Оксана Николаевна Обухова

Темная лошадка

Не так уж редко всяческие женские неприятности начитаются со слов мужчины — ты мне нужна.

Такие слов пылкий юноша говорит доверчивой романтической девушке. Подобными словами заканчивает тост предусмотрительный супруг на праздновании серебряной свадьбы. Нечто похожее скулит спившийся интеллигент, когда супруга в пятнадцатый раз собирает чемоданы и уходит к маме. Тоже самое предлагает шеф своей секретарше. Радиус применения волшебной фразы волнительно широк и разнообразен, мой случай стоит где-то между вызовом личного секретаря на дом и авансом нежной дружбы. Я не романтическая девушка (к двадцати пяти годам успела разочек неудачно замуж сбегать), Туполев не относился к разряду спившихся интеллигентов и верных мужей.

По большому счету, я — девушка по вызову в критические дни. «Ты мне нужна», было сказано единожды, весомо и в деловом порядке. Что читалось в подстрочнике, зависело только от моего настроения, воображения и личных амбиций.

И когда рефрен данной фразы снова прозвучал спустя почти год:

— Софья, ты дома? Я еду. Ты мне нужна, — я минут на десять потеряла дар речи.

Впрочем, никакой речи Назар Савельевич от меня и не ждал. Позвонил, сообщил и дал отбой без лишних сантиментов. Я же молча и бестолково кинулась приводить в порядок себя, квартиру, мысли и единственные в доме мужские тапочки, которые Диана, — большая любительница просторной обуви, — вчера обильно оросила соусом «Кальве».

— У моего друга неприятности, — без экивоков, привольно расположившись в кресле, сообщил Туполев. (Бархатные тапочки он призрел и сидел, покачивая одной ногой в шелковом носочке.) — И я хочу, чтобы ты приняла участие в расследовании обстоятельств, послуживших причиной убийства его бывшего компаньона.

Я всегда была внимательна к деталям и формулировкам и потому, как за спасательную соломинку ухватилась за уточнение:

— «Обстоятельств послуживших»? А не самого убийства?

— Нет.

— Уже легче, — смело улыбнулась я и выдала далее: — Назар Савельевич, а ты часом адресом не ошибся? Я не милиционер. Я — бухгалтер.

— Ты девушка с хорошими мозгами и свежим взглядом, а это именно то, что в данной ситуации требуется. Только взгляд и мысли, выводы за тебя другие делать будут.

— Уточни. — Деловые предложения я привыкла выслушивать прежде, чем начинать брыкаться.

— Месяц назад, а конкретно двенадцатого апреля, в наш город приехал некто Якова Семенович Коваленко — бывший компаньон моего старинного приятеля Михаила Петровича Кутепова, — обстоятельно приступил к изложению событий Назар Савельевич. — За неделю до этого он откинулся с зоны. — «Откинулся» и «зона» царапали слух, но прекрасно попадали в такт с третьим ключевым словом «убийство». — Он сидел по экономической статье и к Кутепову приехал, когда тот предложил ему помощь. Дружескую и материальную. За несколько минут до того, как Михаил вошел в номер гостиницы, где была назначена встреча, Коваленко убили. Два выстрела в голову, оружие убийца унес с собой, но пули и гильзы с места преступления сравнили с пулями и гильзами из тира на даче Кутеповых, и следствием было установлено — выстрелы произведены из пистолета, зарегистрированного на имя моего приятеля.

— Пистолет так и не нашли? — быстро вставила я.

— Нет. Когда следствие стало интересоваться личным оружием Кутепова, Миша сам предложил им изъять пули и гильзы с полигона. Он был уверен — пропажа его пистолета, и убийство Коваленко никак не связаны между собой.

— Как он потерял свой пистолет?

— Он пропал из его дома. Михаил обратился в частное сыскное агентство, и когда детективами и милицией было однозначно установлено — никто из посторонних не имел доступа к оружию, — он испугался. Разорвал контракт с сыскарями и вызвал из Москвы хорошего адвоката по уголовным делам.

— Твоего Кутепова обвиняют в убийстве?

— Нет. По многим объективным причинам его не могут обвинить. Дело в другом. Он пытался научиться жить с мыслью, что кто-то из его близких причастен к убийству, но не смог. Убийцу надо найти, Софья. Иначе Миша сойдет с ума.

«Убийцу надо найти». Это мы уже проходили год назад в апреле. Но тогда у меня не было выбора, я не могла отказаться. Добровольно встав в центр мишени, я едва не схлопотала пулю, предназначенную Назару Савельевичу. Чуть не поседев от ужаса, выловила на себя, как на живца сумасшедшего киллера-профессионала Самоеда, и в награду за спасение олигарха, получила приз — восемьсот тысяч евро, — поскольку именно в эту сумму Назар Савельевич оценил свою жизнь.

И вот, уже богатая и независимая, я тринадцать месяцев ждала повторного призыва — ты мне нужна.

Надеялась, черт знает на что, — Туполев меня даже с матушкой Ириной Яковлевной близко познакомил и, как мне показалось, делал некоторые авансы, — и в результате получила:

— Убийцу надо найти, Софья.

— Назар, такие предложения ни ко мне. Я — бух-гал-тер.

— Ты вычислила Самоеда.

— Это случай. Стечение обстоятельств.

— Нет. Это закономерность, — Туполев развел руками, и я закончила мысль:

— Требующая подтверждения. Чего конкретно ты от меня хочешь?

— Михаил х о ч е т разобраться в этом деле.

— Для себя? Или для того, чтобы сдать убийцу в прокуратуру?

Назар мрачно повращал глазами. На его лице одновременно читалось — на глазах подметки рвете, девушка, и — некоторые вопросы лучше не обсуждать.

— Понятно, — вздохнула я. — Все зависит от личности убийцы. Так? — Туполев не ответил и я таки начала брыкаться: — Назар Савельевич, но чем я-то могу вам помочь? Я про убийства только по книжкам знаю, здесь профессионалы нужны.

— Профессионала работали по этому делу две недели, пока Миша с испугу не свернул расследование. Результат был — нулевой.

— Ага. А я сразу приду и всех поймаю.

— Ты вот именно что — придешь. Выслушай меня. В доме Михаила постоянно находятся восемь женщин и каждая из них, в разной степени вероятности, могла взять пистолет…

— Он что один в этом бабьем царстве крутится? — вредно вставила я.

— Нет, — нахмурился Туполев. — Не перебивай. Тебе просят конкретно присмотреться к женщинам. Изнутри и свежим взглядом.

— А сам-то твой Михаил к ним присмотреться не может? Он их уже вдоль и поперек знает!

Назар усмехнулся:

— Кутепов сын генерала и сам отставной полковник. Ему легче порядок в казарме навести, чем со своими дамами разобраться. Как бы я к Мише не относился, но он — солдафон и ретроград. У него к женщинам своеобразное отношение.

— Утилитарное?

— Примерно.

Работать с солдафоном домостроевцем мне как-то не шибко хотелось. И потому, беря паузу, я предложила:

— Кофе хочешь?

— Хочу, — кивнул Туполев, и я быстро смылась на кухню. Заправлять кофеварку и шевелить мозгами на свободе, так как пристальный взгляд Назара Савельевича моему мыслительному процессу никогда не способствовал. Родная мама Ирина Яковлевна зовет сынулю — Человек-Топор. А размышлять об убийствах под лезвием топора, согласитесь, малоприятное занятие.

Расставив на столике чашки с кофе, я уселось в кресло напротив и, придирчиво разглядывая гостя, спросила в лоб:

— А какой твой интерес в этом деле, Назар? Только дружеское участие или вы ведете совместный бизнес, и душевное нездоровье Михаила Петровича стало отражаться на делах?

Презрев два предложенных, подразумевающихся ответа, Туполев, как всегда, выбрал третий вариант. Исконно свой.

— В том, что произошло с Михаилом, есть и моя доля вины. Мы были знакомы с детства — наши отцы дружили. Даже когда лет двадцать назад генерала Кутепова перевели на Дальний Восток, продолжали хоть и редко, но встречаться. — Назар отхлебнул кофе, закурил и продолжил: — Генерал ушел в отставку, занялся бизнесом, крайне удачно, надо сказать. И после его кончины Миша стал единственным наследником огромного состояния. Кофе превосходный, спасибо, — отвлекся гость.

— Спасибо кофеварке, — кивнула я.

— Так вот. Миша всегда мечтал перебраться на «большую землю», мы уже начали вести переговоры, готовить почву, но тут… это было четыре с половиной года назад, убили моего отца… Ну, ты же все знаешь…

Знаю. Четыре с половиной года назад началась пресловутая вендетта, и первым в списке из семи покойников стоял Туполев Савелий Назарович, убитый Самоедом по ошибке.

— Знаю, Назар. Ты уехал, — мягко проговорила я.

— Да. Я был за границей и, хотя и предлагал Михаилу помощь в переезде, тот все же медлил. Ждал моего возвращения. А может быть, я был не слишком настойчив… — немного растеряно, пожав плечами, проговорил Туполев. — Михаил к тому времени уже продал свой бизнес компаньону…

— Покойному Коваленко? — быстро уточнила я.

— Да. Ему. Но у Коваленко не хватало собственных средств, он залез в долги, наделал глупостей и, мягко выражаясь — «кинул» Государство. Государство в свою очередь определило его в лагеря на четыре года. Чуть больше недели назад Коваленко освободился, и Михаил, чувствуя свою вину, пригласил его к себе…

— Подожди, — перебила я. — Почему Михаил Петрович чувствовал себя виноватым перед бывшим компаньоном?

Назар поморщился:

— Миша струсил. На суде он мог отказаться от своих показаний — Коваленко умолял его это сделать, — и тогда бы адвокаты развалили дело. Но Михаил — элементарно струсил. Яков даже угрожал ему, прямо в зале суда… Коваленко местный, у него на Дальнем все схвачено… И вот еще что. Спустя год после вынесения приговора, день в день, жену Михаила сбила машина. Жену и любимую собаку. Белочку, кажется. Еще спустя год, тоже в апреле, его сын Марат скончался от передозировки.

— Бог мой, какой ужас, — проговорила я. — Ты намекаешь, что Коваленко отомстил за предательство?!

— А черт его знает. Доказать ничего не получилось. Но совпадения, согласись, невероятные.

— А… получается, что Коваленко тоже убили в апреле?

— Тоже, — кивнул Назар. — Апрель, знаешь ли, заколдованный месяц для семейства Кутеповых.

— Странно. Как все странно.

Незаметно для себя я уже всеми лапами стояла в центре дикой, интригующей паутины.

— Это не странно, Софья, это страшно. Если бы четыре года назад я выполнил обещание и помог Михаилу перебраться на «большую землю», его жена и сын были бы живы. Я виноват перед ним, Софья. И сейчас, когда он снова попросил у меня помощи, я не могу ему отказать.

— Назар, сын Кутепова был наркоманом? — тихо спросила я.

— Да.

— Тогда в его смерти нет твоей вины.

— Марат умер на следующий день после выхода из наркологической лечебницы. Его погубило окружение. Ближний круг. Происходи все это в м о е м городе, от парня отсекли бы каждого, кто попадал бы под подозрение как распространитель героина. Мы бы спасли его.

«Это еще бабушка надвое сказала», — могла бы возразить я, но промолчала и сказала совсем другое:

— В чем конкретно ты видишь мою помощь?

— Вчера я разговаривал с Михаилом. Он полностью растерян, и на мое предложение — ввести в их дом тебя, — ответил согласием.

«Кто бы отказал Человеку-Топору», — мысленно добавила я.

— А то, что я женщина, не сильно смущает господина ретрограда?

— Сильно, — неожиданно согласился Назар. — Но я сказал ему, что ты вычислила Самоеда.

— Случайно, — вставила я.

— Закономерно, — напомнил хитрый воротила. — Привести тебя в дом под видом горничной или кухарки, пустая затея. Дамы у Михаила Петровича с гонором, с прислугой не общаются, так что Миша предложил иной вариант — ты его троюродная племянница из Саратова. Точнее, из Вероны.

— Откуда?!

— Из Вероны. Дочь покойной двоюродной сестры Михаила вышла замуж за итальянца и лет шесть живет за границей. Вы ровесницы и немного похожи, последний раз эта племянница приезжала к Кутеповым в пятилетнем возрасте, так что никто подмены не заметит. У вас даже имя одинаковое — Софья. Устраивает?

— Как-то не очень, — призналась я. — Запутанное дельце… Можно я сначала с детективами, операми или прокуратурой поговорю? С теми, что месяц назад начали вести дело.

— Можно. Но лучше это сделать после знакомства с семейством. Оглядись на месте, получи представление и беседуй на здоровье. С детективами. Опера и прокуроры не слишком разговорчивы с «любителями».

— Назар, ты говоришь так, словно я уже дала согласие.

— А разве нет?

— Нет. Сколько времени ты мне дашь на раздумье?

— Завтра. Я приеду за ответом завтра.

Проводив Назара Савельевича, я немного погуляла по квартире, проветрила извилины на балконе и поняла, что мне нужен совет. Дельный, толковый и отстраненный.

К маме мудро решила не ездить. У нее стойкая идиосинкразия на слово «убийство». Погуляв по балкону еще немного, я отправилась к Диане.

Диана, как и миллионы в рублевом эквиваленте, досталась мне в подарок от семейства Туполевых. (Точнее от отставной жены туполевского брата Кирилла — Беллы.) Диана была продвинутой журналисткой и печаталась под смешным псевдонимом «Дуся Колбасова» почти во всех губернских газетах. Двадцать лет «Дуся» положила на создание и м е н и, теперь и м я работало на нее.

— Я не девочка, чтобы с диктофоном по кабинетам шнырять, — говорила журналистка. — Авторитет достался потом и кровью, теперь имею право расслабиться. — В каждом хоть чуточку серьезном учреждении у Дуси был свой осведомитель, она никогда не сдавала свои источники, и порой мне казалось, что мадам Колбасова могла свободно делать прогноз политических метеоусловий нашего Города на ближайший год.

Каждая история, поведанная Диане подругой, пропадала в стадвадцатикилограммовом теле журналистки как в могиле. Дуся жила информацией, а не сплетнями, и рассказать ей можно — все.

— Один раз предашь, считай наработанный потом и кровью авторитет спустила в унитаз, — говорила журналистка и угощала водкой или чаем очередную неприкаянную душу.

На люди Диана не ходила. (Ко мне вчера залетела случайно пробегая от стоматолога до дома). Обустроила на кухне «уголок откровений» и прием вела в исключительной близости от холодильника и чайника. Иногда Дуся казалась мне толстой доброй паучихой, запустившей сосисочные пальчики в мягкое нутро интриги и лишь слегка подергивающей некоторые ниточки.

При встречах со мной, о Назарее она говорила так — «этот твой карликовый олигарх…»

Я обижалась на все сразу. И на «этот», и на «твой», и на «карликовый». По поводу «олигарха» апеллировала к толковому словарю и требовала вслух зачитать расшифровку.

— На политику губернии Назар влияет?! Влияет. Деньги на выборы дает? Дает. Статьи в т в о и х газетах проплачивает?! Проплачивает. Так кто он после этого? Не олигарх, скажешь? — Если бы не приставка «карликовый», я бы, честно говоря, плевать хотела кто по сути Туполев. Магнат ли, олигарх, какая разница? Я сама его звала и так и эдак.

Но мою дружбу Диана ценила. И надеюсь не только из-за близости Софьи Николаевны к окружению городского Хозяина.

…В тот понедельник, добежав до дома подруги, я ворвалась на ее кухню, в темпе изложила последние события и, пригорюнившись, закончила:

— Как я все это понимаю, господин Кутепов не хочет форсировать следствие, не хочет теребить детективов, но желает чтобы совесть была спокойна. Я, так сказать, — компромиссный вариант. Если что и нарою, то в его огороде. Ферштейн? А Туполев так вообще меня использует…

— А то, — кивнула Дуся. — Проблема-то в чем? Не хочешь снова таскать для него каштаны из огня?

— Не особенно.

— Тогда плюнь.

— Неловко.

— Интеллигентские комплекс девочку мучают, — усмехнулась Колбасова. — Свалившееся богатство надо отрабатывать… — Прищурилась на мою пригорюнившуюся персону, подруга стала вдруг серьезной: — Выпей водки и выдохни. На мой взгляд, все нормально и логично. Туполев обязан людей грамотно использовать. Грамотно подбирать исполнителей и заставлять их работать. Или… ты считаешь, что у вас исключительные отношения? — Я покраснела и опустила голову. — И не надейся, у Назара не бывает исключений. Он прогматик, а не лирик. Кстати, давно хотела с тобой поговорить на эту тему, да все руки не доходили… — Толстые руки Дианы сложили внушительный бутерброд — белый хлеб, майонез, ветчина, снова майонез, сыр и пучок зелени. — Как думаешь, почему он подарил тебе «лимон» баксов?

— Восемьсот евро, — скромно поправила я.

— Без разницы, — чавкнула Дуся и задумчиво пробасила: — Не думала, что все так запущено… Давай-ка выпьем, подружка.

Мы приняли на грудь, закусили кто чем — я долькой огурца и сардиной, Диана половиной бутерброда, — и минут несколько благотворно пропитывались градусами.

— Так вот, подруга. Этот «лимон» Назар не тебе подарил, а отнял его у Белки. Сечешь? Деньги Кирилла он не мог взять себе.

— Почему? — вскинув голову, вступила я.

— Не комильфо. Но Белку наказать стоило. А тут и ты подвернулась кстати.

— А мама?! Деньги Кирилла могла взять Ирина Яковлевна…

— А отдать деньги маме, все равно, что отдать себе, — отчеканила Диана. — Туполев единственный наследник. Так что еще не известно кто кому больше должен. Ты вполне геройски заслужила мильён и избавила его от головной боли, — никто в городе не пикнет «Назар бывшую родственницу ограбил!» — а Белка наказана. — Дуся любовно посмотрела на бутерброд и буркнула: — Каков паршивец, а? Блеск, а не паршивец!

И принялась за закуску.

Я же тупо смотрела на пустые стопки и привыкала к новому положению вещей. Колбасова редко ошибалась в прогнозах и анализе. Она наблюдала за мной повеселевшим взглядом и, наконец, произнесла:

— Очнись, дуреха. Я для чего тебе все это говорю? Для того чтобы ты прекратила чувствовать себя обязанной. Назар классически разрулил ситуацию. Развел.

«Какое емкое современное слово-понятие — „развел“, — почему-то отстраненно подумалось мне. — Как две половинки моста — вроде все разрушил, а вроде и нет — временное состояние…»

— Кстати, — донеслось из дусиного уголка. — Ты об Ульяне слышала?

Я оторвала от стопок мигом потяжелевший взгляд и метнула его в Колбасову. Ульяна была табу. Запретная тема. Я знала, что у Туполева есть, как бы сказать, «карманная девушка», но никогда и ни с кем этого не обсуждала. Попробовала как-то спросить самого Назара, но тот ответил кратко — мы друзья и никаких обязательств, — и показал взглядом, что распространяться далее не намерен.

— Знаю, — задрав подбородок, ответила я. — Он нормальный мужчина и не бегает по проституткам.

— Нормальный, — легко согласилась Дуся. — И всех — имеет.

Диана была хорошо знакома с семейством Туполевых через ту же Беллу. Но я впервые слышала от нее нечто серьезно негативное о Назаре, если не в словах, то хотя бы в интонации. Видимо, Колбасова всерьез прониклась моими «комплексами» и изо всех сил лечила их оплеухами.

— Ты хочешь, что б я послала Туполева к черту? Не старайся так, Дусь, а? Я к тебе не за психоанализом пришла, а за советом. Скажи лучше, ты сама согласилась бы поселиться в чужом доме, совать нос в чужие дела…?

Дуся отложила второй недоеденный бутерброд, подумала полторы секунды и честно ответила:

— Я бы согласилась. Но это я. У нас с тобой разные весовые категории, ты в коленках слабее…

— Ты меня дразнишь или снова обидеть хочешь?

— Прости. Я плохо выразилась. Сонечка, я дышу интригой, это моя стихия. Меня и звать не надо, я сама напрошусь.

— Значит — соглашаться.

— Хочешь чего-то доказать? — слабо усмехнулась Диана. — Тоже мне, Дон Кихот выискался. Подумай еще немного…

«Дон Кихот» после «слабых коленок» добил меня окончательно — ну что за мерзкий характер, вечно все из меня наперекор лезет! — и решительно тяпнув из наполненной Дусей рюмки, сказала:

— «Безумству храбрых», это про меня.

Несколько лет назад в нашем городе построили первую высотку — двадцать семь этажей из красного кирпича плюс пентхауз, напоминавший снизу плоскую коробку из-под торта «Птичье молоко». Снизу пентхауз казался лилипутским, насквозь стеклянным домиком для игрушек. Эфемерным и несерьезным.

На самом деле современные Карлсоны обустроили свою крышу с пятизвездочным шиком. Отвечаю за каждую звезду, поскольку имею право судить, — меня десатировали непосредственно на крышу. С полным набором «итальянских» чемоданов, вызубренной легендой и толстой тетрадкой в клеточку, в которую я, как всякий путный детектив собиралась поименно заносить фигурантов, их привычки, несуразности и подозрительные странности. Позже, эта тетрадка предполагала быть украшенной хитроумными схемами, стрелочками и вопросительными знаками. Но в первый день я лишь начертила схему непосредственно жилища. (Дабы детектив не запутался в дверях и коридорах. Не перепутал спальни и не бегал вместо туалета в кладовую.)

Так что, следствие я начала с дома.

Пентхауз и весь последний этаж целиком Кутепов выкупил еще три года назад. На крыше он поселился с женой, дочерью, сыном и его няней, «подвал», то есть две объеденные трехкомнатные квартиры на двадцать седьмом этаже отдал родственникам по линии первой жены Елены — семье Стрельцовых. После всех «апрельских» несчастий Михаил Петрович решительно превратил свой дом в неприступную крепость. У жильцов пентхауза имелся отдельный лифт, черная лестница оканчивалась железной дверью на двадцать седьмом этаже, заселенном исключительно доверенными людьми. Еще одну, купленную в расчете на замужество Ренаты двухкомнатную квартиру сдавали знакомым второй жены Михаила Петровича — Хорским.

Побегав по закоулкам «подвала» и крыши и начертив план, я, буквально сразу пришла к мысли — стащить отсюда что-либо, включая пистолет, практически невозможно. Если ты не свой.

Придя к такому выводу, я засела за клетчатую тетрадочку и принялась скрупулезно вносить в нее данные.

И так. Хозяин крыши — Михаил Петрович Кутепов. Крупный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, настоящий полковник. Ретроград. Как подозреваемый — абсолютно бесперспективен.

Его новая жена — Бьянка. Тридцати шести лет (сказать по правде, на вид — все тридцать семь), жгучая брюнетка, отставная танцовщица фламенко. Средний рост, весьма крепкое телосложение и гладкая прическа из блестящих смоляных волос. Лицо довольно грубой лепки, но положение спасают огромные черные глаза в пушистых ресницах и алая помада.

Рената — дочь Кутепова от первого брака. Темпераментная девица вороной масти с поразительно светлой матовой кожей и голубыми глазами. Красива. Рост примерно мой — метр семьдесят пять, надменна и вспыльчива.

Рената, как объяснил мне во вторник Туполев, самый богатый человек в семье Кутеповых. За полгода до гибели Елены, Михаил Петрович, дабы доказать ей нерушимость брачных уз, — он тогда сильно подозревался в шашнях с Бьянкой, — перевел на ее имя большую часть своих активов. Елена же никак не собиралась умирать в сорок лет и составила завещание в пользу сына и дочери, при чем оба они наследовали друг другу. Таким образом, после смерти мамы и брата Рената стала богаче своего отца раза в полтора. А то и больше.

После женитьбы на Бьянке у Михаила Петровича родился еще один ребенок сын Миша, но о нем я в своей тетрадке ничего не писала, так как подозрений он у меня не вызывал.

Няня Миши-маленького — Светлана. Розовощекая деревенская деваха лет двадцати двух, которую Бьянка присмотрела еще будучи беременной: Светлана приходила в пентхауз с бригадой маляров и очень понравилась будущей мамаше разговорами о детках, — ах, какие карапузики! — и своем многочисленном семействе — я братишек и сестренок кучу вырастила! Пригласив маляра в качестве няни, отставная танцовщица ничуть не прогадала. Няня из Светланы, просто — блеск.

Спускаемся ниже. «Подвал» пентхауза. Семья Стрельцовых.

Глава семейства — Георгий Павлович. Полноватый в залысинах субъект с глазами перепуганной лани. Кто напугал? Пожалуй, жизнь в примаках и супружеские обязанности с женщиной, замораживающей куски льда одним взглядом.

Непосредственно «снегурочка» — Наталья Александровна Стрельцова. Таша. Несгибаемая дама с тростью в руках, домоправительница-экономка семейства Кутеповых. Именно ей, посылая меня на дело, Туполев посвятил небольшой вводный доклад.

Таша была актрисой и родной сестрой Елены Кутеповой. Одиннадцать лет назад, — театр закрыли на реконструкцию и труппу отправили в «отпуска», — Наталья Александровна нанялась в офис генерала Кутепова секретарем.

На офис произошло нападение. Бандитам под горячую руку попалась родственница-секретарша владельцев фирмы, и от Таши стали требовать шифр замка сейфа. (У налетчиков был наводчик в офисе, сообщивший, что Стрельцова шибко осведомленное лицо.) Ташу били, прострелили колено, но код замка она не сказала даже под пытками. Бандиты ушли несолоно хлебавши.

Что такое хромота для актрисы, поймет каждый — профнепригодность. Была бы Таша Комиссаржевской или женским воплощением Зиновия Герда, карьера состоялась бы и при хромоте, но Наталья Александровна не солировала на сцене. Она была вторым составом.

Пораженный героическим поведением родственницы генерал пригласил Стрельцову в экономки и объявил самым преданным человеком на веки вечные. Кутепов младший был с этим абсолютно согласен и, переехав на «большую землю» взял Наталью Александровну с собой.

Сын Натальи Александровны и Георгия Павловича — Митя. Шустрый молодой человек с хорошим аппетитом, приличными способностями и задатками настоящего бизнесмена. Страшно обаятелен, сверкающе остроумен, почему-то не бабник. Дамы на таком Мите должны гроздьями висеть.

Еще один член семьи Стрельцовых — няня Нюся. Милейшее создание. Любит поболтать чай с плюшками. Сама из себя маленькая, круглая и уютная как любимая диванная подушка. Воспитала еще Георгия Стрельцова, позже приложила руку к воспитанию Дмитрия, сейчас, пока Таша правит «крышей», руководит «подвалом».

Приходящая прислуга дома Кутеповых: повар Сидор Поликарпович (заслуженный кулинарный гений) и горничная Таисия (лет пятидесяти, скромная, непритязательная, неболтливая). Их, как возможных подозреваемых я практически не рассматривала — типаж не тот.

Далее следует упомянуть чету Хорских — Валерию и Алексея. Друзья Бьянки, танцоры, я их видела один раз издали и могу сказать — пара необычайно красива. Двухкомнатную квартиру в «подвале» они сняли на полгода благодаря протекции Бьянки. Кутепов им не сильно доверяет и кажется ревнует жену к их обществу.

Заселив два этажа фигурантами, — имеется в виду живописная схема в клетчатой тетрадочке, — я попробовала добиться расположения «родственников» и потерпела сокрушительное фиаско. Даже усилия «дяди Миши» Кутепова ни к чему не привели. «Итальянская» племянница на фиг не была нужна современным Карлсонам.

Лебезить я не стала, заняла позицию стороннего наблюдателя и начала рыть землю по порядку.

И если уж рыть по порядку, то стартовать следует от места преступления и знакомства с детективом Андрюшей.

На следующий день после того, как я поселилась в свободной гостевой спальне пентхауза, ко мне в комнату зашел «дядя Миша» и, обведя помещение и мои чемоданы взглядом, спросил:

— Ну, как устроилась?

— Спасибо, хорошо.

— Помощь нужна?

Я пожала плечами:

— Пока расправляюсь только с ручной кладью.

— Вот возьми визитку, — Кутепов протянул картонный прямоугольник, — здесь телефон детектива, занимавшегося расследованием убийства Яши. Его зовут Константин Федорович, он предупрежден о твоем звонке.

Никакой Константин Федорович встречаться со мной не стал. К назначенному месту вместо себя он отправил помощника. Невысокого, худощавого и очень серьезного паренька:

— Андрей Витальевич, — представился он, — можно просто Андрей.

Парнишка был так непростительно молод, что я невольно прозвала его про себя «Андрюшей».

Встречались мы в холле гостиницы, где произошло убийство Якова Семеновича Коваленко. Я чувствовала себя неуютно, Андрюша выглядел тоже не убедительно, в своей стихии пребывал только администратор, сопровождающий нас до нужных апартаментов. Он оставил ключи на пластмассовой бомбочке с вензелем из трех цифр, с едва заметной усмешкой, пожелал успехов и быстро потопал по длинному, укрытому ковровой дорожкой коридору.

— Константин Федорович очень занят сегодня, — прежде чем приступить к рассказу, оправдал коллегу Андрюша, — но я работал вместе с ним, так что смогу ответить на все ваши вопросы.

Мир мужчин-профессионалов категорически отвергал женщин-сыскарей.

«Интересно, в каком качестве им была рекомендована Софья Николаевна?» — подумала я, но спрашивать не стала, так как сама не любила пустой болтовни и сразу приступила к делу:

— Расскажите, пожалуйста, по порядку обо всем, что здесь произошло.

Андрюша достал блокнот и, сверяясь с записями, начал:

— Коваленко поселился в этом номере одиннадцатого апреля. — Мы бродили по просторному двухкомнатному номеру люкс, состоявшему из спальни и гостиной-кабинета. Спальня меня интересовала мало, а вот комната с письменным столом и комплектом мягкой мебели, расставленной вокруг низкого овального столика, требовала самого внимательного отношения. Как обмолвился раньше Туполев, тело Якова Семеновича было обнаружено именно здесь — в кресле за письменным столом. — Труп приятеля обнаружил Михаил Петрович Кутепов, явившийся сюда ровно в 18:00, по предварительной договоренности.

— Он не опоздал? — я ходила по комнате, шевелила гардины и чувствовала себя ищейкой, принюхивающейся к старым следам.

— Нет. Он пришел минута в минуту. Медэксперт сказал, что убийство произошло примерно в это время, по словам самого Кутепова, когда он вошел в номер, кровь, еще пульсируя, вытекала из ран на голове. Когда Михаил Петрович вошел, вероятно, Коваленко был еще жив.

— Он успел что-то сказать? — быстро спросила я.

— Нет. Точнее, врядли. Оба выстрела были произведены в голову, лицевые нервы сильно повреждены, так что при всем желании Яков Семенович не смог бы произнести ничего членораздельного.

— Убийцу кто-нибудь видел? Точнее, кто-нибудь заметил какое-либо подозрительное лицо?

— Нет.

— В гостинице ведется видеонаблюдение?

— Только в холле на первом этаже. На остальных этажах, нет.

— Запись видеонаблюдения что-нибудь дала?

— Нет. В тот день, в шесть часов вечера в гостиницу заселялась группа иностранных туристов, и выезжали две группы соотечественников. Там такой бедлам был… — Андрюша махнул рукой, — Все ходили туда обратно, вносили-выносили вещи…Человек шестьдесят бродили по холлу… бесполезные усилия. Туристы разъехались, никого, ни к чему не привязать.

— Но ведь на каждом этаже напротив лифта сидит горничная! Как она могла проглядеть визитера?

— Пойдемте, я вам кое-что покажу, — вяло сказал Андрюша, вывел меня из номера и повернул в сторону, противоположную лифту. Буквально через две двери, коридор заканчивался выходом на пожарную лестницу. — Убийца мог пройти здесь, и хотя горничная утверждает, что никуда не отлучалась со своего места, убийцу она могла просто не заметить. Выход на пожарную лестницу почти не просматривается от ее столика.

— Двери на лестницу всегда открыты? — разглядывая широкие пролеты, спросила я.

— Конечно. Это предусмотрено планом эвакуации людей на случай пожара.

Мы вернулись в номер, я приказала себе быть показательно храброй и невозмутимой, приблизилась к столу и села в кресло, на котором почти месяц назад был обнаружен труп мужчины.

Села, внутренне содрогнулась и поймала в глазах собеседника смешинку.

— Андрей, покажите, пожалуйста, на мне, откуда и как были произведены выстрелы.

Детектив взял с дивана довольно пухлую подушку-думочку, — к этому углу дивана я оказалась почти спиной, — прошел сзади вдоль штор и, приложив подушку пониже скулы, два раза сказал «бах!».

— Вот так или примерно, все и произошло.

— Я слышала, что наволочка лопнула и засыпала пухом весь номер?

— Да. И благодаря этому, с Михаила Петровича сняли все подозрения. Пух успел осесть на пол. А когда Кутепов закричал, дежурная по этажу вбежала в номер буквально через пару секунд. Она видела, как гость прошел от лифта до двери, за это время он не успел бы ни избавиться от пистолета, ни, тем более, очистить костюм от перьев.

— Интересно, — пробормотала я, — а почему она не слышала выстрелов?

— Ну, во-первых, рядом с ней на столе всегда тихонько играет радио, а во-вторых, проводился следственный эксперимент — заглушенные подушкой выстрелы можно услышать от ее стола, только внимательно прислушиваясь. Коридор-то длинный, звукоизоляция в гостинице хорошая…

— Но появление на этаже Кутепова она точно заметила?

— Конечно. Ее столик стоит напротив дверей лифта.

— А весь коридор до пожарной лестницы она видит плохо…

— Да, — кивнул Андрей и добавил, — кстати, по словам оперативника из бригады, на столике дежурной лежала раскрытая книга обложкой вверх. Она, Софья, в этот момент детектив читала.

Россия продолжает держать лидерство среди самых читающих стран мира. Большинство дамочек-вахтеров на работе не носки вяжут, а книжки в мягких обложках на коленях держат.

— Андрей, вы знаете, кому Михаил Петрович говорил о предстоящем свидании с Коваленко?

— Только своим домашним, — четко ответил парень. — Его племянник Дмитрий Стрельцов заказывал этот номер и встречал Коваленко в Москве в аэропорту.

— Коваленко и Дима были так хорошо знакомы? — тут же заинтересовалась я.

— Конечно. Все семейство хорошо знало Якова Семеновича, и было осведомлено о его приезде.

— И все? Больше никаких знакомых Коваленко в нашем городе разыскать не удалось?

— Нет. Ни одного знакового.

— Значит, все таки свои, — тихо пробормотала я и спросила громче: — Когда пропал пистолет Михаила Петровича?

Андрей картинно почесал в затылке, оглядел номер и, не ответив на вопрос, внес предложение:

— Может быть, спустимся вниз и поговорим в баре? Смотреть здесь больше нечего, а меня просили быстрее вернуть ключи…

С невыразимым облегчением я вылезла из кресла мертвеца, подхватила сумочку, и мы вышли в коридор.

…В холле гостиницы было многолюдно. На диванах и в креслах сидели постояльцы, везде стояли сумки и чемоданы, бегали дети.

Андрей уверенно обогнул толпу и провел меня в неожиданно пустой бар. Мы попросили кофе и пока не получили заказ, сидели молча. В баре тихо играла музыка, две скучающие девицы потягивали коктейли у стойки, бармен усердно полировал бокалы.

— Я могу узнать, чьи интересы вы представляете, Софья? — сделав первый глоток кофе, сказал Андрей.

— Я представляю исключительно Михаила Петровича, — ответила я и достала из сумочки сигареты. Андрюша поднес мне горящую зажигалку, и я поблагодарила его кивком головы. — Разве Кутепов вас не предупредил?

— Предупредил, — Андрей мрачно посмотрел на меня. — Но все же странно. Вы задаете мне вопросы, которые могли бы задать и Михаилу Петровичу. Почему?

— Ему больно вспоминать. — Не отводя взгляда, глядя в глаза, ответила я. — Он ежится от каждого лишнего вопроса. Есть вещи, которые лучше лишний раз не ворошить, тем более, если это касается твоих близких. Вы согласны?

— В принципе… да. Но все же, как-то странно. Вы частное лицо?

— Можно сказать и так, но скорее, я лицо доверенное. Так что там с пистолетом?

Андрей откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу и высказался:

— Как доверенному лицу, могу сообщить — за день до приезда Коваленко, то есть одиннадцатого апреля Кутепов проверял свой пистолет. Предполагаю, что приезд опального компаньона его тревожил, вероятно, с этим и связана проверка оружия. Но после телефонного разговора состоявшегося между бывшими партнерами поздним вечером одиннадцатого апреля, толи беспокойство улеглось, толи Михаил Петрович попросту не решился взять на встречу пистолет. Иногда люди неожиданно сердятся, теряют голову, и оружие начинает стрелять. Я ясно излагаю? — задавая последний вопрос Андрюша рассматривал потолок над стойкой бара.

— Вполне. И прошу вас, Андрей, спрячьте недовольство. Я не отнимаю у вас кусок хлеба, давайте поговорим нормально. Я ничем вас не обижаю. — Андрюша вздохнул и перевел взгляд на мое лицо. — Напомните мне, пожалуйста, о чем шел последний разговор между Кутеповым и Коваленко?

— Коваленко был весел и обещал удивить Михаила Петровича некими сведениями, — уже не так сухо, сказал Андрей. — Но какими именно, даже не намекнул.

— А Михаил Петрович не догадывается, о чем могла идти речь?

— Он уверяет, что нет.

— А вы? Как думаете вы?

Андрей положил локти на стол и какое-то время пристально изучал мою физиономию. Кажется, она ему не понравилась.

— Софья, как много вам известно о семье Кутеповых? — спросил наконец.

Мы были близко, чувствовали дыхание друг друга, и я ответила честно:

— Не многим больше чем вам, когда вы только начинали расследование. Но у меня есть серьезный источник.

— Но не Михаил Петрович? — подняв брови, произнес Андрей.

— Но не Михаил Петрович.

Сыщик снова откинулся на стул, пошевелил губами и бровями и с полным недоумением выпалил:

— Тогда мне вообще не понятна ваша роль!

— Давайте не будем углубляться в мою роль, — мягко проговорила я. — Достаточно того, что Михаил Петрович лично попросил вас быть со мной откровенным. Или я ошибаюсь?

— Отнюдь. Именно так он и выразился. Но у меня упорно складывается впечатление, что вы представляете третье лицо. Коваленко еще кому-то перешел дорогу?

— Вы очень любопытны, Андрюша, и очень догадливы, — усмехнувшись, вильнула я. — На самом деле я действительно представляю Михаила Петровича, но направило меня, как вы правильно догадались, — третье лицо.

— Кто?

— Если бы я могла, я бы вам сказала.

— Интересно! — фыркнул детектив, достал из кармана пачку сигарет, выудил оттуда одну штуку и долго мял ее в пальцах.

— Вас что-то смущает? — поторопила я.

— Я думаю с чего начать, — произнес детектив и, так и не прикурив, медленно, подбирая слова, повел вступление: — Две недели из трех, что нам дали на расследование, мы провели на Дальнем Востоке. Я имею в виду себя и Константина Федоровича. В нашем городе Кутеповы живут около двух лет, Коваленко вообще провел меньше суток, так что корни всего следовало искать на другом конце страны. — Андрей чиркнул зажигалкой, долго смотрел на пламя и еще дольше раскуривал сухую сигарету. — Мы собирали слухи. Михаил Петрович дал нам координаты людей, имеющих информацию о делах Коваленко…

— Подождите! — перебила я. — Какие дела? Яков Семенович освободился из мест лишения свободы за неделю до приезда сюда!

— Через полгода после объявления приговора, Коваленко перешел на поселение и раз в год по маршрутному листу приезжал в родной город, — скупо бросил Андрей.

— По какому листу? — переспросила я.

Брови Андрюши взлетели вверх:

— Софья, дорогая, вы знакомы с системой ГУИНа?

— Нет, а что? Что такое ГУИН?

— Нда, — пробормотал Андрей. — Главное Управление Исполнения Наказания — так расшифровывается аббревиатура. У вас вообще, какое образование?

— Экономическое, — вякнула я и почувствовала себя эскимосом в гостях у профессора палеонтологии. Вроде как, меня исследовали, хорошо, что только взглядом.

Исследование продолжалось секунд двадцать.

— Тогда понятно, — непонятно чему обрадовался Андрюша. — Разъясняю специально для доверенных лиц. Коваленко остаток срока провел на поселении. Это… как бы экономисту объяснить подоходчивей… — детектив, кажется, слегка надо мной издевался, — почти свобода, но под надзором. Раз в год, отбывающий срок наказания гражданин имеет право на поездку домой или куда там еще. Главное, по прибытии на место зарегистрировать факт прибытия…

Я испугалась, что сейчас Андрюша, искореняя правовую безграмотность, прочтет экономисту целую лекцию о системе ГУИНа, и перебила:

— Все ясно. Спасибо. Вы выяснили, чем Коваленко занимался в дни отпусков?

— Встречи с друзьями, рестораны, женщины… Ничего сверхъестественного. Мы задержались на Дальнем по другой причине, — Андрюша многозначительно посмотрел на меня.

— Ну, ну! — поторопила я, вдруг заскромничавшего сыщика.

Андрей перешел на доверительный тон, склонился над столом и объяснил:

— Есть вещи, которые мы не включали в официальный отчет. Конкретно — слухи.

— А почему не включали? — немного удивилась я.

— А потому, что слухи не всегда достоверны и относительно этих слухов Михаил Петрович осведомлен не хуже нас. Это подтвердилось в частной беседе, и в отчете об этом ни слова.

— Поделитесь, пожалуйста, — тоже подаваясь вперед, попросила я и от нетерпения и любопытства легла грудью на стол.

Андрюша слегка отпрянул, усмехнулся столь усердному вниманию и сказал:

— В городе Кутепова и Коваленко считали ходоками. По женской линии. И слухов, а точнее непроверенной информации набралось достаточно. С чего начать?

— Если можно по порядку, — проблеяла я.

— Тогда отталкиваемся от временного фактора, — выдохнул детектив. Он уже простил экономисту правовую безграмотность, подозревал, что бухгалтера не просто так на расследование кинули, и старался быть дружелюбным. — Одиннадцать лет назад, когда Кутепов и Коваленко были еще компаньонами, на их головной офис произошло вооруженное нападение.

— Я в курсе, — с некоторой гордостью, вставила я.

— Отлично. Тогда ты знаешь, что нападающие тяжело ранили сестру покойной жены Кутепова…

— Знаю, знаю, она была актрисой и так далее.

— В точку. Но ты знаешь, — незаметно мы переходили на «ты», — что в то время, когда бандиты пытали секретаршу, Коваленко сидел, спрятавшись в подвале? Он все слышал, все понимал, но не вышел ей на помощь…

— Опаньки, — тихо произнесла я и откинулась назад. — Ну и гад.

— Не совсем согласен, но ситуация неприятная, — кивнул Андрей. — Сам успел спрятаться, а женщину оставил на растерзание бандитам.

— Это слухи? — уточнила я.

— Нет. Это милицейские протоколы. Коваленко сам вызывал наряд милиции в офис. В принципе, все, даже Наталья Александровна понимали — помочь бы он ей ничем не смог, но… — Андрей развел руками, — ситуация, как я уже говорил, некрасивая.

— И Таша… Наталья Александровна могла затаить обиду? Ты по этому мне все рассказал?

— Я думаю, это любопытное дополнение к общей картине, — уклончиво ответил детектив.

— Что вы еще узнали?

— Со второй женой Бьянкой Кутепова познакомил все тот же Яков Семенович. Бьянка танцевала фламенко в одном из фешенебельных московских клубов, Коваленко и Кутепов часто приезжали в столицу по делам, но первым с танцовщицей познакомился все же Яков Семенович.

— У них была связь? — быстро вставила я.

— Ни подтвердить, ни опровергнуть этот факт не удалось, — казенным тоном ответил Андрей. — Михаил Петрович уверяет, что друг и жена были просто приятелями.

— Когда произошло знакомство?

— Чуть менее пяти лет назад, — скупо ответил Андрей.

— Понятно, — протянула я. — Примерно в это время Михаил Петрович решил перебраться на «большую землю». Поближе к Москве. Они сразу стали любовниками?

Андрей не ответил. Он подозвал официанта и бросил в мою сторону:

— Что-нибудь выпьешь?

— Да, — в глубокой задумчивости, ответила я, — сухой мартини.

Андрей сделал заказ, и пока официант менял пепельницу и приносил напитки, мы снова молчали.

— Когда я слышу об убийстве состоятельного человека, — отряхивая оливку от капелек, сказала я, — прежде всего на ум приходит мотив — деньги. Коваленко оставался богатым человеком?

— Все относительно. Но, вероятно, — да.

Я положила оливку в рот.

— И тем не менее, появляется другая версия — мотивом послужило что-то личное. Я права?

— Пожалуй, да, — грея в ладонях фужер с коньяком, согласился Андрей. — Деньги в эту схему как-то не вписываются. Мы проверили наследников Коваленко, все сплошь тихие, невзрачные люди, их потолок — кусочек пирога, а не весь пирог.

— Он был женат?

— Очень давно и в браке не было детей. Жена сейчас живет в Австралии, достаточно богата и никаких претензий к погибшему не имеет.

— Конкуренты? Какие-то старые долги?

— Нет, нет и еще раз нет. Пытаясь уйти от суда, Коваленко расплатился со всеми кредиторами, но это его не спасло, так как обидел он государство. Никаких таких следов финансовой вендетты мы не обнаружили.

— Михаил Петрович в этом списке?

— А зачем тогда ты здесь сидишь? — резонно заметил Андрей. Он поднял пузатый бокал на уровень глаз и посмотрел на меня через стекло: — Несколько раз на поселение к Коваленко приезжали женщины. Мы установили всех, кроме двух. Одна дама навещала Коваленко примерно два с половиной года назад, в середине зимы, вторая приехала буквально через месяц. Возможно, и в первом, и во втором случае приезжала одна и та же женщина. Время приблизительно совпадает с переездом семьи Кутеповых на «большую землю».

— Приезжала молодая женщина? — оживилась я.

— Не установлено.

— Но ведь на зону, — начала я, и Андрей тут же перебил:

— Не на зону, а на поселение. Там работают безконвойные, визитеров не регистрируют и не опрашивают. Представь себе такой приличных размеров заводик в чистом поле, к воротам подъезжает машина, из приоткрывшегося на секунду окна высовывается женская рука в перчатке и с купюрой, и подзывает вахтера — старого подслеповатого деда. «А пригласите-ка мне, пожалуйста, господина Коваленко, уважаемый». Уважаемый рысью на территорию, приводит Коваленко, тот усаживается в машину и она отъезжает на двести метров. Все. Потом Коваленко подвозят обратно, машина уезжает.

— Может быть, любовница приезжала? — неуверенно предположила я.

— Может быть. Но оба раза свидания происходили днем, и Коваленко возвращался через полчаса. А надо сказать, что отбывал Яков Семенович в ста пятидесяти километрах от родного города. Путь не такой уж близкий, ради получасового свидания, трястись по ухабам три часа туда обратно? Врядли это была любовница. Это было деловое свидание.

— Для кратких деловых разговоров существуют телефоны, — не согласилась я. — Тут что-то личное было.

— Соображаешь, — уважительно буркнул Андрей. — Мы думали так же. Жаль только получить описание женщины не удалось. Вахтер сказал, по голосу, вроде молодая дамочка была. И рука в перчатке тонкая. Но что такое для деревенского старика тонкая рука, понятие растяжимое.

— Номер или хотя бы марку машины он не запомнил?

— Нет. Говорит, иностранная, вроде черная, но грязная.

— Это могла быть Бьянка?

— Да, — серьезно кивнул Андрей. — Мы разговаривали с ней и с Михаилом Петровичем, примерно в это самое время она летала к новоиспеченному мужу на Дальний. Но, во-первых, она категорически отрицает факт свидания, а во-вторых — посетительницей приехавшей месяц спустя, она никак быть не могла. В то время она была уже здесь и занималась обустройством пентхауза. — И добавил: — Так же остается возможность того, что мы попросту не смогли разыскать неизвестную дамочку. Но круг знакомых женщин Коваленко мы очертили довольно четко. У Якова Семеновича была постоянная любовница, она уверяет, что Коваленко бросили все, кроме нее. Первое время, пока тот был на зоне, и свидания регистрировались, к нему действительно приезжала только она. — Андрей прикурил очередную сигарету, помог прикурить мне, и все в дыму и недоумении, мы продолжили разговор:

— Тем не менее, приезжать к Коваленко могла и незнакомка.

— Да. Но мы старались.

— И теперь ты предполагаешь, что информация, которую Коваленко собирался преподнести Кутепову, могла касаться этих визитов?

— Я могу это предположить, — осторожно сказал Андрей. — Как могу предположить и следующее — эта женщина все же имеет отношение к семейству Кутеповых, она испугалась предстоящего разговора и решила сыграть на опережение.

— Кто из домашних знал о часе свидания в гостинице?

— Все. Михаил Петрович ждал встречи, очень волновался и беспрестанно говорил об этом. Когда и нами, и милицией было установлено, что никто из посторонних не мог похитить оружие, он сразу свернул наше расследование. Думаю, что продолжил он его только потому, что не смог выдержать неизвестности. Так?

— Да, так. Он решил, что лучше знать что предал кто-то один, чем подозревать всех и всю жизнь. Это тяжелое решение.

— Согласен. Но почему он думает, что его кто-то предал? Может быть, как раз наоборот — защитил? Не исключено, что информация, которую готов был сообщить Коваленко, при небольшом извращении становилась совершенно губительной. Я много думал об этом деле, Софья, я с головой ушел в события пятилетней давности, и мне кажется, что ситуация тут обратная — ни Кутепов ненавидел бывшего партнера, а Коваленко собирался отомстить и потому был убит. Как? Кем? Не знаю. Добиться хоть какого-то доверия от домочадцев Михаила Петровича мне не удалось, но вот чует сердце — искать надо там.

— Константин Федорович с тобой согласен?

— Нет. Он старый розыскной зубр и считает пистолет не женским орудием. Тем более, что убийство было задумано и выполнено с абсолютным хладнокровием.

— Насчет пистолета, прав твой зубр. Дамочки стрихнину в кофе подливают, — вздохнув, кивнула я.

— Или, как максимум, подсвечником по голове, — вставил Андрей.

— Скорее сковородой, — добавила я и сняла тему. — Вариант заказного убийства вы рассматривали?

— А как же. Обкатали по все показателям. И если бы не пропавший пистолет Кутепова, эта версия, пожалуй, устроила бы всех. Но в связи с пропавшим стволом, остаются лишь два варианта — либо убийца живет в доме Кутепова, либо имеет там сообщника. Что согласись, для Михаила Петровича почти одно и тоже.

— Тогда поговорим об алиби родственников? — мне уже давно расхотелось называть молодого детектива «Андрюшей». Сидя лицом к лицу, я заметила, что вокруг глаз собеседника собрались морщинки усталости, возле губ залегли тяжелые складки и молодость его, всего лишь видимость. Пожалуй, он старше меня года на три, а то и на четыре.

— Самое занятное, — усмехнулся Андрей, — что алиби есть у всех. Непробиваемое, абсолютное, и даже коллеги из милиции не смогли разыскать ни малейшей дырочки. Все были на глазах у кого-то. В эту минуту, в эту секунду, в этот час.

— Значит в доме сообщник, — убежденно сказала я.

— Значит сообщник, — согласился Андрей. — Но не надо забывать, что никто кроме самого Михаила Петровича крепких связей в нашем городе не имеет.

— А вдруг? Вдруг успели обзавестись или столько денег предложили, что потенциальный убийца не смог отказаться?

— Тогда убийство Коваленко стопроцентный висяк, — мрачно проговорил Андрей.

— Если только мы не найдем человека, вынесшего из дома пистолет, — добавила я.

— Да, — с видимым одобрением, согласился детектив. Мы начинали понимать друг друга, мы почти ровесники, мы пели в детстве одни песни, и взгляды на жизнь у нас одинаковые. Вероятно, мы поладим.

— Расскажи, пожалуйста, подробно об алиби каждого.

— Начну с мужчин, — хлебнув коньчку, сказал Андрей и пошутил: — И с «подвального» этажа. Старший Стрельцов весь день двенадцатого апреля провел на работе. Свидетелей много, машина не покидала стоянку перед офисом ни на минуту. Дмитрий Стрельцов… кстати, ты знаешь, кем он работает?

Я знала. Первым приобретением Кутепова в нашем городе, стала погибающая при советском оборудование мебельная фабрика. Кутепов выиграл торги, купил завод и поставил во главе предприятия племянника. Мите в то время едва исполнилось тридцать, он был образован, энергичен и, как я успела заметить, весьма и весьма умен. Незаурядный молодой человек быстро поправил дела фабрики. Купил новое оборудование, наладил производство «итальянской» мебели и сейчас каждый житель города знает — лучшие шкафы, гарнитуры и кухни производят на фабрике «Кутепов и К*». Сроки и цены назначались разумные, качество соответствовало хитрому обещанию — «итальянская мебель каждому россиянину».

— Дмитрий Стрельцов дважды покидал офис фабрики, но обе отлучки произошли до обеденного перерыва. Потом, с двух до половины седьмого, он не выезжал с территории завода.

— Дырочек в заборе нет?

— Ты знаешь, — нет. И на проходной не бабушка-божий-одуванчик, а три цербера с глазами рептилий. Мимо них шурупа не пронесешь.

— Понятно. Но все же о том, что церберы Митины подчиненные, забывать не стоит.

— Можешь поверить, я не забыл. Дмитрий Стрельцов не покидал территорию завода до половины седьмого.

— Хорошо. А что делала Наталья Александровна?

— Она и дочь Кутепова время с четырех до семи вечера провели в пентхаузе на глазах друг друга.

— Повар и горничная это подтвердили?

— Скорее нет, чем да. Горничная Таисия ушла в половине пятого, повар приготовил ужин, его в тот день подавала сама Наталья Александровна, так как Михаил Петрович и его жена ужинали вне дома, и ушел примерно пятнадцать минут шестого. Оба прощались с Натальей Александровной и получали у нее указания на следующий день.

— Где была няня Кутеповых и Миша-младший?

— Няня Света уходила на прогулку с ребенком. Ее не было как раз в интересующее нас время. Но оставить где-то двухлетнего, не совсем здорового ребенка одного, она не могла. Миша-маленький ее алиби.

— И у Светы нет мотива, — тихо добавила я. — Чем занималась Рената?

— Писала реферат в своей комнате. Наталья Александровна несколько раз заходила в комнату племянницы, та не отходила от компьютера часа два. Примерно с половины пятого до половины седьмого.

— Отлично. Что делала Бьянка?

— Бьянка была на даче за городом вместе с друзьями Валерией и Алексеем Хорскими.

— Это может подтвердить кто-то еще? Друзья не самое надежное алиби…

— Две машины — Бьянки и Хорских, — видела соседка Кутеповых по даче. Они приехали еще днем, около часу, уехали где-то после восьми.

— Машины прибыли вместе, одновременно?

Андрей немного замялся.

— Соседка не может быть в этом уверена. Угол дома почти скрывает от нее вторую машину, надо приглядываться.

— Чью машину она видела не всегда?

— Хорских. Но машина Бьянки загораживала им выезд.

— Не совсем надежное алиби, — заметила я. — Уехать можно и на такси…

— Тебе чем-то неприятна Бьянка? — Андрей откинулся немного назад и внимательно посмотрел на меня.

Я не стала отвечать и подвела итог:

— Судя по твоему рассказу, получается так: Стрельцовы были на работе, Таша и Рената дома, Бьянка на даче с друзьями. Алиби нет только у двух нянь — старой нянюшки Нюси и молодой беби-ситтер Светланы. Горничная и повар знали о том, что в доме есть пистолет?

— Они уверяют, что нет, и я склонен им верить.

— Почему? Они прекрасно подходят на роль сообщника-осведомителя. Тем более, что горничная свободно передвигается по дому, убирается в кабинете Михаила Петровича…

— Его стол, где в верхнем ящике хранился пистолет, всегда заперт. Экспертиза установила, что замок не был взломан и всегда открывался только родным ключом.

— А сколько вообще этих ключей?

— Три. Один всегда на брелке Михаила Петровича, два запасных находятся в домашнем сейфе.

— А почему пистолет тоже не лежал в сейфе? — удивилась я.

— После нападения на офис одиннадцать лет назад, Кутепов вообще лет десять с оружием не расставался. Везде с собой носил. Последнее время как-то успокоился и начал оставлять оружие дома. Но предпочитал иметь его под рукой, в верхнем ящике письменного стола.

— Горничная или повар могли утянуть как-то ключи от ящика?

— Софья, я же тебе говорил — эти люди здесь ни причем.

— Интуиция?

— Можно сказать и так. Горничной Таисии Валентиновне пятьдесят два года, она уже трижды бабушка и по прежним местам работы имеет отличные, безукоризненные рекомендации. Это тихая, трудолюбивая и не любопытная женщина. Я достаточно повидал подозреваемых, так что поверь, — если такой человек, как Таисия Валентиновна что-то учудит, то на лице его тут же все отпечатается. Домработница из нее отличная, актриса никакая. И потом, пистолет пропал в период с вечера одиннадцатого апреля, до пяти часов следующего дня. Одиннадцатого Таисия Валентиновна ушла с работы раньше, чем Кутепов начал начищать оружие. То есть в тот день, взять она не могла. А на следующий день… Ну, представь — если кто-то изготовил для нее дубликаты ключей от ящика стола, то значит что преступление готовилось заранее? Так получается? Но о точном времени приезда Коваленко сам Кутепов узнал только утром одиннадцатого. И то на работе. Сутки, ты понимаешь, сутки!

— А если ключи все же изготовили раньше?

— Зачем? Денег в ящике стола нет, они в сейфе лежат…

— Что бы украсть пистолет.

— Просто так? Кто знал, что Коваленко решит приехать? Яков Семенович сам не был уверен, не то, что его убийца. И потом, если преступление готовилось загодя, то не проще ли было купить «чистый» ствол? Пистолет не был оставлен на месте преступления, то есть, явного намерения подставить Кутепова не было. Мне кажется, что выбор оружия ограничивался исключительно временем, а не способом его получения.

— То есть ты хочешь сказать, что преступник конкретно решился на убийство в те самые сутки, когда пропал пистолет, и стало известно о точном времени приезда Коваленко? Кстати, как домашние известие об его прибытии?

— Бьянке было все равно, Наталья Александровна сказала, что предпочла бы с ним вообще не встречаться, Рената предупредила, что спустит «компаньона» с лестницы.

— Вот как? Я понимаю, почему Таша не хотела встречаться с Коваленко — мужик прятавшийся в подвале, когда тебя пытали, не лучшее воспоминание из жизни. Но почему так негативно отреагировала Рената?

— Девушка до сих пор уверена, что Коваленко приложил руку к несчастному случаю с ее матерью. Она не может слышать его имени.

— А как считаешь ты? Вы проверяли результаты расследования наезда на Елену?

— Да. Обычное дорожно-транспортное пришествие. Владелец джипа уверял, что машину у него угнали, доказать обратное не получилось, но следователь уверен, что эта скотина нажралась как следует, натворила дел и скрылась. Кстати, машину так и не нашли.

— И Рената по-прежнему уверена, что ее маму убили по заказу Коваленко?

— Да.

— Девушка не могла решиться отомстить Коваленко? Она богата и вполне могла оплатить заказ на убийство.

— Оплатить заказ мог любой из семьи. Но вот за сутки найти наемного убийцу…?

— Может быть, потому и воспользовались пистолетом Михаила Петровича? Убийцу нашли, но оружия не было, и стащили то, что оказалось под рукой?

— Правильно соображаешь, — вздохнул Андрей. — Но где за сутки найдешь убийцу? Киллеры не грибы, в лесу не растут.

— Окружение домочадцев проверяли?

— Более чем тщательно. Сотни две человек и не у всех есть алиби. Могу перечислить их по списку. Но вот найдется ли среди этих друзей человек способный без раздумий пойти на убийство? Не знаю. Не забывай, что все решилось за сутки. Кутеповы живут в нашем городе два года и за это время врядли успели обзавестись проверенными друзьями. Как можно быть уверенным в малознакомом человеке, отдаться в его руки и жить, не опасаясь в последствии шантажа? Все, о ком мы только что говорили, далеко не глупые люди. Подставляться просто так, не будут. Пойми, настоящий заказ дело тонкое, щепетильное, идет через цепь посредников и киллер никогда не знает, кто конкретно оплатил работу. А нанимать знакомого — огромный риск. Всю жизнь будешь платить, платить и платить.

— Но убийцу тоже потом можно убрать. Не торопясь найти хорошего профессионала и сделать все чисто.

— Тебе не кажется, что мы сейчас придумываем какой-то сериал? — усмехаясь, вздохнул Андрей. — Может, напишем сценарий и включим туда еще парочку трупов?

Знал бы тогда Андрей, что Яков Семенович далеко не последний и, кстати, не первый включен в список жертв… Может быть, тогда не стал опытный детектив шутить так глупо.

Я в тот момент обиделась только на шутку.

— Но ведь убийство в самом деле не ординарное! У всех, кто лично желал смерти Коваленко есть алиби, киллера найти не успевали. Кто же тогда убил?!

— Не знаю. Из всего преложенного, самым простым вариантом является действительно знакомый.

— Возвращаемся в исходную позицию. У кого есть более или менее доверенные люди?

— Более или менее, у всех. Но, повторяю, это недавние знакомы, уверенности в их преданности нет.

Минут сорок мы так и эдак прикидывали различные варианты. Сверяясь с записями в блокноте, Андрей перечислял наиболее приближенных к семье Кутеповых-Стрельцовых, их привычки, странности и алиби, и когда число подозреваемых начало переваливать за сотню, я сдалась:

— Мартышкин труд. Нам вдвоем не осилить, тут и без нас глубоко копали да мало нарыли. — Просмотрела еще раз список и ухмыльнулась: — Больше всех на роль исполнителя подходит Туполев. Он дольше всех знаком с семьей, шантажировать не станет… но воровать пистолет тоже. У него своих, как грязи.

— Почему ты в итоге выделила именно Туполева? — насторожился Андрей.

— Да так, не бери в голову.

— А ты знаешь, что Туполев кровно заинтересован в бизнесе Коваленко? Два года назад он уступил старому другу нешуточный кусок пирога и теперь, думаю, очень заинтересован в делах партнера.

— Назар Савельевич здесь ни при чем, — твердо сказала я. — Лучше скажи, на кого поставили официальные органы?

— Конкретно на всех, точнее ни на кого. Проверили самых отвязных из окружения Ренаты. Студенты, как ты понимаешь, народ шустрый, безденежные студенты шустры вдвойне. Но все оказалось не то чтобы чисто, а как-то по-детски. Таких «крутых парней» тряхни, как следует, до задницы расколются.

— Трясли?

— С ленцой. Алиби проверять замучились. Кто где, кто с кем, шустрые ребята. Но вот убить… — нет. Кишка тонка, однозначно. Визгу много, шерсти мало. Проверили приятелей Бьянки…

— Подожди, а могла Бьянка вызвать какого-нибудь старого околокриминального приятеля из Москвы? Здесь езды-то два часа…

— Тогда зачем красть пистолет Кутепова? У криминала свои пистолеты имеются.

— Резонно, — опечалилась я.

— Давай-ка закругляться, — вздохнул Андрей. — Я рассказал тебе все, что знал.

— Последний вопрос — кого подозреваешь ты? — настойчиво проговорила я.

— Ну, прежде всего, подтвержденное несколькими свидетелями алиби, для меня является определенным доказательством, — уклончиво начал детектив. — Если в момент убийства человек находился там-то и там-то, его видели, и он может это доказать. Искать надо человека взявшего пистолет, и мои личные подозрения здесь ни при чем.

— А интуиция?

— Какая к черту, интуиция, когда кому-то требовалось найти убийцу в почти незнакомом городе за сутки! Включи воображение! Как ты представляешь себе такой телефонный разговор — «Ваня, друг хороший, не мог бы без десяти шесть завалить одного гада в гостинице». А?

— Бывает и не такое.

— Бывает. Но среда должна быть определенной.

— А у кого такая есть?

— Ни у кого. Что бы уговорить приятеля по телефону пойти на преступление (вечером одиннадцатого все Кутеповы-Стрельцовы сидели дома), ни у кого. Все ясно?

— Бьянки не было.

— Она была этажом ниже и два часа даже с ребенком.

— А где была Света?

— Дома! У Кутеповых! Мальчик закапризничал, она отнесла его матери и все время была — дома!

— Говори, пожалуйста, тише. На нас оглядываются.

— А ты не заставляй меня повторять одно и тоже по пять раз! У них здесь нет проверенных людей, они не бегали по городу, уговаривая кого-то убить дядю Яшу, они весь вечер провели дома, а утром разъехались по местам, где их видели. На работе, в институте, на даче. Пойми, уговорить, даже близкого человека, — предположим, что мы кого-то проглядели, — убить… надо время. Да, двенадцатого апреля до обеда Стрельцов покидал фабрику два раза по полчаса. Как думаешь, он мог за это время договориться об убийстве?

— Если у него есть какая-то случайно образовавшаяся подвязка с криминалом, то да.

— Фиг тебе. Мы знаем, куда он ездил и с кем был в эти полчаса. Теперь понимаешь, что такое алиби? Есть вещи, на которые надо опираться, а не отталкивать. Иначе все расследования вообще фикция…

— Все. Успокойся. Я поняла. Рисковать с наймом неподготовленного человека никто из умных Кутеповых-Стрельцовых не станет, профессионала найти не успевали, хорошие знакомые кратким уговорам не подлежат. Все?

— Слава богу. Начинаешь мыслить грамотно, — похвалил Андрюша. Но, несмотря на комплимент, в глазах стояло ядовитое недоумение — «и кто додумался прислать ко мне эту простофилю?!». — Иногда, Софья, подобные дела можно расследовать годами и наткнуться на разгадку лишь случайно. Но, надеюсь, тебе повезет. — В глазах читалась — «как всем дуракам».

Я совсем не обижалась, так как понимала, что выгляжу наивной дурочкой. Предполагала, что когда-нибудь смогу сыщика удивить, но в бой не рвалась. Пока.

Уже прощаясь с Андреем на автомобильной стоянке, я пожаловалась, что никак не могу найти контакта с женщинами Кутепова.

— Их надо чем-то удивить, — с усмешкой посоветовал детектив.

— Чем? — без всякой оригинальности насупилась я.

— Вы женщины существа особые: кого-то можно удивить фразой из Омара Хайяма, кого-то позой из Камасутры. У всех свой подход. Но, поверь моему опыту, заинтересуешь один раз, начнут ждать продолжения. Если говорить о женщинах, иногда ожидание длиться годами. Но прояви оригинальность один раз и они твои.

— Занятно, — пробормотала я и подивилась столь мудрым мыслям в столь молодой голове.

На следующий день утром, когда Рената была в институте, Бьянка пропадала в массажном салоне, а Наталья Александровна уехала с поваром на рынок, я спустилась на двадцать седьмой этаж и позвонила в дверь Стрельцовых. Наступил третий день моей жизни в стеклянной коробке на крыше, «родня» стойко и дружно продолжала игнорировать «итальянскую племянницу», и кроме беседы с няней Нюсей, мне ничего не оставалось. Все расследование сводилось к разговорам и, к сожалению, отнюдь не с основными подозреваемыми. Я попросту собирала информацию, как рекомендовал Туполев, и ждала какого-то толчка, всплеска интуиции или хотя бы приветливого «доброе утро, Софья». Пока же «даму из Вероны» удостаивали лишь сухого кивка головы, несмотря на все старания Михаила Петровича.

Няня Нюся существовала в ином измерении. В этом измерении любили разговоры по-душам, неспешные чаепития и пироги с начинками. Раздельное питание, в приказном порядке предписанное Бьянкой всем обитателям крыши, Нюся считала опасным помешательством и причисляла к вредным привычкам. Повара Сидора Поликаповича — идола кулинарного промысла — Нюся регулярно обзывала «скупой поварешкой» и «обормотом в переднике».

Затяжная гастрономическая война верхов с низами — крыши с «подвалом» — сделала из Нюси ценнейший источник информации, поскольку милейшая нянюшка набирала рекрутов. Обольщала их на родимой кухне ватрушками и ставила под свои знамена. В награду за хороший аппетит волонтер из детективов имел возможность получить помимо добавки еще и несколько часов (на сколько выдержит пищеварительный тракт) доверительной беседы:

— Кушай, деточка, кушай. Пироги свежие, утрешние…

— Ням, ням, ням.

Кулинарные происки повара Поликарповича на первое время оставались основной темой предводительницы кулебяк и расстегаев:

— Я тебе так скажу. Какой это повар, когда он каждый грамм считает? Ты его талмуды видела?

— Какие талмуды? — вежливо интересовалась я.

— А толстые. Он же — бухгалтер! — а не повар. Каждую селедку в тетрадку записывает. Кто что съел, кому чего готовил, утро, вечер, — все бутерброды считает.

— Бутерброды? — задумчиво чавкнула я. — А они при раздельном питании не запрещены?

— Так Ренатке разве запретишь чего? Она пареную рыбу с огурцом есть не будет. Посидит для форса и ко мне — «дай, няня Нюся, пирожок».

Я посмотрела на тарелку со свежими ватрушками взглядом перекормленного бегемота, — эх, тяжела ты сыщицкая доля! — и отважно надкусила четвертую булку.

— Няня Нюся, я слышала, у вас тут какая-то жуткая история с убийством произошла? — Если не подойду к главной теме немедленно, воинственная щедрость Нюси доведет до несварения! — Дядя Миша рассказал мне кое-что, но я так ничего толком и не поняла. Кто такой этот Коваленко-покойник?

— Прохвост, — пригвоздила нянюшка и добавила более сердечно: — Царствие ему небесное.

— Так уж и прохвост? — недоверие слушателя лучший катализатор, провоцирующий неконтролируемое словоизвержение у милых старушек.

— Совсем и есть — прохвост. Врать не стану. И вообще…

Вообще и далее никаких наводящих вопросов от меня не потребовалось. Няню понесло не хуже аналитического обозревателя итоговых воскресных новостей, я только успевала провокационные вопросы вставлять. И если выжать диалог до сухого сыщицкого остатка, то выглядел он примерно так: аттестовав мне покойного Якова Семеновича в ярких выражениях (кои я позже занесла в клетчатую тетрадочку) — лихоимец, бабник, казнокрад, врун и сплетник, — няня приступила к обработке шкуры новоиспеченной мадам Кутеповой:

— Плясунья, — фыркнула Нюся. — Большое дело в кабаках ногами дрыгать, да голыми ляжками сверкать! Окрутила Петровича и не охнула! — Упрекать, пардон, дремучую Нюсю в предвзятости, я не стала. Объяснить ей, что танцы фламенко не стриптиз, а искусство, пожалуй, невозможно. Молодость Нюся провела под кадрили и вальс бостон. — Это ж Коваленко их познакомил!

— Еще до гибели первой жены дяди Миши? — быстренько вставила я.

— Раньше, — сказала бабушка и пригорюнилась: — Как познакомил, так Петровичу голову и снесло — почитай каждую неделю начал в Москву шатать. Уж Леночка-то натерпе-е-е-елась… Врагу не пожелаешь. — Нюся сложила на столе речки, оплела пальцами локти и, пристроив поверх сооружения объемную грудь, доверительно склонилась ко мне: — Это ж сколько надо терпения иметь? Леночка — чистая душа! А у него, то одна профурсетка, то другая, а сам кобелюка — седой да лысый!

— Мужчины, что с них взять, — глубокомысленного согласилась я. — А как Рената и Марат приняли известие о женитьбе отца на Бьянке?

— Маратик, царствие ему небесное, так и не узнал ничего. Это уж когда сын помер, Петрович расписаться надумал. Говорит, законный наследник ему нужон. У них, — няня ткнула пальцем в потолок, — у Кутеповых, наследник завсегда на переднем месте. Что генерал покойный все твердил «род Кутеповых не должен угаснуть», что Миша. Продолжатели рода, говорят, нужны. Это уж потом мы все высчитали, когда Миша маленький зачат был — аккурат в тот месяц, когда Марата не стало. Как Марат умер, так, стало быть, Петрович и давай наследников делать. Только фигуру для этого дела не ту выбрал…

— В каком смысле?

Няня внимательно посмотрела на меня, убедилась, что нет во мне лукавства, и пояснила:

— В смысле науки. Этой… генетической. Как Мишенька народился, не сразу распознали, что он хворый. А уж как распознали, Петрович Бьянку в Швейцарию повез, в клинику. Там им и сказали — не может быть у них здоровых детей. Ген какой-то не такой у обоих.

— Вот оно как, — протянула я. — Какая жалость…

— Ты бы видела, что с Петровичем творилось! Месяц тучей ходил, ни с кем не разговаривал.

— А когда это было?

— Да, почитай, полгода прошло. Он сначала никому о гене-то не сказал, скрывал, стало быть. Переживал очень, что наследников не будет.

— Так у него Рената есть.

— А зачем ему дочка? Ему парень нужон.

— Странный народ эти мужчины, — пробормотала я. — Как в каменном веке живут.

— У нас в деревне случай был, — подняв глаза вверх, Нюся приступила к экскурсу в древнюю историю: — Муж жену чуть до смерти не прибил, когда она ему пятую девчонку народила…

— Так то в деревне, — мгновенно перехватив инициативу, перебила я. — Там пахать и строить надо.

— Ну, может и так, — неожиданно легко согласилась няня. — Дочка-то завсегда родителей приветит, не то что невестка… Ой! Тут к Бьянке родитель в гости приезжал. Чистый цыган, я тебе скажу. Волосы кучерявые, зубы золотом блестят…

— Цыган?! — искренне удивилась я. — Настоящий?!

— Нет, этот, как его… — румынец!

— Румын? — поправила я.

— Да. Настоящий румынец из Румынии. Богатый. Дома в Москве строит. Он в студентах-то с бьянкиной мамой познакомился. Расписались они. А потом, значит, как институт закончил к себе в Румынию вернулся.

— Один?

— Один. А тут, видишь, через тридцать лет родную кровь вспомнил.

— И как Бьянка?

— А никак. Каменная вся. Что есть папаша, что нет его. Она у нас вообще — холодная. Как танцы-то свои танцевала?

— Говорят, замечательно, — прокручивая в голове шустрые сыщицкие мысли, невпопад вякнула я.

Мысли у меня клубились, роились и множились. Появление бьянкиного отца-румынца ненавязчиво легло на разговор о младшем сыне Михаила Петровича: все это завязывалось в одну большую проблему для мадам Кутеповой.

Сын Кутепова и Бьянки не был дауном, но в развитии отставал так заметно, что, глядя на него, я отчего-то чувствовала себя неловко. Мальчик был довольно толстым, с крупной головой и как бы размазанными чертами лица. В два года он с трудом ходил, и няне Свете запрещалось брать его на руки, чтобы ребенок совсем не обленился.

— Только ножками, Света, только ножками. Его надо заставлять ходить самостоятельно.

Няня Бьянку побивалась и выполняла предписания. К Мише каждый будний день приходили то врач-дифектолог, то логопед, то массажист, они занимались с ним, тренировали, а после их ухода ребенок оставался в добрых и мягких Светиных руках. Такая няня — превосходный выбор или редкая удача.

Отношение Бьянки к сыну, я некоторое время понять не могла. Она входила в детскую, прислонялась спиной к стене и, скрестив руки на груди и зябко кутаясь в шаль, долго-долго смотрела на сына. На ее лице застывало непонятное выражение, и пока я его не расшифровывала, то чувствовала полную дезориентацию — любит ли мать сына? Нужен ли он ей?

Потом поняла. Глядя на Мишу, Бьянка чувствовала растерянность. И недоумение. Как у нее, здоровой, молодой женщины мог родиться такой ребенок?! Холодности в ее глазах не было, только растерянность и усталость. Скорее всего, она изводила себя вопросом: «Что и где я сделала не так?!»

Рената же младшего брата обожала. Она плевать хотела на все запреты врачей, таскала ребенка на руках, без усилий подбрасывала вверх, ловила и хохотала вместе с ним. Она могла часами ползать с ним по полу, строить дом из кубиков, листать книжки и вообще — разговаривать, общаться. В первый же вечер в этом доме я видела, как, прижимая к себе дремлющего брата, Рената больше часа сидела в неудобной позе перед чуть слышно работающим телевизором, ждала пока ребенок уснет окончательно и лишь потом передала его Свете. Не забыв чмокнуть в теплую макушку.

Бьянку эта любовь слегка раздражала. Людям свойственно завидовать тому, чего они лишены сами.

…Теперь у одной из подозреваемых, — Бьянку я смело занесла в этот список одной из первых персон, — помимо нездорового ребенка, появился еще и батюшка-проходимец. (Золотые зубы и сказки о «домах в Москве» проходят только у нянюшек-кухарок.) Ребенок требовал расходов и ухода, батя тоже мог на иждивение претендовать… Что если у мадам Кутеповой есть тайны и финансовые трудности?…

— О чем пригорюнилась, девонька? — ласковый голос Нюси вывел меня из задумчивости.

— Да вот… все о жизни. Был человек, и нет его. А правду говорят, что пистолет, из которого этого Яшу убили, из вашего дома пропал? — Возвращение к основной теме далось нелегко, но округлившиеся глаза и текст на едином выдохе, произвели на Нюсю благотворное впечатление.

— Правда, — понизив голос до шепота, сказала она. — Петрович совсем весь извелся. Нелегко своих-то подозревать.

— А почему своих? — совершенно «удивилась» я. — У них прислуги полный дом.

— Прислуга, — фыркнула няня. — Это Поликарпыч что ли? Да он окромя своих поварешек и не видит ничего. А Таська дальше швабры.

— А Света?

— А Светка простодырая. За дитем хорошо смотрит и только-то. Она и из дома-то только с коляской выходит — туда и обратно. Она ж из деревни в город приехала, десять месяцев на маляра поучилась и сразу на крышу в ремонтники попала. Там Бьянка ее и разглядела. Поговорили они про деток, — Светка с десяток братишек и сестренок вынянчила, — Бьянка ее и разыскала после родов.

— Ой, ну и дела, — покачивая головой, протянула я. — Как страшно жить… Это что же — пистолет мои родственники стащили?!

— Ну, насчет т в о и х родственников сказать ничего не могу, а вот м о и, — я сразу поняла, что речь идет о двух няниных воспитанниках — Георгии Павловиче и сыне его Мите, — этого сделать не могли. Митя в тот день вообще наверх не поднимался. Петрович его по телефону попросил Яшу в аэропорту встретить и в гостиницу определить.

— А Георгий Павлович?

Нюся словно уксуса глотнула:

— Ходил. К Мише в кабинет, о чем-то они там разговаривали.

Спрашивать о том, находился ли Георгий Павлович один в кабинете хотя бы какое-то время, я не стала. Нюся врядли об этом знает, это, во-первых, а во-вторых, не стоит надеяться на крепкую дружбу, если я начну лезть с расспросами об ее любимцах. Пока мы только мило перетираем кости ближним и плюшками балуемся.

— Няня, а дядя Миша сильно испугался, когда труп Коваленко в гостинице нашел? Я бы наверное в обморок упала…

— Куда там, в обморок ему, — отмахнулась Нюся. — Бесился. Дом вверх дном перевернул — сам, никакой милиции не угнаться, — Ренатку наказал. Посадил под замок, она до сих пор гулять никуда не ходит. А ты разве не заметила? — няня удивленно посмотрела на меня.

Как ни поразительно, но нет

— Я думала, что Рената у вас домосед…

— Думала она, — растягивая гласные, с укором буркнула Нюся. — Да Ренатка дня дома просидеть не может! Прибежит из института, покрутиться, к отцу поластиться и фью-ю-ю-ють, только ее и видели. То на дискотеки, то на дни рождения…

— А за что Михаил Петрович ее наказал? Может быть, просто зло срывал?

— А кто его поймет. Я Ренатку тогда два дня не видела, она ко мне даже за пирогами не спускалась. Может натворила чего, может, просто так орал. Ренатака тогда первую недельку тихо как мышка просидела, а потом давай бесноваться — отпусти ее на гулянку, да отпусти. Но Петрович тут выдержку проявил — сидеть, я сказал и точка!

— И что Рената?

— Смирилась. Несколько дней голодную забастовку делала, потом смирилась.

Странная ситуация. Почему Кутепов запер дочь дома?! Девятнадцатилетняя девушка, живая как ртуть, яркая, общительная — и под замком. Финансовых рычагов у Кутепова нет, дочь гораздо богаче отца, допрыгается Михаил Петрович до открытого бунта…

— Может быть, они из-за Якова Семеновича поссорились? Мне сказали, что Рената его терпеть не могла.

— А кто его терпел-то? Петровичу все домашние, как один, сказали — видеть Яшку не желаем.

— И Бьянка?

— И Бьянка, — твердо произнесла Нюся. — Зачем он ей? О танцульках напоминать? Бьянка нарочно с соседями на дачу укатила, что б с Семенычем, значит, не встречаться.

— Соседи это Хорские?

— Ага, они прилипалы. Крутятся возле Бьянки словно она медом намазана…

Чету Хорских — Валерию и Алексея — я видела только один раз и то мельком. Меткое словечко няни Нюси «прилипалы» как нельзя лучше характеризовало эту парочку.

— А давно они здесь квартиру снимают, няня Нюся?

— Да почитай полгода уже. Как только Петрович Бьянку из Швейцарии привез, так и они нарисовались.

— Мне показалось, дядя Миша их не очень жалует…

— Не жалует, — согласилась няня. — Но куда ж денешься? Бьянка после клиники шибко расстроенная ходила, а э т и все же развлечение, старые друзья, стало быть…

— Благородно, — кивнула я и добавила: — Досталось Бьянке от жизни. Детей больше не будет, со сценой рассталась…

— Сцена, — махнула ладошкой Нюся. — Да разве ж это сцена! Вот наша Ташка, — артистка! — когда из театра ушла чуть умом не тронулась.

— Да что вы говорите? Ни за что бы не подумала. Наталья Александровна такая уравновешенная женщина.

— Много ты понимаешь в уравновешенных. Артистка она была настоящая. Когда ей колено прострелили она ни сколько ногу, сколько голову лечила. Полгода к мозгоправу ходила, во как переживала!

Судя по последнему тексту, мелкая кулинарная война «верхов с низами» доходила до абсурда. Психические проблемы своей Таши Нюся возводила в ранг добродетели — почти гордилась, — Бьянке в тех же переживаниях было категорически отказано. «Не актриса и все!»

(Посоветовать что ли «дядя Мише» привлечь няню Нюсю для работы на кухне пентхауза? Нюсины пироги могут стать гвоздем любого банкета, поди не разучились еще россейские негоцианты расстегаи кушать…)

Поговорив еще немного на всяческие отвлеченные темы — погода, здоровье, производственные успехи Георгия Павловича и Дмитрия Георгиевича, лишний вес как таковой и зачем нужны диеты(!?) — мы нежно выразили обоюдную приязнь и Нюся отправилась провожать гостью до порога.

Открыв мне дверь квартиры, няня потянула носом и тут же зажала его двумя пальцами:

— Крыса, что ли в мусоропроводе сдохла? Чуешь, как воняет?

Я чуяла. На площадке перед двумя квартирами и мусоропроводом стоял дикий, тошнотворный запах.

— Надо домоуправу звонить, — произнесла нянюшка с явным французским прононсом. — Задушат совсем.

Я согласилась, что до удушения осталось совсем не долго, пожелала Нюсе доброго здоровья и шустрым Карлсоном взлетела на крышу.

Пробежав до своей комнаты, — полученная информация жгла пятки и окрыляла — я тут же набрала на сотовом номер Андрея:

— Вы знали, что Наталья Александровна два года после ранения посещала психоаналитика?

— Нет, — быстро ответил детектив.

— Жаль. Не плохо было бы выяснить, как глубока ее ненависть к Коваленко. Не считает ли она его виновным в крахе сценической карьеры?

— В смысле, из-за того, что во время налета он в подвале отсиделся, и пытали ее, а не директора фирмы?

— Да. Хорошо бы переговорить с этим психологом.

— Это врачебная тайна, — напомнил Андрей.

— Когда речь идет об убийстве, не до профессиональной этики, — буркнула я.

— Ну-у-у, не знаю, — пропел Андрей.

— Если я устрою тебе командировку на Дальний, ты согласишься слетать?

Андрей ответил, почти не задумываясь:

— Согласен.

— Тогда договорились. Жди звонка.

Туполев отозвался моментально:

— Слушаю тебя.

— Надо отправить одного человека на Дальний, — сразу вступила я.

— Зачем? Что-то проясняется?

— Не знаю. Для того и надо.

— И все же…

— Назар, — перебила я, — если ты против, так и скажи. Я сама в состоянии командировку оплатить.

— Ладно. Присылай человечка ко мне, Антон все сделает.

— Не человечка, — буркнула я, — а очень хорошего, ответственного товарища. Кстати, советую — обрати на него внимание. Парень с мозгами. Зовут Андрей. И денег дай в дорогу побольше, не исключено придется взятку давать.

— Дам. Что еще?

— Все, — сказала я и попрощалась, не забыв передать координаты Андрея.

Я шагала вверх по черной лестнице и думала о том, что сегодня вечером, до или после ужина, нужно спросить Михаила Петровича, почему двенадцатого апреля он посадил свою дочь под замок. И отчего-то у меня было предчувствие, что легким этот разговор не станет.

Андрей позвонил через час и не скажу, что и с ним разговор сложился приятно. Мужчины, как сговорившись, решили в тот день портить мне настроение.

— Значит, ты все же работаешь на Туполева? — не очень любезно, произнес детектив.

— Почему «все же»?

— А предчувствие было. Кто еще мог заставить Кутепова вновь начать расследование…

— Он не заставлял! Он помочь хочет!

— Ну-ну. А ты та самая девушка, которая поймала Самоеда?

— Это он меня поймал, — вздохнула я. — А потом спецназ подключился.

— Расскажешь? А то слухи разные ходят…

— Обязательно.

— Приятно будет поработать вместе, — с каплей яда, произнес Андрей.

— Прекрати, пожалуйста. Что по делу?

— Денег дали. Билет заказали. Так же дали кое-какие подвязки.

— Не кутеповские?

— Нет. Когда подключается Назар Туполев, все приобретает исключительность, — и вздохнул. — Не думал, что придется когда-нибудь на него поработать.

— Почему?

— Не важно.

— Почему ты злишься?

— Сам не знаю. Но спросить хочу — ты уверена, что Туполев не замешан в этом деле? Что нет у него здесь своих интересов?

— Уверена.

— Тебе виднее. Но в нашем городе, везде, где замешаны большие деньги есть интересы Туполева…

Большая поклонница поговорок, я всегда была согласна с утверждением, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Но мало быть согласной, важно еще следовать полученной рекомендации — сначала накорми молодца, потом приставай с расспросами. Но почему-то у женщин часто получается до смешного наоборот, — знать знаем, другим советуем, сами в нужный момент упускаем такую важную деталь как полный мужской желудок. Я выловила «дядю Мишу», в момент, когда у того от голода звенели голова и желудок, а соответственно и нервы. Кутепов ворвался в дом голодным ураганом. Пробежал по передним комнатам, поцеловал жену, клюнул в щеку дочь, потрепал сына по макушке и, получив от Таши извести — ужин будет готов через двадцать минут, — закрылся в кабинете.

Мое нетерпение было понятным. Шесть часов я так и эдак прикладывала наказание Ренаты к разным обстоятельствам, и в любой схеме всплывал наиболее очевидный ответ — воспитательный момент, вероятнее всего, связано с событиями в гостинице. Иначе, двенадцатого апреля, отец, несколько часов назад обнаруживший в номере труп хорошего знакомого, врядли взялся бы за воспитание дочери. В противном случае, или Рената натворила что-то из ряда вон, или у Кутепова нервы крепче стальных тросов.

А в простые совпадения я давно перестала верить.

— Михаил Петрович, — заходя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь, сказала я, — нам надо поговорить.

Кутепов сидел за столом и проглядывал какие-то бумаги.

— Что-то важное? — без тени заинтересованности, не отрывая глаз от бумаг, спросил он. Иногда мне казалось, что «дядя Миша» начинает считать меня настоящей итальянской племянницей. Бурчит совершенно по-родственному и не особо лакируется. — Что-то выяснилось?

— Почему вы в тот же день двенадцатого апреля накричали на Ренату и посадили ее под домашний арест? — в лоб спросила я.

Кутепов снял очки, отложил их в сторону и устало потер лицо ладонями:

— Это не имеет отношения к интересующим нас событиям.

— Можно об этом буду судить я? — с некоторой ласковостью, спросила я.

— Занимаясь Ренатой, ты теряешь время, — тихо сказал Михаил Петрович.

— И все же.

— Я еще раз повторяю, — с нажимом произнес хозяин дома и повысил голос, — занимаясь Ренатой, ты теряешь время!

Честно говоря, я слегка опешила. Ни окрика, ни отпора я не ожидала, так как считала свой вопрос весьма тривиальным — отца спросили, за что он наказал свою дочь? Если он так уверен, что Рената не имеет отношения к убийству, то не лучше ли объясниться?

— Это какая-то тайна?

— Это семейная тайна, — делая упор на слове «семейная», проскрипел Кутепов.

— Она может иметь какое-то отношение к убийству Коваленко?

— Категорически — нет. Поверь. Категорически — нет! Рената наказана совсем по другой причине, и оставим эту тему.

Он нацепил на нос очки и сделал вид, что погружен в работу. Но бумаги в руках Кутепова слегка подрагивали, щеки побагровели, и я всерьез испугалась сердечного приступа.

Получалось так, что меня — выставили. Прикрыв за собой дверь кабинета, я прижалась спиной к прохладной стене и некоторое время стояла без движений. Ощущение было мерзопакостное. И если бы не некоторая упрямая злость, я бы тут же побежала в свою комнату и начала паковать чемоданы.

«За кого он меня принимает?! За девочку для битья?! — стучало в висках. — Пошел он к черту! Не хотите, что бы я копалась в вашем белье, увольте. Напрашиваться не стану».

Мимо, с подносом в руках прошла Таисия. Из кухни доносилось позвякивание посуды, Сидор Поликарпович колдовал над раздельными блюдами. Ужин, как всегда, оформлялся с некоторой претензией на снобизм.

Ужин. Таисия. Привередливый повар. Разговорчивая Нюся, как катализатор мыслительной деятельности.

Догадка ударила так, что я чуть не задохнулась от предчувствия удачи. Вот. Вот где я получу подтверждение своих подозрений!

Неприятный разговор с хозяином дома и нетерпение, совершенно лишили меня аппетита. Я бы с удовольствием вовсе отказалась от ужина и заперлась в своей комнате, — «дядю Мишу» видеть не хотелось! — но манкировать традициями принявшего меня дома, не решилась. Этот ритуал соблюдали показательно прилежно. Как ужин в казарме.

Рената трепалась о студенческой жизни, Кутепов был мрачен, Бьянка необыкновенно рассеяна, и когда муж обратился к ней с обыденным вопросом, растерялась и ответила невпопад.

Наталья Александровна редко садилась за стол с Кутеповыми. Она предпочитала ужинать у себя дома с мужем и сыном. Она лишь отслеживала сервировку, очередность поступления блюд, и, отдав повару распоряжения-пожелания относительно меню следующего дня, уходила к себе. На этом ее работа заканчивалась.

Бьянку такие отношения с сестрой первой жены Михаила Петровича вполне устраивали. Хотя иногда казалось, что, скорее всего, она предпочла бы вообще не встречаться с этой родственницей своего мужа. Когда-то его так поразила преданность Натальи Александровны, что в некотором смысле он считал ее эталоном настоящей женщины. Согласитесь, жену это должно напрягать.

За ужином я как обычно молчала. Ко мне не обращались, даже когда надо было передать солонку. Но сегодня такое невнимание меня устраивало. Я отбывала повинность и ждала вечера. Когда опустеет кухня, когда все разойдутся по своим комнатам, и я, наконец, утолю любопытство. Я предчувствовала, что в записях Сидора Поликарповича может скрываться бомба.

Сразу после ужина Кутепов заперся в кабинете, женщины собрались в детской, я выждала некоторое время и на цыпочках, незамеченная никем, прокралась к кухонному шкафу, где шеф-повар держал журналы для записей. Специальную книжечку с детским меню оставила на полке, толстенный поварской талмуд, а попросту амбарная книга, с трудом уместился под кофтой. Юркой мышью я проскользнула до своей комнаты, раскрыла журнал и погрузилась в чтение.

Нюся оказалась права. Если бы среди поваров проводился конкурс на звание «сухаря-формалиста», Сидор Поликарпович занял бы там все призовые места. Сидор Поликарпович оказался педантом в кубе.

Переворачивая страницы, я с полчаса привыкала к манере повара вести дневник трудовых достижений, и вникала в суть.

Когда, наконец, вникла, раскрыла страницу, обозначенную как «12 апреля». Обед присутствует, количество едоков — хозяева два человека, Рената и Михаил Петрович, — прислуга стоит отдельно, на месте ужина прочерк.

Решила проверить еще раз. Записки Сидора Поликарповича выстраивались в строгом порядке, каждая графа на каждой странице стояла на своем месте, список едоков был обязателен, даже если за столом ожидалось присутствие одного человека.

Двенадцатого апреля присутствие за ужином Ренаты даже не ожидалось. Вероятно, именно по этому, если вспомнить слова Андрея, повар ушел из дома пятнадцать минут шестого. И если судить по книге, он не нарезал для девушки даже бутербродов.

Получается, что, пообедав, дочь Кутепова шесть часов сидела дома, писала реферат и ни разу не попросила чашки чаю. Это за работой-то? Редкое упорство. А если верить записям Сидора Поликарповича, то вообще небывалое. Как любитель «перекусов» Рената чаще всего встречалась в его отчетах.

Рената была сыта? Она собиралась ужинать вне дома?

Или ее вообще там не было?

Вопросы. Предположить можно всякое. Например, голодную забастовку или визит к няне Нюсе за чебуреками…

Нет. Нюся говорила, что она вообще два дня Ренату не видела.

Значит ужин с друзьями? Ресторан? Забегаловка? День рождения?

Черт, как же это выяснить?!

Пригласить Кутепова, сунуть ему под нос талмуд и потребовать ответа, почему-то не хотелось.

Ренату и Наталью Александровну тоже не спросишь. Для них я бедная итальянская племянница, а не резвый, российский сыщик.

Слепо глядя перед собой, я нашарила на столе сотовый, все так же, не глядя на телефон, пробежала большим пальцем по кнопкам, и после возникновения в трубке глухого баритона, поздоровалась:

— Привет, Антон. Как дела? Мне нужна твоя помощь. Очень нужна. — Андрея я отослала на другой конец страны и кроме как к Антону мне обратиться было не к кому.

Начальник личной охраны Туполева, почему-то всегда очень серьезно относился к моим словам и потому, произнес деловито:

— Какая конкретно?

— У тебя есть связи в службе противоугонного спутникового слежения за автомобилями?

— Разумеется.

Кто бы сомневался. Дорогие, охраняемые тачки олигарха, думаю, обеспечивают неплохую прибыль этой службе.

— Ты не мог прямо сейчас съездить к этим ребятам и узнать, где находилась машина дочери Кутепова двенадцатого апреля в шесть часов вечера? Я слышала, что ее «Рено» снабжен этой системой, и, по-моему, у них какое-то время хранятся записи передвижения объектов…

— За ограниченный период времени, — вставил Антон. — Хорошо, съезжу. Прямо сейчас?

— Если можно. А то я рехнусь от скорбных мыслей, и решу, что меня тут все дурят.

— Уже поехал, — сказал Антон и отключился.

Начальник личной охраны Туполева был показательно немногословен. Говорливость, на моей памяти, нападала на него трижды, и каждый раз по моему поводу. Его необыкновенно удивляло, почему разгадка некой тайны давалась неопытной Софье, существу с помадой на губах, а не ему или ребятишкам из нормальных органов?! Мне трижды удавалось удивить этого, пожалуй, единственного друга Туполева. И как мне кажется, Антон начал питать ко мне некие ч у в с т в а.

Как я пережила час до его ответного звонка, рассказывать не буду. Я с трудом отучилась от детской привычки грызть ногти, и весь этот час только и дела, что уговаривала зубы не вцепиться в ноготь большого пальца.

Говорливость Антона била все рекорды. Он был неплохо осведомлен о ситуации вокруг убийства в гостинице и поэтому имел повод снова впасть в стыдливое недоумение:

— Ты не поверишь. Но все записи относительно передвижения машины дочери Кутепова не просто сохранены, а фиксируются по личному распоряжению папаши. И указание это поступило именно двенадцатого апреля. Каково, а?

— Где была машина Ренаты? Дома? — почти крикнула я.

— Нет. Пиши адрес. — Пока я записывала, Антон продолжил разговор вопросом: — Почему ты решила еще раз проверить алиби дочери Кутепова?

— Была причина. Встретимся, расскажу.

— Кстати, хочу добавить, Кутепов позвонил на пульт в девять вечера. Примерно через полчаса, после того, как его отпустил следователь из гостиницы. Мне повезло, двенадцатого апреля дежурил знакомый оператор, он принял звонок, и, по его словам, Кутепов был в ярости.

— А этот твой знакомый не догадался стукнуть куда следует об этом пришествии? Очень бы парень следствию помог…

— Шутишь? Как он мог связать звонок взбешенного клиента с каким-то убийством в гостинице? И как ты догадалась о том, что дочери Кутепова не было в тот вечер дома?

— Ох, до чего ж ты, Антоша, парень въедливый, — усмехнулась я. — Ладно, слушай. — Я быстро рассказала о наказании Ренаты, об отсутствии в поварском талмуде записей относительно ужина и закончила словами: — Недавно я услышала, что машину Ренаты уже угоняли, и сейчас Кутепов поставил ее на спутниковое слежение. В общем, все просто.

— Понятно, — протянул Антон. — Пробить для тебя полученный адрес?

— Если можно. Я завтра же туда съезжу.

— Одна? Может быть лучше сообщить следователю о новых обстоятельствах, а он оперов пошлет?

— Антон, — медленно начала я, — я живу в этом доме. Я разговариваю с его обитателями. Хоть и не радушно, но меня приняли в семью. Михаил Петрович твердо сказал — наказание Ренаты не имеет отношения к убийству Коваленко. Как я буду выглядеть, если настучу следователю, заложу семейку, а история выеденного яйца не стоит и наказание Ренаты лишь постыдная семейная тайна?

— Думаешь? — задумчиво пробормотал Антон.

— Скажем так — предполагаю. Будет лучше, если прежде чем бежать с докладом к следователю, я все проверю сама. Договорились?

— Хорошо. Только в адрес я поеду с тобой.

— Буду рада. Действительно. А Туполев отпустит?

— Отпустит. С тобой, отпустит.

— Тогда договорились. У тебя есть список приятелей Ренаты, сравни на всякий случай…

— Учи ученого. Сегодня уже поздно, завтра утром позвоню ребятам из опергруппы и узнаю, не живет ли кто из знакомых дочери Кутепова в означенном месте. Когда за тобой заехать?

Я задумалась. Ехать в незнакомое место и расспрашивать соседей лучше всего после десяти утра. Самый словоохотливый контингент — старушки-кумушки-нянюшки, — появляется во дворах не раньше, чем весеннее солнце качественно прогреет скамейки.

— Встретимся в сквере у дома Кутеповых в десять. Устроит?

— Устроит.

— Тогда до завтра.

Мы распрощались, и я на цыпочках поволокла талмуд в конторку повара. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отвыкнут от стыда за подобные деяния, но в ту ночь, пробираясь на кухню, я чувствовала себя засланным казачком.

Возле дома, к которому меня подвез Антон, не было ни нянюшек, ни кумушек. Частный сектор почти в центре города, избушки вперемешку с дворцами, и никаких соседей у плетней. Я сама не так давно жила в похожем месте, о чисто деревенской подозрительности обитателей одноэтажной России знала не понаслышке и, говоря честно, — приуныла. Тут с расспросами близко не подпустят. Предпочтут спустить собаку и лично облаять из-за забора.

Однокурсница и подруга Ренаты с напевным именем Любава жила в одном из кирпичных, но не чрезмерно шикарных домов. Оштукатуренное здание не изобиловало башнями и минаретами, на крыше не стоял букет из ромашек спутниковых антенн, в общем, впечатление домик производил приятное и ненавязчивое. Тихий переулок впечатление усиливал. О Любаве я уже неоднократно слышала от Ренаты.

— Ну, что будем делать? — выплескивая голосом уныние, сказала я.

— Закон нарушать, — буркнул Антон.

— Серьезно?

— Сейчас увидишь, — ответил бодигард, вышел из машины и направился к пожилой женщине, медленно бредущей по переулку с огромной сумкой в руке, из которой торчал пучок зелени и перья зеленого лука. Судя по направлению и запасам, тетушка топала от Центрального Рынка и явно была местной — она на ходу доставала из кармана жакета связку ключей.

Когда один из них был вставлен в скважину замка ворот нужного нам дома, Антон встал у нее за спиной:

— Добрый день. Следователь городской прокуратуры Антон Сергеевич Ковальчук.

Женщина охнула и едва не выронила сумку. Прижавшись спиной к воротам, она испуганно смотрела на красную корочку, предъявленную глазам, и заметно бледнела:

— Я так и думала, — вздохнула, наконец. — Долго же вы до нас добирались…

Антон сурово оглядел тетушку, забор и прилегающую территорию:

— Однако добрались, — буркнул.

— Ну, проходите, коли так, — оправившись от неожиданности, пропела женщина и пригласила нас в дом.

Поднимаясь по крыльцу за спиной «следователя прокуратуры Антона Сергеевича», я уткнулась носом в его воротник и ехидно прошептала:

— Где удостоверение спер?

— Где спер, там уже нет, — в тон ответил охранник и, сняв куртку, повесил ее на оленьи рога, прибитые над шеренгой тапочек в прихожей. — Вы, если я не ошибаюсь, тетя Любавы, Антонина Яковлевна?

— Не ошибаетесь, — вздохнула женщина.

Как приятно работать за спиной профессионала! Я только успела выстроить извилины в боевой порядок, а Антон уже выбрал из списка жильцов наиболее подходящую кандидатуру и штурмует бастион.

Антонина Яковлевна провела нас в гостиную, обставленную с шиком расцвета брежневского застоя, и усадила в кресла, расставленные вокруг журнального столика. Потом вдруг спохватилась и предложила:

— Чаю, кофе? Или сока хотите?

— Спасибо, не стоит беспокоиться, — с суровой мужественностью (сериал «Следствие ведут знатоки» рыдает от зависти) сказал Антон. — Думаю, вам не надо напоминать о неразглашении и конфиденциальности нашей беседы?

— Не надо, — опять таки вздохнула Антонина Яковлевна. Каждое слово и даже знак препинания вылетали из нее на выходе и полу выдохе.

— Вы не будете возражать, если при нашей беседе будет присутствовать, приписанный ко мне стажер? — доставая из кармана блокнот и ручку, спросил Антон.

Женщина испуганно посмотрела на «приписанного стажера», то есть на меня, и по коровьи шумно выдохнула:

— Не буду. Чего уж там.

— Тогда поговорим о событиях вечера двенадцатого апреля. Что вы можете добавить или рассказать следствию?

Я мысленно аплодировала Антону. Он ловко обыгрывал слова, словно знал обо всем и приехал лишь уточнить некоторые детали.

— А что рассказывать-то? — Антонина Яковлевна опустила глаза и вцепилась в угол кофты, перебирая его пальцами. — Набедокурили детки…

— Угу, — невнятно буркнул Антон. — Расскажите, пожалуйста, все, что вы видели, с самого начала.

— А что я видела?! — вспыхнула женщина. — Я ж их сумки не проверяю! Родители целый день на работе… вы ведь знаете, кем они работают?

— Безусловно, — кивнул Антон и поразил меня в самое сердце. Не сверяясь с записями в блокноте, тут же выдал текст: — Андрей Иванович коммерческий директор станкостроительного завода, Инесса Викторовна зав отделом в администрации…

— Вот! — не дав договорить об Инессе Викторовне, выпалила Антонина Яковлевна. — Целый день до вечера в своей администрации! А потом ко мне с претензиями, — что да как…

— Успокойтесь, пожалуйста, Антонина Яковлевна, — любезно произнес «следователь Ковальчук». — Я лично, вас ни в чем не обвиняю.

— И на том спасибо, — вздохнула женщина. — Мне и без следователей обидчиков хватает.

— Вернемся к событиям двенадцатого апреля. Когда пришли дети?

— Так, сразу после занятий, часа в четыре. Приехали и сразу в Любкину комнату — шасть. Заперлись. Я тут, на этой половине была, ужин готовила, телевизор смотрела. Они там что-то пошумели сначала, а потом, уже около шести угомонились. Ну, думаю, наконец-то заниматься начали.

— Понятно, — кивнул Антон. — Что было дальше? Вы к ним заходили?

— Была разочек. Но Любаша мне сказала «не мешай, теть Тонь, мы заниматься будем». Я говорю — ужинать будете? Она говорит, нет, мы чипсов с собой купили. Потом музыка у них тихонько играла, Любава всегда уроки под музыку готовит… Я и думала — занимаются они.

— Можно будет позже взглянуть на комнату Любавы? — спросил Антон.

— Так, глядите. Там прибрано.

— Когда вернулись с работы родители Любавы? — уверенно продолжил «следователь Ковальчук». И тут же получил в лоб:

— Так, не вернулись они, — удивилась Антонина Яковлевна. — Они ж в Таиланде были. Две недели.

— Конечно, конечно, — сконфузился «следователь». — Извините, совсем запутался, столько дел, столько дел…

Я посчитала, что не лишним будет выручить друга и вернуть достоверность нашей беседе:

— Когда приехал отец Ренаты? В половине десятого?

— Даже раньше, — задумалась женщина. Думаю, минут двадцать было…

— Он сразу прошел в комнату к детям?

— Конечно. Ренаткина машина перед домом же стояла. Он как вошел, сразу к ним. — Вспоминая вечер двенадцатого апреля, женщина покачала головой. — Ну и крику было… До сих пор перед соседями стыдно. Он Ренатку чуть не за волосы к машине волок. Думала, убьет.

— А она? — быстро спросила я. — Сопротивлялась?

— Куда там! — Антонина Яковлевна махнула рукой. — Они себе столько этой дряни вкололи, Любава сутки после как чумная ходили…

Мы с Антоном переглянулись, и я осторожно задала вопрос:

— А что именно они себе вкололи, вы знаете?

— Об этом лучше у Михаила Петровича спросить. Любава сказала, что он сразу от нас дочь в наркологическую лечебницу повез, анализы делать. До сих пор, каждую среду туда мочу на анализы лично возит — сторожит, значит, дочь-то.

— Это тоже вам Любава рассказала?

— Да. Родители теперь запрещают девчонкам встречаться. В институте видятся, никуда не денешься, а после ни-ни. Сразу домой.

— Понятно, — кивнул Антон. — А вы знаете, кто в тот день купил и принес наркотики?

Антонина Яковлевна опустила глаза:

— Так, разве они скажут правду. Все друг на дружку валят. Наша на Ренату, Рената еще на кого.

— А сколько всего в тот день было ребят?

— А четверо. Две девочки и два мальчика. Один Денис из нашего института, другой Саша из технического, он с Ренатой дружит.

— Кто-нибудь из детей выходил из дома? — делая вид, что заносит данные в блокнот, спросил Антон.

— Нет. Когда Михаил Петрович-то, значит, приехал, они все как мертвые, вповалку лежали. Еле он их растолкал. Не церемонился.

— Можно пройти в комнату Любавы? — поднимаясь, спросил Антон.

— Пойдемте, — сказала Антонина Яковлевна и повела нас, на «половину Любавы». — Родительская спальня в мансарде на втором этаже, я рядом с кухней обитаю, — на ходу объясняла она, — а Любаша вот здесь.

Обитель Любавы состояла из двух больших смежных комнат и незастекленной веранды. В первой комнате была гостиная-кабинет, во второй уютная девичья спальня с огромным плюшевым пандой в углу и затейливыми занавесочками. Стеклянная дверь на веранду шла из гостиной и скрывалась за плотными, сверкающими шторами и тюлем в едва заметную полоску. Я раздвинула все это великолепие, полюбовалась чисто прибранной верандой и обратила внимание на крыльцо, спускающееся прямо в зеленеющий сад.

Я и Антон обошли комнаты Любавы, сунули носы в тетрадки, разложенные на столе, в расписание занятий, и пошли к вешалке из оленьих рогов.

Наблюдая, как мы одеваемся, Антонина Яковлевна нервно облизывала губы, теребила край кофты и все никак не отваживалась о чем-то спросить.

— Вы хотите что-то сказать, Антонина Яковлевна? — помог Антон.

— Да. Что мне сказать Андрею и Инессе?

— Ничего, — застегивая молнию на ветровке, сказал Антон. — Наш визит не имеет к ним никакого отношения. Мы ищем дилера, продающего студентам наркотики, и разговор наш, так сказать, был дежурным, для галочки в рапорте.

— Ага, ага, — обрадовано закивала тетушка.

— Зачем снова родителей расстраивать? — продолжал Антон. — Поговорили и забыли. Так?

— Как скажите, — первый раз улыбнулась женщина. — Мне эти разговоры тоже ни к чему. Опять начнут нервы трепать — не уследила, да не уследила…

— Ну, и что ты думаешь относительно золотой молодежи? — уже в машине, заводя двигатель, сказал Антон.

— Нечего добавить, — нахохлившись, я угрюмо смотрела на стайку воробьев, купающихся в прогретом песке. — Скоро лето, скоро тепло, уеду к чертовой матери в Ялту.

— Почему в Ялту? — усмехнулся охранник.

— Потому что пошью костюм с отливом, — буркнула я.

— А-а-а, — протянул «следователь Ковальчук» и вывел машину на проспект. — С Кутеповым будешь говорить?

— Еще не решила, — не меняя сердитого тона, ответила я. — Что я могу ему сказать? Ваша дочь наркоманка и вы изо всех сил это скрываете?

— Тебе виднее, — согласился Антон. — Но результатами ты довольна?

— Шутишь? — буркнула я. — У меня такое ощущение, что, копаясь в грязном белье, я наткнулась на кучку какашек. У Кутепова уже один ребенок от наркотиков погиб… теперь вот дочь на иглу садиться…

— Успокойся, — примирительно произнес Антон. — Если он месяц таскает ее мочу на анализы, значит еще села.

— Но все равно уже в группе риска, — вздохнула я. — И кто только эту дрянь придумал?!

— Дьявол, — хмыкнул бодигард. — Тебя куда отвезти?

— Высади где-нибудь в центре у кафе. Хочу посидеть, кофе выпить. С коньяком.

— Составит компанию?

— Нет, спасибо. Надо одной побыть, все обдумать.

Думалось мне необыкновенно плохо. Не смотря на видимые результаты, удовольствия от собственной прозорливости не было. Да и работали больше другие — Антон разговорил тетушку, Андрей рыл землю на другом конце страны, — я так, хвосты самолетам заносила. Ничего общего с делом Самоеда. В принципе, вся моя заслуга сводилась в умении слушать. А тут бы любой справился.

Глотая горячий кофе с ложкой коньяка (судя по цене, «Арманьяк», судя по вкусу, что-то из подвалов Малой Арнаутской), я могла думать только о том, какой ужас испытал Михаил Петрович, найдя дочь в невменяемом состоянии, со следом укола на локтевом сгибе. Даже напрягая все воображение, я не смогла бы вообразить этого ужаса. Три года назад, тоже в апреле он потерял сына и вот… снова… та же трагедия.

Я понимала, почему вчера Кутепов был резок со мной, и совсем простила. Любой намек на пристрастие девушки к наркотикам, может поставить крест на ее будущем. Эту тайну берег Михаил Петрович и потому создал дочери другое алиби — дом, Таша, его честное слово.

Но поговорить нам все же придется. Пусть после этого я уйду, пусть тайна похищенного пистолета останется нераскрытой, но если я не уговорю Кутепова быть полностью со мной откровенным, мое пребывание в его доме уже станет бесполезным.

Была пятница, и Михаил Петрович раньше вернулся с работы. О своем приезде он предупредил по телефону, сказал, что не успел пообедать, очень голоден и попросил накрывать на стол.

Таша сегодня ужинала с нами. Сидор Поликарпович изобразил вкуснейшую семгу под фирменным соусом, и этот кулинарный шедевр, бесспорно, перекрывал многое из шедевров няни Нюси.

По причинам хоть и раздельного, но весьма сытного ужина, Михаил Петрович был настроен благодушно. На какой-то момент я даже расхотела портить ему настроение. Кутепов расположился в гостиной перед телевизором, листал какую-то местную прессу и искоса наблюдал, как Света и Рената уговаривают Мишу-маленького отцепиться от кубиков и идти в столовую. (Час назад я сама видела, что Рената тайком сунула брату шоколадку и теперь пожинает плоды — ребенок категорически не хочет творожную запеканку.)

Я подсела к Кутепову и тихо сказала:

— Михаил Петрович, мне необходимо с вами поговорить.

Он наклонил голову и взглянул на меня поверх очков:

— Прямо сейчас?

— Да. Это важно.

— Ну что ж, пошли, — он тяжело поднялся и потопал к кабинету. Там сел в кресло и сказал: — Я тебя слушаю, — хозяин кабинета вольно расположился на сиденье и, закинув ногу на ногу, оплел колено пальцами рук. Я сидела напротив на кожаном диване.

— Михаил Петрович, — осторожно и медленно начала я, — хотелось бы поговорить о вечере двенадцатого апреля. Мне стало известно, что в тот день Ренаты не было дома. Я знаю, где она была и что делала. Но мне необходимо знать, кто из четырех ребят принес наркотики и предложил уколоться. Я должна это знать, так как в убийстве Коваленко могли использовать кого-то из окружения вашей дочери… — Данную формулировку можно назвать чрезвычайно щадящей.

По мере того как я говорила, пальцы Кутепова расцепились, закинутая нога сползла с колена и со стуком опустилась на пол.

— Кто…? — выдавил он. — Кто тебе сказал?

— Никто. Я догадалась сама. И главное — я хочу вам сказать, дальше стен этой комнаты, наш разговор не выйдет. Я умею хранить чужие секреты.

— И от Назара? — хмуро спросил Кутепов. Растерянность постепенно покидала его.

В принципе, я могла бы ударить себя в грудь и слезно поклясться, но, избегая пафоса, только кивнула. Михаил Петровичу этого показалось мало:

— Ты понимаешь, что от этого может зависеть будущее моей дочери? — настойчиво произнес он.

— Понимаю, — серьезно ответила я. — Если бы не понимала, то разговаривала сейчас не с вами, а с кем-нибудь из окружения Ренаты — задавала бы вопросы, на которые без лишней шумихи, можете ответить и вы.

Михаил Петрович встал, обошел письменный стол:

— Сколько еще человек в курсе дела? — спросил, разглядывая семейную фотографию на стене.

— Только участники, — немного слукавила я. Антон наверняка доложит Туполеву о результатах поездки, но знать об этом Михаилу Петровичу совсем не обязательно. Мы только время потратим объясняя друг другу, что Назар, как человек порядочный трепаться на всех углах не будет.

— Попробовать наркотики предложила Рената, — стоя полу боком ко мне и так тихо, что я решила, что ослышалась, сказал Михаил Петрович.

— Откуда вы это знаете?

— Она сама сказала.

— А может быть, она покрывает кого-то другого?

— Может быть и так. Но я ей верю.

— Почему?

— Потому что это месть. Мне, — опустив голову, почти прошептал Кутепов.

— Откуда вдруг? — удивилась я. — И почему именно двенадцатого апреля?

Михаил Петрович вернулся на диван и, нажимая пальцами на виски, сказал:

— Это длинная история…

— Я готова ее выслушать. И, прошу вас, Михаил Петрович, — я на вашей стороне, будьте откровенны.

— Десятого апреля позвонил Яша, сказал, что освободился, и как-то так получилось, что вроде бы я сам предложил ему приехать сюда. Рано утром одиннадцатого он перезвонил, сказал, что вылетает, и я сообщил о его приезде семье. Рената встала на дыбы. «Если ты снова начнешь встречаться с этим типом, — сказала она, — то потеряешь меня».

— Почему она так ненавидела Коваленко?

— Мне кажется, Рената до сих пор не верит в случайность гибели Елены. Она подозревала и подозревает Коваленко.

— Вы это обсуждали?

— Нет. После появления в нашем доме Бьянки, Рената несколько замкнулась.

— А как она вообще относится к мачехе? Я не заметила в них особенного отчуждения…

— Скорее так, — согласился Михаил Петрович. — Особенно в последнее время их отношения потеплели. Но когда я только женился на Бьянке… вы должны понять… девочка только что потеряла мать и брата и считала, что, женившись, я тоже ухожу от нее. Тем более, что Бьянка ждала ребенка…

— Ситуация более чем ясная, — кивнула я и смутилась. В подростковом возрасте, после развода родителей, я сама пережила нечто подобное и прекрасно знала, какие мысли бродят в детских головах. Кажется, что тебя предают, вероломно и навсегда. — Значит, Рената решила ни сколько вам отомстить, сколько напугать этим поступком. Так получается?

Кутепов удивленно посмотрел на меня и снова перешел на «ты». Что показало, доверие удалось вернуть.

— Ты точнее выразила суть поступка Ренаты. Именно, именно — напугать! Она знала, что я с ума сойду от страха, и совершила этот…этот поступок.

Не знаю почему, но было заметно, что измененная мною формулировка поступка Ренаты, обрадовала Кутепова. Видимо, само понятие «месть», не укладывалось у него ни в голове, ни в сердце. Не умещалось оно там. Раз пять Михаил Петрович повторил: «Напугать, именно напугать!»

И как он раньше не смог подобрать этого слова?!

Так зациклился на собственных несчастьях? Или стал так далек от детских проблем, что совершенно ослеп? Месть — взрослое слово.

Кутепов уронил с души кусок кирпича, несколько оживился, но разговор пришлось вернуть в прежнее русло:

— Вы знаете, где Рената достала наркотики? Или кто ей их достал?

Михаил Петрович помрачнел, но отвечал уже охотнее:

— Она сказала, что рядом с институтом у какого-то торговца.

— Вы возили дочь в наркологический диспансер. Что вам там сказали по поводу дозы?

— Я понимаю суть вопроса, — усмехнулся Кутепов. — Ты хочешь знать, могла ли Рената соображать нормально и действовать? Да? Так вот отвечу — не могла. И более того скажу, она даже не смогла сделать сама себе укол, опыта не было, а уколов она с детства боится. Иглу в вену ей ввел какой-то приятель по имени Саша. Теперь ты понимаешь, почему я тебе сказал, что у дочери абсолютное алиби? Когда я приехал за ней, они все лыка не вязали… не то что там… до гостиницы дойти и так далее. Все эти друзья Ренаты совершенно вне подозрений и потому я обеспечил ей алиби.

Дверь кабинета тихонечко приоткрылась, и на пороге показалась причина нашего разговора — старшая дочь Кутепова.

— Папа, — упрямо наморщив лоб и косясь в мою сторону, сказала она, — ты мне нужен.

— Закрой дверь с той стороны!! — рявкнул Кутепов. — Не видишь, я занят!

Опешившая Рената широко распахнула глаза:

— Ты… ты… меня выгоняешь?!

— Во-о-он!! — заорал отец. — Закрой дверь!

Резко развернувшись на пятках, Рената выскочила из кабинета и с грохотом захлопнула за собой дверь.

— Ну зачем вы так, Михаил Петрович? — с упреком сказала я.

— Извини, Софья, — Кутепов устало потер лицо руками, — не сдержался, совсем нервы ни к черту. Как вспомню… так прибить хочется.

— Она плачет сейчас.

— Знаю. Все знаю. Но не могу. Сразу вижу перед собой Марата. Он тоже так начинал — укольчик, другой… А потом его не стало. Я боюсь, Софья.

— Криком ничего не исправить…

Дверь снова распахнулась и в проеме, упирая руки в бока, нарисовалась воинственная Нюся:

— Ты чего орешь, старый дуралей!! Совсем с ума съехал?! — отважная стряпуха, без всяческого стеснения орала на хозяина кабинета, и Михаил Петрович скуксился. — Ребенок по делу пришел! Это я ее послала! — Нянюшка перевела взор на мою струсившую персону и совершенно спокойно сказала: — Это не крыса, Софья. Это Хорские.

— Какая крыса? — опешила я. — При чем здесь Хорские?

— Крыса в мусоропроводе, — объяснила нянюшка. — Помнишь, я тебе говорила, что крыса сдохла и теперь воняет. Так вот — это не крыса. Воняет от Хорских.

— А я-то тут при чем?! — взмолился обруганный «старым дуралеем» Кутепов.

— Ключи давай. Бьянка до них дозвониться который день не может. Откроем дверь и посмотрим, что воняет.

Как хозяин двухкомнатной квартиры на двадцать седьмом этаже, Михаил Петрович имел у себя запасной комплект ключей от двери арендаторов.

— О-о-о, — простонал Кутепов и достал из письменного стола два ключа на железном колечке. — А мы имеем право, входить к ним?

— Имеем, имеем, — буркнула Нюся и подхватила связку. — Что нам теперь, задыхаться что ли? Такую вонищу развели…

— А как давно Бьянка не видела Хорских? — быстро спросила я.

— Три дня, — выдала няня уходя, и я метнулась вслед за ней. За три дня в квартире на двадцать седьмом этаже вполне могли качественно протухнуть два трупа. Погода на дворе стояла самая подходящая.

На площадке перед дверью Валерии и Алексея топталась Рената с мокрыми глазами и сновала обеспокоенная Бьянка. Я скромно замерла у мусоропровода и долго наблюдала, как женщины, переругиваясь и вырывая друг у друга ключи, пытались открыть замки.

Общие усилия результатов не приносили.

— Так они замки поменяли! — догадалась, наконец, Нюся. — Крути, не крути, не откроешь!

— Они не имели права, — обиженным голосом, произнесла Рената. — Не предупредив отца, как владельца квартиры. Бьянка, ты знаешь, они предупреждали папу о замене замков?

Бьянка, задумчиво покусывая губы, покачала головой.

— Вот черти! — воскликнула Нюся. — Надо службу спасения вызывать.

— А это удобно? — засомневалась Бьянка.

— Удобно, удобно, — засуетилась нянюшка. — Не удобно соседей душить. Развели вонищу!

Под руководством Нюси процессия из четырех женщин двинулась в квартиру Стрельцовых, звонить в службу спасения.

— Недобросовестные квартиросъемщики изгадили нашу квартиру, — настойчиво и очень разумно говорила Нюся телефонной трубке. — Они без разрешения сменили замки, и теперь мы не может туда попасть.

— Нюся, пообещай им в качестве премиальных бутылку своего самогона, — донесся из гостиной голос Мити, и он сам спустя секунду появился в прихожей: — Добрый вечер, дамы. Пообещай, пообещай, Нюся, самогону. В миг приедут.

Нюся стыдливо порозовела, прикрыла трубку ладошкой и фыркнула:

— Замолч, негодник! Не до тебя тут, — и продолжая беседу по телефону, продиктовала адрес.

Митя обнял няню за плечи, чмокнул в щеку и улыбнулся:

— Первый сорт! В магазине такой не купишь.

Нюся оттолкнула воспитанника и вроде как надулась.

Я вышла из квартиры, спустилась на пролет ниже, вынула из кармана кофты сотовый, который всегда таскаю с собой, и набрала номер Антона.

— Антон, у тебя есть связь со следователем или оперативником, работающим по делу Коваленко?

— Если надо, то будет, — скупо обронил охранник Туполева.

— Надо что бы кто-то из них немедленно приехал по нашему адресу. Сейчас будут вскрывать дверь квартиры Хорских, оттуда два дня идет мерзкий запах. Так что, торопись, бригада спасателей скоро будет.

Бригада ребят в синих спецовках приехала только через сорок минут и, почесав в крепких стриженых затылках, замерла у двери.

— Надо участкового вызывать, — сказал старший спасатель. — Квартира хоть и ваша, но вещи в ней чужие.

Заказывая к двери следователя, об участковом я совершенно забыла.

— Кому здесь участковый понадобился? — раздался от лифтов густой бас и на площадку у двери Хорских вышли двое — высокий толстяк в форменном плаще и молодой, худощавый мужчина с недовольным лицом.

— О, Архипов! — обрадовано взревел начальник бригады. — Какими судьбами?

— Да вот, понимаешь, иду с Виталием, территорию обхожу, и что вижу? У крыльца высотки ваша машина загорает. На вахте сказали, вы сюда квартиру вскрывать приехали?

Скромно стоя у мусоропровода, я слала хвалу небесам. Какое немыслимое счастье для дилетанта работать с такими… головастыми… ума палата, умниками-разумниками, профессионалами негде пробу ставить, как Антон!

Я испугаться разоблачения, как следует не успела, а тут нате вам — два мента с подготовленным алиби. Мимо они оба, видите ли, проходили. Когда я следователя к дверям заказывала, о том, какие мысли возникнут в головах Кутеповых-Стрельцовых при появлении у их порога так кстати нужного следователя, даже на секунду не подумала. По моим представлениям следователь должен был сказать примерно так: «Я к вам пришел навеки поселиться…». О существовании на территории участкового, я вовсе забыла.

От грустных мыслей, я немного съежилась и вроде как побледнела. Что бы подумала моя виртуальная семья, вычисляя персону, стукнувшую, куда следует?! Да через пять ударов пульса взгляды Кутеповых-Стрельцовых скрестились бы на моей темной особе. Когда есть малознакомая фигура для подозрения, родственники предпочитают дружно грешить на эту фигуру. И в моем случае это себя оправдывает.

Толпа из семи человек сгрудилась вокруг молоденького спасателя, ковыряющего замки квартиры различными способами. Поупражнявшись с железяками, парнишка разогнулся и сказал старшему:

— Баста, Петрович, мне эти замки не открыть. Вырезать жалко, надо с крыши спускаться.

— Иди за тросом, — приказал Петрович и обратился к притихшим в уважительном молчании женщинам: — Кто живет на крыше?

— Мы. — Ответила почему-то деятельная Нюся.

— Пойдемте наверх, осмотримся, — приказал старшина спасателей и первым двинулся к черной лестнице.

Дамы, восклицая и перешептываясь «ах, двадцать седьмой этаж, ах, даже выше!», потопали за ним следом. Молодой и недовольный Виталий остался у двери. Я замыкала шествие.

Синяя балюстрада из крепких металлических труб и каменных столбиков, обрадовала Петровича своей надежностью. Он похлопал, пораскачивал ладонью ограду, посмотрел вниз и, прицелившись к окнам Хорских, сказал:

— Порядок. Сашка тут за пару минут управиться.

— У Валерии и Алексея в прихожей стоит тумба, — тихо выговорила Бьянка, — там всегда храниться комплект запасных ключей.

— В тумбе, говорите? — переспросил спасатель Петрович. — У двери?

— Да, справа. Ключи в верхнем выдвижном ящике.

Бьянка говорила тихо, куталась в черную с красными маками шаль и была необыкновенно бледна. На нас она почти не смотрела даже когда говорила.

Саша принес скатанный моток троса и обвязал его причудливым узлом вокруг ультрамариновой трубы ограждения. Широко раскрытыми глазами, я, Нюся и Рената наблюдали за его уверенными, решительными действиями.

— Мне отсюда даже плюнуть страшно, — поеживаясь, шепотом призналась Нюся. Саша перекинул ногу через перила, и нянюшка перекрестилась.

— Пойдемте к двери, — предложила Рената и первая, бегом помчалась к выходу с террасы.

Отряд старших товарищей степенно потянулся следом.

У двери, покуривая и разговаривая, стояли Митя и толи мент, толи следователь Виталий. После десятиминутной беседы с мебельным директором, Виталий уже не выглядел таким недовольным, рядом с младшим Стрельцовым редко встретишь мрачных людей, тот растормошит даже умирающего.

Нюся приложила ухо к замочной скважине, сказала всем «ш-ш-ш» и замерла, подняв глаза к потолку.

— Там скребется, — шепнула довольно, — не упал сердешный. — И скрестив руки на животе, стала перед дверным глазком. Словно позвонила в дверь и ждала, вот сейчас, ей Нюсе как всегда откроют и пустят в гости.

— Саша, что там? — крикнул Виталий.

— Газовая камера! — довольно четко, но гундосо ответил из-за двери голос. — Но в целом порядок, мертвяков нет.

— Ищите ключи в тумбе! — напомнила Рената.

— Ищу. Но их здесь много, — сказал Саша и мы услышали как он, видимо вытряхнув на поверхность тумбы ящик, начал перебирать ключи.

— Они, наверное, там от старых замков ключи оставили, — догадалась Нюся.

Несколько минут Саша пытался разобраться с ключами и подобрать нужные. Наконец в верхнем замке щелкнуло, и спасатель обрадовано взревел: «Есть контакт!» Дверь открылась и нам в носы ударила такая вонь, что даже глаза заслезились.

Саша закрывал лицо рукавом спецовки, морщился и показывал большим пальцем себе за спину:

— Идите на кухню. Там рыба воняет.

Воняли в основном протухшие кальмары. Два полураскрытых пакета лежали на углу стола: в одном серой склизкой горкой лежали тушки неочищенных кальмаров, в другом какая-то протухшая океаническая рыба. Днем, в самый солнцепек, на эту часть стола ложились солнечные лучи, и ничего удивительного в том, что нежные морепродукты разложились до непонятного месива, не было.

— У них только она передняя железная дверь закрыта была, — сдерживая дыхание, сказала Рената. — А там щели. Вот весь запах в подъезд и шел.

— Негодники, ротозеи, — ворчала Нюся, — столько беспокойства людям наделали. Бьянка! Где у них чистые пакеты? Надо все в пакеты прибрать, перевязать из и только тогда в мусоропровод скидывать. А то потом год от вонищи не отделаемся.

Бьянка и Виталий были в гостиной. На крик Нюси, женщина пришла на кухню, молча выдвинула верхний ящик стола и снова вышла.

Я помогла няне запаковать жуткую слякоть в три пакета, — каждый Нюся обвязала тесемочкой, найденной в том же ящике, — и получила указание:

— Иди выбрасывай, я здесь приберусь. Ишь, сколько натекло…

Выходя из квартиры, я увидела Ренату. С каким-то странным выражением лица девушка смотрела на ворох ключей на тумбе и шевелила губами. До мусоропровода было не больше пяти шагов и, захлопывая железный приемник, я услышала довольно резкое восклицание дочери Кутепова:

— Бьянка! Иди сюда!

Я и Бьянка подошли одновременно и встали за спиной девушки.

— Что это? — вытянув палец и касаясь одной из связок ключей, спросила Рената. — Это же от нашей черной лестницы. Бьянка, у них был ключ от нашей квартиры! Это ты им дала?!

— Нет, — тихо произнесла женщина. — Я им ничего не давала.

Рената круто развернулась и пристально взглянула на мачеху. В упор.

— Тогда откуда?

Бьянка закусила губу и помотала головой.

— Ничего здесь не трогать, — от гостиной к нашей троице подходил Виталий. Видимо, стоя в комнате, он слышал весь наш разговор. — Я вызываю группу.

Вот так, случайно, был найден один из связующих узлов этой истории.

А может быть и не случайно…

Понятых пригласили из сто двенадцатой квартиры. Нас выгнали, и мы, тепло одетые, торчали на террасе и пытались подслушать.

— Вот негодники! — бушевала Нюся. — Ключи раздобыли! Небось, у тебя Бьянка, стащили и подделали.

Окаменевшее лицо Бьянки не выпускало наружу даже тени эмоций. Яркой статуей в пятнах красных маков, она замерла на фоне вечернего неба, и только ветер трепал блестящие волосы и кисти длинной шали, оплетающей тело как кокон. Глаза, еще недавно горевшие беспокойством за друзей, умерли и слабо тлели на белом, словно мрамор лице.

Мне стало ее жаль и я отвлекла Нюсю от упреков словами:

— Спасатели краску на ограде повредили. Смотрите, какое кольцо от троса осталось. Теперь придется заново красить, а то потом железо ржаветь начнет…

— А я говорила, — вступила Света, — негодная это краска. Да разве ж рабочих слушают? Хозяевам главное цвет понравился, а остальное без разницы.

Камушек вновь прицельно попал в Бьянку. Она на этот упрек даже ухом не повела. И мы все прилежно полюбовались свежей царапиной на ультрамариновой трубе. Света бубнила что-то о внутренних и внешних работах с красками и пыталась привлечь внимание хозяйки к причине общего недовольства.

Бьянка глаз на царапину не опустила, цвет краски ее устраивал, так как прекрасно гармонировал с креслами, шезлонгами и диваном-гамаком.

Неожиданно к нашей компании, уже едва различимой в сиреневых сумерках, добавились Михаил Петрович и Туполев. Назар Савельевич делал вид, что мы вовсе не знакомы и к Кутеповым он приехал с дружеским визитом.

Михаил Петрович был крайне доволен. Он потирал руки и ласково смотрел на домашних.

— Ну вот, все и разрешилось, — повторил несколько раз. — Прямо гора с плеч. — Подойдя к жене, он обнял ее за талию, нежно встряхнул и сказал громко, пожалуй, на публику: — Не кори себя, дорогая. Ты ни в чем не виновата. Мы найдем этих мерзавцев. — Кутепов не знал, как еще выразить радость избавления от горьких мыслей: злоумышленники найдены, тайна пропавшего пистолета разгадана — ведь не просто так Хорские обзавелись ключами от его дома! — конец подозрения, тревогам и бессонным ночам. — Предлагаю это отметить! Все в дом, все в дом. — Он широко раскинул руки, словно готовился обнять весь свет, свой пентхауз и нас до кучи. — Коньяк, шампанское, гуляем! Завтра выходной.

Проходя мимо Назара, я улучила минутку и шепнула:

— Надо поговорить. Обязательно на террасе.

В гостиной стало шумно от одного Михаила Петровича. Он шутил, звонил Стрельцовым, приглашая их на вечеринку, и громко давал указания — шампанское, бокалы, виски, лед, коньяк, лимон!

Бьянка упала в угол дивана и забилась там испуганным зверьком. Только глаза настороженно поблескивали, когда муж обращался к ней. Протянутый Михаилом Петровичем бокал шампанского, она едва не уронила.

Мне было очень-очень ее жаль.

Минут через двадцать истерического веселья, я взяла со столика зажигалку и вышла на террасу. Темно-синее небо украсилось искрами звезд, на западе еще угадывалась розовая полоска заката.

— Что-то не так? — сзади подошел Туполев и встал плечом к плечу. Я кивнула. — Чем ты недовольна? Ведь все разрешилось.

— Все еще больше запуталось, — тихо сказала я.

— Но ведь Хорские могли взять пистолет? Незаметно днем, когда отключена сигнализация, подняться сюда по черной лестнице, открыть дверь… Это вполне вероятно. Квартира огромная, а от лестницы до кабинета темный коридор…

— Я хочу кое-что тебе показать, — перебила я и опустила ладонь на свежую царапину от троса спасателей: — Видишь? Это сделали сегодня. А теперь иди сюда. — Я завела Назара за угол пентхауза, подвела вновь к ограде и показала на точно такой же свежий след от веревки. — Как думаешь, откуда он взялся? Если спуститься отсюда, то прямиком попадешь на балкон спальни Валерии и Алексея. Причем, этот след точная копия того, что оставила веревка спасателей. Если бы снизу набрасывали крюк, царапина была бы совершенно иной. А след свежий, железо даже запылиться не успело.

— Черт! — выпалил Назар. — Ты хочешь сказать, что Хорские…

— Их подставляют, Назар, — снова перебила я, так как торопилась. Скоро кто-нибудь обязательно выйдет на террасу покурить или проветриться, и поговорить нам не дадут. — Если бы Хорским потребовалось забросить сюда веревку, то на конце, вероятнее всего был бы железный крюк, так? Но след оставлен определенно веревкой…

— Но ведь можно привязать груз, забросить веревку…

— Назар! У них были ключи от черной лестницы! Подумай, зачем им с тяжестями упражняться и по балконам лазать?! Это опасно. Хорских нам подставляют!

— Занятно, — пробормотал Туполев.

— Да. Очень. И учти — все как-то очень вовремя. Валерия и Алексей пропадают, кальмары тухнут, ключи от черной лестницы в тумбочке…

— Дьявол, — ругнулся Назар. — И что ты будешь делать дальше?

— Сидеть здесь и думать. И кстати, я не успела тебе сказать самого главного — за сегодняшний день выяснилось, что ни у кого, я повторяю, ни у кого из Кутеповых нет алиби. Алиби Бьянки теперь доверять нельзя, а Рената и Таша в глаза не видели друг друга вечером двенадцатого апреля. Как тебе это, а?

— Нормально, — выдавил Назар. — А Миша?

— Мише алиби не нужно, — поморщилась я, — он труп обнаружил, с него достаточно. Я об остальных говорю.

В кармане моего собеседника запиликал сотовый телефон, он поднял трубку к уху, сказал только «да» и долго, минуты три-четыре выслушивал сообщение. Потом выругался в полголоса и посмотрел на меня, хотите верьте, хотите нет, в легкой степени растерянности:

— Я получил информацию с обыска квартиры Хорских. Найдена цифровая видеокамера, на ней запись постельной сцены. Бьянка… ты ни за что не догадаешься с кем…

— С Валерией, а не с Алексеем, — вздохнула я.

— Нет. С обоими.

— И мне кажется, она не знала, что ее снимают…

— Похоже на то. Съемка велась скрытно, из какого-то тайника. Ну и дела! Сейчас эксперты везут их ком в лабораторию, надеются восстановить уничтоженные записи и найти еще что-нибудь.

— Раскопают грязи, — поежилась я. — Бедная Бьянка.

— Почему ты уверена в ее непричастности? Не забывай, это она привела Хорских в этот дом…

— Еще скажи, что она сама позволила себя снимать. Бьянка не мазохистка, она жертва.

— Я сейчас позову Мишу, ему стоит взглянуть на эти царапины…

— Подожди! Не ходи. Пусть человек хотя бы одну ночь поспит счастливым.

Уже уходивший Туполев повернулся ко мне и прислушался к звукам вечеринки, несущимся из гостиной: бас Кутепова перекрывал рыком все голоса. Печалить такого весельчака совершенное преступление.

— Как ты оправдаешь теперь свое присутствие здесь? Миша считает, что все закончено.

— Оправдывать пришлось бы мой внезапный ночной отъезд. Я спокойно дождусь утра и поговорю с Михаилом Петровичем. — Мы стояли у ограды террасы, смотрели на город, разрезанный полосками проспектов, расчерченный огнями тротуаров, и думали об одном и том же. — Позвони завтра дяде Мише, попроси его внимательнее отнестись к моим словам. Иначе боюсь, он отмахнется от меня, как от надоедливой мухи. Ты-то хоть мне веришь, что все еще больше запуталось?

— Не хочется, но верю, — нахмурился Назар.

Не сговариваясь, мы отвернулись от города, оперлись спинами о перила и какое-то время молча смотрели на стеклянные стены дома Кутеповых. Все как в той поговорке, за исключением крыши — крыша была монументальной, камушком ее не прошибешь. Так что, надежда оставалась.

Утром в мою комнату постучал Михаил Петрович и одновременно с моим криком «войдите!», распахнул дверь. Выглядел глава семейства неважно. Первую половину ночи он активно мешал коньяк с шампанским, вторую не менее активно мирился с перепуганной Бьянкой.

— Звонил Назар, сказал, что у тебя есть какие-то новости.

— Есть, Михаил Петрович, — внутренне ежась, сказала я. Бедный, бедный Михаил Петрович, не дают тебе спокойной жизни! — К сожалению, новости для вас не утешительные. — Хотела добавить «крепитесь», но нажала зубами на кончик языка и отдала честь перепугать «дядю Мишу» до самого основания официальным органам. Скоро эксперты проявят на жестком диске стертые записи, и тогда — держитесь, Михаил Петрович. Бьянку потащат в прокуратуру для объяснений, вам тоже седых волос прибавят, будем считать, пошел второй круг ада. Дай бог, если избежать огласки удастся. И, как это не печально, я начинаю кромсать вас первой. — Пойдемте на террасу, я хочу вам кое-что показать, — сказала и опустила глаза. Лучше бы я попросила Туполева не звонить, а приехать! Пусть сам бы царапины на синих трубах демонстрировал. Трепать нервы нормальному мужику занятие малопочтенное.

За ночь, крутясь в без сна в постели, я подбила итоги, проанализировала возможные причины всего происходящего, и вывалила на несчастного «дядю Мишу» все разом. Начиная с двух царапин на синей краске, речи, которую я вчера толкнула перед Туполевым и резюме:

— Если предположить, что ключи у Хорских появились давно, — ведь за один день до приезда Коваленко такие сложные ключи даже если утащишь, то не в каждой слесарной мастерской изготовишь, — то налицо получается давно запланированная акция. И пропажа пистолета всего лишь эпизод. Надо искать снова, Михаил Петрович. Мне очень жаль, но Хорские не очень вписываются в историю с убийством. Даже если представить, что они одиннадцатого апреля вечером стащили у Бьянки ключи, изготовили дубликаты и незаметно вернули их на место, то на кражу пистолета у них просто не было времени. Если же они умудрились провернуть всю операцию, включая убийство в гостинице, то это, извините, не Хорские, а преступный синдикат какой-то. Что, как вы понимаете, еще хуже. Так как из этого следует, что против вас в течение полугода целенаправленно работала преступная группировка. Я ясно выражаюсь?

Оцепеневший Кутепов мертвыми глазами смотрел на город. Сказать, что он был в шоке, значит сильно приукрасить действительность.

— Я не верю, — наконец выдавил он.

— Только не вините в этом Бьянку, — быстро добавила я. — Мне кажется, она жертва. Ее на чем-то поймали.

— На чем? — не глядя на меня, спросил Михаил Петрович.

Я замялась. Не говорить же мужику в возрасте «на сексе», мол, плохо с женой работали, товарищ. Когда узнает о видеосъемке, сам поймет, что его жена самая пострадавшая сторона — ее предали.

Но пока Кутепов складывал лишь два самых очевидных факта: Бьянка и ее друзья.

А я лукавила. Второй след на ограде террасы вообще не вписывался в схему «Хорские враги». Точнее вписывался, но не того масштаба, на который я намекала. Почему-то мне думалось, что над Валерией и Алексеем тоже кто-то гадко подшутил. Но кто и почему, сейчас я не могла ответить и потому вешала несчастному «дядя Мише» килограмм лапши на оба уха. Мне было важно заставить его взглянуть на вновь открывшиеся данные под иным углом, с точки зрения «не все спокойно в нашем королевстве». Враг есть, враг бдит, врага надо найти.

— Вы уже разговаривали с Бьянкой о Валерии и Алексее? Откуда она их знает?

Опираясь обеими руками об ограду террасы и нависая над ней, Кутепов раскачивался, словно собирался прыгнуть вниз. Потом резко оттолкнулся от перил, сделал шаг назад, и прекратил меня пугать.

— Они знакомые ее знакомых. В прошлом году они ездили на Кубу, там познакомились с Галиной, танцовщицей из клуба, где когда-то работала Бьянка, в случайном разговоре обмолвились, что собираются приехать в наш город, и та дала им телефон Бьянки.

За весь разговор Кутепов ни разу не взглянул на меня. Хорошо, не царские времена, раньше гонцов, приносящих дурные вести, пороли на конюшне. Нынешние богатеи только в личико смотреть не изволят.

— С Галиной можно связаться?

— Нет, Бьянка не знает ее нового телефона.

Надеюсь, госпожа Кутепова не врет. Пока она не знает, что при обыске обнаружена камера с пикантной видеосъемкой и думает лишь о том, на кого свалить знакомство с Хорскими. Судя по ответам «дяди Миши», следствие отправят в Гавану. Могу лишь посочувствовать.

Михаил Петрович взъерошил волосы и наконец взглянул на меня. В его глазах застыла такая усталая растерянность, что я пожелала больше не встречаться с ним взглядом. Сильный мужчина не должен выглядеть таким сломленным, лучше бы он продолжал дарить взгляды городу с высоты птичьего полета.

— Бьянку вызывают в прокуратуру для дачи показаний, — горько произнес он. — Я поеду вместе с ней.

Упаси тебя бог! Пока остается хоть какая-то надежда на сохранение тайны отношений Бьянки и Хорских, надо поберечь тебя, Михаил Петрович. Надеюсь, в следующей жизни мне это зачтется, и я стану, например, Синдией Кроуффорд грядущих поколений.

— Михаил Петрович, можно я поеду вместо вас? — с просительно-заискивающей интонацией, пролепетала я.

— Зачем? — подозрительно нахмурился Кутепов.

— Я думаю… мне почему-то кажется, что Бьянке очень неприятны все эти разговоры о Хорских. Помните, как она переживала вчера? Чуть не плакала…

— Ну.

— Так вот. Я думаю, будет лучше, если рядом с ней окажется не близкий человек, а так скажем далекий, но свой. То есть — я. Она стыдиться того, что вас подвела. Не ездите с ней, Михаил Петрович, давайте я туда отправлюсь.

— Интересно, как ты ей это объяснишь? — сдаваясь, буркнул Кутепов.

— Просто. Меня тоже вызвали в прокуратуру. Когда только начиналось следствие по убийству Якова Семеновича, меня не было в городе и теперь следователь хочет узнать — кто я, что я и откуда. Вдруг, я какая аферистка-террористка? Вот и скажите Бьянке, что бы она захватила меня с собой. Города я не знаю, где находиться прокуратура в жизни не найду… А у вас образовались срочные дела. Хорошо?

— А что ты будешь делать в прокуратуре? В первый попавшийся кабинет зайдешь?

— А Бьянке это важно? — вопросом на вопрос ответила я. — У нее своих забот хватает.

— Но… я ей уже пообещал, что поеду вместе с ней…

— И как она отреагировала?

— Плохо.

— Ну вот видите. Ей будет легче разговаривать со следователем без вас.

По наблюдениям, кои я успела сделать за эти дни, близких друзей в этом городе у жены Кутепова либо не было, либо не осталось. Полгода Бьянка открыто предпочитала общество Хорских и, вероятно, если какие-то подруги и были, то сейчас они чувствуют себя обиженными. И врядли, Бьянка отправиться к ним жаловаться и выплескивать на позаброшенных подружек историю предательства. Стыдно, обидно и унизительно. Если повезет, я стану ее наперсницей.

И хочу заметить, что никакие тайны и откровения бывшей танцовщицы, использовать я не собиралась. Мне нужно только з н а т ь и сделать выводы. Надеюсь, что родственницу, случайно залетевшую в дом не крыше, Бьянка использует по извечному женскому назначению — поплакать на мягком плече, дать утереть себе слезы и получить сочувствие в ответ.

Коридоры прокуратуры сияли свежей краской. Народу почти не было (прокурорские тоже люди, у них тоже есть дачные грядки, где вовсю идет посевная), я вольно вытянула ноги, почти до половины перегородила проход и жалела, что подслушать невозможно.

Одним глазком, когда Бьянка заходила в кабинет, я увидела длинное помещение с единственным столом у окна. От двери до стула, куда усадили Бьянку, было метров шесть, а двери в здании дореволюционной постройки стояли толстые и монументально-основательные. Плюс обивка из дермантина, плюс страх попасться в позе «ухо у замочной скважины».

Терзали госпожу Кутепову так долго, что я уже начинала переживать о бесполезности моего пребывания в этом коридоре. Для исследовательских целей мне не нужна Бьянка выжатая как лимон, мне нужна женщина полная, хоть и неприятных, но эмоций. Эмоции должны бить ключом, клокотать и выплескиваться через край. В мою сторону.

От скуки и переживаний спас звонок мобильника. На дисплее обозначился номер детектива Андрюши, и я радостно воскликнула:

— Привет! Как дела?

— Привет, — раздался чем-то крайне недовольный голос сыщика. — Как ваши дела?

— По всякому, — вильнула я. — Что нарыл?

— Ты там сидишь? — предварительно поинтересовался Андрюша.

— Сижу. Так давно, что седалище онемело.

— Ну так посиди еще пару часиков, — хмыкнул он. — Я уже в московской электричке, скоро приеду… такое расскажу, что если не упадешь, то сядешь.

— Говори! — взмолилась я. — Не томи душу!

— Фигушки. Я хочу в этот момент физиономию твою видеть. Насладиться, так сказать, моментом.

— Что-то важное? — еще больше оживилась я.

— Как посмотреть, — усмехнулся детектив. — Удивительное, это точно.

— Андрей, ты злодей!

— Считай, что это моя маленькая мстя за Туполева, — вредно произнес сыщик. — Помучайся теперь ты немного.

— Это не честно! — взвыла я и, вскочив, подбежала к окну.

— Очень даже честно, — не согласился Андрюша. — Я приеду часа через два, заскочу домой, переоденусь, душ приму (два дня в самолетах спал), потом сразу к тебе. Договорились?

— А куда я денусь, — вздохнула я.

Может быть, сотворив маленькую «мстю», Андрей забудет старые обиды и перестанет относиться ко мне как к пятой колонне? Если мы вновь начнем общаться нормально, то это стоит любых ожиданий.

Едва я успела убрать мобильник в карман, из кабинета следователя вышла Бьянка. Лицо в красных пятнах, но глаза сухие. Увидев меня, она слегка удивилась. Толи не думала, что буду ее ждать, толи вообще забыла о моем существовании.

— Давно сидишь? — спросила, на ходу доставая из сумочки сигареты.

— Не очень. Меня саму только что отпустили. — Я засеменила вслед за ней к выходу.

— О чем спрашивали? — думая о чем-то своем, спросила Бьянка.

— Кто я, что я, как давно вернулась в Россию.

— Ну-ну, — бросила жена Кутепова и, сбежав по крыльцу к машине, оперлась задом о капот и долго, с трудом попадая кончиком сигареты на пламя зажигалки, прикуривала: — Достали! — выдохнула вместе с дымом. — Как они все меня достали!

Я молча смотрела на дрожащую в нервных пальцах тонкую сигарету, на слегка пыльный капот «Ауди», который наверняка оставит след на бежевых брюках, и ждала пока нечаянная родственница успокоиться.

Рядом с машиной, метрах в двух стояла урна, но Бьянка намеренно швырнула окурок на асфальт и со злостью раздавила его подошвой удобных туфель на низком каблуке. «Поехали!», — скомандовала и села за руль. Но когда двигатель чуть слышно заурчал, вдруг выдернула ключ зажигания и, ударив обеими руками о руль, обняла его и опустила голову.

Я думала она заплачет. Но видимо, ожесточение Бьянка давила не слезами, а резкими движениями. Внезапно выпрямившись, одним точным движением она вернула ключ на место и, заставив машину взвизгнуть шинами, выбросила ее со стоянки.

— Поедем выпьем, — сказала и, промчавшись по дороге метров триста, швырнула машину направо к бордюру.

«Вот это темперамент!» — подумала я и, представив ее на месте убийцы, поняла — пистолет с подушкой вместо глушителя, не оружие Бьянки. В ее стиле треснуть врага подсвечником по голове. Так и видится эта женщина в кружевной мантилье, с подсвечником или серебряным стилетом в руке, — резкий замах, короткий удар и… «Кармен-Сюита» в аранжировке Щедрина. Дама в мантилье заламывает руки и уходит со сцены под аплодисменты восторженных зрителей.

…В полутемное нутро крошечного бара, Бьянка не вошла, а ворвалась. «Двести коньяку, лимон и… двести коньяку! Нет, тащи бутылку!» — крикнула не сбавляя шага, с размаху шлепнула сумку на стол, села и, наконец, замерла.

Я неслышно примостилась рядом, и с непритворным сочувствием спросила:

— Что-то не так?

— Всё не так! Все не так! — прорычала жена Кутепова и самым сатанинским взглядом посмотрела на официанта выставляющего с подноса фужеры, орешки и бутылку, вроде бы армянского.

Бутылка была запечатана и Бьянка немного подобрела. Тонко нарезанные дольки лимона нам принесли чуть позже.

Не обращая внимания на бармена, официанта и двух посетителей, Бьянка с грохотом вывернула сумку на стол, разворошила косметику, выудила нераскрытую пачку сигарет и зажигалку и, нависая грудью над столом, замерла с сигаретой, прилипшей к верхней губе.

Вещи в ее сумку сгребала я. Уронила тюбик с помадой и сползала за ней под стол.

Не знаю, сколько бы времени жена Кутепова просидела, изображая памятник, но я отвлекла ее от цементных мыслей вкрадчивым вопросом:

— Вас пытались в чем-то обвинить?

— Пытались! — фыркнула Бьянка и рассмеялась хриплым, нервным смехом. — Обвинили уже! Во всех грехах.

Чести абсолютно доверенной наперсницы я от нее так и не дождалась. Бьянка не касалась постельных откровений, не объясняла сути отношений с Валерией и Алексеем, это она переживала скрыто, но видя, как тяжело она приняла извести о предательстве близких людей, я поняла — кого-то из них, Бьянка по-настоящему любила.

— Я одна, я совершенно одна, — выпив вторую порцию коньяку кряду, говорила женщина. — Ты представить не можешь моего одиночества! Меня вывезли сюда… как племенную корову, как… гейшу, как предмет интерьера! Все мое осталось там, в Москве! — горько сетовала она. — Здесь я даже не грелка для постели, я вообще никто! Ни мать, ни любовница, ни друг.

Бьянка опустила голову и судорожно, прерывисто вздохнула:

— Я так одинока.

— А Валерия и…

— Я слышать не хочу об этой мерзавке! — вскрикнула Бьянка и, наконец, заплакала. Коньяк ее расслабил, но не настолько, что бы путаться в пьяных слезах. Она быстро с ними справилась и вновь наполнила бокалы.

Я не пила, так как предполагала, что вести машину до дома придется мне.

Бьянка обратила внимание на этот факт и спросила с упреком:

— Ты что же… не желаешь со мной выпить?

— Вы не сможете сесть за руль, — напомнила я.

— Плевать! Вызову шофера, довезет. Пей!

Первый раз я увидела в Бьянке темперамент настоящей танцовщицы фламенко. Не женщина, а живой огонь в полный рост. Не удивительно, почему Кутепов когда-то прикипел к этой жар-птице. Сидя вровень со мной, она, казалось, возвышалась на метр с гаком.

Пить не хотелось совершенно. Через два часа мне предстоит встреча с детективом Андрюшей, привезшим полезные сведения, но Бьянка так глянула исподлобья, что я тут же и лихо опрокинула в рот грамм пятьдесят вроде бы армянского. Чмокая, закусила лимоном, и в награду за лихость, позволила себе вопрос:

— Как давно вы знакомы с Хорскими?

Бьянка уже выцедила оглушительную дозу, выглядела не вполне трезво (тем не менее, умудряясь держаться с царским достоинством), положив скрещенные руки на стол, она приблизила ко мне лицо и, обжигая глазами, сказала:

— А вот сейчас я скажу тебе кое-что удивительное — я их совсем не знала. — Откинулась на спинку стула и дождалась, пока на моем лице появиться натуральное изумление.

Надо сказать, что пришлось потрудиться, так ничего сногсшибательного в ее признании я не услышала. Чего-то подобного можно было ожидать.

Актриса из меня никудышная, лицедействовать я могу только на острие ножа (чему был яркий пример), но Бьянка посчитала мой вид удовлетворительным и ухмыльнулась:

— Удивлена?

— Пожалуй, — промямлила я. Сегодня утром ее муж уже сказал мне о том, что Бьянка сама призналась ему в том, что знакома с Хорскими не с Московских времен, а через третьи руки. Теперь я услышала это от нее, но продолжила спектакль «мы так поражены, мы так поражены». Почему бы не сделать женщине приятно? — А зачем же вы сказали дяде Мише…

Бьянка не дала мне договорить. Вновь приблизила ко мне округлившиеся глаза и выдохнула:

— А ты можешь представить мою жизнь, а? Одна, с какими-то тухлыми, перезрелыми тетками, от которых толку-то, что рецепт варенья узнать. Ребенок не мой… точнее мой, но как бы не мой. Ему больше врачи, чем мама нужны. И этот… целый день на работе, деньги заколачивает… а-а-а, — Бьянка махнула рукой, — болото с золотистой ряской. Даже не аквариум, туда хоть воздух пускают, типичное, прогнившее, провинциальное болото!

«А ты значит у нас, золотая китайская рыбка», — мысленно добавила я.

— Ты не представляешь, какая у меня жизнь была! — мечтательно пропела Бьянка. — Праздник, карусель… а, да что тебе говорить, все рано не поймешь, — и налила себе очередную порцию коньяка. — И тут появляются они. Как видение из прошлой жизни — яркие, свободные, без этих… дурацких комплексов провинциальных! — Она со злостью обвела небольшое, затрапезное помещение бара. Словно подожгла, и дым пошел. — Ну, — выдохнула, — за помин моей прошлой жизни. — И выпила одним глотком.

— А где вы их увидели первый раз?

Бьянка подняла голову, посмотрела на зеркальный шар, болтающийся под потолком, и вымолвила:

— В таком же баре. Но в центре. Я после шейпинга всегда туда заглядывала, там кофе приличный делают. — Сказала и замолчала на какое-то время. — Они сразу мне понравились. Представь, — я встретила близких по духу людей. Мы любили одну музыку, мы знали одну жизнь… скука у нас была одинаковая. Они ведь тоже приехали из Москвы, Алексею предложили работу арт- директора в одном клубе, но потом… в общем, кинули. Так они и остались — без работы, без денег, на съемной хате, размером с мой туалет…

— И вы предложили им поселиться рядом, — закончила я.

— Прекрати выкать, я тебе не Мафусаил.

— Хорошо. Ты пригласила их к себе и представила мужу, как старых друзей.

— А тебе не кажется, что ты слишком любопытна? — внезапно напряглась Бьянка, и я в ответ внутренне съежилась. В глазах моей собеседницы еще не совсем угас огонь недавней ярости.

— Извини, — пролепетала я. — Я думала, тебе надо выговориться.

— Думала она, — недовольно пробурчала Бьянка. — Хотя… пожалуй, да. Мне надо выговориться. И, — она будто увидела меня заново и удивилась, — почему бы не тебе? Тебе сколько лет?

— Двадцать пять.

— Выглядишь моложе, — одобрила мою сохранность танцовщица на пенсии. — Я к двадцати пяти такое количество грима на себе перетаскала, что странно, как к тридцати в урюк не превратилась. Давай, что ли, за свежесть?

Тост мне понравился, и второй бокал конька прошел уже живее.

— А Алексей и Валерия, они кто?

— По профессии? — уточнила Бьянка. — Оба «кулек» закончили. Алексей хореограф-постановщик, Лерка, как я — балетная. Оба нищие, оба целеустремленные, — усмехнулась, — как оказалось, даже с избытком. Какой-то бес навел меня на них…

— А если не бес? — бухнула я.

— Расшифруй, — слегка нетрезво качнулась Бьянка.

— Ну… ну ты же сама сказала, что в том баре в центре ты бывала часто, они подкатили к тебе с одинаковыми привычками…

— Подожди! — внезапно и совершенно трезво, перебила танцовщица. — Ты хочешь сказать, что их кто-то на меня навел?!

— Да.

— Не-е-ет, — протянула Бьянка, — нет, я не верю! Это была симпатия, сразу, с одного взгляда!

Переубеждать и без того униженную женщину, было как-то неловко.

— Прости. Конечно симпатия. Три москвича в провинции, люди искусства, что может быть обыкновеннее? Конечно симпатия.

Но Бьянка задумалась. И мне не понравилось, как нехорошо заходили желваки на ее скулах.

— Знаешь, о чем меня спрашивали в милиции? — неожиданно сказала она. — О том, все ли время я видела обоих Хорских на даче двенадцатого апреля, — собеседница задумчиво вертела в пальцах пустой бокал и напряженно разглядывала противоположный, темный угол бара. — Так вот. Алекса я не видела часа полтора, может, чуть меньше.

— Он уезжал? С дачи?

— Не знаю. Как обычно, мы с Валерией были в бане (Алекс терпеть не может парную, у него после голова болит), и в это время он занимался мангалом. Когда мы вышли из бани, нас уже ждал шашлык.

— То есть — либо он уезжал, либо мясо готовил? Из этого ты сделала вывод, что Хорский не отлучался.

— Да. И вообще, что это я, — опомнилась Бьянка. — Моя машина перегораживала выезд, он возился с углями… я видела из окна бани горящий мангал…

— А самого Алекса? — быстро вставила я.

— Нет, по-моему, нет. Но огонь горел! Дрова он подкладывал…

«И смотаться в город на попутке он тоже мог. Пока ты парилась», — мысленно добавила я.

— Время ты помнишь?

— Да. И оно не совсем совпадает. Я не видела Алекса с шести до половины восьмого. Примерно.

«Если хитроумные Хорские не перевели стрелки на часах и не запутали тебе мозги. Алиби Алекса можно принять только под огромным вопросом».

— Ты рассказала все это следователю?

— А пошел он к е… матери! — зло выругалась Кутепова. — Всю душу из меня вынул! Кто да откуда, да почему? Я не знаю, зачем Валерии и Алексею понадобились ключи от нашей квартиры и откуда они их взяли, но в одном я уверена точно — этот гребаный пистолет им ни к чему! Я могу представить их шантажистами, мерзавцами, кем угодно, но только не убийцами. Выделка не та, жидковаты ребята.

— А вдруг?

— На хрен! — выругалась Бьянка. Не иначе, как в грим уборной балетных так принято. Хотя с пачками и мантильями мат не очень монтируется. Как никак волшебницы и феи. — Я точно знаю, Алекс три раза обделается, прежде чем на курок нажимать. А кучки говна рядом с трупом что-то не находили.

— А Валерия?

— А Валерия все время была в парной. Рядом со мной, — раздельно произнесла Бьянка. — И хватит об этом. — Накапала мне в рюмку коньяка, себе вылила весь остаток и, чокнувшись с пустым армянским «тренером», выпила.

Крепкая бабенка. Меньше чем за полчаса засадила грамм триста пятьдесят, зажевала все долькой лимона и, не удивлюсь, если за руль полезет. Если не упадет.

За руль не полезла, на ногах устояла. Возвращались мы на такси. Машину позже перегнал шофер Кутепова.

Отбрехавшись от церемонного субботнего обеда, я помчалась на свидание с Андрюшей. Он позвонил на сотовый, едва я и Бьянка переступили порог пентхауза, и назначил встречу в баре гостинице. Место было нами обжито и насижено.

По случаю субботних грядок и посевной, бар пустовал не хуже прокуратуры. Андрея я увидела за столиком, перед ним стояла запотевшая бутылка минералки, уже не пустая пепельница и два бокала. Один из них чистый, второй с коньяком.

Увидев коньяк, я содрогнулась — начатый с коньяка день, видимо им же и закончится.

— Давно ждешь? — усаживаясь напротив, спросила я.

— Минут десять. Доехал раньше, чем предполагал, город, словно вымер, на трассах одни маршрутки.

— Тепло, весна, народ на природу потянулся, — кивнула я и попросила бармена принести мне капучино. Андрей с некоторым ехидством держал паузу, курил и любовался моей красотой. — Не томи, — строгим тоном произнесла я, — пожалуйста. Какие результаты, что ты привез? — И похвалила: — Кстати, ты очень быстро обернулся.

— Мне повезло, — пожал плечами сыщик. — По прилету сразу зашел в местный драмтеатр и тут же наткнулся на актрису, давнюю приятельницу Натальи Александровны. Впрочем, — ухмыльнулся он, — после всего, что она мне выложила о Стрельцой, приговаривая «ах, милая Таша, ах милая Таша, мы так нежно дружили», я бы не назвал ее даже доброй знакомой. Ядовитая бабища. — Отпил минералки и вздохнул: — Но где нам мужчинам проникнуть в суть женской дружбы…

— Лирическое отступление закончено? — нетерпеливо перебила я.

— Вполне. И вот эта самая дамочка подтвердила, что Наталья Александровна длительное время посещала психолога, по словам бабенки «мозги вправляла, если было что». Она сообщила мне фамилию врача, я быстро нашел его в телефонном справочнике и по тройному тарифу тут же записался на прием. Все. Дальше начинается самое интересное. Если ты помнишь, героическое поведение Стрельцовой при налете, поразило даже налетчиков. О ней сочинил оду каждый неленивый писака из криминальных новостей, психоаналитик мне даже подшитые к карте статьи показывал, чего там только не было, как только Ташу не славили — и «есть еще женщины в русских селеньях», и «смелого пуля боится», и «преданность, возведенная в куб», и прочая чепуха из штампованного набора. Хотели даже фильм снять, да бандитов не поймали. А то прогремела бы наша Таша на всю Россию.

— Но случай-то и в самом деле неординарный был…

— Думаешь? — усмехнулся Андрей. — Впрочем, слушай. Психоаналитик оказался сговорчивым мужиком. Я намекнул ему, что своей откровенностью он сможет освободить Наталью Александровну от подозрений в убийстве, — кстати, об убийстве Коваленко он уже знал, местная пресса пропечатала сводки, — подкрепил откровения тройным тарифом и вот результат: никакого героизма не было. Стрельцова элементарно, от страха забыла код сейфа и перепутала цифры. Бандиты естественной ей не поверили и учинили допрос с пристрастием. Наталья Александровна раз десять называла шифр и каждый раз невпопад. В результате ей прострелили колено.

Андрюша получил свою маленькую мстю. Секунд десять я сидела с разинутым ртом и выпученными глазами. Потом вспомнила, что может муха залететь, и чуть-чуть пришла в себя.

— Не может быть… Кутепов об этом знает?!

— Нет, — усмехнулся Андрей. — Об этом знает только Наталья Александровна, врач и теперь вот мы с тобой. Думаешь, от чего у нее началась депрессия? От краха сценической карьеры? Как бы не так. У нее от ужаса разоблачения башню снесло — вдруг ее липовый героизм раскроется? Она лежала в больнице, лечила колено, по словам врача, нога сильно болела, и ее какое-то время держали на транквилизаторах, а когда очнулась — бац! Героиня на весь Дальний Восток и опровержений быть не может. Именно поэтому врач и стал со мной откровенен, он доказал, что никакой жгучей ненависти Наталья Александровна к Якову Семеновичу не испытывала, в том, что произошло, она винила только свою память. И когда к ней в палату рвались все журналисты города, она пряталась в подушках и с ужасом ждала разоблачения. На том и свихнулась.

— Бывает же такое, — медленно проговорила я.

— Да. Она просто забыла шифр.

— Хочешь сказать, не забыла бы, вложила родственника по полной программе?

— Только так, кивнул Андрей. — И вот еще одна пикантная деталь, поведанная мне врачом. Как ты думаешь, почему Коваленко оказался так вовремя запертым в подвале? — спросил и, дождавшись моего «ничего я не думаю», продолжил: — Он оказался там с офис менеджером фирмы девушкой по имени Марина, по совместительству трудившаяся невестой Дмитрия Георгиевича Стрельцова. То есть сына все той же Таши. Этот факт не внесли в милицейский протокол, поскольку Коваленко в то время был еще женат и попросил не разглашать данную деталь.

— Бедный Митя, — вздохнула я. — Он об этом знал?

— Разумеется. Шила в мешке не утаишь. Кстати, жена Коваленко тоже об этом узнала. Именно после этого случая чаша переполнилась, супруга демонстративно и прилюдно расцарапала мужу морду и укатила в Австралию. К кенгуру, диким собакам динго и первой школьной любви по фамилии Шифер. Каков финал, а? Поле для романа в духе Шекспира.

Я машинально взяла сигарету из пачки Андрея, но так и не прикурила — смяла ее в пальцах и выбросила в пепельницу. Я пыталась привыкнуть к новому взгляду на «преданность до гробовой доски» и Митю, имевшему грандиозный повод для убийства господина Коваленко.

— Врач не сказал тебе, на сколько сильно сын Таши возненавидел Якова Семеновича? — разглядывая стойку бара, спросила я.

— Судя по тому, что мамаша договаривалась с врачом о приеме Дмитрия Георгиевича, там тоже не все в порядке с головой. Но в кабинете врача он так и не появился.

— Может быть, сам справился?

— Может, и справился, — вздохнул Андрей. — Но как это все помнит врач, трагедия была страшная. У Дмитрия с этой Мариной был уже назначен день свадьбы.

«Странно почему никто из Кутеповых-Стрельцовых не рассказал о разрыве Мити с девушкой Мариной? — думала я. — Посчитали эту историю давно забытой? Но ведь она напрямую касалась взаимоотношений одного из членов семьи с Коваленко! В вопросах настоящей любви нет срока давности. Тем более что Митя так до сих пор и не женился».

Митя, как и вся семья, знал о приезде Коваленко. У Таши есть ключи от всего дома. Сын легко мог воспользоваться ими и взять пистолет. Раньше я не присматривалась к младшему Стрельцову по единственной причине — отсутствие мотива, — теперь придется копнуть его основательно. Сыщики уверяют, что проверили его алиби. Но они так же и Ташу с Ренатой проверяли. Мало ли что в заборе фабрики нет ни единой дырочки, а на проходной тренированные церберы, директор мог приказать провезти себя в мебельном фургоне по накладной «шкаф купейный».

Нет, нет и нет. Не верю. В убийстве Коваленко проглядывает срочность. Его застрелили за десять-пятнадцать минут до прихода Михаила Петровича. А остывшая за одиннадцать лет месть, блюдо для терпеливых.

Получается, что у Мити не было повода торопиться. Яков Семенович не обещал уехать сразу после разговора с дядей, он задержался бы в городе на пару, тройку дней. И даже если бы Дмитрий хотел расправиться с Коваленко лично и увидеть умирающего врага, у него не было надобности воровать пистолет и рисковать, проходя по переполненной гостинице. Тем более, что он знал — там вот-вот появиться Михаил Петрович.

Нет, Коваленко убил человек, не желающий разговора двух старых партнеров. Так и только так. Все сходиться на этом моменте — с р о ч н о с т ь. Явная, упрямая и завязанная на риске.

Голос Андрея окунулся в мои мысли:

— О чем задумалась?

— Все о том же, — горько усмехнулась я. — Кстати, пока тебя не было, у нас тут тоже много чего произошло.

— Слушаю.

— С каких новостей начать, — с плохих или хороших?

— Давай для разнообразия с хороших.

— Так вот — их нет. Вся ваша прежняя работа пошла насмарку. Точнее, большая ее часть.

— То есть? — поразился сыщик.

— Ни у кого из женщин семьи нет явного алиби. Таша и Рената в нужное время не видели друг друга, алиби Бьянки Хорские, вообще какие-то аферисты. Они фикция, засланные казачки.

— Кем засланные? — опешил Андрей.

— Если бы знать, — вздохнула я и рассказала о тухлых кальмарах, связке ключей и компании начинающих наркоманов. Хмурый сыщик не перебивал, внимал рассказу, позабыв о сигаретах и коньяке. Бедный Андрюша хотел расслабиться после проделанной за тысячи километров работы, а получил по носу — слабо ковыряли, ребята. — Вы хоть этих Хорских-то, проверяли? — в итоге спросила я.

— Зачем? — угрюмо поинтересовался детектив. — Родословную свидетелей проверяют, конечно, но не так тщательно. Мы пробили их по базе данных, убедились, что они те, за кого себя выдают — артисты и все такое.

— А откуда деньги у этих артистов, такой вопрос не возникал?

— Детка, — вспыхнул Андрей, — ты когда-нибудь на следствии работала? Тоже мне… сыщик-любитель, любимый ученик Пинкертона… На соседней даче, рядом с Кутеповыми бабушка-божий-одуванчик весь год живет. Любопытная, до слюней пузырями! Она весь день в кресле качалке у окна провела и задремала лишь на часочек. Откуда эти Хорские с Бьянкой могли угадать, что бабуся именно с половины шестого до семи задрыхнет?! Они ее видели, бабуля между геранями нос держала, говорит «эта молодежь то в баню, то из бани». Видела она их! И они ее видели. Старуха — полноценное алиби твоей Бьянки.

— Но она же заснула!

— Да какая разница! Она была! Спать ее никто не заставлял! И морда весь день из окна торчала!

— Чего ты разорался? — спокойно спросила я.

— А ты чего? «Заснула, заснула». Была бабка. И Хорские знали, что она есть.

— Но теперь-то ты понимаешь, что эти Хорские темные лошадки? — из непонятного упрямства бубнила я, и добилась только того, что Андрюша выругался в полголоса. Достал мобильник и набрал какой-то номер.

— Сережа, это Сиваков. Я слышал, вы Хорских по новой копаете? Результаты есть? Да, да, слушаю. — Андрей развернулся ко мне в пол-оборота и долго, хмуря белесые брови, слушал собеседника, лишь изредка уточняя какие-то адреса и фамилии. Два адреса он записал в блокнот и, сложив трубку мобильника, повернулся ко мне: — Опера по связям Хорских в Москве работают, — пояснил насупившись. — Когда дело на контроле у генерала, об отпусках и выходных можно забыть.

Я могла бы добавить, что с генералом Иваном Артемьевичем знакома лично — тип серьезный. Именно он, а не Туполев год назад меня на смерть посылал.

Тот еще назаров дружок. Но мышей ловит. Если конечно оперсостав, ОМОН и снайперы тех мышей окружат.

— Что удалось узнать в Москве?

— Мало чего. Хорские полгода назад выпали из поля зрения всех родственников, друзей и коллег по работе. Никому не звонили, ни с кем не пересекались, все твердят в один голос, что балеруны уехали куда-то на заработки в провинцию. Но даже точного названия города никто не знает.

— А родители? Это же молодые ребята…

— С ними еще работают, — хмуро бросил Андрей. — Но, судя по всему, результат будет тот же — уехали, работают, где не знаем.

— Так не бывает, что бы никто из близких, ничего не знал.

— Бывает, — задумчиво проговорил Андрей, потрогал чисто выбритый подбородок пальцами и добавил еще кое-что: — Валерию воспитывала тетя, родная сестра матери. Сама мамаша куда-то сгинула, отца вроде как вовсе не было… Считаю, эта тетушка самый перспективный объект разработки.

— Почему?

— Сергей сказал — темнит. Но молчит, как рыба об лед.

— Андрей, — заскулила я, — давай съездим к ней, а? Прямо сейчас. До Москвы два часа, время половина четвертого, к ночи вернемся назад…

— У тебя совесть есть?! — взревел сыщик. — Я двое суток толком не спал!

— Андрюша, а я за руль сяду. А?

— Нет. Поедем завтра.

— Почему?

— Пусть поволнуется, капель попьет, сговорчивее станет. Мы не милиция, протоколов не пишем, ночь без сна проведет, помощи запросит…

Я всегда доверяла профессионалам. Я, как говорилось выше, только хвосты самолетам заношу.

— Значит завтра. Договорились? — Андрей кивнул, и я вернулась к просительному тону: — Андрюш, а ты не мог бы узнать завтра до поездки, все, что узнали твои коллеги? Это нам поможет.

— Конечно, узнаю, — вздохнул Андрей. — Кстати, в день, когда я улетал на Дальний, к нам в контору пришел человек от Туполева. Он оформил договор, и теперь я официально работаю, — сыщик выдержал театральную паузу, — на тебя.

— На кого?! — вырвалось невольно.

— На тебя, уважаемая Софья Николаевна Иванова. Не на Кутепова Михаила Петровича, с ним мой прежний шеф так и работает, а лично на тебя. Увы, но до позавчера, я был только в помощниках.

— Ну дает Назар!! — снова вырвалось у меня.

— Нда. Пожалуй, что дает. Только кому и что?

— Это намек? — обиделась я.

— Отнюдь. Размышления вслух.

— Гадкие какие-то у тебя размышления, — буркнула я и отвернулась.

— Не обижайся. Я ведь знаю о Самоеде.

— Вот и помалкивал бы в тряпочку. Я с ним не сплю.

— А зря.

— Что?!?!

— Зря, говорю. Он богат, ты девушка с мозгами…

— Пошел к черту!

— Извини. Я пошутил. — И старательно увел меня от обиды. — Лучше скажи, что ты о Хорских думаешь? Почему они исчезли? Ведь до исчезновения, их никто и ни в чем не подозревал.

С усилием, чувствуя как пылают щеки, я вернулась на деловые рельсы.

— Думаю, Хорские тривиальные шантажисты. Если бы дело касалось более серьезных вещей, они бы работали под чужой фамилией.

— Логично. Но ведь денег от Кутеповых они почему-то так и не потребовали?

— Вот это-то и странно! Мне только одна мысль приходит — у Бьянки свободных денег в достатке, считай, что нет. Обычная мелочь на шпильки-булавки. Может быть, только нацелившись на семью Кутеповых они не знали, что самый богатый человек в этой семье, даже не муж жертвы, а его дочь. — Я отпила минеральной водички и продолжила. — Могу предположить, что Хорские решили оставить компромат на мачеху, как рычаг давления, — не пропадать же добру! — и потом собирались подступить к Ренате.

— Глупость, — буркнул Андрей. — Почему тогда не приступили? Почему исчезли?

— Пес его знает. Надо колоть тетушку Валерии.

— Колоть она будет, — фыркнул Андрей. — Где слов-то таких нахваталась, сыщица?

…Опыт работы с несговорчивыми свидетелями у меня был небольшой, но славный. Год назад мне удалось уговорить невестку Туполева Беллу рассказать, где скрывается ее нежный друг Василий Федорович, которого Назар подозревал в убийстве младшего брата Кирилла. Упиралась Белла минут пять, потом согласилась отвезти на дачу к Васе.

Рано утром, отдохнувший и оттого веселый Андрей, встретил меня на машине у сквера возле высотки.

— Вчера ребята из Москвы вернулись. Не все, правда, но с новостями. Хорские нигде не объявлялись, родным не звонили, пропали, как в воду канули. Ни один мобильник не отвечает. Что-то я начинаю за них переживать…

— Я за них уже два дня переживаю, — пристегиваясь ремнем безопасности, буркнула я. — Как только выяснилось, что запах из их квартиры идет. Говоря честно, я ожидала увидеть там пару разложившихся трупов.

— Какие у тебя мрачные фантазии! — весело изумился детектив Андрюша. — Детективы на сон грядущий почитываешь?

— Я от них сплю крепко. Что еще твои ребята сказали?

— Во-первых, извещаю о легких набросках к психологическому портрету супругов Хорских. Лидером является Валерия. Алексей ведомый. Он мальчик из приличной семьи, Валерия девушка с прошлым — дважды попадала в поле зрения милиции. Один раз в связи с дракой в баре, второй раз не успела скинуть марихуану с кармана. Оба раза дела заведены не были.

— Удивил свинину перцем, — буркнула я.

— Ты еще не проснулась, подруга? — с разоружающим дружелюбием, промурлыкал Андрей.

— Выспишься тут с такими мыслями.

— Пакет видишь? В нем термос с кофе, жена приготовила.

Помимо кофе жена приготовила Андрюше четыре бутерброда с вареной колбасой и жареную куриную ножку.

— Хлопотунья она у тебя, — вгрызаясь в мягкий бутерброд и запивая его, надо сказать весьма приличным кофе, пробубнила я.

— Еще какая. После ранения, она считай, меня на ноги подняла.

— Ты был ранен? — удивилась я.

— Да. В Чечне, — напряженно глядя на дорогу, скупо ответил Андрей. — Я комиссован год назад.

— Откуда?

— Кушай лучше курочку, Соня, — ласково ответил молодой, но уже раненый сыщик.

Вот тебе и «Андрюша», Софья Николаевна. Заслуженный парень оказывается. И что я делаю рядом с такими ребятами, как Андрей и туполевский Антон?! Который, надо сказать, тоже далеко не простой паренек…

А ничего не делаю, со вздохом подумала. На подхвате между амбразурами бегаю и даже грудь не подставляю. Интересно, если не указующий перст Туполева, как бы эти мужчины вообще относились к дилетанту с помадой на губах? Присутствовало бы только ехидство или еще чего похуже… Подумала, погрустила и решила — а почему бы не спросить об этом Андрея в лоб, раз дорога длинная.

Начала все же с экивоков:

— Слушай, Андрей. Я вот еду и думаю, на фига я вам сдалась? — Андрюша фыркнул, и я добавила: — Точнее, Туполеву. От меня толку-то, что от козла молока. Только с Нюсей развесив уши поболтала, а о Хорских вы бы и так из-за протухших кальмаров узнали…

— Ты о смысле жизни задумалась или о своей ненужности? — ухмыльнулся сыщик.

— То есть?

— Ну, то есть, это два различных возрастных сдвига. Для тревог о смысле жизни вроде бы поздновато, не подросток уже, а для кризиса середины жизни рано.

— Ты надо мной издеваешься? — обиделась я.

— Нет, я серьезен. Что тебя беспокоит?

— Ненужность! Вот сижу, слушаю, а всю работы вы делаете! Антон повез к любавиной тетке и разговорил ее, теперь ты к другой тетке везешь.

— И правильно делаешь, что сама никуда не лезешь, — серьезно сказал Андрей. — А то начитаются детективов на сон грядущий, и давай подвиги изобретать. По возможности, все должны делать подготовленные люди, это их работа. А ты и так много сделала, успокойся.

— Правда?

— Да. Твой Туполев молодец, что отправил тебя туда. Внутрь, так сказать.

— Правда?

— На комплименты нарываешься? — усмехнулся Андрей. — Ты, честное слово, молодец, Софья.

Я загордилась и минут десять ехала молча. Похвалой проникалась.

Потом не выдержала и вредно заявила:

— А ты в курсе, как иногда в милиции к заявлениям потерпевших относятся? Что иногда, спасение утопающих, становиться делом рук самих утопающих.

— К сожалению, в курсе, — кивнул Андрей и обругал клаксоном сумасшедший рефрижератор, прущий на обгон.

— То-то и оно. Без ополчения из таких как я, порой никуда.

— Ох, сидела бы ты ополченец дома, да мужу щи варила, — буркнул, разозленный грузовиком, Андрей.

Я так и взвилась на сиденье:

— Вот! Вот именно этого я и добивалась! Все похвалы это так, реверансы, а на самом деле, со всех сторон оголтелый мужской шовинизм! Щи вам подавай, да тапочки к постели!

— Иди к черту, Соня. Мы работаем вместе и, как напарник, ты меня вполне устраиваешь. Пока.

Я вернулась в исходное положение и гордым, незамутненным взглядом молодой орлицы уставилась на дорогу.

— Ох и странный вы народ женщины, — вздохнул Андрей. — Хвалишь вас — плохо, ругаешь — тоже ничего хорошего.

— Пофилософствуй, пофилософствуй, — надулась я. — Дорога длинная, авось к Москве в женщинах разберешься, а я смысл жизни отыщу.

— Язва, — буркнул сыщик и включил магнитолу.

Однако Вивальди, однако «Времена Года», а не «голуби летят над нашей крышей» или Алла Борисовна с семьей. Релаксирующий наборчик.

Я окончательно зауважала заслуженного бойца и погрузилась в пейзажи.

Тетушка Валерии Хорской оказалась неожиданно молодой женщиной. Я предполагала увидеть даму более преклонного возраста, что-то вроде тети второкурсницы Любавы — пятьдесят к закату.

Нина Валентиновна, как заранее осведомил меня Андрей, сухо кивнула на все приветствия и, сказав «я вас ждала, сама не знаю почему», провела гостей на кухню, туда, где любая российская женщина чувствует поддержку родного очага.

Кухня была довольно просторной, но обставленной, если можно так сказать, по старинке: белый с крапинками пластик тумб и навесных шкафов, какие-то вышитые рушники с вьетнамскими мотивами и клетчатые, совершенно застойные шторы — шахматная доска в агрессивно-красных квадратах.

Как и Валерия, тетушка была жгучей брюнеткой. Довольно красивой. Если бы не нервные губы широкого и совершенно прямого рта. Губы постоянно двигались, то поджимались, то вздрагивали уголками.

— Спасибо, Нина Валентиновна… — начал Андрей.

— Просто Нина, если можно, — дрогнули губы.

— Спасибо, Нина, что согласились с нами встретиться.

Хозяйка оглядела нас быстрым, скользящим взглядом и несколько резко, спросила:

— Я могу взглянуть на ваши документы?

Протягивая корочку детективного агентства, Андрей продолжал убалтывать клиентку:

— Как я уже сказал вам вчера по телефону, наши интересы со следственными органами если и пересекаются кое-где, то в основном, лежат в разных плоскостях. Нам не нужны обвиняемые, мы не ищем козла отпущения, нам нужна правда. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Нина внимательно прочитала каждую букву на удостоверении Андрея и взглянула на меня, подняв в ожидании брови.

— Я дальняя родственница подруги вашей племянницы Бьянки, — объяснила я. — Вы слышали от Валерии это имя?

— Нет, — Нина поджала губы и вздернула подбородок. — Что конкретно вам от меня нужно? Кажется, я все уже рассказала милиции и добавить мне нечего. Валерию я не видела больше пяти месяцев, — уголки упрямо дернулись вниз.

— Простите, Нина нашу настойчивость… — заблеял Андрюша, и я тут же его перебила:

— Нина, вашей племяннице угрожает серьезная опасность. — Сказала и замолчала, вглядываясь в блестящие, черные глаза хозяйки, едва заметно метнувшиеся при этих словах. Этот невольный испуг выдал тетю Валерии, — она сама предполагала нечто подобное.

— Мою племянницу в чем-то обвиняют? — строго спросила она.

— А вам разве ничего не сказали? — удивилась я, и Андрюша кашлянул в кулак. Видимо, я нарушала какие-то установки-наработки «опытных профессионалов».

— Нет. Мне не сказали даже, почему их ищут.

«Ясен перец, — подумала я. — Ключи от чужой квартиры и порно съемку к делу не очень-то пришьешь. Видеозапись можно оправдать странными пристрастиями и своеобразным семейным фотоальбомом, — шантажа-то не было! — а ключи объявить „случайно найденными“».

— Но их настойчиво ищут, — твердо произнесла я. — Вам не кажется это странным?

— Кажется, — сухо кивнула женщина. — Если бы мне хотя бы намекнули в качестве кого разыскивают мою племянницу и ее мужа — как подозреваемых, обвиняемых или свидетелей… — Нина опустила голову и с присвистом, судорожно вздохнула: — а то только «нам нужно задать Валерии ряд вопросов». Каких вопросов, вы мне скажите?! — вскинув голову, воскликнула Нина. — В чем их обвиняют?!

— Пока ни в чем, — тихо сказала я. — Но если мы их не найдем, на них повесят убийство. Я так думаю.

О чем думал Андрюша, осталось неизвестным, но кашлял он уже трижды.

Я призрела все намеки заслуженного бойца. Плачущие на кухне женщины моя стихия.

Впрочем. Именно «хитрый профессионал», как выражался герр Мюллер, отговорил вчера дилетанта мчаться к Нине Валентиновне на ночь глядя. «Ей надо дозреть», — напророчил Андрюша. И Ниночка дозрела. Шмыгала носом и не знала куда бежать с криком: «Караул! Спасите! Сажают!»

— Нина Валентиновна, — мягко сказала я. Если мы не сможем встретиться с Валерией и Алексеем, они попадут в основные подозреваемые. Поверьте, я — их единственная надежда.

— А кто вы? — Нина подняла на меня покрасневшие глаза. Она плакала всю ночь и теперь легко возвращалась к слезам. «Глаза на мокром месте», не просто фигура речи, а мудрое наблюдение российского народа.

— Пожалуй, я единственная, кто не верит в виновность вашей племянницы, — я намеренно упирала на свою обособленность от Андрея. Вчера несколько твердолобых мужиков с красными корочками истоптали женщине всю душу, и не удивлюсь, если в каждом гражданине при штанах и галстуке, Нина видит врага. Только женщина может полностью понять мать, испуганную за своего ребенка. А Нина заменила Валерии маму с семилетнего возраста. — Пожалуйста, скажите, где мы можем найти Валерию. Или хотя бы пусть она мне позвонит, это важно. Очень.

— Боже мой, я не знаю где она!!! Я сутки просидела на телефоне, я обзвонила всех ее друзей, коллег, приятелей…любовников. Всех!

Я ей поверила. Поверила дрожащим рукам, затравленному, недоумевающему взгляду и полной растерянности. Нина действительно не знала, где искать Хорских. И если ее телефон поставили на прослушку (а при связях Туполева это, скорее всего, произошло легко и без проволочек), то теперь в этом уверены и следователь с милицией.

Нину оставят в покое.

— Очень жаль, — с искренней грустью сказала я, — очень жаль, что я не смогу помочь вашей племяннице.

Нина внезапно утерла слезы и села на табурет. До этого она была так напряжена, что не могла согнуть ноги в коленях, и стояла, опираясь задом на кухонную тумбу. Теперь она вдруг села, положила руки на стол и в упор посмотрела на меня.

Андрей прозорливо изображал глухонемую тихую мышь и в бабские разговоры не лез. Мужчины вообще тяжело воспринимают всяческого рода истерики и нервные всхлипы.

— Вы обещаете, что поможете Лерочке? — прямой вопрос и честный ответ:

— Я обещаю вам сделать все, что в моих силах. Я уверена, — вашу племянницу использовали, а теперь подставляют.

— Под убийство? — напряженно всматриваясь в мое лицо, спросила женщина.

— Могут и под убийство подвести, — немного уклончиво ответила я.

— Тогда это ложь. Она никого не убивала.

— Откуда такая уверенность? Вы что-то знаете, или это предположение из области психологии?

Нина покосилась на Андрея, и я чуть было не предложила ему смотаться на улицу. Проверить, не сняли ли колеса с его девятки. Но, так как решила быть честной с тетей Валерии, то в ответ на намекающий взгляд, сказала как можно доверительно:

— Одна, без помощи Андрея, я ничего не могу. Я ни черта не смыслю в розыскном деле, и Андрей моя единственная опора. Пожалуйста, доверьтесь нам обоим.

Нина все никак не могла решиться.

— А вам обязательно нужно докладывать милиции о нашем разговоре?

— В принципе, да. Дело идет о предумышленном убийстве…

— Боже! — выдохнула женщина в ужасе. — О предумышленном! Я так и знала, я так и знала, — запричитала она.

— Что? Что вы знали? — вцепилась я. — Говорите, Нина! Возможно сейчас, вы единственная, кто может спасти Валерию и Алексея от обвинений! Что вы знаете?

— Она ко мне приезжала, — выпалила Нина. Как в полынью ухнула. — В апреле. Где-то во второй половине. Привезла на хранение шубу, зимние сапоги, алешину дубленку…

— Когда это было? Точное число!

— Не помню… что-то… ах, да. Тете Варе шестьдесят пять стукнуло, день рождения двадцать третьего апреля… Лерочка приезжала накануне, я тогда еще торт пекла, значит двадцать второго. Вот.

— Что она вам сказала?

Есть признания, передавать которые тяжело даже с чужих слов. Нина помотала длинными прядями черных волос:

— Я не могу. Я не знаю, имею ли я право…

— Нина Валентиновна! — воскликнула я. — Перед вами не следователи, мы не ведем протоколов, не делаем аудиозаписей, вы всегда сможете отказаться от своих слов!

— При двух свидетелях? — усмехнулась женщина и, отвернувшись от меня, спросила Андрея: — У вас есть сигарета? — Тот протянул ей пачку сигарет, Нина не очень умело прикурила, выпустила струю дыма в потолок и медленно произнесла: — Не знаю, правильно ли я делаю, но так и быть — слушайте. Может быть, вы и в самом деле их единственная надежда. — Сделав несколько глубоких затяжек, она затушила окурок о край блюдца и начала: — Год назад ребята остались без работы и без денег. Варьете, где работала Валерия закрыли на реконструкцию, Алеша ставил шоу в каком-то задрипанном стрип-баре… В общем, ни работы толком, ни денег, ни жилья. — Нина запустила пальцы в волосы, взъерошила их и резко выпрямилась. — Они дали объявление в Интернете — два профессиональных танцора ищут любую возможность заработать. Как вы понимаете, — Нина горько усмехнулась, — упор делался на слово «любую». С ними связались…

— Кто? — перебила я.

— Не знаю. Они тоже так и не узнали. Им предложили скомпрометировать одну богатую женщину. Валерия не называла ни ее имени, ни суммы гонорара. Она лишь сказала, что за такие деньги она готова совратить не только всех оставшихся в живых членов Политбюро, но даже их надгробные памятники. Платили, как вы понимаете, ни сколько за работу, сколько за молчание. Но денег они так и не увидели. Им переправили небольшой аванс, который больше чем на половину ушел на оплату некой, указанной им квартиры, так как владелец жилья потребовал предоплату за полгода вперед. Работу они выполнили, но результатов от них так никто и не потребовал. До, как я теперь понимаю, двадцать первого апреля, заказчик, как в воду канул. Валерия приехала двадцать второго и сказала — вчера клиент вышел на связь и заказал убийство некой девушки.

После этих слов Нина на какое-то время замолчала, и мне пришлось ее поторопить:

— Вы уверены, что именно девушки, а не женщины или вообще мужчины?

— Валерия сказала так: «Не хватало мне еще за всякими девчонками охотиться». Она привезла мне зимнюю одежду и предупредила, что на некоторое время может исчезнуть. Все. Больше я ничего не знаю. Если бы не приход милиции, я бы вообще не стала ее разыскивать.

— Но почему вы так уверены, что до приезда к вам Валерии, до двадцать второго апреля, они с мужем уже не выполняли каких-то распоряжений относительно убийства? — осторожно спросила я, думая об убийстве Коваленко и пропавшем пистолете.

— Лера сказала категорически — может быть, я и вертихвостка, но не убийца. И я ей верю.

— А почему они сразу в апреле не уехали из той квартиры, а ждали начала мая? Ведь им поступило совершенно однозначное распоряжение — надо убить. Убить девушку. Чего они ждали?

Нина опустила голову и едва слышно произнесла:

— Лера сказала, что без денег она оттуда не уедет. Я боюсь, что они попытались вычислить заказчика и теперь… теперь… — Нина всхлипнула, — я не знаю, что думать. Где они?

Судя по привезенным сапогам и шубе, факт, не в Антарктиде. Но врядли отсечение одного континента поможет Нине.

— Как вы думаете, Нина Валентиновна, если бы племяннице и ее мужу удалось получить деньги, они бы вам сообщили? — вопрос подразумевал «поделились счастьем». Обстановка на опрятной кухне говорили о скудных средствах приемной мамы Валерии.

— Не знаю, — она помотала черными прядями. — Может быть, они не хотят меня подставлять? Знают, что ко мне могут придти с вопросами? Да и мне известно, что деньги эти грязные. Их бы я от Валерии не приняла. Я очень боюсь, что они решили, якобы, согласиться на убийство, встретиться с заказчиком и потребовать полного расчета.

Страшное предположение. За Алексея и Валерию остается только молиться. Один человек уже погиб.

Не известно, имеет ли убийство Коваленко связь с рассказом Нины Валентиновны, но предположить можно всякое.

Оставив замашки глухонемой мыши, в игру вступил Андрей. И сразу с подачи из центра поля:

— Как заказчик связывался с вашими родственниками? — Я признаться, об этом абсолютно забыла. Потом бы вспомнила, но уже километров за двести от Москвы.

Связь — вот место, где тонко и рвется.

— По Интернету. Ребята приходили в Интернет-кафе и получали там указания.

— А почему не дома? У них же был подключенный компьютер.

— Не знаю. Они ходили в Интернет-кафе, я слабо в этом разбираюсь. Этот человек присылал им распоряжения…

— Почему вы сказали «этот человек»? — уцепился Андрей. — Им показалось, что заказчик мужчина?

— Нет. Лера мне ничего не говорила.

— Жаль. Но почему у вас все же вырвалось «этот человек»? Подумайте, пожалуйста.

— Нет, нет, — затрясла головой Нина, — я ничего не знаю, это случайно вырвалось.

— Хорошо. Сколько раз заказчик связывался с вашей племянницей?

Теперь я сидела тихим болельщиком у кромки поля и любовалась работой бомбардира.

— Точно не могу сказать, — задумалась женщина. — Вначале, полгода назад, часто. А потом, как в воду канул, до двадцать первого апреля.

— Тогда совершенно непонятно, почему Валерия и Алексей продолжали там жить еще пять месяцев? Почему они не уехали?

— А куда им ехать? — вздохнула Нина. — Квартира оплачена, они там с кем-то познакомились, Лерочка звонила как-то, говорит, замечательная женщина им встретилась, помогала хорошо…

Знала бы Нина Валентиновна, что именно эту «замечательную женщину» и просили скомпрометировать. Не в этой ли внезапно возникшей симпатии, и кроется тайна исчезновения супругов Хорских? Не исключено, что якобы, соглашаясь на убийство некой «девчонки» они встретились с заказчиком и, не отдавая материал для шантажа Бьянки, попытались нажать на него? Чем закончилась эта встреча? За Хорских можно только молиться…

— Нина, — продолжал тем временем бомбардир, — а Алексей не мог иметь по этому поводу отдельного мнения? Мог он решиться на предполагаемое убийство некой девушки, ради денег, ради Валерии, ради любви?

— Врядли, — вздохнула Нина. — У них все решает Лерочка.

Андрей задумчиво надул щеки и как мог, с ласковой убедительностью, произнес:

— Нина, примите совет. Вам необходимо дать официальные показания. Это в ваших интересах и тем более, это защитит Валерию. — Женщина нахмурилась и мотнула челкой. — Ниночка, — мягко выговаривал Андрей, — речь идет о подготовки покушения на убийство девочки. Ваша племянница и ее муж, единственные люди, способные это предотвратить и вывести нас на заказчика. После их, или ваших показаний, они автоматически переходят в разряд свидетелей. Поймите, пока они еще ничего не натворили. Я говорю вам правду — пока ничего. И их надо найти. Без ваших показаний Валерию будет искать как преступницу. Вы должны ей помочь.

— Может быть, вы и правы, — медленно произнесла Нина. — Что мне нужно делать?

— Сейчас я позвоню следователю и сообщу ему, что вы готовы дать показания. Сегодня воскресенье, но думаю, через несколько часов он будет здесь у вас. Хотите, мы подождем его вместе с вами?

— Не стоит, спасибо. Я готова.

Это была абсолютная победа нашей команды.

Выехав на междугороднюю трассу, мы остановились у придорожного «Мак Донольдса», сделали заказ и, не чувствуя вкуса, пережевывали гамбургеры с картофелем, и делились впечатлениями.

— Думаю, речь идет о заказе на убийство Ренаты Кутеповой, — запивая булку с котлетой «Фантой», сказал Андрей.

— Скорее всего, — кивнула я. — Но кому это выгодно? Бьянке? Она сама жертва…

— А ты не думаешь, что это был хитрый обводной маневр? — макая ломтик картофеля в кетчуп, задумчиво сказал Андрей. — Заказчика-то Хорские так и не увидели, и результаты съемки у них не выкупили.

— Слишком рискованно, — я рассеяно помотала головой. — Бьянка не могла быть уверена, что ее любовная связь не выплывет наружу. Ведь даже стертую в компьютере запись ее шалостей можно восстановить. И тогда Кутепов обязательно бы с ней развелся.

— А их сын? Не забывай, что самый богатый человек в их семье Рената. Здесь могла быть зависть к деньгам.

— Слушай…! — я получила такую идею, что чуть не подавилась. — А вдруг их нанял Коваленко?!

— Ага. И с того света вышел на связь двадцать первого апреля. Не мели ерунды.

— А почему бы и нет? — упиралась я. — Он заказал компромат, выдал аванс… но… не смог получить результаты работы, так как действовал через сообщника в доме Кутеповых, который решил его кинуть и закончить игру один, а? Ведь могло быть так! Учти, Хорских нанял далеко не бедный человек, от этого надо отталкиваться.

— Но почему он не выкупил дискету с записью? Сделал заказ и забыл о нем на пять месяцев? Для решительных людей, а Коваленко относился к их числу, это нетипично. И вообще, все эти события произошли уже после его смерти.

— А если убийство Коваленко, шантаж и последующий заказ на Ренату, никак не связаны?

— Тогда это полная ерунда, так сказать смешение жанров. Скольким людям одновременно вступила в голову идея убивать друга Кутепова, шантажировать его жену и заказывать его дочь? При известном везении, конечно, можно нажить себе стольких врагов, но как-то сомнительно. Да и крутится все внутри семьи. Ты не находишь?

— Вполне нахожу. Тогда — кто?

— А пес его знает.

— Если только… заказать собирались не Ренату Кутепову…

— Но в семье нет больше девочек, — мне в тон закончил Андрей. — А все крутился вокруг людей с фамилией Кутеповы.

— Ну, а если заказчик сама Рената? И убирать она собиралась, например, Любаву? Как свидетеля чего-то…

— Ты бредишь.

— Но покопаться стоит, — упрямилась я. — И узнать у Михаила Петровича, как он контролирует средства дочери.

— Тебе так не нравиться Рената? Она раздражает тебя тем, что отказывается принимать в семью?

Укор показался мне оправданным и именно по этому, я оправдалась:

— Я не очень доверяю взбалмошным подросткам.

— Соня, ей девятнадцать, она далеко не подросток.

— Все равно. Она способна чудить.

— Чудить не значит убивать, — вздохнул Андрей. — У меня две дочери. Иногда они дерутся из-за игрушек.

Бог мой, чего еще я не знаю об этом парне с усталыми глазами?! Может быть, он еще потихоньку колдует?!

Возможно, что и колдует. Так как тем же вечером в пентхаузе я убедилась в справедливости его советов.

Честь оповестить Кутепова о том, что идет охота на его дочь, я предоставила компетентным органам. Так как начинала переживать, что однофамилец белогвардейского генерала (всегда удивлялась, как его батюшка с такой контрреволюционной фамилией генерала-то в советские времена получил?!) вспомнит казарменные замашки и отдаст приказ выдать шомполами дурному гонцу. Или выгнать с глаз долой с двадцать восьмого этажа. Без лифта.

Кто, как и что сообщил Кутепову о результатах расследования, не знаю, но за двадцать минут до объявленного ужина, он зашел ко мне в комнату, грузно опустился на край дивана и вымолвил:

— Софья, прошу тебя не рассказывать Ренате о том, что ей угрожает опасность. Я не хочу пугать девочку.

— Ее будут охранять?

— Да.

— Хорошо. Остальным вы сами сообщите?

Кутепов поморщился:

— Меня попросили ничего не рассказывать окружению. Враг может быть всюду.

Я подвинулась ближе и спросила:

— Михаил Петрович, а вы сами кого-нибудь подозреваете?

Кутепов, не отрывая глаз от противоположной стены, покачал головой и встал. Уже от порога, он обернулся и сказал:

— Спасибо, Софья. Мне сообщили, что это ты помогла разговорить свидетеля. Спасибо, одной тайной стало меньше.

«Как сказать, тайны плодятся как кролики», — подумала я и отправилась мыть руки перед ужином.

Бьянка меня не замечала. Получилось так, что после разговора в баре, она стала относиться ко мне еще более холодно. Вначале я немного переживала, но потом решила, что такое случается и это обычная реакция разоткровенничавшегося человека. Сначала выплеснешься, а потом чувствуешь себя неловко рядом со случайным собеседником. Казалось, жене Кутепова было неприятно сидеть со мной за одним столом, для нее стала напоминанием унижения, допроса и ужаса предстоящего разоблачения любовной связи. Пока Михаилу Петровичу не сообщили о найденной видеозаписи.

Благодаря мрачному настроению Бьянки, атмосфера за ужином создалась исключительно прохладной. Хозяйка пропускала мимо себя вопросы, когда я попросила ее передать солонку, она сделала вид, что не заметила протянутой руки, и Наталья Александровна, ужинавшая в тот вечер вместе с Кутеповыми (сын и муж уехали на рыбалку, а Нюся ушла навестить какую-то заболевшую соседку с шестнадцатого этажа), вынуждена была впихнуть мне в ладонь солонку и извиниться:

— Сонечка, наверное, не в каждой семье встречаются такие буки, как у нас? — тонкая шпилька в бок женщине, заменившей ее покойную сестру.

— Меня трудно удивить чем-либо в делах семьи, — скучно и безэмоционально бросила я. И скромно опустив глазки, добавили: — Моя бывшая свекровь родом с Сицилии.

Слева от меня со звоном упала вилка в тарелку. Я скосила из-под ресниц глаза и увидела, как вытянулась в мою сторону шея Ренаты, как уползли ее брови под челку:

— Ваша свекровь родом с Сицилии?! — восторженным полушепотом спросила девушка. — Из самой настоящей… мафии?!

«Женщин надо удивлять, — вспомнились мне слова заслуженного детектива Андрюши, — и тогда они твои. Иногда на всю жизнь».

Почему я вдруг ляпнула про Сицилию?! Сама до сих пор не пойму. Совершенно идиотская ложь, но, вероятно, сработал какой-то тайный рефлекс — тебя не любят, воспользуйся мудрым советом и завоевывай сердца и уши.

Через пятнадцать секунд все уши семейства Кутепова принадлежали единственно мне. В глазах Михаила Петровича сновало веселое изумление, он принял мою игру и пришел мне на выручку:

— Рената, не хорошо приставать с такими расспросами. Соне неприятно это вспоминать.

— А было что?! — еще больше округлились глаза дочери.

Наступил момент истины и мудрых советов. Куй железо, пока горячо, — рекомендует прозорливый российский народ. И я взялась за молот.

— Дядя Миша, — мяукнула ласково союзнику Кутепову, — на днях я получаю первый перевод по алиментам. Не могли бы вы помочь мне советом — я хочу купить машину. Тяжело, знаете ли, без колес.

Рената, забывшая о еде, таращилась на «бедную итальянскую приживалку» во все глаза:

— А какую машину ты хочешь? — ее шея вытянулась уже до нечеловеческих размеров. Просто девушка- лебедь за стол слетела, а не Рената Кутепова.

— Ну… не знаю. Дома в Вероне я привыкла к Феррари, муж предпочитает эту марку. Хотелось бы и здесь такую же купить.

Вторая вилка со звоном опустилась на тарелку. Это Наталья Александровна подавилась шпинатом и закашлялась до слез:

— А попроще, нельзя? — спросила похрипывая.

Я невозмутимо пожала плечами:

— А что? Какие-то проблемы с автосервисом?

Михаил Петрович только фыркнул.

— Кла-а-а-а-сс!! — взревела Ренатка. — Молоток, Софья, знай наших! Порулить дашь? Про мафию расскажешь?

— Да, Софья, — вступила подтаявшая Бьянка, — было бы занимательно послушать.

— Пап, а можно, я завтра поеду с Софьей в автосалон и помогу выбрать машину?! — и пока папа не осадил и не оборвал, быстро, быстро залопотала: — У меня только одна пара утром, потом я заскочу за Соней и повезу к Васильеву. Помнишь, это отец моей однокурсницы, у него свой автосалон? Пап, ну, пожалуйста, я так люблю выбирать машины…

Михаил Петрович задумчиво посмотрел на меня, я слабо кивнула, и он дал согласие:

— Хорошо. Но только институт не прогуливать.

Рената тут же развернулась ко мне и начала трещать без умолку:

— Феррари я тебе точно не гарантирую, если только под заказ. Я например, выбрала себе Рено. Правда классно звучит — Рената на Рено. — И без всякого перехода от автомобильной тематики: — А твой муж кого-нибудь убивал?

— Рената, — укоризненно протянула мачеха, — что за нездоровый интерес?

— А что? Классно…

Аккуратно облизав десертную ложечку, Бьянка, с некоторой, прямо скажем, ревностью, прошелестела:

— А Феррари, ты, разумеется, хочешь красного цвета?

— Нет. В Вероне у меня была черная машина. Это Энцо ездил на красной.

— У вас было два Феррари?! — простодушно восхитилась Рената.

— Нет. Три. На красной машине с черным верхом шофер возил свекровь. У Энцо акции этого автомобильного концерна, так что… — я развела руками, — покупать машины у самих себя, вполне разумно.

По-моему, последним текстом я убила даже Михаила Петровича. Сраженный буйной фантазией сыщицы Софьи, он утер рот салфеткой и, покачивая головой, поднялся из-за стола.

— Папа! — крикнула ему вслед дочь. — А ты знал, что у Софьи было три Феррари?

— Ну конечно, детка, — обескуражено ответил Кутепов, пораженный в самое сердце моим враньем.

— И ничего нам не сказал?! — проскулила Рената.

— По-моему, в их семье не любят лишних разговоров, — подколол меня «дядя Миша». — Омерта, знаете ли.

— Клятва молчания, — с непередаваемым выражением, протянула Рената и посмотрела на меня взглядом Винни-Пуха. Думаю, именно так плюшевый медведь смотрел на бочку с медом — восторг, обожание и желание съесть.

В тот вечер вся женская составляющая семьи Михаила Петровича собралась в детской и, рассеяно переставляя кубики, слушала «вольные итальянские бредни».

Боже, что я несла?! Бред, ахинею, сорок бочек арестантов. Марио Пьюзо и Френсис Форд Коппола, могли бы гордиться — «Крестный отец» не прошел для меня даром.

— Только никаких фамилий, — загодя предупредила слушателей. — До сих пор не могу отделаться от привычки не упоминать их всуе.

Причина такой скромности была совершенно иной — кроме фамилий Медичи, Да Винчи и Пестолоцци, ничего путного, впопыхах, на ум не приходило. Да и запутаться можно. Я окрестила фантомы родственников «дядя Марио», «дядя Пьетро», «тетушка Сильвия» и так далее, и, в конце концов, так естественно и органично заплутала в именах, что никто этого кроме меня не заметил. Я перепутала, что называется, у кого коза, у кого корова, кого похоронили, кому дарили пистолет.

Сердца слушателей были завоеваны. Бедная итальянская родственница оказалась редкой диковинкой. Прям, хоть сейчас ее за деньги показывай. Экзотика в непосредственной близости от очага, что лучшее можно предложить нескольким женщинами, запертым в доме?

Я была обласкана вниманием и с ужасом думала о том, что будет написано на этих лицах, когда правда выплывет наружу. Упрощенно можно сказать так — меня покроет несмываемый позор. Пожалуй, в этом случае мне действительно будет лучше перебраться в Верону.

«Итальянский я уже знаю,» — со вздохом подумала я, когда Рената попросила сказать что-нибудь по-итальянски, и вспомнила все четыре фразы вызубренные для общения с официантами в ресторанах Венеции. Произнесенные скороговоркой, они произвели впечатление.

Я засунула страх грядущего разоблачения в самый темный угол сознания и пустилась общаться напропалую. Настоящий агент под прикрытием не должен отвлекаться на личные ощущения. Мои цели в этом доме определены — я должна стать здесь другом любой ценой и добывать информацию.

Не ради себя или Туполева, а ради этих людей. Все остальное пустяки и смятение чувств. Надеюсь позже, мне простят эту невинную ложь.

В половине одиннадцатого утра, когда я уже вся собранная пила на кухне третью чашку потрясающего кофе в исполнении Сидора Поликаповича, в дом ворвалась энергичная Рената.

— Ты готова? Отлично. Тогда поехали, Васильев ждет, хотя Феррари не обещает.

Господи, прости мою душу грешную. Может быть, позвонить Туполеву и попросить достать Феррари напрокат? Назар Савельевич может и Боинг напрокат обеспечить…

Рената трещала без умолку. Если раньше я не могла добиться от нее пары связанных слов, то теперь она поливала меня водопадом стихийной мысли. Мысли эти, не завершаясь, перетекали с одного места на другое и капали мне на макушку, как увесистые капли с крыши.

— Я ему, прикинь, — отвянь. А он мне… ой, светофор. Проскочили. Вчера тут стоял гаишник с таки-и-им, пу-у-зом! Весь обзор пупком перегораживал. А потом мне — «девушка, вы, что знаков не видите»?! А я ему — «дядя, вас нарочно так откармливают, что вы все знаки загораживаете?». А в Италии все мужики худые? Слу-у-ушай, а может, махнем летом в Альпы?! Прикинь, все на море парятся, а мы с тобой в сугробах ультрафиолет ловим…

Энергичная девушка. Дитя сумасбродного времени и сумасшедших скоростей.

Еще выезжая со стоянки от дома, я заметила, как следом за нами из-за микроавтобуса вынырнула неприметная вишневая девятка. На светофоре, который Рената перемахнула под мигающий желтый, зацепив колесами красный, я получила возможность оглянуться. В девятке, на передних сиденьях нервно подпрыгивали два мужика и, судя по артикуляции губ, поливали матом беспечную водительницу. Я мужиков пожалела:

— Затормози у ларька. Сигареты кончились.

— А меня в детстве за сигарету папка выпорол! — донесся из раскрытой дверцы вопль мне вслед. Я шла к ларьку и высматривала «Парламент».

Пока расплачивалась и получала сигареты, убедилась, что нервные филеры уже сидят в машине неподалеку и утирают просторными платками обширные лбы.

Рената беседовала по телефону:

— Да, да, договорились. Целую, — и быстро убрала мобильник в карман. — Поехали?

Огромная выставочная стоянка автосалона сверкала под солнцем лакированными кузовами. От ярких бликов рябило в глазах, от разнообразия экземпляров кружилась голова.

— Выбирай! — радушно махнула рукой Рената в сторону четырех рядов сверкающих иномарок, и расцвела улыбкой, подходящему к нам высокому импозантному мужчине. — Добрый день, Сергей Иванович. Я вам клиентку привезла. Комиссионные светят?

Рената обернулась ко мне и улыбка на ее лице завяла — никакой потенциальной клиентки в поле зрения не наблюдалось. Я сидела в ее Рено и судорожно натягивала на голову желтую бейсболку, которую нашла на заднем сиденье. Прятала под кепку волосы и радовалась, что не забыла дома, непроницаемые как ночь, очки.

«Ну и влипла,» — мелькала мысль под желтой бейсболкой. Я редко показывалась на людях с Туполевым, официальные мероприятия можно перечесть по пальцам одной руки: мизинец принадлежал открытию сети авто-заправок. Поздравления от Туполева и меня за спиной, принимал тот самый господин, что сейчас с лучезарной улыбкой разыскивал сгинувшую покупательницу.

«Все равно разыщут и достанут», — подумала уныло и, стараясь скукожиться в гримасе до неузнаваемости, выбралась из автомобиля:

— Голову, знаете ли, напекло. Болит что-то, мигрень наверно.

Рената засияла оскалом и протянула ладонь в мою сторону:

— Позвольте представить. Моя троюродная сестра Софья. Из Италии. Из Вероны. Хочет Феррари.

— Очень приятно. Сергей Иванович, хозяин этой конюшни, — мужчина галантно потряс мои ледяные пальцы и сочувственно высказался: — Пожалуй, у вас действительно мигрень. Знобит?

— Слегка, — проблеяла я и услышала Ренату:

— Ну как там насчет Феррари? Желательно черного…

— Увы, увы, — развел руками Васильев, — ни одной штучки на складе не завалялось. А вас интересует именно эта марка? — Сергей Иванович внимательно вглядывался в мое лицо.

— Соня привыкла к Феррари, — ответила вместо меня деятельная «сестрица», — у них в Вероне три штуки было. Правда, Соня?

Только женщина с восторгом принимает историю об автопарке из трех одинаковых, разноцветных иномарок. У мужчин такой феномен вызывает легкий скепсис.

— И какой серии? — спросил хозяин магазина.

Я была готова провалиться сквозь землю. Лично взрыхлить когтями асфальт, уложить его рядами на голову и дышать черноземом, как есаул всех времен и народов Олег Газманов. «И ноздрями землю втяну», имеется в виду.

Я уже собралась ласково прощебетать «ах, каких только железяк не напихают в эти машины эти мужчины» и притвориться блондинкой, только для виду перекрашенной в каштановый цвет, как у Сергея Ивановича что-то щелкнуло в голове, и он перестал задавать умные вопросы бестолковой женщине. Подхватил меня внезапно под локоток и увел к перламутровой, как елочная игрушка Ауди.

— Обратите внимание, прекрасный экземпляр… — и, оглянувшись на Ренату, быстро шепнул, — рад видеть вас снова, Софья. Такую женщину трудно не вспомнить.

— Умоляю, не выдавайте, — просипела «запоминающаяся женщина», — я на работе.

— Нда, — удивился Васильев, — любопытно.

— А правда, мы с сестрой здорово похожи? — весело щебеча, к нам подбегала Рената. — Просто не различишь, особенно в бейсболке и очках.

— Сразу видно родную кровь, — без тени иронии кивнул хозяин авто конюшни.

Я была готова его расцеловать. Умные владельцы хороших магазинов, всегда готовы услужить клиенту. И тогда они могут быть уверены — бизнес не зачахнет, покупатель отовариться на славу.

Но только не Феррари. Отныне у меня стойкая идиосинкразия на данную марку.

Рената, как молодой зверек носилась между машин, заглядывала под хвост, вдыхала запах автомобильной конюшни — смесь из машинного масла, бензина, кожаной обивки салонов и лакирующего воска.

— Обожаю машины! — то и дело вскрикивала она.

Я и Васильев хмуро таскались следом. Он вяло изображал заинтересованность, я ухудшающуюся мигрень.

От ворот стоянки раздался гудок клаксона. Наша компания мигом развернулась и посмотрела, как по широкому проезду между рядами машин ползет нарядный ярко-желтый Фордик. Автомобильчик остановился возле нас, и из него вылезла симпатичная рыжеволосая девушка.

— Здравствуй, Любава, — поздоровался Васильев.

— Добрый день, Сергей Иванович, — кивнула та хозяину и мне одновременно. — Ну как, Рената, ты готова?

Глаза резвого зверька заблестели, мордочка просительно вытянулась и, подойдя ко мне, Рената проскулила:

— Сонечка, будь другом, отгони мою «Ренаточку» домой, а? У меня вопрос жизни и смерти. Надо смотаться в одно место на пару часиков, а? Будь зайкой? — И не дожидаясь моего ответа, подкинула вверх ключи от Рено.

Я была вынуждена их поймать.

— Но…

— Сонечка, все «но» потом, дома, — на ходу чирикнула Рената, села рядом с Любавой, и Форд медленно пополз вперед, дальше между рядами автомобилей.

Провожая их взглядом, я по какому-то наитию спросила владельца автосалона:

— Сергей Иванович, здесь есть второй выезд?

— Да, — удивленно произнес он, — с другой стороны к авто-заправке. А в чем…

— Черт!!! — взревела я и понеслась к Рено.

Опешивший хозяин остался на месте, и, проезжая мимо него, я быстро крикнула в раскрытое окно:

— С той стороны стоит вишневая девятка, в ней охрана, скажите, что мы уезжаем с противоположной стороны!!

То, что Сергей Иванович понял меня правильно, я убедилась бросив взгляд в зеркало заднего вида: хозяин автопарка быстро удалялся к центральным воротам заведения.

«Не успею, — стучало в висках, — не успею. Если Любава водит так же, как Рената, то и я сдохну на первом же светофоре».

Мне повезло. Любава не стремилась в Шумахеры. Она плавно тормозила за сто метров до светофоров и перекрестков, вежливо пропускала юркие маршрутки и вообще, была адекватной. Мы ехали в едином водительском стиле. У женщин, как я успела убедиться из личного опыта, вообще существуют две кардинально противоположные манеры езды: нервные задаваки вроде Ренаты и осторожные черепахи, вроде меня и Любавы. Пограничные состояния встречаются крайне редко и мужчины-водители одинаково ненавидят любую юбку, севшую за руль.

То и дело мне казалось, что в хвосте плетется машина филеров, и каждый раз я ошибалась. Девятки всех оттенков темно-красного разъезжались в разные стороны, тылов моих никто не прикрывал, я пряталась, оставляя между собой и Фордом несколько машин, и тихо материлась сквозь зубы. «Идиотка, самоуверенная дура, тебя развели, как последнего болвана!! Швырнули ключи, а ты и рада стараться. Надо было под колеса ложиться!! Если с Ренатой что-нибудь случиться, Кутепов с тебя восемнадцать шкур спустит! И будет прав…»

Когда Форд выехал на окраину города, я тихонечко взвыла — впереди виднелась пустынная, второстепенная автострада, и если я правильно поняла манеру езды Любавы, то обнаружат меня секунд через двадцать. Такие водители постоянно поглядывают во все зеркала и ждут неприятностей в лице оборзевшего грузовика или обнаглевшего джипа. Спрятаться на пустой трассе совершенно негде.

«И как тогда я буду объясняться с Ренатой? — уныло размышляла я. — Как объяснить эту слежку? Тем более, что первые двадцать минут я усердно пряталась…»

Ужас, а не положение. Или Кутепов прибьет, или Рената облает. А я вообще, девушка нежная, ругаться не люблю.

Форд обогнул какое-то длинное кирпичное строение за железной оградой и проехал на территорию к заднему крыльцу. Я юркнула за синий облезлый ларек возле автобусной остановки того же колера, заглушила двигатель и, покусывая от ожидания всевозможных неприятностей губы, подкралась к углу ларька и осторожно выглянула.

Здание, к которому подъехал Форд, напоминало больницу. Вокруг него по асфальтовым дорожкам гуляли старушки в белых платочках, кто-то из них сидел на лавочке и радовался припеку и тому, что дожили; две бабульки кормили голубей. Рената и Любава открыли багажник автомобиля, вынули по огромной и видимо тяжелой коробке и, придерживая попами дверь на мощной пружине, втащили коробки внутрь. Минуты через две с крыльца сбежала Любава, быстро достала из багажника еще одну, гораздо более легкую коробку и внесла ее в дом.

С перепугу и нервов я могла подумать, что угодно. И то, что девушки навещают кого-то в больнице, и то, что в подвале больницы подпольная лаборатория по приготовлению наркотиков и девицы привезли реактивы. Если первое, то почему Рената не сказала куда и к кому едет? Если второе, третье, четвертое, то что здесь вообще происходит?!?!

Неверной, покачивающейся походкой (как пингвин по скользкому льду), к ларьку брел коротконогий пузатенький мужчина. На нем была растянутая майка в пятнах формой и размером напоминающих куриные яйца, неприлично болтающиеся треники и тапочки со стоптанными задниками на босу ногу. Судя по форме — абориген, судя по походке — пьющий, но пузо добавляло, что не очень. Не успел усохнуть.

— Уважаемый, — обогнув ларек, подкралась я, — вы не подскажите, что это за заведение? Я что-то заблудилась.

Абориген при слове «уважаемый» вздрогнул и обернулся, но, не обнаружив поблизости другой уважаемой личности кроме себя, выдал залп двухдневного перегара, почесал под мышкой и пояснил:

— А богадельня. Дом престарелых. — Мутные глазки смотрели мимо меня на выставку низкосортного, но высокоградусного пойла.

Вот это номер! Даже не больница.

Может быть, у Любавы здесь какая-то родственница находится? У Кутеповых не принято ссылать старушек в такие резервации…

Минут через десять на крыльцо вышли Рената, Любава и полная женщина средних лет в белом халате. Женщина по очереди расцеловала обеих девушек и оставалась на крыльце, пока те усаживались в машину, — Боже святый! Рената за рулем! — и махала им рукой.

Честно говоря, я ожидала, что Форд, выехав из ворот, повернет к городу, и потому не торопилась покидать укрытие за ларьком. Сидела себе спокойненько за рулем и ждала, когда мимо проедет желтая машина.

Прошло минуты полторы, а Форд так и не появился. Я осторожно вывела Рено из-за коробки ларька и чуть не заорала от ужаса: крошечная желтая точка стремительно удалялась по пустой автостраде в противоположную от города сторону.

Педаль газа ушла в пол. За год, что я потратила на приобретение водительского мастерства (хиленького, надо сказать), такой гонки у меня не случалось. Если бы не яркий цвет Форда, девчонок я бы потеряла.

Молясь всем богам, поминая и Аллаха, и Матерь Божью заступницу всех сирых и убогих, я неслась вперед как ведьма на метле. Знаки предупреждения, запрещения и просто советов, для меня перестали существовать. Казалось, если бы не желтая бейсболка Ренаты, волосы мои взвились бы дыбом и шевелись сами собой. Влажные ладони скользили по рулю, и я понимала, что в такой ситуации, он запросто выскользнет, вывернется из рук, когда я пойду на обгон.

«Догоню, прибью обоих!! Малолетки сумасшедшие, что они творят?!?!»

В принципе, ничего — навещают старушек в богадельне. Но прибить хотелось тем не менее.

И Ренате и Любаве родители запрещали встречаться вне стен института. Рената намеренно подставила меня под родительский гнев. Догоню, прибью!

Километров через двадцать пять, когда я почти настигла идейную гонщицу Кутепову, Форд свернул на грунтовую дорогу. Дорога ровно шла через поле и километрах в полутора подбегала к деревне, стоящей на возвышении, — девчонки ехали к ней. Поднимая желтую, песчаную пыль колесами, Форд несся, невзирая на ухабы.

Поколебавшись немного ехать вслед за ними или спрятаться в удобных придорожных кустах на съезде, я подумала, что дорога может уходить дальше за деревню, и решительно спустила колеса на грунтовку. Метрах в двухстах от околицы стоял длинный полуразрушенный сарай в чистом поле, вся дорога отлично просматривалась с пригорка возле деревни и от съезда до поворота к сараю, я промчалась в уже привычной, сыщицкой манере на приличной скорости. Повернув у сарая влево, я, опять таки привычно, отправилась скрываться.

Молодая майская травка щекотала брюхо машины, без приключений, гвоздей и колдобин я доехала до противоположного угла сарая, выскочила из Рено, подкралась к краю и выглянула.

Мне повезло. Желтая крыша Форда виднелась у второго от околицы дома, макушки девчонок наблюдались там же, Рената и Любава стояли у плетня и с кем-то разговаривали.

Собеседника видно не было. Я нащупала ногой булыжник, влезла на него, поднялась на цыпочки и увидела то, что раньше скрывал пригорок и пышный куст сирени — возле калитки стояла сухонькая старушка и, сдвинув платок с одного уха, слушала девчонок. Они весело жестикулировали и, пожалуй, смеялись.

А мне хотелось плакать. Двадцать минут нервной гонки, — прошу вспомнить, я принципиальная черепаха! — и игры в прятки, довели меня до такого состояния, что казалось, по позвоночнику ползает выводок мышей и скребет лапками по нервам. Мыши точили зубы о позвоночник, рыли норы в утробе, нервный тик грозил превратиться в подарок на всю жизнь. Переходя на молодежный сленг, меня в натуре колбасило.

А эти. Подруги. Стоят себе у забора и хихикают. Подъехать что ли, и прибить, в самом деле?

Впрочем, с выводком мышей в желудке я врядли способна дать серьезную оплеуху. Кто кого еще побьет. Не исключено, что Рената, обиженная слежкой.

Я вздохнула, сползла с булыжника и, прижавшись спиной к нагретым доскам, посидела минут несколько, отдышалась и вновь встала на ноги. Сидя, я не видела даже девчачьих макушек. Когда-то они задумают возвращаться, — судя по стоянию у плетня, на чай они не нацелились, — и тогда мне надо успеть перегнать машину за угол сарая. Пока это сделать невозможно, узкая стена сарая не закроет Рено от деревни. А уезжать и ждать на автостраде поздно, девчонки в любой момент могут тронуться в обратный путь, и востроглазая Рената узнает свою машину даже с полутора километров.

Эх, тяжела ты сыщицкая доля!

Разговаривали девчонки и в самом деле не долго. Скрываясь за кустом сирени, пообнимались со старушкой, уселись в Форд и начали разворачиваться в обратную сторону. За рулем опять была Рената, так что я мухой метнулась к Рено, прыгнула на водительское место и так поддала газу, что правым колесом попала в глубокую дождевую промоину под крышей сарая и застряла, хуже некуда. Колесо скользило в яме, заросшей влажной, молодой травкой, я пыхтела, двигатель рычал, Рената и Любава вот-вот должны были появиться на дороге. Кошмар!! Что за день?!?!

Заглушив мотор, я скрючилась на сиденье, сдернула с головы предательски яркую бейсболку и вроде как спряталась.

Наивная. Проезжая мимо сарая, Любава бросила рассеянный взгляд направо, и мне показалось, что я встретилась с ней взглядом. В долю секунды на лице девушки отразилось узнавание, — не меня, а машины, — недоумение и что-то вроде того — «нет, не может быть».

Я рухнула носом в сиденье. Сейчас Любава заставит Ренату развернуть Форд и явиться к сараю с инспекцией. Как шпион-дилетант Софья Иванова погибнет в глазах общества безвозвратно. Любовью к загородным прогулкам и колесом, попавшим в промоину здесь не отбрехаться. Я бездарно провалила всю операцию, подставила Кутепова (тяжело ему будет объяснить своим женщинам, почему он поселил дома шпионку!), я самое ничтожное существо из всех, когда-либо красивших губы!

Высунув нос из-за сиденья, я не увидела Форда, подпирающего бампер Рено. Любава не смогла уговорить упрямую Ренату развернуться? Или решила, что ей померещилось? Врядли, за краткое мгновение она смогла разглядеть номер. И как бы там ни было, временная передышка получена.

Я набрала на сотовом номер Кутепова и пустилась каяться.

— Я все знаю, — довольно приветливо, перебил меня «дядя Миша», — мне сначала Васильев позвонил, потом охранники. Куда они ездили?

— Сначала в дом престарелых, потом в деревню Козлово, — отрапортовала я.

— А-а-а, — протянул Кутепов, — это ничего, это можно. Тогда до встречи, у меня тут люди…

— Михаил Петрович, подождите! — воскликнула я. — Во-первых, я застряла, во-вторых, меня заметили!

— Кто тебя заметил? — не понял Кутепов.

— Любава ваша, — с плаксивыми интонациями, пожаловалась я. — Проезжали мимо, она голову повернула и увидела Рено за сараем.

— А тебя? — резонно спросил Кутепов.

— А я за сиденьем пряталась. Михаил Петрович, не могли бы вы, если что, сказать Ренате, что я приглядывала за ней по вашей просьбе? А?

— Это, значит, следила, что ли? — угрюмо тот.

— Нет! Именно приглядывала! Мол, волнуетесь вы за нее и все такое, а я слово дала, что глаз не спущу.

— Подожди, дай подумать, — попросил Михаил Петрович и спустя несколько секунд, сказал вот что: — Пожалуй, надо предупредить Ренату об опасности, что б фортелей таких больше не выкидывала. Охрана чуть умом не тронулась.

— Вот-вот, я тоже тут трогаюсь. Лучше ее предупредить. Так я сошлюсь на вас, ежели что? А?

— Ссылайся, — разрешил Кутепов и оборвал связь. У него люди, у него бизнес, он деньги зарабатывает, а я одна в чистом поле, точнее за сараем, с застрявшей машиной.

Но это ничего. Я девушка взрослая, реветь не буду, да и мужичонка какой-то от шоссе к деревне бредет.

По пыльной дороге, повесив голову, брел невысокий щуплый мужичок в длинном брезентовом плаще, когда-то белой кепке и высоких резиновых сапогах. На одном его плече болтался пустой выцветший рюкзак.

— Уважаемый! — крикнула я и пошла наперерез. — Не могли бы вы мне помочь? Я тут застряла. Немного…

Мужичок снял кепку, обтер ей лицо, вновь надел и прищурился на Рено у сарая.

— Как это, милая, тебя сюда занесло?

— Да вот, хотела развернуться, да колесо в яму попало.

Мужичок оглянулся на пустую и ровную дорогу, подумал, видимо, — а чего здесь разворачиваться-то подле сарая, когда везде пустыня?! — но ничего не сказал, спустил рюкзак с плеча на землю и потопал внутрь деревянной постройки. Минуты через две он вернулся с обломком доски, подсунул его под шину и объяснил:

— Ты тут до завтра скользить будешь, пока совсем не закопаешься. А с доской-то она сподручней будет. Давай садись, газуй потихоньку, а я тебя подтолкну.

Селянин помог мне выехать из ямы, я задом допятилась до дороги и развернула машину в сторону деревни Козлово:

— Садитесь, я вас подвезу.

— Да тут осталось-то, — засмущался мужичок.

— Садитесь, садитесь. Я вам обязана.

— «Обязана» в стакан не нальешь, — намекнул, как мне показалось, мужичок, и, пока он аккуратно обтирал ноги о придорожную траву и усаживался рядом, достала из кошелька сто рублей и протянула их селянину. — Возьмите, пожалуйста.

— Что ты, милая! Я ж пошутил!

— Берите, берите, если бы не вы, не знаю, сколько времени я здесь проторчала. Не все вокруг такие любезные, недавно желтый Форд проезжал, так даже не затормозил.

— Желтый, говоришь? — переспросил селянин.

— Ага. Две девушки ехали.

— Рыжая и черненькая? — снова уточнил мужичок.

— Ну.

— Это Ренатка приезжала, — довольно разулыбался он, — спасительница наша.

— Как это спасительница? — удивилась я.

— А просто. Деревня-то у нас — три козы, четыре старухи, да я, старый пень. Летом, конечно, дачники наезжают, а зимой хоть волком вой, — четыре года к ряду, как зима, так электричество обрезают. Провода, то есть, воруют. Последний раз электрики даже летом отказались новые навесить — дорого, говорят, вы старые, нам обходитесь. А мы сидим, кукуем. Ни магазина, ни медпункта, ни черта. А Ренатка и телефон этот, как его… сотовый! Один на всех купила, и с электричеством договорилась, и так… — помогает. Теперь, случись что, хоть в скорую дозвонишься. — За разговором мы подъехали к крайнему дому деревни с противоположной стороны от шоссе. — Становись, — довольно бодро приказал селянин и не забыл о гостеприимстве, — может зайдешь, молочка холодного выпьешь? Козье, свежее…

— Спасибо, с удовольствием. Совсем в горле пересохло.

В избе было опрятно, но чувствовалось отсутствие женской руки. Вместо скатерти или клеенки стол накрыт газетой, пыль абсолютно отсутствовала только на экране древнего черно-белого телевизора, и печь требовала побелки. Но, в общем, впечатление получалось приятное — вещи на своих местах, горы грязной посуды не стоят поверх газеты и даже хлебные крошки с нее, аккуратно сметены.

— Садись, милая, я сейчас в холодник сбегаю.

Я села, табурет тихонько скрипнул, и в центр комнаты, зевая и потягиваясь, вышла толстая полосатая кошка приятного шпротного окраса. Показав несколько раз розовую пасть в обрамлении острых, белоснежных клычков, кошка подняла лапку и принялась натирать, намывать за ушами и вокруг морды.

— А, Мура поздороваться вышла, — сказал вернувшийся хозяин, — гостей мне намываешь, а они уже тут. — Наливая из коричневой, потрескавшейся кринки молоко в такую же глиняную, слегка отбитую кружку, он спросил: — А ты кто, дочка, будешь?

— Меня зовут Софья. Я журналист, пишу о погибающих деревеньках.

— А-а-а, — протянул хозяин, — о погибающих, значит. Тогда это к нам, — и протянул мне кружку.

— Как вас зовут? — отхлебнув густого, холодного молока со специфическим привкусом, спросила я.

— Авдей Петрович. Или дед Авдей, как все тут кличут…

— Авдей Петрович, расскажите, пожалуйста, о Ренате. Как я понимаю, она замечательная девушка, и неплохо бы о ней в газете написать: «Не перевелись еще добрые души на Руси».

— Да мы сами прописать о ней хотели! — оживился дед Авдей. — Да не велит она! Мне говорит, слава не нужна, я вам от души помогаю! Вот, значит, какая славная.

— А как все началось? Как она в первый раз к вам приехала и когда?

Положа обе руки на стол, дед сидел напротив меня. Нахмурив удивительно высокий, хорошей формы лоб (лоб уже успел стать двухцветным — верхняя, скрытая от солнца кепкой часть оставалась трогательно белой, нижняя умудрилась схватить солнца и приобрела бронзовый оттенок), Авдей Петрович соображал, как бы лучше объяснить городской журналистке о том, какая хорошая девушка Рената Кутепова.

— В позапрошлом годе, — издалека начал дед, — аккурат в это самое время, программа по телевизору прошла. — Дед выговаривал «по телевизеру». — О доме престарелых, стало быть, показывали. Рената, значиться, посмотрела, старушек наших пожалела и подарков навезла. Тушенки, стало быть, масла, круп всяких и белья, там, постельного. А в доме том, — дел Авдей склонился над столом для пущей доверительности разговора, — старуха наша, Матрена проживает. Она ей и говорит: «Мы-то что, мы здесь на всем готовом, спасибо государству, стало быть. А деревня наша — Козлово, — второй год без света, колодец засорился, за хлебом пять верст топают». Вот так. Ну, Рената к нам и приехала.

— А дальше что?

— А дальше вот что. — Дед довольно выпрямился: — Она и с монтерами договорилась, свет обратно провела, и с этими… как их, ассенизаторами, вот! Те нам колодец главный прочистили. Теперь у нас порядок. Раньше-то как было, — самогону бабки наварят, тем и живут. Приедут мужики из соседнего села за самогоном, хлеба, масла, макарон навезут, так этим… натуральным обменом и жили. Зимой-то попробуй-ка, пять верст в валенках до сельмага потопай. Только самогоном и спасались. Козловский, он, почитай, самый лучший в округе. Мы ж его чисти, не ленимся…

— А теперь?

— А что теперь? Он и теперь самый лучший, — по привычке похвалился деда, да вспомнил, с кем разговаривает, и осекся: — Только ты этого в газете прописывай. И так участковый пугает…

— Ну зачем же, — улыбнулась я. — О самогоне другие пишут, я о жизни деревни пишу.

— Вот-вот, напиши, стало быть. Самогон не трогай, — он почитай главный двигатель деревенской жизни, — произнес дед реконструированную фразу о рекламе и торговле. — Выпьют бабки по рюмочке, песен попоют, вечер и прошел. Какой от этого вред? Не перед телевизором же день деньской куковать. Зимы-то длинные, темные, а ежели с умом пить, так и вреда не будет.

— А без ума? — улыбнулась я.

— А без ума жить всем плохо, — насупился дед. — Вон, у Анатольевны, зять с дочкой совсем ум пропили. И померли от этого. День и ночь, день и ночь, глушили ее проклятую…

— Кого?

— Да самогонку эту, что б ей пусто было! Двух внучат нарожали и сгорели. Анатольевна-то бабка крепкая, внучат вырастила, а толку? Младший, правда, Шурка ничего, — с головой. А старший Федька, ну весь в отца! Из армии пришел и давай куролесить. — Дед задумался и взгрустнул. — До сих пор не оправится. А ведь, почитай, тридцатый годок пошел. Вот.

Нда. Подзатянул дембель с гулянкой.

Дед воспоминаниями расстроился, шмыгнул носом и поднял с пола кошку. Положил на колени и начал оглаживать заскорузлой, натруженной рукой с траурными каемками вокруг широких ногтей.

— Одна радость у Анатольевны — Шурка. В институте техническом учиться. Сам-то, как и Федька, интернатский, но с головой. Тут что-то не так сделал, или… недоделал, чуть не исключили его. Бабка хотела двух коз продать, денег, значит, насобирать, да Ренатка не дала. Сама в институт поехала и договорилась — не выкинули Шурку.

— Рената и внукам помогает?

— А как же, сироты, — вздохнул дед. — Федьку на мебельную фабрику грузчиком пристроила. Вроде как не пьет в последнее время. Исправился. Шурка там же в ночную смену подрабатывает. У Ренатки на той фабрике брат двоюродный в директорах, присматривает, стало быть. Анатольевна-то на Ренатку, как на икону молится, — выправились ребята. Шурка, правда, и так не пил. Я говорит, бабушка, так как папка с мамкой жить не хочу. Я говорит, на инженера выучусь, человеком стану.

— Авдей Петрович, а Рената часто к вам приезжает?

— Последнее время реже стала, все больше Любаву присылает. Но вон когда Анатольевна с воспалением легких слегла, она к ней в больницу, почитай, каждый день наведывалась. Анатольевна говорит — вся палата бананами да яблоками питалась. Вот как. Добрая она, Рената-то. Мне помогла пенсию выправить. Документы взяла, чего-то там кому-то показала, мне пересчитали, теперь на пятьсот рублей больше получаю. Бабки каждый раз за ее здоровье рюмочку поднимают…

Выезжая из деревни, я заметила, что знакомый автомобиль Ренаты проводила удивленным взглядом старушка с бидоном на колясочке. Она остановилась, хотела вроде бы махнуть рукой, но так и не решилась. Если Рената оплачивает для селян сотовый телефон, то минут через десять сарафанное радио донесет до нее известие — кто-то приезжал.

По рукам тут же пробежал взвод мурашек, ладони стали влажными, я отключила свой сотовый и решила, не дожидаясь звонка от владелицы Рено, ехать домой и получать разгон глаза в глаза. Без вмешательства средств коммуникации, так сказать.

Ключей от гаража в подвале высотки у меня не было. Я припарковалась на стоянке возле дома и, честно говоря, чрезвычайно волнуясь, еле попала карточкой магнитного ключа в электронный замок у персонального лифта пентхауза.

Ренату я увидела, едва створки лифта раскрылись, пропуская меня сразу в гостиную. Девушка стояла лицом к лифту, опираясь задом о спинку дивана, скрестив руки на груди и сложив ноги крестом. Вся ее поза говорила о закрытости, неприступности и едва сдерживаемой ярости, которая вот-вот обрушится на гостью.

— Где ты была? — звенящим шепотом спросила дочь Кутепова.

— Ты знаешь, где, — спокойно ответила я.

— Ты за мной следила?! — крик разнесся по всему дому, и в гостиную, мелькнув испуганной мордашкой, заглянула Света. И тут же скрылась обратно. Гнев Ренаты был неподделен.

— Тебе лучше позвонить своему отцу, — сохраняя ледяное спокойствие, проговорила я.

— Зачем?! Он тут при чем?! Ты думаешь, он тебя отмажет?! Шпионка!! Фискалить решила…

— Рената, успокойся, — перебила я. — Вчера вечером Михаил Петрович сказал, что тебе угрожает опасность, и я пообещала, что буду с тобой.

— Ты врешь!!

— Нет. Это правда.

— Я тебе не верю.

Взяв с тумбы трубку радиотелефона, я поднесла ее Ренате и попыталась всунуть в руку.

Она отмахнулась, двинув плечом, и тогда я сама набрала номер служебного телефона ее отца, и только после этого девушка согласилась принять трубку.

— Папа, — резко выговорила она, — тут Софья… — И замолчала. — Да, папа. Конечно, папа, я буду дома. До вечера.

Отстранив трубку от уха, Рената какое-то время оторопело смотрела на меня, потом вдруг, взвизгнув, подбросила телефон вверх, трубка ударилась о потолок и от нее отлетела крышка задней панели.

Не обращая внимания на разрушения (на потолке остался след от удара трубки), девушка подскочила ко мне и начала тормошить, тискать, повторяя при этом:

— Папка! Это мой папка! Софья, ты не представляешь! Я думала, он на меня сердится, а он… он!! Он же за меня боялся!! Поэтому дома держал! Папка!!! — взвизгнула она в последний раз и тряхнула меня с такой силой, что клацнули зубы.

В гостиную вновь заглянула мордочка Светы. По-прежнему испуганная, по-прежнему недоумевающая. Няня с удивлением смотрела, как хозяйская дочь колошматит троюродную сестру, а та лишь вяло сопротивляется.

Рената немного успокоилась и полу боком села на спинку дивана, болтая одной ногой.

— Поверить не могу. Меня что, собираются похитить? Ты по этому помчалась за мной? Да?

— По этому, — усмехнулась я.

— А почему папка мне ничего не сказал? — покачивая ногой в тапке, спросила Рената.

— Он не хотел тебя тревожить.

— Черт! — девушка ударила рукой о спинку дивана. — Я думала… я думала… Черт!

— На что ты сердишься? — я подошла ближе и села в кресло.

— Да как ты не понимаешь?! — горячилась Рената и, явно передразнивая манеру отца, скорчила гримасу: — «Рената. Ты не забыла, что завтра среда?» Думаешь приятно каждую неделю в баночку писать? Он меня совсем подозрениями измордовал.

— Сама виновата, — ни сколько в этом не сомневаясь, вставила я, так как не собиралась рассказывать дочери Кутепова, что ее заточение никак ни связано с тревогами отца об ее безопасности. Пусть немного порадуется, грех разочаровывать девчушку.

— Да?! — вспыхнула Рената. — А ты знаешь, почему я это сделала?! Почему за иглу взялась?

— Нет.

— Вот то-то же. Об этом он, наверное, тебе не рассказывал!

— О чем, Рената?

Девушка обошла диван и села напротив меня. Лихорадочно блестя глазами, она очертила круг по моему лицу и произнесла:

— Этот скот Коваленко просил у меня денег.

— У тебя? — не разыгрывая удивления, а, в самом деле, очень впечатленная, спросила я.

— Да! — Рената не сомневалась, что как член семьи я прекрасно осведомлена обо всех событиях прошлого месяца. И ее совершенно не настораживала моя подчеркнутая информированность во всех деталях. — Он сначала позвонил отцу и попросил денег на раскрутку. Но у папки тогда не было свободных денег, он производство расширял, и тогда он, папка, мне сказал: «Деточка, не могла бы ты ссудить Якову денег?» Ссудить! Как же! Этот прохвост копейки от меня не получит!

Рената вновь вскочила, обошла диван и, опираясь о спинку обеими руками, посмотрела на меня сверху вниз:

— Прикинь. Эта гнида, сам мне позвонил. Настаивал, мол, мы старые знакомые, мол, пострадал за общее дело… Фиг ему с маслом!! — ругнулась Рената и, сложив кулак в маленький кукиш, выбросила его вперед. — Я так папке и сказала: «Свяжешься вновь с Коваленко, потеряешь меня.» Или-или.

Неожиданный поворот. Михаил Петрович не говорил, что перед приездом Якова Семеновича случились такие серьезные денежные разборки.

— И ты действительно могла сесть на иглу в отместку?

— Легко! — беспечно фыркнула неуправляемая дочь. — Он что думал, мои слова — пустяк? Нет, Соня, если я что говорю, то всегда выполняю. Вот он и получил фиолетовое небо в алмазах.

— По-моему, это ты получила, — вставила я.

— А может и я, — легко согласилась Рената. — Но мне-то что? Ну, посижу дома месяц другой. Фигня все это. Зато он теперь знает, — если я сказала «или-или», должен выбирать.

— А почему ты отказалась дать денег Коваленко?

— Потому, что он скотина и шантажист.

— Не поняла. Кого он шантажировал?

Рената замялась:

— Проехали.

— Но все же?

— Отстань, Сонька. Говорю, отстань. Он гад и шантажист. Больше тебе знать не надо.

Я могла бы предположить, что Коваленко в состоянии шантажировать Михаила Петровича чем-то из общего прошлого. Тем, что произошло давно. Но сейчас, мне показалось, что Рената говорила о более близких временах.

О чем намекнула девушка, хоть и невольно?

Или мне показалось? И в Ренате говорила злость. Но, оговорив человека, она опомнилась и пошла на попятный?

Внимательно посмотрев на дочь Кутепова, на ее стиснутые губы и брови, сведенные к переносице, я поняла, что настаивать с вопросами бесполезно. Рената относилась к типу «своих не сдаем».

И потому я спросила совершенно другое:

— Рената, а почему ты делаешь из благотворительности тайну? В «Тимур и его команду» не наигралась?

Рената рассмеялась, плюхнулась рядом и, обхватив меня за плечи, чмокнула в щеку:

— Сонька, я тебя обожаю! Зачем мне вся эта шумиха? — Она важно надула щеки и голосом диктора произнесла: — Сегодня в программе — «Дочь богатея спасает нищих». Чушь! Там просто живут несчастные старухи, мне их жалко.

Удивительная девушка. Столько всего в голове намешано! От обиды на отца, она была готова сесть на иглу, и одновременно, тайком, зная, что может быть наказана, ездит в дом престарелых и заброшенную Государством деревню. Поразительная девушка Рената Кутепова.

Через полчаса, поболтав с Ренатой о всякой чепухе, я вышла на террасу, прикурила сигарету и набрала на сотовом номер Андрея:

— Ты где? — спросила после приветствий.

— Выполняю высочайшее распоряжение, — буркнул сыщик.

Вчера, возвращаясь из Москвы, я настояла на том, что бы Андрей как следует отработал связи Ренаты. И постарался осторожненько выведать у ее друзей и однокурсников, нет ли у дочери Кутепова какой-нибудь врагини, которую легче заказать, чем терпеть рядом.

— Ну и как? — не ожидая особенного результата, спросила больше по обязанности.

— А никак. Мнения, конечно, разные, — кто говорит надменная стерва с тяжелым характером. — Подобная характеристика меня не удивила, я сама первые дни общалась с такой Ренатой. — Кто говорит — добрейшее существо, абсолютная бессребреница, всегда придет на выручку. В общем, обычное дело, — кому и как пришлось с ней столкнуться.

— Понятно. Врагиня, есть?

— Не такая что бы убивать.

— Одна?

— Да нет, целая компания оппозиционерок. Трутся друг о друга целый день в институте, как шестеренки, вот и искрит иногда. Но открытых столкновений, вроде бы, не было. Я же говорю — обычная студенческая ерунда. Этих мы любим, этих на фиг посылаем. Сечешь?

— Угу. Завязывай с ребятней. У меня тоже новости есть. Когда сможешь подъехать?

— Ох, не раньше семи. Я еще даже не обедал.

— Тогда в семь в сквере? Там такую уютную кафешку на улицу вынесли…

— Годиться, — согласился Андрей.

Предупредив Сидора Поликарповича, что за ужином меня не будет, я вышла из дома и отправилась путешествовать по магазинам. Небольшой шопинг всегда позволял мне отвлечься от грустных мыслей. Выбрав для путешествия самый большой магазин Губернского Города, я долго бродила в стеклянных закутках бутиков, ничего не примеряла и не отвлекала продавщиц. Я перебирала вешалки и понимала, что мне ничего ненужно. Обидное состояние. Когда нет денег, — нужно все, когда они есть, пропадает интерес к покупкам. Я так и не научилась быть безрассудной. Прогулки по магазинам просто заменяют современным девушкам музеи. Что еще более обидно. Была бы я умной, отправилась бы в картинную галерею…

Впрочем, там думать надо. А думать как раз и не хотелось.

В посудном отделе я выбрала для мамы тарелочку, расписанную в голландском стиле, и попросила красиво ее упаковать. Побродила еще немного, поглядывая на часы, и уже от входа в магазин, развернулась на сто восемьдесят градусов и рысью, через три ступеньки помчалась на второй этаж к отделу, забитому мягким плюшевым зверьем и куклами всевозможных размеров. Как я могла забыть?! У Андрея две дочери и он говорил, что иногда они дерутся из-за игрушек.

Выбрав двух бесподобных кукляшек в длинных кринолинах, кружевных жабо и шляпках на фарфоровых головах, я стремительно оплатила покупки и помчалась на свидание в сквере у высотки. Спорить не буду, магазины отвлекают меня от печалей, но иногда это приводит к временному провалу — я опаздывала минут на десять.

Андрей хмуро смотрел, как я вытягиваю из такси длинные коробки с куклами, в одной руке он держал дымящуюся сигарету, в другой высокий бокал с пивом и надписью «Очаково».

— Извини, что опоздала, — плюхаясь на красное пластмассовое сиденье, сказала я. — Давно ждешь?

— Всего пять минут, — утешил Андрей. — У кого-то день рождения? — он показал глазами на кукольные коробки.

— Нет. Это подарок. Не обидишься, если я подарю кукол твоим дочерям?

Андрей удивился и покачал головой:

— Не стоит…

— Андрей, — перебила я, — мне было так приятно выбирать эти игрушки, не обижай меня, пожалуйста. Игрушки, это такая радость, ее надо дарить. Особенно детям. Об одном сожалею, — не увижу мордашки твоих девчонок, когда они получат кукол.

— Я заранее смогу тебе описать, как это будет, — усмехнулся сыщик. — Сначала оторопеют, потом завизжат. Потом мы два дня не сможем их выманить из детской.

— Замечательно, — сказала я и попросила официанта принести апельсиновый сок со льдом.

— У тебя какие-то новости? — между делом, спросил Андрей.

— Да. Вы три недели разрабатывали семью Кутеповых, за это время вы узнали, что Рената занимается благотворительностью?

— Узнали, — спокойно ответил Андрей.

Честно говоря, я опешила, так как мысленно рисовала себе картину — дилетант огорошил профи. Детективы три недели работали над каждым из фигурантов в отдельности (правда, все эти три недели Рената безвылазно сидела дома), а Софья Иванова, скажем прямо, — детектив игрушечный, — получила любопытные сведения за одно утро.

— Но почему ты мне об этом не сказал?!

— О чем? О том, что мы один раз видели ее с коробкой макарон у дома престарелых или о том, что она привезла в деревню Козлово тюк старой одежды? — равнодушно поинтересовался сыщик.

— Да! И о доме престарелых, и о деревне Козлово!

— Это несущественно, — пожал плечами профи.

— А для меня существенно! Может быть, сегодня ты бы не занимался проверкой друзей Ренаты, а сидел дома со своими девчонками!

— Ну, во-первых, дома бы я не был, а работал по другой версии, — поправил меня Андрей, — а во-вторых, прости, но это все же не существенно. Я видел человека, — он спас котенка из колодца, принес его в подарок другу (того мыши одолели), они сели обмывать спасение кота, и через час, в нелепой пьяной ссоре, он убил приятеля пустой пивной бутылкой. Котенка он, понимаешь ли, спас, другу подарок сделал, что тоже характеризует его, как приличного человека, но тут же поссорился из-за ерунды и убил друга. Ты думаешь, это единичный пример?

Я просто не знала, куда себя деть от злости. Если мужики всем скопом прилетели с Марса, то Андрея, Туполева и еще кое-кого из моих знакомых, вообще потеряли по дороге и спасли лишь недавно. После длительного кислородного голодания. Женское благородство, видите ли, деталь «несущественная». Как застежка на бюстгальтере!

А их невозмутимость, вообще, — пуговичка от кальсон!!!

— Андрей, ты можешь забавляться своей логикой, сколько тебе угодно, но меня отправили в это дерьмо, только ради интуиции, а она, как известно, на пустом месте не растет. Прежде должна поступить полновесная информация. Понимаешь, — полная, достоверная и всесторонняя. Плохая и хорошая!

— Ты чего развопилась-то? — примирительно сказал марсианин. — Что бы изменилось, если я рассказал тебе о коробке макарон для дома престарелых, а?

— Все! Я бы не терзала Ренату!

— А почему ты вообще так на ней зациклилась? — прищурился детектив. — Интуиция?

Интуиция? Не знаю. Чем больше я приглядывалась к двум семьям, тем больше приходила к мысли — Рената и Дима наиболее точно попадают под психологический портрет преступника. Темпераментная Бьянка не устроит в гостинце аттракциона с пистолетом, прикрытым подушкой, она скорее огреет недруга пепельницей по голове или пырнет ножом. (Да и Хорские сильно ей подгадили…) Таша почти не выходит из высотки — на ее шее две семьи, — и вряд ли успела завести надежных друзей в новом городе. А идти в гостиницу самой и стрелять в Коваленко, она бы не отважилась — хромую даму с тростью в руках любая собака запомнит.

Так что оставались — Рената и Митя. Именно к ним я начала приглядываться наиболее пристально.

…Несколько дней ничего не происходило. Я гуляла в парке вместе со Светой и Мишей-маленьким, видела, как худеет и темнеет лицом Бьянка, Михаил Петрович пару дней смотрел на меня с непонятной задумчивостью и вроде как чего-то ждал.

Дважды я ездила встречать Ренату к институту, первый раз ее это растрогало, второй, насмешило и, она попросила меня больше этого не делать. «Я не ребенок, я все знаю, я предупреждена, оставь свою заботу». Друзья смотрели на нее с ехидством, и я оставила.

Андрей звонил каждый день. Но мне нечего было ему сказать. «Пока все тихо, — вяло отвечала я и скрывала добавление „как перед грозой“». Я чувствовала — вокруг дома Кутеповых густеет воздух, и не знала, откуда последует первый удар.

Успокаивало одно — за Ренатой, как тень следовали два охранника. Их девушка если и замечала, то не прогоняла от себя. Забота отца ее умиляла.

Гроза грянула в пятницу утром.

В тот день занятия в институте у Ренаты начинались в двенадцать часов. К десяти утра мы уже напились кофе, успели поболтать и пошли в комнату Миши-маленького, помочь Светлане собрать его на прогулку.

Мальчик куксился, лопотал что-то недовольно, и Рената, подхватив его на руки, начала тормошить. Подбросила вверх, поймала как-то неловко и, едва поставив ребенка на пол, схватилась за лицо.

— Мне что-то в глаз попало, — простонала и начала тереть правую глазницу.

— Не трогай! — закричала Света. — Загонишь внутрь!

По очереди, я и няня раздвигали Ренате веки, глаз покраснел, невероятно слезился и кажется, затягивая соринку куда-то вглубь, начал увеличиваться в размерах. Все наши попытки извлечь соринку из глаза, ни к чему не привели. Мы не могли даже выгнать ее из-под глазного яблока, она сразу юркнула внутрь.

— Надо в больницу, — заявила Света. — Срочно.

— Как не вовремя, — простонала Рената и выбежала из комнаты. Я бросилась вслед за ней.

Уже у лифта Рената всунула мне в руку ключи от Рено:

— Соня, я ничего не вижу! — проскулила. — Подгони, пожалуйста, машину к крыльцу, мне сегодня обязательно надо успеть в институт. Отвезешь меня в больницу?

— Конечно! — воскликнула я и шагнула в лифт.

Проектируя высотку, архитекторы предусмотрели не только отдельный лифт для жильцов пентхауза, но так же его некоторую обособленность от остальных подъемников дома. Лифт пентхауза раскрывал свои двери не прямо напротив вахты охраны, а несколько в стороне, что освобождало владельцев лучших апартаментов от заинтересованных, а порой и косых взглядов завистливых соседей.

Едва пол мягко опустился на пружины, Рената выскочила в вестибюль и, закрывая лицо рукой, бросилась на улицу — под свежий, обдувающий ветер, дальше от любопытных охранников. Брести в подвальный гараж по довольно узкой, со многими изгибами лестнице, было неудобно, девушка почти ничего не видела.

На огромной стоянке под домом машин стояло не много. Разгар рабочего дня, народ разъехался по своим делам, и никого на лестнице или возле автомобилей, я не встретила.

Помимо отдельно лифта для жильцов пентхауза был предусмотрен единственный на парковке огороженный бокс на три машины. БМВ Кутепова уехал на работу вместе с Михаилом Петровичем, Бьянка с утра купалась в бассейне (Ауди поджидал ее возле спортивного комплекса), Рено Ренаты приветливо пискнул сигнализацией и мигнул огоньками.

Впервые я самостоятельно выводила машину из этого гаража. Пару раз я выезжала отсюда вместе с Ренатой и один раз, перед визитом в прокуратуру, придерживала дверцы перед бампером Ауди Бьянки. Сегодня приходилось бегать туда-сюда одной в довольно темном, и надо сказать, пугающе гулком подземелье.

Рено послушно вырулил на дорожку, я мухой вылетела из салона, метнулась к дверям, и уже, ругая Кутепова, что не может за два года присобачить автоматику к воротам, бежала к автомобилю… как вдруг…

Из-за толстого квадратного столба высунулась мужская рука в черной перчатке и, словно бы из этой перчатки, мне в лицо ударила струя газа.

Едкая горечь в носу, взрыв красного света под ресницами, дальше — провал. Ничего не помню.

Пробуждение получилось каким-то смазанным. Скорее всего, доставая откуда-то, меня уронили, и первым ощущением стала боль в отбитом боку. Эта боль красной нитью протянулась из черной пустоты и вывела сознание наружу.

Абсолютная чернота и чувство полной сдавленности, — вот что поджидало меня снаружи. Что-то туго опоясывало запястья, стянутых за спиною рук, ноги плотно прижаты друг к другу и так же плотно обмотаны от колен и ниже, на глазах повязка, поскрипывающая над ушами от каждого движения. Что позволяло предполагать — обмотали меня скотчем, как египетскую мумию бальзамирующими бинтами. Рот заботливо забили чистой тряпицей, и так же обмотали для прочности липкой лентой.

Даже самый бестолковый малолеток догадался бы сразу — произошел киднепинг. Меня похитили. От машины Ренаты в пустом подвальном гараже высотки.

В носу свербело. И это, пока, было самое ужасное впечатление от происходящего. Зудит, свербит, а почесаться никак. Руки за спиной, я, судя по некоторой мягкости в купе со сквозняком, на каком-то матрасе где-то на полу, и даже коленом до носа не дотянуться. Жуть, а не ощущения.

Но это спасало от паники. Я так сосредоточилась на несчастном носе, что о жизни вообще, и переживать-то забыла — почесать переносицу, стало пределом мечтаний.

Кое-как, с третьей попытки я перевернулась на живот и с остервенением, достойным лучшего применения, принялась царапать, как оказалось, матерчатый матрас лицом, носом, поскрипывающими ушами и лбом. Я чесалась как шелудивый пес о забор и испытывала такое блаженство, что сразу вспомнила об остальных естественных потребностях — как пить и писать. В любой последовательности и обязательно немедленно.

Так и лежа исчесанной мордой вниз, я задрала голову и хрипло крикнула:

— Эй! Есть кто живой?!

Откуда-то сверху раздался скрип раскрываемой двери, потоп пары ног по вздыхающим деревянным ступеням, — моим единственным ориентиром в черной пустоте оставался звук, — человек сделал несколько шагов и, судя по выдоху, опустился на корточки.

— Очухалась? — совершенно беззлобно произнес мужской голос.

Он был совершенно мне не знаком, но, впрочем, другого я и не ожидала.

— Пить, — прохрипела я. — И писать. Быстрее.

— Быстрее не получится, — хмыкнул голос, и мужчина удалился. Где-то невдалеке ковш плюхнулся в ведро, — звук получился очень характерным, — мужская рука перевернула меня на спину и, приподняв голову, поднесла к губам металлический край ковша.

Вода частично заливалась за шиворот, я втягивала ее с жадностью, давилась, захлебывалась и пила так долго, что мужчина не выдержал, буркнул «хватит» и убрал ковш.

— Теперь писать, — облизав губы, строго сказала я. Миндальничать тут со мной не собирались, отшибленный бок красноречиво об этом напоминал, и если сразу не выказать определенную принципиальность отношений, потом и необходимого не допросишься.

— Рената Михайловна, — с растяжкой, усмехаясь, произнес похититель, — надеюсь, ситуация вам достаточно ясна и дополнительных объяснений не требует. Вы умная девушка и должны отдавать себе отчет, — вы живы до тех пор, пока не видите наших лиц. Только при этих условиях мы можем сохранить вам жизнь. Я хорошо объясняю?

Как сумасшедшая я закивала головой.

Боже! Меня принимают за дочь Кутепова! Я вывела ее машину из гаража, в полумраке нас оказалось легко перепутать: мы обе худощавы, темноволосы и носим усредненно-традиционную для нашего возраста одежду — джинсы и свитера, что тоже способствовало путанице. Похитители прятались за столбом и особенно не приглядывались — ориентиром служила любимая машина Ренаты.

Тем временем злоумышленник продолжал давить на психику:

— Позвольте нам, оставить вас в живых. Я надеюсь, что вы не станете делать глупостей. Сейчас я развяжу вам руки… вы ведь не станете сдирать повязку с глаз? Потом обрежу скотч на ногах и подставлю вам ведро. Увы, но вам придется делать свои дела в ведро. Или умереть в мокрых штанах.

Я выбрала сухие штаны, жизнь и ведро.

Острый нож бандита легко разрезал путы на руках и ногах, я потерла онемевшие запястья, и мне под ладонь подсунули ведро.

— Делайте свои дела, Рената, я отвернусь, — сказал мужчина и отошел куда-то в противоположную сторону — гаража, сарая, подвала?

На пороге смерти о стыдливости думаешь меньше всего. Три чашки утреннего кофе взывали к действию. Я стремительно оседлала ведро…

— … Теперь поговорим, Рената.

Ведро вынесли, и я была готова к беседе.

— На выбор я могу предложить вам два варианта. Из первого, вы только что выпутались, но я так же легко могу обмотать вас снова. И поверьте, снять липкую ленту, вам не удастся. Минимум двенадцать часов вы будете лежать как мумия…

— Второй вариант? — хрипло спросила я.

— Я делаю вам укол, и вы благополучно проводите эти двенадцать часов в дреме.

— А если вы перепутаете дозировку, и я не проснусь?

— Я не перепутаю, — усмехнулся мужчина.

— Когда вы собираетесь звонить моему отцу? — ни за что нельзя признаваться, что я не Рената. Неизвестно, как поведут себя похитители, обнаружив подмену.

— Ему уже позвонили и сказали, что бы он не делал глупостей, — не связывался с милицией, не вел розысков собственными силами, — и только в этом случае, вы вернетесь к нему целой и невредимой. Сегодня ночью он передаст нам выкуп.

— Ночью? А сколько сейчас времени?

— Два часа дня.

— Ну что ж, тогда я потерплю, — вздохнула я и протянула руки.

Мужчина завел их за спину, — а я так надеялась, что он перемотает трогательно вытянутые запястья у живота! — и туго, рядов в десять, обмотал их скотчем. Для бинтования ног, он, пожалуй, использовал две катушки.

— Я могу попросить вас об одолжении? — после процедуры обматывания, нежно мяукнула я.

— Попробуйте.

— Не могли бы вы, подстелить под меня что-нибудь еще и укрыть потеплее? Меня что-то знобит…

— Конечно, — сказал мужчина и его ноги затопали по деревянной лестнице.

Буквально через минуту он вернулся с ворохом какого-то тряпья. Откатил меня в сторону с матраса, расстелил что-то сложенное в несколько раз, закатил обратно (под головой уже была подушка), и накрыл тяжелым, скорее всего, ватным одеялом. А сверху почти до макушки еще и старое (воняющее псиной) пальто с твердым воротником набросил.

— Так лучше? — спросил заботливо, и я угукнула из-под пыльной кучки. — Еще раз напоминаю, только вы можете позволить нам сохранить вам жизнь. Без глупостей, Рената.

Ах, ах, какое обхождение! Напоили, укрыли, в ведро пописать разрешили… только в лобик поцеловать осталось. Мерзавцы!

Но знобило меня все-таки не на шутку. От странного запаха принесенных покрывал начинало тошнить, но постепенно я согрелась. Несколько раз где-то наверху открывалась дверь, быстрые шаги пробегали по лестнице, кто-то подходил и смотрел, как ведет себя пленница.

Пленница вела себя хорошо. Не роптала, не вопила, не обзывалась, а притворялась спящей. Один раз этот кто-то даже воротник пальто отогнул и глянул — жива ли эта пленница вообще.

Я с трудом сдержала желание плюнуть, так как не надеялась, что попаду.

Не знаю, сколько времени я провела на полу без движения, усыпляя бдительность охраны. Возможно два часа, возможно три. Первое время мужские шаги звучали на лестнице каждые десять-пятнадцать минут, потом все реже и реже. Когда разрыв в обходах увеличился примерно до получаса, я начала действовать.

Точнее так — действовать я начала гораздо раньше, но под одеялом и не так решительно. Откуда глупым мужчинам знать, как крепки у современных женщин синтетические ногти? Клей, конечно, оказался не так крепок, расписной маникюр со стразами не рассчитан на подпиливание десяти слоев скотча, и первый пропил обозначился, когда шесть отвалившихся когтей уже валялись где-то в районе поясницы. Но начало было положено.

Расширяя пропиленную, процарапанную, продавленную длинными ногтями дыру, я, что было силы, напряглась, растянула путы, и получила некоторую свободу движений для рук. Выше запястий они продолжали быть туго стянутыми, но ладони уже шевелились весьма свободно.

Дождавшись очередной проверки, — топ-топ шаги по лестнице и обратно, — я быстро перевернулась на спину и начала сзади, усиленно ерзая, сдирать с себя джинсы. Скребла по пояснице руками, дергалась и изображала змею, сбрасывающую старую кожу.

К счастью, модницы в этом сезоне носили брюки на бедрах, к счастью, эти джинсы были мне чуточку великоваты, иначе, не расстегнув пуговиц, я бы из них не вылезла. Скотч плотно облепил штанины почти до гульфика, носком о пятку я скинула кроссовки, — тонкие и скользкие носки совершенно не мешали процедуре, — и где-то минут через пятнадцать-двадцать, выползла из штанов.

Трусы, хвала небесам, остались на месте.

С руками по-прежнему связанными за спиной, я села на колени, немного отдышалась и начала решать самый важный на нынешнем этапе вопрос: «Бежать сразу или поизображать немного крепкий сон?»

Времени на раздумья почти не оставалось. То, что меня не видно от лестницы, было абсолютно точно. Судя по шагам охранника, меня свалили в какой-то закуток, но скоро бандит снова спустится сюда, так что выбирать приоритеты приходилось наспех.

Первый казался безусловным — ни при каких обстоятельствах нельзя снимать повязку с глаз. Как бы ни было это заманчиво, как бы ни казалось это сейчас легко — достаточно найти какую-нибудь выступающую часть, подцепить скотч и, пусть с волосами, но содрать повязку с лица, — я получу зрение, но определенно потеряю надежду на бескровное разрешение ситуации. Мне ясно дали понять — вы живы до тех пор, пока не видели наших лиц.

И так, темнота остается. Если мои «шалости» будут замечены, в крайнем случае, отделаюсь парой зуботычин и окажусь в позиции «намбе уан». То есть, связанной, в той же позе, на том же матрасе, уже в одних трусах, но живая. Остальное напрямую зависит от того, как быстро я сумею разыскать-нашарить сброшенные брюки и кроссовки, — их надо прикопать под ворохом тряпья возле себя, и втянуть босые ноги под одеяло.

Кроссовки я нашарила ступнями, они валялись, если можно так сказать, «прямо под рукой», и не долго думая, каким-то чудом не перепутав правый и левый башмак, вбила в них ноги. Уф. Теперь штаны. Пятясь задом на шустрый крабский манер, уволокла джинсы под тряпье и, прибрав потяжелевшие от скотча порты в комок, укрылась одеялом. С трудом. Вцепившись в край зубами, попеременно подтягивая то один угол, то другой. Если кто думает, что это легко, пусть сам попробует. С меня семь потов сошло, пока я с одеялом управилась. Только по слабому дуновению сквозняка, я могла руководствоваться правильностью исполнения опаснейшего мероприятия — сквозняк отлично указывал с какого бока тело наиболее открыто, и откуда виднеются голые ноги.

О том, что бы разыскивать вонючее пальтишко и накрываться еще и им, нечего было даже думать. Оставалось только надеяться, что перемена пленницей позы подскажет похитителям правильный ответ — пальтишко сползло само, без помощи извне.

Не знаю какими цветами полыхало мое, разгоряченное усилиями лицо (по всей видимости, самыми отчаянными оттенками бордово-свекольного), поскольку пришедший с проверкой бандит участливо спросил:

— Сильно знобит?

Это был новый голос. Пожалуй, он принадлежал мужчине в возрасте.

— Угу, — кивнула я. — Не могли бы вы укрыть меня снова пальто? С головой.

Странную заботу проявил преступник. Он послушно поднял пальтецо с пола, тряхнул его несколько раз и накрыл до плеч.

— До макушки, пожалуйста, натяните воротник, я попробую заснуть.

— Крепкие нервы, — усмехнулся охранник.

— Нет. У меня подобная реакция на стресс. Он валит меня с ног, и я засыпаю.

— А-а-а, — протянул мужик, — бывает.

И накрыл меня с головой. И я тут же чуть от вони не задохнулась.

Как только шаги охранника стихли где-то за дверью, я осторожно, стараясь сохранить выпуклость покрывал, выползла наружу. Комок из джинсов и скотча остался внутри, древнее на ощупь пальтецо, топорщилось бугром (я даже вывернулась задом наперед и чуть-чуть вздыбила его для достоверности), встала на ноги и снова вернулась к наисущественнейшему вопросу — снимать повязку с глаз или нет? На этот раз временной запас у меня был более длительный.

Приподнять скотч слегка, не удастся. Липкая лента зафиксирует положение, и объясняй потом бандитам, что при их приближении глаза я честно зажмуриваю.

Вряд ли, поверят. Скорее пристукнут. Думай, Соня, думай.

Судя по разговору с молодым бандитом, Кутепов не сознался в том, что произошла ошибка, и пока бандиты спокойны. И Михаил Петрович и Туполев без раздумий заплатят любую сумму за мое освобождение, и в этом я была уверена.

Так стоит пугать похитителей щелкой у глаз или нет?

Пожалуй, все же нет. Неизвестно чем закончиться моя попытка побега, даже с развязанными глазами. Я не знаю, куда меня отвезли, не знаю, как надежно охраняют, и есть ли вообще возможность выбраться отсюда хоть зрячей, хоть нет.

И так, повязка остается на глазах. Но руки освободить стоит.

Крайне осторожно, полу боком, я сделала несколько шажков и уткнулась коленом в стену. Пошарив по ней руками, убедилась, что сложена она из досок, и попыталась двинуться дальше.

Не получилось. Бок уперся в какой-то выступ. Видимо, меня действительно держали в каком-то закутке.

Прижимаясь спиной, перебирая руками и осторожно, проверяя ступнями (эх, надо было в носках оставаться!) пол, я обогнула угол стены и сразу наткнулась на дощатый ящик. Он тихонько брякнул, — я замерла, — и успокоился.

Присев на ящик, я приспособила руки на его край, и начала с усилием тереть, приподнимать, скатывать скотч. Поддавался он туго и со скрежетом. Я пыхтела, скотч и ящик скрипели, казалось, от этих звуков зашевелилась вся вселенная. Нет, охранники не подавали признаков жизни, это я чувствовала себя скрипящей осью мироздания. Под черепной коробкой создавались странные видения — вокруг меня в пульсирующем танце, кружили звезды, со звоном взрывались сверхновые и уши, словно черные дыры, втягивали в себя любой звук. Ось мироздания боролась с липкой лентой. Критерии несоизмеримы, но иногда песчинка губит паровоз. Застревает в шестерне, крошится на стыке и пускает поезд под откос.

Трудолюбивая ось и край ящика победили липкую ленту. Измочаленный скотч скатался в жгут и сполз с рук.

Перевести руки в нормальное положение получилось только с болью. Вывернутые назад плечи привыкли к этому положению и ныли как два огромных свежих синяка. Но боль глушилась радостью, ощупывать темноту не задом или полу боком, а своим порядком, это счастье — растопырить десять пальцев и вперед!

А впрочем… зачем растопыривать? Освобожденные пальцы способны выполнить и более тонкий маневр.

Осторожно поддев последним уцелевшим когтем край липкой ленты, я немного отлепила ее от щек и — о чудо! — прозрела! Картонный панцирь скотча легко зафиксировал прореху, прореха же легко убиралась стоило только чуть-чуть надуть щеки. И это было замечательно. Для появившихся внезапно бандитов я должна остаться послушно-ослепшей. То есть, если враг рядом, Соня надувает щеки и повязка прилипает обратно, если врага нет, Соня отважно исследует территорию: качественно втянутые щеки позволяют увидеть не только колени и пузо, но грязный земляной пол, а так же всевозможные ямы и препятствия.

И так — судя по полу и обилию мусора, я была в сарае, судя по препятствиям, сарай служил схроном для всяческих сельскохозяйственных приспособлений. Отпущенное на волю колено тут же зацепило какую-то палку. При ближайшем рассмотрении через щелку, палка оказалась граблями.

Может быть, стоит использовать ее на предмет защиты-нападения?

Не стоит. С почти завязанными глазами в рукопашную не ходят. Как пить дать, промахнусь.

Положив грабли на пол, я отправилась исследовать территорию дальше. Под ноги лезла всякая дрянь, руки постоянно натыкались на какие-то предметы, территория оказалась достаточно захламленной.

И этого я никак не понимала. Фильмы про киднепинг показывали по телевизору с исключительной регулярностью. Все жертвы там лежали в прибранных помещениях без граблей, досок, ящиков и прочего мусора, способного нанести увечья или послужить оружием.

Я даже обиделась. Игрушечное похищение какое-то. Сплошной дилетантизм. Хоть бы кино для приобретения навыков посмотрели, я и то больше них в похищениях смыслю. На руках скотч, а не кандалы с наручниками, жертву обмотали поверх штанов и сгрузили в какой-то сарай.

А надзор?! А попугать?! А где фотография с газетой на груди и слезные мольбы «спаси меня папочка»?!

Почему они ведут себя столь самоуверенно? От чего заранее уверены в успехе предприятия?

Или я вела себя так примерно, что усыпила бдительность? И при малейшем отклонении от нормы мне тут же всандалят дозу снотворного? Не знаю. На мой, просвещенный Голливудом взгляд закуток в сарае как тайник для жертвы, это верх самонадеянности и плохой организации дела. Генерала Кутепова на них нет!

Вот так, внутренне ворча, я добралась до синего железного остова какой-то машины. Страх почти улетучился. Я уговаривала себя, что игрушечные похитители могут напугать только Барби. Тем более, пока не уплачен выкуп, убивать меня не станут, а трогательно завязанные глаза убедят преступников в несомненном благоразумии жертвы. Максимум, что меня ждет при неудаче, — пара оплеух, два пинка ботинком в ребра и игла в вену. Убивать сразу, а тем более измываться, здесь не стану. Один из похитителей даже пальтецо два раза встряхнул, прежде чем мне на голову набросить.

Но, как бы я не успокаивала себя анализом обстановки, страх все же присутствовал. Не жуткий, испепеляющий, а так — жуть средней паршивости.

Кузов, встретившейся мне машины, был невысоким и квадратным. Над задним бампером нависала дверца с округлой ручкой, я дернула за нее и дверь приоткрылась.

Исследовав машину через щелку, — голову задирала так, что чуть вывих шеи не заработала, — я пришла к однозначному выводу: обнаруженная машина — Москвич-«каблук», и в ней, скорее всего, меня сюда и привезли. Удобная разъездная машина всевозможных коммунальных и бытовых служб, — от доставки на дом продуктов до ремонта телевизоров, — меньше всего вызовет подозрений у охраны дома.

Обойдя автомобиль по правому флангу, я обнаружила ступени. Деревянные и скрипучие, они вели наверх. Судя по поступающим недавно звукам, именно по ним спускались похитители с проверкой.

От ощущения близости бандитов, сердце подпрыгнуло к горлу и застряло в гортани: подняться наверх или отправиться исследовать периметр сарая дальше и искать ворота, через которые машина заехала внутрь? Может быть, удастся выбраться наружу?

Но на воротах, скорее всего, замок, а их вскрыванию меня как-то не научили.

Поразмышляв пару секунд, я легла пузом на ступеньки и в самой диверсантской манере поползла наверх. Через несколько ступенек пришла мысль — а что если где-то там наверху есть окошко?! Закуток из него не виден, но остальная часть помещения просматривается прекрасно?

Нет. Я уже минут десять ползаю по сараю, было бы окно, давно бы отволокли за шкирку на матрас.

Ступени почти не скрипели. Не действовали на нервы слепому диверсанту, не пугали визгом, а тихо шептали «стой, стой, стой». «Зачем мне это надо?! — подползая к самой двери, думала я. — Куда я лезу?! Через несколько часов похитители получат выкуп и сами отпустят меня на волю. Зачем мне это надо?! Острых ощущений захотелось?!»

Нет. Если есть хоть малейшая возможность для побега, надо ее использовать. Но скотч лучше всего оставить на глазах. Авось, случись чего, не прибью героиню.

Подкравшись вплотную к двери, я услышала мужские голоса. Разговаривали все те же двое.

Прислонив ухо к косяку, я начала разбирать слова.

Первый, молодой и воспитанный бандит, втолковывал что-то возрастному товарищу. Тот, кажется, чавкал, так как бубнил не отчетливо.

— Давай, жуй быстрее!

Чавк, чавк, чавк, бу, бу, бу.

— Я знаю, что «Перехват», — повысил голос бандит. — А ты окольными путями. «Каблук» надо сбросить подальше отсюда. Перчатки не забудь.

Возрастной товарищ прокашлялся и внес предложение:

— А может его того… к э т и м отправить?

Молодой задумался и ответил через несколько секунд:

— Нет. Там сейчас народу до фига. Шашлыки и все такое… Сбрось где-нибудь подальше и все.

«Они собираются избавиться от „каблука“!» — догадалась я и юркой змейкой, задом наперед, скатилась с лестницы. Это мой шанс. Дверцы машины раскрыты, а, на сколько ворох грязного тряпья похож на спящего человека, проверить можно только опытным путем. Так сказать, смелым и экспериментальным.

Зад уперся в «каблук», я встала, обогнула угол кузова и, нашарив ручку дверцы, распахнула ее настежь.

Боже, что я делаю?!?!

Но раздумывать было уже поздно. Старший бандит скоро дожует и спустится вниз, а иной возможности выбраться из сарая больше не будет. Не исключено, что вся самонадеянность бандитов проистекает из единственной причины — выбраться из этого гаража совершенно невозможно. Если только бандиты сами не откроют мне дверь…

«А что если перед отъездом они проверять кузов?!» — уже сидя на полу «каблука» и придерживая дверцу обеими руками, подумала вдруг.

Только смелый эксперимент покажет это. Надеюсь, послушно завязанные глазки вызовут умиление и, в конце концов, мы играем на равных, — у каждого должен быть шанс. Не по своей воле я оказалась в этом сарае и имею право на ответный ход.

Только бы не пристукнули сгоряча!!!

Снаружи, за стенами железной коробки раздался звук спускающихся с лестницы шагов. Шли двое, пока молча.

— Ну, как она там? — спросил молодой.

— Спит, — хмыкнул второй бандит.

Мамочка родная! Незрячей девушке со связанными сзади руками удалось изобразить из портков и одеяла спящего человека. Невероятно. Или ватное одеяло такое комковатое, а девушка такая худая, что проделка удалась, или ангелы небесные не дремали и послали девушке шанс.

Двигатель каблука заурчал, чихнул пару раз, бандит, что провожал машину, грохнул по кузову кулачищем, видимо, «ни пуха, ни пера» пожелал, и я чуть не взвизгнула от неожиданности.

Подпрыгивая на колдобинах, «каблук» медленно выехал на плохую дорогу. Через пару минут ухабы кончились и езда пошла живее. Еще через минуту машина сделала правый поворот, — я треснулась головой о левый борт, так как в напряжении сидела ровно по центру кузова, — и снова пошли ухабы, но уже на приличной скорости. Бандит словно собирался машину разбить. Железо скрипело, я прыгала в жестяном склепе и чувствовала себя безумной горошиной в погремушке ребенка-великана. Колени и локти отбились о железный пол и стены, скотч плотно оседлал щеки, макушка несколько раз чувствительно треснулась о потолок, я поняла, что пора выпрыгивать. Судя по шуршанию шин, машина двигалась не по асфальту, так что очень больно не будет.

Вцепившись обеими руками в запор, я дернула его, что было силы, и едва не вылетела на дорогу носом вниз, — машина резко заложила левый поворот, еще мгновение и я бы рухнула вниз, сломав себе шею.

От испуга силы удвоились. Я втянула дверцу назад и сжалась в комок. Сумасшедший «каблук» набирал скорость и мчался по шоссе. Сзади раздавался рев нагоняющей, большегрузной машины. Момент был упущен. Если сейчас я вывалюсь из кузова, то попаду под колеса грузовика.

Я тряслась уже не от ухабов, а от тошнотворной жути, и, от безысходности, вспоминала разговор двух бандитов. Младший приказал «сбросить машину». Куда? Что если понятие «сбросить», объединяет между собой обрыв и падающую с высоты машину?!

Картинка нарисовалась живописная и я дала себе приказ, — нет, надо рисковать. Как только «каблук» хоть немного снизит скорость, надо вываливаться на дорогу и будь, что будет.

Снять повязку с глаз, я по-прежнему не решалась. Если водитель заметит в зеркало, что потерял полуголую «Ренату», то может вернуться и прибить на дороге сразу и без разговоров. Главное условие в договоре похитителей и жертвы остается — ты не должна видеть наших лиц. Пока я «слепа», я жива.

Огромная тяжелая машина, давно следующая за нами, пошла на обгон. Рев двигателя оглушал, но водитель-бандит оказался из тех вредных мужиков, что никак не хотят уступать дороги железному монстру. С нездоровым упорством он гнал свою букашку вровень с большегрузом, водитель грузовика жал на, вопящий пароходной сиреной, гудок и просил уступить дорогу. Но бандит зловредно выжимал из дребезжащего мотора все его лошадиные силы.

Я оглохла от ужаса. Даже связанной и беспомощной мне не было так страшно, как при этой безумной гонке. «Он пьяный, он сумасшедший, он самоубийца!» — выло внутри меня. Рядом рычал мощный дизельный двигатель, большегруз извергал клубы дыма, тот проникал в кузов «каблука» и превращал его в газовую камеру. Я совершенно обезумела от ужаса. И, кажется, кричала. Проклинала минуту, когда отважилась на побег, молила Господа избавить меня от пытки, и материла неистового гонщика. Все проделывала одновременно и со всей душой.

Не знаю, сколько длилась безумная гонка. Может быть пять минут, может быть пятнадцать, когда двигатель большегруза начал удаляться, я уже окончательно перестала соображать. Подползла к дверце, раскрыла ее и, резкий рывок «каблука», выбросило меня на дорогу.

Кувыркаясь, я откатилась на край дороги и, только почувствовав всем телом крупный гравий обочины, прекратила вращения. Сжалась в комок и прислушалась: звук мотора «каблука», чихая, удалялся вправо… или влево от дороги. Но факт, уходил в сторону. Машина, наконец, съехала с трассы, бандит не тормозил, не возвращался, побег успешно подходил к логическому завершению: безвольной, грязной тряпочкой я валялась на обочине и слышала как мимо, в обе стороны проезжают машины. Встать на ноги не было сил. Я надеялась на помощь, знала, что меня заметили (шины шуршали по асфальту очень близко от лица), но водители не тормозили, и я их не винила. Кому хочется подбирать на дороге полуголую, окровавленную девицу? Может быть, пьяную в дым, может быть, обколотую.

Но, оказывается, не перевелись еще на Руси добрые души. Я услышала, как одна из машин затормозила невдалеке, потом дала задний ход и вернулась.

— Что с вами девушка? — захлопотали надо мной два человека — мужчина и женщина.

— Меня похитили, — едва шевеля губами, прошептала я.

— Боже, Толя, боже! Вас били?! — мелодично пропела женщина, когда она и ее муж приподнимали меня с земли, и кто-то из них попробовал снять с лица повязку.

— Осторожно! — вскрикнула я. — Осторожнее с лентой, на ней могут сохраниться отпечатки пальцев.

— Чьих?! — всполошилась добрая женщина.

— Похитителей, — устало ответила я.

В детстве, каюсь, я была не прочь «закосить» от школы и немного прихворнуть.

Прихворнуть, это когда невысокая температура, сопли и мама на больничном. Мама хлопочем с горячим чаем и малиновым вареньем, готовит только то, что ты любишь, и ежечасно пихает градусник подмышку. Папа вечером читает книжку вслух, нежно поправляет одеяльце и трогает лоб прохладной ладонью.

В двадцать пять лет никто тебе лоб не трогает, малиновое варенье не носит, а вместо книжки на сон грядущий предложены беседы с правоохранительными органами.

Моих спасителей — пожилую супружескую пару на древнем зеленом Москвиче, — я попросила довезти себя до крыльца высотки и помочь добрести до лифта.

Лица вахтеров не забуду никогда.

Но куда еще я могла направиться в трусах, с изодранными коленями и прической вроде швабры?! Уж конечно не к маме, ее бы паралич разбил. И не к себе домой, впечатлять соседей. (Да и ключа от дома у меня не было, а лазать по балконам в таком состоянии занятия мало перспективное.) Ехать в милицию тоже не хотелось, ее по моим расчетам и в пентхаузе хватало.

Помимо милиции в лице капитана Ковалева, в пентхаузе были: следователь Сергей Андреевич, Кутеповы-Стрельцовы в полном составе, зареванная Нюся и Туполев с Антоном. Присутствие Хозяина никого не удивляло. Он был другом, партнером и «крышей». В нервной обстановке чувствовал себя на месте и, в общем, — руководил.

Благодаря заступничеству Хозяина я получила небольшую передышку и перед беседой с органами, мне позволили принять душ и как следует отмыться.

— Одежду только отдайте нам, пожалуйста, — хмуро попросил следователь Сергей Андреевич

— Всю? — удивилась я, стоя на коврике ванной комнаты.

— Нет, нижнее белье можете оставить себя, — не меняя выражения лица, пояснил тот. — Но толстовку, джинсы носки заберут наши эксперты. На них могут оказаться частицы веществ, ведущих к преступникам. — И добавил угрюмо: — Вам все понятно?

Я тут же стянула через голову джемпер и протянула его следаку, — назвать «нижним бельем» трикотажную майку-топ, можно было с некоторой натяжкой, — и отправилась на водные процедуры. То есть к крану и ванне.

Через двадцать минут, чистая, как кастрюля с кухни Сидора Поликарповича, я сидела на диване в кабинете Кутепова, пила крепкий чай и давала показания.

Устроили меня уютно: под спину положили лишнюю подушечку, ноги укрыли пледом, чашку с чаем принес лично Михаил Петрович. Кроме меня в комнате были только мужчины.

— Что вы можете сказать о месте, в котором вас держали? — Сергею Андреевичу не терпелось поймать преступников.

— Если не считать того, что это был сарай с грязным земляным полом, абсолютно ничего, — честно ответила я. — Я так боялась снять повязку с глаз, что уговорила себя только небольшую щелочку сделать.

— Понятно, — кивнул хмурый следак. — И все же, это было большое помещение?

— Да. Стены деревянные, возле машины я нащупала верстак без инструментов, только железные тиски к краю прикручены… В углу грабли, думаю, еще лопаты, так как черенков было несколько, дайте листок бумаги, я начерчу примерный план помещения. В нем один любопытный закуток имеется.

Закрыв глаза и мысленно расставив руки, я представила себя в том сарае, попыталась по размаху рук и количеству шагов, предположить его размеры, и как смогла, набросала примерный план — закуток, стена, угол с граблями, верстак, лестница. В центре поставила «каблук» и повернула его носом к воротам.

— Ворота, как мне кажется, тоже были из дерева.

— Почему вы так подумали?

— Не знаю. Когда я сидела в кузове «каблука», то очень старательно прислушивалась и, думаю, ворота из железа, при открывании скрипели бы иначе. Скорее всего, они деревянные. Кстати, съемку камер наблюдения из гаража высотки, вы уже просмотрели?

— Просмотрели, — пробубнил Сергей Андреевич, недовольный моим своевольным вмешательством в ход служебного допроса.

— И как? На чем меня увезли?

— На разъездной машине фирмы по ремонту сантехники, — разглядывая картину над моей головой, произнес капитан Ковалев. — Не отвлекайтесь, пожалуйста.

— Нет, позвольте! — взъерепенилась я. — А чем в этот момент занималась охрана дома?! Сантехники въехали в гараж, не известно сколько времени оставались там, а охрана даже не почесалась?!

Вместо раздосадованного моим выступлением следователя, ответил Туполев. Хмурые органы решительно не желали отчитываться перед потерпевшей, Хозяин знал, насколько упряма эта потерпевшая и снял страсти:

— В доме ремонтируют две квартиры, это раз. Машины строительно-отделочных фирм въезжают на стоянку беспрепятственно, это два. Ремонт в этом доме перманентное состояние и охрана привыкла видеть на мониторах, то мебельные фургоны, то маляров, это три. А в четвертых, «каблук» въезжал на стоянку дважды: первый раз, по всей видимости, из него вышел человек, непосредственно тебя похитивший, и машина тут же отъехала. Второй раз «каблук» вернулся уже за тобой.

— И эти болваны не видели, как в машину затаскивают бесчувственное тело?!

Ответил капитан Ковалев:

— Они обсуждали, что случилось пентхаузе, раз одна из жильцов выскочила с заплаканным лицом. На Ренату Михайловну они смотрели, а не на мониторы. — И себе под нос: — Действительно, болваны…

Признание данного факта меня малость успокоила:

— На пленке из камеры наблюдения, остались лица похитителей?

— Камеры наблюдения расположены в гараже не лучшим образом, — продолжал сознаваться капитан. — Они, в основном, фиксируют въезд, выезд автомобилей, общую панораму гаража, и не просматривают каждый метр пространства. Преступники, судя по всему, заранее ознакомились с обстановкой и похититель, оставшийся в гараже, все время прятался за столбом. И более того, на обоих мужчинах были лыжные маски.

— Но хоть что-то полезное, пленка зафиксировала?! — провыла я.

— Два смутных мужских силуэта в лыжных масках, — устало проговорил уже следователь. — Судя по всему, похищение было не плохо подготовлено. Преступники хорошо знали расположение камер наблюдения и действовали быстро, но осторожно. Разъездную машину фирмы сантехников, они угнали ранним утром от стоянки возле дома шофера.

— Заранее присмотрели, — вздохнула я. — Хорошо. А что в этот момент делала личная охрана вашей дочери, Михаил Петрович?

Кутепов растерянно посмотрел на следака, но отвечать пришлось все же самому:

— У них не было повода заезжать в гараж. Они ждали Ренату на выезде, «каблук», конечно, видели, но ведь они не знали, что там бандиты едут! Они должны были фиксировать центральный выход из дома и выезд из гаража. Они уже видели Ренату и никак не могли знать, о том, что тебя в этот момент загрузили в другую машину. Так, Сергей Андреевич?

— Так, — кивнул согласный следак и вовсе убрал тему лопоухой охраны с повестки дня. — Что вы можете сказать относительно голосов похитителей? Они не показались вам знакомыми?

— Нет. Категорически, нет.

— Вы были знакомы с Алексеем Хорским?

— Нет, нас не успели представить.

— Если мы предъявим вам запись голоса Хорского, вы сможете его опознать?

— Думаю, да. Ни один из преступников не говорил измененным голосом, я обратила на это внимание, когда слушала их разговор из-за двери в сарае. Все было натурально. И если первоначально, мне показалось, что более молодой мужчина говорил несколько театрально, как бы по подготовленному сценарию, то позже он перешел на нормальный тон. Если это был Хорский, я должна его узнать.

— Отлично, — без особого энтузиазма, пробурчал следователь. — Сколько времени вы были в пути, помните?

Я задумалась, сосредоточилась, даже глаза прикрыла на мгновение. Капитан Ковалев тем временем подкатил к дивану журнальный столик, разложил на нем подробную карту города и окрестностей и указал пальцем на фиолетовый кружок:

— Вас подобрали здесь. Посмотрите внимательно и скажите, — вы скатились на обочину по ходу следования «каблука», или перекатились на другую сторону? Ваша голова лежала вот так, — он снова ткнул пальцем и провел черту параллельно дороге. — Вы переворачивались, вы меняли положение? В каком направление уехала машина?

Я смотрела на карту. Рядом с фиолетовым кружком автостраду под прямым углом пересекала тонкая нитка грунтовой дороги.

— Мне кажется, что «каблук» съехал с трассы куда-то сюда, — медленно произнесла я. — Я слышала по работе двигателя, что машина сбавила скорость и свернула… куда не знаю.

Мужчины переглянулись, и я рассказала о бешеной гонке большегрузной машины и Москвича. Призналась, что совершенно ополоумела от страха и вряд ли могу с точностью сказать, сколько раз перевернулась и в какую сторону укатилась, выпав из кузова.

— А время? Как долго длилась езда и гонка? Вы помните, когда и какие маневры, повороты совершала машина?

— Только вначале. Потом началось это сумасшедшее ралли, и я потеряла счет времени. Может быть, они соревновались две минуты, а может быть пятнадцать. Я не помню. Время изменилось. Мне было очень страшно.

На лице следователя отразилась не прикрытая сочувствием досада:

— Жаль, очень жаль. Я надеялся на вашу помощь. Так что прошу вас еще раз сосредоточиться, вспомнить и посмотреть на карту.

Я сосредоточилась. И взглянула на карту. Дорога, на которой меня нашли, полукольцом огибала город и была второстепенной. При все желании, я не смогла бы сказать в какую сторону меня везли, — на запад или на восток ехал «каблук». Я не помнила сколько раз меня перекувырнуло через голову и прокрутило вокруг оси, в тот момент я думала об одном, — как бы не треснуться лбом об асфальт и не угодить под колеса следующей или встречной машины. Я была так напугана, что не смогла бы с уверенностью сказать, перекатывалась ли я через шоссе или осталась на стороне следования «каблука». Все воспоминания стер ужас.

— Нет, не могу. Оставьте мне вашу карту, возможно потом, когда отдохну, получиться что-то вспомнить, но сейчас, извините, — я вас только запутаю.

— Жаль. Но карту я вам оставлю, — сказал Сергей Андреевич. — А сейчас, Софья, давайте поговорим обо всем с самого начала и во всех подробностях. Вы не очень устали?

Я устала как ездовой Бобик на финише гонок собачьих упряжек. Саднили отбитые и стертые ползаньем колени, в голове отчетливо поскрипывали натруженные извилины, толку от меня было, как от того самого Бобика, но если ничего не рассказывать то его, толка этого, вообще не будет. Только что, потряхивая от усердия ушами, я взялась за рассказ.

Никогда в моей аудитории не было столько внимательных, серьезных мужчин. Беседу записывали на два цифровых диктофона, — один держал Антон, другой милицейский капитан, — слушатели не перебивали (Сергей Андреевич изредка делал пометки в блокноте, что бы потом уточнить какие-то детали) и по мере того, как продвигалось повествование, лица мужиков приобретали все более сочувственные выражения. В момент, где я рассказывала о героическом выползании из штанов, сквозь сочувствие проглянуло общее одобрение моих действий. Закрепляя успех, я спросила следователя:

— Как вы думаете, Сергей Андреевич, я правильно сделала, что не снимала повязку с глаз? Или все таки следовало рискнуть?

— Ни боже мой! — тут же воскликнул тот. — Ваш побег, это чудо какое-то. Случись что, вас убрали бы без раздумий.

— Полагаете? — мрачно спросила я.

— Однозначно! — на восклицательном знаке, горячо, воскликнул следак, и опер кивнул согласно. — Заложников, способных дать описания преступников обычно убирают. Это азбука. Только тайна, только послушание и терпеливое ожидание освобождения. Я, конечно, имею ввиду ваш конкретный случай. Мы бы взяли похитителей при получении выкупа.

— Уверены? — с сомнением поинтересовалась я.

— Почти, — вильнул Сергей Андреевич, — бывает всякое. Но если судить по вашему рассказу, этих товарищей мы бы прихватили. Не профессионалы.

— А к чему тогда отнести фразу одного из похитителей насчет «каблука» — «а может быть, его к этим отправить»? Вы не думаете, что «эти» — прежние жертвы бандитов?

Сергей Андреевич в задумчивости вытянул губы, и слово взял капитан Ковалев:

— Если речь шла о машине, то «те» могли быть угнанными автомобилями. Если банда и раньше совершала угоны, то кузова и проштампованные детали должны где-то прятать. Но машина, участвовавшая в похищении, это другая статья, и ее решили куда-то перегнать.

— Может быть, может быть, — пробормотала я. — Не хочу вас расстраивать, но интонация, с которой было произнесено «к этим отправить», позволяет мне предположить, что речь шла о людях. И если «эти», то множественное число. Мне кажется, говоря это, преступник сам содрогнулся. Более возрастной бандит не тянул на крутого парня…

Гости дома Кутеповых мрачно переглянулись. Разговор на какое-то время прервался, мужчины опустили, вмиг потяжелевшие головы и лишь изредка перебрасывались угрюмыми взглядами.

— Банда могла промышлять этим раньше? — нарушив молчание, неизвестно кого спросил Ковалев.

Следователь пожал плечами, я повторила его движение и тихо сказала:

— В одном могу быть уверена, — сообщника из окружения семьи у них не было. До последней минуты, похитители были уверены, что у них находится ваша дочь, Михаил Петрович.

Следователь вскинул на меня глаза:

— Они всегда называли вас Ренатой?

— Да.

Я ожидала, что последует какое-то обсуждение моих слов, мужчины обмозгуют занятную ситуацию, — Софья Иванова даже с лицом наполовину замотанным скотчем не слишком походит на двойника Ренаты Кутеповой. Почему продолжилась путаница? В сарае, где меня выгружали из каблука, было достаточно темно? Или эти бандиты были всего лишь исполнителями, плохо знакомыми с жертвой? Они действовали по приказу, по наводке, у них имелись только фотографии Ренаты, сами лично они слежки не вели, и всю операцию подготовило третье лицо? Почему и как могла такое произойти?

Когда я несколько часов валялась связанная, у меня мелькали подобные «почему». Подпиливая скотч ногтями, я много о чем успела подумать, так как очень боялась, что в какой-то момент ошибка раскроется, и бандиты начнут размышлять, — а что нам делать с этой фифой?! Прибить что ли за ненадобностью?!

И тогда бы мне пришлось уверять парней, что я ценный товар и выкуп они получат в любом случае. Пришлось бы умолять не душить меня с досады, а подойти к вопросу философски — из любой неудачи надо извлечь максимальную выгоду.

Валяясь на матрасе, я очень жалела, что не имею возможности поставить себя и Ренату перед зеркалом, закрыть нам обоим верхнюю часть лицо и проверить, как сильно мы похожи с обмотанными лицами?! Почему возникла путаница и продолжалась до самого конца?!

У представителей правоохранительных органов похожий вопрос все же возник. Но обсуждали его за пределами кабинета.

— Андреич, пошептаться надо, — сказал оперативник следователю и покосился в сторону. Мне показалось на Кутепова. Сергей Андреевич хмуро кивнул, и они вышли за дверь.

Их уход заставил Михаила Петровича поморщиться.

— Мне очень жаль, Софья, что тебе пришлось все это пережить, — сказал хозяин дома, и я заметила, как его левая щека подрагивает в нервном тике.

— Все хорошо, Михаил Петрович, — голосом мягким, как у больничной сиделки, сказала я. — Все уже закончилось. Не известно, как бы в этой ситуации повела себя Рената. Она у вас девушка горячая, могла бы не внять предупреждениям и снять повязку с глаз. Так что… — я развела руками, — может быть, все к лучшему?

— Да, — глядя в пол, пробормотал Кутепов, — Рената могла бы начудить. Она еще ребенок.

Дверь кабинета приоткрылась, и в проем свесилось лицо опера:

— Михаил Петрович, можно вас на пару слов?

Кутепов сразу поднялся из кресла и, тяжело топая домашними туфлями, вышел из комнаты.

Я, Туполев и Антон, проводили его уход сочувственным молчанием. Назар вообще сегодня был непривычно молчалив, только в самом начале, снимая страсти, поболтал немного. Все остальное время стоял смирно, смотрел исподлобья и рук из карманов не вынимал. Поза «руки в брюки» и набыченная шея всегда служили нехорошим знаком для окружающих, — Хозяин не в духе, лучше, братцы раствориться на фоне стен и прикинуться мебелью.

Антон как вошел в кабинет и оперся о дверной косяк, так и подпирал его молча в течение сорока минут. Но его молчаливая хмурость была привычной.

Туполев дважды, туда обратно, прогулялся вдоль книжных стеллажей, покачался с пятки на носок, потом резко развернулся и сел на диван рядом с моими ногами:

— Я хочу, что бы ты сейчас же уехала вместе со мной, — сказал быстро, тоном, не допускающим обсуждения.

— Почему? — спокойно поинтересовалась я.

— Я втянул тебя в это дело, я за тебя в ответе, я решил все это прекратить.

Упор на личное местоимение звучал приказом.

Давно Назар не разговаривал со мной в таком ключе. Видимо, нервы не в порядке, расстроен сильно, раз забыл о заключенном прежде соглашении — я не исполняю его приказов, если их мотивировка не кажется мне убедительной.

— Почему ты вдруг решил, что пора все это прекратить?

Назар только зыркнул исподлобья, — Хозяин не должен давать объяснений, говорил его взгляд, — и в разговор вступил Антон.

— Софья, ты сильно испугалась?

Ах. До чего же Антоша милый. Ни один железный лоб не догадался задать девушке элементарный вопрос — тяжело ли было, Софьюшка? Софьюшка пустила бы слезки, омылась ими как росой, и стала нежной, послушной и стойкой, как взвод одноногих оловянных солдатиков. Когда со мной хорошо обращаются, я превращаюсь в пластилин, и лепи из Софьи, чего душа изволит — хоть одноногого новобранца, хоть одалиску со всеми прелестями.

Насчет прелестей еще никто как-то не пробовал, но разговор, тем не менее, пошел в правильном настрое.

— Знаешь, я испугаться-то толком не успела, — не глядя на Туполева, промурлыкала я. — Сначала газом одурманили, а потом, пардон, так писать хотелось, что кроме как о «подмоченной» репутации, ни о чем не думалось.

— Тебя били? — не отстраняясь от косяка, держа руки скрещенными на груди, спросил Антон.

Если бы похитителям не повезло увидеть бодигарда в этой позе и с этим выражением лица, думаю, искать их пришлось бы в Антарктиде среди пингвинов и вечных льдов. Антоша умел быть внушительным, несмотря на видимую хрупкость телосложения.

— Ни боже мой! Обращались как с принцессой крови. — Об удобствах в ведре, вонючем тулупе и ползанье почти голышом по замусоренному сараю, упоминать не стала. Изодранные кружевные трусы приятно розового цвета и исполосованная следами скотча физиономия, и так подарили свидетелям массу впечатлений. До сих пор мое лицо напоминало маску енота-полоскуна: от переносицы к вискам шли весьма заметные багровые полоски, брови местами отсутствовали (их отодрали добрые люди на дороге вместе со скотчем), ресницы тоже слегка пострадали, так что в одалиски мне, факт, торопиться не следует. Только в еноты. — Нет, все травмы я нанесла себе сама, когда из кузова на асфальт вывалилась, — сказала грустно и потрогала пальчиком полувыщипанную бровь.

— Поймаю — убью! — скрипнув зубами, прорычал Туполев.

Я как-то сразу ему поверила. Этот поймает. И убьет.

— Может, не надо? — спросила испуганно. Если Назара посадят за собственноручное убийство моих обидчиков, милейшая Ирина Яковлевна внуков точно не дождется. А она их шибко хочет.

Не давая мне времени как следует заступиться за похитителей, Ирину Яковлевну и внуков, в кабинет зашел Сергей Андреевич. Обвел взглядом нашу теплую компанию, задумался на пару секунд и, наконец, собравшись с духом, произнес:

— Господа, я хотел бы поговорить с потерпевшей наедине.

Казенная формулировка не оставила Хозяину и бодигарду свободу для маневра, мужчины подчинились официальному протоколу и направились к двери.

— Наш разговор не окончен, — сурово, на пороге сказал Туполев и, выходя из кабинета, едва не стукнулся лбом с торопящимся на допрос опером.

Перед какой-то, видимо, неприятной беседой, органы взяли потерпевшую в плотное кольцо. Бок капитана упирался в мои пятки, Сергей Андреевич подкатил кресло ближе к дивану и тихо, глядя мне в очи, произнес:

— Сосредоточьтесь, пожалуйста, Софья, и очень, очень старательно вспомните — не менялось ли что-либо в настрое похитителей в течение вашего заточения? Вот вспомните — вас развязали. Дали попить. Потом снова связали. Так? — я кивнула. — Дальше, когда мужчины заходили к вам повторно, в голосе, интонациях, в вопросах, не проскальзывало чего-то нового? Удивления или злости, например, разочарования? Вспомните.

— Нет. Все было ровно, — удивленно ответила я. — Злости не было, это точно.

— Каких-нибудь наводящих вопросов не задавали? Ничего не уточняли?

— Ну нет же, я вам говорю! Со мной разговаривали один раз. Сказали, что я жива до тех пор, пока не вижу их лиц, и предупредили, что ждут выкупа.

— То есть, ни разу, ни в чем поведение похитителей не изменилось…

— Нет.

— Вы абсолютно уверены? — настаивал следователь. — Вспомните, как следует, может быть, сейчас, вы взглянете на какую-то странность иначе.

— Нет, нет, и нет. Не было никаких изменений. Я понимаю, к чему вы клоните, сама об этом думала, но с уверенность могу сказать — до последней минуты, похитители были уверены, что у них находится Рената Кутепова. Ищите людей, не знакомых с детальной обстановкой в доме Кутеповых. Здесь у них сообщников нет.

— Как сказать, Софья, как сказать, — себе под нос, в задумчивости пробурчал следователь.

— А чего тут говорить! — вспыхнула я. — У преступников была мобильная связь…

— Это исключает только Светлану, — перебил оперативник. — Только она видела, что в гараж спускается не Рената.

— Ничего она не видела, — фыркнула я. — Мы уже у лифта договорились, что Рената будет ждать меня на крыльце.

— Но о том, что хотя бы в гараже она будет не одна, няня знала! — тон спорящего капитана показывал, что эту тему мужики уже прорабатывали.

— Преступники могли на время «Ч» отключить сотовую связь! — горячился следователь. — Потому и были не предупреждены.

— Вряд ли они отключат телефоны, — не согласился опер. — У нас и без Светланы подозреваемых пруд пруди.

Спорщики заткнулись, и я осторожненько вставила реплику:

— Я могу узнать, от чего весь этот сыр-бор?

Но органы темнили и хранили задумчивое молчание. Я повторила попытку:

— Когда позвонили Кутепову с требованием выкупа? И кстати, сколько затребовали?

— Через час после похищения. Сто тысяч долларов в мелких купюрах, — последовательно ответил капитан.

Я, можно сказать, обиделась. Дешево оценили. Такой выкуп, не моргнув глазом, я могла бы и сама за себя выплатить. Год назад, по совету Туполева, я вложила наследство Кирилла в ценные бумаги и припеваючи живу на одни проценты.

— Без размаха ребята, — пробормотала.

— Уверены? — усмехнулся капитан. — Нет, Софья Николаевна, тут есть одна тонкость, — именно такая сумма сейчас лежит в домашнем сейфе Михаила Петровича.

— О-о-о, — протянула я. — Из-за этого вы решили, что в доме есть сообщник? И кто знал об этих деньгах?

— Бьянка, — только и ответил следователь. Он уже не делал напрасной тайны из следствия. Все, что они сейчас мне рассказали, я могла узнать сама, поговорив с жильцами пентхауза.

Какое-то время каждый из нас мысленно обсасывал это имя, примерял, прикладывал его к ситуации с разных боков, и первой это имя от ситуации отлепила я:

— Бьянка не стала бы рисковать из-за ста тысяч. Ей легче развестись.

— А если целью было не похищение, а убийство падчерицы? — медленно проговорил Сергей Андреевич. — О том, что произошла ошибка, жена Кутепова узнала, лишь вернувшись из бассейна. Она пришла буквально в ту минуту, когда перепуганный известием муж уже вернулся домой с работы и звонил в милицию. После звонка похитителей на мобильник, он еще не знал, что похищена не его дочь, прибежал домой и обнаружил здесь Ренату. Тогда и было решено заявить в милицию. Он испугался, что с расстройства, преступники могут больше не позвонить а, просто напросто, убьют вас. Бьянка узнала об ошибке почти одновременно с ним. — Сергей Андреевич внимательно посмотрел на меня: — Теперь вы понимаете, почему так важно вспомнить любое изменение в настрое похитителей? Ренату могли оставить в живых лишь до вечера, на тот случай, если Кутепов потребовал бы телефонного разговора с дочерью. Похитители вели себя примерно лишь до поры до времени. Потом, Ренату могли бы убить.

— Нет, поведение похитителей не менялось ни на минуту, ни на йоту. Конечно, я могу представить, что они уже были вынуждены играть по изменившимся правилам, но в любом случае, на их поведении это не отразилось никак. Они уже начали называть меня Ренатой и менять это обращение не собирались. Зачем указывать на свою осведомленность? Что бы показать, что в доме есть информированное лицо? Нет, Михаил Петрович согласился с тем, что у них находится его дочь, и не отказывался платить выкуп. Менять ко мне отношение, было бы глупостью.

— Мы тоже так думаем, — согласился Сергей Андреевич. — Но все же… хотелось получить хоть какое-то подтверждение, малейшую зацепку…

— Уцепитесь за «каблук». Его нашли?

— Нет, конечно, — скуксился следователь. — Там такие дебри вдоль дороги, войсковая операция нужна.

— Поговорите с Туполевым, — улыбнулась я. — Он сейчас злой, так что войска вам обеспечит.

— Ага, — все так угрюмо кивнул следак, — и баржу с водолазами. Одно из направлений грунтовки ведет к затопленным карьерам. Представьте на минутку, что было бы с вами, не выпрыгни вы на ходу из кузова…

Ночью мне снились водоросли. Как ростки пшеницы на ускоренной киносъемке, они вылезали из донной тины, оплетали колеса Москвича, забирались внутрь машины и шарящими, змеиными движениями, искали меня. Вот один, вот второй росток мертвенно белого цвета обвивает ногу, стягивается петлей и тянется дальше, к горлу. Глаза таращатся сквозь зеленую муть, я в ужасе пытаюсь содрать с себя плети растений, царапаю кожу ногтями и когда начинаю кричать, в разинутый рот попадает не густая, глицериновая вода, а острый, как копье конец растения. Снотворное, которым оглушила меня Таша, не позволяет проснуться, водоросли душат и мне уже чудится сквозь стебли компания — «эти», те, кто успел утонуть до меня. Они уже скелеты, их рты отвисли, их руки украшают цепи…

Сквозь глицериновую зелень пробивается луч солнца. Он ударяет в голову, я вскрикиваю и просыпаюсь. Резко, с болью во всем отбитом теле. Дыхание сбито кошмаром, я ловлю воздух и не могу протолкнуть его до конца, он застревает где-то чуть ниже ямочки под горлом. Я совершенно задыхаюсь…

И, кстати сказать, лежу на самом деле мокрая. Обильная испарина пропитала пижаму, луч солнца, пробившийся сквозь неплотно задвинутые шторы, щекочет переносицу, и хочется толи чихнуть, толи заплакать.

Удалось чихнуть. И сбить подступающие слезы.

Вчера, избегая разговора с решительно настроенным Туполевым, я попросила у Натальи Александровны кошмарную (в полном смысле слова) дозу снотворного, и сразу после беседы с органами, нырнула под одеяло. Теперь страдаю зря. Разговора с Туполевым не миновать, так что ночной кошмар и головная боль заработаны напрасно.

Впрочем, если вдуматься… С Туполева сталось бы завернуть меня в плед и прямо из кабинета перенести в джип. Он привык к неукоснительному подчинению, Антоша только под козырек берет и строевым шагом, куда прикажут — хоть Софью в багажник, хоть бандитов мутузить.

А я могла потерять главный козырь — доверие домочадцев Михаила Петровича. Если бы Назар начал вчера устраивать одноактный спектакль «Выдворение итальянской племянницы по месту городской прописки», о душевности в отношениях с Кутеповыми можно забыть. И жирный крест поставить. На расследовании.

А пока я своя, пока в доверии и очень даже потерпевшая. Я не могла уехать, — я хотела разобраться.

В чем? Многогранный вопрос мерцал недошлифованным алмазом и просился в работу. Работа требовала терпения, острого глаза и внимания к мелочам. Я лежала и старалась вдумчиво отнестись к теории — не могло ли трио Бьянка, Валерия и Алексей задумать и осуществить похищение главной наследницы состояния дома Кутеповых?

Не могло. Ансамбль должен был развалиться после обнаружения в квартире на двадцать седьмом этаже записи домашнего порно. Жены на содержании богатых мужей, таких шалостей своим любовникам не прощают. Я сама видела ярость Бьянки. При скандальном разводе, она теряет все. Остается только удивляться такту и терпению следователя Сергея Андреевича, не доложившему обманутому мужу о результатах обыска. Кутепов до сих пор не знает шашнях Бьянки. Или знает, но держит лицо?

Нет, вряд ли, я живу в этом доме достаточно, что бы учуять запах скандала. Скандала не было, у супругов, после исчезновения Хорских медовый месяц дубль два.

А если Бьянка не верит в порядочность следователя, и решила подстраховаться на случай развода, раздобыв денег похищением?

Потребовав сто тысяч? Смешно. Тем более, что эту сумму пришлось бы делить с исполнителями…

Не-е-ет, если бы похищение задумала жена Кутепова, она попросила бы не меньше полумиллиона. У Бьянки хороший аппетит, амбиции и анкета дамочки с прошлым. Она способна работать на перспективу и заглянуть в будущее. Сто тысяч не ее размер. На такую сумму могла бы замахнуться Света или горничная Таисия, но никак ни Бьянка.

А если очень срочно понадобились деньги? Например, что бы заткнуть рот шантажистам Хорским?

Нонсенс. Бьянка умная женщина, она тут же пошла бы к следователю. Сергей Андреевич уже в курсе дел, секреты хранить умеет, Хорские и ему, как кость в горле.

Или Ренату все же собирались убить?

В этом случае сумма выкупа не имеет значения. Сто тысяч могли уйти на оплату работы похитителей.

Я вздохнула и потянулась к халату. Сейчас, позиция невольной жертвы удобно защищала меня от недовольства семьи Кутеповых при любых расспросах. Сейчас мне простят и обоснованную подозрительность, и любопытство к делам семьи (похищение может быть связано с кем-то или чем-то из окружения любого из Кутеповых или Стрельцовых), и кажущиеся нелепыми вопросы. Сегодня я — жертва, и получила право быть капризной и любознательной. Не попользоваться таким подарком за страдание, глупость несусветная.

Возвращение Софьи Ивановой из итальянских племянниц, может обождать.

Первый раз за почти две недели, я смело нажала на кнопку вызова прислуги в изголовье кровати (всего таких кнопок в пентхаузе было четыре — в спальнях хозяев и одна в гостевой комнате) и стала ждать прихода Таисии. Вчера, когда пара добрых пенсионеров доставила меня к Кутеповым, Таисия была еще здесь. Я видела ее возле ванной комнаты, куда отпросилась перед разговором со следователем. Потом женщина исчезла, и напитки в кабинет занесла Наталья Александровна, что было, в общем-то, нетипично, — Таша не любила бегать с подносами. И если мои размышления относительно смехотворности суммы выкупа с точки зрения госпожи Кутеповой верны, то стоит внимательнее присмотреться к прислуге. Безусловно, похищение мог разработать человек со стороны — достаточно выяснить в институте расписание занятий Ренаты, выбрать удобный день, когда девушка спускается в гараж позже начала рабочего дня, — но слишком много валиться в одну кучу. Пропавший в течение суток пистолет, убийство заезжего коммерсанта, след от веревки, ведущий вниз из этого дома, осведомленность преступников и, наконец, успешно проведенный захват в гараже, — все это звенья одной цепи и ведут они к этому дому и его обитателям. Для человека с фамилией Кутепов или Стрельцов сто тысяч долларов сумма не стоящая риска (если конечно похищение не являлось инсценировкой готовящегося убийства), а для Таисии или, например, Светы сто тысяч деньги значительные. Тем более, что прислуга часто бывает в курсе событий происходящих в доме. Разговаривая между собой или по телефону, хозяева не всегда замечают, что рядом крутится горничная с метелкой. Присутствие Таисии было привычным, на ней не задерживается хозяйский взгляд.

Тоже самое можно сказать и о Свете. Няня и Миша-маленький воспринимаются Кутеповыми как единое целое, — папа и мама нежно смотрят на сына, сидящая рядом няня растворяется на фоне кубиков и мягких игрушек. Это норма.

И кстати, не стоит забывать, что в доме находится еще один человек — повар Сидор Поликарпович. Но то, что маршруты его прогулок по дому концентрируются между плитой и разделочным столом, является второстепенным; в его случае, на первый план выступает непосредственно семья повара. Три года назад единственная дочь Сидора Поликарповича вышла замуж за столичного политика. Зять Поликарповича человек публичный, и я несколько раз слышала хвастливые жалобы тестя на привередливость данного синьора. По мнению новой семьи дочери Сидора, он не должен работать, обслуживая нуворишей. Ему бы простили должность шеф-повара хорошего ресторана…. но прислуживать провинциальному богатею?! Фи. Не комильфо.

Из этого следует, что работает Сидор Поликарпович не за деньги, а из любви к искусству. Поварскому. Подвести свою дочь, и без того униженную положением отца, Поликарпович не может. Публичный зять ни за что не простит тестю преступного пятна на своей репутации. Повар лучше сто раз сам похитится, чем позволит себе оскандалиться перед зятем.

…. В комнату, после тихого стука в дверь, вошла Наталья Александровна.

— Доброе утро, Софья. Как себя чувствуешь?

— Доброе утро, — растерянно произнесла я. — Уже нормально. А где Таисия?

— Я отправила ее в магазин за мукой, — объяснила экономка и подошла к шторам. — Раздвинуть?

— Да, спасибо. Я хотела попросить Таисию принести таблетку от головной боли…

— Сейчас принесу, Сонечка, — сказала Таша и быстро вышла из комнаты.

Значит, Таисия вышла на работу. Вчера вечером она ушла домой до того, как стало известно, что я не могу рассказать ничего толкового о похитителях и месте, где меня держали. Из этого следует, что горничная не имеет отношения к похищению. Если бы она не вышла сегодня на работу или наоборот вчера стала дожидаться конкретных известий, я бы однозначно оставила ее в подозреваемых.

Но Таисия поступила против логики. Получается, она не виновата?

Да. Похоже на то. Иначе сбежала бы еще вчера и ни за что не вернулась.

Вместе с Ташей и стаканом воды, пузырящейся от растворимой таблетки, в комнату проникла, возбужденная последними событиями Рента. Пожалуй, на ее лице можно было заметить следы сожалений, что не ей выпала честь быть похищенной взаправду.

— Ну, мать, ты дала! — с толикой зависти, плюхаясь на постель, весело фыркнула девушка. — Молоток! — и треснула меня по колену. Я чуть не взвыла, колени были в синяках и ссадинах. — Давай, доклад строй. Папахен кое-что рассказал, но хотелось бы из первых рук.

Таша протянула мне стакан с исчезающей таблеткой на дне и осталась на ногах, внимательно глядя на «жертву» сверху вниз. В отличие от Ренаты, на ее лице читалось неодобрение.

— Вы сильно рисковали, Софья, — произнесла она.

— Возможно, — согласилась я и залпом выпила лекарство. — Но попробовать стоило.

— Я бы на твоем месте обязательно щелочку в повязке проковыряла и на этих гадов взглянула, — не обращая внимания на серьезную тетю, выпалила Рената.

— И, слава богу, что ты не была на ее месте, — буркнула Наталья Александровна. — Иногда стоит быть послушной.

— Не дождетесь! — фыркнула цель похитителей. — Я бы обязательно подсмотрела. И тогда…

— Тебя бы здесь не было, — сухо закончила тетя.

— Кто бы говорил, — ядовито заметила Ренатка. — Ты у нас вообще, штатный герой семьи.

Наталья Александровна порозовела, приняла стакан из моих рук и, прихрамывая, вышла из комнаты.

Рената устроилась на кровати поудобнее, сложила ноги по-турецки и уставилась на меня во все глаза:

— Давай, докладывай. Тебя лапали?

— Боже, что тебя интересует, — смущенно пробормотала я. — Не лапали.

— Били?

— Нет.

— Ну, хоть что-то делали?!

— Из пикантных деталей могу рассказать одно — писала в ведро с завязанными глазами. Ты удовлетворена?

Мой тон показал неуместность подобных вопросов, и Рената немного угомонилась.

— Похитители молодые были?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Один, вроде, молодой, второй постарше был…

— Голоса знакомые?

— Нет.

— А узнать сможешь?

— Стоит попробовать.

Любопытство Ренаты било через край. Она засыпала меня вопросами и, казалось, каждый из ответов примеряла на себя. Она никак не могла понять, почему я оставила повязку на глазах, почему не пыталась выбраться из сарая обычным способом или хотя бы его не подожгла.

— Огонь привлекает внимание, — авторитетно заявила девушка и внесла еще пару экстремальных рекомендаций. Ей сильно повезло, что похитители наткнулись на меня. С таким огнедышащим темпераментом, Рената вполне могла бы угодить в покойники.

Третьим визитером в это утро оказалась жена Кутепова. Бьянка зашла в спальню, забыла поздороваться и принялась внимательно разглядывать мое лицо.

— Тебе нужен косметолог, — объявила мрачно. — Кожа вокруг глаз повреждена скотчем. Скоро лето, активное солнце и без немедленных восстановительных процедур ты получишь проблему на всю жизнь. Лицо болит?

— Немного, — созналась я. — Но уже лучше.

— Таша принесла тебе обезболивающее, — покачала головой Бьянка, — это таблетка начала действовать. Хочешь, я приглашу к тебе косметичку?

Я дотронулась кончиками пальцев до кожи вокруг глаз и моментально почувствовала жжение.

— Безжалостные люди, — вздохнула Бьянка. — Так обращаться с женщиной… Хорошо еще ты тональным кремом пользуешься, он немого защитил кожу от этой дряни…

Какой, однако, странный взгляд на вещи. Подобная манера возникает только с возрастом. Я, по молодости да глупости, о «енотовой маске» даже не вспомнила, Рената этому значения не придала, хорошая «героиня» Таша, тоже почему-то советов по красоте не раздавала. И только дорогая Бьянка, первым делом, насчет моей внешности обеспокоилась.

Я взгрустнула и подумала, что, пожалуй, стоит взять на вооружение некоторые правила из арсенала стареющих танцовщиц, — расследования, расследованиями, но про красоту забывать не следует, она для девушки, прежде всего.

Я попросила зеркальце, взглянула на себя и ужаснулась. Не удивительно, что Бьянка поздороваться забыла. Параллельно полувыдранным бровям шли несколько выпуклых, бордовых полосок, глаза приобрели различные размеры — один широко раскрылся, второй прикрылся фиолетовым веком, — лицо потеряло симметричность и выглядело как эскиз неумелого кубиста со смелым названием «Вчера хорошо погуляли…».

Взгляд в зеркало подарил идею, — кажется, Наталья Александровна меня ненавидит. Юной Ренате простительно пренебрежение к вопросам восстановления внешности, но о чем думала Таша, увидев исполосованную и безбровую итальянскую родственницу?! О чем угодно, но только не о родственнице.

Точно ненавидит. Иначе, первым делом, сунула бы мне под нос пудреницу.

С благодарственной слезой, я посмотрела на Бьянку. Она собачий взгляд поняла правильно: достала из кармана сотовый, с которым не расставалась даже дома, и, набрав номер, произнесла:

— Лидочка, у нас тут проблема. У девушки лицо скотчем изуродовано… Зачем, зачем, так получилось! Приезжай. Бери лечебную косметику, мази, тут такое повреждение эпидермиса…

Я была до мурашек благодарна Бьянке за тактично предложенную помощь. Смотрела нее глазами приблудного щенка и думала о том, какие, на фиг, из женщин беспристрастные следователи?! Самую умную, самую профессиональную следачку можно в пять секунд расположить к себе фразой: «Какое у вас изящное платье (форма, китель, духи, маникюр, педикюр, помада, безупречный вкус, цвет волос (обязательно натуральный!), колечко и так далее», внимательный мужчина разглядит особенную гордость женщины в эти самые пять секунд. Иногда дамы ведутся на комплимент «от вас пахнет такими вкусными котлетами!».

Я купилась на косметолога с лечебными мазями и мягкий совет: «Софья, к тебе полгорода с визитами, рекомендую отложить их хотя бы до вечера. Красота важнее».

После этих слов я почувствовала себя юной дебютанткой, возле гримуборной которой собрались поклонники с шампанским и букетами, и отложила визиты до «после обеда».

От Туполева отвертеться не удалось. Для него все енотовые маски, косметологи и красота, — блажь и бабские причуды, — он пришел на сам обед и вел себя неприлично.

Во-первых, не взял с собой за стол Антона, во-вторых, на обеде сидел с лицом дрессировщика, только что схоронившего гвоздь программы — пуделя Артемона. В-третьих, ранил Сидора Поликарповича в самое сердце, — оглядел шедевр «суфле из гусиной печени с артишоками», — и спросил: «А мясо с картошкой, можно? Или с макаронами…»

Ничего этого ему не дали, принесли от Нюси кулебяку с капустой.

Неловкость с кулебякой загладил комплементом. Посмотрел на Михаила Петровича, мерно жующего петрушку, и высказался:

— Лучше выглядишь, Миша. Может, и мне на раздельное питание перейти?

Миша согласился, что может быть стоит.

Кофе (Бьянка в последнее время предпочитала травяной чай) пили в гостиной. Кутепов, в окружении жены и дочери, сидел на диване, я и Назар расположились в креслах напротив, Антон (так и треснула бы Туполева!) по-лакейски замер у двери лифта в холле. С лицом равнодушным, глазами показательно пустыми.

Темы недавнего похищения почти не касались. Назар был недоволен, что не удалось поговорить со мной без свидетелей, — едва он вошел, как его тут же усадили за стол, — что пришлось выдерживать протокольно-чопорный обед субботнего дня, он хмурился и выглядел нелюдимым. Михаил Петрович попробовал увести друга в кабинет на кофе и сигару, но тот отказался, быстро выпил кофе и, достав из кармана очень знакомую связку автомобильных ключей с брелком сигнализации, сказал:

— Софья, я слышал, вам нужна машина? Моя хорошая знакомая сейчас находится в командировке, если хотите, я дам вам на время ее машину. Довольно приличный Нисан. Устроит?

Еще бы меня не устроил мой собственный Нисан.

— А ваша хорошая знакомая знает об этом? — несколько ядовито, спросила я. Смелое распоряжение чужим имуществом, честно говоря, слегка задело.

Яду Туполев не любил и оставил вопрос без ответа. Он поднялся, попрощался с Кутеповыми и, пригласив меня выйти с собой на автомобильную стоянку у дома, направился к лифту. По холлу шагал так, словно вел кого-то к расстрелу.

Большая любительница автомобилей Рената, метнулась, было вслед за нами, но ее остановил окрик отца:

— Рената, вернись! Мне надо с тобой поговорить.

Какое-то время я, Туполев и Антон ехали в лифте молча. На мне была широкополая шляпа Бьянки (косметичка категорически рекомендовала до полного заживления прятать лицо от солнца), шляпа вкупе с домашним брючным костюмом в мелкую полоску и розовые цветочки, смотрелась презабавно, от чего хотелось корчить рожицы в зеркальную стену лифта.

— У тебя веселое настроение? — хмуро спросил Туполев.

— Нет, шляпка забавляет, — созналась я.

— Ну-ну. Уезжать думаешь?

— Нет. — Из-за плеча Туполева я смотрела в зеркало и думала, — может быть, купить такую же шляпку с широкими полями?

— Почему?

— Хочу еще немного побродить, подышать этим воздухом… Что-то здесь не так, что-то происходит…

— В смысле? Вчера ты уверяла следователя, что в доме нет сообщника.

Створки лифта разъехались, мы вышли в вестибюль высотки и продолжили разговор уже на стоянке.

— Когда я это говорила, я еще не знала, что сумма выкупа ровняется сумме, лежащей в сейфе пентхауза. Такое совпадение навевает мысли. И о том, что про деньги знала только жена, можно наплевать и забыть. Это Кутепов думает, что раз он сказал только Бьянке, лишь она одна и в курсе. Поверь мне, «дядя Миша» не умеет шептаться по углам.

— Ты, например, не знала, — уколол Туполев.

— Не знала, — любуясь блестящим боком любимого Нисана, сказала я. — Но я почти не захожу к хозяину в кабинет. Когда Михаил Петрович работает дома, сейф часто бывает открыт настежь. То он что-то оттуда достает, то убирает. Увидеть на полке сейфа несколько пачек долларов в банковской упаковке не очень мудреное дело. Кутепов регулярно выдает Таше на домашние расходы, оставляет сейф открытым и, вообще, режим секретности не соблюдает. О деньгах, я уверена, знала не только жена.

Назар нахмурился, засунул руки в карманы брюк и оперся задом о капот моей машины. Антон, — зеркальное отображение патрона, — стоял рядом, несколько сзади, и глядел на меня в той же степени угрюмости.

— Вы собираетесь настаивать, чтобы я уехала из этого дома? — догадалась я.

— Если бы я наставал, — вздохнул Назар и отвернулся. — Может быть, тебе охрану выделить?

— Не надо, — волнуя поля шляпы, я с удовольствием помотала головой. — Для похитителей я не опасна, я не видела их лиц.

— А если они думают, что опасна! — вспыхнул Назар. — Если в доме нет сообщника, и они уверены, что ты убегала с открытыми глазами?! Видела их убежище, запомнила их лица…

Об этом я как-то не подумала, Назар мог оказаться слишком прав. Невольно поежившись, я надвинула шляпку поглубже.

— Проняло? — усмехнувшись, Туполев сурово глянул под тень полей. — Тебя могут убрать в любой момент, может быть, сейчас ты стоишь под прицелом снайперской винтовки.

— Не надо меня пугать! — взмолилась я.

— Надо! Ты бестолковая девчонка! Садись в машину и уезжай! Ну! — он дернул меня за рукав.

Придерживая шляпу, я задрала голову вверх и посмотрела на крышу высотки. Чье-то неразличимое снизу лицо, свесилось над синими перилами и смотрело на сцену, разыгравшуюся на стоянке перед домом.

— Ты меня рассекречиваешь… — пробормотала я. — За рукав больше не дергай…

— Дура! — вспыхнул Туполев и вырвал из моих пальцев ключи. — Садись и уезжай!

Сигнализация Нисана приветливо пискнула, Назар так разгорячился, что от его крика, вспорхнула стайка голубей, и охранник дома, вышедший на крыльцо с сигаретой, задумчиво посмотрел в нашу сторону и собрался вмешаться.

— Я уеду, — тихо и примирительно сказала я. — Но завтра. Или послезавтра.

— Обещаешь? — в этот момент я пыталась отобрать у Туполева ключи, он отодвигал мои руки и требовал ответа.

— Нет, — честно ответила я. — Но буду над этим думать.

Назар вдруг обмяк, спокойно отдал мне ключи и, с непритворной печалью в голосе, поинтересовался:

— Какой надгробный памятник тебе понравиться? Я могу заказать скорбящего ангела из белого мрамора. Хочешь? — я не ответила, он сделал несколько шагов к своей машине и, не оборачиваясь, бросил на ходу: — На твоей могиле отлично будет смотреться гранитный баран.

Вот, что называется, и побеседовали.

— Хам! — крикнула я спине «карликового олигарха» и обратилась к Антону: — До свидания, Антон. И кстати, передай своему хозяину, что если уж памятник он выбирает по своему усмотрению, то место я называю сама, — и гаркнула, пугая тех же голубей, — кладбище Сент-Женевьев де Буа, обеспечьте, пожалуйста! И гранитного барана не забудьте! — Туполев демонстрировал каменное спокойствие и усаживался в джип. Его охранник, проявлял больше беспокойства:

— Софья, будь осторожна, — попросил он. — Я сегодня заезжал к твоей маме за ключами от твоей квартиры, и мы вместе ездили туда, забрать ключи от Нисана, так вот, мама обижается, что ты редко их навещаешь. Я обещал передать тебе эти слова.

— Спасибо, Антон. — Охранник Туполева всегда действовал на меня успокоительно. Я хлюпнула носом, булькнула горлом и мысленно послала Туполева к черту. Гранитного барана, видите ли, я ему напоминаю…

В гостиной Кутеповых кипели страсти.

Пока меня не было, в пентхауз поднялся племянник Митя, он сидел в кресле, потягивал коньяк и с усмешкой наблюдал за схваткой Михаила Петровича с упрямой дочерью.

— А я сказал, будешь сидеть!! — орал Кутепов.

— Папа!! — с рыданиями вопила Рената.

— А я сказал, будешь!!

— Софья!! — увидев меня, слезно воскликнула темпераментная дочь. — Скажи ему, что снаряды не падают дважды в одну воронку!!

— Не падают. Наверное, — удивленно сказала я.

— Вот! И я о том же! — Рената в возбуждении нарезала круги по гостиной. Растрепанная и злющая, она притопывала ножкой и требовала, что бы ее отпустили на дискотеку в общежитие института.

— Только с охраной, — гудел Михаил Петрович.

— Может быть, еще в бронежилете?! И шлеме с забралом?! — кипела дочурка и, побегав кругами, встала на колени возле дивана и проскулила напевно ему в лицо: — Ну, папочка, ну, родненький, мне очень, очень нужно сегодня быть там. У меня свидание.

— Нет.

— А я все равно пойду! — вскочила девушка и, размахивая руками, убежала в свою комнату. Через несколько секунд оттуда донесся вой кислотной музыки.

Бьянка задумчиво посмотрела ей вслед и спросила мужа:

— Ты не перегибаешь? Девочке надо развлекаться…

— Попрошу не вмешиваться, — сурово оборвал глава семейства. — Я и так долго ушами хлопал, Софья давно меня предупреждала… — начал и осекся. Разгоряченный спором, он забыл, что о моем участии в расследовании, а тем более, о результатах беседы с тетушкой Валерии Хорской, ни Бьянка, ни Митя знать не должны.

— О чем тебя предупреждала Софья? — невозмутимо поинтересовалась жена.

— Да так, ни о чем, — вильнул «дядя Миша» и виновато покосился в мою сторону.

В ту же сторону, совершенно не косо, смотрели Бьянка, Митя и, вошедшая за пустыми чашками, Таисия. Я таращилась на стену, где висел групповой портрет Кутеповых, и пыталась изобрести достойную дезинформацию.

«Конспираторы, блин», — бессмысленно крутилось в голове.

Положение спас Митя:

— Кто составит мне компанию на террасе? — спросил, вставая и протягивая Таисии пустой бокал.

— Я! — живее, чем следовало вскрикнула я и метнулась к стеклянным дверям.

В эту субботу пентхауз Кутеповых перешел на осадное положение. Всем домочадцам, и в особенности детям, были предписаны прогулки по крыше. Няню Свету и Мишу-маленького не пустили во двор к песочнице, Ренату оставили без дискотеки, Бьянку попросили не шастать по магазинам. Кутепов ждал, пока милиция поймает преступников и очень рассчитывал на расторопность органов.

Я и Митя сидели в теплых синих креслах из пластмассы, курили и смотрели, как унылая Света качает Мишу на диване-гамаке. Настроение ребенка совпадало с настроением бебиситер. Миша лениво щурил глаза на толстую муху, залетевшую в такую высь, и собирался вздремнуть.

Умный директор мебельной фабрики курил молча, чувствовал, что осталась определенная недосказанность и, видимо, надеялся, что я начну давать какие-то объяснения неловкой фразе Михаила Петровича.

Я признаваться не собиралась. Делала вид, что все сказано. Потом вздохнула и предложила для беседы светскую тему:

— Хорошая погода. Скоро лето, однако. Бедная Рената. Снова под замок.

— Не бери в голову, — улыбнулся Митя. — Рената всегда переживала, что папа недостаточно ее любит. Теперь получит внимания в полной мере. И охрану, и опеку, и родительский пригляд.

Сильный порыв ветра сорвал с головы Миши-маленького панамку, и она полетела нам под ноги. Митя поймал шапочку и отнес ее Светлане. Теплый ветер пах разогретыми плитами и югом, он трепал подол платья няни и заставлял ее смущенно укладывать пряди белесых волос за розовые ушки. Какой-то обычной для себя фразой, Митя вогнал девушку в краску, она конфузливо хихикала и бросала на мебельного директора робкие взгляды.

Митя опытный сердцеед, почему-то подумалось мне. И почему он до сих пор в женихах ходит? Неужели не может оправиться от давней истории с разлаженной свадьбой?

Не похож он на страдальца. Девушки тихо млеют от его комплиментов, он мог бы выбирать любую. Богат, умен, ловок, чем не партия?

— Они дивно смотрятся вместе, — раздался за моей спиной насмешливый голос Ренаты, — Митя и няня. Мой братец любит простушек.

Я закинула голову вверх и увидела недовольное лицо Ренаты. Девушка еще не отошла от споров с отцом, на матово белых щеках сидели алые, неровные пятна, яркие губы язвительно кривились, и взгляд был недобрым. Мне показалось, она ищет на ком бы сорваться.

— Сядь, посиди, — предложила я, — погода прекрасная.

Рената заняла место двоюродного брата, расслабленно вытянула ноги далеко вперед и скрестила руки на животе. Взгляд ее был направлен на далекую полоску зеленеющего леса, веки сощурены:

— Ты знаешь, что я очень богата? — неожиданно произнесла она.

— Да, — просто ответила я.

— Скоро я сама начну заниматься своими делами, — тихо продолжила Рената. — Я очень тебе благодарна и хочу, чтобы ты работала со мной. — Сказала, покрутилась в кресле и, сев вполоборота, посмотрела на меня: — Мне нужны люди, такие как ты — преданные, надежные, смелые… не до безрассудства.

— Но…

— Не отвечай сейчас. Пока я не могу предложить тебе ничего конкретного. Но запомни — я тебе обязана, я твой должник, и ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Я не сделала ничего особенного, — промямлила я.

— Сделала, — твердо сказала дочь своего отца. — И очень много.

Оказывается, наш разговор слышал, прогуливающийся вместе с няней Митя. Он подошел к двум креслам под зонтом, тоже спрятался в тень и произнес с сарказмом:

— Раздаем авансы, сестрица?

— Не твое дело, — буркнула та. — Иди няню развлекай.

— Какая же ты бука, детка, — усмехнулся директор и вернулся к Светлане.

С некоторым удивлением, я покачала головой:

— Почему ты на него злишься?

— Пускай привыкает знать свое место, — фыркнула Рената.

— Не срывайся на близких…

— Да, извини, — легко согласилась девушка, поменяла позу и, сев прямо, провела ладонью по щеке: — Что-то я сегодня на всех бросаюсь. Нервы, наверное. Вообще-то, я Митьку люблю, он самый прикольный в нашей семейке. Ты и он.

— Тогда зачем его обидела?

— А вот пойду и извинюсь, — улыбнулась, наконец, Рената и, пружинисто вскочив, пошла к братьям и няне, окончательно вогнанной в краску ловеласом директором.

Дочь Михаила Петровича умела быть милой. Она обняла Диму за плечи, чмокнула в ухо и легонько тряхнула. Когда через десять минут на террасу вышел Кутепов, дочь и племянник весело болтали, облокотившись на синие трубы ограды и подставив лица солнцу.

— Софья, я хотел бы с тобой поговорить, — сказал Михаил Петрович. — Пойдем в кабинет?

Как же мне не хотелось уходить! Оставлять голубое небо, теплый ветер и вновь погружаться в чужие семейные тайны. Тон Кутепова явственно намекал на не слишком приятную беседу и некие вопросы, которые я, скорее всего, оставлю без ответов. На секунду, мне захотелось спуститься на стоянку, завести Нисан и выполнить высочайшее распоряжение — уехать из этого дома к чертям собачьим. Куда-нибудь к теплому морю, мягкому песку и крикам озабоченных чаек.

Кажется, я устала. Или солнце разморило.

В кабинете Кутепов, взмахом руки, усадил меня в кресло перед телевизором, и, прежде чем включить DVD- проигрыватель, сказал:

— Я нашел запись встречи Старого Нового Года, сейчас ты услышишь голос Алексея Хорского. Он будет говорить тост. Прислушайся, пожалуйста, может быть его голос будет похож на кого-нибудь из похитителей?

Экран зажегся синим цветом, потом появилось изображение и послышались веселые голоса из прошлой жизни Михаила Петровича Кутепова. Алексей пытался читать тост. Но его то и дело перебивали комментариями, вставляли словечки, он отмахивался свободной от рюмки рукой и умолял дать договорить. Он старался объяснить гостям и хозяевам, какие они все замечательные, как ему здесь хорошо…

— Это не он, — тихо сказала я.

— Ты уверена?

— Да.

— Может быть, послушаешь еще раз?

— Нет. Это бесполезно. Алексея не было среди похитителей.

Михаил Петрович, сгорбившись, сидел в кресле. Приложив кулак ко лбу, он как бы стукнул по нему:

— Что мне делать, Софья? — донесся глухой вопрос.

Я немного растерялась. По телевизору до сих пор шли кадры встречи Старого Нового Года. Теперь тост говорил сам хозяин дома, рядом с ним, плечом к плечу, стояла улыбающаяся Бьянка…

— Не знаю, Михаил Петрович. Честное слово, не знаю. Если бы была уверенность, что Ренату хотели только похитить… но тут…

— Что тут? — Кутепов отнял кулак ото лба и вскинул голову. — Что?

Запинаясь и подбирая каждое слово, я ответила:

— Я не уверена, что похитителей интересовали непосредственно деньги. Если бы все было так просто, то половина тревог отпала сама собой и Рената оказалась права — снаряды не падают в одну и ту же воронку. Похищать ее повторно никто бы ни стал. Но… мне кажется, вам еще стоит беспокоиться. И извините за подобный интерес, кто бы получил деньги Ренаты, если бы похищение закончилось трагически?

— Я, — коротко ответил Кутепов и встал. — Завещание Елены было составлено несколько бестолково, она не думала умирать в сорок лет, и права опекунства над средствами дочери, я не имею. Четыре года назад я мог бы оспорить некоторые пункты завещания, но я не стал этого делать. Рената разумная девушка, и я могу быть всегда уверен в ее финансовой поддержке. Так что, связываться с судебным процессом, не имело смысла.

— Михаил Петрович, раз уж пошел такой откровенный разговор, то позвольте задать еще один вопрос. Почему ваша первая жена все же оставила такое странное завещание — разделить состояние между сыном и дочерью, — зная, что вы переписали на нее движимую часть имущества в критический момент и теперь она оставляет вас практически без средств? Почему?

— Она узнала о Бьянке, — с расстановкой произнес Кутепов. — Я не собирался разводиться, я продолжал любить Елену, но женщины, точнее матери, всегда хотят подстраховать своих детей на случай появления наследников от другой супруги. По-моему, тут все логично.

— Пожалуй, — пробормотала я. — А откуда Елена узнала о Бьянке? Ведь вы встречались в Москве…

— Не знаю, — вздохнул Кутепов. — Но когда узнала, был дикий скандал. Она угрожала самоубийством, судом… в общем, гадкая сцена.

— Михаил Петрович, А как вы сами думаете — Коваленко мог рассказать Елене о Бьянке?

— Доброхотов и без Яши хватало, — вздохнул Кутепов. — Тем более, что сохраненная тайна больше устроила бы его, — это рычаг давления. Он не походил на мелкого пакостника, Яша был человек с размахом. Коньяк будешь? — Михаил Петрович подошел к выставке бутылок на тумбе.

— Нет, спасибо.

Кутепов медленно налил коньяк в пузатый бокал, поболтал его, прокатил вдоль стенок и, сделав глоток, поморщился. Не от вкуса. От мыслей.

— С утра голова болит. Сегодня разговаривал с партнером из Калининграда, думаю отправить туда Мишу со Светой.

— А Ренату под замок?

— Да. Давно надо было сделать, как только ты рассказала о Хорских.

— Тогда вы все сделали правильно. — Не знаю, нуждался ли Кутепов в одобрении-утешении, но на всякий случай любого мужика стоит подбодрить. — Назар опасается, что ситуация находится в развитии, — осторожно добавила я. — Он встревожен.

— Назар редко ошибается, — мрачно бросил Кутепов. — Он опасается за тебя?

Я не стала отвечать. Боялась накаркать или обидеть.

В том, как редко бывает неправ Назар Савельевич Туполев, мы убедились довольно быстро. У каждого из нас была одна на всех надежда — неприятностям пора закончиться, лимит исчерпан, враги напуганы, бегут и что-то в этом роде.

И только Туполев был уверен — все только начинается. О памятнике для упрямого барана, он говорил не зря. От подобной прозорливости попахивает мистикой, но, скорее всего, это является наглядным доказательством того, что только исключительные способности делают людей по-настоящему богатыми. А Назар был очень богатым человеком. Он знал, чувствовал и умел подстраховаться: в нужном месте, в нужное время расставить людишек по номерам и ждать выстрела.

Мне хватило двух дней, что бы перестать обижаться на гранитную овцу. Какой из меня баран?

В субботу вечером в пентхаузе собрались не только Кутеповы. Таша и Нюся сидели на кухне с Бьянкой. Георгия Павловича тоже был неподалеку, играл в шахматы с Михаилом Петровичем. Митя сидел на подлокотнике кресла отца и давал советы «лошадью, папа, ходи лошадью».

Я, Рената и Света расположились на ковре в детской комнате. Рената составляла мозаику из крупных кусков пластмассы и то и дело косилась на настенные часы.

— Неужели не отпустит?! — наконец, не выдержав, воскликнула.

— Не отпустит, — подтвердила я. — Даже не настаивай.

— Сонечка, солнышко, может быть, ты со мной сходишь?! С тобой он меня на любую дискотеку отпустит! Сходи, попроси, — и провыла, — пожа-а-а-луйста-а-а.

— Рената, не сходи с ума. С таким лицом на дискотеку?! У меня половины бровей нет.

— Ну и что? Мы их закрасим.

— Нет. Побудь, пожалуйста, дома хотя бы в эти выходные. Дай отцу немного успокоиться.

— А вы быстро пришли в себя, — влезла в наш разговор, рассеянная дотоле Света. — Если бы меня похитили, я бы, наверное, неделю с постели встать не смогла. А кошмары бы, точно, всю жизнь мучили…

— Скоро увидим, — невесело кивнула я, — будут ли меня кошмары мучить. Сегодня такая пакость снилась.

— Какая? — поинтересовалась няня.

— Водоросли, покойники, скелеты. Бр-р-р. Гадость. Лучше не вспоминать.

— И все же ты конкретный молоток, — одобрила Рената. — Мы все боялись, что ты в психушку сляжешь или нытьем всех достанешь… А ты ничего, держишься, — пробормотала задумчиво, подбирая центральный кусок мозаики.

Я не стала говорить девушкам, что сегодня утром, когда косметолог накрыла мое лицо влажным терпимо-горячим полотенцем, я чуть не задохнулась от ужаса и с визгом сбросила мокрую тряпку с глаз. Только время покажет, какой я «конкретный молоток», порой неврозы развиваются постепенно и незаметно.

— А ты имена похитителей не запомнила? — спросила вдруг няня.

— Нет. Они были осторожны и никак друг друга не называли.

— Серьезные ребята, — усмехнулась Рената. — Папа хочет купить мне газовый пистолет. А я бы предпочла телохранителя вроде Кевина Костнера. Шучу. Я бы предпочла дискотеку без соглядатаев.

— Даже не мечтай, — буркнула я. — Сегодня тебя не отпустят. И завтра тоже.

— Интересно, а менты до сих пор за мной следят? — прищурилась Рената.

— А почему за тобой следили? — удивилась Света.

Прислугу Кутеповых не посвящали в нюансы, и няня естественно не знала о двух милицейских, потерявших Ренату и Любаву возле автосалона.

— Папа переживает за мою сохранность, — усмехнулась Рената и тряхнула черными волосами.

— Так получается… — Света наморщила лоб, — что если бы похитили тебя, то преступников сразу же поймали?!

— Да, скорее всего, — дочь Кутепова пожала плечами.

— Так получается… — снова завела Света, — что вы знали о похищении?!

— Предполагали, — поправила я.

— Но откуда?! — белесые брови няни взлетели и спрятались под челку.

Мы с Ренатой переглянулись. Миша-маленький положил палец в рот, что ему категорически запрещалось делать, пускал пузыри, и круглыми, голубыми глазенками рассматривал глупых взрослых теряющих драгоценное время на болтовню, когда у каждого есть такой вкусный, личный палец и пара лишних минут на удовольствие.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — обрезала Кутепова.

— Ну, прям, в кино не ходи! — бесхитростно восхитилась Светка.

— Я бы лучше в кино сходила, — мрачно, но откровенно, призналась я.

— И я с тобой, — в той же манере, подтвердила Рената.

— А кто собирался тебя похитить? — не отставала Света.

— Отвянь. Кому надо, тот и собирался.

— Нет, ну все же, — настаивала Света. — Я должна знать, вдруг Мишу тоже собираются похитить?!

— Не дергайся, не собираются, — усмехнулась Рената.

Лицо Светланы пошло красными пятнами, ресницы моргали от близких слез, Ренаты пыталась ее отвлечь, но бесполезно. Няня так растревожилась, что начала заикаться:

— Я же… я же… гулять теперь забоюсь…

Не думаю, что существовал на белом свете хоть один человек, ни разу не совершивший ошибки или глупости. Ошибаются все. И чем активнее жизнь, тем больше допущенных промахов. Один раз моя самоуверенность едва не стоила жизни мне и Туполеву, на этот раз цена ошибки возросла многократно, но бог свят, все произошло от чистого сердца. На какой-то момент взвинченность няни показалась мне подозрительной, но буквально тут же я устыдилась подобных мыслей и, неожиданно для себя, забыв о просьбе Кутепова, ляпнула:

— Не беспокойся, Света. Несколько дней посидишь с Мишей дома, а потом вас перевезут в Калининград.

— Куда?! — один голос воскликнули обе девушки.

Тут бы мне и прикусить язык. Но то ли после всего пережитого на голову ослабла, толи извечная женская болтливость обуяла…

— Михаил Петрович завтра вечером вылетает в Калининград. У него там какие-то дела в порту. И есть приятель из бывших сослуживцев отца. С ним дядя Миша хочет договориться о том, что бы вас обеспечили всем необходимым — врачами, хорошим жильем…

— Нормально получается, — перебив, нараспев протянула Рената. — Ты здесь без году неделя, а уже все знаешь лучше остальных. Почему он нам ничего не сказал?!

— Да! — воскликнула няня. — Я ведь тоже не почтовый перевод, мне подготовиться надо!

— Чего вы всполошились? — удивилась я. И только тогда поняла, как здорово подпакостила Кутепову. Он еще сам не был уверен, что больного сына смогут обеспечить всем необходимым, ехал, так сказать на разведку, а бестолковая Софья уже все разболтала. — Так будет лучше для всех, дяде Мише одну Ренату охранять придется…

Не слушая меня, Рената вскочила и бросилась вон из комнаты. Светлана сосредоточенно собирала кубики и старательно не смотрела в мою сторону.

«А пошло оно все к черту! — расстроено подумала я. — Вас же хотела успокоить. Вот так всегда, хочешь, как лучше, а получаешь…».

Проходя по гостиной в свою комнату, я видела, как Рената, уперев одну руку в бок и выставив колено, стояла рядом с шахматистами и выговаривала отцу:

— А меня ты тоже собираешься куда-то спрятать?! Может быть, я чего-то не знаю о твоих планах?! Что ты для меня приготовил?! Караганду? Мадрид? Или деревню возле озера Байкал?!

Тихой, шкодливой мышью я проскользнула в свою комнату, закрыла дверь на ключ и пожалела, что нельзя навесить с обратной стороны табличку «Прошу не беспокоить». Кажется, у меня поднималась температура, надо было сходить за градусником и аспирином, но натыкаться на кого-то из Кутеповых не хотелось совершенно. На сегодняшний день с меня достаточно впечатлений. В сумке завалялась таблетка снотворного, я проглотила ее, улеглась в постель и попросила мозг скорее отключиться. Желательно без призраков в зеленой мути и прочих сновидений.

На грани сна я услышала, как кто-то тихо постучал в дверь, подергал ручку, но не получив ответа, ушел. Я оставила ключ в замочной скважине.

Все утро воскресенья я провела, разложив на полу своей комнаты топографическую карту окрестностей города. Сидела долго. С закрытыми глазами, с открытыми, сидела и вспоминала толчки, повороты и ухабы. Пыталась представить кошмарную гонку в железном кузове и угадать время. Но получалось плохо. Достаточно перепутать один поворот, и я уведу следствие в другую сторону.

Откуда меня везли? На плане были обозначены частные гаражи и заводские постройки, сарай, судя по размерам, не мог оказаться в гаражном кооперативе, но полной уверенности не было. Вдруг, сослепу я ошиблась в размерах? Испуганный человек склонен к преувеличениям…

Поняв бессмысленность усилий, я набрала на сотовом номер Андрея и, после приветствий и расспросов о самочувствии, задала вопрос:

— Ты работаешь вместе со следствием?

— Да, — ответил детектив.

— Передай, пожалуйста, Сергею Андреевичу, что я ничем не могу помочь с маршрутом. Я очень старалась, но не могу с точностью сказать, даже сколько раз перевернулась, выпадая из кузова. Перепутаю направление и все — ложный след.

— Я понимаю, — сказал Андрей. — Боишься всех запутать.

— Прости, я старалась, но, увы…

Через несколько минут после разговора с Андреем, — я только успела карту сложить и собраться на террасу голову проветрить, — мой сотовый разразился нервной, требовательной дрожью. Это была мама. И как часто бывает, с упреками, кои трудно перебить:

— Я не знаю, где ты живешь, и что происходит! Почему тебя две недели нет дома! Почему за ключами от твоей машины и квартиры приезжал этот туполевский Антон! Ты что-то от меня скрываешь?! Ты обещала перезвонить еще в пятницу, я ждала всю субботу, — мама звонила дважды, но один раз надо мной трудился косметолог, а второй раз я сидела за обеденным столом вместе с Кутеповыми и не могла ответить. Матушка итальянкой племянницы давно скончалась, так что согласитесь, разговор по телефону «да, мама, нет, мама», звучал бы странно. А простыми междометиями от моей дорогой мамочки отделаться сложно. — Что происходит, Софья?! Ты где?!

— Со мной все в порядке, — соврала я и посмотрела в зеркальную дверь платьевого шкафа. Маска енота почти сошла, если замазать ее тональным кремом поверх лечебной мази, то вообще ничего не останется. Я так надеюсь. Но косметичка настойчиво рекомендовала не пользоваться декоративной косметикой хотя бы два дня. Брови, безусловно, за это время не вырастут, но подрисовать их вполне можно. — Я к тебе приеду…

— Когда?! — раздался в трубке грозный рык.

— Завтра.

— Почему не сегодня?!

— Я занята.

— Чем?! В воскресенье…

— Мама, — перебила я, — я приеду к тебе. Обязательно. Обещаю. Но завтра.

— Софья, скажи мне честно, — ты не в больнице? Не в тюрьме?

— Мама!!!

— Нет, ты скажи, я все пойму!

Сумасшедший дом. Боже, дай мне силы.

— Мама, зачем мне в тюрьме машина? Антон сказал тебе, что перегоняет машину для меня? Включи логику!

Мама включила. И перешла на просительный тон.

— Сонечка, я так хотела, что бы ты сегодня проехалась со мной по мебельным магазинам. Ты знаешь, как долго я выбираю… — Я знала. Действительно долго. Мама только недавно переехала из Городка в Город губернский и с трудом привыкала к обилию магазинов. Из магазина в магазин с ней можно перебираться раз двадцать, сжечь бензина на пятьсот рублей, пока мамочка убедиться, что здесь это кресло стоит на сто пятьдесят рублей дешевле, чем в магазине другого района. И расцветочка веселей. — Я бы хотела с тобой посоветоваться…

— О чем?

— Нам надо купить другой шкаф. Из старого все вываливается.

— Мама, ты купи любой, я все оплачу…

— Софья, — с упреком булькнула мамочка, — я не о деньгах, я о совете… Я тут один присмотрела, но не знаю, слишком он громоздкий…

Шкаф был описан в деталях. После чего было затребовано одобрение, что я и сделала, скрестив на всякий случай пальцы. (Не приведи господи, ошибиться. С досадной регулярностью меня будут водить на экскурсию к этому шкафу, и изумляться — как две умные женщины могли так опростоволоситься?!)

— Мамуля, я приеду завтра.

— Обещаешь.

— Клянусь.

— Что приготовить на обед?

— Мясо с картошкой.

Кстати о мясе, и неправильном питании. Вчера Нюся грозилась напечь беляшей.

Я тихонько прокралась к черной лестнице и бегом спустилась на двадцать седьмой этаж. Беляшами начинало пахнуть еще на пороге пентхауза.

Три горячих, наивкуснейших булки с котлетой под кружку холодного молока, — остаток воскресного дня я хотела провести в приятной лени, одиночестве и бездумном просмотре всего подряд по телевизору.

Странное дело, но обо мне как будто забыли. Так было в первую неделю после моего водворения в пентхаузе. Никто не стучал в дверь, не просил рассказать о жизни сицилийской мафии или ощущениях кинднепинга, все занимались своими делами и в гости не торопились.

Я даже обиделась. Когда собираешься отстаивать свое конституционное право на отдых, а вдруг оказывается, что никому ты особенно не нужна, поневоле становится досадно. И желание приятно лениться исчезает само собой.

Или за несколько часов добровольного заточения я все же успела нормально отдохнуть? А деликатные Кутеповы дали мне эту возможность?

Не исключено.

Около шести вечера в мою дверь, наконец, постучали. Я вскочила с кровати, подбежала к двери и распахнула ее настежь.

— Хочу попрощаться, — с сумрачным видом пробасил Кутепов и переступил порог. — Мне сказали, ты неважно себя чувствуешь?

— Мне уже лучше, — отчиталась я и приступила к неприятнейшей фазе извинений: — Михаил Петрович, мне очень жаль, что я вчера сболтнула насчет отъезда Миши и Светы…

— Пустое, — перебил мое блеянье хозяин дома. — Я не обязан отчитываться о своих решениях перед дочерью. Я вот что зашел… ты тут присмотри за всеми. Хорошо? Чуть что, — звони. Я с них живо стружку сниму.

— Не думаю, что это понадобится, — смутилась я. Фискальства такого рода от меня еще не требовали. Но лиха беда начала… — Когда возвращаетесь, Михаил Петрович?

— Надеюсь, что послезавтра, — скупо бросил Кутепов и, потрепав меня по плечу, простился: — До встречи, Софья.

— Всего хорошего, дядя Миша, — пропищала я, так как порог Кутепов уже переступил, а невдалеке маячила Светлана. Непонятное выражение лица девушки, заставило меня высунуться еще дальше в коридор. Чего вдруг няне потребовалось в этой половине дома, в углу рядом с напольной вазой? На детской стороне у Светы не осталось дел и она устроила себе прогулку?

Оказалось, няня ждала хозяина. Посматривая искоса в мою сторону, она тихо лепетала что-то Михаилу Петровичу и, кажется, о чем-то просила. Кутепов внимательно выслушал девушку, покачал головой и, погладив ее по плечу, — точно так же как недавно он гладил меня, — отправился в кабинет за портфелем.

Любоваться проводами Главы семейства, я не пошла. Послушала у двери, как раздаются последние ЦУ, и пошла к зеркалу, подкрасить губы.

Пора выходить в свет. Затворничество начинало утомлять.

Примерно через полчаса после отъезда Главы, в пентхаузе нарисовался младший Стрельцов с предложением:

— А не сыграть ли нам в картишки?

Рената озабочено сновала по дому, Митя поймал ее за руку, поставил по стойке смирно и, заглянув в глаза, сказал:

— Даже не мечтай. У меня все полномочия на решительные действия. Сегодня мы все сидим дома и играем в карты. Андестенд? Коли что, учти сестричка, привяжу к стулу и выставлю караул.

— Была нужда, — фыркнула кутеповская дочь, — я и не собиралась никуда…

— Ну-ну, — улыбнулся Митя. — Давай неси колоду.

Играли в так называемый «дамский преферанс» — «Кинг». Совершенно мне не знакомый, но увлекательный для человека хоть немного знакомого с картами.

Мебельный директор нарисовал для меня шпаргалку и первый кон, что удивительно, я закончила в лидерах.

За низеньким журнальным столиком шлепали карты, объявлялись козыри и прикупы, я, Рената, Бьянка и Митя ссорились из-за не вовремя выложенной десятки пик:

— Ты должна была бить ею короля! А ты сбрасываешь ее сейчас, не в масть! — орала на мачеху падчерица. — Ты объявила, что у тебя нет пик, я помню!!

— Я вальта пикей положила!! — не сдавалась Бьянка. — Вот смотри, — рубашками вниз, переворачивались взятки, — вот мой валет!

— Это Сонькин валет!! Ты восьмерку червей сбросила!!

Я в споре не участвовала, так как никогда не помнила чужих взяток. Миша-маленький тоже взяток не помнил, но в споре собирался поучаствовать громким плачем, — ребенок давно уже капризничал, — теперь же он сел на попку и, перебрасывая удивленные взгляды с мамы на вопящую сестрицу, разразился громким ревом.

Света подошла к Бьянке, шепнула ей что-то на ухо, и хозяйка, немного раздраженно кивнула: «Иди, только не забудь высушить ему волосы после ванны».

— Девочки, объявляется перекур, — отложив карты и подняв вверх ладони, сказал Митя.

— Я с этой шулершей вообще играть не буду! — воскликнула Рената и пулей вылетела из гостиной.

— Сама такая! — совсем по-детски крикнула вслед Бьянка и, поглядев на нас, плаксиво мяукнула: — Ну, честное слово, я вальта положила…

— Девочки, не будем ссориться, — примирительно произнес Дима и отправился на террасу.

Игра расстроилась. Бьянка надулась на Ренату, Рената презрительно фыркала что-то о шулерских приемах мачехи, четвертым игроком решено было пригласить Наталью Александровну.

Таша играла отвратно. Путала карты, брала чужие взятки и лезла поперек батьки в пекло.

Рената стояла позади кресла Мити и наслаждалась всеобщим конфузом.

— Может быть, займешь свое место? — неловко предложил мебельный директор и извинительно пожал плечами, покосившись на матушку.

— Ага, разбежалась, — вредно бросила сестрица и, гордо задрав нос, вышла на террасу.

Мы снова раздали карты, но игра разладилась совершенно. Наталья Александровна принялась думать о чем-то своем, перепутала все на свете, сын морщился от невнимательности матушки и одобрял мою весьма неловкую игру, такими же бестолковыми комплиментами:

— Ах, Софья, ну почему мое сердце не свободно? Я бы обязательно в вас влюбился. Вы так по-женски бессердечно прихлопнули моего короля… Я должен отомстить…

— Тоже мне мститель нашелся, — невнимательно буркнула директорская матушка.

— Ах, мама, мама, любовь и голод правят миром, мне мира не надо, мне бы с этим тузом разобраться…

— Софья, на самом деле, возьмите шефство над этим зубоскалом, — вздохнула Таша.

— Мама!! Ты хочешь, чтобы меня пристрелил ее итальянский мафиози?!

— От тебя пуля отскочит, ты панцирный.

— Панцирными бывают кровати, мамочка, я у тебя непробиваемый.

Партию мы так и не доиграли. Наталья Александровна, в совершенно бесподобной манере, запуталась в картах и сломала игру. На мизере она взяла три чужие взятки, а в козырях лупила червями вместо пик. После этого подсчет стал совершенно невозможным, и места распределили на глазок, — я, что удивительно, снова лидировала. Толи новичкам везет, толи я одна смогла проникнуться своеобразным стилем игры Натальи Александровны.

Тихо бубнил большой плазменный телевизор на стене, стрелки часов приближались к одиннадцати, Наталья Александровна с сыном уже собирались к себе, — Бьянка составляла чашки на поднос, — как вдруг, со стороны коридора раздался резкий и короткий вскрик. Перепуганные, — а вдруг что-то с Мишей случилось?! — мы бросились на крик, шедший из ванной.

Столпившись у двери, мы начали стучать, изнутри доносились какие-то стоны, неразборчивые слова, и Митя, с разбегу ударив дверь плечом, выбил некрепкий, скорее декоративный, запор. Следом за ним в мраморный зал заскочила вся компания.

(«Мраморным залом» это помещение я назвала не случайно. Ванная комната была огромной. Внушительная овальная емкость с дырочками для пузырьков джакузи была утоплена в мраморное возвышение с двумя полукружьями каменных ступеней. Именно эти ступени превращали процесс мытья в о м о в е н и е. Сначала ты снимаешь одежду возле правой стены и, повесив ее на крючки, поднимаешься по правым ступеням. Потом, после о м о в е н и я, спускаешься уже по левым ступеням до вешалок с банными полотенцами. Ритуал приятный и соблазнительный, я пробовала.)

На полу возле левых ступеней лежала няня Света. Она была еще абсолютно голой, в каплях воды, тихо стонала и просила:

— Врача, вызовите врача.

Митя бросился к девушке и приподнял ее голову:

— Ты упала?! Ударилась?! Головой?!

Наталья Александровна отпихнула сына в сторону: «Уйди отсюда! Не видишь, она голая! Лучше врача вызови!»

— Да, да, — пролепетал Митя и побежал к телефону.

Света не поднималась. Она лежала на полу и тихо плакала. Пышное белое тело девушки покрылось мурашками, мы растерянно мельтешили вокруг и не знали, что делать: толи заставить ее подняться, толи дожидаться врача, — вдруг у няня что-то с позвоночником?! Мы только укрыли бедняжку большим махровым полотенцем.

— Света, Светочка, — причитала Таша, — как же ты так?! Тебе больно?!

— Мне нужен врач, — упорно твердила няня.

— Боже! — простонала экономка. — Да приедет же, наконец, эта скорая!!

Бьянка и Рената замерли на корточках. Я тихо ощупывала лодыжки Светы и смотрела, нет ли там переломов. Упасть на мраморный пол с семидесятисантиметровой высоты, дело нешуточное. Света лежала в позе эмбриона и закрывала себя руками.

— Ты можешь подняться? — спросила Бьянка.

— Мне нужен врач, — в который раз повторила няня и всхлипнула.

Бьянка, Рената и Таша сгруппировались возле пострадавшей, я видела, пожалуй, только пятки, и в качестве утешения, погладила их ладонью. Бьянка осторожно промакивала влажные волосы Светы полотенцем, Рената включила фен и предложила хоть немного их просушить.

— Да иди ты отсюда со своим феном! — неожиданно рассердилась Наталья Александровна. — Принеси лучше халат!

Беспокойство, крики и суета разбудили Мишу. Рената подала тете халатик Светланы и ушла к брату. Поглаживая ногу Светы, я вдруг заметила, что рука удивительно легко скользит по ступне, вода не высыхает и не впитывается. Поднеся пальцы к лицу, я учуяла сильный цветочный запах, ладонь блестела…

Гусиным шагом я добралась до левого полукружья лестницы и провела рукой по верхней ступени. Смешиваясь с водой, на ступени стояла лужица масла для ванны.

Очень растерянная, я обернулась к женщинам и произнесла:

— Здесь масло. Света, ты пользовалась маслом?

— Нет, — едва слышно прошептала девушка, и в этот момент в ванную, под предводительством Мити, зашла бригада скорой помощи.

Пожилой врач с лицом усталого алкоголика обвел глазами нашу тесную компанию и сурово буркнул:

— Нечего делать? Такие ступени в ванных городить… самое травмоопасное помещение.

— Попросите всех выйти, — стыдливо прошептала Света, и из ванной первым делом выпихнули бледного директора мебели.

— Какой кошмар, — покачивая головой с белыми, гладко зализанными волосами, проговорила Таша. — То одно, то другое.

— Вот что бывает, когда у деревенских девиц просыпается тяга к роскоши, — пробормотала Бьянка, и все с укоризной взглянули на нее.

Но, тем не менее, прекрасно поняли, что имела ввиду хозяйка дома. Прислуге было запрещено пользоваться хозяйской ванной, для этих целей существовала обычная ванна в прачечной, возле стиральной машины. И только Светлана все никак не могла удержаться от соблазна. Выкупав Мишу, она не спускала воду, а укладывала мальчика спать, брала с собой радио «беби-сторож» и, добавив в ванну горячей воды, нежилась в огромной купели.

Хозяева смотрели на эту прихоть сквозь пальцы. Во всем остальном Светлана безропотно подчинялась законам этого дома.

…Рената вышла из детской комнаты, и Кутеповы со Стрельцовыми принялись обсуждать неимоверное количество несчастий, обрушившихся на семью за последнее время. Я задумчиво нюхала свои пальцы и думала о том — а не слишком много несчастий приходится на один квадратный метр площади пентхауза? Думала не долго, так как из ванной довольно скоро вышел врач и очень странно посмотрел на наш квинтет:

— Девушку надо доставить в больницу для обследования, — сказал и так дернул обвисшими складками на лице, что всем сделалось не по себе.

— Что с ней? — в один голос, испуганно выпалили Митя и Рената.

— Будущее покажет, — мрачно пообещал врач, — пока все не так плохо.

— Она не повредила позвоночник? Как ее голова? Переломы есть? — сыпалось на медика со всех сторон.

— Вот съездим в больницу… — туманно вильнул доктор

— Я поеду с ней! — воскликнула Рената.

— Больная попросила, чтобы ее никто не сопровождал, — буркнул лекарь и покачал головой, показывая как сильно все не в порядке в королевстве Кутеповых.

Из ванной, поддерживаемая под локоть медсестрой, вышла Света в коротком банном халатике. За полчаса лицо девушки осунулось, под глазами залегли синие полукружья…

Бьянка и Таша метнулись к няне, но та отпрянула от них с такой резкостью, что их с медсестрой качнуло на стену.

— Я пойду в свою комнату, оденусь, — не глядя ни на кого, полушепотом произнесла Светлана и вместе с медичкой пошла по коридору.

— Почему нам нельзя поехать вместе с ней? — воинственно, с напором произнесла Наталья Александровна.

Врач пожал плечами:

— Это ее желание. Разбирайтесь сами. — И огляделся: — Откуда я могу позвонить?

Митя повел доктора в гостиную к телефону, я, Бьянка, Таша и Рената застыли возле ванной комнаты.

— Почему она не хочет, чтобы кто-нибудь из нас поехал с ней? — сказала экономка. — Что еще за выкрутасы?!

Эти слова Натальи Александровны я слышала уже издали, убегая за Светой к ее комнате:

— Светлана, постой! — крикнула, догнала девушку в три шага и тихо спросила: — Как ты умудрилась полить маслом все левые ступени?

— Это не я, — опустив голову, пробормотала няня.

— А кто?

— Может быть Миша? Я не уследила, он разбаловался и вылил бутылочку?

— Может быть, может быть, — задумчиво пропела я.

— Я пойду, Софья, — шепнула няня, вошла в свою комнату и закрыла дверь.

Через пять минут ее увезла из пентхауза бригада скорой помощи. Еще через две минуты я поняла, что убираться в ванной комнате придется мне. Бьянка считала, что это не ее забота, Наталье Александровне считала, что ей трудно (и крайне унизительно) с больным коленом ползать по полу, Митя вообще никак не считал, так как был мужчиной и директором, Рената откровенно и показательно зевала, мол, моя единственная забота — учеба. Так что само собой сложилось — за швабру взялась я.

Сидя на возвышении возле кромки миниатюрного бассейна, я смотрела, как медленно понижается в нем уровень воды, и думала, насколько случайным мог быть несчастный случай в этой комнате? И вообще, зачем подвергать временной нетрудоспособности молодую крепкую девушку? В чем суть?

Или я параноик, и все произошло случайно? Ребенок играл разноцветными баночками и вылил масло на ступени?

Кто же так проклял семейство Кутеповых?! Чем Михаил Петрович прогневил небеса? И откуда идут корни этих несчастий? За несколько лет семья лишилась Елены и Марата, недавно убили компаньона и едва не похитили Ренату. Откуда столько несчастий? И где искать начало — в прошлом?

Или в настоящем? Опираясь на прошлое…

В мистику я не верила. Я совершенно запуталась. Очень хотелось довериться версии несчастного случая, но количество несчастий на квадратный метр пентхауза, превысило все мыслимые пределы. Кто, когда и зачем вылил масло на мраморные ступени?!

Когда и как, — это самые простые вопросы. Все слышали напоминание Бьянки — «не забудь просушить ему волосы», — все знали о привычке Светланы залезать в ванну после ребенка, любой из картежников, пока няня укладывала ребенка спать, мог проникнуть в «зал» за время пятнадцатиминутного перерыва в игре. Я, Митя и Бьянка курили на террасе, Наталья Александровна в это время находилась неизвестно где. Потом Митя и Бьянка ходили по дому — в туалет или кухню; Бьянка подкрашивала губы и причесывалась в будуаре. В тот момент я и Наталья Александровна уже сидели за карточным столом.

Масло на ступенях могло появиться именно в этот временной отрезок. И вылить его мог любой из игроков в дамский преферанс.

Далее шел вопрос «зачем?». И вот подступая к нему, я понимала только одно — у меня развивается острейший приступ паранойи. Няня Света на фиг никому не нужна в доме Кутеповых. Она — прислуга. Объект заменяемый.

Тяжко вздохнув, я надела хозяйственные перчатки и крепким санитарным раствором избавила мраморные ступени от масляных луж. Вычистила ванну и протерла пол. Лучшая панацея от тяжких раздумий, тяжелый физический труд на общее благо. Мне данный рецепт всегда помогал.

На крюке возле ступеней по правую сторону от ванны висела снятая Светланой одежда: монашеское, серое платьице и белье под ним. Сняв все это с вешалки, я отнесла платье в комнату няни, а бюстгальтер и трусики решила отнести в прачечную в корзину для грязного белья.

Шагая по темному коридору, я в двух пальцах несла невесомые тряпочки и крутила в голове хоровод невеселых мыслей. Прачечный закуток был тоже плохо освещен, я скинула белье поверх комка кухонных полотенец и почему-то, вероятно по наитию, впервые взглянула пристально на кружевные тряпочки. Взглянула и обомлела. Глазам своим не поверила, решила, — галлюцинация.

Упавшие поверх кипы полотенец трусики показали метку производителя. Вытянув их за резинку на свет, я растянула ее, присмотрелась и от удивления села на край корзины.

Белье скромницы няни было куплено в тако-о-ом бутике…!!! Что только женам владельцев заводов, газет, пароходов, и лучшим девушкам по вызову под силу. (Парный бюстгальтер принадлежал тому же производителю.)

Бог мой, кто купил Светке эти тряпки?! И почему няня гуляет в них по дому, прикрывая монашеским одеянием?! Я, например, надеваю подобное белье, лишь собираясь на свидание. Прошу поверить, у меня тоже есть качественные гарнитуры не от последних производителей, но это…!? Такой фасон, качество и цвет одевают только ради мужчин, такие, пардон, трусы, при повседневной носке не очень удобны…

Или это подделка с китайского рынка?

Нет. Качество материала и лейбл не оставляли сомнений. Даже подделка такого уровня будет стоить очень дорого, не по няниной зарплате.

Это подарок?

От кого?! Светлана безвылазно находится в пентхаузе или гуляет с ребенком в парке!

Проскользнув по коридору мимо запертых спален, я вошла в комнату няни и распахнула бельевой шкаф. На полочке под какими-то застиранными комбинациями я обнаружила такой выбор средств обольщения, что просто скулы свело от зависти. Чулки, подвязки, секси-панталоны и стринги, пояс, не вызывающий никаких идей, кроме эротических, ночная рубашечка из Парижа…

Откуда?! Откуда у няни это богатство?! Здесь одних панталон на тысячу долларов!

У меня даже голова закружилась. Вот тебе и тихушница. Не простая девушка наша Света. Неужели Бьянка нашла ее среди маляров?!

Или… или… это еще одна «невинная ложь» и «забава» нашей танцовщицы?

Боже кто, она — Света?! Маляр — этуаль?!

То, что она родом из деревни, не вопрос. Манеры, говор и менталитет не выше уровня передовой доярки. Кто же соблазнился нашей Светой?!

Хозяин? Дима Стрельцов? Или это мог быть кто-то из соседей?

Могла ли няня тайком, ночами бегать в прозрачной ночнушке на свидания? Уложит ребенка и к черной лестнице на выход… Круг любовников весьма расширяется…

Интересно, как тщательно следствие и детективы разрабатывали эту «нянечку». То, что в белье не копались, это факт. (Впрочем, даже если копались, калькуляцию сделать не смогли — где приземленным ментам вычислить стоимость этого эротического набора.) Но вот прошлое, далекое и недалекое, темные пятна — разрабатывались?

На часах было почти два часа ночи. Будить с воплями семейного сыщика Андрюшу не очень удобно, я решила дождаться утра и тогда дать команду — все, абсолютно все о няне Кутеповых должно быть проверено еще раз. Пара шикарного белья подарила мне шикарную идею — Светлана могла инсценировать несчастный случай. По каким-то причинам девушке очень не хочется покидать город. Возможно, мне это только показалось, но проверить стоит. Никто из нас не видел самого падения, — все слышали только крик. Явных повреждений тоже не наблюдалось. Не было ни синяков, ни ссадин (впрочем, Света все время оставалась лежать на том боку, которым приложилась к полу), и от сопровождающих в больницу няня категорически не отказалась.

Если несчастный случай в ванной всего лишь инсценировка, то в эту схему вписывается все до мелочей. И показной испуг, когда няня в ужасе отпрянула от Таши и Бьянки, и секретничанье с докторами, и сам факт происшествия — зачем кому-то понадобилось это нелепое падение с высоты в семьдесят сантиметров?!

Оставалось выяснить главное — почему Светлана так отчаянно не хочет в Калининград?

Няня Света вернулась ранним утром. Ее приход видели только Таисия и Рената, собиравшаяся в институт к первой паре. Семена Поликарповича и Таши еще не было, я и Бьянка крепко спали после всех тревог прошедшей ночи. Я, кстати сказать, вообще, уснула лишь под утро. Все думала и думала…

У поднявшейся Бьянки был не менее всклокоченный вид: мы обе захватили по чашке крепчайшего кофе и разошлись по своим комнатам делать лица и просыпаться окончательно.

Прежде чем сесть перед зеркалом с кремами и лосьонами, я, выпив немного кофе и немного взбодрившись, позвонила Андрею:

— Привет. Ты уже на ногах?

— Угу, — хмуро ответил детектив.

— У меня к тебе поручение. Вы плотно занимались няней Кутеповых Светланой?

— По мере сил. С ней все чисто.

— Проверь еще раз. У нас тут одна неприятность случилась, — я вкратце рассказала Андрею о ночном прошествии, доложила о результатах бельевого тестирования и двинула вывод: — У девушки есть богатый покровитель. Или, скорее всего, любовник. Я думаю, именно из-за этого человека Светлана не хочет ехать в Калининград.

— Любовник на стороне?

— В том-то и дело, что, скорее всего, поблизости. На ней был надет такой офигенный комплект белья, что любовник просто обязан быть где-то неподалеку.

— А может быть, таким бельем девчушка себе настроение или самооценку поднимает? — в который раз показывая, что кое-что смыслит в женщинах, высказался сыщик. Эх, надо его Туполеву категорически присоветовать!

Но в любом случае в женщинах и дамском белье я смыслила больше.

— Комплект не удобен в повседневной носке. Я нашла в нянином шкафу белее удобное, но такое же шикарное бельишко. Девушка по пятьдесят раз на дню к ребенку нагибается, думаешь, у нее есть время о своей голой заднице в стрингах помнить? Съезди-ка на подстанцию и узнай, в какую больницу отвезли нашу проказницу. Заодно разыщи врача и постарайся выведать — чего такого наговорила ему Светлана, раз он на нас таким зверем таращился? Как и чем она отбрехалась от сопровождения?

— Угу. Ты настаиваешь, что Света инсценировала несчастный случай?

— Нет, не настаиваю. Но что-то наша Светочка скрывает.

— Хорошо, еду на скорую. Что узнаю, отзвонюсь.

— Я на связи.

Замазывание енотовой маски исключительных трудов не потребовало. Косметичка Бьянки знала свое дело, — кожа выглядела почти здоровой, брови она мне подщипала и зачернить их местами удалось довольно легко. Выглядела я если и не на пять с минусом, то на четыре с плюсом однозначно. Увидевшая меня Бьянка выдвинула хвалебную гипотезу, что данному результату способствовали ни сколько усилия косметолога, сколько молодость и свежесть клиентки.

Я комплимент оценила и отправилась к маме.

Время близилось к полудню, шкаф ей уже привези: большой, зеркальный и показательно итальянский. Даже на металлической палке для вешалок сияла гравировка «made in Italу».

— Ты довольна? — разглядывая емкие шкафные внутренности, поинтересовалась я.

— Очень, — призналась мама. Она занималась важным делом — сортировала ненужные тряпки по трем тюкам. Для себя для дачи, для подруг для их дачи, ассорти для мусорного контейнера. — Куда все это девать?! — и добавляла в задумчивости: — Выбросить что ли, в самом деле? Или Трифоновым предложить? А вдруг, обидятся?

Я подошла к прозрачному пластиковому мешку с ассорти:

— А здесь что?

— Старый Сашин костюм, — начала перечислять мама одежду моего отчима, — его майки-футболки, пара треников с дырочками — я их заштопала! — два моих старых фланелевых халата, — пуговицы все на месте…

Мамочка примерная аккуратистка. Даже вещи с которыми собиралась расставаться хранились в идеальном порядке.

Я обняла ее за плечи, чмокнула в щеку и улыбнулась:

— Не переживай, я избавлю тебя от хлопот. Отвезу этот тюк в дом престарелых.

— Правда?! — обрадовалась мамуля. — Ты знаешь, где он находится?

— По случаю, знаю.

— Но Софья… вещи старенькие…

— Бабушки тоже не молоденькие, авось, сгодится.

— Тогда пошли обедать.

Когда мама трудилась над отбивными (картофельное пюре, обернутое старым детским одеяльцем давно стояло возле плиты), на сотовый позвонил Андрей:

— Врача со скорой я не нашел. После смены он и медсестра, оказавшаяся его женой, уехали куда-то загород. Толи в деревню, толи на дачу, никто в точности не знает. Светлану, судя по записи в журнале, отвезли в четвертую горбольницу. От госпитализации она отказалась.

— Но кто-то же ее осматривал?! Где-то она пробыла до восьми утра?!

— Была. Но не факт, что в больнице. Скорее всего, она сунула взятку, и никаких записей в журнале регистрации не осталось. Нянечка, дежурившая ночью, сказала, что упавшую девушку привозили точно. Вроде бы, на несколько часов она оставалась в каком-то отделении, но в каком конкретно, бабуля не знает.

— Ты наводил справки только в приемном покое? — уточнила я. — А побродить по этажам и поспрашивать у персонала, не догадался?

— Обижаешь, — буркнул Андрей. — Я был и в хирургии, туда травму привозят, и в нейрохирургию заглянул, никаких следов.

— Или скрывают, — добавила я, — Света в лапу сунула. Надо было не у врачей, а у нянечек поспрашивать, они постельное белье меняют…

— Ты меня за мальчишку принимаешь?! — разозлился сыщик. — А я у кого спрашивал?! Уж конечно, не у зав отделением!

— Ша, спокойно, я все поняла, прости. Чем думаешь заниматься дальше?

— Поеду в поселок, из которого родом ваша Света. Похожу, поспрашиваю основательно, может, наткнусь на какого-нибудь отставного жениха или заброшенную подружку… «Добрые» женщины из соседок тоже полезную информацию дают…

— А не хочешь врача из скорой разыскать?

— Дохлый номер, я уже пробовал.

— Ну, как знаешь. Успехов.

Вторая глупость за вторые сутки. Я била все рекорды кретинизма. Если бы тем утром я поехала не к маме шкафом любоваться и картофельное пюре кушать, а как ответственный, нормальный сыщик отправилась артельно с Андрюшей шерстить горбольницу, все разрешилось бы к всеобщему удовлетворению и без крови. Как каждая порядочная женщина, гуляя по этажам больницы, я бы обязательно сунула нос в гинекологию. Не обошлась бы травмой и нейрохирургией, а обязательно заинтересовалась чисто женским отделением. Мужчины почему-то о гинекологии думают в самую последнюю очередь. Примеряют падение с высоты на собственный организм и топают к хирургам с травматологами.

Прокол достойный последнего дилетанта. И только мой.

Тюк с одеждой едва поместился на заднем сиденье Нисана. К старым треникам и футболкам мама добавила восемь пар довольно приличной обуви — ботинки, зимние сапоги, вышедшие из моды туфли и даже тапочки. Подъезжая к дому престарелых, патронируему Ренатой, я вдруг добавила газу и помчалась дальше. В деревне Козлово живет славный старикан Авдей Петрович, если брюки дяди Саши утянуть в поясе ремнем — его размерчик получится.

Погода стояла прекрасная. Нежно зеленая дымка леса окаймляла дорогу, всюду поднималась изумрудная травка, от ощущения близкого лета хотелось петь, что я, впрочем, и делала, подпевая «Русскому Радио».

Плотно утрамбованная грунтовка поднималась к деревеньке, в садах лопались почки на деревьях, кусты сирени раскрывали сердечки листьев, прелесть, а не вид открывался с пригорка!

Авдей Петрович возился в огороде. Всюду, с самым деловым видом за ним бродила кошка Мура приятного шпротного окраса. Нюхала с интересом обрезанные под калоши резиновые сапоги деда, брезгливо дергала хвостом и, казалось, давала указания.

— Доченька! — обрадовался дед. — Приехала!

— Здравствуйте, Авдей Петрович, — я помахала рукой от калитки. — Я тут вам гостинцев привезла. — Проезжая село с придорожным бревенчатым «Мини-маркетом», я накупила Авдею Петровичу всякой всячины — консервов, пряников, конфет, заварки к чаю (самого цейлонского вида) и кусок ливерной колбасы специально для кошки Муры.

Мура рубленый ливер призрела. Авдей Петрович припрятал колбасу в холодильник и извинился за поведение кошки:

— Только что чашку молока выпила. Сытая. А что тут такое? — показал пальцем на прозрачный мешок. — Тряпье, чи шо?

— Одежда, Авдей Петрович. Скопилось много, вот и решила кому-то отдать.

Костюм отчима вызвал у деда скупую старческую слезу:

— Вот, — вздохнул прерывисто, — и хоронить в чем будет… Мой-то совсем негодный стал… пообтерся.

Как много радости можно доставить таким пустяком, как старые зимние ботинки на натуральном меху. Я даже застыдилась такой радости. И пообещала себе опустошить еще несколько чужих шкафов. Мой гардероб подойдет вряд ли, не тот фасон, а вот у пары своих соседей следует попастись основательно. Из шкафов некоторых из моих соседей можно всю деревню Козлово одеть как в той рекламе, — «оденет вас быстро и модненько „Мир Кожи и Меха“… где-то там».

— А вот эти ботинки надо Анатольевне для внуков снесть. Зимняя обувка мне в самую пору, под вязаные носки, а ботинки велики. Да и ходить в них некуда, — и рассмеялся, — не на танцы же в Якушево! Пойду женихом — костюм в полоску, штиблеты…

Разбирая одежду на две неравные кучки — маленькую себе, побольше для внуков Анатольевны, — дед приговаривал:

— Мне много не надо, а они ребята молодые, им сгодится. — Повертел в руках вышитую мужскую сорочку: — Да и куда их столько рубашек-то светлых? Одной хватит. Клетчатую вот, возьму… Чем вы их только стираете-то?! — восхитился. — Пахнут, как прям духами!

Поставив локти на край стола и положив голову на ладони, я смотрела на радость деда и испытывала такой щемящий стыд за свое благополучие, что хоть тут же беги в банк, снимай деньги со всех счетов и раздавай их старикам. Даже кошка смотрела на меня с осуждением, словно это я довела страну до обнищания и лично ограбила все пенсионные фонды.

Позор, да и только. Смотреть, как натруженные руки перебирают старое тряпье, загорелое до черноты лицо складывается всеми морщинами в улыбку, как обветренные губы шепчут слова благодарности.

Плакать хотелось. От унижения и беспомощности. Одной меня и Ренаты на все деревни не хватит. Сделаю, что смогу, ведь Рената-то делает. Без помпы, без показухи…

— Халаты тоже Анатольевне отвези, — продолжал озабоченно бормотать дед, — и вот это женское тоже. Она потом сама старухам раздаст… А чего ты чай-то не пьешь? Али невкусно?

— Вкусно, вкусно, Авдей Петрович, спасибо.

— Может, чего покрепче налить? — прищурился старик с лукавством. — У меня наливочка есть, домашняя…

— Спасибо, я за рулем.

— А-а-а, ну это правильно, — кивнул идейный сторонник тихой примерной выпивки.

Стопку одежды для внуков бабушки Анатольевны Авдей Петрович бережно прибрал обратно в целлофановый мешок. Сверху, обмотав старыми газетами, положил две четыре ботинок, и, смущенно покрякивая, признался:

— Мы с Анатольевной-то в контрах… сама ей все свези…

— Чего так? — удивилась я.

— Да, дело прошлое, — отмахнулся дед. — Пес у нее шкодный, на той неделе несушку у меня задрал… поругались мы.

Второй от околицы дом утопал палисадником в зеленой дымке кустов сирени. Авдей Петрович предупредил, что хозяйку я найду, скорее всего, в огороде, и сказал — «заходь смело, пес Цыган чужих за своих принимает, только и толку от него, что кур дерет».

Довольно ладный, обшитый новыми, свежевыкрашенными досками дом стоял с открытой настежь дверью. Я покричала у калитки, — на зов притрусил черный песик и повилял бубликом пушистого хвоста, — у крыльца поинтересовалась «есть кто дома?», и, обогнув по утоптанной дорожке дом, прошла на задний двор к огороду.

На противоположном от меня конце большого участка Клавдия Анатольевна окапывала грядку. Голова бабушки была плотно обвязана цветастым платком, слышала она, видимо, плохо, и, перестав вопить, я отправилась к ней.

Цыган крутился под ногами и делал вид, что указывает дорогу. Возле самой Клавдии Анатольевны пес решил привлечь хозяйское внимание, прыгнул на подготовленную к посеву грядку, рыхлый земляной край обрушился и Цыган едва увернулся от карающей безобразия лопаты.

— Ах ты, лиходей! Я тебе где велела сидеть!? — начала ругаться бабушка, но, увидев гостью, осеклась: — Вы к кому? — прищурилась.

— К вам, — улыбнулась я. — Я сестра Ренаты, привезла вам кое-что.

Цыган, лопата и грядки были забыты в миг. Клавдия Анатольевна расцвела как маков цвет, обтерла руки о рабочий халат и, ловко перебирая такими же как у деда обрезанными сапогами, заторопилась к дому.

— Морковку надо сажать, — объясняла на ходу, — теплицы править, дел невпроворот, все кручусь, все кручусь. Уйди, Цыган, Христа ради! Отдавлю, лапу-то…

Молодой бестолковый пес прыгал вокруг нас, путался под ногами, и старушка, недолго думая, пристегнула собачий ошейник к веревочке у ворот:

— Сиди тихо, шалопут! — И обернулась ко мне: — Нет на него угомона, все бестолочь за курами носится. Надысь Авдееву курицу придушил…

Я принесла из машины тюк с одеждой, вручила его бабушке и попыталась отвертеться от чаепития.

— Ой, да как же так?! — огорчилась Клавдия Анатольевна. — У меня чай хороший, «Три слона», и варенье есть. Попьем, а? Я быстро чайничек вскипячу, да и отдохну заодно…

Обижать приветливую старушку не хотелось. Я посмотрела на часы — стрелки показывали половину пятого, — и подумала, что потратить полчаса на чаепитие вполне могу. Кутеповым я сказала, что еду загород в музей-усадьбу, сколько там пробуду не знаю, и к ужину меня не ждут. Почему бы не попить чайку с малиновым вареньем?

В чистой горнице бабушка проворно накрывала на стол: варенье трех видов, конфеты «Карамель лимон», печенье и булка с подтаявшим маслом. Тихо играло радио, на укрытой вышитой салфеткой тумбочке торжественно лежал сотовый телефон, на стенах висели фотографии в рамках. Преимущественно снимки были старые, черно-белые, но встречались и цветные — молодой парень в солдатской форме и лихо сдвинутой на ухо фуражке…

— Ваш внук? — отпив чаю, спросила я.

— Да, младший, Шурка. Он теперь городской, в институте на инженера учиться. А тебя разве Ренатка не познакомила?

— Нет, не довелось.

— Хороший парень, — с гордостью заявила Клавдия Анатольевна. — Старший-то Федька непутевый, весь в отца пошел, а Шурка учиться. Машину купил — Жигули, в механике разбирается. Вон, электричество наладил… Машина-то насквозь старая, ржа одна, а он ее собрал, почистил, теперь вот ездит. Меня в больницу возил…

Я слушала добродушную болтовню бабушки Анатольевны, пила чай с вареньем и никак не могла отделаться от ощущения дежа вю. Казалось, я уже была здесь. Комната ни о чем не напоминала — вышитые крестом занавесочки и огромную рамку с множеством фотографий, я бы обязательно запомнила даже из сна. Все это я видела впервые.

Но ощущение и, кстати, тревожное, было. Отчего оно возникло? Непонятно. Что подталкивало меня в прошлое? Голос старушки? Нет. Похожие на что-то чашки, блюдца, вкус любимого малинового варенья? Нет. Ничего похожего не было в моей прошлой жизни, но ощущение создано. Чем? С каждой минутой оно становилось гуще. Я уже перестала чувствовать вкус крепкого чая, лопотание Клавдии Анатольевны слилось в однообразный гул…

Что за бред?! Я резко отодвинула от себя чашку и встала:

— Извините, Клавдия Анатольевна, мне пора.

У старушки видимо тоже были какие-то дела, она отдохнула с гостьей и теперь собиралась вновь приняться за работу.

— Езжай, дорогая, спасибо за подарки.

— Не за что, — произнесла я и осеклась.

Клавдия Анатольевна отворила дверь в сени. И оттуда мне навстречу ударил запах. Недавний, знакомый и страшный. Он окатил меня волной и я, дрожа, замерла на пороге комнаты.

— Что ты, милая?! — удивилась старушка моему ступору.

— Что… чем это так пахнет? — в горле вдруг пересохло, и звук получился чужим и странным.

— Так бражкой, — безразлично ответила хозяйка.

Я переступила порог, сделала несколько шагов и приблизилась к огромному алюминиевому бидону, укрытому старым, истертым пальто с цигейковым воротником.

Запах. Дежа вю вызвал запах. Мы проходили по сеням до горницы, он вцепился в одежду и преследовал меня во время чаепития.

На негнущихся ватных ногах, я вышла на крыльцо и оглядела двор бабушки Анатольевны. Раньше сарай на противоположном конце длинного огорода совершенно не привлек моего внимания. Сарай, большой и деревянный, стоял возле баньки и выглядел обычным, хоть и несколько крупноватым для скромных деревенских нужд. Ведь не поселковый же МТС устроил там базу?

Проведя сухим языком по онемевшим губам, я выдавила вопрос:

— А что у вас там? — и показала пальцем на сарай.

— Где? — прищурилась бабушка. — А сарайка да баня. Ребята там что-то мастерят. Раньше сеновал был, а теперь коровы-то нет, ребята его под мастерскую приспособили. Слесарят что-то, стругают, я туда и не хожу совсем.

— А где сейчас ваши внуки? — тихим шепотом спросила я.

— Шурка в городе, он в общежитие живет. Федька… Федька где-то тут был, выходной у него. — И вдруг, сложив ладони рупором, закричала: — Федька! Федька, где ты?

Из-за невысокого штакетника забора высунулась голова соседки в старой вязаной шапочке:

— Он в Якушево побёг! — таким же ором ответила женщина.

— А чего он побёг-то? — удивилась бабушка.

— А я знаю? — в ответ пропела вязаная шапочка. — Надо ему вот и побёг.

— Давно?

— Да с полчаса уже, — крикнула соседка и нырнула за забор.

Клавдия Анатольевна начала спускаться с крыльца. Я замерла на какое-то мгновение, потом опомнилась и заспешила следом:

— Клавдия Анатольевна, а где Якушево? Далеко?

— Да километра полтора будет. Магазина там нет, небось к Сивцовым побёг. Там у него приятель живет — Толька.

— А можно я схожу в ваш сарай? — перегораживая путь бабушке, двигавшейся к Цыгану и калитке, спросила я.

— А чего ж нельзя? — проговорила старушка. — Надо, так иди, а хочешь Федьку дождись, мабудь через час обернется.

Это «мабудь через час», решило все. Быстрее и быстрее ковыляя на подламывающихся ногах, я поспешила к сараю. Огромный и серый он стоял на том конце длинного, вскопанного под картофель огорода. С этой стороны в нем не было ни окон, ни дверей, я обогнула строение по левой стороне и увидела распахнутые настежь деревянные ворота. Через огород дороги не было и Жигули внуков, огибая деревню с тыла, проезжали мимо одного покосившегося, заброшенного домика. Сюда, невидимый никем из соседей, мог проехать угнанный «каблук».

Стоя возле ворот, и разглядывая утрамбованный земляной пол, я никак не могла отважиться войти внутрь сарая. Хотелось достать сотовый, позвонить Андрею и вызвать его сюда вместе со следователем и капитаном Ковалевым. Я просто всей кожей, каждым нервом чувствовала, что нашла. Нашла место, где меня прятали.

Уже нашарив телефон в кармане ветровки, я вдруг остановилась. А вдруг — ошибаюсь? Замусоренный земляной пол, который я только и видела через крошечную щелочку, есть и в других сараях…Что если я попусту оторву занятых людей, напугаю старушку, опозорю на всю деревню хороших парней? Не одна Клавдия Анатольевна брагу ставит, у Нюси тоже такой бидончик под старым одеяльцем притаился…

Да. Сначала надо зайти внутрь, отыскать тот самый закуток с матрасом или без, и убедиться. Внук Анатольевны «побёг» в Якушево, время есть.

Но заходить одной внутрь, было все же страшно. Я сбегала на угол сарая, увидела, что Клавдия Анатольевна, обвязавшись вновь платком, трудиться невдалеке над грядкой, торопится — лопата порхает в умелых руках невесомой былинкой, — и устыдилась: «Чего это я буду отрывать от посевной занятого человека?! Заскочу в сарай и мухой обратно».

Заскочить и мухой обратно, получилось плохо. На самом пороге я затормозила, как мультяшный заяц опасливо вытянула шею и заглянула в чрево сарая.

Черные пятна машинного масла на утрамбованном земляном полу показывали, что здесь часто бывает машина. По левую сторону от стоянки, вверх вела лестница с поручнями — сарай был разделен дощатой стеной на две неравные половины, меньшая из которых, была понята над уровнем пола метра на полтора. Похоже, что там внуки Клавдии Анатольевны устроили что-то вроде кабинета — через раскрытую дверь я увидела стол-тумбу с радиоприемником, древний топча и исцарапанный деревянный стул. Двум молодым мужчинам, по понятным причинам, требовалось подобное уединенное место. Бабушка сюда не ходила, под столом пылилась шеренга пустых винных бутылок…

Дальше можно было не ходить. Я нашла, то, что искала — именно здесь три дня назад меня держали похитители.

Достав из кармана сотовый, я нашла в его памяти телефон Андрея, нажала несколько кнопочек и прислонила трубку к уху.

Предстоящий разговор с заслуженным сыщиком придал храбрости, держа сотовый возле уха, я шагнула в сарай и быстро, вдоль перегородки, лестницы и верстака, дошла до угла. «Кабинет» на деревянных сваях, в целях экономии тепла, был существенно меньше рабочего участка бывшего сеновала. За сплошной дощатой стеной и находился тот самый закуток, где я провалялась восемь часов на комковатом матрасе, изображая замотанную мумию под кучей старого тряпья. Не исключено, что сейчас, знакомое пальтецо с вонючим воротником перекочевало обратно на алюминиевый бидон с брагой.

Матраса в закутке тоже не было. Скорее всего, его вообще выбросили, — криминалистика наука серьезная, факт моего лежания на этом матрасе за полчаса докажет. В закуток набросали каких-то досок, ржавых железок…

— Абонент отключил свой телефон или временно находится вне зоны досягаемости сети… — пропел в трубке приятный женский голос.

Я тихо выругалась, опустила руку с мобильником в карман и, встав на цыпочки, в испуге выскочила из закутка и метнулась к воротам.

В дверном проеме, очерченный светом, стоял силуэт мужчины в ватнике. Он перегораживал мне путь и, видимо, тоже оторопел от неожиданности, когда я выскочила ему навстречу из-за угла как черт из табакерки.

Сделав по инерции еще один шаг, я замерла напротив. Я не видела лица мужчины, свет падал ему на спину и оставлял лицо в тени. Если бы ни чуть сгорбленная поза и странная молчаливость субъекта, я бы подумала, что в гости к внукам Клавдии Анатольевны заглянул соседский подросток. Мужчина был худ, невысок ростом и отлично видел мое лицо.

Долгие тридцать секунд мы молчали. Потом он сделал шаг в сторону, я решила, что неприятель освобождает мне дорогу, и, став боком, только направилась к выходу, как вдруг поняла, почему ему потребовался этот шаг. Внук Клавдии Анатольевны дотянулся до верстака, снял с него топор и, покачивая в руке, произнес:

— Стой, девонька. Не доводи до греха. Как чувствовал, что надо вернуться…

Если кто-нибудь, когда-нибудь встречал в укромном месте мужика с топором, он должен понять, о чем я веду речь. Ничего страшнее, чем испуганный человек с топором в руках, придумать невозможно. Отполированное длительным употреблением топорище, черный обух с блестящей, острой заточкой на лезвии, гипнотизировали покачиванием. Из головы ушли все мысли, из легких исчез воздух, в членах появилось покалывание, обещавшее скорое онемение от недостатка кислорода. Я обездвижила от ужаса. Голос, только что просивший не доводить до греха принадлежал сумасшедшему водителю «каблука». И его, по всей видимости, звали Федор.

Он надвигался на меня. Медленно, с опаской стерег каждое движение, и я понимала, уйти отсюда он мне не даст. Он сам был напуган и в этом состоянии способен на все. Если я только дернусь, он наотмашь, без колебаний махнет топором и раскроит мне череп.

Лучше бы я увидела в его руке пистолет. Не знаю почему, но тяжелое оружие пугало меня своей внушительностью и зрелищностью до полуобморока. Лучше бы это был пистолет, тогда бы, возможно, я стала непослушной, попробовала сопротивляться. Я бы подумала, что он не решиться стрелять и привлекать внимание… но у него в руках был этот жуткий, тяжелый топор с отточенным лезвием. А руки привыкли с ним обращаться.

Как завороженная я подчинилась молчаливому приказу, — здесь приказывал топор, он, как палочка дирижера, направлял каждый мой шаг, — и встала у столба. Держа лезвие у моего горла, Федор дотянулся левой рукой до верстака и кучки веревок на нем, не глядя, выдернул одну и, прижимая меня к столбу всем телом и удерживая подбородком рукоятку топора на моем плече, быстро обмотал руки пленницы сзади за столбом.

Перехватив топор, он вытер рукавом телогрейки обильный пот со лба и мрачно посмотрел на меня:

— Ты здесь откуда?

— Мимо проезжала, — не узнавая свой голос, ответила я.

— Зачем?

— Надо было…

— Я говорю — зачем?!

Тряся головой и всхлипывая, я рассказала о деде Авдее и подарках, о том, что часть их передала их бабушке…

— Машина где? — хрипло спросил Федор.

— У калитки, — всхлипнула я.

— Ключи?

Я показала глазами на карман ветровки, и Федор запустил в него руку. Достал ключи, сотовый телефон и, в задумчивости повертев его в руках, начал набирать какой-то номер. Потом буркнул «нет», положил мобильник на верстак и принялся приматывать меня к столбу.

Трудился Федя на совесть. Помнил, как недавно я выпуталась, и прежних ошибок повторять не собирался. Примотал скотчем ноги, как следует облепил руки до локтей и, не долго думая, засунул мне в рот грязную рабочую рукавицу с верстака. Что бы я кляп не выплюнула, богато запечатал рот скотчем, примотав к столбу и голову.

«Конец красоте», — невольно промелькнуло в мозгах. Если останусь жива, все лето проведу, прикрываясь панамкой. И без макияжа.

Ненормальные мысли посещают нормальных женщин даже в состоянии паники. Мне бы в целом о голове побеспокоиться, а я о панамках думаю.

Из глаз быстро потекли слезы. В носу тоже что-то жидко захлюпало. Несчастная и примотанная, я смотрела, как Федя, прихватив ключи и мобильник, выходит из сарая и закрывает дверь на замок.

Стало почти темно и совсем страшно. Где-то за стеной сарая Федор громко переговаривался с копающейся в огороде бабушкой, плел ей что-то о планах на вечер, мол, собирается в сарае до ночи поработать. Клавдия Анатольевна рассказывала ему о заезжей гостье и говорила, что та, похоже, уехала, не попрощавшись. Что ответил внук, я не расслышала, но через десять минут, урча знакомым двигателем, к сараю подъехала моя машина.

Нас прятали.

Эти десять минут, я, как могла, пыталась подцепить ногтями скотч, уговаривала себя не плакать и не падать духом. Рот плотно запечатан, нос опухал, и если Федя не вернется вовремя, я сама себя удушу слезами.

«Держись, Софья, — ерзая задом по столбу, просила я, — держись, паниковать нельзя…»

Крепко врытый столб держал плоский потолок и уходил дальше до крыши. Сверху, с чердака, от моих, прямо скажем не хилых, но бесполезных толчков, сквозь щели падал на голову мусор, закрывая глаза, я пыталась мотать челкой и стряхивать сор на плечи.

«Меня найдут, меня обязательно найдут,» — подбадривала и прекрасно понимала, что никто, а тем более, здесь, искать меня не будет. Для Кутеповых я до вечера в загородном музее-усадьбе, Андрей, когда перепозвонит на сотовый и не получит ответа, решит, что я с кем-то из Кутеповых и не могу уединиться для разговора. Маму я видела несколько часов назад.

Никто, никто не будет разыскивать меня упорно. А потом будет поздно.

«Никому ты не нужна, Сонька, — на исходе девятой минуты появилась мысль. — Можешь реветь и задыхаться от слез самостоятельно… Кому нужна такая идиотка?! За четыре дня второе похищение! Это ж умудриться надо, второй раз на те же грабли, в том же сарае, это талант, такой, как известно не пропьешь и за деньги не купишь…»

Но задыхаться как-то не хотелось. Топор вернулся на верстак и прекратил свое гипнотическое вращение, страх остался, но вместо паники (она выбросила в кровь адреналин и прочистила мозги), появилась некоторая четкость мысли: умирать рано. Надо бороться и освободить, прежде всего, рот. Да, страшно, очень страшно, но ныть и плакать нельзя.

В сумасшедшем, истерическом усилии я качнула задом столб. Раз, другой, третий, и откуда-то сверху мне на голову шлепнулся увесистый кусок грязи. Но столб стоял как вкопанный, точнее, вкопанный и плотно.

Я обмякла на путах (скотч на руках и ногах противно скрипнул) и в этот момент услышала звук родного двигателя.

Сказать, что он меня обрадовал, было нельзя.

С жутко деловым видом, похититель Федор загнал Нисан в сарай, запер ворота на толстый брус и, совершенно не глядя на меня, потопал на второй уровень в «кабинет».

Я тем временем усиленно изображала обморок и покорность судьбе. Унылой тряпочкой висела на столбе и старалась дышать ровно. Если Федя решит, что пленница в коме, может, отвяжет, а? Я «очнусь», мы поболтаем…

Фигушки. Ничего такого Федя не решил. Он вообще, по моему, ни разу на меня не взглянул.

Пришлось «очнуться» просто так.

Из приоткрытой двери в «кабинет» доносилось тихое пение радио, и один раз звякнула посуда.

Чай он там, что ли, пьет?!

Вот это нервы. Я усиленно повизжала через кляп, посучила ножками, поерзала.

Никакого эффекта. Обо мне забыли. Примотали к столбу и пошли чай пить.

От обиды слезы вновь закипели, потекли из глаз, я почувствовала, как распухает и краснеет лицо, как зудит кожа под скотчем, и грязь из перчатки все глубже пробирается в легкие. Хотелась пить или, как минимум, плюнуть. Коли будет чем. Привлекая к себе внимание, я мычала так, что вены вздулись. Воздуха не хватало, горло царапала пыль, я усиленно пыхтела и, кажется начинала выполнять программу максимум — со мной приключался форменный суицид от удушья. Аж в глазах потемнело.

Федя вышел из «кабинета» минут через двадцать. Посмотрел на меня внимательно и одним кенгуриным прыжком оказался у столба.

Не особенно миндальничая, мужик содрал с моего лица скотч (было ощущение, что частично вместе с кожей) и выдернул затычку.

Воздух с сипением ворвался в легкие. Он был вкуснее всех французских духов, ароматов моря и луговых цветов, это было дуновение ангельских крыльев. В голове стучало, звенели сотни колокольчиков, я была в раю. Уши опухли от сладкого звона, но слуха хватило, чтобы разобрать:

— Ах, ты бедолага… Это что ж, задохнуться собралась?

Еще недавно мои глаза вылезали из орбит от удушья, теперь тоже самое они проделывали от изумления. «Бедолага»?!

Это номер. Сам привязал, сам скрутил, сам топором, гад, пугал, а теперь бедолага получается?! И где у людей мозги?!

Я опустила личико, спрятала заблестевшие плутовски глазки и, громко хлюпнув носом, проскулила:

— Звери вы. Не люди — звери.

— Звери?! — обиделся бандит Федя. — Я не звери, я совсем не звери! Нашла, понимаешь ли, зверей, ты их еще и не видела-то! — И проверив качество примотки, буркнул: — Ну, ничего, скоро встретишься, посмотришь…

Я вскинула голову:

— Кого? Зверя?

Федя скуксился лицом, ничего не ответил и потянулся к «кабинету».

А меня от страха прошиб холодный пот. В одно мгновение я окоченела от ужаса, — если Федя с топором «не звери», то, какое животное приедет вскоре?! Какое?!

Федя явно бегал в дом звонить по общественному деревенскому мобильнику. Он пытался сделать это по моему телефону, но вовремя опомнился. Кого он вызвал?! Какого зверя?!

Мамочки родные! Набрав полную грудь воздуха, я задрала голову к потолку и, что было силы, заорала:

— Караул!!! Убивают!!! Пожар!!! Помогите!!! Люди-и-и!!!

Из «кабинета» спокойно вышел Федя:

— Чего орешь? — спросил риторически. — Никто не услышит, бабки сериал смотрят. Телики на полную громкость, все глухие как одна.

— Помогите!!!! — на всякий случай заорала я.

Федя вздохнул, спустился с лестницы и поднял с пола варежку. От вида пыльной, облепленной мусором рукавицы, из глаз брызнули слезы:

— Не надо! — взмолилась я. — Я не буду больше кричать!

— Точно не будешь? — усомнился Федя.

— Клянусь! — и всхлипнула: — А какой зверь скоро приедет? А? — и добавила тихо-тихо, с надеждой: — Вы меня пугаете, да?

Федя горестно посмотрел на меня и снова ничего не ответил. В глазах его мелькнула печаль опытного агента похоронного бюро… Уж лучше бы он соврал! Сказал, пугаю, мол, девушка. Утешил.

— Феденька, миленький, отпустите меня, пожалуйста, — запричитала я. — Очень вас прошу. Я никому ничего не скажу, честное слово! Не надо зверя, я сама уеду, — тихонечко… Я богата, я очень богата, я вам заплачу… Хотите?! У меня есть. Много!

— От итальянского мужа что ли? — хмыкнул Федя.

Он проговорился. Он выдал себя и кого-то еще. Но сам этого, пока, не понял.

Я быстро опустила глаза и закивала головой с бешеной скоростью:

— От него, от него, от мужа. Я вам все отдам. Только не убивайте!

— Да никто тебя убивать не собирается, — хмуро бросил внук Клавдии Анатольевны. — Зачем ты сюда залезла? Жила бы себе спокойно…

— А зверь?! Он тоже убивать не будет?! — бубнила я.

— Стой спокойно! — прикрикнул Федор и, резко повернувшись, потопал в «кабинет».

«Зверь» меня убьет. Это точно. Федор убивать не будет, это сделает «зверь».

Меня заклинило на этом жутком слове. И ни о чем другом я думать не могла. Я сама влезла в этот сарай и сама погибну от собственной глупости. Все. Это конец.

А ведь я так и не подарила маме расписанную под голландцев тарелочку, мелькнула неожиданная мысль, забыла купить сестренке канарейку…

Чего это я…?! Долги-итоги подбиваю?!

Рано, Соня, рано. Давай крутись, думай, пока не поздно! Сейчас ты один на один с этим Федей-похитителем. Он податливый, он умеет сочувствовать, — его жизнь била, — это не от злости. Надо пытаться вызвать его на разговор, разжалобить…

Но сколько я не плакала, не умоляла, Федор ко мне не вышел. Крикнул: «Счас кляп воткну!». И все.

Я в ответ крикнула — козел! И сдалась. Обвисла поудобнее в путах и приготовилась к смерти. Мольбы и заклинания истощили разум, отняли последние силы, и надежда, тихим призрачным корабликом, покачиваясь на волнах жизни, уплыла за горизонт. Пафосные аналогии приходят на краю жизни, оказывается. Как эпитафии. Скорбные, прямо скажем, возвышенные мысли подарили еще одно видение: гранитного барана мама, безусловно, воздвигнуть на моей могиле не даст, но что-то беломраморное с ангельскими крыльями упорно маячило перед глазами.

Кранты, тебе Сонька. В этом грязном сарае тебя и уконтропупят. Приедет некий зверь, очень скоро, и придушит тебя рукавицей.

Ты побарахтаешься, может быть, укусишь, если повезет… Могилку тебе под яблонькой выроют…

Интересно, а кто все же приедет? Федор обронил фразу о моем «итальянском муже»… А это значит…

Я поерзала в путах, встала прямо и собрала в кучу расползающиеся мысли. Приедет человек близкий дому Кутеповых. Или хотя бы хорошо осведомленный.

Это мне на руку? Или совсем наоборот?

Скорее всего, наоборот, грустно предположила я. Я стала опасна, я смогла объединить воедино деревню Козлово, похитителей и этот сарай. Пусть случайно, так сказать, по запаху, но враг-то не знает, чего еще я там намыслила…

Значит, — убьет. Ей же ей, убьет.

Поторговаться?

Врядли выйдет. Свобода дорогое удовольствие, а за похищение срок нешуточный. Рисковать не будут.

Но кто?! Кто приедет в виде «з в е р я»?!

Рената? Она лучше всех знает обитателей деревни. Она помогла одному внуку с учебой, второму с работой…

Стоп. Дед Авдей говорил, что оба внука трудятся на мебельной фабрике. Скотч, в обилии валяющийся по всему сараю, явно утащен оттуда козловскими грузчиками. Они работают на Митю?! Он их директор и руководитель!

Облик зверя мало вязался с Дмитрием Георгиевичем Стрельцовым. Милый обаяшка директор не подходил на роль опасного хищника.

Рената тоже не очень вписывалась. Но больше. У нее бывают приступы немотивированного гнева.

Я быстро гоняла мысли по кругу и искала выход. Ноги, находившиеся без движения часа полтора, онемели совершенно, и, если бы не плотная примотка к столбу, то развяжи меня внезапно, рухнула бы как подкошенная, не сумев сделать ни шагу. Выкрученные назад руки болели в суставах, очень чесался нос, и хотелось пить и писать.

Все повторилось до смешного. Но тогда я смогла почесаться о матрас.

— Федя! Феденька! — крикнула, что было мочи. — Принеси мне попить, пожалуйста!

«Феденька» пошатываясь выбрался на ступеньки, и я поняла что в «кабинете» он баловался отнюдь не чаем. Стакан, в котором он вынес мне воды, отчетливо вонял бражкой. Федя вонял не менее ощутимо.

— Отвяжи меня, пожалуйста! — попив водички, взмолилась я. — Писать хочется, спасу нет!

Федя сфокусировал взгляд на моей переносице, потом перевел его на ведро в углу и угрюмо помотал головой:

— Нет. Не выйдет.

— Выйдет, выйдет, отвяжи, пожалуйста! Я ж это… в штаны наделаю…

— Делай, — безразлично пожал плечами «Феденька» и вернулся в «кабинет» к браге.

Ну и похититель! За час надрался так, что жертву развязать не в силах!! А если он уснет?! Если «зверь» не приедет (занят он очень), что мне тогда — описанной умирать?!

Картина. Труп Соньки в мокрых штанах. Унитаз мне на могилу…

— Мамочки!!! Мамочки!!! — заверещала я.

Под эти восклицания в сарай зашел незнакомый молодой мужчина в светлом джинсовом костюме и красной футболке. Блондин, хороший рост, хороший стиль, в глазах настороженность и обещание, что все хорошее в моей жизни на этом закончилось.

Зверь приехал, подумала я. Больших усилий стоило не зажмуриться и не умереть на месте. В сухих штанах и сразу. Зверь выглядел голодным, недобро поблескивал глазами, он молча обошел столб, подергал скотч, веревку на запястьях, и обернулся на возглас Феди:

— А-а-а, приехал…

— Нажрался уже, — нахмурился бандит.

Будничный разговор двух братьев. Если не считать голодного блеска глаз, ничего общего с зоопарком. Младший братишка отчитывает старшего, тот вяло отбрехивается врожденной нервностью.

Меня чуть-чуть отпустило и перестало потряхивать в путах. Как мне показалось, оба брата не знали, что со мной делать. Но «убить», на их лицах, пока, явно не читалось. Старший отупел от нервностей ожидания и браги, младший вообще обратил внимание только на веревки, — меня в них словно бы и не было, — подергал путы, побродил вокруг и наорал на Федю.

Я ожидала угроз, вопросов, может быть, пощечин. Я приготовилась врать, плакать, и обещать выкуп сама за себя. Полного невнимания к своей персоне я никак не ожидала. Братья потоптались у лестницы, помотали головами, потом поднялись на второй уровень и плотно прикрыли дверь «кабинета».

Нормальный «зверь» приехал! Или, может быть, он сейчас чашечку браги высосет и звереть начнет?

Ничего не понимаю, кроме одного — похищенная второй раз кряду, я начинала догадываться, почему при первом случае мне не было шибко страшно. Безусловно, было жутко очнуться с завязанными глазами непонятно где, непонятно с кем, обмотанной как мумия с диким привкусом во рту. За первые несколько минут я чуть не чокнулась от ужаса. Но первоначальный испуг быстро прошел, я пришла в норму буквально через полчаса.

Позже я много думала над этим феноменом — жертва не боится палачей. Предполагала, что только благодаря железной стойкости характера, выдержала испытание достаточно браво. Хвалила себя, принимала комплименты и гордилась от души.

Сегодня я поняла — по большому счету, особенной заслуги Софьи Ивановой в геройском поведении нет. Возможно, мне и глаза-то завязали ни сколько из осторожности, а что бы я этих лиц не видела. Лиц, в которых даже под лупой не разглядеть ничего зверского. Парни мне попались исключительно добродушные в мирной жизни. Понять это, хватило бы пары минут общения при самой скудной интуиции.

…Федор ни разу не назвал приехавшего парня ни братом, ни по имени, но то, как они общались между собой, выдавало в них родственников. Привычность перебранки, говорила о том, что ребята братья и всю жизнь провели рядом.

Похожести в их облике не было ни на грош. Федя напоминал рано состарившегося подростка, Шурик на его фоне смотрелся откормленным гигантом. Федя был черноволос и тонок в кости, Шура обладал могучим торсом и серебристо-пепельным ежиком густых волос. Киношники о таких говорят — хорошая фактура. Не удивлюсь, если в деревне ходят слухи о том, что мама братьев ходила на сторону (противоположную законному браку).

Попробовать уговорить парней отпустить меня пока не поздно и за хорошие деньги? Весь их вид говорил, что не знают ребятишки, как со мной поступить… Пришлепнуть и закопать под яблонькой, явно не их стиль. Они даже издеваться-то толком не умеют. Ни морально, ни физически. А у меня хороший, в смысле богатый, опыт общения с настоящим зверьем: когда профессиональный диверсант Самоед шептал мне на ухо обещания оставить в живых, я ни на мгновение не усомнилась в уготованной мне участи. Тогда все было понятно с первой секунды — это чудовище крови не боится. Случись что, со вкусом порежет на ленточки для бескозырок и не поморщится.

Сегодня я этого страха не чувствовала. И дело не в том, что у ребяток не было киллерского опыта Самоеда, в них вообще ничего зверского не проглядывало, даже из-за шторки. Только растерянность, наигранная степенность и показное равнодушие. Все было напускным, явным был, только страх… Шурика хватило поизображать крутого парня на три секунды реально времени. Зашел в сарай, юркнул за столб и вышел оттуда уже с выражением лица старшего брата. Они оба меня боялись…

Да, я нащупала правду — они меня боялись. Наконец-то я избавилась от странного ощущения неправдоподобности происходящего и нашла причину этой противоестественности — похитители меня боятся. Точнее, не саму меня, а ситуации, в которую попали. И понять это, было очень важно. Пока братья не натворили дел с перепугу, надо ладить мосты и идти к переговорам:

— Эй! Федя, Шура! — крикнула. — Подойдите, пожалуйста!

— Чего тебе? — высунулась из-за двери светлая голова.

— Отвяжите меня, пожалуйста, на секундочку! Мне срочно в туалет надо! Я с вашей бабушкой чай пила. Много! С малиновым вареньем! — Надо напирать на свою одушевленность. Я не просто столб в скотче, я была гостем их бабушки, пила чай, ела их варенье. — Шура, пожалуйста, умоляю!

Младший бабушкин внук быстро спустился к воротам, навесил на них толстый брус и, подойдя ко мне, разрезал острым сапожным ножом скотч на руках и ногах. Принес ведро, поставил его рядом у столба и, отвернувшись, приказал:

— Давай, только по-быстрому.

По-быстрому не получилось. Онемевшие ноги категорически отказались сгибаться в коленях. И если бы не ставший родным столб, я бы промахнулась попой мимо ведра три раза.

Шура стоял спиной и ждал. Писать в его присутствии было уже привычно.

— Вынеси! — крикнул он брату и взял с верстака очередную, украденную с мебельной фабрики, порцию скотча.

Федя мухой вылетел с ведром на улицу, я посмотрела на дверь тоскливым взглядом и тихо проскулила:

— Может, не надо меня привязывать, а? Я не убегу.

— Счас кляп в рот засуну, — пообещал Шурик, и я покорно сложила руки за столбом. Вкус грязной рукавицы и без того прочно поселился во рту.

Приматывать ноги Шура не стал. Спереди на моих джинсах уже образовался прочный панцирь из обрезанного скотча. При побеге, если не снять штаны, я и коленей-то не согну.

— Шура, вы можете со мной поговорить? — уже в спину уходящему к лестнице парню, слезно попросила я.

В сарай влетел Федя с ведром:

— Бабка телек смотрит, — отчитался и бухнул ведро в угол.

— У вас такая чудесная бабушка, — проскулила я, — мы так чудесно с ней чаю попили…

— Вот и пила бы себе!! — гаркнул Шура. — Чего сюда лезла?!

— Не знаю. Но нам нужно поговорить. — И быстро, быстро залопотала: — Спросите у Федора, — когда он вошел в сарай, я как раз заканчивала разговор по сотовому. Скоро сюда приедут люди! Спросите Федора!

— Ни с кем она не разговаривала, — ухмыльнулся «Феденька».

— Проверьте! Проверьте по сотовому время последнего звонка!

— Шурок, да не болтала она ни с кем, падлой буду! — для убедительности Федя чиркнул пальцем себе под горлом. — Я точно помню, — трубку в карман клала, было дело, — но ни с кем не базарила! Не ответили ей, я б услышал.

— Вынь из мобильника сим-карту, а лучше батарейку, — хмуро сказал младший брат. — Его могут отследить по звонку.

— Но почему вы мне не верите! — воскликнула я. — Я вызвала помощь!

— Заткнись! — рявкнул Шурка. — Заткнись и слушай: ты сама во всем виновата. Если бы не сунула нос в сарай, сейчас бы сидела дома.

— Но скажите хотя бы, что вы собираетесь со мной делать?! Отпустите! Я вас прошу, у меня есть деньги, я способна вам заплатить!

— Деньги? — с усмешкой переспросил младший из братьев. Отвернулся и молча поднялся в «кабинет».

— Шурок, а чо?! — воодушевленный тем же словом, воскликнул Феденька и быстро потопал следом за братом. Пока дверь за ним не закрылась, я услышала его вопрос: — А может, отпустим, ну ее на фиг?!

— Заткнись! — и одновременно с этим окриком, тяжело бухнула толстая, обитая для тепла потрепанным дермантином, дверь. После оттуда доносились только звуки невнятной перебранки.

Разлад был внесен. Еще немного, еще чуть-чуть обещаний и Федю уведет Золотой Телец.

Надо, надо настаивать! Надо сулить золотые горы и хорошего адвоката как минимум!

— Ребята! Я скажу, что это было шуткой!!

Разговоры двух братьев смолкли, и из-за двери показалась Шурика:

— Что ты сказала?

— Я обещаю вам замять дело о похищении! Скажу, что это было шуткой!

— С дуба рухнула? — предположил Шурик. — Какие шутки, чего замять?! Стой спокойно, а то кляп засуну!

Он снова захлопнул дверь, и я поняла, что один из братьев, а конкретно Федя, здесь не решает ничего.

Они кого-то ждут, и это уже не домыслы, а факт. Что бы я не пообещала внукам Клавдии Анатольевны, они дождутся приезда главаря, и тот уже решит мою участь.

Что было силы, я дернулась и, сдирая кожу с рук, начала биться, мотаться в разные стороны. Скотч скрипел, запястья горели огнем, в вывернутых плечах гудели болью суставы. Ноги были свободны, я упиралась пятками в столб и как та лисица, готова была оставить в капкане лапу, но вырваться на свободу.

Скотч повлажнел толи от пота, толи от крови, начал поддаваться, растягиваться, еще минута-другая, и мне удастся стянуть с запястий путы…

Небольшая победа придала силы. Братья ругались в «кабинете» и, казалось, забыли о пленнице. Эти удивительные растяпы совершенно не приспособлены для роли похитителей, они боятся вида связанной женщины и избегают находиться с ней в одном помещении. Нанять в помощники таких телят, мог только человек самонадеянный до сумасшествия. Полный безумец. Я бы таким обалдуям охрану канарейки не доверила. Их коробит от одного звука мольбы. Если бы не сама ситуация, я могла бы сходить и поздравить Клавдию Анатольевну с тем, что она воспитала во внуках правильное отношение к женщине. Такие жен метелить вряд ли будут. Мне бы чуть-чуть времени, я бы их уговорила. Оплела-умаслила. Один факт беспечного обращения с путами, — наворовали скотча, так чего ж не попользоваться, раз добра навалом! — говорил о многом. Братья выдающиеся растяпы, — один раз я уже из скотча выпуталась, так они меня по второму разу им же оклеивают.

Но радовалась я рано. Когда уже скользкая от пота правая рука была готова выскользнуть из липкой ленты, возле сарая послышался звук мерно работающего двигателя хорошей машины.

Я не успела. Этот звук услышали и братья. Спустились оба к воротам и сняли с крючьев брусок-запор.

Тяжело дыша от недавних усилий, я сжалась в комок и приготовилась к встрече. Я боялась того, кто войдет в сарай.

Кого ждали братья? Я бы хотела зажмуриться, но надо было смотреть.

…В сарай вошла Рената. И я сразу поняла, что з в е р ь, — это она. Она одна смотрела мне прямо в глаза.

С тихой прозрачной грустью, так смотрят на могилу любимого друга. Она уже со мной простилась.

— Зачем ты приехала сюда, Софья? — спросила мелодично. — Зачем? Все было так хорошо…

— Что? — облизав потрескавшиеся, сухие губы, спросила я.

— Все. Ты мне не мешала.

— А теперь? Теперь, Рената, я тебе мешаю?

Девушка не ответила. Она повернула голову к притихшим братьям и все так же грустно вначале, но постепенно понижая обертоны, перешла на гневный, звенящий шепот:

— Я вам говорила? — прозвучал первый вопрос в тихих мелодиях. — Я вам говорила, придурки, что сарай надо сжечь?! А?! Теперь вы тоже виноваты! — Вскрикнула и закончила внезапно успокоившись: — Феденька, принеси мне пистолет.

Феденька послушно взял лопату и вышел из сарая. Младший брат попытался вставить слово, подожди, сказал он. Но Рента слепо посмотрела на него, отвернулась и подошла ко мне вплотную.

Тихое дыхание ребенка коснулось моих щек. Даже тени возбуждения или гнева не было в лице Ренаты. Она рассматривала меня как энтомолог очередную бабочку своей коллекции.

«Ты еще не видела настоящих зверей», — всплыли в памяти слова тишайшего алкоголика Феденьки.

Согласна. Таких не видела. Даже обезумевший от крови Самоед выглядел более вменяемым. Он слушал, слышал и в нем была жизнь. Рената была слепа, глуха и абсолютно холодна. В ней не было даже намека на жалость, пусть даже ради хитрости и обещаний. Равнодушие. Ее дыхание обжигало холодом.

Бог мой, да как же я раньше этого не замечала?! Она же ненормальная!! Ненормальная девчонка с сумасшедшей хоризмой, как она смогла подчинить себе двух взрослых мужчин?! В истории бывали примеры, я слышала о бандершах, превосходивших по жестокости мужчин…

Или она их купила?

Не похоже. Деньги Шуру не заинтересовали.

Любовь?

Не было в его взгляде любви. Только обреченность солдата, идущего за командиром в последний бой. Даже плечи его поникли…

И чем же, чем она его взяла?! Чем привязала?!

Общей тайной? Общей кровью?

— Саша, где ключи от ее машины? — все так же разглядывая мое лицо, тихо спросила Рената.

— У Федьки, — тихо буркнул тот.

— Документы?

— Не знаю, в ее карманах нет.

— Найди, посмотри в бардачке, в сумке, она на сиденье машины…

Как и старший брат, Александр покорно подчинился указанию. Залез в салон Нисана и стал последовательно обыскивать бардачок и сумку.

— Рената, — начала я.

— Молчи, — спокойно вымолвила дочь Кутепова. Ее щеки слегка порозовели, губы, казалось, припухли и тоже стали ярче. Она нервно провела по ним острым язычком, и в ответ на мои восклицания «Рената, Рената, умоляю, давай поговорим!», повернулась спиной.

В сарай, пошатываясь, вернулся старший брат. Прислонил испачканную землей лопату к стене и протянул Ренате грязный сверток.

Медленно, словно бы в задумчивости, девушка размотала тряпку и освободила пистолет. Я совершенно не разбираюсь в оружии, но в тот момент интуиция мне подсказала — дочь Михаила Петровича держала в руках пистолет, из которого она застрелила его старинного приятеля. Рената не избавилась от оружия, не выбросила с моста в реку, она просто приказала прикопать его в огороде и теперь решила использовать снова.

Какая разница, в конце концов. Мой труп, что вероятно, не найдут никогда. Я просто исчезну. Вместе с машиной, вместе с документами, вместе со всем.

— Ренаточка, дорогая, милая, пожалуйста, не надо! — заплакала я. Предлагать этой девушке деньги бессмысленно. Ее можно только попытаться разжалобить. — Ну, что я тебе сделала?! Я же твоя сестра! Ты меня любила, вспомни!

— Да, — с ласковостью в голосе, согласилась Рената. — И теперь убью с грустью. Поверь, мне совершенно этого не хочется.

И подняла пистолет на уровень моего лба.

Потом задумалась о чем-то, нахмурила брови и сделала несколько шагов, пятясь назад. Видимо, из осторожности — боялась, что кровь из моей головы забрызгает ей одежду.

— Рената, пожалуйста, Рената, — зажмурившись, молила я.

— Стой! — раздался резкий окрик.

Я широко распахнула глаза и посмотрела на Александра, по-прежнему сидящего в Нисане. Рената продолжала направлять пистолет мне в голову, большой палец уже снял его с предохранителя…

— Стой! — повторил Шура, и что-то в его тоне заставило Ренату обернулся к машине. — Это не она. Это не твоя сестра! — выбираясь из салона, сказал Шурик, и протянул моей «сестрицы» водительское удостоверение на имя Софьи Ивановой. — Прочитай. — Рената быстро взглянула на карточку и с удивлением перевела взгляд на собеседника. — Место рождения прочитай, — указал ей тот, — и кем выдано…

Раз, другой, третий, вчитывалась дочь Кутепова в строки и, казалось, никак не могла соотнести данные с персоной у столба. Вся нацеленная на убийство она туго соображала.

— Это. Не твоя. Сестра. — Деля слова на предложения, помог Саша. — Она родилась здесь и удостоверение получила в Центральном РОВД. Поняла?!

Рената слабо закивала и, попятившись, села на капот Нисана. В ее взгляде появилась мысль, губы двинулись несколько раз и, ошарашено, она выбросила в мою сторону:

— Ты кто?!

Я не знала, что ответить, чтобы не умереть сразу. Как сумасшедшая примет мои слова?! И главное — какие?! Она опустошит обойму мне в грудь, или хотя бы начнет разговаривать?

Выбора у меня не было. От того, какую модель поведения я сейчас выберу, зависела жизнь.

— Я частный детектив, нанятый твоим отцом. Я здесь по его приказу.

Мы обе, глядя друг другу в глаза, замерли на какое-то время.

— Нет, нет, я тебе не верю, — мелко затрясла головой Кутепова и запричитала, — ты мне врешь, ты мне все врешь! Он не мог. Он меня охраняет, да?

— Нет, он за тобой следит. Я здесь по его приказу. — Упорствовала я.

— Не-е-е-ет!! — взвизгнула Рената и с размаху ударила кулаком с зажатым пистолетом по кузову Нисана. — Нет! Нет! Нет! Ты все врешь! Он не мог… он просто не мог, — и вдруг подбежала ко мне и заглянула в глаза: — Ты хочешь меня запутать, да, Софья? Ты специально мне врешь? Ты хочешь, чтобы я думала будто он с тобой заодно? — И резко выбросив вверх руку, ударила меня пистолетом по голове. — Мразь! Мерзавка! Ты все врешь! Я тебе не верю!

Под черепной коробкой забегали красные букашки, они вылезли на глаза и мешали видеть, как подскочивший сзади к Ренате Шура, плотно обхватил ее за плечи, обнял и буквально волоком, отнес в сторону. Рената визжала и брыкалась. Готовый к выстрелу пистолет был намертво зажат в побелевших пальцах, Саша тащил, волок «сестрицу» к стене и намертво впечатал туда своим телом беснующуюся девушку.

Через несколько секунд Рената обмякла в его руках.

— Отпусти, — сказала спокойно. — Ну! Кому сказала, отпусти.

Парень послушно разжал сомкнутые обручем руки и, отойдя к лестнице, сел на ступеньку и, сгорбившись, закрыл лицо ладонями.

Рената одернула одежду, поправила волосы и с видимым, не напускным самообладанием, подошла ко мне. Прежний приступ безумного гнева выдавали лишь капельки пота на лбу, лихорадочно поблескивавшие глаза и побелевшие, словно бы иссохшие, губы. С минуту удивленно, как бы по-новому она разглядывала мое лицо. Я боялась даже звуком нарушить равновесие у нее в мозгу.

— Значит, ты утверждаешь, что это мой отец отправил тебя следить за мной?

— Да, — едва слышно выдохнула я.

— Как ты это докажешь?

Как смогла я пожала плечами:

— А какие доказательства тебе нужны? Он привел меня в ваш дом, сказал, что я ваша родственница…

— А если ты скрываешься от своего итальянского мужа, и отец помог тебе выправить документы на чужое имя?

Бьющая наповал последовательность и логика. Неужели она все-таки безумна?

— Это легко проверить. Спроси меня на какой улице находится тот или иной магазин, как прозывают в народе угловой универмаг на Советской или пиццерию на набережной… Я давно живу в этом городе.

— Саша, спроси, — тихо приказала она.

Не отнимая пальцев от глаз, младший из братьев угрюмо буркнул:

— Как называют магазин возле драмтеатра?

Я ответила.

— Как называют игровой клуб у нового моста?

Я ответила.

— Открытую танцплощадку в городском саду?

Я четко отвечала на все вопросы. Я знала Город.

— Достаточно? — вяло поинтересовался Саша, и Рената кивнула. — Что мы теперь будем делать? Ты чуть не убила ее без разговоров, — упрекнул, — а она сказала, что кому-то сообщила о том, что находится здесь…

— Почему ты раньше мне об этом не сказал, идиот?!

— А ты спрашивала?! Ты слышала?! — прикрикнул и добавил немного тише: — Если бы она кого-то вызвала, тот был бы уже здесь. Мы давно здесь сидим…

— Да, пожалуй, — опустив голову, задумалась Рената. — Кому ты звонила?

— Детективу из моего агентства. Ты его знаешь, это Андрей.

— Да не ответил он ей! — раздался из-за Нисана нетрезвый голос. — Я сам все видел.

— Неправда! — вскрикнула я. — Ты вошел, когда я уже закончила разговор! Я была в том углу, за стеной!

Не обращая внимания на нашу перепалку, Рената прищурилась, закусила губу и спросила через какое-то время:

— Андрей… это такой высокий, бритый бугай…?

— Нет. Невысокий, худощавый блондин выглядит моложе своих лет.

— Значит… ты хочешь сказать… что отец продолжил работу с тем же агентством, я об этом не знала… и вы целый месяц за мной следили?

— Да, — просто ответила я.

— Он что — меня подозревает?!

Мне захотелось рассмеяться. Убийца, до слез обиженный подозрениями, это нечто. Дочь Кутепова живет в двух мирах и чувствует себя двояко — примерная девочка существует отдельно от убийцы, «зверя», как назвал ее тихий спившийся грузчик. Подозрения Ренаточку, видите ли, оскорбляют. Забавно, в самом деле…

И она тут же, подтверждая мои наблюдения, оседлала любимого конька:

— Не, я не верю! Он не мог! Не имел права меня подозревать! Я столько для него сделала, он меня любит!! Я все, все для него сделала!! — и хрипло расхохоталась. — Какая же я идиотка! Дура набитая! Ему нужны только его ублюдки! — И повернувшись к Александру, махнула рукой и приказала: — Так. Все сжечь. И эту стерву тоже.

— Но… — подал голос хозяин сарая.

— Никаких «но»! Все сжечь! Машину отгоним…

— Рената! Ее труп найдут рядом с моим домом!!

Девушка подошла к лестнице, оперлась всем весом на перила и, наклонив вплотную лицо к глазам Шурика, прошипела:

— Я хочу, чтобы она сгорела. Вместе с ним…

— С кем?! — оторопел и отодвинулся парень.

— С ним. Я хочу, чтобы они сгорели вместе. Оба. Тут.

— Его тут нет!!! — заорал Саша. — Твоего отца тут нет!! Что ты городишь?!

Девушка обвела слепым взглядом сарай, облизала губы и тупо кивнула:

— Я привезу его сюда.

— С ума сошла?! За тобой следят!

— Эти?! Следят?! Да они все придурки! — хрипло прокаркала смехом и показала пальцем на меня: — Они. Эти. За собственным дерьмом не уследят. — И в один скачок подлетев ко мне, ударила по щеке: — Ну! Говори! Кому еще сказала?!

Рот наполнился горячей кровью, из уголка пролилась тонкая, теплая струйка.

— Всем, — я упрямо мотнула головой.

— Эх ты, — с укором прошептала мне в самое лицо ненормальная бандерша, — а я тебе дружить предлагала. Я тебя в друзья звала… А ты предала… Как все! — И вновь ударила. — Как все! Вы все предатели!

Невероятный бред продолжался недолго. Но если бы Александр ее не остановил, Рената забила бы меня до смерти. Саша перехватил ее руку с пистолетом у самого моего виска. Удержал крепко и крикнул:

— Все! Угомонись! Быстрые решения не всегда самые правильные…

Рената поставила пистолет на предохранитель, засунула его за пояс джинсов и отошла к лестнице.

— Дай закурит. — С братьями она разговаривала, как старослужащий с духами. Тоном приказов. Ей подчинялись.

Александр вынул из кармана джинсовой куртки пачку крепких мужских сигарет, помог прикурить, и Рената, глубоко затянувшись, оперлась спиной о перила лестницы. Она приехала убивать, ее лишили уверенности, запутали в мыслях и теперь она начала думать. Сомневаюсь, что трезво, но как известно, когда мчащийся на всех парах паровоз останавливают, прежнюю скорость он набирает не сразу. Остановка произошла на любимой станции «Мой Папа» и давала надежду на отсрочку приговора…

А там, как кривая выведет. Или Бог поможет…

О комплексе Электры я слышала раньше. Но никогда не могла представить, что любовь к отцу, а точнее, в этом случае ревность, может довести до полного помешательства. Возможно, у Ренаты давно были проблемы с психикой, и эмоциональный выход произошел с перекосом в сторону отца. Ее мало любили в детстве? Она ненавидела свою мать?

Нет. Все говорили, что маму Рената обожала.

Когда же произошел перекос? И почему этого никто не заметил?

— Ну что смотришь? — выпуская струю дыма в мою сторону, сказала Рената. — Соображаешь, как девушка-колокольчик до такой жизни докатилась? — новая порция дыма в мою сторону. Как все психопаты, Рената была сумасшедше проницательна, я думала именно об этом. — Как дочурка, ласковая девочка, до этого докатилась? Да? — С каждым вопросом в ней вновь возникала ярость. Рука с сигаретой нервно подрагивала, и я боялась отвечать. Оттолкнувшись резко от перил, Рената подошла ко мне и глазами с черными, сузившимися до слепоты зрачками, заскользила по моему лицу: — Ты думаешь, я сумасшедшая, да? Я вижу, — думаешь. А ты знаешь, что такое жить с братом наркоманом? А?! Ты знаешь, что такое видеть каждый день этого урода и слышать «ах, Маратик, ах, наша гордость!»? Этот слюнтяй, этот недомерок — ОН гордость, ОН — все, а я так… по коридору прогуляться вышла, пустое место. — Рената отвернулась и продолжала уже спиной ко мне: — Я с четырнадцати лет знала каждый притон в городе. Я, я носила ему дозу, я спасала его от ломок! Я спасала, а он был для них единственным. Гордость, надежда и опора! Этот гребаный дед… генерал, твою мать, династия… — Рената вновь повернулась, и я увидела на ее лице насмешку. — Прикинь, этот недомерок, этот урод ломку снимет, очки нацепит и к гостям. Я стою в коридоре, и никто меня не замечает. Он. Он со стеклянными глазищами… — везде. Он везде. Со всеми, а я в коридоре. Меня никто в упор не видит, стою как сраный чемодан в углу…

Ее надо пожалеть. Стать родной, близкой, понимающей, и тогда ей будет тяжелей меня убить.

— Почему ты пряталась в коридоре? — тихо спросила я.

— А! — Рената махнула рукой. — Яркое воспоминание детства. Приходим из сквера, он только что дозу принял. И вперед. К гостям. А я застыла на пороге среди пальто и обуви и смотрю во все глаза, — Марата хлопают, обнимают… а он стеклянный!! Ему все до фени! Его хлопают, обнимают, а то, что я не пришла, — никто не видит. Представляешь, я два часа на тумбе просидела, думала, ну когда же обо мне вспомнят?! — Она затянулась в последний раз, затоптала окурок каблуком и с горечью выплеснула: — Не вспомнили. Домработница пошла пол в прихожей протирать, — иди, говорит, отсюда, мешаешь. Я — мешаю. Он со стеклянными глазами — герой, гордость и надежда, а я только пол мешаю подтирать. Смешно, да? Они ж его не видели в ломках… они думали он пай-мальчик. Надежда.

— Неужели никто ничего не замечал?! — мои плечи сводило болью, руки, казалось, распухли и превратились в бревна, но я вся была сплошь сочувствие и понимание.

— Заметили, — усмехнулась Рената. — Я один раз дозу вовремя не принесла, они с работы, а Марат в ломке…

— А зачем ты вообще соглашалась ему наркотики носить?! — Я намеренно не спрашивала о Марате. Только Рената. Только она и на первом месте.

— Мне было четырнадцать. Он был сильнее.

— Он тебя бил?! — Боже, как болят руки!

— Не он. Его друг. Один раз. Когда я отказалась украсть у мамы деньги и принести им. Они ждали меня в сквере…

— И брат позволил тебя бить?!

— Да он бы и не заметил, что меня нет. Гордеев мог меня прямо там под кустом закопать, он бы и не пикнул.

— А родители?! Неужели они ничего не замечали?! Почему ты им ничего не сказала?!

— Я сделала лучше, — усмехнулась Рената, — я показала. Вовремя дозу не принесла и показала.

— И что?

— А ничего, — с угрюмой горечью, вспомнила Рената. — «У Марата плохая компания, Рената негодяйка его покрывает и герыч носит, а он хороший. Несчастный, больной, запутавшийся мальчик». Сумасшедший дом какой-то! Этому слюнтяю, ничтожеству, девятнадцать, мне шестнадцать и я во всем виновата! Не сказала, не упредила, не доложила…

— А почему не сказала?

— А дура была. Боялась. Он же в ломках невменяемый был. А когда выросла, бояться перестала. Вложила по полной программе.

— Ну и что? Что было дальше?

— А дальше… дальше меня наказали, сказали, ты не имела права скрывать это «безобразие», а его в лучшую клинику в Швейцарию.

— На тебе злость сорвали?

— А что еще оставалось? Конечно, сорвали. Меня под замок, его в психушку, и все.

— Что все?

— Все стало по-прежнему. Марат — Центр Вселенной, он болен, ему нужно больше внимания. Его надо спасать, заботиться… А он ничтожество! Понимаешь, Сонька, он нич-то-же-ство! Слюнтяй! Я ему дозу принесла, он снова сел. Даже не задумался. Тут же въехал.

— Он был такой глупый?

Рената пожала плечами:

— Он был слабохарактерным. Аморфным, как плесень. У него даже слюна потекла, когда я ему дозу принесла. Представляешь, сидит, и слюни текут. Фу, падаль…

— Это было в первый раз или во второй? Я слышала его лечили дважды…

— И в первый, и во второй, — задумчиво произнесла Рената, невидящим взглядом таращась в угол. Она вся ушла в прошлое.

А я была в настоящем прикована к столбу и просто каменела от ужаса. Что я ей — она убила своего брата. Я почти не сомневалась, вопрос был в одном — случайно или намеренно Рената это сделала? Она знала, что принесла брату сверхдозу?

Думаю, да. Такая ненависть искала выход.

Видимо в лице моем что-то такое промелькнуло, Рената перехватила это выражение и усмехнулась:

— Думаешь, я чудовище, да? Принесла дозу… убила…? Нет, Соня, я ему в вену иглу не вставляла, герыч не вводила. Он сам сделал свой выбор — жить нормально, или сдохнуть. Он выбрал сдохнуть. Сам.

— Он знал, что доза слишком большая?

— А зачем? Сколько еще лет можно было нас мучить? Никто из них не понимал, что я сделала им одолжение — он бы никогда не слез с иглы. Он слюнтяй и ничтожество.

«А ты дала ему шанс?» — хотела спросить я, но сказала совершенно другое:

— Тебе не было его жалко? — у нас ведь начиналась игра в жалость…

— Нет, — твердо ответила внучка генерала. — Он изуродовал мне всю жизнь. Он так и остался иконой. Навсегда. Как думаешь, сколько стоит счастливое детство?

— Не знаю, думаю оно бесценно.

— А у меня его вообще не было. Счастливого. Он с дедом на парад, с отцом в офис… а я в школу с гувернанткой. Дед парад принимает, отставник уже, внука на шею посадит, фуражку свою ему нацепит… а я сзади, парад через его задницу гляжу… Дерьмо! Все его выверты — ах, трудный характер у мальчика. Я его ненавижу!!! До сих пор! Сонь, у тебя был брат?

— Нет. У меня е с т ь младшая сестренка.

— Повезло. Ты — старшая. А они тебя любят?

— Кто?

— Родители.

— Да. Но они в разводе.

Рената перестала замечать, что разговаривает с человеком, у которого связаны руки, а у нее за поясом лежит пистолет. В этом она ослепла, но в противоположность начала видеть — меня.

— Я всегда мечтала о сестре, — вздохнула она.

— Но у тебя же есть Миша. Я вижу, как сильно ты его любишь, — подлизалась я.

— Это не то. Это кара.

— За что?

— Я хотела, чтобы он умер. Он и Бьянка. Ходила в церковь, свечки за упокой ставила… Но не получилось, и родился Миша. Слабенький, он тоже несчастный, я ему нужна. Бьянка же не мать, так декорация… — Рената непритворно загрустила.

Как мне хотелось засыпать ее вопросами! О Хорских, о Коваленко, о няне Свете. Теперь я была уверена, что масло в ванной зачем-то разлила Рената…

Но я боялась вновь стать в ее глазах «мерзкой сыщицей». Пока мне удалось ненадолго превратиться в сестру. Ласковую, не слишком любопытную и ненавязчиво родную. Ренаточка всегда мечтала о такой сестричке. Так пусть получит хотя бы привязанную…

— А ведь никто ни в чем не виноват, — сказала вдруг Рената. — Он один во всем виноват… Ты не знаешь, когда он приедет?

Я догадалась, что речь идет о Михаиле Петровиче.

— Завтра днем или ближе к вечеру.

— Завтра? — переспросила она и рывком повернулась к Александру, давно сидящему на ступенях в позе немыслимой усталости: — Ты «маслины» достал?

— Нет, — равнодушно ответил тот.

— Сколько в стволе?

— Четыре.

— Хватит, — кивнула Рената. — Соня, если…

Я так и не узнала, что последовало бы за этим «если». На шнурке, свисающем с шеи Рената запиликал сотовый телефон, и, приказав всем взмахом руки соблюдать тишину, девушка ответила на вызов:

— Да, Любаша, слушаю.

В процессе того, как говорила Любава, лицо Ренаты мрачнело с каждой секундой. Глаза заледенели в неподвижности, губы сдвинулись, брови жили какой-то отдельной жизнью — они то взлетали вверх, то опускались к переносице. Ренату что-то сильно раздражало в рассказе подруги. Очень сильно раздражало.

Я смотрела на нее и думала о том, что, пожалуй, только что был упущен реальный шанс остаться в живых.

Зверь закончил разговор протяжным:

— Чао, — и отпустил телефон болтаться на шнурке.

Три пары глаз в разной степени надежды смотрели на дочь Кутепова. Я надеялась выжить, о чем вопрошали глаза двух братьев, так и осталось тайной.

— Ну? — Саша дернул подбородком.

— Любка засветилась, — хмуро ответила Рената. — Я на ее тачке приехала, она на моей по городу колесила. На светофоре подставилась, топтуны к ней вплотную пристроились и увидели, что за рулем не я… — Подумала пару секунд и заторопилась: — Все, ребята. Времени нет, надо что-то решать.

Зверь, спрятавшийся недавно где-то внутри сумасшедшей девчонки, начал медленно вытягивать лапы и, скаля зубы, вылезать из норы. Пока он лениво потягивался, дрожал шкурой и щурил глаза. Он еще не был голодным. Кровь не дразнила чуткие ноздри, не дыбила шерсть, зверь только принюхивался. Но он — б ы л.

— Шурка, тащи таблетку клофелина, — приказал зверь.

— С ума сошла?! — возмутился тот. — У бабки такая гипертония, она каждую таблетку считает!

— Много текста, Шура, тащи, — лениво поведя бровью, сказала внучка генерала. — Я этот достала, я еще привезу, сейчас некогда спорить.

— Ты достанешь, — буркнул парень, но все же вышел из сарая.

— Рената, ты хочешь меня отравить?! — скорее удивленно, чем испуганно вскрикнула я. Пистолет пугал меня больше, клофелин удивлял.

— Как будто у меня других родственников нет, — в задумчивости произнесла девушка. — Я вот что хочу тебе сказать… сестричка. — Она смотрела на меня так, словно примерялась откуда удобнее начинать откусывать живую плоть. — У тебя есть один крошечный шанс. Прожить подольше. Я слов на ветер не бросаю, спроси моего папу…

— Чего ты хочешь? — встрепенулась я.

— У меня в машине сумка с любашкиными конспектами и диктофон. Сейчас я сочиню тебе текст, ты без выкрутасов, без отсебятины, наговоришь его на диктофон слово в слово. Поняла?

— Поняла, — кивнула я. — Зачем?

— Не твоего ума дело, — усмехнулся очнувшийся хищник.

Что задумала эта сумасшедшая, стало понятно, едва она поднесла к моим глазам лист бумаги с написанными словами: «Дорогие мои, влипла в роман. Не ждите. Целую, ваша Софья». Это сообщение записанное с моего голоса, Рената отправит на автоответчик пентхауза. Как она устроит, что бы никто из домашних не взял трубку, и заработал автоответчик, не знаю. Вероятно, именно для этого ей понадобилась запись. Рената улучит момент, — отвлечет или усыпит родню, — включит диктофон и с моего мобильника отправит сообщение.

И тогда меня точно никто искать не будет.

Текст мне пришлось повторить раз восемь.

— Ну, ну, сестричка, побольше жизнерадостности! — тыча пистолетом в ребра, подбадривала сумасшедшая девчонка. — Кто тебе поверит?! Ты же влюбилась! — и смеялась.

Смеющийся бешеный зверь, это скажу вам, — зрелище. Все вместе взятые тигры и пантеры отдыхают и тихо млеют от зависти. Как и почему я не отключилась и грохнулась в обморок, до сих пор не знаю.

Удовлетворившись моим исполнением, Рената прослушала запись, покачивая головой на каждом знаке препинания, и сунула диктофон в карман джинсового жилета.

На меня смотрела долго. Так неотрывно и безэмоционально разглядывают картину на стене в своей гостиной. Оставить на месте или перевесить чуть левее?

О чем она размышляла, одному дьяволу известно. Но время поджимало, где-то Ренату ждала подруга и, подарив мне улыбку настоящей сестринской дружбы, она сказала так:

— Я никогда никого не обманываю. Я обещала тебе за послушание несколько часов жизни, ты их получишь. — Потом повернулась, подошла к Федору и с той же нежной улыбкой попросила: — Феденька, посмотри на меня, пожалуйста. — Старший из братьев сидел на чурбаке для колки дров. Голова опущена вниз, руки вялыми плетями болтаются у колен, он поднял на Ренату глаза и угрюмо посмотрел. — Я тебя когда-нибудь обманывала, Феденька? — тот потряс немытыми патлами, и Рената утвердительно кивну:

— Я всегда исполняю свои обещания, я никогда никого не обманываю. Я ваш друг. Сейчас мы с Шурой уедем в город. Не очень надолго. Ты останешься с ней. Она будет говорить, она будет обещать тебе золотые горы, она поклянется дать тебе три дня на разграбление Парижа… Запомни, — она обманет. Она нищая ищейка. За копейку готова врать, шпионить, изворачиваться. Я правду говорю? — И ответила сама себе: — Истинную правду. Она — ноль. Я — все. Я тебе обещаю, — на месте этого сарая осенью будет стоять каменный дом. Я когда-нибудь тебя обманывала, Федя? Нет.

— А если она того… в туалет попросится?

— Для нее это уже не важно, — жестко выговорила Рената. — Для тебя тем более. Запомни, — она обманщица. Ищейка. Ноль. — И внимательно присмотревшись к мужику, просительно пропела: — И не напивайся, Феденька. Когда все закончится, я искупаю тебя в «Абсолюте». Или в «Арманьяке». На выбор.

Качественная промывка мозгов закончилась, Рената повернулась к младшему брату и перешла на деловой тон:

— Надо освободить место в сарае. Перегонишь ее машину в город, оставишь у центрального ресторана. Дверцы можешь не закрывать. Бабка спит?

— Готовится, — буркнул Саша и протянул Ренате таблетку клофелина.

Девушка положила лекарство в нагрудный карман, обошла столб и, всмотревшись в растянутый скотч, усмехнулась, пробормотав — «хитрая девочка». Взяла из коробки на верстаке моток проволоки, туго обмотала ей запястья и, немного подергав для проверки прочности, положила голову мне на плечо, коснулась губами уха и спросила громким шепотом:

— Кляп хочешь?

— Нет, — я судорожно помотала головой.

— Правильно, — одобрила Рената. — Поплачь спокойно, это мой тебе подарок. Прощальный.

И уже уходя, бросила Федору:

— Запомни — она пообещает тебе Париж. Но она лгунья. Это ее профессия, она будет тебя обманывать.

Александр вывел Нисан из сарая, старший брат запер за ним ворота, на улице было уже почти темно.

В десять вечера, как обычно, Бьянка заварит себе успокоительный травяной чай. Напиток она сделает для всех, — Рената легко возбудима и отчая отказывается редко, у Светланы бессонницы нет, но она любит составить компанию хозяевам. В заварочный чайник Рената подмешает клофелин. Думаю не много, но достаточно для крепкого сна.

Вероятно, она выберет время, отключит все спаренные телефоны пентхауза кроме одного, убавит громкость звонка последнего и быстро отправит мое сообщение на автоответчик. Тот спокойно запишет мой голос, определит номер моего сотового и успокоит «родню» — девушка нашла кавалера, волноваться не стоит. Времени данная операция потребует не более двух минут. Главное выбрать момент, когда никто не взмет трубку.

Что будет дальше, можно только предполагать. Почему она не убила меня сразу после записи послания на диктофон? Решила продемонстрировать братьям, как крепко ее слово, данное даже врагу? Она показательно демонстрировала порядочность?

Возможно, но вряд ли. Скорее всего, она убивала двух зайцев. Или даже трех. Прятать мой труп не было времени, оставлять тело в сарае на глазах у пугливого, нервного алкоголика Феденьки, категорически не выход, Рената рассматривала Феденьку долго, вдумчиво и с сожалением, — не тянул тот на железного парня. (Покараулить — пожалуйста. Машину спрятать, — извольте. Но мочить кого-то и зарывать в огороде, это уж вы как-нибудь сами, у меня возраст, нервы и белая горячка на подходе. Я помню, каким испуганным зайцем несся Федя на «каблуке». По природной нервности, он, пожалуй, смерти искал.)

Да, вероятно сейчас мое убийство почему-то неудобно Ренате. В ее порядочность я не поверила ни на секунду, игра не та. Она что-то задумала, и время моей смерти не должно совпадать со временем ее ухода от охраны. Любава прокололась, показала охранникам свое лицо, — думаю, до встречи на светофоре мужики только макушку сквозь тонированные стекла видели, — и теперь Ренате срочно пришлось менять планы. На время странного отсутствия дочери Кутепова в пентхаузе и ухода из-под надзора, Софья Иванова должна быть еще жива. Обязательно. Только поэтому Кутепова рискнула оставить меня под ненадежным надзором Феденьки. Мой труп, время смерти, должны дать ей неопровержимой алиби. А это значит, что мое тело найдут. Скорее всего, изуродованное «неизвестным маньяком». Туда прекрасно впишутся и ссадины на запястьях, и синяки на лице, и внезапный «роман».

Хотя… Рената девушка сообразительная, может изобразить что-то и вовсе оригинальное. С нее станется. Интересно, как она ночью собирается ускользнуть от охраны? У мужиков, что ее сейчас потеряли, возникнет закономерный вопрос по поводу таких выкрутасов…

А почему собственно возникнет? Девчушки решили поиграть в шпионов. Милые шалуньи. Ренату охраняют, а не «ведут» как подозреваемую… Максимум, что будет — папа отшлепает.

А на ночь охрану снимают. За Ренатой не следят, а охраняют, и это, как говорят в Одессе, две большие разницы. В крайнем случае, Рената элементарно снимет с крючка у входа ключи от машины Бьянки и уедет на ней. Или поймает частника. А «Рено», что подтвердит спутниковая сигнализация, всю ночь будет мирно дремать на стоянке под домом. Вариантов много.

Зря Кутепов не видел в дочери достойного наследника. Такие гениальные безумцы способны создавать империи собственными руками, а у Ренаты уже есть великолепный трамплин — миллионы Елены. Она обладает хоризмой прирожденного лидера, у нее четкий, не смотря на безумие, ум логика и абсолютное бесстрашие. Пожалуй, дед генерал мог бы гордится таким продолжателем династии.

В работе сыскаря всегда присутствует элемент схватки двух интеллектов — детектива и преступника. Я проигрывала Ренате по всем параметрам. И понимая это, плакала. Тихо, беззвучно, только слезы текли до подбородка и скатывались за шиворот. Я — проиграла. Меня никто не будет искать, тело, обнаруженное позже со следами насилия, спишут на извращенца или месть тех же похитителей… Рената гений преступлений, что-то уж изобретет обязательно, раз алиби понадобилось…

— Федя, — негромко позвала я.

Как только машины уехали, старший внук Клавдии Анатольевны закрылся в «кабинете», пару раз оттуда доносилась побрякивание посуды. Я крикнула громче:

— Федя, поговори со мной, пожалуйста, мне страшно! Федя, пожалуйста, мне страшно!

В том, что он выйдет, я была почти уверена. Сейчас он сидит на древнем расшатанном стуле возле стола-тумбы, пьет горькую и старается забыться. По-сути, Федя добродушный деревенский алкаш. Слова «мне страшно, Федя», должны его расшевелить, должны подействовать своей жуткой правдой. Пусть вспомнит, — приговоренному к казни не отказывают в последней милости. Не так уж Федя беспросветно туп, он сумел понять внутреннюю сущность Ренаты, раз четко назвал ее «зверем». Не знаю, понимал ли это младший брат, но вот Федя понял определенно. Да и обмануть его со звонком по сотовому мене не удалось…

Господи, неужели я настолько бездарна, что проигрываю даже деревенским алканавтам?!

— Федя! Умоляю, выйди!! — Только бы мне удалось заставить его подняться со стула и выманить хотя бы на первую ступеньку! Пусть хоть один раунд останется за мной! Я не буду врать и изворачиваться, не буду обещать золотых гор и трех дней на разграбление Парижа, я заставлю его оправдываться. Как-то нужно попытаться снять гипнотическое влияние Ренаты. Федя алкаш совестливый, можно попробовать…

Дверь на лестницу распахнулась, и Федор, тяжело ступая, спустился вниз. Я думала, он будет пьян. Но оказалось, что стрессовая ситуация и возбуждение не позволили одурманиться качественно.

— Феденька, поговори со мной, пожалуйста, — пролепетала я. — Мне страшно.

Я старалась говорить тоном младшей испуганной сестренки. Если учитывать обстоятельства вкупе, редкое мужское сердце не дрогнет от таких сочетаний. Маленькую, избитую девочку, лицо в крови, привязали к столбу и скоро убьют.

— Феденька, вытри мне, пожалуйста, лицо, оно болит…

Из носа подтекало, разбитые Ренатой губы горели огнем и выглядели жутко.

Только бы он поддался! Только бы выполнил первую просьбу!

Федор достал из аптечки над верстаком кусок марли, подошел к бидону с питьевой водой и, достав оттуда ковшик, подошел ко мне и осторожно обтер лицо. В глаза не смотрел. Сопел тихонько и старался казаться твердым.

— Поговори со мной, пожалуйста, — тихонько пропела я.

— О чем? — довольно грубо буркнул мужчина.

Рано. Пока не трогай, не дави на больные места, не ищи методом научного тыка болевые точки…

— А попить, можно?

В детстве на школьном утреннике, посвященном Дню Победы, я читала стихотворение Мусы Джалиля «Варварство». Там есть такие строчки — «дядя, а чулочки тоже снять?». Людей привели на расстрел, поставили у рва и приказали раздеться. Крошечная девочка подходит к гестаповцу с послушным вопросом: «Дядя, а чулочки тоже снять?» Она слишком маленькая, она не понимает, что происходит…

Текст выбивает слезу из камня. Мальчишки шмыгают носами, девчонки трут глаза, преподаватели, не стыдясь, всхлипывают.

Успех оглушительный, но бисировать не просят. Слишком тяжела картина, описанная Джалилем. Это почерк гения.

Я не гений, я плагиатор, я только попросила стакан водички в этом ключе. До осознания собственной вины Федя должен дозреть сам. И придав голосу как можно больше трогательности, пролепетала:

— А у моей бабушки в деревне тоже коза была…

Федя, Феденька! У меня тоже была бабушка, тоже была коза, мы почти родственники!

— А при чем здесь коза? — Удивился внук Клавдии Анатольевны.

Одно очко заработано. Мне удалось удержать его внимание. Пусть козой, но не доходя до лестницы одного шага, он остановился.

— Она такая… беленькая, с розовым выменем, — скороговоркой неслась я, — ее звали Розочка. Бабушка ее доила и приносила мне теплого молока. Каждое утро…

О Боже, яви мне свою милость! Он обернулся и впервые посмотрел мне в глаза.

— Ты траву косить умеешь?

— Конечно, — опешил Федя. Он пытался понять, куда я веду.

— А я сено ворошила! Представляешь, оно душистое, теплое и так шуршит! Никогда не забуду!

Феденька подумал, что я помешалась. С душистым сеном, я, пожалуй, перестаралась. Как же, как нащупать эту грань?! Как не спугнуть, не переиграть?! Заставить его остаться?

Но Федя тоже не террорист из горного аула, в нем нет первобытной жестокости. Только дикое желание выпить, заставило мужика вернуться в кабинет.

И через минуту он опять вышел. Что-то в моих словах задело Федора. Он стал меня видеть!

— У моей бабушки столько икон в доме было! Она и меня каждое воскресенье в церковь водила… — я, всхлипывая, втянула воздух. — Она такая добрая была… как ваша… А попа нашего отец Георгий звали… А как вашего зовут?

Смешной поединок двух интеллектов — мой испуганный до безумия и Федин, пропитый не до конца. Я втягивала его в разговор, и он понял мою игру.

— Я крещеный, Софья, — сказал с тяжелой ухмылкой. — Но гореть мне в аду.

Он сидел на верхней ступени лестницы и смотрел прямо на меня. По какому-то наитию я поняла, что заработала право на вопрос, и Федор не станет уворачиваться от ответа:

— Федя, зачем вы это делаете? — произнесла тихо.

— Так получилось, — сказал и, пожав плечами, почти улегся на лестницу, просунул руку в дверной проем «кабинета» и вытащил оттуда за горлышко полупустую четверть с мутной жидкость.

Отхлебнул и, поморщившись, потряс головой.

Возможно, вовсе не мое лукавство заставило его остаться. Возможно, как у всякого пьющего человека у Феди наступила фаза «разговора по душам». Такую тягу трудно преодолеть, может, стоит задать вопрос:

— Ты меня уважаешь?

Федор поставил четверть между ног, достал из кармана брюк сигареты, прикурил и глубоко затянулся, выпуская дым из ноздрей.

С трудно скрываемой завистью, я посмотрела на мужика. Курить хотелось до голодного никотинового обморока!

Но маленькие девочки с бабушками и козами не курят «Приму». Они пьют чай с клубничным вареньем и мятными пряниками, повязывают в русые кудри голубые бантики и гладят пушистых котят. Роль обязывает, — и я проглотила тягучую слюну.

— Выпить хочешь? — спросил вдруг Феденька.

— Нет, спасибо, меня тошнит. — Это была чистая правда.

— Тоже что ль беременная? — грубовато хмыкнул мужик.

Притвориться что ли будущей матерью? Мысль…

Но что он имел ввиду?

— Федя, а почему «тоже»?

— Дак, у вас там все беременные, — прежде чем наклонить бутыль параллельно полу и основательно приложиться, сказал мой сторож.

— Где там?! — опешила я.

— Ну, в доме, — утирая рукавом рот, объяснил он. — Эта няня ваша, Света, кажется…

— Света беременна?! — я так удивилась, что на время забыла о связанных руках и скором возвращении зверя (уже без кавычек).

— А ты разве не знала?

— Нет! Зачем бы я тогда тебя спрашивала, об этом никто не знает!

Диалог о беременных женщинах показался Феде занимательным. Он, прищурившись, без прежней тяжести, заинтересованно посмотрел на меня:

— Надо же… А я думала…

— Что ты думал?! Откуда ты все знаешь?! Расскажи, пожалуйста, — я в нетерпении заерзала по столбу. — Какая тебе разница, мне все равно не жить!

— И впрямь никакой, — согласился личный надзиратель. — Мне Шурка рассказал, он месяц назад Ренатку к нашей травнице в соседнюю деревню возил. Паулина Ренатке какой-то травы надавала — для выкидыша.

— Так может быть, Рената для себя брала? — разумно вставила я.

— Не-е-ет, что у нее денег на таблетки из аптеки нет. Она не для себя брала, для какой-то девки, что от ее отца залетела… Это потом мне Шурка сказал, что девку эту Светкой зовут и она в нянях у вас служит. — Федор по-прежнему не разделял мнимую племянницу с домом Кутеповых. — Ренатка его вместо чая заваривает и няне дает.

Вот это номер. Только заваривает чай не Рената, а Бьянка. И, скорее всего, мачеха ничего не знает о подмене содержимого красивой баночки. Я несколько раз слышала от Бьянки, что польза этого чая не во вкусе, а в действии… Хотя, и вкус был недурен.

Ай да Рената. Какой изворотливый ум у девчонки!

И какая я идиотка.

— Федя, а как долго надо пить этот чай?

— А я знаю, — пожал тот плечами. — Хотя… знакомая одна пила и после этого в баню шла. Помогло.

Видимо не всем, и не сразу.

Я откинула голову назад, треснулась затылком о столб и только что не расхохоталась над собственной глупостью. Вот! Вот оно — недостающее звено. Именно беременность Светланы расставляет все по местам!

Каким-то образом Рената узнала, что папаша, не дождавшись здорового ребенка от законной жены, уложил в постель крепкую деревенскую девицу. Недаром у шалуньи Светочки полный шкаф эротически-действенного бельишка. Интересно, Бьянка в курсе этих проказ?

Пожалуй, нет. Света все скрывает. Даже сопровождать себя в больницу не позволила…

Может быть, няню какое-то время тошнило по утрам? Ренату месяц назад посадили под домашний арест, она начала присматриваться к поведению няни и догадалась? Ведь искать травницу она начала примерно в это время…

Сколько же времени она травила бедную девочку?! Ну и организм у Светы…

Ладно, организм оставим на потом, и вспомним Хорских. Примерно в это время они получили заказ на убийство некой девушки…

Стоп. Если говорить о Хорских, то они появились гораздо раньше, чуть менее полугода назад. И сначала они выполняли другую роль — готовили компромат на Бьянку. Готовить приготовили, и очень удивились — почему компру никто не затребовал?!

А потому. Компромат просто стал не нужен.

Так. Когда Бьянка и Кутепов приехали из Швейцарии? Как раз в то время, когда на сцену вышли Хорские. Отец привез обследованную мачеху домой, но был в таком шоке, что лишь позже сказал дочери и всем остальным, что у него и Бьянки не может быть здоровых детей.

Да, все происходило именно в этой последовательности. Хорские были уже наняты, вовсю отрабатывали аванс, и Рената решила не давать отбой труженикам шантажа. Компромат на мачеху всегда может пригодиться. В качестве производительницы наследников мужского пола Бьянка стала не опасна, но куда кривая повернет, никогда не знаешь, лишний рычаг давления будет не лишним.

И так, опасной стала Света. Эх, знать бы какой у нее срок! И когда Рената об этом догадалась…

Стоп. Я могу оттолкнуться от двадцать второго апреля. В тот день Валерия Хорская приезжала к своей тетушке и сказала, что теперь от них требуют убить какую-то девчонку. Именно девчонку.

И девчонка эта — Света. Вот откуда пошла вся путаница. Все думают, что некто пытался заказать Хорским дочь Кутепова.

Представляю, как веселилась Рената, когда папаша приставил к ней охрану! Вот идиотство-то. И не я одна все прошляпила, девчонка обвела вокруг пальца всех — и оперов, и следователей, и бригаду частных детективов. Вот что значит, принять за основу ошибочные исходные данные.

И так, разговор родственниц Хорских произошел двадцать второго апреля. Коваленко убили двенадцатого, после чего Рената попала под замок. И видимо, в этот временной отрезок в десять дней, она умудрилась догадаться о беременности Светланы, понять, что ей может грозить новая мачеха и дать Хорским команду на отстрел.

Или Светлана только вынашивает ребенка для Михаила Петровича?

Не исключено, но вряд ли. Для игрищ с суррогатной матерью не дарят сексуальное бельишко. В таком случае обходятся пачкой зеленых Франклинов, белье — подарок поклонника.

Кутепов увлекся беби-ситтер из деревни?

Поверить не просто, но факт. Кутепову так башню снесло на наследниках мужского пола, что он готов увлечься коровой рекордисткой, лишь бы результат был…

Ренату от батюшкиной башни задело рикошетом. Она решила избавиться от потенциальной родственницы заранее, но Хорские отказались в этом участвовать, и тогда на сцену выступили бабка-травница Паулина и глупая, глупая сыщица Софья. Именно после моих слов о скором отъезде няни и Миши в Калининград, Рената поняла, что надо действовать не медля. Крепкий организм Светы пока боролся с ядовитыми травами, а когда их с Мишей перевезут за две границы, эффект вообще перестанет набирать силу и будет утерян. За двумя границами Света станет недостижимой. Никто не нальет ей «успокоительного» чая, не толкнет «случайно» на лестнице, не треснет машиной. Тогда Рената еще не теряла надежды на выкидыш под действием трав, но после моих слов, решила действовать немедленно. И кстати, если бы въедливый Михаил Петрович решил бы обследовать любовницу и в ее крови нашли следы этих снадобий, виновной признали Бьянку — именно она каждый вечер поила домашних странным чаем…

И падение Светланы с лестницы, мне сразу показалось странным. В череде неприятностей, обрушившихся на дом Кутеповых, любая странность становилась подозрительной. Успокаивала одна мысль — для убийства простого падения на кафельный пол, явно недостаточно.

А для беременной женщины и, тем более, нерожденного ребенка — в самый раз.

И Рената устроила «несчастный случай». Быстро, четко и очень умно. Подловила момент и вылила масло на кафель. Нда, просчитался Кутепов с наследницей, — такая любую империю создаст, разрушит и снова поднимет.

Я тоже хороша, — «не надо переживать, Света, вас скоро перевезут за две границы». Типун мне на язык, болтун находка для шпиона. Чуть неродившуюся душу не угробила…

…Федя давно бубнил что-то себе под нос, у него определенно продолжалась фаза «разговора по душам», но отсутствовал внимательный собеседник.

Пора подсуетиться:

— Федь, а ты с Хорскими знаком?

— Это кто такие?

— Муж и жена. Валерия и Алексей. Не слышал?

— Нет.

— У них еще белая восьмерка с московскими номерами…

Ужас, отразившийся на лице матерого деревенского пропойцы, показал, что я куда-то угодила. Федя аж побелел и мелко затрясся:

— Нет, нет, я ничего не знаю! — перекрестил пузо неверной рукой.

Вот это номер. Чем это я его так напугала?!

И дав голосу беспечности, ободряюще булькнула:

— Да ладно тебе. Я ж все знаю…

Федя вскочил, бутылка, стоявшая между ног упала и, обливая ступени брагой, скатилась до пола. Но мужик даже не глянул на разор. Подтянул штаны, бросился в «кабинет» и с громким стуком захлопнул за собой дверь.

— Эй! Ты что?! — опешила я.

— Это не я!! — раздался из-за двери голос. — Это не я!! Это все она!! Она это, — голова Феди высунулась в щелку, — ведьма!!

— Да кто ведьма-то? Я что ли?

Вслед за головой показались плечи. Они ходили ходуном.

Я никогда не сталкивалась с белой горячкой и симптомы ее были мне не известны. Но если вслед за трясучкой, Федя начнет чертей ловить, сильно я не удивлюсь.

— Ведьма, ведьма, — свистящим шепотом лепетал Феденька. — Все она, все она, все беды через нее. — И кажется, заплакал.

Святый Боже, что делается! Чего ж это он так возбудился?

— Федь, у тебя брага разлилась…

Федя перевел круглые от ужаса глаза на валяющуюся бутыль и вернулся к делам обычным. Трясти его не переставало, но брага, как Святая Вода понемногу отогнала бесовские видения. Он хлебнул, раз, другой, поперхнулся и долго тер слезившиеся глаза рукавом замурзанной спецовки.

— Тебе их жалко, да? — тихими шагами я нащупывала почву. — Тебе заплатили?

— Ты что?! — взвизгнул Федя. — Бог с тобой! На мне крови нет! Это все она!

Такого меткого попадания, я от себя не ожидала. Первый же выстрел, хоть и шел наугад, влетел в цель.

Хорские мертвы. И убила их Рената.

Номер. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Я думала, что Хорские догадались вовремя унести ноги.

— Федь, а зачем Шурка ей помогал?

— Да не помогал он ей! — подвывая, проскулил Федя. — Он вообще ничего не знал!

Дуэль разведок продолжалась, счет постепенно выравнивался. Ай да Софья, ай да… чья-то дочь. Жаль успехам никто не порадуется. Ведь могу же. Если повезет.

— Они уже мертвые были! Кровища везде… все залило! — Федя снова приложился к бутыли. Если так пойдет, минут через несколько он добьется положительного результата — утопит печали в вине и рухнет со ступенек носом вниз. А у меня только-только дело пошло…

— Федь, а как она с ними обоими справилась…? Если вы ей не помогали…

— Да не помогали мы ей!! — взмолился Федя. — Она их того… сразу в машине завалила. Бац-бац — сначала через сиденья, потом по контрольному в голову.

— Обоим?! — невнятная картина требовала уточнения. Но уже впечатляла.

— А то. Обоим. — Федя опустил голову и потряс длинными нечесаными патлами. — Я потом неделю ничего жрать не мог. Сразу сказал Шурке — валить отсюда надо. Пес с ним с институтом, жизнь дороже… Она ж ненормальная, Сонь! Что б я сдох — ненормальная! Ей все едино, что один трупак, что десять… — И вдруг треснул кулаком по перилам: — Эх! Надо было сразу валить. Да бабку жалко…

Я смотрела на понурого пьянчужку и где-то даже его жалела. Пьяные слезы зачастую неподдельны.

— Федь, а может еще не поздно, а? Давай, развяжи меня… вместе уйдем…

— А Шурка? Его бросать?

— Но ведь он скоро приедет! Возьмем его и в милицию!

Слово «милиция» отрезвило Федю. Он посмотрел на меня, и на лице мелькнула недобрая усмешка:

— Тебе сдать нас охота?

— Нет! Мне жить охота! Федя, пока не поздно, пока на вас нет крови, надо одуматься!

— Поздно, Соня, все поздно, — он покачал головой, ушел в себя, и сколько я не просила, не умоляла отозваться, он не реагировал.

Сдавшись, я повисла на связанных руках и, поскольку ничего другого не оставалось, занялась оформлением новых сведений в удобоваримую форму.

Рената убила Хорских. Скорее всего, это они настояли на личной встрече. Как и зачем, теперь знает только Рената. Возможно, Хорские каким-то образом вычислили ее как заказчика (например, Бьянка могла проговориться, что подозревает мужа в связях с прислугой, Валерия и Алексей пошли методом исключения, — ищи, кому выгодно, — и вышли на дочь Кутепова). И тогда Ренате стало все равно, — не исключено, что Хорские попытались ее шантажировать и снять деньги не только за видеозапись, но и за молчание о предлагаемом контракте на убийство. Рената согласилась на встречу и там же, сидя в машине, застрелила обоих танцоров.

Когда меня похищали в первый раз (тьфу! как подумаю, что можно быть такой упорной идиоткой, второй раз на те же грабли!), Федя предложил брату «сбросить „каблук“ к этим…». Сейчас мне кажется, что он имел ввиду машину Хорских с двумя трупами внутри.

Кажется, но не факт.

Умный милицейский капитан Ковалев в свою очередь предположил, что речь велась о карьерах — любимом мете отдыха горожан. Выработанные песчаные карьеры много десятилетий назад затопила чистейшая ключевая вода, и теперь в тех местах находилась цепь живописнейших рукотворных озер. Глубоки те карьеры — невероятно. Говорят, девятиэтажный дом утонет и не пикнет. Во что бы то ни стало, надо убедить Федора, что об убийстве Хорских я знала давно. Если позже он подтвердит это перед Ренатой, появится шанс на торг.

Рисковать?

А что остается? Собрав мысли в пучок, я осторожно двинулась на приступ:

— Федь, сейчас милиция с водолазами все карьеры обшаривает… — Федя сфокусировал взгляд на нас — мне и столбе. — Как думаешь, долго им искать придется? Не так уж много у карьеров укромных обрывов… — Федя тупо потряс головой. По всей видимости, пока я двигалась в правильном направлении. — Подумай, пожалуйста, серьезно. Пока следствие не решило, что в убийствах Ренате помогали вы. Но это пока. Сейчас у тебя появилась возможность рассказать все, как было на самом деле. Ты же видишь, нам много известно, — я лихо объединила себя с милицией, — мы знаем о карьерах, ищем трупы, но твое признание, что Рената действовала в одиночку, мало похоже на правду. — Шаг за шагом, капля за каплей, я долбила Федю и убеждала, что раскрутила его на убийство Хорских не случайно. Если напугать Феденьку как следует, может, и засядет эта мысль в его головушке? «Они и так все знали». — Представь, насколько поверят в твою невиновность опера, которые и не таких сказочников видали? Они к уверткам и басням привыкли, пойдешь «паровозом». Вместе с Шуркой… Опоздаешь, Рената все на вас свалит…

— А чего на нас валить-то?! — взревел испуганный бабушкин внук. — Нам эти Хорские до лампочки! Мы их знать не знали!

— Но меня-то вы по приказу похитили, — резонно заметила я. — Так почему бы и не убить за деньги? Где логика?

— Да не похищали мы тебя! — плаксиво взвыл Феденька. — Она нам сказала — шутка! Подержите девчонку в сарае, попугайте, да отпустите! Это потом оказалось, что все всерьез. Она позвонила и сказала — менты по городу план «Перехват» объявили…

— А зачем ей понадобилось меня похищать?

— А я знаю?! Сказала — надо.

— И вы, простые деревенские дурни, ей поверили?

— А чего не верить-то? — искренне удивился Федя. — Мы б тебя к ночи сами отпустили. Вывезли б в город, да в сквере оставили. Какое это похищение? Мы кодекс знаем, отпустил сам — статью снимают.

Пугать Федю статьей за примерное хулиганство, я посчитала преждевременным. Меня занимал более существенный нюанс — зачем Ренате понадобился этот фарс? Игры с законом будоражат нервы?

— Федь, сколько Рената прелагала вам за убийство няни?

На какой-то момент мне показалось, что Феденька повторит на бис аттракцион «ты ведьма, ты ведьма». Но уже по конкретному адресу. Мужик мотал головой и таращил глаза. Как ни странно, я снова угадала, — после неудачи с Хорскими, Рената попыталась навязать убийство двум ручным братьям.

— Федь, ты ведь понимаешь, что когда вы убьете меня, обратной дороги для вас уже не будет? Вы станете убийцами. Она вас заставит.

— Шурке год осталось доучиться, — прерывисто вздохнул старший брат. — Представляешь? Он всю жизнь мечтал на инженера выучиться. Она ему уже и место подыскала… на фабрике…

— Да не будет ничего!! — закричала я. — Опомнись! Ты же понимаешь, ничего уже не будет! Вас найдут! Только если сейчас ты меня отпустишь, если я останусь жива, я смогу дать показания в вашу пользу! Феденька, ну вспомни, как ты мне одеяльце принес, как пальто встряхнул бережно, как укрывал!! Феденька, ты обо мне заботился, и только я одна могу подтвердить, что вы не звери, что вас заставили!! — я кричала так громко, что где-то от калитки залаял пес Цыган и его поддержали деревенские собаки. — Федь, подумай.

— А чего думать-то? Она Шурку за собой утащит…

— Как?! Как она его утащит?!

— Так ведь это он ей глюкозу-то колол…

— Каку… — начала я и осеклась.

Саша-Шура. Это было тогда, в доме у Любавы. Я не стала уточнять у Андрея или Антона координаты приятелей Ренты, это было ни к чему, их без меня отработали. Четвертым в списке ребят баловавшихся героином был парень из другого института — Саша. Только полная дебилка не смогла связать воедино эти имена! Саша-Шура был четвертым в доме Любавы двенадцатого апреля!

Мы шли обратным порядком по цепочке преступлений и теперь вернулись к исходной точке, к тому, с чего началось мое участие в этом деле — убийству в гостинице.

Или я ошибаюсь?

Но тогда откуда фраза «ведь это он ей глюкозу вколол»? Глюкоза не героин и как факт опасна только в одном случае, — Александр демонстративно сделал Ренате укол, якобы, наркотика, и когда остальные ребята отключились, дочь Кутепова смогла выйти из дома через веранду. Это Шура создал Ренате алиби.

Как легко все открывается теперь! И будет ли от этого польза? Теперь я знаю или догадываюсь о многом, но знание в подобной ситуации может оказаться смертельным.

Об убийстве в гостинице я забуду. С Ренаты хватит догадок о смерти Хорских. Надеюсь, что хватит.

— Федь, а Шурка знал, зачем ей понадобился этот спектакль с глюкозой?

— Что ты, окстись! — подтверждая искренность слов, Федя замахал обеими руками. — Ни сном, ни духом! Это потом, когда ее отец на фабрику приезжал, да начал морду бить… тогда хорошо за Шурку начальник цеха заступился, — говорит, хороший парень, не пьет, наркотой не балуется…

— А почему он сразу в милицию не пошел?

— Какая милиция? Какая милиция? Где они? Отец доченьку прикрыл и от всего отмазал.

Ох, и прав Федя-грузчик, ох и прав. За одним исключением. Михаил Петрович прикрывал Ренату не от убийства, а от позора. В том, что она не могла принимать участия в убийстве, он убедился, когда получил результаты из наркологической лаборатории — его дочь была в таком состоянии, что просто не способна мяу сказать. После этой проверки Михаил Петрович сам создал ей алиби. А дальше пошло-поехало обычным путем — где студентке за сутки найти киллера? Нигде. А сама не могла, дома с тетушкой сидела. Все.

Как же Кутепов обманулся! Если бы тогда парни капитана Ковалева знали, где и с кем была его дочь на самом деле, тряханули как следует этих наркош недоделанных, нажали на Шурку, тот бы им Ренату на тарелочке преподнес. Хорские были бы живы. И я, что тоже немаловажно. Эх, слепа ты, родительская любовь…

Впрочем, я с «заслуженным детективом» Андрюшей тоже хороша. «Связи отработаны, связи отработаны». «Кутепов сказал, что дочурка сутки в коме была». Да мало ли, что он сказал! Надо было еще раз нос сунуть! Лентяи!

Хотя. Тогда мало бы что изменилось. Поздно было на Сашу нажимать. Рената уже навесила на него поганенькую статейку — как минимум недонесение о факте преступление. За соучастие в убийстве, отвесили бы по полной мере. И молчал бы парень, как рыба об лед, у него богатенького родителя нет.

Так что, об убийстве Коваленко надо прочно забыть. Не выплеснуть случайно свои догадки. Если убийство шантажистов Хорских еще можно расписать перед сумасшедшей девчонкой в полу-благородных тонах, — мол, понимаю, они Бьянку собирались к ногтю прижать, грозили благополучию семьи, спокойствию папочки любимого, — то смерть Коваленко в белые одежды никак не нарядишь. А злить Ренату, себе дороже.

Хотя… как знать. Почему дочь Кутепова убила бывшего компаньона отца? Там может скрываться секрет пострашнее нынешних…

Забыть, забыть, забыть. А еще лучше, пока не приехал главный зверь (уже совсем без всяких кавычек), уболтать запутавшихся деревенских парней и умолить отпустить меня на волю.

Ей богу, отпустят — найму лучших адвокатов! Убедить их в своей финансовой состоятельности врядли удастся, Рената на славу постаралась, но буду упирать на особенности профессии и крепкие связи в юридической сфере.

Федя продвигался к смертельному опьянению в хорошем спортивном темпе. От боли в обмотанных проволокой руках хотелось плакать. Но если бы именно сейчас мои слезливые мольбы возымели действие, то не думаю, что пьяница смог бы доползти до столба и размотать мои запястья. Куском растаявшего студня Федя расползся по ступеням и мычал о чем-то весьма жалобно.

Все у меня не как у людей. Нормально похищенных, студням охранять не доверяют. Самое время поплакать вместе с Федей над судьбой пропащей… Даже Ренатка порыдать советовала…

Двери сарая дернулись, раздался звук снимаемого с той стороны навесного замка…

Все же я исключительная бестолочь! Как бы интересно Федя меня отпустил, если нас обоих заперли с той стороны? Размечталась, наивная. Умная, хоть и сумасшедшая, девушка Рената, насчет студней лихо соображала. Подстраховалась на совесть.

Но дай мне время, я бы подкопалась. Лопат полно…

Времени мне не дали, в сарай вернулся Саша. В глаза как и прежде не смотрел, мазнул взглядом где-то на уровне пояса и сконцентрировался на родимом студне. Поднял на руки и без слов отнес в «кабинет».

— Саш, нам надо поговорить, — весомо заявила я. Парень кивнул, но пошел мне за спину, проверить проволоку на запястьях. — Саш, пока не поздно, пока на вас крови нет…

С тем же успехом я могла бы беседовать с пнем. Саша поднялся на второй этаж, вынес прокопченный, когда-то, скорее всего, зеленый чайник и вышел на улицу.

Обернулся быстро и сразу в «кабинет». Минут через пятнадцать из-за двери донесся окрик: «Пей, я тебе сказал!»

Младший брат приводил старшого в чувство посредством крепкого чая, догадалась я.

И сняла с кудрявой головы голубой бантик младшей сестренки. Бабушки с козами здесь, господа, никак не катят.

— Саш! Нам надо поговорить!

Сказала один раз и долго молча ждала реакции.

Минут через пять Шурик вышел на лестницу:

— Чего тебе?

— Закурить дай. Последнее желание.

Федя курил «Приму», младший братишка на «LD» разорялся. Он прикурил для меня сигарету и вставил в губы.

От первой затяжки закружилась голова. Саша повернулся ко мне спиной и направился к лестнице.

— Подожди! — морщась от сигаретного дыма, лезшего в глаза и зацепив сигарету зубами, крикнула я. — Скажи, зачем тебе это нужно? На кой черт? — с младшим братом я избрала тон закадычной подружки.

Вряд ли тон на него действовал, но отчего-то Александр немного затормозил шаг. Соучастий в убийстве трех человек, подготовка четвертого… это вам не фунт изюма, это тяжесть, с которой четыре ступеньки преодолеть тяжело. — Саша, пока не поздно, надо послать ее подальше. Зачем тебе это все? Пока ты никого не убил… Федьку хоть пожалей, он вообще не при делах. Тела Хорских скоро найдут, их уже ищут в карьерах, выйти на вас дело часов или дней.

С Хорских и надо было начинать. Упоминание покойных танцоров остановило Александра тут же — он даже ногу на весу задержал.

— Федька проговорился? — спросил, не оборачиваясь, стоя ко мне напряженной спиной.

— Еще тогда, в пятницу, — кивнула я. — Помнишь, он предложил тебе «каблук» к «этим» скинуть? Я услышала и зацепилась. Потом менты мне карту дали, я по ней радиус очертила. В нем есть ваша деревня.

— Рената сказала, что ты ничего не помнишь, — все так же стоя лицом к двери, произнес парень.

— А ты ей верь, много она знает, ваша Рената. Лучше позвони и спроси, — что я делала все воскресенье утром? Я сидела в своей комнате и считала повороты.

— Она сказала, что ты ничего не помнишь, — упрямо повторил он.

— В пятницу, с испуга. А к воскресенью отдохнула и три часа над картой сидела, повороты считала. — В минуты отчаянья женщины врут особенно убедительно, каждая становиться Книппер-Чеховой и даже Станиславский не крикнет ей «не верю!». — Федьку спроси, он тебе скажет — о трупах в карьерах, я ему сама сказала. Спроси, спроси! Саша, вас ищут! И обязательно найдут. А она — выпутается. Подумай сам, сегодня я привезла в вашу деревню одежду. Ее мне дала мама. Перед отъездом я ей сказала куда направляюсь, меня видели здесь ваши соседи, ваша бабушка врать не станет. Вас найдут! В очерченном радиусе есть деревня Козлово, как думаешь, долго менты будут по округе шарить? А? Я их человек, они будут искать! — И крикнула: — Да, очнись ты, ради бога!! Еще не поздно!

Я захлебнулась словами, недокуренная сигарета давно выпала из губ и тлела под ногами. Повернувшийся, наконец, Саша рассматривал меня с самым угрюмым выражением лица.

— Она все равно тебя убьет, — выдавил в итоге на все мои реплики.

— Да. Она и вас убьет. Когда-нибудь. И эту истину, — свидетелей убирают, — она поняла давно.

Вот тут-то и прозвучали слова Станиславского:

— Не верю. Я тебе не верю.

— Ах, не веришь?! — хрипло и несколько истерически я хохотнула. — Да она вчера днем предложила мне работать на нее!! Сказала, — мне нужны такие люди как ты! Как думаешь, долго она делала выбор — вы с Феденькой или троюродная сестрица? Сутки, Саша, ей понадобились сутки! Ведь если бы я осталась рядом с ней, вас пришлось бы убрать. Когда-нибудь, рано или поздно, но мы бы встретились, и я опознала бы тебя по голосу. Рената не стала бы рисковать, жалость не ее стиль.

— Я тебе не верю… — заторможено повторял Шурка. Он уже сидел на верхней ступеньке и тупо смотрел под ноги.

— Позвони ей. И дай мне трубку. Я скажу ей, что согласна и напомню о прошлом разговоре.

— Надеешься нас подловить? — усмехнулся парень. Но он уже начинал задумываться.

— Саша, обещаю тебе, — я добьюсь оправдательного приговора! У меня есть связи, есть деньги. — Саркастическая усмешка собеседника показала, что он был готов к такому предложению. — Не веришь, да? Но подумай сам — ты видел мою машину, видел документы на нее… Нисан оформлен на меня. А это дорогая машина. Ты открывал мой бумажник, там была платиновая пластиковая карта. Как думаешь, каким клиентам, банки выдают такие карты? Саша — я долларовый миллионер!! Саша, это правда! Я не так богата, как Рената, но я не прошу никого убивать! Я обещаю помощь! И я не одна. Ты слышал такую фамилию — Туполев? — Саша вовсе не реагировал на мои слова, и я продолжила давление. — Конечно, слышал, это Хозяин Города. Он мой друг. Он друг Кутепова, он направил меня к ним. Если со мной что-нибудь случиться, ты заимеешь такого врага, что легче будет самому удавиться, он тебя на орбите Марса разыщет. — Пугательные слова я произносила весьма ласковым, увещевательным образом. — Саш… отпусти меня пока не поздно…

— Про Туполева, долго думала?

— Нет. Тебе достаточно позвонить по телефону и он тебе ответит. Только десять-пятнадцать человек в Городе знают этот номер мобильника. Хозяин всегда отвечает на этот вызов. В любое время. Проверь. Я — его друг. И он мне обязан. Жизнью.

Все испортил Феденька так и не уподобившийся отключиться в пьяной коме. Он вывалился из «кабинета», пыльной тряпочкой повис на перилах и, грозя кому-то грязным кулаком с оттопыренным указательным пальцем, пробурчал:

— Ну до чего ж эти ищейки хитрые! Шурка, она все знает. — И икнул. — И про карьеры и про…

— Федя!!! — перебивая, заорала я. Брат собирался рассказать Александру, что я знаю об инъекции глюкозы. Но я могла знать что угодно, но только не это. О подмене шприца известно только троим — Ренате, Шуре и Федору с его слов. Выдав мою осведомленность, Федя показал бы, как много сболтнул мне спьяну лишнего. А я играла в «бойся, нам все известно». На единственном, достоверно объясняемом факте, — сами дурни громко разговаривали в пятницу, а «мы» теперь в карьерах ищем, — я создала нагромождение из полуправды, полулжи. Только так можно было убедить главного помощника Рената, что милиции известно больше, чем она думает… И вот: — Федя!!! Скажи Саше, что я уже все знала о карьерах!!

— Хитрая ищейка, — кивнул Федя. Пригвоздил, что называется.

Глазами утонувшими в слезах, я смотрела как Александр берет из коробки на верстаке кусок чистой обтирочной материи, катает из нее кляп и подносит к моим губам.

Я дернулась, отвернула голову:

— Не надо, Саша, пожалуйста, не надо.

— Ты слишком много говоришь, — упрекнул он.

Я отворачивалась, как могла:

— Я буду молчать. Только один последний вопрос, — ты хочешь, чтобы меня убили на твоих глазах?

Он швырнул тряпку в коробку и, тяжело топая, поднялся в «кабинет». Федя, все еще перекинутый попой кверху через перила, скосил глаза на брата и, кое-как поставив себя перпендикулярно полу, качнулся в том же направлении.

Было понятно, что мне удалось лишь чуть-чуть пошатнуть, поколебать странное, гипнотическое влияние сумасшедшей девушки на двух братьев. Рот мне не заткнули и это первая уступка. Маленькая, но победа. Окрыляла, но не слишком. Послушание Ренате, видимо, вошло в привычку, так беспрекословно подчиняются солдаты командиру, — даже если он не прав, он командир. За десятиминутный разговор, такую связь, вряд ли разрушишь.

Но рот мне все таки не завязали. И это давало надежду.

Кричать, приглашать к разговору, я не стала. Александр вышел на крыльцо «кабинета» сам. С голубой эмалированной кружкой, над которой поднимался пар, он сел на ступени и, глядя себе под ноги, произнес:

— Она спасла нашу бабушку. Отвезла в больницу, обеспечила лучших врачей, лекарства… Мы уже не надеялись, что бабушка поправиться. Но Рената ее вытащила.

— По этому ты так ей благодарен? — тихо спросила я.

— Она сказала, что мы ее семья.

Саша замолчал и отхлебнул чая. Он не стал больше ничего объяснять, я догадалась сама: больная девушка решила создать себе семью. Придумать. Выпестовать. Она надеялась, что так ей будет легче. Нашла стариков, покорных старших братьев, целую деревню, где ее любили и обожали. И купалась в этом обожании.

Но в какой-то момент поняла, — подделать отца не удаться. Каждый день она видела его, занятого, недовольного, женатого на чужой женщине и принадлежавшего, как ей казалось, всем, кроме нее. Когда не выдержала изуродованная в детстве психика, и произошел окончательный перелом, можно только догадываться. Толчком могло послужить настойчивое желание отца иметь наследника мужского пола, приезд Коваленко, что угодно другое. Психика Ренаты не выдержала. Последней каплей стала связь отца с няней. Это ее добило.

— Саш, братьев не заставляют убивать…

— Она не заставляет, — негромко сказал Саша. — Она просит только любить и верить. Она нас не предаст, она всегда будет рядом.

Да, связь такого рода разрушить практически невозможно. Рената все же сделала себе новую семью. «Только любите меня, верьте, и я всегда буду рядом». Против таких слов трудно подобрать аргументы.

— Саш, но если ты ее любишь… то должен понимать — Ренате нужна помощь. Она превратит семью в банду. Вы скоро все покроетесь кровью. Следующей станет Света. С нерожденным ребенком. Неужели ты этого не понимаешь? Ей нужна помощь. Врача, специалиста… она нацелена на самоуничтожение, как торпеда… она утащит вас за собой.

— Бабушку жалко, — выдавил Саша. — Но предать… нет, я не могу.

— А уговорить?

— Она не услышит.

— Странная у вас любовь — в одни ворота, — усмехнулась я.

— Тебе не понять, — парень покачал головой. — Что ты знаешь, когда безысходность, когда в деревне второй год нет света, когда старики загибаются один за другим, так как до скорой не дозвониться… Что ты об этом знаешь?! Девяностолетняя бабка на своем горбу хлеб за три километра носит! Дома до крыш снегом заносит! Она одна пришла нам на помощь, в каждой избе ее фотография рядом с иконами стоит. Ее, не твоя! И мне ее предать?!

— Саша, — я тоже постепенно начинала кричать, — я обещаю тебе, что уговорю Туполева взять вашу деревню под патронаж! Вас не оставят!

— Кто?! Ты?! Твой вонючий олигарх?! — и добавил тише: — Еще скажи, губернатор…

— Не скажу. Но за себя и Туполева отвечаю.

— Поздно, Софья. Слишком поздно.

— Но ты же еще никого не убил! Я все знаю, на тебе нет крови!

— Все равно. Или с ней до конца… или все равно конец. — Рената крепко обработала парня. Может, на гипноз водила?

— Нет, нет!! Еще не поздно…

Мои слова прервал грохот кулака, обрушившегося с той стороны на ворота.

На мгновение мы замерли.

— Откройте! — раздался повелительный голос Ренаты.

Оказывается уже ночь. В распахнутые ворота помигивая смотрели звезды, белое лицо Ренаты не попадало под свет лампы и казалось мутным пятном на фиолетово-черном фоне.

Стоя за воротами, она слушала давно.

— Говоришь, я сумасшедшая? — подойдя ближе, спросила звенящим шепотом. — Помощь мне нужна?! — И с размаху влепила пощечину. — Это тебе помощь нужна. Патологоанатома, сучка! Я нормальнее вас всех вместе взятых! Я, я делаю и создаю, а вы только разрушаете! Путаетесь под ногами и мешаете жить! А во мне нет лени, нет страха, и потому вы меня боитесь! Боитесь, потому что я лучше и умнее. Кто не дотронулся до смерти, тот не поймет жизни! А я ее трогаю… я понимаю, вам — не дано… это приходит свыше.

Батюшки святы, да она целую философскую базу под свое сумасшествие подвела! Дай ей волю, свою религию создаст — «Дом Неведающих Страха», например.

— Куда ворона летит, туда и глядит, — прозвучал внезапно голос. Текст вклинился между возвышенными репликами, Рената поперхнулась восклицательным знаком и обернулась на голос.

Пьяный Феденька, пыльным полотнищем висел на перилах и очень радовался, что поддержал разговор. Кажется, он не совсем понимал по какому поводу дискуссия, но догадался, что пословицу ввернул правильно, в тему, — лицо Ренаты просто перекосило от бешенства.

— Ты… ты… я ворона?!?!

Пожалуй, если бы не крепкие предусмотрительно-родственные объятия Шуры, под яблонькой меня закопали б в компании. С Федей.

Брызгая слюной и гадко ругаясь, Рената пыталась достать револьвер и засадить в алканавта одну, другую из четырех «маслин».

— Все, все, все!!! — наконец, проорала она. — Отпусти.

Одергивая одежду, угомонившаяся безумица прекратила идеологические баталии и достала из-за брючного ремня пистолет.

— Принеси мне сырую картофелину побольше, — приказала Александру.

— Зачем? — удивился тот.

— Вместо глушителя пойдет, дурья башка! — рыкнула зло. — Бабки ваши телевизоры повыключали, сейчас выстрел будет уже слышен. И быстро давай! Мне возвращаться надо…

Рассусоливать и тратить время на разговоры, Рената больше не собиралась. Она отвернулась от Саши, подошла ко мне, но, не услышав сзади шагов, развернулась:

— Ну? Что застыл? Иди.

— Рената… может быть, не надо?

— Чего это не надо? — спокойно поинтересовалась девушка.

— Убивать. Больше.

— Ты болван, Шура, — невозмутимо заявила генеральская внучка. — Иди, делай, что говорят. А впрочем…

Она подошла к коробке на верстаке и демонстративно придирчиво выбрала длинный кусок фланелевой тряпки. Показательно аккуратно сложила его раз триста и, отставив руку, полюбовалась работой:

— Звук заглушит. Подушка же заглушила… — пробормотала и направила сооружение из пистолета и фланели на меня.

Умолять, — говорили ее глаза, — бесполезно. Я свои зажмурила и дождалась в темноте пока прозвучал первый выстрел. Выстрелы звучали еще дважды, но как-то с пола, не у моего лица.

Я ждала боли, но ее не было. Горячая кровь не заливала грудь, я открыла глаза и увидела Ренату и Александра, катающихся по полу. Кровь испачкала обоих, Саша прижимал к себе девушку, называвшую себя его сестрой, и с каждой минутой терял силы.

Вот рука Ренаты высвободилась из объятий, направилась в мою сторону…

Последнее четкое видение: в измазанном ярко алой кровью кулаке зажат черный пистолет. Дуло прыгает из стороны в сторону, Рената бережет последнюю пулю и старается бить прицельно. Но мешает умирающий «брат». Отпихнув его коленом в живот, она приподнимется…

И в этот момент крепкий мужской ботинок четко врезается в спайку из кулака и пистолета. Пистолет стреляет в потолок и я наконец мудро проваливаюсь в беспамятство…

Эпилог.

В течение двух дней мне был предписан строжайший постельный режим. Мамой. Я валялась дома в своей постели, пила чай с малиновым вареньем и принимала лекарства, букеты и соболезнования.

На третий день, когда синяки от ударов пистолета по лицу начали цвети приятным зелено-лимоновым колером — до того они являли собой одномастное фиолетовое пятно, — мама вняла моим просьбам и запустила в дом Туполева. С Антоном. Антон нес цветы и корзину с фруктами, месье олигарх нес хмурое лицо и до невозможности мятый костюм. На себе, разумеется.

Увидев этот костюм, я растрогалась до слез. Туполев верен старым привычкам — смокинг, бабочка и лаковые ботинки — для чужих. Своим-близким — пузырящиеся брюки и «родной, домашний олигарх» без выкрутасов.

Антон расставил по местам букет и корзину, Назар Савельевич уселся в кресло, я приосанилась в подушках:

— Как себя чувствуешь? — спросил главный гость.

— Уже нормально, — смущенно улыбнулась я.

— Что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, кроме ответов на некоторые вопросы, у меня все есть.

— Тебя уже ответы интересуют? — ухмыльнулся Савельевич.

— А то. И прежде всего — как вы нашли меня в Козлово?

— Меня там не было. Это Антон с Андреем, — скупо обронил Туполев. — Когда сыщик ответил на твой пропущенный звонок, а ты не взяла трубку, он поднял тревогу.

— А мой звонок на автоответчик Кутеповых по поводу «влипла в роман» его не обманул?

— Ты? В роман? Где? По дороге из Козлово до города? Нет, дорогая, у тебя на лице написано — «за три часа не склеить»… Андрей сразу этот финт раскусил. Он еще в восемь вечера связался с Антоном, тот в свою очередь вышел на операторов сотовой связи и ребята узнали, — ты пропала из радиуса, в который входит деревня Козлово…

— Да как она вообще у них всплыла?! Я же туда не собиралась!

— А куда ты еще могла с тюком старого тряпья поехать? В доме престарелых ты так и не появилась, вот Андрей и вспомнил — рассказывая о Ренате, ты упоминала одну нищую деревню.

— А дальше?

— А дальше пусть герой лично докладывает, — и Туполев кивнул Антону.

— Примерно в полночь мы снова вернулись в Козлово, — спокойно, монотонно и буднично начал Антон. — Поставили свою машину у дома деда Авдея, будили его минут тридцать, потом видим, — задами, объезжая два крайних дома, какая-то машина едет. Прикинул — поздно, половина первого ночи, — кто? И пошли вслед за машиной. Но пока искали как огороды с заборами обойти, уже выстрелы донеслись. Остальное ты знаешь.

— Назар, маме запретили меня расстраивать, — начала я, внутренне сжавшись, — Саша правда жив? Она меня не обманывает?

— Вчера пришел в себя, — кивнул Туполев, — теперь точно выкарабкается.

— Назар, — я очень серьезно нахмурила брови. — Этот парень прикрыл меня собой от пули. Я хочу нанять ему адвоката.

— Уже нанят, — буркнул Туполев.

— Хороший?

— Нет, нарочно паршивого искал!

Хозяин не выносил вопросов с сомнениями по адресу. У Хозяина все и всегда самое лучшее.

— Спасибо, — пробормотала я. — Саша хороший парень, но запутался. Его можно совсем отмазать?

— В смысле? — Назар поднял брови.

— Не от суда, так хотя бы от тюрьмы, — умоляюще сложив исхудавшие руки на тощей, истерзанной страхами груди, поскулила я. — Пожалуйста! — Назар резко встал, и я решила оставить на время нытье. В конце концов, воровали меня, я и отмазывать буду. — Как Рената? Как Кутепов?

— Все вместе — плохо, — сказал Туполев и засунул руку в карман. Мне показалось, автоматически полез за сигаретами, да опомнился. — Миша рвет и мечет, Ренату завтра перевозят в институт Сербского. На освидетельствование.

— Это Михаил Петрович расстарался? — настороженно спросила я.

— Нет, с ней уже здесь ни сколько следователи, сколько врачи беседуют. Что б мне провалиться, признают невменяемой. Ты Андрея уже видела?

— Нет, а что?

— Увидишь, поймешь, — усмехнулся Туполев. — Ему словно стая диких кошек по лицу прошлась. — И покачал головой: — Как глаз не лишился, пока связывал…

— Надо было сразу поленом по голове, — четко сказала я. — Я об этом пять часов мечтала.

Назар нахмурился:

— Она тебя поленом по лицу била?

— Нет, рукояткой пистолета, — и прерывисто вздохнула: — Я очень плохо выгляжу?

— Не очень, — сознался Назар, и мне захотелось сбегать к зеркалу. — Болит сильно?

— Уже нет. Ты сможешь мне вообще сказать, зачем она приказала меня похитить? Зачем ей понадобился этот цирк?

— Слушай, может, позже поговорим? Нас твоя мама запустила всего на полчаса…

— Хочешь курить, открой окно и дуй туда, — довольно сурово сказала я, так как Назар уже второй раз тянулся к карману за сигаретами.

— Господи, и за что я тебя терплю?! — усмехнулся Туполев.

— А ты меня уважаешь, — нахально заявила я.

— Уверена? — спросил Назар, я решила, что это он так шутит, и не стала препираться:

— Зачем ей понадобилось мое похищение?

— Может быть, тебе это покажется странным, но ради мнения отца. — Все это Назар сказал в совершенно искреннем удивление, так как самому ему это казалось странным. — Представь, — то что, на ней четыре трупа висело, ее совершенно не волновало. Вообще не касалось, не трогало. И сейчас, кстати, не волнует. А вот то, что Миша продолжал подозревать ее наравне со всеми — этого она вынести не могла. Куча мала какая-то в башке! Тебя похитили ради того, чтобы Миша перестал подозревать дочь. Она на отце рехнулась.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я совершенно не удивлена, — задумчиво произнесла я. — Но почему все же похитили меня? Хитилась бы сама!

— Э нет, — с усмешкой протянул Назар. — Похищение, испуг, должны были выглядеть натуральными. Она не была уверена, что где-то на чем-то не поколется, не сболтнет лишнего…

— Или, — перебила я, — хотела насладиться зрелищем испуганного отца, когда позвонят похитители и сообщат — ваша дочь у нас, гоните выкуп или на куски порежем.

— Ну-у-у, не совсем же она сумасшедшая…

— Совсем, совсем, — закивала я. — Она родного брата не пожалела.

— Ты и это знаешь? — прищурился Назар. — Откуда?

— Сначала Федю Смирнова в сарае расколола…

— С завязанными руками? — ядовито уточнил Туполев.

— Ну да. Рот-то открытым был, а делать нечего. Вот и расколола. — Выражение лица Туполева показалось мне странным, и я замолкла.

Назар какое-то время молча смотрел на меня, потом закинул голову назад и сказал Антону:

— Нет, ты видел… она там еще допросы проводила…

Бодигард индифферентно пожал плечами, мол, чего вы удивляетесь, сэр? Ваше воспитание…

— Нет, решительно, надо ее замуж брать!

Я смутилась похвалой и неловко проблеяла:

— Нельзя, я невезучая, меня воруют часто… Разоришься еще…

Туполев хмыкнул, вернул голову на место и весело посмотрел на меня:

— Это можно решить. Чего ты еще узнала?

— А все, — нахально заявила я.

— Так уж и все?

Всегда подозревала, что Назара Савельевича я чем-то забавляю. Иногда мне казалось, что он радуется моим успехам совершенно по-отечески.

Не хотелось разочаровывать:

— Мне не хватает только отправной точки…

— Ну-ну, — подбодрил Назар и снова сел в кресло. — И какой же?

— На чем убитый Коваленко прихватил дочь Михаила Петровича. Она как-то раз обозвала его «паршивым шантажистом». Тогда я подумала, что речь идет о Михаиле Петровиче — Коваленко шантажировал его какими-то фактами из общего прошлого, — сейчас я так не думаю. Яков Семенович шантажировал Ренату. Теперь вы уже знаете, кто приезжал к Кутепову на поселение четыре года назад? Это была Рената?

— Да.

— Оба раза?

— Да.

— Вот! Один раз, как я думаю, она приезжала по собственному почину и, думаю, в это посещение сболтнула лишнего. Коваленко о чем-то догадался и заставил ее приехать еще раз? Так было?

— Долго над этим думала? — поддразнил Назар.

— А чем еще мне здесь заниматься?! — я обвела разведенными руками спальню. — Так я угадала? Коваленко каким-то образом расколол ее на убийство брата?

— Умница моя, — неожиданно похвалил Туполев. — Но все было гораздо проще — случай. У покойного Марата был друг. Наркоман, мелкий вор и так далее…

— Его фамилия случайно не Гордеев? — вдумчиво проблеяла я.

— Да, Гордеев, — Туполев, оказывается, еще был способен удивляться. — А ты как узнала?

— Не важно. — Я могла бы ответить «Рената проболталась», но решила исполнить еще один цирковой номер по программе «Чудеса догадливости, на сцене внучка Вольфа Мессинга».

— Нда, — пробормотал Туполев. — Так вот этот Гордеев случайно оказался в бригаде Якова Семеновича, и когда Рената приехала первый раз и вызвала Коваленко, то на вопрос «кто был?», ответил просто — дочь старинного приятеля Рената. Согласитесь, имя редкое. Гордеев и Коваленко поболтали, и Яков Семенович выяснил — друг Марата абсолютно точно знает где, у кого и когда Рената покупала героин для вылечившегося брата.

— А почему он не пошел в милицию?

— Шутишь? Наркоман в милицию? Своего продавца в свидетели и так далее?

— Понятно. Коваленко узнал, что наркотики приносила Рената…

— Да. И…

— Все. Хватит. Дальше я сама. Коваленко не стал из-за колючей проволоки торговаться с богатой наследницей, намекнул разочек, когда вызвал ее второй раз на поселение, дождался освобождения и явился за своей долей. Рената позвонила Якову Семеновичу в гостиницу, сказала, что согласна на его условия и придет до встречи с ее отцом. Так?

— Так.

— Хорошо. Но прежде, чем я продолжу, хотелось бы задать еще один вопрос. Любава знала о том, чем занята ее подруга?

— Все сирых и убогих защищаешь? — усмехнулся Назар. — Успокойся, не знала ничего твоя Любава. Она считала, что участвует в постановке современной версии «Ромео и Джульетты». После истории с наркотиками, Миша запретил дочери встречаться с младшим Смирновым, и девушка думала, что помогает тайным встречам двух влюбленных.

— Как все, однако, просто, — пробормотала я и продолжила. — Каким-то образом Рената уговорила Любаву и еще одного парнишку попробовать наркотики, Саша был почти в «деле»…

— Она поймала их на пари, — вставил Антон. — Мы недавно узнали это от Любавы. Ребята заключили пари, выигрывает один, остальные исполняют «американку». Пари было подстроенным, Рената не могла поиграть и заказала исполнение желания — все в один день колют себе дозу. В наркотик для ребятишек подмешали снотворное, так как с первого раза могло «не забрать»…

— Подожди, — перебила я. — А как же экспертиза?! Михаил Петрович сказал…

Антон не дал мне договорить:

— У Ренты во втором шприце был героин. Остальным какой-то жутко сонный винт вкололи.

— А если бы на освидетельствование повели всех разом, и выяснилось, что в крови у Любавы и этого второго парнишки какая-то смесь?!

— И что? Мало ли какую дрянь торговцы подмешивают? Ренате повезло — купила чистый, а остальным, уж извините, чего попало досталось. Нет, тут все сделано комар носа не подточит. Смирнов себе и Ренате сделал по одному уколу глюкозы, Рената потом эти шприцы выбросила по дороге в гостиницу, а когда она вернулась, ввел ей уже героин…

— А себе?

— А себе ничего. Зачем организм травить? Он, так сказать, на стреме в доме Любавы оставался, следил, чтобы свидетели раньше времени не очнулись…

— Неужели он ни о чем не догадывался?!

— Догадывался. Но не об убийстве.

— Тех, кто продал Рената наркотики, нашли?

— Не нашли, но знаем кто.

— Ну ладно, это уже не наша епархия, идем дальше…

И тут в спальню вкатилась мама. С сервировочным столиком на колесах. Доченька возлежала на подушках и притворялась фокусницей, достающей из дамской шляпки толстых кроликов, матушка не забыла о приличиях и собралась предложить гостям кофе. И коньяк.

— Спасибо, Зоя Федоровна, мы не будем долго утомлять нашу больную…

— Вообще-то я здорова, — напомнила я, — только не шибко красива, но это временно.

— Кофе, коньяк? — тем не менее суетилась мама.

— Спасибо, только кофе.

Мама налила мужчинам по чашечке, встретилась с моим взглядом из-под синяков и проворно выскочила из комнаты. Я проводила ее уход добрым взглядом и вернулась к основной теме:

— Двигаюсь в темпе. На том, как Рената вышла из дома Любавы и оказалась в гостинице, останавливаться не буду…

— Она через заднюю дверь ресторана в гостиницу зашла, — быстро вставил Антон, — а дальше по запасной лестнице.

— Ничего сверхъестественного, — кивнула я. — Думаю, усыпить бдительность Коваленко и подойти сзади с пистолетом, тоже усилий не потребовало. Взрослый дядя такой прыти от пигалицы никак не ожидал. И так — шантажист устранен. Но тут, посаженная под замок Рената узнает о беременности няни…

— Еще добавлю, — снова вклинился Антон. — Рената дала взятку гинекологу Светланы и узнала, что, судя по УЗИ, у няни будет мальчик.

— Бог мой! — вздохнула я. — Представляю, как она взбеленилась… — сын, мальчик, наследник… Чудо, что сразу не пристрелила.

— У нее и сейчас Света — идя фикс, — вставил теперь уже Туполев. — Она во всем винит «распущенную деревенскую девку».

— Впечатляет. Но давайте вернемся немного в прошлое. Полгода назад Кутепов провез Бьянку в Швейцарию… Кстати, вы не находите закономерность, — все дети Михаила Петровича немного того? Старший не мог слезть с наркотиков, младший… ну вы сами видели… Рената вообще клинический случай. Что-то там неладно с кармическими долгами. Прадед с кистенем на большой дороге не стоял, а?

— Хватит отвлекаться, — буркнул Туполев.

— Не буду. Рената наняла Хорских для компрометации Бьянки, — мол, зачем тебе папа, дети от гулящей женщины? Нанять наняла, но компрометировать Бьянку стало себе дороже, папаша разведется и приведет в дом другую производительницу. Слушай, Туполев, а вы все такие ненормальные? Всем обязательно наследников мужского пола подавай? — Туполев сделал вид, что собирается покинуть мое надоедливое общество, и я быстро вернулась в тему: — К убийству распутной няни легче подключить тех, кому уже заплачено. Новых искать, опасно. Вы уже знаете, как и почему Хорские согласились на личную встречу с заказчиком? И главное, почему Рената на нее отважилась…?

— Хорские ее вычислили. Бьянка сказала, что подозревает мужа в связи с няней, и когда по электронной почте пришел заказ на устранение няни, они просто сложили два и два. Все наследство Кутепова разделено между сыном и, опять-таки, дочерью. Из заинтересованных лиц оставались только Рената и Бьянка, но так как Бьянка, по понятным причинам исключалась, — заказчиком могла быть только Рената.

— Рисковали ребята, — пробормотала я. — Все могло оказаться гораздо сложнее… Но, не важно. Хорских Рената устранила прямо в машине. Бах-бах через сиденья и по контрольному в голову. Машину в карьерах нашли?

— Да.

— Ключи от квартиры на двадцать седьмом этаже в ней были?

— Да, оба комплекта. Рената не обыскивала залитую кровью машину…

— Вот в том-то и дело, она думала, что ключи от квартиры на двадцать седьмом этаже, у нее и так есть. Убийство шантажистов Рената решила использовать: подбросить дубликаты ключей от пентхауза и обвинить в краже пистолета, а соответственно — в убийстве Коваленко. Но в квартиру Хорских она попасть не смогла — те почему-то поменяли замки…

— Не почему-то. Рента как-то раз решила пошарить в их компьютере, работу, так сказать проверить. Они это заметили и подстраховались.

— Откуда вы это знаете?

— Рената сказала, что один раз уже посещала квартиру.

— А-а-а. И так, не сумев попасть в квартиру, думаю, Рената перепугалась — Хорские могли оставить какое-либо письмо или намек на ее участие в этом деле…

— Ты права, — кивнул Назар. — Рената элементарно заменила жесткий диск. Он девственно чист.

— Вот-вот. За этим она и лазала через балкон: заменить диск, и подкинуть кальмаров и дубликаты ключей от своей квартиры. После этого основным подозреваемым стала — ее мачеха. Она водила дружбу с подозрительными соседями, ее «шалости» остались в видеокамере, потом бы на нее свалилось обвинение в отравлении няни-соперницы и так далее. Эх, Ренате бы банду возглавить, прославилась бы на век — просто криминальный талант какой-то…

— Не отвлекайся, — напомнил Назар.

— Да-да. Вроде бы все в порядке, но Рената пошла еще дальше. Решив совершенно вывести себя из круга подозреваемых, она дала команду на «свое» похищение. У меня, правда, есть еще одна мыслишка, девушка от безнаказанности совсем заигралась и захотела батюшку до полного обалдения довести, но это так, частности, эксклюзив из сумасшедшего дома. Но, согласитесь, способ эффективный — кто станет подозревать жертву? Ренате предстояло еще нянюшку угробить…

— Подожди, — перебил Назар. — Хочу сказать, что это не простые «мыслишки», ты во много права. Я разговаривал с Мишей — после того, как Ренату хотели похитить, он на самом деле почувствовал, что дочь самое дорогое для него существо…

— Вот! Этого она и добивалась! И если бы я не влезла в тот сарай, все получилось бы так, как задумала Рената. Кстати, передай своему Мише, раньше надо было чувствовать, а то довел дочь до дурки…

— Перестань. Ты многого не знаешь.

— Хорошо, расскажешь позже. Я сейчас о том, как Рената ловко подставила меня под похищение. Перед тем как уйти в институт, она играла с Мишей, подкидывала его вверх, потом внезапно схватилась за глаз и начала стонать. Можете мне поверить, — глаз у нее распух, словно туда струя «Черемухи» угодила. Но, как я сейчас думаю, это была обыкновенная поваренная соль или, в худшем случае, крупинка стирального порошка. Глаз слезился, и веко распухло — невероятно. Мы со Светой и так и сяк старались помочь, но решили, что соринка спряталась под глазное яблоко. Когда же меня увезли на «каблуке», «соринка» вышла сама собой со слезами. Обратное недоказуемо. А после того, как я умудрилась сбежать от братьев Смирновых, Рената чуть от счастья не уписалась — не надо вывозить меня в город с завязанными глазами, не надо рисковать — я сама, и очень аккуратно сделала большую часть их работы. После такого «подарка» Рената на радостях мне дружбу навеки и хорошую зарплату предложила. «Ты не представляешь, какой ты молодец», раз несколько повторила. Думаю, мой побег послужил для ее батюшки хорошим доказательством женской дееспособности. Прямо скажем, не ожидала Рената от «итальянской неженки» такого сюрприза, она меня только что не облизывала в избытке чувств. — Усмехнулась, припоминая разговоры в моей комнате и на террасе, и резко закончила: — Все.

Аплодисментов я естественно не дождалась, Туполев наградил меня вопросом:

— Как ты вышла на братьев Смирновых?

— Элементарно — унюхала. Пальто, которым меня укрывали похитители в первый раз, пахло брагой, проходя по сеням Клавдии Анатольевны, я обратила внимание и на запах и на похожее пальтецо.

— Почему же ты, когда не смогла дозвониться до Андрея, не позвонила мне или Антону?

— Не успела. И кстати, учти — на суде я дам показания в пользу братьев. Если бы Рената заявилась на полчаса позже, они бы меня отпустили.

— Это правда?

— Я буду стоять на этом. Их запугали, принудили и так далее. Основным фактором давления был несчастный укол глюкозы и как следствие соучастие в убийстве или сокрытие его.

— Помнишь, я год назад сказал тебе, что ты стойкий оловянный солдатик?

— Да.

— Я повышаю тебя в звании — теперь ты оловянный сержант.

После барана, действительно повышения. Но я надулась.

Добрый, милый Антоша проявил больше участия:

— Ты настоящий молодец, Софья.

— Ага, — от участия туполевкого бодигарда, меня, почему-то, не иначе по контрасту, всегда пробивала слеза, — валяюсь тут… вся в букетах, как покойник… — и махнула рукой.

— Ты действительно молодец, — совершенно серьезно и вдруг, сказал Туполев. — А то, что заболела… Хотел бы я посмотреть на мужика, которого два раза за четыре дня похитили. Ты молодец. Поправляйся.

Уже направляясь к выходу из комнаты, он обернулся и произнес:

— Я хочу купить тебе тур. Куда бы ты хотела съездить?

— В Кзыл-Орду. Купи лучше путевки Андрею на всю семью. У него жена и две дочери.

— Обязательно. Но давай не будем нарушать традиций. Куда бы ты хотела съездить?

— Куда-нибудь с косметическим уклоном, где поцарапанные морды лечат.

— Договорились. Кстати, ты не знаешь, почему Андрей отклонил предложение работать у меня в службе безопасности?

— Может, денег мало дал?

— Вряд ли, денег достаточно.

— Тогда позвал плохо.

Меняя тему, Назар нахмурился и словно только что вспомнив, сказал:

— Тебе привет от Михаила Петровича. Ты хочешь его видеть? Или кого-нибудь из семьи?

Немного подумав, я покачала головой:

— Нет. Сейчас, нет. И они, и я должны отдохнуть друг от друга.

Премиальную поездку на отдых Назар обеспечил с размахом. Экологически чистое место в центре Европы, клиника-отель только для женщин — лечим нервы, активно худеем, приводим в порядок лица после подтяжек.

Наблюдала нескольких звезд. Наблюдала, пожалуй, только я одна. В подобных заведениях каждый сам себе звезда.

Из экологически чистой и экономически благополучной Европы привезла коробку сувениров. И через неделю после приезда отправилась с визитом к Ирине Яковлевне Туполевой.

Матушка олигарха выглядела непривычно оживленной. Куда-то пропала томность манер, изменился наклон головы над чашкой чая, кусочек нерафинированного сахара дважды выпадал из щипчиков обратно в вазочку.

— У вас что-то случилось? — некстати проявляя наблюдательность, поинтересовалась я.

— Да, Сонечка. Но это пока тайна. — И округлила глаза: — Для всех.

Что такое тайна, когда от дрожи рук перстни позвякивают о бок чашки, знает каждая женщина. Тайны нет. Она выбивается наружу, воздух насыщается аурой нетерпения от невыносимости хранимого секрета, и происходит выброс:

— Соня, возможно скоро, я стану бабушкой.

Теперь в свою очередь, дернулась моя рука. По скудоумию в мыслях возник образ беременной бывшей невестки Беллы. Назар с образом беременности не сочетался. Он принадлежит бизнесу, его семья состоит из дочерних предприятий.

— Поздравляю, — скупо обронила я.

— Сегодня утром буквально перед твоим приходом, у меня была Ульяна. Срок, конечно, еще слишком маленький, даже УЗИ не дает стопроцентной гарантии, и гинеколог сказал «подождем еще недельку», но я верю — ДА. Тест показал «да», и сердце мое говорит тоже самое. — Ирину Яковлевну несло дальше, а мне казалось, что глаза мои упали в чашку с чаем и плавают там среди чаинок. Все окрасилось в нереальные тона и выглядело смазанным. «Карманная девушка» Туполева подарит ему ребенка. — Я чувствую, я просто чувствую, что это правда. Сама посуди, — они вместе уже два года, Ульяна милая, хозяйственная девушка, она будет чудесной супругой моему сыну…

Когда-то я уже слышала нечто подобное. С девятнадцати до двадцати двух я ненадолго сходила замуж. Не скажу, что неудачно, скорее рано было, я ушла от мужа по собственной глупости. Год назад я пришла в гости к своей бывшей свекрови и услышала от нее аттестацию будущей невестки: «Лидочка, конечно, не такая яркая особа, как ты. Она миленькая, умненькая и отлично готовит. Лидочка будет превосходной женой моему сыну…»

Сейчас Ирина Яковлевна рекомендовала Ульяну примерно в тех же выражениях.

— А Назар уже знает? — осипшим голосом произнесла я.

— Нет. И кстати, — Ирина Яковлевна отставила чашку, выпрямилась и с непонятным выражением посмотрела на меня, — а почему ты отказалась выйти за него замуж?

Воздух ударил изнутри по барабанным перепонкам, оглушил до звона, я просто поперхнулась выдохом. Но оправилась от замешательства:

— Потому что он мне этого не предлагал, — тихо ответила.

— Как же так? — недоуменно протянула будущая бабушка. — Я что-то перепутала? Да нет же! Когда он пришел от тебя из больницы, я спросила его в лоб — ты делал предложение?! Может быть, конечно, я ему надоела с этими разговорами… Но он ответил — никак не хочет Соня за меня замуж. Он шутил?

— Да, Ирина Яковлевна. Он шутил.

Возвращаясь домой пешком по еще теплым от дневного солнца улицам, я спрашивала себя: «А чего, собственно, ты хотела?! Цветов, свиданий в парке под луной? Встреч у колонн драмтеатра — он в костюме и с букетом, ты в платье с нежными оборками…? Это картина из другого романа. Такие как Туполев, делают признания вскользь, на одной ноге, в свободную минуту».

Или я не умею правильно реагировать? И нет во мне женского кокетства? «Ах, ах, Назар Савельевич, вы сказали Антону, что меня „решительно, надо замуж брать“? Так вот — я согласна!!!»

Ульяна-Лида-Таня милая девушка, отлично готовит и будет чудесной женой. А куда таким как я деваться?! Куда нас-то девать?!

Завтра же запишусь на курсы кройки-шитья, обложусь кулинарными талмудами и свяжу для Туполева детские пинетки. Из вредности розового цвета!

Странная глупая ревность меня даже не смешила. Сарказм выдавливал ее по капле как рабство. Все к черту! И глиняного сенбернара из экологически чистой европейской глины об стену! Пусть ему теперь Ульяна сувениры возит! А от меня — только розовые пинетки!

Уеду к чертям собачьим! Или в Москву…

Но пока поймала лишь такси и поехала к Диане.

Умная и толстая она мне напророчила:

— Никуда ты от него не денешься, он прикормленных не отпускает. Выпей водки и успокойся. Уедет она… Влипла! А если уедешь, то будешь дурой, любовь, доводящая до ненависти приводит к клинике, а не в Москву.

Content

Оксана Николаевна Обухова
Темная лошадка