Элайн Кофман

ЛИШЬ НЕБЕСА ЗНАЮТ

1

Нантакет, 1860[1] г.

Конфузом окончилась для Лиззи Робинсон еще одна ее попытка завоевать любовь Тэвиса Маккинона. Лиззи отчаянно хотелось привлечь его внимание, до того хотелось, что она даже молилась про себя, повторяя: «Господи, прошу тебя, умоляю, сделай так, чтобы он заметил мою грудь!» Разумеется, это отнюдь не означало, что грудь должна была упасть прямо к его ногам. Но случился конфуз…

Идея пришла в девичью голову на вечеринке у Старбэков. Тогда она, как обычно, сидела за кадкой с пальмой, которая, как считается, приносит удачу, чуть раздвинув ветки, и наблюдала за предметом своего обожания. Но Тэвис Маккинон вел себя так же, как и почти все последние пять лет, — не обращал на Лиззи никакого внимания. Он стоял, небрежно прислонившись плечом к изящной, в классическом стиле, — как и вся греческая бальная зала Старбэков, — колонне. Восторг переполнял Лиззи, она лицезрела самого Зевса!

Тэвис увлеченно обсуждал что-то с двумя своими неразлучными приятелями, Колом Кэссиди и Натэниелом Старбэком. Взор Лиззи привлекли начищенные до зеркального блеска туфли на скрещенных ногах Тэвиса. С усилием оторвав от них взгляд, задержалась на чуть присогнутой коленке и наконец посмотрела выше. Руки он сложил перед грудью, и мгновение Лиззи разглядывала их. Пальцы у него были длинными и изящными, талия узкой, а плечи широкими. В общем, с ее точки зрения, он являл собой идеальный и несравненный образец мужчины. Но то, что испытывала Лиззи, глядя на его лицо, можно было назвать разве что райским блаженством.

Пока она наблюдала из своего укрытия, Тэвис посмеялся над тем, что сказал Кол, и, повернувшись к Натэниелу, заговорил с ним. Но вдруг Лиззи показалось, что он смотрит прямо на нее. Поджилки сразу затряслись, сердце бешено заколотилось, во рту пересохло. Она и представить себе не могла, что произойдет, если он не только посмотрит на нее, а подойдет или заговорит.

— Послушай, Лиззи Робинсон, что это ты делаешь тут совершенно одна? — строго спросила миссис Старбэк, проходя мимо.

Лиззи так резко повернула голову, что ветки пальмы хлестнули ее по лицу.

— Э-ээ, понимаете, я просто… Ну-у…

Миссис Старбэк ласково и с пониманием посмотрела на нее:

— Ты стесняешься?

У Лиззи до того пересохло во рту, что она не смогла ответить, и только кивнула. Миссис Старбэк вздохнула, и взгляд ее стал задумчивым. Лиззи и прежде замечала, что взрослые становятся задумчивыми, вспоминая о своей молодости.

— Не волнуйся, милочка, я прекрасно понимаю тебя. Ни одна девушка не избежала подобных переживаний в пору взросления. Надо поскорее преодолеть робость и застенчивость. Расправь плечи, чуть приподними подбородок, сделай глубокий вздох и уверенной легкой походкой ступай к своим друзьям. Послушайся моего совета, девочка, и ты вскоре поймешь, что я права. — Миссис Старбэк, доброжелательно кивнув, гордо двинулась дальше.

Как только миссис Старбэк скрылась из виду, Лиззи, зарывшись снова в пальмовые ветки, вновь обратила восторженный взор на Тэвиса Маккинона, вмиг забыв советы своей доброжелательницы. Ну разве есть у кого-нибудь еще такой красивый рот или более мужественный и волевой подбородок? А уж о глазах лучше и не думать. Никогда и ни у кого не видела она таких глаз: не серые и не голубые, а словно омытые морской волной и затерявшиеся в ней.

В эту минуту Тэвис отвернулся, и до взбудораженного сознания Лиззи дошло, что он и его друзья с интересом наблюдают за чем-то происходящим в помещении.

Посмотрев в ту же сторону, Лиззи поняла, что их интерес привлекла к себе Вернилия Карузерс, несколько раз подходившая к сосуду с пуншем, куда чья-то щедрая рука опрокинула целую бутылку отменного кентуккийского бурбона. После пятой чашки пунша походка Вернилии стала странно неуверенной. Вернее, она просто с трудом держалась на ногах, и именно это обстоятельство заставило обратить на нее внимание троих отлично воспитанных молодых людей.

— О Боже! — произнес Натэниел. — Она снова направилась к пуншу…

— Еще глоток — и она окажется под столом, — высказал предположение Кол.

— Или в объятиях Джареда Кросби, — хитро добавил Тэвис, очевидно заметив, что Вернилия пытается заигрывать с Кросби.

— Ну, она понапрасну теряет время, — протянул Натэниел, — Джареда интересует дама более содержательная, разве не так?

Ухмыльнувшись, Тэвис уточнил:

— Да, если ты имеешь в виду то, что содержится за декольте.

Кол засмеялся.

— И ты его в этом смысле хорошо понимаешь, не так ли? — Он игриво поддел Тэвиса локтем под ребра.

— Любишь пухленьких, да, Тэвис? — снова подал голос Натэниел, показывая с помощью рук, что он имеет в виду.

— Ну, чтобы, конечно, всего было в меру, — пожал плечами Тэвис.

— Но чувствовать, что держишь в руках, — не унимался Кол.

— Старина Тэвис всегда млел при виде пышной груди, — подвел итог Натэниел, хихикая и похлопывая Тэвиса по спине.

Едва не задохнувшись от негодования, Лиззи отпрянула от кадки, пальмовые ветки сомкнулись. «Всегда млел при виде пышной груди…» Она невольно опустила глаза и посмотрела на корсаж своего самого нарядного белого платья из травчатого шелка. Даже богатая фантазия не позволяла под оборочками предположить нечто, что хотя бы отдаленно напоминало женскую грудь. И будь у нее шея подлиннее, можно было бы разглядывать носки туфель. Да, как ни печально, но оставалось признать, что грудь девочки-подростка совсем непривлекательна. Ничего удивительного, что Тэвис считает ее ребенком. Она даром тратила время, обращая к нему полные обожания взгляды и многообещающие улыбки. Разумеется, он ни за что не станет воспринимать серьезно ее любовь, сочтя ее проявлением обычной девичьей восторженности.

Преодолевая чувство унижения, Лиззи прибегла к отходному маневру, пытаясь убедить себя, что это лишь временное отступление, и ничего больше. Она направилась к черному лаковому экрану, доставленному из Дамаска (это было известно всем) одним из кораблей мистера Старбэка, и устроилась на одном из пары стоявших напротив друг друга Белтеровских полудиванов с той стороны, где спинка была выше, чтобы находиться подальше от Тэвиса Маккинона.

Ей ужасно хотелось спрятаться. Чувствуя себя жалкой букашкой, Лиззи спрятала ноги в шелковых туфельках за изогнутую ножку диванчика и, уткнув подбородок в ладони, принялась размышлять о том, что, как ей стало сегодня известно, Тэвису нравится как раз то, чего она, увы, лишена.

Лиззи сидела, нахмурившись, подавленная невеселыми мыслями, как вдруг до нее донеслись гадкие смешки, направленные в ее адрес Кэролайн и Харриет Уэзерби, проходивших мимо.

— Тэвис, кажется, не обращает на нее внимания, — заметила Хэрриет, — а может, вообще решил на всякий случай спрятаться.

Как обычно, она сделала вид, что не слышит колкостей. Наконец, подумав как следует, Лиззи вздохнула с облегчением и приняла окончательное решение: раз на Тэвиса Маккинона производят впечатление женщины с пышными формами, ей остается найти способ сделать плоскую грудь пышной. Еще минутное раздумье, и рот Лиззи растянулся в улыбке.

На следующее утро она, стоя у входа, ожидала открытия магазина Барнела. Мистер Барнел заметно удивился, когда ее золотистая головка замелькала перед прилавком, и через секунду она положила перед ним рулон ватина.

— Ватин? — Мистер Барнел удивленно вскинул брови. — А я и не знал, Лиззи Робинсон, что ты любишь стегать одеяла.

— Люблю, мистер Барнел, ужасно люблю.

С этого дня Лиззи с нетерпением ожидала приглашения на очередную весеннюю вечеринку, так как не сомневалась, что Тэвис Маккинон будет принадлежать ей, как только увидит ее грудь. Наконец-то все решилось так просто. Он увидит грудь, влюбится, попросит ее руки, и они заживут счастливо и никогда не расстанутся.

Отчасти она оказалась права. Он заметил ее грудь, и не просто заметил, а… поднял и держал в руке.

2

Не прошло и нескольких недель с той памятной вечеринки у Старбэков, как Лиззи уже одевалась для следующей. На этот раз она надела платье из темно-лилового муара с зеленой отделкой. Лиф у этого платья был скромный, но зато вырезан глубже, чем у других. Одевшись, она подошла к зеркалу и критически оглядела себя — сначала спереди, затем сбоку. Всюду плоско. Слава богу — у нее длинные волосы, иначе Тэвис Маккинон вполне бы мог принять ее за мальчишку. «Ну что ж, прошлого не вернуть, — сказала она себе, — а вот о будущем сейчас позаботимся».

Встав на четвереньки, Лиззи вытащила из-под кровати рулон ватина, купленный в магазине Барнела. Отрезав два одинаковых кусочка, она придала им округлую форму и, засунув комочки себе под рубашку, еще раз посмотрелась в зеркало. «Ну вот я и превратилась в цветущую женщину прямо на глазах», — подумала она и, еще раз взглянув на гордо оттопырившийся ватин, сказала, обращаясь к своему отражению: «Вот это бюст, так уж бюст…»

Придя на вечеринку, Лиззи заняла наблюдательный пост у винтовой лестницы, которая вела в залу, и, затаив дыхание, стала ожидать появления Тэвиса, незамедлившего появиться в компании Натэниела и Кола.

Не теряя времени даром, Лиззи, энергично проталкиваясь сквозь набитое битком помещение, отправилась на поиски своей лучшей подруги Ребекки Филд.

Высмотрев наконец Бекки на другой стороне площадки для танцев, Лиззи двинулась к ней, не обращая внимания на возмущенные взгляды скользивших по полу пар, и, схватив за руку, решительно потащила ее к двери.

— Иди за мной, скорее! — шептала она.

— Что случилось? — удивленно спросила Ребекка и, не получив ответа, взмолилась: — Лиззи, ну не спеши же так! Я растеряю все цветы из прически!

— Ничего, зато тебя найдет по следу волшебный принц.

— Какой еще принц? Ничего не понимаю! — удивилась Бекки. — Ты можешь хотя бы объяснить, куда мы идем?

— На улицу, — коротко ответила Лиззи.

Выйдя из дома, девушки остановились на верхней ступеньке крыльца, выходившего в маленький дворик Кросби. Свет полной круглой луны смешивался с отблесками гирлянды, протянутой от дома к самому большому дереву, и им были хорошо видны силуэты троих мужчин, стоявших возле статуи. В темноте мерцал огонек сигары Кола.

— И как это я сразу не догадалась! — пробормотала Бекки так тихо, что голоса ее почти не было слышно из-за несущихся сквозь открытые двери звуков музыки.

Проделать то, что она делала обычно, то есть ходить за Тэвисом по пятам, Лиззи не решалась. В роли взрослой женщины она чувствовала себя неуверенно, несмотря на великолепную грудь, обладательницей которой она теперь стала, и на незатихавшее чувство любви. Она не ощущала ничего, кроме беспокойства и страха. Лиззи покосилась на Бекки, особенно похожую сейчас на покорную невинную овечку, которую пригнали на бойню, и ей стало совсем не по себе. Внизу стоял Тэвис — взрослый мужчина, а она, никуда не денешься — даже со всей своей экипировкой, — плоскогрудая пятнадцатилетняя девчонка, безнадежно влюбленная в божество на десять лет ее старше.

А ведь Тэвис хорош собой — с этим не станет спорить ни одна женщина в Нантакете. Сейчас на нем был черный смокинг и наводящие на интересные размышления сильно обтянутые брюки. Отведя глаза от Тэвиса, Лиззи почувствовала на себе взгляд Кола — он смотрел так, будто предчувствовал неприятности и соображал, как бы избежать их. Лиззи разозлило то, что она еще ничего дурного не сделала, а Кол уже насторожился. Ведь не всегда то, что она затевает, плохо кончается.

Чуть приподняв подбородок, что, как она полагала, должно было придать ей еще больше очарования, Лиззи стала осторожно спускаться с крыльца, придерживая подол платья, чтобы не споткнуться и одновременно позволить молодым людям полюбоваться ее лодыжками. Однако, сделав первые шаги, она вдруг почувствовала, что что-то не так. Сердце ее тревожно застучало, когда Кол негромко вскрикнул, и двое его друзей уставились на нее. Вытаращив глаза от ужаса, Лиззи резко остановилась, и Бекки, спускавшаяся следом за ней, с силой толкнулась ей в спину. У Лиззи не было времени подумать о том, как не вовремя соскользнул ватин с предназначенного ему места, — она и охнуть не успела, как два комочка, беззвучно спланировав, приземлились на две ступеньки ниже той, где стояла Лиззи. На какое-то мгновение ей даже захотелось, чтобы земля разверзлась и проглотила ее. В немом ужасе Лиззи смотрела вниз, когда Бекки, оказавшись рядом и тоже увидев предательский ватин, с вытаращенными от ужаса глазами попыталась прикрыть Лиззи юбкой.

— Боюсь, что уже поздно, — сказал Натэниел.

— Я слышал, что некоторые женщины бросаются на мужчин, но чтобы так… — изумился Кол.

Неожиданный и такой же пугающий, как раскат грома, донесся до Лиззи смех всей компании. Сжавшись, она застыла перед тремя мужчинами, боясь только одного — разреветься.

— Могу ли я позволить себе спросить, — вкрадчиво начал Тэвис, приближаясь к крыльцу, — зачем вы, две дурехи, явились сюда?

— Брось, Тэвис, не сердись на них. Неужели не ясно — Лиззи хотела поиграть в игру «Что мы делали — покажем», — перебил его Натэниел и затрясся от смеха.

— Да уж, это у нее здорово получилось, — с усмешкой согласился Тэвис, — большей идиотки в жизни не встречал… — Перешагивая через две ступеньки и бормоча ругательства себе под нос, он задержался лишь на секунду, чтобы, приподняв Бекки, убрать ее с дороги, а затем взглянул на Лиззи, поднял ватиновые «груди» и бросил ей в лицо со словами:

— В следующий раз, когда захочешь поиграть в женщину, лучше подумай, как себя вести, набить лифчик ватой еще не значит…

— Остановись, — перебил его Кол.

Тэвис взглянул на приятеля и, выругавшись, поднял ватин и сунул в трясущуюся руку Лиззи:

— Забирай это барахло и проваливай вместе со своей немой подружкой, иначе не поздоровится.

Лиззи и Бекки, одновременно повернувшись, чуть не столкнулись лбами и буквально взлетели вверх по ступенькам. Бекки первой оказалась в доме, а Лиззи чуть задержалась, успев крикнуть:

— Я ненавижу тебя, Тэвис Маккинон, не-на-ви-жу.

— Как-нибудь переживу, — усмехнулся мужчина и повернулся к друзьям.

Когда Лиззи вошла в залу, щеки у нее пылали от стыда и унижения.

— Лучше бы я умерла, — только и сказала она, обращаясь к Бекки.

— Не думаю, что Господь окажется таким милосердным, — с сомнением ответила подружка.

Лиззи торопилась попасть домой, пока ее отец оставался на вечеринке. У входа ее встретила экономка, но, пробормотав что-то невразумительное, Лиззи взбежала по лестнице, чтобы поскорее затвориться в своей комнате. Бросив голубую бархатную накидку на детский стульчик, она улеглась на кровать. Слава богу, этот кошмарный день заканчивается.

Никогда еще Лиззи не чувствовала себя такой несчастной. Перестав сдерживаться, она разрыдалась. Девушка знала, что к завтрашнему утру весть об унизительной сцене разнесется по всему острову Нантакет, а возможно, долетит и до самого Такернака или Виноградников Марты. Отец уже наверняка приближается к дому (он наверняка пошел пешком, чтобы хоть немного успокоиться), и сейчас начнется очередной тяжелый разговор.

Ну когда же, когда она образумится? Пожалуй, впервые она чувствовала себя виноватой. Ей очень хотелось, необходимо было поговорить по душам с кем-нибудь постарше Бекки и помоложе дедушки, кто понял бы ее лучше, чем отец. Ах, если бы у нее была мама…

Мать Лиззи умерла пять лет назад, но, кажется, еще ни разу с тех пор не ощущала она этой потери острее, чем сегодня. «Мама, мама, прошу тебя, помоги, мне так стыдно».

Лиззи услышала, как хлопнула входная дверь — значит, отец дома и думает сейчас, что ему с ней делать. Она заставила себя подняться с кровати и вытерла слезы.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она переступила порог гостиной, было бордовое, словно он был на грани апоплексического удара, лицо отца. Судя по выражению глаз, он хотел уничтожающе посмотреть на Лиззи, но потом передумал, вспомнив о том, что это не производит впечатления на дочку.

В семье Робинсонов все, включая Лиззи, знали, что он каждый вечер, стоя на коленях, молится о том, чтобы дожить до того дня, когда она станет взрослой.

До сегодняшнего вечера саму Лиззи это как раз не беспокоило, поскольку ей удавалось так или иначе привлечь к себе внимание Тэвиса, любовь к которому стала для нее столь же привычной, как и отцовские нотации.

Выразительно воздев руки к небу, Сэмюэль с минуту глядел на нее, а затем, снова беспомощно уронив их, произнес:

— Лиззи, ради всего святого… ну что я могу сделать, чтобы ты наконец поняла? Неужели то, что я пытался втолковать тебе все эти годы, ты пропускала мимо ушей? Дитя, дитя, как же ты не видишь…

— Чего, папа?

— Того, что нельзя изводить мужчину, не давая ему шага ступить.

— Я вижу, папа, честное слово…

— Нет, не видишь! — взревел Сэмюэль.

Стоя посреди маленькой гостиной, он тяжело дышал и вытирал со лба пот носовым платком. И то и другое означало, что он готовится к заключительной части разговора — отеческим наставлениям.

— К чему пятнадцатилетней девчонке иметь виды на двадцатипятилетнего мужчину? Попробуй подружиться с кем-то из своих ровесников, быть может, одноклассников.

Лиззи нахмурилась. Ничего-то он не понимает. Дело зашло слишком далеко. Она уже не сможет влюбиться в мальчишку-ровесника, даже если очень захочет угодить отцу. Она любит Тэвиса Маккинона. Ну почему окружающие не хотят этого понять? Отец будет поучать ее до тех пор, пока не утомится. Взглянув на него, Лиззи увидела, что лицо его все еще пылает, как красная роза. Небольшого роста, плотный, с вечно сдвинутыми на лоб очками (что, впрочем, не мешало ему то и дело их искать), он казался Лиззи ужасно примитивным, ничем не выдающимся человеком. Сэмюэлю не хватало отцовской основательности, это был всего-навсего просто папа, который, увы, не понимал своей дочери.

— Лиззи, дитя мое, ну что мне с тобой делать?

Прозвучавший вопрос был ясен и не требовал ответа. Ибо если Сэмюэль Робинсон начинал предложение словами: «Лиззи, дитя мое», это означало, что он не ждет ответа. Нет, обращался-то он, разумеется, к дочери, и между ними уже давно установилось некое странное взаимопонимание, которое, наверное, не только удивило, но и развеселило бы стороннего наблюдателя, заставив вспомнить о сражении Дон Кихота с ветряными мельницами и «Укрощении строптивой». Ссоры их достигали порой воистину эпического накала. Может быть, сегодня Лиззи сумеет убедить отца, что ее чувство к Тэвису глубокое, вечное, а свое счастливое будущее она видит только с ним.

Кроме отца, у Лиззи были две младшие сестры и шесть старших братьев. Присутствие в доме стольких мужчин в некотором смысле возвышало ее в собственных глазах. Она уже давно решила, что мужчины — недалекие создания, не способные по достоинству оценить неброскую красоту дождливого дня или восхититься отблесками солнечного сиянья, отражающегося в зеленоватых волнах океана. Поэтому не удивительно, что отец не понимает ее тонкой души. И вот она стоит перед ним — измученное страстью дитя страстей, обреченное лишь ждать, проливая слезы.

Итак, отец не понимает, братья даже не пытаются понять, а сестры пока слишком малы, чтобы понять. «Такова женская доля», — решила Лиззи. Конечно же, Сэмюэль Робинсон обожал ее, но не знал, что с ней делать. Влюбленности Лиззи в мужчину на десять лет старше необходимо положить конец. Сэмюэль в этом не сомневался, как, впрочем, и весь Нантакет. Тэвис Маккинон человек терпеливый, но он, похоже, теряет терпение, а Сэмюэль, увы, не находит решения. Взглянув на Лиззи, Сэмюэль вновь заговорил с ней.

— Не годится преследовать мужчину, гнаться за ним, будто волк за раненым оленем. Ему это надоело. Повторяю еще раз — женщине не пристало охотиться за мужчиной. Так нельзя, не положено.

— А почему?

Сэмюэль беспомощно махнул рукой.

— Ну не знаю я почему. Не я придумал эти правила. Так было испокон века. Первый всегда мужчина… если, конечно, вообще… Да об этом в Библии сказано, в конце-то концов! Неужели ты не понимаешь!

Лиззи стояла, сложив на груди руки, и упрямо глядела в потолок.

— Не понимаю! В любви правил не существует.

— Кто тебе это сказал? — подозрительно спросил он.

— Мисс Сэмсон.

— Мисс Сэмсон… эта болтушка? Твоя учительница сама не знает, что плетет. Так вот кто внушает тебе эти дурацкие мысли?

— Она не внушает мне никаких дурацких мыслей.

— В таком случае, откуда ты их черпаешь?

— Я сама до всего додумалась! — закричала Лиззи, — ну как ты можешь называть переполняющие меня через край красоту и поэзию дурацкими мыслями?

— Как? Сейчас объясню. Утверждать, что в любви не существует правил, нелепо, а мисс Сэмсон — дура, если она так считает.

— Мисс Сэмсон этого не говорила. Она читала.

— Говорила, читала, — какая разница? «В любви нет правил», — видите ли. Бессмысленный набор слов. Разумеется, додуматься до такого способна только женщина.

— Эти слова принадлежат мужчине, папа.

Сэмюэль так удивился, что очки, подпрыгнув, съехали ему на нос. Водрузив их на лоб, он переспросил:

— Мужчине?

Лиззи кивнула.

— Мисс Сэмсон сказала, что английский поэт Джон Лили написал: «Могущество и зло, предательство и вероломство, безверие; в любви законно все, она не подчиняется канонам».

— Поразительно, ты запомнила каждое слово в такой длинной фразе, а запомнить, что нельзя приставать к Тэвису Маккинону, не можешь. И к вашему сведению, мисс Всезнайка, Джон Лили был комическим поэтом. А мисс Сэмсон морочит вам голову, и ничего больше, это совершенно очевидно. Впрочем, чего можно ожидать от женщины, которую зовут Далила Сэмсон.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, а значит — не согласна, — отрезала Лиззи.

— Элизабет Амелия, — после долгого размышления снова обратился к ней отец, обычно называвший ее полным именем, когда гнев его утихал, — не я ли до хрипоты внушал тебе, что женщина должна терпеливо ждать, пока мужчина обратит на нее внимание?

— Но, папа, Тэвис не заметил бы меня, если бы я ждала.

— Да уж, заметил, и еще как заметил! Все дело в том, что он не желает иметь с тобой дела и сегодня убедительно просил, нет, требовал, чтобы я избавил его от твоих домогательств. Обещай мне, что ты больше не будешь садиться у него за спиной в церкви, переходить через улицу, увидев его, и подкарауливать у дверей тех домов, куда он заходит. Ты перестанешь писать ему любовные письма, заглядывать в окна его рабочего кабинета, провожать до дома и рассказывать его подругам, что он болен редкой и очень заразной болезнью, которую подхватил в Борнео.

— Но я не говорила, что он болен редкой болезнью, а что мог бы ею заболеть, — уточнила Лиззи.

Сэмюэль снова покраснел и повысил голос:

— Маккинон никогда не был в Борнео!

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал.

— Мало ли что он сказал…

— Лиззи, у бедняги начинается морская болезнь, стоит только отплыть от берега. И именно потому он конструирует корабли, а не плавает на них. — Сэмюэль замолчал, не зная, что еще сказать. Ну почему все его доводы, как глас вопиющего в пустыне? Если бы только была жива Пейшенс! Она бы нашла подход к девочке, придумала, как укротить их непослушное дитя. Ну что он делает не так? Воспитывать ее ему оказалось не под силу. Салли и Мэг — ангелочки, а в этой сидит сущий дьявол.

Взяв трубку, он набил ее табаком, раскурил и пару раз затянулся, чтобы успокоить взбудораженные нервы. Однако перед его мысленным взором все равно всплывала перекошенная от злости физиономия Тэвиса Маккинона, не далее как на прошлой неделе притащившего Лиззи домой за косички со словами, что негодница снова взялась за свое.

Сэмюэль недовольно кривился каждый раз, когда вспоминал о том, что Лиззи, прячась за кустом, подглядывала за тем, как Маккинон и два его приятеля купались в чем мать родила. Если верить пострадавшему, то он поймал девчонку уже одетый, и лишь для того, чтобы услышать: «Не думай, что у тебя есть что-то такое, чего я до сих пор не видела. У меня, между прочим, шесть братьев…» — на что Маккинон, по его словам, растерявшись, ответил: «Но я же тебе не брат», — и поволок за волосы домой.

Теперь они стояли друг напротив друга молча, и отец, думая о том, как ему обойтись с бесстыдницей построже, заранее знал, что снова отступит, заглянув в эти, как у матери, цвета лаванды, бездонные глаза на очаровательном личике, обрамленном золотистыми светлыми локонами. И вот этот ангел сумел превратить его жизнь за последние три года в форменный ад. Словно прочитав мысли отца, Лиззи вкрадчиво произнесла:

— Я знаю, сколько доставляю тебе неприятностей, папа.

— При чем тут неприятности, дитя мое, — вздохнул Сэмюэль. — Все было бы ничего, если бы не история с Маккиноном… Вот это действительно просто позор… Твои выходки привлекают больше народу, чем воскресная служба.

— Я… я понимаю, прости меня, за то, что я тебя снова огорчила.

— Хорошо, что ты осознала вину и попросила прощения. Но, поверь, этого недостаточно. Маккинон доведен до белого каления, и вместе с ним я.

Сэмюэль отметил, что личико Лиззи побледнело. Всякий раз, принимаясь бранить ее, он испытывал угрызения совести. «Ведь не вина бедняжки, что ее мать умерла, когда родилась малютка Мэг, которая, впрочем, тоже не виновата», — убеждал он себя.

Смерть Пейшенс была тяжелым ударом для всей семьи, но в особенности для Сэмюэля, которому теперь предстояло одному воспитать девятерых детей. С мальчиками он справлялся, с Салли и Мэг проблем пока не было, может оттого, что первой было восемь лет, второй — пять. Устало опустившись в кресло с высокой спинкой, Сэмюэль со вздохом произнес:

— Ступай к сестрам. — Подождав, пока дочь уйдет, он откинулся назад и, глядя в потолок, продолжил уже для себя: — Один Господь ведает, что она натворит в следующий раз.

3

Она выкрасила волосы. В рыжий цвет.

— Это не краска, — объяснила Лиззи ошарашенной Бекки, — а хна, ее использовали еще в Древнем Египте.

— Возможно, в Древнем Египте хну и использовали, но ты стала из-за нее страшной, как смертный грех, — заметила подружка, следуя за ней в спальню.

Комната была под стать Лиззи. На первый взгляд, обыкновенная, но, если присмотреться повнимательней, не такая, как остальные. Стены здесь были белые, а полы — светлые, из некрашеного дерева. Знаменитые Чипендейл, Шератон и Виндзор причудливо соседствовали со случайными предметами. Часы, лампы, зеркала, старинный дубовый сундук, футляр для Библии, умывальник с фаянсовым кувшином и тазом не просто притягивали к себе взгляд, но и словно настаивали на том, чтобы занять необходимое место среди громоздкой мебели. Все здесь было не случайно и устраивалось по воле того, кто знал, чего он хочет для своего удобства. Пожалуй, только у Лиззи в комнате было больше всего вещей, отражающих индивидуальность хозяйки. Купидоны и нимфы гонялись здесь друг за другом вдоль бордюра, окаймлявшего стены, высушенные, перевязанные ленточками букетики цветов соседствовали с коробками, наполненными ракушками, птичьими гнездами и крылышками бабочек. И все же, вопреки общепринятым представлениям о красоте, тут царили изящество, простота и свобода, словом, царила Лиззи.

Закрыв за собой дверь, Бекки встала за спиной у подруги, которая смотрела в зеркало, явно довольная тем, что видит. Поймав на себе изумленный, если не перепуганный, взгляд, Лиззи прикинула, а как будет выглядеть черненькая Бекки, если тоже станет рыжей.

— Не представляю, зачем ты это сделала, — недоуменно проговорила Бекки.

— Для разнообразия, разумеется, — Лиззи посмотрела на блестящие темные локоны Бекки, — знаешь, как неинтересно, если у тебя волосы цвета песка. Все блондинки совершенно бесцветные, обыкновенные… как вода, как воздух. Надоело. Смотришься в зеркало, и словно ничего не видишь. Ну скажи, о каком цвете ты думаешь, когда смотришь на блондинок?

Бекки неопределенно пожала плечами.

— Я тебе подскажу. О желтом! Желтый — вот что тут же приходит в голову. Желтый — цвет желчи. Знак ревности, непостоянства, обмана и трусости, — тараторила Лиззи, — а красный, — продолжала она уже спокойнее и даже немного задумчиво, — красный — такой благородный цвет, правда? У меня от него прямо дух захватывает.

Приподняв кверху копну рыжих волос и заколов их шпильками, Лиззи снова посмотрелась в зеркало.

— Не представляю, как я жила столько лет со светлыми волосами, если по сути я настоящая рыжая.

— Но все же не настолько, — неуверенно возразила Бекки.

— Не понимаю, что тебе не нравится.

— Ты жутко рыжая, Лиззи, неужели сама не видишь?

— Нет, то, что надо, — еще решительней, чем всегда, сказала Лиззи.

— Не хотела бы я оказаться сейчас на твоем месте. Зачем тебе это понадобилось? Нет, нет, не объясняй, я сама знаю. Все из-за того, что Маккинон пригласил танцевать Абби Биллингслей.

— Очень мне надо краситься только из-за того, что он пригласил эту мымру Абигайль, — фыркнула Лиззи.

— Надо, она-то ведь рыжая.

Это была чистая правда, и все в городе, включая отца Лиззи, воспринявшего новость именно так, как предсказывала Бекки, это знали.

— Ну все, — сказал Сэмюэль старшему сыну, — мое терпение лопнуло, и я никак не думал, что окажусь столь беспомощным, но я совершенно не знаю, что мне делать с Лиззи, не задушить же ее, в самом деле.

— А что опять случилось? — поинтересовался Мэт.

— Лиззи выкрасилась в рыжий цвет, как настоящая проститутка, подошла к Маккинону на вечеринке у Татинжеров и пригласила его танцевать. При этом она сияла как медный таз, и все матроны чуть не попадали в обморок, а девицы почувствовали себя оскорбленными — часть из них теперь не разговаривает с ней, а остальные просто опасаются за ее психическое здоровье.

— Сестричка действительно ведет себя отвратительно, — вмешался в разговор Стивен, еще один брат Лиззи, — но, по-моему, она не виновата.

— А кто же виноват? Не я же, ей-богу, — возмутился Сэмюэль, стукнув себя кулаком в грудь. — Можно подумать, что это я надоумил ее выкраситься в рыжий цвет!

— Ну что ты, пап, — испугался Стивен, — ты меня неправильно понял. Я хотел сказать, что Лиззи нуждается в женском влиянии, кто-то должен обучить ее тому, что надлежит знать женщине. У нее нет манер воспитанной барышни только потому, что никто не объяснил ей, что это значит. Здесь некому научить ее, потому что характер у Лиззи куда круче, чем у всех, кто ее окружает.

— Спасибо за совет — ты объяснил мне, в чем нуждается Лиззи, зная, что этого-то я ей дать не могу.

— Но я не договорил. На твоем месте я бы отправил Лиззи в Бостон, к тете Фиби.

— К тете Фиби? Той самой? Сестре вашей матери?

Стивен кивнул.

— Тетя Фиби так давно овдовела, что едва ли помнит, чему следует обучать барышень, кроме того, чересчур строга и чопорна. Она пуританка и самодурка, целиком погружена в дела бостонского света, и ей некогда будет заниматься воспитанием Лиззи. А характер у обоих такой, что если сцепятся, придется водой разливать.

— Ты не видел тетю Фиби много лет, может быть, она стала немного помягче, — предположил Мэт.

— Помягче? Тетя Фиби? Ха-ха! Такой крутой нрав, как у нее, с годами мягче не становится. Острые языки от употребления оттачиваются, подобно много раз правленным бритвам.

— Нет, идея, по-моему, хорошая, — не отступал Мэт.

— Согласен, — поддержал брата Стивен.

— Не знаю, — Сэмюэль в раздумье покачал головой, — если я отправлю Лиззи к Фиби, она, пожалуй, убьет меня.

— Кто, Лиззи или Фиби? — спросил Стивен.

— Обе, — тяжело вздохнул Сэмюэль.

Братья дружно рассмеялись.

— Не исключено, но все же, может быть, тете Фиби удастся перевоспитать Лиззи. Так или иначе проблема будет решена. Сестрице лучше уехать отсюда, — заключил Стивен.

— Ну что ж, стоит подумать, — согласился Сэмюэль.

На следующее утро он написал письмо тете Фиби в Бостон.

Через месяц от нее пришел ответ.

Утром того самого дня, когда от тети Фиби пришло письмо, Лиззи, спустившись в столовую к завтраку, услышала, как отец произнес:

— Иногда мне кажется, что Лиззи дочь самого дьявола.

— Доброе утро, отец, — как ни в чем не бывало сказала Лиззи, входя в комнату.

Заметив удивленное выражение на лицах детей, Сэмюэль откашлялся и снова принялся за еду.

— У Лиззи что-нибудь случилось, папа? — поинтересовалась Мэг, встряхнув светлыми кудряшками.

— У нее всегда что-нибудь случается, — объяснила Салли, — миссис Хьюзи говорит, когда Лиззи рядом — жди неприятностей.

— Миссис Хьюзи — старая сплетница, — рассердилась Лиззи.

Сэмюэль нахмурился.

— Если не можешь сказать о человеке ничего хорошего, лучше промолчать, — заметил он.

Сэмюэль обреченно откинул назад голову, уставился в потолок и забормотал что-то себе под нос. Потом он взял булочку, положил себе на тарелку и, разрезая, сказал:

— Лиззи, тетя Фиби приглашает тебя жить к себе в Бостон.

— А кто это, тетя Фиби? — спросила Мэг.

Лиззи недоверчиво покосилась на отца.

— Тетя Фиби не стала бы приглашать меня в Бостон, даже если бы ты приставил к ее виску дуло пистолета, — затараторила она, — в последний раз, когда я ее видела, она чуть не оторвала мне ухо, да еще приговаривала, что я самое отвратительное, самое невоспитанное и самое распущенное из всех созданий, которых когда-либо сотворил Господь.

— По-моему, тетя Фиби очень неглупа, — заметил Мэт, рассмеявшись и подмигивая Лиззи.

— Ну кто это, тетя Фиби? — снова спросила Мэг.

— Возможно, тетя Фиби и сказала все это, но она, тем не менее, приглашает тебя в Бостон.

— Я не поеду.

— Поедешь.

— Ни за что не поеду. Можешь запереть меня на замок, но в Бостон к злющей тете Фиби я не поеду.

Мэг переводила взгляд с отца на Лиззи, повторяя:

— Ну кто это, тетя Фиби?

— Она твоя тетя, — гаркнул Сэмюэль.

Весь следующий день Лиззи не выходила из своей комнаты и ни разу не притронулась к еде, которую приносила ей экономка.

Вечером, когда они все собрались за ужином, непривычно тихим из-за отсутствия Лиззи, Стивен спросил у отца:

— Как долго ты собираешься разрешить Лиззи голодать?

— До тех пор, пока она не придет в чувство и не напишет письмо тете.

— А если она умрет с голода? — подала голос Салли.

— Не умрет, — отрезал Сэмюэль и встал из-за стола.

Совсем поздно, когда все в доме Робинсонов улеглись спать, Салли и Мэг в длинных ночных рубашках на цыпочках прокрались на кухню. Осторожно двигаясь по темному помещению, они сложили в маленькую корзиночку ломоть хлеба, кусок жареного цыпленка и немного фруктов и отправились к Лиззи.

Они не стали будить сестру, а, проскользнув в комнату, поставили корзинку у ее постели и положили сверху коротенькую записку. «Мы тебя любим», — вот и все, что в ней было написано.

Утром, как только Сэмюэль отбыл в свою юридическую контору, Стивен отправился на маяк, чтобы поговорить с дедом. Когда внук ушел от него, Эйса, или капитан Робинсон, как звали его на острове, собрался в город и, сделав по дороге крюк, заглянул в дом сына.

Зайдя в дом, он перекинулся парой слов с экономкой, потом поднялся по лестнице и направился через холл в комнату к Лиззи. С минуту он постоял у двери, прислушиваясь, потом легонько постучал. Ответа не услышал и вошел.

Внучка сидела за письменным столом и писала что-то в тетрадке. Выглядела она грустной и казалась сейчас почему-то более маленькой и хрупкой, чем обычно. Эйса никогда еще не видел ее настолько подавленной.

— Как поживаешь? — спросил он, садясь на край кровати.

Лиззи подняла голову, и сердце ее сжалось, когда она увидела своего любимого дедушку. «Только он и понимает меня», — подумала она.

— Здравствуй, дедушка, у меня все нормально, — уныло ответила она.

— Я заехал посмотреть на вас всех, а тебя внизу не оказалось.

— Ты один это заметил, могу поклясться.

— Ну-ну, зачем так. Всем тебя очень не хватает. Почему бы тебе не написать тете Фиби, Лиззи? Все равно рано или поздно придется. По складу характера ты не похожа на человека, способного совершить самоубийство, — продолжал Эйса, — а ведь твой отец не отступится на этот раз. Не сможет. Он принял решение, и это известно всей семье. У него нет возможности что-то изменить, он не имеет права потерпеть поражение. Но ты-то можешь уступить. Кроме того поездка в Бостон может доставить тебе огромное удовольствие. А если тебе там не понравится, ты вернешься сюда и будешь жить со мной на маяке.

Лиззи пристально посмотрела на него.

— Ведь ты же не подписываешь договор о найме в китобойную экспедицию, и продавать тебя в рабство в Китай тоже никто не собирается.

— Ты советуешь мне написать письмо этой гадкой старухе и сообщить, что я с благодарностью принимаю ее приглашение?

— Да, я уверен, что тебе сейчас стоит поступить именно так. Помнишь проповедь, которую мы слушали в прошлое воскресенье в церкви, ту, где пророка не узнали в его родном городе?

— Смутно, — ответила Лиззи, — в прошлое воскресенье было очень трудно сосредоточиться, потому что на миссис Хьюзи было новое манто из котика, которое муж привез ей из последнего плаванья.

Эйса рассмеялся.

— Ну да, и она чуть не умерла от жары. По-моему, внутри было градусов семьдесят, не меньше… В такую погоду можно вообще без пальто обойтись, не то что без меховой шубы. — Он замолчал и поглядел на Лиззи. — Но мне жаль, что ты невнимательно слушала проповедь, ты бы узнала много полезного для себя. В Нантакете тебе не удастся показать, какова ты на самом деле, здесь все слишком много знают. Тебе необходима перемена в жизни, Лиззи, возможность начать с начала. Поезжай в Бостон, поживи с тетей Фиби. Не считай, что это наказание, думай о том, что для тебя это шанс многому научиться, приобрести лоск, которого лишены здешние девушки. Поверь, когда ты вернешься, все они позеленеют от злости, потому что ты обретешь то, чего они будут лишены.

— Тэвиса Маккинона? — с надеждой спросила Лиззи.

— И его тоже, — сдерживая улыбку, ответил Эйса.

— Думаю, я смогу написать тете Фиби… ради тебя, — задумчиво сказала Лиззи, подумав еще немного. — Честно говоря, сегодня эта идея не кажется мне такой уж глупой, я только не знала, как сказать папе… ведь это будет выглядеть так, как будто я отступила. — Она нахмурилась, словно вспомнила о чем-то неприятном. — А я ведь не люблю отступать.

— Знаю, — Эйса кивнул, — я и сам терпеть не могу снимать перед кем-то шляпу, но понимаешь, бывают случаи… Ну, если, к примеру, входишь в церковь, когда по-другому нельзя. — Он встал, и Лиззи почему-то посмотрела на капитанскую фуражку, которую он держал в огрубевших старческих руках. — Мне кажется, пора сниматься с якоря, пойду вниз, посмотрю, как там у всех настроение. Могу я надеяться, что увижу за обедом улыбку на твоей мордашке?

— Значит, ты останешься обедать, — обрадовалась Лиззи.

— Если ты спустишься, то останусь. — Эйса вопросительно поднял брови.

— Да, — решительно сказала Лиззи, — хотя, честно признаться, я бы сейчас скорее встретилась лицом к лицу с ураганом.

И она сдержала слово, вышла к обеду вовремя, чтобы никого не задерживать.

— Рад, что ты снова с нами, — сказал Сэмюэль, — значит, ты написала тете Фиби?

— Да, написала, — кивнула Лиззи.

— А я отправил, — вступил в разговор Эйса, — сам отвез на почту.

Переводя взгляд с отца на дочь, Сэмюэль отметил про себя, что, несмотря на желание казаться веселой, Лиззи необычно задумчива.

— И что же именно ты написала?

— Что буду просто счастлива приехать в Бостон, потому что всегда знала, что Нантакет — место не для меня. Я позорю семью, доставляю тебе уйму огорчений, а следовательно, вполне заслуживаю, чтобы меня выгнали без единого су в кармане…

— А что это — су? — спросила Мэг.

— Это пятицентовая монетка, французская, насколько я знаю, — объяснил ей Мэт.

— А почему ты не говоришь просто пять центов? — заинтересовалась Салли.

— Пять центов звучит так плоско, никакой музыки… а когда произносишь «су» — звуки словно сами слетают с языка.

Откинувшись на спинку стула, Сэмюэль оглядывал своих детей, думая о том, что он снова допустил ошибку. Его не оставляло ощущение, что Лиззи сумела извлечь выгоду из наказания — внимание всех собравшихся за столом было вновь приковано к ней. Если бы женщинам была открыта дорога в политику, его дочку ожидало бы блестящее будущее.

Лиззи уехала в Бостон.

Тетушка Фиби оказалась хуже… куда хуже, чем она себе представляла. Высокая, худощавая, прямая, с пронзительными голубыми глазами, седыми с металлическим оттенком волосами, как нельзя лучше соответствовавшими ее характеру, и длинными тонкими пальцами, на каждом из которых сидело по кольцу. Она отчетливо выговаривала каждое слово, произношение выдавало ее принадлежность к высшему слою бостонской аристократии, а уверенный голос, как показалось Лиззи, заставлял скатерть распрямляться саму по себе.

Следуя во всем традиции, тетя Фиби жила в собственном особняке, требовала, чтобы чай подавали ровно в два часа пополудни, и имела слабость к марципанам. У нее было два длинношерстных плоскомордых кота — Робин Гуд и брат Тук, проявивших поразительное единодушие в резком неприятии Лиззи. В доме имелся дворецкий, — англичанин Питерби до того древний, что в первом же письме к Бекки Лиззи написала, что он, наверное, прибыл в Америку с самим Колумбом.

Едва переступив порог дома тети Фиби, Лиззи поняла, что ее дело плохо. Прячась от обезоруживающего взгляда тетки за спину отца, она вспомнила, как он рассказывал ей о том, как Фиби, в девичестве Брюстер, умудрилась выйти замуж за человека c той же фамилией. «Фиби Брюстер Брюстер», — произносила про себя Лиззи, когда резкий теткин голос прервал ее раздумья.

— Ты совершенно не похожа на Пейшенс, — говорила Фиби. — Пейшенс была копия матери. Она целиком уродилась в Колдуэллов, а ты, хотя мне и неприятно об этом говорить, вылитая я в твоем возрасте. Ты — Брюстер до кончиков ногтей, и это не сулит тебе в будущем ничего хорошего. Всем Брюстерам, а женщинам в особенности, всегда приходилось нелегко. У всех женщин Брюстеров характеры сильнее, чем у мужчин. — Она пренебрежительно махнула унизанной кольцами рукой. — Большинство из них — и в том числе мой отец, — упокой Господь его бедную душу, были слабаками.

Лиззи нахмурилась. У нее не было ни малейшего желания причислять себя к Брюстерам вообще, и уж тем более иметь что-то общее с этой костлявой старухой.

— Лиззи, поздоровайся с тетей Фиби.

Лиззи безмолвствовала, и отец незаметно поддел ее локтем.

— Здравствуйте, тетя Фиби.

Фиби, готовая было кивнуть в ответ, в ужасе уставилась на Сэмюэля.

— Лиз-з-зи? Что за терзающий уши звук? Поверьте, Сэмюэль, это похоже на царапанье кошачьих когтей.

При слове «кошачьих» Лиззи покосилась на парочку, сидевшую на спинке кресла тети Фиби. Один был белый голубоглазый, второй — пятнистый, рыжий с черным и с рыжими глазами. По тому, как они сейчас на нее глядели, было очевидно, что поладить с ними едва ли возможно.

— Вы для чего-то зовете это дитя Лиззи, в то время как у нее есть чудесное, данное ей при крещении имя. Чем вам не угодило ее полное имя — Элизабет, или в конце концов Амелия?

— Терпеть не могу имя Амелия, — подала голос Лиззи.

— Не начинай говорить, пока к тебе не обратились, девочка, — оборвала ее Фиби и обратила на Сэмюэля взгляд, означавший, что она ожидает от него ответа на свой вопрос — Итак?

Сэмюэль растерянно пожал плечами:

— Не знаю, Фиби, для меня она всегда была просто Лиззи, вот и все.

— Таким образом, мы сразу выявили причину, — уверенно продолжала Фиби, кладя руки на набалдашник трости. — Не вызывает удивления, что девочка, вынужденная по недоразумению носить имя Лиззи — вульгарна, недисциплинированна и строптива. Вы нанесли этому ребенку непоправимый ущерб, называя именем, в котором буквально звенит легкомыслие. — Она снова посмотрела на Лиззи. — Мы начнем с того, что навсегда забудем чудовищное имя, которое никто больше не произнесет в этом доме, где нет места дурному вкусу. — Сделав паузу, Фиби поднесла руку к высокому кружевному воротнику, но вскоре заговорила опять: — Господь проявил милосердие, не позволив бедняжке Пейшенс дожить до сегодняшнего дня и увидеть, до чего докатилась ее дочь. — Она покачала головой. — Пейшенс всегда связывала с Элизабет самые большие надежды. Разве я не права, Сэмюэль?

Сэмюэль согласно кивнул.

— С этой минуты тебя зовут Элизабет, а в самом худшем случае Элайза или Лайза.

— Я — Лиззи, — упрямо возразила Лиззи, — и мне это нравится.

— Тихо, девочка, или я вынуждена буду приказать Питерби принести сюда трубку с опиумом. Тебя будут называть так, как считаю нужным я, а говорить ты будешь только тогда, когда тебя об этом попросят. — Показывая всем своим видом, что разговор окончен, Фиби, обратившись к дворецкому, сказала:

— Отведи ее на кухню, Питерби.

— Если у него получится, — огрызнулась Лиззи, с сомнением покосившись на старика.

Это замечание вынудило тетю Фиби, стукнув ее веером по руке, отдать еще более решительный приказ Питерби:

— Пускай Лидди напоит ее чаем… на кухне.

— А вы будете пить чай, мэм?

— Да, как всегда в гостиной. Напомни Лидди, чтобы подала еще одну чашку для мистера Робинсона. Боюсь, манеры этой крошки вызовут у меня несваренье желудка, — добавила она, обращаясь уже к Сэмюэлю.

— Манеры, Фиби, это еще не самое страшное. Честное слово, если бы я мог предвидеть, что мне предстоит пережить, ни за что не заводил бы столько детей.

Лиззи последовала за Питерби, слыша, как тетя Фиби говорит:

— Мы еще побеседуем попозже, Элизабет, после того, как я попрощаюсь с твоим отцом.

— До свиданья и счастливого пути, — буркнула Лиззи себе под нос.

4

Когда Тэвис Маккинон в возрасте двадцати одного года приехал в Нантакет вместе со своим братом Николасом, одиннадцатилетняя Лиззи бегала с косичками в голубом платьице и белом переднике. Она влюбилась в Тэвиса с первого взгляда. Влюбилась потому, что он вышел из радуги…

За год до этого она лишилась матери и чувствовала себя ужасно одинокой, никак не могла понять, почему у всех детей на острове есть мамы, а у нее нет. Отсутствие в доме мужчин было в здешних местах делом привычным. Отец, брат, а иногда тот и другой, уйдя в море на китобойном судне, могли не возвращаться несколько лет, как, например, капитан Бен Уорт, живший на Либерти-стрит, который провел в море сорок один год, а дома — всего шесть. Случалось, что ушедшие в море и вовсе пропадали без вести.

Домом обычно управляла мать семейства, у которой иногда имелось и собственное дело. В семье Лиззи вышло как раз наоборот — отец занимался домом и владел юридической фирмой. И все же, хотя Сэмюэль был любящим и преданным отцом, Лиззи чувствовала себя всеми покинутой. У братьев была своя компания, папа заботился о ее младшей сестре — Салли, Салли возилась с малышкой Мэг, а Лиззи оставалась одна, пока в ее жизни не появился дедушка.

Сорок лет Эйса Робинсон был капитаном китобойного судна, и Лиззи выросла без него. Незадолго до смерти ее матери дед решил, что ему пора отправляться на покой. Китобойный промысел уже довольно давно находился в упадке, в прибрежных водах китов перебили, и, чтобы получить прибыль, в море уходили на несколько лет. Эйса вернулся в тот самый роковой 1846 год, когда в Нантакете случился великий пожар.

Поселился капитан Робинсон на мысе Бранд, где находился маяк и, став смотрителем этого маяка, получил возможность не только по-прежнему находиться вблизи любимых им моря и кораблей, но и видеть внучку, которую полюбил не меньше.

В Нантакете не было бесплатных школ, и вначале отец обучал всех девятерых детей дома. Когда мальчики стали старше, он отдал их в школу Коффина, частное учебное заведение, основанное капитаном сэром Айзеком Коффином для его потомков. Почти всех жителей Нантакета связывала с Коффинами та или иная степень родства, а так как бабушка Лиззи со стороны отца была урожденной Коффин, то Сэмюэль записал в школу мальчиков, а девочек оставил дома, следуя традиции, согласно которой женщины не нуждались в формальном образовании.

Если бы не дед, Лиззи навряд ли пошла в школу. Эйса Робинсон не просто любил математику, он ее страстно обожал. Неудивительно, что внучка, проводившая теперь большую часть времени с дедом, пристрастилась к цифрам. В одиннадцать лет она высчитывала даты для морского календаря и исправляла навигационные инструменты для капитанов китобойных судов. Одним из первых подарков деда стал телескоп, и Лиззи провела бесконечное множество вечеров, приникнув к установленному на башне маяка прибору.

Когда девочке исполнилось тринадцать, ей наконец разрешили пойти в настоящую школу, где учителя признали у нее незаурядные способности к математике и естественным наукам. Ей, правда, очень не хватало теперь тех долгих часов, что она проводила с дедом. По субботам и воскресеньям она обязательно приходила на маяк, и, как прежде, слушала истории про китов, про места, где побывал Эйса, и про то, что он там видел. Холодными зимними вечерами Лиззи, устроившись напротив старика, вслушивалась в ровное звучание его голоса и наблюдала за тем, как он плетет сети, делает безделушки из ракушек или режет по кости. Дед научил ее морскому делу, научил любить море, но, самое главное — он научил ее верить в себя, надеяться. «Родившись женщиной, надо уметь выстоять в штормовую погоду», — любил повторять Эйса.

В жизни у людей бывают разные удачи, Лиззи повезло с дедом, и она это ценила. Когда они шли вдвоем по главной улице, прохожие оборачивались и улыбались им вслед. Сгорбленный, с походкой враскачку, старый моряк крепко сжимал в своей загрубевшей руке маленькую ладошку беленькой кудрявой девочки, глядевшей на него с восторгом.

Иногда на маяк Лиззи подвозил Джетро Ньютон, снабжавший Эйсу всем необходимым для работы. В плохую погоду, когда приходилось зажигать сигнал предупреждения, Эйса не ложился спать и допоздна читал Лиззи отрывки из дневника своих путешествий или из любимых книг. Однажды, после того как они закончили чистить большой маяк, он прочитал ей строки Мильтона о радуге.

Вполне естественно, что Лиззи, перебив его, спросила, как получается радуга, и почему она видна только после дождя.

Дед закрыл книгу и, раскурив трубку, принялся терпеливо объяснять.

— Это завет Господень. Господь поклялся, что не станет больше разрушать землю с помощью дождя, как он поступил во времена Ноя. Когда видишь цветную дугу, Лиззи, надо всегда об этом помнить. Радуга — знак обещания и надежды, и у всего на свете есть своя радуга, свой луч надежды.

С тех пор радуга обрела для нее новый смысл. Через несколько месяцев, идя с дедом вдоль причала, Лиззи увидела, как по корабельному трапу спускается красивый темноволосый мужчина. Над его головой сияла радуга, и она сразу поняла, что это неспроста. Он смеялся, сходя на землю, но почему-то, увидев Лиззи, замолчал и остановился, разглядывая ее своими живыми серо-голубыми глазами. Лиззи тоже остановилась.

— Эй, ты чего там застрял, Тэвис, — окликнул его брат Николас.

— Что? — переспросил Тэвис, оглядываясь. — Да нет, ничего, вон там девочка… она мне кого-то напомнила.

Это мгновенье навсегда осталось в памяти Лиззи. Радуга была знаком Господнего обещания, как и говорил дед. Всем пылом своего юного сердца ощутила Лиззи, что этот красавец обещан ей. Она только не предполагала, насколько трудно будет убедить в этом самого Тэвиса Маккинона. «Упрям и недоверчив, как Авраам», — часто повторяла Лиззи.

Время шло, и обитатели Нантакета перестали обращать внимание на то, как Лиззи назойливо преследует Тэвиса Маккинона. Молодые люди беззлобно поддразнивали ее: «Давай, давай, Лиззи! Он в конце концов женится на тебе, чтобы отвязаться», или: «Не отставай, Лиззи, остров маленький, далеко ему не убежать». Затем неизменно следовал взрыв смеха, а девочка, гордо расправив плечи, шла своей дорогой, успокаивая себя, что здешней деревенщине просто неведомо, что такое истинное чувство. И все же досада не оставляла ее.

— О-ой, ну когда же я наконец вырасту? — жалобно спрашивала она у деда после очередной неприятности.

— Ты должна потерпеть, — мудро советовал Эйса, — бессмысленно роптать на время, ветер или море. Судьба есть судьба, и, что предначертано, придет в назначенный час. — Он погладил ее по руке. — А эти бездельники-мальчишки умерли бы от скуки, если бы не дразнили тебя. Не вешай носа, ты скоро станешь взрослой, ждать осталось недолго.

Следуя за Питерби по скрипучим ступеням старой лестницы, Лиззи думала, что взрослой-то она станет, хотя не так скоро, как хотелось бы, а привыкнуть к этому дому ей наверняка не удастся.

— Вот ваша комната, мисс, — проскрипел Питерби, открывая высокую дверь угловой комнаты, сияющей множеством окон.

Лиззи вошла в спальню, которую выбрала для нее тетушка. Новые впечатления хотя бы немного отвлекали от воспоминаний о родных, заставлявших ее чувствовать ужасно несчастной и покинутой.

— Если вам что-нибудь понадобится, мисс, позвоните, и я или миссис Поттер, экономка, сразу же придем, — с этими словами Питерби закрыл за собой дверь.

Оглядев свои новые владенья, Лиззи заметила, что ее багаж уже принесли. Комната ей понравилась. Изящная кровать под светлым пологом, ореховый письменный столик у окна, рядом мягкий, с пестрой обивкой диван. У противоположной стены — туалетный столик с зеркалом, накрытый белой с розовым салфеткой.

При других обстоятельствах Лиззи сочла бы эту комнату очень уютной. Но сейчас ей оставалось только повторять: «Не нравится мне эта комната, не нравится Бостон, а больше всего не нравится тетя Фиби… со своими котами». Она прилегла на кровать. Родной отец решил избавиться от нее, но почему он не отправил ее жить на маяк, к деду? Мысли Лиззи перенеслись в тот день, когда она последний раз была у него.

Капитан Робинсон занимал домик смотрителя маяка у самого входа в Нантакетскую гавань. Войдя в калитку, Лиззи пошла по скользкому настилу, который затопляло во время прилива. Отсюда была видна башня, на которой уже горел сигнальный огонь, предупреждавший корабли об опасных песчаных перекатах.

Было уже почти совсем темно, когда она вошла в дом со словами: «Я знаю, я точно знаю».

Эйса Робинсон сидел за столом, вырезая узор на китовой кости при свете масляной лампы. Подняв на нее глаза, в которых искрился смех, он спросил, стараясь оставаться серьезным: «Что же это ты знаешь, интересно?» Лиззи подбросила полено в огонь и принялась кружиться по комнате. Неожиданно резко остановившись, она выпалила: «Ох, дед, я знаю, я точно знаю, что выйду за Тэвиса Маккинона. Я знаю, потому что верю, а если веришь, то сбывается даже то, что не может сбыться, правда?» — «Конечно, — согласился Эйса Робинсон. — Верить все равно что идти под солнцем во время дождя». Сбросив накидку, Лиззи подскочила к деду и обняла его за шею. «Ох, дед, ты понял, я тебя так за это люблю».

Больно было думать о том, что ее оторвали от единственного в мире человека, которому не надо было ничего объяснять. Горячие слезы покатились по щекам, и в свою первую ночь в Бостоне Лиззи плакала, пока не уснула.

5

Дом, где жила теперь Лиззи с тетей Фиби, был трехэтажный, каменный, с островерхой мансардой, выступавшей над Бикон-стрит. Кованая решетка с замысловатым персидским узором огораживала сад и двор. В доме и на прилегающей к нему территории поддерживался идеальный порядок, как и во всем, что имело отношение к тете Фиби. Богатство не било в глаза, но было заметно во всем, что окружало теперь Лиззи, напоминая о происхождении, положении в обществе, деньгах.

На первом этаже располагались столовая, большая гостиная, малая гостиная, библиотека и кухня. В сумрачной темной столовой, отделанной дубовыми панелями, стоял длинный стол красного дерева, окруженный двенадцатью стульями с высокими спинками. Над каминной полкой, украшенной резными львиными головами, херувимами и листьями аканта, спускавшимися к очагу, бросалась в глаза гуашь с изображением женевского озера, привезенная тетей Фиби из Швейцарии, где она провела медовый месяц.

Совсем по-иному выглядела малая гостиная с ее густо-зелеными стенами и мебелью, обитой бархатом цвета темного золота. В стеклянной горке выстроились рядами стаканы, рюмки и зеленый веджвудский фаянс. Над камином висел портрет тети Фиби в полный рост, сделанный в день ее свадьбы. По обеим сторонам от него располагались два небольших овальной формы изображения покойного Чарльза Филмора Октавиуса Брюстера. На одном он был представлен годовалым ребенком в белом платьице, на другом — двадцатидвухлетним юношей, недавним выпускником Гарварда. В библиотеке вдоль стены тянулись стеллажи с книгами, собранными несколькими поколениями Брюстеров, а в центре стоял обтянутый кожей круглый стол, принадлежавший дедушке тети Фиби. Именно здесь обитала тетушкина канарейка. Певунья целыми днями разбрасывала по полу шелуху от семечек. «Совершенно неслыханное нахальство», — воскликнула как-то утром тетя Фиби, выдергивая ростки из кадки с пальмой. Лиззи так и не поняла, чем вызвано тетушкино недовольство — неаккуратностью канарейки или своенравием семян, проросших, где не положено.

В целом дом на Бикон-стрит представлял собой превосходно и со вкусом устроенное жилище, хозяйка которого могла позволить себе следовать моде и правилам хорошего тона, не заботясь о том, какие на это требуются средства. Все комнаты в доме были квадратными, потолки — высокими, пианино в гостиной настроенным, а столовое серебро начищенным до блеска. Обед подавали ровно в семь, далее следовали визиты высокопоставленных бостонцев. Миссис Поттер вела хозяйство, Питерби своим присутствием напоминал о том, какое место в обществе занимает миссис Брюстер, повар готовил превосходно поджаренные и красиво гарнированные бифштексы, а кучер запрягал единственную, но очень породистую лошадь, если они отправлялись в оперу, с визитами или в церковь святого Павла на Тремонт-стрит.

Поначалу жизнь в Бостоне напугала Лиззи, но вскоре она научилась воспринимать ее такой, какой она и была: старомодной, скучной и слишком предсказуемой. В то же время теперь ее окружали люди не только светские, но и интеллектуалы, с которыми ей было проще найти общий язык. Тетя Фиби против этого не возражала, и даже, напротив, любила напоминать, что они — прямые наследники английских пуритан и что к их роду принадлежали Кэботы и Лоуэлы, давшие миру знаменитых просветителей, писателей, ученых и деловых людей. В общем, Лиззи предстояло не раз услышать похвалы за успехи в математике и астрономии и не раз получить по рукам за неподобающее хорошо воспитанной девушке поведение, так как тетушка решительно вознамерилась сделать из нее настоящую бостонскую леди.

Фиби сумела разглядеть в Элизабет редкое обаяние, натура молодой девушки была так же богата оттенками, как картина великого мастера. Бьющую через край жизнерадостность вмиг сменяла задумчивость и печаль. Порой она могла разыграть мелодраму, какой не доводилось еще видеть старой женщине. У нее была редкая способность говорить о том, о чем другие думали, но не решались сказать. «У девочки романтическое восприятие жизни, которое я надеюсь обуздать, но не хотела бы уничтожить», — написала однажды Сэмюэлю Фиби.

Шли годы, и Лиззи постепенно превратилась для своих друзей в Лайзу, хотя тетя Фиби не называла ее иначе как Элизабет.

— Во мне уживается столько разных людей, — как-то сказала девочка Фиби, — наверное, поэтому меня и зовут Элизабет, Элайза, Лайза и Лиззи. Наверное, мне надо выбрать что-то одно. Если я стану одним человеком, мне будет проще.

— Зато далеко не так интересно, — заметила Фиби. — Запомни, Элизабет, разносторонне одаренный человек выигрывает, если умело использует разнообразные свойства характера и может, когда надо, сдерживать себя.

Живя теперь размеренной, организованной жизнью в тетушкином доме, Элизабет нередко задумывалась о прошлом.

— Иногда мне самой трудно поверить в то, что я могла так себя вести, — говорила она тете, когда они обсуждали за чаем предстоящий ей вскоре первый выход в свет. — Бедный папа, что он пережил из-за меня. Вероятно, каждому, кто появляется на свет, предопределено совершить известное число нелепых поступков, прежде чем он достигнет зрелости. По-моему, ангел-хранитель дан нам всем, чтобы защитить нас от самих себя.

Формальное представление Элизабет бостонскому обществу прошло легко. Она сделала высокую прическу, надела белое платье, стала сама приглашать гостей к чаю и выезжать с тетушкой по вечерам, проводя время в гостиных в обществе ровесников. К этому времени красота Элизабет Робинсон достигла расцвета, к тому же многих привлекал и ее ум. Стоило ей появиться на вечеринке, как вокруг образовывался кружок, состоявший из элегантных молодых людей, желавших либо пригласить ее на следующий танец, либо занять острой беседой. Не раз тетя Фиби говорила ей, что тот или другой юноша не спускал с нее глаз в течение всего вечера. А почему бы и нет? Ведь тетушка сама то и дело повторяла: «Настоящая американская роза, если, конечно, такие бывают». Светлые волосы и голубые, глубоко посаженные глаза, унаследованные от английских предков, грация и кокетство южной прелестницы, сообразительность северянки и в довершение ко всему простота и непритязательность уроженки Нантакета — вот лишь неполный перечень достоинств, которыми обладала ее племянница.

В свой первый сезон Элизабет подружилась с начавшей выезжать в свет Дженевив Бичэм. Год спустя она познакомилась со старшим братом Дженни, Гарри, студентом четвертого курса кембриджского университета.

Высмотрев в зале Элизабет, Дженни поспешила к ней навстречу.

— У меня прекрасная новость. Гарри приехал. Ты же знаешь, как мне хотелось тебя с ним познакомить.

— Где он? — спросила Элизабет, оглядываясь по сторонам.

— Нет, сегодня его тут нет. Он только приехал и не успел распаковать вещи и переодеться. Но я хочу, чтобы вы встретились как можно скорее. Завтра в десять у меня примерка у мадам Бруссар, а Гарри отправится на верховую прогулку. Потом мы могли бы встретиться у тебя, и он отвез бы нас в бостонское собрание. — Взяв Лайзу под локоть, Дженни отвела ее в сторону, чтобы их никто не услышал. — Я только должна кое о чем предупредить тебя, — прошептала она.

— Предупредить? — удивилась Лайза.

— Да. Понимаешь, Гарри немного самонадеянный… хороший, но самонадеянный. По-моему, это от того, что он такой красивый и женщины от него без ума. Он пользуется успехом в Лондоне, и папа считает, что это ужасно мешает его занятиям. Когда папа сказал Гарри, что ему надо найти себе умную женщину, он ответил, что у умных женщин не может быть ничего такого, что бы могло его заинтересовать.

— А что сказал на это твой папа?

— Спросил Гарри, что он имеет в виду. И, представляешь, братец заявил, что красивые женщины умными не бывают.

Элизабет все это ничуть не удивило, так как подобные суждения она слышала уже не раз.

— Может, ему лучше учиться здесь. Скажем, если бы он находился в Гарварде, ваш отец мог бы за ним приглядывать.

Дженни отбросила назад упавший ей на лицо блестящий каштановый локон.

— В Гарварде он уже был. Папе до того надоели назойливые мамаши, жаждавшие выдать за Гарри своих дочек, что он отправил брата за границу, чтобы нам всем было спокойнее.

— Наверное, твой брат самонадеянный, потому что ему надо постоянно держать оборону.

— Скорей всего ты права, — согласилась Дженни и, увидев, что на нее смотрит мать, заговорила быстрее: — Я должна идти, но я хочу, чтобы ты знала, что я просто умираю от нетерпения — ты должна познакомиться с Гарри, причем, не потому что ты моя лучшая подруга.

— А почему?

— Ты опровергнешь его теорию, а я давно мечтаю, чтобы кто-нибудь наконец поставил его на место. Ты умница и красавица, и он вынужден будет признать, что в одной женщине могут сочетаться эти качества.

— Что за чепуха, при чем здесь я, посмотри на себя — чем ты хуже?

— Я его сестра, и, значит, не в счет. Он любит меня независимо ни от чего, — она снова взглянула на мать, — я должна идти. Завтра мы с Гарри будем у тебя в час дня, если ты не против, конечно.

— В час очень удобно, — ответила Элизабет, делая вид, что она очень рада, чтобы не обидеть подругу.

Ей совсем не хотелось ехать завтра в бостонское собрание с братом Дженни после всего, что она о нем услышала. К чему ей знакомиться с бездельником и самовлюбленным красавцем Гарри Бичэмом.

На следующий день Элизабет сидела в малой гостиной за пианино, когда миссис Поттер принесла ей письмо от деда. Закончив играть, она поспешила распечатать конверт. Последние строчки заставили ее улыбнуться: «Хотя ты и не интересовалась, — писал Эйса, — я подумал, что тебе будет приятно узнать, что Тэвис Маккинон по-прежнему свободен, как атлантический бриз, и часто появляется с разными женщинами из здешних».

Элизабет положила письмо на колени и, закрыв глаза, облегченно вздохнула. Раз Тэвис появляется с разными женщинами, значит, не остановил свой выбор ни на одной. В данном случае — чем больше, тем лучше, вот если была бы одна, стоило бы беспокоиться. Чувствуя, что ее сердце учащенно забилось, она перечитала письмо, не замечая, что за ней наблюдают.

Гарри Бичэма привел в большую гостиную Питерби.

— Будьте добры подождать здесь, я доложу о вас миссис Брюстер, — сказал он.

Как только дворецкий ушел, Гарри принялся мерить шагами комнату. Проходя в третий раз мимо открытой двери, он выглянул в холл и увидел в комнате напротив приятную молодую женщину. Через секунду он уже стоял на пороге малой гостиной, где сидела, погрузившись в чтение, Элизабет. Пожалуй, даже позируя для портрета, она бы едва ли выглядела привлекательней.

Гарри, откашлявшись, вошел в комнату.

— Я опоздал на полчаса. Надеюсь, вы не сидите так с часа дня.

Вздрогнув от неожиданности, Элизабет резко подняла голову и прижала письмо к груди. Она мгновенно вскочила на ноги и увидела мужчину, который, стоя в дверном проеме, откровенно разглядывал ее.

— Где Дженни? — растерянно спросила Элизабет.

Молодой человек вошел в комнату и направился прямо к ней.

— Послушайте, — начал он, — со мной вам не надо притворяться, свою сестрицу я знаю как облупленную. Она вечно старается подсунуть мне какую-нибудь подружку. Видите ли, я и не рассчитывал найти здесь Дженни в час дня. Честно говоря, я и вообще не надеялся увидеть ее здесь, собственно потому и приехал позже.

Элизабет сразу же решила, что Дженни чересчур снисходительно относится к брату. Самонадеянный, — слишком мягко сказано. Она так растерялась, услышав сказанное им, что буквально потеряла дар речи. Похоже, женщин, о которых упоминала Дженни, сводила с ума его наглость, а вовсе не красота.

— Разрешите представиться, — продолжал он тем временем с шутливым поклоном, — я…

— Гарри Бичэм, августейший брат Дженевив, — договорила за него Элизабет.

На лице Гарри промелькнуло удивление.

— «Августейший», — повторил он, обдумывая необычное слово и приглядываясь к ней так, словно чего-то прежде не заметил. — Впрочем, чему я удивляюсь, ведь Дженни говорила, что рассказывала вам обо мне и что вы называли меня… противным, если не ошибаюсь?

— Едва ли я могла так вас назвать, я ведь тогда еще этого не знала.

Столь язвительный ответ немного испугал Гарри, он нахмурился, но тут же откинул назад голову и от души расхохотался.

— Узнаю этот смех, — произнесла Дженни, входя в комнату вместе с тетей Фиби. — Простите, что опоздала. Я застряла у портнихи, а потом на Вашингтон-стрит в мою карету врезался фургон, и мне пришлось нанять кэб, чтобы добраться сюда. Карета превратилась просто в груду обломков. Папа придет в ужас.

— Он будет счастлив, что с тобой ничего не случилось, — сказала Фиби, похлопав Дженни по руке. — Я сегодня пью чай не дома и не хочу опаздывать. Желаю вам хорошо провести время, молодые люди.

— Постараемся, — ответила Лиззи и, покосившись на Гарри, совсем тихо заметила: — Если не будет уж совсем противно.

Гарри снова рассмеялся, подошел и с улыбкой подал ей руку, тем самым показывая, что умеет быть отменно любезным.

— Противно вам или нет, но я ни за что на свете не упущу возможности проехаться с вами в коляске.

Выходя из дома, Элизабет думала о том, что Гарри Бичэм неправдоподобно хорош собой и до того обаятелен, что ему прощаешь нахальство. Высокий, стройный, с легкой походкой, чуть насмешливыми карими глазами и четко обрисованным ртом. Держался он дружелюбно и явно умел расположить к себе окружающих. В общем приходилось признать, что он ей понравился, и, если бы сердце ее не было отдано другому, она вполне могла бы влюбиться в Гарри Бичэма.

Вскоре после того как состоялось знакомство с Гарри Бичэмом, у тети Фиби случился удар, и доктор не велел ей подниматься с постели. У Фиби не действовала правая рука, она почти ничего не ела, но ум ее не утратил остроты.

Когда Лайза первый раз после того, как это случилось, на цыпочках вошла в комнату, тетя сказала:

— Ты вовсе не обязана ходить с постной миной. У меня был удар, я не умерла и в ближайшее время умирать не собираюсь.

Несмотря на беспокойство за Фиби, которую Элизабет уже полюбила как мать, она закончила школу. А тетя тем более не желала слышать о том, чтобы она бросила учиться.

— Можно подумать, если ты перестанешь ходить в школу, я почувствую себя лучше. Вот если у тебя будет лучший результат в классе по всем предметам, я действительно обрадуюсь, — сказала она для большей убедительности, постучав ложкой по краю чашки с чаем. Этот звук, не говоря уже о присутствии в комнате Элизабет, явно пришелся не по нраву Робину и Туку, которые, спрыгнув с дивана, спрятались за портьерами того же темно-красного цвета, что и тетушкино платье. Откинувшись немного назад, Элизабет посмотрела на тетю — заколотые брошью под подбородком кружева, бриллианты, изумруды и рубины сверкают на все еще красивых руках. Болезнь и бездействующая рука не заставили эту женщину сдаться. Подтянутая, полная жизни, решительная — такой оставалась Фиби.

— Итак, что скажешь? Ты сваляешь дурака и бросишь учиться или поступишь, как я прошу? — не отступала она.

— Ну, неужели вы во мне сомневаетесь? Вы ведь сами говорили, что я похожа на вас, правда? — Элизабет отставила в сторону чашку и подошла, чтобы поцеловать Фиби в щеку.

Недели шли, и тетя, несмотря на силу духа, сдавала. Ее бледная кожа стала совсем прозрачной, вены на руках заметнее. Элизабет проводила ежедневно не меньше двух часов у нее в комнате, откуда Фиби выходила все реже и реже. Как-то раз, придя раньше обычного, она застала старую женщину еще в постели. Опираясь на подушки, та по очереди гладила здоровой рукой котов.

— Я волнуюсь за Робина и Тука, — со вздохом сказала она племяннице. — Что будет с ними, когда я умру?

— Я позабочусь о них.

— Не сомневаюсь, — Фиби улыбнулась, — но они тебя недолюбливают.

— С самого начала.

— Глупые животные.

— Спасибо за комплимент, — рассмеялась Элизабет.

— Не за что. Почему ты сегодня так рано? Неужели открыла новую звезду?

— Если бы так, я стала бы знаменитой, как Мария Митчел.

— Кто это, Мария Митчел? Имя знакомое, только не вспомню, в связи с чем.

— Это одна женщина из Нантакета. Я вам о ней рассказывала. Она в сорок седьмом открыла новую комету.

— А-а-а, теперь вспомнила. Так все же что, если не новая звезда, привело тебя ко мне?

— Я хотела сказать, что собираюсь на Куинси-маркет с Дженни.

— Вдвоем с Дженни? — Фиби вопросительно подняла брови.

— Гарри приедет попозже, чтобы отвезти нас на Блэкстоун-сквер, — уточнила Элизабет, улыбнувшись. — Майор Райс собирается произнести речь в четыре.

— Майор Райс всегда любил болтать. Какая тема на этот раз? По-прежнему жалобы на ирландцев? Миссис Потс говорила мне, что растет недовольство из-за толп переселенцев, наводнивших северную окраину города. — Она покачала головой. — Бессмысленно противиться. Как и бедняки, ирландцы всегда будут жить рядом с нами.

— Я не знаю, о чем он будет говорить. Гарри не сказал.

Тот факт, что тетя проявила интерес к предстоящему выступлению майора и городским новостям, порадовал Элизабет, решившую, что к больной возвращаются силы. Последнее время Фиби теряла в весе, почти ничего не ела, с трудом пережевывала пищу, и это ужасно сердило ее. Бросив ложку, она говорила: «Я могу есть только суп и подливку, неудивительно, что кольца стали сваливаться у меня с пальцев».

— Теперь принеси шкатулку, только захвати ключ, он в ящике того стола, что возле кресла, — сказала Фиби.

Когда племянница принесла шкатулку и ключ, Фиби, объяснив ей, как открыть замочек, приподняла крышку, опустила внутрь кольца и, снова нахлопнув ее, произнесла:

— Забери. Мне больше не нужно.

Элизабет направилась к тетиному бюро.

— Не туда, — окрикнула ее Фиби, — унеси к себе в комнату. Я хочу, чтобы все это было у тебя.

— Но я не могу…

— Хотела бы я знать почему. Я решила отдать тебе мои украшения, пока не умерла и не потеряла память. Я не понимаю тебя, Элизабет. Ты добра и умеешь делать подарки, как никто, но если кто-то хочет сделать приятное тебе, он испытывает ощущение хуже, чем когда вырывают зуб. Получать подарки — тоже искусство. Прошу тебя, не лишай меня удовольствия. И потом, не кажется ли тебе, что драгоценности будут выглядеть неуместными на моих котиках.

Элизабет стояла и молча смотрела на тетю, не в силах вымолвить ни слова. Фиби откинулась на подушки.

— Это чудесно, просто чудесно, что в моей жизни появилась ты, — вздохнув, промолвила она. — Я могу теперь спокойно уйти, зная, что ты будешь любить этот дом и все, что с ним связано, так, как люблю его я.

На церемонии вручения свидетельства об окончании школы Фиби присутствовать не могла, и, как только все закончилось, Элизабет поспешила домой. Гарри, который привез ее, остался ждать в карете. Открыв дверь, она увидела на лестнице миссис Поттер и весело крикнула:

— О миссис Поттер, я кончила школу, у меня теперь есть диплом. Тетя Фиби у себя?

Спустившись, женщина взяла ее за руку и тихо сказала:

— Мне ужасно жаль огорчать вас, дорогая, но вынуждена сообщить очень плохую новость. Утром тете стало гораздо хуже. Еще один удар. Доктор Уорсингтон только что уехал.

— Что он сказал? — взволнованно спросила Элизабет.

В глазах миссис Поттер показались слезы, и она ничего не ответив, покачала головой.

— Но ведь она же выздоровеет, правда?

Миссис Поттер обняла ее.

— Как ужасно, что именно мне приходится первой говорить вам все это. У бедной тети парализована вся правая сторона. Доктор думает, что она уже никогда не сможет ходить. Слава богу, речь не отнялась. — Миссис Поттер вытерла глаза уголком передника. — Доктор дал ей снотворное и сказал, что пока ее лучше не беспокоить.

Слезы покатились из глаз Элизабет, и она, ощутив слабость, села на ступеньку.

— Пока я веселилась, — сквозь рыданья говорила она, — тетя Фиби мучилась… Я никогда не прощу себе… никогда!

— Ну-ну, зачем же так. Что бы сказала ваша тетя, если бы услышала такую ерунду. Ей было бы неприятно видеть такое грустное личико.

Элизабет вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Наверное, — всхлипнув, согласилась она.

Заметив, что миссис Поттер смотрит куда-то поверх ее головы, она подняла глаза и увидела, что в дверях стоит Гарри.

— Ты слышал?

— Слышал, — он кивнул и подошел поближе, — я могу чем-то помочь?

— Нет, нет, я… — Элизабет поднялась.

— Можете, — неожиданно перебила ее миссис Поттер, — вы и Элизабет не должны менять своих планов. — Я уверена, что именно это сказала бы тетя Фиби, если бы стояла сейчас на моем месте. Вы ведь собирались куда-то вместе поехать, не так ли?

— Я не могу, пожалуйста, не обижайся, Гарри.

— Понимаю, только обещай послать за мной, если понадобится моя помощь.

— Конечно, обещаю.

— Завтра я непременно заеду, если ты не против.

— О, Гарри, ты такой добрый, ты мой самый лучший, самый верный друг. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Гарри легонько приподнял ее подбородок и, заглянув в глаза, ответил:

— Надеюсь, и не узнаешь, — и, неожиданно став серьезным, добавил: — Только мне бы хотелось стать для тебя не просто другом. Ты ведь знаешь это, Элизабет?

— Знаю, Гарри, и мне жаль, что это так, поверь.

— Увидимся завтра, — заметно помрачнев, скакал он и коснулся на прощанье губами ее лба.

С течением времени состояние Фиби ухудшилось, и Элизабет, невзирая на протесты тети, изменила свое первоначальное намерение вернуться домой, в Нантакет.

Войдя как-то в комнату тетушки, Элизабет застала ее за чтением.

— Я попросила миссис Поттер принести книгу, чтобы посмотреть, смогу ли я удержать ее в руке, но у меня плохо видят глаза. Впрочем, возможно, и глаза ни при чем — я различаю слова, но часто не понимаю смысла. В общем, Элизабет, старость не радость, хотя, если живешь долго, тебя начинают почитать…

Элизабет поправила подушку за спиной у Фиби и забрала у нее книгу.

— Во-первых, вы все прекрасно понимаете, а во-вторых, зачем вам самой читать, если есть я.

— Дело не только в том, что я не могу читать или ходить. Еще одного удара мне не пережить. Мне очень много надо сказать тебе, пока у меня не отнялась речь.

— Напрасно вы это все говорите, доктор Уорсингтон считает, что вы идете на поправку.

Будто не слыша ее, Фиби продолжала:

— Сегодня у меня были мои поверенные. Я хочу, чтобы этот дом и все мое имущество после моей смерти перешло к тебе. Не смотри на меня так, пожалуйста. Смерть — вещь естественная, и, поверь, мне даже любопытно узнать, что творится там, где все мы в конце концов окажемся. Вон там, — она указала на бюро, — бумаги, приготовленные для тебя. Среди них — перечень всего, чем я владею. У меня имеются акции железных дорог Бостона и Олбани, бумаги морского торгового и пожарных страховых фондов, счет в вашингтонском национальном банке. Мои интересы в Юнион-банке, Риверсайд-пресс и на саффолкском заводе стекла представляют брокеры Тэчер и Дьюберри. Все это теперь переведено на твое имя.

— Но мне ничего не надо.

— Чепуха, дитя мое. Я хочу, чтобы ты стала моей наследницей. И еще, тебе пора вернуться в Нантакет, нет причин оставаться здесь.

— Я вас не оставлю.

— Но ведь мы с тобой давно решили, что после окончания школы ты уедешь домой.

— То было давно, а теперь я передумала.

— Но ведь твоя семья…

— Вы — моя семья.

— Я не гожусь для этого, а такой умнице и красавице, как ты, нечего терять лучшие годы, ухаживая за развалиной вроде меня.

Элизабет снова принялась возражать, но Фиби не дала ей больше говорить.

— Я устала и хочу немного отдохнуть. Возьми бумаги и разберись в них как следует. Обещаешь?

— Обещаю.

— Вот это другой разговор, — сказала Фиби, закрывая глаза.

Элизабет поднялась к себе. Положив бумаги на стол, она, не зажигая света, села в кресло-качалку у окна. На сердце у нее было тяжело — она не представляла теперь своего будущего без тети Фиби. Каким далеким казался ей сейчас маяк в Нантакете, и как хотелось ей на самом деле вернуться домой, к песчаным берегам океана, и снова вместе с дедом наблюдать за звездами. Но здесь ее удерживает долг, которым она не позволит себе пренебречь, даже если потеряет из-за этого человека, которого никогда не переставала любить. Приняв решение, она разделась в темноте и легла в постель.

Войдя на следующее утро к Фиби, Элизабет объявила:

— Домой я не еду.

— Я не позволю тебе жертвовать ради меня своей молодостью.

— А я не позволю вам выгонять меня отсюда. Вчера вечером я решила оставаться в Бостоне столько, сколько потребуется. Я просмотрела бумаги. Мне будет чем заняться. Я встретилась сегодня с мистером Торнтоном утром. Говоря откровенно, тетя Фиби, ваши финансовые дела в беспорядке. Мистер Торнтон объясняет это тем, что в последнее время вы не могли уделять им столько же внимания, сколько и раньше. С его точки зрения, многие акции следует продать. Завтра я снова встречусь с ним. Он передал мне еще несколько документов. И вы знаете, это занятие мне по душе… Наверное, мне не случайно много раз хотелось родиться мальчиком.

— У тебя есть деловая хватка. Ты в женщин-Брюстеров, мы все живем своим умом. Увы, в этом мире мозги есть у женщин, а власть у мужчин. Я не случайно не захотела еще раз выйти замуж после смерти Чарльза. Я всегда могла сама о себе позаботиться и не нуждалась ни в чьих услугах. Мне жаль особ, которые не могут обойтись без мужчин. Поверь моему опыту, Элизабет, пока у тебя есть акции и деньги, всегда удержишься на плаву, пускай ты и не замужем. Не продавай этого дома и не продавай всех акций, когда я умру. Пока у тебя будут крыша над головой и деньги, ты не будешь ни от кого зависеть. Тебе следует это твердо знать.

Гарри то исчезал из жизни Элизабет, то появлялся вновь. Окончив курс в Кембридже, он вернулся в Бостон, а затем поступил на юридический факультет Гарвардского университета. Ее нередко навещали отец и дед, по очереди приезжали все шестеро братьев и сестры, но она сама так ни разу и не выбралась в Нантакет.

Гарвард Гарри окончил, когда Элизабет исполнилось двадцать три. Отвергнув выгодное предложение в Нью-Йорке, он поступил на юридическую фирму своего дяди в Бостоне, и она знала, что послужило для этого причиной. Его ухаживания становились все более и более настойчивыми.

Незадолго до Рождества Элизабет отправилась на небольшую вечеринку к Хоуэллам. Когда она приехала, Гарри уже ждал ее.

— Я уже думал, ты не приедешь, — сказал он, быстро подходя к ней, и, забрав накидку и перчатки, поцеловал в щеку. — Где ты застряла?

— Читала тете Фиби газету, пока она не уснула.

Взяв ее под руку, Гарри привел ее в библиотеку и закрыл дверь.

— Гарри, по-моему, будет неудобно, если мы останемся здесь надолго. Я даже не поздоровалась с хозяевами, и потом, разве прилично нам находиться здесь вдвоем? Что скажут люди?

— Скажут, что ты очень красивая, — ответил он, обнимая ее.

— Прошу тебя, Гарри, не надо, — отпрянув, попросила Элизабет.

— Ну хорошо, — ответил он, — но я должен с тобой поговорить.

— О чем?

— О тебе и обо мне. О нас… Твоя тетя вовсе не требует, чтобы ты посвятила всю свою жизнь ей.

— Я знаю, но при чем здесь это?

— Тогда что же?

— Любовь, преданность, понимание. Она заменила мне мать, всегда была рядом и сделала для меня очень много. Но важно даже не это, главное — именно теперь у меня появилась возможность хотя бы отчасти вернуть долг.

— Принеся в жертву лучшую пору жизни.

— Но ведь это моя жизнь, Гарри, — не скрывая раздражения, ответила Элизабет, — и я живу так, как считаю нужным. Ты мне не отец и не муж, чтобы давать советы.

— Ты права, но я бы очень хотел стать твоим мужем. Будь моей женой, Элизабет. Ты ведь знаешь, как давно я тебя жду.

— Но я никогда не просила тебя ждать, Гарри, никогда не обнадеживала…

Не позволив ей договорить, он снова приблизился к ней и обнял на этот раз еще крепче, прижимая к себе и ища ее губы своими.

— Гарри, я…

Он уже целовал ее долгим, полным страсти поцелуем мужчины, умеющего сломить сопротивление женщины. Да, Гарри знал, что делает, и в ней проснулись чувства, которых она не испытывала с тех пор, как последний раз видела Тэвиса Маккинона. Элизабет даже чуть было не ответила на поцелуй, но, вовремя спохватившись, высвободилась из его объятий, решительно сказав:

— Ты не имеешь права так себя вести.

— Мужчину, который спрашивает у женщины разрешения ее поцеловать, ждут сплошные разочарования. Сначала целуй, а уж потом проси согласия — вот мой девиз.

— У тебя, вероятно, есть девиз на каждый случай.

— Только если дело касается тебя. Как я могу доказать тебе, что ты мне действительно не безразлична? Как мне добиться твоей любви?

— Гарри, я никогда не смогу тебя полюбить. Да этого и не надо. Я люблю тебя давно… как друга.

Любитель подурачиться, Гарри приложил к сердцу обе руки и качнулся.

— Убит наповал, — заявил он, а потом, став серьезным, добавил: — Неужели ты всерьез думаешь, что у нас ничего не получится?

— Гарри… — произнесла Элизабет, дотрагиваясь до его руки, — не думай, что я не понимаю, какой ты прекрасный человек. Если бы я только могла, то давным-давно полюбила бы тебя. Но я не могу. Не могу приказать себе любить. Этого не может никто!

— Но тогда объясни почему, — попросил он, удивленно глядя на нее.

— Потому что я давно люблю другого.

— Другого? — Гарри был явно ошеломлен. — Но тогда почему я никогда о нем не слышал? Кто он? Как его зовут?

— Ты его не знаешь? Он… мой старый знакомый… из Нантакета.

— Из Нантакета? — Гарри присвистнул и снова двинулся к ней, но на этот раз Элизабет успела увернуться.

— С какой стати ты смотришь на меня как на глупенькую девочку?

— А ты и есть глупенькая девочка. Ну подумай сама — кем бы он ни был, этот укравший твое сердце плут из Нантакета, разве могу я всерьез воспринимать как соперника человека, не удосужившегося ни разу за столько лет тебя навестить.

— Во-первых, он не плут. Во-вторых, я же не говорила, что он меня любит. Я люблю его.

6

Элизабет возвратилась в Нантакет вскоре после смерти тети Фиби. В изящной и утонченной двадцатичетырехлетней красавице не осталось ничего от взбалмошной девчонки. Многое изменилось в ее жизни за те восемь лет, что она не была в родном городе, но в одном Элизабет осталась постоянна — своей любви к Тэвису Маккинону, бывшей для нее чем-то вроде путеводной звезды. Глупое обожание, пройдя испытание временем, переросло в довольно постоянное чувство.

Первого мая, через несколько дней после ее приезда, состоялся большой весенний бал, куда Элизабет, сделав высокую по последней моде прическу и надев белое с золотым шитьем платье, отправилась с отцом и Мэтом.

Элизабет всегда была красивой, но теперь она научилась хорошо держаться и умело подать себя. Годы, проведенные в Бостоне под присмотром тети Фиби, успехи в свете и, как ни странно, внимание Гарри Бичэма — все пошло ей на пользу, и если не до конца исцелило прежнюю боль, то помогало смело смотреть в будущее.

И все же, несмотря на уверенность в себе, она волновалась как школьница, входя в зал и гадая о том, знает ли Тэвис Маккинон о ее возвращении. Тем временем Тэвис, попивая пунш, болтал с друзьями — Колом и Натэниелом, изредка косясь на стоявшую невдалеке брюнетку.

— Вон там, — сказал он, — настоящая богиня.

— Да, — согласился Кол, — а кто она такая?

— Понятия не имею, но на такой женщине я бы женился.

— Можешь попробовать, если, конечно, ее семья не будет против, — заметил Натэниел, расплываясь в улыбке.

— Семья? — переспросил Тэвис.

— Муж и шестеро сыновей, — захохотал во весь голос Натэниел.

Трое приятелей замолчали, по привычке оглядывая помещение в поисках новых красоток.

— Добрый вечер, Натэниел… Кол… Тэвис… — приветствовала их миссис Уитерспун, на ходу поскрипывая китовым усом в корсете.

— Миссис Уитерспун, — в один голос произнесли все трое, любезно наклоняя головы.

— То, что для корсета этой женщины потребовалось убить кита, — преступление перед животным миром, — тихо сказал Натэниел, когда она прошла мимо.

Опустошив стаканы, развеселившаяся троица снова двинулась к чаше с пуншем — коли уж с красавицами не везет, то выпить как следует никто не мешает.

— Боже! — неожиданно останавливаясь, произнес Кол, — посмотрите вон на того златовласого ангела — рядом с ней любая покажется дурнушкой!

— А кто же она? — спросил Натэниел.

— Не знаю, но непременно выясню. Кажется, мои молитвы услышаны, — ответил Кол.

— Когда это ты успел помолиться?

— В ту минуту, когда заметил ее.

Тэвис сощурил глаза. Да, пускай она красива, пускай он не видел ее семь или восемь лет, пускай она изменилась — но его не проведешь, он-то узнал ее сразу.

— Тоже мне ангел, — фыркнул Тэвис, — ведьма перевоплотившаяся.

— Ты что, знаком с ней? — удивился Натэниел.

— И ты тоже.

— Представь меня ей, — тут же попросил Кол.

— И меня, — вторил Натэниел.

— Я ведь уже сказал, что вы ее знаете, — с досадой ответил Тэвис. — Этот, как вы изволил выразиться, «ангел», — дочь Сэмюэля Робинсона. Разрешите представить вам, господа, знаменитейшую Лиззи. — И он шутливо поклонился.

— Лиззи! — ахнули оба его приятеля.

— Ей-богу, не могу поверить, — бормотал Кол, — До чего же она изменилась, стала просто прелестна и держится как королева. Как это ты ее узнал?

— Уж кого-кого, а эту отвратительную девчонку я узнаю и в бреду.

— Отвратительную девчонку? Как ты можешь так говорить — посмотри, какая она красавица!

Окинув еще раз Элизабет взглядом, Тэвис уверенно заявил:

— В отличие от вас, друзья мои, на меня она, как и прежде, не производит впечатления, чему я искренне рад.

— Похоже, и ты, старина, теперь не производишь на нее впечатления. Она даже головы не поворачивает в твою сторону, — заметил Кол.

— Повернет, не сомневайтесь, — уверенно ответил Тэвис.

— Не знаю, — возразил Натэниел, — по-моему, у нее отбоя нет от кавалеров.

— Могу спорить, что она не только подойдет ко мне, но и пригласит танцевать, как было и прежде, — стоял на своем Тэвис.

— И ты, как прежде, ей откажешь? — спросил Пол.

— Не исключено. Но не забудь, что иногда я принимал ее приглашения.

— Ставлю пять долларов на то, что она тебя не пригласит.

— Идет, — согласился Тэвис.

Окончив танец с Элвином Хиллом, Элизабет подошла к поджидавшей ее Бекки.

— Давай выпьем немного пунша, — предложила Элизабет.

— Давай, — согласилась Бекки, — правда, после того, как я потанцевала с этим косолапым Тэдом Элмором, мне хочется не пить пунш, а опустить в него ноги.

— Почему?

— Он настоящий медведь, отдавил мне все пальцы.

— Ладно, пошли, — смеясь, сказала Элизабет, — я хочу пить, — и она взяла Бекки под руку.

— Куда ты, — удивилась подруга, — там ведь пунш для мужчин, а нам вон к тому столу, иначе будет скандал.

— Подумаешь, мы ведь можем ошибиться.

— Не можем, все строго всегда стоит на том же месте.

— Да, но ведь я могла и забыть об этом за то время, что меня не было.

— Прекрасно. Вот ты и иди, — сказала Бекки, садясь на скамейку, — я уж лучше здесь подожду.

— Трусиха.

— Не спорю, — ответила Бекки.

Не обращая внимания на удивленные лица стоявших возле чаши с пуншем мужчин, Элизабет наполнила два бокала, ослепительно улыбнулась и направилась к Бекки.

— Пей быстро, — сказала она, — сюда идет миссис Уитерспун.

Едва они успели осушить свои бокалы, как почтенная матрона, задыхаясь от негодования, уже говорила:

— Милая Элизабет, даме не положено пить пунш, предназначенный для мужчин.

— Неужели я ошиблась? — с притворным ужасом, прижимая веер к груди, спросила Элизабет.

— Боюсь, что так, — кивнула миссис Уитерспун.

— О, простите меня, я ошиблась, потому что в Бостоне все иначе. На столах в зале пунш одинаковый, а спиртное мужчины пьют в биллиардной.

Миссис Уитерспун посмотрела на два пустых бокала.

— Я надеюсь, что все обойдется, если вы не станете пить еще.

— Ну конечно не станем, — ответила Бекки, делая вид, что испугалась. — Мне очень стыдно, поверьте.

Удовлетворенно кивнув, миссис Уитерспун с достоинством удалилась. Элизабет и Бекки, стараясь не засмеяться, поднялись, чтобы пройтись по комнате.

— Не могу поверить, чтобы та Лиззи Робинсон, которую я когда-то знал, послушалась миссис Уитерспун, — прошептал рядом знакомый голос, и, подняв голову, Элизабет сызнова окунулась в самые красивые в мире серо-голубые глаза.

— Я выпила столько, сколько мне хотелось, — ответила она и, отвернувшись, пошла дальше.

— Как, вы не желаете даже поздороваться со старым другом? — сказал Тэвис, беря ее за руку.

— Здравствуйте, Тэвис. — Она заставила себя снова посмотреть на него с видимым безразличием.

Тэвис внимательно разглядывал ее и, судя по выражению его лица, остался доволен происшедшими с ней переменами. Элизабет ощутила, как по ее спине пробежала дрожь. Неужели она вмиг забыла все, чему научилась в Бостоне. Куда подевался лоск, умение поддержать разговор в самой двусмысленной ситуации. Тэвис явно заметил замешательство, и это заставило ее сказать:

— А вы совсем не изменились, и меня это нисколько не удивляет.

— А вы стали весьма элегантной дамой, и это как раз меня удивляет.

Элизабет покраснела, чувствуя, что начинает злиться, но, стараясь не потерять терпения, просто и искренне ответила:

— Я больше не глупая девочка, вот и все.

— Ну что ж, меня это радует, — улыбнулся Тэвис, — значит, вы переросли свою детскую влюбленность.

— Разве я это сказала? — Она посмотрела на него в упор. — А если мои чувства остались прежними, но я научилась ими владеть?

Ее откровенность явно произвела впечатление на Тэвиса, и теперь пора было уходить, оставив его в недоумении и не дав сказать последнее слово. Сделав шаг в сторону, Элизабет почувствовала, что он не отпускает ее руку.

— Вы ни о чем не забыли? — спросил Тэвис.

Она посмотрела вниз и, кивнув на руку, ответила:

— По-моему, это не я, а вы о чем-то забыли.

— Вы ведь не станете утверждать, что изменились настолько, что не пригласите меня танцевать? — не унимался он.

— Хорошо, не стану. Только отпустите мою руку. На нас смотрят. Чего вы добиваетесь? Хотите устроить представление?

— А если и так? — он нахально рассмеялся, — вы ведь любили это. Устраивать представления и шпионить за мной — было вашим всегдашним занятием, разве я ошибаюсь. Я до сих пор вздрагиваю всякий раз, когда прохожу мимо кадки с пальмой.

— Все это было давно и не со мной, а с вашей стороны весьма бестактно напоминать мне об этом.

На мгновение Элизабет показалось, что Тэвис готов отпустить ее, но она ошиблась. В его глазах промелькнуло выражение, которого прежде не замечала, судя по всему, он решил поиздеваться над ней, чтобы проверить, настолько ли она хладнокровна, насколько хочет казаться.

— Так все же, неужели вы совсем меня забыли?

Глядя ему прямо в глаза, Элизабет ответила:

— Я не собираюсь приглашать вас танцевать, если вы об этом.

— Почему? Вы опасаетесь, что я откажу вам?

— Нет, просто я уже раздала слишком много обещаний, — ответила она, протягивая ему карточку.

Тэвис не стал туда заглядывать. Усмехаясь он спросил:

— Ну что вам стоит дать еще одно? Может быть, удостоите и меня чести?

Она не успела ответить «нет», потому что Тэвис уже вел ее к площадке для танцев. Элизабет показалось, что ноги перестают ее слушаться. Отчего она так разволновалась, — не об этом ли миге мечтала она столько лет? Почему же она не рада? Ей казалось, что ее обокрали. Долгая романтическая история эффектно закончилась, но не более того. Закрыв глаза, она постаралась успокоиться. «Не придавай этому слишком большого значения, — уговаривала она себя, — не заглядывай глубоко в эти глаза, не млей в этих объятиях, не улыбайся — люди решат, что ты все еще влюблена в него».

В эту секунду Тэвис наклонился к ней, шепча:

— Вы научились не только лучше себя вести, но и танцевать.

— А вы разучились, — ответила она, отталкивая его.

Тэвис громко засмеялся, и Элизабет показалось, что в зале нет сейчас ни одного человека, который бы не смотрел на нее. Сколько лет представляла она себе день, когда они встретятся! Сколько раз повторяла про себя слова, которые собиралась произнести! От этого много зависело, но все получилось совсем не так, как она хотела. Оставалось лишь молиться о том, чтобы Бог дал ей силы и мудрости.

— Мы что, играем в новую игру? — голос Тэвиса прервал ее раздумья.

— В какую игру? О чем вы?

— Ваши чувства ко мне не изменились, изменилась тактика. Вы надеетесь привлечь к себе мое внимание, изображая безразличие? Вы ведь больше не станете за мной охотиться?

— А что, если стану? — тихо ответила Элизабет, прекрасно понимая, как она рискует.

Тэвис колебался, и ей на мгновение показалось, что его тронули ее слова. Но она снова ошиблась. Насмешливо глядя на нее, он сказал:

— Не надейтесь заарканить меня, моя милая, не получится.

— Это похоже на вызов.

— Нет, Лиззи, ошибаетесь.

— Никто теперь не зовет меня Лиззи.

— Да ну? — изобразил изумление Тэвис, — а как Элизабет… Элайза… Лайза?

— Как вам больше нравится.

— Я подумаю. Но в ловушку я все равно не попадусь, как бы вы ни старались.

— Если бы я захотела всего-навсего заманить вас в ловушку, Тэвис Маккинон, мне бы это наверняка удалось… хотя и пришлось бы поломать голову.

— Можете ломать голову сколько вам угодно, ничего не получится. Я не из тех, кто женится. Слава богу, насмотрелся на женатых — муж на пять лет уходит в море, жена остается одна с детьми…

— Так бывает не всегда.

— Бросьте. Я убежденный холостяк. Вам никогда не одержать победы. Никогда, — повторил он веско, — чему бы ни обучили вас в Бостоне, этого все равно недостаточно, чтобы заставить меня жениться. Вы проиграете, имейте это в виду.

Элизабет остановилась и, ударив его веером по груди, сказала:

— Мне нечего иметь в виду. И перестаньте шантажировать меня. Перед вами не прежний глупый ребенок.

— Не сомневаюсь, что передо мной женщина, очень красивая к тому же. Но я недоступен.

— Разве ваше сердце кому-то уже принадлежит?

— Нет.

— В таком случае вы доступны, — она ласково улыбнулась, — и, кто знает, может, я все же остановлю свой выбор на вас.

— Попробуйте.

— Непременно.

— Вы сказали это очень уверенно.

— Дело не в уверенности, я просто твердо кое-что знаю.

— Что?

— Если вы мне очень понадобитесь, Тэвис Маккинон, я найду способ заполучить вас. Вам стоит это запомнить, — и она повернулась, чтобы уйти.

— Но мы ведь не закончили танцевать. — Он попытался ее удержать.

— Мы еще много чего не закончили, — ответила Элизабет и, приподняв край юбки, решительно покинула площадку, оставив растерявшегося Тэвиса в одиночестве.

До конца вечера Элизабет избегала Тэвиса, но Бекки знала, что подруга исподтишка наблюдает за ним. Когда напротив него выросла Минни Вудберри, Бекки сказала ей на ухо:

— Боже, ты только посмотри, у Минни такой вид, будто платье к ней приклеили.

— Причем очень давно, — согласилась Элизабет.

— Может, тебе лучше забыть о Тэвисе? — вздохнув, продолжала Бекки.

— Почему?

— Ты можешь выйти за любого парня на острове.

— О Бекки…

— Правда. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из них смотрел на другую девушку так, как они смотрят на тебя. У Джеймса Вудберри просто слюни текут.

— Смотреть одно, жениться совсем другое.

— Верно, — согласилась Бекки, — может, нам обеим вообще суждено остаться старыми девами, — добавила она печально, и Элизабет подумала, что она вспоминает о своей разрушившейся год назад помолвке.

— Я — возможно, — весело сказала она, — а ты — никогда. Твой косолапый дружок Джейсон весь вечер глаз с тебя не спускает.

— Правда?

— Зачем же мне врать?

— В таком случае, может, подойдем к нему поближе… разумеется, по дороге к чаше с пуншем. Может, и Тэвис попадется снова нам навстречу.

— Пожалуй, не стоит рассчитывать на Тэвиса. Он ведь всегда повторяет, что не из тех, кто женится. Я начинаю думать, что это правда.

— Он-то повторяет, только ему никто не верит. Все вокруг не сомневаются, что женится, только гадают на ком.

То, о чем сказала Элизабет, отчасти было правдой. Для всех в Нантакете оставалось загадкой, женится ли когда-нибудь Тэвис. Кто-то строил на его счет догадки, кто-то держал пари, а отдельные смельчаки подходили и спрашивали: «Эй, Маккинон, когда же ты наконец затянешь вокруг шеи петлю?» В ответ Тэвис пожимал плечами и отвечал со смешком: «Кто знает».

Ответ был не до конца честным, так как в глубине души он был убежденным и законченным холостяком. И дело было совсем не в том, что он вообще был против брака или женщин. Напротив, Тэвис любил женщин, причем почти всех без исключения, и в этом-то как раз заключалась наибольшая сложность. Как может мужчина, которому нравятся многие, остановить свой выбор на одной?

Случалось, конечно, что он некоторое время ухаживал за одной девушкой, и даже решал, что она и станет его избранницей, но тут у него внутри словно просыпался какой-то дьявол, и все начиналось сначала.

Однажды в воскресенье, после службы, Элизабет, Салли и Мэг отправились навестить деда.

Денек после недели дождей выдался на редкость теплый и солнечный, и все четверо, взяв с собой корзинку для пикника, поехали в старенькой коляске Эйсы на озеро.

Капитан Робинсон, как следует подкрепившись, улегся на одеяло, которое они захватили с собой и, прикрыв лицо шляпой, задремал. Салли и Мэг побежали собирать полевые цветы, а Элизабет, немного понаблюдав за сестрами, собрала посуду и остатки еды, чтобы отнести в коляску, которую они оставили за пригорком.

К своему удивлению, возле коляски она обнаружила сидевшего верхом на лошади Тэвиса, который с недоумением озирался вокруг. Спешившись, он обошел вокруг экипажа и остановился в раздумье. Его лошадь фыркнула, заметив девушку, и он повернул голову.

— Весьма неожиданная, но приятная встреча, — издевательски произнес он, — я подумал, что эта лошадь убежала прямо с коляской.

— Убежала? — удивилась Элизабет. — Почему вы так решили?

— Потому что она не привязана.

Тэвис был прав. Дед забыл привязать лошадь, и она вполне могла вернуться на маяк, предоставив им добираться обратно пешком. Животное, правда, было таким же старым, как хозяин, и потому временами забывчивым.

— Дед стал рассеянным, — сказала Элизабет.

— Он не одинок, — глядя на нее, ответил Тэвис, — каждый раз, когда я на вас смотрю, я забываю, что Лиззи, которую я знал когда-то, и теперешняя Элизабет — один и тот же человек.

— Ну и хорошо, — Элизабет рассмеялась, — ведь вы никогда не были в восторге от Лиззи.

— Напрашиваетесь на комплимент? — вкрадчиво спросил Тэвис.

Он почти не изменился за то время, что ее не было. Серо-голубые бездонные глаза, худое с тонкими чертами лицо, стройные бедра, ноги, длиной с корабельные мачты. Вот только смотрел он на нее без прежней злости, — интерес, возможно вызванный произошедшими с ней переменами, — сменил былую досаду. Неожиданно улыбнувшись, он продолжал:

— Знаете, я ведь понимал, что вы всего лишь ребенок, и, кроме того, в вас было что-то такое, что не давало мне разозлиться по-настоящему. Нам обоим удалось ввести всех в заблуждение.

Вероятно, если бы Тэвис сейчас рассказал ей, что ему удалось сконструировать летающий корабль, она удивилась бы меньше.

— Но вы ввели в заблуждение и меня, — с трудом выговорила она, — как и все в Нантакете, я считала, что вы просто меня ненавидите.

— Ненависть не имела ничего общего с теми чувствами, которые вы во мне вызывали. Ваши выходки, конечно, бесили, но, приходя домой, я чаще всего начинал смеяться, вспоминая о них. А кстати, мне давно хотелось узнать, что вы предприняли, чтобы смыть с головы красную краску?

— Это была хна, она сама постепенно отмылась.

— Видите, я многое помню.

— Но у вас вид был всегда такой сердитый…

— Милая Элизабет, что мне оставалось. Ну как еще я мог вас остановить? Вы были девочкой, я — взрослым мужчиной, если бы я проявил к вам интерес, что сказали бы люди? Со мной просто перестали бы здороваться и пускать в приличные дома.

Элизабет посмотрела на него так, словно перед ней был белый конь, который казался ей всю жизнь вороным. Прежде чем она успела что-то сказать, Тэвис положил руки ей на плечи и осторожно привлек к себе. Ей показалось, что в его жесте было больше дружеской симпатии, чем чувственности.

— Не спешите винить себя за то, что было, — продолжал он. — Вы не представляете, каким тусклым стало все вокруг, когда вы уехали.

«Хорошо, что он держит меня, иначе бы упала», — подумала Элизабет, чувствуя, как от его слов у нее подкашиваются ноги.

— А после вашего отъезда на меня перестали обращать внимание, благодаря вам создалась определенная репутация в обществе, кроме того, ничто так не льстит самолюбию мужчины, как скандал вокруг него. Без вас я стал таким же, как все, обыкновенным, а это для холостяка смерти подобно.

Тэвис замолчал, и Элизабет, для которой его слова были слаще меда, не удержавшись, спросила:

— И это все?

— Ох! До чего же вы все-таки забавное создание! — расхохотавшись, воскликнул Тэвис — Забавное и восхитительное.

— Извините, но мне почему-то сложно понять вас. Со мной никто так прежде не говорил.

— В жизни все стоит попробовать.

— Вы хотите сказать, что думали обо мне, когда я уехала?

— Вы даже не представляете себе, как часто. Помню, через год или два после вашего отъезда я сделал для себя поразительное открытие.

— Какое?

— Когда вы были здесь я, человек по натуре застенчивый, находился всегда в центре внимания, ничего не предпринимая для этого.

— Не понимаю.

— Вы вносили в мою жизнь разнообразие и веселье, только я сам этого не понимал.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я вам нравилась? — спросила Элизабет, отстраняясь и странно глядя на него.

Тэвис чуть было снова не рассмеялся, но неподдельный интерес и преданность, которые он прочитал в ее взгляде, тронули его. Он никогда прежде не целовал Элизабет и не был намерен делать это сейчас, а хотел всего лишь в знак дружбы чмокнуть ее в щеку. Но стоило ему наклонить голову, как она сама нашла его губы своими. Отпрянув в испуге, он увидел в ее глазах стыд и унижение, — выражение, которое помнил с тех пор, когда она была девочкой, и которое уже тогда трогало его.

Забыв обо всем, он снова наклонил голову и на ощупь, будто слепой, отыскал ее рот и накрыл его поцелуем. Чувства, нахлынувшие на него, были сравнимы лишь с теми, что он испытывал, когда его новый корабль спускали на воду. Тэвис знал, что значит иметь цель. Элизабет, перестав быть воспоминанием, стала реальной и почему-то очень желанной для него женщиной.

С того дня Тэвис избегал Элизабет. Только Бекки понимала, как тяжело ее подруге видеть его то с одной, то с другой женщиной. Однажды, когда Тэвис несколько недель подряд увивался за Гарриет Лэндсбери, Бекки сочувственно спросила:

— Элизабет, как ты это выдерживаешь?

— О, это очень легко, — отвечала Элизабет. — Я пью крепкий чай, подолгу гуляю, читаю книги и стараюсь, чтобы у меня осталось как можно меньше свободного времени, отвлечься утомительной работой по дому. Я ложусь спать очень усталая, чтобы побыстрее уснуть. Когда вижу их вдвоем, я подмечаю в ней недостатки. И уж когда мне становится совсем невтерпеж, я подхожу к его пролетке и со всей силы бью по ней кулаком.

— Последнее как раз осуществить легче всего, поскольку эта пролетка всегда стоит напротив его мастерской. А, кстати, ты заметила перемену?

— Какую перемену?

— На их вывеске. Помнишь, раньше на ней было написано: «Маккинон, Грэм и Маккинон?»

— Конечно, — кивнула Элизабет, — а до того как приехали Тэвис и Ник, контора их дяди Руперта называлась просто «Корабельное дело Грэма».

— Ну а теперь это «Маккинон и Маккинон».

— А что, старый мистер Грэм умер?

— Нет, он решил уйти на покой. Он уехал отсюда. Перебрался к Николасу на мыс Код.

— А почему Ник переехал на мыс Код?

— Чтобы быть ближе к своим докам. Они перестали строить здесь корабли. Гавань обмелела.

— Тогда почему Тэвис не уехал с ними?

— Как-то он сказал моему отцу, что может конструировать корабли только в своей старой мастерской. Наверное, для него важна привычка.

— Возможно. У него есть кое-какие привычки, от которых он не желает отказываться, — согласилась Элизабет, вспомнив, как настойчив Тэвис в своем нежелании жениться.

— С тех пор, как китобойный промысел перестал быть выгодным, Тэвис занялся другими кораблями. Мой отец говорит, у него есть идеи, способные произвести революцию в кораблестроении. Только подумай! Тэвис в один прекрасный день может прославиться.

— Сомневаюсь, — ответила Элизабет и замолчала, соображая, с чем связаны перемены в деле братьев Маккинонов.

Возможно, и Тэвису все же придется уехать? До сих пор она не интересовалась его работой на острове Нантакет. Она попыталась вспомнить, как Тэвис и Николас впервые появились в их краях, но это было слишком давно, а она тогда была совсем маленькая…

В тот же день после обеда Элизабет сложила в корзинку еду для деда и отправилась на мыс Бранд. Ей хотелось выговориться самой и задать уйму вопросов Эйсе.

— Черт побери, ослепните мои глаза, если это не моя внучка Лиззи, — радостно воскликнул капитан Робинсон, открывая дверь. — Входи, входи, а то я уж думал, тебе некогда навестить старика.

Встав на цыпочки, Элизабет нежно поцеловала его.

— Ты никогда не станешь стариком, а у меня всегда найдется для тебя время, — ответила она, поглядев на плоскомордых Робина и Тука, уставившихся на нее с дивана.

Пока она доставала из корзины припасы, Эйса вскипятил чайник, и они уселись за стол.

— Это визит вежливости, или тебе есть о чем поговорить со мной? — спросил старик, внимательно глядя на нее.

— Мне почти никогда не удавалось обмануть тебя, — со смехом ответила Элизабет.

— Ну, говори, в чем дело. У тебя снова неприятности с Маккиноном?

— Никаких неприятностей нет, мне просто захотелось узнать кое-что о нем.

— Что именно?

— О его прошлом. Я была совсем маленькой, когда они приехали сюда с Ником.

— Мне тоже не слишком много известно.

— Ты не помнишь, почему они сюда приехали? Я знаю, что Роберт Грэм приходится им дядей со стороны матери.

— Да, это я тоже знаю. После того, как ты уехала в Бостон, Роберт Грэм часто захаживал ко мне на маяк сыграть в шашки.

— А вы никогда не говорили с ним о Тэвисе?

— Разве я был бы тебе хорошим дедом, если бы упустил такую возможность? Так вот, Робби рассказал мне, что у Тэвиса есть четыре брата. Пятый — самый старший, был убит вместе с матерью, когда Ник и Тэвис были совсем несмышленышами. Их крошечную сестренку украли индейцы.

— Индейцы?

— Да, только я забыл, из какого племени. Знаешь ведь, какие дела творились в Техасе.

— Продолжай, пожалуйста, — поторопила старика Элизабет.

— Я должен вспомнить все по порядку. Кажется, отец Тэвиса оставил жену со старшим сыном дома, а сам с пятерыми мальчиками отправился на поиски дочки. Найти ребенка им не удалось, но, вернувшись домой, они нашли мать и брата мертвыми. Если я не ошибаюсь, отец продолжил поиски один — он объездил полстраны, пытаясь выяснить, не видел ли кто белого ребенка среди индейцев. Примерно через год мальчики узнали, что с их отца сняли скальп. Они вынуждены были начать сами зарабатывать себе на жизнь, но дома это оказалось почти невозможно, и один за другим все пятеро разъехались.

Элизабет минуту или две молчала, думая о том, что Тэвис не случайно не хочет жениться, — ведь он не представляет себе, что такое семья. Грустно покачав головой, она спросила:

— А куда же уехали еще трое братьев?

— Где они сейчас, я не знаю. Робби ведь рассказывал мне о них уже давно. Двое, близнецы, насколько я помню, открыли лесопилку в Калифорнии.

— «Близнецы», — задумчиво повторила Элизабет, пытаясь представить себе двух Тэвисов Маккинонов — может, все было бы не так безнадежно, если бы их было двое. Впрочем, получить отказ от двоих еще хуже, и она прогнала глупую мысль. — А третий брат, что стало с ним?

— А вот его историю я как раз хорошо запомнил, потому что она самая удивительная. Маккиноны — шотландцы. Их родители, — и отец, и мать — родились в Шотландии. Отец, как объяснил мне Робби, должен был унаследовать титул, но, так как он умер, наследником стал тот брат, о котором ты спрашиваешь.

— Титул? Какой? — удивилась Элизабет.

— По-моему, герцогский.

— Брат Тэвиса Маккинона — шотландский герцог?!

— Да, если верить Робби Грэму.

— Но ведь Ник и Тэвис старшие — почему же титул унаследовал другой брат?

— Я сказал тебе все, что знаю. Тэвис и Николас заработали денег, чтобы сесть на корабль и приплыть сюда, — он подмигнул ей, — а дальше ты все знаешь лучше меня. Твое сердце, как и прежде, принадлежит Тэвису? Ничего не изменилось?

— Нет, не изменилось, — задумчиво ответила Элизабет и, чтобы не вдаваться в подробности, продолжала: — А почему, интересно, Тэвис не строит корабли, как брат и дядя, а только конструирует их?

— Трудно сказать, почему человек начинает заниматься не тем, а другим. Почему я был капитаном китобойного судна, а не быстроходного клипера? Я могу только догадываться, что выбор Тэвиса связан с тем, что он страдает морской болезнью.

— Морской болезнью? — Элизабет показалось, что она уже слышала об этом однажды от отца, давно, еще до отъезда в Бостон. — Трудно поверить, что такой сильный, крепкий мужчина подвержен морской болезни.

— У сильных мужчин бывают слабые желудки, — ответил Эйса.

— А ты видел когда-нибудь корабль, построенный по чертежам Тэвиса?

— Ты спрашиваешь из любопытства или думаешь, что его корабль может затонуть?

— Из любопытства.

— Видел один или два. Этот парень уже сумел заявить о себе. Его сравнивают с самим Дональдом Маккэем. Я давно слыхал, что шотландцам здорово удается соединять фантазии и инженерную точность, а поскольку эти двое как раз шотландцы, то похоже, что это правда.

— Ты считаешь Тэвиса шотландцем, несмотря на то, что он родился в Америке?

— Конечно, по всем статьям он — американец, но знаешь, мне не раз приходилось иметь дело с шотландцами, — их кровь ничем не разбавишь. Тэвис Маккинон, все равно как копченый лосось заставляет меня сразу же вспомнить о Шотландии.

— А я слышала, что шотландцы очень упрямый, гордый, бедный, подверженный предрассудкам народ, не способный уступить даже здравому смыслу. Может, и Тэвис упрямый от природы…

7

Тэвис Маккинон действительно был упрям настолько, что не желал отказываться от идеи, в которую верил. Уже несколько месяцев он работал над чертежами корабля нового типа, — корабля с корпусом из железа.

До сих пор корабли делали из дерева, но Тэвис вынашивал совершенно новый проект — судно из дубовых досок с железной, непробиваемой обычными снарядами обшивкой…

Тэвис и его чертежник, молодой шотландец по имени Роберт Макнаб, стояли склонившись над столом и что-то горячо обсуждали. Рассуждения Тэвиса о будущей обшивке из железнодорожных рельсов произвели такое сильное впечатление на Натэниела, что он, забыв о цели своего визита в мастерскую, спросил:

— Ты хочешь сказать, что подобную обшивку невозможно будет пробить из пушки?

— Да, если мы возьмем двухдюймовое железо. На флоте сейчас используются одиннадцатидюймовые орудия, в которые заряжают пятнадцатифунтовые снаряды, а чтобы пробить дыру в таком железе, понадобятся тридцатифунтовые.

— Откуда ты знаешь?

— Пробовал, — как ни в чем не бывало ответил Тэвис.

— О Боже! Тэвис, ты рехнулся. Нормальный человек не станет делать того, что делаешь ты.

— Нормальные люди и не делают открытий.

— Пропади они пропадом, эти открытия! — воскликнул Натэниел.

Тэвис захохотал и принялся сворачивать чертежи.

— Вот потому, друг мой, ты — банкир.

— Почему? Потому что не сумасшедший? Ладно, давай немного пройдемся.

Друзья пошли по затихшей корабельной верфи, прислушиваясь к отдаленному позвякиванию бакенного колокола, а затем, выйдя в город, двинулись по главной улице. Возле церкви было шумно. Присмотревшись, Тэвис заметил работающих на кладбище людей.

— Весенняя уборка, — сказал Натэниел. — Пошли, Тэвис, это место наводит на меня уныние.

Тэвис его не слышал, остановившись возле кованой ограды. Он смотрел на женщину, поправлявшую светлые волосы. Через секунду она надела на голову серый чепец, но ему хватило одного взгляда, чтобы узнать ее — такой цвет волос был только у Элизабет Робинсон. Но что она делала здесь, — среди вдов, старых дев и матерей семейств? Не в состоянии сдержать любопытства, он, повернувшись к Натэниелу, сказал:

— Ты иди, а я тут еще побуду.

— Ладно, потом увидимся, — совершенно не понимая, что происходит с приятелем, ответил Натэниел. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и спросил: — А к Колменам ты сегодня собираешься?

— Не исключено, — рассеянно ответил Тэвис.

Натэниел скрылся за поворотом, а Тэвис перелез через ограду и направился мимо одетых в темное женщин в дальний угол кладбища.

Элизабет стояла на коленях у надгробия. Камень был кое-где покрыт лишайником, но надпись можно было без труда прочитать: «Пейшенс Робинсон», ни даты, ни каких-либо слов, но Тэвис почему-то сразу догадался, что это могила ее матери. Он тихо стоял за ее спиной, наблюдая, как она вытаскивает из земли сорняки маленькими руками без перчаток.

Тэвис подошел совсем близко. Поддавшись порыву, он с трудом удержался от того, чтобы, заключив ее в объятиях, не поцеловать в приоткрывшиеся от удивления губы. Ему показалось, что она хочет что-то сказать, но она молчала, и Тэвис спросил:

— Вам помочь?

— Нет… я уже почти все сделала, — ответила Элизабет.

— Красивый камень… Мама?

Элизабет не стала объяснять, когда и отчего умерла ее мать, а, лишь кивнув, произнесла:

— Отец заказал надгробие в Бостоне.

— Вы часто сюда приходите?

— После возвращения я пришла сюда первый раз, но буду бывать раз в месяц, чтобы могила не заросла сорняками.

Приблизившись еще на шаг, Тэвис присел на корточки и, неожиданно для Элизабет, взял ее руку в свою.

— Вы должны надевать перчатки, когда работаете, — заметил он, наклонился, коснулся губами тыльной стороны ее ладони и, чувствуя, как она дрожит, спросил: — Вам холодно?

— Нет, — ответила Элизабет, отдергивая руку.

— Так все же как насчет перчаток?

— Я… не могу работать в них. Мне надо ощущать пальцами землю, траву. Перчатки на руках все равно что шляпная коробка на голове. А как вы оказались здесь?

— Вам в самом деле хочется узнать?

— Да, — она кивнула.

— А как, по-вашему, зачем я пришел?

— Не знаю.

— Естественно, чтобы побыть с вами.

— Я… — Она замолчала, не находя слов.

— Никогда бы не подумал, что вы застенчивы.

— Я не застенчива… обычно.

— Только со мной?

— Пожалуй.

Элизабет посмотрела на него и улыбнулась. Его близость вызывала в ней обычное волнение, а серо-голубые глаза смотрели сейчас тепло и манили, как чистое озеро в знойный день. Каким непринужденным, каким естественным был он в сравнении с ней, превратившейся в дрожащий комок нервов, опасающейся произнести неверное слово.

— Вам говорили, какая вы красивая? — продолжал Тэвис.

— Говорили. Но какая польза от комплиментов, словами, как известно, сыт не будешь, да и в банк их под проценты не положишь.

Тэвиса неожиданно резанули ее слова. Похоже, им будет непросто найти общий язык. Элизабет, как и все на этом острове, смотрит на все с практической точки зрения и не склонна переоценивать романтическую сторону жизни.

— А вас целовал кто-нибудь… кроме меня? — решился продолжить он.

Теперь она была явно смущена, и он надеялся, что она вспомнила, как он поцеловал ее возле пруда.

— Какое вам дело!

— Но все же? Пускай дело и не мое.

— Да. Целовали, и не раз.

— И вам это было приятно?

Элизабет долго молча смотрела на него, потом поправила юбку, ловко поднялась с колен и решительно ответила:

— Представьте — да, и больше не будем об этом говорить. Всего доброго, мистер Маккинон. — Наклонившись, она подняла корзинку и, не дав ему опомниться, ушла.

— Элизабет! — попытался остановить ее Тэвис, но она лишь ускорила шаг.

8

Двадцатого декабря 1860 года Авраам Линкольн был избран президентом. После выборов Южная Каролина вышла из союза. Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас последовали ее примеру. В стране было неспокойно, назревала война. Тэвис прекрасно осознавал, что в этих условиях его идея построить корабль с железной обшивкой приобретает особую ценность и старался держать ее в секрете, однако слухи о его поистине революционном проекте все же прорвали завесу тайны, и вскоре его посетили гонцы как с Севера, так и с Юга.

Тэвис мечтал, разумеется, чтобы его корабль был построен, но его верноподданнические чувства пришли в смятение. Техас был его родиной, и, следовательно, он сочувствовал Югу. Его брат Александр с женой Кэтрин и детьми и по сей день жили в родных местах. У Тэвиса не было возможности выяснить, что станет делать Алекс, если начнется война, но в том, что брат не останется в стороне, когда понадобятся мужчины, он был уверен.

С другой стороны, Николас и Тэвис прожили уже целых пятнадцать лет в Нантакете, и, хотя жена Ника, Тибби, тоже была уроженкой Техаса, Север стал для всех них вторым домом. В общем, Тэвис находился в смятении, не зная, чью сторону принять. Оставалось молиться Богу, чтобы не пришлось выбирать, и надеяться, что удастся сохранить нейтралитет.

Увы, надежды оказались несостоятельными, так как чертежи были украдены как раз тогда, когда он окончательно решил ехать в Англию, чтобы начать переговоры.

Накануне того рокового дня он и сам не заметил, как просидел за работой до рассвета, пока солнечные лучи не заиграли в водах гавани, видной из окна его мастерской.

Потянувшись, чтобы размять онемевшую спину, Тэвис свернул чертежи, положил их в футляр из вощеной бумаги и запер, как обычно, в несгораемый шкаф. Затем он выключил свет и отправился домой. Миновав почти целый квартал, он вспомнил, что оставил ключи от дома на чертежном столе возле чашки с кофе. Открыв снова дверь мастерской, он сразу почувствовал, что в помещении кто-то есть. И правда, в дальнем углу возле несгораемого шкафа возился человек. Услышав скрип двери, он повернулся, и Тэвису показалось, что он узнал в нем одного из портовых воришек.

— Какого дья… — начал было Тэвис, но страх не дал ему договорить.

Человек стоял теперь перед ним в полный рост и нагло улыбался. «Преступник» — было написано в его холодных, не ведающих страха глазах. Потом Тэвис увидел футляр, и тут до него дошел весь ужас происходящего. С яростным криком он бросился к вору и еле увернулся от полетевшего в него ножа. Воспользовавшись замешательством Тэвиса, человек мгновенно выпрыгнул в окно, пробежал по крыше и исчез.

Мгновение — и Тэвис, проделав тот же путь, спустился по водосточной трубе и что есть мочи побежал вдоль причала, не выпуская из вида преступника.

Возле последних мостков проклятого вора поджидали в ялике двое гребцов, чтобы отвезти на неизвестное парусное судно.

Не зная, что ему делать, Тэвис пришел в отчаянье, как вдруг его взгляд упал на стоявший на якоре в нескольких ярдах от пристани шлюп, крепкий с виду и в то же время не слишком большой для одного человека. Не теряя драгоценного времени, Тэвис прыгнул в плоскодонку и погреб к шлюпу. Через несколько минут он уже был на борту и поднимал якорь. Судно сразу же встало на ветер, и он вышел в море.

Тэвис любил корабли, он хорошо разбирался в их устройстве, но из-за подверженности морской болезни он лишь в случае крайней необходимости выходил в море.

Обогнув песчаный нанос, ограждавший Нантакетскую гавань, Тэвис увидел, что парусное судно, на которым он пустился в погоню, далеко впереди. Тем временем Нантакет за его спиной превратился в узкую темную полоску у самого горизонта. Кругом не было ничего, кроме серо-зеленой водяной пустыни да надутых парусов над головой. Но неприятнее всего было то, что он ощущал первые признаки морской болезни. Слабость заставила его сперва крепко ухватиться за рулевое колесо, а затем навалиться на него всем телом. Подступавшая дурнота и сжимавшие голову спазмы были предвестниками жестокого приступа. Усиливавшийся ветер подкидывал шлюп на волнах, приближая неминуемое. Сильный приступ тошноты заставил Тэвиса свеситься за борт. Рвота не принесла облегчения, и он со стоном опустился на палубу, с ужасом думая о брошенном рулевом колесе и парусах, которые полощет ветер. Подняв голову, он увидел, что вокруг главного паруса крутится кливер. И, в дополнение ко всему, дверь, расположенная под палубой каюты, распахнулась, и он увидел перед собой заспанное лицо и копну светлых спутанных волос Лиззи Робинсон!

Наверное, такое Тэвис мог бы увидеть разве что в страшном сне: один среди волн, изнемогающий от морской болезни, и перед ним его мучительница… Видя, как кошмар воплощается в жизнь, он захотел выругаться, но не смог. Он снова перегнулся через борт, цепляясь за перекладину и думая о том, что через день-другой, как уже бывало прежде, болезнь пройдет, а Лиззи Робинсон останется, чтобы изводить его.

9

Если порыв ветра, бросивший в лицо холодные брызги, и не разбудил Элизабет, то присутствие на борту шлюпа едва живого Тэвиса Маккинона заставило ее окончательно проснуться.

Однако у нее не было даже времени удивиться, так как звук хлопающего обвисшего паруса заставил ее забыть обо всем. Увидев, что натворил Маккинон, она поспешно установила паруса, выровняла курс и, взявшись за штурвал, собралась поворачивать шлюп, как вдруг Тэвис, с усилием выговаривая слова, произнес:

— Следуйте за тем судном!

Кровь Робинсонов закипела в Элизабет. Этот наглец так возомнил о себе, что считает возможным давать ей приказы, находясь на борту принадлежащего ей шлюпа. Кто он такой, в конце-то концов? Еще один Наполеон?

Не удостоив его ответа, она взглядом дала понять, что думает о нем и его просьбе.

— Послушайте, черт побери! Это очень важно! Делайте, что хотите, только не упускайте их из вида. Прошу вас, — пробормотал он, закрывая глаза.

«Следуйте за тем судном!» Элизабет с ужасом представила себе, как, исполнив его просьбу, она будет бороздить океан с полумертвым мужчиной на борту. Но если она, не послушавшись, вернется в порт, то, придя в себя, он обрушится на нее в ярости.

«Следуйте за тем судном!» — весьма необычный приказ, но и отдан человеком необычным, Тэвисом. Раз он хочет, чтобы они плыли вместе, значит, он хочет остаться с ней наедине. Такого случая непросто дождаться, а она ждала его почти полжизни. Хотя мысли и пришли в смятение, ей показалось, что она слышит голос тети Фиби, учившей ее не теряться в самых трудных обстоятельствах. «Элизабет, не будь глупой, — звучало у нее в ушах, — открывай рот, если прямо с неба падает райское яблоко. Случай — великий соблазнитель».

Но Робинсоны — не из тех, кто полагается на судьбу. Тэвис, как настоящий пират, захватил ее шлюп, и, вероятно, с умыслом оказаться с ней рядом. Чем больше она об этом думала, тем яснее ей становилось, что самое великое в жизни искусство — твердо знать, чего хочешь, и не позволять никому сбить тебя с пути. В войне и любви не обойтись без хитрости.

С усилием открыв глаза, он спросил:

— Так вы поможете мне или нет?

— Возможно, если вы объясните мне, почему для вас это так важно.

— Мне сейчас слишком плохо, — с усилием проговорил он, — я все объясню вам потом. Неужели вы не можете мне поверить?

Сердясь на то, что он продолжает разыгрывать перед ней таинственность, Элизабет решила повернуть назад к Нантакету, как вдруг она ощутила внутри какое-то тоскливое чувство, похожее на разочарование. Можно вернуться сейчас домой, и ее однообразная, скучная жизнь войдет в свое обычное русло, но можно поступить так, как он просит, пуститься в рискованное приключение, и, кто знает, возможно, это и окажется тот самый единственный шанс.

Боязнь пустоты — размеренной жизни, в которой ничего не происходит, заставила ее принять решение. Расправив плечи, она вывела шлюп на верный курс, а затем, высоко запрокинув голову, произнесла, обращаясь к облакам:

— Неужели я так никогда и не научусь вести себя разумно? — а потом, оглянувшись на Тэвиса, добавила: — Если вы не желаете вернуться домой, хотя вам так плохо, значит, то, о чем вы просите, и в самом деле важно.

— Очень важно. Вы сумеете не упустить из виду судно?

— Постараюсь, если вы пообещаете все мне потом объяснить.

Тэвис кивнул, закрыл глаза и отвернулся.

Наверное, она никогда не поймет до конца, что именно заставило ее напряженно вглядываться в горизонт и, заметив наконец паруса, пуститься в погоню. Это могли быть и болезнь Тэвиса, и его близость, и отчаянье, которое она уловила в его голосе, а скорее всего пустота в ее собственной душе.

Ветер утих лишь к вечеру. Они плыли вслед за парусным судном уже почти целый день. Несколько часов назад она помогла Тэвису добраться до каюты и уложила на свою койку. Тем не менее выглядел он сейчас нисколько не лучше, и Элизабет, намочив кусок мягкой материи, положила ему под голову, не слушая его протестов и сетований на то, что она хочет заморозить его до смерти.

— Ваша раздражительность чрезмерна для человека, зеленого, как рыбий желчный пузырь.

— Благодарю за образное сравнение, если бы у меня не вывернуло наизнанку все внутренности, я бы сумел по достоинству оценить ваш юмор. — Повернувшись на бок, он глубоко задышал, чтобы избежать нового приступа рвоты. — Никогда еще не чувствовал себя отвратительней, — продолжал он слабым голосом. — Вы не знаете, кто-нибудь умирал от этой болезни?

— Не слыхала. Возможно, вы будете первым.

Тэвис закрыл глаза. Она постояла возле него еще минуту и снова поднялась на палубу.

Через час Тэвис пришел к ней, очевидно, чтобы объясниться.

— Поверьте, я не собирался ничего воровать, — начал он, — а уж если бы мне взбрело в голову украсть шлюп, то ваш бы брать ни за что не стал.

Элизабет не успела ответить, потому что он снова сильно побледнел и, шагнув к борту, свесил голову вниз.

— Напрасно вы не остались внизу, — произнесла она, глядя, как он мучается.

— Там мне ничуть не легче. Когда волны немного стихают, мне кажется, что я чувствую себя лучше, но как только нас начинает снова болтать, я превращаюсь в кусок дерьма. Где мы? Вы потеряли парусник?

— Не потеряла, хотя скорее всего до конца своих дней не смогу ответить на вопрос, зачем я позволила втянуть себя в нелепейшее приключение.

— И все же зачем?

— Я всегда была безрассудна и поддавалась минутному порыву. Уж вам-то это хорошо известно.

— Верно. Лучше, чем кому бы то ни было.

В эту секунду Элизабет с особой остротой ощутила, насколько непохожие чувства они испытывают. Только Господу известно, как она продолжает любить его, а Тэвис Маккинон, разглядывая ее, больше всего напоминает алчного пирата. Но его присутствие, как и прежде, побуждает ее совершать нелепейшие поступки.

Вздохнув, Элизабет стала снова наблюдать за парусником.

— Судно быстроходное и с хорошей командой, — заметила она и, покосившись на Тэвиса, добавила: — Мы можем попробовать подойти к ним ближе, но нагнать не сумеем.

— Ничего, лишь бы не потерять их совсем, постарайтесь сделать все возможное. — Произнеся эти слова, Тэвис опустился на палубу, прислонил голову к борту и закрыл глаза. — Боже, так плохо я себя еще никогда не чувствовал, — пробормотал он.

— В таком случае, может быть, вы наконец готовы повернуть назад?

— Если у вас есть силы, прошу вас, не возвращайтесь. На карту поставлено мое будущее.

Элизабет удивленно посмотрела на него, и он вздохнул так, будто ждал, что она засыпет его вопросами. Но Элизабет молчала, и через несколько минут ей показалось, что он снова хочет закрыть глаза, однако что-то в его взгляде заставило ее насторожиться.

Откинув с лица выбившиеся пряди, Элизабет внимательно оглядела главный парус и, взявшись за штурвал, развернула шлюп. Встав поперек ветра, она развернула парус на сорок пять градусов. От перемены направления парус вначале обвис, а затем с шумом вновь надулся. Танцуя на волнах, «Безумная мечта» набирала скорость и укачивала Тэвиса Маккинона, заснувшего наконец благословенным сном.

Элизабет зорко следила за парусником, выполняя данное Тэвису обещание. Время от времени она поглядывала на него, чтобы убедиться, что он по-прежнему спит, даже не изменив позы. Снова и снова спрашивала она себя, почему так важно ему знать, куда направляется корабль, который они преследуют. Несколько раз она хотела разбудить его, чтобы он мог спуститься вниз, в каюту, но он спал глубоко, и, кроме того, был у нее на глазах, так что она решила его не беспокоить.

Облака рассеялись, солнце засияло в полную силу, и следить сейчас за парусником было легко. Элизабет высоко запрокинула голову, наслаждаясь теплом. На борту шлюпа она всегда наслаждалась покоем и близостью моря, а сейчас это ощущение было еще острее, будто сам Господь следил, чтобы в мире был порядок.

Время от времени Элизабет поглядывала на спящего Тэвиса и, повернув в очередной раз голову, заметила, что он открыл глаза и внимательно смотрит на нее. За долгие годы он почти не смотрел на нее без раздражения и злости, разве что один раз, на озере. Что же сейчас заинтересовало его? Возможно, она выглядела небрежно в одежде братьев — коричневых парусиновых бриджах Стивена, толстом свитере Эйба и слишком большом жакете из сундука Дрейка. Впрочем, уверена она не была.

Ей стало жарко, и она сняла жакет. Когда Элизабет снова посмотрела на Тэвиса, их взгляды встретились, и, испугавшись, что он прочитает ее мысли, она отвернулась, предоставив его самому себе. Тэвис зашевелился, и Элизабет поняла, что он пытается сесть.

— По-моему, вам лучше пока оставаться здесь.

— Мне, кажется, получше, — ответил он, оглядывая палубу так, словно видел ее впервые. — Вы говорили, что это ваш шлюп?

— Да. Братья подарили мне его на день рождения, когда я вернулась из Бостона.

— А как вы оказались на борту в такую рань?

— Я провела здесь ночь.

Тэвис явно удивился и, улыбнувшись, спросил:

— Одна?

Вопрос разозлил Элизабет, и она ответила резче, чем ей бы хотелось.

— Мэт был со мной, он — мой брат, если вы вдруг забыли.

— Я отлично знаю Мэта и остальных ваших братьев…

— Шлюп они купили не новый и преподнесли его мне с обещаниями привести в порядок — подновить каюту и покрасить корпус, — принялась терпеливо объяснять Элизабет. — Братья закончили работу на прошлой неделе, и последние два дня я провела на борту — убирала и готовила припасы для путешествия.

— И что же случилось с Мэтом?

— Он ушел рано утром, чтобы поднести еще продовольствия, и обещал вернуться в полдень…

— …Не ведая, что его ожидает сюрприз.

— Он будет обо мне беспокоиться. И не только он, вся моя семья.

— Я понимаю и прошу прощенья.

Элизабет не ответила.

— А зачем вам понадобилось много продовольствия? Вы что, собрались путешествовать?

— Нет, просто на всякий случай. Мало ли что бывает — разве я могла вообразить, что вы будете распоряжаться моей лодкой и мной… как капитан командой, — поторопилась добавить она, испугавшись, что Тэвис неправильно поймет ее.

— Необходимость порой толкает людей на крайности, — начал объяснять он, но вдруг его лицо исказила гримаса, предвещавшая скорее всего новый приступ дурноты, — то, что происходит здесь, удивляет меня ничуть не меньше…

Договорить Тэвис не смог, с усилием поднявшись на ноги, он едва успел свеситься за борт, ощущая новые позывы рвоты, несмотря на то, что желудок его давно был пуст. Он напоминал сам себе упавший с мачты флаг и проклинал судьбу за то, что свидетелем его несчастья стала именно Элизабет.

— Идите вниз и ложитесь на койку. Так будет лучше, — посоветовала Элизабет.

На этот раз Тэвис послушался.

Наблюдая наутро восход, Элизабет жалела, что рядом с ней нет деда. Он бы наверняка вспомнил одно-два подходящих к случаю стихотворений, прежде чем пуститься в воспоминания о том, как вставало солнце в те дни, когда он был капитаном.

Сняв жакет Дрейка, она повернулась, чтобы положить его на палубу, и с удивлением обнаружила перед собой Тэвиса.

— Доброе утро, — произнесла она, — как вы себя чувствуете? Выглядите вы гораздо лучше. Уже не такой зеленый.

— Зеленый? Уфф, не произносите при мне этого слова, — он поглядел на воду и, потерев щетину на лице, добавил: — Боже, как бы мне избавиться от этого омерзительного вкуса во рту?

— У вас часто случаются такие приступы? — спросила Элизабет.

— Нет, потому что я редко бываю в море, но плохо мне бывает каждый раз, будь она проклята, эта морская болезнь!

Взгляды их встретились. Судьба неожиданно свела их вместе на маленьком суденышке, где оба они чувствовали себя неуверенно еще и оттого, что не знали, что их ждет впереди.

Они были сейчас похожи на двух случайно встретившихся незнакомцев, и от них зависело, разгорится или погаснет вспыхнувшая на миг искра взаимного притяжения.

— Лиззи Робинсон, — мягко проговорил Тэвис, произнеся ее имя так, будто услышал его впервые, — вы совершенно непредсказуемы, правда?

10

Открыв глаза, Элизабет не сразу сообразила, где она находится, и лишь знакомые предметы напомнили ей, что она в своей каюте. Не успев как следует проснуться и не заботясь о том, что на ее лице виден след от подушки, она накинула жакет и побежала вверх по ступенькам на палубу.

Тэвис стоял у штурвала, легкий бриз ерошил его темные волосы. Услышав ее шаги, он обернулся и кивнул ей.

— Добрый день, — сказала Элизабет, — где мы сейчас?

— Дорого бы я дал, чтобы узнать!

Такой ответ заставил ее подумать, что он потерял из вида парусник. Сердце ее испуганно сжалось.

— Им удалось удрать?

— Нет, но случилось кое-что похуже.

Подойдя к Тэвису, Элизабет встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, и разглядела вдали над водой огромную серую тень.

— Фрегат? — коротко спросила она, понимая, чем вызвана его озабоченность.

— Думаю, да.

— Чей?

— Учитывая, в каком направлении мы двигаемся, сторонников южан.

— По-вашему, они встречают парусник?

— Скорей всего. Подонки, которым до зарезу нужны мои чертежи, наверняка, захотят их понадежнее спрятать.

— Ваши чертежи? Вы хотите сказать, чертежи корабля, который вы проектируете?

— Да. Это очень необычный корабль, с паровым двигателем и железным корпусом.

— С железным корпусом? Первый раз слышу.

— Именно потому мерзавцы и охотятся за чертежами. Они отлично понимают, что значит иметь подобный корабль в случае войны.

— Но почему же они не предложили вам сотрудничество, вместо того чтобы идти на воровство?

— Предлагали, и не раз, так же как и флот Соединенных Штатов. Я отказал и тем, и другим.

— О, теперь я понимаю, — ответила Элизабет, уразумев наконец, почему все это было для него так важно. Слава богу, она не послушалась здравого смысла и не вернулась в Нантакет. Посмотрев на два корабля, она спросила: — Как вы думаете, они заметили нас?

— Вы боитесь? Может быть, повернем? — спросил он мягко, словно вдруг осознав, что она все-таки женщина.

— Нет. Если мы повернем сейчас назад, мои будущие внуки лишатся возможности услышать захватывающую историю.

— Лиззи, — обратился к ней Тэвис, улыбнувшись, — если мы не вернемся, не исключено, что у вас никогда не будет внуков. Пушки на фрегате настоящие.

Ей захотелось объяснить ему, что без него жизнь ее пуста, как ночное небо без звезд. Ей захотелось сказать ему, что в мечтах она видит себя только рядом с ним и что именно эти фантазии заставили ее назвать лодку «Безумной мечтой». Но, еще раз взглянув на Тэвиса, она рассмеялась и произнесла всего лишь:

— Я вернусь назад только в том случае, если вы еще раз назовете меня Лиззи.

— Элизабет, — ответил Тэвис, — я помню, что вы однажды уже просили меня об этом.

— А я подумала, что вы забыли.

— Обещаю, что больше это не повторится.

— Тогда давайте займемся делом. Надо подойти поближе и узнать, что намерен делать этот фрегат.

— То, что это судно военное, я вижу даже отсюда.

— Как мы поступим?

— Пойдем следом, разумеется.

— А если они зайдут в порт?

— Сделаем то же самое и оповестим власти о краже.

Теперь Тэвис пошел вниз отдохнуть, а Элизабет осталась у штурвала. Она неусыпно следила за фрегатом и, когда стало смеркаться, заметила, что он повел себя необычно. Ей стало казаться, что военный корабль приближается, чтобы преградить им путь. Через минуту она уже в этом не сомневалась.

— Тэвис! — закричала она, — Тэвис, скорей сюда!

Через несколько секунд он уже был на палубе и подскочил к ней, заправляя рубашку в брюки.

— Что случилось?

— Посмотрите, — Элизабет показала на фрегат, — они подходят ближе. Вам не кажется, что они хотят нас остановить?

— Боюсь, что вы правы, — ответил он. — Они изменили курс и решили нами заняться.

— Заняться… — повторила Элизабет и, словно до нее только что дошло, что он имеет в виду, уточнила: — Вы хотите сказать, что они собираются в нас стрелять?

— Весьма вероятно, — только и сказал он, подходя и забирая у нее штурвал.

Элизабет схватила его за рукав.

— Постойте, мне совсем не хочется оказаться на войне.

— Войны пока нет, — ответил он коротко.

— Но она может начаться, если этот корабль выстрелит в нас.

— Если он выстрелит, то мы с вами не успеем понять, что произошло, скорей всего решили нас попугать.

— Ну что ж, если их задача — нагнать на нас страх, то они с ней успешно справляются.

— Уверяю вас, они ничего с нами не сделают. Дадут залп, другой вверх, чтобы мы похолодели от ужаса.

— В таком случае они попусту теряют время, — я уже похолодела.

— Спуститесь вниз.

— Спуститься вниз? — Элизабет воздела руки к небу. — О, какая великолепная мысль! Вы полагаете, умереть внизу легче?

— Я же вам объясняю, что они не будут в нас стрелять.

— В общем, вы как хотите, а я соблюдаю нейтралитет, — она ткнула себя пальцем в грудь, — и намерена поступать так и дальше.

Внезапная вспышка огня на фрегате сопровождалась грохотом и облаком серого дыма. В следующий миг осколок пушечного ядра просвистел над их головами и шлепнулся в воду.

— Вам придется изменить свое намерение, — заметил Тэвис.

— Они стреляют поверх нас, — это было сказано с таким знанием дела, что Тэвис, не удержавшись, рассмеялся. Элизабет не обратила на него внимания. — Задеть нас они не хотели… Ведь так?

— Так. И выстрелили они, как я и говорил, чтобы испугать нас и заставить повернуть назад. Правда, увидев, что мы не намерены отступать, они, возможно, изменят свои планы.

— Вы как хотите, а я поворачиваю.

Не успела она произнести эти слова, как новый осколок шлепнулся в воду прямо перед носом шлюпа, подняв столб брызг.

— Кажется, они намерены бить прицельно, я и сам не намерен провести ночь в преисподней.

Элизабет повернула голову и увидела новую вспышку. Не успела она опомниться, как Тэвис с силой схватил ее за плечи, швырнул на палубу и накрыл своим телом. Треск ломающегося дерева смешался на этот раз с шумом просвистевшего над ними снаряда, шлюп закачался.

— Они в нас попали! — ухитрилась прокричать Элизабет, несмотря на то, что рот ей зажала грудь Тэвиса. — Вам видно, что повредили?

— Задели мачту, но она кое-как держится. Нам лучше спустить паруса и замедлить ход, может, тогда они оставят нас в покое.

— Впервые слышу от вас умные слова, — ответила она, пытаясь просунуть голову между его ребрами и рукой, чтобы посмотреть вокруг.

— Не поднимайтесь, — приказал Тэвис, но сам встал на ноги.

Послушавшись, Элизабет наблюдала, как ловко он взялся за дело. Главный парус «Безумной мечты» шурша спустился, и шлюп потерял направление, замедлил ход и лег в дрейф.

Судя по всему, фрегат это устроило. Он быстро повернул и стал нагонять парусник. Элизабет и Тэвис смотрели ему вслед, пока он не превратился в крохотное пятнышко на горизонте. Тэвис, вздохнув, снова взялся за шкоты.

— Я уже стала думать, что мы никогда не вернемся домой, — вздохнула она.

— Элизабет, я ведь сказал, что мерзавцы украли у меня чертежи и я должен получить их обратно.

— Вы в своем уме, Тэвис? Сначала мы мчались за парусником, затем сражались с военным кораблем… Вы что, намерены теперь в одиночку сразиться с Югом? — Она безнадежно махнула рукой.

— Я буду следовать за ними до тех пор, пока они не войдут в порт.

— И что дальше? Сразитесь с эскадрой?

— Они взяли то, что принадлежит мне, и я намерен вернуть это обратно, пускай и придется сразиться с пятью штатами.

— О, вот это да! Невероятно! Оказывается, я много лет была влюблена в совершенно ненормального человека.

— Влюблены, говорите?

— Будьте уверены. И не делайте такого изумленного лица.

На следующее утро фрегат затерялся в густом тумане и исчез. Они плыли вслепую, а когда просветлело, не увидели ни одного корабля, но зато на горизонте появилась узкая коричневая полоска суши. Тэвис тут же взял подзорную трубу.

— Мы приближаемся к побережью Вирджинии, и, если я не ошибаюсь, это Норфолк.

— Вы видите фрегат или парусник?

— Нет, они, возможно, и причаливали здесь, но потом ушли в тумане еще дальше к югу.

Элизабет услышала разочарование в его голосе, но почему-то ей в голову не приходили сейчас слова утешения. Ругая себя за это, она только сказала:

— Я сочувствую вам. Представляю себе, что вы сейчас ощущаете.

— Вам, наверное, трудно представить себе, что значит потерять то, чему ты посвятил жизнь, — горько ответил он, не глядя на нее.

Она подумала о том, как давно и безнадежно любит его, и, сама не зная почему, произнесла:

— Вы ошибаетесь. Знаю. Лучше, чем вы.

Они стояли молча, думая каждый о своей потере и не ища успокоения один у другого. Наконец Элизабет первая нарушила тишину, спросив:

— Что теперь?

— Мы зайдем в порт, и я попробую выяснить, что смогу.

Лишь к вечеру они добрались до Норфолкской гавани, и, как и говорил Тэвис, здесь не оказалось ни фрегата, ни парусника. Не переставая досадовать на невезенье, Тэвис попросил Элизабет оставаться на борту, пообещав скоро вернуться.

11

Когда Тэвис вернулся в порт, Элизабет ждала его возле нагруженного припасами ялика.

— Не ворчите, — сказала она, — я уже дважды отвозила груз на борт.

— Одно из двух — вы либо задумали долгое путешествие, либо у вас непомерный аппетит, — пробурчал Тэвис, залезая в лодку и отодвигая жестяную банку с крекером, чтобы сесть.

— Я люблю хорошенько ко всему приготовиться.

— А вы написали своим?

— Почтового служащего не оказалось на месте, и я оставила письмо у хозяина лавки.

Они переправились на «Безумную мечту» и подняли груз.

— Я подниму паруса, а вы спуститесь вниз и приготовьте чего-нибудь поесть, — сказал Тэвис.

Элизабет посмотрела на темнеющий горизонт, и ей стало не по себе. Было очень тихо — только вода плескалась за бортом, и вдалеке кричали чайки. Она молча пошла вниз.

Открыв дверь каюты, Элизабет остановилась. Внутри было темно и сыро, и она с тоской подумала о доме. Наверное, родные сходят с ума, дай бог, чтобы они получили ее письмо. Она зажгла масляный фитиль, хотя и знала, что помещение от него наполнится едким дымом. После того как Стивен отдраил как следует стены и палубу, а Мэт до блеска отполировал медную обшивку, здесь стало уютно. Элизабет подумала о Салли и Мэг, вспомнив, что обещала помочь Салли по алгебре и научить Мэг варить варенье из розовых лепестков.

Сняв жакет, Элизабет разобрала купленное продовольствие, нарезала хлеб, сыр, колбасу, сделала сандвич для Тэвиса и отнесла наверх вместе с кружкой воды.

Серо-голубые глаза Тэвиса смотрели на нее с откровенным восхищением. От неожиданности Элизабет ощутила неловкость. Она попыталась улыбнуться, но уголки ее губ задрожали от напряжения. Их соединила какая-то невидимая нить, и оба они понимали, что, независимо от того, как сложится дальнейшая жизнь, прежние отношения невозможны.

Господи! Как же это все случилось? Всего несколько дней назад она мирно спала в каюте своего шлюпа в Нантакетской гавани, а сейчас ее отделяют от дома многие мили, она одна посреди океана с мужчиной, которого любит всю жизнь, но, как оказалось, совсем не знает.

Но чем больше она думала об этом, тем яснее ей становилось, что она плохо знала Тэвиса и себя. Скорее всего Тэвис не изменился, — просто она перестала смотреть на него глазами влюбленной девчонки. Может быть, и он почувствовал это?

Тэвис одной рукой взял у Элизабет чашку, другой задержал ее руку в своей.

— Вы боитесь меня? — тихо спросил он.

— Я не боюсь… вас, — неуверенно проговорила она, не отрывая взгляда от его руки, чтобы не смотреть на Тэвиса.

— Тогда чего же?

— Ничего.

— Я вам не верю, — ответил он мягко, — ни капельки. Идите сюда, — добавил он, потянув ее к себе.

— Зачем?

Тэвис поднес ее пальцы к своим губам, затем повернул ладонь кверху и поцеловал.

— Неужели вы действительно хотите, чтобы я объяснил? — спросил он и, так как она не отвечала, добавил: — Ну посмотрите хотя бы на меня!

— Не могу. Я чувствую себя дурой.

— Почему?

— Знаете, — начала она, тщательно выбирая слова, — большую часть моей жизни мне внушали, и вполне успешно, что я должна чувствовать стыд. У меня есть отец, который много для меня значит, и шестеро старших братьев, так что редкий день проходил без того, чтобы я не услышала: «Лиззи, неужели тебе не стыдно!»

— И вам становилось стыдно?

— Насколько это возможно в столь юном возрасте. Я всегда понимала, что отцу со мной трудно и что братья и так проявляют неслыханное терпение.

— А теперь скажите, чего вы стыдитесь сейчас, — спросил Тэвис, улыбнувшись.

— Сейчас? — Элизабет пожала плечами. — Наверное, прошлого. Детских выходок, бесчисленных дурацких поступков, но больше всего меня смущает то, что вас интересуют мои чувства, хотя вы, насколько я понимаю, до сих пор считаете меня глупой, восторженной девчонкой.

Искренность, с какой она произнесла эти слова, восхитила Тэвиса. Ее всегда отличала поразительная способность открыто высказывать мысли и не скрывать чувства. Об этой ее прекрасной черте знали все в Нантакете, не исключая и Тэвиса.

— А если я скажу, что отношусь к вам теперь иначе? Если скажу, что вижу перед собой красивую и желанную женщину? Что тогда?

Изумленная, Элизабет чувствовала, с какой откровенной жадностью он рассматривает ее.

— Ничего, — еле слышно сказала она. — Вы ничего, ничего не сможете изменить.

— Но я могу попытаться, — ответил Тэвис, беря ее за другую руку и притягивая к себе, — конечно же, могу.

Элизабет еще яснее увидела себя маленькой глупой девочкой. Вырвавшись, она побежала вниз по ступенькам.

— Элизабет, — позвал он, но было поздно.

Внизу, закрыв ладонями лицо, она шептала:

— Я все равно люблю его… еще сильнее и глубже, чем прежде, и это дает ему такую власть надо мной, что делается страшно…

Она не знала, сколько времени проспала, но проснуться ее заставил сильный толчок, через считанные секунды Элизабет уже лежала на полу. Над головой у нее с силой раскачивалась масляная лампа. С минуту она оглядывалась, отгоняя сонную одурь, и вдруг вспомнила, где находится. Все вокруг пришло в движение, начался сильный ветер. Шлюп подбрасывало на каждой волне, словно он вступил в единоборство с морем. Необходимо было собраться с мыслями и решить, что делать.

Краешек света виднелся над ступеньками, и Элизабет не могла сообразить, было ли раннее утро или стало темно из-за бури. Она побежала наверх, чувствуя, как в лицо ей с силой летят брызги. На мокрой палубе на нее обрушился ливень. Мачты со скрипом кренились, когда шлюп раскачивало из стороны в сторону. Прикрывая глаза ладонью, она с трудом разглядела у штурвала темный силуэт Тэвиса.

— Нам надо подойти ближе к суше. Там волнение должно быть меньше, — прокричала она.

С подветренной стороны вода захлестывала борт, Тэвис не выпускал штурвала, и Элизабет беспомощно оглядывалась, не зная, чем она может ему помочь. Ветер все усиливался, волны накатывали одна за другой, и она испугалась, что не выдержат паруса. Треск ломающегося дерева подтвердил ее опасения. Задрав голову кверху, она увидела, как верхняя часть мачты падает в море, увлекая за собой главный парус. Элизабет бросилась к штурвалу.

— Что вы делаете? — прокричала она.

— Проклятый фрегат повредил нам мачту, а ветер лишь довершил дело.

— Как же нам теперь быть?

Вой ветра заглушил ее слова, следующая гигантская волна накрыла их, и, перед тем как погрузиться во тьму, она на мгновенье ощутила ужасную боль в голове.

Теплый солнечный свет пролился ей на лицо, Элизабет открыла глаза.

— Как вы себя чувствуете?

Пытаясь повернуть голову, чтобы посмотреть на сидящего рядом Тэвиса, она застонала и, поднеся руку к виску, нащупала шишку.

— Я обо что-то ударилась.

— О рулевое колесо. Вы меня напугали, я боялся, что вы не очнетесь.

«И вас бы это огорчило?» — подумала она, но спросила всего лишь:

— Вы представляете себе, где мы находимся?

— Нет, я плохой штурман, кроме того у нас нет карты.

— И нет секстанта.

— И нет секстанта, — повторил Тэвис.

— Такое далекое путешествие в мои планы не входило.

— В мои тоже.

— Что будем делать?

— Дрейфовать… пока кто-нибудь не подберет нас.

«Или пока не умрем». Тэвис помог ей подняться.

— Спущусь вниз, посмотрю, что там творится, — простонала Элизабет, — нам придется беречь воду и есть понемногу — кто знает, когда нас найдут.

В тот вечер «Безумная мечта» мягко покачивалась на воде в отражении лунного света, немного похожая со своей сломанной мачтой на привидение. Элизабет долго оставалась в каюте, но в конце концов желание подышать свежим воздухом заставило ее подняться на палубу, хотя ей и не хотелось встречаться с Тэвисом. Выйдя из освещенного помещения в темноту, она, тем не менее, сразу заметила его — он стоял на носу шлюпа и смотрел в море. Даже не видя его лица, Элизабет поняла, что он глубоко задумался. Очень тихо она присела на смотанный канат.

Иссиня-черное, казавшееся бархатистым небо было усеяно мириадами звезд. «Ночь с ее звездным убором и счастливым даром приносить успокоение».

— Вон там, высоко, на юго-западе, желтая Капелла, — произнесла Элизабет, не заметив, что сказала это вслух, пока к ней не обратился Тэвис.

— Если вы читаете по звездам так же хорошо, как управляете кораблем, то, наверное, можете вычислить, где мы находимся, — произнес он, подходя и садясь рядом.

— Дедушка научил меня узнавать звезды, — ответила она, ища над головой знакомые созвездия. — Мы с ним подолгу оставались одни на маяке, спасаясь от скуки.

— Мне давно было интересно узнать, как живут на маяках.

— Одиноко, — ответила Элизабет, — но деду там, по-моему, нравится. Он всегда рядом с морем.

— Вы с ним очень близки, — заметил Тэвис, как будто ему это уже давно было известно.

— Да, он мне очень дорог. Он объяснил мне многое о жизни и обо мне самой.

— А ваша тетя?

— Я считала ее страшной, злющей ведьмой, когда отец привез меня к ней. — Элизабет улыбнулась. — Ничего ей не нравилось, я не могла ей ни в чем угодить, мы без конца ссорились. Ею владела одна мысль — полностью переделать меня. Знаете, когда чувствуешь себя совершенно сломленной, начинаешь многое видеть яснее.

— Она, вероятно, была необычная женщина.

— Вы правы. Оглядываясь назад, я понимаю, что она разбирала меня по камешкам до тех пор, пока я не почувствовала себя совершенно сломленной и растерянной, а затем принялась лепить заново, показывая, в чем моя сила и кем я могу стать, если правильно использую свои возможности. В конце концов, я очень к ней привязалась. Она была мне как мать.

— Как мать? Разве это возможно?

— Да. Любящая мать едва ли смогла бы сделать то, что сделала тетя Фиби. Мать была бы более нежной, ей бы хотелось меня защитить. Тетя же неизменно проявляла твердость.

— И вы стали сильной благодаря ей, — заключил Тэвис.

— Да, — коротко ответила Элизабет, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему. — Вон Полярная звезда, — показала она на небо и, когда он поднял голову, продолжала: — Видите, звезды, которые отходят от нее, образуют Малую Медведицу? А вон те, впереди, почти прямо — Большую.

— И по ним вы можете определить, где мы?

— Нет, — Элизабет рассмеялась, — я просто показала вам, где Большая и где Малая Медведицы.

— Проказница, — сказал Тэвис, коснувшись ее волос.

— Почему бы не пошутить, — ответила она, продолжая смеяться.

— Мне иногда трудно поверить, что это вы уронили накладную грудь к моим ногам.

— Я надеялась, что вы забыли.

Теперь настала очередь Тэвиса рассмеяться.

— Забыть? Разве можно забыть такой курьез?

— Но вы же могли забыть меня… Почему бы не забыть мои глупые фокусы?

— Вы полагаете я вас забыл?

— Конечно. Вы же сами сказали, что я была проказницей.

— По-вашему, именно из-за этого я должен был вас забыть?

— Не знаю. Но разве теперь это важно?

— Вас не было долго…

— Семь лет.

— Я думал, восемь.

— Почти восемь, — удивившись, согласилась Элизабет.

— Вот видите. Я не мог вас забыть. Неужели вы не помните, как мы танцевали, Лайза?

Тэвис впервые назвал ее «Лайза». Единственный раз в жизни он пригласил ее танцевать. Неужели он не понял, что не было в ее жизни более драгоценного мига? Неужели не разглядел восторга в ее глазах? Нахлынувшие воспоминания так взволновали Элизабет, что она, боясь расплакаться, отвернулась.

Взяв ее за подбородок, Тэвис повернул ее голову к себе.

— Вы мне не ответили. Вы забыли, как мы танцевали в тот вечер?

— Я никогда не забывала ничего, что связано с вами, — сказала она, — ничего. Что же касается того вечера, то я скорее забуду, как меня зовут. — Элизабет почувствовала, как по ее щекам побежали горячие слезы, и готова была возненавидеть себя за слабость. — Зачем вы затеяли этот разговор, — продолжала она. — Это не благородно, чего вы добиваетесь?

— Правды, — ответил он мягко.

— Что вам даст эта правда? Вам хочется еще больше унизить меня? К чему вам это? Неужели вы меня так ненавидите? Или жаждете отомстить?

— А вам не приходило в голову, что вы можете чего-то не замечать.

— Чего?! — почти закричала Элизабет и, сжав кулаки, приказала: — Говорите!

— Вы не думали, что могли стать мне не совсем безразличны…

— Нет! — Элизабет не дала ему закончить, — никогда не думала, точно так же, как и вы. Зачем вся эта болтовня! Поздно. Неужели вы не понимаете? Слишком поздно.

— Почему? У вас есть кто-то другой?

Последние слова Тэвиса подействовали на нее как холодный душ. Неожиданно злость и горечь прошли, оставив после себя пустоту. Элизабет не отвечала.

— Так есть?

— Не знаю, — она пожала плечами.

— Не знаете? Что значит не знаете? Как это можно не знать? Либо в вашей жизни есть другой мужчина, либо его нет.

— Зачем вам понадобилось спрашивать меня об этом?

— Я же не слепой, черт побери, и я отлично понимаю, о чем думают мужчины, когда смотрят на такую женщину, как вы. Вы провели в Бостоне много лет. Не станете же вы уверять меня, что за все это время за вами никто не ухаживал. Так есть у вас кто-то или нет?

— Да, — ответила Элизабет, и ей показалось, что его разочаровал ее ответ.

— Понятно. И насколько это серьезно? Он просил вас выйти за него замуж?

— Да.

— И что?

— Тетя Фиби была тогда очень больна, мне было ни до чего, я даже плохо помню, как это было.

— О, перестаньте. Неужели вы хотите, чтобы я поверил, что вы плохо помните человека, который сделал вам предложение.

— Вы меня неправильно поняли, Гарри я отлично помню. Даже день, когда мы познакомились — он заехал тогда за Дженни и мной.

— А кто это, Дженни?

— Сестра Гарри. Она была моей лучшей подругой в Бостоне.

— И, значит, старина Гарри по уши в вас влюбился?

— Вначале он был в Кембридже, затем приехал в Бостон, чтобы поступить на юридический факультет Гарварда…

— И вы отвергли такого жениха?

— Да… пока. Знаете, мне бы тоже хотелось кое о чем у вас спросить?

— О чем?

— Почему вам все это так интересно? То, что произошло между мной и Гарри, совершенно не касается вас. Не пойму, зачем вам понадобилось это обсуждать?

— Не знаю, — неожиданно ответил Тэвис, — честное слово, не знаю, — а потом, посмотрев ей в глаза, добавил: — Но мысль о том, что какой-то негодяй дотрагивался до вас, приводит меня в бешенство… почему-то.

Элизабет была просто ошарашена тем, что услышала, — она молча смотрела на Тэвиса широко открытыми глазами. Он, однако, не унимался.

— Вы его любите?

— Я без ума от него.

— Лгунья, вы его совсем не любите. — Руки Тэвиса обвились вокруг нее. — Я отлично знаю, что вы гораздо больше любите меня. И дольше.

Чувства переполняли Элизабет. Даже в самых безумных мечтах не могла она представить себе, что услышит такие слова. У нее немного кружилась голова. Ей казалось, что ни одно земное создание еще не испытывало подобного восторга, подобного счастья. Вероятно, и круглая полная луна думала так же, потому что в эту минуту она скромно укрылась за облаком. Тэвис, притягивая ее все ближе, нашептывал что-то ласковое, и она прильнула к нему, словно дрожащий котенок, ищущий тепла. Она почувствовала, что он поцеловал ее в затылок. Через секунду он накрыл ее губы своими. Ладонь его, скользнув по грубому свитеру, застыла на ее упругой груди, а затем, осмелев, стала ласкать ее.

Внезапно Элизабет показалось, что единственной разделявшей их преградой стала лишь толстая ткань, и, словно почувствовав это, Тэвис одним движением снял с нее свитер и, расстегнув тонкую рубашку, прильнул губами к ставшей чувствительной до боли нежной коже, которую только что ласкала его рука. Она немного отпрянула, не желая целиком отдаться овладевающей ею страсти, но он прижимал ее к себе очень крепко, и, как только она захотела что-то сказать, заглушил ее слова поцелуями.

— Как вы хороши, — шептал он, упиваясь ею. — Прекрасная, прекрасная Лайза, позвольте мне вас любить.

«Слишком скоро, слишком стремительно», — проносилось у нее в мозгу, но она была во власти чувств, и разум оказался бы бессилен, если бы не фраза, которую он произнес, прежде чем снова поцеловать ее:

— Я — мужчина, Элизабет… Вы мне очень желанны, Элизабет, я хочу вас…

Да, конечно, у него были широкие плечи и стройные бедра, и она никогда не встречала никого, кто был бы красивее. Она дожидалась его поцелуев всю жизнь, но она не из тех, кто позволит воспользоваться собой тому, кто не чувствует к ней ничего, кроме вожделения.

Эта мысль заставила ее ощутить боль. Слова любви или хотя бы нежности, наверное, тронули бы Элизабет, но подобное откровение… Она не знала теперь, что труднее — безответно любить его, или знать, что он желает ее, как портовую проститутку.

О да, на нее приятно смотреть, ее хочется обнять, но она достойна большего. Элизабет с силой оттолкнула его от себя, сердито крикнув:

— Отпустите меня!

Тэвис отпрянул, и в глазах его она увидела сожаление. У нее не было сомнений, что он раздосадован тем, что не успел удовлетворить своего желания, прежде чем она опомнилась, и тем неожиданнее прозвучали его слова.

— Я напугал вас, простите. Поверьте, то, что я сказал, вырвалось у меня невольно.

Элизабет посмотрела на него с сомнением, желая понять, был ли он искренним, и не находила ответа. «Невольно?» Нет, он знал, что и зачем говорил.

12

Тэвис еще долго оставался на палубе, после того как Элизабет ушла. Он прилег, положив голову на смотанный канат, на котором она только что сидела. Над ним светила луна, отбрасывавшая серебристую дорожку, соединявшую, как сейчас казалось, землю с небесами. Снова и снова он возвращался мыслями к тому, что произошло между ним и Элизабет, желая как можно скорее уладить недоразумение.

Сегодня впервые он подумал о том, что, зная ее много лет, разговаривал с ней всего несколько раз, и то только после ее возвращения из Бостона.

Тэвис был очень удивлен, найдя ее на борту шлюпа, но, пожалуй, не меньшим сюрпризом для него стали изменения, которые он в ней обнаружил и которые подтвердили его догадки. Прежняя Лиззи и нынешняя Элизабет отличались как день и ночь. Пожалуй, больше всего удивило его то, что прошедшие годы она провела не в ожидании замужества, а потратила на то, чтобы многое узнать и многому научиться.

Элизабет была умной, сообразительной, образованной, умела хорошо готовить, и еще лучше управлять кораблем. Конечно, она задирает нос и несколько своенравна, но знает математику и астрономию не хуже, чем он свои чертежи. Тэвис не смог удержаться от улыбки, вспомнив, как в один из вечеров она предложила дать ему урок алгебры.

— Почему вы решили, что мне нужно знать алгебру? — спросил он.

— Вы же конструктор, и, честно говоря, я не понимаю, как вы работаете, плохо разбираясь в математике.

— Обхожусь кое-как, — не без раздражения буркнул он в ответ.

Элизабет взглянула на Тэвиса, давая понять, что и не ожидала другого ответа от идиота.

— Именно это и сказал Самсон, когда его предупредили о том, что на него обрушится арка.

Тэвис пришел в бешенство и собирался сказать все, что думал о ней, но не успел, — помахав ему, она как ни в чем не бывало спустилась вниз. Сейчас он вспоминал эту историю безо всякой досады, и даже со смехом. «Именно это сказал Самсон…» — ну кто еще мог придумать такое!

Он ловил себя на том, что Элизабет нравится ему все больше и больше — ее живой ум, веселость, остроумие и, наконец, восхищение, которое он читал в ее взгляде. В общем, говоря попросту, ему было приятно быть вместе с ней, и это было само по себе неожиданностью для человека, старавшегося много лет избавиться от нее.

Подумав еще, он решил, что должен поговорить с Элизабет честно. Он и в самом деле пытался ее соблазнить, и, по крайней мере, за это должен попросить у нее прощения. Чутье подсказывало ему, что он обязан сам все уладить.

Не прошло и минуты, как он спустился вниз и увидел, что Элизабет сидит на своей койке в освещенной лунным светом каюте. Он остановился в двери, словно ожидая приглашения, хотя и знал, что она не позовет его. Лицо Элизабет было очень бледным и опухшим от слез.

— Если вы явились, чтобы завершить то, что начали наверху, то лучше убирайтесь.

Она определенно не собиралась упрощать его задачу. Тэвис почувствовал, как напряглись его мышцы. Он был не уверен в себе, прежде ему не приходилось просить у женщин прощения, и он не знал, с чего начать. Ему пришло в голову попробовать обернуть все в шутку, но что-то удержало его от этого. Он посмотрел на нее заискивающе, но она лишь отвела взгляд. Нет, только прямота может спасти его.

— Я пришел, чтобы сказать, что виноват перед вами.

То, что он сказал, было для нее неожиданным. Неужели она считает его грубым чудовищем, не способным попросить прощения?

— Установившиеся между нами дружеские отношения доставляли мне удовольствие, и с моей стороны было глупо добиваться того, чтобы они переросли в нечто большее.

— Вы вовсе не добивались большего, — сказала она, давая ему понять, что прекрасно понимает, что он имеет в виду. — Вы просто-напросто откровенно меня соблазняли, а я вам это позволила.

— Но я повел себя так безо всякого злого умысла.

— О? Значит, это была случайность? Ха-ха! — произнесла Элизабет, вставая, — не думайте, что вам удастся меня обдурить. Я слышала достаточно о ваших похождениях, о том, какой вы опытный соблазнитель.

— Вы напрасно верите всем сплетням. Слухи о моих способностях сильно преувеличены.

— Я говорю только то, что слышала.

Следующие два дня они почти не разговаривали и старались по возможности не попадаться друг другу на глаза. Тэвис был вежлив, но сух и обращался к Элизабет, только когда был голоден, так что у нее было достаточно времени, чтобы подумать обо всем, что случилось в тот вечер. Когда, с бьющимся сердцем, она вбежала в каюту, ей уже было понятно, что она совершила ошибку. Ни одна нормальная женщина на ее месте не упустила бы Тэвиса Маккинона, даже если бы и не была влюблена в него всю жизнь.

Тэвис же в основном находился на палубе, гадая о том, сколько еще он будет терпеть женщину, чья подчеркнуто холодная любезность приводит его в бешенство, прежде чем решится задушить ее или броситься за борт.

Элизабет готовила для него еду, подолгу стояла у штурвала, но ни разу не заговорила с ним сама. Если он молчал, то и она молчала. К концу второго дня напряжение возросло до предела.

Становясь раздражительней с каждой минутой, Тэвис ответил на свой вопрос — больше двух дней терпеть нельзя. Правда, за борт, о чем он прежде не подумал, можно вышвырнуть ее, и никто об этом никогда не узнает.

Сколько еще она будет обращаться с ним как с чужим человеком? У них скоро кончатся продукты и вода. Если никто не найдет их в ближайшее время, то песня их спета. Но даже сознание того, что они могут погибнуть, не избавляло его от желания отомстить.

Тэвис никогда не был злопамятным человеком, и сейчас он не мог объяснить себе, почему его так больно задели несправедливые слова Элизабет. «Я повторяю только то, что слышала…» — каждый раз вспоминая об их разговоре, он не мог понять, почему он задел его за живое.

Тэвис стоял, прислонившись к тому, что осталось от мачты, когда на палубе появилась Элизабет. Не взглянув на него, она подошла к борту и, зачерпнув воды, стала мыть голову. Он старался не смотреть в ее сторону и думать о ней без злости, но все было тщетно. Вот она стоит перед ним, сама невинность, перекидывая длинные волосы то на одну, то на другую сторону. Воплощенная женственность — налитые груди так и подпрыгивают, каждый раз, когда она поднимает кверху руки. «Хочет взбудоражить меня, — думал Тэвис. — Не выйдет! Ничего не получится, Лиззи, ты не за того меня принимаешь!» Презрительно фыркнув, он отвернулся. Если ей сейчас не нужна каюта, то он ею воспользуется.

Тэвис отправился вниз, лег на койку и, подложив руки под голову, стал вспоминать, как Элизабет стояла перед ним как ни в чем не бывало с распущенными волосами. Ничего, он заставит ее заметить. Тэвис сцепил зубы. «Она еще узнает меня, Роберта Тэвиса Маккинона!» Чем дольше он лежал, тем отчетливей понимал, что она не просто задела его гордость, но отвергла его как любовника. Она! Женщина, которая вообще не понимает, что такое заниматься любовью! «Значит, я недостаточно хорош?» — спросил он у раскачивавшейся над головой лампы. Поражение или победа — вот о чем речь. «Теперь ты меня узнаешь!» Через секунду он вскочил с постели. «Как там писал Байрон… Что-то вроде: „Любая женщина проявляет покорность, когда ее соблазняет уверенный в себе негодяй“». Или Лиззи сдастся, или он умрет, соблазняя ее.

Опасайтесь уксуса, сладкого вина и ярости незлобивого человека.

На палубе Элизабет все еще сушила голову, думая о том, что они попали в совершенно безвыходное положение. Очень скоро, так и не увидев суши, они умрут. Впрочем, ничего страшного. Быть вместе они уже все равно никогда не смогут. Так к чему ей жить? Жить ли, умереть ли — он для нее все равно потерян. Но раз ей суждено умереть, а скорее всего это именно так, то будет лучше, если Тэвис перестанет на нее злиться. Перед концом они хотя бы смогут поддержать друг друга.

Тут ей пришло в голову, что у нее и Тэвиса кроме душеспасительных бесед остается еще один способ скоротать время. «Но разве не я потушила вспыхнувшее пламя любви?» — спросила себя Элизабет. В который раз отгоняя эту мысль, убеждала она себя, что хочет быть любимой, а не просто вступить в любовную связь. Прекрасная идея, ничего не скажешь, если бы только у них оставалось побольше времени.

В общем, все идет к тому, что она либо умрет девицей, либо пусть и не любимой, но женщиной, испытавшей близость мужчины. Настало время проявить здравый смысл. Качество, необходимое мореплавателю не меньше, чем умение видеть скалы и отмели и находить Полярную звезду.

«Лиззи, тебе ведь не хочется умереть, так и не изведав любви», — нашептывал внутренний голос. Да, она хотела узнать, что значит заниматься любовью. А разве это может быть не интересно? Смерть неизбежна. Конечно же, Господь милосерден и не должен покарать за то, что ей очень хочется, чтобы это последнее ее желание — умереть в объятиях Тэвиса Маккинона — осуществилось.

Правда, Тэвис перестал обращать на нее внимание, после того как она обвинила его в распущенности, и даже почти не разговаривает с ней. Едва ли он захочет заняться с ней любовью. Впрочем, надо узнать, что еще остается? А если не получится? «Тогда я соблазню его, — подумала Элизабет. — Я не хочу умереть девственницей. Не хочу и все!»

Элизабет полагала, что умереть невинной девушкой, все равно что построить колокольню без колокола. Пускай Тэвис ее не любит, но он хочет ее, и в следующий раз она не только не станет его останавливать, а, наоборот, даст полную свободу.

Элизабет, как человек практичный, старалась во всем найти логику, но порой забывала слова деда, любившего повторять: «Запомни, логика враг хитрости». Тем не менее, поразмыслив еще немного, она пришла к заключению, что два обстоятельства безусловно говорят в ее пользу. Во-первых, Тэвис, как он сам сказал, мужчина со всеми присущими его полу желаниями, а во-вторых, чем еще он может потешить себя, болтаясь в посудине с поломанной мачтой посреди океана. Она сумеет внушить ему то, что нужно, — в этом Элизабет не сомневалась. Она сумеет окружить Тэвиса Маккинона такой заботой и лаской, что он и оглянуться не успеет, как попадется в ее сети.

Тэвис мерил шагами палубу у нее над головой. Он решил, что отомстит, значит, надо только все тщательно обдумать. У хладнокровного соблазнителя должен быть холодный рассудок.

Он услышал, как Элизабет зовет его, но не пошел в каюту. Лучше он поголодает — важнее уязвить ее, чем поесть. Тэвис снова услышал, как она громко произносит его имя. Когда он досчитает до трех, она, наверняка, начнет злиться. «Раз… два… три…»

— Вы идете есть или нет? — снова раздался ее голос.

С довольной ухмылкой Тэвис посмотрел на часы и, прежде чем пойти вниз, выждал ровно пятнадцать минут.

Элизабет сидела за маленьким столиком, барабаня по нему пальцами, и изо всех сил старалась не показывать, что сердится.

— Я жду вас, — прощебетала она сладким голосом, явно не соответствующим ее настроению.

— Напрасно, — ответил Тэвис, не понимая, зачем она ломает комедию, и сел.

— Вот, — она подвинула ему тарелку. — Ешьте, — и на лице ее снова появилась улыбка.

Тэвис нахмурился. Ее не так легко разозлить. Надо постараться. Он положил в рот кусок и тут же бросил вилку.

— Что-нибудь не так? — удивилась Элизабет.

— Это крысиный яд? Вы чем меня кормите?

Он увидел, что губы ее побелели. Явный признак того, что она разозлилась.

«Кажется, я попал в точку», — ехидно подумал Тэвис.

— Консервированным мясом, — с безмятежной улыбкой отвечала Элизабет.

— По вкусу напоминает коровью лепешку, — не унимался Тэвис, понимая, что нарушает границы дозволенного.

По выражению лица Элизабет было ясно, что ей хочется стукнуть его или по крайней мере узнать, откуда ему известно, какова на вкус коровья лепешка, но она сдержалась.

— Если вам не нравится мясо, то у нас осталось еще немного колбасы и крекеров, — единым духом выпалила Элизабет. Похоже было, что из ее рта вылетают не слова, а пули.

Тэвис откинулся на спинку стула, руки на животе, и важно спросил:

— А что еще вы могли бы мне предложить?

Элизабет до того сильно сжала кулаки, что костяшки на ее пальцах побелели, но все так же вежливо ответила:

— Увы, выбор невелик — немного сыра или фрукты в сиропе.

Тэвис был озадачен. Что с ней случилось? Неужели она не понимает, что он валяет дурака? Куда подевалась ее гордость? Неужели у нее нет желания обругать его или швырнуть в него что-нибудь? Он сердито посмотрел на нее, встал и холодно произнес:

— Ничего, я не голоден.

В ответ он услышал:

— Может быть, тогда немного поболтаем?

— Не сейчас.

— Тогда погуляем по палубе.

— Именно это я и собирался сделать.

Облегченно вздохнув, Элизабет двинулась за ним.

— Я хочу остаться один.

На мгновение ему показалось, что она вот-вот расплачется.

— За что вы меня ненавидите? — с грустью в глазах спросила она.

Если бы Тэвиса спросили сейчас, почему он продолжает так вести себя, он бы не знал, что ответить. Но вместо того, чтобы признать, что он не прав, Тэвис, чуть склонив голову на бок, произнес:

— А может быть, вам показалось?

— Вы делаете вид, что не замечаете, как я стараюсь быть с вами любезной.

— Не стоит, — сказал он, — что-что, а ваша любезность мне совершенно не нужна.

— К сожалению, ничего другого пока предложить не могу.

— Почему?

— А почему бы мне не быть любезной?

— Зачем это мне?

— Вы выводите меня из терпения?

— Вам показалось.

Сцепив зубы, Элизабет ответила:

— Ну, разумеется.

— Жаль, — сказал Тэвис, — вы хорошеете, когда злитесь. — И, решительно повернувшись, пошел к трапу. «Ну теперь она не может не быть в ярости», — с удовлетворением думал он.

Вскоре на палубе послышались шаги Элизабет. Даже стоя к ней спиной, он ощущал, что она готова наброситься на него, как бешеный бык, однако первые же ее слова заставили Тэвиса потерять дар речи.

— Какая чудесная ночь, верно? — донеслось до него.

Так беспредельно терпелив мог быть разве что блаженный или безумец. Тэвис изумленно повернулся. Она стояла в нескольких шагах от него в пятне лунного света. На минуту он забыл обо всем — до того она была сейчас хороша. Опомнившись, он хотел снова ответить ей колкостью, но вдруг заметил, что она улыбается. Это уже было слишком.

— Что вы сказали? — глупо переспросил он, вконец озадаченный.

— Я сказала, что ночь — чудесная. А разве нет?

— Была.

— Была?

— Пока вы не явились сюда.

Кажется, он своего добился. Элизабет уперла руки в бока и гневно уставилась на него.

— Что с вами? Почему вы так со мной обращаетесь?

— Как?

— Я изо всех сил старалась быть любезной…

— Не стоит.

— Но почему?

— А потому, что мне это не нужно. Мне вообще безразлично, как вы себе ведете. Мне нет до вас дела. Поняли?

Произнеся последнюю фразу, Тэвис понял, что изводить женщину — занятие не из легких, и что у него имеются как свои плюсы, так и минусы. Добившись своего, он почувствовал себя последней скотиной. Он исподлобья посмотрел на Элизабет, — бриз приподнимал легкие пряди ее волос, открывая тонкую шею, отчего она казалась сейчас совсем беззащитной. Ему вдруг стало стыдно своей грубости. Жажда мести ослепила его: терять терпение — все равно что отправляться в штормовое море. Тэвис увидел, как задрожали у нее губы, и сердце его неприятно сжалось. Он негромко произнес ее имя, но она не ответила. Чувствуя себя совершенно беспомощным, Тэвис смотрел, как по щеке ее побежала слеза. Одна… за ней другая. Он хотел дотянуться и смахнуть слезы, но стоило ему поднять руку, как Элизабет повернулась и бросилась бежать от него.

Только теперь Тэвис окончательно понял, что он натворил, и ужаснулся. Он долго стоял в полной растерянности, совершенно не зная, как ему поступить. Было тихо, но он знал, что она наверняка плачет сейчас навзрыд от обиды и одиночества.

Лепестки распустившегося цветка снова складываются в бутон под дождем, так и Элизабет сжалась от причиненной грубыми словами боли. И эти слова произнес он — жестокая скотина, самодовольный петух. В эту минуту Тэвис себя ненавидел.

Ноги сами понесли его вниз, хотя мысли о том, чтобы соблазнить Элизабет, начисто выветрились из его головы. Он не знал, чем и как утешить женщину, но чувство вины было сильней неуверенности.

— Элизабет? — осторожно позвал он, приближаясь к ней и видя, что она лежит поверх одеяла в простой белой рубашке, обняв подушку.

— У-убирайтесь вон!

Тэвис подошел к койке, присел на самый край и протянул руку, чтобы погладить ее по голове. Увернувшись, она попросила:

— Оставьте меня, пожалуйста.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал он, вытирая слезы с ее мокрой щеки.

Не отвечая, Элизабет зарылась лицом в подушку, чувствуя, как его теплая ладонь ласково гладит ее по спине.

— Вы замерзли, — заметил он, коснувшись ее обнаженного предплечья.

— Да, замерзла, — всхлипнув, ответила Элизабет. — Но я никогда не стану такой ледышкой, как вы.

Тэвис накрыл ее одеялом.

— Ну, конечно, нет. Вы хорошая и заботливая. А иногда женщине от этого приходится страдать. Я один во всем виноват и прошу вас меня простить.

— Я хотела соблазнить вас, — отрывисто произнесла Элизабет, — а вы, идиот, так ничего и не поняли.

— Соблазнить… Вы хотите сказать, что пытались…

Неужели он был настолько слеп, настолько зол, настолько глуп, что ничего не заметил. Она решилась. Теперь у него не осталось сомнений.

Тэвиса развеселила ее наивность. Он прилег к ней и крепко обнял.

— Что это вы такое делаете?

Тэвис прижался к ней и осторожно взял за талию.

— Хочу быть к вам ближе.

— Зачем? Кровать узкая, вдвоем спать на ней невозможно, — возмутилась Элизабет. — Это моя кровать!

— Верно, но это не так уж и важно. Спать я не собираюсь. По крайней мере, пока.

— Вы прекрасно поняли, о чем я говорю. Я больше не хочу заниматься с вами любовью.

— Лайза, вы и сами не знаете, чего хотите, но, к счастью для нас обоих, я знаю. А теперь вы можете немного помолчать? — Он не дал ей ответить, накрыв ее рот своими губами. Затем, приподнявшись на локте, он добавил: — Вы слишком много думаете и слишком много говорите. Целых тринадцать лет вы брали на себя инициативу, так, может быть, один раз вы отступите от своего правила и не станете противиться тому, что заложено в нас природой?

По выражению ее лица Тэвис понял, что ему едва ли удалось бы добиться от нее большой покорности, даже если бы он огрел ее доской по голове. Неожиданно для себя он ощутил юношескую пылкость, разглядев в ее глазах невинную чувственность.

Элизабет вздохнула и с удовольствием потянулась. Она преследовала его столько лет, пусть теперь распоряжается сам, если хочет. «Противиться тому, что заложено в нас природой… Наверное, со мной что-то не то, — подумала она, — женщины, которые находят это романтичным, скорей всего полоумные».

Больше она не успела ни о чем подумать, так как Тэвис положил руку ей на грудь и прильнул губами к ее щеке. Когда он коснулся языком мочки ее уха, Элизабет издала стон и, выгнувшись, прижалась к нему еще ближе. Он осыпал ее поцелуями, заставляя вновь и вновь испытывать блаженство. Неожиданно он отодвинулся, и Элизабет, испугавшись, открыла глаза. Она не успела сообразить, что происходит, как он уже снял с нее рубашку.

— Я хочу посмотреть на тебя, — проговорил он, — хочу убедиться, что ты еще прекраснее, чем рисовало мое воображение.

Эти слова заставили ее задрожать. Она лежала перед ним нагая, а он встал, зажег лампу и принялся разглядывать ее. Придя в себя, она попыталась накрыться, нащупав край одеяла.

— Не надо, — попросил Тэвис, — у тебя красивое тело… слишком красивое, чтобы скрывать его.

Опустив одеяло, Элизабет отвернулась. Через секунду он уже сидел возле нее.

— Лайза, милая Лайза, тебе нечего стыдиться. Тело женщины для мужчины все равно что храм, которому он поклоняется. Женщина должна ощущать себя сильной, когда на нее смотрят так, как смотрю на тебя я.

Сильной? Элизабет ощущала слабость. Ее завораживали его прикосновенья, ставший хрипловатым голос. Ей казалось, что все это происходит не наяву, а во сне. Она, созданная для этого мига, еще никогда так остро не ощущала тягостного одиночества, холодного, опустошающего чувства безответной любви.

Тэвису показалось, что ему на руку капнули горячие слезы Элизабет. Он немного отпрянул, ощутив, как разгорается у него внутри огонь желанья. Искренность этой женщины одновременно пугала и возбуждала его. Он еще попытался сдерживать себя, но природа брала над ним верх. Освободившись от одежды, он снова обнял Элизабет и, взяв ее руку, опустил вниз, заставив коснуться себя.

— Тэвис… — с мольбой пробормотала она.

— Пути назад нет, — сказал он. — Мы давно перешли грань.

Его руки ласкали её. Реальность оказалась столь же чудесной, как и мечты. Она испытывала все нарастающее желанье касаться его, узнать его тело: каждый изгиб, каждую родинку, каждый оставшийся с детства шрам. Как прибившаяся к берегу волна, она льнула к нему, наслаждаясь исходящим от него жаром. Он научил ее знать о себе то, о чем никогда не имела понятия, и ей казалось, что она очутилась в незнакомом месте, где ей, как ни странно, известны даже самые затаенные тропки. Она не удивилась, когда он оказался над ней, и, ощутив у себя внутри его плоть, испытала долгожданный покой.

Даже жаркий огонь взаимной страсти не мешал ей наслаждаться этим покоем, словно та, прошлая Элизабет куда-то исчезла, а вместо нее на свет явилась новая. Это было чудо, но чудо не изумления, а обретенной наконец ясности и свободы. Свободы узнавания.

Элизабет казалось, что она видит в его глазах свое отражение. Потом он снова целовал ее, тихо повторяя ее имя. Ей было до того хорошо, что, когда все кончилось, она прильнула к нему, ощущая безграничную нежность. Тэвис лежал неподвижно, глубоко дыша, кожа его была прохладной и влажной от пота. Коснувшись губами его затылка, она обняла его, чувствуя себя самой счастливой в мире женщиной.

— Теперь я знаю, что такое любовь, — прошептала она, — после долгого странствия она нашла меня.

13

День был теплый, солнечный и почти безветренный, и Элизабет захотелось привести в порядок волосы.

Зеленоватая вода океана почти бесшумно плескалась за бортом, мир вокруг казался удивительно безмятежным — неподходящее место и время, чтобы умереть. Но они умрут, и умрут скоро, потому что вчера у них кончилась пища, а сегодня утром вода.

Она вздохнула, наслаждаясь солнцем и мерным движением моря, похожего на огромного неуклюжего кита. Все было знакомо и привычно — сломанная мачта, спущенные паруса, отполированные до блеска поручни из красного дерева, — что станет с ее любимым шлюпом?! Именно здесь они с Тэвисом занимались любовью. Здесь она возродилась к жизни. Здесь она умрет.

Элизабет и сама не знала, почему, проснувшись, она решила надеть единственное платье, которое было у нее с собой, и заплести косу. Наверное, смерть виделась ей как романтическая трагедия, и она представляла себя Офелией.

Память. Воспоминания. Воспоминаний у нее много. Она вплела ленту в длинную косу и перекинула ее на спину.

Ей не верилось, что всего неделя прошла после той ночи, когда они впервые занимались любовью. Она стала вспоминать, сколько раз с тех пор любили они друг друга, но все промелькнувшие дни будто соединились в одном восхитительном миге. Элизабет счастливо вздохнула, подумав о выпавшем ей счастье по-настоящему любить. Теперь умереть не страшно.

Солнце спряталось за облако, и тень накрыла шлюп, словно крыло Азраила. Она подумала о том, что многое видится в ином свете, когда приближается ангел смерти. Странно, что цену жизни понимаешь лишь перед концом. Но Элизабет не хотелось грустить. Слишком прекрасна ее любовь, слишком сильна, чтобы быть подвластной даже смерти.

Чувствуя, что ее сердце вот-вот разорвется от переполняющего ее счастья, она с беспокойством огляделась, не замечая, что Тэвис уже подошел к ней.

Она любила его. Она восхищалась им. Она преклонялась перед ним, и душа ее ликовала. Как жаль, что они здесь одни, а ей хочется, чтобы весь мир узнал о ее чувстве, ее восторге, о той радости, которую она испытывает рядом с этим человеком. Она бы могла остаться здесь навсегда — просто стояла бы и глядела на него. Без всякой стыдливости она опустила глаза на полотенце, которое он небрежно повязал вокруг бедер после того, как вытерся, и ощутила разлившееся по всему телу тепло.

— Твой взгляд жжет, будто огонь, — проговорил он, словно почувствовав ее желание.

— Но этот огонь не обратит в пепел.

Она засмеялась, но неожиданно замолчала, заметив, что взгляд его стал рассеянным и отрешенным, таким же далеким в эту минуту, как ветреный берег Нантакета. Элизабет поняла, о чем он думает. Тэвис винил себя в том, что уже случилось и еще случится.

— Лайза, я хочу, чтобы ты знала… — голос его дрогнул, но он продолжал: — Если бы я мог исправить то, что случилось…

— Я ни в чем не виню тебя, — не дав ему закончить, перебила Элизабет, — честное слово.

— Но я виноват. Если бы не я, ты была бы сейчас дома…

— И растрачивала жизнь попусту, сочиняя стихи, рассматривая в телескоп звезды и не надеясь ощутить радость любви, познать тайну соединения мужчины и женщины. Нет, спасибо, если бы мне пришлось выбирать…

Она не успела договорить, так как Тэвис шагнул к ней и, подхватив на руки, понес на корму, туда, где лежали порванные паруса.

— Мне нравится твое платье, — повторил он, начав ее раздевать, — но еще больше мне нравится, когда на тебе нет ничего.

Откинув голову и закрыв глаза, Элизабет думала о том, сколько женщин до нее ощущали его обжигающие прикосновения. Она стояла перед ним обнаженная, и он быстро сбросил с себя все. Откровенно любуясь его стройным телом, Элизабет встала на колени и принялась ласкать его.

— Боже! — простонал он, откидывая назад голову, — до чего прекрасна женщина, когда она забывает о лицемерии и ложном стыде. Ты хороша, как сама природа. Я хочу заставить твое тело петь.

— Оно уже поет, — прошептала Элизабет, — песню, слов которой я не знаю до конца.

— Узнаешь, — ответил он, найдя ее губы.

Потом все произошло стремительно. Их обнаженные тела были горячи, поцелуи и ласки неутомимы и ненасытны.

Когда любовный жар утих, уступив место блаженству, Элизабет наслаждалась спокойствием, лежа рядом с ним, и, хотя оба они молчали, она знала о чем он думает. Тэвис заговорил первым.

— О чем ты задумалась? — спросил он.

Открыв глаза, Элизабет посмотрела на проплывавшие над ними белые пушистые облака.

— Мне кажется, что я уношусь куда-то вдаль, — ответила она и, повернувшись на бок, поцеловала его в губы, — может быть, такое же ощущение человек испытывает, когда умирает? Ты просто переносишься в то место, где тело исчезает и остаются лишь мысли?

— Не знаю, мне остается, как и тебе, лишь догадываться. Говорят, это все равно что заснуть.

— Но ведь со сном мы сохраняем связь и вспоминаем, когда проснемся, что нам снилось, правда?

Приподняв голову, Тэвис удивленно посмотрел на нее.

— Ты полагаешь, я хорошо в этом разбираюсь?

— Кое в чем ты разбираешься отлично.

— Наверное, и умерев, человек продолжает что-то чувствовать. Если я уйду первым, — улыбнулся, — то постараюсь дождаться тебя, чтобы все рассказать.

Сердце Элизабет болезненно сжалось, а потом замерло. Она посмотрела на Тэвиса, и ее внезапно охватило странное чувство, будто произошедшее между ними равносильно благословению. Господь благословил их союз, но скоро им предстоит расстаться. Элизабет снова почувствовала себя одинокой, тоска охватила ее, но слезы не приходили. Подчиняясь инстинкту, она крепко обхватила его за шею. Пока они еще живы, она нуждается в нем, в его силе, его утешениях. Она хочет ощущать, как вздымается его грудь, когда он дышит, ибо это вселяет в нее уверенность, что жив он. Элизабет закрыла глаза и почувствовала, как Тэвис обнимает ее.

— Ш-ш-ш, — послышался успокаивающий шепот, — постарайся заснуть.

— Зачем? Ведь скоро я усну навечно.

— Ты не теряешь здравого смысла даже перед встречей со смертью, — заметил он, устраивая ее поудобней. — Закрывай глаза…

Разбудила ее невыносимая жара. Тэвис посмотрел на Элизабет, взглядом призывая оставаться рядом. Она молчаливо согласилась. С той минуты между ними установилась бессловесная связь, словно они опасались, что, заговорив, потеряют капли драгоценной влаги. Элизабет успела заметить, как у него впал живот и запали щеки. Он дышал часто и неглубоко. Устроившись на его согнутой руке, она закрыла глаза.

«Я умру здесь, — подумала она, — больше мне не встать». Сознание покидало ее. «Он оказался прав, — была ее последняя мысль, — это все равно что уснуть».

Элизабет показалось, что она слышит где-то над собой голоса, и она испугалась, подумав, что ангелы явились наконец, чтобы забрать ее. «Почему же Ты оставил меня, — возопила ее душа. — Почему не миновала меня чаша сия? О Вседержитель, отчего не пожелал Ты даровать мне больше времени?»

Она почувствовала, как ангелы подняли ее и понесли.

— Как вы думаете, что с ней?

— Скорей всего обезвоживание.

— Вид у них такой, как будто они спят, но живы.

— Они живы, по крайней мере, она.

— А он? Умер?

— Нет, еще дышит.

Что-то подсказывало Элизабет, что она умерла, хотя и не может открыть глаза. Говорить она тоже не могла. Она ничего не понимала, но голоса определенно слышала. Теряясь в догадках, она снова окунулась в дремоту.

Она обращалась к Творцу, сетовала на то, он отпустил ей мало времени и, вероятно, была услышана. Очнувшись на этот раз, Элизабет увидела два наблюдающих за ней голубых добрых глаза на бородатом лице и ощутила, как сильные руки, приподняв ей голову, подносят к ее губам прохладную чашку, давая ей пить по капле. Схватив одну, оказавшуюся шершавой как ствол дерева руку, она поднесла ее к губам и поцеловала.

— Спи, красавица, — проговорил приятный голос, — ты теперь не умрешь.

Элизабет кивнула и, крепко держа голубоглазого человека за руку, заснула на этот раз счастливым сном.

Когда же она пришла в себя снова, то увидела те же глаза и стала ждать, когда к ней обратится уже знакомый, хотя и немного странный голос.

— Ты выглядишь куда лучше, красавица, щечки порозовели.

— Кто вы?

— Роб Макгрегор. А у тебя тоже шотландское имя — Элизабет Робинсон.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Твой друг сказал мне.

— Тэвис? — она так быстро села, что у нее закружилась голова, и Роб поторопился снова уложить ее. — Тэвис… Он… как?

— Чуть лучше, чем ты, но я бы не сказал, что он сильно окреп во время вашей морской прогулки.

Элизабет улыбнулась, устало закрывая глаза.

Она быстро набиралась сил, пока они плыли домой. По словам Роба, они находились на канадском судне, подобравшем их южнее Бермуд. До того дня, когда им предстояло войти в Нантакетскую гавань, Тэвиса она видела мало.

Она стояла рядом с ним на палубе, всматриваясь в горизонт и не понимая, почему их сблизила смерть, и снова разводит жизнь. Она исподтишка взглянула на любимое лицо. Он не смотрел на нее, и Элизабет не жалела об этом, потому что успела заметить в его глазах упрек и тоску. Возможно, он хотел ей что-то сказать? Или сожалел о том, что произошло между ними? Неужели ничего не изменилось и он снова не желает иметь с ней дело?

Элизабет хотела заговорить с ним, но громкий звон колоколов помешал ей. Через минуту палуба наполнилась людьми, машущими руками. Они приближались к пункту своего назначения. Элизабет поднесла руку к глазам и увидела смутно видневшийся вдали Нантакет.

Дома! Скоро они будут дома! От волнения она ощутила слабость и повернулась к Тэвису, желая поделиться с ним радостью, но его уже не было рядом.

Чем ближе становился Нантакет, тем сильнее было ощущение потери. «Почему у нее всегда так — обретая одно, она утрачивает другое». Звук шагов прервал ее размышления. Тэвис снова подошел к ней. Не глядя на него, она произнесла будто между прочим:

— Вот виден маяк. Хорошо, что в жизни есть вещи, которые никогда не меняются.

— В отличие от людей, вы хотели сказать?

— А вы что, знаете кого-то, кто изменился?

Тэвис отвернулся и оперся о поручень.

— Насчет того, что было… Я хотел, чтобы вы знали, если бы не то, что случилось…

— «Если», — перебила его Элизабет, испугавшись того, что он собирается сказать, испугавшись произошедшей в нем перемены, в этом слове столько неопределенности. Так много зависит от него, и в то же время оно почти ничего не значит.

Но как бы ни разрывалось ее сердце, Элизабет знала, что он никогда не будет ей принадлежать. Он снова был для нее потерян. Все, что между ними было, — прошло. У нее, правда, осталась память. Вопрос, будет ли ей этого достаточно?

Корабль обогнул мыс и бросил якорь, не доходя песчаной отмели. К ней подошел Роб.

— Мы спустили шлюпку на воду, чтобы отвезти вас на берег. — Он посмотрел на нее, потом на Тэвиса, потом снова на нее и добавил: — Конечно, когда вы будете готовы.

— Дайте нам несколько минут, — ответил Тэвис.

Элизабет взяла Роба за руку и, в упор глядя на Тэвиса, произнесла:

— Несколько минут? Для чего? — И, не дав ему ответить, обратилась к Робу: — Передайте капитану, что я готова отправиться немедленно.

Роб кивнул и взял под козырек. Как только он ушел, она повернулась и уже сделала несколько шагов, но Тэвис догнал ее и, взяв за руку, сказал сдавленным от волнения голосом:

— Подождите, прошу вас…

— «Если», — сказала Элизабет, заглядывая ему в глаза, — слишком непереносимое, ненадежное слово. — Выхватив у него руку, она ушла.

Элизабет уже сидела в лодке и смотрела на видневшиеся вдали Уэско-хиллз, когда Тэвис, спустившись по веревочной лестнице, сел на скамейку возле нее. Скоро они миновали песчаную отмель, пропустив вперед небольшую стайку морских котиков. В другой раз эти смешные звери позабавили бы Элизабет, но сейчас ей было не до веселья. Через несколько минут она будет стоять перед отцом и братьями, не зная, что отвечать на их вопросы. Элизабет с волнением разглядела, что все шестеро ее братьев выстроились в ряд на причале. Чем ближе подходила к берегу шлюпка, тем угрюмее становились их лица.

14

Мэт подал Элизабет руку и, едва дав ей подняться на пристань, крепко обнял.

— Элизабет, — голос его задрожал, — я уже не надеялся увидеть тебя. Что случилось? Где ты была? Ты здорова?

Отпустив сестру, он пристально вглядывался в лицо, ожидая ответа.

— Мне надо так много вам рассказать, что я не знаю, с чего начать. Но главное — я жива и здорова и счастлива, что вижу вас всех.

Теперь все братья обнимали ее, по очереди передавая друг другу, и она не могла насмотреться на дорогие для нее лица. Вдруг, как по команде, они притихли и, обернувшись, посмотрели на Тэвиса Маккинона, поприветствовавшего их кивком головы.

— Маккинон, — обратился к нему Мэт немного удивленно, — а вы как здесь… — Он замолчал, переводя взгляд с Тэвиса на Элизабет и затем снова на Тэвиса.

— Это совершенно не то, о чем вы подумали, Мэт, — произнес Тэвис и успокаивающе дотронулся до руки ее брата.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросил Мэт. — Что значит, я не о том подумал? — В голосе его послышалось недоверие, и лицо его посуровело.

— Вот именно, — делая шаг вперед, вступил в разговор Баррет. — О чем это «не о том» мы подумали? Может быть, ты объяснишь нам, Элизабет?

— Что тут объяснять, — сдержанно сказала Элизабет, — достаточно взглянуть на ваши лица, чтобы понять, какие вопросы вы хотите задать.

— Отлично. Вот и ответь, как вы с Маккиноном очутились на одном корабле? — угрюмо спросил Эйб.

Элизабет тяжело вздохнула.

— Я ведь сразу сказала, что это долгая история, и потому я бы хотела рассказать вам ее дома.

— А по-моему, будет лучше, если то, что нам важно знать, мы услышим здесь и сейчас, — снова подал голос Мэт и, обратившись к Тэвису, добавил: — А вам лучше пока не уходить.

— Я не спешу, — пожав плечами, ответил Тэвис.

Элизабет заметила, как он сжал кулаки и на его подбородке задергались желваки. Она понимала, что Тэвис только ради нее не дает воли своему гневу. Едва ли в другой ситуации он позволил бы Мэту распоряжаться собой.

Сердце ее готово было разорваться от переполнявшей его горечи. Она была дома, в окружении родных, которых уже не надеялась увидеть. В нескольких шагах от нее стоял единственный в мире мужчина, ради которого она готова отдать все и даже пожертвовать любовью братьев. Элизабет попыталась отогнать дурное предчувствие, подсказывавшее ей, что вот-вот произойдет событие, которое внесет неизгладимые перемены в ее жизнь.

— У меня такое ощущение, что нам может не понравиться то, что мы услышим, — сказал Баррет, скрещивая на груди руки и принимая воинственную позу.

— И у меня такое предчувствие, что ты прав, — вторя ему, произнес Дрейк.

Элизабет покосилась на Тэвиса и увидела, что он с трудом сдерживает гнев. Но, обведя глазами шесть свирепых лиц, она решила, что лучше заговорить самой прямо сейчас.

— Все началось с того… — начала она и, завершив свой рассказ, увидела, что братьев он не обрадовал.

— Маккинон украл твой шлюп? Прямо с тобой? — спросил Мэт голосом, дрожащим от злости. — Даже не подумав, что подвергает тебя опасности и наносит вред твоей репутации? — Он посмотрел на Тэвиса и продолжал, обращаясь уже к нему: — Вот что я скажу вам, Маккинон, вы мерзавец, но не трус, раз осмелились снова явиться сюда.

— Мне не кажется, что пристань самое подходящее место для разговоров, — после неловкой паузы произнес Тэвис. — Ваша сестра натерпелась достаточно, и, по-моему, ее надо пожалеть. Если поговорив с ней еще, захотите видеть меня, — сообщите. Где меня найти, вы знаете.

С этими словами Тэвис кивнул и хотел уйти.

— Я мог подумать о вас что угодно, но не предполагал, что вы испугаетесь, — не унимался Мэт.

Элизабет чуть не сделалось дурно. Ни один мужчина не стерпит подобного оскорбления. Но Тэвис уже в который раз удивил ее. Мрачно взглянув на ее брата, он все же ушел, не сказав больше ни слова.

Нежелание Тэвиса Маккинона быть втянутым в ссору пришлось не по нутру всем шестерым братьям. Элизабет услыхала, как Хэйден выругался у нее за спиной, и, не успела она оглянуться, как, догнав Тэвиса, он с силой ударил его по спине. Она с мольбой посмотрела на Стивена, считавшегося в семье миротворцем.

— Эй, Хэйден, не спеши, — крикнул Стивен, догоняя его и хватая за плечо. — Ты пожалеешь.

Хэйден стряхнул его руку. Он тяжело дышал, лицо его стало багровым.

— Единственное, о чем я могу пожалеть, — это если отпущу этого мерзавца, не наказав его, — зарычал он, нанося еще один удар.

Тэвис успел увернуться, когда следом за Хэйденом на него с кулаками кинулся Дрейк, крича:

— Ты соблазнил ее, грязный подонок!

— Откуда ты знаешь? — попытался урезонить его Стивен, но в этот момент Баррет снял камзол и кинулся в драку.

Элизабет, испуганно вскрикнув, отскочила в сторону, пропуская Мэта, который, схватив одной рукой Тэвиса за предплечье, с силой съездил ему по физиономии другой. Качнувшись, тот удержал равновесие и, размахнувшись, разбил губу Эйбу.

Элизабет еще никогда не видела столько крови. В ужасе озираясь по сторонам, она стала звать на помощь. Вокруг них собиралась толпа. Мужчины не желали прислушиваться к ее мольбам. Она не знала, что делать — одно дело наблюдать за дракой, другое — принимать в ней участие. Пятеро на одного — явно многовато, но, как ни странно, несмотря на расквашенный нос, Тэвис держал оборону.

Неизвестно откуда подоспевшие на помощь Стивену приятели Тэвиса, Натэниел и Кол, растащили в стороны драчунов.

— Довольно! — приказал Кол, обхватив Баррета рукой за шею, — что вы хотите сделать? Втоптать его в землю?

— Что, черт возьми, здесь происходит? — обращаясь к Элизабет, спросил Натэниел.

Смущенно глядя на него, Элизабет молчала, не зная, с чего начать, и он заговорил с Тэвисом.

— Привет, дружище! Где пропадал? — спросил он, улыбаясь.

— Негодяй отбыл в путешествие, для того чтобы соблазнить мою сестру. Вот где он пропадал, — ответил вместо Тэвиса Дрейк.

Натэниел перевел взгляд с Тэвиса на Дрейка, потом снова на Тэвиса. Тэвис продолжал молчать, но взял платок, который протянул Кол и, кое-как вытерев кровь с лица, приложил его к распухшей губе.

— Он украл ее шлюп и увез ее саму, — объяснил Баррет, пытаясь застегнуть порванный воротничок рубашки, — и это еще не все.

— Мы пока ничего точно не знаем, — вмешался Стивен.

Кол открыл рот, но Хэйден не дал ему заговорить.

— Брось, — сказал он, — ты отлично знаешь, какая у этого мерзавца репутация. Он ее соблазнил. Он и сам не станет этого отрицать, верно, Маккинон?

Все головы повернулись в сторону Тэвиса. Все глаза уставились на него. Тэвис был нем. Он не произнес ни слова. Нельзя сказать, чтобы это особенно удивило Элизабет, учитывая то, в каком состоянии было его лицо. Поджав губы, он в упор посмотрел на нее.

— Видите? — кипятился Эйб. — Он виноват, и сам отлично это знает.

— Молчание не всегда означает признание вины, — заметил Кол.

— Брось, приятель, — возразил Эйб.

— Он соблазнил нашу сестру, и просто так ему это с рук не сойдет, — снова пригрозил Баррет.

— Элизабет, — произнес с мольбой в голосе Стивен.

Они были ее братьями. Родная кровь. И это они причинили ей столько боли, унизили. Лучше бы она умерла и не дожила до подобного позора.

— Вы ничего не понимаете, — сказала она печально, — ни один из вас ничего не понимает. — И она что было сил бросилась бежать вдоль причала.

Вбежав в дом, она сразу же поднялась к себе в комнату, куда вслед за ней явились Салли и Мэг.

Устроившись возле нее на кровати, Мэг спросила:

— Лиззи, а где твоя добродетель?

— Мэг! — одернула сестру Салли.

— Что значит, где моя добродетель? — удивилась Элизабет.

— Я слышала, как Баррет говорил папе, что ты ее потеряла, вот я и решила узнать.

— Я ее не теряла, — ответила Элизабет, — просто забыла, куда положила.

— О! — только и протянула Мэг под громкий хохот Салли.

Элизабет приняла ванну, вымыла голову, надела скромное платье и пошла вниз, похожая на ожидающую казнь королеву.

Она просидела почти час в гостиной, прежде чем появились братья вместе с отцом. Следом за ними вприпрыжку вбежали девочки.

— Выйдите, — скомандовал Сэмюэль.

— Но мы хотим побыть с Лиззи, — возразила Салли.

— Я знаю, чего вы хотите, — взревел Сэмюэль, — вы хотите подслушивать!

— Подслушивать мы все равно сможем через печную трубу в кухне, — заявила Мэг, не обращая внимания на попытку сестры прикрыть ей рот ладонью.

Сэмюэль строго посмотрел на них.

— Вы обе можете отправляться куда угодно, кроме кухни, — вынес он приговор.

— Балаболка! — возмутилась Салли.

— Сама такая, — проворчала Мэг, хмуро плетясь вслед за сестрой к двери.

Сэмюэль посмотрел на Элизабет. Она не сомневалась, что он рад ее возвращению, и вскоре убедилась, что он настроен хотя бы немного разумнее братьев.

Расспросив ее обо всем подробно, он долго молчал, и когда она уже готова была разрыдаться от напряжения, спросил:

— Ты его любишь?

Только сейчас Элизабет обратила внимание на то, что в комнате не было Мэта.

— Элизабет, ты его любишь? — повторил отец.

Баррет не дал ей ответить.

— Любит ли она его! Господи боже! — Воздев кверху руки, он зашагал по комнате. — Она полюбила его, когда ей было одиннадцать лет. Но сейчас важно вовсе не это.

— Нет, это важно, — подал голос Стивен, огладывая по очереди всех братьев. — Что с вами? Вы сошли с ума? Хотите заставить сестру выйти замуж и уверяете, что любовь не имеет к этому отношения?

— Она его любит, и мы все это знаем. Чего же еще? Мне больше ничего знать не нужно, — заметил Эйб.

— Убедительно. Только речь не о тебе.

— Может быть, довольно говорить обо мне так, будто меня тут нет? — не выдержала Элизабет. — Может, кто-нибудь поинтересуется моим мнением? Или, по-вашему, я не имею права принимать участие в обсуждении моей собственной жизни?

— Итак? — Стивен обвел всех глазами, — есть у Элизабет такое право?

— Говори, Элизабет, — велел отец.

— Скажу, — ответила она, — скажу, что своими благими намерениями вы испортили мне жизнь. И это не предположение. Я это знаю наверняка. Вы все не ведаете, что творите. Я не выйду за него замуж… Не выйду сейчас…

— Нечего ее спрашивать, — махнул рукой Эйб. — Она не знает сама, чего хочет.

— А ты знаешь? — спросила его Элизабет с такой злостью, что он вобрал голову в плечи.

— Возможно мы не знаем, чего ты хочешь, но зато мы знаем, что тебе необходимо, — заметил Баррет.

— И что же, интересно узнать? Замужество? — поинтересовалась она, думая, что настаивают на замужестве четверо ее женатых братьев, в то время как холостяки — Стивен и Мэт не настаивали, но положиться она могла только на Стивена, а Мэт, как ни странно, так и не появился.

— Да, черт возьми, замужество! — воскликнул Баррет. — Ты и сама отлично знаешь, что замужество отличный выход в подобной ситуации.

— В подобной ситуации? Какой именно?

— Ты отлично знаешь, о чем я говорю, и имеешь полное право требовать, чтобы мерзавец женился на тебе.

— Знаю только одно — я не желаю выходить замуж за Тэвиса. И сколько бы вы меня ни уговаривали, ничего у вас не получится. Не заставите.

— Я заставлю, — сердито сказал Сэмюэль, поднимаясь со своего кресла. — Ты выйдешь за него замуж, если я тебе прикажу.

Стивен схватил его за рукав, пытаясь предостеречь. Сэмюэль посмотрел на Элизабет, потом на Стивена и снова уселся.

— Поверь, мне очень неприятно говорить об этом, Элизабет, — осторожно начал Стивен, — но ведь может случиться, что ты носишь его ребенка.

Элизабет растерялась. Ребенок! Об этом она совсем не подумала. Она умоляюще взглянула на Стивена, который тоже не знал, что сказать.

— Это не имеет никакого значения, — наконец произнесла Элизабет. — Я не выйду замуж за человека, которому не нужна.

— Значит, была нужна, а теперь стала не нужна? — сердито спросил Хэйден.

— Жаль, что мы не убили мерзавца, — в досаде пробормотал Баррет.

— Убью, если она беременна от него, — заверил его Дрейк.

В эту минуту в комнату вошел Мэт. Как и у братьев, лицо у него было в кровоподтеках и ссадинах, и он немного прихрамывал.

— Где ты был? — спросил Сэмюэль.

— Договаривался о свадьбе, — объяснил Мэт.

Элизабет в ужасе вскрикнула и схватилась за голову.

— Не может быть, — пробормотала она.

— Может, — Мэт посмотрел на нее, — вполне может.

— Он согласился? — поинтересовался Дрейк.

Мэт утвердительно кивнул.

— А не сбежит? — спросил Эйб.

— Друзья присмотрят за ним. Натэниел и Кол считают, что мы правы.

Еще никогда в жизни Элизабет не чувствовала такой обиды, такой ярости.

— Я не могу поверить, что вы, мои братья, поступаете так со мной! А я-то думала, что вы меня любите!

— Но мы действительно любим тебя, — робко заметил Стивен.

— Ты — может быть, но они — нет, — сказала она, гневно оглядывая пятерых братьев.

— Другого выхода нет, Элизабет, — поставил точку Мэт.

— Что значит «нет»? — закричала она. — Зачем вам понадобилось вмешиваться? Вы избили его до полусмерти! Неужели этого недостаточно?

— Но если ты все же беременна? — не успокаивался Мэт.

Остановившись, Элизабет повернулась к ним.

— Это не имеет ровно никакого значения. По крайней мере сейчас. Я знаю его лучше вас. Если бы вы не вмешались! Если бы вы дали нам хоть немного времени! — Она печально усмехнулась, будто о чем-то вспомнила. — «Если», опять это слово, это проклятое слово. «Если» бы он любил меня, «если» бы он хотел жениться, «если» бы он всего этого хотел… Но он не хочет, понимаете? И он найдет способ мне это показать.

Не дав им больше ничего сказать, Элизабет выскочила из гостиной.

— Все обойдется, — вздохнув, произнес Сэмюэль, — она отдохнет, подумает как следует и поймет, что вы поступили правильно.

— Надеюсь, что мы не ошиблись, — согласился Мэт.

— Господи, помоги нам! — взмолился Стивен.

15

Женщина имеет право быть непоследовательной в своих действиях, и Элизабет этим правом воспользовалась. Ровно через месяц, после того как она поклялась, что никогда не станет женой Тэвиса, она вышла за него замуж.

Когда Мэт снова попытался ее уговорить, она ответила, что будет сопротивляться до последнего дыхания. Они могут приказывать, просить, умолять, торговаться, — все бесполезно. «Никто и ничто не заставит меня согласиться», — говорила она. Но Элизабет ошиблась. Причина, заставившая ее передумать, нашлась.

Минуло уже две недели с того ужасного дня, когда произошла драка, и все это время ей не давало покоя то, о чем сказал Стивен. А если она и вправду носит его ребенка? Что ей тогда делать? Говорить ли Тэвису? Как он поступит, если узнает?

Он возненавидит ее. В этом Элизабет не сомневалась. Впрочем, он уже ее ненавидит, так не все ли равно? Она была совершенно уверена, что у нее будет ребенок, и вовсе не потому, что ощутила какие-то признаки беременности. Просто ей еще ни разу в жизни не удалось выйти сухой из воды. Любой даже самый маленький ее секрет становился всеобщим достоянием. Вот и теперь — раз от того, что с ней произошло, появляются дети, значит, у нее как пить дать будет ребенок.

Не ощутив в положенный срок обычного недомогания, Элизабет поняла, что то, чего опасались ее братья, случилось. Она забеременела.

После возвращения в Нантакет она почти не выходила из дома. В магазин и по всяким мелким поручениям она отправляла Салли и Мэг, ссылаясь на то, что ей самой необходимо устроить в доме основательную весеннюю уборку.

— Но какая же сейчас весна? — как-то раз не выдержала Мэг, когда Элизабет под тем же предлогом снова осталась дома. — Началось лето, весеннее солнцестояние уже кончилось.

— Весеннее солнцестояние? — Элизабет удивленно посмотрела на Мэг. — В семействе Робинсонов, кажется, подрастает еще один астроном? Ладно, пусть будет летняя уборка, если ты такая образованная.

— Пускай, — согласилась Мэг. — Но я все равно знаю, почему ты на самом деле не хочешь выходить на улицу. Ты не хочешь встречаться с Тэвисом и еще… боишься, что люди начнут говорить, что ты потеряла добродетель.

— Да, от тебя ничего не скроешь.

— Ага. Я все знаю, потому что, пока тебя не было, читала твои дневники.

Мэг убежала, а Элизабет, вооружившись метелкой из перьев, приступила к работе. Она не успела как следует прибрать даже в гостиной, так как приступ тошноты заставил ее сесть. Через пятнадцать минут, когда пришла Бекки, она лежала на диване.

— Что с тобой? — испугалась подруга.

— Неважно себя чувствую.

— Может, тебе сходить к доктору?

— Нет, я не больна. Просто какое-то странное ощущение в желудке. Но оно обычно продолжается не больше, чем полчаса.

Брови у Бекки поползли вверх.

— Обычно? Ты хочешь сказать, что у тебя это не первый раз.

— Да, за последнюю неделю несколько раз случалось.

— Тебе надо срочно пойти к доктору.

— Ну зачем? — Элизабет посмотрела на нее с сомнением, — я же и так знаю, отчего мне становится нехорошо. Чем мне поможет доктор?

— Но если ты не собираешься идти к доктору и не собираешься замуж за Тэвиса, то что ты собираешься делать?

— Не знаю.

— Ты должна сказать отцу. Хоть это ты понимаешь?

— Да, — растерянно кивнув, согласилась Элизабет, — но мне не хочется.

— Мне бы тоже не хотелось. Но ты не должна откладывать. Ты не сможешь долго этого скрывать, ведь так и так станет заметно. Тебе надо выйти замуж за него. Все равно придется.

— Я не хочу.

— Но ты должна подумать о ребенке.

Элизабет встала и принялась ходить по комнате.

— Но он рассвирепеет еще больше, если узнает, что ему навязывают не только жену, но еще и ребенка…

— А о чем он думал раньше? Можно подумать, что он ни при чем, а ты в один прекрасный день проснулась в интересном положении! Ведь это он приложил руку… — не договорив, Бекки расхохоталась, — то есть наверное не руку…

Элизабет схватила диванную подушку и швырнула в подругу.

— По-моему, мы с тобой сошли с ума, — сквозь смех проговорила она, — нашли над чем смеяться.

Элизабет неожиданно стала серьезной.

— Ох, Бекки, что я буду делать? Как ты думаешь, есть у меня какой-нибудь выход?

— Я скажу тебе, что думаю, только ты едва ли послушаешься. Если ждешь ребенка, то единственный выход — замужество. И вообще, не вешай нос. Приободрись и пойдем погуляем, — предложила она, беря Элизабет под руку.

Погуляв немного с Бекки, Элизабет направилась к дому, но, не дойдя до него всего одного квартала, решила пойти к деду. Ей надо было поговорить с кем-то, кто мог бы ее понять. Бекки ей не советчица.

Она повернула к маяку и вскоре уже шагала по извилистой песчаной тропинке, поросшей по краям сухой прибрежной травой. Когда из-за дюны показался маяк, Элизабет сразу же разглядела возле него сидящего в кресле с газетой Эйсу.

Как только она подошла к старику, ей стало ясно, что он все знает. Это было куда больнее, чем если бы знал отец, братья или даже весь Нантакет. Важнее всего для нее было, чтобы именно дед не осудил ее. И именно дед первым обо всем догадался. Он наверняка сумеет ее понять, но потому признаться ему особенно трудно.

Элизабет показалось, что глаза деда впились в нее, как две колючки, но, как ни странно, оттого, что он сам обо всем догадался, ей вдруг стало легче.

— Здравствуй, дедушка. Ты сегодня отдыхаешь? — приветствовала она его.

— Что еще делать в мои годы? — ответил он, и взгляд его стал мягче. — Ну, рассказывай, какие у тебя неприятности?

— Интересно, откуда ты все знаешь? — с улыбкой спросила Элизабет.

— Ты очень долго не приходила навестить старика.

— Мне было стыдно.

— Ты думала, я перестану тебя любить?

Элизабет молча помотала головой, думая о том, как она была счастлива, когда дед ею гордился. Она не знала, как выразить словами то, что она почувствовала, поняв, что самый дорогой для нее человек любит и понимает ее по-прежнему.

— Мы ведь с тобой не перестали быть родственными душами, правда?

— Вот и давай тогда поговорим о том, что тебя беспокоит.

Спазм сдавил ей горло.

— Всю жизнь я считала, что самое важное для меня — выйти замуж за Тэвиса, но теперь поняла, что ошибалась. Важнее всего не замужество, а любовь.

— И если ты не можешь надеяться на его любовь, то больше тебе от него ничего не нужно.

— Верно, только ты сказал как-то… Словом, будто это что-то вроде сделки. Все или ничего.

— Многие считают, что брак и есть хотя бы отчасти сделка.

— Но ведь должно быть по-другому.

— А ты считаешь, что у вас с Маккиноном по-другому быть не может?

— Конечно нет, если его вынудят на мне жениться. Мне нужно время, дедушка. Я знаю, что он может меня полюбить. Если бы у нас было время!

— Значит, тебе недостает только времени, — проговорил Эйса, грустно качая головой. — Увы, ты не можешь ждать долго. Мне жаль это говорить, но ты должна как можно скорей принять решение. Ты же должна помнить о маленьком.

Элизабет кивнула, стараясь сдержать готовые хлынуть слезы.

— Я… я, наверное, слишком жалела себя все это время и потому не могла ни о чем подумать как следует. Скажи, дед, почему в жизни столько бед?

— Беды проходят.

— Моя беда не пройдет.

— Разве не ты рассказывала мне, как тетя Фиби говорила, что все женщины Брюстеры волевые и независимые и что ты — типичная Брюстер, от макушки до кончиков ногтей?

Элизабет кивнула.

— Так вот она забыла сказать, что по женской линии всем Брюстерам из поколения в поколение передаются упрямство и своенравие, приносящие им беды, которые, как правило, им удается одолеть.

— Лучше бы я взяла побольше от Робинсонов, — с тяжелым вздохом произнесла Элизабет.

Эйса погладил ее по голове.

— Несчастья случаются и с Робинсонами. Никого не обходят стороной.

— Я понимаю, но пока мне вполне хватает того, что есть.

— Ты молодая и сильная.

— Ну да, и я — Брюстер, но даже Брюстеры могут испытывать стыд.

Элизабет хотела улыбнуться, но на сердце у нее было слишком тяжело.

— Ты словно давным-давно знаешь, какое я приму решение, — после паузы продолжила она.

— Я уверен, что оно будет правильным. Ты всегда была умницей и понимала, что бессмысленно прятать голову под крыло.

— Возможно, но неужели я должна первой пойти на попятную.

— Должна, ведь в первую очередь это твои неприятности.

Элизабет вздохнула и положила голову ему на колено, словно ждала, что прикосновение его загрубевших рук придаст ей силы.

— Разве так уж плохо стать женой Тэвиса? Я помню, было время, когда ты верила в то, что у всего на свете бывает своя радуга, свой луч надежды… если не терять веры.

— Я и сама не могу понять, продолжаю ли я в это верить. Я очень, очень давно не видела радуги.

Слова Элизабет встревожили старика. И она почувствовала себя еще более виноватой. Она не хотела огорчать деда. Она снова попробовала улыбнуться и снова у нее ничего не вышло.

— Ты ведь не собираешься сдаваться, Элизабет? Разве ты перестала надеяться? Ты молода, у тебя впереди целая жизнь и, кроме того, у тебя есть выбор. Ты можешь выйти за Тэвиса, а можешь и отказаться. Не у всех в этом мире есть возможность выбирать. По-моему, ты должна действительно как следует все обдумать. Но разве это непременно означает впасть в черную меланхолию? Ты всегда умела во всем увидеть хорошее. Почему бы тебе не взглянуть на Маккинона с надеждой? Постарайся разглядеть радугу, Элизабет, — ей некуда исчезнуть.

— Ты способен уговорить волка стать ягненком, — наконец улыбнувшись, сказала она, думая о том, что разговор с дедом, как всегда, помог ей справиться с дурным настроением.

— Ты решила сказать ему о ребенке?

— Нет, я решила выйти за него замуж… Если он согласится, но о ребенке не скажу. Пускай Тэвис сам решает, как ему поступить. Я не хочу, чтобы он считал себя обязанным жениться из-за ребенка, и потом возненавидел его.

— А ты не думаешь, что твои братья пытаются вынудить его пойти на этот шаг?

— Конечно пытаются, но они ничего не добьются. Они могли бы убедить его, но заставить не сумеют. — Элизабет поднялась. — Поздно, пойду к папе и моим упрямым братцам.

16

Тэвис выругался и с грохотом захлопнул входную дверь, как только последний из братьев Элизабет покинул его дом.

Он попал в ловушку, загнан в угол и, как бы ни злился на Элизабет и ее братьев, сознает, что виноват. Он знал, что делает. Сознательная ошибка прощения не заслуживает.

Налив себе хорошую порцию рома, он глубоко задумался. Разумеется, можно отказаться, сам черт не заставит его жениться. Но что-то его все же смущало. Наверное, сегодня и ром не поможет ему успокоиться. Ему хотелось закричать, разбить что-нибудь, сломать. Тэвис с такой силой сжал кулак, что стакан лопнул, порезав ему ладонь. Разлившийся ром огнем жег рану.

Швырнув на пол осколки, он осыпал проклятьями Сэмюэля Робинсона и все его отродье. Откуда они только свалились ему на голову! Месяц прошел после драки, а он до сих пор ощущает боль от побоев. Но физическая боль — ничто по сравнению с душевными страданиями, которые причиняет ему мысль о женитьбе.

Элизабет. Имя стучало у него в висках. Взбудораженное воображение рисовало ее образ. Он не станет противиться, раз ее братья настаивают, но если отказ будет исходить от нее, едва ли что-то можно будет сделать.

Помянув еще раз недобрым словом Робинсонов, Тэвис приказал себе успокоиться и проявить благоразумие. Первым делом он должен пойти к Элизабет, раз уж она теперь его невеста, то какой смысл избегать ее?

Визит в дом Робинсонов оказался бесполезным, — сестры Элизабет, Салли и Мэг, сказали, что час назад она ушла на маяк к деду.

Не теряя времени, Тэвис поспешил на мыс Бранд и, дойдя до середины ведущей к маяку тропинки, остановился, чтобы перехватить Элизабет, когда она будет возвращаться.

Он прождал около часа. День был теплый, но уже смеркалось и становилось прохладнее. Поравнявшись с ним, Элизабет плотнее завернулась в накидку и низко опустила голову. Тэвис преградил ей дорогу. Она испуганно отпрянула и с удивлением произнесла его имя.

— Мы не виделись всего месяц, — произнес он, заметив, что она как-то странно смотрит на него, — неужели вы успели меня забыть?

— Нет, я вас не забыла, — тихо ответила она, — но вы меня напугали. Что вы здесь делаете?

— Естественно жду вас.

— Зачем?

— Зачем? — взгляд его стал угрюмым. — Мы ведь должны пожениться, не так ли? — Испуганное выражение ее лица еще больше разозлило его. — Не надо притворяться, ваша прямота всегда меня восхищала, вы добились, чего хотели, но должен предостеречь вас, вы будете разочарованы.

Элизабет молча смотрела на него, с трудом веря, что угрозы отца и братьев больше не пустые слова. Случилось именно то, чего она больше всего боялась. Неужели ей предстоит стать женой человека, который не может видеть ее?

Несмотря на смятение, которое она испытывала, Элизабет понимала, что должен чувствовать Тэвис. В его жизнь грубо вмешиваются чужие люди. Эта мысль заставила Элизабет взять себя в руки, сдержаться, стерпеть унижение, представив себе еще не родившееся дитя.

Тэвис зол и полон ненависти, но он не мстителен. Она должна вести себя разумнее. Пускай он никогда не полюбит ее, но у них будет сносная жизнь. Трудно было оставаться спокойной под этим холодным, пронизывающим насквозь взглядом. Сгорая от стыда, она заставила себя взглянуть на его лицо, хранившее следы побоев, нанесенных ее братьями.

— Простите меня, — произнесла она.

— За что? За избиение?

Элизабет кивнула, хотя слово, которое он употребил, заставило ее сжаться. Вероятно заметив это, Тэвис продолжил:

— Да, да, именно избиение, вот как это называется.

— Я знаю. Я видела, — ответила Элизабет, — а как вы себя чувствуете?

— Нормально, но что сейчас спрашивать. Время прошло.

— Я хотела прийти, узнать, как вы, но братья запретили мне.

— Вероятно, вы слушаетесь братьев, когда вам это удобно, я понимаю. Впрочем, вы все равно не могли мне помочь.

— Но все же…

Тэвис грубо оборвал ее, не дав договорить.

— Если у вас есть желание помочь мне, положите конец этому спектаклю.

— Не могу, — ответила Элизабет растерянно.

— Не можете или не хотите?

— Что, по-вашему, я должна сделать, Тэвис? Отказаться от отца и братьев? Стать отшельницей и поселиться в пещере на берегу? Не только вы страдаете от того, что происходит, и я не могу считаться только с вами.

Когда Элизабет произнесла эти слова, сердце ее замерло от ужаса. Оставалось только надеяться, что Тэвис не обратит внимания на то, что она сказала, не усмотрит намека в необдуманной, торопливо брошенной фразе.

— Конечно нет, но, повторяю, вы получаете то, что хотели.

Несмотря на его грубость, она с облегчением вздохнула.

— Что? Вынужденное замужество?

— Конечно. Я должен попытаться убедить себя, что вы мне не безразличны, что надо хотя бы попробовать… что вы мне желанны, что другие браки начинались так же.

— Отстаньте от меня, — крикнула она. — Даже если вас вынудили на мне жениться, это не означает, что вы можете мной распоряжаться.

— Но зато я теперь знаю, что вас можно вывести из терпения, а то, мне показалось, что у вас нет характера.

— Характер у меня есть, не беспокойтесь. Я не понимаю, что мы здесь делаем, — собравшись с силами, ответила она. — Я отлично знаю, что вы чувствуете. Видит Бог, вы столько раз говорили мне об этом.

— А вы, как насчет вас, Элизабет? Что чувствуете вы? Вам нечего мне сказать?

— Мне больше нечего сказать, я только могу посоветовать вам избежать женитьбы, раз мысль о ней совершенно непереносима для вас.

— Я не такой подлец.

— Раньше я бы вам поверила, но теперь — сомневаюсь, — резко сказала она и, подобрав юбки, бросилась бежать назад к маяку.

— Это вам лучше не являться на брачную церемонию, — крикнул он ей вслед, — у вас будет эта проклятая свадьба, но никогда не будет мужа. Это я вам обещаю. Вы будете носить мое имя, Элизабет, но только и всего.

Элизабет остановилась на мгновение и, закрыв глаза, прошептала:

— Я добилась, чего хотела.

Через несколько минут она уже была у маяка. Когда она открыла дверь, Эйса удивленно посмотрел на нее.

— Похоже, что ты бегала наперегонки с дьяволом, — произнес он.

— Так оно и было, — коротко ответила Элизабет и прошла в кухню.

Через несколько минут она вернулась со словами:

— Схожу на озеро, я вспомнила, что должна нарвать травы для новой метелки.

Взгляд Эйсы говорил о том, что он ей не верит, и тогда она добавила:

— И еще мне надо немного остыть.

— Вот это верно, только я не уверен, что вода поможет.

Элизабет быстро шагала по заросшей дорожке к озеру. Миновав дюны, она вышла на самую уединенную часть острова, бывшую когда-то пастбищем. За полуразвалившейся оградой освоенная земля кончалась, отсюда до окруженного невысокими пригорками озера было уже совсем недалеко.

В илистой заводи рос камыш, и, подоткнув подол, Элизабет принялась собирать упругие листья. Нарвав толстый пучок, она стала пробираться к берегу, но поскользнулась и упала в грязь. Чертыхнувшись, она поднялась и, выйдя на сухое место, огорченно взглянула на свое светло-желтое платье.

Странно было, конечно, раздеваться на улице, но она решила, что глину лучше смыть, не дав ей засохнуть. Да и кто мог увидеть ее здесь, кроме чаек. Снимая платье, она испачкала верх рубашки, но раздеться догола не рискнула, решив застирать ее на себе.

Смыв с платья грязь, она разложила его на земле сушиться, а сама, повернувшись к ветру, стала сушить рубашку, немного оттягивая тонкую ткань от тела. Задумчиво глядя перед собой, она залюбовалась полевыми цветами. Морская лаванда, башмачки, митчелла — чего тут только не было. Перебегая с растения на растение, ее взгляд упал нечаянно на зеркальную гладь озера, и Элизабет вдруг поняла, что смотрит на чье-то отражение.

Человек стоял спиной к солнцу, и Элизабет смогла различить лишь его силуэт, но, чтобы понять, кто это, ей было довольно и этого.

После стычки с Элизабет Тэвис еще немного постоял там, где они разговаривали, прислушиваясь к тоскливому крику чаек, а затем повернул к городу. Однако, пройдя несколько шагов, он почувствовал, что ему хочется побыть одному. Лучше немного побродить, успокоиться и еще раз трезво все обдумать. Он двинулся напрямик через поросшие черничником и вереском дюны по направлению к Мадакету, прислушиваясь к мирному плеску воды. Немного придя в себя, он остановился и посмотрел на пустынную полосу океана. Ему вдруг стало трудно объяснить себе свою недавнюю ярость. Разумеется, он не был влюблен в Элизабет, но она не была ему безразлична. Почему он так противится этой женитьбе?

Она не самая плохая партия, это ясно. Так в чем же дело? Он снова вспомнил прежние доводы, — он не любит ее, его принуждают, она глупо вела себя не раз и так далее. Но даже все это вместе взятое едва ли могло стать причиной его бешенства. Перебирая в памяти все встречи с ней, он вспомнил и о том разговоре на балу, после ее возвращения из Бостона.

«Откажитесь от этой мысли, Элизабет. Вы никогда не добьетесь своего…» — «Если бы вы были нужны мне, Тэвис Маккинон, я бы не побрезговала любыми способами, чтобы заполучить вас. Вам стоит это запомнить».

О, он запомнил, хорошо запомнил. Только поздно спохватился. Она провела его, перехитрила. Он не предполагал, что фантазии девочки обернутся холодным расчетом женщины, решившей заполучить мужа любой ценой.

Ладно, она своего добилась и станет его женой. Но больше у нее не получится ничего. Это он ей обещал.

Пора было возвращаться домой, и, пройдя по лугу, он свернул на дорогу, которая шла мимо озера к городу. Элизабет он увидел сразу же — воздушное создание, выросшее перед ним в зыбком предзакатном свете.

Тэвис остановился и стал наблюдать за ней. Богиня в льняной рубашке, наслаждающаяся теплом и светом, королева воздуха. Она стояла неподвижно, повернувшись к солнцу, исправно выполнявшему свою работу, высвечивая то, что прикрывала тонкая ткань. Он уже видел ее обнаженной, но ее тело, прикрытое почти прозрачной, намокшей материей, возбуждало еще больше. Порыв ветра приоткрыл начало ее груди, и оттого, что она была недоступна, он ощутил вожделение, которого еще не испытывал прежде. Неожиданно, словно ощутив на себе его взгляд, она посмотрела кверху и, быстро надев платье, ушла.

Снова проклиная ее и ощущая боль неосуществившегося желанья, он поклялся поскорее забыть мимолетную сцену, случайным зрителем которой он только что был, сознавая в глубине души, что предпочел бы стать ее участником.

Поженились они через три дня. Церемония бракосочетания была скромной и состоялась в гостиной Элизабет. Присутствовали только ее родные, Бекки и неизменные спутники Тэвиса — Натэниел и Кол.

— Я думал, ваш брат Николас приедет, — сказал Тэвису Сэмюэль, пытаясь хоть как-то завязать разговор.

— Я не пригласил Ника, — холодно ответил Тэвис и отвернулся.

— Негодяй ужасно зол, — прошептал Дрейк на ухо Мэту.

— Мы заставили его жениться, но мы не можем сделать так, чтобы ему это нравилось, — тихо ответил Мэт.

— Ну и отлично, — вступил в разговор Баррет, — вид у него не особенно счастливый.

Будто ощутив напряжение в комнате, преподобный мистер Фипс, прочистив горло, произнес:

— Если все в сборе, то можно начинать.

Последний раз взглянув с мольбой на братьев, Элизабет оказалась в объятиях плачущей Бекки.

— Все образуется, я точно знаю, — лепетала ее подруга. — Не грусти, Элизабет, нельзя, ведь у тебя же свадьба.

Когда Тэвис приблизился, чтобы взять ее за руку, Элизабет ощутила сначала панику, а затем дурноту.

«Боже, только бы мне не стало плохо прямо здесь, — пронеслось у нее в голове, — при нем».

— Ай-ай, что-то вы неважно выглядите, моя милая, — раздался голос Тэвиса. — Только не говорите, что передумали. Разве не этого радостного дня вы дожидались так долго?

— Мне нехорошо, — ответила Элизабет.

— Тогда нам лучше поторопиться, — жестко ответил Тэвис и, обратившись к священнику, попросил: — Будьте добры, приступайте, достопочтенный Фипс.

Элизабет стояла как статуя, слушая, как слова священника, словно эхо, отзываются в ее пустой душе. Ее мутило. Сердце ее учащенно билось, щеки горели, а пальцы сделались ледяными. Никогда прежде не была она так несчастна.

Украдкой взглянув на Тэвиса, она еще раз убедилась, что он холоден как камень. Лицо его превратилось в застывшую маску с побелевшими сжатыми губами.

— Дорогие возлюбленные…

«Ложь», — подумала Элизабет и, подняв голову, увидела перепуганные глаза Бекки.

— Мы собрались все вместе…

Следя за Бекки, она почти не заметила, как Тэвис надел ей на палец кольцо.

— Объявляю вас мужем и женой!

Вдруг до нее дошел смысл этих слов. «Объявляю вас мужем и женой!» — она стала женой Тэвиса Маккинона. Тупо глядя на тонкий золотой ободочек на пальце левой руки, она чувствовала невыносимую тяжесть на сердце.

— Соединенных Господом, да не разъединит человек.

«Нельзя разъединить то, что уже разъединено», — подумала Элизабет, чувствуя, как касаются ее ледяные губы Тэвиса Маккинона.

— Вы добились своего, моя радость. Вы до того стремились меня заполучить, что вас ничто не смогло остановить, — ядовито прошептал он ей на ухо.

Она попробовала отстраниться, но он слишком крепко держал ее.

— Что вами движет? Откуда такая решимость на вашем прелестном личике? Можно подумать, что вы отдались мне, чтобы получить то, чего хотели.

— А вам не приходило в голову, что, совершив ошибку, когда мы с вами оказались вдвоем, я наказала себя больше, чем вы? — прошептала она в ответ. — Я тоже погубила себя.

— Нет, — ответил он. — Не погубили.

Элизабет закрыла глаза, из последних сил стараясь не расплакаться прямо здесь, при всех. Взяв себя в руки, она снова взглянула на него и увидела в его глазах прежний укор.

Ей стало страшно. Беспросветное уныние охватило ее. Она стала женой человека, который ее не любит, их ребенок родится прежде, чем окончится положенный срок — с этим она успела смириться. Но какие еще невзгоды ожидают ее впереди?

17

Сидя на кровати в доме мужа, Элизабет задумчиво теребила бантик на ночной рубашке. Она успела выплакать все слезы и думала теперь о том, что даже в самом диковинном сне ей не могло бы наверное присниться, что первую ночь после свадьбы она проведет вот так, одна.

Она оглядела комнату. Пусто и холодно. Пустые надежды. Холодно на душе. Если бы не ребенок, ее жизнь сложилась бы иначе. Но сейчас выхода нет.

Спрыгнув с кровати, Элизабет накинула халат и, спустившись по сумрачной лестнице, открыла дверь кабинета Тэвиса.

— О, — произнесла она, попятившись, — я не постучала, потому что думала, что вы спите.

Тэвис оторвался от бумаг, которые просматривал, и взглянул на нее нагло, не скрывая холодного презрения. Пожалуй, впервые в жизни Элизабет пожалела о том, что не родилась мужчиной. Ей захотелось как следует врезать ему.

— Зачем вы пришли, Элизабет, — поинтересовался он.

— За книгой.

— Пожалуйста, — он показал на книжные шкафы, — хотя едва ли вы найдете здесь то, что вам интересно. Книги у меня в основном по архитектуре, мореплаванию…

— Я знаю, чем вы занимаетесь, Тэвис.

Он покраснел и взглянул на нее еще злее. Как ни странно, Элизабет не доставило удовольствия то, что она задела его. Неожиданно она заметила на полу возле его кровати два больших саквояжа, и третий, поменьше, полный бумаг, на столе. Сердце ее замерло.

— Вы уезжаете?

— Да.

— Почему?

— Я полагаю, вы знаете почему.

— Решили удрать.

— Можете называть это, как вам нравится.

— Зачем вы это делаете? Неужели мы не могли бы хоть как-то договориться? Неужели вам обязательно срывать на мне зло? Поверьте, я делала все, что было в моих силах, чтобы предотвратить свадьбу.

— Но все же не выдержали под конец.

— Мне пришлось согласиться.

— Пришлось, захотелось — не все ли равно. — Он в упор посмотрел на нее.

— Обстоятельства… — она испуганно замолчала. — У меня появилась причина, — осторожно добавила она.

— Причина. Ах, какое милое слово! Удобное. Причина. Что-то вроде небольшого покрывала, под которое можно спрятать эгоизм. Возможно, я и удираю, зато не хитрю.

— Я надеялась…

— Я знаю, на что вы надеялись, Элизабет. Мне это известно уже много лет. Но вам пора наконец усвоить простую истину: я вас не любил, не люблю и никогда не буду любить. Пока меня не будет, вам стоит приучить себя к этой мысли. Иначе я буду вынужден повторять это снова и снова.

— Вы вернетесь? — Она вдруг поймала себя на том, что завидует ему. До чего же легко быть мужчиной — упаковал вещи и уехал, позабыв об ответственности.

— Вернусь… когда-нибудь.

Больше он не захотел ничего добавить. Сложив в саквояж последние бумаги, он защелкнул замок. Элизабет молча смотрела на него, не веря своим глазам. Взгляд ее упал на почти пустую бутылку рома. Словно прочитав ее мысли, Тэвис вздохнул и сказал немного мягче:

— Дело не только в вас и не в том, что я пьян. Я еду в Вашингтон. Буду работать для флота. Я еще заставлю проклятых южан пожалеть о том, что к ним попали мои чертежи.

— Ненависть и мстительность будут вам отличным подспорьем, — заметила Элизабет.

Тэвиса явно удивили ее слова.

— Я оставил распоряжение в банке у мистера Блейсдейла. Он открыл для вас счет. Если вам что-то понадобится…

— Все, что мне понадобится, обеспечат мне мои родные.

— Я не собираюсь отправить вас домой, Элизабет. Вы — моя жена, и я намерен обеспечить вас всем необходимым.

— Уезжайте! Уезжайте в Вашингтон. Но однажды вы пожалеете о том, что потеряли. Я никогда не встречала мужчины восхитительнее вас и глупее. Вы втоптали в грязь мои чувства. Но и мой день придет! Вы вернетесь и будете валяться у меня в ногах.

— Вы забыли об одном, Элизабет. Я знаю себя лучше, чем вы.

— Вы уверены? Посмотрим. Как говорится, время покажет.

— Чего-чего, а времени у меня пока достаточно.

— Время самый мудрый советчик. Кто знает, как скоро вы начнете испытывать сожаление? Вы можете ошибаться, а я привыкла ждать. Я ждала полжизни, Тэвис, и хватит с меня.

Прежде в сознании Элизабет Тэвис занимал место где-то посередине между небожителями и смертными. Ей казалось, что, прекрасно владея собой, он всегда сумеет найти верное решение. Сейчас она видела перед собой человека растерянного и запутавшегося, уязвленного и готового совершить ошибку.

Глядя, как он рассеянно щелкает замком саквояжа, она думала о том, что он напоминает мальчишку, собравшего пожитки, чтобы сбежать из дому, но втайне надеющегося, что кто-то старший и более сильный его остановит.

Да, она оказалась сильнее и докажет это, не сделав того, чего бы ему хотелось. Она не остановит его. Он сам затеял ссору, ему и искать примирения.

— Счастливого пути, — добавила она напоследок.

Кивнув на прощанье, он подхватил вещи и со словами: «Вы правы, время покажет», — вышел из комнаты и стремительно сбежал вниз по лестнице.

18

Тэвис потянулся, держась руками за поясницу, и с усилием выпрямился. Шесть часов он, не разгибаясь, сидел над чертежным столом, и, кажется, не напрасно. Перед ним лежал последний чертеж «Славной победы», корабля, над которым он трудился целых семь месяцев.

Просматривая планы, Тэвис в который раз отмечал про себя неоспоримые достоинства своего детища. Пятидюймовое железо защищало корпус, а двухдюймовое — палубу «Победы», низкая посадка делала ее трудно уязвимой для снарядов, на ней же самой имелось четыре одиннадцатидюймовых пушек, расположенных на подъемных башенных палубах в носу и корме. Быстроходное судно имело высокую маневренность.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился светловолосый капитан Эдвард Пеннибейкер.

— Вас ждут, — сказал он. — Секретарь только что пришел.

— Иду, — ответил Тэвис и принялся сворачивать чертежи.

Обсуждение прошло гладко, замечаний не было, и проект получил одобрение. Тэвис шел по длинному гулкому коридору, думая, что его мечта становится реальностью. По словам секретаря, строительство должно было начаться безотлагательно.

Откуда-то издалека до него долетели звуки женского смеха, и неожиданно мысли его перенеслись в другое время и в другое место — он увидел Элизабет, стоящую на носу шлюпки, которая сушила на ветру длинные, распущенные волосы, а у нее за спиной огненно сияло солнце. Тэвиса охватила невыносимая тоска.

Когда он только приступил к работе здесь, дни его были полны встреч. Вечерами он засиживался за чертежами, так что ему некогда было думать о ней, но злость и досада, которые привели его сюда, постепенно улеглись. Недели превращались в месяцы, и воспоминания почему-то стали все чаще тревожить его. Память по крупицам воссоздавала образ Элизабет: как она выглядела, одевалась, смеялась. По ночам, лежа в постели, он делал над собой усилие, старался не представлять себе, как занимается с ней любовью.

Разлука с этой женщиной становилась изо дня в день невыносимей, и в конце концов Тэвис сообщил начальству, что намерен вернуться домой.

— Мистер Маккинон, — сказал секретарь, поднимаясь ему навстречу, — я вынужден напомнить вам, что вы подписали контракт с военным флотом Соединенных Штатов. Мне понятны ваши доводы, я сам человек семейный, но долг перед страной и военным министерством превыше всего. Нам необходим ваш корабль с его железной обшивкой, и чем скорей, тем лучше. Многим из нас предстоит жертвовать собой за дело свободы. Вы — всего лишь один из нас.

— Вы хотите сказать, что я не могу уехать? Не могу вернуться домой?

— Если вы предпочитаете данную формулировку, то — да.

— Значит, я уеду без разрешения.

— Вы мне симпатичны, мистер Маккинон, сейчас идет война…

Подняв воротник пальто, чтобы защититься от холодного, сырого ветра, он шагал по Пенсильвания авеню, думая с досадой о том, как далеко сейчас его родной дом и Элизабет.

Отперев дверь своего временного жилища, Тэвис вошел и, не зажигая света, лег на кровать. Мысли его вновь и вновь возвращались к Элизабет. Ящики его стола были набиты письмами, которые он писал ей все время, хотя и отправил лишь несколько. Он не знал, почему она не ответила — не получила… Или не захотела.

«Может быть, написать еще, объяснить, что я чувствую. Может быть, она ответит?» — в который раз спрашивал он себя.

Чего он боялся? Больше всего в Элизабет его восхищали выдержка и решительность. Возможно, она найдет в себе силы справиться и с тем, что случилось. Она любила его всегда, и он не мог себе представить, чтобы что-то в ней изменилось.

Закрыв глаза, он представил себе свой дом, нарядный и ярко освещенный, готовый к приему гостей. Элизабет в дорогом платье, вроде тех, что носят знатные дамы здесь, в Вашингтоне, стоит на площадке лестницы. Скорей бы вернуться, увидеть ее, сказать…

Он открыл глаза. Что сказать? В отчаянии он стукнул кулаком по кровати. Он не знал, что сказать. Наверное, потому и не решается вернуться. А тут еще флот и проклятая, никому не нужная война. Тэвис вздохнул. Он чувствовал себя постаревшим и очень усталым. Он утомлен, а корабль еще только предстоит построить. Ничего не поделаешь, — жизнь будет идти в заведенном ритме, Он поедет в Портсмут. Наступит весна, затем лето, и к осени работа будет закончена. «Славную победу» спустят на воду. И что дальше?

И вот день, когда был забит последний гвоздь, настал. Высшие офицерские чины флота собрались, чтобы присутствовать при спуске «Славной победы» на воду. Стоя на стапеле, Тэвис слушал, но, как ни странно, мысли его были далеко. Еще мгновенье, и осуществится его заветная мечта, а он думает о возвращении к Элизабет.

Наконец корабль с шумным плеском опустился на воду.

19

Пожар в Нантакете начался мгновенно. Три дома — Робинсонов и два соседних, занялись первыми и успели сгореть дотла прежде, чем бедствие удалось остановить.

Стоя вместе с дедом на улице у пепелища, Элизабет отвернулась, когда вынесли первый из трех трупов.

«Нет, не может быть, — хотелось ей закричать. — Неправда, только не Салли и Мэг, только не папа!»

Ей показалось, что земля закачалась у нее под ногами, когда она представила себе сияющую мордашку Мэг, гордо объявляющей, что она прочитала ее дневники. Сестричка больше никогда не прочтет ее записей. Бедняжка вообще больше никогда ничего не прочтет. Никогда не придет она к ней в комнату во время грозы и не попросится в ее постель, сказав, что боится. А Салли теперь не возьмет у нее медальона и не порвет любимой накидки. Не будет больше вечеров, когда Салли, лежа поперек ее кровати, будет спрашивать, что чувствует девушка, когда влюбляется. Никогда не произнесет больше Сэмюэль Робинсон своего вечного: «Лиззи, дитя мое, ну что мне с тобой делать?»

Констебль Уайтекер, остановившись возле них, положил руку на плечо Эйсы Робинсона.

— Примите мои соболезнования, Эйса. Мы ничего не могли сделать, поверьте. Дом был охвачен пламенем, когда мы приехали.

Уходя, мистер Уайтекер снял шляпу и поклонился Элизабет. Она хотела кивнуть в ответ и вдруг почувствовала, что тело ее не слушается. Заставив себя повернуть голову, она задержала взгляд на трех накрытых простынями телах. Один из пришедших помочь мужчин неловким движением стащил покрывало. До сих пор Элизабет, думая о своей потере и о том, как должны были страдать ее близкие, не представляла себе, что способен сделать с человеческим телом огонь.

С минуту она смотрела на обгоревшие скрюченные останки. Затем, осознав, что то, что она видит — реальность: прошептала: «Папа», — почувствовала головокружение. Она поглядела на деда, затем протянула к нему руки, но он оказался слишком далеко. Она пробовала звать его, но слова не желали слетать с языка. Проваливаясь, она падала все ниже и ниже в безмолвную черноту…

Ей не надо было открывать глаза, чтобы понять, что она в доме вдовы Петерсон. Миссис Петерсон поселилась напротив, через улицу, когда Элизабет только родилась. Тонкий писклявый голосок соседки и знакомые желтые розочки на стене подтвердили ее догадку.

— Несчастная крошка. Потерять сразу столько родных! Как это несправедливо, правда, капитан?.. Нет, я прекрасно понимаю, что и для вас это ужасное горе. Лишиться сына и двух внучек! Но молодым труднее смириться с утратой. Как вы думаете, капитан, она придет в сознание сама или лучше послать за доктором?

Элизабет почувствовала, как теплая ладонь деда легла ей на лоб.

— У нее обморок. Она очень испугалась и… — Он не смог договорить, и, поняв, как он взволнован, она снова сделала попытку дотянуться до него. Скрипнул стул, и, очнувшись, она заглянула в полные слез глаза старика.

— Побудьте немного с ней, миссис Петерсон, — попросил он дрожащим голосом, — а я схожу за повозкой.

Возвращение на маяк и последовавшие за ним дни Элизабет помнила смутно. Кто-то заходил к ним, она готовила еду, ложилась спать, вставала, но все это было словно не с ней и не наяву. И только свет большого маяка был настоящим и, как всегда, предупреждал корабли об опасности.

«Как справиться с горем?» — спрашивала она себя. Уход близких оказался внезапной и необратимой потерей. С ней впервые случилось то, чего нельзя было изменить и исправить.

— Это невозможно пережить, — сказала она деду в ночь перед похоронами.

Они сидели вдвоем за кухонным столом, не притрагиваясь к стоявшему перед ним кофе. Лицо деда было мокрым от слез, а Элизабет не могла плакать. Окаменев, она смотрела на старика, сожалея, что детство прошло, и она не может, забравшись к нему на колени, почувствовать себя в безопасности. Ее жизнь состоит из любви и потерь. Ну почему она должна терять все, что ей дорого? Невольно Элизабет подумала о Тэвисе, о тех письмах, что получила от него, и тех, что написала, но не отправила сама. Он тоже — еще одна утрата. Еще один человек, которого она любила и потеряла. Однако снисхождения он не заслуживает. Он сам оставил ее и не узнает теперь о ребенке.

В день похорон солнце не осмелилось показаться из-за облаков. Мир вокруг был сумрачен, словно само небо скорбело вместе с ними.

Элизабет смотрела на могилу матери, вспоминая, как совсем недавно сажала здесь цветы, выдергивала сорняки, не подозревая, что готовит место для родных ей людей. «Скоро маме будет не так одиноко, — подумала она, — в Нантакете нас осталось только двое — я и дед, и никто не знает, сколько отпущено старику».

По морщинистому лицу деда катились слезы. Как много пришлось ему пережить! «За что? — обратив взор к Господу, вопрошала Элизабет. — 3а что? За что? За что?»

Ни Господь, ни ее собственная душа не знали ответа. Никто не знал. Есть лишь холодная, жестокая, неотвратимая действительность. Ей захотелось плакать.

Многого она не успела сделать, многого сказать. «Папа, я простила тебя, простила», — шептала она, вспоминая, как просил у нее прощения отец после того, как выдал замуж, а она отказалась даже выслушать его. Как много ошибок совершила она в гневе: покинула дом Тэвиса, не вернулась к родным, перебравшись на маяк к деду. Салли и Мэг пришли и просили ее изменить решение, а она расплакалась, обняла их, но отказалась.

Теперь их больше нет — папы, Салли, Мэг… Утраты… Жизнь — не что иное как череда утрат.

Элизабет положила голову на плечо деда. К ним подошли братья. Их лица были угрюмы и печальны. Они горюют, как и она, но у каждого из них своя жизнь. Ни один не остался дома, в Нантакете. Они уедут отсюда к своим семьям, увезя с собой воспоминания и грусть. Только ей, ребенку, который должен вот-вот родиться, и старику предстоит жить здесь, как и прежде. Застывшим взглядом следила она, как последний ком земли упал на могилу Мэг. Мэг было всего пятнадцать. Ее еще никто не целовал! Никогда теперь не выйдет Салли за Джареда Шерборна. Она взглянула на Джареда, растерянного и подавленного. Какая несправедливость! «Ну почему не я? — хотелось крикнуть ей. — Почему?»

И все же она понимала, что должна жить ради двоих — того, чьи дни подходят к концу, и того, кто еще только явится на свет. Как за тоненькую ниточку, цеплялась она за эту мысль, не позволяя безумию овладеть собой.

С кладбища они уходили последними. Еще раз взглянув на четыре могилы в углу, Элизабет подумала о том, до чего странно устроена жизнь — одно несчастье заставляет забыть о другом. Оболочка, а внутри пустота. Одна пустота.

20

Тэвис возвратился в Нантакет ровно через два с половиной года после своего отъезда. Не счесть было дней, когда он мечтал хотя бы взглянуть на Элизабет. По дороге от пристани к дому он гадал, как она его встретит. Гнев, который он некогда испытывал, давно сменился чувством вины. Вины за то, что оставил ее, за то, что не сумел вернуться раньше.

В толпе на главной улице мелькнуло несколько знакомых лиц, но он не стал задерживаться. Тысячу раз представлял он себе свое возвращение! Вот Элизабет стоит у кухонного окна, затем, повернувшись, замечает его и, глядя так же восторженно и преданно, как в детстве, кидается к нему навстречу, чтобы обнять.

Он повернул на Центр-стрит, его улицу, и неожиданно прежние опасения вернулись. А что, если поздно? Что, если он не приезжал слишком долго? Слишком долго не мог прозреть, понять, что она уже не девочка, а зрелая женщина. Она молода, ей еще нет тридцати. Он на десять лет старше, но из них двоих именно он проявил слабость и бесхарактерность.

До дома оставалось всего несколько шагов, смятение его нарастало. «Лайза, Лайза, что я наделал? Как мог быть таким жестоким? Ты ведь любила меня, а я нещадно растоптал все твои надежды».

Возле крыльца Тэвис остановился, сердце его колотилось, ладони вспотели. Их разделяло всего несколько ступенек. Он вдруг забыл все, что собирался сказать и столько раз повторял про себя. Мысли путались. Он понимал, что нет зрелища более жалкого, чем неуверенный в себе мужчина.

Старый дом в стиле греческого возрождения был точно таким же, как прежде, — обшитые досками стены, широкие окна, входная дверь, которую давно следовало покрасить. Не без любопытства Тэвис подумал о том, изменила ли что-нибудь Элизабет в комнатах.

Было еще совсем рано. Всего четверть девятого, Вероятно, его экономка по-прежнему служит у Элизабет, — он оставил в банке денег лет на пять.

Вставив ключ в замок, Тэвис отпер дверь и, войдя в прихожую, сразу заметил, что тут так же просторно, как было, — стул, подставка для зонтов…

Он прошел в гостиную, зажег лампу на треугольном столике, отчего-то удивляясь, что и она стоит на старом месте, возле двери. На стуле около столика та же вышитая подушка, турецкая оттоманка тоже там, где была, а рядом — его любимое кожаное кресло. Все, как до его отъезда.

Бросив на стул пальто, он вышел из комнаты, чтобы подняться наверх.

Спальня — то место, где женщина непременно оставляет хоть какие-то следы своего присутствия. Но и тут ничего не видно — удобно, уютно, и совершенно в мужском вкусе. Ни занавесок с рюшечками на окнах, ни яркого покрывала или небрежно брошенного халата, ни домашних туфель.

На туалетном столике серебряная шкатулка с его монограммой, небольшой портрет родителей в рамке и черепаховые гребень и щетка матери. Комната производила впечатление нежилой, пахло здесь не лавандовой водой и сиренью, а пылью, как в музее.

Экономку, миссис Чэдвик, Тэвис нашел в кухне.

— Где моя жена? — спросил он, входя.

Миссис Чэдвик от неожиданности подскочила на стуле.

— Бог мой! Вы испугали меня до смерти, мистер Маккинон. Я так рада, что вы вернулись! Вы должны были написать, что приезжаете, и я бы все для вас приготовила.

— Где Элизабет?

— Э-э, не знаю. Вы не заходили к ней на маяк?

— Нет. Я пришел сразу сюда. Сейчас еще рано, и я не предполагал, что ее может не оказаться дома.

— Так она вам не сообщила?

— О чем?

— Что она не живет здесь. В день вашего отъезда она перевезла вещи на мыс Бранд. Мне кажется, бедняжке была страшно одиноко, и она захотела быть рядом с дедушкой. С тех пор она и живет у капитана Робинсона. — Женщина замолчала, и лицо ее стало печальным. — Боюсь, вы не знаете и о том, что случилось, — осторожно продолжала она. — Я имею в виду ее горе.

— Какое горе? — спросил Тэвис, и сердце его забилось как сумасшедшее.

— Такая ужасная трагедия… Страшная, страшная утрата. Старый капитан Робинсон и тот очень изменился с тех пор.

— Я не понимаю, о чем вы?

— Ну, о пожаре, конечно. Дом Робинсонов и еще дна соседних сгорели дотла. Сэмюэль и две его дочки погибли.

Тэвис выдвинул стул и сел, чувствуя, что его не держат ноги.

— Когда это случилось? — спросил он, постаравшись сосредоточиться.

— Вскоре, как вы уехали. Месяцев через семь или восемь. Если я не ошибаюсь.

Он еще не успел в полной мере осознать, какая беда приключилась с Элизабет, пока его не было, но миссис Чэдвик, странно взглянув на него, продолжала еще загадочней:

— Раз вы не знали про пожар, — произнесла она, — значит, не знаете и о… ребеночке.

— Каком ребеночке? — переспросил Тэвис, которому показалось, что голова у него сейчас лопнет.

Совсем растерявшись, старушка принялась будто веером обмахиваться ухваткой для чугунков.

— О, Господи, — бормотала она, — будь проклят мой язык. Мистер Маккинон, умоляю вас, не спрашивайте меня больше ни о чем. Я прихожу сюда два раза в неделю, чтобы проветрить и вытереть пыль. Я больше ничего не знаю.

— Вы упомянули о ребенке. Чей он?

— Пожалуйста, сходите на маяк и поговорите с женой, — взмолилась бедная женщина. — Она сама вам расскажет. Мое дело следить за домом.

— Этот дом вместе со всем, что в нем есть, пусть провалится в преисподнюю, — прорычал Тэвис и стремительно вышел из кухни.

Шагая к маяку по песчаной тропинке, он думал о том, что узнал несколько минут назад. Элизабет лишилась отца и сестер. Бог дал и Бог взял. У нее есть ребенок. Благословенно имя Господа.

Как ему утешить ее? Как объяснить, что он понимает ее лучше других? Мальчиком потерял он брата и сестру, а следом родителей. Он понимает, что такое утрата, отчаянье, боль, бессилие, но только не убежден, что она поверит ему.

Когда Тэвис подошел к маяку, он сразу увидел, что у воды стоит капитан Робинсон, а рядом с ним мальчик, совсем маленький, лет двух, не больше.

Капитан поднял голову, и, вслед за ним, парнишка тоже посмотрел на Тэвиса. Сомнения разом рассеялись.

Перед ним настоящий Маккинон — темноволосый и голубоглазый. Ребенок ничего не унаследовал от матери. Это было приятно, и одновременно обескураживало. Почему она не написала ему о сыне? Чего хотела добиться, скрывая от него? Тэвис вдруг вспомнил ту ночь, в библиотеке. Он спросил тогда, что заставило ее в конце концов согласиться на замужество. С ужасом вспоминал он сейчас, как оскорбил ее. «Но потом согласилась?» — «Я была вынуждена». — «Вынуждены, захотели, не все ли равно?» — «У меня была причина». — «В чем еще я виноват, — спросил он себя. — И смогу ли я искупить грехи?»

Мальчик держал в руке кораблик. Тэвис посмотрел на капитана Робинсона, тот протянул ему руку.

— Итак, вы вернулись, — произнес Эйса, — я это знал.

— А кто-то сомневался? — спросил Тэвис, глядя на ребенка.

— Да, были и такие. Вы насовсем?

— Да, — Тэвис кивнул. — Слава Богу, насовсем. Ну, здравствуй, — опускаясь на корточки, обратился он к сыну.

Мальчик долго молча и внимательно разглядывал его, затем вопросительно посмотрел на деда.

— У тебя прекрасный кораблик, — продолжал Тэвис, — ты сам его сделал?

— Нет, — ответил ребенок, застенчиво помотав головой, и посмотрел на старика.

Улыбнувшись, Тэвис встал и погладил его по голове. Как только он коснулся тонких шелковистых волос сына, сердце его болезненно сжалось. Сын. Его сын. Ему захотелось взять мальчика на руки, но он удержался, понимая, что время еще не пришло.

— Она в доме? — спросил он Эйсу.

— Только что была в кухне.

Дождь лил без остановки целую неделю, но сегодня облака немного рассеялись. Элизабет наблюдала в окно, как маленький Вилли, шлепая по лужам, идет вместе с дедом пускать кораблик. Она улыбнулась, радуясь, что наконец вышло солнце, и посмотрела туда, где сквозь рассеивающийся туман виднелся город. Ей показалось, что из тумана вышел Тэвис. Придерживая одной рукой занавеску, она снова поглядела на старика и ребенка, тащившего на веревке игрушку. Странно, но о Тэвисе она всегда вспоминала в самые неожиданные минуты. Она постояла еще немного, и до нее отчетливо донеслись звуки его голоса. «Элизабет… Элизабет… Элизабет…» — звенело, словно эхо, у нее в голове. Странно и смешно, что она до сих пор иногда его видит и слышит голос, неизменно убеждаясь, что все это происходит в ее воображении. До того как появился на свет Вилли, это случалось с ней часто, но постепенно боль утихала. Столько событий произошло с тех пор! Бекки вышла замуж за брата Натэниела Старбэка, Джейсона, и уехала в Нью Бедфорд. Вскоре после того погибли отец и сестры, и ей казалось, что мир вокруг нее рухнул, оставив после себя лишь горе и пустоту. Скоро уже два года с того злосчастного дня, когда случился пожар. Дед очень постарел, ему не удалось оправиться. Много раз Эйса повторял ей, что на месте Сэмюэля должен был быть он, что он пожил свое и готов умереть.

Она постаралась набрать побольше воздуха и поднесла руку к глазам — вдалеке, там, где песчаная дорожка делала поворот, убегая к голубому призрачному небу, появился он. Ей показалось, что время остановилось. Она не знала, промелькнула секунда или прошла вечность.

Когда-то она любила этого человека. Потом она вышла за него замуж. Родила ему сына. Потом, после появления Вилли, любовь снова вспыхнула в ней и жила до тех пор, пока она не смирилась с тем, что он уже не вернется. Она не испытывала больше ни злости, ни горечи. Новая Элизабет Маккинон жила теперь спокойно, растила сына, заботилась о старике, занималась астрономией и не собиралась покидать мыс Бранд до конца своих дней.

Наверное, она должна быть благодарна за это своему сыну, малышу Вилли. Элизабет помнила, как сказала она Бекки в день, когда он родился: «Тэвис никогда не будет со мной, но у меня теперь есть его сын. Он принадлежит мне, и никто никогда не отберет его у меня. Моя жизнь обрела смысл».

Она снова посмотрела на шедшего по дорожке мужчину. Тэвис Маккинон, человек, бросивший ее, когда она была беременна. С бешено колотящимся сердцем наблюдала она, как он остановился возле деда и Вилли, потом присел на корточки и что-то сказал ребенку. Мальчик ответил, и он, улыбнувшись, взъерошил ему волосы. Вот он обменялся несколькими словами с Эйсой, и дед кивнул в сторону дома.

«Только бы он догадался сказать, что меня нету, — прошептала Элизабет. — Я не хочу видеть его…»

Когда Тэвис с решительным видом направился к дому, Элизабет взяла себя в руки. Она ждала, что он постучит, но он открыл дверь и вошел. По-прежнему стоя у окна, она крепко держала в руках кухонное полотенце. Когда шаги его послышались совсем рядом, она повернулась и произнесла:

— Значит, вы вернулись.

— Неужели у вас были какие-то сомнения? — спросил он, не стараясь скрыть огорченье.

— Много раз, — холодно ответила Элизабет.

Ей хотелось, чтобы на этот раз он увидел ее сильной и равнодушной. Тэвис же торопился высказать ей все, что накопилось у него в душе.

— Мне жаль, что все так сложилось, что вы не сообщили мне о сыне… — начал он.

— Зачем? Чтобы вы еще больше разозлились, еще сильнее меня возненавидели? — стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, ответила Элизабет.

— Я был зол, но ненависти к вам я никогда не испытывал. Мне казалось, что я имел право узнать о том, что у меня родился ребенок. Вы могли хотя бы написать мне. Ответить на письмо. Я ведь объяснил вам, как найти меня.

— О, разумеется, объяснили. Вы объяснили, как обращаться с деньгами, как следить за вашим домом, вы только забыли, что у вас есть жена.

— Но вы все равно должны были сообщить мне, когда родился сын, — продолжал настаивать Тэвис.

— Зачем? Если вам безразлична жена, то почему я должна думать, что вам не безразличен ребенок?

— Вы знали, что беременны, когда соглашались на замужество?

— Да.

Он посмотрел сначала недоверчиво, а затем, судя по выражению его лица, испытал облегчение.

— Все могло сложиться иначе, если бы и я знал. Вы можете думать обо мне как угодно, но я бы ни за что не оставил вас.

— А откуда мне было знать? Вы были злы. Мне казалось, что, сказав вам, я сделаю хуже. Мне казалось, что вам следует сначала смириться с тем, что вы женаты, а уж потом с тем, что вы станете отцом. Я понятия не имела о том, что вы уедете в тот день, когда мы поженимся.

— Если бы я знал, — сказал он, оправдываясь, — я бы остался.

— Если бы вы остались, то узнали бы, — глядя на него в упор, произнесла Элизабет. — Впрочем, это не имеет значения. Ничего теперь не имеет значения. Насколько я понимаю, оставив меня, вы отказались от прав на ребенка, и, как видите, я воспитываю Вилли без вашей помощи.

— Вилли? Вы назвали его Вилли?

Элизабет захотелось обдать его презрением, воспользовавшись тем, что он растерян. Но что-то удержало ее, не дав произнести жестоких слов.

— Мы зовем его Вилли, но полное имя сына — Уильям Тэвис.

— Вы назвали его Тэвисом в честь меня?

— Он ваш сын. У вас есть возражения?

— Нет, конечно, нет. Наоборот. Просто я… удивлен.

— Почему? Он ваш сын, ваш первенец и должен носить ваше имя. Я вовсе не собиралась скрывать от ребенка, кто его отец.

Тэвис смотрел на нее, и взгляд его все больше смягчался.

— Я ожидал другого приема, — сказал он, — думал, что вы будете очень на меня сердиться.

— Я сердилась, но, когда родился Вилли, злость прошла. Я не хотела, чтобы мое настроение отравляло жизнь ребенку. Кроме того, мне некогда было метать громы и молнии. Прежде я и представить себе не могла, сколько забот у матери.

Элизабет решила, что ей удалось скрыть от Тэвиса боль, которую она испытывала, произнося эти слова. Ей даже показалось, что он хочет улыбнуться. Но она ошиблась.

— Миссис Чэдуик сказала мне, что вы ушли из моего дома, как только я уехал.

— На следующий день.

— Почему?

— По-моему, причины, заставившие меня переехать, очевидны, и я не понимаю, почему вы спрашиваете. Мне было ясно, что я не нужна вам, и решила, что тоже не нуждаюсь в том, что принадлежит вам или имеет к вам отношение.

Они стояли сейчас друг напротив друга, оба уверенные в своей правоте, и оба не желали сдаваться. Наконец, вздохнув, Тэвис произнес:

— Вы изменились.

— Я стала матерью.

Элизабет вдруг отчетливо поняла, что он действительно рассчитывал найти ее в своем доме, довольную жизнью и поджидающую его. «Боже, подумала она. — Он хочет вернуть то, что было. Зачем? Почему теперь, когда я начала все сначала сама?»

— Материнство, вероятно, изменило мой характер, — объяснила она, — и еще несчастье…

— Мне рассказали о Сэмюэле и ваших сестрах. Я… Мне очень, очень жаль, — он замолчал, подбирая слова, — что меня не было рядом.

— Да, вас не было. И с этим уже ничего не поделаешь. Все изменилось. Вы меня бросили, почти три года я училась быть стойкой. Вы приняли решение и не отступились от него. Вы причинили мне боль, и она не пройдет оттого, что вам захотелось вернуться и попросить у меня прощения.

— Разумеется, — ответил Тэвис, — но я хочу, чтобы вы знали, что я сознаю, как виноват перед вами. Я знаю, как тяжело терять близких.

Элизабет понимала, что он думает сейчас о своей семье, о смерти родителей, сестры и брата, однако ей казалось, что его раны залечены временем, а ее до сих пор кровоточат.

— Да, — ответила она, — тяжело. Иногда мне кажется, что тот, кто следит за нами, подсчитывает наши грехи и наказывает нас, отбирая тех, кто нам дорог. — Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Только не думайте, что я позволю вам отобрать у меня Вилли. Только попробуйте, и я вас убью. У меня никого не осталось, кроме ребенка и старика, который едва дышит. Он не оправился после потери сына и внучек, и я не допущу, чтобы он страдал. Не мучайте меня. Если плохо мне, плохо и ему.

— Я приехал не для того, чтобы причинить вам боль, Лайза.

— Мне не известны причины, заставившие вас явиться сюда. И не называйте меня Лайзой. Это сейчас неуместно. — Голосок Вилли заставил ее замолчать. Выглянув в окно, она увидела, что ребенок тащит за руку деда к дому. — Я должна накормить сына, — сказала она и, повернувшись к шкафу, достала две тарелки — большую для Эйсы и маленькую для Вилли.

— Наш разговор еще не окончен, Элизабет, и я продолжу его в их присутствии, раз вы так хотите.

— Мы можем пойти в комнату, — ответила она, услыхав, что дверь открывается.

Тэвис вошел вслед за ней в самую большую комнату в доме и остановился как вкопанный. Здесь было то, что он искал на Центр-стрит, то, что он ожидал увидеть, отпирая дверь, то, чего он лишил себя сам. Он закрыл глаза и сильно сжал кулаки.

Немного придя в себя, он осмотрелся вокруг. Все, что находилось здесь, несло на себе следы любви и уюта.

На столе — инструменты для резки по дереву и кости и ящичек с деревянными зверушками. На полу — маленькая детская мебель и повсюду игрушки и книжки. Именно тут сосредоточилась жизнь всего дома, хотя они стояли тут сейчас вдвоем с Элизабет. И снова, с еще большей силой ощутил он свою потерю. Нет, он не хотел возвращаться в свой темный, холодный дом, напоминающий сундук, набитый воспоминаниями. Его место здесь, рядом с ними.

— Мама, мама, больно, Вилли больно.

Голос сына заставил Тэвиса вздрогнуть.

Мальчик вбежал в комнату, показывая Элизабет палец.

— Что случилось, — спросила она, мгновенно беря его на руки.

— Ракушка, — хныкал Вилли, — больно.

Тэвис наблюдал, как Элизабет подошла к окну, где стояла аптечка.

— Давай полечим твой пальчик, — спокойно сказала она.

Невероятное усилие потребовалось ему, чтобы не подойти и не взять у нее ребенка. Она поцеловала пораненный пальчик, ему вдруг вспомнились слова, сказанные давным-давно его матерью: «Господь не может быть повсюду, Тэвис. Потому он и создал матерей».

— Ну, а теперь обними меня, Вилли, — сказала Элизабет. — По-моему, пальчик уже не болит.

Вилли обнял ее за шею и трижды чмокнул в щеку.

— Лучше, — согласился он и посмотрел на Элизабет взглядом, в котором можно было без труда прочитать: «Это моя мама, и она умеет все».

— А теперь беги доедай суп, пока он не остыл. — Элизабет отряхнула штанишки малыша.

— Я хочу, чтобы вы вернулись домой, — произнес он, охваченный одним желанием, желанием чувствовать, что она рядом, зацепиться за нее, как за якорь, и больше не чувствовать себя случайным путником в собственном доме.

— Я дома, — ответила Элизабет резко.

— Вы понимаете, о чем я говорю.

— Нет, Тэвис, не понимаю. — Она смело взглянула на него. — Мой дом там, где мне спокойно и удобно. И я не собираюсь ничего менять.

— Вы моя жена…

— Для меня это не новость. Странно, что вам понадобилось целых три года, чтобы осознать это.

— Элизабет…

— Я сейчас вернусь, — произнесла она, с беспокойством прислушиваясь к тому, что происходит на кухне.

— Вам некогда. Я, пожалуй, пойду.

— Да, Вилли пока еще не может долго без меня обходиться.

— Я понимаю. — Тэвис кивнул, подумав о том, как часто сам испытывает потребность в ней.

Элизабет проводила его до двери:

— Я рада, что теперь вы все знаете. Мне стало спокойнее. Если бы вы знали, сколько ночей провела я без сна, — она печально усмехнулась, — пытаясь представить себе то, как мы встретимся, что скажем друг другу, как я скажу вам про Вилли… что ответите вы… если, конечно, вернетесь.

— Я тоже часто представлял себе нашу встречу, хотя и не догадывался, разумеется, что у меня есть сын… Мне казалось, что в моем доме многое изменилось, что присутствие женщины наложило на него свой отпечаток, только женщина умеет превратить жилище в дом. И я много раз повторял слова, которые мне хотелось, чтобы вы услышали, — он замолчал, а потом, посмотрев на нее в упор, добавил: — Выходит, воображение подвело нас обоих.

— Боюсь, что так и есть. Того, что случилось, не исправишь, Тэвис. Что было то было. Но то, что будет, зависит от нас.

— И что же, по-вашему…

— О, только не обольщайтесь, я же сказала, прошлого не вернешь.

— Это что, способ вежливо объяснить мне, что вы не желаете больше быть моей женой?

— Нет, но я не перееду в ваш дом только потому, что я ваша жена.

— Понимаю, — ответил он и, открыв дверь, вышел.

— Не думаю, — задумчиво произнесла Элизабет, глядя, как он уходит. — Вы никогда ничего не понимали.

21

В тот день Элизабет не собиралась идти в город, так как срочных дел у нее не было. Но неделя выдалась трудной, и, заметив, что дедушка и Вилли стараются держаться от нее в стороне, она поняла, что излишне раздражена, и решила, что, сходив в город, немного развеется.

Поручив Вилли заботам деда, она составила список того, что надо купить, взяла корзину и отправилась в путь. Элизабет с удовольствием прошлась по вересковой пустоши, наслаждаясь простором и тишиной. Однако на городской улице ее ожидал сюрприз. Едва ступив на булыжную мостовую, она увидела Тэвиса, скачущего верхом на чудной черной лошади, смешно пританцовывающей и приседающей под ним. По лицу всадника было заметно, что он едва ли воздерживался от спиртного несколько дней подряд.

Придирчиво оглядев свое старенькое розовое платье, Элизабет решила, что будет лучше, если она избежит встречи. Юркнув за угол, она скрылась за живой изгородью миссис Колмэн.

У нее не было сомнений, что Тэвис направляется к маяку. Заговоривший в ней материнский инстинкт чуть было не заставил ее броситься домой. От мысли, что он будет с Вилли без нее, ей стало не по себе. Но Элизабет сказала себе, что не имеет права лишать его возможности видеть сына и что Вилли должен знать отца. Может быть, так лучше. Может быть, им лучше договориться, что Тэвис будет навещать Вилли, когда ее не будет дома.

Пропустив лошадь и ездока, Элизабет вышла на улицу и зашагала к центру города.

— Тэвис приходил, пока тебя не было, — известил ее дед, когда она вернулась.

Элизабет поставила корзинку на кухонный стол и принялась вынимать покупки.

— Я знаю. Я видела его, когда шла в город.

— Странно, — удивился Эйса, — он не сказал, что вы встретились.

— Он меня не заметил, — ответила Элизабет и, виновато посмотрев на старика, добавила: — Я спряталась.

— Значит, теперь ты от него прячешься?

— Да нет, не то чтобы прячусь, но мне не хочется видеть его. А где Вилли?

— Заснул.

— Тэвис долго у вас был?

— Около часа.

— Он гулял с Вилли?

— Прокатил его на лошади и пообещал подарить пони.

— Пони? Вот чудак! Вилли еще маленький. Глупо покупать ему пони, если он еще плохо ходит.

— Может, Тэвис и глупее тебя, — Эйса внимательно посмотрел на нее, — но мальчонка приглянулся ему. Конечно, и о тебе он спрашивал.

— Спрашивал обо мне? — Элизабет поставила на стол две банки меда и села. — Не понимаю, что он мог обо мне спрашивать. Он и так все знает.

— Значит, ты не веришь в то, что человек может измениться?

Не обращая внимания на слова деда, Элизабет повторила:

— О чем он спрашивал?

— Да просто так, вообще, — ответил Эйса, и в его глазах мелькнули веселые огоньки.

— Что значит «вообще», дед?

— Ну, например, как ты отдыхаешь, ходишь ли иногда на вечеринки, тяжело ли тебе пришлось, когда родился малыш, не думаешь ли ты снова перебраться когда-нибудь в город?

— Если и переберусь, то не в его дом, — ответила она и, хлопнув ладонью по крышке стола, решительно поднялась.

— А тебе не кажется, что для Вилли будет куда лучше, если вы сумеете договориться и будете жить одной семьей. Я понимаю, что ты не можешь забыть, как он бросил тебя, но он уверяет, что собирался уехать на месяца два, не больше.

— На два месяца? Мне трудно в это поверить тем более, что не было его два с половиной года.

— А если он не виноват? Если он хотел вернуться, но не смог? Что ты тогда скажешь?

— Если бы хотел, то придумал бы что-нибудь. Я ему не нужна. Ему нужен Вилли. Больше всего я мечтаю о том, чтобы он оставил нас в покое и отправился снова строить свои драгоценные корабли. А я всегда могу переехать с Вилли в Бостон.

— По-моему, ты должна выслушать Тэвиса. Мы прекрасно жили здесь втроем, верно, но ничто не может длиться вечно. Я могу уйти завтра…

Элизабет попыталась его перебить, но старик не позволил ей.

— Не надо возражать, — продолжал он, — дай мне закончить. Ты ведь знаешь, что маяк не может остаться домом для тебя и Вилли навсегда. Я стар, Элизабет, и готов покинуть этот мир. Когда это случится, тебе и Вилли придется отсюда уехать. Ты ведь понимаешь, что здесь поселится другой смотритель.

— Когда придет время, мы с Вилли уедем в Бостон. У меня есть дом тети Фиби.

Некоторое время они молчали, и Элизабет увидела, что дед не хочет продолжать этот разговор.

— Тэвис хотел бы сводить Вилли на праздник стрижки овец на следующей неделе.

Элизабет обрадовалась возможности поговорить о другом. Она прекрасно понимала, что дед прав, но не хотела пока думать о том, что ее жизнь когда-нибудь изменится.

— Что ты ему ответил? — поинтересовалась она.

— Сказал все как есть, что ты сама собиралась пойти с Вилли на стрижку, хотя бы ненадолго.

— И все?

— Нет, еще я рассказал, что ты договорилась с миссис Моррисон, чтобы она посидела с Вилли.

— И что он ответил?

— Ничего. Спросил, собираешься ли ты остаться на танцы. И, хотя ты меня не просила, я объяснил, что на танцы мы всегда остаемся, и я не вижу оснований что-то менять только потому, что он вернулся.

Элизабет расхохоталась.

— Разве я сказал что-нибудь смешное?

— Нет. Просто я думала совершенно то же самое, когда была в городе. Я имею в виду то, что ты сказал Тэвису. Я решила ничего не менять в своей жизни… жить как и жила все это время.

Глядя, как Элизабет ставит на огонь чайник, Эйса думал о том, как давно она носит одно и то же платье. Он вспомнил время, когда она вернулась из Бостона. До чего хороша она тогда была! Одевалась нарядно, и не было ни одного мужчины в Нантакете, который бы не заглядывался на нее. Он не забыл и того, что она выбросила все красивые платья, когда родился Вилли, сказав, что одна часть ее жизни завершена.

Элизабет намеренно старалась выглядеть поскромнее и даже постарше, чтобы избежать пересудов. Она достаточно натерпелась и больше не хотела привлекать к себе внимание. Однако Эйса нередко замечал, как то один, то другой парень заглядывались на нее. Он знал, что городские женщины готовят новые платья для праздничных танцев, а в сундуке у Элизабет едва ли найдется что-то заслуживающее внимания. Усаживаясь в кресло-качалку, старик поморщился от сильной боли в желудке, которую ощущал уже не впервые. Да, ему недолго осталось, но завтра он непременно доберется до города и побывает в магазине миссис Шульц.

Утром Эйса сказал, что у него кончился табак и что он отправляется в город.

— Ну что же ты не сказал вчера, дедушка, я ведь могла купить тебе все, что надо.

— Конечно, но я забыл. Старость, память слабеет.

Элизабет посмотрела на него подозрительно.

— Ну, это, по-моему, зависит от обстоятельств, — заметила она.

Эйса рассмеялся, потрепал ее по щеке и, не теряя времени, пошел в Нантакет, к миссис Шульц.

— Доброе утро, дамы, — произнес он, приподнимая шляпу и подумывая, не уйти ли ему, раз тут собралось так много женщин, но Элис Шульц уже подошла к нему.

— Капитан Робинсон, — воскликнула она, — какой сюрприз! Вас так давно не видно в городе, а чтобы вы заходили в мой магазин, я вообще не припомню. Вы уверены, что пришли куда вам надо?

Судя по тому, как он себя чувствовал, хозяйка магазина была права. Кивнув на прощанье двум дамам, Эйса откашлялся и решительно произнес:

— Я пришел, чтобы купить Элизабет праздничное платье.

— До чего же мило с вашей стороны! Садитесь в кресло, капитан, и я покажу вам то, что у меня есть. Как раз на прошлой неделе я получила… — начала она, роясь в грудах материи. — Ага, вот это, — и она достала рулон шелка цвета лаванды, — к ее глазам… Я сразу подумала об Элизабет, как только увидела этот шелк.

Эйса расплатился с хозяйкой, попросив ее сделать фасон позатейливей и успеть в срок.

— Не сомневайтесь, капитан, вы оказали мне большую честь, — заверила его миссис Шульц.

Когда старик ушел, она, обратившись к Мейбл, сказала:

— Добрейший, прекраснейший человек, и так печется о внучке!

— Не очень-то он о ней печется, раз заказывает новое платье. Вы не хуже меня знаете, Алиса, что Тэвис Маккинон вернулся в город.

— Да, я слышала, — отвечала миссис Шульц, — и еще я слышала, разумеется, это только слухи, что они поменялись ролями.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Из очень надежного источника мне стало известно, что Тэвис совсем потерял из-за нее голову. Он все время ходит на маяк, разумеется, под предлогом увидеть Вилли.

— Конечно, — кивнула Мейбл, подвигаясь к ней ближе, — а что еще вы слышали?

— Говорят, Элизабет не намерена повторять прошлые ошибки. И, если вы хотите знать мое мнение, она просто ангел, если позволяет ему видеть Вилли.

— А он просил ее снова переехать к нему?

— Точно никто не знает, но, кажется, прямо он ей этого не предлагал. Но, по-моему, он поступает правильно, приучая к себе мальчика.

— Зачем же тогда капитан Робинсон заказал ей новое платье?

— Здесь могут быть две причины, — не раздумывая, ответила Элис, — либо он хочет, чтобы Элизабет выглядела еще прекраснее и еще больше раззадорила Тэвиса, либо — кого-то другого.

— Элис, вы должны превзойти себя, когда будете делать платье для Элизабет, слышите, — крикнула она. — Нет, вы просто обязаны! — Уже держась за дверную ручку, Мейбл продолжила: — Это невероятно, мне надо сказать Аурелии… и Сьюзи… и Эмили тоже. Так, — кого же еще я забыла. В среду у нас швейный кружок, вот тогда я и обрадую всех, кто соберется у Джемаймы Фицпатрик! — С этими словами Мейбл выскочила на улицу.

После ее ухода Элис долго стояла посреди своей мастерской, озабоченно глядя на рулон шелка цвета лаванды с серебристым отливом. Потом она поспешила к своему столу и принялась вытаскивать из ящиков один за другим модные журналы. Пролистав третий журнал, она остановилась на одной из картинок и с удовлетворением произнесла:

— Нашла! Пусть кто-нибудь попробует сказать, что мое платье будет хуже, чем у месье Уорта!

С этими словами Элис Шульц подхватила рулон, повесила на дверь табличку «Закрыто» и взялась за работу.

День праздника приближался, и Эйса чувствовал все большее беспокойство. Вчера он забрал платье и с тех пор раз двадцать заглядывал под коричневую бумагу, в которую оно было завернуто.

Он снова покосился на пакет, почесывая подбородок и вспоминая, как Элис Шульц давала ему наставления: «Не показывайте ей платье до самых танцев, — тараторила она. — Пускай увидит его, когда будет поздно что-то переделывать. И ни за что не позволяйте ей отказаться надеть его. Я знаю Элизабет. Она увидит платье и взъерепенится. Но вы не уступайте. Ведь огорчать вас внучка, наверняка, не захочет. — Она улыбнулась. — По-моему, она наденет мешок из-под муки, если его подарите вы». Эйса и Элис дружно рассмеялись. Он, конечно, не был большим знатоком дамских нарядов и всякого такого. Но, насколько он мог судить, в подобном платье Элизабет должна была затмить всех женщин и ослепить всех мужчин.

Праздник стрижки овец — ежегодное событие, которое не пропускал ни один из жителей Нантакета. На острове были оборудованы три специальные площадки — у Чистого озера, возле Северной скалы и у майкометского пруда. Элизабет, Эйса и Вилли выбрали Чистое озеро.

Когда они пришли, на рамы, выстроенные в круг площадки, уже были натянуты тенты, предназначенные для защиты от солнца. Элизабет показалось, что сегодня именно здесь собралось большинство горожан. Зрелище, которое являлось забавой для зрителей, заставляло как следует попотеть тех, кто трудился. Склонившись над овцой, стригаль должен был как можно быстрее, стараясь пореже щелкать ножницами, остричь животное. Работа была напряженная, грязная и, как казалось Элизабет, не слишком увлекательная. Ей до сих пор было неясно, почему все находят зрелище столь волнующим и привлекательным.

Вилли смотрел часа два с интересом на происходящее, а потом начал так подпрыгивать и вертеться, что Элизабет даже почувствовала облегчение, увидев, что к ним приближается Тэвис.

— Я искал вас, — сказал он, погладив мальчика по щеке, — не знал, на какую вы пойдете площадку, и обошел все три. Иди ко мне, — позвал он Вилли, и тот с радостью потянулся к нему. — Вы не против? — спросил он Элизабет.

— Ничуть, — ответила она. — Мы с дедушкой еле живы, а ему хоть бы что.

— Пошли, Вилли, хочешь покататься на лошадке?

Тэвис посадил ребенка на плечи, и мальчик завизжал от радости. Когда он закрыл отцу глаза своими ладошками, Элизабет не сумела сдержать улыбки.

— Вилли, убери ручки, папе ничего не видно.

Ребенок послушался, и Тэвис вопросительно посмотрел на нее.

— Вы ведь его отец, правда, — пожав плечами, сказала Элизабет. — Или вы думали, что я стану это отрицать?

— Нет, но вы впервые предали этот факт огласке.

— Вы все же очень плохо меня знаете, — беспечно заметила Элизабет.

— Я изо всех сил стараюсь это исправить, но встречаю мощнейшее сопротивление, разве не так?

— А чего вы ожидали? — ответила она вопросом на вопрос и поднялась. — Принесите его, когда устанете.

— Непременно, — ручки Вилли крепко сомкнулись вокруг шеи Тэвиса, голос Тэвиса звучал необычно: — Пошли, Вилли, дружок, поглядим, как скоро я устану от тебя.

И они ушли.

Когда через три часа Элизабет встретила их, оказалось, что устали они оба. У Вилли слипались глаза.

— Давайте-ка его сюда, — сказала она. — Миссис Моррисон, должно быть, уже пришла на маяк. Она обещала посидеть с Вилли.

— Я отнесу его, — предложил Тэвис.

— Нет, я… мне надо объяснить кое-что миссис Моррисон и переодеться.

— Тогда я отвезу домой вас обоих.

— Зачем вы вернулись? Нет. Не отвечайте. Скажите лучше, зачем уехали?

— Разозлился. — Тэвис отвел глаза. — Не только на вас, на многое. Я с детства не мог терпеть, когда мною распоряжались. Терпеть не могу чувствовать себя беспомощным. Помню, как братья ловили меня и щекотали до тех пор, пока я не начинал реветь. И вот, сколько я себя помню, мне казалось, что я свихнусь, если кто-то возьмет надо мной верх. Возможно, это звучит так, будто я уже свихнулся, но ничего не поделаешь. Я готов сносить неудачи или неприятности, но только не ощущать себя в тупике. Я, наверное, говорю непонятно? Я и сам не понимаю. В общем, наверное, и уехал оттого, что в моей жизни все запуталось и мне казалось, что от меня ничего не зависит. Проклятые конфедераты украли мои чертежи. Я был вынужден с этим смириться. Потом мы вернулись и меня заставили жениться.

— Я знаю, — сказала Элизабет, — и мне жаль, что так получилось.

— Вы ни при чем. Понимаете, то, что началось там… в море, я думаю, все сложилось бы иначе, если бы у меня было время подумать, прийти в себя. Я не негодяй, каким кажусь вам теперь. Я сделал неверный шаг, а дальше от меня ничего не зависело.

— Да, я знаю, дед говорил мне, что вы не собирались уезжать надолго.

— А он рассказал вам, почему я не возвращался так долго?

— Нет, я не захотела слушать.

— Я понимаю.

Тэвис замолчал, некоторое время они ехали молча, но, свернув на проселок, ведущий к маяку, он заговорил снова.

— Вы спрашивали, почему я вернулся, — произнес он, — наверное, вы считаете, что это объясняется только тем, что корабль мой построен и дела закончены.

— А разве нет?

— Да, но только отчасти. Мне предложили разработать новый проект.

— И почему же вы отказались?

— Я думаю, вы знаете почему. — Он остановил лошадь, и Элизабет только сейчас заметила, что они подъехали к маяку. — Я вернулся, — продолжал он, — потому что вы занимали мои мысли куда больше, чем мне бы хотелось. В вас есть что-то такое, Лайза, что захватывает и уже не отпускает.

— Но вас ведь невозможно удержать.

Тэвис продолжал, как будто не расслышал ее слов.

— Можете называть это шотландским упрямством, глупостью, называйте как вам угодно, черт побери, но знайте, что я думал о вас не переставая, а затем решил вернуться.

Элизабет повернулась к нему и хотела было возразить, но он неожиданно приложил палец к ее губам и затем осторожно поцеловал ее.

— Я вернулся, — добавил он, — потому что не мог забыть вас, ту, которая была со мной в море.

Он привлек ее к себе, стараясь не разбудить Вилли, и покрыл ее лицо поцелуями.

На мгновение старые ощущения вернулись к Элизабет, но ребенок зашевелился, и она очнулась. Прошлое давно ушло. Он явился через три года, полагая, что она будет счастлива стать теперь его женой. Не получится. Если она нужна ему, то на этот раз ему придется постараться.

— Я должна идти, — холодно сказала она, отталкивая его, — спасибо, что подвезли.

— Я подожду и отвезу вас на танцы.

— Нет… это ни к чему. Дед придет за мной.

— Тогда увидимся прямо там.

— Ой, что это, — спросила она, беря у деда платье и подходя к зеркалу. — Дед, ты не должен был… — снова обратилась Элизабет к Эйсе.

— Где тебя воспитывали, детка? — важно произнес старик. — Ты забыла сказать спасибо.

— Оно слишком хорошо для меня, — заметила она, обнимая и целуя его.

— Почему? Потому что кто-нибудь залюбуется на тебя, если ты его наденешь?

— Да. И это ни к чему. Я ведь замужняя женщина.

— Это еще не причина, чтобы прятать свою красоту, одеваться в старье. И потом твоему бродяге-муженьку очень полезно убедиться лишний раз, какая ты красавица. Прошу тебя, доставь удовольствие старику и пообещай, что будешь в новом платье сегодня на танцах.

— Обещаю, — ответила Элизабет, — хотя сама не знаю почему.

— Пошли, Вилли, сынок, я уложу тебя, — сказал старик.

Довольный, Эйса ушел.

Элизабет снова принялась рассматривать платье. Это был наряд для королевы, или даже для сказочной принцессы, — ей не приходилось видеть ничего подобного. Шелк цвета лаванды с серебряной ниткой был отделан подобранным в тон кружевом и серебряной тесьмой. Платье было слишком роскошным для нее. Но, вспомнив, как сияли от радости глаза деда, она решила, что не может разочаровать его.

Погода была теплой, и поэтому танцы устроили на свежем воздухе, в павильоне. Народ постепенно собирался. Тэвис уже был здесь. Стоя с приятелями, Натэниелом и Колом, он слушал, как они болтают о молоденьких девушках.

— Почему вы не женитесь, — вдруг спросил он. — Неужели вам до сих пор не надоело искать себе партнерш для танцев?

— Жениться? — возмутился Натэниел. — Зачем? Чтобы, как ты, ревниво наблюдать за женой? Не волнуйся, старина, она еще даже не пришла.

Тэвис хотел ответить что-нибудь резкое, но его внимание привлек пробежавший по толпе шепот. Оркестр играл, пары кружились, но что-то явно привлекло внимание публики. Тэвис повернул голову и посмотрел туда, куда смотрели все. У входа, в теплом свете фонарей стояла женщина в блестящем платье цвета лаванды. Горло ему сдавил спазм, сердце заколотилось.

— Бог мой, — прошептал Кол, — вот это да!

— Да, тут уж ничего не скажешь! — поддержал его Натэниел. — Я бы посоветовал тебе уладить поскорее ваши отношения, — добавил он, обращаясь к Тэвису, — иначе ее кто-нибудь похитит. Таких женщин лучше держать взаперти.

— Такие платья лучше держать взаперти, — прорычал Тэвис.

Элизабет шла по павильону, и толпа расступалась перед ней. Она была немыслимо хороша.

— Интересно, долго она еще будет по нему сохнуть? — спросил чей-то голос недалеко от него.

— Странный вопрос. По-моему, как раз сегодня стало понятно, что уже перестала, — ответил другой.

— Наверное, она хочет показать, что не намерена возвращаться и становиться его женой, — снова послышался первый.

— Она уже моя жена, — не удержавшись, рявкнул Тэвис.

Две дамы испуганно охнули и растворились в толпе.

Он шагнул вперед. Вокруг стало тихо. Он остановился напротив Элизабет и с минуту молчал, не зная, что сказать. Такой он еще ее не видел. Она была спокойна, уверена в себе и грациозна, как дикая кошка. Он понимал, что похож сейчас на неловкого и застенчивого школьника.

Неожиданно Элизабет присела перед ним в глубоком реверансе, а затем, поднявшись, расхохоталась. Громко и беззаботно. Тэвис оторопел. Такой смех он слышал впервые и сомневался, что сможет забыть. Он так и не успел ничего выдавить из себя, потому что она принялась перед ним кружиться.

— Что вы вытворяете? — прошипел он.

— Как что? Я пришла, чтобы показать вам, что вы вышвырнули.

Ее откровенность привела его в ужас.

— Я ничего не вышвыривал, а если вышвырнул, то неужели об этом должен знать весь Нантакет?

— Все и так знают, чего же здесь дурного?

— Что вы стараетесь доказать?

— Что я недорого вам досталась. Что я имею цену. Что я не какая-то дешевая побрякушка, которую можно купить задарма на ярмарке. Что я необработанный алмаз. Недооцененное сокровище. Сказочная жемчужина. — Замолчав, она посмотрела на него в упор, прежде чем добавить: — И что вам я не принадлежу.

Тэвис огляделся и увидел много пар изумленно уставившихся на них глаз. Он хотел, чтобы она принадлежала ему. Принадлежала вся, без остатка — каждая серебряная ниточка, каждый золотистый волосок, каждый открытый глазам сантиметр кожи. Железной хваткой он взял ее за руку.

— Вы, черт бы вас побрал, моя жена.

— И должна быть признательна вам за то, что вы об этом помните?

— Может быть, прекратите разыгрывать спектакль?

— А вы?

— Я ничего не разыгрываю.

— Вы уверены?

Он напряженно вглядывался в нее, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Вы отлично играете роль заботливого супруга с тех пор, как вернулись. Все в городе знают, сколько раз вы приходили на маяк, чтобы навестить Вилли, и не перестают гадать, как скоро вы меня укротите.

— На нас все смотрят, — сказал он мягче и, взяв ее под руку, повел к площадке для танцев.

— На нас всегда смотрели, — заметила Элизабет.

— Так, может, если всем интересно, покажем, что к чему?

Она попыталась вырваться, но он не отпускал ее.

— Пустите меня.

— Моя дорогая Лайза, я пытался дать вам свободу, как только женился на вас, но не смог, а теперь — не хочу.

Элизабет улыбнулась проходившим мимо них женщинам и снова попробовала выдернуть руку, но он, сжав ее еще крепче, прошептал:

— Вам лучше привыкнуть к мысли, что вы моя жена.

С этими словами он заключил ее в объятия. При свете люстры его лицо казалось чужим, и Элизабет вдруг испугалась. Испугалась его и того, что он может снова с ней сделать. До сих пор, до этого мига, все для нее было игрой. Но сейчас, когда ее обнимал этот высокий, любезный мужчина со жгучими глазами, ей стало не по себе. Они кружились в ярком свете, а ей вдруг показалось, что время остановилось и что она затерялась где-то между прошлым и будущим. Она закрыла глаза и, касаясь его, ощущала, как его тело говорит с ней на языке, не доступном разуму. Очнувшись, она поняла, что они покидают площадку для танцев. Куда он ее ведет? Он тащил ее за руку, и она не видела его лица, но по тому, как цепко он держал ее, как решителен был его шаг, она понимала, что это не случайно. Словно в тумане, проплыли мимо нее люди, и теперь свет, музыка и смех остались позади. Они окунулись в ночь, пустынную и тихую, и Элизабет снова ощутила страх и пустоту. Она подняла голову, но глаз его было не видно. Через секунду он обнял ее и поцеловал.

— Я мечтал об этом миге с тех пор, как приехал, — прошептал Тэвис. — Воспоминания о тебе преследовали меня, мне казалось, что я держу тебя в своих объятиях, но теперь я вижу, что грезы — ничто по сравнению с действительностью.

Земля закачалась у нее под ногами, и она подумала, что сейчас упадет в темную бездну. «Слишком легко, — подсказывало ее чутье. — Слишком легко и быстро». Она с силой оттолкнула его и, качнувшись, чуть не упала. Он успел поймать ее и снова нашел ее губы. Сердце его застучало, а потом замерло. С миром ее связывали лишь тепло его дыхания, запах, который принадлежал только ему, и его руки, которые обвились вокруг нее, как железный обруч. Не было ничего кроме этого человека, его губ, поцелуев, ласк.

— Тэвис…

— Не говори ничего. Ты выиграла. Я хочу тебя. Так хочу, что пойду на все, лишь бы получить тебя.

— Ты хочешь сказать, что любишь меня?

— Люблю? Я не знаю, то ли я чувствую. Но я хочу тебя. Разве этого недостаточно? Я думал о тебе столько, что чуть не сошел с ума. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне… Ты и Вилли. Я хочу, чтобы мы стали семьей.

— Какие мы разные, — прошептала Элизабет, — ты хочешь многого, а я — только одного.

— Чего же?

«Услышать, что ты любишь меня», — подумала она, но ответила только:

— Самое печальное, что после всего, что произошло между нами, ты спрашиваешь об этом.

Он отпрянул, словно она его ударила. Всматриваясь в ее красивое, печальное лицо, он судорожно соображал, что сказать ей, прежде чем он ее снова потеряет. Но он мог думать лишь о том, как держал ее в объятиях, чувствуя, что растворяется в ней. Почему он не может произнести того, что она желает услышать? Почему он теряется рядом с ней? Она опередила его.

— Оставьте меня в покое, Тэвис, — крикнула она, убегая. — Я больше не хочу быть вашей женой.

22

Жжение в желудке разбудило Эйсу, и он, открыв глаза, не сразу сообразил, где находится.

Боль вернулась, на этот раз более острая, и старик поморщился, думая о том, что, как ни странно, прошлое возвращается к человеку через запахи. Снова закрыв глаза, он постарался вспомнить, как пахли просмоленные бочки, сотнями стоявшие на причалах. В теплую, влажную погоду от них исходит знакомый дух, подобно едва уловимому аромату засушенной между страницами Библии резеды, напоминающей о безвозвратно ушедших временах.

Чем нестерпимее становилась боль, тем ярче становились картины прошлого. Соленая вода потекла по его жилам, в ушах звенели пронзительные крики малайских пиратов, пение темноглазых красавиц с цветущих островов.

Потом воспоминания отступили, а боль осталась. Последнее время она почти не отпускала его.

Прошло уже почти два года с тех пор, как он заметил у себя первые симптомы болезни, — тошноту, тяжесть в желудке. Эйса встал, хотя ноги плохо слушались его, а внутри полыхал огонь. Он знал, что время его пришло, что хищник, пожирающий его, не насытился. Он умирал. Боль становилась непереносимой. Лишь прохлада морской воды могла принести облегчение и манила его. Он вышел на улицу.

Солнце спряталось за серой дымкой. Дул сильный ветер, по воде бежали мелкие, пенившиеся волны. Старик остановился и огляделся вокруг. Мир был холодным, пугающим, неуютным. Даже море казалось сегодня чужим и неведомым. Но ничто не способно его остановить. Скоро он освободится от боли и горестей. Скоро обретет покой, покинет грешную землю и отправится в царство Нептуна. Там должно быть тихо и зелено. Море примет его.

Подойдя к воде, Эйса толкнул плоскодонку и вспомнил, что забыл захватить шляпу. Он остановился, размышляя. Шляпу он носил всегда. Повернувшись, он посмотрел на дом. Робин и Тук мяукали, сидя на крыльце. Вспомнив, как не любят коты Элизабет, он хотел повернуть назад. Но зов моря был настойчивым и… обнадеживающим. «Иди ко мне, — послышалось ему, — иди…»

…И воды сомкнулись над Эйсой Робинсоном, освободив его навсегда от боли и мирских тревог.

Элизабет поняла, что в ее отсутствие что-то случилось, в ту минуту, когда Робин и Тук выскочили ей навстречу. Над домом нависла зловещая тишина. Сняв с Вилли пальтишко, она, прислушиваясь, взяла котов на руки. Ничего не было слышно, кроме завывания ветра за окнами и шума прибоя.

— Дедушка? — она бросилась в комнату, не обращая внимания на то, что сынишка держится за ее юбку.

Заметив на столе трубку и капитанскую фуражку деда, она почувствовала некоторое облегчение. Без фуражки он не мог никуда уйти.

— Где ты, дед? — повторила она.

Никто не ответил. Отведя Вилли на кухню и усадив на высокий стул, она дала ему печенье, а сама обежала дом, зовя деда и слыша в ответ только эхо. Элизабет вернулась на кухню. Вилли расплакался. Взяв его на руки, она быстро одела его и выскочила во двор.

— Дед, ты меня слышишь? — пыталась она перекричать ветер. — Дед!

Подбежав к воде, она не увидела плоскодонки. «Он отправился порыбачить», — попыталась она уговорить себя, но беспокойство усиливалось. Снова она вспомнила о капитанской фуражке Эйсы, которая осталась лежать на столе. Он никогда, никогда не выходил без нее.

Страх охватил Элизабет, она кинулась обратно в дом, дала ребенку игрушку и, пообещав сейчас же вернуться, бросилась вверх по винтовой лестнице на маяк. Задыхаясь, она подбежала к окну, но увидела только пустынный берег и сердитые волны. Всмотревшись вдаль, она уже хотела уйти, ощущая беспомощность, но в эту секунду над темной водой взметнулась седая голова. Не теряя времени, она спустилась вниз, забрала Вилли и, сев в повозку, помчалась в город. Вскоре она стучала в дверь Тэвиса.

Он открыл сам и сразу заметил испуг на ее лице. Не давая ему ничего спросить, она сказала:

— Мне необходима ваша лодка, где вы ее держите?

— На причале, но зачем…

— Дедушка, — ответила она, сбегая с крыльца и бросаясь назад к повозке.

Не раздумывая, Тэвис кинулся за ней и схватил ее за руку.

— Элизабет, в чем…

— Пустите меня! — закричала она. — Разговаривать некогда! Дело идет о жизни и смерти!

— Чьей? — спросил он спокойно, забирая у нее Вилли. — Чья жизнь в опасности?

— Дедушкина! Он погибнет, Тэвис! Он этого хотел! Вы не понимаете, он хотел умереть!

— Лайза, успокойтесь. Он может быть вовсе не в море.

— Я видела его! — ударив его в грудь, она вырвалась, Вилли заплакал. — Видела с маяка! Ну, как вы не понимаете! Он вышел в море, чтобы умереть! Я знаю.

Вероятно, ужас, который он разглядел в ее глазах, заставил его поверить ей.

— Я с вами, — коротко произнес он, — только отдам Вилли миссис Чэдуик.

— Я должна найти деда, — стонала Элизабет, чувствуя, что ее бросает в дрожь, — с вашей морской болезнью вы только мне помешаете.

— Вы выйдете в море только вместе со мной.

Прошло всего несколько минут, и они уже бежали по причалу. Тэвис помог ей забраться в небольшую лодку и, немного пройдя на веслах, поднял парус.

Небо совсем потемнело, начинался дождь. Элизабет всматривалась до боли в глазах в нескончаемые волны, молясь, чтобы не было поздно. «Он хочет умереть, — стучало у нее в мозгу, хочет. Прошу тебя, Господи, не дай ему погибнуть!»

Элизабет промерзла до костей. Она не ела целый день, ее стало мутить. Помрачнев, Тэвис сказал:

— Возможно, он вернулся. Скоро стемнеет.

— Вы так ничего и не поняли? — гневно вскричала она. — Он не вернется. Никогда. Он так хотел. Хотел умереть в море.

Вдруг, словно из ниоткуда, вынырнула маленькая серая лодка.

— Вон там, — указывая на нее рукой, крикнул Тэвис, — я думаю, это он.

Взглянув, Элизабет заметила смутные очертания плоскодонки, покачивающейся на гребке большой волны, и надежда начала умирать в ней. Словно каменное изваяние, она не ощущала ни отчаянья, ни радости. Она поняла, что все кончено, и, когда они подплыли, не стала заглядывать в лодку.

Сидя на деревянном сиденье, она не чувствовала, как хлещут по ней струи хлынувшего дождя, и лишь голос Тэвиса заставил ее очнуться.

— Мне очень жаль, — произнес он, — но вы бы ничего не могли сделать, раз он так решил.

Увидев, что он хочет повернуть к берегу, Элизабет схватила его за руку.

— Куда это вы? — спросила она.

— Обратно, — ответил он удивленно, — больше мы ничего не сможем сделать, и погода становится все хуже и хуже.

— Я не оставлю здесь дедушкину лодку.

Тэвис посмотрел на нее с мольбой.

— Надвигается буря, и, если мы не повернем сейчас же, это плохо кончится.

— Я не оставлю здесь его лодку и не прощу вам никогда, если вы заставите меня ее бросить.

Выругавшись, Тэвис сделал крутой поворот и подплыл к плоскодонке. Он снова посмотрел на нее, на этот раз жалобно, и Элизабет поняла, что он ощутил первые признаки дурноты.

— Постарайтесь удержать парус, а я попробую схватить плоскодонку за веревку.

Тэвис сделал три неудачных попытки, и она заметила, что ему становится хуже. В четвертый раз, перекинув за борт ногу, он сумел ухватиться за конец веревки и завязал узел. Элизабет успела заметить, что он страшно побледнел и качнулся. Начавшийся приступ мешал ему удерживать равновесие, она наклонилась, пытаясь дотянуться до него, но в это мгновенье плоскодонку приподняло волной и она с силой ударилась об их лодку. Не успев убрать ногу, Тэвис, застонав, повалился на дно. Лицо его стало пепельным, из раздробленной голени хлестала кровь.

За окном приемной доктора шел дождь, в голой, неуютной комнате было сумрачно, только небольшая лампа горела на столике возле нее. Она стала думать о деде, но мысли ее невольно возвращались к Тэвису. Она не могла упрекать себя за это. Тэвис пока жив, а значит, сейчас она должна беспокоиться о нем, — погоревать о деде у нее еще будет время.

Было душно, Элизабет устала и чувствовала себя измученной и постаревшей. Она откинула голову и закрыла глаза.

— Миссис Маккинон?

— Он жив? — она успела заметить пятна крови на одежде врача.

— Да, но состояние вашего мужа ухудшается. Нога раздроблена, и ее придется ампутировать.

«Придется ампутировать»?! Она вскочила. Все! С нее довольно…

— Не трогайте ногу!

— Миссис Маккинон, вы, вероятно, не понимаете…

— Нет, это вы не понимаете. Вы не тронете его ногу, — твердо сказала она.

— В таком случае, я не смогу ему помочь.

Вскочив, Элизабет решительно направилась в комнату, где лежал Тэвис.

— Куда вы?

— К мужу. Я забираю его в Бостон.

— Вы его потеряете. Он умрет, прежде чем вы довезете его до Бостона.

— Если вы отнимете ему ногу, то я все равно потеряю его. Он не захочет жить калекой.

Она вошла в маленькую комнату. Здесь было невыносимо душно и пахло кровью. Она повернулась и, посмотрев на остановившегося в дверях врача, спросила:

— У вас есть опиум?

— Я уже дал ему.

— Но он все еще беспокоен. Дайте еще. Я везу его в Бостон. Он должен спать в дороге.

— Я дам еще одну дозу, — пожав плечами, ответил врач, — но, по-моему, вы совершаете большую ошибку.

— Самая большая моя ошибка — что я привезла его сюда и потеряла время. Подготовьте его. Я вернусь незамедлительно.

Найдя Натэниела и Кола, Элизабет попросила их найти место на самом быстроходном судне, и через час вместе с Тэвисом отплыла в Бостон.

Сидя возле узкой койки, она вглядывалась в его лицо, промокая со лба капельки пота, и давала маленькие дозы опиума, когда он становился беспокоен.

— Нет, ногу ты не потеряешь, — прошептала она, наклоняясь и целуя его.

Кожа его была горячей и влажной. Взяв его неподвижную руку, она подержала ее в своей, а потом стала рассматривать и целовать каждый палец. Вспоминая о том, какое счастье ей доставляли его прикосновенья, она ощутила, как на глаза ей наворачиваются слезы.

— Ты не потеряешь ногу, — повторила она. — На этот раз мы обманем судьбу.

23

Тэвис приоткрыл один глаз и увидел, что над ним склонился какой-то незнакомец.

— Кто вы? — спросил он.

— Доктор Кэрвер, — улыбаясь, ответил тот.

— А я подумал, что вас прислал за мной Господь.

— Хорошо, что вы не утратили чувства юмора. Это неплохой признак, — смеясь, сказал доктор.

— Признак, возможно, неплохой, но чувствую я себя отвратительно.

— Зато вы чувствуете, мистер Маккинон, а это уже большой успех.

Застонав, Тэвис переменил положение и оглядел белоснежные стены помещения, где он находился. Пустой столик стоял возле кровати.

— Где я?

— В Бостоне, в центральном госпитале штата Масачусет.

— В Бостоне? Какого… Как я сюда попал?

— Я привезла вас, — произнес знакомый голос.

Повернув голову, он увидел, что на другой стороне кровати сидит Элизабет. Она казалась похудевшей и осунувшейся. Светло-розовое шелковое платье, отделанное черной каймой, делало ее бледной, однако никого красивее ее он еще не видел. Ему показалось, что он переносится в пространстве и времени, потому что сидевшую перед ним красавицу он помнил маленькой забавной девчонкой и юной романтической барышней, знал зрелой, самостоятельной женщиной и заботливой матерью. Никто кроме нее не умел вносить в жизнь столько поэзии и фантазий, и одновременно оставаться стойкой и преданной.

Возможно, она развила в себе способность мечтать, желая уйти от скучной, полной условностей жизни, продолжающей традиции поселившихся на острове Квакеров. Впервые он по-настоящему задумался о том, что она выросла без матери, в доме, где главными были мужчины. Сколько утрат ей пришлось пережить! Она отвергла и его, но, тем не менее, привезла в Бостон. Зачем?

— Вы привезли меня сюда? — изумился он.

— Да, мне помогли Натэниел и Кол.

— Где они?

— Они ужасные упрямцы, и через два дня я сказала им обоим: «или вы — или я».

— Ничего не помню, — озадаченно сказал Тэвис. — Ни как мы плыли, ни как приехали сюда. Ничего.

— Она одурманила вас опиумом, — объяснил доктор Кэрвер.

— Почему вы привезли меня сюда?

— Доктор в Нантакете собирался отрезать вам ногу.

Тэвис содрогнулся, и доктор взял его за плечо.

— Спокойно, вы ничего не потеряли, кроме немалого количества крови.

Тэвис устало откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Я еду домой, миссис Маккинон, — продолжал доктор, обращаясь к Элизабет. — Утром заеду посмотреть, как наш пациент.

— Благодарю вас, доктор. Я останусь здесь, — ответила она.

Тэвис слышал, как затихли в коридоре шаги доктора Кэрвера, но у него не было сил открыть глаза. В комнате стало очень тихо.

— Спасибо, — прошептал он, — я бы не смог жить без ноги.

— Знаю, — мягко ответила Элизабет, — потому я и привезла вас сюда.

— Лучше вам было оставить меня в Нантакете. Там бы мне отпилили ногу, и вы бы избавились от меня навсегда.

— Я никогда от вас не избавлюсь.

— Элизабет… — он с усилием открыл глаза.

— Не говорите так много, вам вредно.

— Вы что, уходите? — с беспокойством спросил он, увидев, что она встала.

— Я принесу что-нибудь поесть.

— Где Вилли?

— Я оставила его в Нантакете. Мне пришлось попросить миссис Чэдуик побыть с ним.

Вспомнив о смерти капитана Робинсона, Тэвис подумал, что ей должно быть сейчас особенно одиноко без сына.

— Простите меня!

— А вы меня. Я виновата во многом. А теперь постарайтесь заснуть.

Дом тети Фиби находился неподалеку от госпиталя, и Элизабет решила ненадолго съездить туда, чтобы принять ванну и перекусить. Войдя в прихожую, Элизабет подумала о том, что старый дом с достоинством выдерживает испытание временем, не теряя своего старомодного изящества. В гостиной Элизабет остановилась, чувствуя давно забытый запах, чуть отдающий затхлостью, и представляя себе, как тебя Фиби сидит в своей качалке, гладя по очереди Робина и Тука.

— Это вы, миссис Маккинон?

Голос заставил ее вздрогнуть, и, сбросив с себя оцепенение, Элизабет стала вытаскивать булавки из шляпки.

— Я, миссис Уилоуби.

— Бедняжка, вы так устали! — восклицала добрая женщина, появляясь в дверях. — Хотите, чтобы я нагрела воды для ванной?

— Да, и, если можно, погорячей. Почему-то когда я провожу целый день в госпитале, мне начинает казаться, что я очень грязная.

— Я накрыла для вас стол в столовой. Вы можете поесть, пока я грею воду, а потом сразу ляжете спать.

— Я не останусь на ночь. Буду ночевать в госпитале.

— Вам надо выспаться дома. — Миссис Уилоуби участливо посмотрела на нее.

— Я должна вернуться.

— Долго вы так не протянете. Вы, конечно, еще молодая, но, если не будете спать, свалитесь. Попомните мое слово.

— Вы правы, миссис Уилоуби. Но мой муж сегодня пришел в сознание и начал разговаривать. Сегодняшнюю ночь я непременно должна провести возле него. А завтра буду спать дома. Обещаю.

Поужинав и приняв ванну, Элизабет почувствовала себя бодрее и вернулась в госпиталь. Когда она вошла в комнату, Тэвис еще спал. Сняв перчатки, она включила лампу на столике и коснулась его лба, который показался ей горячим. Однако она не стала придавать этому значения, так как на улице было прохладно, а по дороге она немного замерзла.

Стоя возле кровати, она в который раз подумала о том, как похож на отца Вилли. Сколько раз, держа на руках сына, думала она о муже! Как давно любит она этого человека! Грустно улыбаясь, вспоминала она о том, как ребенком считала, что Господь обещал его ей в мужья, просто потому что над ним была радуга, когда она впервые его увидела. Вероятно, что-то вышло не так: он был обещан, но не принадлежал ей, был тоже потерян, как мать и отец, сестры, тетя Фиби, дедушка и даже Бекки. Возможно, ей пришлось заплатить столь высокую цену за то, что у нее есть Вилли.

Тэвис сделал попытку повернуться на бок, но застонал и снова лег на спину. Элизабет снова дотронулась до его лба, боясь, что опасения доктора Кэрвера подтвердятся.

— Он выздоровеет? — спросила она, после того как операция закончилась.

— Перелом сложный, осколочный, задеты мышцы, — глядя на нее поверх очков, обстоятельно объяснял доктор, — в рану попала грязь, занозы и прочистить ее было очень сложно.

— А как теперь?

— Существует опасность инфекции, заражения, возможна гангрена.

Когда Элизабет услышала страшное слово, ей чуть не сделалось дурно, но доктор Кэрвер продолжал:

— В Глазго работает доктор Джозеф Листер, крупный специалист, который полагает, что переломы костей, не повлекшие за собой повреждения тканей, срастаются без осложнений. В случаях же, как у нашего пациента, велика вероятность гнойного воспаления. Мы знаем, что угроза есть, но не знаем, как предотвратить ее. В воздухе обитают невидимые тела, то, что Листер называет заразной пылью, и мы пока плохо знаем, как бороться с этим явлением. Но поверьте, миссис Маккинон, все, что зависит от нас, мы сделаем.

Налив в тазик воды, Элизабет намочила полотенце и положила его на лоб Тэвису. Через час у него началась лихорадка. Он горел как в огне, его била до того сильная дрожь, что она испугалась. Сев рядом, Элизабет склонилась над ним и крепко обняла, пытаясь снять озноб.

— Только не сдавайся, — прошептала она, а потом стала рассказывать, что скоро они будут гулять по берегу с Вилли, и вообще делать многое, ради чего стоит жить. Ей вдруг пришло в голову, что в те годы, когда она ничего не знала о нем, она не представляла себе, что он может умереть. 3арывшись ему в шею, она объясняла, как много он для нее значит, и угрожала не простить, если он умрет.

— Я не отпущу тебя, ты не уйдешь так легко, Тэвис Маккинон. Ты задолжал мне, как следует задолжал, и я получу свое. Я не отпущу тебя, слышишь? Не отпущу!

Элизабет не знала, сколько времени она просидела возле него, но когда он затих, почувствовала, что левая рука у нее совсем онемела. Кряхтя как старуха, она с усилием выпрямила спину. Она еще долго наблюдала за ним, чувствуя, что что-то изменилось между ними и в ней самой, и решила, что ее не устраивает такая перемена теперь, когда она научилась мириться с пустотой.

«Только бы мне не полюбить его снова», — думала она, понимая, сколь тщетны были все ее попытки убедить себя, что он больше ей не нужен и что она и не переставала любить его.

Отогнав глупые мысли, неуместные возле постели больного, а, возможно, и умирающего, Элизабет до утра не отходила от него, смачивая каждые пятнадцать минут полотенце у него на лбу прохладной водой. Однако, несмотря на все ее усилия, доктор Кэрвер сказал утром, что состояние Тэвиса ухудшилось.

Лихорадка продолжалась три дня, в бреду он произносил названия частей корабля и давал инструкции рабочим. Правда, однажды Элизабет показалось, что он упомянул и ее имя. Он ничего не ел, и она сказала об этом доктору.

— Я последователь Грейвза, — ответил Кэрвер, — и верю в то, что лихорадку надо кормить. Заставляйте его есть, миссис Маккинон.

Элизабет послушалась совета, и, как только Тэвис открывал рот, она подносила ложку и заставляла его сделать глоток. И лихорадка сдалась.

Сидя с вязанием в руках, она вдруг услышала:

— Мне показалось, что вы ангел.

Вздрогнув, она подняла голову и увидела, что глаза у него открыты и взор ясен. Слезы ручьем потекли по ее щекам. Она плакала так, словно хотела выплакать накопившиеся за всю жизнь горести.

— Я назвал вас ангелом, а вы расплакались, — огорчился Тэвис. — Я никогда вас не понимал и, судя по всему, не пойму. Но это и не важно. Вы нужны мне, и этого достаточно.

Ничего не ответив, Элизабет выбежала из комнаты, так как его слова задели ее за больное. Через полчаса, умывшись, она вернулась и снова взялась за вязанье, как будто ничего не произошло.

На следующий день, когда она стала кормить его, он неожиданно сказал:

— Все. Больше не буду. Я сыт.

Помня совет доктора Кэрвера, она поднесла к его рту еще одну ложку. Тэвис увернулся, проворчав что-то насчет того, что ей доставляет удовольствие мучить его. И снова она вспомнила мудрого доктора, утверждавшего, что капризы больного — хороший признак.

Через два дня она забрала его из госпиталя и перевезла в дом тети Фиби. Три недели прошло после несчастного случая, три недели, как не стало деда.

Поначалу дома все шло гладко. Тэвис был по-прежнему прикован к постели и слаб. Но постепенно силы возвращались к нему, и доктор Кэрвер разрешил ему понемногу ходить на костылях. Вот тут-то и начались неприятности. Одно дело — Тэвис беспомощный и неподвижный, другое — передвигающийся по дому. Днем, пока миссис Уилоуби находилась у них, было еще терпимо, но после обеда она уходила, и тут начиналось самое трудное.

Тэвис никак не желал рано ложиться спать, а когда Элизабет говорила, что устала и хочет отдохнуть, требовал, чтобы она оставалась с ним.

Как-то раз, отпустив миссис Уилоуби, Элизабет пришла в музыкальную комнату, где он сидел, положив на стул больную ногу. Весь день он ужасно капризничал и раздражался, и Элизабет боялась, что выйдет в конце концов из терпения.

Сев в кресло-качалку возле камина, она взяла вязание, подбросила несколько поленьев в огонь и принялась за дело. Не прошло и нескольких минут, как он ворчливо сказал, что ее качалка скрипит и мешает ему сосредоточиться. Элизабет перестала качаться, но не подняла головы, ощущая на себе его враждебный взгляд.

— Элизабет?

Она посмотрела на него и неожиданно увидела виноватое выражение на его лице, которое тысячу раз наблюдала у Вилли, после того, как тот совершал что-то недозволенное. Как ни странно, Тэвис даже сделал попытку улыбнуться.

— Я хочу попросить прощения, — продолжил он. — Когда становишься раздражителен до того, что тебе самому делается тошно, понимаешь, каково окружающим. Мой организм совершенно расстроен. Если я не ем, вы насильно заталкиваете в меня пищу. Если я ем — меня тошнит. У меня уже неделю понос. Проклятые костыли до того натерли мне подмышки, что мне хочется швырнуть их в воду бостонской гавани. Я злюсь не на вас, Элизабет, поверьте, — он тяжело вздохнул. — Я знаю, сколько вы для меня сделали, и я у вас в долгу.

— Но это я виновата в том…

— Не говорите так. Я сам поехал с вами, вы тут ни при чем. У вас не было выбора.

— У женщины всегда есть выбор, — попробовала пошутить она, — но не забывайте, что я настаивала на том, чтобы забрать с собой дедушкину лодку, — добавила она уже серьезно.

— Я и забыл про лодку. А вам удалось притащить ее?

— Да, благодаря вам.

— Не стоит благодарить меня. Вы и так за все заплатили.

Считая петли, Элизабет думала о времени, которое они провели здесь, в Бостоне. Едва ли она сумела бы узнать Тэвиса так близко, если бы ей не пришлось стать его сиделкой. Как сильно отличалась жизнь с реальным человеком от девичьих фантазий. Не слишком много романтического было в том, как он говорил, что натер подмышки или что его неделю мучает понос, и все же никогда прежде не был он ей более близок. Продолжая вязать, она с трудом удержалась от улыбки. Тэвис молчал, и, исподтишка посмотрев на него, она увидела, что он задремал, откинув голову на спинку кресла и немного приоткрыв рот. В точности как Вилли. «До чего же они похожи, — думала она, — просто невероятно. Взрослый мужчина спит в точности как ребенок». Элизабет сама не заметила, как начала рассуждать вслух.

— Знаешь, все так странно, — произнесла она, — мы вместе, и в то же время далеки друг от друга, как никогда. Я все еще люблю тебя. Я всегда любила тебя и всегда буду любить. Я помню, как когда была маленькой, лежа ночью в постели, смотрела в окно на звезды и думала, что ты тоже сейчас на них смотришь, и мне казалось, что они как-то связывают нас. Возможно, я во всем виновата. Я сама все придумала и не могу найти выхода. — Почувствовав, что слезы жгут ей глаза, Элизабет подняла руки и приложила их к вискам. — Боже, как я хотела, чтобы ты был со мной, но только не так. Что я могу сделать? Как мне исправить то, что я натворила?

Перед глазами у нее замелькали долгие годы, на протяжении которых она любила его. Она снова увидела, как, прячась за пальмой в гостиной у Старбэков, она, словно завороженная, наблюдает за самыми голубыми, самыми серыми глазами из всех, виденных ею.

Теперь ей было ясно, что он был ее детской выдумкой, которая должна была закончиться вместе с игрой в куклы. Но она, вопреки рассудку, не желала остановиться и обезумела. Он никогда ее не любил, никогда не давал ей повода надеяться. Он годами пренебрегал ею, смотрел равнодушно, холодно. И, наконец, она поняла. Дело не в том, что Тэвис не любил ее. Просто они все понимают по-разному. Может, еще не поздно вернуть ему его жизнь, его свободу? Вернуть все то, что она украла. Она посмотрела на огонь, затем снова на него, и сердце ее похолодело от ужаса.

Он тоже наблюдал за ней, и его глаза были задумчивы, но неспокойны. Она убеждала себя, что он не мог слышать ее бормотанья, что он только что проснулся, но в глубине души знала, что это неправда. Она вывернула душу наизнанку, а он услышал.

— Вы слышали, — сказала она наконец.

— Элизабет…

— Не говорите ничего, умоляю вас, вы слышали то, что я уже сказала, и я договорю до конца.

— Это вовсе не обязательно.

— Я знаю, но мне станет легче. У меня сейчас очень тяжело на сердце. Я понимаю, сколько глупостей я наделала, и теперь обязана заплатить за все свои ошибки. Я добилась, чего хотела. Вы женились на мне. Но теперь мне этого не нужно.

— Но зато теперь я хочу, чтобы мы были вместе.

— О, я знаю. Я помню, как вы сказали, что хотите, чтобы у нас была семья, но что еще вы могли сказать? Мы женаты, у нас ребенок. Мы попались в ловушку, и оба только страдаем от этого. — Она вздохнула и покачала головой. — Вы-то хотя бы сейчас ведете себя как достойный человек. А я всегда должна буду помнить, что меня насильно выдали замуж за человека, который меня не любит.

Элизабет бессильно уронила руки на колени. Ей хотелось заплакать, но слез не было. Когда-нибудь она, возможно, и будет знать, что ей делать. А сейчас оставалось лишь дождаться его выздоровления, чтобы уехать домой.

С того дня они заключили своего рода перемирие. Тэвис держал себя в руках и не изводил ее своими колкостями, а Элизабет старалась посвятить ему как можно больше времени. Ее целью, единственной целью, было как можно скорее поставить его на ноги. Ей хотелось вернуться в Нантакет, вернуться к Вилли, вернуться… к чему? Она и сама не знала. До сих пор слишком много времени и сил отнимала у нее болезнь Тэвиса, и ей некогда было думать о будущем. У нее никого не осталось в Нантакете. Ей не зачем там оставаться. Нет больше ни родителей, ни сестер, ни дедушки. Братья женились и разъехались. У нее остался только Вилли. И еще у нее есть дом тети Фиби в Бостоне.

Она помнила, как сказала тетя Фиби, что оставляет ей дом, и взяла с нее слово не продавать его. Получалось, что благодаря мудрой женщине она обрела не только жилье, но и возможность начать все сначала, развязав запутанный узел своих отношений с Тэвисом.

Элизабет вдруг показалось, что это очень просто. Она поняла, как ей надо поступить. Она приняла решение. Надо проводить его домой, и больше они не увидятся. Она заберет сынишку и вернется в Бостон.

Она не знала, что будет дальше, но была уверена, что надо действовать именно так. Она не должна жить с Тэвисом в одном городе. Она не хочет видеть его, слышать его голос, раз любви больше нет.

Ей будет больно сознавать, что больше они никогда не встретятся. Она любила его, когда была ребенком, она любила его, став женщиной, и дважды теряла. С нее довольно.

В ночь перед отъездом из Бостона Элизабет не могла уснуть. Слишком тревожными были мысли об отъезде и о возвращении сюда с сыном. Снова в этом старом доме будет течь жизнь одинокой женщины. Ничего, по крайней мере, тут она сможет дышать спокойно, тут ее раны затянутся. Тут у Вилли есть будущее. А теперь надо спать. Но сна не было.

Встав с кровати, она накинула халат и, завязывая на ходу пояс, направилась к двери. В библиотеке стоял графин с портвейном. Возможно, если она выпьет стаканчик, ей станет легче. Погруженная в свои мысли, Элизабет не обратила внимания, что из-под двери библиотеки выбивается свет. Войдя, она застыла у порога, увидев, что Тэвис что-то пишет, сидя за столом, освещенным яркой настольной лампой.

— Что вы здесь делаете? — удивилась она, когда он поднял голову.

— А почему вы не спите?

— Не могла заснуть, я подумала, что портвейн…

— Может помочь, — договорил он за нее, глядя на графин, а затем, улыбнувшись, добавил: — Только я знаю средство надежнее, к тому же не вызывающее головной боли по утрам.

— Зато вызывающее стыд, — ответила она, поняв его намек.

— Стыд? — переспросил он, нахмурившись. — По-моему, раньше вы были другого мнения.

— Это было давно. Теперь все иначе. Прошлого не вернешь.

— А я и не хочу возвращаться, только вперед, отныне — только вперед.

— Можно подумать, что вы читаете стихи.

— Я говорю о вполне реальной вещи.

— Что реально, что нереально? — Она вздохнула. — Я не знаю ответа на этот вопрос. Помню, как я сказала когда-то тете Фиби, что во мне уживается много людей, и потому у меня много имен: Элизабет, Элайза, Лайза, Лиззи. Я думала тогда, что должна остановиться на одном имени, чтобы стать одним человеком, чтобы мне стало проще.

— Все не так сложно. Вы просто запутались, и отчасти по моей вине. Я был вам плохим мужем, но я прошу вас дать мне возможность исправиться.

— Дело не в том, что я запуталась. Запутались… наши отношения. — Она стояла, опустив голову, и растерянно вертела кольцо на пальце, — а впрочем, вы правы. Кто бы не запутался на моем месте. Я не нужна вам. Вы не хотели жениться. Вы мечтаете больше никогда не видеть меня. Вы не можете дня прожить, чтобы меня не увидеть. — Подняв глаза, Элизабет прищурилась. — Честно говоря, Тэвис, я порой чувствую себя хамелеоном, случайно поселившимся во взгорьях Шотландии.

С минуту он смотрел на нее широко открытыми глазами, а затем откинул назад голову и расхохотался.

— В вас действительно уживается много людей, и именно это делает вас неповторимой, — сказал он, странно взглянув на нее.

— Именно это говорила мне тебя Фиби.

— Вот видите! И вы ведь мирно с ней жили.

Элизабет молчала. Все снова было неправильно, он снова сбил ее с толку, и она не чувствовала ничего, кроме желания быть с ним, быть любимой им в последний раз, перед тем, как распрощаться навсегда.

Он смотрел на нее с улыбкой, полной значения, чувственной, манящей.

— Идите сюда, — еле слышно сказал он.

— Зачем?

— Вы задаете слишком много вопросов.

— Я хочу знать много ответов.

— Вы не намерены облегчить мне задачу, не так ли?

— А почему я должна облегчать вам ее? Вы ведь никогда этого не делали.

— Отлично. Я хочу, чтобы вы подошли ко мне просто потому, что я этого хочу. Я хочу обнять вас, Элизабет, — произнес он, поднимаясь и беря костыли. — Я хочу обнять вас и не отпускать до тех пор, пока вы не перестанете сопротивляться.

Ей стало страшно. Ужасно страшно, и она повернулась, чтобы убежать. Он вытянул вперед костыль, чтобы задержать ее.

— Не уходите, — попросил он.

Костыли упали на пол, его руки обвились вокруг нее.

— Зачем вам это? — спросила она, ощущая, как по ней пробегают судороги блаженства.

— Не знаю, — ответил он ласково, касаясь губами мочки ее уха. — Вы хотите, чтобы я перестал?

— Да, — ответила она беспомощно.

Он зарылся лицом в ее волосы, еще крепче прижал ее к своему снедаемому желаньем телу. Руки его расстегнули пуговицы ее сорочки.

— Отпустить вас непросто, — проговорил он, тяжело дыша.

Элизабет неожиданно почувствовала, что ее грудь, которую только что согревали его руки, холодит прохладный воздух. Она не понимала, почему какое-то странное напряжение сковало ее мышцы. Кровь лихорадочно стучала у нее в висках. Стараясь не смотреть на Тэвиса, она дотянулась до графина и налила в стакан портвейна.

— Я выпью у себя, — сказала она и, повернувшись, пошла к двери.

— Интересно… — произнес он.

— Что?

— Вы сказали сегодня, что мы не сможем начать сначала, — вот я и говорю, интересно.

— Ничего интересного, — ответила Элизабет безразлично. — Все ясно и так.

С этими словами она вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь.

Портвейн помог Элизабет, и она заснула. Но сон ее был беспокоен, она переворачивалась с боку на бок и, приоткрывая глаза, то и дело поглядывала на занавешенное окно, ожидая рассвета.

Шум окончательно разбудил ее, и, сев на кровати, Элизабет увидела, что перед ней, держа в руке подсвечник с горящей свечой, стоит Тэвис. Бояться было нечего, но сердце ее сильно застучало, и, не в силах ничего произнести, она, почти не дыша, вглядывалась в темноту.

Опиравшийся на костыли человек, которого она видела перед собой, был ее мужем.

— Чего вы хотите? Что вы делаете…

Не закончив фразы, она наблюдала, как он медленно подходит к ее кровати, не отрывая от нее взгляда. Глаза выдавали его намерения.

— Элизабет…

— Нет, — произнесла она, — я не…

— Не знаете сами, чего хотите, — договорил он вместо нее.

Элизабет вскочила с постели и хотела дотянуться до лежавшего на стуле халата. Их разделяло теперь совсем небольшое расстояние. Он взял подсвечник в левую руку и, протянув правую, стянул с ее плеч бретельки. Вначале одну, затем другую. Сорочка упала, обнажив ее до пояса, и теперь его рука легла ей на грудь.

— А теперь скажите, чего вы боялись. Скажите, что знали, что произойдет и что вы, как и я, не можете этого предотвратить. Ну, говорите же, — повторил он, лаская ее, — что вас пугает?

— Что вы вынудите меня заниматься любовью, — прошептала она, облизав пересохшие губы.

— Вы уверены? — спросил он, подталкивая ее к постели, — а может быть, дело не во мне, а в том, что вы боитесь мне это позволить?

— В том и другом… — сказала она, чувствуя, как ее спина касается матраца. — Любите меня, Тэвис.

Он поцеловал ее и, зажав ее подбородок между двумя пальцами, заставил шире разомкнуть губы. Страх, восторг и желанье охватили ее.

— Ч-черт, — неожиданно вырвалось у него, и, поняв, что ему мешает боль в ноге, она попыталась отстраниться, но он лишь крепче прижал ее к себе. — Я скажу, когда станет нестерпимо больно. Я знал, что ты этого хочешь, только не думал, что признаешься.

— Наши желания наконец совпали, — пробормотала она.

— Ты даже не представляешь себе, до чего ты права.

Все было так и не так, как тогда, на шлюпе. На этот раз Тэвис занимался любовью со своей женой. Ему не надо было спешить, и он дарил ей наслаждение и наслаждался сам много часов, узнавая ее тело и помогая ей познать свое. Каждая новая судорога блаженства казалась Элизабет более сладостной, чем предыдущая.

Он заснул, когда предрассветная мгла отступила, нежно обняв ее и прижимая к себе как ребенка. Только когда дыхание его стало ровным, а сон глубоким, она высвободилась и осторожно встала с постели.

Подойдя к столику, который стоял возле кровати, она хотела выключить лампу, но ее взгляд упал на его обнаженное тело, она не стала отводить глаз. Он не был накрыт, и она могла разглядеть его крепкие мышцы, гладкую, чуть загорелую кожу. Солнечный свет, проникая в окно, согревал его, но Элизабет, взяв одеяло, накрыла его так, как тысячу раз накрывала Вилли, и поцеловала, откинув со щеки темные пряди.

— Я не перестану тебя любить, — прошептала она и, поворачивая выключатель, подумала, что ее любовь — вроде лампы в освещенной солнцем комнате, — ярко горит, но почти не заметна.

24

Элизабет стояла на нантакетской пристани, ожидая, пока Тэвис попрощается с капитаном. Он рассеянно потирал больную ногу, и она думала о том, сумеет ли он когда-нибудь забыть совсем о том, что случилось. По ее вине он чуть не стал калекой. Слава Богу, что ей удалось отвезти его в Бостон. Сейчас он чуть-чуть прихрамывает, но она надеялась, что и это со временем пройдет. Она сделала все, что зависело от нее. Сердце ее ныло от предчувствия разлуки, но она знала, что должна поступить так, как решила, и оставить его.

— Тэвис? Тэвис Маккинон, это ты? — послышался чей-то голос.

Обернувшись, Тэвис и Элизабет увидели спешащего к ним Натэниела.

— Ты как новенький! — радостно воскликнул приятель Тэвиса, обнимая его.

— Еще месяц, и все будет совсем нормально, — согласился Тэвис.

Немного понаблюдав за друзьями, Элизабет заметила, что капитан Барроу собирается уходить, и окликнула его.

— Миссис Маккинон, — удивился капитан, — я могу чем-нибудь еще быть вам полезен?

Тэвис и Натэниел были увлечены беседой, и Элизабет заговорила с капитаном.

— Я хотела бы знать, когда вы возвращаетесь в Бостон? — спросила она.

— Послезавтра, мэм, — удивленно ответил он.

— Я бы хотела зарезервировать место.

— Одно?

— Два. Для меня и сына.

Капитан Барроу выглядел совсем озадаченным. Он посмотрел на Тэвиса, потом снова на Элизабет.

— Буду счастлив доставить вас, миссис Маккинон… и вашего сына. Я сообщу вашу фамилию старшему помощницу. Ваш багаж должен быть готов к погрузке завтра в восемь пятнадцать утра. Мы отплываем во время прилива в среду.

— Благодарю вас, капитан.

— Рад услужить вам, мэм. Всего доброго.

Капитан ушел, а Элизабет увидела перед собой озадаченного Натэниела и испуганного мужа.

— В чем дело? — спросил Тэвис.

— Я возвращаюсь в Бостон.

— Зачем?

— По-моему, ты знаешь.

— Не надо меня дурачить. Объясни, в чем дело.

— Ой, Тэвис, ну неужели надо начинать все эти разговоры сначала?

— Да, черт возьми! Я должен знать, зачем тебе понадобилось ехать. Мне казалось, что после того, что… В общем, все будет по-другому.

Не поднимая глаз, чтобы не смотреть на Натэниела, она сказала:

— Я даю тебе свободу, Тэвис. Это то, к чему ты всегда стремился. Вилли я заберу с собой в Бостон. Мы с ним начнем новую жизнь.

— Почему?

В его глазах она видела страсть, за которую любая женщина готова отдать жизнь. Но страсть и любовь — не одно и то же. Этот урок она усвоила.

— Элизабет, — просил он, — скажи, почему?

— Потому что наш брак — ошибка. С самого начала все было не так. Нет. Не надо ничего говорить. Дай мне закончить. Я знаю, что я виновата. Ты — жертва моих девичьих фантазий. Ничего не получится. Ты думаешь, что меня той уже нет, а во мне живут два человека. Я — прежняя, и я — настоящая.

— А если свобода мне не нужна?

Элизабет вдруг поняла, что она ужасно устала. До того устала, что ей безразлично, что их слышит Натэниел Старбэк. Пускай слышит хоть весь Нантакет. Да и что тут слушать? Ее безответная любовь к Тэвису давным-давно перестала быть секретом, и едва ли это кому-то по-прежнему интересно. Даже сплетни могут надоесть до смерти. А у нее больше нет сил.

— Элизабет, ты ответишь мне наконец? Я говорю тебе, что мне не нужна свобода и нужна ты!

— Это не имеет больше никакого значения. Я столько лет гонялась за тобой, Тэвис Маккинон, что потеряла покой. А теперь я хочу обрести его снова. Я устала. Я хочу жить в тишине и воспитывать сына. А теперь — оставь меня.

Элизабет двинулась вдоль пристани, но успела сделать всего несколько шагов, когда Тэвис схватил ее за плечо.

— Ты ужасная дура.

— А ты хорошо разбираешься в дураках. Недаром ты был дураком столько лет.

— Только с тобой, — ответил он беззлобно, — но теперь я вижу, настала твоя очередь.

— Наверное, ты прав.

— Ты должна все еще раз обдумать.

— Я думала все то время, что была в Бостоне.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь.

— Конечно хочешь. Из-за Вилли.

— Не только, черт побери! Ты должна дать мне шанс. Нелегко научиться сразу быть мужем и отцом, но я хочу попытаться, если ты позволишь.

— Нет.

— Все равно останься. Ты постепенно привыкнешь к этой мысли.

— Нет.

На ее лице появилось упрямое выражение, которое он уже не раз наблюдал прежде, наблюдал много раз, — когда она подглядывала за ним, прячась за домами и деревьями, когда в двенадцать лет просила его жениться на ней, когда выкрасила волосы в немыслимо рыжий цвет.

— Почему? — обреченно спросил он.

— Потому что мы снова станем несчастливыми в твоем доме. Два несчастливых человека, которые не любят друг друга, но вынуждены жить вместе, и обвиняют друг друга в неудачах.

— Прекрати наконец упорствовать, черт тебя подери! Ты моя жена! И твой отъезд ничего не изменит.

Он не знал, что еще сказать. Все было тщетно. Она от него уходит. Она приняла решение. Забирает сына и уходит. Сердце его сжалось до того болезненно, что ему показалось, он умрет от этой боли.

«Что я сделал не так? — в отчаянии спрашивал он себя. — В чем ошибся?» И вдруг он понял. Понял отчетливо. Он не сумел разглядеть в ней женщину, она осталась для него ребенком. И даже думая о ней все те годы, что он провел в Вашингтоне и Портсмуте, он не понимал, что его жена взрослая женщина, а не шаловливый подросток. Он уступил ей когда-то, позволив любить себя с небрежностью хозяина, уступающего слуге давно приглянувшуюся тому вещь. И все же она не перестала любить его.

«Что же мне делать? Как доказать, что я раскаялся? Неужели я мог быть до того слеп? Ты устала ждать. Ты повзрослела, а я остался прежним».

— Останься со мной, — повторил он растерянно, не зная, что еще придумать, чтобы удержать ее.

Она оглянулась, и он заметил, что ее смущает то, что их могут услышать окружающие. И тогда, высоко задрав голову, он заорал во всю глотку:

— Останься, Элизабет, и будь моей женой.

На пристани было около сотни людей, и все они теперь обратили на них внимание, к неудовольствию Элизабет, но не Лиззи.

С романтическим пылом сэра Ланселота, Тэвис, превозмогая боль, опустился на одно колено, протягивая к ней руки с мольбой.

— Я обидел тебя. Я уехал. Я первый оставил тебя, — он снова перешел на крик. — Не уезжай, останься со мной!

— Останьтесь с ним, Элизабет, — послышался женский голос из толпы.

— У Вилли будет хороший дом, — раздался другой.

Элизабет залилась краской.

— Ты прекратишь кричать? — спросила она, потянув его за рукав и попытавшись поднять на ноги. — Вставай сейчас же. Ты ведешь себя как болван. Все вокруг на тебя смотрят.

— Ты уверена, что хочешь уехать в Бостон, — не унимался Тэвис, — неужели ты хочешь увезти Вилли в этот старый мрачный дом?

Он отыгрался. Устроил представление почище всех тех, что были на совести у Элизабет.

— Я хочу, чтобы ты была моей женой. И ты тоже этого хочешь. Ты только слишком упряма.

— Тэвис, встань! — прошипела Элизабет.

— Ты не пожалеешь. Я сделаю все, как ты хочешь. Я буду работать. Я построю новый дом. Я назову твоим именем корабль. Я заработаю для тебя много денег. Я не буду пить.

— Ты редко пьешь, — пожав плечами, сказала Элизабет.

— Тогда я поклянусь сделать все, что ты захочешь.

— В таком случае перестань делать из себя посмешище.

— Ладно. — Он кивнул и, улыбнувшись, добавил: — Но если ты не хочешь, чтобы надо мной потешался весь Нантакет, скажи «да!»

— А может, ты действительно пьян? — спросила она, присматриваясь.

— Нет, конечно, нет.

— Оставь меня в покое, Тэвис. Я бы ни за что не стала выходить за тебя замуж.

— А тебе и не надо. Мы же и так женаты.

— Я имела в виду, если бы мне пришлось снова решать.

Она повернулась и, не оборачиваясь, решительно двинулась дальше.

Тэвис, прихрамывая, бросился за ней и схватил за руку.

— Оставь меня, — повторила она, а затем, повернувшись, приложила к его груди обе ладони и с силой толкнула.

Он покачнулся, потерял равновесие и упал на бок. Элизабет, быстро юркнув в толпу, скрылась из вида.

Натэниел протянул Тэвису руку, помогая подняться.

— Почему ты не сказал ей того, что она хочет услышать?

— А что это?

— Что ты любишь ее. Именно это хочет услышать каждая женщина.

— Люблю?

Совет приятеля озадачил его. Если бы кто-то объяснил ему, что такое любовь! Неужели она на самом деле хотела услышать именно это? Он, конечно, был привязан к родителям, но называлось ли это чувство любовью? Он посвятил свою жизнь строительству кораблей, но была ли это любовь? Элизабет влекла его больше всех остальных женщин, но любил ли он ее?

Тэвис не знал. Он грустно покачал головой, не понимая, почему именно ему не дано этого знать.

— Слушай, — с досадой глядя на Натэниела, продолжал Тэвис, — почему бы тебе не повоспитывать кого-нибудь другого? Я хочу побыть один. И вообще, не суй нос не в свое дело.

— Ладно, — согласился Натэниел. — Страдай в одиночестве. Хотя, по-моему, все это чепуха. Неужели тебе неясно, что ты любишь ее.

— Натан, — с угрозой в голосе произнес Тэвис, — я тебя предупреждал, чтобы ты не вмешивался…

— Хорошо, хорошо, — Натэниел поднял руки кверху и отступил, — я вижу, что тебе не до шуток, дружище, хотя ты и валяешь дурака.

Начался дождь, теплый весенний дождь, который проходит так же внезапно, как начинается. Элизабет быстро шла по городу, торопясь забрать Вилли из дома Тэвиса. Она не думала о том, где они проведут два дня до отъезда, она только хотела успеть забрать его у миссис Чэдуик до того, как появится Тэвис. Обо всем остальном она подумает после.

Через пять минут она постучала в дверь. Миссис Чэдуик не ответила. Она снова постучала. Ответа не последовало. Когда она собралась стучать в третий раз, голос за ее спиной произнес:

— Погодите, я вам сейчас открою своим ключом.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — сказала она, чувствуя, что изнемогает от усталости. — Я пришла, чтобы забрать Вилли.

— Я знаю, — он распахнул дверь, — но, как видите, их нету.

— В таком случае я соберу пока вещи Вилли. Остров маленький. Далеко они уйти не могли.

В доме было сумрачно и прохладно. Элизабет поплотнее завернулась в накидку. Никогда еще не ощущала она такой тоски и тревоги.

— Элизабет, я умоляю тебя не делать этого. Умоляю — останься.

Посмотрев ему прямо в глаза, она спросила:

— Ты любишь меня, Тэвис?

В ее взгляде он разглядел гордость, страх, отчаянье. Словно не одно, а несколько лиц промелькнули перед ним — лицо ребенка, девушки, женщины, матери. Он вспомнил, как она уронила к его ногам подкладную грудь, вспомнил, как они плыли вдвоем на ее шлюпе, вспомнил, как уехал, оставив молодую жену в ночь после свадьбы, вспомнил, как приехал и узнал, что она родила ему сына. Он вспомнил о многих утратах, которые постигли ее и его, и понял, что приумножит их, если не сумеет сказать «да».

— Люблю ли я тебя? Как перед Богом отвечаю, что не знаю этого, Элизабет. Я не убежден, что знаю, что такое любовь.

Тэвис увидел, как погасли ее глаза. У него остался последний шанс, один-единственный шанс, и он решил попробовать.

— Я только знаю, — продолжал он, — что мысли о тебе согревают меня, а когда тебя нет — мне холодно. Меня восхищает твоя сила, верность, честность. Я помню, как увидел тебя впервые, кажется десятилетней. Ты шла по пристани с дедом, когда я сходил с корабля с Ником. В тебе уже было тогда что-то, что привлекло меня. Иначе я бы не запомнил этого дня. — Элизабет молчала, и он заговорил снова. — Я помню и многое другое. Помню, как ты стала моей и как после недели, проведенной с тобой, я не мог быть ни с одной женщиной, — годы, которые я провел вдали от тебя, я жил как монах. Когда я думаю о том, что проведу остаток жизни возле тебя, на мою душу проливается солнечный свет, тогда как мысль о том, что тебя не будет рядом, повергает меня во мрак. Бодрствуя, я думаю о тебе, а когда сплю, ты мне снишься. Чувства переполняют меня, но я не могу облечь их в слова. Если ты уйдешь, я не буду свободным, потому что ты проникла в мое сердце и вернешься ко мне в мечтах. — Он приблизился к ней и взял ее за руки. — Если все то, о чем я сказал, — любовь, значит, я тебя люблю. Поделись со мной своим безумием и огнем, силой и любовью, дитя страсти, мать моего ребенка, покорись мне.

Элизабет смотрела на Тэвиса, не понимая, почему она хотела уйти от него. Все вдруг стало ей безразлично, кроме того, что он существует. Главное — видеть его, открывая глаза по утрам и засыпая.

— Неужели ты так и не поняла, чего я добиваюсь? — услышала она. — Я хочу, чтобы ты была со мной всегда. Хочу, чтобы ты была матерью моего… — Он запнулся, подумав, что у них уже есть ребенок. — Моих детей.

— Интересно, сколько их у тебя? — спросила она, отбирая у него руки и прищуриваясь.

— Один… пока, — он рассмеялся, обнял ее и покрыл поцелуями ее лицо, шею, — иди ко мне, Лиззи. Я хотел бы поскорее начать трудиться над следующим.

Элизабет закрыла глаза, думая о том, что она наконец-то там, где ей хотелось быть всегда: с мужчиной, о котором она мечтала, у себя дома, в своем крошечном раю.

Очнувшись, она оглядела небольшую комнату — персидский ковер на полу, голландские часы на каминной полке, чайник, окно с малиновыми шторами, мир за которыми после дождя снова стал солнечным и веселым. Ощущение покоя переполнило ее оттого, что ее обнимали руки любимого. Мимо дома по булыжной мостовой прогрохотала повозка. Над мокрыми, серыми, словно квакерские чепцы, крышами поднимались тонкие струйки дыма, а высоко в небе загорелась веселая радуга — знак того, что еще многое произойдет в их жизни.

Что именно? …Знает только Небо.

Эпилог

Уже несколько часов провела Элизабет в муках, давая жизнь шестому сыну. Тэвис, конечно же, не сомневался, что это будет именно сын, потому что Элизабет не родила ему до сих пор ни одной дочки.

Она знала, какие чувства он испытывает по отношению к девочкам.

Мысль о том, что у него может быть дочка, приводила его в ужас. Ведь девочки, и тут уж никуда не денешься, стараются походить на матерей.

До сих пор она его не подводила. В который раз, сидя в гостиной, он ожидал, пока экономка или доктор выйдут к нему, чтобы сказать, что Элизабет чувствует себя хорошо и что он снова стал отцом.

В его памяти оживали одна за другой ее выходки, и, он, с удовлетворением вздыхая и покачивая головой, благодарил Господа за то, что тот ни разу не послал ему дочки, и вспоминал добрым словом Сэмюэля Робинсона, терпеливого и любящего отца.

Сверху доносились голоса двух его младших сыновей, споривших с няней, старой Долли Клэр. Кроме них никто не нарушал тишины, так как Вилли с двумя братьями ушел в школу.

Тэвис засиял от счастья, когда экономка, миссис Форестер, заглянув в комнату, сказала:

— Миссис Маккинон и дитя чувствуют себя хорошо.

Он облегченно вздохнул и, обращаясь к старому другу, Натэниелу Старбэку, произнес:

— Ну что ж, кажется, я могу гордиться тем, что у меня еще один сын.

— Но, Тэвис, — отвечал тот, — она ведь не сказала, кто родился, девочка или мальчик.

— Разумеется, мальчик, — фыркнул Тэвис, — у нас всегда рождаются мальчики.

— Ты думаешь, что они получаются по заказу? А что ты будешь делать, если это девочка? Вернешь обратно?

— Если она будет похожа на Элизабет, — со смехом ответил Тэвис, — верну, потому что девочка, похожая на нее, будет вести себя как мать, а это причина достаточная, чтобы не хотеть дочки, пускай и красивой.

Теперь захохотал и Натэниел. Похлопав Тэвиса по плечу, он спросил:

— В чем дело, старина? Ты боишься, что история повторится?

— Ты угадал, я в этом уверен.

— Ну что же, ты говоришь у тебя — сын, значит, мы можем это отметить. Ты выпьешь?

Тэвис кивнул, но не успел ничего ответить, так как миссис Форестер снова просунула в дверь голову.

— Я разволновалась и совсем забыла сказать вам, что у вас дочка. Такая хорошенькая — просто прелесть, точная копия матери.

Тэвис ошеломленно взглянул на Натэниела.

— Налей мне двойной, — попросил он.

Наверху, в спальне, Элизабет услышала самый дивный звук в мире — низкий, раскатистый смех своего мужа, узнавшего, что она родила ему дочку. Новый приступ боли заставил ее прикусить губу, и она услышала, как доктор Монгомери велит ей тужиться.

Миссис Форестер стояла возле кровати, держа ее за руку.

— Как вы думаете, что он скажет, если будет еще одна девочка? — спросила она.

— Только Небеса знают, — ответила Элизабет, застонав.

Через несколько минут она уже держала в руках второго младенца, думая о том, что из всего, что дал ей Тэвис, дети были самой большой радостью. Она представила себе его ужас, оттого, что у них появилась дочка, но была твердо уверена, что он сумеет полюбить девочку так же, как полюбил ее. Воспоминания замелькали, будто отражающийся в воде солнечный свет, и везде и всюду был один человек, человек, которого она любила всегда. «Я хочу, чтобы мои дочки и внучки были также счастливы», — думала она, глядя на двух спящих младенцев. Сыновья — опора для матери, но дочки — ее второе «я». Что скажет Тэвис, когда миссис Форестер сообщит ему о еще одном новорожденном? Еще одной дочери?

Примечания

1

Здесь ошибка или опечатка российского издательства. В английском варианте стоит 1850 год.

Content

Элайн Кофман
ЛИШЬ НЕБЕСА ЗНАЮТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

Примечания