме? Был в отпуске — почти все время работал.

— Зачем же ты пошел? — спросил Джек. — Я знаю, последнего мужчину с фермы не берут даже добровольцем…

— Зачем… — непонятно повторил Дик. — Понимаешь… меня отец так приучил: если кто-то работает, а ты — нет, значит, он работает за тебя. А война — это работа. Мужская работа. Свою работу я делаю сам. За малейшую хитрожопость в этом вопросе отец меня сек, и правильно делал… — И он прочел по-русски:

И можно жизнь свою прожить иначе.

Можно ниточку оборвать.

Да только… вырастет новый мальчик —

За меня, гада, воевать…[54]

Густав неожиданно подскочил во сне, словно его ударили током. Сел, сжимая голову руками, обалдело смотрел вокруг. Его трясло.

— С добрым утром, — хмыкнул Дик, поворачивая к нему голову.

— А? — Густав сглотнул. — У… Мм…

— Спи, — предложил Дик, — все нормально.

— Боюсь, — признался Густав. Шмыгнул носом и убито сказал: — Он мне снится. Тесак не дает вытащить… — поляка передернуло снова.

— Так. Ясно, — подвел итог Дик. И полез в нарукавный карман. Извлек плоскую аптечку, достал из нее серый тюбик, свинтил колпачок и выбил на ладонь зернистую серую таблетку. — Открой пасть, глотай, не запивая, и ложись.

— Что это? — опасливо спросил Густав.

— Цианистый калий с беленой и стрихнином, чтоб не мучился… Глотай, не бойся. Это метапроптизол.

Джек с интересом посмотрел на таблетку. Он слышал в лагере об этом «лекарстве против страха», но в руках не держал. Нагрузки в лагере были большими, у юных курсачей могло возникнуть соблазнительное желание попользоваться… а лекарство, созданное русскими фармакологами, хотя и отличалось крайне малым побочным эффектом, все-таки было транквилизатором…[55]

Густав помедлил и, морщась, проглотил таблетку.

* * *

Поднялись около восьми часов. Пока все умывались из фляжек и занимались прочими утренними делами, Елена развернула легкую антенну, отработала сеанс связи с другими группами. Потом, рассевшись у деревьев, чтобы контролировать друг друга, не особо спеша занялись завтраком. Есть хотели все и заправились плотно. Густав совсем успокоился и даже повеселел.

— Вечером все-таки будет дождь, — бросил Андрей, дожевав галету с паштетом.

— Ну и отлично. — Иоганн обрадовался. — Значит, так! Дня два будем вести разведку подальше на юг. Нужен базовый лагерь.

— Только не копать землянку, — с искренним отвращением сказал Эрих.

— На два дня? Незачем. — Иоганн расстелил карту. — Предложения?

— В прошлый раз прятались в овине на окраине Лухара, — вспомнил Жозеф.

— Поэтому в этот раз так делать не будем, — ответил Иоганн. — Я не хочу проснуться в горящем сене. Это нервирует.

— Тут, — указал ложкой Дик. — Овраг вроде этого, — он кивнул за плечо, — но поглубже… Где противник? Тот бандос что сказал?

— Он прямо из Бари. Ни черта не знал.

— А по последним данным?

Иоганн выложил кроки. Дик изучил их и покачал головой:

— Не годится. Близко. Слишком близко…

— А да ну и хрен с ним, — вдруг сказал Андрей. — У нас под деревней была одна лиса…

— Знаем, слышали, — махнул рукой Эрих.

— …Так она, — невозмутимо продолжал Андрей, — жила на гумне у нашего соседа. И лисят там выводила. А кур, стерва, крала только по соседним деревням.

— Ну? — удивился Густав.

— Точно, — кивнул Андрей.

— Эндрю, — Иоганн собрал кроки, — это лисье дело. Лиса, простите, девушки, только какает. А мы одних консервных банок за день двадцать штук оставляем. И гадим, между прочим, в сумме как хороший слон… Чего ты ржешь, Ласло?! По общему весу так даже побольше. И глаза есть не только у нас.

— Вот эта рощица, — предложила Елена. Но кандидатуру рощи обсудить не успели: подбежала Анна. Ее худощавое лицо было злым и азартным:

— Бандосы!

* * *

Распадок между холмами, на одном из которых залегли штурмовики, был пуст. Совершенно. Джек, недоуменно рассматривая поросшие изумрудной, неожиданно яркой травкой склоны, пару тоненьких деревьев, шепнул Ласло, готовившему пулемет:

— А где?..

— Приложи ухо к земле, — посоветовал венгр, осторожно продергивая затвор и поводя стволом.

Сдвинув шлем, Джек последовал его совету. И услышал ровный глухой шум, словно кто-то совсем близко ударял кулаками по мягкому, туго натянутому брезенту.

— Пешие, — Иоганн удобней устроил дробовик. — Сейчас будут здесь…

…Джек во все глаза смотрел на распадок. И, как это чаще всего бывает с новичками, заметил врага, почитай, последним. Он даже мигнул изумленно, увидев, что пятеро, чуть пригнувшись, идут среди деревьев, метрах в ста, не больше… Шли осторожно, пружинистым шагом, нацелив в разные стороны «Калашниковы» — немного другие, не такие, как у штурмовиков. Без шлемов, в чалмах, хорошо видны смуглые бородатые лица в паутине татуировки.

Подойдя метров на пятьдесят, они остановились. Тот, что стоял последним, махнул рукой. И из-за холма потянулась имевшая какое-то подобие строя в две колонны толпа — не меньше сорока бандитов.

Джек почувствовал, как резко, противно вспотели руки. Дыхание сбилось. Бой в деревне и ночное побоище не казались страшными или неожиданными. Они вообще не воспринимались, потому что он толком и не видел, как и кого убивает…

Ласло прищурился и несколько раз провел щекой по прикладу, чуть вытянув губы. На верхней губе, среди заметных темных волосков, будущих усиков, у венгра мелким бисером выступил пот.

От колонны отделился один из бандитов, видимо, командир. Он подошел к передовым, и старший из них начал с поклонами что-то объяснять, показывая рукой.

Командир вдруг поднял голову, словно внезапно заметив что-то в небе. Лицо его стало изумленным, и он, опускаясь на сгибающихся ногах, завалился спиной наземь, раскидывая руки. Докладывавший ему бандит посмотрел изумленно… и ткнулся головой в живот командиру, рухнув пластом.

Джек понял не больше, чем противник. И лишь через несколько секунд до него дошло, что это сработала Анна, просто на ее СВД уже был глушитель. А потом послышался крик Иоганна, больше похожий на звериный рев, страшный и безумный:

— Огонь!!! — и грохот его дробовика.

Стрелять начали все. Джек видел, как махди бегут, падают, кувыркаются… С такого расстояния хорошо различалось, как веером разлетаются кровавые брызги от попаданий пуль и картечи. Семь или восемь из них на четвереньках карабкались на противоположный склон холма — Джек увидел ощеренное, жуткое лицо Дика под низко надвинутым шлемом, его «двушка» выбросила бледное пламя, и граната разорвалась прямо среди тех, бегущих. Разрыв был ужасным: нескольких бегущих подбросило вверх, словно марионеток из уличного театра, разорвало, остальных смело и швырнуло в стороны… Жозеф левой рукой подал Дику гранату, тот быстро вставил ее на место.

Джек попал в высокого махди, совсем молодого, бежавшего почему-то на них. Махди несся прыжками, совсем не пригибаясь, на бегу строча из автомата. Его лицо застыло в мучительной гримасе: страх? напряжение? Ему оставалось сделать не больше двадцати сумасшедших прыжков, когда Джек с неожиданным для самого себя хладнокровием подвел мушку на солнечное и дал короткую очередь.

Похоже было, что махди получил сильнейший пинок в живот: сложившись пополам, он отлетел назад, и это было даже смешно. Махди покатился вниз по склону, подскакивая на кочках, рядом скользил по траве автомат.

Часть бандитов залегла в распадке и на склоне холма, пытаясь отстреливаться. Белые стреляли намного лучше, и с каждой секундой боя махди становилось все меньше. Наконец послышался голос Иоганна:

— Бросайте оружие! Иначе всех перебьем, как крыс!

Стрельба прекратилась мгновенно. Поднялся, робко оглядываясь, один из бандитов. Поспешно, как ядовитую змею, отбросил автомат и поднял руки. Потом встали еще двое, еще один — все…

— Больше никого! — крикнул кто-то из сдающихся на лингва-франка. — Не стреляйте, белые, больше никого нет! Все убиты!

— Прикройте. — Иоганн поднялся. — Джек, Жозеф, за мной! — и побежал вниз, держа дробовик наперевес.

Джек поскользнулся на траве и обнаружил, что она залита кровью. Труп застреленного им бандоса лежал на спине, разбросав руки. Джек попал ему двумя пулями чуть выше солнечного, разворотив всю грудину. Лицо махди было изумленным, словно он поразился тому, что его убили, драный халат пропитался кровью.

Но страшно это не было. Скорей Джек ощутил какое-то гадливое любопытство, похожее на то ощущение, которое он испытал, впервые увидев, как потрошат только что убитую крысу-мутанта. Даже, пожалуй, тут гадливости было меньше, потому что меньше крови и лежащий махди в общем-то не казался мертвым.

— Джек, скорей! — окликнул Иоганн. — Чего ты застрял?!

Джек догнал сержанта и, помедлив, выдохнул:

— Это я… его.

Швейцарец посмотрел немного растерянно, потом что-то сообразил и кивнул:

— Ясно.

Жозеф уже осматривал лежащих. Присвистнул, снял с одного офицерский планшет. Потом достал тесак.

Джек посмотрел в сторону. Иоганн, движениями дробовика согнавший пленных в кучу, кивнул на них:

— Покарауль, Джек… Я проверю, помогу Жозефу.

— Товарищ сержант! — неожиданно для самого себя воскликнул англичанин, и Иоганн посмотрел на него уже удивленно. — Разреши, я… проверю…

— Ты? — Иоганн свел брови, поправил светлую челку. Взгляд его стал оценивающим. — Ты серьезно этого хочешь? — Джек несколько раз подряд кивнул. — Ну смотри…

— Я хочу… — Джек повел рукой. — Ну, понять… неужели я, как Густав, не могу…

— Смотри, — повторил Иоганн. — Внимательней секи, а то шарахнут в спину.

Джек снова кивнул и, доставая тесак, пошел, внимательно глядя по сторонам и ощущая странное раздвоение личности. Ему очень, очень хотелось, чтобы не встретился ни один живой. И в то же время не меньше хотелось, чтобы живые оказались. Ему хотелось проверить себя, как чудовищно это ни звучало. Хотелось скорее узнать: а может ли он? Мучиться дальше от неизвестности не было никаких душевных сил. Идея добивания раненого махди в его сознании сплелась с вопросом, выйдет из него боец или нет… Он вспомнил, как плохо было Густаву, как вокруг него толклись и он не мог встать… Ужас, позор… «Нет, со мной такого быть не может! У меня нервы покрепче! Я — англосакс, солнце освещало мое рождение!»

Как в сказке — в жестокой и кровавой сказке! — именно после этой мысли он увидел раненого.

Махди с развороченной пулями на выходе спиной полз, кашляя кровью и подволакивая парализованные ноги. Джек даже не сразу как-то заметил это движение и, заметив, повернулся излишне резко.

Махди был жалок. Джек не ощущал ни азарта, ни нервного озноба, только отвращение. Он сделал несколько шагов и встал у врага на пути.

Махди, как слепой, ткнулся в носок сапога. Поднял лицо. Медленно, трудно сглотнул. По бороде текла кровь, ярко-алая на черном, липкие губы шевелились. Он молился? Или проклинал чудовищ, убивших его? Джека это, честно говоря, не интересовало. Легким движением юноша достал тесак — удобная рукоять влилась в ладонь, оттянула руку боевой тяжестью. В мозгу вихрем мелькнули все приемы работы холодным оружием, затвержденные наизусть, отточенные многократными повторениями… Но здесь это совершенно не подходило. Никакого боя тут не было. Нужно было просто убить. Как добивал он подранков на тренировках… В лагере многие делали это совершенно спокойно: мальчишки из семей, где охота была частью жизни. У Джека было не так, и он еще и поэтому научился стрелять метко. Чтобы не добивать.

Джек ударил тесаком сбоку в горло, повернул и сразу отскочил. Не зря — из-под вышедшего легко лезвия косо хлестнула, взметнулась и опала, превратившись в небольшой фонтанчик, алая струя.

— Не запачкался?

Джек оторвал взгляд от конвульсивно содрогающегося тела. Жозеф ему дружелюбно улыбался.

— Нет, — с некоторым трудом ответил Джек, стараясь незаметно сглотнуть подкативший комок.

— Ну тогда бери вон того, а я вон того, — валлон ткнул тесаком в тела, — они живые, дуру гонят.

Джек так бы не сказал, подойдя к своему. С ног до головы залитый кровью невысокий махди лежал на спине, до пояса закрытый свалившимся на него сверху здоровенным бородачом. Джек толкнул его ногой в бок — тело мягко, мертво подалось.

— Жозеф, он дохлый, — неуверенно сказал Джек.

— Дохлый? — Жозеф выдернул тесак из чьего-то горла, подошел, попинал лежащего сам — в бедро. Сообщил: — Не люблю, когда притворяются, — потом встал на колено и, всадив тесак у паха, провел его выше, распарывая живот.

С каким-то странным, булькающим воплем «убитый» вскочил, пошатнулся… рухнул на колени и, что-то крича на одной ноте, начал поспешно собирать вывалившиеся сизо-алые петли кишок в живот.

— А ты говоришь! — весело захохотал Жозеф. — Вон как запрыгал, покойничек!

И, зайдя сзади, отработанным движением перерезал махди горло, от уха до уха.

— Некогда с ними возиться… Все, кажется. Вон наши идут.

С холма в самом деле спускалась цепочка штурмовиков. Густав, посмотрев на лежащие трупы, позеленел, и Иоганн тут же послал его обратно — дежурить. На противоположный склон пошел Ласло.

— Четверо пленных, — медленно сказала Елена. Прошлась мимо группки бандосов туда-сюда. — Кто старший?! Быстро! — Голос девушки стал резким, злым.

Пожилой махди шагнул вперед. Елена кивнула ему, чтоб отошел в сторону. Остались двое молодых и мальчишка — помладше Джека или Густава.

— Анна. — Елена указала прибалтке на мальчишку. Та поморщилась и покачала головой, придерживая поперек груди винтовку. Эрих между тем, зайдя сзади к пленным, тихо достал из кобуры «браунинг». Вытянул руку… «Драт!» — сказал пистолет, подскочив в руке немца. Голова крайнего пленного дернулась вперед, руки — влево, ноги и бедра — вправо, словно из него выдернули разом все кости, и махди рухнул наземь. Второй не успел обернуться — «драт!» — и рухнул следом, хотя еще несколько мгновений дергался…

— Погоди, не убивай, — вдруг сказал Андрей. Толкнул ладонью в спину сжавшегося в предчувствии выстрела мальчишку. — Беги! Беги, быстро!

Тот побежал сразу, петляя из стороны в сторону и делая прыжки, пригибаясь. Очевидно, надеялся спастись… Андрей передернул плечами, удобнее устраивая пулемет, не отрывая взгляда от бегущего, достал свой пистолет и, расставив ноги, навел его на цель обеими руками, высунув кончик языка.

— Стреляй, Андрэ! — крикнул Жозеф.

— Уйдет! — поддержал Дик.

Но Андрей выстрелил, когда мальчишка убежал уже метров на сто, не меньше.

Махди застыл на бегу, раскинул руки, словно бы в радостном изумлении при встрече с другом. Медленно повернулся. И завалился на спину.

— Готов. — Эрих хлопнул Андрея по плечу. — Черт побери, я представляю себе, что творилось в мире, когда друг в друга пуляли наши прапрадедушки!

— Хватит лирики, — прекратил комбинацию стрелкового шоу с вечером воспоминаний Иоганн. — Собрать у убитых все барахло, которое может представлять интерес. А я пока поговорю с пленным.

3

Лазить по лохмотьям убитых оказалось мерзко. Джек не ожидал, что это будет так мерзко. Хуже, чем убивать подранков. Трупы были уже остывшие, в сгустках какой-то особенно мерзкой стылой крови и… и еще во многом, о чем Джек как-то не думал. Утешало одно: ветераны, кажется, тоже были не в восторге от этой работы. Джек понял, что это так, когда Эрих, вытирая со лба пот, сказал ему:

— Никак не привыкну. Мерзкое дело… хуже знаешь что?

— Что? — Джек выпрямился, радуясь передышке.

— Своих отмывать, — угрюмо сообщил немец. — У нас на это в наказание отправляют.

Джек передернулся. С заминкой спросил:

— Эрих… вот ты письма носишь, фотку… Ты прости, а если тебя убьют? Вот так… будут по карманам…

— Да… — Эрих пожал плечами. — Это ты правильно, конечно… Но я просто не могу эти бумаги в лагере оставлять. Да и потом, — он улыбнулся, — мы своих почти всегда выносим. Девять из десяти… Ладно, давай еще вон того глянем…

* * *

— Имя?

— Хаззан, белый господин…

— Кто командовал бандой?

Пленный опасливо покосился на Анну — жуя травинку, она сидела неподалеку, постукивая пальцами по стволу снайперки, — потом на Елену, стоявшую в расслабленной позе возле сухого дерева. С внезапно застывшего в вечном кружении неба начал падать неожиданный снежок.

Иоганн направил пленному в живот «сайгу»:

— Промолчишь больше трех ударов сердца — выстрел, — холодно предупредил он. — Раз.

— Эмир Маруф… вы его убили, белый господин… — поспешно ответил пленный.

— Где ваша банда располагалась? — Иоганн развернул карту. — Смотри, показывай.

— Я не умею колдовать, белый господин… — Пленный опасливо покосился на карту, сжался, словно ожидая удара или выстрела.

Но Иоганн кивнул:

— Верю… Анна, не надо было убивать главаря.

Девушка промолчала, а швейцарец продолжил допрос:

— Тогда говори. Вы в Шокуне стояли?

— Да, белый господин…

— Соседи?

— Конные… мало… и еще пешие…

Иоганн задумался. Вообще-то полагалось задать еще целую кучу вопросов о складах, тяжелом оружии, средствах связи, заграждениях. Но стоящее перед ним существо едва ли что-то в этом понимало. И он спросил:

— Задача?

— Что, белый господин?

— Что вы тут делали? — спокойно пояснил Иоганн.

— Мы стояли в холмах… недалеко отсюда… Потом поднялись… пошли на звуки боя, белый господин.

— Мы — это кто?

— Мы… наш отряд, белый господин…

— Только ваш отряд?

— Да, белый господин.

— Пароли назначены?

— Что, белый господин?

Иоганн кивнул. Елена небрежно выстрелила пленному в висок из пистолета. Швейцарец поднялся, пряча блокнот:

— Все. Пошли.

* * *

Если честно, Джек думал, что упадет. Они то шли, то бежали до рассвета — почти двадцать часов. Дневной путь был похож на изощренную пытку: они двигались, тщательно проверяя путь высланным дозором, прикрывшись с боков, медленно, в постоянном напряжении, которое изматывало хуже самой тяжелой физической работы. Дважды удачно разминулись с конными патрулями, один раз — с вертолетом, и Джек на всю жизнь запомнил ледяное ощущение страха, охватившее его, когда угловатая боевая машина проплыла над деревьями. Казалось, живое существо внимательно оглядывает землю… Ночью больше бежали, выслав вперед дозор. Ели на ходу, днем, мусор тащили с собой, пока не представилась возможность утопить его в озерке.

Остановились еще до рассвета — в нескольких километрах впереди начинались позиции бандосов, их было слышно и даже отчасти видно. Отделение залегло в густом кустарнике на гребне холма, и Иоганн объявил привал.

Джек не мог оторвать взгляд от сполохов впереди. Лежа на животе, он наблюдал за быстрым, таинственным перемещением широких лучей.

— Там «береты»? — спросил он. Дик, устраивавшийся удобнее на дневку, ответил тихо:

— Да. И лучше молчи, Джек, если не спрашивают. Замолкни вообще.

Сказано это было достаточно жестко. Джек утих — лежал, опустив подбородок на руки, и смотрел, как ползает в низинке холодный туман. Иоганн позади тихо сказал:

— Не было дождя.

— Будет, — уверенно ответил Андрей.

— Подождем, — буркнул швейцарец. — Если к вечеру не пойдет, придется действовать так. У нас всего четверо суток, а нам еще назад… Дик слева, Андрей справа. Потом — Эрих с Джеком, Ласло с Густавом. Спать. Всем спать. — Это он говорил, уже закрыв глаза и пряча руки в карманы. Похоже, тут же и уснул.

Дик с Андреем расползлись в стороны. Неслышно, как мыши. Мышки общим весом под центнер… Джек с завистью отметил, что так пока не может.

Ноги гудели. Голова тоже. Плечи, спину и поясницу ломило. В икрах словно прогрызали ходы сотни мелких жучков. Джек заметил, что большинство уже спят. Густав, сидя со снятым сапогом, морщился. Елена, стащившая каску и сейчас ерошившая волосы, тронула его за плечо. Поляк молча кивнул на стертую ногу; девушка довольно сильно стукнула его в лоб, резко дернула ладонью: давай! Густав выглядел каким-то заторможенным… но раздумывать над этим у Джека не было сил. Он повозился лопатками по рюкзаку. «Сплю», — успел подумать он… И кто-то тронул его за плечо.

Джек открыл глаза. Было сумрачно, сеялся мелкий дождик, но кусты не пробивал, под ними было почти сухо. Андрей, стоя на коленях, потряхивал его за плечо.

«Неужели прошло два часа?! — Джек кивнул и сел. — Вот это да…»

Эриха уже не было. На его месте спал Дик. Андрей улыбнулся и ткнул в сторону кустов…

Устроившись на НП, Джек внимательно осмотрел местность. Равнина… рощицы молодых деревьев, гряда холмов. Дождь штриховал все мелкой косой сеткой. За холмами по временам раздавались звуки взрывов. «Интересно, что они там делают?» — подумал Джек, натягивая на шлем капюшон.

По склону холма километрах в двух проехал бронетранспортер, за ним еще один, тянувший за собой орудие. И вновь стало пусто.

По лагерному опыту Джек знал, как это трудно — дежурить. Даже если можно ходить. А уж лежать неподвижно… Ни о чем постороннем, чтобы скоротать время, думать нельзя — это убивает внимание, можно не заметить очевидных вещей. Нельзя просто скользить взглядом по местности — от такого взгляда ускользают перемещения. Нужно раз за разом тщательно всматриваться в каждый метр своего сектора поочередно, особенно следя за тем, что как бы в углу глаза… а это так скучно, что есть опасность уснуть.

Отдохнуть до конца он не успел и сейчас зевал — бесшумно, прикрывая ладонью рот. Пейзаж был откровенно скучным.

Но вскоре скука исчезла. Из распадков между холмами начали выезжать угловатые коробочки машин, с которых в небо взвивались и, падая вниз, рассыпались над самой землей какие-то темные предметы.

«Э, а ведь они минируют!» — сообразил Джек, устраиваясь удобнее. И неожиданно понял одну важную вещь.

Бандиты — те, которых он уже видел, — это не самое страшное. Это даже почти не страшное.

Но за ними — за ними стоят другие. Куда более умные, хотя, наверное, тоже жрущие друг друга. Как крысиные короли.

Они — эти другие — умеют водить машины и планировать военные операции.

И они — другие — хотят, чтобы только-только родившегося мира Джека не стало. Не стало его школы. Не стало его скаутского отряда. Не стало сочинения «Солнце — это звезда, звезды — это солнца!», за которое Джек три года назад получил городской приз. Они хотят, чтобы вернулся тот, другой мир. Который был прежде. До огненных смерчей, до снежных бездневных лет.

Чтобы обесценились все отданные жизни. Все страдания. Все надежды.

Чтобы никогда-никогда не взлетел с Земли Джефф Рэнсом,[56] про которого, затаив дыхание, смотрела документальный фильм вся их школа. Все школы Империи. Вся Империя.

У этой Империи были талоны на продукты и еду. И развалины городов, которые еще не хватало сил расчистить полностью. И Рэнсом был. И завод отца, работающий в три смены. И были потрясающие рисунки с Букингемской Выставки «Мы будем жить так!», которые — под низким серым кружением неба — разворачивали на стендах художники: инженеры, военные, врачи, фермеры, учителя…

Были у Империи сияющее солнце, голубое высокое небо, зеленые густые рощи, воздушные города, звездные бездны, лица гордых, веселых, смелых людей на этих полотнах… И русские художники были там. И их полотна отличались только подписями на другом — не чужом, другом — языке…

…Им, «крысиным королям», это не нужно. Они хотят только жрать. Сожрать все. И тоже сдохнуть в итоге на окончательно умершей, пустой, остывшей планете. Джек и раньше знал о том, что такие есть. Но знал мозгом. Не больше. Далеко не самым главным в человеке.

Сейчас он понял это всей душой, всем сердцем.

И то, что они умеют управлять вертолетами, ничего не значит. От этого они только опасней.

Их надо убить…

Он достал из кармашка бинокль и, наведя на вершины холмов, отрегулировал настройку.

На холмах шли какие-то работы. Какие не вполне понятно, но Джек видел машины, бандитов с шанцевым инструментом, несколько куполов дотов. Все это очень походило на линию обороны… но зачем, ведь Дик сказал, что она за холмами? Вторая, что ли?

На войне часто бывает так, что о замыслах своего командования солдат узнает от врага. У Джека при всей его неопытности появилось подозрение, что скоро — наступление. А что? Чего ждать? Пора!..

На НП дождь не ощущался, не то что в кустах, под плотным прикрытием ветвей. Дождевые капельки живчиками перекатывались на козырьке шлема. Иногда они срывались вниз, на пятнистую пилему, обтягивающую брассарды.

Джек убрал бинокль. Позднее выясним. А пока — просто взять на заметку.

Странно было наблюдать за возней противника. Впрочем, это развлекало, и Джеку расхотелось спать. Он еще несколько раз брался за бинокль, все больше и больше убеждаясь, что у противника работы ведутся не просто так, от нечего делать. Машины продолжали минирование, а за ними с транспортеров стали вкапывать надолбы и растягивать «колючку». Все это делали насколько хватало глаз — слева и справа. То и дело проскакивали легкие машины.

Какое-то слабое постукивание отдалось во всем теле. Джек не понял сначала, что это такое… и лишь через несколько секунд, сообразив, что чувствует подрагивание земли, тихо повернул голову.

Полуэскадрон конницы — на мохнатых невысоких лошадях — скатывался с холма метрах в пятидесяти справа. Передние шестеро кавалеристов вели на длинных шлейках выпсуков — лохматых псов-мутантов. Те ритмично вертели головами из стороны в сторону.

Джек похолодел. В голове всплыла строчка: «При моросящем дожде повышается дальность учуивания». При моросящем дожде. Повышается. Не вполне понимая, что делает, Джек взялся за автомат.

Кавалеристы проскакали мимо — подскакивали выпущенные концы на грязных чалмах, побрякивали за плечами винтовки. Лошади фыркали от дождя, и выпсуки бежали спокойно…

Англичанин перевел дух, провожая кавалеристов взглядом. Осторожно посмотрел на часы. О, всего тридцать две минуты осталось. Ну и отлично.

Подполз и лег рядом Иоганн.

— Товарищ сержант… — начал Джек.

— Вижу, — тихо ответил Иоганн. — Выпсуки не засекли?

— Вроде нет.

— Вроде или нет?

— Нет, — твердо сказал Джек.

Иоганн кивнул, достал бинокль, потом блокнот и карту.

— Давай-ка, Джек… На любую интересную вещь в изменении окружающего пейзажа надо иметь что?

— Кроку.[57] — Джек слышал это присловье. — А минные поля?

— А по минным полям мы потом еще поползаем… Готов? Начинаем наносить…

…Густав сменил Джека. Андрей, сидя у своего рюкзака, жевал корнбиф с картошкой, жестом предложил банку англичанину. Тот принял консервы, а русский, укладываясь, тихо и зло сказал:

— Курить хочу, уши пухнут.

— Ты куришь?! — поразился Джек.

— Борюсь с собой, но покуриваю, — серьезно ответил тот и вздохнул с сожалением: — Но на задании никак нельзя.

— Ланс, заткнитесь! — бросил, появляясь, Иоганн. — Охренели, что ли, вконец? Доедайте! Спать! Осталось всего два часа…

4

Бывает определенный рубеж в любой работе, когда ничего повернуть вспять уже нельзя. Вот если в этот момент украсть кого-то из главарей бандосов — можно получить сведения, которых не соберешь и за неделю ползанья по вражеским позициям. Другое дело, что украсть такого махди — дело нелегкое даже для подготовленной группы, каковой, впрочем, и являлось второе ударное отделение.

Иоганн знал, что к чему. Поэтому, когда Дик непринужденно предложил «пойти на ту сторону», пока основная часть группы будет вымерять проходы в минных полях, Иоганн согласился сразу же.

— Хот ген[58] нам нужны, — кивнул он, рассматривая зарево над холмами. — Ладно. Только ты не вздумай домой отправиться… Кого возьмешь?

— Я пойду, — сразу вызвался Андрей.

Дик кивнул.

— А еще кого? — Иоганн перевернулся на спину.

— Давай я, — с заметным акцентом сказала Анна.

Дик задумался, потом кивнул на Джека, который от растерянности вздрогнул.

— А хоть его.

— Да ну… — нахмурился Иоганн.

Дик спокойно пожал плечами:

— Начинать-то надо.

— Ладно, — кивнул швейцарец. — Ждем вас послезавтра вечером. Собирайтесь…

* * *

— Рюкзак оставь, только шоколад возьми, — проинструктировал Дик. — У тебя нож есть? — Джек прикоснулся к штыку, потом — к тесаку. — Да не винкл пин.[59] Нож.

— Не-ет. Нам не давали.

— А их и не дают. — Джек показал свой скаутский нож. — Ты что, дома его оставил? Зря. Хорошая штучка. Можно резать колбасу. Можно бандосов. Можно деревяшки строгать.

— Мой лучше. — Андрей достал уже знакомый Джеку нож. Лезвие его странно завораживало и в то же время пугало.

— Держи. — Эрих вдруг протянул Джеку нож. — Бери насовсем, без хорошего ножа тут нельзя, а у меня два.

— Спасибо, — кивнул Джек, с любопытством разглядывая нож. Это оказалась финка — с потемневшей деревянной рукояткой, в которую были врезаны монетки — незапамятных времен пфенниги с орлами Третьего Рейха — медным устьем оковки и узким клинком длиной дюймов в шесть, на конце похожим на щучью морду. Эрих передал и мягкие, ручной работы, очень красивые ножны из какой-то шкуры мехом наружу, в которых финка тонула по самое грибовидное навершие рукояти. — Спасибо, — повторил Джек. Немец усмехнулся:

— Делов-то, как говорит Андрей…

— Так нельзя, — поморщился русский, — холодное не дарят. Нужно хоть какую-то монетку…

— Да нет у нас такого обычая, — напомнил Дик. — Пристегни его под жилет. — Это уже Джеку.

Джек, возясь с ножом, посмотрел на Густава. Поляк не выглядел ни огорченным, ни расстроенным — каким-то заторможенным. Спать хотел, кажется…

— Ладно, двигаем. — Дик поправил 104-й. — Чтоб нам провалиться…

…Первое время Джек находился в нервно-возбужденном состоянии, хотя ничего необычного не происходило. Андрей шел впереди, Дик — чуть позади и левее. Они просто шли, и Джек ловил, когда они пересекали полосу кустов, мягко отпущенные Андреем ветки. Шли молча, с носка на пятку, небыстро. Джеку казалось, что он очень шумит, — да так, наверное, он шел шумно по сравнению с новозеландцем и тем более с русским. Он почти испугался, когда услышал тихий шипящий выдох, означавший «стой, ложись», но лег сразу же и нашарил подошву сапога Андрея. Постучал по нему: «Что там?» Холодная рука Андрея нашарила руку Джека: «Контролька. Сигналки. Начались поля. За мной». Джек то же самое передал подползшему сзади Дику.

Он оказался в середине цепочки и слабо представлял себе, что сейчас делает Андрей впереди. Ползли очень медленно, часто петляли, примерно через полчаса Андрей снова издал короткий шипящий звук. Дик переполз, не церемонясь, вперед через Джека, а на его место точно так же вернулся Андрей — лицо русского было мокрым, от него разило потом. Поползли снова, так же медленно.

До Джека внезапно и запоздало дошло, что его товарищи нашаривают мины, что все трое уже давно ползут по минному полю! Во рту тут же пересохло от страха. Почему-то вихрем, вскачь понеслись воспоминания о занятиях по минно-взрывному делу…

Джек дернулся, хватаясь за автомат — впереди ему почудились силуэты людей, стоявших густыми цепями… Но прожекторный луч, наискось метнувшийся по минным полям, высветил ряды противотанковых надолбов, стоявших вперемежку со вкопанными в землю «ежами» из старых рельсов, похожими на симметрично рассаженные одинаковые кусты…

Надолбы кончились. Впереди лежало, казалось бы, чистое ровное поле, за которым, уже у самых холмов, хаотично громоздились завалы из бревен, перевитые колючей проволокой, ржавой, но от этого не менее эффективной. Дика вновь сменил Андрей, шарил перед собой рукой, и Джек услышал, как он хмыкнул, а потом, повернувшись, просигналил по его руке: «Спотыкач. Над самой землей. Не под напряжением, но к току пригоден».

Спотыкач — тонкая, но достаточно прочная проволока — был натянут на столбиках в полуметре от земли и прятался в траве. Ползти под ним было неудобно и страшно — Джек отдавал себе отчет, что стоит кому-нибудь у врага ради проверки повернуть рубильник — и от них троих останутся только металлические части, да и то оплавленные. Наверняка ведь спотыкач подключается к току. Правда, это смерть мгновенная — молниеносней любой пули, пожалуй, и совершенно безболезненная. Однако это малоутешительно в любом случае…

От этих страшных мыслей, заставлявших обливаться потом, Джека отвлек раздавшийся совсем рядом беззаботный посвист какой-то птички. Англичанин вздрогнул; Андрей, обернувшись, показал два пальца и постучал по запястью: два часа. Джек кивнул — да, два часа ночи. Через два часа еще придет рассвет. Значит, осталось всего два часа. Два…

Прожекторный свет вновь пробежался через поле — туда, обратно, туда, обратно… Переждав, разведчики поползли снова.

Сразу за спотыкачем вперемешку были натыканы уже противотанковые и противопехотные мины. Сюрприз для тех, кто начнет проделывать проходы в заграждениях и завалах. Снова — медленное, методичное продвижение…

Джек постепенно погружался в ощущение оцепенелого ужаса. Он не мог себе представить, как можно преодолеть эту оборону, не столько широкую, сколько насыщенную, да еще и при обстреле с холмов…

Через завалы, переплетенные колючей проволокой и спиралями Бруно, ползти оказалось выматывающе трудно. Во-первых, прожектора тут светили чаще. Во-вторых, сплошь и рядом ноги оказывались выше головы, и Джек обнаруживал, что преспокойно, а главное, неотвратимо сползает руками и лицом на очередной моток колючей проволоки, притаившийся между двумя здоровенными сухими древесными стволами. Ему очень захотелось сказать «черт!», но он заметил подальше тоненькую растяжку и дернул Андрея за ногу; когда тот обернулся, указал на проволочку. В свете прожектора Джек увидел, что русский побледнел и развел сжатые в щепоть пальцы — картечная мина!

И не одна! Растяжки блестели всюду — их было так много, что их не потрудились даже закрасить… И они переплетались с колючкой и ветками, тянулись на разных уровнях, пересекались — в сущности, весь завал был превращен в одну большую ловушку вроде западни на опасного хищника, когда он сам застреливает себя, задев тросик, привязанный к спуску ружья или самострела, наведенного на тропу. Только тут, похоже, было достаточно задеть любую веревочку…

Андрей достал лопатку. Дик тоже. Джек, следуя их примеру, достал и разложил свою; он понял, что те хотят копать под завалом.

Это был единственный выход, хотя и очень медленный. Приходилось фактически рыть траншею, по которой они ползли один за другим… и теряли время. Тем более что работать было трудно из опасения задеть проволоки, поблескивающие над головой.

«Неужели они часто так ползают? — Эта мысль почти ужаснула. — Ну и война!» Джек уже сейчас отдал бы все на свете, чтобы только встать на ноги и выпрямиться в рост… Он вспомнил, как читал книгу «Метрополитен» — про тех, кто в Безвременье жил и воевал под Лондоном в метро, в пещерах, в бездонных подземельях. И уже тогда ему это не понравилось… Гордон Родрик и Уилл Брай — всплыли фамилии авторов.

Сразу после завала был вырыт противотанковый ров с надолбами из каменных глыб на противоположной стороне и тропинкой для патрулей. Судя по звуку брошенного камешка, до дна оказалось метра три, но шириной ров получался на все восемь.

Разведчики соскользнули вниз и позволили себе передохнуть. Свет прожекторов иногда пробегал по откосам, словно пальцы ожившего трупа — липкий, бледный, — и тогда Джек видел потные, грязные лица своих друзей. Он теперь думал о них лишь так и надеялся, что они думают о нем то же.

Иногда в низком угрюмом небе пробегали странные радужные сполохи, чудила атмосфера. Андрей тихо стукнул себя по ладони, потом приложил ладони с растопыренными пальцами к ушам и расплылся в идиотской улыбке. Джек заулыбался в ответ. Он понял, что скоро рассветет. Андрей нахмурился и шлепнул Джека по губам — мол, нечему тут… Джек кивнул, пытаясь удержаться от очередной улыбки, несвоевременной, но понятной: ну и разговор!

«До чего же тихо, — удивленно думал он, упершись затылком в осыпающийся скат. — Странно. Пока ползли, казалось, что кругом шум, а оказывается — тихо». Вспомнилось, как пели в лагере:

Так бывает — в дни войны

Есть минуты тишины,

Когда бой затихает устало,

И разрывы уже не слышны…

Наверху, по дорожке, гулко пробухали шаги. В ров, описав крутую дугу, упала алая звездочка странно пахнущей самокрутки.

Джек тихо вздохнул, и Дик еле слышно запищал. Они вдвоем перебросили наверх Андрея, потом Джек помог вылезти Дику, и они вдвоем с Андреем вытянули самого Джека. Несколько секунд лежали за надолбом, всматриваясь. Потом разом перебежали дорожку и снова плюхнулись у подножия одного из холмов. Дик уполз в сторону, через минуту вернулся и просигналил по рукам Андрея и Джека: «Между холмами земля пропитана нефтью. Ползем вверх».

«Нефть, — сообразил Джек. — Собираются поджечь, если наши прорвутся к холмам. Будь все проклято!..»

Холмы опоясывались траншеями с ячейками, перекрытыми высохшими до звона бревнами, землей, мешками с песком. Дальше шла линия колючей проволоки, еще одна линия траншей, а венчал каждый холм приземистый грибок дота. Судя по всему, работы над линией еще не были закончены.

Разведчикам пришлось вернуться в ров.

5

Это был очень длинный день. Джек измучился, и это еще слишком мягко сказано. На дно рва вышли грунтовые воды, вода испарялась, и во рву царила неожиданная холодная духота, кислая какая-то. И Дик, и Андрей преспокойно спали, иногда только открывали глаза, чтобы осмотреться.

Джек уснуть не мог. Работы продолжались, то и дело кто-то ходил, казалось, совсем близко. Странная смесь скуки и напряжения не давала успокоиться, забивала даже чувство голода, хотя несколько раз Джек жевал шоколад, а когда Андрей и Дик проснулись под вечер, все трое съели паштет из захваченной Андреем банки.

Когда окончательно стемнело, Дик поднялся:

— Пошли искать.

* * *

Джек никогда бы не поверил, скажи ему кто-нибудь, что можно почти спокойно ходить по вражеским позициям. Ну, правду сказать, они больше все-таки ползали, но все равно — в нескольких шагах от них бандиты ходили, говорили, спали, дежурили… Кто-то помочился возле замерших разведчиков. Андрей, судя по всему, потихоньку выходил из себя. Джек просто не понимал, что они ищут. Но Дик наконец остановился и, приподнявшись, указал вперед.

Рядом с одним из блиндажей стоял открытый легковой автомобиль. Бензиновый, со срезанным верхом. В нем, на откинутых сиденьях, спали двое. Еще один дрых у входа в блиндаж, и двое стояли по обе стороны от этого входа.

Дик просигналил: «Шишка. Берем. Андрей — машина. Джек — тот, что дрыхнет. Работаем по сигналу».

Холм экранировал звуки. Джек подобрался сбоку, он даже видел — рядом, в каком-то полушаге — чуть свесившуюся вбок голову «своего», закрытую тряпьем чалмы. Сломать ему шею? Учили, конечно, но… Джек не был уверен, что выйдет. И достал подарок Эриха.

Быстро, испуганно и тонко пискнул испуганный маленький зверек. В полуотключке Джек захватил лицо спящего, зажав рот и, видя еще не проснувшиеся, удивленные глаза, с силой всадил финку в печень, заваливая врага на себя. Ощутил ладонью теплую влагу открывшегося для крика рта, содрогание тела… и увидел, что оба часовых уже лежат на земле. Дик, забравшись на землянку, просто свесился и двумя взмахами перерезал обоим глотки.

«Отпусти его», — мягко соскочив, показал рукой Дик.

Джек обнаружил, что все еще держит убитого и кровь течет у того изо рта и по руке Джека. Выпустив труп, он вытер нож и ладонь о его тряпки.

Подошел, пригибаясь, Андрей. Они с Джеком, отвернувшись от землянки, прислушивались и вглядывались… а Дик возле наспех сбитой двери пытался понять, что внутри землянки. Потом указал Андрею в землю, а Джека поманил за собой.

Дверь была на ременных петлях и не заскрипела. Внутри горел свет — лампа-переноска на столике, — и кто-то спал на раскладной кровати, а молодой парень — белый — сидел за столом и… читал.

Дик метнул в него тесак с порога, и тот опрокинулся на пол, рукой ударил в стол, зашарил, пытаясь опереться и встать… но повалился ничком окончательно, дернулся и замер. Шума особенного не было, и тот, на кровати, продолжал спать.

На стояке кровати висела куртка — маскировочная куртка, не лохмотья. И синий берет с хорошо различимой эмблемой: черный глаз в перевернутой алой пятиконечной звезде. Дик показал большой палец; Джек кивнул, его буквально пронизывало лихорадочное возбуждение, но он удовлетворенно отмечал, что не суетится и не делает резких движений. Встав в угол, он взял на прицел дверь, пока Дик доставал шприц со снотворным. Но новозеландец, достав шприц, держал его в руке и почему-то смотрел куда-то на стену. Джек проследил за его взглядом…

Сперва ему показалось, что на стене висит зеркало. Потом он присмотрелся и понял, что это не зеркало, а диск из полированного металла. Странного металла. В глубине его словно бы переплетались дымные спирали. Движущиеся дымные спирали. Танцующие, живые, неостановимые…

— Дымящееся Зеркало… — изумленно выдохнул Дик, и спящий тут же проснулся. Мгновенно, но Дик, повернувшись, всадил шприц ему в шею. С еле слышным хрипом бандит — он тоже был белый, лет сорока — схватил воздух рукой, глаза закатились, и он мягко повалился обратно в постель. Дик, не обращая на него внимания, с еще большим изумлением пробормотал: — Дымящееся Зеркало…

* * *

В последующие несколько часов Джек вполне понял, что значили циничные слова офицера, в лагере преподававшего технику работы с пленными: «Чтобы дотащить пленного, можно бросить своего раненого, мальчики». Спутав бандиту руки и ноги, ему заткнули рот и, пропустив петлю под мышками, поволокли ползком, подтягивая груз за собой.

Вы никогда не втягивали восьмидесятикилограммового мужика на высоту три метра, перед этим его на такую же глубину спустив? А бесшумно и то и другое? Джеку раньше такого делать не приходилось. А бандит висел вроде этакого тюка и осложнял жизнь, как хрупкий, да еще и скоропортящийся груз с маркировкой «не кантовать!». И при всем том нельзя было даже выругаться.

Исчезновение «груза» может быть обнаружено в любую секунду. Что и произошло, когда они ползли через минное поле. Позади омерзительно, гнусно взвыла ручная сирена. Бледные, но пронзительно-беспощадные лучи вонзились в небо, словно туманные колонны из страшной сказки. Потом рухнули — бесшумно, мгновенно, — и все вокруг затопили резкие тени и яркий свет. В небе с хлопками зашипели, медленно опускаясь, «люстры», светившиеся мертвенно-белым. Простреливая все на уровне живота стоящего человека, заработали не меньше двадцати пулеметов.

— Па-а-чи-и-ка-а-ли-и… — пропел Андрей.

Они продолжали ползти рывками в периоды относительной темноты, и очереди несколько раз секли землю совсем рядом. Правее — жих, жих, жих! — проскакивали по тропе автомобили. Отрежут от холмов — кранты, это Джек понимал, а Дик с Андреем тем более.

Дик начал сигнализировать фонарем, давая наводку, чтобы помогли. Джек, как раз тянувший пленного, вдруг понял, что невольно скрипит зубами. От перенапряжения чернело в глазах, и в черноте важно плавали разноцветные зыбкие и яркие круги. Но бессилия, которое он, бывало, испытывал раньше, сталкиваясь с трудностями, не было — ощущалось только остервенение, помогавшее выдерживать… Остервенение и отстраненность от опасности в сочетании с четким ее осознанием — это характеристики солдата. Настоящего.

— Пет! — раздалось впереди, и стропу перехватила рука Эриха. Немец вынырнул из темноты на краю минного поля. — Скорей!

Подбежавшие Жозеф и Дик несли шест, который продели под связанные руки и ноги бандита. Иоганн возник тут же.

— Они… уже обходят… — одышливо сказал Дик. — Жозеф, «двушку», быстро! — Он закинул трубу за плечо. — И выпсуков… наверняка…

Дождь перестал еще вчера вечером, но земля была еще сырой. Елена, шедшая последней, рассыпала из пакета борную кислоту, Эрих на ходу выматывал на локоть тонкую бечеву. Снова приходилось бежать, бежали только с головным дозором, не прикрываясь с флангов. Справа взрыкивали, приближались моторы, а сзади, вдали раздался металлический лай. Не больше трех километров… две мили…

Эрих затормозил и присел у куста. Джек заметил, что немец пристроил в развилке «консерву» и ловко протянул и замаскировал растяжку. Через полсотни шагов он оставил еще одну, но пустую, еще через сотню — третью пустую, еще через сотню — четвертую… пустую! А потом — снова с гранатой.

Джек принял шест. Впереди бежал Густав, бандита мотало, как мешок, и при этом он, скотина, еще и хрипел! Так, что заглушал постепенно затихающую перебранку моторов.

Погоню надули, проскочив под самым носом. Потом коротко треснул взрыв гранаты…

Стандартная ловушка. Напоровшись, погоня начинала осторожничать, снимать пустые растяжки, тратя время. Но растяжки были пустыми, осторожность отступала, и погоня влетала на вторую гранату. И т. д. и т. п. А для выпсуков — борная. На них она действует как на обычных собак…

— Вертушка! — заорал Ласло.

В небе плыл вращающийся яркий огонь, слышался свист винтов. Лучи прожектора побегали по земле, резко, отчетливо высвечивая все на ней.

Иоганн указал направление — к подножиям холмов. Когда вертолет пошел над ними, отделение уже бежало вдоль гряды, в шаге от текущей стены света.

Это был сумасшедший, нервный бег. Они бросались из стороны в сторону, чтобы оставаться в тени, а луч прожектора бежал, как пулеметная строчка, и был не менее опасен. Это походило на пятнашки со смертью.

Вертолет ушел далеко вперед и возвращался стороной, продолжая светить. Отделение остановилось, Джек с Густавом сбросили шест, и Иоганн тихо, но резко бросил:

— Осторожней, ч-ч… Он нам целым нужен.

Андрей рыскал вокруг, даже взбегал на холм.

Вернувшись, сказал с одышкой:

— Отстали. Ни черта не слышно.

Снова помолчали. Джек слышал, как все вокруг тяжело дышат. Потом с изумлением ответил:

— А ведь светает! Ночь прошла?! Прошла, надо же…

— Кинем еще километров пять. — Иоганн вдруг тихо засмеялся: — Неплохо получилось, а?

6

— Ласло — часовой. — Иоганн широко, с яростным хрустом, зевнул. — Через час — Жозеф, потом — я. Спать, всем спать…

…С рассветом остановились в небольшой рощице в основном из живых деревьев. Пленному, не дожидаясь, чтобы проснулся, вкололи еще снотворного, а сами засыпали — от схлынувшего перенапряжения и физической усталости — практически стоя. Но Джек, укладываясь рядом с Диком, все-таки спросил:

— А что это за Дымящееся Зеркало?

Дик посмотрел хмуро, удобней устроил под головой рюкзак. Ему явно не хотелось говорить, но Джек смотрел настойчиво, и новозеландец ответил сумрачно:

— Дымящееся Зеркало… Вот что, спи-ка ты. Ты две ночи не спал.

— Да? — Джек искренне удивился. — Не чувствую. Честно.

— Правда? — забеспокоился Дик. — Выпей-ка метапроптизола. Сразу почувствуешь, что перспектива проспать три часа тебя вдохновляет.

— Да ну, я как-нибудь без него, — помотал головой Джек.

— Ну как хочешь. Да это пройдет, сначала всегда напрягаешься слишком. — Дик улегся снова и закрыл глаза. Похоже, тут же и уснул.

Джек вспомнил, что и позапрошлую ночь не спал почти совсем, и до этого… Вот черт, да он уже четверо суток не спит нормально! Ну, в таком случае он заснет, стоит только глаза закрыть.

Но сон не шел — совершенно и абсолютно. Джек чувствовал, что очень устал. И тем не менее не мог заставить себя уснуть. Это было похоже на издевательство.

Кончилось тем, что он, мысленно шипя ругательства, полез в аптечку и, достав таблетку, проглотил ее, оказавшуюся шершавой на ощупь и совершенно никакой на вкус. Улегшись снова, юноша принялся ждать, когда подействует транквилизатор…

* * *

— Ну и подвело вас, ребята, прямо беженцы из Безвременья! Глядя на вас, человек ведь запить может…

Юрка Дожинцев из первого отделения уверенным шагом направился к ребятам второго, которые только проснулись. Следом, улыбаясь, шагали другие из первого во главе со своим сержантом Паоло Мальвони.

— Ого, да у них добыча! — крикнул Штефан Ягр. — Целый жирный свин! Свин-свин-свин… э, он настоящий?

— А что, не видно? — Ласло ткнул дрыхнущего пленного пальцем в спину.

— Да кто ж их знает, я таких махди раньше только дохлыми видел… Э, да он и не махди, чистопородный бандосина! Ловко!

— А третье где? И лоун стар? — поднял голову Иоганн.

— На подходе… Это не за вами тут эскадрон на пони поспешал? С выпсуками? — Мальвони достал шоколадку, переломил, протянул половину Елене.

— Мм? — Иоганн пожал плечами. — Может быть, за нами. Мы их сильно разозлили. А что такое?

— Да… Они тут в балке лежат. Полчаса на восток… все тихо, жуки-пуки-ца-ца-ры…

Иоганн молча выставил большой палец. Итальянец сделал вид, что отрывает его.

— Идут, — бросил Дик лениво.

На опушке рощи появились остальные из пятого взвода — люди О'Салливана и отделение огневой поддержки во главе с лейтенантом Фишером. Иоганн встал.

— Они кого-то несут…

Тут уж повскакали все. В роще воцарилось напряженное, нехорошее молчание. Все смотрели на приближающихся ребят.

Сам Фишер шел впереди. За ним подгоняли двух махди. Следом двое парней несли самодельные носилки.

— Кто? — тихо спросил Мальвони.

О'Салливан прошел мимо него, зацепив плечом, лицо веселого ирландца было окаменевшим, как лицо статуи. Его ребята тоже проходили мимо, глядя себе под ноги.

— Вольф, — ответил Фишер, снимая шлем.

Иоганн медленно подошел к носилкам, откинул край пленки.

— Ясно…

Джек увидел, что трофейные халаты, из которых были собраны носилки, внизу подтекли: сгустки крови уже застывшие — по всей длине.

— Мина, — сказал за спиной Джека Андрей. — Ах дурачок, дурачина, дурачила…

— Докладывайте, Херст. — Фишер знаком показал, чтобы опустили носилки.

— Разведаны и размечены на кроках несколько проходов в обороне. Взят в плен «берет»… белый, сука. Бумаги его у нас.

— У нас тоже двое пленных… — Лейтенант приподнял угол рта. — Вольф погиб из-за них, а они, выходит, и не нужны… — Он чуть повернулся, черканул рукой по воздуху.

Это движение весьма обрадовало ребят. Несколько ног вытолкнули обоих взвывших махди в сторону, потом дважды треснули пистолетные выстрелы — стреляли в затылок, даже не дав обернуться и начать умолять.

— Можно возвращаться. — Фишер посмотрел на верхушки деревьев. — Домой, больше нам тут делать нечего…

Через холмы снова шли колонной с охранением на флангах и впереди, в голове строя. Джеку хорошо это запомнилось: цепочки фигур среди серого пространства с редкими зелеными пятнами, несколько неподвижных, вглядывающихся в обе стороны дозорных, и тучи, через которые расплывчато просвечивало солнце. Слышно было, как напевает Андрей.

Этой ночью снова будет дождь…

Свет ракеты разорвет густую полночь,

И сирены вой, как острый нож,

Снова позовет меня на помощь…

Я ногами в землю врос.

(Это мне потом приснится!)

Эти дальние холмы —

Мира нашего граница!

Буду долго вспоминать

Продуваемые ветром,

Не дающие мне спать

Сорок восемь километров…[60]

* * *

Вышли к границе холмов на вторые сутки, уже в темноте. Странно, но за взводом не были высланы БМП, хотя предупредили! Джек, настроившийся уже доехать до лагеря, мысленно взбесился, как только может взбеситься усталый солдат, которого вынудили снова что-то делать. Фишер шел и хладнокровно чертыхался… но потом словно споткнулся:

— Что это?!

Над лагерем метнулись, сталкиваясь, лучи прожекторов — и дальше, дальше, по всей линии влево и вправо и в тыл. Лучи плясали безумный танец, кто-то менял цветные фильтры, выписывал в небе вензеля. Потом вслед за лучами в небо вонзились сотни трассерных очередей — стреляли длинными, и треск автоматической пальбы несся по округе.

— Если это нас встречают, это, право, слишком… — тихо пробормотал Дик.

— Может, нам тоже пострелять? — предложил кто-то.

— Отставить! — рявкнул Фишер, удивленный и рассерженный. — Мазл! У них там что, скапази у всех?!

— Э, а сегодня у нас не Ватерлоо?[61] — спросил Джимми Кин из первого. Фишер мельком глянул на часы:

— Да нет, неделя еще… А на думми вик[62] так не бесятся…

Почти бегом — откуда и силы взялись! — подгоняя бандита, уже сутки шедшего своими ногами, взвод заторопился к внезапно сошедшему с ума лагерю.

— Похоже на новое возвращение Солнца, — на бегу поделился впечатлениями Андрей.

Джек кивнул — он знал, как выглядел этот день, даже хронику видел.

Картина лагеря между тем поражала своей фееричностью, и чем ближе они подходили, тем ясней слышались шум, крики, песни — короче, картина сумасшедшего, безоглядного веселья.

Недоумение усилилось, когда их окликнули у прохода через передовую:

— Стой, кто идет?!

— София! — отозвался Фишер.

— Саутгемптон! — навстречу шагнул парень из стрелковой роты. Он улыбался так, словно увидел своих оживших предков, и улыбка выглядела до такой степени дебильно, что Фишер резко спросил:

— Вы пьяны, рядовой?!

— Товарищ лейтенант! — Глаза часового в самом деле были какие-то… с чеканутинкой. — Товарищ! Лейтенант! Сегодня трезвых нет, даже кто трезвый! Сегодня пьяны даже те, кто не пил!

— Что это… — начал Фишер, мельком оглянувшись на своих изумленных солдат.

Часовой перебил его:

— Да вы послушайте, товарищ лейтенант! Сейчас повторять будут! Вот!

Что-то громко щелкнуло вдали, и через могучие усилители раздалось, заглушая шум:

— …Взяли столицу Империи Картелей[63] войска Англосаксонской Империи! — Все узнали голос диктора русской «Орбиты». Странным было то, как он звучал. Отлично поставленный, совершенно безэмоциональный, сочный голос сейчас звенел, из него буквально рвалась, как у мальчишки на первом свидании, радость. Это было не вполне понятно, конечно, что англосаксы наконец-то добили Империю Картелей, это хорошо, вокруг захлопали друг друга по плечам и ладоням. Но… И тут диктор заговорил снова, и каждое его слово было будто гром, в речи слышалась гордая торжественность: — Сегодня… 24 июня… войска Русской и Англосаксонской Империй и конфедеративные отряды… начали массированное наступление… на азиатских фронтах!.. В 12.00 по Гринвичу… войсками свободного мира был взят… последний оплот азиатских фанатиков-людоедов, их столица, город Шамбала! Организованное сопротивление… сломлено! Войска Империй выходят к Индийскому Океану! Отныне… боевые действия широкого масштаба… закончены! Банды бегут в Южной Америке и Азии… на многострадальном африканском Юге… на землях древней Арейи… и побережье Ливийского залива! Брошены сотни единиц техники… запасы снаряжения! Пленных… не будет! Друзья! Это ПОБЕДА! Реконкиста… вступает… в завершающую фазу!

И в тот же миг в наступившей в эфире тишине над лагерем загремели гневные голоса, похожие на голоса древних богов Европы, обращающихся к своим отважным потомкам:

Пламя гнева горит в груди!

В бой, арийцы, заря впереди!

Бей проклятых врагов!

Смерть за смерть, кровь за кровь!

Пламя гнева, в поход нас веди!

Это был марш «Пламя гнева», впервые прозвучавший много лет назад, когда «Империи» человечества были по большей части лишь мечтами двух небольших групп полных веры и отваги полуголодных и озлобленных людей. Говорят, марш представлял собой переделанную кем-то песню старых времен. Но не все ли было равно?

В те годы, когда еще ничего не было ясно. Когда Земля еще полыхала и корчилась в судорогах под ветреными снежными тучами. Когда враг был многолик и вездесущ и говорил нередко на одном с тобой языке.

Этого врага вела не жестокая, но понятная жажда власти и самоутверждения, не презренная, но тоже объяснимая мечта о богатстве. Нет, лишь тупая, всеразрушающая злоба, ненависть ко всему человеческому двигала им тогда. Враг этот нес не рабство, не смерть отдельным людям — он готов был добить Землю и умереть сам в пепле чужих надежд и мечтаний. Вечное забвение всего, бездна без возврата — вот что нес враг. Ядерные вихри, сжегшие прежнюю цивилизацию, казалось, выжгли и то человеческое, что еще оставалось в людях. И казалось, что еще какие-то годы — и последний человек пойдет в пищу последнему зверю, похожему на человека… а потом погибнет и тот, и Земля полетит дальше через космос — мертвый шар в космах туч, мир, в котором умерла не только красота, но уже даже ужаса нет, потому что ужас знают лишь люди…

Все было учтено силами, которые двигали врагом.

Кроме двух событий.

Всего двух.

На набережной вымершего и выжженного Владивостока оставшийся человеком человек по имени Николай отобрал у банды людоедов одичалого ребенка, потерявшего от ужаса речь.

На корабле, который напропалую несло к берегам Канады, молодой офицер SAS по имени Эдмунд убил троих скотов, решивших, что настало их время.

И эти два человека не захотели, чтобы ужас взял верх над миром…

…И теперь люди победили. Они твердо знали, что победили. И твердо знали: все, что бы ни затеял сейчас враг, есть просто дикий предсмертный вопль, бешеные трепыхания упыря, пробитого осиновым колом…

Джек застыл, как громом пораженный. Он видел, что Андрей плачет. А потом Дик с серьезным, торжественным лицом поднял автомат стволом в небо, снимая его с предохранителя, и веером выпустил вверх весь магазин.

Глава 3

ТЫ У МЕНЯ ОДНА…

Ибо — Африкой была!..

…Нашей Африкой была!

Африка — и баста!

Дж. Р. Киплинг. Африка

1

Десятая сводная дивизия праздновала победу.

Второе отделение забежало в блиндаж, только чтобы устроить на местах оружие, Андрей еще захватил гитару. Снаружи отделение сразу же рассеялось. Удержаться вместе было просто невозможно: вокруг кипели разговоры, люди плясали, пели, выступали на импровизированных эстрадах, пили, смеялись, звучала музыка, сотни веселых, сияющих, в основном юных лиц кружились водоворотом — живые, ненатужно веселые. Хохочущие… Не обходилось и без серьезной выпивки: известно с давних пор, что русские пьют водку, англичане пьют виски, французы пьют коньяк, а шведы пьют. Но никто не хватал никого за грудки с вечным и одинаковым на разных языках: «Ты меня уважаешь?!» — именно в те моменты, когда уважать спрашивающего как раз очень трудно, и Джек с банкой пива в руке неожиданно оказался рядом с большущей свежей стенгазетой, украшенной карикатурами и надписями, возле которой покатывалась от хохота солидная толпа. Верх листа украшало название «На привале».

Картинка: группа солдат на учениях перед мостом с табличкой: «Мост взорван!» Тут же — эта самая группа шествует по мосту, у сержанта в руках другая табличка: «Преодолеваем реку вплавь!»

Картинка: часовой со зверским лицом направляет на солдата автомат: «Руки вверх!» Тот в самом деле стоит с поднятыми руками, в руках — ящик с надписью: «500 кг».

Картинка: на парашюте спускается полевое оружие, на лафете сидит со зверским лицом десантник и орет: «Снаррряд!!!»

Картинка: орудие, возле него амбал, два ящика снарядов под мышкой, еще два — под другой, второй солдат висит на плече: «Подносчики снарядов прибыли!»

Картинка: двое парашютистов у открытого люка, за которым облака. Один — другому: «Пойдем выйдем?!»

Картинка: летит парашютист с криком: «Браа-ат, за что надо дергать?!» Летящий ему навстречу с земли другой — обгорелый и оборванный — отвечает: «Ничего не дергай! Я уже дернул!»

Картинка: бой, стрелок лежит, держит автомат вверх магазином и говорит сержанту: «С чего вы взяли, что я волнуюсь?»

Картинка: в бинокль двое солдат рассматривают высоту, окруженную толпой атакующих бандитов. Там целуются, ни на что не обращая внимания, штурмовик и санитарка. Один наблюдающий — другому: «Везет же некоторым…»

Две картинки рядом: вальсирует усатый гусар с дамой, на поясе — сабля; вальсирует усатый штурмовик с девушкой, через плечо — «двушка».

Картинка: солдата ведут расстреливать, но он останавливается — дорогу перебежала черная кошка…

Картинка: разведгруппа стоит на кочковатом поле. Сержант держит кроку: «Ну и где это скопление бандосов?!» При ближайшем рассмотрении видно, что разведчики стоят на головах столпившихся махди.

Надпись:

«Наши парни в очередной раз сотворили обыкновенное чудо. Им за это, по обыкновению, ничего не было».

Рассказ:

«Изобрели как-то особые часы. При произношении каждого ругательства они начинают спешить на одну минуту. Повесили их в нескольких местах для испытаний, начали через неделю проверять. В детском саду — спешат на десять минут. В школе — на сутки. В училище — на двое. В тыловой воинской части часов нет.

— У вас тут часы висели, где они?!

— Какие?! А, эти. Так начальство велело вентилятор снять…

Проверяют в части на фронте. Нет часов.

— А где, — спрашивают, — у вас тут вентилятор висел?

— Какой вентилятор?! Мы думали, это беспилотный вертолет-разведчик, как вы его повесили, так он через минуту и улетел…

Проверяют в разведвзводе. Часы висят, как висели, идут минута в минуту. Комиссия поражается:

— Да как же так?! Это что, разведчики совсем не ругаются?!

— Да кто их знает, они тут последний раз месяц назад были…»

Рассказ:

«Идут занятия у артиллеристов. Офицер долго объясняет, что гаубичный снаряд летит по крутой дуге. И тут один из будущих артиллеристов спрашивает:

— А если во время уличного боя гаубицу положить набок, снаряд залетит за угол?!

— Залетит. Но наш солдат из-за угла не стреляет!»

Рассказ:

«Ас-вертолетчик получил в награду автомобиль и тут же попал в автокатастрофу. Друзья его в госпитале навещают, спрашивают — да как же так-то?!

— Да кто его знает! Иду нормально, впереди — столб… Ну я, конечно, шаг-газ на полный, штурвал на себя…»

Картинка: бандосский штаб. Главарю докладывают: «Положение ужасно, но оно стабилизовалось!»

Картинка: бой. Двое солдат. Один с разочарованным лицом говорит другому: «У-у, е, бой-бой… только разговору. У нас на танцульках шуму было больше, да и кровищи тоже»…

Джек с удовольствием посмотрел бы еще — тем более что газета была огромной, — но чуть в стороне раздался хорошо знакомый голос, что-то певший под гитару, и юноша двинулся туда, энергично прокладывая себе дорогу.

На «сцене» из пустых ящиков выступал самодеятельный ансамбль — две гитары, губная гармошка, скрипка, оркестровый барабан и какая-то штука вроде тех, что можно увидеть на картинках в исторических книжках — похожая на гитару, но круглая, со множеством струн и выгнутым грифом; ее держал в руках необычно длинноволосый красавец.

Это был ротный ансамбль «Наймиты империализма», что и подтверждалось табличками, висящими на груди у каждого музыканта и украшенными этими самыми надписями. Ансамбль играл все подряд, а Андрей в нем был гитаристом — раньше Джек этого не знал и теперь с изумлением смотрел на то, как русский весело поет, притопывая ногой, а ребята вокруг эстрады со смехом подхватывают:

Все болота, болота, болота,

Восемнадцатый день болота…

Вот промокли рубашки от пота —

Что поделаешь, такая работа!..

Восемнадцатый день ни корки —

Терпеливо несем эту кару!

Вот вчера варили топор мы,

А сегодня сварим гитару!

Тяжело по холмам пробираться,

А голодными — бесполезно.

Мы пытались поужинать рацией,

Но она оказалась железной…

А недавно на огонечек

Заглянул к нам туземный товарищ.

Разложив небольшой костерочек,

Славный суп из него мы сварим.

На бедро одной девочки, Нади,

Я давно гляжу с вожделеньем…

Но бифштекс из нее наладить —

Уронить престиж поколенья!

Мы мужчины! Не потому ли

Так упрямо идем к своей цели?

Правда, двое на днях утонули,

Ну а третьего, толстого, — съели…

— Спой «Парус»! — крикнули из толпы.

— «Парус», Андрэ!

— Анджей, давай «Парус»!

— Эндрю, спой «Парус»!

Кричали со всех сторон. Андрей, шагнув вперед, поднял руку. Другие инструменты — а ребята-музыканты все это время что-то наигрывали — умолкли. Андрей шире расставил ноги, повесил гитару поперек груди, как автомат на марше. Лицо русского стало замкнутым, словно он ушел куда-то от сцены, от ребят вокруг… Стало очень тихо, и шум из других мест не слышался, точнее, не воспринимался. Андрей вновь поднял руку — теперь над гитарными струнами — медленным, странным жестом. Джек замер в почти суеверном ощущении чего-то… чего?!

Грохнули струны, а Джеку почудилось, что дробно и однообразно ударил барабан: «Там-дам, га-дам, та-дам, та-дам!» Голос Андрея полоснул, как размашистый удар клинка:

А у дельфина вспорото брюхо винтом!

Выстрела в спину не ожидает никто!

На батарее нету снарядов уже!

Надо быстрее на вираже!

Но парус!

Порвали парус!

Каюсь! Каюсь. Каюсь…[64]

…Андрей резко нагнул голову и шагнул назад, бросая гитару на бедро. Тишина осталась — не нарушилась, замерла, словно воздух застыл… «Каюсь! Каюсь. Каюсь…» — переводя дыхание, повторил Джек слова, казалось, все еще отдающиеся вокруг…

И вдруг Андрей, вскинув голову, улыбнулся, качнул товарищам по группе гитарным грифом — и со «сцены» в «зал» полилось задорное, веселое:

Пианино не потащишь на плечах,

Скрипка сырости и тряски не снесет,

Не поднять орган по Нилу на плотах,

Чтоб играть среди тропических болот.

А меня ты в вещевой впихнешь мешок,

Словно ложку, плошку, кофе и бекон, —

И когда усталый полк собьется с ног,

Отстающих подбодрит мой мерный звон.

Этим «пилли-вилли-винки-иннки-плей!»

(Все, что в голову взбредает, лишь бы в лад!)

Я напомню напоить к ночи коней,

А потом свалю где попадя солдат…

— Что за песня? — удивленно спросил Джек у своего соседа, рыжего парнишки с эмблемой одной из стрелковых рот. Тот вытаращил глаза:

— Ты чего?! Это же Киплинг — наш Киплинг! Ты что, не англичанин, что ли?! — и тут же отвернулся — слушать.

— Киплинг? — пробормотал Джек. Он читал «Книгу Джунглей», конечно, и на уроках литературы кое-какие стихи. Но этого там не было. Эх, черт, жаль, это же здорово! Жаль, жаль, что он слов не знает, вон многие поют, положив руки друг другу на плечи…

Перед боем, ночью, в час, когда пора

Бога звать или писать письмо домой,

«Стрампти-тампти» повторяет до утра:

«Ты держись, дружок, рискуй, пока живой!»

Я Мечты Опора, Я Чудес Пророк,

Я за Все, Чему на Свете не Бывать;

Если ж Чудо совершится, дай мне срок

Подстроиться — и в путь ступай опять.

По пустыням «Тумпа-тумпа-тумпа-тумп!» —

У костра в кизячном смраде мой ночлег.

Как воинственный тамтам, я твержу,

грожу врагам: «Здесь идет победный Белый Человек!»

— Р-ра-а-а!!! — заревели вокруг, подбрасывая вверх самое разное — от гранат до курток. Эта песня в самом деле была для них, да более того, это была их песня! Со сцены начали стрелять вверх трассерами, и рев перешел в восторженный вой, разразившийся, в свою очередь, криками «ура!» на десятке языков.

Разноголосье кипело вовсю. Никто никого почти не понимал — и не от незнания языков, а просто от радостной обалделости. И в то же время каждый отлично понимал каждого. О чем мог кричать твой товарищ с таким же очумелым и радостным лицом, как у тебя самого? Да о том же, о чем и ты, — и все понятно!

В одном месте целая компания отплясывала акробатический рок-н-ролл. Девчонки и парни в военной форме, раскрасневшиеся, смеющиеся, вертелись, кружились, прыгали под одобрительный крик и свист друзей. Джек пожалел, что не умеет так плясать: он только теперь обратил внимание на то, что среди девчонок полно симпатичных, и военная форма лишь оттеняет их красоту.

Чтобы не огорчиться совсем, Джек двинулся дальше, высматривая ребят из отделения, но вместо этого на глаза ему попалась целая компания, окружившая рослого белокурого парня, который танцевал старый брейк. Джек залюбовался странно-пластичными движениями неизвестного танцора. Кто-то бросил ему автомат, он ловко поймал оружие и начал танцевать с ним, причем так, что оружие оставалось совершенно неподвижным в воздухе. Это было красиво и захватывающе, но интересными были и разговоры проходивших мимо людей…

— …Три километра бежим по кругу, и углы не срезать!..

— …Открывает дверь — а там обрыв.

— Очень удивился?

— В том-то и все дело, что ни капли! Плюнул вниз и закрыл дверь…

— …Ходил и кидал дымовушки в окна. Делать было нечего…

История про дымовушки заинтересовала Джека, и он уже хотел спросить, где это было и с кем, но его намерение неожиданно прервала песня — ее громко пели десятка три голосов:

Спишь одиноко в холодной темнице,

Но дверь отворится в темную келью,

Сердце огня, сердце гордой волчицы

Разбужено песней царя менестрелей.

Сколько веков унижалась в плену,

Час наступил отплатить за позор,

Я иду колесо жизни вспять повернуть,

И напишем тогда мы судьбы приговор.

Разрушенье и боль, вечный голод и страх,

Возведем в пустоте царство веры и стали,

Ты идешь, и сверкают пожары в глазах —

Ну а толпы свиней свою правду прожрали…

Левее того места, где стоял Джек, солдаты начали восторженно и приветственно кричать, расступаясь перед группой всадников, словно бы плывущих через людское море. Люди на высоких, сильных конях были вооружены — по-разному, но очень солидно — и одинаково обмундированы: в коротких пятнистых куртках, перетянутых армейскими ремнями, армейских же штанах-«ящерицах» и кавалерийских сапогах. Были там и молодые, и мужчины среднего возраста, и уже совсем пожилые, и просто мальчишки. Все пели и посматривали по сторонам.

— Кто это?! — удивленно спросил Джек у стоявшего рядом артиллериста. Тот изумленно покосился на Джека, потом улыбнулся:

— Новенький? Это партизаны Крэйна!

2

Партизаны неспешно проехали мимо Джека. Он с любопытством разглядывал этих людей, о которых уже немало слышал — об их отваге, жестокости, упорстве и умении сражаться, об их боях на три фронта и о том, наконец, что левый фланг дивизии прикрывают именно партизаны. Вообще-то со словом «партизан» у него ассоциировалось что-то из укрытых снежными тучами времен полного беззакония, а эти люди не очень соотносились с таким образом.

Между тем один из партизан — не очень высокий, тонкий в талии, с длинными каштановыми волосами, рассыпанными по плечам, — заметил, что Джек с интересом и слишком пристально рассматривает отряд, засмеялся и свесился с седла:

— Я тебе что, так нравлюсь?

Джек ошалело и испуганно мигнул… но тут же понял, что с ним говорит — девчонка! Да, девчонка примерно его лет, и уже вполне… ну, короче, под курткой явно много интересного. А синие глаза просто брызгали весельем. Проезжавшие мимо партизаны посмеивались и отпускали шуточки.

А Джек ответил:

— Теперь — да.

— Теперь?! — девушка засмеялась. — Ну и ответец!

— Я просто сначала тебя не разглядел…

— Ого! Это уже оскорбление! — Похоже, она и впрямь немного обиделась и, выпрямившись в седле, развела ноги в высоких, под колено, узконосых сапогах с отворотами, чтобы пришпорить коня.

— Погоди! Если я приглашу тебя потанцевать, — Джек улыбнулся, девчонка ему нравилась, — я искуплю вину?

— А ты считаешь, что это великое счастье — танцевать с тобой?! — фыркнула девушка, но ноги опустила и подбоченилась. — Хотя… — она улыбнулась углом рта, — мальчик ты симпатичный, и я… Слушай, то, что подо мной, называется «конь», это такое древнее реликтовое животное. Ну, как поезд, только живой. Я его сейчас отгоню на станцию и, если ты поторчишь тут еще минут десять, вернусь. А там посмотрим, прощу ли я тебя.

— Десять минут постою, — согласился Джек. Про себя он твердо решил, что подождет четверть часа, не больше. Он знал, что есть на свете категория девушек, у которых высшим шиком считается не прийти на встречу, а потом рассказывать подружкам, как «этот дурачок три часа торчал под часами со своим идиотским букетом!». И, если честно, уже почти настроился на это — девчонка выглядела бедовой, — но совершенно неожиданно она вынырнула из толпы рядом и улыбнулась, наклонив голову к плечу.

— Вот и я. Но времени у меня не очень — Уинд будет волноваться.

— Уинд — это твой парень? — спросил Джек.

— Уинд — это мой конь.

Джек хмыкнул. Он много раз видел коней, но это были либо шотландские пони, юркие, выносливые и несерьезные, либо пока что редкие огромные шайры. А со скаковым жеребцом он сегодня оказался так близко впервые и не знал, может ли конь волноваться. Не во всяких там книжках, а на самом деле.

— Потанцуем? — Джек кивнул в сторону музыки.

Девушка рассмеялась:

— Ну ты и торпеда! Ты новенький, наверное?

— Ну да, — кивнул Джек. — Всего одна ходка, хотя слона уже видел.[65]

— Я так и сообразила. Ваши с девчонками или повежливей… или никак.

— Никак? — удивился Джек. Девушка сделала нетерпеливый жест рукой, и на пальце сверкнуло кольцо, на котором юноша различил руническую лигатуру —

— Ну да, никак. Сам понимаешь: он и она, потом война, она одна, ну и… «ни одна девчонка мне не нужна!» — Джек засмеялся, так ловко это у девчонки сказалось. — А у тебя девчонка есть?

— Нет.

— A-а… Может, скажешь, как тебя зовут?

— Джек. Джек Брейди, Англия… Донкастер.

— О! — Девчонка поправила волосы. — Земляк… Стелла Фильги. Наша ферма была недалеко от шотландской границы, а сейчас тут, у истоков Нэйтив Северн… Ну ладно, чего стоим?! Пошли танцевать!..

Во время танца Стелла откровенно изучала Джека, и он отвечал тем же. Девчонка была пониже среднего роста, но очень ладно сложенная, стройная и ловкая, как из кино про каких-нибудь первооткрывателей… да, собственно, она и есть из первооткрывателей, если подумать. И красивая. Очень. Пожалуй, Джек и раньше видел таких красивых девчонок, но они, как правило, слишком драли носы от осознания своей конкурсной красоты,[66] особенно в современном мире. Стелла — нет.

Именно танцуя, они и разговорились по-настоящему. Выяснилось, что Стелла обожает лошадей, охоту, Барри Кинга[67] и «Реванш»,[68] а ненавидит кошек, учебу и махди и мечтает стать специалистом по критическому сельскому хозяйству,[69] но «только когда бандосов доколотим». У Стеллы оказалось двое братьев — «щенков», как она их называла, одиннадцати и девяти лет, мать, отец, дед и бабушка. Был еще один брат, но полтора года назад «черные повязки» его подсекли за Форсом и грохнули. Хладнокровие, с которым шестнадцатилетняя девушка говорила о смерти брата, могло бы испугать, но не Джека, который был вполне сыном своего времени. На Стелле был неплохой «боди каунт» — более полусотни убитых. И обо всем этом девушка говорила, не переставая танцевать и совершенно равнодушно, без гордости или отвращения. Как о нелюбимой, но насущно необходимой работе.

Говорить с нею легко, и Джек радовался, что встретил Стеллу.

— Хорошо, что вы наконец здесь, — между тем сказала девушка, когда они отошли в сторону отдохнуть. — Без вас нам бы крышка еще в прошлом году. Заставить нас сдаться они и не думают, это глупости, мы сюда переселились не затем, чтобы сдаваться дикарям. А вот, поднапрягшись, перебить… — Лицо девушки омрачилось. — Они иногда ухитряются захватить ферму. Джек, то, что они тогда творят, жутко. Те, кому перерезали горло сразу, могут считать себя счастливчиками. Я сама кое-что повидала… ну и мы, конечно, в долгу не остаемся — переходим границу и уничтожаем всех, кто нам попадется. Все равно людей там уже давно нет — одни чудовища. Легко сохранять безразличие, если живешь в стране, где уже много лет не стреляют…

— Нам это не безразлично, — возразил Джек обиженно.

— Я знаю… — дернула плечом девушка. — Не думай, я не осуждаю… ведь это ваша жизнь, а нас сюда никто не загонял плетью… — Огоньки в глазах Стеллы погасли. — Ты знаешь, ты так смотрел, когда мы проезжали, что… и я, в общем, подумала: «Вот еще один любитель экзотики!» Нет, такие не часто встречаются, но иногда бывают просто идиоты. Приезжают, щелкают дорогими фотоаппаратами и смотрят… как на дикарей каких-то, честное слово! По-моему, даже разочаровываются — то ли хотят увидеть каменные хижины, крытые соломой, яму, где настелены шкуры, вместо кровати…

— У нас дом крыт соломой, — сообщил Джек. — Мистер Лэйберт, кровельщик, кстати, от учеников отбоя не знает. И не всякого возьмет.

Стелла улыбнулась:

— Я не об этом. Я о сути, так сказать… Так вот, я подумала, что ты такой же.

— Просто я никогда раньше не видел партизан. Читал… ну, кино еще видел… А вот так — нет, — признался Джек. — И таких красивых коней, как у вас, вживую ни разу не видел.

— Серьезно?! — ужаснулась Стелла. — Нет, конь тут — это самое то! Хочешь, научу ездить верхом?

— А ты что, к нам часто приезжаешь?

— Не-ет… но ты можешь ездить в свободное время к нам на ферму. Считай, что я тебя пригласила!

Джек не успел никак отреагировать на неожиданное, но лестное предложение. На плечо ему легла сильная, уверенная рука, и ее нажатие было недобрым.

Юноша обернулся. Перед ним, широко расставив ноги, замер рослый парень в форме партизан, крепкий, с мужественным красивым лицом.

— По-моему, тебе стоит уйти отсюда, — медленно, с характерным йоркширским выговором, резко «обострившимся» за годы катастроф, произнес он, щуря холодноватые серые глаза.

Джек сразу же напружинился. Он сообразил, что драки не избежать. Год назад юноша, скорее всего, поопасался бы ввязываться в схватку с таким противником: йоркширец выглядел старше и сильнее. Но сейчас…

— Что так? — вежливо спросил он.

— Фил! — громко сказала Стелла.

Йоркширец Фил дернул плечом:

— А то, что мне не очень-то нравится, когда так смотрят на наших девчонок, — спокойно сказал он.

— Думаю, я это переживу, — так же спокойно сообщил Джек, глядя прямо в глаза Филу.

И тогда Фил ударил.

Но он совершил типичную ошибку человека, никогда специально не учившегося драться, — слишком широко размахнулся. Джек плавно, быстро нырнул под удар и, оказавшись сбоку от Фила, ударил его левой в бок, а правой — в скулу.

Голова йоркширца мотнулась, он сложился вдвое и рухнул наземь. Ссора началась и окончилась так быстро, что окружающие обратили на нее внимание лишь в момент падения Фила. Джек задумчиво потер кулак.

Несколько партизан уже спешили к месту драки. Джек увидел Дика, Эриха, еще парней из их взвода и других, незнакомых… Похоже было, что сейчас может начаться новая драка — групповая.

— Не стоит драться на таком празднике.

Это сказал подошедший капитан Мажняк. С ним был партизан, имевший вид дегенерата-амбала: небольшие глазки под массивными надбровными дугами, дважды переломанный нос, извилисто спускавшийся по лицу, расплющенные уши и неоднократно зашитые губы.

— Опять Фил, — с мрачным удовлетворением сказал дегенерат голосом «тролля из пещеры». — О, а кто его так красиво?

— Я… — Джек выступил вперед и добавил: — Сэр, — здраво рассудив, что Мажняк не станет ходить с кем попало.

Фил тем временем завозился и сел, уронив голову на грудь. У него был вид человека, пытающегося понять, что это, собственно, было?

— Кто начал, рядовой? — осведомился Мажняк.

— Нечего и спрашивать, — буркнул амбал. — Это Фил. Никак не научится драться, думает, что здоровый — и хватит…

— Он набросился на Джека! — сердито «сдала» Фила Стелла. — Чертов идиот, он никак не может предоставить мне самой разбираться с моими делами!

Кто-то в толпе весело свистнул. Джек увидел, что Дик подмигнул ему, а Эрих показал большой палец.

— Неплохо вклеено, — оценил «дегбал». — Помогите ему встать и усадите где-нибудь в теньке… Пошли, кэп. Вопрос о драке снят.

Это и на самом деле было так. Двое парней куда-то отбуксировали еле перебирающего ногами Фила. Толпа рассосалась. Дик, проходя мимо, толкнул Джека в бок.

— Почему ты не сказала, что у тебя есть парень? — резко спросил Джек. Он ощущал злое разочарование: эта Стелла, оказывается, скрытная и хитрая девчонка! Наверное, жалеет, что не вышло настоящей драки…

— Да он не парень мой, ты что! — Стелла тронула Джека за рукав. — Филипп Летчи — друг моего брата Ала… убитого, я говорила. И сейчас считает, что вроде как обязан обо мне заботиться. Он вообще-то хороший, смелый, но… упрямый. — Стелла сделала гримаску.

— А этот, который пришел с нашим кэпом? — полюбопытствовал Джек, решив поверить объяснению.

— Это? Да это же Крэйн, наш командир!

— Крэйн?! — изумился Джек. Тот, кого он увидел, не очень-то походил на командира партизанского отряда в его понимании.

— Да, а… Ах да! — Стелла весело и очень красиво рассмеялась. — Это всех сперва ошарашивает! Видок у него, конечно, как будто его доктор Франкенштейн сшил из кусков…[70] Но он очень умный. Честно, очень. А его сыновья в мать, настоящие красавцы. Джерри тринадцать, а Уильяму пятнадцать лет.

Джек ощутил вновь толчок досады и посмеялся: «Какого черта?! Кто она мне? Ну, потанцевал я с ней. Ну, пригласила она меня домой. Ну и что мне до ее личных дел и симпатий?!»

— Потанцуем еще? — предложил Джек. Стелла огляделась и сказала:

— Давай лучше просто пройдемся… Если захочешь, можешь правда приезжать, серьезно.

— А у вас бывают праздники с танцами?

— Ты танцевать приедешь или учиться ездить верхом?! Бывают. И танцы, и конкурсы, и спектакли. И вообще, мы живем очень… — она задумалась, подыскивая эпитет, — тесно, что ли? Не порознь.

— Странно, — неожиданно для самого себя сказал Джек.

— Ты о чем? — Остановившись, Стелла поправила отвороты сапог.

— Ты красивая девчонка, а парня у тебя нет.

Стелла резко выпрямилась. По лицу ее пробежала тень.

— Как ты думаешь, почему я сражаюсь?! — зло спросила она. — Почему я занята этим делом? Потому что я такая вся из себя амазонка или потому что у нас не хватает мужиков?! — Джек растерянно молчал. — Мы еще в Англии познакомились. Ему было двенадцать лет, мне — одиннадцать. Мы дружили… потом наши семьи переселились сюда. Мы продолжали дружить. Полтора года назад на ферму его родителей напали… Его привезли вместе с остальными… я не узнала… лицо было все в сгустках крови, разрублено… Он лежал на брезенте, руки по швам… пятнадцатилетний мальчишка… Я поклялась потом отомстить. Остальные смерти, даже смерть брата, к этой клятве уже ничего не смогли добавить.

Она умолкла. Джек не узнал тогда, что четырнадцатилетняя Стелла отыскала главаря банды, напавшего на ферму ее друга. Они встретились в суматошном бою, и Стелла, выдернув «черноповязочника» из седла брошенным арканом, погнала своего коня в галоп, удавив врага… Но юноша почувствовал, что ему почти физически нехорошо. Был праздник. Но даже на нем среди людей, широко улыбаясь, сидела безглазая тварь — Смерть…

— Прости, — пробормотал Джек, — я не знал…

— Откуда ты мог знать, — без укоризны или напряжения откликнулась Стелла. — Пойдем погуляем еще?

3

В блиндаж Джек вернулся лишь утром, точнее, под утро. Если бы радость измерялась ваттами, юноша запросто мог бы работать прожектором. Соответственно, ему казалось, что все вокруг должно быть украшено гирляндами роз и цветной рекламой.

Но в блиндаже этого — увы! — не наблюдалось. Елена лежала на кровати ничком. Анна, сидя рядом с нею, держала ладонь у нее на спине. Иоганн читал потрепанный журнал, тоже лежа на постели. Густав просто валялся на кровати, глядя в потолок. Жозеф расставлял на столе автоматные патроны, потом сбивал их и расставлял в другом порядке. Ласло играл с Эрихом в шахматы. Андрей брякал на гитаре. Дика не было вообще.

Джек сразу же ощутил себя чужим. Ну где им понять его радость?!

— Приятно видеть счастливое лицо, — спокойно сказал Иоганн, не опуская журнала.

— Извините, — нелепо ответил Джек, проходя к своей кровати. — А что случилось-то?!

Ответом было молчание.

— Мат, — объявил Эрих.

— Давай еще, — предложил Ласло. — Я отыграюсь, вот увидишь…

— Нет, я спать. — Эрих встал и, зевая, потянулся. — В душ — и спать. — Проходя мимо Джека, он шепнул: — Отличная девчонка, дружище!

— Что? — растерянно спросил вслед Джек, но Эрих уже исчез.

Джек ощутил голод. Ни слова не говоря, он прошелся по блиндажу; Анна молча ткнула рукой в угол, где под курткой обнаружился котелок с картошкой и тушеным мясом.

За столом Ласло продолжал двигать фигурки, потом убрал доску.

— У Елены убили парня, — пояснил венгр тихо, кивнув на русскую. — Сообщение пришло.

Джек, сперва ошарашенно качнувшийся, спрятал глаза. Кому праздник, кому даже счастье, а тут… Но все-таки начал есть — голод никуда не делся, хоть это и было почти стыдно. Он ел и очень сосредоточенно слушал, как Андрей, разыгравшись, начал напевать какую-то песенку:

В спальне не слышны ночные звуки,

Сны ступают зыбко и нетвердо.

Снятся ему ласковые руки,

Снятся колыбельные аккорды…

Ночь зимой кончается не скоро,

Небо посветлело лишь немножко.

Темнотой укрыт огромный город,

Редко светят желтые окошки…[71]

— Хватит! — вдруг крикнул Густав, дернувшись на постели. Перевернулся на живот и судорожным движением накрыл голову подушкой. Андрей с неожиданной флегматичностью пожал плечами:

— Да ладно, ладно, чего шуметь? Прими таблетку и дрыхни…

— Бромом надо лечиться, — сказал Эрих входя. Он сел на постель и расстегнул ремни сапог.

— Отстань ты от него. — Жозеф смешал в кучу патроны и поднял на Эриха недобрые глаза.

Немец смотрел на валлона, держа в руке сапог, и Джеку на секунду показалось, что сейчас сапог полетит в Жозефа. «С чего они завелись-то?» — недоуменно подумал он… и вдруг понял: у них у всех было хорошее настроение. Как у него. И все они входили в блиндаж… ну и так далее.

— Браток, а ты подрос, — сказал Эрих, не отводя глаз от Жозефа. — А еще недавно…

— Стоп. — Журнал опустился, открыв улыбку Иоганна. — Что такое, парни? Если хотите развеяться, то сейчас пробежимся по тылам.

— Уже сплю, — криво улыбнулся Эрих и, выпустив из рук сапог, улегся, скрестив руки на груди.

Жозеф помедлил и снова принялся терзать патроны, но Иоганн обратился уже к нему:

— Ты решил одну мою проблему — кого послезавтра отрядить в китчен командо.[72] Угу?

— Есть, товарищ сержант. — Жозеф насмешливо козырнул.

Елена села на кровати. Лицо русской опухло от слез, и ребята словно бы невзначай отвернулись кто куда.

— Мальчишки, не ссорьтесь, — тихо попросила она. — Это я виновата… Вы простите…

— Мы и не думали ссориться, — подал голос с койки Эрих. — Жозеф, хочешь, я тебя поцелую?

— Я облююсь, — без обиды ответил валлон, — так что пошел ты…

— Поляк… Густав, хочешь тебя поцелую?

Густав не ответил.

— Густав! Молчит…

— Он хочет, — буркнул Ласло.

— Хочет, но молчит, — подытожил Андрей. Очевидно, у русского что-то было смешное связано с этими словами, потому что он улыбнулся. — Ну что, спать?

— Я еще ем, — напомнил Джек.

— Ты проглот, браток, — сообщил осуждающе Андрей. — Ты же жрал вчера утром!

— Андрей, — попросила Елена, привалившись к плечу обнявшей ее Анны. — Спой, пожалуйста.

Андрей не удивился. Он перебрал струны гитары и затянул — именно так, как, по представлению Джека, поют настоящие русские:

Что за дом притих, погружен во мрак,

На семи лихих продувных ветрах,

Всеми окнами обратись в овраг,

А воротами — на проезжий тракт?..[73]

Джек не совсем понял, о чем песня. Но Елена вроде бы успокоилась, сидела, глядя сквозь стол уже не больным, а просто горьким взглядом. Ласло вдруг тихо сказал Джеку:

— Знаешь, мне было семь лет. Зимой мы с мамой шли по улице, было очень-очень холодно, и снег шел… Я увидел щенка. Маленький такой щенок с белыми ушками и белыми лапками. Он бежал по снегу, быстро-быстро так перебирал лапками, бежал, бежал… Видно было, что замерз. Бежал, съежившись, опустив мордочку. Бежал… понимаешь, не зная куда, просто чтобы спрятаться от холода. Я поднял его на руки. Глаза… такие теплые, он смотрел с надеждой, с верой… Мать сказала: «Брось, вот еще нам обуза!» — и буквально вышибла у меня его из рук. Он упал, взвизгнул… а потом еще долго-долго бежал за нами, старался не отстать… — Ласло поморщился и умолк, разглядывая тыльную сторону ладоней. Его лицо, изуродованное ожогом, было задумчивым и грустным.

— А войнам этим скоро конец, — вдруг сказал Андрей.

— Точно, — откликнулся с кровати Эрих. — Теперь дело пойдет!

— Вряд ли так уж скоро, — возразил Иоганн. — Дрянь чистить еще много лет придется. Даже после того, как разгромим последнюю банду… — потом повернулся к Джеку: — А ты как думаешь, Джек?

— А? Я? — Джек не ожидал вопроса. — Лично я еще только начал воевать.

Почти все засмеялись. Андрей серьезно сказал:

— Ну тогда да! О каком конце войны может вообще речь идти, если ты еще не навоевался?!

— А когда нам в следующий рейд? — спросил Джек, дождавшись, когда смех утихнет.

— Не раньше чем через месяц, — ответил Иоганн.

— Если фронт не сдвинется, — добавил Ласло. — А хотелось бы. Сколько уже здесь сидим, обжились даже.

— Да, как-то стыдно, — вздохнул Эрих. — Там парни наступают, а мы тут тушенку с картошкой переводим…

— Гм. — Джек задержал ложку у рта.

— Я не о тебе, сколько ты там ее сожрал-то пока…

Густав неожиданно сел на кровати — все думали, что он уже спит. Глаза поляка блестели:

— Ребята, — он облизнул губы, — о чем вы?! Вы же все видели их оборону! Это же… стена! Как мы ее будем брать?!

— Молча. И пыхтя. И скрипя зубами, — пояснил Андрей, постукивая по гитаре, как по барабану. — Оборону, браток, делают сильной не минные поля и надолбы, а люди. Люди. А где ты там видел людей? Поговори как-нибудь с поселенцами с запада — как они в снегу на скалах босиком сражались. Мох жрали, раны поливали ледяной водой, патронов не было, гранат не было, дров не было, обмороженных больше, чем убитых, истощенных больше, чем обмороженных. И никто их не взял. Никто. А уж как старались! Побились в скалы лбом и уползли… А этих ссыкунов хоть под три метра железобетона упрячь да гранатометами увешай — они все равно все бросят и свою ненаглядную попу будут спасать. Дарвиновский отбор — люди в бандиты не попадают. Потому мы их били, бьем и будем бить.

— О матка боска! — Густав вроде как застонал и завалился на кровать снова.

Андрей хотел еще что-то сказать, но что, так и осталось неизвестным, потому что в блиндаж ввалился Дик. Посмотрел вокруг ненормальным взглядом, совершенно для него нехарактерным, и выплюнул:

— Наш трофей сбежал.

4

Сам по себе побег не был чем-то невероятным. На большинстве войн пленные всех сторон ухитрялись бегать из самых разных мест, и в этом ничего удивительного не было.

Но кое-откуда бежать было невозможно ни в истории, ни на практике. А по словам Дика выходило, что пленный сбежал… из коридора, по которому его вели на допрос. Из коридора, где не было окон, а дверей имелось ровным счетом две: в кабинет генерал-майора Бачурина и наружу, возле которой стояли часовые. Ни ту, ни другую он не открывал. Его завели в коридор — и… Караульный, сопровождавший пленного, находился в данный момент в ступоре, похожем на кому, и, что произошло за те четыре секунды после того, как за ним и его подконвойным закрылась первая дверь, было совершенно неясно. Весь коридор обшарили, простучали стены, пол и потолок, даже сняли зеркало из полированной стали, висевшее у входа в кабинет, и заглянули за него — ни-че-го.

Сперва рассказ Дика восприняли совершенно скептически и даже намекнули ему: мол, закусывать надо… Хотя было отлично известно, Дик не берет в рот ни капли спиртного, а до такой степени ужраться пивом… Но потом стало достоверно известно, что это правда. Скепсис сменился тяжелым недоумением, а оно — злостью. Упустили их добычу. Отличную, жирную, набитую секретами добычу, из-за которой они рисковали жизнью… но самое главное, теперь кому-то еще — не кому-то, а всем! — придется рисковать снова. И, возможно, погибать…

Короче, поспать так и не удалось, и вскоре все дружно, но мрачно поглощали завтрак. Кстати, Джек сообразил, что это первый его настоящий завтрак на войне — он выгодно отличался от сухпайковых. Даже от лагерных завтраков, на которые в общем-то нельзя было пожаловаться. Ребята из наряда по кухне разнесли спагетти с соусом, зеленью, сыром и мясом, ветчину, джем, салат, масло, мед, свежий хлеб, кофе с ромом и соки. А есть за столом было просто приятно само по себе.

Но Джеку предстояло оценить еще одну сторону военной жизни — оглушающее безделье. Привыкший дома к постоянной работе, а в лагере к ежедневным построениям и занятиям, он чего-то подобного ожидал и здесь… и страшно удивился, когда обнаружил, что тут, в сущности, никому нет никакого дела до того, чем занимается солдат в течение суток, если он не в рейде, не баф стик, не китчен командо или не занят еще какими-то «внутрислужебными» делами. Большинство занимаются спортом, бесконечно тренируются, пишут письма, перечитывают присланные. Многие просто разговаривают, слушают музыку, читают. Кое-кто спит сутками — не от лени, а действительно «в запас». Так что Джек слегка «разбалансировался», обнаружив после завтрака, что делать-то ему и нечего.

Иоганн занялся оружием — как-то даже любовно перечищал его, тихонько посвистывая. Елена уснула, с головой укрывшись одеялом. Жозеф и Ласло побежали играть в футбол. Анна просто куда-то ушла, как только поела. Густава тоже не было. Эрих писал письмо. Андрей тоже что-то читал и ел шоколадку. Дик уселся читать «Осколки».[74]

На несколько секунд Джек «завис». Потом уселся писать письма — домой и друзьям…

«…А в общем-то, мама, тут нет ничего особо опасного. Даже почти не стреляют, и противник далеко. Он не очень общительный, мы сами вынуждены набиваться к нему в гости. Вокруг необычно, но красиво. Снег тоже идет, но чаще дождь, и небо видно чаще, чем у нас дома. Я пришлю фотографии, чтобы ты могла увидеть, где служит твой сын. Я…»

Джек положил цанговый карандаш и задумался. Он хотел вообще-то написать о Стелле. Но стоит ли? Вспомнилось, что она его приглашала…

Эй, а почему бы нет?!

Джек, порывшись в карманах, достал клочок бумажки. Задумчиво улыбаясь, прочел адрес. Странный, честное слово, — «Фильги Коттедж, недалеко от истоков р. Нэйтив Северн». Вспомнилось, как три года назад к соседям пришло письмо, отправленное по их адресу еще до Третьей мировой, — каким-то чудом человек, которому оно было адресовано, когда он был еще подростком, получил его уже стариком и в совсем другом мире…

— Джек, — позвал его Эрих, кусавший перьевую «вечную» ручку, — как ты думаешь, если Эльза узнает, что я скоро приеду в отпуск, она обрадуется?

— До одурения, — заверил Джек, и Эрих, заулыбавшись, снова уткнулся в письмо.

Англичанин же решительно обратился к Иоганну:

— Товарищ сержант…

— Прум-пум-пу… мм?…..пумм… — Иоганн любовался смазанной боевой пружиной дробовика. — Чего?

— Сержант, а тут можно взять увольнительную? Ну… в принципе?

— В принципе? — Швейцарец отложил барабан и посмотрел на Джека слегка отсутствующим взглядом. — Да света ради, конечно. Только обычно не берет почти никто. Ни в принципе, никак.

— Почему? — настаивал Джек.

— А куда? — Иоганн потянулся, постучал сапог о сапог. — По местным деревушкам рвануть в поисках самогона и сифилиса? Да и там-то не живет уже почти никто…

— Ну почему… — смешался Джек. — Чего сразу… А к англичанам, к колонистам?

— А у них что делать? Вот когда праздник, спектакль, ярмарка, тогда все свободные, тогда, правда, к ним набиваются. А так что? Они же все на полях.

— Но в принципе-то… — в отчаянье повторил Джек, вдруг чувствуя, что ему просто необходимо ехать.

Иоганн свел брови:

— Да чего тебе нужно-то?

— Да-а… — Джек замялся, но Дик, совершенно неожиданно опустив книжку, объявил:

— Он вчера познакомился с отличной девчонкой. И хочет с ней встретиться… Чего ты на меня машешь, олух? — Он засмеялся. — Иоганн, да пусть едет! И я, пожалуй, с ним. — Новозеландец сел. Увидел опасение на физиономии Джека и засмеялся: — Да не боись! Забросишь меня в магазин и заберешь на обратном пути.

— В магазин? — словно очнулся и Андрей. — Слушай, посмотри там…

— Стоп! — Дик вскинул руку. — Я сейчас составлю список по взводу, а ты, Иоганн, напиши нам увольняшки. На сорок восемь часов.

— Сейчас. — Иоганн полез в свой ящик…

…И Джек шагал к Фишеру, держа в руке два бланка без подписей и печатей.

Фишер сидел над бумагами. Еще не увидев, кто вошел, он сказал:

— Никогда не становись ахвицером…

— Товарищ лейтенант, рядовой Брейди! Разрешите обратиться?

— А? — Фишер поднял глаза от бумаг. — Чего еще? Брейди, Брейди… Что там у тебя, Брейди?

— Увольнительные на подпись, товарищ лейтенант. Вот… — Джек протянул листки.

— Давай. — Фишер подмахнул оба. — Мастерс едет? Слушай, скажи ему, чтобы привез бумаги для пишущих машинок, белойтовской. Вот… вот деньги…

Мажняк подписал увольнительные тоже, но потом, задержав их в руке, вдруг сказал:

— Вот что. Я видел, как ты дерешься. Умеешь, и хорошо умеешь. Конечно, ланкаширский бокс?

— Так точно, товарищ капитан, еще со скаутского отряда…

— Ага. Но я вот к чему. Не задирайся. Иначе пойдешь под арест. Понял?

— Так точно, товарищ капитан, — кивнул Джек. Задумался. — А если агрессором буду не я, товарищ капитан?

— Тогда пойдешь под арест, если я увижу на твоей физиономии хоть один фингал.

* * *

В конфедеративных частях базовой моделью легкой машины был бессмертный «Ровер» во всем его многообразии. Джек об этом отлично знал и удивился, когда Дик подкатил к блиндажу на нестерпимо-желтой с синей полосой открытой двухместной «Багги» с рамой вместо крыши. Подтянувшись на этой раме, Дик пересел на место пассажира и, устроившись, сказал, махнув рукой:

— Туда.

— Держи. — Джек передал деньги. — Лоун заказал пачку белойтовской бумаги. Для пишущих машинок…

…«Багги» неслась с огромной скоростью, и Джек испытывал истинное удовольствие, управляя автомобилем. Когда они выбрались за пределы лагеря, юноша спросил:

— Дик, а зачем ему покупная бумага?

— Он пишет диссертацию по англосаксонской литературе Безвременья, — ответил Дик.

5

Земли Крэйна поразили Джека. Он спрашивал себя, куда он, собственно, попал и вообще Африка ли это?

Ровная асфальтированная дорога вела через поля, колыхавшиеся зеленой волной созревающего хлеба, казавшегося темным под катящимися наверху тучами; было пасмурно. Через ровные, геометрически правильные посадки плодовых деревьев и кустарников, через поразительно красивые, уже подросшие немного рощицы на склонах пологих холмов, по берегам речек и ручьев, над которыми горбились каменные мостики. Мимо озер в зеленых рамках — там таинственно мерцала вода… и снова через поля, разгороженные изгородями с каменными стенками, по полям двигались культиваторы на конной тяге. Через пастбища, где верховые пастухи пасли стада длинношерстных овец с помощью свирепых, быстрых бордеров… Кое-где попадались каменные колодцы и приземистые водонапорные башни. Навстречу нет-нет да и проскакивали верховые, попался мотоцикл… Кое-где вращались крылья поливных установок.

Это был тревожно-прекрасный край, словно бы вызов несущимся наверху тучам. Умелые руки людей, их настойчивый ум, их воля чувствовались во всем вокруг, и это чувство было полно спокойного достоинства и гордости.

Иногда от основной дороги отходили ответвления, и на высоких столбах покачивались доски-указатели — деревянные, металлические, даже пластиковые — с витыми или строгими надписями в виньетках и без. От названий веяло чем-то таким… таким, от чего Джек поворачивал лицо на ветер и небрежно бросал:

— Ну и лупит, слезу вышибает…

«Плант Хилл»… «Тандер Фарм»… «Кул клир вотер»… «Ройал гритинг»… «Форт Хоуп»… «Ремемба Сан»… «Брейдаблик»… «Ферретс Хоум»…

Дома поражали. Раскинувшиеся вместе с пристройками — за каменной стеной! — на нескольких акрах каждый, они возвышались над «службами» — под черепичными крышами, увитые лозами, двухэтажные… В этих домах были ветряки, водяные колеса, резервные дизели с запасом дефицитного топлива в глубоких, облицованных камнем подвалах, свет, газ, горячая и холодная вода… Подобно обитаемым островам в безбрежном океане, фермы жили своей жизнью среди полей, рощ и пастбищ — там, где еще десять лет назад сквозь казавшийся вечным снег пробивался колючий мутант-кустарник… Хорошо обставленные удобной мебелью местного производства, просторные, светлые комнаты ждали хозяев и гостей, которым тут всегда были рады. Женщины со спокойными, полными достоинства глазами говорили «добро пожаловать» без тени опаски или недоброжелательности. И если вы входили, то попадали в мир тишины и неторопливого покоя, где тонко пахло корицей и чистым бельем, где стояли рояли — совсем не для вида — и лежали книги, вовсе не бездельные, а со стен смотрели простые и ясные картины, написанные зачастую руками хозяев. Душевным здоровьем и надежностью веяло от наконец-то обретшей хозяина африканской земли, измученной и оживающей под руками настоящего человека…

И все-таки это была не Англия. Нет, не Англия — или Англия пятнадцать-двадцать лет назад. Присмотревшись, можно было заметить у ноги ведущего культиватор человека автомат. Такой же — у седла конного пастуха. В доме, у окна, обращенного к дороге, лежал аккуратно приготовленный к стрельбе старый надежный «брен» со стопкой стозарядных дисков. Женщина, наливавшая солдатам вкусное густое молоко утренней дойки от флегматичных рыжих коровок, носила в специально перешитом кармане потертых рабочих джинсов небольшой револьвер. И даже у мальчишек, в одних трусах — вопреки всему! — ловивших с мостков рыбу, рядом с запасными удочками и ведерками с уловом стояли тонкоствольные легкие «милкэмы».[75]

И редко возле какой фермы под сенью молодых деревьев, среди ухоженных роз не алела черепица над площадкой сожжений и не вздымался узорчатый Солнечный Столб.

Тут лежали защитники рая.

Не христианского сытенького убогого хлева, а настоящего рая, построенного и сбереженного руками Людей.

Здесь каждый знал цену этого рая. На фермах не было ни взрослых мужчин, ни юношей — они патрулировали границы земель или работали в полях. Они сражались до сих пор — сражались и работали. Сражались и работали и женщины, и старики, и подростки, и дети… Работали и были готовы защитить свои дома в случае чего… или пополнить ряды защитников на фронте, когда придет час. Владеть оружием здесь умел не просто каждый — оружием владели виртуозно. Поселенцы доказали это восемь лет назад, когда они — еще практически безо всякой помощи, только, можно сказать, появившись здесь — три месяца отстаивали свои новые земли от натиска сразу со всех сторон. Это о людях, подобных им, в давние времена поэт прошлого сказал яростно и гордо:

…И если все же в дом ворвется враг —

Мы разорвем последнюю из простынь

Лишь на бинты!

Но не на белый флаг.

На границах земель колонистов полегли тысячи бандюг разных расцветок и названий. Потери колонистов благодаря организации и отваге были многократно меньше, даже меньше, чем они сами ожидали. С тех пор враги редко когда отваживались пересекать границы Крэйна, а вот колонисты совершали набеги и рейды далеко в глубь бандитских земель, беспощадно выжигая и вырезая «паршу Земли» и прикрывая с недавних пор тылы десятой сводной.

Люди этой земли — мужчины, женщины, дети — были достойны называться Хозяевами. Гордые. Смелые. Честные. Умелые. Упорные. Беспощадные. В каком-то смысле они могли показаться прообразом всех англосаксов Будущего…

…Тут следует немного сказать о том, откуда, собственно, взялись тут англичане, кто такой Крэйн и что вообще происходит в тылу десятой.

Вообще колонисты-англичане появились на этих землях чуть ли не одновременно с установлением на Острове власти «Фирда». Их толкнула сюда катастрофическая нехватка в Англии пахотной земли: техногенные аварии, ядерные взрывы, наводнения и жестокие морозы здорово сократили и без того невеликий ее фонд. Первые переселенцы — что-то около трехсот семей общим числом до двух с половиной тысяч человек — успели обустроиться на месте раньше, чем банды и особенно «синие береты» обратили на них внимание, и успели неплохо подготовиться ко всем сюрпризам. «Фридомфайтеров», как стали называть себя бойцы созданного переселенцами ополчения, возглавил хускерл Арвид Крэйн.

Родители Крэйна были не англичанами, а происходили откуда-то из Прибалтики. Еще совсем детьми они вместе со своими матерями оказались на том самом корабле, захваченном катастрофой в Атлантике, где, собственно, и возник «Фирд». Наверное — и даже наверняка! — они и предположить не могли, что их сыну предстоит стать хускерлом «Фирда», а позднее возглавить оборону африканской колонии Империи…

Джек ничего этого толком не знал, да и не очень сейчас интересовался такими вопросами. Он с удовольствием мчался по хорошей дороге, с любопытством глазея по сторонам.

Дик всю дорогу молчал, но по сторонам особо не смотрел. А потом вдруг выдал:

— Я все про того бандоса думаю.

— А? — откликнулся Джек. Он-то думал о Стелле.

— Про бандоса я думаю, которого мы притащили, — повторил Дик. — Думаю… и кажется мне, что знаю я, как он сбежал. Только вот добраться бы до этого знания… мелькает что-то такое… — Дик поморщился и покрутил пальцами, — …как рисунок на сообразительность, ну там, «найди попугая»…

— Угу, — согласился Джек безразлично.

Новозеландец посмотрел на него и улыбнулся:

— Ладно, ясно… Выброси меня здесь.

Вывеска у поворота гласила:

«ВСЕ ДЛЯ ВСЕХ! ПОСЕТИТЕ МАГАЗИН ТОЛЛИВЕРА — НОЧЬЮ ДЕШЕВЛЕ! СТАРЫЕ ДОБРЫЕ ФУНТЫ, РУБЛИ, БОНЫ, ЛЮБЫЕ ПРОЧИЕ ВАЛЮТЫ,

НАТУРООБМЕН ПО СОГЛАШЕНИЮ. 2 МИЛИ».

— Неужели правда магазин? — удивился Джек.

— А как же? — Подхватив пустой рюкзак, Дик выскочил на дорогу. — И хороший.

— Так, может, я тебя до него прямо подброшу? — предложил Джек.

— А ты хочешь? — Дик забросил рюкзак за плечо.

— Нет, — честно признался Джек.

— Ну и вали! — засмеялся новозеландец. — Подберешь меня тут через сорок пять часов, засекай.

— Если не секрет, что ты собираешься делать? — с интересом спросил Джек, снимая ногу с тормоза. — Ну… почти двое суток?

— Водку пьянствовать и безобразия нарушать. — Дик продолжал посмеиваться, потом, махнув рукой, сказал серьезно: — Охотиться буду. А то навыки растерять можно. Давай!..

Джек вел «Багги» еще около получаса. Наконец он затормозил рядом с девчонкой, только что вышедшей из рощицы, — похоже, она грибы собирала.

— Не подскажешь, как дальше проехать к Фильги-Коттеджу?

Девчонке было всего лет десять, но она толково объяснила дорогу и отказалась подъехать, сказав, что живет «тут рядом». Оказалось, что до поворота на ферму Фильги — всего лишь семь миль по прямой, Джек мог бы и не спрашивать, он и так ехал правильно и не заметил, как проскочил почти весь партизанский край, очаровавшись его красотами!

Он проехал до поворота, где дорога с разбегу ухала в поля и терялась в них. Деревянный указатель — в виде руки с оттопыренным большим и вытянутым указательным пальцами — гласил:

«ФИЛЬГИ-КОТТЕДЖ — ТАМ И НЕ МИМО!»

— Доехал, — хмыкнул Джек, поворачивая. То, что росло по краям дороги, — рожь; кажется, морозостойкая «Викинг» — вымахала так, что закрывала начисто весь обзор, и юноше оставалось лишь вести «Багги» напрямую сообразно с прихотями хорошей, тоже асфальтированной дороги.

А она совершенно внезапно выскочила на холм, и Джек, остановив машину, спрыгнул наземь и выпрямился.

Поля остались за его спиной. Перед ним в рамке зеленых холмов лежала большая долина. На склонах, опоясанных серыми лентами стенок, тут и там паслись отары овец. Неподалеку стадо коров медленно, задумчиво перебредало неширокую речушку. У дальнего конца долины зеленели рощи, раскиданные тут и там по какой-то чудной прихоти. Примерно в миле виднелся пруд — большой, окруженный старыми голыми деревьями, — а за ним, на пригорках, раскинулись строения фермы, над которыми возвышался двухэтажный дом под алой черепичной крышей.

Джек еле слышно вздохнул, зачарованный открывшейся ему картиной. «Да, за это стоит воевать!» — мелькнула мысль, и он медленно, почти нехотя вернулся в машину. Трудно было поверить, что большая часть Африки лежит в пустынном забросе…

Как и большинство англичан, Джек имел солидные навыки сельского хозяйства и вполне мог оценить тот титанический самоотверженный труд, который вложили обитатели Крэйна в свой край. Но все-таки, когда ему дважды пришлось останавливаться, чтобы открывать ворота в каменных стенках, юношу все больше и больше охватывала неуверенность.

А что, если она пошутила? Или он ее не так понял? Надо было, наверное, договориться заранее точно… Получается, что он свалился как снег на голову?! Да и дома-то, похоже, никого нет?! Где ему вообще искать хозяев — на полях?!

Из главных ворот фермы между тем выскочили две серые тени, и Джек, тихо взвыв, вознесся на раму для тента раньше, чем два здоровенных канадских пса осадили машину. Они не прыгали на нее, не пытались перевернуть, хотя, на взгляд Джека, вполне могли бы, даже не рычали, но вид имели настолько холодно-определенный, что Джек ощутил тоску.

— Ч-черт… — процедил он, безнадежно оглядываясь и ощущая тянущую досаду. — Вот это попал!

Джек знал, что с работ фермеры могут вполне вернуться по темноте. Мысль, что ему придется четверть увольнения — десять часов! — просидеть тут, как скворцу на жердочке, не позволяла по достоинству оценить комизм ситуации: солдат Рот блокирован на машине двумя собаками.

— Уйдите, а? — обратился он к псам. Один зевнул. Другой положил голову на лапы и закрыл глаза. — Слушайте, — Джек попытался давить на психику, — я вас сейчас пристрелю. — Он хлопнул по кобуре «браунинга».

Зевнули оба, причем второй — не открывая глаз. Джек убрал руку с кобуры.

— Ну и что же мне делать? — осведомился он в пространство. — Уйдите, ж-животные!

Собаки на этот раз вообще проигнорировали призыв.

— Пил! Хоул! — послышался старческий, но еще вполне сильный голос. — Фу!

Оба пса тут же поднялись и направились ленивой рысью к крыльцу, на которое вышла пожилая леди, одетая тем не менее в джинсы и рубашку.

Чувствуя себя крайне нелепо, Джек соскочил наземь и, улыбаясь, пошел к крыльцу, с некоторой опаской косясь на собак, которые проявляли к нему крайнее невнимание.

— Добрый день, мисси.

— Добрый, молодой человек. — Женщина величественно наклонила седую голову с высокой прической. Джек видел, что когда-то старушка была очень красива — еще сейчас это вполне замечалось. — Проходите в дом.

— Да… видите ли… — Джек пожал плечами. — Мы со Стеллой познакомились на празднике… э… вчера. Ну и она…

— А, ты, наверное, Джек Брейди! — Старушка улыбнулась. — Тем более проходи. Я Мелисса, ее бабушка, можешь называть меня бабушка Мэл.

— Стелла рассказывала обо мне? — осторожно спросил Джек, проходя следом в просторную переднюю.

— Правильней сказать — только о тебе. — Бабушка Мэл рассмеялась, но тут же вздохнула: — Ты, наверное, знаешь — у нее был мальчик. Очень хороший парнишка. Так мне временами казалось, что моя внучка словно окоченела со времени его смерти, а вот тут приехала такая веселая… Хочешь есть?

— Мм… да, если можно… бабушка Мэл.

— Тогда снимай-ка сапоги и проходи вон туда, а я сейчас. Тапочки в этом ящике.

«Туда» оказалось кухней, большой, сверкающей чистотой. Усевшись на удобный табурет и с интересом осматриваясь, Джек довольно подумал: «Она обо мне говорила! Да еще и только обо мне! Здорово!»

Не слушая предложений Джека помочь, старушка быстро поставила на стол холодное мясо, йоркширский пудинг, масло, свежие булочки, джем, чайники — с кипятком и заварной, молочник… Сама уселась напротив в вечной позе женщины, настроившейся смотреть на то, как ест мужчина. — Значит, ты из Англии? — Джек кивнул. — Англия… — Старушка вздохнула. — Как там теперь?.. Да ешь, ешь, не слушай, что я болтаю. Старческая болтливость! — Она засмеялась. — Ешь, я люблю, когда хорошо едят. Все работают, а я сижу целыми днями тут. Готовлю. Радио слушаю. Читаю. Плохо быть старой, Джек! — Она рассмеялась.

Юноша ел, слушал, как она говорит, не ожидая ответа на вопросы, и чувствовал, что ему хорошо. Как и все люди своего времени, он был воспитан в уважении к старости, но обычно неловко чувствовал себя с пожилыми людьми. А сейчас вполне спокойно отнесся даже к тому, что бабушка Мэл взялась лично показывать ему дом и большой сад, весь утопавший в ухоженных цветах.

Ферма Фильги была богатой, что и говорить. Но, как и все люди, создавшие свое богатство собственными руками, ее обитатели, видимо, им не кичились. И это было приятно.

Они как раз закончили осматривать заставленный банками, бочонками, пакетами погреб, где под потолком висели копченые окорока и связки всякого-разного-сушеного, и вышли нижним ходом к небольшому кладбищу — прямо около Солнечного Столба Джек буквально наткнулся на косо поставленную плиту бурого гранита, цвета запекшейся крови. В камень были вделаны залитые пластиком цветная фотография и листок блокнота. Даже не подумав о том, что делает, просто потому, что плита оказалась на пути, Джек нагнулся — посмотреть.

Фотография изображала дюжину мальчиков и девочек примерно восьми-двенадцати лет, одетых нелепо и ярко, как одевались дети и подростки до Безвременья. Они стояли с улыбками на фоне какого-то белого здания под разлапистыми тонколистными пальмами.

— Это кто? — удивленно спросил Джек. И повернулся к бабушке Мэл, которая со странной улыбкой тронула фото пальцами. Посмотрела на Джека немного странно и с той же улыбкой ответила:

— Это наша группа. Мы были тут пролетом в Таиланд, когда все рухнуло. И застряли. Вот это, — она провела пальцем по лицу что-то выкрикивающей девочки, — это я, Джек. А это, — она указала на страничку, — из моего дневника. Последняя страничка.

Джек спросил изумленно:

— Так вы… вы все ТО время были…

— Да, в Африке, — кивнула бабушка Мэл. — Все эти годы.

Не найдя, что сказать, Джек всмотрелся в прыгающие черные строчки, словно их писала не десятилетняя девочка, а слепая старуха…

«Они нас едят. Этого не может быть, но это правда. Забирают по одному и едят. Нам кидают остатки, но мы не едим, хотя уже все равно. Нас осталось трое. Мне страшно. Очень. Я хочу домой».

Джек не сразу распрямился. А когда распрямился, то не сразу смог посмотреть на спокойно стоящую рядом невысокую хрупкую старушку.

— Кто-нибудь еще… — с трудом выговорил он.

— Нет, Джек, — тихо отозвалась она. — Только я. Мне повезло. Можно сказать, до сумасшествия повезло, а может, страх помог бежать. Буквально в щель. Руководители нас просто бросили. А мальчишек убили почти сразу. Надругались над ними, потом убили. Наверное, боялись, что они станут сопротивляться, или смогут сбежать, или нападут… Напрасно, наши мальчишки не были ни на что из этого способны. Может быть, только Лин… но его убили еще в аэропорту. Во всяком случае, они умерли быстро. И их не съели — просто бросили валяться на окраине города.

— Как… надругались? — Джек неверяще и с трудом выговорил это слово.

— Хорошо, что ты этого не понимаешь… — Бабушка Мэл не стала ничего объяснять. — А нас, девочек, таскали за собой почти полгода. И я смогла бежать. А потом смогла выжить. А теперь у меня есть моя семья и мой дом.

Джек помолчал полминуты. Тучи клубились наверху, зелень вокруг казалась в их темном движении грозной, черной… Потом юноша встал на колено, взял правую руку старушки и прижал к своей щеке.

— Полно глупостей! — легко засмеялась бабушка Мэл. — Вставай-ка, молодой человек, и пойдем в дом.

6

Самое странное было в том, что Фильги восприняли появление Джека с истинно английским хладнокровием. Так, словно Джек бывал тут уже неоднократно и является хорошим знакомым, если не другом семьи.

Первым явился Кэс Фильги — дед Стеллы. Если честно, Джек удивился — в дом вошел рослый, прямой, стройный мужчина в линялых джинсах, старой рубахе — и пожал руку юноше так, что тот с трудом удержался от ойканья. Если бы не резкие морщины на обветренном лице и не седые — совершенно не поредевшие! — волосы, Джек решил бы, что это отец Стеллы, а не дед!

От Мелиссы не укрылось, как изумленно Джек смотрел на ее мужа. Улыбаясь, она взяла Кэса под руку и ласково взглянула на него:

— Вот такой он, мой Кэссиди, — гордо сказала она. — И всегда он был таким. Мы с ним познакомились не в очень-то доброе время, но я тогда была куда красивей, чем сейчас, а вот он ничуть не изменился!

— Мелисса… — Кэс чуть смущенно улыбнулся.

— Я правду говорю! — воинственно вскинула голову старушка. — Помнишь, Кэс, как на наш фургон напали три тараноноса…[76]

— Я помню, как разворотил себе тогда морду, — проворчал старик.

— Мистер Фильги!

— Миссис Фильги! Ну хорошо, лицо… Короче, — старик обернулся к Джеку, — ты представляешь, как красиво я тогда выглядел — и какое мужество ей потребовалось, чтобы меня поцеловать…

— И какое — чтобы выносить следующие полвека, — ласково притронулась к его локтю бабушка Мэл.

— Ты, говорят, — Кэссиди подмигнул, — тоже неплохо дерешься? Когда мне это сказали, я не очень-то поверил. Прямо скажу, парень, твое поколение растет, считай, в тепличных условиях… — И неожиданно быстрым и точным движением он ударил Джека в грудь с левой.

— Ох! — Юноша машинально ушел в сторону, прикрывшись предплечьем, а Кэссиди захохотал и хлопнул его по спине.

— Ого! Ну, ты и правда неплох… Вино пьешь? У нас домашнее…

— Да я вообще-то нет… — замялся Джек, и Кэссиди кивнул:

— Правильно. Вот я, например, в жизни не ругаюсь, черт бы все побрал! А как выпью — поверишь?! — забираюсь в подвал и в вытяжное окно пою похабные песни!..

Короче говоря, Джек вскоре чувствовал себя абсолютно как дома. Он немного побаивался встречи с отцом Стеллы, но выяснилось, что тот в рейде, и вопрос сам собой отпал.

Том и Тэд — братья Стеллы — явились вместе с их матерью, Беатрис. И практически не спускали глаз с Джека — в смысле мальчишки. Да еще и нахально улыбались при этом, ну, как обычно, и Джек буквально прочел на их лицах восторженный вопль: «Жени-их!!!»

Стелла, как назло, явилась уже в темноте — последней.

* * *

После обеда Джек вышел на открытую веранду в сад. Навалившись на перила, он без особенных мыслей всматривался в прохладную, с густым запахом каких-то цветов темноту, кое-где прорезанную светом из окон. Ему было сейчас очень хорошо и спокойно, словно он гостил у самых лучших друзей, может быть, даже близкой родни.

На протяжении всего обеда Стелла мало с ним разговаривала. Пришлось отвечать на бесчисленные вопросы родственников, выслушивать их суждения на самые разные темы и высказывать свои. Стелла же лишь спросила, на какой срок у Джека увольнительная. Он ответил, она кивнула. Все…

Шаги были совсем неслышные, но Джек уловил их и обернулся. Стелла, подойдя, оперлась о перила. Свет из открытой двери зажег в ее волосах бронзовую россыпь искр. Девушка задумчиво накручивала на палец густой локон.

— Там они лежат, — внезапно сказала она, кивнув в темноту сада.

Джек кивнул:

— Брат и твой… друг? Бабушка мне показывала.

Стелла помолчала, спросила:

— Ты в самом деле хочешь научиться ездить верхом?

— Конечно, — тут же ляпнул Джек.

— Ну так пошли, — пригласила Стелла.

— Что? Сейчас? — удивленно пробормотал Джек.

— А почему нет? Идем?

— Ну-у… пошли. А я шею не сломаю?

— Пойдем! — Стелла, засмеявшись, подцепила его за рукав формы. — Не трусь, солдат!

— Да я и не трушу, — ответил Джек неуверенно, послушно шагая следом…

Видно было, что коней Стелла очень любит, и те отвечают девушке тем же: конюшня встретила ее пофыркиванием, постукиванием и тихим храпом. Стелла зажгла свет, Джек увидел сухое, чистое длинное помещение, где по обеим сторонам от неширокого прохода стояли в загородках с десяток разных лошадей совершенно незнакомых пород. Своего знакомого — Уинда, коня Стеллы — Джек, впрочем, узнал раньше, чем хозяйка подошла и погладила животное.

Джек остановился у дверей, рассматривая развешанную на стенах сбрую и самих коней.

— Выбирай. — Стелла широким щедрым жестом указала вокруг.

— Мм? — Джек переступил с ноги на ногу.

— Ну, пройдись и выбери.

— Да? Сейчас. — Джек двинулся проходом, стараясь держаться точно посередине. Серый конь потянулся к плечу юноши, и тот поспешно отскочил, врезавшись другим плечом в дверь напротив.

Стелла звонко расхохоталась, глядя, как Джек, покраснев до корней волос, потирает плечо, бросая свирепые взгляды на серого.

— Не бойся, они это чувствуют!

— Думаю, это нетрудно, — пробормотал Джек. — Ну вот пусть этот серый мой и будет. Как его зовут?

— На дверце есть табличка. — Стелла привалилась к заборчику. Уинд перевесил голову на плечо девушки, и она рассеянно почесывала ему надглазье, наблюдая за манипуляциями Джека.

Серый оказался Сником.

— Почему такое имя? — удивился юноша.

— Он, когда еще был жеребенком, всегда встречал любого, кто входил в конюшню, а потом провожал мимо клетей с таким видом, словно все про всех знает,[77] — пояснила Стелла. — Так что, берешь его?

— Пожалуй, — кивнул Джек. — А что с ним делать? Я никогда сбрую для верховой езды не использовал.

— Смотри. — Девушка подошла к стене. — Вот она, сбруя. Вот удила. Делай, как я… Вот эта штука называется трензель, ее вставляют в рот… оп!

— М-м… — Джек пытался засунуть железку на ремнях и кольцах в рот коню, но Сник с абсолютным равнодушием стоял, сжав зубы. — Стелла… по-моему, он не хочет.

— Ерунда, он дурит. Зажми ему ноздри.

— Вот так? — Джек неуверенно выполнил совет, и Сник открыл рот с таким видом, словно говорил: «Ох и утомил ты меня, приятель!» — А дальше?

— Дальше вот эту бляшку — в центр лба, а ремни — за уши… так… — Она следила за действиями Джека. — Застегни пряжку… вот… Теперь можно вести, можно править. Так. Вот то седло — его. И потник тоже. Тащи сюда.

— Это туда входить придется?! — Джек бухнул седло на заборчик. — Он же меня расплющит, если захочет.

— Он не захочет, — улыбнулась Стелла. — Хотя и может. Он весит больше ста стонов.[78]

— Сколько?! — охнул Джек. — О небо, а я еще не написал завещания…

— Вперед, солдат! — Стелла шутливо, но крепко подтолкнула его в плечо.

Джек мысленно попрощался с белым светом и, держа перед собой потник, вошел внутрь.

В первую секунду он ничего не соображал от самого настоящего испуга. Но потом увидел, что конь не проявляет к нему никакой враждебности. Рядом был теплый, странно пахнущий бок, поблескивающий атласом в свете ламп, и Джек, помедлив, положил на него ладонь.

Бум. Бум. Бум. В ладонь юноши отдалось размеренное, сильное биение здорового, мощного сердца. Джек, осмелев, провел рукой по боку и положил на конскую спину потник.

— Как следует его отряхни и разгладь, — инструктировала Стелла. — Если там окажется сор или щепочка, конь взбесится. А складка сотрет ему спину. Давай! Так… Теперь — седло… это ты задом наперед… угу. Затяни подпругу… вон ремень с пряжкой болтается внизу.

— Затянул, — сообщил Джек.

— Да? А теперь дай ему коленом в брюхо и затяни еще.

— Коленом в брюхо?

— Ну да, — терпеливо пояснила Стелла. — Они хитрят, когда чувствуют, что их седлает новичок, надуваются, а потом подпруга болтается, как… черт-те что.

Джек перетянул подпругу и с некоторым удивлением посмотрел на дело рук своих. Стелла тоже закончила седловку и скомандовала:

— Выводим, пошли.

Не веря в то, что эта живая махина сдвинется с места, Джек потянул узду… и услышал, как мягко застучали копыта за его спиной. Юноша опасался, что Снику взбредет в голову укусить его — шотландские пони кусались частенько — или ударить его передними копытами, но конь шагал за ним совершенно спокойно.

Снаружи Стелла забросила удила за коновязь и двинулась к дому, сообщив:

— Я быстро.

Вернулась она в самом деле мгновенно, неся в руках ружья: двустволку-вертикалку двенадцатого калибра «арсенал» и восьмизарядный полуавтомат двадцатого — «ланчестер-А».

— Держи. — Она передала «арсенал» Джеку. — Поохотимся, если получится.

— Я не люблю охотиться просто так…

— Поохотимся не просто так, — решительно прервала Стелла. — Там на седле, справа, есть чехол. О-оп! — Она ловко, не выпуская ружья из руки и, не касаясь стремян, взлетела в седло и засмеялась. — Так не пробуй. Держи удила как можно короче. Левую ногу в стремя, неглубоко, не всаживай. На счет «два» изо всех сил толчок правой… раз… два!

Джек поразился, но он в самом деле оказался в седле и судорожно нашарил правым носком второе стремя, одновременно сунув ружье в чехол. Выяснилось, что все это время он не дышал и сейчас с шумом выдохнул, но тут же заорал:

— Э! Куда! Стой! — Сник спокойно зашагал к воротам.

— Повод! — крикнула Стелла.

Со стороны дома послышались двойное хихиканье и женский голос: «Живо спать!» Джек укоротил повод, и Сник тут же остановился.

— Запомни, — Стелла подгарцевала ближе, Уинд под нею так и ходил, запрокидывая голову, — ты правишь руками, коленями и пятками, причем пятками ты только шпоришь. Если ощутил, что конь понес, крепче, держись в седле и закрой ему глаза. Чем угодно, хоть ладонями. Дальше. Держишься ты не на стременах. В них ты только упираешься. Держишься ты на шенкелях — коленями и бедрами. В идеале и правят ими же, иначе в схватке, — она вдруг сделала резкое, рубящее движение небольшим сильным кулаком, и Джек вздрогнул, сообразив, что это не просто жест — девчонка так кого-то рубила, — тебя ссекут, пока будешь с удилами копаться… Еще дальше. Ездить на коне просто. Нужно, едва седло пойдет вверх, подниматься с ним. Остановилось — начинаешь опускаться. Тяжелей всего на рыси, но этому тоже можно научиться, и довольно быстро. Пока поедем шагом… Да! Лошадь ночью видит лучше человека, поэтому не бойся ночной скачки, она не упадет. Ложись на гриву и держись — все! Поехали?

— Ох… — Джек решительно выпрямился. — Поехали!

7

Ехать на коне оказалось странно. Скорость, конечно, не то… но ни на каком другом транспорте Джек не испытывал подобного ощущения. Он ощущал, что рядом кто-то живой. И чувствовал, как под ним ходят мощные мускулы.

Стелла держалась колено в колено. Неожиданно сказала:

— Вот так мы атакуем. В бандах хватает кавалеристов, но они не умеют ни скакать вместе, ни поворачивать, держа строй… Мы всегда атакуем стенкой, колено в колено, а они скачут лавой, да и кони у них намного хуже, и мы их просто сметаем…

— Бр-р! — Джек передернулся. — Не могу представить себе настоящую конную схватку.

— Только не говори, что это не для девушек, — без обиды сказала Стелла. — Не для девушек, но… — Она не договорила. — Хорошо, что кони уцелели. Когда закончатся бои, мы обязательно поставим на наших землях памятник коню…[79]

— Когда закончатся бои… — откликнулся Джек. — А я не знаю, что буду делать тогда. Может, их хватит на мой век, как говорится.

— А остаться здесь ты бы не хотел? — Стелла чмокнула губами, понукая Уинда.

— Я не знаю… Тут фермерство совсем не такое, как у нас.

— Научишься.

— Стелла, я не знаю… — смешался Джек. — Ты что, предлагаешь мне стать тут фермером?

— Ну, понимай как хочешь… Рысью!..

Джек хотел кое-что уточнить, но Сник, метнувшийся рысью следом за Уиндом, заставил его прикусить язык в прямом и переносном смысле слова. Джек уцепился за переднюю луку и с трудом заставил себя разжать руки и выпрямиться. Стелла впереди вдруг по-мальчишески свистнула и завопила:

— Хэй! Хэй-я-а! — пуская коня в галоп.

«О небо!» — успел мысленно сказать Джек… но галопом скакать оказалось легче, чем рысью. «Тат-тат, тат-тат, тат-тат…» — глухо стучали копыта по земле. Потом с сухим шорохом брызнула галька — кони выскочили на речной берег.

— Нэйтив Северн. — Стелла осадила коня. — Дальше — пустоши Йотунхейм; по течению — позиции европейских колонистов… Мы почти на краю наших земель.

— И вы не боитесь налета? — спросил Джек, дергая поводья, чтобы Сник стоял смирно.

— Налета? — Стелла на секунд умолкла, и в этом молчании Джеку послышалась высокомерная усмешка. — Там, впереди — наши кордоны. Они знают, сколько мышей перебежало границу между двумя и тремя часами ночи семь дней назад. Это первое. А второе: через Йотунхейм местные не пойдут, хотя радиация там давно в норме… Ну что, давай поищем кабанов? Кстати, патроны к ружью у тебя в кармане на чехле.

— Слушай. — Джек помедлил, потом спросил напрямую: — Тебе правда так нравится охотиться?

— Да, а что… а, понимаю. Читал сказку про Бемби?

Джек кивнул, а Стелла продолжила:

— Так вот. Три года назад такой подросший местный Бемби меня чуть не укокошил, восемь часов продержал на дереве — и заметь: безо всяких с моей стороны покушений на его жизнь, честь и свободу. Зверья на планете развелось более чем достаточно… даже более чем нужно. И еще… смеяться не будешь?

— Что ты!

— У меня есть теория. Ну, она, наверное, и не моя, вычитала где-нибудь, не помню… Человек временами должен сбрасывать отрицательную энергию. Наши предки — они были не дураки, придумали охоту, придумали контактные единоборства, правила придумали, чтобы можно было спокойно заниматься войной. Потом мы их не поняли, решили, что стали цивилизованными и умными, начали на все это коситься, считать лопнувшие сосуды в мозгу у боксеров, войну назвали «грязным делом»… И что? Поперли преступность, извраты, психозы, неврозы, наркота, а война и правда превратилась в грязное дело. Отрицательная энергия! Вот и получилось: чем гуманней мы пытаемся относиться к миру и к себе, тем более жестоким становится мир к нам — и мы сами к себе. У нас тут все охотятся. Зато никто дверей не запирает давно. И еще. Я не разоряю птичьих гнезд, не душу шакалят дымом в норах, мне это все неинтересно. А вот охотиться люблю. Тем более что кабаны гадят в полях… Ну что, поохотимся или еще поговорим?

— Ну, едем, — кивнул Джек. — Покажу тебе, как я стреляю.

— Не лучше меня, — уверенно ответила Стелла. — Н-но-о, Уинд!

Джек улыбнулся, понукнув коня.

* * *

Жест Стеллы — приподнятая рука — был насквозь знаком Джеку. Военный сигнал, и юноша остановил коня.

— Слушай… — шепнула Стелла. — Слышишь?..

Джек напрягся. И в самом деле услышал тихое похрюкивание, хруст, какое-то поскрипывание. Он мельком подумал, что Андрей или Дик, наверное, почувствовали бы и запах. Ветерок дул от кабанов, и это хорошо.

— Подсвечу — стреляй. Лупи наугад.

«Ду-ду-ду-ду-ду!» — Ее «ланчестер» поперхнулся, а в небе распустились и стали медленно опускаться, светя тревожно-алым, пять огней. Поле, холм, кусты — все побежало, поплыло ало-черными полосами, что-то метнулось через них с топотом и визгом, Джек выстрелил из левого ствола, из правого (рядом стреляла Стелла), перезарядил «арсенал», отметив, что конь стоит смирно, лишь прижал уши… Визг стал высоким, послышался хрип… Джек еще раз перезарядил ружье, но стрелять больше было не в кого — лишь в отдалении хрустели заполошно кусты да все еще хрипел кто-то внизу, на границе поля. «Люстры» погасли, мир снова погрузился во тьму.

— Едем, посмотрим. — Уперев полуавтомат прикладом в бедро, Стелла тронула коня.

Джек поскакал за ней, не без гордости отметив, что приноровился к седлу. Девушка между тем включила мощный фонарь, такой же Джек обнаружил на своем седле и включил тоже.

— В трех я попала точно, — говорила Стелла, мерно покачиваясь в такт шагу коня, свет фонаря Джека обрисовывал ее узкую, откинутую чуть назад, спину. — Но убила, похоже, только подсвинка. Надо мне было хоть шестнадцатый взять, и то… а из двадцатки вообще бесполезно.

— Я, по-моему, в двух попал, — слукавил Джек. Он был уверен, что попал в двух.

— Вот он. — Стелла хмыкнула, удовлетворенно опустив ствол.

У ног Уинда лежал молодой, но крупный бородавочник. Кровь все еще вязко вытекала из аккуратной дыры в черепе между ушей. — А вот еще кровь… Надо бы найти, добить…

— Хэй, кто там?! — раздался зычный мужской голос от дороги за полем.

— Стелла, дядя Ронни! — откликнулась девушка. — Пугаю кабанов!

— А мы с мальчишками пошли посмотреть, кто там в полях бахает. Подбила?

— Похоже, да, дядя Ронни! Несколько ушли, можете их догнать? Там раненые!

— Ага, спасибо! Ребята, за мной!

Ударило топотом коней из темноты, резким свистом — и вновь стало почти тихо.

— Видел? — гордо спросила Стелла. — А, вот и твои. Ого!

Охотиться Джек не очень умел, это да. Но и он мысленно сказал «ого!», потому что кабан, лежавший на примятой траве, потянул бы на вес Сника. Пена и кровь нитями висели на огромных клычищах. Джек попал в него двумя пулями — в хребет и под лопатку.

— Ну ты стреляешь… — восхищенно сказала Стелла. — Я не ожидала… А вот второй… сдох, кажется.

Второй кабан был меньше, но все равно здоровый. Он лежал на брюхе, уронив наземь огромную шишковатую голову с еще не опавшей на загривке густой щетиной.

— В грудак я ему угодил, что ли? — Джек не видел вроде бы ран, хотя под кабаном расплывалась черная лужа.

Стелла ловко занесла ногу, съехала с седла, не поднимая ствола своего ружья, и, подойдя, толкнула секача в ребристое, словно гофрированное рыло.

Не с хрюканьем, а с каким-то хриплым, ужасным рыком кабан вскочил, словно подброшенный с земли мощной пружиной. Стелла подалась назад, заслоняя от Джека цель, потом неловко упала на колено.

— В сторону! — резко крикнул Джек, вскакивая ногами на седло. Он ни о чем не думал — он все знал.

Пролетев над головой Стеллы, Джек рухнул на загривок кабана, левой рукой вцепившись в щетину, а правой нанося удар за ударом своей финкой. Все смешалось в жуткий ком. Джек ощущал, что его мотает, хрип и визг заполнили мир, резко пахнущая, горячая кровь брызгала на лицо, руки… казалось, он крутится на бешеной карусели. Потом впереди возникла Стелла, в ее руке сверкнул длинный нож, послышалось нутряное «х-ха-ахх!», и Джек кубарем полетел в сторону.

Он поднялся сразу же, держа наготове финку. Но, как оказалось, в этом не было нужды: Стелла стояла над кабаном, расставив ноги, с ножа капала кровь. В свете фонарей хорошо различалось, как девушка была бледна.

— Ты весь в крови… — с трудом выговорила она. — Вот ведь… — Она уронила нож и покачнулась. — Какая же я дура… это я виновата…

— Это не моя кровь. — Джек вдруг понял, что он на самом деле насквозь промок от крови зверя. — Его… Прости, я должен был сам проверить. Наверное, я его только ранил… Нет, правда, Стелла, я цел. — Он повел плечами.

— Ты спас мне жизнь, — как-то удивленно сказала Стелла. — Он бы меня запорол… Ради всего святого, дома — ни слова!

— Форма пропала. — Джек с отвращением тронул рукав. — И я весь в кровище, тут ты права… Где тут ручеек, хоть лицо и руки отмыть!

— Что это я! — дернулась Стелла. — Скачем скорей на ферму, там все можно отстирать.

— В таком виде? Твои решат, что нас убивали. — Джек усмехнулся.

— Да все уже спят… Погоди, сейчас… — Она бросила на туши кабанов по стреляной гильзе. — Вот, теперь разная шушера их не тронет! Ну, скачем, скачем!

8

Душевая, ванная и умывальники располагались в полуподвальном помещении со стоком. По размерам оно напоминало душевую спортклуба.

— Там, за шторкой, — Стелла указала мокрой рукой налево, — ванна для стирки, бросай все туда и пусти воду.

— Отвернись, — попросил Джек, стаскивая куртку. На лице у него против воли появилась гримаса отвращения — куртка снималась с мерзким, чмокающим звуком. Штаны, сапоги, майка, трусы, носки — все было в крови.

Посматривая через плечо на отмывающую руки Стеллу с некоторой опаской, Джек бросил все в круглую ванну и быстро шмыгнул в одну из душевых кабин, где сразу же включил воду и колонку.

— Нашел? — спросила Стелла.

— Что? — откликнулся Джек, смывая кровь.

— Душ, — засмеялась девушка. — Глупости спрашиваю, да? Это от страха.

— Теперь-то чего бояться? — спросил Джек… и ощутил приступ обессиливающего ужаса. В висках зашумело, перед глазами опустилась темная шторка, рот наполнился мерзким привкусом железа, и Джек прислонился спиной к перегородке, чувствуя, что вот сейчас впервые в жизни упадет без сознания. Юноша внезапно понял: рассказы, в которых говорится, как тяжело раненный боец сражается, бежит, ползет и лишь потом валится от настигшего болевого шока, — эти рассказы правдивы. Джек сообразил, что и жив-то остался только чудом, прыгнув с короткой финкой на бородавочника, способного подбросить в воздух лошадь! Сделал-то он это, потому что, сколько себя помнил, ему всегда внушали, что девчонок надо защищать, женщины — самое ценное, что есть у народа. Ну а если бы кабан его выпотрошил?!

— Ух-х… — вырвалось у Джека. — Ну и забавы у девицы…

В самом деле, размышлял он, отмываясь, она ходит в конные атаки, охотится на кабанов… Нет, конечно, девчонки есть и в армии… но в то же время Стелла была особенной. И очень притягательной.

— Я тебе халат притащила, — послышался голос Стеллы из-за шторки. — Вешаю вот тут, на крючок. Я займусь твоим барахлом, ты не против?

— Мм… — Джек замялся. — Ну… если ты не против.

Стелла засмеялась:

— Отмокай!

Джек услышал, как она прошла в другой конец помещения, тихонько напевая, голос у нее оказался приятным:

А потом

Она ему клялась,

Что вчера

Это был — последний раз.

Он прощал.

Но ночью за окном темно —

И она

Улетала все равно.

Он скучал,

Пил на кухне горький чай

В час, когда

Она летала по ночам… [80]

— Что за песня? — спросил Джек.

— Подслушиваешь?.. Я не знаю, слышала где-то, запомнила… Нравится?

— Ничего, только не совсем понятно…

— А по-моему, все понятно, — немного обиженно ответила Стела. — Полотенца в шкафу…

…Халат оказался фланелевым, теплым. Джек вышел, вытирая голову полотенцем. Стелла, засучив рукава рубашки, ловко застирывала его одежду.

— Хорошая ткань, отстирывается легко, — сказала она через плечо. — Вымылся?

— Ага, спасибо… Ты извини, что тебе приходится с этим возиться…

— Ой, да брось ты. — Стелла вытерла забрызганную водой щеку о плечо. — Все равно ни один парень не может стирать как надо. Ты бы видел, что устраивают мои братцы, когда им надо просто постирать носки… Слушай, а ты умеешь работать пилой и секатором?

— Конечно.

— Если хочешь, чтобы завтра тебя кормили, подравняешь деревья в саду. Бабуля скажет где.

— Сурово, но честно и открыто. Хорошо, я не против… — Джек помедлил, наблюдая, как Стелла ловко размещает вещи в сушилке, моет руки… — Стелла…

— Что? — Она повернулась, опершись руками о раковину, и Джек мысленно выругался — лучше было бы беседовать с ее спиной, чем с глазами, которые… вот ведь!

— Стелла, у меня была девчонка…

— Ты говорил. Ну?

— А, да… говорил… Мм… она была красивая. — Джек потер плечо. — Стелла, ты красивее, в сто раз… Ты самая красивая девчонка, которую я когда-либо видел… Я… короче, я приехал не учиться ездить верхом… хотя это и здорово… я приехал к тебе. Ты мне сразу понравилась… — Стелла молчала, чуточку нахмурившись, внимательно слушала Джека, не сводя с него глаз. — Сейчас война, Стелла… меня могут убить… В общем, если я тебе не нравлюсь или еще что-то, я уеду и… и все. Ты мне только скажи: я тебе нравлюсь?

Наверное, приблизительно так ждут оглашения приговора, как Джек ждал ответа Стеллы. Словно бы размышляя вслух, девушка негромко заговорила:

— Ты красивый… ты хорошо стреляешь и хорошо дерешься… с тобой интересно разговаривать… у тебя иммунитет против хватательной болезни… похоже, ты храбрый и, кажется, с ненарушенной генетикой. Да. Ты мне нравишься. А твоя комната — вторая налево на втором этаже.

* * *

Джека разбудили выкрики под окном. Было четыре утра, и братцы Стеллы, прежде чем отправиться по делам, сражались под окном на палках. Стелла неподалеку тренировалась с палашом — узким и длинным, с витой простой рукоятью. Было в этом что-то средневековое, и Джеку, наблюдавшему из окна, вдруг ужасно захотелось взять в руку палаш…

В клинках Джек понимал не больше, чем в сортах древнего вина шампанского, но, по словам Стеллы, палаш он выбрал хороший — широкий, с глухой гардой в мелких ямках и двойным ребром жесткости. Клинок оказался неожиданно тяжелым, раза в четыре тяжелей армейского тесака.

Стелла, похлопывая своим по голенищу сапога, вывела Джека в сад, чтобы не мешали мальчишки. Фехтованием сверх обычной армейской программы в лагере Джек никогда не увлекался и не очень уверенно встал в подсмотренную в кино позицию. Стелла хмыкнула и взяла свой палаш на уровне живота параллельно земле, широко расставив ноги.

— Атакуй, — предложила она. Джек попытался уколоть ее, но Стелла быстрым, неуловимым движением отбила клинок в сторону и остановила свой в пальце от горла Джека. — Попробуй еще раз. — Джек попытался уколоть ее в бедро, но Стелла вновь отбила клинок и остановила свой у паха Джека. — Ну, еще! — Стелла смеялась. Джек рубанул сверху и опять едва удержал палаш, а клинок Стеллы плашмя стукнул его по шее. — Давай еще!

— Я тебе что, манекен?! — рассердился Джек и, воткнув в землю палаш, раньше чем Стелла успела отреагировать, обезоружил ее и уложил на колено. — Ну как?!

Дергаясь, девушка прошипела:

— Ну держись! Ночью я тебя убью! Перережу горло… перегрызу!.. или отвертку в ухо воткну!.. Отпусти, негодяй! Джек! Ну ты же сам хотел фехтовать!

— Запищала? — Джек отпустил ее и подобрал клинок. — Не люблю, когда надо мной смеются.

— А ты можешь быть, оказывается, довольно мерзким и мстительным, — сверкнула глазами Стелла — в них остывал настоящий гнев. — Ладно, я тебе это припомню…

Весь день Джек проработал — с перерывами на завтрак, ленч и чай. Вечером все собрались на обед снова за столом, усталые и веселые. На Джека посыпались шуточки по поводу сельхозработ и оплаты сезонных рабочих. Он осмелился отшутиться — прошло, и Джек понял, что его приняли как своего окончательно.

— Сегодня нашу Стеллу чуть не отшлепали… — начал Том, старший из братьев.

— Заткнись, мелочь! — сверкнула она глазами. — Иначе я тебя точно отшлепаю!

Том с комичным ужасом, но на самом деле поспешно уткнулся в тарелку. Стелла встретилась взглядом с Джеком и вспыхнула.

— Ты, парень, умеешь работать, — одобрительно сказал Кэссиди. — Пощады не просишь, как говорится. Обычно-то ваше поко…

— Ради Солнца, папа, — засмеялась Беатрис, — у тебя все поколения плохи.

— Ты приятное исключение, дочка, — важно ответил глава семейства.

После обеда Джек и Стелла пошли прогуляться. По тропинке через сад, мимо колодезного сруба, они вышли к солидной двери в невысокой каменной изгороди, за которой начинался склон холма, у подножия которого в тени тонула роща.

— Ого. — Джек качнул дверь. Сбитая из темных двухдюймовых досок, она скреплялась потемневшими бронзовыми скобами. Петли в виде драконов тоже были сделаны из бронзы, шляпки ушедших в дерево гвоздей тоже, бронзовым был и мощный пружинный засов. — Вот это да-а…

— Да. — Стелла покачала дверь — та ходила бесшумно. — Это из Англии. Дед специально ездил, привез ее с развалин своей фермы… ну, фермы своей семьи. Я его, честно говоря, понимаю. Двери шестьсот лет.

— Мамочки! — искренне ахнул Джек. — Погоди-ка… это со Столетней Войны?!

— Точно… Иногда я пытаюсь представить себе всех людей, которые открывали ее… или пытались взломать… Шотландская граница, сам понимаешь. И тогда, и в… и в Безвременье.

Джек кивнул:

— Ну да. Джонни Коплэнд, Черный Лорд Джеймс Дуглас… и Дева Габриэль…[81] Странно думать, что все это правда было, да?

— Точно. — Стелла вздохнула. — Когда читаешь… или даже кино смотришь, это как-то не так. А если видишь такую штуку… — Она стукнула по двери и умолкла…

Они вышли наружу и, спустившись до половины холма, присели на траву. В роще протяжно кричала птица, подальше, на болотах, слышался тихий гул. Совсем далеко в тучи уперся и закачался луч прожектора.

— Кто? — напрягся Джек.

— Это тридцать седьмая группа Дальней Разведки,[82] — спокойно ответила Стелла. — У них свои дела… В Йотунхейме. Да и сама группа — место странное. Что ни боец — ученая степень. Двенадцать часов в сутки воюют, двенадцать диссертации пишут, когда спят, непонятно… Но воюют хорошо… — И неожиданно продолжила, глядя на Джека поблескивающими глазами: — Обещай мне одно. Ты никогда не будешь требовать от меня, чтобы я отказалась от той жизни, которой живу.

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

В. Крапивин

ПЕСНЯ О ТИХИХ ГОРОДАХ

Тихие города…

Старые города,

Где травы ростом с мальчишек

Под крепостными стенами

Спят…

Сколько там спрятано тайн!

Мне бы их все узнать —

Каждую сделать рассказанной сказкою…

И вот

я по солнцу бегу

С живою сказкой в ладонях!

Мчится навстречу мне синий

безоблачный

день!

И вдруг —

На пути

Черной чертой

Чья-то ложится тень!

Чья-то недобрая тень!

Что же мне делать, как же мне быть?

Тайну забыть?

Сказку отдать?

И убежать,

Чтоб не догнала беда?

А куда?

…Тихие города…

…Тихие города…

Теплые города,

И сколько хороших людей в них,

Сколько верных товарищей

Там…

Мне бы их всех позвать!

Мне бы их всех собрать!

Каждому сделать что-то хорошее…

И вот

Мне навстречу бежит

Мой самый лучший товарищ!

Друга

надежней, чем он, на

Земле

не найти!

Но вдруг

Между ним

И между мной

Кто-то встает на пути

Так, что не обойти.

Что же мне делать, как же мне быть?

Клятву забыть?

Друга предать?

И убежать?

Нет, не уйти никуда,

Никогда

В тихие города…

* * *

— Закрой глаза, Джек, — смущенно сказала Стелла.

Джек зажмурился, запомнив ее подрагивающие веки и приоткрытые губы. В темноте он долго искал ее ладони, холодные, как лед, они легли на расставленные пальцы Джека и сжали их, а через миг Джек ощутил нежное тепло вблизи от своих губ, подался вперед и наткнулся на влажную теплую податливость губ Стеллы.

Юноша понял, что сейчас произойдет, и почти испугался. Но, с другой стороны, он совершенно определенно хотел этого, и страх исчез, вытесненный желанием и готовой податливостью Стеллы. Жадно целуя приоткрытый живой рот, Джек почувствовал, как девушка откидывается на спину — они легли на траву друг рядом с другом, и в небе со слышимым отчетливо треском развернулся и повис, переливаясь, радужный веер сияния.

Дело было не в одном только физическом желании, окончательно захлестнувшем Джека. Именно сейчас он понял, что любит Стеллу. Наверное, любит с того самого мгновения, как увидел ее, — он не особенно хотел в этом разбираться. Просто теперь было ясно: без Стеллы жизнь станет пустой и серой…

Девушка отвечала на бурные, несколько беспорядочные ласки Джека. Он боялся, что сделает что-то не то и не так — причинит боль, оскорбит, испугает, обидит, — но любое движение его губ и рук вызывало лишь ответные, несказанно приятные ласки. Странно было вспоминать, что Джек вчера ночью просил Стеллу отвернуться, чтобы войти в душ. Где-то в глубине души он боялся, что ему и сейчас будет стыдно… Но как-то так получилось, что Джек и не заметил, как и когда разделся… или его раздела Стелла? Он внезапно обнаружил, что и девушка тоже обнажена… и вроде бы помнил, как расстегивал, не переставая целоваться, ее куртку. Если бы еще час назад кто-то ему сказал, что он будет делать, Джек смущенно засмеялся бы. А сейчас смущаться было некогда и незачем: в его объятиях была его девушка, и они отлично понимали друг друга без слов.

Когда он почувствовал, что, в сущности, уже больше не может сдерживаться и ждать, то пригнул голову и… В тот момент и он и Стелла не обратили бы внимания даже на начало нового Безвременья.

Стелла вскрикнула тихонько, но Джек — увы! — уже не мог обращать на это внимания… да и кроме того, через секунду он ощутил, как вокруг талии обвиваются ноги, почти судорожно, а Стелла со стоном выгибается навстречу. У самого Джека тоже вырвался непроизвольный стон, громкий и, казалось, не способный прекратиться…

Открыв глаза — мутные от наслаждения, — девушка выдохнула:

— Еще чуть… чуть… чу-у-уть…

Джек не воспринял сказанное, но как раз на «чуть-чуть-чуть» его вполне хватило, и этого оказалось достаточно. Сдвоенный стон-выдох — и Джек, тяжело дыша, без сил распластался на вздрагивающей Стелле.

— Это прекрасно, — пробормотал он куда-то в траву. Повернул голову и снова поцеловал Стеллу. — Я… тебе… тебе понравилось? — робко и глупо спросил он, приподнимаясь и глядя в лицо легонько улыбающейся девушки. Та чуть наклонила голову. А Джека охватил внезапный страх.

Страх при мысли, что ее могут убить.

— Стелла… — начал он… но тут же закрыл рот, вспомнив ее слова и свое обещание, сказанные, прежде чем они…

— Что? — Теплое дыхание снова коснулось шеи Джека, и он покачал головой.

— Ничего. Просто я люблю тебя.

Глава 4

ЗАТИШЬЕ НА ФРОНТАХ

Взгляд усталого неба тяжел —

А снега друг за друга горой…

Но до первого снега ушел

Беспокойный Последний Герой…

А. Земсков

1

Джека разбудил шум. Уже в достаточной степени чувствуя себя «своим», он хотел было, не открывая глаз, в самых изысканных выражениях предложить всем, кто не спит, убираться, но… вместо этого сел в своей кровати и даже зевнуть позабыл.

Шумели Андрей и Эрих. Причем они не просто шумели — они орали друг на друга через стол, стоя на разных его концах, и лица у обоих были прямо-таки остервенелые…

— Да вы, русские, просто тупые лентяи! — ревел немец. — Ни черта сами не изобрели, ни черта сами не построили, все наворовали у Европы — законы, моды, военное дело, даже ваша Екатерина Великая — слышали про такую?! — немкой была! Чистокровной немкой! Зато морду больше всех дерете — и гуманные вы, и добрые, и духовные, и то и се!.. Гуманные: шарахнули по Америке ядерными, а весь свет это полвека расхлебывает — вот так гуманизм! А слова ведь вам не скажи — вам сразу то монголы мешали, то Наполеон, то Гитлер! Знаешь, что хреновому танцору всегда мешает?! Знаешь?! А дело-то все в вашей лени, и ничего валить на других! Хуже этих… евреев! Их все обижали, вам все мешают! Послушать — весь мир сговорился Русь-Матушку сырьем схавать, а вы только обороняетесь!

— Да кто бы говорил! — орал русский. — Но не немец! С вас все и началось! С ваших двух мировых! Серединка Европы, пуп Земли и опора цивилизации! Чуть только нос из дерьма высунут — тут же начинают планы строить, как мир покруче облагодетельствовать! Вас послушать — вы все, от спичек до гандонов, изобрели, а разные там русские у вас эти изобретения из-под носа выхватывали! Все вас обижают, все вам плохи — если в Берлине заплакали, скоро вся Европа рыдать будет!

Перевесившись с кровати, Джек постучал по плечу Дика, с философским видом художественно обкусывавшего парниковый банан:

— Эй, — прошептал он, — чего это они?

— Доброе утро. — Новозеландец поднял голову и с зевком ответил: — Да вот, выясняют, кто из них Европу Злым Силам продал…

— Ну и кто же? — Джек хихикнул.

— А сейчас поорут еще минут пять и выяснят, что Проклятые Англосаксы…

Джек хихикнул снова. Но спор-то перешел в самом деле в острую фазу:

— Кто пятьдесят лет рушил все, что наша раса сделала?! — Эрих ткнул кулаком в стол. — Кто в этой самой Африке коммунизм строил и арабов на революции настропалял?!

— А кто перед этим такого наворотил, что само слово «раса» ругательным было?! — выкрикнул Андрей, побагровев.

— Русская свинья!

— Сука немецкая!

— Прекратите! — почти взвизгнула Елена. Так, что все повернулись в ее сторону — разом. Елена стояла у своей кровати, сжав кулаки, и заливалась слезами. — Как вы можете… как вы… вы… Сейчас наши… столько мертвых, а вы… как вы смеете, мальчишки?! Я… — Она ничком упала на койку.

— Доболтались, baszom a vilagot…[83] — сообщил в пространство Ласло и соскочил с кровати. — Ну чего вы никогда вовремя заткнуться не можете?!

— Слишком много старых счетов, — сказал Дик. — Это генетическое…

Сказал без насмешки и словно бы даже самому себе. Андрей ругнулся матерком и, сев на стул, начал грызть ногти. Эрих круто повернулся и почти выбежал наружу.

— Дулоли тэп, — пробормотал Андрей.

— Ты не лучше, — резко сказал Дик, отклеиваясь от кроватного стояка.

— Шли бы вы ВСЕ отсюда, — предложила Анна, устраиваясь на кровати рядом с Еленой. Джек давно заметил, что эта литовка, неразговорчивая и мрачноватая (судя по всему, она была такой и до гибели своего Кнута), относится к Елене как к сестре, иначе не скажешь. — А то метут языками, метут…

— Это майк,[84] — оказалось, что Жозеф тоже проснулся. — Просто майк. Нужна драка. Хорошая драка!

— О небо, — выдохнул Густав, читавший письмо из дома.

Джек соскочил вниз и с улыбкой потянулся. Ему-то было хорошо, несмотря ни на что. И Дик немедленно это уловил.

— Какая счастливая рожа… — протянул он. — Джеки, сын мой, исповедуйся… — Он положил ладонь на плечо юноши.

— Пошел ты. — Джек сбросил ее и начал влезать в штаны.

Жозеф, наблюдавший за его действиями, вдруг сказал:

— А все-таки, Джек, ты авантюрист. Юный искатель приключений.

Джек не успел отреагировать. Андрей, уже дотянувшийся до гитары, посмотрел на Жозефа и спросил с мягким упреком:

— Ну зачем ты так говоришь-то?

— Да не слушай ты его, Джек, — махнул рукой Ласло. — Все правильно.

— Да о чем вы?! — возмутился Джек, держа в руках сапог.

— Пока ты не обулся — ни о чем, — тут же ответил Жозеф. — Кому охота лбом обувь ловить?

В блиндаж ввалился Иоганн.

— Что тут у вас?

— Да ничего, ничего, — поспешно ответил Дик. Иоганн осмотрелся, задержал подозрительный взгляд на сапоге в руках Джека — тот поспешно его натянул.

— А почему Эрих наверху?

— Голову остужает. Горячий немецкий парень. — Андрей тренькнул на гитаре и обнаружил у себя под носом кулак швейцарца. — Это что? — после короткого раздумья уточнил русский.

— Вот и я хотел спросить: ты знаешь, что это? — угрожающе спросил Иоганн и сел, посмотрев вокруг. — Так. Я что-то хотел сказать… — Он потеребил белокурую прядь. — А! Вспомнил. Я буду говорить, а вы думайте и не перебивайте. Потом, — он выделил это слово, — не возбраняется орать. Все слушают? — Он устроился удобнее. — Двадцать минут назад на аэродромы начали прибывать русские и англосаксонские имперские подразделения. Общая численность — более двенадцати тысяч человек с соответствующим количеством техники.

— Родили, — в абсолютной тишине объявил Дик.

— Наступление!!! — заорал Жозеф. — А это не даф ген?![85] — тут же встревожился он.

— Мажняк… — шепнул Иоганн и указал на потолок. Уже громко добавил: — Да тут и нет особо никакого секрета…

— Эри-и-их! — завопил Андрей. — Иди сюда, обнимемся на радостях!

2

Даранг-ранг-ранг-ранг-ранг!

Установленная на «ровере» скорострелка окуталась легким, быстро рассеявшимся дымком. Обманчиво медленно трассы очереди потянулись к холмам, врезаясь в них.

— Ты что, мухоморов обкушался? — лениво спросил Дик артиллериста, кинув в него хвостиком от помидора. Тот отбил метательный снаряд и буркнул свысока:

— Скучно.

Джек, лежа рядом, загорал: солнце уже с час светило устойчиво, упрямо не давая тучам закрыть себя. И слушал, что говорит Дик. Новозеландец высказывал свое отношение к девчонкам, и отношение было прохладным.

— У тебя просто нет девчонки, — сказал Джек, когда ему это надоело.

Дик заткнулся. Вроде бы даже обиделся. А Джек, прикрыв глаза, представлял себе Стеллу, ее лицо, ее запах, ее тело, ее голос — проще говоря, ее…

— Товарищ капрал, разрешите обратиться?!

Джек вздрогнул и открыл глаза. Над ними возвышался полностью снаряженный парень лет шестнадцати, темноволосый, кареглазый. Его лицо почти испугало Джека: «Неужели у меня в первый день было такое же?!» Вне всякого сомнения, это прибыл новичок.

— Мм? — Дик поднял брови, повернувшись к Джеку, как бы призывая его в свидетели. — Попробуй.

Лицо новичка на секунду стало растерянным, но он тут же отчеканил заученно:

— Товарищ капрал, рядовой Кларенс Мак-Олифф, лагерь «Камбрия», направлен для прохождения боевой службы в ударную роту «Волгоград» десятой сводной конфедеративной дивизии!

— Поздравляю вас, мистер Брейди, — торжественно сказал Дик Джеку.

— Взаимно, мистер Мастерс, — поддержал его тон Джек. — Я также рискну высказать соображение, что нашей роте очень повезло.

— Полностью поддерживаю высказанное вами мнение… Юноша… — Джек хмыкнул, а Дик устроился удобнее. — Юноша, а не в наш ли славный взвод вы прибыли?

— Н… не знаю, товарищ капрал, — растерялся шотландец.

— Так. — Дик окинул его взглядом. — Скорее всего, в наш… В этом случае вам следует все-таки найти сначала капитана Мажняка — во-о-он его блиндаж. И учтите, что капитан — страшный человек. Мистер Брейди, помните, как он застрелил беднягу Каккалу только за то, что на воротник тому упала гусеница и несчастный ее не заметил?

— Да, мистер Мастерс, — кивнул Джек. — Думаю, и вы помните, как он заколол несчастного Портянкина, когда тот моргнул в строю?

— Ужасная история… — помрачнел Дик. — А, вы еще здесь, рядовой?! Вы идите, идите. Если он узнает, что вы болтали, вместо того чтобы явиться к нему на доклад… — Дик многозначительно покачал головой. — Давайте, рядовой. И лучше бегом.

Проводив взглядом бегущего новичка, артиллерист спросил со своего места:

— Шутка?

— Никогда не надо расслабляться, — наставительно сказал Дик. — А он точно к нам. На место Вольфа.

— Я спросить хотел, — вдруг напряженно обратился Джек к Дику. — Почему у нас так пышно провожают погибших?

Дик потер виски, поскучнел. Сплюнул. Потом неспешно, взвешивая слова, заговорил:

— Понимаешь, Джек… Большинство наших очень молоды. До Войны они бы вообще учились в школах. Они мало видели, а ждали от жизни многого… и вот даже с этими ожиданиями приходится расставаться. И с честью проводить наших погибших домой — последнее и немногое, что мы можем сделать для них. Им-то, наверное, все равно. Но мне лично спокойней на сердце, когда я думаю, что в случае чего и меня проводит вся рота…

Джек задумался.

— Пожалуй, да, — сказал он через какое-то время. И замолчал снова.

— Страшно? — тихо спросил Дик.

Джек кивнул:

— Ага. Теперь особенно. С одной стороны, у меня вроде как теперь есть добавочный стимул сражаться. А с другой… — Джек замялся.

— А я смерти не боюсь. Наверное, просто слабо себе представляю, что это такое… Да и ты, кстати, боишься не смерти, а расставания со своей девушкой… Я боюсь знаешь чего? Плена. — Джек молчал, понимая, что сейчас Дик раскрывает перед ним душу. — Они пленных пытают так, что нам сейчас даже представить трудно. Редко кто может выдержать. Боюсь, что, если попадусь, раскисну и все расскажу. Это, кстати, не спасение, они и потом продолжают, пока человек не умрет… или не сойдет с ума. Сумасшедших они иногда отпускают. Считают, что они угодны Ала Шамзи…

— Дик… а ты сам пытал пленных? — осторожно спросил Джек.

— Это называется «форсированный допрос». — Дик улыбнулся углом рта. — Да, я это делал. Но поверь, большинству из наших это не доставляет никакого удовольствия… в отличие от убийства. А вообще, это довольно просто. Понимаешь… местные нелепо жестоки и… сами боятся жестокости. Они с детства забиты и отлично понимают, что их жизни ничего не стоят. Говорят, так тут было и раньше… ну, до Войны. А наши держатся дольше и лучше. Это, наверное, генетически так… Допрашивать просто. Вот дай мне руку. — Дик взял левую руку Джека… и внезапно, вклинив свою ладонь под средний палец, отогнул его к тыльной стороне ладони англичанина.

— Уй-я-а-а! — Джек выгнулся от боли. — Пусти!

— Конечно. — Дик грустно улыбнулся, отпуская руку Джека. — Вот видишь? Но они не кричат «Пусти!». Они смотрят на тебя остановившимися глазами и начинают говорить. Иногда приходится сломать один-два пальца, этого достаточно. Они знают, что можно пойти и дальше, например, бить тесаком в ножнах между ног или сломать ключицу и давить на перелом…

— Не надо! — вырвалось у Джека, и он сконфузился из-за своего крика, но Дик не засмеялся.

— Это мерзко, Джек, — тихо сказал он. — Но это бывает нужно, чтобы выжить, чтобы сохранить жизни товарищей, чтобы победить… Конечно, бывают те, кто звереет, начинает убивать скот, насиловать малолетних… Или рубить головы, чтобы посмотреть, как умирают… От таких мы сразу избавляемся. Сразу и решительно. Они опасны не только для Рот, но и для всего нашего мира, который мы строим… Впрочем… избавляемся мы, хоть и намного мягче, и от тех, кто не может причинить боль врагу. А такие тоже бывают.

— Верю, — вздохнул Джек. — Но почему тогда нам не преподают в лагерях технику допросов?

— Кое-кому преподают, — ответил Дик и внезапно насторожился. — Что-то… Джек…

— Внимание по роте! — резко, громко заработала внутренняя связь. — Первый, третий, пятый взводы по тревоге у машин!

— Поехали! — Дик вскочил на ноги.

3

«Элефант» давно казался Джеку лучшей из возможных на войне машин. Во-первых, конечно, за броней этой машины у него возникало чувство почти абсолютной защищенности — ложное, как объясняли в учебном лагере. Ну а во-вторых, машина в самом деле была хороша, русские делали их в больших количествах — и для своей армии, и для англосаксов, и для конфедеративных Рот.

Джек сидел между Ласло и Диком, посматривая в призматический перископ. Машины на полной скорости неслись по бездорожью через молодое редколесье, слева и справа мелькали «роверы» — взводы сопровождала стрелковая рота «Аякс».

— Интересно, успел наш шотландец добежать? — спросил Дик.

Джек, оторвавшись от перископа, ответил:

— Скорей всего. Не завидую я ему, наверное, и барахло не успел кинуть!

— Коробочки, коробочки, — защелкало в башне, — прозвонитесь… 01… 02… 03… 04… 09… 010… 011… 012… 017… 018… 019…

— Есть! — послышался голос Иоганна.

— …020… все на местах, на местах все…

— Понял, понял, — послышался голос лейтенанта Фишера, командовавшего нечетной полуротой, — коробочки на местах… Значит, так, ребята, слушай задачу… Мазл к горам, азимут 282. Банда, до пятисот рыл, предположительно есть тяжелое оружие… Блокируют отряд переселенцев, с ними женщины и дети. Совместно с нами действует отряд людей Крэйна, не перепутайте… — В эфире засмеялись, кто-то буркнул: «Одно лицо, просто одно лицо…» — Доложить готовность по порядку номеров!

— Ноль-девятнадцатый понял, — в свою очередь, доложил Иоганн и свесился вниз. — Все слышали? Едем выручать союзников.

Свистки, топот сапог по полу и уханье. Андрей закурил, выпуская дым аккуратно и точно в фильтр. Джек обратил внимание на алый кружок с белыми буквами: «ПРИ ПОЖАРЕ ОТОДВИНУТЬ». В лагере его всегда интересовало, что же там такое? Кнопка? Тумблер? Покосившись на остальных, Джек быстро протянул руку и отодвинул…

Там обнаружилась белая картонка с надписью маркером: «ДУРАК, ОТОДВИНУТЬ ПРИ ПОЖАРЕ!»

Салон машины потряс хохот. Жозеф лупил Дика кулаком по плечу и орал:

— Сделал! Сделал! С тебя пятерка!

— А мне казалось, что ты серьезный человек, Джек! — сердито сказал Дик.

— А сам-то? — напомнил Иоганн. — Забыл?

— Колонна, внимание! — снова засвистела связь. — Не дергайтесь, сейчас будут наши вертушки, вертушки идут, не дергайтесь!

— Зачем такие предупреждения? — удивился Джек.

— Да затем, — пояснил Дик. — Четыре месяца назад вот в такой точно ситуации один орел из первого взвода решил, что его персонально атакует вся бандосовская авиация. Его и остановить не успели — вытащил из креплений ракету, полез наверх и…

— Хорошо еще, низко летели, посадили, — закончил Ласло. — Вот они!

Пара хищных длинных силуэтов, окрашенных в черное с серым и бледно-голубым, мелькнула наискось над колонной и, завывая винтами, унеслась за голые старые деревья справа. Джек успел заметить опущенные по-боевому стволы пушек, похожие на чудовищные жала. Он знал, что на Земле не было более мощных во всех отношениях машин, чем «Щуки» русской фирмы Камова.

— Пошли готовить нам сцену, — сказал Дик. — Приятно смотреть на то, что остается после их работы… Такая штука одним снарядом попадает за полторы мили в каску.

Джек устроился удобнее. И обратил внимание на Густава. Поляк вроде бы сидел спокойно, однако пальцы на стволе его «ропика» были белыми, а губы шевелились.

— Джек, Густав, — Ласло явно что-то вспомнил, — тут несколько месяцев назад такая история была… Мне знакомый из соседней роты рассказывал, его приятель сам про это слышал…

— О-о-о… — Дик застонал так, словно у него внезапно и страшно заболели зубы.

Ласло не отреагировал, он продолжал:

— Вот такая разведгруппа вроде нашей заплутала в лесу. Тут, в этих местах! Компас, как обычно, показывает левые пять тонн на южном крыле, одно дерево похоже на другое, рации забило погодой, уже обалдевать все начали. Вдруг видят — прет над лесом вертопопель. Ну, они прыгать взялись, орать, руками махать… Машина над ними вираж заложила, — Ласло показал рукой, — швыряет вымпел, разворачивается и уходит. Поднимают они этот вымпел. Разворачивают. А там — большими буквами: «НЕ БОЙТЕСЬ! — и ниже: — МЫ НИКОМУ НЕ СКАЖЕМ, ЧТО ВАС ВИДЕЛИ!»

— Если исключить то, что он гонит, — Дик толкнул Ласло в бок, — то история не невероятная. Иоганн! — повысил он голос. — Помнишь Клурихана О'Лири?

— Эгхем, — кашлянул швейцарец сверху.

— Это был тут ирландец, командир отделения в шестом взводе, — пояснил Дик. — Он был мне ровесник, но зашиба-а-ал… — Новозеландец покачал головой. — Жрал все, что горит. Но при том любые тесты даже мертвецки пьяным проходил как трезвый! Ну вот он со своим отделением. Где-то у чадского побережья застала их как раз вот такая ситуация. Компас офигел, рации скисли… Умные люди в таких ситуациях либо связываются визуально, либо, если нет возможности, просто садятся на месте и ждут, пока наладится хотя бы связь. Но это же не для Клурихана! Он начинает утверждать, что точно знает, где сегодня север, и идти надо на восток. Ну и пошли. — Дик зевнул. — На запад, естественно. Долго шли. Кончился их суперрейд в тылу у переселенцев, чуть ли не на берегу океана! И что самое интересное, — Дик поднял палец, — по пути ни-ко-го не встретили! ВООБЩЕ то есть никого. Прошли как по ровному месту!

— Да, Клурихан был бо-ольшой шутник, — хмыкнул Ласло. — Он откуда-то из Дублина был, кажется…

Похоже, Ласло хотел еще что-то добавить, но как раз тут Дик резко бросил, поднимая люк:

— К бою!

4

Для ведения боя «Элефант» вообще-то можно и не покидать. Анна управляла огневым блоком в башне — 100-миллиметровой полуавтоматической и 30-миллиметровой автоматической пушками. На той же башне стояли две пусковые установки универсальных ракет и два двенадцатиствольных блока активной защиты, сейчас заряженных осколочными гранатами — ими заведовал Иоганн. Бойницы для восьми единиц стрелкового оружия позволяли вести огонь всему десанту, а используя крышки люков как откидные щиты, можно было стрелять сверху из «РОП-4» и «РОП-2» Густава и Дика.

Подобных подвижных крепостей было двенадцать. Плюс «Роверы» стрелков.

Банда зажала отряд переселенцев в брошенной деревне. И наверняка добила бы — махди было раз в пятнадцать больше, у них в самом деле имелось тяжелое оружие и даже несколько легких бронеавтомобилей. Но появление вертушек для них оказалось полнейшей неожиданностью, а техника конфедератов возникла раньше, чем банда успела очухаться от удара с воздуха…

— Цепью-уступом! — заревел эфир. — Дави! Дави гадов!

Джек видел горящую деревню, черный дым полыхающих машин, черные трупы на взрытой земле, разбегающихся или скачущих верхом махди в черных халатах…

«Р-р-ра-ау-у! Ра-ау-у!» — взревела скорострелка в башне, и салон наполнился иссушающим грохотом и треском автоматической стрельбы.

Джек стрелял тоже. Бой оглушил юношу, и он растерянно наблюдал, как распухают шары разрывов гранат, как очереди пушек рвут в клочья махди и лошадей, как подскакивают, взрываясь, машины… «Элефант» внезапно забуксовал в чем-то, натужно взвыл мощным движком, левый борт поехал вверх, нос начал, наоборот, опускаться… Перископ залило чем-то густым, алым… Джек повис на прикладе вставленного в шарнир автомата, Ласло ударил его локтем по зубам, и рот наполнился кровью, вытекшей на подбородочный амортизатор. И сквозь кровавый фильтр Джек увидел мир, стоящий перпендикулярно земле.

— Я сошел с ума! — крикнул он, и мир с грохотом встал в нормальное положение. Правда, не перестал быть красным.

— Ноль четверка горит!

Одна из БМП, точно внезапно потерял рассудок ее водитель, крутилась на месте, выбрасывая огонь из развороченной кормы. Потом сразу остановилась. Из башни по пояс высунулся человек, взмахнул руками и повис в пламени, бежавшем по куртке. От кормы отделился живой факел, бешено закрутился, разрывая на себе форму. Выскочивший следом человек сбил факел наземь, следом лезли другие люди, один гасил рукав…

— Вон, вон они!

Группа всадников с гранатометами мчалась, окружив машину — утыканный пулеметами старый джип. Один из всадников развернул коня, положил гранатомет на плечо…

— A-а, с-с-сука-а!!!

Гранатометчика расшвыряло в стороны.

— Нули три, десять, девятнадцать, прикройте пехоту к деревне!

— Господи, Санта Мария, что это?! — вскрикнул Жозеф.

Справа поднимался чудовищный фонтан огня — там, где только что была одна из БМП.

— Ноль третья домой поехала, — прохрипел Ласло. — В полном составе… фугас с горючкой…

Из огненно беснующегося фонтана выкатилась черная пылающая коробка. Остановилась. Все.

Десять человек.

— Вон она, вон!

Джип двигался прямиком на «Элефант». Ствол безоткатки шевелился, около него склонились двое — не махди, и за рулем был не махди; Джек различил осатанелое загорелое лицо — лицо белого — под синим беретом, рот яростно дергался, раскрытый в крике…

— Густав! Густав! — Рыдающий от ярости голос Дика донесся сверху. — Достань его! Да бей же! Бей!

У-уввамп! Джип исчез в бушующем вихре напалмового пламени. Из черного огня шагнул горящий человек без руки, лица и плеча — он шел на БМП и стрелял в нее из автомата с левой… потом упал и исчез.

Под прикрытием двух «Элефантов» стрелки ворвались на деревенскую окраину, где еще держались, пытаясь закрепиться, махди. Видно было, как стрелки группками, страшно быстро вламываются в дома, бросая перед собой гранаты…

— Все, — выдохнул Дик, сползая обратно и захлопывая люк. Посмотрел вокруг озверелыми белыми глазами и напустился на Густава: — Ты! Недоделок подзаборный! Ты почему не стрелял?! Сейчас бы они из нас стейков понаделали!

Густав глотнул, перегнулся, и его вдруг вытошнило на пол.

— У-а-у!

— Б…!

— С-сука-а!

— Додумался-а-а!!!

Кислый запах рвоты повис в воздухе.

— А почему все-то, почему все?! — возбужденно тараторил Джек, капая кровью изо рта. Он не обратил внимания на Густава. — Вон же уходят! Уходят же! Давить их! Давить!

В самом деле, не меньше полусотни бандитов, в основном кавалеристы, отчетливо уходили к голому черному лесу, стоявшему по колено в зеленой пене молодого подлеска. Ласло расшлюзовал дверь и, плюнув наружу, ответил:

— Да не уйти им никуда уже…

— Да как же?!.. — И Джек осекся.

Лесная опушка словно бы выдвинулась навстречу бегущим, и те начали заворачивать коней, сдерживать их, сталкиваться… Джек не сразу понял, что это…

— Ра-та! Та-та! Та-та-а!!! — прорезав шум, пропел горн.

И Джек только теперь сообразил, что это не опушка… а плотный строй кавалеристов. С шага они перешли на рысь… на галоп…

— Ра-та, та-та, та-таааа!!! — над строем выплеснулось бело-алое знамя с вензелем, который Джек уже видел —

…Партизаны рубили бегущих с ходу, и высверки длинных палашей казались вспышками молний под низким брюхатым дождем, хмурым небом.

— Вот кому под руку храни Господь попасть, — сказал Жозеф. — Что там наши БМП…

Джек склонен был согласиться. Строй распался между тем, партизаны гонялись за спешившимися, пытающимися безуспешно сдаться, еще сопротивляющимися… и рубили. Рубили. Рубили.

Небрежно-быстрыми, прочти незаметными движениями… но при каждом ударе выбрызгивала кровь, и жертва падала наземь ничком, вскинув руки.

— Выбираемся, — сказал сверху Иоганн.

Воздух снаружи был относительно свежим. Но вдохнуть его все равно было наслаждением — он пахнул землей и близким дождем…

— У тебя губы разбиты, — сказал Ласло, толкнув Джека в бедро.

— Да это же ты мне и въехал, — Джек облизнулся и зашипел. — Слушай, а что с тем ирландцем стало?

— С каким? — отвлекся Ласло от фляжки с водой.

— Ну с этим… — Джек потер переносицу. — Клури…

— А, с Клуриханом? — Ласло вытряс на лицо остатки воды. — Клурихан перевелся в Ирландский Корпус.

— Смотрите, это к нам! — удивленно воскликнул Андрей, спрыгивая с брони.

Из деревенских домов выбегали люди. И бежали к штурмовикам и стрелкам, стягивавшимся к околице. Впереди со всех ног неслись дети. За ними бежали женщины.

Джек лично ничего не успел понять, как уже оказался окружен по-разному одетыми и кричавшими на разных языках людьми. Женщины тянули к солдатам детей, умоляя только дотронуться — только дотронуться! Мальчишки лезли на броню и цеплялись за руки и оружие. Седая старуха с растрепанными волосами долго проталкивалась к солдатам и, протолкавшись-таки, с криком по-итальянски «Спасители!» упала на колени перед О'Салливаном.

— Встаньте, миссис, встаньте… — растерянно бормотал тот, пытаясь поднять старуху, и Джек вдруг заметил, что глаза у насмешливого, бесшабашного сержанта блестят. Но уже многие кланялись и целовали оружие солдат — видимо, остановить это было нельзя.

— Вы нас спасли, — сказал по-немецки высокий, прямой старик. — Простите женщин, от них много шума… но они искренни. Вы спасли нас и наших детей… — Подбородок его затрясся, и старик поспешно отвернулся.

— Коснитесь его! — Молодая женщина, крича по-шведски, протягивала ребенка ошарашенному Ласло. — Коснитесь его ради нашего и вашего будущего, пусть он вырастет таким же бесстрашным и сильным, как вы!

Другая женщина — тоже не старая, но уже полуседая — обняла Джека, со слезами твердя по-английски:

— У меня тоже был сын — мой третий мальчик, он был похож на тебя! Дай мне насмотреться, ты похож на него… очень похож… Когда пришли эти, — она с отвращением, с ненавистью плюнула, — он ушел и уже не вернулся… его принесли мертвого, и он лежит там… — кивок в сторону домов, — в этой земле он хотел найти новое, но нашел лишь смерть… Но ты — ты будь счастлив, мальчик, и пусть будет счастлива твоя мать, и будет счастлива наша земля, которая рождает таких детей! Вот, возьми — это моего сына… — Она надела на шею Джеку серебряную цепочку с молоточком-медальоном.

Юноша ощутил растерянность, жалость и какое-то неопределенное, но очень приятное чувство при виде всех этих людей, окруживших солдат и машины. Это были переселенцы со всех концов мира, которые и правда хотели найти на земле Африки новую родину, а едва не нашли общую смерть. Как можно так — устремиться напропалую в места, где еще не окончена война? Надо же… А он-то и в самом деле был для этих людей спасителем, ни черта себе! Глядя вокруг, Джек подумал еще, что вот это, наверное, и придает войне что-то высокое — мысль, что ты защищаешь кого-то, а не просто сражаешься. Особенно когда это вот так зримо — детские радостные лица и вера, смешанная с благодарностью, в глазах их матерей. «Благородный рыцарь, вот ведь…» — посмеялся над собой Джек… но смешок увял на корню, потому что девочка лет восьми обняла его за пояс и уткнулась в живот, в жесткий керамический вкладыш под пятнистой пилемой.

Тем временем к женщинам, старикам и детям подошли и десятка два мужчин, юношей и мальчишек, младшим из которых было на вид по десять-двенадцать лет, в полувоенном облачении, с самым разным оружием в руках (у двоих были пулеметы), кое-кто и со свежими повязками.

— Вы вовремя. — Рыжеусый мужчина с забинтованной головой обнял Фишера, как раз подошедшего с другой стороны к своим бойцам. Офицер-хускерл сухо кивнул. — Вы нас спасли, брат. Можешь поверить — нам жаль ваших ребят, которые погибли сегодня…

— Это война, — ответил Фишер. — Лучше пусть гибнут солдаты, чем женщины и дети… — и, кивнув, повернулся к Дику и Джеку. — Новичок с вами разговаривал, капрал?

— Какой, товарищ лейтенант? — удивился Дик.

— Новичок, — терпеливо пояснил офицер. — Присланный на место Вольфа.

— A-а… Да, с нами, товарищ лейтенант.

— Как его звали?

— Зв…вали?! — поперхнулся Джек.

Фишер буркнул:

— Он даже доложиться не успел. Накрыл огневую точку, но тут и его самого… — Фишер поморщился. — Сразу в лоб и в грудь, точно в догтэг.

— Так. — Дик явственно перевел дух. — Вот значит… как. Я… я не помню, товарищ лейтенант. Нет, правда не помню… — в голосе новозеландца прозвучало отчаяние. — Помню, что он шотландец… был…

— Да подите вы! — вырвалось у Джека. — Парня убили, и никто… Мак-Олифф! Точно, Мак-Олифф!

— Кларенс Мак-Олифф, — облегченно вздохнув, подтвердил Дик, — да, точно.

— По крайней мере погиб не зря… — Джек хотел было еще что-нибудь такое добавить, но Фишер горько и досадливо оборвал его:

— Да полноте, рядовой! Можно было то же самое сделать с брони, а он помчался, как в кино…

Это почему-то больно ударило Джека. Да нет — резануло как нож. И он с вызовом сказал:

— Все равно — не зря, товарищ лейтенант!

— Может быть, — неожиданно согласился Фишер. — Значит, Кларенс Мак-Олифф. Хорошо.

Неподалеку на разостланный брезент складывали в ряд трупы погибших. Кто-то плакал от боли, было несколько обожженных, в том числе и очень сильно. Несколько стрелков, сбив пламя с ноль-третьей, гидравлическим резаком вскрывали двери — не очень хотелось думать, что они извлекут изнутри…

Под конвоем привели двух пленных. Точнее, белого принесли, он был ранен в живот и пах.

— Перевяжите его, иначе он умрет раньше, чем мы его допросим, а еще один покойник нам ни к чему, — спокойно приказал Фишер. — Отправьте вместе с нашими ранеными… Так, а это кто?

— Вытащили прямо из-под палаша, — сказал сержант-стрелок. — Его уже наладились располовинить, ну и…

— Ба-ба-ба… — вдруг пропел Фишер, и его лиловая жуткая маска вроде бы даже оживилась. — Ба-ба-ба… Да кто же у нас тут? Сержант, вам неска-зан-но повезло! Хусайн бен Рушдад!

Вислоусый толстяк со злым, испуганным, но высокомерным лицом завизжал по-английски:

— Вы не имеете права! Не имеете права меня трогать! По законам войны я являюсь военнопленным! — Но тут сержант от души треснул его между лопаток прикладом, и толстяк, хрюкнув, умолк.

— Вот это правильное решение, — одобрил Фишер. — Беда с этой грамотностью, вот выучился читать и начитался старых книжек про Правила Войны… Или мне послышалось, бен Рушдад? Вы, насколько мне помнится, смакуете человечину как изысканное блюдо, направо и налево вешаете, сажаете на колья, четвертуете и сжигаете заживо своих же соплеменников… а также на вас и наши пленные? По нашим ориентировкам, вы где-то на сомалийском побережье, где величали себя по своей тупой наглости Беем Занзибарских островов… а вы вот куда забежали… похоже, русские там подпалили вам хвост? Ну и какая удача, Сила Света! И вам больше ноги не бить, и наши списки короче, и воздух чище…

— Эй вы! Вы, вы, сэр! — послышался гневный юношеский голос.

Все разом обернулись… а толстяк звучно икнул и начал стремительно сереть.

Голос принадлежал всаднику-партизану — юноше лет пятнадцати, про которого во дни оны сказали бы: «Ангелочек!» Правда, канонические ангелы не имеют такой мускулатуры и таких осатанелых, бешеных глаз. Лошадь под юношей, а точнее, тонкий в кости, легкий, но рослый серый жеребец был забрызган кровью, и сейчас всадник вытирал о гриву палаш. За юношей высились в седлах еще несколько недовольных партизан Крэйна.

— Вы, лейтенант! — крикнул юноша. — А ну отдайте этого ублюдка мне, вы его сперли из-под моего носа!

— Повежливей с офицером, сопля! — крикнул Иоганн.

Мальчишка дернул палашом — при этом рукой он вроде бы и не пошевелил, палаш ожил словно бы сам, — его взяли на прицел несколько стволов, его люди повскидывали автоматы.

— Не отдавайте… — просипел бен Рушдад, падая на колени. — О-о-о, Ала-а… Ала Шамзи-и… не отдавайте-е…

Фишер молча рассматривал мальчишку. Потом сказал со спокойным дружелюбием:

— Ты Билли Крэйн? Я лейтенант Фишер. Что вы намерены с ним делать?

Лицо Уильяма Крэйна стало удивленным. Потом он оглянулся на своих людей — а они собрались уже почти все, — и отряд партизан захохотал, раскачиваясь в седлах.

— Том, если мы его не отдадим, его, чего доброго, уволокут куда повыше, станут «склонять к сотрудничеству», и, чего доброго, он согласится и сохранит жизнь… — тихо сказал на ухо Фишеру командир первого взвода, Уве Сведруп. — И что тогда?

— Считаешь? — задумчиво спросил Фишер. Швед кивнул. — Вообще-то не думаю, что его пощадят… но… забирайте его! Отпустите, сержант.

— Уа-а!!! — взвыл бен Рушдад. — А-а-а!!! — Он цеплялся за сержанта, но тот оттолкнул бандитского бея, и в тот же миг ноги бен Рушдада захлестнули петли ловко брошенных арканов.

— Хай-а!

— Хай-а!

— Ва-а-а!!! — взревел тот уже совершенно по-звериному, смешно, упруго подпрыгивая на кочках следом за двумя погоняющими коней улюлюкающими всадниками. — Они мчались, стоя в стременах. Отряд помчался следом, улюлюкая и свистя, как на охоте. Лишь юноша задержался и отсалютовал палашом Фишеру, а потом развернул коня и пришпорил его.

Джек увидел, как всадники, тащившие бандита, повернули коней в разные стороны. Дикий, мерзкий вой достиг почти ультразвуковой высоты… и оборвался мокрым хрустом.

Джек отвернулся.

Лейтенант Осташко, командир третьего, процедил:

— От це тоби наука, щоб не чыныв людынам велыку муку…

— Ну что же, все правильно, — буркнул Фишер. — По машинам! Можно на броню!

— Джек! — Юноша оглянулся и застыл, чувствуя, что расплывается в улыбке. Стелла шла к нему, ведя Уинда под уздцы и положив на локоть палаш. Девушка улыбалась тоже. — Привет. — Она совершенно спокойно, будто выполняя уже привычную приятную процедуру, поцеловала Джека в угол губ.

— Ты тоже здесь? — Помедлив, он позволил себе обнять Стеллу за плечи. — Напросилась, да?

— Тш. — Стелла хлопнула Джека пальцем по губам. — Мы же договорились!

— Ох… — Джек осуждающе покачал головой.

— Не вздыхай. Лучше скажи, — девушка прищурилась, — правду говорят, что ты по мне с ума сходишь?

Джек ухмыльнулся. Надо же, их отношения быстро стали достоянием заинтересованной общественности! Он решил слегка отомстить Стелле и сказал вкрадчиво:

— Да нет, тебе неверно передали. Я говорил, что я из-за тебя с ума сойду.

Стелла звонко рассмеялась и снова поцеловала Джека, глядя на него влюбленными глазами.

— Джек! Брейди! Давай скорей!

— Война зовет. — Джек теперь уже сам поцеловал Стеллу. — Ты все-таки сделай так, чтобы я не сошел с ума из-за тебя, ага? По тебе — ладно, согласен…

Его подняли на броню, и Джек, усевшись возле башни, поднял руку. Стелла, вскочив в седло, вскинула палаш и стояла так, салютуя, пока БМП не дернулись с места; тогда, развернув коня, девушка поскакала к своим.

— Отличная девчонка, — восхищенно сказал Андрей. — Ах, отличная девчонка!

— Можешь облизнуться два раза, — посоветовал Джек, усаживаясь поудобнее (снаружи на броне были тут и там приварены скобы, позволявшие и держаться за них, и даже на них сесть при случае).

— Ты держись, а то ведь слетишь, — дружелюбно подтолкнул его Ласло.

— Толкай сильней, точно слечу… Могли бы и не торопить.

— Он не нализался, — подал голос Жозеф с другой стороны башни.

— Завидует, — буркнул Эрих.

— Есть чему, — признался Жозеф. — Мне уже сто лет не пишут.

— Значит, сука, — резюмировал Андрей.

Валлон повернулся и резко сказал:

— Я тебе уже говорил — не смей! А в следующий раз говорить не буду, раз слов не понимаешь!

— Отбой. — Иоганн появился из башни, как джинн из бутылки, только что разрушивший город. — Анекдот знаете?

— Где нам, — откликнулся Дик смиренно.

Иоганн покосился на него, но не отреагировал.

— Так вот. Мальчик спрашивает папу: «Пап, а я в каком месяце родился?» — «В декабре, сынок…» — «А как я родился?» — «Ну, понимаешь, пошли мы с мамой в огород, и там, в капусте…» Сынок посмотрел на отца и говорит с сожалением: «Пап, ну какая капуста в декабре?»

Засмеялся один Дик. И когда все, включая Иоганна, с изумлением на него уставились, новозеландец сказал весело:

— Час назад мне исполнилось восемнадцать лет.

5

Закинув левую руку за голову, Джек с интересом рассматривал медальон-молоточек, вертя его в пальцах правой. Такие вещи — Молоты Тунора — носили асатру,[86] в том числе и в местах, где он родился… но он сам асатру никогда не был.

Джек повернул голову. Дик, сидя за столом, слушал присланную ему кассету через наушники, его лицо было задумчивым, но, увидев, что Джек на него смотрит, новозеландец снял наушники и улыбнулся:

— Носи, раз подарили.

Джек не успел ничего ответить — в блиндаж ввалился злой и потный Эрих. Он буквально кипел, и все, находившиеся внутри, дружно повернулись к нему с весьма заинтересованным видом. Заинтересованность была чисто личной: три часа назад немец с несколькими энтузиастами в нарушение всех правил уехал добывать барана, так как парням и девчонкам надоели консервы — бойцы требовали свежатинки. Дожинцев из первого отделения, родившийся на юго-западном берегу Балхаша, в бывшем Ташкенте, поклялся, что, если ему привезут рис, морковку, помидорки и барашка, он отгрохает плов. Его спрашивали, откуда в его родных местах все это богатство, но Дожинцев только смутно намекал на «культурно-исторические традиции».

И вот теперь взвод напряженно ждал. Осложнялось все тем, что: а) попробуй найди того барана со всем требуемым; б) забирать у немногочисленных местных жителей скотину строжайше запрещалось.

— Ясно, — спокойно сказал Андрей при виде немца и, потянув к себе гитару, забренчал, мурлыча:

Потом запели: «Встань, проклятьем заклейменный!»

И что-то там своею собственной рукой…

— Заткнись, — сквозь зубы попросил-процедил рухнувший на стул Эрих, но Андрей продолжал напевать:

…Что у него в руках большой рычаг.

Потом, надувшись, встал в такую позу,

Что изумился много видевший казах…

— Пролетели с пловом, — выразил Жозеф общую догадку.

— Ну! — воинственно подтвердил Эрих. — А кто виноват, ты спроси!

— …И что подросткам очень вреден дарвинизм… Да все, — хмыкнул Андрей, откладывая гитару. — Все буквально поголовно, кроме герра Зильбера. Я угадал?

— Шути, шути, — зловеще посоветовал Эрих.

— Ну и что теперь случилось? — вздохнула Елена. — Мы жаждем подробностей…

— Да! — Эрих явно хотел плюнуть, но передумал. — Женька, придурок! Приехали. Взяли рис. Взяли овощи кой-какие. Долбанули передком барана. Потом человечинку нашли, долбанули прикладом хозяина. Едем обратно. Приехали. Кто же знал, что Осташко сегодня баф стик лоун?! Мы приехали, а он выходит навстречу. Ну и сразу в десантное — а там от этого чертового барана кровищи натекло… пришлось показать. Ну можно же, можно же было вывернуться! Я начал уже: мол, бросился под передок сам, дурной какой-то, хозяина нет… А Осташко-то засек, оказывается, когда мы уехали! И ехидно так спрашивает: «А куда это вы ездили?» Виллем эстафету подхватывает, начинает дальше лапшу вешать: мы, мол, купаться ездили. «И чего ж так долго?» — это уже Осташко. Я уже наладился сказать — мол, трак перетягивали. И тут этот Женька как пер… ляпнет: «Товарищ лейтенант, а как вы думаете, легко было этого барана догнать?!» То ли от обалдения, то ли со страху. Ну и… — Эрих махнул рукой. — Поехал наш баран в голубую даль. — Немец обнаружил, что все вокруг уже хохочут, и надулся. — И чего вы?! Мы, кстати, для всех старались!

— Ну вот, считай, что Серегу порадовал, — хмыкнул Иоганн, имея в виду комдива Бачурина.

Эрих, уже успокаиваясь, махнул рукой:

— Ла-адно, пусть он рубает, хоть кому-то радость… Да и обед скоро.

Все как-то примолкли. Стало слышно, как где-то кто-то поет под гитару, а еще несколько голосов подхватывают с должной степенью тоскливой разухабистости:

А первая пуля, а первая пуля,

А первая пуля в ногу ранила коня,

А вторая пуля, а вторая пуля,

А вторая пуля насмерть ранила меня…

— Любо, братцы, любо, эх любо братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Атаман наш знает, кого выбирает…

«Эскадрон, по коням!» — да забыли про меня…

Им досталась воля во широком поле —

Мне досталась пыльная горючая земля…

— Барана отпевают, — сказал Жозеф.

Шутку не поддержали — на всех снизошло задумчивое настроение.

Джек, вновь откинувшись на подушку, думал о том, что в школе мучился с немецким, и страшно обрадовался, когда узнал, что в Ротах этот язык не так уж и в ходу. Но совершенно неожиданно к исходу лагерного обучения выяснилось, что он может говорить на немецком как на родном, хорошо говорит по-русски, неплохо по-шведски, да еще знает немало слов и фраз на полудюжине других языков. И все это произошло совершенно без напряга…

— Мальчишки, — вдруг подала голос Анна, — а вот скажите, кто кем станет? Ну, после войны? Вот ты, Иоганн?

Швейцарец улыбнулся:

— Я не стану. Я уже есть. Я военный, Анна, во-ен-ный… Хелен, а ты?

— Учиться буду. — Русская аккуратно ровняла щипчиками ногти. — Может, стану учителем. Хорошим. Дальше мои планы не простираются.

— Дик, а ты? — поинтересовался Иоганн.

— Попытаюсь постепенно угодить в Палату Лордов, — серьезно ответил Дик.

— Угодить можно в тюрягу, — наставительно сказал Андрей.

— В Палате Лордов тяжелей, — отмахнулся Дик. — Угожу — попытаюсь использовать свое присутствие там для усугубления Добра в мировом масштабе… Ну а ты, Эндрю? Будешь стрелять тигров?

— Если только для развлечения, — покачал головой русский. — Пойду в колониальную администрацию где-нибудь в Манчжурии. Нам ведь Манчжурию позволят насовсем себе забрать, а, товарищи наглосексы… тоись эта, англосаксы? Она все равно пустая стоит…

— Да подавитесь, — засмеялся Дик. — Жозеф?

Валлон хрустнул пальцами. Лицо его было холодным, не похожим на обычное:

— В полицию пойду. И я не я, если не стану комиссаром Шарлеруа. Анна, а ты?

— Стрелков будут тренировать, — коротко ответила Анна.

— А я тоже вернусь домой. Мэром попробую стать, — вздохнул Ласло.

— Эрих, а ты что собираешься делать? — спросил Иоганн.

Немец пожал плечами:

— А в армии останусь, как ты. Может, в офицеры выйду… Джек, а ты?

— Я? — Джек помолчал. Если честно, он и не думал об этом. — Ну… я не знаю. Честно.

— Хороший ответ, — оценил Дик. — Густав, а ты что молчишь? Чем ты-то собираешься заниматься после войны?

Поляк, лежавший на кровати, вздрогнул, словно его ударили. И нехотя сказал:

— Ничем. Меня убьют, это точно.

Его слова оказались подобны ушату холодной воды, который с размаху выплеснули на всю компанию. Все переглянулись, потом уставились на поляка с обидой, а он отвернулся к стенке.

— Да ну, он что-то сегодня… — махнул рукой Жозеф. — Все настроение испортил!

— Да он пошутил, — неуверенно предположил Джек.

— В задницу такие шутки… — пробормотал Андрей.

Настроение было крепко изгажено. Эрих и Жозеф отправились на кухню и вскоре вернулись в приподнятом состоянии. Эрих был похож на статую Командора, изо всех сил сдерживающуюся, чтобы не расхохотаться. Жозеф открыто улыбался, перехватывая из руки в руку судки.

— Что там? — Джек соскочил с верхней кровати.

— Где? — тут же невинно отреагировал Жозеф. — Ничего. А что?

Джек удивленно смерил его взглядом:

— Да в судках, в судках что? И с тобой что?

— А, в судках… — Жозеф вдруг фыркнул. — Братва, письма!!!

Блиндаж наполнился шумом, криками, стуком. К вошедшим шарахнулись все разом, протягивая руки, как нищие на базаре. Эрих, словно пистолет, выхватил из внутреннего кармана пачку «писем в армию» — бесплатных «треугольников».

Письмам в армию пропето множество од. Талантливых и бесталанных, пространных и лаконичных, даже настоящих од в стихах. Любой, кто служил, может вспомнить, как получает такое письмо. А в нем — милые домашние мелочи, новости, не имеющие отношения к войне и от этого в сотню раз более дорогие. Читаешь — и незаметно отпускает сводившее мысли и тело напряжение, вымывается холодное боевое остервенение… Письма, полученные на войне, — это одна из тех вещей, что помогают оставаться человеком.

И вот уже тихо в блиндаже. Забыты судки на столе, забыт обед. Вести с других фронтов — и из Шарлеруа и Арегалы, из Эгера и Занадыровки, Радома и Вупперталя… Разные города большой Земли, оживающие после Зимы и Ночи. Разные люди. Разные судьбы. Разные интересы. Но все одинаково внимательно вчитывались в родные строки.

Потом они будут перечитывать письма, оживленно обмениваться и делиться новостями, внимательно слушать о далеких и в общем-то неважных событиях, шуметь и смеяться… Но это потом. Первое чтение писем — для себя. Это свято.

Сегодня письма получили все.

* * *

Неприятности начались ближе к вечеру. Собственно, все уже настроились на отдых, кое-кто даже улегся. Джек взял книжку, которую кончил читать Жозеф, — что-то старое, о путешествии какого-то Алена Бомбара. Дик и Андрей взялись соревноваться в метании ножей, но потом бросили. В открытую «дверь» лился тревожный и красивый розовато-алый свет, и Ласло что-то напевал в душевой по-венгерски…

Джек лениво посматривал вокруг, никак не мог собраться и начать читать. Ему сейчас было хорошо: лежишь себе, никуда не надо мчаться со всех ног, все вокруг свои, погода хорошая на удивление, и вообще…

Вошел, вытирая шею, Ласло. Стоя на пороге, поиграл мускулами, вызвав хоровое иронично-одобрительное: «О-о-о…» Потом кто-то спросил:

— Ты что там делал? Так выл…

— Его диверсанты пытали, он нас всех выдал…

— Да нет же, ему крышкой бачка прищемило кое-что…

Ласло, добродушно улыбаясь, подошел к своей кровати и начал копаться в ящичке. Потом попросил:

— Андрей, спой что-нибудь серьезное. Песню, чтобы на дело звала!

— И работать не заставляла, — добавил Жозеф.

Спеть Андрея никогда не приходилось уламывать долго. Он взял гитару, сел, пошире расставив ноги, и изобразил весьма бурное вступление с переходом от еле слышных переборов до мощных, резких аккордов…

— Второе! Наружу, бегом!

6

Второй взвод стрелковой роты «Даниил Галицкий» влетел в засаду. Засаду, подготовленную с дьявольской хитростью. Тропа, по которой двигался дозор, была знакома стрелкам, как тело любимой девушки. Кроме того, первая боевая группа прокатилась вперед, ничего не обнаружив, а вертолеты прочесали холмы. Противник подготовил профессиональный «мешок». Маскировка и дисциплина у врага оказались на высшем уровне, из чего следовало, что засада подготовлена не махди.

Взвод въехал под огонь тяжелых винтовок и РПГ. Все машины были сожжены сразу. Те, кто не погиб при взрывах, откатились на обочину и попали на заранее расставленные мины. «Синие береты» начали методичное и беспощадное истребление уцелевших. Скрыться было негде. «Синие береты» не спешили, простреливали людям ноги или животы, потом убивали тех, кто пытался помочь раненым. Над дорогой повисли стрельба, крики и стоны.

Перестрелка привлекла внимание почти сразу. Но обе «щуки» были сбиты замаскированными в холмах скорострелками, ударившими по вертолетам как раз в тот момент, когда машины ложились на боевой разворот, а пятый взвод той же роты, спешно брошенный на выручку, напоролся на выдвинутый вперед заслон врага и вынужден был вступить в затяжной бой. Пробиться к месту побоища смогли лишь через два часа, потеряв семнадцать человек убитыми и шестерых ранеными в основном от снайперского огня. На месте нападения были обнаружены еще двенадцать трупов и семь обгорелых до неопознаваемой степени. Десять человек были искалечены — раздробленные суставы, простреленный пах. Уцелел лишь один стрелок…

Пятый штурмовой взвод не был свидетелем всего этого: его выбросили «вагонами» в холмы перекрыть возможный путь отступления противника. Но этот противник не просто слишком хорошо знал местность — он умел пользоваться этими знаниями. Кроме того, им была подготовлена еще одна ловушка, не менее хитрая и неожиданная…

— Получен приказ идти к Дере-Дере. — Иоганн снял наушники. — Там еще одна мясорубка… Елена, Анна, вперед. Ласло, Джек, влево, Эрих, Жозеф, вправо.

— Что случилось, Иоганн? — спросил Дик. Швейцарец лишь махнул рукой…

Два километра до Дере-Дере преодолели быстро, никого не встретив. Сразу стало ясно, что в деревне, лежавшей на речном берегу, шел бой, и шел совсем недавно. Без особой надежды Иоганн несколько раз послал позывные… и, как ни странно, на них ответили.

— О небо! Небо, наши! — захлебнулся от радости голос в эфире. — Спасены, спасены!

— Кто это, представьтесь! — оборвал полуистеричные выкрики Иоганн. — Здесь «Волгоград 5–2», сержант Херст!

— Э… «Эдельвейс 4–1»… — Говоривший задохнулся и вроде бы всхлипнул. — Рядовой Волчак… Скорее, ради всего святого… спасите…

— Рядовой, в деревне есть противник?

— Нет, нет, товарищ сержант, они ушли около получаса назад… Их было много, они устроили засаду…

— Полчаса — и вы все еще сидите на месте?! Вы что, одурели, ребята?! — Иоганн явно накалился.

— О небо… — И Волчак просто заткнулся, словно умер.

Наверное, о чем-то подобном подумали все, потому что Иоганн совершенно определенно махнул рукой: пошли!..

В начале улицы, на самой околице, лежал в луже крови застреленный в спину сержант, сжимавший в руках автомат. Дальше масштабы боя приняли катастрофические размеры — превратились в побоище. Стало ясно, что взвод спешил на перехват все тех же «синих беретов» и, намереваясь проскочить Дере-Дере с ходу, влетел в улицу колонной, даже не рассыпавшись по сторонам. И, очевидно, толком не осмотрев деревню от леса… Трупы лежали на главной улице до площади, и вся улица буквально гудела от мух, которым было плевать на холодную погоду, — мерзкие, здоровенные, красноголовые, они возились на трупах и не спешили взлетать, когда подходили живые. Местных не было видно и слышно — наверное, попрятались от «беретов».

Джек впервые видел столько трупов своих. Он не знал этих ребят и девчонок, да если бы и знал, не узнал бы ни одного. Лица обезобразила смерть и залила кровь, застывшая темными наплывами.

Вражеских трупов не было видно. Зато некоторые трупы штурмовиков оказались обобраны: вывернули карманы, сорвали часы, с некоторых сняли удобные, легкие сапоги. У двух или трех были обрублены пальцы — добывали кольца или перстни. Вихрь горячего воздуха от полыхающего дома таскал и крутил по мелкой серой пыли скомканную бумагу; Джек, нагнувшись в каком-то внутреннем оцепенении, увидел, что это обрывки писем, перерытых, наверное, в поисках сведений… или чего-то ценного. Юноша поднял один клочок, прочел по-русски: «Сыночек, дорогой…» — и огляделся. Почему-то ограбленные трупы казались ему ужаснее, чем просто трупы или даже трупы обезображенные. Джек начал собирать клочки, а они вертелись, выпрыгивали из пальцев, словно живые.

— Оставь, — сказал парнишка из третьего отделения, Тим Воган. Джек скользнул взглядом по его лицу с запавшими, очерченными зеленым глазами и выпуклыми желваками скул. — Это уже бесполезно… Мерзкие ублюдки…

Но Джек все равно собрал все клочки и зачем-то сложил их в подсумок одного из убитых и только после этого пошел дальше.

Несколько человек плотной группой стояли возле беленой стены. Джек раздвинул их и увидел троих солдат. Двое лежали, один сидел, раскинув ноги и завалив голову на плечо. Все трое были полураздеты, легко можно было различить, что их закололи. Тут же, рядом, на вбитой в стену балке, висели трупы лейтенанта, командира взвода и еще одного бойца. Лейтенант, судя по виду, был повешен уже мертвым, из чистого скотства, а вот солдата повесили на колючей проволоке живого, и разодранные мышцы алыми струнами тянулись за неровными, черными от засохшей крови шипами.

— Снимите трупы, — приказал Фишер, проходя мимо. — Ищите живых. Кто-то же с нами говорил…

На площади лежали — среди разбросанной рваной одежды — обезображенные, изуродованные трупы трех девушек. Глядя на них, Джек ощущал только одно: как в нем, где-то у горла, начинает плескаться густая горячая злоба. Сейчас она вырвется наружу — криком… и он побежит… куда? Да искать этих. Этих, кто изнасиловал девчонок, а потом, перерезав им горло, так осквернил их тела… И когда найдет… когда найдет…

На противоположной стороне площади виднелся вход в храм, похожий на разверстую жадную пасть чудовища. Несколько человек побежали туда, остальные рассыпались по площади. Впрочем, Фишер уже позаботился об охране…

Джек, если честно, боялся, что ему прикажут снимать трупы с балки или что вид девчонок вышибет-таки из головы остатки контроля, и ушел на другой конец площади.

— Не подходи, — раздался голос из окна дома, к которому шел юноша. Джек застыл, увидев направленный ему в грудь из темноты ствол РПД. — Не подходи… Гады, всех положу…

— Свои, друг. — Подбежавший Мальвони шагнул вперед. — Убери ствол, еще выстрелишь правда, браток.

— Свои? — Человек закашлялся внутри, и пулемет исчез. Послышались еще какие-то странные звуки; итальянец сделал знак рукой…

В доме у окна, вытирая слезы кулаком, сидел парнишка. Странные звуки были его плачем, бессильным и облегченным, и при одном взгляде на его лицо становилось пронзительно ясно, как же ему было страшно и какое облегчение он испытывает сейчас. Глядя мокрыми счастливыми глазами на вошедших солдат, он в перерывах между всхлипами бормотал:

— Наши… свои… А они… всех… Я вот ребят сюда… кого смог… пулемет в окно… они не подошли… решили — не сдамся… они наших там… стра-а-ашно-о-о!!!

Никому не пришло бы в голову укорять его за этот вопль и за слезы. Все видели, что там, снаружи. В комнате находились еще двое: раненная в живот девчонка без сознания и второй парень, правая рука которого была замотана раскисшими бинтами. Кожа слева на лице парня была сорвана ударом то ли приклада, то ли сапога… Когда повязку размотали, оказалось, что у парня оторваны напрочь все пальцы. Тем не менее он находился в перевозбужденном состоянии и твердил горячечно:

— А вот хрен им, хрен им, сволочам! Черт с ними, с пальцами, левой стрелять научусь, левой, слово, научусь! Хрен с ними, с пальцами, я левой…

— Шок, — морщась, сказал Дик. — Обнесли они нас сегодня…

Волчак обнаружился в еще одном доме. Рацию, по которой он отвечал, солдат сохранил чудом — а так даже автомат посеял, а спасся, зарывшись в кучу каких-то тряпок. По его словам, в эту кучу стреляли, но лишь для порядка, в него промахнулись, а проверять не стали…

Нашли и еще одного живого. Точнее, полуживого, его вынесли из храма, причем О'Салливан, побывавший со своими внутри, что-то сказал Фишеру, и лейтенант запретил входить внутрь остальным. Вынесли мальчишку лет пятнадцати: когда его попытались поставить на ноги, он свалился на бок, подтянул колени к подбородку, обнял их руками и что-то забормотал. Бойцы смотрели на него с ужасом и жалостью. В наступившей тишине стало слышно, что именно он бормочет снова и снова, будто в бреду:

— Ала Шамзи… Ала Шамзи… Ала Шамзи… — снова и снова, отчего у слушающих мороз бежал по коже.

Фишер присел на корточки рядом с пареньком и, положив ладонь ему на лоб, сказал резко, негромко и повелительно:

— Прочь.

Мальчишка вздохнул, расслабился и мгновенно уснул…

По приказу лейтенанта были вызваны вертолеты, а те из солдат, кто не был занят охраной периметра Дере-Дере, принялись перетаскивать трупы. Кое-кто предложил разыскать и вытащить на белый свет местных — мол, пусть они таскают, гады! Но многие возразили: мол, хватит и того, что такие же убивали наших и мучили их, теперь еще позволить им трупы лапать?!

…Это оказалось не так уж и страшно. Скорей, как-то горько. Злая горечь мешала испытывать отвращение. Не знал Джек никого из этих убитых, и сам факт того, что они были убиты, тоже ему не казался уже чем-то странным на войне, но…

…Но вывернутые карманы!

…Но содранные часы и сапоги!

…Но отрубленные пальцы!

…Но замученные пленные!

…Но тела тех девчонок!!!

Это не укладывалось в понятие «жестокость войны». Это было скорее что-то из годов Безвременья. Это не имело права на прощение, это вызывало желание не проклинать, а убивать.

С болезненным любопытством Джек разглядывал лица убитых, ужасаясь застывшему на них выражению, исковеркавшему юные черты. Ни одного спокойного! Ужас, злость, боль… даже радость — наверное, попадали во врагов и успевали увидеть и осознать, что попадают.

Трупы таскали либо вдвоем, либо в одиночку на плече, если могли справиться. Волоком было бы легче и быстрее, но так не делал никто…

Нашли двадцать девять трупов, которые и сложили в улице, в один ряд с теми заколотыми. Фишер сказал, что не хватает еще трех человек; кто-то спросил, почему только трех, и осекся, посмотрев на храм.

— Может, с собой утащили? — задумчиво предположил О'Салливан.

— Никого они не уводили… — подал голос пулеметчик, Вовка Тажитдинов. Он сидел на обваленной стене, сунув руки под мышки, словно очень замерз.

— Ясно. — Фишер поморщился и повысил голос: — Искать! Мы должны найти!

Джек пошел на поиски вместе с Ласло, Диком, Жозефом и парнями из третьего отделения — Яромиром Шавдой и Денисом Поляковым. Медленно двигаясь по улице, они заглядывали во все дворы.

— Дик, — потихоньку позвал Джек. Новозеландец обернулся. — А что там… в храме?

Новозеландец помедлил. Вместо него ответил Шавда, спокойный, медлительный словак:

— Жертвоприношение. Три трупа — головы отдельно, внутренности вынуты, кожа снята… запытали парней.

Джек облизнул губы и умолк. Спрашивать что-то еще расхотелось. И как раз в этот момент Ласло, заглянув в очередной двор, присвистнул:

— Ну вот, а мы искали…

— Наши?! — Дик почти прыгнул к нему, но Ласло отрицательно помотал головой:

— Не. Смотри.

Во дворе, на убитой до состояния бетона земле, в ряд лежали трупы — без обуви, оружия и снаряжения. Семнадцать местных, явно бандиты. В углу двора догорал смрадный костер. Войдя, Дик пошевелил без брезгливости пепел и головешки, оглянулся:

— Трое «беретов». Сожгли, чтобы нам не оставлять.

— А вон того и того махди добили, — вытянув шею, определил Жозеф. — Ну… это ладно, а где же наши-то трое?

— Может, правда увели с собой? — предположил Денис. — Парень-то этот не в себе…

— Может, и увели, — согласился задумчиво Дик. — А все-таки давайте до конца улицы пройдем.

— Пошли, — пожал плечами Яромир.

Снова пыльные, сухие дворы. Трупы, лежавшие сзади в улице, уже были похожи на мираж, и мысли приходили самые обычные — об этой пыли, о возвращении в лагерь, о том, что будет делать Фишер…

Последняя дверь оказалась заперта. Жозеф толкнулся в нее и хмыкнул:

— Идиоты. От войны на засов не запереться, не воришка… Ну-ка… — Он прицелился ногой.

— Да ну их, — поморщился Ласло, — что они там могут прятать? Пошли лучше дальше…

— Да я сейчас так гляну. — Денис взялся руками за верх стены.

— Осторожней, башку снесут! — встревожился Дик, но Денис уже упругим толчком метнулся вверх, вышел в стойку и, дрыгнув ногами, лег животом на обрез стены. Перевесился внутрь.

И словно окаменел. Джеку даже почудилось, что Денис убит, что в него попали из чего-нибудь с глушаком… и сейчас он свалится мешком в пыль — сюда, к ногам товарищей. Однако Денис соскочил, правда, как-то неловко, опустился на корточки и остался сидеть.

— Денис, ты чего?! — забеспокоился Яромир. — Денис! — Он тронул русского за плечо.

Парень обернулся. Ко лбу над остановившимися глазами прилипла выбившаяся из-под шлема мокрая прядь. Медленно поднимаясь и не сводя глаз с товарищей, Денис сказал ясно и потрясенно:

— Они их… съели.

7

Была какая-то суета — крики, шум, даже стрельба почему-то, и Джек шумел вместе со всеми, и тащил из домов визжащих, сопротивляющихся местных, и орал на них. Был день, было светло, кругом бегали и шли люди, Фишер с кем-то ругался по рации… И в то же время Джек не воспринимал ни людей, ни звуков — словно смотрел неинтересное кино, полностью поглощенный своими мыслями…

…Во дворе дома были найдены головы, чаны с внутренностями и кровью, около семидесяти килограммов человечины… Одно тело — уже без головы и распотрошенное — висело на грубых разделочных крюках. Когда Дик кивнул Джеку — сними, мол! — Джек просто зашелся в истерике. Мысль о том, что придется снимать, брать руками человеческое тело, разделанное, как туша животного, начисто выбила его из колеи. Джеку почудилось, что ожили самые страшные строки и снимки из учебника «Истории Безвременья на Британских Островах», что он вообще попал в те времена, в общем-то не такие уж далекие, но уже совершенно непредставляемые… Дик, наверное, подобное тоже видел впервые, потому что заорал на Джека и ударил его по лицу, Ласло вступился… Получилась омерзительная, ужасная сцена, еще более тошнотная от того, что происходило все это около трупов. Разрядился Дик тем, что выпустил заряд «двойки» в окно дома…

…На площадь выволокли всех, просто пристреливая тех, кто выказывал хоть малейшее нежелание идти, причем делалось это мгновенно, без предупреждения и угроз. Окружив площадь своими людьми, лейтенант Фишер лично выволок из помертвевшей от ужаса толпы старосту и выстрелил ему в лоб. Поднялся было вой, но солдаты коротко полоснули из автоматов прямо в передний ряд… Фишер начал говорить:

— Слушать меня! Скажите мне, наши солдаты жгли ваши деревни, отнимали ваш скот, насиловали ваших девушек?! Они ели вас самих?!

Толпа молчала, тяжело дыша страхом. На большинстве лиц и в большинстве фигур читалась отчетливая печать сильнейшего генетического вырождения и тяжелых болезней. Многие, наверное, даже просто не понимали слов офицера.

— Нет! Они — не делали так! Махди — делали! Так почему вы не предупредили наших солдат, что в вашей деревне засада?! Кто командовал бандой?! Я спрашиваю: кто командовал бандой?! Вы не можете не знать!

Толпа молчала. Никто не двигался, только плакали несколько детей.

Фишер отлично понимал, что его слова падают в пустоту. Эти существа боялись тех, кто приходит в темноте. Они боялись и белых солдат. Боялись кровавого бога, рожденного Холодной Ночью. Боялись, боялись, боялись… И даже то, что солдаты-пришельцы вели себя намного добрее — пугало, потому что было непонятно. Понятней были махди — такие же, как сельчане, такие же, как сама жизнь: жестокие и ничего не дававшие, но бравшие все. Еще страшней были другие белые, неумолимой рукой управлявшие махди — еще более жестокие, чем сама жестокость…

Фишер был солдат и, как и все хорошие солдаты, исповедовал древний принцип: «Если могу не стрелять — не стреляю!» Но он был еще и хускерл «Фирда»…

…По его приказу из толпы вытащили одного из мужчин. Лейтенант выкрикнул ему в лицо:

— Теперь ты — староста этой деревни! Я тебя назначаю!

Тот, до сих пор стоявший равнодушно-спокойно в ожидании своей участи, вдруг ожил. Выразилось это в том, что он, бухнувшись в ноги лейтенанту, завыл дурным голосом на лингвафранка:

— Я?! Староста?! Нет! За что?! Чем я виноват?! Меня убьют! Завтра! У меня семья! Господин!

— Вот что. — Фишер поднял его за бороду. — Я знаю, что у тебя семья. И я — клянусь Солнцем и честью! — сейчас здесь прикончу на твоих глазах всю твою семью, одного за другим, если ты еще хоть словом возразишь мне! Не завтра! Сегодня убью! Сейчас!

Внезапно Джек, завороженно наблюдавший за этой сценой, ощутил, как на него тяжело навалился стоявший слева Мусти Ламберг из отделения поддержки — и что-то хлынуло на плечо охнувшего и согнувшегося от неожиданности англичанина. Джек, еще ничего не понимая и удерживая тяжеленного Мусти, увидел, как Вовка Стирко из первого отделения дернулся назад и вверх, вскидывая пулемет над собой… и рухнул спиной в пыль, заливаясь кровью из-под шлема.

— Снайпер! — заорал кто-то, и все бросились к стенам, под прикрытие домов.

Местные с воплями попадали сплошным грязным ковром халатов. Джек дернулся было бежать, но услышал:

— Не бросай… — и понял, что Ламберг жив. Изо рта норвежца текла кровь, но глаза смотрели, и из них лились слезы.

Всхлипнув сам от неожиданного страха, Джек перехватил Мусти под мышки и волоком потащил к стене, обливаясь противным, липким ледяным потом. Иоганн выскочил навстречу от какого-то дверного проема… но, подхватив норвежца, тут же выпустил его:

— Мертв.

Джек увидел, что это действительно так. Наверное, Ламберг умер сразу, как только попросил не бросать его.

— Откуда он бьет, кто видел?! — послышался крик Фишера.

— Да вон он! — ответил кто-то. И все увидели, как из свежей рощи в километре от деревни вырвался и тут же канул куда-то небольшой мотоцикл. — Ушел, гад!

Фишер, побледнев, молча ударил по стене кулаком, оставив в глинобитной стене вмятину.

— Кто это был?! — Он перехватил свою чудовищную «сайгу» и направил ее на толпу, медленно поднимавшуюся с земли. — Или скажете, или останетесь лежать тут мертвые!

— Это бей «синих беретов»…

— Он тут командовал…

— Мы не виноваты, белый господин…

— Мы боимся, господин…

— Он видит под землей…

— Он читает в воздухе следы мухи…

— Он ведает наши мысли…

— Как его зовут?! — Лейтенант походил на взбешенного пса.

Ответом было молчание. Испуганное, полное и искреннее.

— Сжечь! — Фишер ткнул в сторону храма. — Мы возвращаемся в лагерь, как только прибудут вертолеты. Все кончено…

* * *

День был на редкость неудачным. Общие потери убитыми составили 63 человека. Двадцать были тяжело ранены или искалечены. Поражение! И оно послужило сигналом — сигналом о том, что на «той стороне» появилась редкость. Враг, знающий, что он делает.

8

— Ты сегодня какой-то очень рассеянный.

Голос Стеллы звучал мягко, но все равно немного недовольно. Джек тяжело вздохнул и, перекатившись на живот, потерся виском о локоть девушки.

Они лежали возле каменной стенки, в густой ржи, скрывавшей их полностью. Уинд и «Багги» стояли неподалеку возле зеленеющего куста, на котором алели крупные ягоды. Алые на зеленом — как сгустки свежей крови на полевой форме… Джек потряс головой и улыбнулся:

— Да нет, со мной все в порядке.

— Я слышала, у вас потери, — тихо сказала Стелла, касаясь кожи юноши меж лопаток и поглаживая ее пальцем. Прикосновение вызвало было сладкую дрожь во всем теле, но мысли Джека тут же вновь приняли самое мрачное направление. С того страшного дня нападения совершались еще трижды, и каждый раз враг уходил из-под ударов, оставляя после себя трупы, раненых и сожженную технику. — Свет, Джеки, я так боюсь, что тебя убьют!.. — Отчаянный голос девушки прервался вдруг коротким вздохом, и Джек почувствовал, что Стелла целует его плечи и шею.

— Меня не убьют, — уверенно сказал Джек то, что должен был сказать. — Слушай, это правда, что вы занимаете позиции неподалеку от нас?

— Да, наши ополченцы передислоцируются. — Стелла села рядом, обхватив руками колени. Джек перевернулся на бок и приподнялся на локте. — Ты не рад?

— Конечно, нет, — сердито ответил юноша. — Это фронт, это…

— Мы договаривались, Джеки… — начала Стелла, но Джек оборвал ее почти грубо:

— Ты боишься за меня и хочешь, чтобы я не боялся за тебя?! Особенно теперь… Ты мое счастье, Стелла, ты моя душа, — Джек говорил быстро, горячо, не сводя глаз с внимательно глядящей на него Стеллы, — я не знаю, за что и почему ты дана мне, но потерять тебя или погибнуть — это все равно, это одинаково, Стелла! — Он уже готов был сказать: «Если ты меня любишь, то…» — но понял, что этого говорить нельзя, понял по тревожным глазам девушки. Стелла вздохнула. Прищурилась, вскинула голову. Потом вновь посмотрела на Джека, но уже спокойными глазами, в которых мелькали искорки.

— Здесь, — тихо сказала она, — все вокруг мое. Земля, — она провела рукой по траве, — вот эта стенка и рожь. И вон тот куст. Здесь нет дураков, трусов и подонков. Это ли не часть нового мира, ради которого погиб старый и погибли столько людей? Я не могу просто жить в этом мире. Я должна сражаться за него, прости. Иначе я буду не хозяйкой, а приживалкой. А это не для меня — не для Стеллы Фильги из Фильги-Коттеджа, англичанки и женщины-воина.

— Завтра мы уходим, — сказал Джек. — Они… тот, кто нападал на наших в холмах… он караулит патрули. Мы постараемся, чтобы он вышел на нас, и…

— Не говори, — шевельнулись губы Стеллы. — Лучше иди сюда. Иди ко мне…

Запахи… Сухой земли. Горьких трав от волос Стеллы. Ее нагретой вышедшим солнцем кожи. Влажной травы у стены. Странные, невидящие и ликующие глаза Стеллы. Ее тихий смех, закинутые за голову руки, суматошная жилка под тонкой, чистой кожей на шее.

Опыт у Джека был не особенно большой, но он уже отлично понимал, что и как надо делать, чтобы было хорошо не только ему, но и девушке. И старался. Старался, чувствуя, что Стелле в самом деле хорошо.

И потом они еще долго не выпускали друг друга из объятий, утомленные, но счастливые, словно после тяжелой, приятной работы. Джек чувствовал, что засыпает под стук ее сердца, становящийся все более и более спокойным и размеренным.

— Джеки… — услышал он на грани сна тихий шепот и ответил сонно:

— А?

— Ты спишь?

— Почти… — Его уносило все быстрее и быстрее в искрящуюся, похожую на содовую воду глубину сна, и сопротивляться несущему потоку не было никакого желания. Поэтому в ответ на слова Стеллы: «Я тебя люблю» — он смог лишь чуть-чуть шевельнуть головой…

Стелла тоже чувствовала, что засыпает. Собственно, ей надо было работать, и она совсем уж было собралась осторожно встать, укрыть сопящего Джека курткой и идти… но задержалась. Белокурая голова юноши лежала у нее на плече, губы Джека — припухшие как-то обиженно — были приоткрыты. Стелла скользнула взглядом по отброшенной в сторону, на траву, руке парня — длинные сильные пальцы, узкая ладонь, тонкое мальчишеское запястье… а выше — выпуклые жгуты мускулов на руках и мощные бугры плеч, переходящие в крепкую спину…

«Обратила бы я внимание на него раньше? — Стелла нежно коснулась волос Джека. Тот смешно поморщился и тихо вздохнул. — Он обычный… или нет?.. Завтра он пойдет сражаться. И… что? Нет, дважды терять нельзя…»

А Джеку снился хороший сон. Стелла танцевала босиком на ромашковом лугу — как на картинках, в жизни Джек никогда еще не видел ромашковых лугов, только отдельные робкие цветки, — и за нею летело легкое белое платье — такого Джек никогда на ней не видел тоже.

Он улыбался во сне, слушая, как Стелла поет, кружась.

А Стелла и наяву напевала, глядя на спящего юношу:

А потом

Она ему клялась,

Что вчера

Это был последний раз.

Он прощал…

Но ночью за окном темно —

И она

Улетала все равно.

Он скучал.

Пил на кухне горький чай —

В час, когда

Она летала по ночам…

* * *

«Наймиты империализма» никогда не репетировали. Они также не давали концертов. Они просто пели, когда и где им хотелось, благо слушатели находились всегда и везде. Вот и сейчас Фишер задерживал выход, чтобы дать Андрею, стоявшему с гитарой поперек груди на «сцене» — на плацу роты, допеть:

Один мой друг — он стоил двух,

Он ждать не привык,

Был каждый день его последним из дней!

Он пробовал на прочность этот мир

каждый миг —

Мир оказался прочней…

Ну что же, спи спокойно,

позабытый кумир, —

Ты брал свои вершины не раз!

Не стоит прогибаться

под изменчивый мир —

Пусть лучше он прогнется под нас![87]

— Едем, Эндрю! — позвал лейтенант. — Пора!

— Пара минут! — откликнулся русский и перемигнулся со вторым гитаристом. — Вот эту — на дорожку…

Он положил руки на гитару и, глядя прямо в глаза сидящим на земле и стоявшим слушателям, тихо заговорил:

В мире

Крови

И так до черта,

Миру

Не надо

Слез.

Наша вера верней расчета —

Нас вывозит авось.

Нас вывозит Авось.

Нас мало.

Нас адски мало,

А самое страшное — что мы врозь…

Но из всех притонов, из всех кошмаров

Мы возвращаемся на авось…

Остальные подхватили — уже под музыку, и песню странным образом оттенил внезапно развернувшийся в порыве ветра флаг над плацем:

Вместо флейты поднимем флягу,

Чтобы смелее жилось!

Чтобы

Смелее жилось!

Под бессмертным, безумным флагом

И девизом: «Авось!»

И девизом:

«Авось!»

С гулким громом о наши плечи

Бьется земная ось!

Бьется Земная ось!

Только наш позвоночник крепче —

Не согнемся авось!

Не согнемся

Авось!

Нас мало, и нас все меньше,

А самое страшное — что мы врозь…

Но сердца забывчивых женщин Не забудут авось!

Не забудут — авось!..[88]

9

На этот раз взвод разделился не сразу. Ночным маршем он выдвинулся все к той же Дере-Дере, и под утро Мальвони повел свое отделение в деревню — на дневку. О'Салливан страшно обиделся, что Фишер поручил это не ему, но лейтенант, хоть и не сказал этого прямо, скорей бы застрелился, чем пустил бы непредсказуемого ирландца на такое важное дело, как играть роль приманки.

Остальные залегли в холмах. Подальше на север так же расположился третий взвод, на юго-востоке — первый.

* * *

Положение «замри» приняли еще затемно, и Фишер лично проверил всех и все: раскраску лиц и рук, деформирующие сетки-экраны и секторы обстрела. Потом исчез сам — и на склонах холмов, среди старых мертвых деревьев и нового подроста, воцарилась тишина.

Сполохи, изредка пробегавшие по небу, превратились постепенно в сплошную радужную полосу — северное сияние… это название давно стало условным. Потом в узкой полоске между черным горизонтом и наползшими сплошным покровом сине-черными тучами разгорелся алый огонь.

Вставало солнце.

Дере-Дере была как на ладони. Остатки храма Ала Шамзи еще дотлевали. Но в остальном, похоже, жизнь шла в деревне по намеченному плану. Маленькое стадо вытягивалось за околицу. К клочкам неряшливых полей тянулись уныло редкие фигурки, и хорошо было видно на крыше одного из домов солдата — кто-то из первого отделения стоял, положив руки на автомат, висящий на шее. Потом часовой соскочил во двор.

Тут и там потянулись вверх тонкие дымки. Джек даже ощутил запах кизяка и еще что-то… пища какая-то… Каша — вдруг понял он и сам себе удивился. Месяц назад он не различал этих запахов…

Меж холмов, сорвавшись с околицы селения, вихрем полетел всадник на быстром приземистом коньке. Он мчался, нахлестывая круп своей животины. «Насчет нас? — мелькнула мысль. — Ну-ну…»

Кролик высунулся из незаметной норки в каком-то метре от лица Джека. Смешно подвигал носиком, неуверенно скакнул… и встретился взглядом с глазами человека.

Зверек обмер. Но страшные глаза медленно закрылись, и кролик увидел кочку. Дернул носом: человеком не пахло… и все-таки запрыгал от греха подальше…

Лежать неподвижно — страшно нудно. Кроме того, надо следить, чтобы, чего доброго, не затекли руки или ноги, иначе в случае внезапной схватки придется плохо. Донимали мысли: а что, если придут только ночью? Нет, им же передали, что отделение стало на дневку… А если не польстятся на отделение? Не такая уж и богатая добыча… но ведь легкая вообще-то!

Похрюкивая, прошли мимо несколько кабанов, через холмы обходя деревню. На оставленный помет слетелись мелкие птички, что-то из него выклевывали, сердито питюкая. Проползла совсем рядом змея, похожая на ленту живой серой стали. Люди словно бы перестали существовать — до поры.

«Кр-рэк, крэк, рэк, рэк, рэк!» — проорала длиннохвостая сорока, взлетая над тропой внизу. Джек напрягся, чувствуя, как в кровь хлынул адреналин — потоком…

Из рощи вышли двое местных — брели с короткими изогнутыми косами, о чем-то переговаривались на ходу, шагая в сторону деревни. «Возвращаются с покоса, — подумал Джек. — Стоп. Вообще-то… вообще-то они не проходили туда!»

Он проследил за туземцами до самой околицы. Но они, должно быть, где-то ночевали, потому что совершенно спокойно разошлись по домам.

А что там делают ребята Мальвони? Для местных они спят, кроме часового, понятно… А на самом деле? Сидят в доме за закрытыми ставнями и ждут, ждут, ждут… Будь все проклято, сколько же приходится ждать на войне…

Он подумал о Стелле. Просто подумал: «Стелла…» — и все, потому что на тропе появился осторожный человек. Высокий человек в пятнистом, на голове капюшон, шел с тяжелым ПКМ наперевес и, остановившись у поворота, осмотрелся. Джек физически ощутил холодный, внимательный взгляд, скользнувший по нему. Человек поднял левой рукой к невидимым в тени капюшона глазам плоский бинокль, огляделся еще раз, и Джек окаменел, стиснув кулаки.

Бинокль опустился. Было видно, как человек, подняв руку, махнул ею вперед.

Цепочка фигур поднялась на склонах холмов. Это были бандосы, местные. Держа наперевес оружие, они двинулись к деревне, внимательно осматриваясь, и стало ясно, что они прочесывают местность… Из рощицы внизу взлетела стая птиц, закружилась с недовольными криками. Так…

Один из бандосов прошел так близко, что Джек ощутил запах его дыхания — как у хищного животного. Молодой совсем, он часто облизывал толстые губы, глаза блестели. И он, очевидно, больше думал о предстоящем бое, чем о прочесывании местности, когда едва не наступил Джеку на спину, но все-таки перешагнул кочку.

Шагавший по тропке остановился вновь и сделал какой-то новый знак рукой. Цепь присела. Тот, на тропе, повернулся… и послышался хищный клекот: «Э-эк, и-ир-р!»

Колонна начала выползать на тропу. Полсотни бандосов, маленькие коньки, а за ними в упряжках — два тяжелых пулемета, две скорострелки и две легких РСЗО, потом — еще полсотни пехотинцев во главе с тремя белыми в синих беретах…

«Ну вот сейчас… — думал Джек, считая бандитов. — Сейчас… сразу за все… за всех… для начала… сейчас…»

А вот ненависти не было. Врагов оказалось слишком много, чтобы их ненавидеть. Много, как мишеней на зачетных стрельбах.

«Крро-о… крро-о…» Те, кто шел по тропе, даже не обернулись. А вот те, кто лежал в холмах, начали готовить оружие к бою.

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

К. Корсаков

Засада

Солнце зависло над планкой прицельной,

Смолкли в предчувствии выстрела птицы.

Давит жара. Будет бой, а не стрельбы.

Пыль на патронах, прикладах и лицах.

Взгляды стволов — и стволы наших взглядов…

А облака, может, к дому уплыли?

Наши тела — продолженья прикладов —

оцепенели спокойствием пыли…

— ПЛИ!

* * *

Осколочные мины разорвались на тропе, и это был сигнал. Взвод открыл огонь по тропе, а отделение Мальвони, выдвинувшееся к околице, встретило передовой дозор, рванувшийся было в деревню.

Ловушка была расставлена и исполнена отлично. Бандиты метнулись назад и по склону холма напротив, но там подошли первый и третий взводы. Скрыться было негде, и отстреливаться тоже было бесполезно: противник оставался невидим.

Лощину с тропой наполнили крики ужаса, в которых тонули команды. Двое белых снимали с упряжки тяжелый «браунинг», но так и не сняли — свалился один… другой встал на колени, продолжая тянуть на себя пулемет, но рухнул навзничь. Кое-кто еще отстреливался, но все реже и реже, и вскоре умолк последний автомат.

По тропе выпустили еще несколько «прыгунов». Джек перезарядил подствольник и, с наслаждением пошевелив плечами, всмотрелся.

Тропа кое-где горела — там, где разрывались гранаты РОПов. Лежали трупы, конские туши… а одна лошадь совершенно спокойно щипала травку у обочины тропы, позвякивая и покачивая навьюченной на нее грудой ящиков с боеприпасами. Один из «синих беретов» полз по склону холма, подтягивая за собой автомат в бурой от крови руке. Несколько бандосов стояли на коленях, высоко подняв руки и озираясь в ужасе.

— Пошли. — Фишер поднялся на ноги. — Искать документы, карты, живых! — Он махнул рукой…

Ласло и Джек подбежали к отползающему «берету». Тот перевернулся на спину, и Джек на всю жизнь запомнил его холодное, без страха, без боли лицо с пристальными, полными ненависти глазами, как будто он старался запомнить штурмовиков и рассчитывал с ними еще встретиться. Поднять автомат он уже не мог, но Ласло все-таки придавил ствол ногой и безжалостно вдавил пулемет в живот раненого.

— Кто ваш командир? Где он?

— Скоро узнаешь, — ответил тот по-английски, — только не обрадуешься.

— Тащи его вниз, — Ласло убрал пулемет… и в тот же миг «берет» коротко взмахнул левой рукой и обмяк. Слева в груди, где сердце, над бронежилетом торчала небольшая витая рукоять.

— А, во-от! — яростно прорычал Ласло. Нагнувшись, крепко взялся за рукоять и рванул ее, явно изо всех сил.

Джек поразился: нож вышел, выломав из груди ребра, вместе с фонтаном крови и лохмотьями мяса. Ласло, морщась, отряхнул его и показал Джеку.

От тонкого, похожего на шило клинка в ладонь длиной отслоились несколько десятков чешуек с ноготь мизинца размером. Ласло тщательно и без малейшей брезгливости очистил клинок, потом нажал на торец рукояти — чешуйки сложились, превратившись в еле заметный рисунок на гладком клинке.

— Тварь, — процедил венгр.

— Может, это и есть командир? — предположил Джек. Ласло стволом пулемета показал на правый рукав убитого. Там была видна косая черная нашивка.

— По-нашему — лейтенант, — буркнул венгр, — хиловато… Скорее, кто-то из тех. — Он кивнул на два трупа возле конской туши и третий, повисший в кустах на склоне.

Штурмовики стаскивали оружие и боеприпасы в кучу. Фишер, сидя на валуне, просматривал бумаги, которые ему приносили, — рвал, просто бросал или прятал в сумку. Пленных оказалось пятеро.

— Закололся тот, товарищ лейтенант, — сказал Ласло, подойдя. Добавил, помявшись: — Я не уследил…

— Вам не пленных брать, а пончики на кухне воровать, — без особого раздражения сказал Фишер. Сложил карту и убрал ее в сапог. — Нет тут командира, не-ту. Там, — он кивнул на убитых, — лейтенант и капитан. Хило для такой банды… Уве! — встрепенулся он, махнув рукой подходившему лейтенанту. — Уве, там дальше никого не было? — Швед флегматично покачал головой. — Неужели все-таки кто-то из этих… — пробормотал Фишер задумчиво уже себе под нос.

— Тот сказал, что мы их командира еще увидим… — вспомнил Ласло.

— Да?.. — Фишер кивнул подведенным пленным: — Где ваш командир?

— Его здесь нет, белый господин, — на плохом английском ответил бородач с более-менее нормальным лицом, почти без отметок вырождения, и поклонился. — Он не пошел с нами сегодня.

— С-с-с… — задумчиво потянул воздух сквозь зубы Фишер. — Та-ак… Неужели что-то сообразил, зверюга? Ну и чутье… Кто ваш командир?

Бандит смешался. Глядя себе под ноги, он неуверенно переступил, потом глухо сказал:

— Я не могу ответить тебе, господин. Моя душа отдана тому, кто велит мне молчать…

— Хватит! — прервал его Фишер холодно и четко. — Мне наплевать, в чьей власти твоя душа. Тело твое — здесь, и я могу приказать выбить из него душу. Подумай.

— Я не могу говорить, господин, — поклонился снова бородач.

— Так. — Фишер поднялся. — Олег! Осташко!

— Ну що тоби? — подошел командир третьего взвода. — Що цэ такэ?

— В деревне сжечь половину домов. Выясни, из какой семьи была та гадина, что предупредила этих. Всех повесить на площади.

— Та щас… — Осташко свистнул своим и пошел с ними к околице.

— Этих, — Фишер кивнул на схваченных бандосов, — обрабатывать, пока не скажут.

С этими словами он неспешно пошел ко все увеличивающейся куче трофейного оружия.

— Джек, помоги. — Иоганн кивнул на тощего носатого парня с жидкой бородой и выпирающими верхними передними зубами. — Руки ему свяжи — локти и запястья.

Разматывая трос с рукояти тесака, Джек подошел к бандиту. Он думал, что придется оглушить его или хотя бы грозить, но тот сам подставил руки, глядя странными пустыми глазами. Он и не сопротивлялся и молчал, лишь весь выгнулся, когда Джек скручивал ему локти.

— Говори, дурак! — сказал Джек на лингвафранка, тряхнув его. — Ведь все равно заставят сказать!

— Не могу, — жалобно пролепетал бандит. — Я клянусь вам, господин, я не могу, господин…

— Связал? — Иоганн, подойдя, резко ударил пленного в плечи, и тот повалился на спину, вскрикнув от боли, упал на связанные руки. — Свяжи ему ноги… так… держи. — Сержант передал Джеку свой трос. — Штаны задери, а то вывернется.

Неподалеку жутко завопил кто-то из пленных. Джек вздрогнул. Иоганн подкатывал рукава куртки.

— Связал, — доложил англичанин. Швейцарец кивнул и вонзил сложенные щепотью пальцы правой руки в печень бандита. Тот даже не закричал — его выгнуло дугой, из глаз брызнули слезы.

— Видишь, как это больно? — без малейшей издевки сказал Иоганн. — А будет намного больней. — И он резко, коротко ударил бандита ладонями по ушам. Тот заскулил, через секунду из ушей на смуглые щеки двумя струйками выскользнула кровь.

— Он же слышать не будет, — поморщился Джек.

— Ничего, — совершенно безразлично ответил Иоганн, — он же знает, о чем его спрашивают. А язык у него цел. Пока… У тебя иголка есть?

— Вот. — Джек, покопавшись в аварийном наборе, достал иглу.

— Переверни его, — кивнул Иоганн. — Говорят, эта штука самая действенная… Придави… Да не так, сядь сверху просто.

Иоганн жестко перехватил связанные руки пленного, зажал коленом и начал легким постукиваньем рукояти ножа вгонять иглу под ноготь указательного пальца на левой руке — уродливый, больше похожий на коготь.

Бандит завыл. Дико, совершенно нечеловечески. Джек, не в силах отвести глаз, смотрел, как швейцарец, вогнав иглу на полдлины, щелкнул по ней пальцем.

— Говори, — дикий вой. Щелчок. — Говори, — вой. Щелчок. — Говори. — Иоганн поднял лицо. Он был бледен, на лбу выступил пот. — Упорный какой… — процедил он сквозь зубы. — Говори, сволочь!

Изо рта пленного вдруг брызнула кровь, крик перешел в мучительный стон. Пленный выплевывал изо рта кровавые сгустки. И с ними…

— Иоганн! Сержант! — заорал Джек. Его словно сдуло с пленного. — Он, себе язык от… язык… — англичанина затрясло.

Швейцарец, что-то прохрипев, перевернул пленного рывком на спину. Глаза у того были зажмурены, в открытом рту бурлила кровь, а в ней подергивался липкий обрубок.

— Отлично, — рыкнул Иоганн и, ловко выхватив пистолет, снес пленному полчерепа. Поднимаясь на ноги, удивленно сказал: — Ничего не понимаю… на них это не похоже…

— Может, очень упорный? — предположил Джек, пытаясь скрыть дрожь. Иоганн скривился:

— Да ты же видел его. Обычный выродок… Ладно, пошли…

Внезапно оказалось, что никто из пяти пленных ничего не сказал. Еще двое точно так же откусили себя языки, у одного просто не выдержало сердце, а тот, бородатый, помер совершенно без видимых причин — перестал дышать. Подобное поведение для схваченных бандосов было совсем не характерным, Иоганн сказал правду, и все находились в полной растерянности.

Явившийся из деревни Осташко молча бросил на землю пластиковый пакет из-под продуктов.

— Что это? — уточнил Фишер.

— Цэ? — Хохол широко зевнул. — Да-а… той… — Он щелкнул пальцами. — А! Памятуешь войта, якого ты посадыв? От цэ вин.

— Слушай, если не по-английски, то хоть по-русски говори, — попросил Фишер. Осташко посмотрел удивленно:

— А я що? Цэ ж вин, твий староста! Я же кажу…

— Во-от… — Фишер дернул пакет. — Ну я так и знал, — безразлично сказал он.

На траву выкатилась голова со вздыбленными волосами. В оскаленных зубах торчала бумажка. Повинуясь жесту Фишера, О'Салливан нагнулся, выдернул ее и громко прочел написанное по-английски грамотной четкой скорописью:

«Пустая посуда звонче всего гремит. До встречи. Один из верных слуг Великого Хаоса».

* * *

В тот момент, когда полурота Фишера уничтожила отряд противника под Дере-Дере, четвертый взвод «Эдельвейса» был внезапно атакован при развертывании для патрулирования. Сожгли два «Элефанта», погибли семеро солдат, и получили тяжелые ранения трое. Одновременно с этим позиции стрелковой роты «Пендрагон» подверглись обстрелу РСЗО: были подожжены склады бензина, восемь человек погибли, одиннадцать получили тяжелые ранения. Ответный удар вертолетами пришелся в пустое место, но по возвращении оба вертолета повредили выпущенные из кустарника ракеты.

И наконец — уже на исходе дня — ворвавшиеся в расположение роты огневой поддержки «Гром» легкие машины фактически уничтожили роту, оставив после себя пятьдесят шесть трупов, двадцать пять тяжелораненых и почти сорок единиц сожженной авто- и бронетехники. Командир роты и двое солдат были захвачены и увезены живыми…

10

Быть часовым — сущее мучение. Шел дождь, и в бетонированном капонире было сыро. Кроме того, Джек находился в абсолютном напряге, памятуя, как он сам ползал по вражеским тылам совершенно незамеченным. А две с половиной сотни парней за спиной — это не слова, даже если дежуришь не один.

Поэтому, заметив движение, он не поднял тревогу сразу, а сначала пригляделся внимательней, держа это движение на прицеле.

Два человека… один вроде как поддерживает другого. И они не ползут, а идут. Подпустив их ближе, Джек громко, чтобы услышали соседние посты, окликнул:

— Стой, стрелять буду!

— Йоханнесбург, черт тебя побери, — ответили из темноты.

— Йорктаун, — откликнулся Джек облегченно. — Подходите.

— Друг, а ты сюда не подойдешь? — послышался тот же голос. — Я, если честно, слегка устал тащить.

Голос говорил по-английски с легким акцентом — вроде бы русским. В капонир между тем вбежали соседи слева и справа, парни из четвертого и шестого взводов.

— Я встречу, помощь нужна, похоже, — бросил Джек, выскакивая из окопа.

— Давай, мы прикроем, — согласился Марио ди Зуо, парнишка-португалец. Отто Йонге, немец, кивнул молча, беря автомат наперевес.

Двое странных ночных гостей терпеливо ждали на месте. Тот, что пониже и потоньше, почти висел на своем товарище, с другого плеча свисал чехол. Джек увидел, что более рослый — местный, и, похолодев, схватился за автомат, но махди ругнулся:

— Да не маши ты стволом, разуй уши — СВО-И! Помоги дотащить.

Второй — вроде бы в форме — еле прыгал на одной ноге. Джек перехватил его за пояс и перебросил его руку себе на плечо.

— Осторошшнее, — услышал он шипение сквозь зубы.

Махди спрыгнул в капонир первым и помог спуститься товарищу, которого сверху придерживал Джек.

— Позови любого офицера, — сказал махди голосом, не оставлявшим места для возражений. Марио побежал по траншее, кажется, даже не успев осознать приказ умом. — Ффу-у… — Он помог усесться спутнику и, выпрямившись, снял с плеча чехол — оказалось, он там не один, а два.

Джек и Отто смотрели на странного «посетителя» во все глаза. Нет, в свете направленного фонаря в руке Отто видно: это точно махди — смуглый, черноволосый, черноглазый, в драном халате, грязный, — но говорил он по-английски. А пока они разевали рты, махди, скривившись, поднес руку к глазам и, выдохнув «аххх…», что-то извлек из них. Поморгал покрасневшими серыми глазами и, видя удивление штурмовиков, коротко рассмеялся:

— Линзы. Теперь осталось вымыться и переодеться… Ты как?

Его напарник был одет в деформирующий маскхалат, волосы стягивала широкая повязка. Левая нога — босая — замотана грязным бинтом. Подняв лицо, он сказал:

— Ничего… — сипловатым голосом, и Джек сообразил, что это девчонка. — Болит только.

— Скоро поедешь в госпиталь, отлежишься. — «Махди» взъерошил ей волосы и достал из-под халата «парабеллум» в потертой кобуре и грубо кованный тесак. Потом, насвистывая, извлек из чехлов две снайперские винтовки в отличном состоянии — магазинки, — тщательно осмотрел их. Чему-то усмехнулся.

— Дай мою, — попросила девушка. У нее были мягкие карие глаза, красивые губы и густые волосы, правда, сейчас очень грязные.

— Держи…

Она умело приняла снайперку.

— Вообще-то я тебя тащить не должен был… но по знакомству… да и встреча из разряда «не может быть»… Сколько у тебя сегодня, кстати?

— Не сегодня. Я там три дня ползала… Одиннадцать. Отборненькие.

— Да ну?

— Честное пионерское. Могу салют отдать.

— И я еще тебя чему-то учил… — в голосе мужчины прозвучала отчетливая нежность.

Джек хмыкнул. Отто фыркнул. Девчонка, конечно, дивизионный снайпер, вернувшийся с вражеских позиций. Элита, что там… Но это еще не причина делать вид, что в капонире нет больше никого… А вот ее спутник и вовсе непонятно кто…

В капонир вошел Фишер в сопровождении Марио. Девушка попыталась подняться, начала рапортовать:

— Сержант Зелинская…

Но «махди» прервал ее движением руки и сказал:

— Владение предков охраняет огонь, брат по вере, пусть не по крови.

— Огонь — владение предков, брат по вере, пусть не по крови, — ответил Фишер и скользнул взглядом по снайперу. — У девушки вывих, а у тебя что?

— Мне нужен вертолет, брат. — «Махди» легко поднялся.

…Вертолет из штаба дивизии прибыл через семь минут — «сотка», набитая штурмовиками охранного взвода генерал-майора, конвоируемая шестью «щуками».

11

На следующий день Джек упорно спал до часа дня, невзирая на периодически возникавшую в блиндаже суматоху. Разбудила окончательно его исполняемая хором (с доминированием Андрея и Елены) трогательная песенка почти молитвенного настроя:

На меня надвигается

По стене таракан —

Ну и пусть надвигается —

У меня есть капкан!

Нажимаем на кнопочку —

Таракан в западне…

Можно выпить и стопочку,

Можно выпить и две!

На меня надвигается

По земле тарантас —

Ну и пусть надвигается —

У меня есть фугас!

Нажимаем на кнопочку —

Тарантас на куски…

Можно выпить и стопочку,

Можно выпить и три!

На меня надвигается

По воде рыба-кит —

Ну и пусть надвигается —

У меня динамит!

Нажимаем на кнопочку —

Рыба-кит убегать…

Можно выпить и стопочку,

Можно выпить и пять!

Хор передохнул и с особым воодушевлением запел злободневное:

На меня надвигается

Из кустов хунвейбин —

Ну и пусть надвигается —

У меня карабин!

Нажимаем на кнопочку —

Хунвейбину в ребро…

Можно выпить и стопочку,

Можно выпить ведро!

На меня надвигаются

Восемь грубых ребят —

Ну и пусть надвигаются —

У меня автомат!

Нажимаем на кнопочку —

Восемь трупов лежат…

Можно выпить и стопочку,

Можно выпить ушат!

На меня надвигается

По стене майский жук —

Ну и пусть надвигается —

Я на бомбе сижу!!!

Нажимаем на кнопочку —

Майский жук… улетел.

Можно выпить и стопочку —

Только я не успел…

— Здорово, — признал Джек, свешиваясь с кровати.

— Проснулся, — заметил Дик, толкнув Эриха, накачивающего «лягушкой» футбольный мяч. Немец поднял голову:

— Слушай, Джек, ты англичанин?

— Ну? — насторожился Джек, садясь и свешивая ноги.

— Тогда пошли в футбол играть. «Волгоград» против «Мертвой головы». Матч века!

— Пошли, — охотно согласился Джек и завопил: — А-ай! — Что-то обожгло ему левую ногу под пальцами. — Ну ты че, совсем?!

Хихикающий Жозеф убрал зажигалку в карман куртки:

— Не развешивай тут свои костыли.

— У меня травма, — информировал Джек, устраиваясь на кровати со скрещенными ногами и рассматривая ступню.

— Его, наверное, подкупили «Черепушки»,[89] — предположил Андрей, — чтобы он тебя травмировал, Джек.

— Дурака и подкупать не надо, — мрачно пояснил Джек. — Он своей глупостью на врага работает… Ладно, пошли постучим в мячик!..

Снаружи, рядом со свежим номером газеты, висело несколько появившихся за ночь объявлений и очередной номер апокрифичного «военно-полевого романа» «Карин и ее базука». «Роман» был анонимным, появлялся по ночам и был написан без особого остроумия, но смешно — он излагал военные приключения интернациональной компании молодых людей, их подружек, родственников, знакомых и врагов. Игроки подошли почитать. Эрих, не глядя, стучал мячом о землю, Андрей, хихикая, читал вслух:

— Несчастная и невинная донна Роза, потеряв всю семью под обломками родового шалаша в Амазонии, легко становится добычей бандитского главаря-извращенца Хосе Игнатьевича Йом-Кипура, намеревавшегося использовать свою новую пассию в исполнении своих черных планов взрыва Гибралтарской Плотины, как известно, оберегающей Средиземное Море от повышения уровня на 666 метров. Однако прибывший в отпуск старый друг семьи донны Розы, благородный и отважный конфедеративный офицер Жан Франц Оливер де Лузер де Бульба д’Антрекот в последний момент вырывает донну Розу из лап Хосе Игнатьевича и предлагает ей руку, сердце и свою дивизию. После венчания, состоявшегося на Брокене, молодая чета отправляется в свадебное путешествие по Сибири. Там отважный офицер доверяет жене великую тайну — оказывается, он хранитель секретных бумаг, написанных Отцом-Профессором, пущенные в ход в подходящий момент, они изменят мир к Свету. Жан Франц Оливер, уезжая на фронт, передает чемоданчик с бумагами своей жене, но вскоре погибает смертью храбрых — в утренней бутылке таки оказывается ацетон, а не привычный денатурат… Коварный Хосе Игнатьевич между тем вновь появляется на горизонте и пытается увлечь неутешную вдову игрой в карты на чемоданчик. Но донна Роза хитро — и, как оказывается, опрометчиво — предлагает играть на щелбаны. После девяноста девяти щелбанов опытного, матерого бандюги донна Роза теряет память… Кажется, чемоданчик утерян уже навсегда и для всех. Однако на горизонте появляется едущая в отпуск Карин со своим контуженным слепо-глухонемым женихом, профессиональным снайпером Ойто фон Высморком и своей базукой… Продолжение следует. Усе, парни.

— Как всегда, на самом интересном месте, — вздохнул Андрей.

— А вот интересно, кто его пишет, этот роман? — спросил Дик. — На печатной машинке отбито, между прочим.

— Да, главное, читается, и неважно, кто пишет, — выразил общее мнение Жозеф. — О, слушайте! — Он прочел объявление: — «Вчера, в 01.15, целовался у гаража № 18 с девчонкой из „Даниила Галицкого“, с которой договорился о встрече. Полез под куртку — оказалось, парень из „Мертвой головы“, ему она тоже назначила, учла темные ночи. Откликнись, я все прощу!» Без подписи.

— На кой она ему нужна, если он до обнимания дошел и только тогда допер, что это парень, — буркнул Эрих, крутя мяч уже на пальце. — Ну мы будем играть или нет?!

— Я здоров — к чему скрывать?

Я пятаки могу ломать,

А недавно головой быка убил…

— насмешливо пропел Андрей.

Эрих стукнул его мячом по голове и, поймав звонко бумкнувший шар, отпасовал вбок, Джеку. Тот принял на носок, и мяч по дуге устремился к плацу, а вся команда «Волгограда» с воплями ринулась следом…

* * *

Прошедший теплый дождик был даже довольно приятным. Он оставил после себя на свежей траве капли, и выкатившееся из-за туч солнце зажгло их золотом и серебром.

Подвернув штаны, Джек и Стелла шагали по тропинке. Дождик толком не намочил пыль, но сделал ее прохладной, и они с удовольствием шли, держась за руки и забросив сапоги через плечо. Стелла осталась в майке, ее куртку нес на сгибе руки Джек, а свою расстегнул и выпустил из-под ремня. Девушка смеялась, поглядывая на него искоса.

— Если я сейчас от тебя убегу, ты меня не догонишь ни за что! — заявила она наконец.

— Не догоню, — вздохнул он, качнув курткой.

— О-о… значит, если и украдут, не спасешь? — то ли в шутку, то ли всерьез сказала Стелла, вздохнув печально.

— Это другое дело, — возразил Джек.

— Что, тогда догонишь? — допытывалась Стелла.

— Конечно, — уверенно сказал Джек, прямо взглянув на нее. — За тобой я пойду куда угодно. Хоть по гвоздям, хоть по углям…

Глаза Стеллы сделались серьезными:

— Не бросайся такими словами, Джек. Знаешь, как говорят? «Думать легче, чем делать, поэтому думай, что говоришь и обещаешь».

— Я не шучу, — сказал Джек, нахмурившись. — Пока я жив, с тобой ничего не случится. Потому что я встречу любую беду, которая попробует приблизиться к тебе.

Стелла промолчала. А тропинка между тем, свернув в рощицу, вышла к берегу речушки, текшей в зеленых камышовых берегах. Через узкий, но быстрый поток были переброшены два бревнышка, закрепленных на обоих берегах парными колышками.

— Я люблю плавать на лодках… Вот эта речушка впадает в другую. А та — в третью. А по той уже можно добраться до океана… Я бы поплыла.

— После войны сплаваем, — сказал Джек. — Может, и океаны тогда станут потише. А грести я тоже умею.

— Если доживем, то да, — согласилась Стелла.

— Да что с тобой?! — рассердился Джек. — Что ты накликаешь?!

Он сломал ветку и принялся терзать ее финкой. Стелла засмеялась и пошла по мостику, нарочито балансируя руками. На середине задержалась и, встав на цыпочки, вытянулась вверх, со смехом громко сказав:

— Как хо-ро-шо-о-о!

Жжик! Финка в руке Джека перерезала прут, и он посмотрел на вытянутую стройную фигурку Стеллы, словно впервые, — тонкая талия, выгнутое назад сильное тело, высокая грудь и тяжелая бронза роскошных волос…

— Давай поженимся, Стелла.

Джек сам испугался этих слов. Стелла, казалось, окаменела. Ее реакции юноша понять не мог и в отчаянии поспешно заговорил, сам себя перебивая:

— Мы скоро уходим… вернемся — и сразу поженимся, если ты хочешь. А после войны — после войны я тут останусь. С тобой. Стелла, ты меня слышишь?! — спросил он почти со слезами, потому что Стелла молчала. Но молча начала поворачиваться… — Осторожнее! — крикнул Джек. Левая нога Стеллы соскользнула, и она с изумленным лицом полетела в воду. — Иду!

Разбивая воду грудью — здесь оказалось довольно глубоко, — Джек подгреб к Стелле, которая уже стояла и смотрела на него большими глазами.

— Я сапоги утопила, — сказала она и уткнулась в плечо юноше. Джек понес ее на берег, чувствуя, что Стелла всем телом прижалась к нему и дрожит.

— Испугалась? — спросил Джек.

Стелла вздохнула:

— Нет… То есть сначала. Когда ты сказал. Я очень испугалась, что ты пошутил.

— Я не пошутил, — тихо ответил Джек. — Погоди, я сейчас выловлю сапоги…

— Сапоги… — Стелла, встав на траву, потянула Джека за собой. — Потом, милый. Потом.

— Я вернусь, — сказал Джек, становясь рядом с нею на колени и не снимая руки с плеч. Почему-то это казалось важным. — Я обязательно вернусь. Я вернусь!

Глава 5

НОЧНЫЕ БОГИ

Твари Древних Времен лишь забыты —

Но они никуда не ушли…

Роберт Говард

1

Фигура Жозефа обрисовалась на гребне холма. За ним поднимался Дик, держа на плече РОП, и было слышно, как оба поют по-французски древнюю, как Европа, песню:

— Барон Жермон поехал на войну! — звенел голос Жозефа, и более взрослый, уже баритональный голос Дика весело подхватывал:

— Барон Жермон поехал на войну! — после чего оба продолжали вместе:

Его красавица жена

Осталась ждать — едва жива

От грусти и печали!

Она могла бы постареть,

И подурнеть, и помереть —

Но ей

не дали

Маркиз Парис,

виконт Леон,

сэр Джон, британский пэр,

и конюх Пьер…

Барон Жермон поехал на войну…

Барон Жермон поехал на войну…

И каждый день он воевал

И даже на ночь надевал

Доспехи боевые!

Меж тем жена его как раз

Вела бои в полночный час

Совсем

иные!

И так был страшен каждый бой,

Что лишь под утро шли домой

Едва

живые…

И теперь уже подхватило все отделение, расположившееся у подножия холма:

Маркиз Парис,

виконт Леон,

сэр Джон, британский пэр,

и конюх Пьер!

— Чего веселые такие? — спросил Иоганн уже по-деловому. Дик плюхнулся рядом и лег, подложив свою трубу под голову. Жозеф присел на корточки. — Капрал, объяснись!

— Пусто в Лахуре, — доложил Дик, закрыв глаза. — В смысле, засады нет. Техника стоит во дворах… дай кроку… вот тут, тут, тут. — Он открыл один глаз. — Да, тут. Часовые… вот, вот. Так что разведка доложила точно, как Эндрю поет.

— Может, опять приманка? — Иоганн уже лез за рацией.

— Нет. — Дик вдруг сел, скрестил ноги. — И сдается мне, что их главный тоже там. — Он указал на холмы.

* * *

Обычный средний солдат, да и офицер, с насмешливым подозрением относится к данным разведки. Дело в том, что разведчики, как и все нормальные люди, ошибаются, хотя и намного реже остальных, но ошибаются. Но если ошибка обычного человека на войне грозит неприятностями в основном ему самому, то ошибки разведчиков оборачиваются сотнями, а иногда и тысячами убитых. Так уж выходит, что успехов-то разведки никто не замечает: прошла операция, как надо, ну и отлично! А вот неудача операции… кто виноват?! Разведка…

Но в этот раз разведка сработала безупречно. Она была вовсе не такой уж слепоглухонемой, как могло показаться из окопа, — имелись и осведомители, и агенты высокого класса… Сложность состояла в том, что неизвестный враг — некий «капитан „синих беретов“» — похоже, вообще никому «на той стороне» не подчинялся и воевал автономно. Личность его установить не удалось. Зато смогли выследить его настоящую базу. Это деревня Лахур — одна из множества полупустых и тихо вымирающих деревень среди холмов. И смогли вычислить, когда там соберется весь отряд с техникой.

В дело пустили весь «Волгоград», упускать такую добычу было нельзя.

* * *

— Главное, чтобы они не влупили по нам вместо деревни. — Иоганн привычным движением проверил оружие.

— Зато если шарахнут точно, то в лагере мы честно сможем рассказывать, что не видели ни одного живого бандоса, — серьезно сказал Дик.

Джек потер накладку автомата, смахивая с нее невидимую пыль. И услышал нарастающий вой…

Никогда в жизни Джек еще не видел, как бьют реактивные системы залпового огня. Пять РСЗО выпустили шестьдесят осколочно-фугасных ракет, и на месте деревни на несколько секунд возникло сплошное облако разрыва, клубящееся и плотное, а под лежащими штурмовиками содрогнулась в судороге земля…

Боя не получилось, потому что в деревне почти не осталось живых. Никаких укрытий не имелось, и среди развалин домов, искореженной техники и неопознаваемых обломков лежали десятки трупов в форме и без формы, ошметки тел и чего-то непонятного, оружие и груды черной земли.

Рота вошла в Лaxyp четырьмя колоннами со всех сторон света. Солдаты двигались среди дымящегося ада с оглядкой, простреливая развалины и подбирая немногих живых. Большинство из них находились в глубоком шоке, допросить их не представлялось возможным в принципе, но по прикидкам в деревне было уничтожено не меньше трехсот только «синих беретов». В том, что этот отряд находился под командой «того самого начальника», сомневаться не приходилось: такое количество «беретов» вряд ли могло одномоментно находиться еще под чьим-то руководством…

Присев, Ласло поднял руку и указал вперед, на завалившийся дом, от которого осталась одна стена с углом. Подобравшись ближе под прикрытием его пулемета, Джек и Анна бросили в развалины по гранате, потом Джек прыгнул за кучу дробленой глины.

Перед ним оказался вход в подвал — черный лаз. Очевидно, Ласло почти инстинктивно засек момент, когда кто-то прыгал вниз. Обе гранаты вниз не скатились, и Джек бросил туда еще одну. Кого она там убьет — бандита или ребенка, будущего бандита, — Джека уже совершенно не волновало. Он хорошо усвоил, что из таких развалин стреляют в спины, и считал главной целью зачистки безопасность: сперва своих товарищей, потом свою. Подняв руку, Джек показал, что все в порядке, и взял на прицел, стоя за углом стены, следующие развалины.

— А вот их офицер, — доложила тем временем Елена, — ранен… нет, контужен! Встал быстро, скотина!

Она рывком подняла на ноги и бросила на кучу щебня рослого бандоса. Сорвала с него пояса и взяла на прицел, а подбежавший Густав начал вязать пленному руки.

— Там есть кто-то! — крикнул от колодца Андрей. — Вылезай! — Он дал очередь в сруб, чтобы поторопить прячущегося. — Наружу, пош-шел!

Наружу вылез дрожащий от холода и страха подросток. Скуля, он закрылся руками, чтобы не видеть глаз Андрея и ствола его пулемета.

Ударил выстрел снайперки Анны, и в полусотне метров, с завалившейся крыши еще одних развалин, упал, выпустив автомат, махди. Андрей рефлекторно присел и так же рефлекторно выстрелил короткой очередью в грудь подростку.

— Черт, — ругнулся он без особого недовольства.

Джек заглянул во дворик начисто уничтоженного дома. Возле рухнувшей стены лежали не меньше двадцати местных — и махди, и, похоже, семья хозяев. Пыль покрывала тела густым слоем и припорошила кровь, растекшуюся лужами по двору. Очевидно, дом, в который прямиком попала ракета, поглотил осколки, но ударная волна, вырвавшись наружу, буквально размазала всех, кто находился во дворе, о глинобитный забор.

Джек оглянулся. Эрих поднял подбородок — англичанин покачал головой.

— Пошли. — Немец сплюнул серую слюну. — Пыль никак не уляжется, замечаешь?

Посредине дороги лежал упавший с неба и сложившийся гармошкой легкий джип. Подальше высился настоящий завал из мусора, глины и трупов.

— Посмотрим, — предложил Эрих.

Живых там, в завале, не оказалось, а зрелище было крайне неприятным даже для закаленных солдат. Джек ощутил кислый привкус во рту при виде кровавых сгустков, жидко свисавших со свежей, похожей на переломанную кость щепы и торчащих костей, напоминавших щепу.

— Вот черт! — вырвалось у него.

— Это не так страшно, если успеть нырнуть под землю, — ободряюще сказал Эрих. — Нас так не подловишь…

— Что там?! — крикнул, стоя поодаль, Иоганн.

— Пусто! — ответил Эрих, спрыгивая наземь. — Пошли, Джек.

* * *

Раненный в живот бандитский «лейтенант» облизнул губы. Он сидел на земле, держась за бинты, на которых мокли маслянистые, почти черные пятна.

— Молчать мне ни к чему, — хрипло сказал он и перекосился, улыбаясь. — Шефа тут нет. Он ушел в Ма-Адир за полчаса до обстрела, с ним двое наших и десять местных… м-м-мо… — Он согнулся и мучительно закашлялся.

— Так, — было похоже, что Мажняк плюнул этим словом. — Ушел!

— Почему ушел?! — завопил, позабыв о всякой субординации, О'Салливан. — Товарищ капитан, мы еще можем его накрыть!

— Не можем, сержант, — поморщился капитан. — Напомню: наша рота тут, и она только одна — это с одной стороны. С другой — наш участок фронта ослаблен.

— Но то-ва-рищ капита-ан!..

— Вам понятно слово «срочно», товарищ сержант? — осведомился Мажняк.

О'Салливан с шумом выпустил воздух из легких.

— Разрешите высказать некоторые соображения, товарищ капитан.

Мажняк, уже собиравшийся, кажется, лишить ирландца нашивок, сухо сказал:

— Слушаю, товарищ сержант.

— Не больше часа назад он покинул деревню. — О'Салливан хищно улыбнулся, глаза его блеснули. — Значит, он даже до Ма-Адира еще не добрался, а на весь этот грохот едва ли обратил внимание. Если я выйду со своим отделением, то мы накроем этого козла, как раз когда они будут отдыхать и рубать перед сном. И завтра вечером нас снимут вертушкой. Вместе с головой этой сволочи. Или даже с ним — живым. — О'Салливан понял, что Мажняк заколебался, и усилил напор: — Ну товарищ капитан, ведь обидно, честное слово, обидно! Столько людей привлекли! Всех накрыли! А он ушел!

— Лейтенант Фишер, — позвал Мажняк, и Фишер подошел. По глянцевому лицу лейтенанта невозможно было понять, что именно он думает по этому поводу. — Как считаете, сержант О'Салливан может сделать то, о чем говорит?

Фишер посмотрел в землю. Потом — вверх. Потом — на Мажняка.

— Считаю, что нет, товарищ капитан.

О'Салливан издал неясный звук — что-то среднее между выдохом и икотой. Мажняк задумался, постукивая носком сапога по земле. Потом кивнул в ответ на какие-то свои мысли и обратился к ирландцу:

— И тем не менее. Действуйте, сержант. Вертушка снимет вас завтра по пеленгу в 15.00… Фишер, дайте ему второй пулеметный расчет.

Фишер помедлил, потом посмотрел на своих и окликнул:

— Ласло, Джек, идете с отделением О'Салливана! — после чего негромко сказал Мажняку: — Это ошибка, товарищ капитан.

— Это шанс, товарищ лейтенант, — возразил капитан. — Шанс завершить эту историю.

* * *

Распрямившись, О'Салливан зло улыбнулся. Прищуренные зеленые глаза окидывали взглядом холмы, пальцами левой руки он держал молодой листок с плевком, уже чуть подсохшим. Махнул рукой, показывая направление движения.

Джек не слишком-то любил этого ирландца — позера и в какой-то степени шута. Но по следу тот шел, как хорошая гончая, не спрашивая ничьей помощи и легко читая даже невидимые следы ничуть не хуже Андрея.

«Азартный, — подумал Джек, увидев жест, которым О'Салливан послал отделение вперед. — Наверняка был охотником… — И вдруг осознал: — А ведь такой азарт не всегда полезен…»

— Свирь-свирь-свирь… — раздался неподалеку голос куропача. По сигналу О'Салливана все отделение тут же легло, а сам он бегом бросился на гребень холма, махнув Ласло и Джеку.

Свендстрем и Корз, подававшие сигнал, лежали в высокой и редкой серой траве. Через гребень холма теплыми струями переливался ветер, несший из низины стойкий запах болотины.

— За нами следят двое, — доложил Свендстрем. — Думаю, нас они видели. Во-он там…

— Продолжайте движение. — О'Салливан поднялся в рост и просигналил вниз — так, чтобы противник видел. Потом неспешно пошел вниз, но, едва скрылся из виду, побежал.

— Отла, — подскочил он к снайперу, — там двое, я покажу где. Их надо убрать быстрее. Пошли, пошли…

Они уже вдвоем вновь побежали на холм. Ласло повернулся к Джеку:

— Ма-Адир — за холмами. Готов?

— Конечно, — кивнул Джек.

* * *

Да, О'Салливан знал, что делает. «Печенеги» с холмов перекрывали огнем улицы, а остальное отделение ворвалось в деревню.

В сущности, Джек впервые увидел, как Ласло работает с пулеметом. До деревни было метров шестьсот, и венгр бил любого, кто выскакивал наружу, очередью в два-три патрона и ни разу не промахнулся.

Бой вообще получился очень коротким и с обескураживающим результатом. Победа оказалась полной, но ни среди трупов, ни в самой деревне не был обнаружен ни один «синий берет». По словам местных, тот, за кем гнались бойцы, здесь был, но не задержался: пришел, взял проводника и ушел.

Видно было, что О'Салливан разозлился. И очень. Он выбрал один из домов, приказал убираться хозяевам и заявил, что тут отделение будет ночевать.

— Утром продолжим преследование, — упрямо сказал он, — и пусть все катится во Тьму. Я его достану! Именно я!

«Он азартный охотник, — снова подумал Джек, — и это очень, очень плохо!..»

2

Джек видел, что Ласло недоволен распоряжениями О'Салливана. Недовольство совершенно отчетливо читалось на лице венгра, и в конце концов тот подошел к ирландцу поговорить. Джек стоял неподвижно, чистил автомат и все слышал достаточно отчетливо.

— Надо выставить добавочные посты. А еще лучше — вообще уйти из деревни, — хмуро предложил Ласло. О'Салливан скроил недовольную мину.

— Ребята устали, — сказал он, произнося слова так, будто говорил со слабоумным. — Лучше дать им выспаться. Послушай, мы тут в округе перебили, наверное, всех, кто мог представлять хоть какую-то опасность…

— Хотя бы еще одного человека на пост, — настаивал Ласло.

О'Салливан презрительно усмехнулся:

— Да слушай, ты что, боишься этих? Брось. Завтра мы их догоним и добьем, так что успокойся, закрой голову подушкой и дрыхни. Папочка О'Салливан обо всех позаботится.

Джек видел и то, что Ласло очень хочется плюнуть. Но он лишь козырнул и отошел к англичанину, который тихо спросил, кивнув в удаляющуюся спину ирландца, — тот шел, пружинисто ставя ноги и держа пальцы расслабленной левой в сантиметре от висящего на бедре в открытой кобуре «нестроевого» старого «кольта-питон» с восьмидюймовым стволом:

— Не хочет?

— Да ну его в… — Ласло добавил что-то по-венгерски, непонятно и эмоционально. — Мэрфи он и есть Мэрфи![90]

— Боишься, что-то случится?

— Конкретно сегодня? — Ласло наконец исполнил свою «мечту» — плюнул. Потом затер плевок носком сапога. — Нет. Но вообще-то он когда-нибудь загубит своих ребят. Он считает всех противников просто животными, а они — не все животные. И даже те, кто животные, — часто хитрые… — Венгр плюнул снова.

— Пойдем устраиваться. — Джек хлопнул венгра по плечу. — И не трать ты нервы попусту! Одну-то ночь…

— Пошли. — Ласло подхватил свой пулемет.

* * *

Каким бы ни был О'Салливан, его отделение состояло из самых обычных парней и девчонок. Это Джек понял еще в лагере. Если они иногда и задирались, то лишь из чувства солидарности со своим сержантом, которого любили за храбрость и веселый нрав — на войне это очень-очень много значит.

Преблагополучно вышвырнув из дома, присмотренного для ночлега, его хозяев, солдаты расположились со всеми возможными в полевых условиях удобствами. Джек уже знал всех в отделении: валах, заместитель О'Салливана, Иван Лорбу, германец Альбрехт Краузе, поляк Вацлав Корз, норвежка, называвшая себя скандинавкой, Отла Йонг, испанка Хуанита Вальдарес, словак Яромир Шавда, швед Лунс Свендстрем, канадец Тим Воган, ему еще не было шестнадцати, и тоже еще не дотянувший до этого возраста русский Денис Поляков. Все хорошо знакомые ребята, друзья. Мясо в деревне нашлось, но чье оно, почти не оставляло сомнений, и в очаге на костерке из щепок разогревался густой суп из консервов. Оказался он замечательно вкусным, а Денис, расправившийся со своей порцией первым, взялся развлекать всех не особо остроумными, но смешными анекдотами, которые выдавал за реальные случаи.

— …Ну, мы глядим, а там, за стойкой, дверь открыта. И там симпатичная такая комнатка, с этой забегаловкой и не сравнить — столик, диванчики… Ну мы и зашли. Расселись только-только — входит хозяин. Мы ему заказ хотели сделать, а он нашему вожатому и говорит: «Слушайте, я все понимаю, с вами дети, но, может, вы из моей гостиной свалите обратно в кафе?!»

Дикий хохот едва не развалил глинобитные стены. Кто-то подавился супом. Денис, ободренный такой реакцией, усилил натиск:

— А это вот было, когда к нам бабушка переселилась три года назад. Она два года почти добиралась, а она у меня такая активная, живчик настоящий… Вот вечером она и рассказывает, как их корабль мимо Курильской косы шел. Волны выше неба, есть нечего, пробоины везде, вода по колено в каютах… А моя сестренка… ей тогда… а, ну да, пять лет было… сидит, во-о-от такими глазами бабуле в рот смотрит и спрашивает с ужасом: «Бабуш-ка-а… а они тебя и грести заставляли?!»

— Еще что-нибудь давай, — потребовал Вацлав, скребя ложкой по дну котелка. Его поддержали дружным хором.

— Ну вот еще на ночь. — Денис устроился удобнее. — Но я вам говорю, это не анекдоты, это все правда, вам любой в наших местах подтвердит!.. А, ну да… Выхожу я как-то на крыльцо. Вижу: идет ежик в каске…

Приступ общего хохота повторился. О'Салливан, отсмеявшись, стукнул кулаком по колену:

— Ладно, хватит. Давайте-ка спать, а с утра погоним бандосов по холмам. Вместо зарядки.

— Ляжем вон там. — Ласло ткнул Джеку в угол наискось от окна, сбоку от двери. О'Салливан, услышав это, засмеялся:

— Все еще опасаешься налета? Тогда выгодней лечь на крыше!

Казалось, Ласло несколько секунд серьезно обдумывал эту возможность. Потом мотнул головой:

— Нет, лучше тут.

— Ну давай, давай, — с серьезной миной покивал О'Салливан. — На вас вся надежда.

Посмеялись снова. Ласло, не обращая на это внимания, устраивался рядом с пулеметом. Джек присел возле него, потом улегся, вытянувшись в рост. Подумал, что в доме все-таки спать удобнее, что, послушайся О'Салливан Ласло, они сейчас лежали бы на траве в холмах… или вообще шагали бы в душной, сырой и холодной темноте и не знали бы, когда и прилягут. А день и в самом деле был тяжелым, так что…

«Да ну, ничего не будет, — подумал Джек, устраиваясь удобней с самонадеянностью юноши, уже имеющего некоторый боевой опыт. — По этой самой… теории вероятности это чушь. И дали мы им на самом деле здорово!»

Уже засыпая, он вспомнил Стеллу. И улыбнулся, ощутив приятное, странное чувство, словно на груди шевельнулся маленький, теплый и ласковый котенок.

3

Вацлав вышел во двор по вполне понятной, естественной надобности. На ходу откинув фартук и расстегивая штаны, он переступил через спавшего у двери Дениса, толкнул плечом створку и выбрался, зевая, наружу.

Первые пули попали в него раньше, чем он понял, что, собственно, происходит. Но, непроизвольно и удивленно вскрикнув «ой!», как мальчишка, ушибший ногу, Вацлав увидел бегущих через двор махди. Автоматы в их руках прыгали, выбрасывая свинец и гильзы, и Вацлав, уже понимая, что его убили, чувствуя, как раскаленные плевки пуль прошивают его непроизвольно дергающееся тело, крикнул отчаянно на родном языке, падая в дом через открытую дверь:

— Ропаки, до зброи! Здрада-а, пся крев…[91]

Джек остался жив лишь потому, что Ласло, навалившись на него, заорал в самое ухо, не давая встать:

— Читт!!![92]

Ничего не понимающий со сна, придавленный венгром, Джек дернулся, успел заметить нескольких вскочивших солдат, изумленное лицо глядящего во двор Дениса (он стоял на коленях), какие-то скачущие по полу серо-зеленые предметы — все это было кусками, все это не связывалось в цельную картину…

— Ласло… — удивленно начал Джек.

И комнату заполнили тугой грохот и бронзовое пламя.

От резкой боли в ушах Джек закричал, не слыша своего крика. Дышать было нечем. Пахло дымом, взрывчаткой и кровью, кто-то орал в клубах пыли, поднятой разрывами гранат, — теперь Джек понял, что каталось по полу — гранаты же! Прямо над ним, словно какой-то сумасшедший воздушный шар, качалась голова Ласло — со лба венгра ручейком текла кровь, губы шевелились. Сквозь дым и пыль Джек различал Дениса — тот лежал на пороге, руки и ноги мальчишки мелко, часто подергивались, словно у курицы с отрубленной головой… а вот головы у Дениса не было, вместо нее — что-то, на что не получалось взглянуть внимательней. В центре комнаты катался по полу и кричал, зажимая обеими руками лицо, Яромир, сквозь пальцы словака быстро брызгали алые струйки. Иван наклонился над ничком лежащим в углу О'Салливаном. Отла распростерлась у стены в луже крови, лицо ее превратилось в кровавое месиво. Хуанита сидела на полу, сжимая голову руками и глядя вокруг блуждающим взглядом. Лунс, ползая по полу, искал пулемет, а Тим уже стоял у двери и вдруг крикнул, не поворачиваясь:

— В окна! Скорее все в окна, бегите! — И его плечи затряслись от производимых им выстрелов, канадец стрелял от бедра, снова и снова описывая стволом своего РПД широкую дугу.

Джек понял, что слышит. Он слышал выстрелы на улице и то, как Ласло, нагнувшись над ним, яростно кричит какую-то бессмыслицу, видно, ругается на родном языке.

— В окна! — яростно орал Тим, потом захлопнул дверь ногой, отскакивая в сторону.

Иван поволок за шиворот О'Салливана — голова сержанта моталась с плеча на плечо. Лунс, найдя пулемет, тряс за плечи Хуаниту. Яромир перестал кататься — руки его упали с лица, тяжело ударившись об пол, рот оскалился. Глаз у него больше не было, лицо покрывала маска крови.

— Надо на ули-ицу! — закричал Иван, по его щекам и лбу тек пот, смешиваясь с пылью. — На улицу, тут нас сожгут, а там мы можем прорваться! «Печенеги» вперед, остальные следом — ну?! Помогите мне его взвалить…

Лунс и Хуанита помогли поднять сержанта на плечи. Снаружи не стреляли, стало вдруг очень тихо, и Джек, поднимаясь на ноги, услышал, как с улицы кричат по-английски:

— Выходите без оружия, собаки, наружу выходите, а то поджарим вас, собаки!

— Сейчас… — пробормотал Ласло, поднимаясь тоже и беря пулемет наперевес. Лицо его стало решительным и злым, он подошел к окну, ведущему на улицу. Через его плечо Джек увидел стоящих снаружи махди — их было много, они стояли без строя по всей улице, держа окна под прицелом, — и англичанином овладел на миг дикий, бесконтрольный ужас. «Нас всех убьют, — подумал он, чувствуя, что его тошнит. — Нас убьют, как собак, и мы правда будем валяться в пыли: как собаки…» Память подтолкнула к глазам картинку из детства, «бобби» убивает взбесившегося пса, и тот лежит, скребет лапами, пена и кровь текут сквозь оскаленные зубы, а люди стоят поодаль и смотрят — смотрят с ужасом и отвращением… Джек замотал головой, отчетливо понимая, что никуда он не пойдет, он сядет на пол, останется сидеть, и его не тронут, его не могут тронуть, потому что это все — сон, сон, сон!

— Эл ере! Эл ере![93]

Пальцы Джека сорвали с ремня гранату, хлопнув почти в руках у него, она полетела в окно. Кто-то другой внутри Джека действовал сейчас за него. Этот другой Джек ничего не боялся, он все видел, все замечал и знал, что и как надо делать. Кругом все орали на полудюжине языков, Джек тоже вопил, никто никого почти не понимал, да это и не было важно: людьми руководили наработанные реакции.

Оставшиеся в живых бросали на улицу ручные гранаты — Джек швырнул две, другие бойцы — по две-три тоже, и улицу заволокло пылью и резким дымом. Многие считают, что ручные гранаты — позавчерашний день, ведь есть подствольники, дробовики и так далее. На самом деле это вовсе не так. Конечно, в руках необученного бойца ручная граната опасна только для него самого и для окружающих. Но похожие на небольшие консервные банки, да на их основе и сделанные РГ-42мод, состоящие на вооружении конфедератов, были в очень умелых руках, и эффект оказался ужасающим.

Махди не ожидали ничего подобного — ни залечь, ни укрыться, ни разбежаться они не успели, и взрывные волны с вихрем осколков сметали их, как манекены. Ласло, ударом ноги вывалив ставни наружу, появился в окне с пулеметом наперевес и полоснул улицу очередью — крест-накрест, сшибая пулями тех, кто еще оставался на ногах, и ругаясь на родном языке. Потом выпрыгнул наружу, продолжая стрелять. Только сейчас Джек понял, что венгр очень силен. Держа пулемет на вытянутых руках, Ласло стрелял длинными очередями, при этом вертясь как волчок и успевая простреливать улицу в обе стороны.

— Смелей, батран, смелей! — кричал он на русском и венгерском в сторону дома. — Батран, батран!

Солдаты выскакивали один за другим, стреляя влево и вправо. Враги мелькали на обеих сторонах улицы. Джек упал на колено, в автомате оказался магазин с трассерами, он видел, как попадает, попадает, и от этой мысли страх растаял, исчез, оставив лишь лихорадочное, пьяное чувство возбуждения и странно соседствующее с ним ясное, быстрое понимание того, как и что надо делать…

Иван, вылезавший в окно с О'Салливаном на плече, вдруг дважды дернулся, странно охнув: «Ха, ха!» — и мягко повалился назад. Хуанита, уже почти выбравшаяся из второго окна, повернулась обратно и, держа обеими руками «АК-104», начала стрелять — одной длинной очередью, не прерываясь…

— Туда, к дому! — закричал Джек, неожиданно сообразив, что можно прорываться во двор напротив, а оттуда — к лесу: бой на улице был явно смертельным, проигрышным… Но Хуанита, выронив автомат, перегнулась внутрь дома и начала съезжать в окно, вцепившись в тонкий шнур, обвивший ее горло. Тим, уже подбегавший к воротам, рванулся обратно, отстреливаясь из пулемета.

— Стой! — проревел Ласло, с помертвевшим лицом поворачиваясь вслед канадцу.

Тот обернулся, прокричал:

— Бегите! Я их выручу — догоним!

— Назад, болонд![94] — отчаянно закричал Ласло, рванувшись следом, но перед венгром взорвалась граната, и он отлетел назад, вскрикнув: — Погибнете…

Джек, подхватив венгра под мышки, поволок его к воротам, возле которых застыл Лунс. Джек видел, как Тим, прыгая в окно, в котором исчезла Хуанита, выгнулся, словно стараясь заглянуть через плечо… и свалился наружу, в пыль… Ласло подволакивал за собой пулемет, левая рука его почему-то скользила у Джека в пальцах… и он не сразу сообразил, что венгр ранен в плечо и ладонь скользит в его крови. А подняв голову, англичанин увидел около угла улицы стоящего на колене гранатометчика. Он целился — сюда. В них.

— Стреляй, Ласло! — закричал Джек, пытаясь сам перехватить автомат… но гранатометчик вдруг дернулся, ударился плечом в угол беленого забора… и пополз по нему наземь, задирая оружие в небо.

— Скорей! — крикнул Лунс, продолжая стрелять. Дверь за его спиной открылась, и морщинистая, похожая на ведьму старуха с растрепанными патлами и ощеренным черным ртом с размаху обрушила на его спину мотыгу, что-то каркнув.

Содрогнувшись всем телом, Лунс удивленно сказал:

— У-ух… — завел руку за спину, взялся за ручку мотыги и медленно встал на колени, ткнувшись лбом в стену. С обеих сторон источенного, но острого лезвия брызгала кровь.

Старуха качнулась обратно, но Джек наконец добрался до автомата…

Он вошел — ворвался — во двор первым. За ним Ласло, хрипя, тащил Лунса. Швед смотрел вокруг изумленными глазами и тихо шептал:

— Ой больно… больно… как больно, ой… мамочка… — Мотыга моталась, задевала за землю, за стену. Джек захлопнул дверь и обрушил засов, как нож гильотины, — вот только отсечь мир снаружи, как голову врага, было нельзя. Переводя дух и отплевываясь, осмотрелся.

— В дом, — так получилось, что он сейчас командовал.

— Беги, — прохрипел Ласло, держа шведа. — Ты еще можешь… — Венгр был бледен, он терял кровь.

— В до-ом! — зарычал Джек, сам не узнавая своего голоса. Он был зол на себя; спасение оставалось за забором, в десятке шагов, но что-то не давало ему сделать их, потому что это значило бросить Ласло и Лунса. — В дом, идиоты, или я правда сбегу от вас, мне страшно!

— У тебя нет ничего святого. — Улыбка искривила лицо венгра.

— У тебя тоже, ты даже в туалете куришь, — ответил Джек. На миг закрыл глаза. «Мамочка, прости меня, я не могу по-другому. Папа, гордись мной. Стелла… вспоминай хоть иногда!»

Он подхватил Лунса. Дверь уже трещала, через нее стреляли и, несомненно, в скором времени просто догадаются ее взорвать. Ласло стоял на колене, нацелив пулемет на дверь.

— Оставь, — тихо сказал Лунс. Так тихо и спокойно, что Джек сперва даже не понял, что это он говорит. Но это говорил швед. Он улыбался, хотя изо рта и носа бежала кровь. — Мне осталась-то минута-другая… не больше… — Он тихо кашлянул, кровь потекла сильнее. — Старая… ведьма… Посади меня, Джек.

В голосе шведа неожиданно прозвучала резкая, напористая сила, его юное лицо стало строже и старше, синие глаза смотрели ясно и спокойно. Англичанин опустил его наземь, и швед было завалился в сторону, но твердо оперся на рукоять вбитой в спину мотыги. Кровь потекла сильнее, Лунс вздрогнул, но тут же улыбнулся и положил на колени пулемет:

— Так лучше. Все. Бегите. Джек… Беги… — И размеренно, ясно добавил по-шведски — Джек разобрал:

— Ухожу, не доделав дела достойного,

Дней с добром не дожив в довольстве.

Жизнью моею ныне живите, братья.

Джек почувствовал, что сейчас разревется. Поэтому все, что он смог, — это отдать честь…

Дверь в дом оказалась заперта. Внутри кто-то был… Впрочем, Джека это совершенно не касалось. Ударом ноги он снес дверь, швырнул внутрь гранату и ворвался следом за разрывом, поливая огнем все углы единственной большой комнаты. Ласло втащился следом и лег в дверях с пулеметом, но потом перебрался к окну, простонав:

— Прикрой дверь, Джек…

Он двигался очень медленно, и Джек бросил торопливо:

— Давай перевяжу!

Венгр не ответил, устраивая пулемет на окне удобней.

— Полна улица, — со странным удовлетворением сказал он хрипло. — Сейчас… сейчас…

Джек увидел, как вылетели ворота, сбитые взрывом. Лунс сидел, навалившись на мотыгу, уронив голову на грудь, — он выглядел как мертвый. Очевидно, так же подумали и рванувшиеся в ворота махди.

Лунс поднял голову, когда они были в каких-то трех шагах, и пулемет у него на коленях взорвался грохотом, в упор сметая и разбрасывая растерянных врагов. Крики ужаса потонули в громе очередей, махди падали один на другого, а Лунс продолжал стрелять, даже когда его тело перестало дергаться от ответных попаданий, а голова упала на грудь — теперь уже навечно. Но РПД стрелял — стрелял, пока не кончилась лента…

Джек услышал, как позади, в комнате, загремел «печенег» Ласло, ритмично, подметая улицу, добивая в спины бегущих… Англичанин ждал. Махди лезли во двор по трупам, стремясь добраться до пулеметчика с тыла. Лунс, очевидно, внушал им сверхъестественный страх: от ворот в шведа выпустили винтовочную гранату и лишь после этого, обходя разорванное на три части тело, осторожно двинулись к двери — семь… восемь… одиннадцать махди во главе с рослым парнем в синем берете.

Джек ждал. Он никак не мог вспомнить, чем у него заряжен подствольник. Должна быть картечь. Должна быть. Ах, сейчас бы дробовик О'Салливана…

Бам! Не всматриваясь, Джек выкатился в дверной проем и, лежа на пороге, длинными очередями ударил по двору — слева направо, справа налево, и снова…

Последний, одиннадцатый, не успел добежать до выбитых ворот: Джек застрелил его уже в спину последними патронами в магазине. Молниеносно сменил его. Магазинов оставалось всего два, а рюкзак… где он, рюкзак-то?! Джек оглянулся. Ласло, тяжело навалившись на приклад пулемета, ждал. Не поворачиваясь, сказал:

— Беги, Джек. Спасайся же, дурачина!

— Пош-шел… — прошипел англичанин. Подумал: «Хоть бы они поскорей пошли снова, а то я раскисну… ага!»

Граната из РПГ, пролетев в дверь, разорвалась в стене. Джек чуть не задохнулся от пыли и гари, услышал, как вскрикнул Ласло. Попытался оттолкнуться от пола руками — они не слушались. «Оторвало», — в ужасе подумал Джек, увидев прямо перед лицом серые от пыли грубые кожаные сандалии.

Оказалось, что руки у него все же есть. Джек не помнил, как в правой оказался тесак, которым он рубанул по щиколотке махди, и откатился в сторону. Бандит с истошным воплем рухнул на пол, и Джек, впечатав ладонь в его лоб, ударил сверху-вниз — острием в горло. Опираясь локтем на дергающееся тело, вырвал тесак, увидел бегущих через двор четверых — передний уже поднял к плечу легкий пулемет и целился…

— Н-на! — выплюнул Джек. Тесак вонзился в оскаленный рот, пулеметчик опрокинулся под ноги своим. Англичанин нашарил автомат. И не дал свалившимся встать. Пулеметчик еще хрипел, возился в кровавой грязи, в которую превратилась пыль двора, кусая зубами вороненую сталь, глубоко вошедшую в глотку.

Опираясь на автомат, Джек встал. Попятился и позвал, не узнавая своего голоса:

— Лас… ло…

Ласло не отвечал. Лишь какие-то странные звуки доносились от окна.

Джек оглянулся.

4

Венгр стоял у окна на четвереньках, низко нагнув голову. Пулемет высился рядом с ним, зацепившись сошками за нижний край окна, из ствола шел дым.

— Сейчас поменяю ствол… — сказал Джек. И вдруг увидел, что изо рта Ласло струей бьет пенящаяся, густая кровь. В пол между его расставленными ладонями. Потом Ласло мягко, бесшумно упал на бок и подтянул колени к животу. Грудь венгра была разворочена прямым попаданием крупнокалиберной пули. — Ласло! — в ужасе завопил Джек, бросаясь на колени рядом с другом.

Глаза Ласло смотрели… и не видели. Изо рта все еще толчками текла кровь. Джек поднял руку к карману на рукаве… и замер в отчаянии — бинтовать дыру, в которую свободно прошел бы кулак, было бессмысленно.

— Анам, дериде,[95] — вдруг отчетливо сказал Ласло. И расслабился. Кровь сразу же перестала течь — остановилось сердце, и лицо Ласло стало белым, только след ожога остался малиновым.

И Джек понял, что теперь он один. Он бы очень удивился, узнав, что именно сказал Ласло. Наверное, это есть в каждом человеке — когда ему больно, он зовет маму, неважно, хороша она или плоха, и свято веря, что она прогонит боль, страх… смерть.

В горле Ласло что-то булькнуло, но это был уже не живой звук, похожий на урчание в водопроводной трубе. На открытые глаза венгра медленно садилась пыль…

Ничего не было внутри у Джека. Только один молчаливый, страшный, бесконечно долгий вопль. И, заглушая его, он взялся за пулемет.

«Печенег» заработал точно и четко, словно тоже хотел мстить за своего хозяина и друга, как человек. Вовремя: махди уже бежали по улице, ободренные молчанием дома. Джек срубал их в пояс с двадцати-тридцати метров, видя, как они переламываются, падают и больше не поднимаются…

Во дворе загремело. Джек подал на себя пулемет, развернулся и встретил ломящихся по трупам в упор, расшвыривая очередями. Его больше ничего не держало, можно было попробовать прорваться… но в радостном осатанении он продолжал бить то в окно, то во двор, счастливый от того, что больше нет ни страха, ни желаний — только одно: стрелять. Бить. Уничтожать.

«Печенег» поперхнулся. Лента! Перезаряжать было некогда… и незачем. Швырнув пулемет в дверь, Джек перехватил автомат.

Атака пока не повторялась. И Джек вдруг отчетливо сообразил, что сейчас его убьют. Он не сможет «держать» долго сразу дверь и окна. Они подберутся и бросят гранату. Или две, три — столько, сколько понадобится, чтобы убить его.

Джек вжался в стену, слыша, как всхлипывает его собственное дыхание. Ярость отхлынула. Юноша провел по лицу ладонью и, тихо засмеявшись, выдохнул:

— Убьют…

Стало страшно. Взгляд Джека заметался от окна к двери и обратно, усилием воли устранил панику. Мозг заработал четко, как хорошо отлаженный механизм: «Наверх!»

Забросив автомат за плечо, Джек выскочил на крыльцо, уцепился за край плоской крыши и резким маятниковым движением зашвырнул себя наверх. И вжался в сухую, горячую крышу, держа автомат наготове.

Он ощутил, как после трех почти одновременных взрывов крыша содрогнулась — дрожь передалась внутрь, затошнило. Потом внутри дома началась какая-то возня, и загремели очереди, густо, неотличимо одна от другой.

И все резко оборвалось. Зазвучавшие голоса были неразборчивы, внизу ходили. «О небо, пусть меня не найдут», — подумал Джек. Мысли исчезли. Он ждал и слушал.

И не поверил, когда услышал, как махди покидают двор. Перевалившись на живот, юноша подполз к краю крыши и, чуточку приподняв голову в тени, начал осматриваться. До него доходило все ясней, что в горячке боя его просто-напросто приняли за Ласло.

Улица перед ним была как на ладони. Но самое главное — юноша видел деревенскую площадь. До нее было рукой подать.

На площади сидели и стояли махди — с оружием, некоторые даже в единой форме, хотя и отвратительно выглядевшей, грязной и оборванной. Отдельно держалась группка «синих беретов», во главе которой стоял невысокий, но крепко сбитый боевик с жестким, энергичным и каким-то… каким-то нечеловеческим лицом. Нечеловеческим — иного слова Джек с ходу подобрать не мог, а первое впечатление, как известно, самое правильное.

Командир бандитов — никем иным он быть не мог — неожиданно дернул головой и скользнул цепким, внимательным взглядом по крышам домов. Не заметил, но больше Джек не стал смотреть на него пристально. Похоже, тот чувствовал опасность, как паутинка — малейшее дуновение воздуха. А потом…

Потом Джек ощутил, что ему трудно дышать. Пальцы юноши сами собой вцепились в побелку крыши.

Махди вытаскивали на площадь трупы. И Джек узнавал их.

Яромир. Иван. Вацлав. Отла. Денис, его Джек узнал по отсутствию головы. Нижняя часть тела — это Лунс. И Ласло.

Джек закусил запястье под перчаткой. Закусил, ощущая, как в рот потекла кровь. Горячая, соленая… Но боли не было.

Трупы его товарищей бросали безо всякой злобы. Совершенно равнодушно, как мешки или… или… Джек не мог найти сравнения. И это равнодушие было страшней злобствования.

Юноша закрыл глаза, горячо умоляя все силы на свете о том, чтобы сейчас — вот сейчас! — над деревней появились вертолеты. Пусть будет как в книжке… как в книжке…

Когда он открыл глаза, то увидел, как двое бандитов, подталкивая стволами и прикладами, вывели на площадь О'Салливана. Сержант шел, покачиваясь и опустив голову. Он не поднял ее, даже когда главарь ударил его снизу в подбородок, резко, насмешливо выкрикнув по-английски:

— Подними морду, сопляк! Посмотри на то, что ты натворил! Эх ты, слепец, дурачок! Сам, сам влез в ловушку!

Вся площадь захохотала — злобно, как сборище гоблинов. Не смеялись лишь двое или трое «синих беретов»: они были просто равнодушны, как истуканы неведомого бога. Злого бога.

О'Салливан поднял наконец голову. Все-таки поднял. Лицо сержанта выглядело настолько мертвым, что Джек втянул в себя воздух. Ирландец разлепил сухие губы:

— Вы ведь капитан… я вас прошу… если вы хоть немного на самом деле офицер… со мной — что хотите… — Голос его стал умоляющим. — Только отпустите ребят.

Джек мысленно ахнул. Как?! Еще кто-то?! Кто?! Кто?! Неужели…

Его мысли прервал издевательский хохот капитана, вновь подхваченный всей площадью:

— Ну ты шутник! — задыхаясь от смеха, выдавил офицер. — Надо же такое вылепить! Нет, вы слышали?! — Он огляделся, предлагая окружающим разделить его веселье, потом снова повернулся к сержанту. — Ты что, думаешь, что у нас честная война?! Отпустить их…

— Они совсем зеленые, — словно еще на что-то надеясь, тихо сказал сержант.

Капитан перестал смеяться, и по спине Джека побежали мурашки: таким страшным стало его лицо.

— Они не зеленые, сержант, — выделяя слова, сказал капитан, — они, как и ты, белые. Это разница. Большая разница.

— Я встану на колени, — тихо ответил О'Салливан.

— Вы слышали?! — Капитан снова издевательски засмеялся. — Ну вставай. Посмотрим.

Голова сержанта опустилась. Медленно, словно ломая что-то несгибаемое, он встал на одно колено. Потом на другое.

И капитан ударил его в грудь ногой.

О'Салливан опрокинулся на спину. Подняться со связанными руками было трудно, но он встал. И пошел на капитана, как слепой. Тот сбил его двойным по челюсти и корпусу. О'Салливан встал снова — капитан ударил его под ложечку. Ирландец снова встал…

— Держите его! — приказал капитан, и двое махди схватили сержанта за локти. — А сейчас мы повеселимся. Повеселимся с твоими «зелеными»… Тащите сюда мясо!

— Тебя убьют, гад, — тихо, но истово сказал О'Салливан. Так, что, казалось, зазвенел воздух. — Тебя кончат, гад. Верую в это, как в солнечный восход. Верую, верую, верую…

— Пой, пой! — захохотал капитан. — Можешь утешаться этой мечтой!

— Вас всех кончат, — повторил о’Салливан. — Но тебя — скоро. Скоро, — и замолчал.

Джек представлял, чего ему стоит молчать. Потому что молчал сам.

Двое махди выволокли… Тима! Тот молча и осатанело осложнял им жизнь: пинался, пытался кусаться, выкручивался у них из рук, и волокли они его с трудом. Куртку на спине мальчишки пропитывала свежая кровь — он все-таки был ранен, локти зверски скручены сзади, запястья тоже. Следом тащили Хуаниту — она еле шла и не сопротивлялась. И последним вели Альбрехта. Часового Альбрехта Краузе. Точнее, он шел сам, даже без конвоя, хоть и связанный, голова моталась в такт шагам, как у безумного.

Тима и Хуаниту поставили рядом с командиром. Альбрехт сделал еще несколько шагов. Поднял голову и… упал на колени. По его лицу текли слезы, губы прыгали.

Хохот поднялся такой, что за деревней снялась с сухих ветвей и закружилась над ними, истошно вопя, стая птиц. Капитан заметил:

— У них что-то сегодня мода — стучать коленками. — Хохот усилился.

Но германец не обратил внимания. Стоя на коленях, он плакал и просил, страшно и жалко:

— Простите… ребята, простите… я заснул… я устал… я виноват… я думал… простите, ребята…

Тим плюнул и отвернулся. Хуанита молча смотрела в землю. А О'Салливан… Сержант вдруг проговорил:

— Встань. Это я виноват… Пустите! — Он стряхнул с себя руки стражников, сделал шаг и, повернувшись к убитым и живым, встал на колени.

— Опять, — заметил капитан.

Ирландец даже не взглянул в его сторону. Он, держа голову высоко поднятой, сказал:

— Простите своего командира. Это я вас убил.

— Встань, Мэф! — звонко сказал Тим. — Встань, командир!

Джек понял, что надо стрелять. Несколько очередей — и попытаться освободить ребят…

Но он не мог заставить себя пошевелиться. Не мог. Он понял, что это — страх, но двинуться не получалось.

А капитан неожиданно сказал:

— Одиннадцать. Их одиннадцать. В отделении — десять.

— Наверное, кто-то проводник, — подал голос один из «синих беретов». — Из разведки.

— Да? — Капитан скользнул взглядом по трупам, по пленным. — Сколько вас было? — кивнул он О'Салливану. Ирландец отвернулся. — Сколько вас было? — Он ударил Хуаниту под челюсть — испанка посмотрела отсутствующим взглядом и не ответила. — Сколько вас было? — Он сжал пальцами щеки Тима и повернул к себе лицо мальчика. Тот мотнул головой, вырываясь, и улыбнулся:

— Одиннадцать, морда бандитская.

Капитан никак не прореагировал и подошел к Альбрехту:

— Ну, дружище, сколько?

Альбрехт плюнул в лицо бандиту. Тот спокойно утерся рукавом и, отойдя к «синим беретам», спросил:

— «Печенегов» сколько нашли?

— Два, — сказал кто-то.

— Так. А сумок с запасками?

— Одну… — растерянно ответил тот же голос.

И Джек ощутил эту сумку. На спине. У себя.

Вторую. Ненайденную.

И понял, что умер.

— Ищите, — сказал капитан, обращаясь к махди на лингва-франка. — Здесь есть белозадый. Где-то здесь. И-щи-те… — и повернулся к пленным. — А потом поговорим. Беседа будет интересной.

Джек оцепенело смотрел, как махди разбегаются во дворы и улицы, заходят с опаской в дома… «Найдут… найдут… найдут…» — стучала в висках кровь. От страха тошнило. Джек даже не презирал себя. Он всецело был во власти ослабляющего, мертвящего ужаса.

Окажись он опытней, он бы начал стрелять по площади, а потом прыгнул вниз, чтобы погибнуть в бою… или как знать… по-всякому может обернуться! Но, скорей всего, тогда рассказ о Джеке Брейди, семнадцати лет, англичанине со Старой Родины, закончился бы здесь. Однако сейчас им владело одно желание — вернуться домой, и он сжался на крыше, вслушиваясь даже не с ужасом, а со странной сладкой обреченностью в звуки азартной облавы.

Дом, на крыше которого он лежал, уже тоже обыскивали. Джек услышал, как двое махди вышли на крыльцо.

— Может, на крыше? — сказал один. — Подсади…

«Я сейчас умру от страха. — Джек отчетливо понял, что это на самом деле может быть: ужасно болел живот, а у сердца не хватало сил проталкивать кровь, она казалась густой, как клей. — Им даже стрелять не придется. Как только они влезут на крышу, я умру. Мамочка, я умираю!»

Он зажмурился, искренне надеясь, что так его не заметят. Это было началом сумасшествия.

— Куда лезешь? — понизил голос второй. — Если он там… чего ему терять?

— Думаешь?

— Шарахнет в упор… Не лезь, лучше гранатой. Крыша плоская, как лысина грифа, куда он денется, если там, э?

— Умно… Сейчас я… хоп!

На крышу в нескольких метрах от Джека упал картонный цилиндрик самодельной гранаты. Над ним поднимался дымок горящего замедлителя.

Джек успел бы его сбросить. Но тогда… И он вжался в крышу так, словно хотел продавить глину, зарыться в нее.

Бесшумный бледный взрыв — это было то, чем все оборвалось.

5

Джек очнулся от боли. Режущей, беспощадной боли в ногах. Ниже колен штаны были пропитаны кровью, кровь впиталась в беленую глину бурыми пятнами. Джек, приподняв голову, тупо смотрел на свои ноги. Любая попытка пошевелиться отзывалась новым приступом боли, от которой Джек тихо скрипел зубами. И не кричал только из страха, что его услышат.

«Семь ранений. Два в правую, пять в левую», — неожиданно холодно подумал Джек. Он перевернулся на живот и, не обращая внимания на боль, подполз к краю.

Без сознания он, судя по всему, был недолго. Махди, кажется, только собрались на площадь.

— Нет? — Капитан улыбнулся. — Плохо искали… Ладно, чтоб его… Пусть живет… — Он покрутил головой и громко, насмешливо крикнул: — Живи, слышишь?! Так и быть, трусливый щенок! Я разрешаю — пока живи!

Слова ударили. Больно ударили. Наверное, даже больнее осколков, посекших ему ноги. Джек вздрогнул от этой боли.

— Этим — связать ноги, — командовал капитан. — Этого дурака — вон к тому столбу, пусть смотрит! А этому, — он указал на Альбрехта, — в знак того, что мы ему благодарны, просто отпилите голову. Не очень быстро. Так, средне…

Альбрехт побледнел. Махди набросились на пленных: Джек видел, как О'Салливана бросили спиной к одному из опорных столбов храма и прикрутили веревками, Тиму и Хуаните связали ноги и оставили среди трупов товарищей.

Джек видел, как Альбрехта растянули между четырьмя кольями, вбитыми в утоптанную землю площади. Германец даже не мог дернуться и лишь бешено мотал головой.

— Тебе и в самом деле повезло, — серьезно сказал капитан. — Это довольно быстрая смерть. И не очень болезненная.

Из толпы вышли двое махди. Один нес самое обычное полотно пилы — ржавое, старое, — и настолько невероятно было то, что им собирались сделать, что Джек не поверил. Он не верил до тех пор, пока один из махди не схватил голову Альбрехта прочным безжалостным хватом, а второй не начал пилить.

Пилить как деревяшку. От затылка. Было тихо, и Джек слышал, как пилка жикает по кости. Альбрехт не кричал…

Вскоре из перерезанных артерий фонтанами брызнула кровь. Толпа приветствовала это воплями, а державший голову Альбрехта бандит, подставив рот под струю крови, начал ловить ее с явным удовольствием.

Джек смотрел. Он мог закрыть глаза, но смотрел, чувствуя, как пустеет все внутри…

Отпиленную голову воткнули на шест и всадили его другим концом в живот Альбрехта. Капитан покачал шест и, повернувшись к О'Салливану, спросил:

— Глядишь? О, да он жмурится… Откройте ему глазоньки. На всю оставшуюся жизнь. — С этими словами он подошел к пленным, лежащим на земле. — Я, кстати, не шутил, когда говорил, что этот ваш соня умер легко. А вот что такое умирать тяжело, это вы сейчас поймете…

Он еще что-то говорил. Но Джек смотрел на О'Салливана, лицо которого заливала кровь, потому что один из махди ножом срезал ему веки. Ирландцец смотрел сквозь заливающую ставшими странно большими глазные яблоки кровь.

Он больше не был огненно-рыжим. В лучах выглянувшего солнца его голова блестела не медью, а чистым серебром…

Мальчишка, который хотел воевать, потому что хотел воевать, погиб. Его убил взрыв гранаты. С его увлеченностью… и с его страхами. Война — это не страшно. Страшно то, что делают на войне. И подготовить к этому человека нельзя. Нельзя просто взять его и обучить тому, что должен уметь и знать солдат, и думать, что он будет готов принять всю войну. Не только бои. Бои — это еще не самое страшное.

— Ну что, начинаем основное веселье! — Капитан подошел к лежащим на земле пленным, по его знаку их подняли на ноги. — Ох, не повезло вам! У меня тут помощники такие, — он кивнул на махди, — что мне самому иной раз неприятно бывает. А вы сейчас позавидуете этим. — Он указал на лежащие в ряд трупы.

«Все. Хватит. — Джек протянул руку и подтащил к себе автомат. — Кончаем с этим к хренам». Со стороны могло показаться, что капитан просто хохмит, издевается над пленными. Но Джек почему-то чувствовал, что это не хохма — это ненависть, ненависть высшей пробы. Ненависть была смыслом жизни этого существа. А страха Джек уже не ощущал. Он еще подумал о Стелле… но зачем ей трус? И успел подумать, что осталось всего полтора магазина. Ничего. На этого гада хватит. Нельзя же, в самом деле, на это смотреть. А промахнуться тут невозможно.

Автомат молчал. Не отнимая приклад от плеча, Джек дернул затвор — выбросить осекшийся патрон… но затвор прошел всего на палец. Еще ничего не понимая, англичанин повернул оружие к себе и увидел, что крышка затворной коробки смята. Смята вместе с боевой пружиной… Джек отпихнул автомат. Цепляясь за крышу, пополз к краю… но понял, что, упав вниз, просто не сможет встать и выползти наружу, чтобы умереть со своими. И Джек вернулся обратно. Чтобы хоть видеть все до конца. Что бы там ни случилось… От тоскливой безнадежности мутилось в глазах, от резких движений усилилась боль. Джек заметил, что по крыше, там, где он полз, тянутся сохнущие кровавые следы. Он никогда не видел столько своей крови. И его это почему-то не пугало.

С Тима и Хуаниты сорвали одежду, они стояли в плотном кольце махди, по-прежнему связанные заново. Махди хохотали и отпускали мерзкие шутки, слушать их было все равно, что с размаху наступить в гниющий труп и голыми руками счищать червей…

Хуанита была красива типичной испанской красотой: смуглая, стройная, гибкая, как стальной клинок, с высокой крупной грудью и неширокими бедрами. Из глаз испанки выбрызгивали слезы — не от страха, от стыда и злости.

Тим — одного роста с испанкой, младше ее на два года, как и большинство мальчишек-северян, светлокожий. Крепкий, но еще подросток. И тем не менее канадский парнишка поступил как настоящий мужчина. Упрямо подняв голову, он встал перед Хуанитой, закрыв ее и глядя прямо в глаза капитану. Конечно, он понимал, что не сможет защитить девушку, но движение его было исключительно инстинктивным движением: «девушек надо защищать» — и с этим «надо» ничего не мог поделать весь тот страх, который Тим, конечно, испытывал…

Движение мальчишки, от которого у Джека перехватило горло, вызвало лишь отвратительный глумливый смех. Но вдруг… один из офицеров, кажется лейтенант, шагнул вперед и сказал громко:

— Визен! — Капитан повернулся. — Не надо. Хватит, — уже тише закончил он.

Лицо капитана потемнело. Но спросил он с веселой издевкой:

— Белячков жалеешь?

— Жалею, — упрямо ответил лейтенант. — Детей жалею. У меня и свои есть. У тебя нет, а у меня есть. И я про это помню. Сколько им прятаться? Зачем им такое?

— Детей? — Капитан повел вокруг рукой. — Дети это сделали?

— Все равно, — спокойно сказал офицер.

— Струсил?

— Устал, — усмехнулся лейтенант. — Устал я, и…

Визен выстрелил ему в грудь из молниеносно выхваченного длинноствольного пистолета. И еще раз — в уже рушащееся тело.

Трое других «синих беретов» чуть отступили, равнодушно, механически. Капитан, вскинув пистолет, бешено заорал:

— Смотрите! Все смотрите! Так подохнут все! Все предатели! Все, кто усомнится в нас, все, кто отступит от Великой Свободы! Смотрите все!

С побелевших губ капитана летела пена. Он был страшен, похож на одержимого — махди подались к краям площади. Очевидно, приступ бешенства Визена не был наигранным и рассчитанным на зрителей… но успокоился капитан быстро. Убрав пистолет, он подошел к Тиму.

— Ага, — к нему вновь вернулась насмешливость, и по этой резкой и естественной смене настроений и тона Джек понял, догадался, что Визен не просто фанатик ненависти — он сумасшедший. — Мальчик играет в рыцарей. Благородная древняя игра в благороднокровных подонков. И приятная. До определенного предела. Ну-ка, мальчик, — он схватил Тима за волосы и повернул его лицо вбок, — а согласен ли ты, рыцарь, погибнуть за свою даму? О-о, какой взгляд! — Капитан наткнулся на ненавидящий взгляд Вогана. — Принять за нее смерть — так, кажется, по тем дурацким традициям?

— Ты ее отпустишь? — спросил Тим, оскалив зубы. — И не тронешь?

— Конечно! Даю слово!

— Твое слово я видал… — И Тим обозначил примерный маршрут данного капитаном слова и адрес, где, по мнению Тима, это слово должно пребывать.

— Клянусь своими близкими, что отпущу ее! — Визен оттолкнул Тима. — Клянусь Ала Шамзи!

Канадец сделал связанными за спиной руками судорожное движение и ответил:

— Можешь делать со мной все, что хочешь… отпусти Хуаниту.

— Тимми!!! — вскрикнула испанка.

— Молчи, — неожиданно сурово оборвал ее Тим, и Хуанита, всхлипнув, умолкла.

Визен отступил. На крохотный миг его лицо сделалось растерянным и… жалким… но тут же обрело прежнее насмешливое выражение палача-любителя:

— Ну дурак! — засмеялся он. — Спасибо, что повеселил нас, дурак! — ерничал он, кланяясь до земли. — Неужели поверил, что я отпущу?! Ради дела можно солгать под какой угодно клятвой, дурачина! Вы оба — оба! — умрете! А ваш сержант-идиот и тот трус, что прячется где-то здесь, будут смотреть! Смотреть, как вы станете умолять меня о пощаде!

Джек бил кулаками по крыше, разбивая пальцы в кровь. Все на свете он отдал бы за то, чтобы лишь на минуту вернуть здоровые ноги. Даже без автомата… Он проклинал себя за недавние трусость и слабость…

— Какое-то местное хобби, — сказал Тим с презрительной миной. — Кто нас тут ни встретит — все норовят прибить. Так что уж и мы жалеть никого не станем — не обижайтесь! — И он плюнул под ноги Визену.

Махди, изумленно притихшие при этих словах, зло и испуганно заревели. Они сообразили, что Тим вообще-то прав. За двумя солдатами придут двадцать, за двадцатью — двести… Но жажда убийства лишь выросла — полузвери, они хотели теперь лишь одного: уничтожить видимую угрозу, с исчезновением видимой опасности исчезает и сама опасность…

Но Визен усмехался.

— Мои бойцы, — он широким жестом обвел махди, — в силу некоторой ущербности, вызванной погодными условиями последних десятилетий, а также религиозными особенностями… не делают разницы между девочками и мальчиками. А ты ведь красивая девочка, а, мальчик?

Тим смертельно побледнел и даже пошатнулся. Визен удержал его все тем же садистским хватом за волосы.

— Не надо падать в обмороки, рыцарь. Иначе ты не сможешь по достоинству оценить ласки этих достойных существ.

— Нет… — одними губами прошептал Тим. — Ты не можешь…

— А я ничего и не буду делать, — удивился Визен, — о чем ты? Я предпочитаю женщин, от которых не воняет ружейным маслом.

Тим беспомощно посмотрел вокруг. Его лицо стало жалобным, губы задрожали. Враждебные, мерзкие хари, ненавидящие или похотливые. Ни единого человеческого лица — и никакой надежды. Это трудно понять, не испытав, никакой надежды… Только мучения — и неизбежная смерть.

— Тим! Хуанита! — раздался голос О'Салливана. На глаза ирландца, на сохнущие кровавые подтеки садились мухи, толклись над ними, но голос сержанта звучал командно — пленные обернулись.

— Товарищ сержант? — привычно откликнулся Тим, и Хуанита повторила:

— Товарищ сержант?

— Запомните, — твердо и спокойно сказал О'Салливан. — Запомните: когда тебе, связанному, в лицо плюют — это не бесчестье. Бесчестье — когда ты этим плевкам кланяешься.

— Да, товарищ сержант.

— Да, товарищ сержант.

— Отрежьте ему челюсть и язык, — небрежно сказал Визен. — Этих — берите, но чтобы не до смерти.

— Держитесь! Держитесь! Держитесь! — выкрикивал О'Салливан, вертя головой, вырывая ее из рук бросившихся на него махди. Потом сразу, резко замолк, и Джек увидел его лицо… Он отвернулся. И вжался в сухую глину крыши. И лежал так, пока не услышал растерянный голос кого-то из бандитов:

— Околела, господин…

И — выстрел. Джек вскинул голову, как раз когда Визен выстрелил в неудачливого насильника еще раз — раненный в живот махди корчился рядом с почерневшей девушкой, чьи волосы рассыпались в пыли, — с Хуанитой, семнадцатилетней испанкой из окрестностей еще не ожившей Барселоны. Подходивший к Тиму испуганно отскочил, державшие мальчишку тоже прыснули в разные стороны, смешиваясь с толпой.

Тим казался мертвым. Он тоже был черным от побоев и тоже в крови. Капитан обвел махди бешеным взглядом… но Тим медленно подтянул под себя руки и приподнялся. Голова не держалась — падал. И ноги его не держали тоже, казалось, у Тима перебит хребет.

— Вот. — Визен подошел и, толкнув мальчишку носком ботинка, легко опрокинул его на спину. — Вот и конец твоего похода, светоносец… Зовите Служителей!

Сперва Джек не понял, что происходит. Толпа перед входом в храм раздалась. «Синие береты» тоже отошли в сторону. Тим слабо шевелился в центре пустой площади…

Англичанин вздрогнул, когда услышал ритмичные, странные звуки, похожие на какую-то детскую песенку, которые маленькие дети экспромтом сочиняют во время игры, не выражающую ничего, кроме настроения:

— Хэй! Ха-ах-ха, хэа — хэй!

Хэй! Ха-ах-ха, хэа — хэй!

Хэй! Ха-ах-ха, хэа — хэй!

Бум-бала, бум-бала, хэй!

Бум-бала, бум-бала, хэй!

Бум-бала, бум-бала, хэй!

Ритм странной речевки убыстрялся, махди начали раскачиваться в такт. Рев десятков глоток становился уже непереносимым, гипнотизирующим… а потом оборвался, и Джек вздрогнул.

На пороге храма Ала Шамзи, в распахнутой пасти тьмы, стояли трое жрецов. В черных одеяниях, с бородами, падающими на живот и выкрашенными алым, они держали в руках длинные ножи. Жрецы синхронно шагнули вперед, и, казалось, за ними из ворот потекла Тьма. Один направился к Тиму, двое других разошлись, медленно обходя площадь.

— Нет, нет… — тихо прошептал Джек.

Такого просто не могло быть. Все произошедшее еще как-то укладывалось в рамки военных зверств, о которых он много слышал еще ребенком. Но то, что сейчас происходило, отдавало накатывающимся из прошлого кромешным ужасом. Ужас залил площадь, поглотил махди и ласкал сапоги Визена, замершего с жутким оскалом на лице. Ужас поднялся в небо и слился с неподвижной давящей плитой из туч, пропитал их. Ужас черными ручьями тек в улицы, колыхался у стен домов, поднимаясь все выше, затапливал Ма-Адир.

— Нет… — Джек судорожно стиснул молоточек Тунора, невесть как попавший ему под руку…

Жрецы сошлись около Тима. Джек, раня ладонь молоточком, стал смотреть в небо. Солнце снова скрылось за тучами, неподвижными, жуткими, низкими, иссиня-черными, беременными чем-то страшным и безмолвными… Послышался странный, идущий словно бы ниоткуда голос. В длинных перекатывающихся и шипящих звуках не было слов, только возникало иногда распевное, монотонное: «Ала-а — Шамзи-и…» — и воздух темнел, становился вязким и непрозрачным, им нельзя было дышать.

Тим закричал. Он не просил пощады, он не говорил вообще ничего — он просто кричал.

Джек хотел зажать уши руками, закрыть глаза, но не мог, словно у него, как у О'Салливана, были срезаны веки и связаны руки. Он мог только смотреть в небо и всею душой желать Тиму одного — умереть.

Крик оборвался очень нескоро. И послышался странный мокрый треск, заставивший Джека все-таки посмотреть на площадь.

Вырвав из окровавленного куска мяса сердце, жрец начал выжимать кровь из него себе в рот под заунывный вой двух своих собратьев и пение толпы.

Отбросив сердце и тремя мощными отработанными ударами отделив голову от туловища, жрец накинул на плечи снятую с Тима кожу, взял в левую руку его голову и удалился в храм под пение махди. Следом ушли и двое других.

Махди словно бы ждали этого. Они набросились на останки убитых. Джек видел, как они полосуют, отталкивая друг друга, трупы, тут же пожирая сырое мясо…

…Тимоти Воган, Канада, пятнадцать лет, пулеметчик первого ударного отделения пятого штурмового взвода роты «Волгоград» десятой сводной дивизии — ученик школы, бежавший из родного города, чтобы сражаться со Злом, — погиб. Принял на Великой Войне Человечества воистину мученическую смерть от рук нелюдей… Он был героем не более других. Он почти ничего не видел в жизни. Он… он был просто мальчишка. Не хуже, не лучше остальных. Таких можно встретить везде, на фронтах всех континентов, они говорят на разных языках и лишь смущенно усмехаются и пожимают плечами, когда их спрашивают, за что они воюют.

Но они отлично знают — за что.

И — против чего.

О'Салливана Визен убил сам. Без особых затей — просто воткнул ему в грудь заточенный кол. Потом капитан увел своих из деревни.

Джек перевалился на спину и, раскинув крестом руки, закрыл глаза.

Вертолеты появились над деревней через одиннадцать минут.

6

Джек ничего не скрывал. Он рассказал все и обо всем. Он солгал лишь в одном: когда капитан Мажняк спросил, виновен ли, по мнению Брейди, сержант О'Салливан в гибели отделения, Джек сказал: «Нет». И, потеряв сознание в очередной раз, поехал в бреду в дивизионный госпиталь.

Осколочные ранения от плохо сделанной гранаты хоть и были страшными на вид и обильно кровоточили, но не задели кость. Состояние юноши было осложнено очень сильным стрессом. Полукоматозный бред с видениями быстро добивал то, что осталось от здравого рассудка Джека.

К счастью, в госпитале он оказался в руках врачей из РА. Используя технологии, которые врачи постепенно вымирающей «старой школы» неодобрительно-завистливо называли «шаманскими», они спасли раненого. Днем на одиннадцатые сутки Джек пришел в себя окончательно.

Раны успели зажить почти полностью, и физически юноша был практически здоров. Он просто-напросто не видел никакого смысла в дальнейшей жизни. Он был виновен. Дальнейшая жизнь казалась настолько страшной, что продолжать ее было нелепо, неразумно и сверх меры тяжко.

Джек не поверил, когда ему сказали: ребята из роты и Стелла дежурили, сменяясь, у его постели, а сейчас не появляются только потому, что врачи прописали полный покой.

Это было правдой. Но Джек не поверил. Ребята, которых он считал друзьями, ничего общего с ним не могли иметь. Он был трусом. И предателем. Зато он помнил, как к нему приходил Тим. Держа в освежеванных руках отрезанную голову, он спрашивал, и губы головы шевелились: «Почему ты не убил нас, пока мог? Почему ты не помог нам, Джек?»

Через две недели Джек вернулся в лагерь. В первую же ночь он, лежа на своей кровати, здраво поразмыслил и решил не жить больше.

С разгрузки он снял моток троса, но потом положил его обратно — слишком длинный, много возни… Аккуратно размотав стропу с рукояти «бобра», Джек с отсутствующим видом улыбнулся в темноту — пятиметровый шнур показался в самый раз.

Мягко соскочив с кровати, Джек постоял, вслушиваясь. Кто-то вздохнул. Кто-то неразборчиво пробормотал что-то. Джек кивнул и вышел…

В туалете он быстро наладил удавку и влез на унитаз, надев ее себе на шею. Оставалось шагнуть — и…

Вспыхнул свет. Джек застыл в нелепой позе, держась за веревку, привязанную к поперечине.

Стоявший в дверях Дик присвистнул и закрыл за собой дверь. Новозеландец явно только проснулся — он был тоже в трусах, босой, со взлохмаченными волосами, но глаза уже чистые.

— Вот так да-а… — протянул Дик. — Ну-ка, иди сюда… Да петлю сними, дурак, еще удавишься правда…

Джек неловко соскочил с унитаза. Он чувствовал себя… нелепо. Дик сам подошел к нему, и Джек увидел, что новозеландец зол.

— Избить бы тебя. В кровь, — мечтательно сказал он. — А еще лучше — выпороть. При девчонках, по голой жопе, трус!

— Трус? — Джек покачал головой. — Да, трус. Все правильно, я поэтому и…

— На х…! — не сдержался Дик и, схватив англичанина за плечи, тряхнул так, что зубы у того лязгнули с треском, как капкан. — Что ты себе вообразил?!

— Считаешь, я не знаю, как и что обо мне думают?! — вызверился Джек. Он слабо понимал, что происходит, и знал одно: ему помешали. — Пусти, кивятина[96] недорезанная!

Но Дик был старше и сильней. Одной рукой выкрутив руку Джеку, он другой с осатанением сорвал веревку, а потом впихнул Джека под душ и открыл холодную воду.

Англичанин задохнулся. Похоже было, что из него выдернули все кости — Джек свалился в угол кабинки, подтянул колени к подбородку и уткнулся в них лицом. Струи воды хлестали его по плечам, голове и спине, и Дик ощущал, как злость на этого дурака отхлынула — спина Джека была блестящая от воды, с резко обозначившейся цепочкой позвонков и казалась беззащитной и жалкой.

Новозеландец выключил воду и, шлепая босыми ногами по оставшимся на пластике лужам, подошел к Джеку и сел рядом с ним.

— Не плачь, ты что? — скомканно попросил он.

— Я не плачу… — тихо ответил Джек. — Ты почему мне помешал?

— Людям надо мешать делать глупости.

— Но я же трус! — Джек вскинул голову. Глаза у него в самом деле были блестящие, но сухие.

— Кто тебе это сказал? — почти облегченно спросил Дик. Джек шевельнул плечами. — Правильно, никто! Ни один солдат — а тут солдаты! — тебе не скажет такого.

— Но их замучили и… и… из-за меня!

— Нет в мире ни единого устава, в котором сказано: погибни во что бы то ни стало, — твердо сказал Дик.

— Но есть же совесть! — выдохнул Джек. — Я не имею права жить!

— И твоя совесть тебе подсказывает, что повиснуть над вонючим толчком — самый надежный выход?! — зло спросил Дик. Но сейчас он больше изображал злость. — Выкинув в этот толчок все те силы, что вбухали в тебя, чтобы сделать солдатом?!

Джек не ответил. Он смотрел на свои ноги. Потом, не отрывая от них взгляда, очень растерянно и жалобно спросил:

— И что же мне теперь делать?

Дик помедлил и обнял Джека за плечи.

— Ну, во-первых, понять наконец, что мы все — все! — твои друзья. В отделении, во взводе, в роте… И Стелла — твой друг! Если бы ты… а, нет, с этим разбирайтесь уж сами… Во-вторых, ты храбро сражался. Храбро. Ты ведь рассказал правду, это ясно… В третьих, ты принес пользу, выяснив вещи, которые не могли выяснить специалисты, — с тобой ведь разговаривали ребята из служб? В четвертых, ты ни в чем не виноват. Ты не был героем. Но ты никого не предал. Это просто война. Просто. Вот и все дела, а у тебя получается, как в том анекдоте, где пациент приходит к врачу и жалуется: «Доктор, куда ни ткну, везде болит. Здесь — болит, здесь — болит, здесь — болит…» Доктор его за руку поймал и говорит: «Еще бы. У вас палец сломан».

Джек не засмеялся. Хмурясь, он сказал:

— Я найду того гада… капитана Визена. Найду и заставлю заплатить. За все заплатить… Клянусь. Или умру.

Дик посмотрел в глаза младшему другу. И увидел, какие они у него… Он помнил глаза Джека веселыми, любопытными, открытыми — казалось, англичанин готов вобрать в себя весь окружающий мир просто из интереса и удивленной радости, что этот мир вообще есть.

Сейчас глаза были холодными. Как лед, который, не нагреваясь, отражает солнечный свет…

7

«Я ей скажу: „Ну зачем я тебе? Такой я тебе зачем? Тебе понравился мальчишка Джек Брейди, приехавший со Старой Родины. Ты ему тоже понравилась… и твоя семья, и твоя земля. Но он умер. Понимаешь: умер, убили его. А я тебе не нужен. Я — не он… не он…“ Вот как я ей скажу. Я должен ей так сказать. Я не могу больше ее любить. Я не должен больше ее любить!»

Сшибая прутом головки цветов, Джек шагал через луг по еле заметной тропке. Цветочная пыльца садилась на сапоги, покрывая их матовым налетом. Было необычайно солнечно, воздух пропитывала одуряющая сухость радующихся трав, звенели слева и справа какие-то насекомые. Высоко-высоко наверху плавали кресты хищных птиц, неспешно, кругами.

Мажняк дал шестичасовую увольнительную без единого звука, когда Джек сказал, что хочет повидать Стеллу. Правда, юноша не уточнял, зачем ему нужна Стелла. А он хотел сделать то, чего делать было нельзя — расстаться. Совершить шаг донельзя идиотский, но ему самому казавшийся верхом благоразумия. Всецело захваченный идеей мести, он, как и большинство молодых людей, ударился в максимализм. Ему было плохо. И хотелось — опять-таки из свойственного юным мазохизма — сделать себе еще хуже.

Потому что Стеллу он любил. Любил очень. А еще понял неожиданно и отчетливо, что там, на крыше, берег не себя, а себя и Стеллу. И не хотел, чтобы девушка мешала ему мстить. И не хотел, чтобы его смерть была причиной мучений Стеллы. Он почему-то был убежден, что погибнет, скоро погибнет, и это его не пугало. Но быть виновником еще чьих-то мучений Джек не хотел.

Дурак… молодой, полуслепой от первого настоящего горя в жизни дурачок, почти бежавший через луг, чтобы не растерять запала… потому что чувствовал в глубине души: он не прав, не прав в своем красивом, но неестественном желании похоронить себя заживо ради мести…

Двое верховых патрульных отдыхали у обочины, разложив на куртке домашнюю еду. Джека они услышали издалека и окликнули:

— Стой, кто идет?!

Оторванный от мысленного объяснения со Стеллой Джек даже не сразу вспомнил:

— А… Гибралтар.

— Гамбург. — Рыжеусый фермер опустил винтовку. — Эй, да это молодой Брейди! Куда спешишь, парень?

Джек пожал им руки, с искренней симпатией глядя на улыбающихся партизан. Он не успел ответить, второй патрульный, чуть старше самого Джека, рассмеялся:

— Трудно догадаться? К Стелле!

— Да, к Стелле, — кивнул Джек. — Она там? На месте?

— А как же. — Рыжеусый поднял с земли панаму, ударил о колено. — Мы ей сейчас бибикнем, чтобы вышла навстречу. В лесочке или в поле-то встречаться удобней…

Оба засмеялись, вскакивая на коней. Джек отмахнулся, но, уходя, заметил, что старший в самом деле разматывает провод вокруг гарнитуры рации…

Он прошел еще с километр, уже совершенно без мыслей, потому что встречи со Стеллой было уже не избежать, а он… он не знал, что ей скажет.

Луг обрывался косогором, внизу которого начиналась роща, а за нею, в нескольких километрах от места, где шел Джек, виднелся полевой лагерь партизан. Юноша подумал, что Стелла, наверное, уже идет через рощу, и резко остановился, серьезно раздумывая: не повернуть ли?

Он упал раньше, чем успел понять, почему в шаге перед ним переломился и завалился в сторону красивый стебель какой-то цветущей колючки. Упал Джек, потому что тут и понимать ничего было не надо, и лишь потом сознание его отметило еле слышный звук выстрела.

Снайпер! Джек откатился, переполз по тропинке. Чуть приподнявшись, огляделся. Тихо. Тепло. Прозрачно. Половину неба занимала ползущая черная туча, на второй сияло солнце.

И он был здесь. Снайпер был здесь. Джек сбросил с плеча автомат.

— Джеки!

Юноша оглянулся — оглянулся дернувшись, словно его ужалила оса.

Стелла стояла в начале тропинки. Очевидно, она только что поднялась на косогор и теперь недоумевала, почему Джек растянулся на земле. Девушка была без оружия, босиком, сапоги висели через плечо. Она улыбалась радостно и слегка удивленно.

А за ее спиной все быстрей ползла по небу, зачерняя его, туча.

— Ложись! — выкрикнул Джек, сам испугавшись своего голоса. — Ложись, Стелла!

Она поняла сразу. И метнулась в сторону, но… замерла в движении, странно отведя руку и выгнувшись, словно разрывала грудью финишную ленточку. Постояла. И бесшумно упала в траву. Ничком.

— А! — крикнул Джек. — А-а-а!!! — и, вскочив на ноги, ударил из автомата веером, перед собой, по всему лугу, пока не кончились все сорок пять патронов в магазине.

Он не знал, попал или нет. Он не хотел этого знать. Когда «АК-103» замолк, Джек уронил его и побежал к Стелле.

Он бежал эти две сотни метров целую вечность. Он видел, как Стелла перевернулась. Села. Повернула голову в сторону бегущего Джека. От облегчения у него подкосились ноги.

И упала вновь. Уже на спину.

Джек споткнулся. Упал сам. И прополз последние несколько метров, бессмысленно и дико крича — нет, рыдая западающим голосом:

— А… а… а… а… а…

Он обхватил Стеллу обеими руками и приподнял, прижал к себе, вглядываясь с безумной надеждой в ее удивленное лицо. А под руками, сошедшимися на спине девушки, было горячо, липко и мокро.

Пуля попала Стелле слева под ребра. И вышла из спины.

— Не умирай, — попросил Джек. — Стел-ла…

Глаза девушки, замутненные болью, сфокусировались на его лице. Она улыбнулась:

— Джек… я пришла…

— Я вижу, вижу… — Джек оглядывался беспомощно и быстро. — Я сейчас… — Удерживая ее одной рукой, он полез за перевязочным пакетом.

— Джек, что ты… что хотел сказать?.. — Стелла что-то сглатывала упорно и трудно. — Я… спешила… что?.. Скорее… Джек… я умираю…

— Стелла-а! — Бинт упал в пыль. Джек склонился над нею, словно пытаясь закрыть телом от смерти, уже спускавшейся все ниже и ниже, как хищные птицы. И краем глаза заметил, как быстро и неотвратимо движется по траве черная тень тучи. — Я люблю тебя, Стелла!

Девушка медленно улыбнулась:

— Я тебя отпускаю… Джеки… Спасибо…

Она подняла руку, но не дотронулась до щеки юноши. Тень накрыла их, и рука упала в пыль. Мягко, тихо…

Джек помнил, что бежал с пистолетом в руке, и трава хлестала его по бедрам и другой руке, которой он отбрасывал с дороги сухие стебли. Непонятно, как это могло случиться, но он буквально напоролся на лежащее в траве тело.

Махди был жив. Наискось простроченный пулями, он часто, неглубоко дышал, с ужасом глядя на появившегося солдата.

Джек остановился над ним, облизывая сухие, колкие губы. Медленно прохрипел:

— Я тебя убью.

— Не… я… не… я… — простонал махди, с мерзким звуком ворочаясь в своей крови, как в болоте. Джек понял, что рядом с раненым нет снайперской винтовки. Только обычный немецкий автомат, старье… Опустившись на колено, он всадил ствол под челюсть махди:

— Кто?

— Ка… ка… капитан… — Махди икнул. — Капитан Ви… Ви… Виз… — Он дернулся и замер.

Джек упал. Свалился на «пятую точку», сжимая пистолет обеими руками. Потом начал стрелять — методично стрелять в труп, лежащий перед ним.

Капитан Визен.

Он не помнил, сколько сидел так. Что случилось? Да самая обычная вещь. Пробрался во вражеский тыл снайпер с проводником. И застрелил на рокаде[97] вражеского бойца. Так делали, делают. Будут делать. Ничего противоестественного.

Только вот убитый боец был Стеллой Фильги, шестнадцати лет. Девушкой Джека Брейди.

Больше всего на свете Джек сейчас хотел умереть. Снова хотел умереть. Только теперь он просто не желал прилагать к этому никаких усилий. Не из страха. Он внезапно ощутил прилив абсолютного безразличия ко всему на свете, настолько потрясающего, похожего на удар током безразличия, что не хотелось даже дышать.

Из этого состояния его вывел дробный, глухой стук копыт на дороге. Джек поднял голову.

По дороге галопом несся конь. И Джек, узнав Уинда, вскочил на ноги. Ему показалось, что конь сейчас растопчет лежащее на дороге тело Стеллы.

Но Уинд не доскакал до тела. В нескольких шагах от него он заржал, и в его ржании прозвучал такой человеческий ужас, что Джек стиснул зубы, чтобы не закричать.

А Уинд взвился на дыбы и рухнул на бок.

Когда Джек подошел, то увидел, что конь мертв.

И еще что на шее у него обрывок пут.

* * *

Дик смотрел в сторону, положив ладони на руль. Потом спросил, не поворачиваясь:

— Я пойду с тобой?

— Нет, что ты. — Джек вылез из «Багги». Не выскочил — именно вылез. И пошел к дому.

Очевидно, их прибытие заметили, потому что Кэссиди вышел на крыльцо. И это было страшно тяжело — идти к дому под его взглядом.

Но Джек дошел. И посмотрел старику прямо в заряженные горем стволы глаз.

— Я принес беду в ваш дом, — твердо сказал Джек. — Вы можете убить меня.

Ему показалось… или стволы встали на предохранитель?..

— Я все понимаю, — послышался голос Кэссиди. — Но ты больше не езди сюда, мальчик.

Джек кивнул. Не поворачиваясь, шагнул назад. Сказал:

— Я его найду. Я клянусь.

8

Джека Дик нашел на пригорке в тылу. Англичанин сидел, обхватив колени руками и неподвижным взглядом уставившись в темноту. Накрытые курткой сапоги стояли рядом.

— Я сяду? — спросил Дик. Джек, не поворачиваясь, указал на траву рядом с собой. Дик ловко приземлился, вытянул длинные ноги и оперся на заведенные за спину руки. — Плохо, да?

Вопрос был диким. Но Джек не разозлился — он повернулся к новозеландцу:

— Ох, Дик, Дикки… — вырвалось у него. Это было, конечно, непроизвольное проявление чувств… но перед Диком можно было не стесняться. Новозеландец обнял англичанина и привалил плечом к своему плечу. Джек прошептал: — Мне так… так… Сдохнуть бы сейчас…

— Это ты брось, — жестко сказал Дик.

Джек дернулся, вырвался. Отвернулся, в темноте послышалось злое дыхание.

— Я забыл, — сказал он. — В меня вложены усилия и средства. Я забыл. Да.

Дик остался неподвижным. Потом тихо, но четко произнес:

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя — наперекор Вселенной! —

И маловерам отпусти их грех;

Пусть час не пробил — жди, не уставая.

Пусть лгут лжецы — не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других…[98]

— Мы, наверное, кажемся тебе очень жестокими. У тебя горе, а мир требует от тебя жить как раньше. Воевать, куда-то идти, когда хочется лечь и закрыть голову подушкой, да? — в голосе Дика не было даже намека на насмешку или недовольство, и Джек, не поворачиваясь, кивнул. — Послушай меня, Джек… послушай… — Джек дернулся, но Дик положил ему ладонь на спину, между лопатками. — Ты был в лагере, как и все мы. Там учат жесточайшей дисциплине и готовности терпеть любые лишения. Многие не выдерживают, ты знаешь. Причем вовсе не слабаки. А почему, Джек? Почему? — Джек повернулся. Кивнул. Он думал об этом, потому что видел подобное, но не догадался почему… — Потому что без долга, без высоких ценностей существование наше будет пустым и бесцельным. Людей отбирают, глядя на то, могут они презреть личные интересы ради выполнения долга — любой ценой — или нет? Тот, кто не приучен к чувству ответственности за общее большое важное дело, в минуту испытания непременно окажется слабым и жалким. У нас остаются лишь те, кто имеет мужество и волю, чтобы противостоять судьбе, не раздумывая о неравенстве сил, те, кто знает, что такое дружба, сплоченность, отвага, цельность души. Ни себялюбия, ни нравственного бесчестья наша жизнь не простит, Джек. Так не только у нас, так в любой современной армии. Но лишь у нас есть высший долг. Высший.

— Что за долг? — резко спросил Джек.

— А ты еще не понял?

— Если ты о долге перед родиной, то…

— Это ясно, — прервал Дик. — Ясно, как свет, и это еще не все. Мы, Роты, служим не отдельной стране. Мы служим Цивилизации Света. Сейчас, на войне, потом, после войны, мы должны сделать все, все, чтобы такие войны никогда не повторялись более. Эта война должна быть последней войной на нашей планете. Мы должны убить войну, чтобы никогда более русский и немец, англичанин и испанец не шли друг на друга в бой, не убивали друг друга… Мы должны сохранить наше железное единство наших Рот, превратив его в железное единство наших народов. Мы обязаны не считать обид, не склоняться перед неудачами, не искать личных выгод. Это наш долг. Не абстрактная выкладка «люби ближнего своего», не отвлеченный тупой гуманизм, доведший нашу планету до полусмерти — а наш насущный, каждодневный, реальный долг в мире, где очень долго не помнили, что такое долг и как пишется это слово… Тот, кто ищет себе лишь выгод, недостоин зваться личностью, Джек. Это они — они веками богатели на крови, лжи и отраве, но при этом яростно выступали против войны, мешавшей словоблудствовать с трибуны. Они веками множили и считали обиды, когда нужно было бросаться на выручку братьям. Это они процветали, пока кто-то ловил пули в пах, умирал на колючей проволоке, это они наполняли мир откровениями и истинами — но любая истина, не прошедшая испытание огнем, бесполезна. Бесполезно пустословье, пусть и искреннее. Мы победили их, Джек. Жуткой ценой, но победили их очень гуманный, очень добрый, очень чистый, но бесчеловечный и бесчестный мир. И теперь должны добить его. А наша жизнь… наша жизнь сурова и страшна, но человека она или ломает, или делает человеком. Лгать, притворяться, казаться лучше, чем ты есть, тут не получается.

— К чему ты это? — Джек покусал губу. — Стелла…

— Она была такая же, как мы. Не позорь ее память скулежем. Над могилами павших друзей не скулят — над ними клянутся… — Дик помолчал и спросил: — Ты знаешь, что такое счастье? Я часто думал об этом. Люди бывают счастливы по-разному. И очень часто это их счастье… да, оно вроде фонарика. Идет человек в темноте, светит себе под ноги и рад, что ему светло. Но разве от этого меньше темноты вообще? Прошел человек с фонариком, и она сомкнулась. А кто-то упал в темноте и разбил себе лицо. А кто-то сломал ногу. А кто-то в ней заблудился. А кто-то бьется о нее, как о каменную стену, и теряет надежду. Пока другой светит себе своим маленьким счастьем… Я не спорю, это тоже счастье. Но оно какое-то… не настоящее, какое-то. А настоящее счастье — это, по-моему, как солнце. Оно светит всем. Его нельзя ни продать, ни купить. Ни присвоить. Можно только добыть. Для всех.

— Я сегодня утром получил письмо, — сказал Джек. — Стелла была еще жива. От Вовки Гриднева — это был мой друг в лагере… Слушай, где это — Джабдюн?

— Не знаю, — пожал плечами Дик. — Где-то в Азии, судя по названию.

— Да? Ну вот… Он пишет, что Тедди Катридж погиб. Мы вместе дружили. Мы и Бобби Форшем. Тедди погиб в рукопашной… Знаешь, как мы познакомились? Мы подрались… Теперь его нет. У него не будет даже карманного счастья. — Джек встал. — Поехали, Дик. Не надо больше ничего говорить. Поверь мне: я видел, против чего мы сражаемся. И помню это. Я бы рад забыть. Но не смогу.

* * *

Лежа ничком, Джек слушал, как Андрей напевает что-то идиотское, но веселое:

Сам я вятский уроженец, много горького видал.

Всю Россию я объехал, даже в Турции бывал.

В Турции народу много — турок много, русских нет.

И скажу я вам по чести: жил я, словно Магомет.

Много турок покалечил на дорогах, боже мой.

Кошельков по триста на день доставал одной рукой.

Турки думали-гадали, догадаться не смогли.

Собралися всем шалманом, к шаху с жалобой пошли.

Шах им дал совет хороший: чтоб были целы кошельки,

Запирайте вы карманы, турки, эх, на висячие замки!

Но и тут я не промазал, нигде промаха не дал —

Долото достал большое, долотом замки сшибал…[99]

Песня звучала нелепо. Джек не мог понять, о чем она, не мог понять, зачем она. И готов был даже подраться с Андреем…

Но в блиндаже стало почему-то очень тихо, и юноша повернулся в постели, оглядываясь.

Оказывается, в блиндаж спустился крепкий рыжеватый парнишка с пулеметом «печенег» в руке. Стоя у самых ступенек, он неуверенно осматривался.

— Кого ищешь? — спросил Иоганн, дружелюбно кивнув.

— Второе отделение-е… — растерянно протянул вошедший. Потом подтянулся и доложил: — Рядовой-пулеметчик Николас Фостер, Канада!

— На место Ласло, — сказал, помрачнев, Эрих.

Канадец тоже помрачнел, его взгляд стал настороженным. Он чем-то напомнил Джеку… его самого. Такой же неизвестно чего ждущий, расставшийся с друзьями, с привычным уже миром лагеря, теперь он стоит среди чужих и — кто их знает? — может быть, враждебно настроенных ребят…

— Проходи, — сказал Джек, свешиваясь вниз. — Вон там свободное место, Ник.

Примечания

1

Конфедеративные Роты — во второй половине Серых Войн — мобильные наднациональные отряды, созданные совместно обеими возрожденными Империями по Гритвикенской договоренности для решительной борьбы с организованным бандитизмом на неконтролируемых территориях. (Здесь и далее примеч. автора)

2

После того как в период короткой Третьей мировой войны и самом начале Безвременья в Лондоне отгремели короткие кровопролитные бои между ополченцами и боевиками этнических (в основном мусульманских) группировок, контроль над остатками города захватила мафиозная группировка, состоявшая в основном из ирландцев. В период Безвременья группировка выродилась в мощную квазирелигиозную секту, приносившую человеческие жертвы. Ганг Трилистника правил Лондоном и значительной частью окрестностей почти десять лет, пока не был уничтожен «Фирдом».

3

Основанная английскими беженцами в Канаде («англоканадцами») в начале Безвременья организация — военный орден, — ставившая целью «торжество цивилизации». В настоящее (по действию книги) время «Фирд» фактически правит Англосаксонской Империей, его членом является сам Император.

4

Бытовавшее в среде «англоканадцев» название Британских островов, сильно пострадавших в ходе ядерной войны и последовавших за нею беспорядков и катаклизмов.

5

В книге и дальше будет неоднократно встречаться знакомая нам военно-жаргонная терминология, причем в устах вовсе не русских персонажей. Удивляться этому не надо: Роты были настоящим «плавильным котлом», их жаргон сложился из русского и англосаксонского с сильными вкраплениями нескольких других.

6

«Ка-300», русский вертолет по схеме «летающий банан». Поднимал стандартной загрузкой 50 пехотинцев в полном снаряжении. Экипаж — 5 чл., крейсерская скорость — 300 км/ч, вооружение — 2x6 двадцатимиллиметровые пушки в бортовых дверях, блок активной противоракетной защиты. Мощная броня.

7

Жаргонное название «РОП-4» — ручного оружия поддержки, фактически гранатомета в 40-мм, способного вести огонь калиберными и надкалиберными боеприпасами самого разного снаряжения: от кумулятивного противотанкового до термобарического. Вес без гранаты — 4 кг, длина без гранаты — 117 см, фактическая дальность стрельбы — 400 м.

8

Псих (англ. армейский жаргон).

9

Синий берет был отличительным знаком бандитской армии Центральной Африки. Армия состояла в основном из европейцев и потомков европейцев и представляла собой реальную военную силу — редкая банда того времени могла с нею сравниться.

10

Остатки населения Центральной Африки, окончательно деградировавшие в период Безвременья.

11

Песня из репертуара группы «Любэ», стихи М. Андреева.

12

Дерррьмо, о Солнце Святое! Все они не жильцы… (нем.)

13

Выпускаемый для скаутов Англосаксонской Империи нож — набор лезвий и инструментов. В Русской Империи его аналогом, которым пользуются пионеры, является «соболь».

14

Стихи Фенрира.

15

Русский пулемет на основе ПКМ, разработанный еще до Третьей мировой. Калибр — 7.62x54 мм (безфланцевый патрон разработки Серых Войн). Вес 8,2 кг. Общая длина — 1145 мм. Боевая скорострельность — 700–800 в/м. Прицельная дальность — 1500 м. Питание ленточное, лентами по 50 патронов.

16

В конфедеративных Ротах предельно упрощенная система званий, основанная на англосаксонской. Солдаты: рядовой, ланс-капрал, капрал, сержант. Офицеры: лейтенант, капитан, майор, полковник.

17

19,5 мм.

18

Жаргонное название «РОП-2» — ручного оружия поддержки, фактически — гранатомета 105-мм, способного вести огонь калиберными и боеприпасами самого разного снаряжения: от кумулятивного противотанкового до термобарического. Вес без гранаты — 5,2 кг, длина без гранаты — 129 см, фактическая дальность стрельбы — 600 м.

19

Ручной пулемет Дегтярева. Легкий пулемет калибра 7,62x39. Его производство было возобновлено в середине Серых Войн с незначительными модификациями: укрепленная фанерой легкая брезентовая патронная сумка вместо металлического барабана с лентой, рукоятка для переноски сверху, дульный тормоз-компенсатор, ортопедический приклад.

20

«Солнце — наследие предков!»

21

Дежурный (англ. армейский жаргон).

22

23 мм.

23

Защита руки — от запястья до локтя. Название средневековое, но возродившееся в это время. Сама же зашита подобного типа уже сейчас используется во многих армиях.

24

Разгрузочный жилет.

25

Портативный прием-передатчик. В годы Безвременья «обрушились» системы интернет-связи, и произошло возвращение к средствам 80-х годов XX века.

26

Тяжелая боевая машина пехоты. Производилась в Русской Империи почти с самого начала Серых Войн и практически до их конца на базе мобилизационного запаса еще СССР. Представляла собой переделанный танк «Т-54». Экипаж — два человека, десант — восемь человек. Собственное вооружение: 100-мм полуавтоматическая пушка, 30-мм автоматическая пушка, две пусковые установки универсальных ракет, 2х12-ствольных блока активной защиты. Бойницы для восьми единиц стрелкового оружия десанта.

27

Выдвигаться! (англ. армейский жаргон)

28

Стихи Роберта Бернса.

29

У классических автоматов Калашникова нет функции огня фиксированными очередями. Солдат приучают «отсекать» очереди в три выстрела так: нажать спуск — произнести «двадцать два» — отпустить спуск.

30

Изначально «пила Джигли» — всего лишь хирургический инструмент, стальная струна с пластиковыми ручками и напылением из алмазной крошки. За 10 секунд в умелых руках перепиливает человеческую ногу в бедре. Но часто ее используют для бесшумного убийства часовых.

31

Крупнейшая авиационная фирма Земли в этот период. Полностью государственная (Англосаксонской Империи).

32

Синтетический вид рукопашного боя, созданный группой энтузиастов — бывших офицеров-парашютистов — в начале Безвременья на территории графства Ланкашир на основе английского бокса, французского саватта и армейского комплекса самообороны. Позднее этот комплекс принял на вооружение «Фирд»; в настоящее, время его основам мальчиков обучают в обязательном порядке в скаутских отрядах.

33

Валлоны — народ, проживавший до Третьей мировой войны в основном в Бельгии. Общая численность на 1992 год — 4,1 млн человек. В период войны и во время катаклизмов Безвременья, когда территория Бельгии превратилась в островные гряды, валлонов уцелело всего несколько тысяч человек. На протяжении 11 лет существовало Валлонское Королевство, но за 9 лет до событий книги оно вошло на правах самоуправляющегося графства в состав Англосаксонской Империи.

34

Имперская полиция; на собственно английских территориях их по-прежнему называли «бобби».

35

ГОТФРИД БУЛЬОНСКИЙ (1060–1100), герцог Нижней Лотарингии, один из предводителей Первого крестового похода 1096–1099 годов на Восток, истово верующий фанатик-католик, он продал свои лотарингские владения, чтобы купить 400 полных доспешных комплектов, которые раздал бесплатно неимущим молодым рыцарям. Герой битв при Никее, Эдессе, Антиохии и Иерусалиме. Первый правитель (с 1099-го) Иерусалимского королевства; интересно, что он отказался принять титул Короля Иерусалимского, заявив, что «в этом городе может быть лишь Один Король». Приняв титул «защитник Гроба Господня», восседал в тронном зале на скамейке у изножия пустующего трона.

36

Презрительное сокращение слова «толерантный». В указанный период обозначало многочисленных недолюдей, которые до Третьей мировой войны страдали массовым психическим расстройством ксенофилией (болезненная любовь к агрессивным чужакам, подавлявшая даже инстинкт самосохранения). Толеры были почти полностью перебиты (как чужаками, так и сохранившими здоровую ксенофобию европейцами) в первые годы Безвременья. Уцелевшие вымерли в следующие годы. Капитальный многоплановый труд-шеститомник «Ксенофилия: шесть шагов в ад» по исследованию психопатологического феномена «толерантность» в период действия книги еще не написан, его автор — Персиваль Фэйринг — родился лишь за восемь лет до описываемых событий в Лодоне.

37

Оружие, предназначенное для поджога способных воспламениться конструкций. Как правило, дают температуру горения состава в 400–2000 градусов по Цельсию в течение 1–5 минут — в зависимости от снаряжения.

38

«Титульной нацией Русской Империи отныне и навсегда является русский народ». Из Русской Правды Петра Романова, статья 2-я, 1-й год Империи (12-й год Безвременья). Поэтому кое-кто из других народов Империи не всегда безобидно именует русских «титульниками».

39

Жизнеспособная и очень опасная мутация гиены, в тот период чрезвычайно размножившаяся на берегах моря Чад.

40

«Забытые кланы». В период Безвременья, когда проблема голода встала особенно остро, часть выживших обитателей Шотландии, выбирая «легкий путь», обратилась к каннибализму и практиковала его довольно длительное время, совершая набеги на соседей (как шотландцев, так и англичан). Вскоре после начала распространения власти «Фирда» отряд хускерлов из двадцати человек при поддержке ста человек местного йоменского ополчения и сотни бойцов кланов Фэркухарсон, Шоу, Гордон и Грант полностью уничтожил ополчение людоедов из пятисот боевиков в сражении при Анкрам Муре. Вслед за этим были вырезаны и сами кланы, за исключением детей до 3–4 лет. Клановые имена забыты.

41

Скучает по дому (англ. армейский жаргон).

42

Турецкой.

43

Свиные ребрышки.

44

Мясо молодого барашка.

45

Может показаться, что набор продуктов в разговоре штурмовиков слишком разнообразен для этого времени. На самом деле еще недавно было намного хуже. К счастью, еще в доимперский период большинство самоорганизовавшихся коммун сумело хорошо воспользоваться довоенными разработками в гидропонике и искусственном освещении. Многие ученые даже приходят к выводу, что без этих достижений человечество, скорее всего, не смогло бы выжить, несмотря на мужество его новых лидеров и всеобщие самоотверженные усилия сплотившегося вокруг них населения. Огромную роль сыграло то, что в первый же год Безвременья отряд русских добровольцев совершил рейд на Шпицберген. Там еще до войны под эгидой ООН было построено подземное Всемирное семенохранилище на случай всемирной катастрофы. Персонал семенохранилища большей частью присоединился к русскому отряду, и они совместно обеспечивали сохранность фондов, одновременно самоотверженно проводя научную работу И фонды, и результаты работы в 10 году Безвременья были переданы Большому Кругу РА в Великий Новгород, а оттуда безвозмездно распространялись по всем коммунам, согласным с политикой РА и «Фирда».

46

Это на самом деле так. Значительная часть выживших германцев (и скандинавов) — особенно на побережье — в период Безвременья промышляла настоящими пиратскими набегами, добираясь даже до южноафриканского побережья. Это, кстати, требовало немалого умения и мужества — в тогдашних условиях бушующих морей и океанов.

47

Морской пехотинец (англ. армейский жаргон).

48

Айсонская гренадерская школа — центр подготовки профессиональных военных армии Швейцарии. В период Третьей мировой Швейцария пострадала минимально, можно даже сказать — вообще не пострадала. В связи с этим, что интересно, руководство Конфедерации стало разрабатывать планы установления доминирования в Европе! Но в первые же годы Безвременья Альпы «ожили», мгновенно превратившись в цепь вулканов. В катастрофе погибло почти все население Швейцарии, инфраструктура, промышленность и все города; Айсонская школа осталась одним из не затронутых катастрофой мест и стала центром притяжения уцелевших людей. Позже Новая Швейцария вошла в состав Англосаксонской Империи на правах самоуправляющегося конфедеративного союза общин; на момент событий книги число швейцарцев составляет около 12 тысяч человек, а Айсонская школа готовит профессиональных военных для всей Империи.

49

«Выстрел» М054 к подствольному гранатомету M203PI. При падении срабатывает вышибной заряд, «подкидывающий» гранату на метр-полтора от земли, где она разрывается. Радиус сплошного поражения осколками — 3 м.

50

Изначально — шотландский национальный кинжал с обоюдоострым клинком и рукоятью особой формы. «Фирд», в котором с самого начала было до 30 % шотландцев, сделал дирк культовым оружием своих хускерлов.

51

Звездочка на погоне — знак различия лейтенанта (англ. армейский жаргон).

52

Нервное расстройство (англ. армейский, жаргон).

53

Прочная, практически негорючая, химически стойкая ткань на основе холста. Одно из «нежданных изобретений» времен Безвременья.

54

Стихи А. Башлачева.

55

В этот период подобные лекарства еще выпускались, но через семь лет выпуск будет свернут полностью в связи с прорывными успехами в психологическом тренинге и физическом воспитании подрастающего поколения. Сам метапроптизол «изобретен» братьями Вайнерами в повести «Лекарство против страха».

56

Винг-коммандер Джефри Рэнсом Пауэлл во 2 году Реконкисты, через семь лет после событий этой книги, командовал кораблем Англосаксонской Империи «Воден», высадившим на Марс первых людей. В указанный момент — руководитель космической программы Англосаксонской Империи; через год его экипаж совершит первый вылет АСИ в космос.

57

Внемасштабный чертеж определенного участка местности с привязкой к ориентирам.

58

Последние данные (англ. армейский жаргон).

59

Штык (англ. армейский жаргон).

60

Слегка переделанная «Маканчинская пограничная». Автор книги много раз ее пел, но не знает, кому принадлежат стихи.

61

Ватерлоо, Ватерлоо Дэй — день выплаты жалованья (англ. армейский жаргон).

62

Неделя перед выплатой жалованья (англ. армейский жаргон).

63

Бандитское «государство» в Южной Америке.

64

Думаю, авторство в пояснениях не нуждается.

65

Участвовал в бою (англ. армейский жаргон).

66

Джек не шутит. Конкурсы красоты были в тот период очень распространены, причем в них участвовали с самых ранних возрастов. Вот только цель их — не удовлетворение тщеславия одних и похоти других, как в наши дни, а скорей отбор наиболее физически и генетически совершенного материала, что, учитывая мощнейший удар, нанесенный войной и предвоенными безумиями по генотипу человечества, было крайне необходимо.

67

Барри «Машинган» Кинг — киноактер-любитель, хускерл «Фирда», возглавлявший реконкисту Великих Американских Равнин. Позже — известный писатель. Самые известные его книги — «Пластиковые боги» (историческое исследование, посвященное гибели цивилизации США) и двухтомник «Снега нет» (научно-популярный рассказ о странствиях по территории Северной Америки) — в описываемый период еще не созданы. По некоторым данным, Барри Кинг был внуком известного перед Безвременьем американского писателя Стивена Кинга.

68

Известная в тот период (и позже) англосаксонская группа, игравшая в основном фолк периода Безвременья в очень жестком националистическом ключе.

69

Отрасль сельского хозяйства как науки и практики, посвященная реосвоению заброшенных в период войны земель и акклиматизации на них новых видов растений и животных.

70

Серия новых романов о безумном докторе Франкенштейне. Он насылал на мир орды мутантов, болезни и катаклизмы из своего логова на подземном острове в Атлантическом Океане. Мир защищали отважные и благородные главные герои — полковник морской пехоты в отставке Норман Фоули, профессор-путешественник Вильгельм фон Воровски, женщина-врач Джоанна Корт и сирота-скаут Элрид «Элли» Паттеридж. Серия была в это время очень популярна по всей Земле. Романы писали около дюжины авторов, в основном англосаксы. Несмотря на явный кич, романы сыграли огромную положительную роль в жизни Земли, так как через них в массы внедрялось много полезного: от знаний по географии и многочисленных новых слов до героической жизненной парадигмы.

71

Стихи Павла Яковлева.

72

Наряд по кухне (англ. армейский жаргон).

73

Стихи B. C. Высоцкого.

74

«Осколки» — культовая книга Англосаксонской Империи. Первая книга, изданная в «ожившем» Лондоне, принадлежит перу неизвестного автора: рукопись в склеенных скотчем школьных тетрадях была найдена в камере хранения вокзала Паддингтон. Рассказывает о реальности Лондона во время Третьей мировой войны и в первые годы Безвременья и Серых Войн. В начале рукописи автору 12–13 лет, и он школьник, в конце он — 18–20-летний боевик-одиночка. Книга потрясает не только безыскусно-скрупулезным описанием тогдашней реальности, но и развернутой картиной превращения растерянного и напуганного, совершенно безвольного и никчемного еще в довоенной жизни мальчика в безжалостного бойца. Последние строки рукописи: «Я оставлю тетрадки здесь. Если я не вернусь на этот раз, все равно сюда придет поезд, кто-то откроет камеру хранения, и их найдут. Я верю в это, верю в Солнце, верю в мою Англию; это не слова, это Вера. Не допустите того, что допустили мы. Не будьте слепы, циничны, слабы, добры и глупы. Не будьте, заклинаю».

Первое свое убийство — убийство двух «паков», несколько дней издевавшихся над пятью детьми-англичанами в здании школы, — герой книги совершает в полном отчаянии школьным циркулем.

75

Легкая 10–20–30-зарядная магазинная винтовка калибра 5,56x45. Производится в Англосаксонской Империи в основном для женщин и подростков.

76

Мутант носорога — мельче носорога, но намного агрессивней, с тройным носовым рогом, покрытый волосяным покровом. В настоящее время истреблен или вымер, так как всплесковая мутация оказалась отложенно стерильной.

77

Sneak — доносчик (англ.).

78

Английский стон равен 6,35 кг.

Следует заметить, что в описываемом мире стали вновь использоваться наряду с метрической (сохраненной как международная) системой и «архаичные» системы. Более того, они активно пропагандировались. Дело в том, что восхваляемый многими учеными (и особенно околонаучными публицистами!) переход на «логичную и простую метрическую систему» был одним из сильнейших ударов по ноосфере человечества. Смешные «вершки», «версты», «фунты» и «футы» на самом деле были ПСИХОЛОГИЧЕСКИ ГИГИЕНИЧНЫ, так как подсознательно привязывались к понятным и обыденным вещам — пропорциям человеческого тела, ритму ходьбы, весу привычных предметов и т. д. А прославленные метры и килограммы представляют собой псевдорационалистическую ловушку — все эти «доли меридиана» и «части эталона» НЕОЩУТИМЫ человеком и на подсознательном уровне ПУГАЮТ его своей безразличной отстраненностью, внушают недоверие к миру, размывают его логичность.

79

Памятник «Скачущий за Солнцем» в г. Форт-Крэйн Англосаксонской Африки. Сейчас — г. Бондо в т. н. Демократической Республике Конго.

80

Песня А. Макаревича.

81

В разгар Столетней войны в конце XIV века почти незамеченными прошли события на англо-шотландской границе, где главными противниками были англичанин губернатор Карлайла Джон Коплэнд и рикс клана Дугласов Джеймс, прозванный за жестокость и отвагу в боях Черным Лордом. Погибшего Коплэнда сменил Кларк Колвилл оф Беруик, герой цикла баллад, тоже погибший при очень загадочных обстоятельствах (наиболее распространенная версия — был погублен подосланной шотландцами русалкой). Дева Габриэль — Габриэлла Сент-Арно. В период, предшествовавший Третьей мировой войне и Безвременью, — активистка и лидер агрессивного феминистского и либерального движения в г. Ньюкастл. В начале Безвременья чудом уцелела во время резни, устроенной в городе цветными иммигрантами. Возглавила сопротивление; под ее руководством отряды горожан и окрестных фермеров полностью уничтожили диаспоры чужаков в нескольких графствах. Пыталась в стремительно наступающем хаосе организовать большую коммуну, но была убита боевиками «Забытых кланов».

82

Возникшая еще в период начала Безвременья под патронажем «Фирда» служба, причудливо сочетавшая в себе функции реальной дальней полевой разведки, постоянно действующей многоплановой научной экспедиции и каперского отряда. Существовала и продуктивно действовала до конца Серых Войн. Позже была абсорбирована Геральдической Палатой Империи и Имперской Академией Наук.

83

Венгерская нецензурная ругань.

84

Ничегонеделанье (англ. армейский жаргон).

85

Недостоверные сведения или дезинформация (англ. армейский жаргон).

86

Приверженцы старой «северной» традиции, не столько религиозной, сколько культурной. В указанный период их было уже довольно много.

87

Из песни А. Макаревича.

88

Из мюзикла «Юнона» и «Авось».

89

Жаргонное название роты «Мертвая голова». Точно так же, как «Эдельвейс» — «Лютики», а «Волгоград» — «Палачи».

90

Игра слов, основанная на имени О'Салливана и значении слова «мэрфи» в английском военном жаргоне — любое неожиданное, но потенциально катастрофическое происшествие.

91

Ребята, к оружию! Измена-а, собачья кровь… (польск.)

92

Тише!!! (венг.)

93

Вперед! Вперед! (венг.)

94

Дурак (венг.)

95

Мама, иди ко мне (венг)

96

Киви — прозвище новозеландцев.

97

Дорога, идущая параллельно линии фронта.

98

Дж. Р. Киплинг, «Заповедь».

99

Стихи B. C. Высоцкого.

Content

Олег Верещагин
ТАМ, ГДЕ МЫ СЛУЖИЛИ

Глава 1 КОГОРТА ПРОКЛЯТЫХ

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 ДУХИ ХОЛМОВ

1

2

3

4

5

6

Глава 3 ТЫ У МЕНЯ ОДНА…

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 4 ЗАТИШЬЕ НА ФРОНТАХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 5 НОЧНЫЕ БОГИ

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания