Солдаты мира

НАСЛЕДНИКИ ПОБЕДЫ

Когда-нибудь наши потомки, вглядываясь в сегодняшние события и вчитываясь в книги, созданные писателями-современниками, видимо, глубже нас постигнут и само движущееся время в его соотнесенности с историей и подлинную ценность его художественного выражения в литературе. Но, как и мы, они будут чувствовать себя свидетелями героического созидания нового мира, подвижничества защитников его, переданного им в наследие. И может быть, именно эта героическая направленность современной литературы покажется им наиболее интересной. Потому что в этой литературе явственно, обозначен ответ на вопрос: как смогли советские люди спасти мир от фашизма и откуда черпали они духовные силы в борьбе против ядерной катастрофы?

А разве мы, ныне живущие, не ищем этот же ответ, обращаясь к произведениям о Великой Отечественной войне, все дальше уходящей в историю? Литература наша, создав величественную панораму подвига народного, раскрывает природу самого этого подвига, вдохновляет и нынешних защитников Родины на героическую службу во имя счастья и мира на земле.

Читая повести о жизни современной армии, собранные в этой книге, несомненно обнаружишь в них «болевые» точки, которые воскресят в памяти примеры мужества и героизма тех, кто сражался на Халхин-Голе и озере Хасан, кто защитил Родину в суровом 1941 году, и заставят полюбить героев этих повестей за их верность боевым традициям. Действительно, наследниками их боевой славы являются сегодня воины Советской Армии, которым страна вверила охрану своих рубежей.

Проза о современной армии при всей своей специфичности, обусловленной воспроизводимым жизненным материалом, накрепко связана с проблемами текущей советской литературы, где особенно обнажены процессы нравственных исканий героев и обретения ими смысла жизни. Эти процессы характерны и для армейской среды, поскольку там особо остро дают себя знать такие нравственные категории нашей жизни, как коллективная взаимосвязь, товарищеская взаимопомощь, дружеская поддержка. Тут, в армии, молодой человек осознает собственное «я», участвуя в делах коллектива, в решении общественно значимой задачи, тут углубляются чувство сыновней любви к родной земле, чувство гордости за могущество страны. И в то же время рушатся «легенды» о собственной избранности, об исключительности.

Процессы этой внутренней перестройки человека глубоко скрыты в сфере душевных и духовных свойств человека. И когда писатель проникает в них, ему сопутствует удача.

Обостренное внимание писателей к человеку в условиях армейского бытия обусловлено тем, что этот человек находится на переднем крае мужества и героизма, которые должны надежно и безотказно сработать в нем по первому приказу Родины: встать навстречу врагу. А для этого необходимо постичь все секреты современной техники.

Основной отличительной чертой нынешней прозы о сегодняшней армии является повышенный интерес к научно-техническим проблемам в их преломлении через судьбы и кадровых военных и тех молодых солдат, что впервые оказываются с глазу на глаз со сложной техникой и спецификой жизни в условиях армии. Потребовались годы, чтобы писатели, прежде всего сами, постигли глубину и принципиальную новизну кардинальных процессов «переустройства» армии, социально-нравственных изменений в жизни воинских коллективов — и это доказали не только произведения прошлых десятилетий, но и книги молодых писателей, органично воспринявших во всей сложности опыт первопроходцев этой темы.

Естественно, профессиональная принадлежность персонажа к тому или иному роду войск, как и сам круг обязанностей, взаимоотношений и решаемых вопросов, в чем-то обособляет, создает своеобразную автономию каждого из представленных в этом сборнике произведений. Собственно, это не расходится с правдой жизни. И вместе с тем эта правда позволяет обнаружить и общие, характерные черты современной прозы об армии. Если попытаться хотя бы пунктирно обозначить эти черты, то прежде всего следовало бы отметить усиление авторского внимания к нравственному миру героя. Ныне писателей, обращающихся к теме армии, интересуют многие вопросы, близкие и понятные им по собственному опыту службы: расширение контактов героев с миром города (завода, школы), — все то, что «работает» на главную тему произведения, на выявление различных граней характеров персонажей. И прежде всего в прозе о современной армии сегодня особенно ощутимо стремление авторов показать взаимообусловленность нравственного содержания личности и социального уклада жизни нашего общества, а в конечном счете — глубинную связь армии и народа.

Не все в равной степени удается в решении столь сложных творческих задач. Встречаешься и с облегченным, заранее предрешенным выводом о человеческой сущности персонажа, которая, конечно же, сложнее и интереснее всяких схематических построений. Не всегда выдерживается принцип изображения, подменяемый подчас пересказом.

Но нельзя не отметить все более настойчивое и убедительное, художественно доказываемое стремление писателей показать современного воина в органичной слитности с социальной и нравственной сущностью нашей действительности. Именно на этом пути прозу о героических буднях армии, о мужественных людях в военной форме, бдительно охраняющих мирный труд соотечественников, ждали и ждут все более заметные успехи.

В целом же проза о наследниках героического подвига Победителей выполняет свою задачу — она крепит духовную мощь защитников социалистического Отечества и мира на планете.

Бор. Леонов

Виктор Степанов

ВЕНОК НА ВОЛНЕ

Повесть

1

У пирса, где стоят боевые корабли, даже море кажется военным. Когда предвестием шторма запенятся синие гребни, море делается полосатым, словно надело тельняшку. И катится, катится волна за волной, как шеренга за шеренгой.

В штиль море стальное, будь оно хоть Белое, хоть Черное, потому что впитывает в себя цвет кораблей. И чайки здесь совсем другие застенчивые. Скользнут белым косяком над мачтами — и в торговый порт, где можно вдоволь порезвиться и покричать.

Я впервые на этом пирсе, но он знаком мне давно. Кант на моих погончиках точно такого же цвета, как флаги и вымпелы, трепещущие на ветру. Бело-голубой флаг с красной звездой, серпом и молотом словно вшит в зеленое полотнище — это военно-морской флаг кораблей и судов пограничных войск. Как это говорил нам мичман? «Море землю бережет!»

Здравствуй, пирс — порог морей! Еще вчера на берегу, где я прошел курс молодого матроса и освоил азы своей флотской специальности, меня напутствовали, провожая на корабль:

— Пойдешь по трапу, заприметь, на какую ногу споткнулся. На правую командир полюбит, на левую — фитиль врубит.

Я обиделся.

— Эх ты, салага, — засмеялись моряки, — разве не знаешь, что земля стоит на китах, а флот — на афоризмах?

Мичман таил улыбку, наблюдая, как надо мной подтрунивают. Но, заметив, что мое настроение начинает штормить, обрубил:

— Ну, хватит травить! Главное, Тимошин, когда ступишь на трап, не забудь отдать честь флагу. Для моряка это первая заповедь. Ты думаешь, флаг на гафеле держится? Ничего подобного. На душах морских, вот на чем. Что дала тебе подготовка к службе? Форму. А вот содержание даст корабль. Твой корабль.

Обратили внимание? Моряки почти никогда не говорят «наш корабль», всегда — «мой» или «твой». И, признаться по-честному, мой корабль мне давно уже снился. В детстве он маячил белопарусным фрегатом. Но чем больше я взрослел, тем больше модернизировался в моем воображении этот корабль-мечта. Он становился то линкором, то крейсером, то атомным «Наутилусом». Чем реальней мечта, тем меньше у нее миражных парусов. Сейчас я уже точно знал, что назначен не на ракетный крейсер, а всего лишь на СКР — сторожевой корабль. Но ведь это «мой» СКР, и не только большому кораблю большое плавание.

— Вон, видишь бортовой 0450, — сказал матрос, провожавший меня до пирса, — вот к нему и швартуйся.

Мой корабль стоял левым бортом к стенке в ряду своих близнецов-сторожевиков. И я с огорчением отметил, что на фоне собратьев он не из лучших. С низкорослой мачты устало свисали сигнальные фалы. Обшарпанный борт выглядел так, словно кораблю пришлось продираться по крайней мере сквозь льды Антарктиды.

Я ступил на трап, приложил ладонь к бескозырке и вспомнил мичмана. Но не те его слова насчет флага, а другие — насчет трапа. «Пять-шесть шагов, — как-то сказал он, — пять-шесть шагов между берегом и кораблем первая дорога, которую не забывают ни молодые моряки, ни седые адмиралы. Все, что остается за трапом, измеряется после в другом летосчислении. До службы на корабле будет считаться, как до новой эры».

— Товарищ капитан-лейтенант!

За те несколько секунд, пока я докладывал о своем прибытии, начисто забыв и потому нахально перевирая уставную формулировку, вахтенный офицер, встретивший меня на другом конце трапа, стоял неподвижно, как черная мумия. «Жидковат, — подумал я, угадывая под шинелью худенькую мальчишескую фигуру. — Отнюдь не волк, тем более не морской. Года на четыре постарше меня. А козырьком мне как раз по переносицу».

Но из-под этого козырька сверляще чернели глаза, которые наверняка успели заметить мои нарушения уставной формы одежды: перешитый «в талию» бушлат и вывернутый на всю толщину кант бескозырки. «Ну что, — спросили черные глаза, — пришел на танцы или служить? Может быть, начнем с переодевания?» — «Не стоит, товарищ каплей, — ответил я тоже взглядом, я же не ребенок. И потом, разве плохо, если моряк элегантен? Посмотрите на себя, ведь у вас у самого перешита фуражка, такие козырьки требуют особого заказа…» Черные глаза под козырьком усмехнулись.

— Добро пожаловать, — сказал капитан-лейтенант. И развел руками, показывая на палубу: — Как говорится, просим извинить за неприбранную постель — только что из похода. — Он оглянулся и, увидев показавшегося из-за надстройки моряка, поманил его пальцем: — Афанасьев! Представьте нового матроса командиру.

Афанасьев, увалень с покатыми плечами, на которых блеснули лычки старшины 2-й статьи, подмигнул и, ничего не сказав, неожиданно ловко юркнул вниз по трапу, кивком пригласив меня за собой. Я хотел спуститься так же быстро, но скользнул каблуками по ступенькам, больно стукнулся головой и, будто с турника, плюхнулся на вторую палубу. Афанасьев сделал вид, что не заметил.

— Товарищ командир, новичок к нам, — доложил он, пропустив меня в дверь каюты. И, словно невзначай, спросил: — Этот, что ли, мне на смену?

Командир, сидевший за небольшим столиком, привстал и сразу занял собой полкаюты.

— Заходите, заходите, ждем. И давненько.

Он чуть сдвинул рукав с золотыми нашивками капитана 3-го ранга и взглянул на часы.

— Девять ноль пять? А ждали к девяти ноль-ноль. Так, вам кажется, было предписано?

Чего угодно, а такой дотошности я не ожидал. Человек пришел на корабль не на день-два — и уже счет на минуты. Можно было бы приветить и поласковей.

— Вы свободны, Афанасьев, — сказал командир, а мне показал на кресло, приглашая сесть.

В каюте, напоминающей купе, сквозь сизоватый сигаретный дым кругло брезжил иллюминатор. На столике скатертью со свивающимися углами — карта и журнал «Морской сборник» с Военно-морским флагом на обложке. За шелковой ширмой угадывалась постель. На серой стене, прямо над столом, фотография допотопного катера. «МО», — определил я. — «Морской охотник» довоенной постройки. И зачем здесь эта старая калоша?»

— Конечно, не салон белоснежного океанского лайнера, — перехватил мой взгляд командир. И усмехнулся чему-то своему. — Но ведь мы здесь не по льготной профсоюзной путевке. Так, что ли, матрос Тимошин?

Да, конечно, это не прогулочная яхта, мысленно согласился я. Но тем более ни к чему и эта оранжерея. В углу каюты стояли два алюминиевых лагуна, в каких обычно варят борщ и макароны. И в этих нелепых вазах красовались сейчас букеты белых астр. В каюте боевого корабля они выглядели странно и противоестественно. И зачем так много цветов? Не торговать же ими, в самом деле… Сентиментален этот «кап-три» и, вероятно, любит Надсона: «Цветы — отдохновение души… очарованье памяти безбрежной!»

Наверное, из неудачников, — подумал я про командира. — Мечтал когда-то в юности о капитанском мостике крейсера. А вот на ж тебе — судьба забросила на СКР. Сейчас начнет, конечно, о чести, о долге, о том, что неважно, где служить, а важно, как служить. Будет воспитывать меня, а в душе спорить с самим собой. Не люблю, кто кренится то на один борт, то на другой: полный штиль, а человек кренится. Вот и этот. С одной стороны, показывает на часы, почему, мол, явились не «тик в тик», а с другой астры в лагунах.

— Расскажите о себе, — сказал командир и начал рисовать на клочке бумаги замысловатые квадратики. Какой-то свой, одному ему ведомый ребус.

Я начал неохотно что-то мямлить о школе, о комсомоле, а сам, не отрываясь, следил за его рукой, водящей по листу карандашом. Чистая, холеная, как у нашего учителя литературы, рука. Даже нет морской традиционной татуировки. Нашивки на рукаве мне уже не казались такими ослепительными — вблизи на них была заметна прозелень. Давно не менял и, видно, долго служит в одном и том же звании. Голова у командира крупная, когда-то шевелюристая, а сейчас вот уже пробились и залысины.

— Ну, так что? — повторил вопрос командир и поднял глаза в темных обводинках от недосыпания — такие проступают, когда снимают очки. И правда, он, как близорукий, провел по глазам ладонью, сощурился.

— Значит, год рождения — пятьдесят четвертый, — как бы подсказывая, продолжал за меня он. — Член ВЛКСМ. Так? Окончил среднюю школу, призван Наро-Фоминским военкоматом… — Командир помолчал, словно к чему-то прислушиваясь, и задумчиво произнес: — Год рождения — пятьдесят четвертый! Ну и бежит же время! И каким только лагом оно отщелкивает?

И, отбросив карандаш, он с любопытством взглянул на меня так, словно я только что перед ним очутился. А чему, собственно, удивляться?

Я смотрел на астры и с пятого на десятое слушал, как он рассказывал о корабле, о том, какие задачи будут на меня возложены. Афанасьев, провожавший меня к командиру, оказался прав: я назначен учеником радиометриста, к нему на замену.

В каюте я пробыл минут десять — пятнадцать, и у меня появилось такое ощущение, что разговор с командиром не получился, что главная беседа еще впереди, а эта — так, для проформы.

В дверь заглянул Афанасьев.

— А вот и ваш младший командир, — сказал капитан 3-го ранга, давая тем самым понять, что наше рандеву закончено. И, как бы спохватившись, спросил Афанасьева: — Что у нас сегодня на обед?

— Борщ, плов и компот, — с готовностью ответил Афанасьев.

— Накормите матроса, а дальше — согласно распорядку.

Время для обеда еще не подоспело, но традиция есть традиция, и мне пришлось отведать, как сказал Афанасьев, «рукоделия» кока Лагутенкова.

Пока я без аппетита ковырял вилкой в плове, Афанасьев приправлял мой обед рассказом о первостепенном значении на корабле поварской должности. Примазывается, догадался я, рад небось до чертиков, что скоро домой, и ублажает, и расписывает, какой у них на корабле кок.

— Ты рубай, рубай, не стесняйся, — нажимал на меня Афанасьев. — С добавкой у нас не проблема. А Лагутенков — весь флот нашему кораблю завидует. Говорят, даже флагман пытался его переманить. Да будет тебе известно, что в походе Лагутенков не просто кок, но и сигнальщик. Полная взаимозаменяемость — в руке то бинокль, то камбузный нож. Николай, правда, имеет бо́льшую склонность к борщам и систематически повышает свои специальные знания в этой области. В увольнении мы, сам знаешь, кто куда. Куда поведет внутренний компас. А у Лагутенкова курс всегда известен заранее — в книжные магазины. И за какими, думаешь, книгами? По домоводству. Особых разносолов, конечно, не приготовишь, но не макаронами одними сыты. Вот компот. Не компот, а натюрморт!

«Первый компот на корабле, — почему-то с грустью посмотрел я на жестяную кружку. — Первый… А сколько предстоит съесть их до демобилизации?» Один знакомый матрос, который в фитилях ходил, как корабль в ракушках, учил меня: «Ты думаешь, моряки считают службу на дни? Ничего подобного. На компоты. Съел компот — считай день долой». И еще показал он мне карманный календарик, на котором числа были перечеркнуты крестиками: «Съел компот — поставь крестик. И сразу видно, сколько впереди пустых дней».

Тогда мне эта компотная арифметика не понравилась, а сейчас, вылавливая из кружки чернослив, почему-то о ней вспомнил.

Согласно распорядку, на корабле была большая приборка. Не потому ли Афанасьев так поспешно провел меня по всем помещениям? Мы не отдышались даже в рубке радиометриста, где, казалось, сам бог велел задержаться. Это же был наш боевой пост! Мне очень не терпелось дотронуться до рычажков и кнопок радиолокационной станции, включить ее и заглянуть в оживший экран. Но Афанасьев теребил за рукав:

— Пошли, пошли, это все потом, само собой!

Он торопил меня и в машинном отделении, и на ходовом мостике. Получалось, как в одном юмористическом фильме об экскурсоводе: «Посмотрите направо, посмотрите налево. Поехали дальше».

Когда мы снова очутились на верхней палубе, Афанасьев куда-то на минутку исчез и вернулся со шваброй и ветошью.

— От сих до сих, — показал он мой участок приборки. — Надевай робу и шпарь.

Вот тебе и заданьице! А кто он вообще-то такой, этот Афанасьев? Без году неделя старшина 2-й статьи и уже командует так, словно я только за тем и пришел на флот, чтобы выслушивать его указания. Невелика птица — подумаешь, две лычки! Мне будто кипятком плеснуло в лицо.

— Послушай, Афанасьев, — сказал я, — ты брось эти штучки, видели мы и почище… Тоже мне командующий нашелся… «От сих до сих»…

Я хотел сказать позанозистей, но у меня всегда так: когда злюсь, плохо формулирую мысль. Потом, когда остыну, приходит то, что надо. Но уже поздно.

Афанасьев нахмурился и сразу изменился в лице. Заметно сдерживаясь, выдавил:

— Матрос Тимошин, делайте, что вам приказано. — И, уходя, обернулся: — Если до фитиля не хотите доболтаться…

А правы были на берегу, только я, кажется, на трапе не спотыкался. Хочешь — верь приметам, хочешь — нет, но все идет враздрай. Думал, что буду сидеть в рубке, копаться в проводах и конденсаторах, а здесь та же самая швабра. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из матросов любил этот популярный приборочный инструмент, но я его ненавидел. Что ж может быть более бессмысленным и унизительным — в век электроники и космоса водить этой самой шваброй по палубе точь-в-точь как современники Колумба: вперед-назад, вперед-назад.

— Ты где квалификацию повышал? — спросил матрос, драивший рядом медяшку.

— Какую? — не понял я.

— А по части швабры! — И матрос хохотнул, довольный, что поймал меня на удочку такой мелкой наживой.

Я промолчал, будто пропустил мимо ушей, не связываться же и с этим.

Может быть, тысячи раз — сначала я пробовал подсчитать, а потом сбился — шатуном моих рук проволокло швабру по палубе. Вот уже совсем чистое, до каждой заклепки, железо. Но проходит мимо боцман, косит глазом.

— Слабо, слабо, товарищ матрос. Не у тещи паркет натираете.

Когда мне уже стало казаться, что не я вожу шваброй, а она мной, приборка наконец закончилась. Согласно распорядку, через двадцать минут нам надлежало собраться в кубрике на спецзанятия.

Если каюта командира напомнила мне купе, то кубрик по аналогии можно сравнить с плацкартным вагоном. Раздвинуть немного коридор, вместо окон кругляки иллюминаторов, поставить посредине стол — вот и кубрик. В общем, жилплощадь такова, что, куда ни двинься, даже самым худющим и поджарым матросам вдвоем не разойтись, не зацепив друг друга бляхами.

В кубрик спустился капитан-лейтенант, встретивший меня у трапа. Был он в тужурке и потому выглядел еще менее внушительно. К своему удивлению, я заметил у него на груди орденскую колодочку. Воевать не воевал, а уже отличился. Впрочем, рассудил я, много сейчас наград и не за военные подвиги. Матрос, сидевший рядом, толкнул меня в бок:

— Знакомы? Нет? Помощник командира. Первый во всем дивизионе спец по правовому режиму.

Но я смотрел уже не на помощника, а на Афанасьева, который услужливо развертывал карту.

— Территориальные воды, — начал капитан-лейтенант и провел указкой по красному пунктиру на карте, — это морская полоса определенной ширины, проходящая вдоль материка и островов, которая находится под суверенной властью прибрежного государства и составляет часть его территории.

Указка еще проползла по каемке вдоль нашего берега.

— Советский Союз и большинство социалистических государств установили двенадцатимильные территориальные воды… Заход иностранных военных кораблей в территориальные воды допускается лишь по разрешению государства, которому они принадлежат.

— А если не попросят разрешения? — вырвалось у меня.

— Прежде чем задать вопрос, надо поднять руку. Это знает любой первоклассник, — не меняя прежнего тона и не взглянув на меня, сказал капитан-лейтенант.

Я сконфузился, а матросы, сидевшие впереди, сочувственно оглянулись.

— Иностранные военные корабли, — бесстрастно продолжал капитан-лейтенант, — и невоенные суда, преднамеренно зашедшие в территориальные воды прибрежного государства… считаются нарушителями государственной границы.

Капитан-лейтенант сделал паузу и оглядел матросов.

— Старшина второй статьи Афанасьев! Каковы действия пограничников в случае нарушения границы иностранным военным кораблем или судном?

Афанасьев выпрямился пружиной и заученно отчеканил:

— Командование военно-морских сил и пограничные власти вправе предложить иностранному военному кораблю или судну, нарушившему государственную границу, немедленно покинуть территориальные воды и в случае невыполнения этого требования принять необходимые меры, вплоть до применения силы.

— Правильно, — одобрительно кивнул капитан-лейтенант.

Как все, оказывается, просто и буднично — права, режим, погранзоны. Любой из матросов лучше, чем таблицу умножения, знает свои обязанности. Все параграфы эти мы проштудировали еще на берегу. Здесь-то, на корабле, зачем эта казуистика? Но как в том изречении: «Читай устав, совсем устав, и утром, ото сна восстав, читай усиленно устав». И перед глазами всплыла швабра: вперед-назад, вперед-назад.

В кубрике становилось душно, и он показался мне еще теснее. В открытый иллюминатор проглядывал серенький кружок моря. Он был неподвижным, словно прилепленным к стене. И робы на матросах выглядели под стать серому кружку моря — застиранные и мятые.

В этот день я еле дождался часа, которым в распорядке обозначен как «личное время». Личное… Выходит, все остальное время общественное, так сказать, принадлежит государству. А личное — это уже, считай, частная собственность. В личное время я могу быть предоставлен самому себе.

Лично я решил написать письмо. Песня, что ли, меня настроила?

Матрос с конопатым лицом — мы еще не успели познакомиться — достал «хромку», и в кубрик, словно водопадом по трапу, хлынула мятная свежесть подмосковных вечеров. Песня, которую уже редко вспоминают даже на свадьбах, зазвучала здесь по-новому, другими нотками откровения и грусти. И как будто прищемило что-то внутри, невидимой тонкой струной душа отозвалась на знакомый мотив. Есть же песни! Я сравнил бы их — пусть грубовато — с аккумуляторами, в которых таятся воспоминания.

Вот такая тульская «хромка» провожала меня на флот. В центре внимания оказался Борис — друг детства, закадычный кореш юности. С тех пор как в четвертом классе мы случайно оказались за одной партой, нас, как говорится, не разлить водой. Не знаешь, где я, — найди Борьку; не знаешь, где Борька, — найди меня. Неправда, что дружба держится на равноправии. Я признавал превосходство Бориса. И не потому, что он ростом повыше и в плечах пошире, нет. Унижения я никогда не испытывал. Он на голову выше меня в другом — во взгляде на жизнь. Все у него просто и понятно. Вот так некоторые ученики начинают решать задачки с ответа. Посмотрят в конце задачника результат и к нему подгоняют решение. У Бориса ответов всегда больше, чем вопросов. И хотя мы с ним ровесники, Борис в нашей дружбе старшинствовал при полном моем уважении.

И тогда, на прощальном вечере, верховодил Борис. Он притащил с собой «маг»: «Последний крик джаза! Внимание, последний раз в сезоне!» Борис это умеет. Он и дурачится как-то изящно. В общем, была музыка, может, и впрямь самая современная, но не было общей песни, и компания развалилась. Тогда отец достал из старенького футляра нашу семейную реликвию — вот такую же, как у матроса, «хромку». Отец купил ее в день, когда родилась моя старшая сестренка. И нет радостнее звука, чем голос этой гармони, потому что гармонь, как известно, достают только в час веселья.

Но в тот вечер даже самые быстрые ее переборы звучали для меня прощально. Борис, наверное, это заметил. И тут оказался на высоте. «Начинаем концерт, — крикнул он, — по заявке будущего матроса, а возможно, и адмирала! «Вечер на рейде» исполняют сестры Тимошины» (Это мои сестренки). А когда молодая соседка — ее муж служит моряком где-то на Балтике спела частушку, ею же сочиненную:

Ой ты, Паша дорогой,

Передай мому привет!

Еще раз я повторяю,

Паша, слышишь или нет? —

Борис завертелся вприсядку волчком. «Закрываю грудью амбразуру! — загорланил он. — Кто следующий?» Я понимал, что он старается из-за меня, чтобы как-то растормошить меня, поднять мое настроение.

Я сидел рядом с матерью, которая поминутно прикладывала к мокрым глазам платок, и безуспешно старался ее подбодрить.

А Борис уже разливал по стопкам вино и провозглашал очередной тост: «За тех, кто в море!» И тянулся чокнуться со мной. Но и звон стопок звучал для меня тоже прощально. Понимал ли Борис, что грущу я не только потому, что пришел час расставания с домом, семьей? Я думал о том, что хотя мы с ним и вместе, но уже далеко друг от друга. Куда было бы легче, если бы провожали сейчас нас обоих! Вещмешки за спину и — вперед! Вперед, друзья!

Говорят: друг детства. Правда, так формулируют взаимоотношения спустя годы, когда становятся взрослыми. И фраза эта как бы подчеркивает, что не настоящий, мол, друг, не сегодняшний, а друг детства, ибо чаще всего друзья детства становятся бывшими.

А в детстве просто друг. И нет ничего бескорыстнее дружбы двух голоштанных «человеков». И нет никого сильнее их на всем белом свете. Еще крепче сдружила нас книжка про морскую пехоту. Мы с Борисом проглотили ее, можно сказать, в два приема: он — на уроке химии, я — на английском. Вот это дружба морская! Теперь под настроение мы чаще всего напевали песенку о том, как «дрались по-геройски, по-русски два друга в пехоте морской», о том, как «они, точно братья, сроднились, делили и хлеб и табак» и «рядом их ленточки вились в огне беспрерывных атак».

И тем песенным пареньком, который упал под осколком снаряда, в моем воображении был, конечно, Борька. «Со мною возиться не надо! — он другу промолвил с тоской» — это Борька шепчет мне спекшимися губами. «Я знаю, что больше не встану, в глазах беспросветная тьма…» — чуть слышно говорит он, с тоскою глядя мне в глаза. «О смерти задумался рано, ходи веселей, Кострома!» — отвечаю я другу и, взвалив на расстеленную по снегу шинель, волоку его что есть силы к своим. Пули свистят, поземка свинцом сечет по лицу, но мы ползем, Борька и я, бойцы морской пехоты. Особенно мне нравились заключительные слова песни, благополучный конец: «И тихо по снежному полю к своим поползли моряки…» Одно время я так и звал Борьку: «Эй, Кострома!»

Дружба не удваивала — удесятеряла наши силы. А незримые для других, только нами ощущаемые ленточки бескозырок вдохновляюще действовали в любом деле — распиливали ли мы дрова, учили ли уроки. Так и не заметили мы с Борькой, что выделились из компании сверстников. И наша независимость, особенно нетерпимая в школьной среде, стала мозолить глаза даже старшеклассникам — ни за сигаретами нас послать, ни «одолжить, к слову пришлось, копеек тридцать — пятьдесят». Вскоре компания, предводительствуемая небезызвестным не только среди учителей, но и всех жителей Апрелевки Валькой Кавтуном, устроила испытание нашей дружбе.

Однажды после уроков нас подкараулили человек семь ребят, в сумерках их казалось еще больше.

— Здравствуй-здравствуй, — сказал, улыбаясь, Кавтун и вплотную подошел ко мне. — Большими, что ли, стали?

— Почему большими? — спросил я, недоумевая.

— Вот я и говорю: большим стал? — наступал Кавтун, словно не слыша моего вопроса.

Толпа сдвинулась решительнее, и седьмым мальчишеским чувством я понял, что драка неизбежна.

— Полундра! — зашептал Борька, а я сделал шаг вперед и в сторону, уклоняясь от Кавтуна.

И в тот момент, когда я в боксерской стойке приготовился к защите, в этот секундной доли момент по моим глазам хлестнула молния — ударил не Кавтун, а парень, стоявший рядом с ним. Удар был неожиданным и потому сильным.

Дальше я соображал уже плохо. Помню только, что старался держаться к Борьке спиной, это мы с ним давно еще теоретически придумали: налетят становись спиной друг к другу, и тыл обеспечен. Но его спины я почему-то не чувствовал — то ли нас уже разобщили, то ли Борька был сбит с ног. Я размахивал руками направо и налево, а компания Кавтуна казалась чудовищным спрутом, который так тесно обхватил, так зажал своими щупальцами, что стало трудно дышать. Когда щупальца разжались, я упал на спину: сзади кто-то подставил ножку. И первая мысль, скорее, даже инстинкт: перевернуться на живот. Я закрыл голову руками.

— Хватит с него… — услышал я далекий, будто в воде пробубнивший, голос Кавтуна.

Кто-то уже нехотя, так, для порядка, пнул меня в бок ботинком, и толпа удалилась.

Я поднял голову — было темно и так тихо, что даже позванивало в ушах. В этом звоне вдруг откуда-то зажурчал знакомый мотивчик, последняя строчка песни: «И тихо по снежному полю к своим поползли моряки!» Борька, где Борька?

— Борь, а Борь… — позвал я.

Никто не откликался. В ожидании непоправимой беды заколотилось сердце. Что с другом? Где он?!

С быстротой киноленты память раскрутила происшедшее. Ну да, конечно! Я же слышал, как Борька шептал: «Полундра!» Потом… Потом он вдруг нырнул в темноту и пропал. Нет, не так. Он был где-то рядом, когда на меня навалился Кавтун и кто-то подставил подножку. Я упал…

Меня зазнобило, как только я представил, что случилось дальше. Да, я позорно лежал пластом, заслонив руками голову, а в это время на Борьку наверняка набросились все остальные. И вполне возможно, его стукнули чем-то покрепче. Запросто! Все они носят с собой «предмет самообороны» по принципу: «У меня в кармане гвоздь, а у вас?»

— Борь, Боря! — снова окликнул я друга и не узнал собственного голоса.

Я обшарил вокруг кусты и канавы — Борьки нигде не было. «Трус, сказал я себе, — трус. Человека убивали, а ты лежал, защищая никому не нужную голову». О, что бы я сейчас ни сделал, лишь бы только увидеть Борьку!

Но вокруг было еще тише и пустынней, чем час назад. Лишь в траве маленьким сторожем этой тишины миролюбиво трещал кузнечик. Страх сопровождал меня на каждом шагу, и он становился тем сильнее, чем ближе я подходил к Борькиному дому. В окнах, несмотря на поздний час, ожидающе светились огни. В эти минуты я готов был на все. Я только не знал, что скажу Борькиной матери.

Я нажал кнопку звонка и простоял довольно долго, пока за дверью не звякнул крючок. В темени проема белесо мелькнуло лицо, и раздался Борькин басок:

— Пашка! Вот здо́рово!

Я не поверил ни ушам, ни глазам. Борька! Да, это он! Жив, цел, невредим! Я схватил его за руку и сжал так, словно мы не виделись целые каникулы, хотя расстались только часа два, от силы три назад. Это было настоящее счастье.

— Крепко приложили они тебя?

— Ничуть! Даже ни одного синяка! — сказал Борька. — А ты-то как? Я гляжу, размахиваешь руками туда-сюда. А потом упал, и над тобой началось…

— Да подножкой свалили, — согласился я, оправдываясь. — Ты-то где был в это время?

— Так вот я и говорю, — горячо зашептал Борька, косясь на дверь, как они тебя свалили, я сразу рванул за милиционером. Прикокошат, думаю, и все тут. Но туда-сюда побегал — как назло, ни одного блюстителя. Вернулся на то место, где мы схватились, а там уже никого не было…

— Как же так, — перебил я, — меня-то мог увидеть, часа два там кружил, тебя искал.

— Да ведь темнота кромешная… хоть глаз коли, — сказал Борька почему-то не очень уверенно и засуетился, оглядываясь на дверь. — Ты уж извини, Паш, — сунул он руку. — Пока. До завтра. За столом меня ждут, гости приехали.

Я хотел попросить вынести хотя бы кружку воды — смыть с лица грязь, но раздумал. Обидно вдруг стало: вот захлопнул Борька дверь и даже не поинтересовался: а как, мол, друг, ты?

Пощупывая горячий бугристый наплыв под глазом, я побрел домой.

Как хорошо все-таки, что в детстве после драки даже самые большие обиды проходят вместе с синяками и шишками! Еще месяц назад поступок Бориса (побежал, видите ли, за милиционером в ту минуту, когда меня, может, уже добивали!) казался кощунственным и непростительным, я готов был назвать его чуть ли не предательским. А сегодня мы опять вместе — помалкиваем, правда, но вместе. Пишем шпаргалки — самые последние за все школьные годы, впереди выпускные экзамены. Перед лицом надвигающейся экзаменационной опасности мы, наверное, и помирились.

— Ну что, Кострома? — спрашиваю я, откладывая в сторону клочок бумажки, на котором бисерным почерком вышиты биография Льва Николаевича Толстого и образ горьковской Ниловны. — Перекурим? — И тут я вспоминаю про песню, которая совсем еще недавно была нашей любимой, — о моряках из морской пехоты, что делили пополам и хлеб и табак. После той памятной драки с кавтуновской компанией мы ни разу ее не пели. Не поется. Может, потому, что впереди экзамены.

Впереди! Пока ходишь в школу, все у тебя впереди. И вдруг с последним экзаменом позади оказываются сразу десять лет. Нейтральной полосой между этими гигантскими десятью годами, когда ты от первых складов в букваре вырос до логарифмов и чуть ли не до теории Эйнштейна, лежит всего лишь один месяц — пряный, как мята, июль. Месяц ослепительного полета — позади школа, маленький космодром детства. Месяц невесомости: ты уже не школьник, но еще никто. И единственная штурманская карта: «Справочник для поступающих в высшие учебные заведения». Сколько неведомых планет, сколько звезд, до которых нелегко, почти невозможно долететь!

Наша с Борькой звезда — МГУ, факультет журналистики.

Почему именно МГУ и этот факультет? Не знаю. Ткнули пальцем в звездное небо. Спроси любого из двух миллионов ребят, ежегодно оканчивающих среднюю школу, почему выбран тот или иной вуз, — многие не дадут вразумительного ответа. А кто говорит о призвании — не верит сам себе.

Мы не думали с Борькой, что журналистика — наше призвание. Просто нам казалось, что быть журналистом — это здорово: ездить по стране, по зарубежу, много видеть и писать в газету. И еще, как ни говори, журналист — это и немного славы: твои очерки и статьи читают миллионы людей, знают тебя по фамилии. П. Тимошин, наш корреспондент. Или Б. Кирьянов, наш собственный корреспондент. В общем, мы и понятия не имели о трудностях этой профессии.

И мы взяли курс к своей звезде. До нее было подать рукой — сорок два километра на электричке от станции Апрелевка до Москвы и три остановки на метро: «Смоленская», «Арбатская», «Калининская». Еще несколько десятков шагов до проспекта Маркса — и плакат у входа на факультет: «Добро пожаловать, будущие журналисты!»

Вот по этим ступенькам поднимался когда-то Белинский, вот на этом подоконнике, говорят, любил сидеть задумчивый Лермонтов. А вот эти стены слышали Герцена и Огарева. А теперь и мы след в след, стопа в стопу за этими гениальными и великими. И никто, между прочим, не мешает нам быть такими же, как они.

Признаться, я все больше и больше робел, пока легендарным коридором мы добирались до приемной комиссии. Конечно, о призвании что говорить! Но в МГУ мы пришли не с пустыми руками. К этому времени кое-какой газетный багаж нами все-таки был накоплен. Спасибо районной газете — на суд маститым журналистам приемной комиссии я мог представить целых три заметки: о сборе нашей школой металлолома, о массовом гулянье в дубовой роще и об экскурсии на Апрелевский завод грампластинок. У Борьки было несколько заметок о футбольных встречах местных команд и большое стихотворение, посвященное Первомаю, из которого мне очень нравились строки: «И ветер зори в пламя разжигает».

Пожилой лысоватый мужчина с гладким булыжниковым лбом мельком глянул сквозь очки на наши документы — газетные вырезки он словно не заметил — и направил к секретарю, милой девушке.

Будь что будет! Абитуриент — это звучит гордо! Надо уважать абитуриента! Мы постояли возле университетских дверей, которые вели в новый, неведомый мир, и, не сговариваясь, повернули вниз по проспекту, к Москве-реке. Здесь, может быть, впервые за все лето я ощутил шелест листвы над головой и холодок речного дыхания. Это был редкостный по настроению час, который никогда не забудется. Мы не знали, что через месяц придем сюда совсем другими и тот день, когда у нас приняли документы, будет вспоминаться, как давным-давно прошедший праздник.

Мы срезались на сочинении. А сколько сделали ошибок, так и не узнали. Да и какое это имело значение! Таких, как мы, набралось человек двести, и все столпились у списка, на котором ровным столбиком красовались фамилии получивших «неуд».

— Вот и опубликовались! — грустно сострил кто-то.

Да, вот тебе П. Тимошин, Б. Кирьянов.

Не знали мы тогда, что ошибки в сочинении — это еще не ошибки в жизни. И что не орфография с пунктуацией преградили нам путь в журналистику. Родственная труднейшим земным профессиям, она, вероятно, требовала чего-то большего, чего у нас пока не было ни в аттестате, ни за душой.

— Что же поделаешь, — сказал я Борису, успокаивая себя, — через годик придется делать второй заход. Все-таки получили практику… Главное, чтоб вместе держаться. На завод поступим. С рабочим стажем, видел, — почет и уважение! А школьников, может, специально отсеивают…

— Через годик? — хмыкнул Борька и посмотрел на меня, как на ребенка. — Да через годик нас с тобой как миленьких забреют в армию. Вот и будем там «ать-два»! И получится, что завернем сюда уже через два, а то и три года.

Борис докурил частыми затяжками сигарету, прикурил от нее другую и сощурился — то ли от дыма, то ли от раздумья.

Я пожал плечами, но не стал спорить, хотя слова Борьки меня удивили. О том, что если не поступим в университет, то осенью пришлют из военкомата повестки, я знал и без него. Здесь он мне Америку не открыл. Больше того, меня нисколько не пугал такой оборот дела. В армию пойдем вместе. Представить только — в один полк, в одну роту, в один взвод! Вот уж воистину сбудется: «Дрались по-геройски, по-русски два друга в пехоте морской!» Пусть попадем в обычную пехоту. Хотя лучше бы заявиться в родную Апрелевку моряками: «На побывку едет молодой моряк, грудь его в медалях, ленты в якорях!»

— А ты знаешь, что сегодняшняя армия — это сплошная техника? — попытался я хоть чуть пошатнуть Борькину логику.

— Знаю, — усмехнулся Борька, — даже больше, чем техника. Кругом сплошная электроника и кибернетика… В общем, ты как хочешь, а я буду что-то предпринимать.

Я не узнавал Борьку. Откуда это — «ты как», «а я так». Я вдруг сразу вспомнил ту, давно забытую драку.

Мы отчужденно попрощались. И не виделись больше месяца. Бывает же: дома наши на одной улице, да и Апрелевка не Москва, а вот столько времени будто играли в прятки. Зайти же друг к другу запросто, как раньше, никто из нас не решался.

Это была старая игра: мы ждали друг друга — кто первый. На этот раз уступил Борька.

Он вошел празднично сияющий, громко поздоровался, чтобы слышали все, кто дома, а не только я, сунул руку в боковой карман пиджака и, достав темно-синюю книжицу, шлепнул ею о стол.

— Можешь поздравить! Зачетная книжка студента.

Да, это была зачетная книжка с Борькиной фотографией и крупной надписью: «Московский технологический институт пищевой промышленности. Механический факультет».

— Вот так! — сказал Борька, перехватывая мой взгляд. — Надо уметь!

— Что хорошо, то хорошо, — сказал я, не очень-то обрадованный, но с завистью: студент есть студент. — А почему в пищевой?

Борька ждал этого вопроса. Конечно ждал. И, молча посмаковав ответ, сказал:

— Все работы, Паша, хороши, люди всякие важны. Разве ты забыл рекомендации Владим Владимыча своим потомкам? — Он неторопливо положил зачетку в карман и добавил: — Чем, по-твоему, этот институт хуже МГУ? Пища — это же, как известно, энергия всего живого. И потом — бытие определяет сознание. Что же касается специальности, то и она вполне современная: автоматизация и комплексная механизация химико-технологических процессов. Чем не кибернетика?

В общем, Борька был прав. И я с грустью подумал о том, что, возможно, поторопился подать заявление в отдел кадров завода с просьбой принять учеником токаря в механический цех. Агитация отца сработала безотказно. «Не вешай носа, — говорил он мне, — не распускай нюни. Все к лучшему. На заводе научишься молоток держать, в армии — винтовку, глядишь — человек. А диплом — так это ведь только приложение к умной голове».

И правда, у нас в семье насчет службы в армии никогда не было дебатов. Это считалось само собой разумеющейся, неотъемлемой частью биографии. Первый класс, прием в пионеры, вступление в комсомол. Помнится, приехал я из райкома — только что вручили комсомольский билет, — вошел в дом, смотрю — на столе дымятся пироги. «Это по какому поводу?» — спрашиваю мать. «Как по какому? — изумилась она. — Тебя же в комсомол приняли!»

И вот тогда, на проводах в армию, сквозь материнские слезы я не мог не заметить в ее глазах радости и гордости: «Вырос сынок. Вот ведь дожила — в армию провожаю!» А отец, так тот, кажется, помолодел лет на десять. Весь вечер не выпускал из рук гармони и сам запевал все солдатские песни. А были среди них и такие, что мы сроду не слышали, — видно, держал их отец про запас, до заветного случая.

Гости долго не расходились. Уже к полуночи подвигались стрелки часов, когда подошел ко мне Борис и шепнул с загадочным видом:

— Выйди на минутку, ждут тебя.

Я сбежал с крыльца, и на меня пахнуло осенним садом — терпким ароматом яблоневой листвы и дымком погасших костров. За калиткой — я и не узнал сразу — стояла Лида Зотова, одноклассница.

— Ты чего? — спросил я громко и, наверное, очень грубо.

— Вот, — сказала она, — возьми сюрприз, — и протянула конверт. — Только с условием: откроешь, когда переоденут в форму.

Я положил конверт в карман, забыв поблагодарить.

Мы стояли молча минут пять, а может быть, полчаса. Светло-желтым вымытым плафоном висела луна. И тени падали так резко, что Лидин профиль казался нарисованным тушью. Он так и врезался в память — на фоне темной рябиновой ветки. Чем пристальнее вглядывался я в этот профиль, тем неузнаваемее становилось для меня ее лицо. А может быть, сейчас, в темноте, я разглядел в нем то, чего ни разу не видел днем.

— А нас вот в армию не берут, — сказала Лида.

Вот и все, что она сказала.

Рабочая наша Апрелевка уже спала крепким сном. Только электрички невидимо гремели по рельсам в ночи.

Дорожка света метнулась под ноги — это Борис, распахнув дверь, вышел к нам.

— Извини, Паш! — сказал он, зевая. — Мне завтра, то есть сегодня, вставать чуть свет. Зовут тебя посошок на дорожку выпить.

— Ну, до свидания, пойду я, — смутилась Лида и застучала каблучками вдоль палисадника.

Последним жал мне руку Борис.

— Пиши, — повторял он, — главное, пиши чаще. Письма разряжают нервы. Это я в хорошей книжке вычитал. Письмо написать — все равно что с другом поговорить. А кто тебе друг, если не я. Да, — спохватился он, — чуть не забыл, — и, порывшись в портфеле, вытащил пакет. — Держи! Финский почтовый набор. Хватит на целых полгода — и бумага в линеечку.

Уже укладываясь спать, я вспомнил про Лидин сюрприз и вскрыл конверт. В нем оказался другой, поменьше.

«Как не стыдно! — прочитал я. — Ведь просила же открыть, когда переоденут в форму. Так и знала, что не удержишься. Целую, Лида».

…Вечер будто вчерашний, а я уже не на Апрелевской улице, а в кубрике. Интересно, где в эту минуту Борис?

Письмо первое

«Борька, дружище, привет!

Извини за долгое молчание, но о чем было писать? О том, как перед назначением на корабль занимался строевой подготовкой? Представляешь, учились заново ходить.

«То, — говорит мичман, — чему вас мама научила, когда вам было по десять-одиннадцать месяцев, забудьте. Выше ножку! Шагом марш!» И вот мы маршировали с утра до вечера. «Разом-кнись!» «Сом-кнись!» Правда, занятия по специальности давали кое-какую отдушину. Тут начинал вспоминать, что ты все-таки мыслящая личность и не зря долбал физику и логарифмы. Но это — как солнце среди обложного дождя. В остальном же от подъема до отбоя как белка в колесе — бежишь, бежишь, а все на одном месте.

Сильно я надеялся на изменения, когда попаду на корабль. Ладно, думаю, выдюжу, зато потом «соленый ветер в грудь, счастливый путь!». Но вот я на корабле, и опять почти все то же. И тут от швабры не убежал.

Командир корабля — ничего особенного. Не отважный капитан, не объездил много стран. Была у меня с ним встреча. Странный какой-то. Цветы в каюте. Представляешь, в двух котлах — их здесь называют лагунами — охапки живых астр.

Ох и удивился он, когда узнал, что я с пятьдесят четвертого года рождения! А что тут позорного? Да, с пятьдесят четвертого. Не мы с тобой виноваты, что все эпохальные события состоялись или до нашего появления на свет, или застали нас в младенческом возрасте.

Мы родились через девять лет после Победы. И о войне знаем только по книгам и фильмам. А даты гражданской войны нам давались с таким же трудом, как войны из истории Древнего Рима. Мы учились всего лишь в четвертом классе, когда в космос пробился первый человек нашей планеты — Юрий Гагарин. «Да, ничего не поделаешь, — сказал мне командир, — эпоха шьется на вырост…»

Как это прикажешь понимать? Быть может, он примерил мой возраст к своему и увидел, какой я салажонок? Но ведь и они — не Нахимовы и не Ушаковы. И жизнь их — простая проза: в дозор — из дозора. Попахал море, поел — и спать. А служба идет.

Какая уж тут романтика! Здесь даже моря-то по-настоящему не видят. Сплошные приборки, прокручивания механизмов и политзанятия.

По-честному, Борька, завидую я тебе. Институт, науки!

Мне же остается ждать, пока пройдут эти годы. Правильно говорится: «Красиво море с берега, а корабль — на картинке». Сам лучше пиши мне почаще. Знаешь, как дорога здесь каждая весточка.

Привет всем знакомым, кого встретишь, обнимаю. Твой Павел».

Я полез в рундук за конвертом и наткнулся на карманный календарик, заложенный между страниц книги. Медленно и тщательно, растягивая удовольствие, я не перекрестил, а заштриховал на календарике первый свой корабельный день, благо компот был давно выпит. Но заштрихованных клеток оставалось столько, что и считать-то их было бы бессмысленно.

2

После отбоя я лежал на койке и, ворочаясь с боку на бок, ощущал под собой похрустывание пробкового матраца. Конопатый парень-гармонист уже безмятежно посапывал на соседней койке. За стальной переборкой шуршала волна, будто в дверь царапалась кошка. На меня немигающим оком тревожно смотрела синяя лампочка дежурного света.

Нет сна крепче матросского и нет его беспокойнее. После вахты лежишь на койке, как в невесомости. И вот уже словно тяжелеют, слипаются веки, ты куда-то покатился, связанный усталостью по рукам и ногам. Но чу! С той самой секунды, когда ты переходишь границу между явью и сном, в тебе начинает тикать невидимый будильник. «Тик-тик» — через четыре часа опять на вахту. «Тик-тик» — а может быть, раньше? Стрелку звонка этого невидимого будильника устанавливает чувство, которое незнакомо тем, кто не служил в армии. Я назвал бы это чувство постоянным ожиданием тревоги. Ее ждешь даже тогда, когда спишь.

В подразделении, где мы проходили курс молодого матроса, я попытался однажды перехитрить эту тревогу. Еще с вечера дневальный, мой кореш, по секрету шепнул мне, что ночью, возможно, будет объявлена тревога. Учебная тревога неожиданна только для матросов. Командир же заранее планирует ночь и час, когда она обрушится на сонную казарму. В считанные минуты нужно встать, одеться, схватить автомат и замереть в строю, готовом к бою. В считанные минуты! И чем их меньше, тем лучше. Даже соревнования проводят между ротами — кто быстрее поднимется и встанет в строй.

Для меня ожидаемая тревога не была первой. В том-то и дело, что на предыдущих двух или трех я уже приобрел кое-какой опытишко. Где самое слабое звено в цепи одевания? Самое слабое звено — это я теперь уяснил окончательно — в гд. Гд — матросская аббревиатура названия рабочих ботинок — грязедавы.

В этом нет ничего презрительного. Наоборот, в прочных, хотя и грубоватых на вид, ботинках, нога как дома в самую распутицу, в грязь, в дождь. Даже шнурки из сыромятной кожи тоже для крепости, для непромокаемости. Но слабое звено в «цепи одевания» и находится как раз в шнурках — требуется немалое искусство, чтобы продеть их в дырочки и как следует завязать. А главное, нужно время, которое в момент тревоги измеряется только секундами.

Лягу в гд, решил я. Подумаешь, одну ночь посплю не разуваясь, зато в числе первых буду в строю.

Я проснулся оттого, что в глаза ударил свет. Это дневальные. Прежде чем закричать: «Рота, подъем! Тревога!», врубают все выключатели. Тревога очень похожа на грозу: сначала молния — вот этот свет, разом вспыхнувший во всех кубриках, потом гром — голоса дневальных. Но слова «тревога» я, наверное, не расслышал — так сладко спал, что, проснувшись, еще лежал с минуту, не открывая глаз.

«Встать! — прогремело над моим ухом. — Матрос Тимошин! Это к вам относится!»

С меня как ветром сдунуло одеяло. Я приподнялся на кровати и прямо перед собой увидел мичмана. Он смотрел не на меня, нет, а на мои гд, и с таким видом, словно перед ним были по крайней мере ихтиозавры. Я зачем-то пошевелил ботинками и тем самым как бы вывел его из оцепенения.

«Видали! — развел мичман руками, обращаясь к одетым и уже готовым к выходу матросам. — Видали рационализатора? Два наряда вне очереди за такую рационализацию!»

«Тик-тик, тик-тик…» Наверное, там, где мы проходили курс молодого матроса, в меня и заложили невидимый будильник, который сейчас, на корабле, не дает сомкнуть глаз. Я смотрю в подволок (потолок по-морскому) и слушаю шебуршание волн. Корабль стоит у пирса, а все равно кажется, что он плывет, потому что море под ним ни на минуту не замирает, не останавливается. И швартовы натянуты сейчас, наверно, как струны. Это море зовет, притягивает к себе.

Где-то далеко на берегу и еще дальше, за тысячу километров по берегу, — Апрелевка. Интересно, что в эту минуту поделывают дома? Когда-нибудь изобретут телевизор в виде транзисторного приемника: включил, покрутил ручкой настройки — и вот, пожалуйста, мама хлопочет у плиты. «Мам! — скажешь ты в микрофончик. — Здравствуй! Это я. Ну, как жизнь? Ты жива еще, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет…»

Ничего удивительного — видим же мы по телевизору космонавтов, когда они на орбите.

Впрочем, я и без телевизора могу с точностью до часа сказать, что происходит дома в данный момент. Неписаный распорядок, установленный годами. И нарушается он в исключительных случаях: кто-то приехал в гости, кто-то заболел… Если бы знали, как мне хочется снова очутиться во власти того домашнего распорядка, которым я еще недавно тяготился!

Ладно, для того чтобы увидеть родных, телевизор, допустим, не нужен. Вот был бы у меня такой, на котором два переключателя — «Лида», «Борис». Который час? Восемь вечера? А ну, нажмем на кнопку «Лида»…

Ага! Вот она! Сумочка на пальчике, идет не торопится. Ну-ка, ну-ка, крупный план. Что за чушь? Неужели реснички прилепила и накрасилась? И веснушек не видно — запудрила. Что-то уж очень глаза у нее озоруют… И платье мини минимального. По-моему, раньше она таких не носила. Вот повернула на Комсомольскую. И тут совсем заскульптурилась, только каблучки цок-цок по асфальту. Ясное дело, прямая дорожка к Дому культуры. А там уж музыканты шпарят на электрогитарах — точь-в-точь как мушкетеры из телепередачи «Алло, мы ищем таланты!». Вообще-то они хорошо играют. Я знаю, что Лиде нравится. Бывало, пойдем на танцы, а она, сколько ни кружимся, все, как гирокомпас, направлена в одну сторону — к этим самым электрогитаристам, чтоб у них струны повыключались.

Так… Подошла к кассе. Но билета не берет. Остановилась, ждет кого-то. А это что за пижон к ней швартуется? Что-то незнакомая личность. Эх, черт, звук пропал! О чем они разговаривают? Лида повернулась к нему спиной, делает вид, что разглядывает афишу.

Значит, Лида ждет подругу. Жанну. А вот и она! Ну да, по донкихотской фигуре видно. Нет, это не Жанна. Парень! Точно, парень. И вовсе не донкихотского вида — это строчки на экране съежились. Подошел к кассе, взял билеты. Берет Лиду под руку. Не под руку, а за талию. Кто же это? И она хороша, хоть бы что, даже прислонилась. Резкость, резкость! Кто это может быть? Борис? Не он. Нет, все-таки Борис. Ну-ка, ну-ка, еще резкость! Все как в тумане — видимость ноль.

Я поворачиваюсь на другой бок. Все-таки очень хорошо, что карманные телевизоры пока не сконструированы. Не завидую я их обладателям — влюбленным нашим потомкам.

Щелкнуло в динамике, словно он прокашлялся, чтобы заученно пробубнить:

— Очередной смене приготовиться на вахту! Форма одежды — четыре.

Форма четыре — это значит в бушлатах. Наверху свежо, а в кубрике духота — седьмым потом обливаюсь. И больше всего на свете я хотел бы сейчас искупаться.

Вот парадокс. Сколько я уже на флоте? Не первый день, не первый месяц, а моря, можно сказать, не ощутил. Узнал бы Борис, на смех поднял.

Поиздеваться надо мной у Бориса были все основания. У него в комнате весь сервант уставлен раковинами — эта из Хосты, эта из Коктебеля, эта из Гагры. Каникулы он проводил обычно на море. Сначала с родителями, а после на турбазу ездил один. И я балдел от зависти, когда он возвращался бронзовый, какой-то нездешний и напевал песенку о том, что «надоело говорить и спорить и любить усталые глаза». Флибустьерское море, в котором бригантина поднимает паруса, судя по всему, было моему другу Борису знакомее, чем наша мелководная речушка Малая Десна.

Борис тасовал фотокарточки, словно карты — они тоже пахли морем, — и рассказывал о своих туристских похождениях. Куда там Грину! У Грина книжная романтика, а тут полнейшая реальность.

«Вот видишь, — говорил Борис, — девочка с прической под колдунью. Мы назвали ее Ассоль. И представь себе, оборачивалась».

Да, действительно, ничего не скажешь, симпатичная. Особенно на фоне прибоя, как на открытке. Но если бы на ее месте очутилась Лида! Пожалуй, ей море даже больше к лицу.

«А это вот заштормило, — показывал Борис на другую фотографию. — Баллов семь, не меньше».

Море пенилось, гривастые волны вскачь неслись к берегу, а Борис хоть бы что: стоит, грудью готовясь встретить удар. И все сказано одним, крепким, как морской ветер, словом «заштормило».

Здорово… А Борис уводил своим рассказом еще дальше, в сказочный ресторанчик на высокой горе, в котором сидят на экзотических пнях, пьют вино с неимоверно романтичным названием — «Черные глаза», закусывают шашлыком и любуются лазурным горизонтом, где небо сливается с морем. И если набраться терпения, там можно подстеречь знаменитый зеленый луч, который светит к счастью…

Ну и здоров же врать, а веришь каждому слову.

А потом… Потом, когда море становилось светлее неба, наступал вечер, начинались танцы. Утомленные пары под утомленными пальмами. «Три вечера подряд, — гордо произносил Борис, — я танцевал с Ассоль». «Почему только три?» Борис помялся и многозначительно сказал: «Увидела другой алый парус…»

Да, замечательное, ни с чем не сравнимое море на фотокарточках и в рассказах привез в Апрелевку Борис. И в последние свободные каникулы, в канун десятого класса, я чуть было не укатил вместе с ним. Перед моими доводами, вескость которых заключалась в том, что «Борис — вон сколько, а я ни разу!», уже капитулировала мать, вот-вот должен был сдаться отец. На Курском вокзале в предварительной кассе были заказаны билеты. Но…

«Придется отложить твое море, — вдруг сказал отец, — в жизни у тебя еще много будет морей. Давай-ка подсобим на сенокосе соседу. Староват стал, одному не управиться. Да и жена его прихварывает».

И откатились планы за тридевять земель, за тридевять морей. Дяде Леше надо было, конечно, помочь — все-таки лучший друг семьи, из тех, что роднее родственников. В тот день, когда Борис уже поглядывал в вагонное окно, на приморские пейзажи, мы ладили шалаш на лесной поляне, почему-то названной Машкиной сечью.

«Не вешай носа, — сказал отец, — не прогадал, вот увидишь».

На зорьке, когда солнце еще карабкалось по веткам, чтобы взобраться на макушки дальнего леса, мы вышли втроем на поляну. На травах, набрякших росой, еще лежала сумеречность. И было так тихо, что можно было расслышать, как падают капли с листьев березы.

«Ну, начнем», — сказал отец и взмахнул косой. Звон косы, подсекающей траву, — особый звон, и слышал его лишь тот, кто держал косу в руках. Не сталь звенит, а колокольчики, васильки, ромашки перезваниваются и еще какие-то с неведомыми названиями цветы. И еще — серебряная струйка росы, стекающая по зеркальному лезвию косы.

Я косил неумело, и отец, наверно, видел это, но молчал. Он шел впереди, впечатывая следы — прочные, тяжелые, в которые так и хотелось ступить, повторить их.

«Ты смотри, красотища-то! А?» — приговаривал он, оборачиваясь.

Солнце уже продралось сквозь колючие ветки ельника и глядело на нас, словно любопытствуя. Оно поднималось прямо на глазах, как огромный малиновый воздушный шар. Вот он укололся о вершину синей ели и вспыхнул. Мириадами разноцветных огоньков разбросало этот шар на поляне. Синие, рубиновые, изумрудные — на землю словно упала радуга.

«Роса горит, — сказал отец, — к хорошей погоде».

С первой электричкой приехали мать и тетя Лиза. Солнце стояло уже высоко, и теперь настала очередь ворошить ряды — они зелеными волнами тянулись через всю поляну. Мать легко переходила от валка к валку с граблями. И не разбрасывала траву, а словно расчесывала, взбивала чьи-то живые пряди. Глядя, как она весело орудует граблями, будто соревнуясь с подругой, подумал о том, что для матери это не просто сенокос — тяжелая, изнурительная работа, а праздник, которого мне пока не понять.

Две недели пробыли мы на Машкиной сечи. Обед варили у костра, пили ручьевую воду с комарами пополам. И за эти дни я как-то забыл про Борькину Хосту. Некогда было вспоминать.

«Ну как, доволен?» — спросил отец, когда мы вернулись домой.

«Хорошо», — ответил я. Но про себя подумал, что на следующее лето к морю все-таки доберусь.

И вот добрался. Море в полуметре, и того меньше, а вспомнил о сенокосе. Поистине хорошо там, где нас нет.

Первый раз мне суждено было увидеть море без пяти минут моряком. Подтянутый, будто перехваченный под тужуркой корсетом, мичман с усиками (почему-то все молодые мичманы носят усики!) построил нас, призывников, на вокзале и повел, как он выразился, к месту прохождения службы. Мы шли по улицам известного — на карте возле его названия отпечатан якорек — города, военно-морского порта. И мостовые, и тротуары, и дома — гранит и камень. Весь город поэтому похож на бронированный корабль. По мостовой мы шли, как по палубе.

А моря все не было и не было. Я смотрел то перед собой, вытягивая шею, потому что впереди покачивалась крупная на широких плечах голова направляющего, то заглядывал вправо и влево — нет моря: школа, магазины, какой-то завод.

«Стой! — скомандовал мичман. — Подождем, пока сведут мост».

Мы остановились у разводного моста — маленькая копия Крымского. Только он был сейчас как бы надломлен, и его половины встали дыбом. Под мостом темнел канал не шире Яузы.

«А зачем разводной?!» — спросил кто-то у мичмана.

«Чтоб свободно проходили корабли, — сказал он, — в гавань».

Корабли… Гавань… А где же море?

«Море-то где?» — не удержался я.

«Какое море? — удивился мичман. — Вон оно, за волноломом».

Я, конечно, не знал, что такое волнолом. Но спрашивать не стал — еще и тут опростоволосишься. Наверное, так называют каменную гряду, что выступает от берега и отгораживает нечто, наподобие пруда. И зачем волны ломать?

Как я ни пытался разглядеть за нагромождением камней море — ничего похожего не было видно. Неужели море — вон та серая полоска, что сливается с блеклым небом? А где же прибой, о котором так восхищенно рассказывал мне Борис? Где пляж? И ни одного купальщика…

«Шагом марш! — скомандовал мичман. И добавил тише, словно пристыдил: — По сторонам не глазеть, не на экскурсии».

Расположились мы в двухэтажном краснокирпичном здании с островерхой крышей, напоминающем средневековый замок. Кто-то пустил слух, что здесь останавливался Петр I. Может, и правда, хотя вещественных доказательств даже в виде мемориальной доски не было. Но в легенду мы поверили безоговорочно. Так хотелось — вот, оказывается, откуда идет наша морская родословная. И со священным чувством причастности к подвигам русских мореходов мы ступали по плитам, которые отзывались подковчатым каблукам петровских ботфортов.

Но море! Море! Я никак не мог унять разочарование, которое так неожиданно постигло меня при самой первой встрече с морем там, у волнолома. Вот тебе и моряк с печки на лавку бряк…

И все-таки я был теперь моряк. Да, моряк. И однажды наступил такой момент, когда — держу на спор — Борис мне позавидовал бы. Ну, если бы и не ахнул, то промолчал бы от зависти наверняка. В тот чудесный момент все на свете моря и океаны сразу оказались моими. Лично моими.

Правда, как в сказке! Мы вошли в баню кто в чем: в куртках, в свитерах, в пиджаках, а вышли — моряками. Загляденье!

Хороший мичман человек. «Вместе с паром, — говорит, — из вас сухопутные души испарились. Вот вам взамен морские!»

И каждому. — по новенькой тельняшке. Тельняшка как тельняшка. Такую в общем-то можно купить в военторге на Калининском проспекте. И у Бориса, их штук пять лежит в шкафу. Но огромная разница! Те магазинные, а эта — настоящая морская. Разве сравнить!

Ты натягиваешь ее на мокрое тело, и оттого она кажется упругой, и вот уже синими полосками, словно обручами кольчуги, охвачена грудь, и мускулы — откуда только взялись! — наливаются удесятеренной силой. Будто и в самом деле вселилась в тебя новая, бесстрашная душа, которая называется морской.

Теперь очередь за робой! Слово-то какое соленое — роба. Синие комбинезонного материала брюки и рубаха. Но не просто брюки — их подпоясываешь широким черным ремнем с увесистой медной бляхой, на которой переливается якорь. И не просто рубаха — у нее вырез на груди такой, чтобы легче дышалось и еще, наверно, чтобы тельняшка была видна. По неписаным правилам — три сине-белые полоски, и не больше! Под вырезом рубахи — две пуговички. Ты берешь синий воротничок — по-матросски гюйс, — забрасываешь его за плечи и пристегиваешь к этим самым пуговичкам, словно птицу за два крыла. Вот теперь ты самый красивый парень на свете — моряк! И как в песне — тебе от роду почти двадцать лет.

Наверное, девчонки на танцах не толпятся так у зеркала, как парни, только что облаченные в морскую форму.

Мичман, который все это время, пока мы переодевались, молчал, повернул к нам довольное лицо — первый раз такое довольное — и сказал:

«А теперь получите самый главный атрибут», — и показал на бескозырки.

Мы бросились разбирать две черные башни — бескозырки лежали стопкой, одна на другой — и снова затолкались у зеркала.

Да, это был, конечно, главный атрибут, мичман прав. Даже на собственном лице я вдруг обнаружил отпечаток чего-то нового, незнакомого. Лоб чуть наискось перечеркивал черный околыш, и глаза под этой чертой как бы потемнели. Но, как тогда у волнолома, кольнуло разочарование. На бескозырке не было матросской ленты.

«Это пока называется чумичкой, а не бескозыркой», — сказал один из всезнаек, которые — вот удивительно — всегда оказываются среди новичков.

«Кто сказал чумичка, повторить!» — настороженно спросил мичман.

Никто не отозвался.

На выходе, прежде чем скомандовать «Шагом марш», мичман громко, чтобы все слышали, сказал:

«На ленту матрос имеет право после присяги. Ибо лента… — он помолчал, подбирая нужное слово, — это не что иное, как венец славы морской».

Ясное дело. К славе морской мы пока что не имели никакого отношения.

«Даже моря-то еще не видел», — подумал я и опять вспомнил волнолом.

Когда мы шли в баню, было тихо, а сейчас, только шагнули за ворота, в лицо песком швырнул ветер.

«Чумички не растеряйте!» — хихикнул знакомый голосок.

Так мы и топали до самой казармы, придерживая бескозырки. Впрочем, казарма — это у солдат. У матросов она — кубрик. И полы — не полы, а палуба. И кровать — не кровать, а койка. Соответственно и тумбочка называется рундуком. Из книг я давно знал, что уборная именуется гальюном. Но как-то и в голову не приходило, что гальюн убирают сами матросы. По очереди. И еще бывает, вне очереди.

Что такое мыть гальюн вне очереди, я узнал в тот же день. И виноватым оказалось… море.

Чем ближе мы подходили к кубрику, тем сильнее слышался шум в сосновом лесу, который окружал дорогу. Шум нарастал с каждым шагом. Но странное дело — шумели по сосны, они, поскрипывая, мягко покачивались на ветру. А вот где-то в глубине, за ними, словно грохотали по рельсам десятки электричек. Они проносились мимо невидимой платформы, замирали и снова возвращались.

«Что это за шум такой?!» — спросил я еще незнакомого мне левофлангового.

«Море штормит, — ответил он и посмотрел на меня, как на младенца. — Отсюда до моря с полкилометра. За соснами не видно, а со второго этажа как на ладони…»

«Море штормит! Как у Бориса на фотокарточке! И не где-нибудь за волноломом, а совсем рядом. Где же я раньше был?»

«Что-то вы идете, как на похороны, — с досадой сказал мичман. — Песню бы, что ли, спели! Есть запевалы?»

«Есть!» — гаркнул я так, что впереди идущие недовольно оглянулись.

«Запевай!» — весело приказал мичман.

«Наверх вы, товарищи, все по местам! — затянул я. — Последний парад наступает. Готовые к бою орудья стоят, на солнце зловеще сверкая». И пока выводил во всю глотку этот куплет, лихорадочно думал только об одном: подхватят или нет. Я облегченно перевел дух, услышав, как впереди и позади раздалось еще неуверенное, но все же дружное: «Готовые к бою орудья стоят…» Поддержали.

До кубрика нам не хватило куплетов двух. Опять пошли молча. Только левофланговый, который сказал про море, толкнул меня в бок и съехидничал: «Тебе бы в ГАБТе выступать, а ты «Наверх, товарищи»!»

Как только мичман подал команду «Разойдись!», я через три ступеньки взвился на второй этаж, чтобы взглянуть на море. Но классы, обращенные окнами в его сторону, оказались запертыми. «Ничего, — успокоил я себя, — теперь-то ты, родное, никуда не денешься».

После обеда, когда мы дымили в курилке, подошел мичман. Мы сразу притихли, а он, распечатав пачку сигарет «БТ» и положив перед нами — дескать, курите, здесь я вам не командир, а товарищ, — спросил: «Плавать все умеете?»

«Конечно все!» — с надеждой и готовностью выпалил я.

Он покосился в мою сторону и, пропустив мимо ушей такое категорическое восклицание, переспросил: «А ну, поднимите руки, кто не умеет плавать!»

Никто рук не поднял. Чудак этот мичман — разве бывают неплавающие моряки?

«Хорошо, — сказал он. Но в этом «хорошо» все же прозвучал оттенок недоверия. — Хорошо, что все умеете плавать. Значит, будем учиться ходить. Через двадцать минут начнем заниматься строевой подготовкой!»

И тут меня словно за язык дернули.

«Товарищ мичман, — сказал я в сердцах, — мы что, маршировать приехали или морскому делу учиться? Море в двух шагах, а ни разу не искупались».

Мичман смял сигарету, взял пачку, положил в карман и встал. Ну, думаю, сейчас выдаст по первое число. А он нет — посмотрел на меня соболезнующе и ответил, обращаясь ко всем:

«Порядок есть порядок. Были бы вы на пляже — другой вопрос. Даже у меня нет такой власти, чтобы разрешить вам купание. «Добро» надо испрашивать у начальства повыше. Дадут «добро» — пожалуйста. Море любит порядок».

Вот оно что! Значит, и над морем есть начальство. Значит, шуми не шуми, волнуйся не волнуйся, а порядок есть порядок, и точка. Значит, море хоть и огромное, но но все одинаковое. Есть море гражданское — что хочу, то и делаю, как Борисово, например, которое в Хосте. А есть море военное — без приказа, без разрешения ни шагу. И это море, выходит, мое. Такое мне досталось. Прежде чем окунуться, я должен испросить «добро» у мичмана, он — испросить у командира части, а командир… Командир еще подумает, дать «добро» или нет.

С этими невеселыми мыслями я вышагивал в строю. «Разом-кнись!», «Сом-кнись!», «Напра-во!», «Шагом марш!», «Выше, выше ногу!» — командовал мичман. — Видели по телевизору, как на парадах шагают? Вот так, и даже лучше, должны ходить вы».

Так то на параде, на Красной площади, у всей страны, у всего мира на виду! А здесь пыль да песок, и в гд его набилось столько, что каленым железом жжет мозоли. И ноги как чугунные. И никто нас не видит, кроме товарища мичмана. И никогда нам не маршировать по Красной площади. А на кораблях строевых парадов не устраивают. Кому, зачем это нужно, если в двух шагах море. Море! Посадил бы на шлюпку, дал бы весла — и командуй на здоровье. Мы же моряки, товарищ мичман!

Не одна неделя и не две, а много-много дней прошло, пока я понял, что строй — это дисциплина действий. Может, сто, а может быть, тысячу километров прошагает человек на занятиях строевым шагом, пока наконец ощутит и телом и сердцем справедливость этих слов. Есть неуловимая связь между четкостью движений в строю, дружной согласованностью шага матросской колонны и мгновенной реакцией, единым порывом экипажа корабля в минуты напряжения всех сил — в минуты боя, пусть даже учебного.

Есть невидимая, как напряжение в проводах, не бьющая током связь между «Становись!», «Равняйсь!», «Смирно!» и «По местам стоять!», «С якоря сниматься!», «Аппараты товсь!», «Пли!».

Я этого тогда еще не понимал, как первоклассник не понимает смысла слова, складываемого по слогам. Это были азы службы. И мне еще предстояло соединить, осмыслить такие разные, не относящиеся друг к другу прямо, нестыкуемые учебные дисциплины, как строевая подготовка и радиоэлектроника, устройство шлюпки и современные виды корабельной связи.

Пока что я только был одет по-матросски, но еще не стал военным моряком. И прежде чем я произнес клятвенные слова военной присяги, прежде чем мою бескозырку обвила черная лента с золотыми буквами, я должен был научиться элементарному — ходить, бегать, прыгать, ползать, а главное — держать в руках оружие и владеть им.

Конечно, в тот день, когда мы впервые вышли на строевую подготовку, моя голова была занята не этими мыслями. Я настойчиво обдумывал одно и то же: как все-таки выбраться к морю. Через контрольно-пропускной пункт не пройти. Остается единственный путь — через забор. Незаметнее всего это можно осуществить напротив камбузных окон — места самые безлюдные. Да и забор там, кажется, пониже. И как только я его перемахну, меня сразу замаскируют кусты.

«Тимошин, где у вас левая рука! — услышал я голос мичмана. — Я же подал команду «Налево», а вы куда повернулись? Тряпочки, что ли, вам нашить на рукава?»

«Придирайся, придирайся, — со злорадством подумал я, — а на море все-таки схожу. Что я, за тыщу верст киселя хлебать ехал?»

Свой план я осуществил после ужина. Когда нам дали полтора часа на подгонку обмундирования и в кубрике начался кавардак, я проскользнул мимо дневального и через минуту был уже по ту сторону забора.

Если бы засечь время, то полкилометра до моря, с учетом пересеченной местности, я пробежал, наверно, с результатом всесоюзного рекорда. У меня сразу перехватило дух, как только я поднялся на бугор, с которого во всю даль, куда ни взгляни, во всю ширь, куда ни повернись, катилось море. Оно дышало мне навстречу таким ветром, что падай вперед и не упадешь — воротничок затрепетал за спиной, вот-вот вырвется и улетит, парусом надулась роба.

Ура-а-а-а! Передо мной было настоящее море. Мое море! Совсем не то, что на фотокарточках Бориса или за волноломом.

Сизые волны громоздились одна на другую, сталкивались, поднимая каскады брызг, вставали на дыбы у берега и с грохотом разбивались о камни. Вода ходила ходуном, словно там, на глубине, сошлись в яростной битве стада слонов. Сцеплены бивни, закручены хоботы, еще секунда — и из распада воли выглянет лопоухая голова с маленькими покрасневшими глазками. Раздастся трубный клич, и все стихнет.

Но снова вырастает живой пенящийся холм и снова кипит вода, опадая с невидимых гигантских спин.

Я сбросил робу и боязливо окунулся в волну. Ничего, ничего страшного! Только выждать, пока другая подкатит, подпрыгнуть и, как с горки, — через гребень. Качнет, потормошит и отпустит. Вот уже по грудь и можно плыть, как в люльке. Волна хлестнула по щеке, я набрал полный рот воды, поперхнулся и от неожиданности глотнул — горькая! Соленая морская вода, какой я еще не пробовал в жизни. И тут осмелел окончательно: давай, давай, а ну, навались, волны! Теперь я не жмурился, а смотрел им навстречу, и не только смотрел, а плыл: на горку — с горки, с горки — на горку. Только не открывать рта, а дышать носом.

Так я барахтался, не заметив, что берег отодвинулся от меня на порядочное расстояние. Пощупал ногами дно и похолодел — но достать. Назад, назад! Я что есть силы загреб руками и почувствовал, что плыву на месте. Волны, откатываясь от берега, не пускали меня обратно. «Когда тонешь, главное — не растеряться, взять себя в руки…» Кто это сказал? Я еще не тону. Вот почему мичман не пускал… И еще кто-то говорил, что в шторм море катится не только к берегу, но и от берега, может запросто унести. А на берегу — ни души, и, если начну тонуть, бесполезно кричать, все равно в этом грохоте никто не услышит.

Я опять попробовал достать ногами дно, и в тот момент, когда мне показалось, что пальцы коснулись песка, услышал крик. Не может быть! Здесь же нет никого… Мне стало жутковато.

Но крик повторился. «Эй… Эй… Пома… — и через несколько секунд, — …гите, гите!» Я повернулся на голос и в провале волны увидел стриженую голову и размахивающие руки. Метрах в двадцати, не дальше. Опять накатывалась волна, и опять захлебывающийся вскрик.

Я и тогда но мог понять и сейчас но представляю, как в этой сумятице волн доплыл до тонущего. Огненные круги вспыхнули перед глазами, кто-то, словно клещами, обхватил мою шею. Я крикнул, чтобы отпустил, и захлебнулся. Так в погруженном состоянии, сам головой вниз, и волок его почти до самого берега. Думал, легкие взорвутся. А он уже по колено в воде стоял, все не отпускал. Я собрал последние силы и вырвался. И вдруг увидел, что это Сулимов, левофланговый, тот самый, который намекнул мне насчет Большого театра.

Я никогда в жизни не ругался, а тут…

— Эх, ты… — сказал я, не попадая зуб на зуб.

Он ничего не ответил. Все икал, натягивая робу. И по тому, как он озирался, можно было догадаться, каким путем добирался до моря. Перед тем как шмыгнуть в кусты, Сулимов, не поднимая глаз, сказал: «Ты только мичману но говори, что я, это самое… ну… плавать не умею».

Выждав, когда по всем расчетам Сулимов должен был оказаться в кубрике, я заспешил обратно. За какой-то час мое отсутствие вряд ли обнаружили. Приду как ни в чем не бывало.

Подтягиваясь на заборе, я осторожно заглянул во двор. Вокруг не было ни души. И, уже переваливаясь через острые штакетины, услышал воркующий басок:

«Смелее, смелее, товарищ Тимошин! Или каши мало ели?»

Это был мичман, который вырос словно из-под земли. У меня отнялся язык.

Колдовство. Я но верю ни в какие телепатии. Но мичман обладал особым чутьем на все мои каверзы и оплошности. В этом за время прохождения курса молодого матроса я убедился не однажды.

За первое морское купание я расплатился первым нарядом вне очереди.

Видели бы мать и отец, видела бы Лида, видел бы Борис… Как хорошо, что они не могли этого видеть!

Я стоял перед строем, а мичман ходил взад и вперед, растолковывая смысл моего проступка. Мне особенно запомнилось новое словечко, которое он повторил несколько раз: «самоволка».

Ребята переминались с ноги на ногу и жалостливо поглядывали в мою сторону. Переживали. И лишь у Сулимова в глазах застыло непонятное выражение. Словно бы он хотел что-то сказать, но не решался. Когда наши взгляды встретились, я ему подмигнул. Сулимов отвернулся.

«А теперь, — сказал мичман, закончив нравоучение, — марш в гальюн, Тимошин. И — чтоб до блеска! Проверю лично».

Я набрал в ведро воды, взял тряпку и побрел выполнять первый в жизни наряд вне очереди.

Чистить гальюн — занятие не из приятных. Я не был белоручкой, но…

Лазая на коленях с тряпкой по кафельным плиткам, я и не заметил, как в дверях появился Сулимов. Он, наверное, уже долго стоял и молчал.

«Мотай, мотай отсюда, — сказал я, стирая с лица грязные капельки пота, — видишь, гальюн закрыт на учет».

«Да я не по этому делу, — ответил Сулимов. — Давай помогу».

Я отказался наотрез. А самому все-таки было приятно. «Значит, не тюфяк, — подумал я, — значит, заела совесть». И когда через несколько месяцев сдавали зачет на стометровку, я приплыл самым последним, опять из-за Сулимова, потому что подстраховывал его, тащился позади. К тому времени Сулимов уже держался кое-как на воде.

Мичман кольнул: «Языком, Тимошин, вы работаете хорошо, а плаваете хуже топора. Вот руками бы так работали и ногами».

Не знал мичман, почему я оказался на финише последним. Не знал он и того, почему в часы купания (дал все же командир «добро» на море) двое его матросов старались не удаляться от берега. Я потихоньку передавал Сулимову весь опыт, накопленный на подмосковной Десне. Научиться плавать на море было несравненно легче.

Я ходил в нарядах, как в репьях, и был глубоко убежден, что на службу прибыл для того, чтобы стать козлом отпущения у мичмана. Почему именно ко мне он так придирчив? И самое обидное — не с кем поделиться: приказы но обсуждаются. Был бы рядом дом — сходил бы к отцу посоветоваться. Так, мол, отец, и так — рассуди нас с мичманом, кто прав, кто виноват. Но ведь даже в письме об этом не напишешь. И потом неизвестно, как отнесется отец. Может, одобрит действия мичмана. Во всяком случае, за гальюн меня не похвалит, вернее, не за гальюн, а за самовольное купание в море.

Потому, наверное, я и не посылал домой писем. Брошу в почтовый ящик открытку: «Служба идет нормально». И все. Врать не хотелось, между строк отец разгадал бы криводушие.

Пооткровенничать с Борисом? Но ему решил написать уже с корабля. Получит — все поймет.

Только Лиде я еще с берега, как раз в тот вечер, когда получил внеочередной наряд, написал длинное письмо. Не про то, как мыл гальюн. И не про то, как маршировали до седьмого пота.

Как сейчас, вижу голубоватый лист бумаги из финского почтового набора, подаренного Борисом. И но этому листу, как по штильному морю, вывел печатными буквами: «Привет с ракетного крейсера!» Какое ей дело до того, что сижу я сейчас в кубрике на берегу и что десять минут назад сдал мичману вымытый до блеска гальюн? Пусть думает, что я в море, и пусть гордится. Наверняка покажет письмо своим родителям, подругам.

Недрогнувшей рукой я продолжал:

«Только что отдали швартовы, и наш корабль, покинув погруженный в мирный сон порт, вышел в открытое море. Я пишу тебе урывками, потому что стою на вахте. Извини за почерк — сильная волна, нашу стальную махину вздымает двенадцатибалльный шторм.

Моя вахта — на капитанском мостике рядом с командиром. Я у него — правая рука. Он так всем и сказал: «В случае чего меня заменит Тимошин. Несмотря на молодость, он смелый, мужественный моряк». И я стою, не сводя взора с компаса. Наш курс — в дальние, суровые моря, а в какие, сама понимаешь, сказать не могу.

Несколько слов о корабле. Это настоящий красавец. Его длина — с Калининский проспект от Смоленской до Арбата. А боевые башни — чуть пониже высотных домов на том же проспекте. Мощь ракетных установок (тут я зачеркнул целую строку — нельзя же писать о мощи) сильна, можем достать врага в любой точке земного шара. В общем, спи спокойно и знай, что у тебя надежная защита — твой Пашка.

Вокруг без конца и края — море. Иногда мелькнет акула или кит, дельфинов мы и не считаем. Соленый бриз обдувает наши лица, но мы стоим не дрогнув на своих боевых постах.

Полчаса назад командир спустился в каюту выпить чашку кофе.

«Остаетесь за меня, Тимошин», — сказал он.

Я молча козырнул и еще зорче начал всматриваться в бушующую даль.

«Так держать! Право руля!» — то и дело командовал я рулевому. Послушный моей воле, корабль шел строго намеченным курсом.

Командир на вахту но торопился, ибо во мне был уверен, как в себе. Все было спокойно. И вдруг в грохоте гигантских волн с вершины грот-мачты, на которой стоял матрос-наблюдатель, раздался крик: «Человек за бортом!»

«Стоп, машины! Полный назад!» — скомандовал я.

Корабль остановился, и в волнах, в нескольких ярдах от борта, я увидел нашего мичмана. По правде сказать, у нас с ним были натянутые отношения, потому что не он, а я замещал командира. Но личные отношения — в сторону. Не раздеваясь, я прямо с мостика прыгнул в море — это примерно с высоты двенадцатого этажа — и поплыл на выручку боевого товарища.

Когда командир вышел из каюты, дело было сделано. Мичман уже был на борту, его переодели в сухое белье. Жив-здоров и невредим.

«А я иначе и не предполагал, — сказал мне командир, — вернемся в порт — представлю к награде».

Какую уж там награду дадут, не знаю. Я сделал все что мог и честно выполнил морской долг.

Сейчас мы снова идем в суровых широтах, и надо быть начеку.

На этом кончаю. Надо пройти по кубрикам, по машинному отделению, поговорить с экипажем, наметить дальнейшие пути улучшения боевой и политической подготовки.

Письмо тебе отправят с вертолетом. Пиши по прежнему адресу, на старый город и в/ч. Почта у нас одна. Твой Павел».

Я хотел написать «Обнимаю, твой Павел», но постеснялся — мало ли кому Лида покажет письмо.

Дней через десять, когда прошел почтовый срок «туда-обратно», я начал ревниво посматривать на пачку писем, приносимых почтальоном. Ответа от Лиды не было. И до сих пор нет. Может быть, не получила, а возможно, что-то прочитала между строчек — догадалась, какими нитками это мое письмо шито.

…«Тик-тик, тик-тик» — скоро на вахту. Не на крейсере, а на СКР. Но зато на вахту настоящую. А там, в сухопутном кубрике, на бывшей моей койке очередной салажонок ложится под одеяло в гд. Засыпает себе безмятежно, рационализатор, и ему невдомек, что он-то новенький, а мичман прежний, один для всех. И кто-то через забор по той же тропке крадучись побежит смотреть на море. И первооткрытием будут для него волны, соленая терпкость воды. И все опять повторится сначала…

Так-то оно так. Но почему все-таки от Лиды нет писем? Что случилось? Если не понравилось то, что я натравил насчет ракетного крейсера, так это шутка. Неужели не видно? Не такой уж я пустой кнехт…

Я перегибаюсь через койку и, как циркач с трапеции, свешиваюсь к рундуку. На ощупь знаю, где лежит то, что мне надо. Вот! В сборничке рассказов Лема — конверт. В нем другой, поменьше. И в этом синем конвертике, как в маленьком сейфе, ключ от которого имею только я, лежит драгоценность — полуистертый листок бумаги. Буквы теперь — особенно при сизом дежурном свете — трудно различить. Но я давно знаю наизусть каждое слово:

«Как не стыдно! Ведь просила же открыть, когда переоденут в форму. Так и знала, что не удержишься. Целую, Лида».

«Це-лу-ю…»

3

Последний раз мы увиделись с Лидой не в тот вечер, когда она передала мне письмо. Нам суждено было встретиться еще, и устроил это — вот друг так друг! — Борис. В день моих проводов в армию, а точнее, утром он пошел на неоправданную, быть может, жертву — пропустил подряд две лекции в институте. Поступить так мог только он. Борис решил проводить меня до самой станции, до самого поезда, до самого вагона, до самого прощального свистка.

Когда, перед тем как выйти из дому, мы присели на минутку и замолчали, я взглянул на настенные часы, что метрономом уже отсчитывали мои шаги. Часы показывали восемь пятнадцать утра, до отхода электрички был еще примерно час. Но мы выходили с запасом, потому что на вокзал решили идти не по кратчайшей дороге, а по Апрелевской улице — такова традиция в нашем подмосковном городке, — эта улица ведет в армию.

Давным-давно, когда вся Апрелевка состояла из одной только этой улицы, по ее ухабам скрипели подводы с рекрутами, собранными в окрестных деревнях. Все дороги сходились на улице, которая упиралась в железнодорожный шлагбаум. И вот он: «Стоит состав — сорок вагонов и паровоз на всех парах». Так поется в песне, сочиненной безвестным гармонистом в те далекие годы, что отсюда и не увидать. Называется песня «Апрелевская длинная» — не от улицы ли, по которой в безысходной тоске плелись вереницы провожающих? И заунывно всхлипывала и голосила гармонь.

«Апрелевскую длинную» никто не записывал, ее подсочиняли на ходу. И, подобно старым домам, на месте которых вырастали новые, забывались прежние куплеты, и другие голоса подхватывали иной припев:

Не скажет маменька родная:

«Вставай, сынок, попей чайку».

А скажет воинский начальник:

«Кругом, налево, шагом марш!»

Может, только этот куплет и остался от старой песни?

В июньские дни сорок первого года над Апрелевской улицей не умолкала «длинная» ни днем ни ночью. Сотни сапог прогромыхали по ее камням вслед за новым куплетом:

Враги напали на Отчизну,

Прощай, Апрелевка моя,

И если вас я не увижу,

То знайте, пал героем я!

Апрелевка, Апрелевка! Сколько невест не стало женами, сколько жен стало вдовами. Напрасно выходили они на дорогу в майские дни сорок пятого: «состав сорок вагонов» не привез обратно многих из тех, кто ушел в армию по Апрелевской. Но опять цвела сирень, рдели рябиновые гроздья и один за другим шли мимо старых палисадников новые гармонисты.

Удивительно: если тебя провожают всего несколько человек, выйди на Апрелевскую улицу с гармонью — и вот уже целая толпа за тобой, да такая дружная, словно эти парни и девчата только и делали, что дожидались, когда наконец пройдутся вместе до станции. А девчата — откуда они вдруг берутся, эти красавицы, как на подбор!

И что еще удивительнее — рядом с новобранцем, который так себе парень, ни два ни полтора, ни лицом ни ростом не вышел, — смотришь, рядом с ним такая девушка павой вышагивает, что хоть сейчас под венец. Словно не в армию, а в загс провожают. Словно не его, сорванца и забияку, у которого синяки под глазами не сходят со школьной скамьи, а ее — почет и уважение — вышла чествовать вся Апрелевка. А подвыпивший родитель этого новобранца вдруг приосанится и не устанет пожимать встречным руку.

— Что, Петрович, сынка в армию снарядил?

— Дак оно как положено, Иваныч!

— Ну-ну… А чья это рядом с ним?

— Невеста его, чья же еще!

— Смотри-ка! Солдат и жених, стало быть?

— Дак оно как положено!

И взыграет гармонь, и подхватят голоса не печалью, а надеждой:

Прощай, Апрелевка, мы знаем:

Солдат девчата подождут.

Теперь настал мой черед пройти по Апрелевской улице. И все как у всех. И веселая толпа, и гармонь впереди. И бодрящийся отец, и мать, едва сдерживающая слезы. И впереди — до самого шлагбаума дорога, правда не в ухабах, не в булыжнике, а в рыжем, заезженном машинами асфальте. Тысяча раз «спасибо» Борису! Он шел все-таки рядом. Красное кашне из-под плаща через плечо. В правой руке мой чемодан, в левой — новенький портфель с бронзовой застежкой. С вокзала Борису надо ехать в Москву, в институт. И его портфель значил, конечно, куда больше, чем мой чемодан. Там конспекты, учебники, а здесь — пара белья, бритва, мыло, зубная паста. Там руда науки, из которой Борис выплавит синий ромбик с золотым гербом посредине — красу и гордость дипломника, здесь — походные атрибуты, уложенные согласно предписанию военкомовской повестки.

Я с завистью поглядывал на лоснящийся портфель, но не осуждал Бориса. Он прав: каждый как может. И не поддайся я минутному малодушию, не пойди на поводу у отцовского «все успеется», сдай я в конце концов документы в тот же пищевой институт — я не топал бы сейчас во главе толпы под переливы «Апрелевской длинной». Сидели бы мы сейчас с Борисом в электричке, листали конспекты. А там… Какое мне было бы дело, что там! Поживем — увидим. Не все улицы — Апрелевские и но все, как сейчас вот эта, упираются в полосатый железнодорожный шлагбаум.

— Ты чего нахохлился, как побитый петух? — Это Борис. Надавил плечом, заговорщицки подмигнул: — Ты чего нос, спрашиваю, повесил? Оглянись, гвардеец! Раз, два, три! Кругом!

Я обернулся и сразу как будто прирос ботинками к асфальту. Позади меня, на расстоянии нескольких шагов, прячась за других провожатых, шла Лида. Шла не одна, с подругой под руку. Незнакомая девчонка. Я сразу понял — для отвода глаз.

На Лиде была коричневая болонья, из-под воротника ласково выглядывал голубой газовый шарфик. И снова, как вчера ночью на фоне рябиновой ветки, мне показалось, что здесь, на дороге, я разглядел в Лидином лице что-то очень новое, чего но мог заметить раньше.

— Ну что, усюрпризил я тебе, а? — спросил Борис и тут же крикнул, пятясь, хватая Лиду за рукав: — Лида! Шире шаг! Давай сюда, к нам!

Не успел я опомниться, как Лида очутилась между мной и Борисом.

— Да возьмитесь вы, истуканы! — сказал Борис весело и отодвинулся, приотстал, оставляя нас впередишагающими.

Как будто деревянный, я взял Лиду под руку и сквозь болонью почувствовал, какая она горячая.

Чего я тогда так стеснялся? Но мы шли впереди, впервые в жизни у всех на виду под руку, и теперь, как бы там ни было, все знали, кто ей я, кто мне она.

— Мам, — промолвил я, начиная смелеть, — познакомься, это Лида.

Мать улыбнулась глазами, как-то понимающе и ободряюще кивнула.

— Мама, — ласково сказала она и учтиво добавила: — Татьяна Сергеевна.

«А, что там! — подумал я, окончательно поборов робость. — Кого стесняться? Все равно война!» — и, взяв Лиду за талию, привлек к себе.

Подставив острый локоток, Лида отпрянула.

— Не надо, — жестко сказала она. — Убери руку. Я тебя только провожаю, и, пожалуйста, без претензий.

Все-таки наглец я. И надо же было испортить такую хорошую песню. До платформы не проронил больше ни слова.

На переходном мосту, перекинутом через железнодорожные пути, я приостановился. Пока что в Апрелевке это самая высокая точка обозрения. С моста город весь как на ладони. Наверное, многие, кто не был в Апрелевке даже лет пять, не узнали бы ее. Разрослась, раздалась многоэтажными домами вширь до самого леса. И правда, город но только по названию. За силуэтами башенных кранов я не сразу нашел крышу родного дома. Да и не увидел ее, а скорее угадал по телевизионной антенне. Вместе с отцом когда-то мастерили и поднимали — стройную, высокую. Отсюда, с моста, она и показалась мне сейчас мачтой корабля. Корабля детства, уплывающего в безвозвратный рейс от пожелтевших берез, от разлапистых лип, от яблонь, под которыми сиренево дымятся осенние костры. Дом оставался на месте, это я уплывал от пирса, от пристани, от порта с таким весенним, как апрельская капель, названием — Апрелевка.

Пятнадцать минут до электрички с надписью: «Москва — Нара», если тебя провожают в армию, меньше чем пятнадцать секунд. Гармонист еще что есть силы тормошит мехи, выдавливая из них задорные звуки плясовой. Каблуки и каблучки так стучат по платформе, что она осела еще сантиметров на пять (говорят, с каждыми проводами в армию платформа после «Барыни» становится ниже), и снова песня, и снова пляс! Но от станции «Победа» уже отправлен поезд. Машинист переводит ручку на «Полный вперед», и вот уже мимо поля, мимо депо, мимо завода мчится к тебе твой «состав сорок вагонов». И с последним аккордом гармони сливается торжествующий, зовущий в дорогу крик электрички.

До свидания! Мокрая соленая щека матери, жесткая щека отца. Сестренки ткнулись в щеку. До свидания, до свидания! Нащупал среди других руку Бориса. Пока, пока! Стой! А где Лида? Была не была… Подбегаю к ней, обнимаю и целую в губы. На виду у всех. Она прячет лицо, в глазах изумление: «С ума сошел! Ты что, как тогда?»

«Как тогда? как тогда? как тогда?..» Это уже колеса электрички стучат по рельсам. И хотя мимо окон проносится лес, все, кто минуту назад остался на платформе, как в замершем кинокадре. Мама, отец, сестренки смотрят на Лиду. Смотрят так, словно она свалилась с неба. Мама с улыбкой вытирает слезы, лукаво перехватывает мой взгляд отец, озорная озадаченность на лицах сестренок. И только один человек невозмутим — Борис. Он подходит к Лиде и что-то ей говорит. Что именно? Я не мог расслышать. Хлопнули двери, отсекая меня от Апрелевки. Техника — даже не выглянуть, не помахать.

«Как тогда? как тогда? как тогда?..» Что она этим хотела сказать?

— Да, брат, любовь не картошка, — произносит кто-то рядом.

Сбоку на меня смотрит серое в оспинках лицо. От глаз — смешинками морщинки. Я замечаю под ногами пустую корзину. Московский грибник. Наверное, едет в Рассудово на заветные места. Человек на вид солидный, а лезет в чужие дела. Небось глаз не отвел от окна, пока мы прощались на остановке.

Я отвернулся, ничего не ответив. Но сидевшая напротив женщина с двумя мешками, из которых проглядывали бидоны, не дав угаснуть первой фразе, нетерпеливо изрекла:

— Какая у них, у нонешних, к шутам любовь? Напялют эти, как их там… шорты-форты, и не поймешь, где парень, где девка. Ходят в обнимку, как эти самые… прости ты меня господи!

Теперь промолчал мужчина. Видимо, из солидарности со мной. Такой собеседнице только дай повод — профсоюзное собрание откроет в вагоне.

Ехали молча. И забыть было бы пора, но не выдержал мужчина. Сказал, ни на кого не глядя:

— Так смотря что подразумевать под любовью? Мы с супругой в субботу на танцах познакомились, в воскресенье — война. И пришлось первое свидание отложить на четыре года. Дождалась, хоть и пришел к ней не с букетом, а с пустым рукавом.

Нет, не ей он это говорил, не женщине с бидонами, а мне. Тогда я не понял, а теперь точно знаю, что мне. Бывают такие люди — встретятся на пути прохожими, так, мимо пройдут, и лица-то не запомнишь, а слово, сказанное ими на ходу, в душе остается. И запоминается оно потому, что сказано в трудную минуту.

Мужчина сошел в Рассудове. И хотя за все это время я так и не проронил ни слова, у дверей он обернулся:

— До свидания, солдат, счастливо служить!

И побрел себе но спеша по тропке меж берез. «Как тогда? как тогда?..» — опять затараторили колеса.

Как — тогда? Нет, совсем не так, как тогда. Я только сейчас понял, что подразумевала Лида под этими словами. Она напомнила мне день, который я и сам не могу забыть. Но как ей доказать, что тот первый поцелуй, «тогда», был совсем не то, что сейчас. Я и себе до сих пор ничего не могу объяснить.

Что такое любовь? В школе мы эту тему проходили на поучительных примерах Татьяны и Онегина, Ромео и Джульетты, Карениной и Вронского. Еще можно привести с десяток таких «пар» — и все уложатся в формулу, она его любит, он ее нет, или наоборот. Удивительное однообразие! Конечно, приходится посочувствовать Татьяне Лариной, что у нее так печально получилось с Онегиным. Но и этот вертопрах — тоже хорош гусь! — нагрубил девушке, ухлопал ни за что ни про что друга и потом — нате! — приехал к Татьяне извиняться. У Ромео и Джульетты, Карениной и Вронского вообще трагедия. И все из-за любви. Так что же все-таки любовь? Хоть бы раз кто-нибудь взял да и поднял руку. «Николай Григорьевич! Вот вы, как учитель, как классный руководитель, скажите, пожалуйста, прямо, без ссылки на Пушкиных, Шекспиров и Толстых, — что такое любовь?»

Нет, мы стеснялись задавать такие вопросы. Может быть, потому и стеснялись, что знали, в какое затруднительное положение поставим учителя. Ведь даже авторитетнейший С. И. Ожегов в «Словаре русского языка» и тот смущенно уходит от прямого ответа. Любовь, объясняет он, — это чувство самоотверженной, сердечной привязанности. И приводит несколько примеров: любовь к Родине, материнская любовь, горячая любовь, взаимная любовь. «Он — моя первая любовь». Вот и вся формулировка, вот и весь ответ, в котором слово «любовь» все равно остается иксом.

Между нами и учителями существовала какая-то негласная договоренность не произносить это слово вне урока, вне литературного образа. И если уж говорить на эту тему, то официально, в открытую, скажем, на диспуте. Запомнился мне один такой диспут. Назывался он «О дружбе и любви». От урока диспут отличался тем, что выступал не учитель, а лектор, и не нужно было бояться вызова к доске и плохой отметки в журнале. К диспуту заранее подготовились наши отличницы Самойлова, Дунина и Новожилова. У них все тетради были в цитатах. А мы спокойненько сидели и слушали.

Лектор — молодящийся парень с волнистым зачесом и в модной замшевой куртке — сразу подавил нас авторитетом: оказалось, что он кандидат философских наук. И даже всезнающий Николай Григорьевич, севший на предпоследней парте, как-то сразу слинял и сник. Может, нам это показалось.

Вообще парень, видно, был с головой. Мы с Борисом сидели за партой локоть в локоть и не сводили с него глаз. Лектор сразу взял быка за рога и как гайкой привинтил наше внимание первым же научным словечком, смысл которого до сих пор, признаться, так я и не уяснил.

— В том вердикте, — сказал лектор, философски выгибая бровь, — в том вердикте, который выносят некоторые нашему современнику, утверждая, что он сух, есть своя логика. Да, да, дорогие мои, как это ни парадоксально. — Парень растянул улыбку и бросил кокетливый взгляд в сторону наших девчонок. Мы навострили уши. — Стремительная наша действительность, — продолжал он набирать высоту тона, — не позволяет собраться «в узел», происходит распыление эмоций. Сегодняшние молодые люди влюбляются и переживают, может быть, ничуть не меньше, чем шекспировские Ромео и Джульетта. Но нынешний Ромео исполняет в жизни далеко не единственную роль влюбленного…

Я покосился на девчат: слышите, Ромео и в подметки нам не годится с его «ахами»! Но девчата завороженно смотрели на лектора.

— Да, да! — Парень повел покровительственным жестом. — Кроме всего прочего, современный молодой человек учится, и учеба требует от него огромного умственного напряжения. Успех или неудача, скажем, двойка в дневнике, — при этом лектор сочувственно поджал губы, — пробуждают в Ромео определенную гамму чувств. В результате он не в состоянии, хотя это ему и хочется, всю силу эмоций сосредоточить на предмете своей любви. Поэтому он начинает определять место Джульетты в своих планах: высчитывает, когда сможет с нею встретиться, сколько ей времени уделить…

— Чепуха, — громко шепнул Борис, — чушь какая-то!

У Бориса всегда крайности — то сидел как пришитый, то, видите ли, не нравится.

— Для современного молодого человека, — лектор посмотрел в нашу сторону и, как мне показалось, столкнулся взглядом с Борисом, — девушка — не какое-то таинственное существо, спрятанное подальше от его глаз на женской половине дома. Для него она прежде всего партнер по работе и учебе, человек, с которым он постоянно вступает в деловые отношения. Можно согласиться с тем, что мы потеряли и продолжаем терять некоторые из аксессуаров платонической любви: мечты, вздохи на расстоянии, романтику тайных встреч и так далее. Зато мы обрели нечто большое. Мы любим не форму, а содержание, и духовная близость стала условием, а не маловероятным следствием отношений мужчины и женщины.

При этих словах Николай Григорьевич подкашлянул — мы, конечно, поняли: ему не понравились «мужчины и женщины», в нашем школьном обиходе они почему-то старательно опускались.

После выступления лектора девчатам нашим пришлось трудновато. Но зря они старались — мы их почти не слушали: заранее знали, что скажут дежурные ораторы. И когда Николай Григорьевич для проформы спросил, есть ли еще желающие выступить, наступила традиционная пауза, благовоспитанно выждав которую, мы обычно срывались с мест.

— Ну, так есть желающие? — повторил вопрос Николай Григорьевич. И сделал он это скорее для гостя-лектора, чем для нас. Откуда им быть, желающим? Кто заранее готовился, тот уже выступил.

Я схватился за крышку парты и уже приготовился к прыжку к двери, как вдруг услышал голос Бориса.

— Разрешите мне!

Что такое он еще надумал? Я опасливо взглянул на друга.

Борис шагнул из-за парты в проход, чтоб прямее стоять, заложил руку за борт куртки, как бы подчеркивая основательность того, что он собирается сказать, и исподлобья взглянул на лектора. Я-то знал, спокойствие показное. Борису стоило немало усилий, чтобы собрать себя в кулак. Но делал он это мастерски.

— Я в корне с вами не согласен, товарищ лектор, — произнес Борис не своим, вдруг осевшим от волнения голосом.

Зал шевельнулся и затих.

— В век космоса и кибернетики, — Борис прищурился, что-то вспоминая, — как справедливо заметила однажды «Комсомолка», людям нужна душистая ветка сирени. Я имею в виду любовь.

«Молодец, Борис, — подумал я, — отбрил так отбрил».

А Борис развивал свою мысль дальше.

— По-вашему выходит, что аксе… — тут Борис запнулся и почти по слогам выговорил это ужасно ученое словечко, — аксе-ссуа-ры… платонической любви утеряны. Мол, ни вздохов, ни переживаний… Я думаю, наоборот — чем больше в нашей крови логарифмов, тем поэтичнее любовь.

Я обомлел: «Вот дает, Борька! Откуда такие слова?»

А мой друг уже обрел свой голос и продолжал без тени робости.

— Мне кажется, — сказал Борис, — в нашей крови еще мечутся гены дуэлянтов. Оружие носить и применять запрещено, конечно. Но случись настоящая любовь… Настоящая! И каждый из нас готов вызвать на моральную дуэль любого, кто попытается оскорбить святое чувство.

Я увидел, как Николай Григорьевич привстал. Но не решился перебить Бориса. А по рядам бежал шелест, как в лесу по верхушкам деревьев ветер перед грозой. Язык у Бориса подвешен, ничего не скажешь. Слово бросит — и в классе пожар. Вот так однажды он взбудоражил нас перед уроком английского языка. И доказал, что лучший способ показать строптивой «англичанке» характер — уйти с урока. Бедные преподаватели иностранных языков — почему-то им больше всех досаждают ученики.

Борис произнес тогда страстную обличительную речь. Но на другой день, когда мы по очереди ломали шапки в учительской, пытаясь загладить проступок, Бориса среди наказуемых не оказалось. Не пришел по уважительной причине. Попросили справку — представил: действительно был болен. Из чувства мальчишеской солидарности выдать «главаря» мы не посмели.

На диспуте Борис, судя по всему, опять был в ударе.

— Так что… — Борис мельком (Но я-то знал, лишь один я знал, куда тоньше лазера метнулся его взгляд. Отсверком, тоже видимым только мне, ответили Борису глаза Гали Скороходовой, сидевшей позади у самого окна.) взглянул назад, — так что не перевелись еще д’Артаньяны. И крепка рука на эфесе. И… — Борис помолчал, но закончил совсем прозаично: — Были ведь случаи, что люди бросали школу. Из-за любви…

— В нашей школе не было! Вы преувеличиваете, Кирьянов, — раздался в тягостной тишине голос Николая Григорьевича.

Но спичка была брошена. И задымился, вспыхнул спор. Говорили много, допоздна. Лектор уехал раньше, чем мы разошлись. Только Николай Григорьевич терпеливо дождался, пока мы разберем свои пальто в раздевалке. Недовольный был вид у нашего классного руководителя. Борис выбрал момент, подошел. Не надевая шапки, сказал извинительно:

— Может, я что-нибудь не так, Николай Григорьевич… А? Так я не от себя, честное слово. Для затравки…

Вот чудак! Зачем надо было извиняться — это же диспут, а не урок. Николай Григорьевич пожал плечами.

После диспута, по дороге домой, я все осаждал Бориса.

— Про Ромео вопрос вроде бы ясен, но мы другую сторону медали не рассмотрели. Где Пенелопы, — спрашивал я у него, — Дездемоны где? А Джульетты? Где те, которых, как говорил Маяковский, надо ревновать к Копернику?

Борис опять тянул мочало — начинай сначала.

— А где Одиссеи, где Отелло, где Ромео? — парировал он. — Да, в мире происходит девальвация чувств, но виноваты в этом прежде всего мы, мужчины.

Про девальвацию — это он загнул, козырнул очередным словечком, как тот лектор.

— Мы, мужчины, — повторил Борис, — слишком омужичились, потому и женщины так индифферентны. — И тут же подкрепил этот довод: — Вот, допустим, на танцах. Ты подходишь к девчонке и приглашаешь ее танцевать. Она отказывает. Что тебя в данном случае рассердило? То, что она не пошла с тобой танцевать? Ничего подобного. То, что уже все кружатся, а ты остался стоять остолопом. Но ты не стоишь. Ты тут же приглашаешь другую. И тебе все равно, и той, которая отказала, безразлично. Просто ты не пришелся ей с первого взгляда. Или совершил ошибку, когда приглашал.

Возразить трудно. Я знаю, что Борису никто никогда на танцах не отказывал. Был у него, как он однажды признался, «индивидуальный подход». В пылу откровения Борис даже поделился со мной одним из секретов. Он назвал этот секрет «эффектом неожиданности».

— Как ты подходишь к девчонке на танцах? Знаешь? — спросил он загадочно. — Нет, не знаешь. А ты взгляни на себя со стороны. Ты подходишь, как будто к манекену, уверенный, что тебе не возразят. И эта твоя самоуверенность видна насквозь. А разглядел внимательно, кого приглашаешь? Нет. Ничего, кроме внешности, ты не видишь. А ты в глаза взгляни, в самую душу, понял? Если девушка грустная, задумчивая стоит, улыбнись. Если хохотушка, наоборот, изобрази на лице печаль. Вот тебе и эффект неожиданности. Срабатывает безотказно.

Может быть, Борис и прав. А при чем тут любовь?

— А любовь, — заключил Борис, — любовь — это такое чувство, что… — Он покрутил пальцем, подбирая слова, но, взглянув на меня, только вздохнул. И взгляд его и вздох были настолько красноречивы, что я понял: Борис влюбился. Я знал в кого. И знал, кто ждет его под козырьком автобусной остановки на повороте Сентябрьской улицы. Сейчас дойдем до поворота, Борис протянет руку и скажет: «…Пока!»

— Пока, — сказал Борис — Дома давно ждут.

Но ждали-то его не дома — это точно.

Галка Скороходова училась в девятом, а мы в десятом. Классы были напротив, и в ту самую минуту, когда кончалась перемена, но еще не начинался урок, когда все сидели на местах в ожидании учителя и коридор был пуст, я выскакивал за дверь и передавал Галке записку от Бориса. Галка рисковала сама, но, прекрасно зная, что и я рискую быть застигнутым с поличным, награждала меня таким взглядом, словно я совершал героический подвиг. Ради этого взгляда я был готов на все, потому что Галка считалась первой красавицей школы.

Правда, я ничего в ней особенного не находил. Длинная — до пятого класса ее и звали-то Жердь. И талантами не отличалась — в самодеятельности не пела, не танцевала. Вот только глаза — темные с обводинками, как виноградные ягодины, что поспели не на виду, а в прохладной тени куста. Глаза и еще, пожалуй, улыбка. Улыбнется — и сразу словно солнце вслед за тучкой по дождливому дню пробежало.

Вот и все, а остальное так себе. И ничем больше Галка не выделялась. Но с тех пор как в шестом не то седьмом классе Ольга Валериановна сказала на школьном вечере: «Батюшки, смотрите, Галка-то наша какой красавицей выросла. Прямо лебедица!», Галка Скороходова стала звездой школы. Не было такого старшеклассника, который не считал бы за честь пройти с ней рядом даже по коридору.

Но как этого и следовало ожидать — иначе просто не могло быть, Галка выразила благосклонность только моему другу — Борису.

Я знал все. Я знал, где они назначают свидания — у старой липы, где прощаются — у поворота на Сентябрьскую улицу. Галка и Борис встречались почти каждый день, но никто в Апрелевке не видел их вместе.

— Сегодня читал ей стихи, — откровенничал Борис — С ней, даже когда молчишь, как будто разговариваешь. Удивительно восприимчивая натура!

Я, конечно, радовался за друга. Но, как поется в песне, рядом с белой завистью во мне рождалась зависть черная. Вот к Борису любовь пришла, а ко мне? Что я, другим лыком шит? На фотокарточках выгляжу не хуже, чем Борис. Опять же — третий разряд по боксу. И даже стихи пишу. Но вот не приходит эта самая любовь. Сколько ее можно ждать?

И тогда я сам решил выйти ей навстречу. Почему бы и мне не влюбиться? Вот Люська Свиридова — по красоте не уступит Галке. Игривая челочка, вздернутый носик и глаза — как огромные незабудки, что выращены специально в оранжерее. Как две капли воды похожа на киноартистку Белохвостикову.

Принципиально не посвящая Бориса в тайну своей любви, я написал Люське записку, в которой назначил свидание. «Приду, — ответила Белохвостикова-прим, — в восемь ноль-ноль у почты».

Это была победа! Вот удивлю Бориса, когда мы с Люськой предстанем пред его очи. Да и вообще жизнь начнется другая — будем гулять вчетвером.

Без четверти восемь я встал сторожем у закрытых дверей почты. Восемь, половина девятого, девять. Люськи не было. В половине десятого, когда начало смеркаться, я увидел ее, идущей как ни в чем не бывало с подружками.

— Привет! — сказала Люська. — А где же Галка?

— Какая Галка? — ошарашенно спросил я.

— А Скороходиха! Которой ты сегодня записку передал! — засмеялась Люська и независимо пошла дальше в сопровождении прыснувших подруг.

Я обалдел. Вот оно что! Значит, Люська видела, как я передавал Борисову записку. Значит, в ее глазах я — Дон-Жуан. К черту эти записки, к черту эту почтальонскую должность!

— Я больше тебе не посыльный, — сказал я наутро Борису и выложил ему всю историю с Люськой.

— Чудак! — захохотал Борис — Кто же так с разбегу назначает свидания? Нужно было посоветоваться со мной. А записки, — Борис посмотрел на меня разочарованно, — записки можешь не передавать…

Эх, Борька, дружище, да разве нарушу я заветы нашей мужской дружбы из-за какой-то хохотушки Люськи! Нет у меня с ней любви и не будет. Подумаешь, незабудки под челочкой!

Ни я, ни Борис еще не знали, что записка, переданная мною накануне Галке, против нашей воли в самом деле оказалась последней. В тот самый час, когда мы с Борисом посмеивались над моим неудачным свиданием, клочок бумаги из тетради по алгебре белой бабочкой порхал по учительской из рук в руки, из рук в руки.

Как эта трепетнокрылая бабочка попала в сачок?

Галка Скороходова допустила непоправимую оплошность. Она оставила Борисову записку в тетради, которую сдала учительнице.

Вот они, сегодняшние девчонки-растеряхи! Никакого понятия о конспирации. Просто диву даешься, когда видишь их беспечность. Разве из таких получались партизанки! Хоть бы хватилась! Нет. Галка узнала о беде, когда та в облике Ольги Валериановны выстрелила прямо в упор:

— Тебе послание?

— Мне, — сказала Галка не дрогнув. — Тут прямо написано: «Галек, милый!»

Не знаю, что такое Борис там написал, — записка незамедлительно была передана Николаю Григорьевичу, нашему классному руководителю.

Об этом мне Борис рассказал, когда мы возвращались из школы. Друг был неузнаваем.

— Вот влип, — сокрушался Борис — Николаша (так мы между собой называли Николая Григорьевича) пригрозил: если, говорит, ты эти свиданьица не прекратишь, публично зачитаю записку на родительском собрании. Рано, говорит, любовью начал заниматься — в книги почаще заглядывай. Что делать?

Что делать — я Борису посоветовать не мог. Понятно, боится матери. Отец у него — гость в доме, работает в «почтовом ящике» — дни и ночи пропадает в командировках. А мать — кто не знает ее! — самая бойкая продавщица в гастрономе. Перед ней вся Апрелевка в очереди на цыпочках стоит. Ее за грубость сколько раз увольняли. И ничего, работает Мария Ивановна. Я, говорит, как Манька-встанька. Перед матерью Борис тише воды, ниже травы.

— Нет, не будет Николаша обнародовать записку — это он так, для острастки.

— А если зачитает! — опять ужаснулся Борис и отрешенно махнул рукой: — Нет, надо завязывать. Кончать надо. Иначе вся репутация в тартарары.

Два дня Борис делал вид, будто не знает Галку. Даже не здоровался. «Соблюдают конспирацию», — догадался я. И мне Борис сказал: «Не подходи. Мало ли что?»

На третий день я был дежурным по классу. Когда после перемены все уже сидели за партами, я выглянул в коридор, нет ли учителя. Напротив дверей стояла Галка.

— Паша, — зашептала она, оглядываясь на канцелярию, — передай, пожалуйста, Борису… — и протянула записку.

И глаза у Галки были такие, что в эту минуту я взял бы записку на виду у всего педсовета.

Я схватил записку и ринулся в класс.

— Вот, — сказал я Борису, — держи, — и нащупал под партой его руку.

— От нее? — спросил Борис и посмотрел на меня как на чумного. — Верни немедленно! На следующей же перемене верни. Все кончено!

— Как же так? — смутился я. Но спорить было поздно — в класс вошел Николай Григорьевич и начался урок истории.

На перемену я решил не выходить — что отвечу Галке, если спросит? Но после уроков мы столкнулись с ней лицом к лицу в раздевалке. Она ничего не спросила, но глаза ждали ответа, и я не смог не солгать.

— Все… Все в порядке, — сказал я.

С Борисом мы долго шли не разговаривая, но возле дома я не выдержал.

— Что же получается, Борь, — начал я осторожно, — выходит, прощай любовь? Из-за какой-то записки?

— Да что ты понимаешь в любви! — огрызнулся Борис — Ну, встречались. Ну и что? А ты знаешь, что в таких ситуациях люди портят себе биографию? И будет потом сплетня хвостом тащиться до самого выпуска…

Долго мы шли молча.

— Ладно, закончим этот разговор, — сказал Борис примирительно, — давай-ка завтра съездим за мотылем и — на рыбалку!

В субботу после уроков, не заходя домой, мы сели в электричку и поехали в зоомагазин. Борис уткнулся в «Неделю», а я смотрел на него и радовался.

Когда он начал встречаться с Галкой? Вроде бы недавно. И хотя каждый день мы сидели с ним за одной партой, с тех пор как будто и не виделись. Долго не виделись. А сейчас опять встретились, едем за мотылем, а завтра махнем на рыбалку. Да здравствует дружба мужская! А любовь, даже если я в ней и не понимаю, видать, большая эгоистка. Чуть было не отняли друга.

Все это я как бы говорил Борису мысленно, а вслух сказал другое.

— Как же теперь Галка? — спросил я, словно мы и не заканчивали вчерашнего разговора.

Не отрываясь от газеты, Борис раздраженно бросил:

— Что тебе далась эта Галка? Конченное дело. И давай не будем комментировать…

— Значит, нет любви? А д’Артаньяны, про которых ты так горячо говорил на диспуте?..

Борис тут же перебил:

— Брось ты эту ахинею разводить… Любовь… любовь… — И тут же воспользовался недозволенным приемом, ударил открытой перчаткой: — Сам-то хоть раз поцеловал кого-нибудь?

— Подумаешь! — вспылил я. — Может, и целовал, какое достижение! Что в этом особенного? Хочешь… — я огляделся и увидел напротив девушек. — Хочешь, подойду и поцелую вон ту блондинку?

— Чего-чего? — но понял Борис.

Я подошел к соседней лавочке, поцеловал блондинку и выскочил в тамбур. На следующей остановке я сошел с электрички. В Москву Борис поехал один.

На какой это было остановке? Я тогда не заметил. Я вообще ничего но видел. Перед глазами в мутном овале девчата. Сидят на лавочке, переговариваются. Три-четыре шага. Блондинка даже не успела отвернуться. И сказать ничего не успела. Я наклонился — и ослепительный локон обжег мои губы. Родинка… Я, кажется, поцеловал ее в родинку. Только родинку и запомнил. Над краешком губ. И еще — запах локона, словно он откустился от черемухи.

— Не ожидал от тебя такой прыти, — сказал вечером Борис — А девчонка ничего… Хорошую она тебе затрещину влепила. (Когда? Я даже и не заметил!) Нахалом тебя обозвала. Пришлось подсесть, провести разъяснительную работу. А зовут ее, между прочим, Лида!

…«Как тогда? как тогда? как тогда?..» — приговаривают колеса. Километровый столб, будто судья на дистанции, показал в окно электрички число километров, которые уже отделяют меня от Апрелевки. Двадцать, двадцать один… А как далеко, как безвозвратно я отъехал!

Может быть, вот в этом поезде, в этом вагоне я совершил тогда отчаянный, безрассудный поступок — поцеловал незнакомую девушку. Поцеловал назло Борису.

Я встретил ее месяца три спустя, когда затих стыд, когда уже почти забыл тот нелепый эпизод. В автобусе, битком набитом дачниками, я передал кондуктору чьи-то деньги и услышал за спиной звенящий насмешливыми нотками голос:

— А между прочим, со старыми знакомыми принято здороваться!

Я повернулся, еще не понимая, к кому этот голос обращен. И тут кто-то тихонько, по настойчиво толкнул меня в плечо.

— Здравствуйте, смелый товарищ! — опять засмеялся голос.

Я шевельнул плечами, коловоротом развернулся на сто восемьдесят и обомлел: она! Да, это была та самая блондинка, с такой знакомой родинкой у краешка губ. Опять надавили пассажиры, штурмующие автобус на очередной остановке, и снова, как тогда, локон обжег мои губы. Вокруг пламенели кленовые букеты, а мне показалось, что в автобус внесли черемуху.

— На следующей выходите? — спросила она.

— Конечно! — сказал я и пробкой вылетел в распахнувшиеся двери.

Она была в коричневой болонье, и из-под воротничка приветливо выглядывал голубой газовый шарфик. Я думал, что вот сейчас спросит про ту мою выходку. А она даже не напомнила. Только поинтересовалась как бы невзначай:

— Скажите, Борис ваш приятель?

— Друг, — с гордостью ответил я. — А что?

— Да так, ничего, — улыбнулась она. — Рыцарь двадцатого века.

Я так и не понял, хорошо это или плохо, когда тебя называют рыцарем двадцатого века.

Мы прошли всю Апрелевскую улицу, и у поворота на Киевское шоссе она остановилась.

— Вот я и дома, — сказала она, — до свидания…

И тут я понял, что если мы не условимся о встрече сейчас, то не увидимся больше никогда. А мне не хотелось, — почему? — мне очень не хотелось, чтобы так вот «здравствуйте» и «до свидания».

— Вы в кино ходите? — спросил я первое, что пришло в голову, лишь бы что-то спросить, лишь бы не уходила вот так, сразу.

— Ну, а почему же нет? — опять улыбнулась она, и я почувствовал, что разгадала нехитрую уловку этих слов. — На девять тридцать, как все взрослые люди. Особенно по выходным дням.

Да! Кажется, Борис говорил: она работает на Грамушке — так апрелевцы называют завод грампластинок.

Я начал формулировать новый словесный заход, — и куда только девались слова! — но она вполне серьезно спросила:

— Хотите пригласить? Заходите. Вон домик с зелеными наличниками. Злых собак во дворе нет. — И, кивнув, пошла по дорожке вдоль багряного палисадника.

Домой я возвращался окольным путем, чтобы дольше идти. Шел и думал: «Как все просто! Надо же — вдруг на тебя сваливается нежданная радость. Такого настроения у меня еще никогда не было. С чем бы это сравнить, когда на душе праздник? А ни с чем не сравнить. Радость — это и есть радость. Праздник — он праздником и зовется».

Сколько раз мы встретились? Можно пересчитать по пальцам. Дважды были в кино. Я даже не помню названия картин. И еще — просто так — бродили по улицам. У меня и в мыслях не было ее поцеловать. Мы смотрели на звезды, что согревали над нами небо, слушали тишину, парящую на легких кленовых листьях. Ветер дышал осенней мятой…

Но радость никогда не приходит одна. Так получается, что по ее следам ступает грусть. Я знал, что нам придется расстаться надолго, слишком надолго, но не ожидал, что это наступит так скоро.

— Вот повестка пришла, — сказал я однажды Лиде и протянул ей «Правду».

Она не сразу поняла.

— Где повестка?

— Читай, — показал я ей на первую страницу.

Слышали, чтоб военный приказ читали женским голосом?

— «Приказ Министра обороны СССР, — продекламировала Лида, подражая Левитану. — В связи с увольнением в запас военнослужащих, в соответствии с пунктом первым настоящего приказа, призвать на действительную военную службу в Советскую Армию, Военно-Морской Флот, пограничные и внутренние войска граждан, которым ко дню призыва исполняется восемнадцать лет, не имеющих права на отсрочку от призыва, а также граждан старших призывных возрастов, у которых истекли отсрочки от призыва». Ну? — спросила Лида.

— Ко дню призыва мне все восемнадцать, отсрочек не имею, — отчеканил я по-военному.

— Шагом марш! — скомандовала Лида, мне в тон. И шутя добавила: — А куда же напишу я? Как я твой узнаю путь?

— Все равно, — сказал я в тон ей, — напиши куда-нибудь.

Мы рассмеялись.

И снова стало так тихо, как бывает лишь в осенний вечер. И в этой тишине насмешливыми нотками прозвенели Лидины слова:

— А как же рыцарь двадцатого века? У него что, отсрочка?

Я промолчал.

Повестка из Наро-Фоминского райвоенкомата пришла через две недели.

4

Меня никто не будил — это точно. Но какая-то непонятная сила словно подтолкнула койку, я вскочил, но открывая глаз, потянулся за робой и только тут услышал частые, торопливые звуки ревуна.

— Скорее в рубку! — крикнул Афанасьев и рывком взлетел по трапу. Я кинулся за ним.

— Боевая тревога! Боевая тревога! — раздалось из динамика. — Корабль к бою и походу приготовить!

Знакомый и незнакомый голос. Жесткий, требовательный, повелевающий.

Я втиснулся в рубку и не сразу узнал Афанасьева. Он сидел в наушниках и берете, будто впаянный в кресло. Только руки — в непрерывном движении от кнопки к кнопке, от рычажка к рычажку. Мне показалось даже, что он как-то сразу осунулся — на скулах обозначились желваки, губы сжаты, а взгляд неотрывно нацелился в экран локатора: он уже светился, и по кругу нервно бегала зеленая стрелка луча.

Афанасьев снял наушники и кивнул мне, будто только что увиделись.

— Садись рядом, будешь помогать…

Злопамятный или нет? Наблюдая за проворными движениями его рук, на ощупь находящих нужный рычаг, я устыдился вчерашней вспышки. Нет, наверно, не за здоро́во живешь нацепили Афанасьеву лычки.

А из динамика раздавался все тот же отрывистый, энергичный голос, отдающий приказания.

— Кто это? — спросил я Афанасьева, показав на динамик.

— Командир, конечно… — И он взглянул на меня с недоумением.

Неужели командир? В спокойных металлических фразах, что доносились из динамика, я еще многого не понимал. Да и относились они сейчас к тем, кто на верхней палубе готовился к съемке со швартов. Но этому голосу сейчас внимало все.

Я силился представить командира на ходовом мостике таким, каким видел в каюте, и не мог. Такой всемогущий голос должен принадлежать совсем другому человеку. На его приказания незамедлительно, будто эхо, отзывался каждый отсек, каждая рубка. Мне даже представилось, что командир и корабль сейчас — одно целое. И не капитан 3 ранга склонился над переговорной трубой, а весь корабль, вибрируя, говорит его голосом.

— Убрать носовой!

Всю торжественность минуты, когда военный корабль отходит от пирса, доводится испытать лишь тем, кто стоит на верхней палубе. Но таких немного, ведь пассажиров на боевом корабле не возят. А в иллюминаторы ничего не увидишь: они задраены по-походному. Я даже слышал легенду о том, как один машинист, пять лет прослуживший на флоте, ни разу не видел моря. Преувеличено, конечно. Но и я в эти минуты, о которых столько мечтал и которых с таким нетерпением ждал, сидел в тесной рубке и про себя чертыхался. Как царевич Гвидон в бочке — ни охнуть, ни вздохнуть.

Единственным «окошком» для нас с Афанасьевым был экран локатора.

Когда легли на курс, в рубку заглянул капитан-лейтенант:

— Значит, теперь в четыре глаза будем видеть!

— Так точно! — польщенно ответил я за двоих.

— Куда уж точней! — засмеялся капитан-лейтенант и, поглядывая на экран, продекламировал как бы невзначай: «Уходят в море мальчики, приходят в порт мужчины…»

— Смотрите повнимательней, — сказал он, уходя. И добавил, подумав: — Выдастся свободная минутка — покажу вам штурманскую прокладку. — И захлопнул дверь рубки.

— Мне покажет? — переспросил я Афанасьева.

В наушниках он меня не услышал. На экране локатора белесой полоской таял берег. Мы шли на линию дозора.

Что такое граница? Всякий представляет: зелено-красные полосатые столбы с Гербом Советского Союза. Они неприступно стоят и в барханах пустынь, и в непролазной чащобе леса, и среди снеговых горных отрогов.

Граница морская — это волны и небо вокруг. Двенадцать миль от берега, что равняется примерно двадцати четырем сухопутным километрам, — воды наши. Дальше нейтральные. Пограничных столбов здесь, конечно, нет. Но моряки их «видят» и на штормовых кручах, и на глади штиля. Морская граница — это тонкая линия на штурманской карте.

Капитан-лейтенант сдержал свое обещание, вызвал меня наверх, в ходовую рубку.

— Вот линия государственной границы, — сказал он, развернув карту. Циркуль зашагал своими игольными ножками по пунктиру, отмеривая мили. — А это мы.

На автопрокладчике курса мы выглядели светящейся точкой, которая медленно ползла по карте. Вот таким образом, наверно, видят себя на орбите космонавты. Там, в тесной кабине, их орбита обозначена тоже точкой, бегущей по маленькому глобусу.

— Ясно? — спрашивает капитан-лейтенант, отчеркивая карандашом линию.

— Ясно, — отвечаю я. «Хорошо бы, — думаю, — еще здесь, наверху, постоять».

— Ну, а коли ясно, марш на боевой пост, — мягко приказывает капитан-лейтенант.

Наш с Афанасьевым боевой пост — глаза корабля.

— Как на рентгене, — говорю я, показывая на мерцающий экран локатора.

— Похоже, — соглашается Афанасьев.

Зеленый луч кружит по экрану, обнажая невидимое. Нарушителя не укроют ни ночь, ни туман. И если нарушитель перейдет запретную черту — тот самый тонкий пунктир на карте, — тогда «Полный вперед!» — на сближение. А на мачте нашего корабля взовьется сигнал-приказ: «Застопорить ход, лечь в дрейф!»

Обо всем этом как бы походя, не отрывая от экрана взгляда, мне рассказывает Афанасьев.

— Бывает, что нарушители не останавливаются, — продолжает он. — Вроде бы не видят и не слышат. Тогда — в погоню. От нас далеко не уйдешь. На судно-нарушитель поднимается осмотровая команда. Выясняем причину столь неожиданного визита. Мирных отпускаем с миром, а чужака пограничник видит издалека.

Я смотрю на экран и думаю: «Вот бы попался пусть хоть самый паршивенький, но нарушитель».

В динамике щелкнуло, и вновь раздался знакомый голос:

— Свободным от вахты построиться на верхней палубе!

Я вопросительно взглянул на Афанасьева. «Это и тебя касается», — показал он мне глазами и опять уставился на экран.

Выйдя на палубу, я увидел, что корабль резко сбавил ход. Сейчас он шел, наверно, «самым малым». Вода, разрезаемая форштевнем, не кипела, а расходилась плавным клипом. На малом ходу ощутимее была и качка — корабль переваливался по отлогим буграм зыби.

Свободные от вахты матросы, а их оказалось немного, стояли шеренгой спиной к борту. Я пристроился рядом с конопатым гармонистом.

— Не знаешь, зачем это? — спросил я его.

— Тише вы там! — оборвал нас кто-то с правого фланга. — Командир идет…

Наш малочисленный строй шевельнулся и замер, без команды приняв стойку «смирно».

Командир медленно шел по палубе и нес на вытянутых перед собой руках что-то белое. Цветы! Я не поверил своим глазам. Но это действительно были цветы, то самые астры, которые стояли в командирской каюте.

Это что еще за номер! Но иначе у кого-нибудь день рождения. И вот вам, пожалте, букетик.

Но когда командир поравнялся с нашей шеренгой, я увидел, что ошибся. На небольшой деревянной подставке лежал венок. Белый, будто из пышного морозного кружева, переплетенный алой лентой.

Венок! А это зачем? По спине пробежали мурашки.

Командир передал венок матросу, стоящему правофланговым, и повернулся лицом к морю. Стало так тихо, что, казалось, остановились винты. Только было слышно, как позванивает о форштевень волна. И флаг отщелкивал на ветру над головами.

Матрос подвязал под деревянную подставку фал — теперь венок был как на маленьких качелях — и вместе с командиром подошел к борту.

— Смирно! — как-то приглушенно скомандовал командир. — В память моряков «Стремительного», отдавших свои жизни за свободу и независимость нашей Родины, флаг приспустить!

Флаг дрогнул и чуть-чуть спал. Командир снял фуражку.

— Возложить венок!

Матрос стравил фал, и венок, словно на плотике, невесомо закачался на волне.

С минуту мы еще постояли в строю и вдруг, не сговариваясь, ринулись к борту. Венок плыл рядом. Но вот его чуть подкинуло, он скользнул за корму и превратился в один большой цветок астры, который лежал как бы на живом, бугристом граните моря.

Командир стоял задумчиво, не надевая фуражку. Казалось, он совсем забыл о нашем присутствии. Прижатые друг другом к леерам, мы, не двигаясь, глядели вслед уплывающему венку до тех пор, пока за гребнем волны он в последний раз мелькнул белой звездочкой.

— По местам! — кратко сказал командир.

А еще через минуту мы услышали властное и стремительное:

— Полный вперед!

Вдоль линии дозора корабль ложился на боевой галс.

Письмо второе

«Борис, привет! Мы — в море. Я уже отстоял первую боевую вахту. Правда, дублером. Это совсем не то, что дублирующий состав футбольной команды. В любую минуту можешь оказаться в основном составе. Но вряд ли тебя заинтересует наша вахта у радиолокационной станции — день-деньской и темной ночью торчим с Афанасьевым у экрана. Тут романтики, сам понимаешь, никакой. Да обо всем и не напишешь.

Но вот, Борька, присутствовал я на ритуале, о котором, наверно, век не забуду! Это был ритуал почести погибшему кораблю.

Представь себе: идем, идем морем, и вдруг «Малый ход!». Выстраиваемся на палубе. Для чего бы? Оказывается, на этом месте когда-то погиб корабль. И вот мы, возможно, над ним. Это все точно рассчитано на штурманской карте.

Командир выносит венок из белых астр, приспускается флаг. И венок уже на волне.

Это ли не романтика, а? Где-то на дне морском вечным сном спят матросы-герои. Может, они так и замерли на своих постах — кто у руля, кто у орудий. А над ними — густым синим небом километровая толща воды. И вот мы, которых в то грозное время даже не было на свете, идем теми же боевыми курсами.

На море не ставят обелисков, и мы спускаем венок. Матросы даже песню сочинили об этом. Она называется «Точка». Вот припев, послушай:

Ее без карт находят капитаны.

Всем морякам известна точка та.

Качается, плывет венок багряный.

Сердца людей — той точки широта,

И вечное бессмертье — долгота.

Да, Борис, были люди… Кто они? Я только узнал, что название корабля — «Стремительный». Красивое, правда? Мне он представляется «Варягом» — огромный стальной корабль, гроза фашистов. И вот, наверно, так же, как «Варяг», бился с целой эскадрой до последнего патрона, до последнего снаряда.

Мелковаты мы на этом фоне, что и говорить. Идем себе в дозоре и высматриваем нарушителей. Но кто сейчас осмелится? Нос побоятся сунуть!

Ну, вот опять команда: «Очередной смене на вахту!» Придется письмо прервать, допишу потом».

5

Какое сегодня число? Достаю записную книжку и отлистываю календарик. Вот «крестик» на первом компоте. И тут я с удивлением замечаю, что остальные дни забыл отметить, — значит, просто-напросто перестал считать компоты.

Все эти дни и ночи мы бороздим море вдоль линии дозора. И сутки поделены не обычными понятиями — утро, полдень, вечер, а командами. «Очередной смене приготовиться на вахту!» И ты уже на ногах. «Очередной смене на вахту!» И ты на своем боевом посту. «Подвахтенным от мест отойти!» И ты снова в кубрике.

Я роюсь в рундуке, ищу конверт, чтобы написать Борису. Торопиться, впрочем, некуда. Вот на место и первое письмо, которое не успел отправить с берега, и второе — отсюда послать невозможно, ибо пока что нет почтальонов, бегущих по волнам.

Третье письмо я мысленно пишу уже не один день. Я думаю о нем и на вахте, и на камбузе, и в кубрике — везде. Нет, не о письме думаю, я стараюсь выяснить, что произошло на том месте, где мы опускали венок. Всех, кого можно было расспросить, расспросил. И наверное, всем уже надоел своими вопросами.

Письмо третье (ненаписанное)

«Так вот, Борис, о «Стремительном»… О той самой широте и долготе, что красным флажком отмечена на штурманской карте… А было это так.

В конце сорок первого года приморский город, где базируются наши корабли, выглядел совсем иначе, чем сейчас. Но было такого дома, которого не коснулась бомба или снаряд. И страшная стояла жара от непотухающих пожаров. Почти все жители эвакуировались, и город превратился в бастион. На окраинах уже завязывались бои, и все знали, что рано или поздно сюда ворвутся фашисты.

И вот однажды, после очередной бомбежки, у разрушенного дома моряк увидел плачущего мальчишку лет восьми-девяти.

— Тебя как зовут? — спросил моряк.

— Лешка… — всхлипнул мальчишка, размазывая слезы.

— А где ж твоя мамка?

Сбивчиво мальчишка рассказал, что, когда началась бомбежка, мать отвела его в бомбоубежище, а сама зачем-то вернулась в дом.

«Без матери остался пацан», — понял моряк.

— Ну, вот что, Лешка, меня зовут дядя Петя. — Он протянул широкую, в пороховых крапинках ладонь и пробасил, озорно блеснув глазами: — Хватит ныть. Ведь ты моряк, Лешка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда. Пошли со мной, — сказал моряк, — в порт.

(Я это вижу совершенно отчетливо, как на экране. Нет, даже ярче. В контрастных цветах: в черном — дым над городом, багровом — пламя и стальном — плиты тротуара, по которому, хрустя разбитым оконным стеклом, движутся два силуэта. Один в бушлате — саженьи плечи и ленты бескозырки вразлет. Другой — в куцем пальтеце семенит рядом, взъерошенным вихром касаясь автоматного приклада.)

— Пришли, — сказал моряк. — Давай прощаться.

— Как — прощаться? — У Лешки сжалось сердце. — А разве мы не вместе?

— Нет, — ответил моряк и застегнул Лешке верхнюю пуговицу, как это делала мама, провожая на улицу погулять. — Ты поплывешь на теплоходе. Видишь, — показал моряк, — белый стоит, с красным ободком на трубе? А я поплыву вон на том сторожевике. Это наш «Стремительный». Будем вас сопровождать. Охранять, значит… Ну, чего насупился? Ведь ты моряк, Лешка, моряк не плачет…

Он проводил Лешку до самого трапа, объяснил что-то матросу, стоявшему на пирсе, и тот согласно кивнул.

— До свидания, Лешка. — Дядя Петя сжал в своей шершавой, как наждак, ладони его ручонку. — Будет время, посмотри, я тебе со «Стремительного» флажками помашу.

Матрос, с которым разговаривал дядя Петя, устроил Лешку внизу, потому что на верхней палубе находиться не разрешали: в любую минуту могли налететь «юнкерсы».

Внизу было сумрачно и душно, словно в бомбоубежище. Да и пассажиры — женщины и дети, сидевшие на узлах и чемоданах, — напоминали тех, с кем Лешка и мать прятались в подвале во время бомбежек. Ребятишки хныкали, а женщины перешептывались, испуганно прислушиваясь к грохоту береговых зениток.

Лешка не почувствовал, как теплоход отчалил от пристани и взял курс в открытое море. И он, конечно, не видел, что с правого борта на небольшом расстоянии пристроился «Стремительный». В полной боевой готовности, если налетят фашистские самолеты или атакуют торпедные катера.

(Как они проходили рейд? Ума не приложу. Ведь буквально на каждом шагу подстерегала смерть. Кто-то рассказывал, что плотность заграждения в те дни на фарватере была 80 мин на километр. Считай, одна мина на 125 метров. Почти длина теплохода).

Хоть на минутку, а Лешке удалось высунуться из люка. Смотрит — и правда корабль дяди Пети совсем рядом. Сам чуть побольше катера, куда меньше теплохода! А резвый, только бурун за кормой!

Лешка никак не мог разглядеть, что за матрос стоит на мостике. По фигуре вроде дядя Петя, а может, но он? Но вот матрос замахал флажками. «Он! — обрадовался Лешка. — Конечно, дядя Петя мне машет!» Ведь ты моряк, Лешка! Мальчишка совсем было высунулся из люка и хотел уже выскочить на палубу. Но тут его заметил теплоходный матрос и крикнул:

— А ну, брысь вниз!

И Лешка скатился по трапу.

Сколько они плыли, Лешка не мог знать.

— Через полчаса будем дома, — сказал матрос женщинам, которые совсем уже пригорюнились. Все сразу зашевелились, как в вагоне перед станцией прибытия. И Лешка, глядя на пассажиров, повеселел. Он представил, как на берегу встретит его дядя Петя. И — почему бы и нет? — Лешка попросится на корабль «Стремительный». Возьмут! Если дядя Петя как следует попросит командира, конечно возьмут! Юнгой. Правда, Лешке маловато лет. Но бывают же пятнадцатилетние даже капитаны. А в девять лет запросто можно поплавать юнгой.

Лешка… юнга! Дядя Петя закажет специально для Лешки маленький черный бушлат, маленькую бескозырку с маленькими лентами в золотых якорьках. И может быть, сделают специально для Лешки маленький, но зато настоящий автомат. Тогда — берегись, фашисты!

Лешка так живо все представил, что сам себе поверил — а как же иначе! И, успокоенный, задремал.

Очнулся он от страшного грохота. Теплоход подбросило на волне, и Лешка почувствовал, что палуба накренилась. Лампочка погасла, и кто-то истошно закричал: «Тонем!» По трапу прогремели каблуки, и в свете вспыхнувшего карманного фонарика Лешка узнал теплоходного матроса.

— Спокойно, товарищи! — сказал он. — Ничего опасного, подходим к нашему берегу.

У трапа столпилась очередь. Лешка протиснулся к ступенькам и пробкой выскочил наверх. Здесь был еще день, и глаза невольно зажмурились от солнца. Лешка подбежал к борту и остановился, оглядывая рейд. Дяди Петиного корабля почему-то не было видно. «Наверно, к другому причалу подошел, к военному», — решил Лешка и стал с нетерпением ждать, пока матросы прилаживали трап. Лешке показалось, что делали они это как-то не так. Лица хмурые, словно матросы и но рады, что пришли наконец-то в порт.

Через минуту на причале стало многолюдно, как на вокзале.

Лешка начал опасаться, что в такой толпе дядя Петя его не найдет. «Спрошу-ка у теплоходного матроса», — решился он и вернулся к трапу.

— Ты куда же смотался? — недовольно проворчал матрос. — Я же за тебя головой отвечаю.

— А где дядя Петя? — спросил Лешка. — «Стремительный»-то где?

Матрос пожал плечами, помолчал, почему-то вздохнул.

— В море дядя Петя, где же ему быть…

Так Лешка больше и не увидел того моряка, что назвался дядей Петей. Прямо с причала забрала мальчишку детдомовская машина. Теплоходный матрос подсадил Лешку в кузов, помахал на прощание бескозыркой. И этого матроса он тоже видел в последний раз.

Машина долго ехала вдоль моря, и Лешка до боли в глазах всматривался в горизонт. Где-то там, далеко-далеко, над чешуйчатым отблеском волн, миражом вставал перед ним «Стремительный», гордо разрезающий волны. А на мостике дядя Петя с красными сигнальными флажками: «Ведь ты моряк, Лешка…»

Но еще не известно, кем бы он стал, если бы много лет спустя не произошла неожиданная встреча со «Стремительным».

Десятиклассник Лешка Гренин сидел в читалке и готовился к штурму последнего экзамена. Для разрядки полистал свежий журнал. И вдруг далекой зарницей полыхнул в памяти тот день сорок первого года. На журнальном снимке был запечатлен корабль, горделиво несущий свою единственную мачту с флагом. Ну конечно это он, «Стремительный»! Над фотографией крупный заголовок — «Подвиг не померкнет в веках» и короткая заметка. Короткая, но оглушительная, как взрыв. Точнее, это было эхо того взрыва, который прогремел над морем в тот военный день. А еще точнее, того самого, что был услышан маленьким Лешкой на теплоходе.

Вот что произошло за несколько минут до того, как Лешка почувствовал, что палуба сильно накренилась и в трюме погасла лампочка.

(Я это так вижу, словно сам стою на палубе теплохода вместо матроса, который запретил Лешке высовываться из люка. Даже больше, я нахожусь сразу на двух кораблях: на теплоходе и на «Стремительном», рядом с командиром и сигнальщиком Петром Семыниным, то есть дядей Петей.)

Наш берег был уже виден. Далеко, на кромке горизонта, темнели метелочки деревьев и казавшиеся игрушечными портовые краны. Четыре мили, не больше, оставалось до родного причала. И вдруг сигнальщик «Стремительного» крикнул: «Слева по борту — перископ подводной лодки!» И еще через минуту: «Слева по борту — торпеда!»

С этого мгновения время измерялось только секундами. Может быть, десять, может быть, пятнадцать секунд понадобилось, чтобы принять единственно правильное решение.

Торпеда неотвратимо неслась к теплоходу. Ее видели все, кто находился на верхней палубе. О ней не подозревали сотни женщин и детей, в том числе и маленький Лешка.

Нет, время теперь отсчитывалось не секундной стрелкой часов. И не в сторону прибавления. Время устремилось к нулю, к той точке соприкосновения торпеды с бортом теплохода, когда раздастся смертельный взрыв. Сама торпеда была сейчас чудовищным секундомером. Десять, восемь, семь, шесть…

Теплоход был бессилен отвернуть, и он грузно скользил уже обреченный, подставив торпеде беззащитный борт.

На «Стремительном» отсчитывали те же секунды. Опытный глаз командира сразу определил: торпеда пройдет метрах в двух-трех мимо форштевня «Стремительного» и ударит в теплоход. И когда оставалось уже несколько секунд до того, как торпеда пересечет курс, на «Стремительном» раздалась команда:

— Самый полный вперед!

Пять… Четыре… Три… Два… Взрыв!

Сколько ему надо, этому маленькому юркому кораблю? На него хватило бы и трети торпеды…

Сбоку теплохода вспыхнуло солнце, прогремел гром, и прах повис черным дымом над сомкнувшимися волнами. «Стремительного» больше не было.

А до нашего берега уже оставалось всего две мили, и уже шли навстречу корабли охранения.

«…В море дядя Петя, где же ему быть?» — вспомнил Лешка теплоходного матроса. Да, он был теперь в море навсегда.

С этим журналом, воскресившим подвиг «Стремительного», Лешка в тот же день отправился в военкомат и попросил, как только придет разнарядка, направить его в военно-морское училище.

Подожди, подожди, Борис, это еще не все. А кем же стал тот Лешка, где он сейчас? Интересно?

Так вот, тот самый Лешка — не кто иной, как наш командир капитан 3 ранга Алексей Иванович Гренин. Теперь тебе понятно, что за снимок висит у него над столом в каюте? Я уже не говорю об астрах и венке на волнах…»

Вот такое письмо я давным-давно написал Борису мысленно, а взяться за перо никак не могу. Несколько раз принимался — ничего но получается, нет слов. И чем больше я о случае со «Стремительным» думаю, том меньше желания рассказать об этом Борису. Почему? Я и сам думаю: почему?

Как рассказать Борису о нашем «кап-три»? Поймет ли он, что, узнав о «Стремительном», я стал словно бы обладателем какой-то очень большой, очень личной тайны командира. Нет, Гренин не такой, как все, — это точно. Внешне вроде бы ничем не выделяется, а если присмотреться… Даже на палубе он расхаживает не как другие — по-своему, по-гренински, как будто не в ботинках, а в домашних тапочках. А по трапу летит, как мальчишка по лестничной клетке, презирая ступеньки. Говорят, что на человека накладывает отпечаток комната, в которой он живет, вещи, которые его окружают. Здесь, на корабле, наоборот — все, чего коснулся командир, словно намагничивается им, становится гренинским.

Любопытно наблюдать, когда он на ходовом мостике. Только прикоснулся к поручням — и уже наверху. Стоит как впаянный, как часть надстройки, которая была спроектирована и установлена еще на верфях. Ветер семь баллов — рвет полы накидки, дождь такой, словно кто-то швабрит наверху облака, а командир забыл про капюшон. И с фуражки не спустил ремешка под подбородок. И не дотронулся, чтобы придержать. Фуражка сидит как влитая. Тоже по-гренински — на сантиметр накренясь к правой брови.

Вот он взглянул на море. Но так, как мы смотрим, нет! Мне кажется, что к морю он относится, как к существу вполне одушевленному. И если действительно есть моряки, которые с морем на «ты», так это наш Гренин. Он посмотрел на волны так, словно спросил о чем-то, словно сказал: «Ну, ладно-ладно, хватит волноваться и ершиться, ты же, море, знаешь, что нам еще долго нести службу, а впередсмотрящие на баке промокли насквозь. Да и видимость ноль».

— К вечеру уляжется. — вслух скажет Гренин настолько уверенно, словно хорошую погоду ему пообещало само море.

И правда, к вечеру, глядишь, волны обмякли и потеплели.

Как все это передать Борису? Засмеет: «Мистика! Командир есть командир. И в голове у него одна лишь служба вперемежку с пунктами устава. А ты — «с морем разговаривает!»

Как объяснить Борису, что в командире я теперь вижу сразу троих: пацаненка Лешку, десятиклассника Алексея и капитана 3 ранга Алексея Ивановича Гренина. И все «трое» они по-разному и в то же время одинаково помнят о подвиге «Стремительного».

Действительно, что осталось в памяти маленького Лешки? Развалины? Матрос? Как смутна его фигура в клочковатом дыму бомбежки! Среди теплоходов Лешка ни за что не узнал бы того, на котором плыл вместо с беженцами. Но силуэт «Стремительного» мальчишка но мог забыть. Ведь рядом — крикни и тебя услышат! — плыл провожатым этот юркий кораблик, и с него весело махал флажками дядя Петя.

Больше десяти лет, словно по бикфордову шнуру, пробирался огонек памяти. И вдруг взрыв! А какие пути привели Гренина к заветной точке в перекрестье широты и долготы? Как нашел командир то место на морской равнине, где волны сомкнулись над мачтой «Стремительного»?

Мы томились с Афанасьевым в рубке, когда в динамике раздался трескучий голос вахтенного:

— Матроса Тимошина к командиру!

«Это еще зачем?» — спросил я Афанасьева.

«Не знаю!» — пожал он плечами.

Командир сидел в той же неловкой позе, как и тогда, при нашем знакомстве. Но выглядел посвежевшим и хорошо выспавшимся. Но я-то знал, что командирский сон в походе не сладок. Меня сразу смутил извиняющийся тон.

— Садитесь, садитесь, давно собирался поговорить… Да вот все пашем и пашем — фуражка не просыхает. Как служба, Тимошин?

— Нормально, — сказал я и сострил невпопад: — Кормежка хорошая, остатков нет, сами доедаем.

Командир усмехнулся:

— Не сомневаюсь…

И замолчал. Наверно, это мое про остатки сбило его с толку. Ни к селу ни к городу получилось. Но зачем он все-таки вызвал, не харчем же, в самом деле, поинтересоваться.

— Хочу вам показать кое-какие документы. — Командир нерешительно открыл толстую кожаную папку. — Уголок боевой славы надо бы оформить, да вот жилплощади маловато… А стенд хотя бы нужен. Афанасьев говорил, что у вас почерк хороший… Возьметесь, а?

Что за вопрос? Любое приказание готов выполнить не задумываясь, хотя, признаюсь, к стендам особого влечения не испытываю.

— А насчет чего стенд? — спросил я.

— Вот с этого можно начать, — тихо сказал командир и развернул истертый на сгибах лист бумаги. — Прочтите.

Тусклым машинописным шрифтом на листке было напечатано:

«В этот день дул сильный семибалльный ветер с норд-оста. Пришлось в темноте форсировать минное поле большой глубины и плотности. Отряды и конвои шли в кильватер один другому за тралами базовых тральщиков — выход из протраленной полосы грозил гибелью. Но и на протраленной полосе плавать было далеко не безопасно. Корабли не успевали расстреливать мины, подсекаемые как их параванами, так и тралами тральщиков. Сторожевых катеров, используемых обычно для этой цели, не хватало. Один из эскадренных миноносцев за час обнаружил двадцать мин…»

Я остановился и недоуменно поднял глаза на командира.

— Читайте, читайте, — сказал он.

«Опасность подрыва на минах таилась на каждом шагу. К этой главной опасности прибавились и другие — обстрел береговых батарей, атаки торпедных катеров противника…»

— Ничего не понимаю. Что это? — опять не выдержал я.

— Это обстановка того дня, когда «Стремительный» вышел в охранение теплохода, — вздохнул командир, и мы одновременно повернулись к фотографии, висевшей над столом.

«Стремительный» стоял на рейде и спокойно взирал на нас иллюминаторами.

— Как «Стремительный»? — вырвалось у меня. — Обстановка чего?

— Обстановка театра боевых действий по воспоминаниям очевидца, командира одного из кораблей. — Командир бережно сложил прочитанный мной листок и протянул другой. — А это хронологическая запись из вахтенного журнала катерного тральщика, который шел тем же фарватером, что и «Стремительный».

Я впился в истлевшие строки:

«12.40 — завели моторы, дали ход, отошли от пирса. 14.45 — поставили катерный трал. 14.47 — взорвался патрон, выбрали трал. 15.00 — поставили трал. 15.30 — затралили мину, выбрали трал. 16.00 — поставили трал. 16.20 — затралили мину, выбрали трал. 16.31 — поставили трал. 16.40 — затралили мину, выбрали трал. 17.02 — поставили трал. 17.45 — затралили мину, выбрали трал. 18.10 — поставили трал. 18.15 — затралили мину, выбрали трал. 18.35 — поставили трал. 18.45 — затралили мину, выбрали трал. 19.15 — поставили трал. 19.20 — затралили мину, выбрали трал…»

— Представляете, — командир опять покосился на фотографию «Стремительного», — через каждые десять — пятнадцать минут доставали мину. Через каждые десять — пятнадцать минут их поджидала смерть…

Да, передо мною были подлинные документы о подвиге, ставшем легендой. Я с нескрываемым волнением смотрел на пожухлые листки. И, как бы упреждая мой вопрос, командир пояснил:

— В штабы, в канцелярии писал запросы. Еще курсантом начал. Кое-что удалось раздобыть. Да, признаться, и помощников хватает. Все, кто служит, кто бывал на нашем корабле, стараются помочь при первой возможности. Как раз перед самым походом получил я письмо, которое ждал больше десяти лет. Прислал матрос, что плавал на теплоходе. «Стремительный» тонул у него на глазах. С Петром Семыниным матрос был знаком еще по учебному отряду. Пусть все читают это письмо, не одному мне оно адресовано. Вот, прочтите… А стенд, его так и можно назвать — «Подвиг «Стремительного».

Письмо, адресованное всем

«Здравствуйте, товарищ Гренин!

Во-первых, сообщаю, что запрос относительно гибели «Стремительного» получил я из райвоенкомата, который сообщил и Ваш адрес.

Коротко о себе. Рождения двадцатого года. Работаю слесарем в вагоноремонтном депо. А в сорок первом году плавал сигнальщиком на известном Вам теплоходе. Как я понял, Вас интересуют подробности относительно «Стремительного». Могу рассказать только о том, что сам видел.

От пирса мы отошли почти одновременно. Старшина 2-й статьи Петр Захарович Семынин действительно привел перед самым отходом мальчонку, потерявшего родителей! Выходит, значит, это были Вы. Но я, признаться, Вас в личность не помню — много ребятишек мы тогда переправляли на наш берег. Если не сбиться со счету, так около двух сотен наберется. Почти столько же было у нас на борту женщин, раненых бойцов.

Как сейчас помню, вышли мы в четырнадцать ноль-ноль на траверз маяка. Оружия, понятно, никакого у нас но било, и потому на мачту подняли флаг с красным крестом, как на госпитальных судах. И надо сказать, что на этот флаг мы сильно надеялись. Фашист, он хоть и зверь, но даже зверь имеет понятие, кого можно трогать, кого нельзя. Сопровождать нас было приказано «Стремительному», у которого, как Вам известно, тоже не ахти какие силы. Шел сопровождающий рядом с нами. Так что я совершенно отчетливо видел старшину Семынина, который стоял на мостике.

Сначала, пока шли по чистой воде, все было спокойно. Но ненадолго. Фашистские самолеты налетели неожиданно, вынырнули из-за солнца коршунами — и на теплоход. «Стремительный»-то мелкая цель для них. Пролетели бреющим, так что могли определить, какое судно под ними, наверное, и флаг с крестом различили. Но в следующем развороте сбросили, стервецы, бомбу. К счастью, она в теплоход не попала. Пулеметчик «Стремительного» успел поймать в прицел одного бандита и дал по нему очередь. Самолет закачался в воздухе, от его крыла полетели вниз обломки. Но гитлеровец выровнял машину. Высунул из кабины голову и пронесся еще раз над теплоходом. Потом круто поднялся вверх, чтобы зайти для повторной атаки.

«Держитесь, товарищи!» — крикнул нам Петр Семынин. Снова пронеслись над нами самолеты врага. Со страшным свистом бомбы падали в море. Одна из них разорвалась совсем рядом с теплоходом, в борт ударили осколки, в пробоины хлынула вода.

«Готовы помочь!» — просигналили со «Стремительного». Но мы справились сами — на «Стремительном» тоже было жарко. Я видел, как ранило пулеметчика, — качнувшись, он сделал несколько шагов по палубе и упал на леера.

Воздушная атака была отбита, но впереди нас поджидала другая беда — мины. Море буквально кишело черными рогатыми шарами. И самое страшное было в том, что на поверхности их было меньше, чем на глубине. Прошедший впереди тральщик смог очистить лишь часть фарватера, и мы каждую минуту ожидали взрыва.

Мины были повсюду. То и дело слышалось: «Слова по борту мина!», «Мина справа!». Матросы легли на палубу и, свесившись за борт, отталкивали мины шестами. Но шесты но всегда могли выручить. И тогда раздавалась команда: «Добровольцы, за борт!» Добровольцами вызывались все. Я тоже прыгал в воду несколько раз и руками отводил мины от борта.

А тут — опять вражеские самолеты. Опять нацеливаются на теплоход. И опять вся надежда на моряков «Стремительного». Я видел, как раненого пулеметчика заменил Семынин. Прогремела очередь, за ней вторая, третья. И вдруг огромный шар черного дыма появился на месте головного самолета. Попадание по бомбам! Второй самолет пошел как-то боком: один мотор у него не работал, видно, тоже досталось. Снова заговорил пулемет Семынина. Самолет, покачиваясь с крыла на крыло, терял высоту. Левое крыло стало разваливаться. И в это время пулеметная очередь ударила по фюзеляжу. Самолет рухнул в море.

Я тут же передал Семынину семафором: «Спасибо. Молодец!» «Вас понял, будем продолжать в том же духе», — ответил он.

Следующие полчаса прошли сравнительно спокойно. А потом случилось то, что до сих пор не могу забыть. Перископ вражеской подводной лодки мы увидели почти одновременно — и с теплохода, и со «Стремительного». И еще через минуту раздался голос, который и сейчас звучит в ушах. Наш сигнальщик крикнул: «След торпеды!»

В ту же секунду мы, стоявшие на верхней палубе, увидели бурун, который несся прямо на нас. Что-либо предпринять было ужо невозможно. Ни отвернуть, ни сбавить ход — ничто не поможет. И в этот момент «Стремительный» словно подпрыгнул, сделал рывок и подставил торпеде свой борт. Он принял удар на себя. И удар этот был настолько сильным, что «Стремительный» раскололся, как грецкий орех, и сразу начал тонуть.

Потрясенные увиденным, мы стояли на палубе. «Стоп, машины! — скомандовал капитан теплохода. — Спустить шлюпку!» Мы спустили шлюпку в надежде кого-нибудь подобрать. Но на волнах качалась лишь бескозырка. Она наверняка принадлежала Семынину: на верхней палубе в момент взрыва находились только двое — он и командир. Бескозырку я сохранил и берегу, как святую реликвию, потому что «Стремительный» спас нам жизни.

Коротко о Семынине. По годам он мне ровесник. Детдомовский. Так что родных нет. Был настоящим человеком морской души. Очень любил ребятишек.

С военно-морским приветом,

Ваш Николай Стружаков,

бывший сигнальщик».

— Вот бы попросить у него бескозырку, — сказал я.

Командир молча сложил письмо и протянул мне папку.

— Оформите стенд — вернете.

Вопреки всем правилам я положил папку не в рундук, а под подушку. А для надежности надвинул на нее угол пробкового матраса.

6

Я вспоминаю тот день, когда мы с Борькой только-только свалили экзамены — и в лес. «Эге-ге-гей! Хо-хо-хо-хо! Здравствуй!» Это эхо невидимой белкой мечется с дерева на дерево, вторя нашим голосам.

— Давай наоремся вдоволь, — предлагаю я.

— Давай, — соглашается Борька.

И мы кричим, кричим до хрипоты: после торжественной тишины экзаменационных дней это доставляет особое удовольствие.

Наверное, ничего нет в мире красивее подмосковного июньского леса. Бредешь по тропе, словно из сказки в сказку: вот завороженным хороводом стоят белые березы: сними с них чары — и они закружатся на мураве, как девушки из знаменитого ансамбля; а из-за хоровода ужо выглядывают кряжистыми парнями дубы. Сколько силы затаенной — потягиваются, вывертываются ветвями-руками вверх, кто кого перемахнет; глядишь, а на поляну выбежала елка, и кругом разноцветными огоньками ромашки, колокольчики, словно какой-то великан нес огромный букет да вот и обронил самые диковинные цветы.

А с чем сравнить настоянный на разнотравье и чуть-чуть разбавленный можжевельником да хвойником лесной воздух! И уж конечно ни один искусствовед-орнитолог не в силах передать даже высококачественной записью голоса птиц в природе.

Подмосковный лес — сказка, которую надо читать медленно и в уединении.

Всю эту красоту я видел, но как бы краем глаза, потому что рядом вышагивал Борис, и мы изощрялись друг перед другом, выкрикивая всякие несуразности. Но вот тропка наша круто завернула влево, и, чтобы срезать угол, мы перепрыгнули через канаву, на дне которой, подернутая ряской, зеленела вода. Траншея. Верст за сорок-пятьдесят от Москвы все леса изборождены старыми, как шрамы, траншеями и окопами.

Выбрав кочку посуше, я прыгнул в траншею — она была мне по пояс — и пригнулся, затаясь.

— Паш! Ты куда пропал? — обернулся Борька, прошагавший далеко вперед.

Я не откликался.

— Эй, ты где? — с заметным беспокойством еще громче спросил он.

Я выждал пару минут и что есть силы закричал:

— Ура-а-а! Полундра-а!

— Ладно тебе, хватит дурачиться, — сказал Борька, увидев меня, выглядывавшего из траншеи. — Подумаешь, окопа не видел!

— Ты поди-ка лучше сюда, — поманил я, — смотри, какой отсюда обзор.

Сколько окопу лет? Можно точно сказать, не спрашивая никого. Расчет простой: подмосковные окопы могли быть вырыты только осенью сорок первого года.

За это время тонкие, гибкие саженцы стали крепкими деревцами, и возможно, что обзор из траншеи был шире, чем сейчас. Но три десятка лет — ничто для взрослого дерева, такого, например, как дуб. Кто бывал в село Коломенском, видел, наверно, дубы, которым уже шестьсот лет. По сравнению с ними деревья, что столпились возле траншеи, — малыши.

Значит, вот эта корявая, изможденная липа видела солдат в касках, что выжидали врага. Вернее, они на перекуре между атаками поглядывали на эту липу: мол, спасибо, маскируешь неплохо. И на березу, что опустила ветки над самой траншеей. Ну, на сколько могла она подрасти за эти годы? Все выглядело так, как тогда, почти так…

Действительно, любопытное свойство человеческой натуры: дай-ка я погляжу на мир глазами своего предшественника и побуду на том самом месте, где стоял он. Неспроста же в мемориалах или музеях чаще всего задают одни и те же вопросы: «Скажите, и в то время это выглядело так же?»

Людям история дороже в подлинниках, а не в дубликатах. И потому они с детской наивностью ищут место, где Петр I изрек: «Здесь будет город заложен». Потомки Стеньки Разина лезут на утес, чтобы глазами вольнолюбивого предка глянуть на Волгу. Таких мест по всей нашей Родине сотни, тысячи. И хотя несоразмерны по времени и различны по значимости «экспонаты» — ржавая кольчуга и продырявленная солдатская каска минувшей войны, — их соединяет незримый проводок, по которому пульсирует память.

— Борь, — сказал я, — вот здесь стояли солдаты, когда на них пошли фашистские танки.

— Ну и что? — Борька с недоверчивостью посмотрел на окоп. — Не было здесь танков, немцы не дошли до Апрелевки километра два.

— Как это «не было»? Кто успел подсчитать километры? Здесь был бой, — не согласился я. — Очевидцы рассказывали.

— Какие очевидцы? Те, что в бомбоубежищах сидели? И потом, даже если и так. Какой смысл солдатам стоять против танков, если пули о броню все равно как об стенку горох? Против танков нужно было танками.

«Нужно было» — любимая Борькина фраза, как я заметил, очень подходящая в тех случаях, когда речь идет о том, что уже произошло. Продули, к примеру, в волейбол — Борис тут как тут: «Нужно было блоки чаще ставить». Правильно заметил. Но мог бы и раньше подсказать. Сам-то где был?

— Нужно было… — продолжал Борька развивать свою мысль, а я уже не слушал его. Я только предположил на миг, на минутку, что…

Да, именно сегодня, именно сейчас, именно из этого ольшаника показался броневой лоб танка. Стальная громада с белым крестом выползла неуклюже, но уверенно покатила, скрежеща гусеницами, по нашему лесу. И против этого чудовища остались не кто-нибудь, а именно я, именно Борька.

Не может быть! Это сон или явь? Как же это случилось? Почему война не остановилась на границе, далеко-далеко от Москвы?

Я представляю мать, ее руки в земле — пропалывает грядки. Ей и в голову не может прийти, что километрах в двух от Апрелевки — танки. Никто не знает, что это война. По рельсам звонкий перестук электричек «Апрелевка — Москва». На заводе грампластинок прессовщицы загоняют в черные диски музыку. В магазине покупатели переругиваются с продавцом. В детском саду ребятня играет в «палочку-выручалочку».

А в апрелевском лесу — фашистские танки. Именно сегодня, именно сейчас, именно из этого ольшаника, что курчавится метрах в ста от окопа.

— Борь! — говорю я. — А что, если сегодня в апрелевском лесу появились фашистские танки? И ползут сейчас на эту траншею? А вокруг уже ни души. И танками пройдено полторы тысячи километров, а перед ними осталось лишь сорок два до Москвы. Что бы мы с тобой сделали, а, Борь?

— Фантазер же ты! — снисходительно улыбается Борька. — Разве теперь допустят, чтобы кто-то дошел до самой столицы? Если война и будет, все решат ракеты. Нажал на клавишу — и поминай как звали. Враз или города, или страны, если маленькая, нет. Военные на ракетных пультах, как на роялях, будут играть.

— Ну а все же, — настаиваю я, — допустим.

— Нечего и допускать, — отрезает Борис, и я вижу, что мои вопросы начинают его раздражать. Как хорошо все-таки, что эта траншея старая.

…Почему я вспомнил о пашей, казалось бы, ничем не примечательной прогулке? Ах да, в этот самый момент я сел было за письмо, в котором хотел рассказать о подвиге «Стремительного». И опять ничего не клеилось. Думаю, получит Борька, прочтет и начнет прикидывать. «Кто увидел торпеду? Командир и сигнальщик? А остальные — нет? Значит, командир «Стремительного» принял единоличное решение, ни у кого не спросясь? Но те, другие, кто был в машинном отделении и в рубках, может, они не захотели бы погибать. Имел ли командир право давать в таком случае команду? Можно было бы по-другому…»

Но я не хочу, чтобы было по-другому. И хотя Борис — мой товарищ, можно сказать, кореш, я но хотел бы, чтобы в такую минуту он находился на мостике «Стремительного».

Бывает же такое — лучшие качества, свойства характера, которые так ценил в человеке, вдруг оборачиваются другой стороной. В Борисе мне больше всего нравилось его умение быть самим собой. Он мог прямо сказать учителю: «Я не выучил урока, ставьте двойку». Или задавал иногда такие вопросы, которые могли поставить в тупик преподавателя истории. В школе, подражая героям любимых книг, все мы чуть-чуть актеры. У меня, как заметил однажды Борис, не было «резко выраженной индивидуальности». Зато в нем не только мною — всеми одноклассниками отмечались черты, роднящие с теми или иными представителями классической литературы. Как только из уст учителя было услышано новое словечко «нигилист», я сразу подумал о Борисе. Ну конечно, это он, унаследовавший через несколько поколений гены свободомыслящего интеллигента. Базаров равняется Кирьянову. Та же насмешливость взгляда, то же отрицательное отношение к традициям и обычаям. Все на проверку согласно любимой Борисом поговорке:

— Русский глазам не верит, надо пощупать.

Я восхищался такой постановкой вопроса. Видимо, в Борисе мне нравилось то, чего недоставало в собственном характере.

Но странно — почему сейчас я с такой настороженностью оглядываюсь назад, как бы оценивая каждый шаг, пройденный с другом по школьной тропе?

В памяти — словно где-то сработали невидимые реле счетно-решающего устройства — вдруг вспыхивают давным-давно забытые эпизоды. Голова, конечно, не ЭВМ, но словно кто заложил туда перфокарту с новым заданием и — мечутся-мечутся токи, а решить его не могут.

С тех пор как я увидел венок, уплывающий по волнам, память усиленно копошится в прошлом, пытаясь что-то найти. Я даже во сне вижу белые астры в лагунах и… Бориса. Никакой связи. Астры, Борис, подмосковный лес. Венок на плотике, командир, Борис… Что-то где-то было, а что где?

Вспомнил! Белый Раст — подмосковная деревня. Значит, венок, Борис, Белый Раст… Что общего?

Если, минуя памятник матросу Железняку, проехать по Дмитровскому шоссе около сорока километров и свернуть влево по указателю «Белый Раст», то можно попасть к морякам. Да, да! В этой деревне — моряки!

Я узнал ее сразу, хотя никогда здесь не был! И Борис согласился: «Белый Раст — как на картинке». Белый Раст! Нарядная, будто с интуристской открытки, церквушка на взгорке и сбегающие вниз к лощине избы с драночными крышами. Глаза моментально сличили ее с картинкой из книжки про морскую пехоту, которую мы с Борисом проглотили в два приема: он на уроке химии, я — на английском. Та же церквушка, те же дома, только на картинке по сугробистой улочке карабкались танки, подпаленно чернел снег, кустились огненные разрывы от снарядов. И на взгорке этом было людно, как никогда. С автоматами наперевес в атаку шли моряки. Очень впечатляюще: на снежном фоне — черные шинели, бушлаты и ленты бескозырок вразлет. «А ну-ка, дай жизни, Калуга, ходи веселей, Кострома!» Под картинкой была надпись: «Моряки 64-й отдельной морской стрелковой бригады выбивают гитлеровцев из с. Белый Раст». Мы с Борисом тогда еще не знали, как-то пропустили мимо строк, что Белый Раст находится не где-то за тридевять земель, а рядом. Оказывается, туда, где, быть может, родилась наша любимая песня, можно доехать на обычном автобусе. В путь!

Так вот ты где, Белый Раст! Нам повезло. Мы сразу очутились в толпе: человека в генеральской форме окружили женщины, ребятишки. Мужчин было мало. На генерале ордена — вся грудь как в разноцветной кольчуге. А в глазах грусть.

— Вот так, — промолвил он, заканчивая, наверное, свой рассказ, — какими полками, дивизиями ни командовал, а перед моряками склоняю седую голову. Храбрости такой, братства такого и мужества никогда более но видел.

Рядом стояла запыленная «Волга». Генерал, что-то вспомнив, через открытое стекло просунулся в машину и достал сверток.

— Вот, — сказал он, — до сих пор берегу, как память святую. Моряки подарили.

Он развернул сверток, и все увидели полосатую тельняшку.

— Здорово, — сказал я Борису, не отрывая от тельняшки восхищенных глаз. Борис молчал, тоже взволнованный увиденным. Подальше нашей толпы, как бы образуя другой круг, толпились избы. И словно над всем селом раздавался глуховатый голос генерала:

— Чуть рассвело — рота моряков-автоматчиков ворвалась в самый центр села. В черных бушлатах шли ребята во весь рост. Немцы по ним, как по мишеням… А моряки — вперед, и даже падали тоже вперед…

— Не могли одеть их в маскхалаты?

Это Борис спросил. Я так и знал, что без вопроса он не обойдется.

— Одевали, сынок, — сказал генерал. — И в пехотные шинели одевали, и в полушубки, и в маскхалаты. Да как бы тебе это объяснить… У них, у моряков, душевный настрой особый. Переодели мы в приказном порядке взвод. Ладно, подчинились моряки. А пошли в атаку — приказ наш в окопах оставили. Поднялись: «Полундра!» И маскхалаты долой. Под ними — все, как один, в черных бушлатах. Шапки тоже на снег полетели. Откуда только достали — в бескозырках пошли врукопашную.

Генерал долго смотрел на избы, словно что-то искал глазами, и вдруг спросил, обращаясь к толпе:

— А где же дом? Тот, что у ветлы был?

— Сгорел… — ответила пожилая женщина. — Немцы в щепки разнесли. — Она прищурилась, будто заглянула в даль пережитого. — Коль рассказывать, так и дня не хватит, а вспоминать на всю жизнь досталось.

Но вот по лицу ее будто скользнул луч солнца.

— Как бой начался, мы — в подпол. Отсидели там самый грохот, вылезаю я, и ноги подкосились. Не от страха, какой там… Смотрю, морфлотец стоит наш, да такой красавец собой. Пуговицы что в золоте, улыбается: «Не бойся, — говорит, — до свадьбы все пройдет!» И озорно так подмигнул. Тут опять стрелять начали. Мы снова спрятались. Когда уж совсем стихло, вышла я крадучись на улицу. А там немцев побитых!.. Тут я во второй раз увидела того морфлотца…

И словно тучка тенью проплыла по ее лицу.

— Убитый лежал морфлотец с флагом в руке. Половину белый, половину голубой флаг-то. Пароходный их, видать. — Женщина смахнула слезу и, заморгав, посмотрела на Бориса, который стоял напротив. — Такой, как ты, был морфлотец, — сказала она, — статный из себя. Ну, может, на годок постарше.

Как завидовал я Борису! Не только потому, что эта пожилая женщина нашла сходство с моряком. На Бориса как-то очень внимательно посмотрел генерал.

Потом мы зашли в школу. В этом кирпичном доме немцы свили последнее пулеметное гнездо. Они вели такой сильный огонь, что не поднять головы. И тогда один матрос вызвался уничтожить огневую точку. Сколько матрос прополз под свинцовым веером? Полетела одна граната, другая. Но обе взорвались под окном. А пулемет опять хлещет по нашим бойцам. Медлить нельзя, и граната последняя. И тут все увидели, как матрос сбросил каску и надел бескозырку. Вот он встал во весь рост и швырнул гранату в окно. Взрыва моряк уже не слышал. Подкошенный пулеметной очередью, он упал, обнимая землю.

Мы с Борисом постояли у того окна, от которого когда-то в ужасе отпрянули фашисты, увидев моряка с занесенной в руке гранатой. Счастливцы ребята этой школы! В маленькой комнатушке они разместили музей боевой славы. Здесь висит и копия с картины, изображающей бой за Белый Раст. Под стеклом — десятки писем с воспоминаниями моряков, освобождавших село.

Но самые дорогие экспонаты, которыми может гордиться не только школа, но любой музей, — белый флаг с голубой каймой и фляга с водой из Тихого океана. Нам разрешили подержать эту флягу в руках.

— Действительно тихоокеанская? — переспросил Борис. И по лицу было видно, что он не очень-то уверен в заправдашности этого экспоната.

И еще в музее — везет же людям — нам показали военно-морскую форму. Белая форменка с синим воротничком, тельняшка и черные брюки клеш с настоящим, отливающим медной бляхой ремнем. Это по только музейный экспонат. В День Победы лучший из лучших учеников удостаивается чести ее надеть и встать в почетном карауле у памятника погибшим морякам.

Мы долго стояли молча — генерал, я, Борис и еще много-много народу. В центре Белого Раста, на самом взгорке у гранитной плиты, на которой лежал якорь, настоящий судовой якорь — его привезли сюда моряки-тихоокеанцы.

Тяжелый якорь на мраморной плите. И цветы, полевые цветы — ромашки, колокольчики… На граните, как будто на застывшем клочке моря. (Вот почему я вспомнил эту нашу экскурсию: венок на волне, якорь в Белом Расте, Борис… Обратная связь…)

На взгорке дул сильный ветер. И верилось, честное слово, что за лесом, за полом, только поднимись повыше, увидишь океан.

— А вы знаете, — произнесла пожилая женщина, та самая, что рассказывала нам о герое-морфлотце, — сюда прилетают чайки…

Мы замерли. Из-за темно-зеленых макушек елей взметнулись четыре белых крыла. Они скользнули над полем, приблизились к нам и прошелестели над головами. Правда, две морские чайки.

— С самого Тихого океана прилетают, верно вам говорю, — сказала женщина.

— Чайки? Не может быть! Откуда?

— Да вот они и заявились! — радостно воскликнула женщина.

— Что вы! — снисходительно усмехнулся Борис — Канал рядом.

И все опять посмотрели на Бориса. Нехорошо посмотрели. А генерал даже и не взглянул.

Надо же, какая мелочь — уж давно бы забыть, а вспомнилось. Экскурсия в Белый Раст, венок «Стремительному» на граните моря.

7

Меня назначили бачковым. Есть на кораблях такая нештатная, исполняемая по совместительству должность. Называется она так от слова «бачок» — это что-то в виде кастрюли для борща, каши, компота. Судя по термину, придумана эта должность лет двести назад, в эпоху парусного флота, когда бачком величали, возможно, даже тарелку. И вот в наш атомно-кибернетический век течением времени прибило эту должность в старом наименовании.

Обязанности у бачкового незамысловатые — накрыть стол для матросов (не путать с вестовым, который хозяйничает в кают-компании!) к завтраку, обеду, ужину. Принести с камбуза первое, второе и третье — в этих самых бачках, разлить и разложить все по тарелкам, так, чтобы было не только поровну, но идентично по вкусу и калорийности — особенно когда вылавливаешь чумичкой (половником) мясо. Тут, конечно, не без симпатий, и служебное положение каждый использует по-своему. Афанасьеву я выделил-таки самый лучший, на мой взгляд, кусок. Все, конечно, обратили на подхалимаж внимание, но виду никто не подал. «Сегодня ты, а завтра я!» — обязанности бачкового матросы выполняют по очереди. Делить борщ или компот — дело нехитрое, а скорее, даже приятное. В «бачковстве» есть другая, очень трудная процедура — это доставка борщей и супов из камбуза к столу. Особенно во время шторма. Ты сам-то по трапу еще сваливаешься мешок мешком, а кок, словно дьявол, улыбается во всю свою лоснящуюся физиономию и сует тебе в руки горячий, до краев наполненный борщом бачок. Дифферент в полградуса — и ты уже ошпарен, как грешник в преисподней. Но главная казнь впереди — тебе надо, не держась за ручки трапа, подняться по скользким ступеням, балансируя обжигающим бачком! А ступеньки вверх-вниз, вниз-вверх. Посмотрела бы в эти минуты мама родная на своего сынка-любимца, который полгода назад капризно ковырял вилкой в домашних котлетах.

Но и эти почти цирковые трюки с бачком — еще не самое тяжкое в обязанностях бачкового. Поело завтрака, обода и ужина он должен вымыть посуду. До блеска! Чтоб ни единого жирового пятнышка.

Мне посуду мыть — не привыкать, дома приходилось. В один бачок налил воды, пошуровал тарелками, ложками, вилками. Теперь — ополоснуть и вытереть. Схватил бачок — и на камбуз. А кок воды не дает. Оказывается, «мытьевой лимит» я уже израсходовал.

— Это, — говорит кок, — тебе но в квартире, один кран «хол», другой «гор». В море каждая кружка пресной воды на учете.

— А как же, — возмутился я, — домыть посуду? Не компотом же твоим ее ополаскивать?

— При чем здесь компот? — насторожился кок.

Я ничего больше не сказал, зря обидел человека — до последней изюминки вылизали ребята кружки.

Да… Вот тебе и «гор», «хол». А кругом, между прочим, море, и воды — хоть утопись. Но морской водой палубу разве смыть, да и то не промоешь. Вытер я тарелки, сложил в шкаф для посуды, и только присел на минуту, входит Афанасьев.

— Теперь, — говорит, — ты еще на шаг от салажонка удалился. Бачковой — это первый матросский чин.

Остряк! А все же приятно. Что-то вроде похвалы высказал.

— Рады стараться, ваше благородие! — шуткой на шутку ответил я Афанасьеву. И прикусил язык, потому что в эту минуту старшина открыл шкаф и загремел посудой.

Афанасьев повернулся недовольный. Достал носовой платок, вытер брезгливо руку.

— Вы что же, Тимошин, сачкануть решили? — спросил он, сразу перейдя на «вы».

Я объяснил, что не хватило воды.

— Перемыть все начисто, — приказал Афанасьев. — И воды достаньте где хотите. Через двадцать минут проверю.

Не знаю почему, но тут я вспомнил о куске мяса, который в обод положил Афанасьеву на тарелку, и мне стало не по себе.

«Достаньте где хотите!» А где? Как бы я выкрутился из этой неприятной ситуации, но знаю, но в дверь заглянул конопатый матрос. Тот самый гармонист. Его зовут Валерием. Подслушивал, что ли, наш с Афанасьевым разговор?

— Давай, — сказал он, — бачок. Притараню воды. У меня с коком блат.

И правда — вернулся с полным бачком кипятка. Загрузил туда тарелки и так ловко начал с ними управляться — ни дать пи взять жонглер на арене.

— Тебе что посуду мыть, что на гармошке играть, — польстил я неожиданному помощнику.

В кубрике мы разговаривали уже как старые знакомые.

— Вернемся, — вздохнул мечтательно гармонист, — пойдем в увольнение. Танцевать-то умеешь?

— Так себе, — ответил я. — Как тот танцор, которому всегда что-нибудь мешает.

— Научишься… Заведешь девчонку и сразу научишься.

— Как это «заведешь»? — Мне не понравилось это его словечко. И сразу вспомнились Лида и Борис на перроне.

— Ну, не так выразился, — улыбнулся матрос, — я хотел сказать «познакомишься», может, даже и влюбишься.

— Есть у меня, — сказал я. — Осталась…

— Что дома осталось, то другу досталось. — Матрос будто пропел эти слова, а меня они кольнули. — Все это чепуха, — убедительно и как-то отрешенно добавил он, и лицо его так погрустнело, что сразу стало меньше веснушек. — Была у меня любовь… С седьмого класса дразнили нас «тили-тили тесто, жених и невеста». На флот провожала — клялась: «Буду ждать, как Пенелопа, плыви, мой Одиссей… А письма какие писала — поэмы! А потом перестала писать. И концы в воду, как будто адрес забыла. Спасибо соседу — ввел меня в курс дела. Сообщил: «Любовь твоя уже тачку возит, друг любезный! Вышла замуж». Так что, — Валерий насмешливо взглянул мне в глаза, — это только по радио: «Вы служите, мы вас подождем…»

Странный парень. Сначала помог — обрадовал, а потом невидимую мою рану разбередил.

— Да ты не смотри простоквашей, — хлопнул меня по плечу Валерий. — Подумаешь, ну и не дождется твоя Пенелопа. На танцах — все девчонки наши, вот увидишь. И еще скажи спасибо, что попал на СКР. Хоть раз в месяц, а на берег вырвешься. Вон мой братец старший на атомной служит. Так они… Хочешь послушать?

Валерий роется в рундуке, достает письмо, и я замечаю, что он делает это с гордостью. Письмо брата-подводника держит в руках, словно похвальную грамоту, причем собственную.

— Так, так, — торопливо перебирает он глазами строчки, — это насчет дома, это… так… Вот! — радостно вскидывает Валерий брови, и лицо его вновь густо обсыпают веснушки, — слушай, что пишет братень о встрече Нового года.

«В новогодний вечер мы больше всего мечтали о снеге. Он был от нас «на том свете», за тысячи штормовых миль от того места, где нашу лодку застал Новый год. Но елка все же была. Она красовалась в отсеке и, несмотря на свой маленький рост, сразу бросалась в глаза. Посмотрел бы ты, каким вниманием окружили ее и матросы, и офицеры. Мы все были как дети возле пучка синтетических веток, увитых самодельным серпантином. В общем, все было необычно. Коки здорово постарались, самодеятельность не подкачала…»

— Представляешь? — Валерий оторвался от письма. — Может, и очередной Новый год братень будет встречать под водой. Вот служба! Он уже в двух автономках побывал. (Опять матрос не утаил в этих словах горделивой нотки.) Слушай, слушай…

«Атомная лодка — это почище, чем у Жюля Верна. Скомандуют: «К погружению!» — и где же вы, песни о море, знакомые с детства, — про волны, что бушуют вдали, про берег, что окутан туманом, про девушку, что машет вслед рукой… Над лодкой, под лодкой — со всех сторон море, которого не видно, оно только угадывается за стальной обшивкой корпуса. Лишь один глубиномер говорит о свинцовой толще над головой…»

— Слушай, слушай, — продолжает Валерий.

«А вот был такой случай. В центральном посту вдруг запахло чем-то необычным, вроде бы свежестью. Одеколон после бритья? Не похоже: слишком нежный, еле уловимый запах. И уж очень знакомый, можно сказать, с детства привычный. Чем же это пахнет? В голову лезет всякая чепуха. Давно не чувствовали такого запаха: почти озонный аромат. Спрашиваем мичмана, чем это пахнет. А он — в хохот: «Воздух, — говорит, — пошел, самый настоящий воздух. Всплыли — и он хлынул в люк. А вы — чем пахнет… Чем пахнет воздух?»

— Здорово? — спрашивает Валерий. — Ты слушай, слушай…

«Никогда не подумал бы, что начну скучать по небу. Дома этого неба сколько хочешь. Лежишь на траве и смотришь, смотришь на облака. А потом и вовсе не замечаешь, особенно в городе — из-за домов неба не видно, или просто забываешь о нем. Здесь, на подводной лодке, небо совсем маленькое, величиной с люк. Знаешь, как хочется выглянуть!..»

Я слушаю Валерия, и перед моими глазами встает наш подмосковный лес: по дубраве, по березняку, по ольшанику мы переходим с Борисом словно из огромной зеленой залы в другую. Леса — вдоволь, неба — вдоволь! Борис и сейчас сам себе хозяин — куда хочу, туда иду. А где-то в черных глубинах океана — хоть глаз коли — брат Валерия смотрит на люк и мечтает о кусочке неба.

— Так что у нас не служба, а рай, — итожит Валерий.

Что он этим хочет сказать? И письмо ведь не зря прочитал, с каким-то намеком…

— Но и мы, — Валерий словно бы спохватывается, — и мы кое-что из себя представляем. Как говорит командир, ходим на самых острых фарватерах.

«Интересно, — думаю я, — а как же подводники возлагают венки? Ведь для этого надо всплывать?..»

— Да уж что и говорить, — поддакиваю я, — бачковые из нас получатся что надо!

— Тебе не повезло, — вздыхает Валерий. — И крепко не повезло… Вот я, когда выходил в первый раз, сразу нарвался на нарушителя.

Я знаю, что «в первый раз» было всего две недели назад. Валерий пришел на корабль на один поход раньше меня. Сейчас он считается заправским акустиком. «Из гармонистов всегда получаются талантливые акустики», — сказал как-то командир. И эту фразу Валерий носит с тех пор, как медаль.

— Да, полнейшая, кореш, невезуха. Вот мы в прошлый раз…

Слова «в прошлый раз» я слышал и от Афанасьева, который вступительной этой фразой поведал о случае годичной давности, и от штурманского электрика, рассказавшего историю не первой свежести. Но вот что сразу бросалось в глаза: никто из рассказчиков не выпячивал себя. В любом случае в центре эпизода оказывался Алексей Иванович.

— Так вот, — говорит Валерий, — в прошлый раз, перед твоим приходом на корабль, Афанасьев обнаружил на экране цель, и мы пошли на сближение. Сначала увидели на горизонте дым, а потом уже корабль — им оказался греческий сейнер. Попал сразу в две неприятности. Первая: якобы случайно зашел в наши воды, а другая — пожар. Смотрим: из дверей и иллюминаторов бьет пламя. Греки столпились на корме, по-своему что-то кричат. И без переводчика ясно: «Караул!» Перетащили мы их к себе на борт. Командир построил нас на палубе и спрашивает: «Кто пойдет на сейнер — шаг вперед!» Шагнули, разумеется, все. Но капитан-лейтенант взял с собой только двоих. Запустили выносной пожарный насос. Те наши трое то и дело выскакивали из отсеков, бушлаты друг на друге гасят — задымились уже. Видим, троим не управиться. Тогда командир разрешил другим добровольцам. Спасли судно… После собрал нас командир в кубрике. «Вот, — говорит, — система: вы спасли сейнер, жизнями рисковали, а капитан недоволен — страховку теперь но получит. И вообще не поймешь, кто у них за начальника». Командир сразу обратил внимание, что капитан перед одним из своих матросов в струнку вытягивается. Может, переодетый шеф разведки. Зоркий у нас командир.

— Тимошин, к командиру! — пробасил вдруг динамик.

Через минуту я был в знакомой каюте. Командир выглядел озабоченным.

— Вот что, Тимошин, — сказал он, — у нас тут прихворнул сигнальщик, подмените его на наблюдательной вахте.

Оказывается, кок затемпературил. Тот, который еще и сигнальщик. Недомогал в базе, но скрыл, не хотел оставаться на берегу.

«Очередной смене приготовиться на вахту!» Это и для нас с Валерием. Только он будет «смотреть» сквозь воду, слушать свой горизонт. А мне на мостик. «Подыши там и на мою долю», — попросил Афанасьев.

И вот я наверху. И признаться, но в восторге. Что такое наблюдатель правого борта? Древнеморской способ: сиди с биноклем и пяль глаза на воду. То ли дело экран локатора. Современность. Ни туман, ни темень не скроют нарушителя. Или вахта акустика: сидишь в наушниках в рубке, а «видишь» горизонт на много миль вокруг. Невидимые импульсы прошивают насквозь морскую толщу и, как посыльные, возвращаются на корабль. «Горизонт чист», — словно докладывают они, если ничего не встретили на своем пути. Но если наткнулись на корабль или подводную лодку, так «запоют», что опытному акустику ясно, кто и каким курсом торопится к нам в гости. В общем, сплошная наука и техника. А тут — бинокль, жалкий потомок подзорной трубы Колумба. Бинокль старый, в царапинах. Черная краска, когда-то лаково блестевшая на его корпусе, пооблезла, захватанная многими руками. Наверное, нарочно утиль дали: чего доброго, уронит, мол, салажонок в море. Но, приложив окуляры к глазам, я увидел, что ошибся. Сначала туманно, а потом, стоило лишь чуть крутнуть на резкость, и волны, казалось, брызнули в стекла. Далекий для простого глаза горизонт теперь качнулся рядом, море как бы растеклось шире.

Мой сектор обзора оказался не так уж мал, как я представлял себе сначала. Угол в девяносто градусов — от форштевня до меня и перпендикуляром к правому борту — выглядел космически гигантским по сравнению с тем, что приводят в учебниках геометрии. Каждая сторона этого прямого угла определялась дальностью видимости моих глаз и окуляров бинокля, то есть в пять-шесть миль. На этом расстоянии мимо моего взора не имел право проскользнуть незамеченным ни один предмет: от корабля до бревна.

Пусть Афанасьев сидит и смотрит на экран локатора, с наслаждением думал я, то и дело прикладывая к глазам бинокль. Ведь если разобраться, он мне и полвахты не дал самостоятельно подежурить — торчал рядом и подстраховывал. А здесь не чей-нибудь, а мой горизонт, за который я в ответе перед командиром и всем кораблем.

Море было не больше двух баллов. Это я уже научился определять: на легком ветру как бы нехотя полоскался флаг и силился вытянуться вымпел. Зеленоватые волны бежали ровной чередой, не обгоняя и но опрокидывая друг друга. Дальше, к горизонту, они сливались в сплошную синеву, на которой изредка вспыхивали белопенные барашки. Интересно, как выглядело море, когда со «Стремительного» заметили торпеду? Конечно, ее выдал след в воде, который бежал к борту такой маленькой смертоносной стрелой.

А эти барашки на волнах паслись мирно. Правда, бывает, напарываются корабли на мины, еще с той войны оставшиеся в море. Сорвалась когда-то в шторм такая тротиловая дура с минрепа и блуждает по морям, по волнам. Встреча с ней приятного не сулит. Хорошо, если впередсмотрящий вовремя заметит. Сколько их расстреляли из пулеметов и пушек, этих рогатых шаров смерти! Читал я и в книгах, и в кино видел. И тут мне пришла мысль, что в общем-то было бы даже здорово, если бы и мне попался сейчас на глаза обросший водорослями шар. «Справа по борту мина!» — крикнул бы я что есть мочи. Все выскочили бы на палубу, а она, косматая, уже возле борта. И расстреливать ее поздно. И тут командир сказал бы: «Матрос Тимошин, в воду! Отвести мину на безопасное расстояние!» Нет, командир не успел бы этого сказать. Я прыгнул бы сам и оттолкнул рогатое чудовище в сторону.

Если бы да кабы… Нет мин, их выловили другие моряки, те, что служили до нас. И здесь теперь тишь да гладь да божья благодать.

Я приставил бинокль и медленно повел взором по воображаемой дорожке — от волны к волне, от барашка к барашку, пядь за пядью просматривая свой сектор. И вдруг мне показалось, да, сначала только показалось, как в распаде волн мелькнул какой-то непонятный предмет. То ли веха, то ли торчком плывущее бревно. Плавник? Но, судя по бороздке, пенящейся следом, незнакомый предмет не просто плыл по волнам, а двигался самостоятельно.

«Справа десять перископ!» — хотел крикнуть я, но тут же одернул себя. Вот оконфузишься, засмеют. Ты что, скажут, не мог разглядеть бревно? Обернувшись, я увидел командира, который навел бинокль в том же направлении. И через секунду раздался его жесткий, властный голос:

— Справа пятнадцать! Перископ подводной лодки! Боевая тревога!

«Зевнул, — с ужасом подумал я. — Сейчас снимет с вахты — и позор! Афанасьев рассказывал, что командир не прощает ни малейшей оплошности».

— Матрос Тимошин! — услышал я. — Усилить наблюдение.

Я приставил к глазам бинокль и от волнения долго не мог настроить резкость. Перед глазами туманно мельтешили волны.

А по трапу уже загремели каблуки. Посты докладывали о готовности:

— Первый боевой пост к бою готов!

— Второй боевой пост к бою готов!

Но почему боевая тревога? Почему «к бою»? Подводная лодка, наверно, наша, советская.

И в этот момент послышались ровные, будто метрономом отчеканенные, фразы:

— На постах! Говорит командир. Вдоль границы наших территориальных вод следует подводная лодка противника. Боевая готовность номер один.

Боевая готовность номер один! Значит, в любую секунду можно услышать команду «Пли!». Значит, в любое мгновение сам ожидай удара. Я заметил, как командир сжал руками поручни. Сейчас каждый маховичок, каждый рычаг управления на корабле был крепко стиснут десятками матросских рук. Десятки глаз впились в приборы, ожидая командирского слова.

Я представил, как напрягались сейчас и Афанасьев и Валерий, который должен держать подводную лодку в «контакте».

Чья все-таки лодка? По перископу не узнаешь. Вот так же когда-то смотрели на перископ командир и сигнальщик «Стремительного».

Под грозным взором перископа я вдруг ощутил себя шестикратно увеличенным и потому беспомощным и беззащитным. «Самое неприятное, — вспомнились чьи-то слова, — увидеть рядом перископ. Ты видишь только эту чертову трубку, а она всего тебя от пяток до макушки. И может, в эту самую минуту тебе в бок уже выпущена торпеда».

— Дистанция? Пеленг? — поминутно запрашивал командир штурмана.

Подводная лодка шла вдоль пограничной линии, не меняя курса. Но стоило ей пересечь эту невидимую запретную черту…

«А вообще-то… — подумал я, — и от этой мысли у меня шевельнулись волосы под бескозыркой. — Вообще-то ей раз плюнуть, чтобы потопить наш сторожевик. Выпустит торпеду, и напрасно старушка ждет сына домой, ни за понюх табаку пойдешь ко дну. Вот «Стремительный» — другое дело. Тот хоть заслонил теплоход».

Да, ты можешь погибнуть, заговорил, как бы вступая в спор, другой внутренний голос. Не ты первый, не ты последний. Но с антенны твоего корабля уже слетели в эфир сигналы опасности. И по всему флоту, охраняющему эти воды, объявлена боевая готовность. Десятки наблюдательных станций ни на одну секунду не сводят сейчас глаз с подводной лодки, что акулой метнулась к нашей границе.

Но первое «Пли!» произнесешь все же ты, дозорный моря.

— Пеленг, дистанция… — повторял штурман, не выпуская перископ из пеленгатора.

Наш корабль и подводная лодка шли строго параллельными курсами. И если бы не борозды от форштевня и не бурун за перископом, можно было подумать, что мы стоим на месте.

— Цель отклоняется, — произнес штурман.

Теперь уже и я увидел, как перископ повернул вправо, в сторону нейтральных вод. И вдруг скрылся.

— Держать контакт с целью! — Это командир уже только гидроакустикам. Теперь лишь они способны следить за лодкой. Много звуков у моря, но шорох крадущейся лодки они различат сразу. И еще долго будут слушать удаляющиеся «шаги» врага.

Командир вытер взмокший лоб и сказал как-то очень буднично:

— Восвояси пошла, нахалка.

Когда я передавал вахту другому матросу, тот взял бинокль и удивленно поднял брови:

— Ишь горячий какой! Ты его, случайно, не за пазухой держал?

В кубрике возле боевого листка — и кто только успел выпустить! — уже торчало несколько матросов. Я подошел и сразу увидел свою фамилию. «Поздравляем с отличным несением вахты матросов Тимошина и Рязайкина». Рязайкин — это гидроакустик Валерий, с которым мы одновременно начали сегодня вахту. «А за что меня-то? — удивился я. — Ведь по всем правилам мне полагался фитиль».

— А ты молодой, да ранний! — хлопнул меня по плечу незнакомый матрос с лоснящимся от пота лицом. По мазутным подтекам под глазами и на щеках я догадался, что это машинист из БЧ-5. Откуда ему-то знать про мою вахту наверху?

Наверное, я покраснел, потому что почувствовал себя так, словно стою на трибуне и меня разглядывают сотни глаз. Такое чувство неловкости я испытал однажды, когда сгоряча решился выступить на комсомольском собрании. Пока сидел в предпоследнем ряду, накипели вроде бы складные слова, а вышел — и язык проглотил.

В таком состоянии — как будто со всеми вместе, как все, и в то же время поминутно на виду у всех — я пребываю с тех пор, как ступил по трапу на корабль. А сейчас ощутил это особенно.

Незнакомый матрос нацедил из бачка кружку воды и, выпив залпом, подставил ее снова. Он стоял ко мне боком, и я видел, как ходуном ходил на шее кадык, когда матрос пил. Что-то знакомое почудилось мне в повороте головы, в надорванном разрезе тельняшки, в темных, закрученных на концах колечками лентах бескозырки, ниспадающих на широкую спину. Вспомнил! Картинка из книжки про морскую пехоту. Впервые за все время с тех пор, как надел морскую тельняшку и подпоясался широким черным ремнем с золотистой бляхой, я вдруг увидел себя матросом. Человеком, состоящим с морской братией в кровном родстве.

И далекими и мелкими, как в перевернутый бинокль, показались мне споры с Борькой у старой траншеи. Интересно, что он делает сейчас? Вообще, чем он занимался в ту минуту, в тот час, когда…

когда матрос из БЧ-5 задыхался в африканской жаре машинного отделения, оглохший от неистового перестука двигателей;

когда впередсмотрящий, продрогший и промокший до костей, прирос к палубе и до рези в глазах вглядывался в перекаты волн;

когда Афанасьев в каморке радиорубки до боли тер виски, чтобы не задремать на вахте, которая была бессменной почти сутки;

когда просто-напросто наш корабль выходил на линию дозора.

Интересно, что делал Борька в ту минуту, когда матросы услышали сигнал боевой тревоги? А ведь и они и Борька — ровесники, считай, близнецы у матери-Родины. Одновременно крикнули «уа-уа», переступили порожек детсада, школы. А потом вот перед самой казармой Борис взял и отвернул в сторону, чтобы срезать угол в жизни, в биографии. А почему же на головы его ровесников должно упасть больше снега и дождя? И почему на их долю придется больше тревожных, бессонных ночей?

Эти свои соображения я выложил перед Афанасьевым, только в другом, сокращенном виде.

— Как ты думаешь? — спросил я его. — Что выгадывают ребята, которые увильнули от службы?

— Проблемы нет, — добродушно сказал Афанасьев, — таких у нас раз, два — и обчелся.

— Ну, а те, из этих «раз-два»?

Афанасьев задумался и ответил вопросом:

— Что такое локсодромия, знаешь?

По основам навигации, «азы» которой мы освоили еще на берегу, я знал, что локсодромия — это линия на земной поверхности, пересекающая все меридианы под одним и тем же углом.

— При чем тут локсодромия? — спросил я.

— А при том, — пояснил Афанасьев, — что на карте, составленной в специальной проекции, эта самая локсодромия изображается прямой линией. А Земля-то круглая… Смекаешь? Вот тем самым, которых «раз-два», кажется, что в жизни, чтобы достичь цели, они дуют по прямой, а на самом деле истинное расстояние куда больше. На самом деле — по кривой получается…

8

Наш корабль возвращался в базу. Здесь, в своих водах, море как-то подомашнело. Мы с Валерием стояли на верхней палубе и смотрели на горизонт. Нет, поговорка не права: не море красиво с берега, а берег красив с моря. Особенно если долгое время лишь волны да ветер вокруг.

Море… Море… Море… «Всюду, куда только достанет взгляд, — живая, пенящаяся равнина». Так пишут в книгах. Нет, море не широкое, оно — круглое. С палубы отчетливо видишь, как поката наша Земля. Был бы не острым киль, так и покатились бы, заскользили в сторону, словно на санях по разъезженной дороге. Сколько отсюда до Москвы, если добираться до нее водным путем на нашем эскаэре? В шлюзы вошли бы запросто. И по Москве-реке до парка культуры. Или ошвартовались бы у Каменного моста. Оттуда до старого здания МГУ рукой подать. Здравия желаю, товарищ декан! Так, мол, и так — прибыл доложить, что за время нашего дозора никаких особых происшествий не случилось, можете спокойно учить будущих журналистов. А мы постоим на вахте. И за некоторых других постоим — под ветром, под дождем, — не сахарные, не размокнем.

Декан, конечно, меня не вспомнит. Мало ли «неудов» было выставлено за сочинение. Подумаешь, моряк — золотые якоря. Вот так, может быть, через пяток лет, глядишь, и космонавт объявится — из тех, кто схватил «пару», будучи абитуриентом факультета журналистики. «А я ведь как в воду смотрел, — скажет декан, — ваше призвание — космонавтика. Скажите спасибо, что вовремя остановил вас от неверного шага».

Да что и говорить — мало ли нас, стоявших тогда перед списком отчисленных, как перед приговором, пройдет когда-нибудь мимо заветных ворот, улыбаясь наивности детских лет. Я не знаю, вернусь ли я к тем воротам с чувством десятиклассника, хватающего за хвост уже изрядно общипанную жар-птицу, — не знаю, но сейчас на корабле мне хочется одного — снова набело написать сочинение, из-за которого не попал в МГУ. Так после школьных каникул старательно укладываешь портфель, истосковавшись по учебникам и тетрадям. С каким старанием выводишь первую строчку на чистой, незапятнанной странице! И на душе — солнечный первосентябрьский день, еще не омраченный плохой отметкой в дневнике или придиркой учителя.

Очутиться бы сейчас в строгой тишине университетской аудитории, сесть за стол налегке, без шпаргалок, и написать просто так — на вольную тему. И назвать сочинение, допустим, «Мое море». Да, именно, «мое!». Море настолько большое, что его хватает на всех, и у каждого оно — свое. Но я совершенно убежден: чтобы увидеть море настоящее — его нужно открыть, как новую землю, хоть и парадоксально это звучит. А начал бы я сочинение так:

«Привет вам, всем любящим море! Вам, томящимся в душной очереди у окошка железнодорожной или авиакассы. Вам, терпеливо сидящим в купейных или плацкартных вагонах, вам, бесстрашно взирающим из самолетных иллюминаторов на белоснежье расстеленных внизу облаков. Пункт назначения — море. Через сутки, через час оно встретит синим увлажненным взглядом, дохнет ласковым бризом, обнимет живительной свежестью. И в минуту долгожданного свидания (один раз в году!) человек наконец-то ощутит себя человеком.

В шортах, техасах, в чем мать родила — марш, марш к пляжу! Грузчики и кандидаты наук, доярки и балерины, уборщицы и директора — вы все здесь, как перед богом, равны перед морем. Топчаны, шезлонги, зонтики, спасательные пояса и надувные матрасы разбросаны по берегу так, словно потерпел крушение гигантский «Титаник» или того больше — Ноев ковчег. И все-таки, одинаковых, различных только по цвету плавок и оттенкам загара, — это вас выбросило на берег штормовой волной. Из оглушительных цехов и прокуренных кабинетов, из тесноты квартир и суеты улиц.

И «дикари» — цивилизованные потомки Робинзона, всего за рубль обеспечившие себе койкокрышу, и обладатели курортных люксов, вы все здесь солидарны под одним девизом: «Солнце, воздух и вода!»

Едва рассветный луч, как спичкой, чиркнет по шершавому горизонту, вы уже стоите шумным биваком на прохладной, отсыревшей за ночь и потому кажущейся драгоценными камнями гальке. А если пляж песчаный, то его так ведь и называют «Золотые пески», «Золотые дюны» — не иначе! Вода такой прозрачной голубизны, что можно подумать, эту огромную чашу, оправленную в берега, как в малахит, наполнили самого лучшего сорта шампанским. Нырни, открой глаза и увидишь искрящийся след.

А впереди двадцать четыре отпускных рабочих дня, как все двадцать четыре удовольствия. И можно бездумно лежать на песке, внимая шумным вздохам прибоя. Вечная песня моря, колыбельная, которую оно поет человечеству, прибежавшему на берег не то что своего детства — своего младенчества. Все живое вышло из моря. И значит, море — мать всему земному. Не отголоски ли древней, как мир, песни доносятся до нас в раскатах волн? Но что мы теперь понимаем в величавых, размеренных ритмах. Мы забыли родной язык.

Но вот мириадами невидимых стрел но груди, по спине ударило полдневное солнце. Прекрасная казнь, на которую люди идут добровольно. Бледнолицый толстяк с канцелярским животиком через час-другой покроется испариной. Но солнце! Юная модница, слинявшая уже третьей кожей, упорно добивается колера малийских дам. Но воздух! С живота — на спину, со спины — на живот, как ставрида на сковородке. Но вода!

В прибрежных водах завистливые на ультрафиолет уже мечутся, подобно рыбам в тесном аквариуме. Ихтиандры в масках, как хвостами, бьют ластами по воде, подражая неуловимым рыбам. Хорошо, что здесь нет акул — ведь они могли бы и ошибиться. Как угорелые пляшут яркие буи, ограждающие буйную ярмарку отпускников. Дальше нельзя — там другая вода, там — глубина. Берег смеется, берег хохочет, берег визжит от радости и восторга. А моря ужо но слышно.

Обладатели транзисторов, как спиннингами, ловят антеннами разноперую музыку в волнах эфира. Расторопный торгаш не успевает менять шампуры — над берегом плывет сизый дым шашлыка. И журча наполняет стаканы горьковатый квасок молодого вина.

Привет вам, любители моря, нашедшие на его берегу все двадцать четыре удовольствия!

Раскаленное солнце шипя погружается в волны. Схлынул в город людской говорливый поток. Белым вороньем над недавним пристанищем «дикарей» кружат, промышляя на ужин, чайки. На пляже дворники по штату не положены. И чайки будут наведываться сюда до тех пор, пока разгневанный шторм но вымоет берег до каждого камушка, до каждой песчинки.

А пока берег такой, каким его оставили любители моря. И море, большое море — смотрите, каким оно стало маленьким. Под неоновым светом луны море сейчас похоже на медузу, выброшенную на песок.

Да, таким море выглядит с берега в отпускную, безмятежную ночь. Может быть, и но таким — не спорю, ведь у каждого море свое. Но когда курортный городок сомкнет усталые веки, — спите сладко, отпускники! — с темной скалистой гряды ночь рассекут пограничные прожекторы. Голубые мечи ударят по воде, по буям, погруженным в дремь. Помните, эти красные шары ограждали дневную ярмарку — там за ними другое море, другая глубина. Там — мое море. Я хочу вам о нем рассказать.

Это море начинается не с золотого пляжа, не с кружевной бахромы прибоя. Это море начинается с флага. И не голосом вахтенного офицера — голосом пробудившихся волн по утрам звучит над всеми четырьмя флотами:

— На флаг, смирно!

Смирно, Краснознаменный Тихоокеанский! Смирно, Краснознаменный Северный! Смирно, дважды Краснознаменный Балтийский! Смирно, Краснознаменный Черноморский! Четыре флота — четыре части света… И как снежные взрывы взметнулись чайки — над таежными сопками Приморья, над льдистыми скалами Заполярья, над сосновыми дюнами Балтики, над солнечным взгорьем Севастополя.

— Флаг поднять!

Белый, как облако; с синей каймой, словно только что коснулся моря; с красной звездой, серпом и молотом — медленно, солнцу вослед поднимается на гафеле Военно-морской флаг.

— С добрым утром, море!

Вздохнет пробужденно, взовьется гребном волна и прильнет к родному стальному борту. А наверху, на палубе вдоль лееров, как по нитке, бушлат к бушлату, плечо к плечу, даже черные ленты переплелись в один крепчайший узел, лицом у флага стоят мои друзья.

— С добрым утром, флот!

Струится, отщелкивает на ветру бело-синий флаг. Над широкой, как бронированная площадь, палубой крейсера, над узкой и скользкой, как спина гигантской акулы, палубой подлодки. Сизые капельки росы на броне, и в каждой — по маленькому солнцу.

Так начинается утро на рейде. Но вот дробот матросских каблуков прокатился по трапам, словно тысячная колонна, как по асфальту, пробежала куда-то вдаль по морю, металлический голос в динамике произнес что-то спокойное, но приказное. Грозно шевельнулись орудийные башни, задрались хищные клювы ракет… Боевая тревога!

И хмурится море, свинцевеют волны, вытянулся, каждой ниткой напрягся флаг.

Впрочем, теперь море — не волны, нет, и не бурун за кормой. Теперь море — это корабли. А корабли — это не стальные махины, нет. Это мы, матросы, обычные ребята. Такие, как Афанасьев, с борцовскими плечами, такие, как Валерий, с тонкими руками гармониста. А корабль — что он без нас? Это нашими руками приведены в действие двигатели, это нашими глазами из края в край обшаривается горизонт, это нашими ушами прослушивается каждый шорох. Мы — душа корабля. А остальные переборки и орудийные стволы — это все равно что кольчуга и меч.

Значит, море — это корабли, а корабли — это мы. Так что такое море? Море — это мы, моряки.

Посмотрите на стальные силуэты кораблей, идущих в кильватер. Вот с флагмана замигал огонек. Ему ответил прерывистым светом корабль, идущий позади. А вот словно птица забилась, захлопала красными крыльями — и такие же птицы заметались у мачт других кораблей. Морзянка, флажной семафор? Нет, это разговаривает море.

Матрос надел наушники и услышал свистящие щелчки — словно камушком по первому ледку на пруду. «Дзеньс-с-ще-ще-ще-ще…» Это тоже язык моря. В переводе на наш — «рядом движется подводная лодка». Для матроса — это язык родной.

Старые гидроакустики рассказывают, что иногда им доводится слышать голоса погибших кораблей. Море сберегло их и записало как на магнитную ленту. Века, словно волны, прокатились над этими кораблями, плещут времена нынешние и накатываются грядущие, а голоса звучат и будут звучать сквозь толщу лет. Голоса матросов с галер Петра I, с бригов Нахимова, с миноносцев Цусимы — слабые далекие голоса. И ближе, отчетливее могучее «Прощайте, товарищи, с богом! Ура!» с объятого пламенем «Варяга», «Да здравствует Родина!» — с расколотого взрывом «Стремительного»…

Сколько легенд записало море! И сколько геройских былей таит в себе глубина!

А сверху — волны и волны, и не видно, что там внизу, если б не карта, большая штурманская карта, которая делает прозрачными все моря, все океаны. Вот на траверзе маяка — якорек. Здесь погиб корабль. В кубрике, возможно, гуляют рыбы. А скорее всего, как серым сугробом, занесло илом надстройки по самые мачты. Вечным сном уснули матросы, им больше не будет побудки. Но, не истлев, висит на гафеле клочок флага, который ни на дюйм не был спущен перед врагом. Безмолвие темных глубин…

Вот еще якорек на карте: «широта…», «долгота…». Сколько здесь якорьков? Если бы можно было разом поднять, оживить корабли! Какая великая эскадра героев подняла бы флаги и вымпела! На всех четырех флотах, на всех четырех морях!

— На флаг, смирно!

В эскадре кораблей-героев я сразу опознал бы корабль, который стал мне родным. «Стремительный», отважный катерок, ставший вровень со славой легендарного крейсера! Я вижу, как капитан 3 ранга Гренин подходит к матросу и отдает ему честь: «Здравствуйте, дядя Петя!» Узнал бы в морском офицере матрос пацаненка?

Узнал бы… Даже больше того — в нашем эскаэре он угадал бы черты «Стремительного».

Но… Снова волны, как страницы, закрывают одна другую. И «Стремительный» — синим якорьком на штурманской карте. И по старым фарватерам идут новые корабли. Только в наушниках: «дзеньс-ще-ще-ще… Цвирь-цвирь». То ли камушек по первому ледку, то ли птицы в черемуховых кустах по-над речкой…

А на самом деле говорят корабли. Стройный крейсер, распенив форштевнем усы, щеголеватому, задиристо поднявшему нос эсминцу. Эсминец — сутуловатому работяге-тральщику. Тральщик — бойкому эскаэру. «Цвирь-цвирь» — «Не дремать, глядеть в оба».

И вдруг ни на что не похожие звуки ударяют в наушники. Таинственно шуршащие шаги. Подлодка! Не простая — атомная. Скользнула дирижаблем, пробубнила: «Счастливо оставаться, иду в автономку».

Я ни разу не видел атомной подводной лодки. Но знаю — она где-то рядом, может быть, вон там, где взбугрился на секунду-две ершистым гребнем тяжелый вал. Все корабли — над водой и под водой — как бы связаны невидимыми швартовами, все как бы просвечены невидимыми лучами, которые сквозь толщу моря, сквозь броню позволяют видеть каждый отсек, каждого моряка. Но это «зрение» дано только моряку.

И потому далеко внизу, как бы в опрокинутом глубоком-глубоком небе, я вижу подводную лодку, уменьшенную в размерах до маленькой невиданной рыбки, и совсем крошечного матроса — брата моего друга Валерия. Может быть, в эту минуту, свободный от вахты, он читает книжку Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой».

Почему-то именно сейчас вспомнились мне давно забытые — не учил же я их специально — строки, заключающие знаменитую книгу:

«Вопрос — поверят ли мне люди? В конце концов это неважно. Я твердо могу сказать одно, что теперь имею право говорить о тех морских глубинах, где менее чем в девять месяцев я проплыл двадцать тысяч лье и совершил кругосветное путешествие, которое открыло мне такое множество чудес — в Индийском и Тихом океане, в Красном и Средиземном море, в Атлантике и в южных и в северных морях! Однако что же сталось с «Наутилусом»? Устоял ли он против могучих объятий Мальстрима? Продолжает ли он плавать в глубинах океана?.. Надеюсь. Надеюсь и на то, что его могучее сооружение победило море даже в самой страшной его бездне и «Наутилус» уцелел там, где погибало столько кораблей. Если это так, и если капитан Немо все еще живет в просторе океана, как в своем избранном отечестве, пусть ненависть утихнет в этом ожесточенном сердце!»

Книжке Жюля Верна — сто лет. А нам — по двадцать. И разве это не фантастика — над ледяными полями Северного полюса, где некогда, созданный воображением писателя, в задумчивости, со скрещенными на груди руками стоял капитан Немо, раздались тугие и звонкие удары о волейбольный мяч! Сколько их, капитанов Немо, в беретах с алыми звездочками, вышло на древний, нехоженый лед. Может быть, там удастся побывать и брату Валерия? А может быть, и мне?

«Ще-ще-ще. Цвирь-цвнрь…» Чуть повернуть рычажком — и эхом по воде голоса: «По фашистскому крейсеру — огонь!», «Справа тридцать — торпеда», «Прощайте, товарищи!», «Да здравствует!..»

Этим голосам отвечают живые: «Ще-ще-ще. Цвирь-цвирь…» — «Идем боевым дозором». И, взбурунив винтами гладь, проходят крейсеры, эсминцы, подлодки. Остро отточенный карандаш штурмана прочерчивает линию курса — вдоль синих якорей, над синими якорями.

Иные времена, иные корабли… Но так же величав на гафеле флаг. Он спускается вместе с солнцем, и окутанные сумерками тяжелые корабли превращаются в легкие, призрачные силуэты. Чуткая дремота. Корабли как матросы — одни бодрствуют, другие чуть смежили глаза. По круглые сутки — в оба, но ночью и днем «Товсь!».

Это море не спит. Военное море. Даже в полночный штиль слышны на песке шаги прибоя. Осторожные шаги пограничника. А когда в черноте море сольется с небом, по воде, по пляжным буям ударят голубые мечи…»

Вот так примерно я написал бы сочинение на вольную тему о море, о моем море, которое я неожиданно открыл в своем самом первом боевом походе.

И еще я рассказал бы о том, как моряк ждет берега. Даже Валерий уж на что мореман и то не скрывает нетерпения — бинокль как прилепил к глазам.

Мы уже продрогли — сейчас бы в кубрик. Но какой же моряк откажет себе в удовольствии первым увидеть берег. Не от предков ли это в нашей крови — страстное желание оповестить корабль: «Земля! Вижу Землю!»

До земли, видно, было еще порядочно.

— Сколько писем написал? — словно невзначай спросил Валерий.

— Два, а что?

— Понятно. Домой и девчонке. Не так?

— Так… — признался я. И ничуть не слукавил, потому что письма Борису могли теперь прочитать разве что дельфины. Состарились те письма.

— Два письма — это мало, — сказал Валерий. — После такого похода почтальон идет на почту с мешком писем и с двумя на корабль возвращается.

И вдруг с мостика крикнули:

— Слева по борту венок!

Корабль словно запнулся и пошел самым малым.

— Приспустить флаг! — прозвучала команда.

Да. Это был венок. На маленьком деревянном плотике. И тут кто-то тихо сказал:

— А венок-то не наш… Наш был из астр, а этот из гвоздик.

Командир снял фуражку, а мы — бескозырки.

СТЕПАНОВ ВИКТОР АЛЕКСАНДРОВИЧ

родился в 1934 году.

Служил офицером в Военно-Морском Флоте. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Член Союза писателей СССР. Лауреат премии им. А. Фадеева. Живет в Москве.

Вышли в свет книги «Рота почетного караула», «Обратный адрес — океан», «Серп земли», «Громовержцы» и другие.

Евгений Мельников

УГОЛ ПРИЦЕЛА

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Дневальный по батарее, густобровый таджик, впервые подавал такую команду и поэтому закричал дурным голосом: «Батарея, тревога! Посыльные, за офицерами!»

Словно вагон мерзлой картошки с грохотом высыпали на пол. Зарябили казенные кальсоны и стриженые головы. Срывая одеяла, с нижних ярусов мотнулись к окнам, и в казарме стало темно и гулко, как в колодце.

Тонкая иголочка вонзилась в сердце Родиона и застряла там. Еще на вечерней поверке, когда старшина проверял у него знание обязанностей по тревоге, Родион понял, что эта ночь будет самой длинной в ого жизни.

Чтобы перехитрить нервы, он подсчитывал шаги дневального, но стоило тому кашлянуть, и Родион вздрагивал, шарил рукой под койкой, проверяя валенки.

Как только дневальный прокричал команду, Родион в тот же миг возненавидел его голос. Он спрыгнул на холодный пол, отутюженный до сухого блеска пудовой «ласточкой», и едва не сшибся лбом с сержантом Лариным. Выхватив из валенок портянки, Родион увидел, что кто-то в спешке их подменил: они были тоньше и пахли чужим потом. Пока он чухался с ватными брюками, ребята уже запахнулись в шинели и, насадив на ремни штык-ножи, бросились в оружейную комнату за автоматами.

— Шевелись, интеллигенция! — крикнул Ларин. — Радиостанцию не забудь и противогаз.

Родион выбежал из казармы вместе с Шамсутдиновым, самым нерасторопным солдатом в дивизионе. Навьюченный ящиком с патронами и двумя автоматами, Шамсутдинов то и дело останавливался и сдувал пот с бровей, моргая заиндевелыми ресницами. Родион тоже взмок.

У него затекли руки, и под сбившимся ватником гулко выстукивало сердце. Но было в этом изнеможении что-то сладкое, от чего становилось легче, как и от сознания, что жестяной голос дневального остался позади. Но теперь душу изматывал надсадный рык «уралов», высунувших из боксов бульдожьи морды. Весь полк сгрудился в парке, и Родион растерянно толкался среди незнакомых ребят, отыскивая свой взвод. И когда перед ним вырос сержант Ларин, он обрадовался ему как дорогому и близкому человеку. И странно Родиону было, что еще вчера он не мог бы простить этому рябому крепышу ни одной из тех обид, которые он холодно копил в себе.

— Бегом к пятому орудию, Цветков! Ребята никак не могут подцепить гаубицу к «уралу». С ними поедешь.

Ларин на секунду задержал внимательные глаза на оглушенном лице Родиона и, усмехнувшись, дружелюбно тюкнул его в плечо.

— Не кисни, профессор. Первая тревога всегда такая.

Снова Родиона кольнула стыдливая и обидная мысль, что каждым своим шагом он дает приятное право этому мальчишке учить его и ободрять. Но почувствовав, что слова Ларина необходимы ему, он признательно улыбнулся и поспешил уйти. Возле наглухо зачехленных гаубиц хлопотали орудийники, ухали по-бурлацки, ворочая станины. Зычным голосом распекал командир второго дивизиона старшину третьей батареи Онищенко. Метался от расчета к расчету начштаба майор Клыковский, сухой и стремительный, как штык. Насилу отыскал Родион сержанта Гуцало, командира пятого орудия. У Гуцало застопорила одна станина, и он, взмыленный, гонялся за арттехником, которого разрывали на части все дивизионы.

— Отчепись, Цветков! Не до тебя. Место будет — сядешь. Но за твою радиостанцию я не отвечаю.

— По места-а-ам! — разорвалось над парком.

Артполк словно ветром сдуло. Гремя автоматами, солдаты рассыпались по машинам.

Ликующе взревели тягачи, взвизгнули командирские «бобики».

Дорога ощетинилась стволами гаубиц.

Притулившись на ящике с боеприпасами, Родион глядел сквозь широкий разрыв в брезенте, как клубы морозной пыли поглощают соседнюю машину и ствол орудия. От всего железного в кузове исходил жесткий холод, остужающий потное расслабленное тело. На выбоинах рация больно впивалась в бок, и Родион стукался головой о чью-нибудь каску. И хотя было дьявольски неудобно сидеть в такой скрюченной позе, душу обволакивало тихое блаженство. Прислушиваясь к уютному смеху солдат, сдавленный их плечами и спинами, Родион чувствовал себя растворенным в какой-то большой и спокойной мысли, в которой не оставалось места тщеславию. Казалось, в этой грозно ревущей машине, где некуда вытянуть застывшие ноги, он вырвался из туго сплетенного кольца своих прежних сомнений и привязанностей. И как будто беспощадный ствол стодвадцатидвухмиллиметровой гаубицы метил именно в эту скучную и далекую жизнь…

2

«Величайшие беды причиняет нам то, что мы сообразуемся с молвой и, признавая самыми правильными те воззрения, которые встречают большое сочувствие и находят много последователей, живем не так, как этого требует разум, а так, как живут другие. Вот откуда эта непрерывно нарастающая груда жертв заблуждений!..»

Тонко отточенным карандашом Родион поставил длинный восклицательный знак рядом с фразой Сенеки и захлопнул книгу. Он с томительным хрустом потянулся и прошелся по комнате в приятном возбуждении. Подобные мысли философов приносили Родиону острую радость, словно они принадлежали ему. В такие минуты он машинально подходил к зеркалу и задумчиво изучал себя: высок и сухощав, в плечах широк и чуть сутуловат, в линии скул и посадке глаз есть что-то монгольское, в уголках губ затаился презрительный зигзаг. Родион не любил свое лицо, и всякий раз после зеркала у него надолго портилось настроение.

Как всегда, внезапно и бесшумно вошел отец. Задержал на сыне холодно-любопытствующие глаза и расслабленно упал в кресло. Отец выглядел измученным, но парусиновый светлый костюм и голубая водолазка моложавили его.

— Сенеку терзаешь? — спросил он и, открыв книгу на том месте, где чернел восклицательный знак, нахмурился. — К стоикам переметнулся? Пять лет назад ты был эпикурейцем, потом буддистом и йогом. Сейчас стоик. Весело живешь.

— Я, батя, незаметно живу, как учил Плутарх. Путешествую по своей душе.

— А мне кажется — по честолюбию. Сделай-ка лучше кофе.

Отец еще раз пробежался глазами по фразе, которую выделил Родион, и задумался. Всякий раз, наблюдая за сыном, Арсентию Павловичу приходилось упрекать себя в том, что с Родионом его сближают только книги. И самое неприятное, что он, в сущности, поощрял молчаливое презрение сына ко всему, где нечего было делать Сократу или Камю. Арсентий Павлович не мог обвинить себя в равнодушии к сыну, блестящая голова которого доставляла ему немало наслаждений и подогревала отцовское самолюбие. Независимый характер Родиона избавлял его от необходимости вмешиваться во внутреннюю жизнь сына, беспокоиться за его судьбу, что тоже требовало времени, а время кандидат философских наук Цветков ценил выше всего на свете. Родион всегда был при доме. По целым дням торчал он в кабинете или в своей маленькой мастерской, где пытался укрощать краски. Рисовал он недурно, даже ловко, но Арсентий Павлович находил его картины бесстрастными и «домашними». Свои оценки отец не имел привычки подслащивать, и это еще более разъединяло их. Легкоранимый Родион страдал не столько от суровости этих оценок, сколько от горького сознания, что отец прав. Материнские панегирики он не брал во внимание: ей просто хотелось сделать сыну приятное и хоть этим приблизить его к себе. Мнение отца ему было дороже. Но крутость этих мнений была полезна лишь уму: к сердцу всякий раз больно подплывала острая льдинка обиды. С матерью Родион виделся только за кухонным столом: днем у нее были репетиции, вечером — спектакли. Она была шумной и красивой, к жизни относилась бесцеремонно и поэтому в отличие от отца и как бы назло ему вовсе не дорожила временем. Родион любил наблюдать за ее быстрыми влажными глазами и порывистыми движениями, любил слушать ее голос, пропитанный властной и мягкой хрипотцой. Все добродетели сына мать ставила себе в заслугу и в компании после каждого слова Родиона обводила гостей победными глазами. Родион так привык к материнскому поклонению, что ее точка зрения стала уже неинтересной для него. Но чтобы не разочаровать мать и всегда поддерживать в ней это необходимое для него восхищение, он старался быть рядом с ней изящным и остроумным. Только поэтому он терпеливо сносил частое нашествие гостей, на фоне которых и для которых можно было выгодно лепить себя.

После окончания института Родиона устроили художником-декоратором в областной театр. Из зрительного зала сцена представлялась ему прекрасной и загадочной сказкой. Но, ступив за кулисы, он понял простую и трудную тайну ремесленничества. Вместо тонкой кисти в его руках зачастую была грубая щетка, вместо масляных красок и подрамника — несколько кривых ведер с бултыхающейся густой жидкостью и огромное, во весь пол декорационного цеха, полотно. Он скучно бродил по этой распластанной материи и заливал краской места, отмеченные главным художником. По вечерам, глядя на закатное небо, он тоскливо усмехался: небо тоже смахивало на театральный задник из какого-то странного спектакля. Домой Родион приходил поздно, измотанный и злой. На свои картины и кисти старался не смотреть: запах красок его мутил и раздражал. Отец молчаливо щупал сына насмешливыми глазами и, забавляясь какой-то мыслью, уходил в кабинет. Родион мстительно следовал за ним и, выхватив из пестрой шеренги книг первого попавшегося философа, читал вслух и наугад:

— «Тот, кто чуждается людей, равен природе». Конфуций. «Все знают, как полезно быть полезным, но никто не знает, как полезно быть бесполезным». Чжуанцзы. Папа, они врут?

Отец хмурил тяжелый лоб и, не поднимая головы от бумаг, бросал:

— Философам свойственно заблуждаться.

— Папа, мне скучно.

— Выпрыгни из окна.

— Я сломаю себе ноги, и тебе придется ходить ко мне в больницу. Ты собьешься с ритма жизни. Работа над диссертацией приостановится. Ты мне этого не простишь.

— Заведи девушку. Хоть раз в жизни.

— О чем я буду с ней разговаривать? Девушки не читают Сенеку или Диогена Лаэртского. Девушки любят Асадова и Пугачеву. Я умру с тоски и от их телячьих восторгов.

Арсентий Павлович исподлобья следил за сыном и о чем-то думал. Сунув томик Камю между слипшимися книгами, Родион уходил в мастерскую и злыми глазами скоблил свои картины. Он не мог точно сказать себе, что в них было плохо, но одно знал ясно: второй раз к этим пейзажам и натюрмортам подходить не хотелось. Оттого, что Родион не представлял себя без искусства, мысль о собственной непригодности к рисованию казалась ему не только страшной, но и недопустимой. «А в сущности, чего я добиваюсь? Какой истины жажду? Из-за чего мучаюсь? — защищался он в отчаянии. — Истины нет в искусстве, а есть мнение. Почему я так хочу, чтобы картины мои нравились отцу? Потому что он кандидат философских наук? Рисовать для того, чтобы хвалили другие, — все равно, что жить, как другие. А я хочу жить и рисовать так, как я хочу и представляю себе это».

Но снова он подходил к мольберту, и снова в нем закипала досада, которая не отрезвляла, а еще более запутывала. Однажды, когда было особенно невмоготу, Родион с наслаждением сорвал с подрамника задубевший от красок холст и запустил им в репродукцию Ван Гога. Она рухнула на стол и разбила маленькое зеркало — в него Родион смотрелся во время бритья. На шум прибежали родители. Арсентий Павлович сразу все понял и угрюмо усмехнулся, мать сделала вид, что сбита с толку. Со злым прищуром разглядывал их Родион, словно впервые увидел. И вдруг совсем простая мысль поразила его. И была она такой неожиданной, что он рассмеялся. Тревожно дрогнули брови у отца, собравшегося уходить.

— Твои честолюбивые капризы в печенках у нас сидят! — крикнул он торопливо и почему-то испугался, что вышло так злобно и громко.

Родион как будто ждал этого крика, и раздражение его обрело сладость правоты.

— Неужели вы всегда были довольны собой? Неужели никто никогда вам не говорил, что вы такие же посредственности, как и я? Разве тебе не хотелось, отец, порвать свою диссертацию, в которой нет ни одной оригинальной, тобою выстраданной мысли, а есть сплошная компиляция чужих? Для чего ты повторяешь слова Гераклита, что многознание не научает уму? А ты, мама? Разве не чувствуешь, что играешь на сцене одну фальшь, что ты больше принесла бы пользы человечеству, если бы сменила профессию?.. Но всех вас распирает тщеславие…

Родион еще долго и бредово швырял слова, пока вдруг не запнулся: в мастерской никого не было. Он разбито опустился на табуретку и стал вертеть в пальцах тоненький осколок зеркала…

Странная тишина воцарилась в доме Цветковых. Одиноко застучали старинные настенные часы, оглашая комнаты суровым боем. Их удары уже не вязли в густом гомоне гостей, восхвалявших, бывало, щедрость и остроумие хозяев. Виноватая нервозность засквозила в лице и жестах Ольги Игоревны, которая больше не чмокала сына в подрумяненную сном щеку, не сопровождала каждую блестящую фразу Родиона многозначительным переглядыванием с мужем, а стала чего-то стыдиться при встрече с сыном и впервые показалась ему ворчливой и усталой пожилой женщиной. С грустным удивлением вспомнил Родион, что у его мамы больное сердце и высокое давление. А тут еще, как назло, вышла газета с рецензией на спектакль, в которой актрису Ольгу Цветкову били по обеим щекам. Рецензию написал молоденький поэт, который поклонялся богу справедливости и пока еще не был, как старый рецензент, добрым приятелем ведущих артистов. Газету принес отец, сконфуженный и потускневший, отказался от обеда и, увиливая от насмешливых глаз Родиона, заперся в своем кабинете. Бросив под язык валидол, Ольга Игоревна пошла громить редакцию. А когда вернулась и, швырнув сумочку на стол, с отвращением закурила, Родион увидел, что его мать в первый раз забыла накрасить губы и напудрить лицо. Были мгновения, когда Родиону хотелось подойти к ней и положить руку на плечо: мол, это все чепуха, мама, но что-то мешало ему — может быть, то, что вот уже много лет он не делал этого.

Ночью у Ольги Игоревны схватило сердце. При свете настольной лампы лицо ее состарилось и подурнело. Она украдкой искала что-то в глазах мужа и сына, застывших, как сфинксы, у ее изголовья. А когда Родион поднес ей стакан апельсинового сока, она тихо и мучительно заплакала.

На следующий день, как раз перед воскресеньем, было решено поохать в деревню, к родителям Арсентия Павловича.

Старики были дома. Павел Прокопьевич сидел у окна за крепким скобленым столом и читал «роман-газету». Увидев гостей, неторопливо поднялся и тяжелой рукой провел по заиндевелым волосам. Был он рослый, с широкой костью и мясистой грудью, густо заросшей серебристой шерстью до самого горла. Из-под мохнатых бровей сурово лучились нежные синие глаза.

— Не прогонишь, отец? — улыбнулся Арсентий Павлович.

— В кои-то веки!

Павел Прокопьевич аккуратно всех расцеловал и крикнул: «Мать, выйди-ка на минутку!»

Ситцевая занавеска на дверях трепетно колыхнулась, и вышла высокая худая женщина в наброшенном на плечи белом платке.

— Вот и славно, что приехали. А то у меня душа изболелась. Дурной сон видела про вас. Не приведи господь.

— Ты не болеешь ли, мать? — спросил Арсентий Павлович.

— Прохудилась я вся, сынок. Как крыша соломенная. Давление у меня и сердце.

— Я думала, только городские… болеют, — с каким-то облегчением улыбнулась Ольга Игоревна.

Родион нечаянно взглянул на мать и насторожился: ее беспокоил какой-то предмет в комнате. Внезапно вздулась тюль на окнах, и пропахший вялой ботвой ветерок сорвал со стола газету.

— Каждое сердце, милая, от разных причин болит, — сказала Мария Иннокентьевна и тоже слегка улыбнулась, поднимая с пола газету.

Родиону показалось, что вслед за матерью смутился и отец. Павел Прокопьевич неодобрительно покосился на жену и пошел в погреб за разносолами. Почему-то у всех сразу испортилось настроение. И тогда Мария Иннокентьевна, не терпевшая неловкостей, строго посмотрела на невестку.

— Ты, Ольга, не переживай. Читали мы с Павлом, как тебя в газете критикуют. За дело или попусту — не нам судить. Ежели сама знаешь, что за дело, — правды не бойся. Главное — ты сына вон какого вырастила. Кусок хлеба имеете. Талантами вас бог не обидел. А ежели и есть в мире какое-то горе-злосчастие, то оно, милая, не в словах и не в речах. Уж меня такой похлебкой жизнь поила, что я бы с этой газетой в одно место сходила.

Родион засмеялся, и Ольга Игоревна вздрогнула.

Павел Прокопьевич, внося банки с солеными огурцами и помидорами, заговорил еще с порога:

— Завтра на свадьбе у Насти погуляем. Колькина егоза порешила женой стать. Обкрутил ее один тракторист. Парень вроде подходящий, правильный. Колька сперва заартачился: мол, соплюшка еще и жить негде, но тракторист кулаком трахнул по столу и погрозился умыкнуть Настю.

— У Николая вроде и Ленка на подходе? — спросила Ольга Игоревна.

— Эта тоже долго в невестах не засидится. Из огня сделана. Вы уж, поди, год ее не видели? До чего ладная девка стала. Так что, Родион, ухо востро держи — враз влюбит.

— Нам-то неудобно вроде. Не приглашали ведь. И подарка нет, — нахмурился Арсентий Павлович.

— Брось эти городские штучки. У нас все приглашенные. Сами подарком будете. Скажи лучше — шума устрашился. С детства ты нелюдимый такой, — заворчал Павел Прокопьевич.

— Ты еще пчел держишь? — уклонился Арсентий Павлович.

— А как же. Все-таки доход. У меня ведь кроме тебя еще пять сыновей, у которых тоже по пять сыновей. Всех хочется медком побаловать. Степан написал, что в больницу слег. Грудь у него гниет. Да и Валентину несладко. На сто рублей с шестью ртами больно не заживешь. Каждый месяц ему по три червонца шлем.

Старик почему-то замолчал, словно вспомнил что-то неприятное, и взгляд его смутил Арсентия Павловича.

Утром у Ольги Игоревны был сердечный приступ. Полчаса боль не отпускала ее сердце. На свадьбу решили не идти, но Ольге Игоревне стало немного лучше, и она с виноватой улыбкой сообщила всем, что чувствует себя прекрасно и готова пить хоть самогонку. Однако в голосе ее было столько горького раздражения, что Родиона окутывала холодная тоска. Все более властную жалость он испытывал к матери, и эта жалость пугала его.

На свадьбу все-таки пошли. Арсентий Павлович купил в сельмаге цыганскую шаль для невесты и фетровую шляпу жениху. В нем появилось даже что-то развязное. Ольга Игоревна, приглядываясь к мужу, иногда громко смеялась — она, очевидно, пыталась представить своего философа вдрызг пьяным.

Николай Тараканов по-ребячьи возрадовался столь почетным гостям. Он уже был под пара́ми, всклокоченный и взбудораженный, как шампанское. Казалось, что большелобая голова его сейчас пробкой отлетит от тела. То, что Тараканов все время намеками и прибаутками старался подчеркнуть перед гостями высокое положение супругов Цветковых, вызывало у Родиона неприязнь к нему.

Вскоре в комнате стало душно, и столы вынесли в сад. Под общую катавасию Николай успел соснуть часок и теперь, посвежевший, снова метался от стола к столу, наполняя стаканы. Вскоре его опять развезло. Уткнувшись носом в плечо Павла Прокопьевича, он скрипел зубами и тряс головой, смаргивая слезы.

— Как мы их, деда! Как мы эту сволочь били! Выпей, деда! Арсентий-то у тебя каков, а? Всю философию раскладет по полочкам. А Родя? Этот еще выше отца прыгнет. Каких мы детей с тобой вырастили, деда!

К Родиону подскочила высокая белобрысая девчонка в брючном костюме и, схватив его за руку, потянула к танцующим. В другое бы время Родион нагрубил, но сейчас он даже обрадовался девчонкиной нахальности, тем более что эти конопушки возле носа он уже где-то видел.

— Эх ты, живописец! Не узнал? А ну, поднатужься, — засмеялась девчонка.

— Лена Тараканова! — изумился Родион. — Ты когда успела вырасти?

Ленка вспыхнула от удовольствия, уверенная заранее, что это комплимент. Родиона забавляла ее наивная бесцеремонность, которая больше шла от смущения, чем от смелости. Родион видел, что он нравится Ленке, но чувствовал это не с холодной и мстительной радостью, как прежде, когда ему улыбались и заигрывали, а с ощущением внутренней полноты, за которую хотелось благодарить. И поэтому он весело подчинился Ленкиному намеку и пошел вслед за ней в дальний угол сада, где влажно темнела скамейка.

— Почему ты так плохо танцуешь? — спросила Ленка.

— Сейчас это в моде, — улыбнулся Родион, пытаясь задержать глаза на каком-нибудь одном предмете.

Родиону не было скучно с этой девчонкой. С ней не хотелось казаться недоступным, как с другими. И если сейчас он и был не прочь блеснуть остроумием, то лишь потому, что было так хорошо и свободно. И когда Ленка вдруг замолчала, полуобернувшись к нему, он понял, что она ждет поцелуя, и ждет не потому, что ей хочется этого, а просто считает поцелуй обязательным, ежели они уединились. И смешно ему стало, и грустно, что он так редко целовал девчонок и теперь вот не умеет сделать это так, чтобы не разочаровать Ленку, — ведь она наверняка обидится, если он не поцелует ее. И тогда Родион пересилил себя и легонько дотронулся до ее щеки губами. Ленка в радостной панике вскочила со скамейки и побежала к столам, где клубился шум и смех. А Родион глядел на струящийся блеск мокрых вишневых листьев и глупо улыбался.

Да, он обязательно нарисует эти листья, эти грифельные стволы, за которыми мелькают люди и их тени, этот тонкий ноготок луны и грустноглазую корову — все, чему он обязан сейчас радостью. Он быстро подошел к столу и выпил полный стакан вина. Ольга Игоревна со смехом схватила его за руку и подтолкнула к отцу: «А ну, пляши!»

Потешно дрыгая плечами, Арсентий Павлович пританцовывал возле Марии Иннокентьевны и все время пытался пуститься вприсядку. Родион изумленно замер: никогда в жизни он не видел отца таким смешным и заурядным. Когда гармонист еще пуще подсыпал соли на хриплые мехи, Ольга Игоревна не выдержала, как-то по-бабьи игриво вскрикнула, выплеснула руки на бедра и зачечетила каблуками по земле. Охваченная вином и счастьем, она была легкой и красивой, так что даже Мария Иннокентьевна, устало отойдя в сторонку, удивленно ахнула и промокнула хвостиком платка слезинку. И вдруг Родион, словно кто-то пихнул его в спину, бросился в круг и тоже заколошматил ногами по земле. Стыд вовсе не мешал ему, он был вне его, как и все, что было до этого. И люди, как будто понявшие, что в этой семье еще никогда не было такой минуты, окружили Цветковых.

На какой-то миг Родиону показалось, что он умер и танцует только его тело, что ему снится это сияющее мелькание размытых лиц, деревьев, луны. Господи, неужели это его мама? Когда же она плясать так и радоваться научилась и где она жила эти двадцать четыре года? Отец, а где он хоронился все это время, за какими кривыми зеркалами?

Вдруг Ольга Игоревна пугливо остановилась и побледнела. Тотчас же метнулся к ней Арсентий Павлович, словно был начеку. Ее отвели за руки в комнату и уложили на кровать. Она закрыла глаза, чтобы не выдать боли. От подушки пахло нафталином и по́том, а когда к ним примешался запах вина — стало вовсе отвратительно и тоскливо. А тут еще замяукала кошка, и была она, как назло, черной, с зелеными глазами. Родион осторожно поднес мамину руку к губам и поцеловал. Ольга Игоревна разжала ресницы и взглянула на сына. Вдруг вся содрогнулась, закашлялась. Родион выскочил в сад, и страшно ему стало среди черных стволов и белых скатертей.

Из медпункта прибежал Николай Тараканов и, матюкаясь, сообщил, что фельдшер лыка не вяжет, и пришлось позвонить в соседнее село — приедут через полчаса, не раньше. Ольге Игоревне было все хуже. Она страдала не только от боли, но и от сознания, что после той озорной и красивой городской плясуньи на кровати лежит больная женщина с пожелтевшим лицом и всем, кто окружил ее, наверно, очень неприятно и досадно от этого.

А Родион стоял под яблоней и каждым нервом ждал чего-то, прислушивался. Просунув большую белолобую голову в дыру в заборе, протяжно мыкнул теленок, где-то вскрикнул колодезный журавль, тяжело упало яблоко в траву — и такая печаль была в этом, что не хотелось жить. Вдруг кто-то отчаянно заплакал в доме — в ту же секунду рванулся и Родион. Он увидел пляшущий затылок отца и тыльные стороны ладоней вместо лиц. Одно только лицо матери оставалось открыто, и было оно снова красивым и безразличным. Родион отшатнулся и машинально закрылся руками, как от резкого солнца.

Шатаясь от жгучей пустоты в теле, он вышел за калитку и побрел по дороге — его никто не остановил. За ним доверчиво цокал заблудший теленок…

3

У человека, припавшего к окну поезда, всегда есть приятное преимущество думать, что тот, кто с ласковой грустью машет ему рукой в пути, что сонные переезды и полустанки с одинокими лоточницами на перронах, рубленые деревеньки и легкие погосты на холмах существуют в мире только потому, что существует он сам. Это успокаивает ум и возвышает печаль.

Уже третьи сутки мелькали в глазах Родиона осенние картинки полевой России. Они утомляли его своей пестротой, и он, забравшись на третью полку, листал журналы. Вагон распирало от крика и смеха. Бритоголовые призывники целый день мотались по проходу, опасно высовывались в окна и кричали «до свиданья» каждому встречному. Проводницы то и дело жаловались лейтенанту, начальнику вагона: разбито окно в туалете, сломан столик, разорваны два матраца и подушка. Лейтенант для порядка объявлял наряды самым буйным, и те с небрежной радостью драили полы.

Двое суток жили всухомятку. Шныряли на остановках по перрону, подчищали все ларьки и буфеты. Родион почти ничего не ел. Ребята силком стаскивали его с полки и запихивали ему в рот колбасу и фрукты. Родион, краснея, заверял их, что сыт и имеет деньги, но они только смеялись и считали его чокнутым.

— Брось хандрить, парень. По девчонке тоскуешь? Мелко, брат.

Родион устало усмехался и снова лез на полку — ведь не обнажаться же перед ними, пусть думают о нем, как им выгодно. Все эти дни он жил памятью о доме. Ему было мучительно жалко отца — теперь он один в пустой и угрюмой, как музей, квартире среди тяжелых книжных полок и бронзовых статуэток. Никогда не думал Родион, что отец так любит маму, — он был снисходителен к ней и часто раздражался, когда мама звонко смеялась, запрокинув красивую голову. Вернувшись с похорон, отец закрылся в кабинете на ключ. Щелчок замка оглушил Родиона, привел его в такой ужас, что он заколотил в дверь кулаками, — отец вырос с черным, чужим лицом.

— Думаешь, на ремне удавлюсь? Черта с два! Приучай себя к мысли, мой мальчик, что смерть не имеет к нам никакого отношения. Жить надо. Вот только как? Давай вместе думать, как нам жить дальше?..

Они простились скупо и сухо. Отец сунул ему в карман десятку, хмуро потрепал по щеке.

— Не забывай утешить своего старика письмом.

Он долго махал Родиону шляпой, пытаясь улыбнуться, но губы его непослушно танцевали, и тогда он резко повернулся и зашагал в толпу…

На шестые сутки в душном вагоне запахло Сибирью. Отяжелевшая от сигаретного дыма и пота голова закружилась, когда повеяло в окно тайгой и снегом. В Красноярске вся гололобая братия дружно высыпала на вокзал, и в их гомоне тонули зычные приказы рябого майора, начальника поезда. У троих призывников он уже разбил о рельсы бутылки с вином. Соседи Родиона все-таки ухитрились пронести в вагон две бутылки водки. Во время сабантуя Родион с острым любопытством наблюдал за ребятами, и ему становилось весело. За эту неделю он так хорошо изучил своих юных соседей, что знал о каждом до седьмого колена, и удивлялся тому, как легко и доверчиво они обнажались. Раньше Родион думал, что молодость дышит едиными категориями, а сейчас вдруг почувствовал, что не может настроиться на волну этого восхитительного невежества и разницу в шесть лет нельзя обмануть. Мальчишки старались выглядеть друг перед другом как можно грубее и приспособленнее к жизни, изрекали всякие глупости, и это доставляло Родиону удовольствие, которое он вначале определил как снисходительность старшинства и лишь потом как ощущение своего внутреннего превосходства.

Когда вечером лейтенант крикнул, чтобы третье купе выделило двоих дневальных для получения пищи, все почему-то сразу посмотрели на Родиона, — он несдержанно усмехнулся и спрыгнул с полки. Кухня была в хвосте поезда, в товарном вагоне. Возле него уже кишмя кишели призывники, гремя железными термосами и бачками. Лейтенант что-то крикнул своим дневальным и влился в толпу. Родион ринулся за ним, но его тут же оттерли и выпихнули назад. Родион попробовал второй раз, видя, что ребята уже пробились к раздаточному окну и зовут его. Краем бачка он нечаянно стукнул по локтевой косточке носатого парня с шишкастым черепом. «Куда прешь без очереди?» — взревел парень и толкнул Родиона в грудь. Родион, может, и не упал бы, но кто-то сбоку сильно ударил его носком ботинка чуть пониже поясницы, и он плюхнулся в снег. Еще стоя на четвереньках, Родион почувствовал обжигающий стыд. Но более отвратительным был страх подняться и ненароком встретиться с глазами обидчика. Ему казалось, что на него смотрит все человечество, даже отец, и все видят, как ему стыдно и больно. Что-то пакостное тут же погасило в нем вспыхнувшую ненависть — он медленно поднялся и, не оглядываясь, пошел в свой вагон.

Ужинать он не стал, забрался на полку и слушал, как с усмешкой шепчутся о нем ребята. Ночью его прорвало — никогда в жизни он так не плакал и в жалости не презирал себя. Чувствуя голод, он слез с полки и тихонько, чтобы не разбудить ребят, принялся доедать остатки перловой каши. А когда поднял голову, вздрогнул: Юрка Сомов, улыбаясь, наблюдал за ним.

— Сдохнешь ты, парень, в своей гордости, — усмехнулся Юрка и полез в рюкзак. — На вот колбасу копченую погрызи. Сала хочешь?

— Нет. Ложись спать, мальчик.

— Ишь ты. Словами ты умеешь драться. А толку-то, если жизнь в рожу бьет? Зачем сбежал тогда? Ребята уважали тебя, а ты… И заступаться не хотелось после этого.

— Ты думаешь, кулаком и словом движет одна и та же сила?

— Уверен. Если тебя ударили по щеке, ты должен возвратить унижение.

— Но ведь унизили-то мой зад, — засмеялся Родион. — За что тебя выгнали из института? Уж не за возвращенную ли пощечину? Ладно, не отвечай. Достань сала.

Они заснули под утро. Во сне Родион глухо стонал: какой-то носатый пинал его ногами по лицу, но было совсем не больно, а только мучительно стыдно.

На десятые сутки, поздней ночью, состав в последний раз лязгнул буферами и в судорожных рывках затих. Комкая в пальцах список, лейтенант незнакомым голосом выкрикивал фамилии тех, кто остается в Чите. Родион пластом лежал на полке и тоскливо ждал своей очереди. Утром он почувствовал удушливый жар и вяжущую боль в груди. Вряд ли он дойдет сейчас до тамбура.

— Цветков! На выход!

Что делать? Поверят ли ребята в то, что он болен? Или подумают: сачкует. А впрочем, плевать ему на этих юных оболтусов.

— Где Цветков? — всполошился лейтенант.

— Здесь, — еле выдавил из себя Родион.

— Почему так долго чухаешься? Марш на выход!

Стиснув зубы, Родион слез с полки и настороженным недоверчивым взглядом окинул ребят. Они пугливо съежились, пораженные его бледностью. Юрка Сомов схватил Родиона за локоть.

— Что с тобой? Заболел?

— Это не имеет значения. Подай-ка мою сумку и прощай.

— Я был бы счастлив встретиться с тобой еще раз на этом свете, — тихо произнес Юрка.

— Можно. Я стану великим, и ты прочитаешь обо мне в газете.

Родион вдруг сморщился, так как едва не обронил слово «рецензия», и, вконец подавленный, шатаясь побрел к выходу. Горло тотчас забило ветром, но холод был приятен, как повязка со льдом. Кругом стоял крик, будто на галочьем базаре. Когда построились, лейтенант еще раз проверил всех по списку, и отряд новобранцев затопал по холму. Родион сдавленно мычал, растирая потной ладонью грудь под рубахой. Двое парней внимательно поглядели на него и взяли под руки — он подчинился. Возле белого бревенчатого дома, по окна заваленного разноперым тряпьем: ватниками, ушанками, сапогами, — лейтенант снова прокричал список и запустил в баню первую партию. К Родиону поднырнул тощий солдатик в небрежно распахнутой гимнастерке и бесцеремонно пощупал свитер.

— Подаришь? И шапчонку тоже. У меня завтра дембель.

В предбаннике Родион швырнул ему в радостном озлоблении все свое барахло, восхищенный тем, что у него теперь ничего нет, кроме души и тела. Он яростно скреб себя мочалкой, блаженно захлебывался водой и все время не переставал удивляться чему-то. Какое ему дело до грядущих напастей, ежели пальцы его осязают свою плоть. А болезнь только обостряет ощущение этого счастья, то есть присутствия в нем мысли и жизни.

Облаченный в казенное белье, отдающее неуютной сыростью, Родион вышел в холодный коридор и остолбенел: с этими ребятами в новеньких длиннополых шинелях и в шапках с горящими звездочками он, кажется, ехал в одном вагоне.

4

Первые дни в учебном подразделении принесли Родиону такое чувство, будто он нечаянно заплыл в море, а когда опомнился — уже не хватало сил добраться до берега. Нужно было выкинуть всякую чушь из головы, собраться и расчетливо сохранять себя, видеть только силуэты человечков на далеком берегу.

Растерянность усугублялась еще и болью в груди — боль немного рассосалась, но по-прежнему не давала жить так, как жили остальные новобранцы: в столовую Родион всегда плелся позади строя, злобясь на свою беспомощность. Наконец старшина роты не выдержал и сам повел его в санчасть.

— А ну посмотри, Мария, что там у этого гордеца? — сказал он рыжей медичке с маленьким пятнышком йода на халате.

В казарме старшина приказал: «Цветков, марш в постель! Подъем только в столовую. Увижу одетым — влеплю наряд». Родион нырнул в застиранные простыни, вжался в подушку и расслабленно закрыл веки. Неужели можно хоть на час забыться? Его засасывала вязкая дремота. Но вдруг он спохватился на том, что мучительно заставляет себя спать и не может заснуть. Он через силу открыл глаза и вздрогнул: на него пристально смотрел Колька Фомин, маленький тощий солдат, с которым он ехал в одном купе. Родиону показалось, что Колька смотрит на него с презрением, и он машинально закрылся с головой, закусив от злости подушку. Сон освинцовывал тело, а этот взгляд на остром крючке вытягивал его из омута, как плотвичку.

Колькины глаза словно припаялись к его кровати.

Тогда Родион рывком сорвал с себя одеяло и крикнул:

— Презираешь? Думаешь, сачкую? Какое твое дело сопливое? А ну, раздевайся и ложись на мое место. Боишься? Ну тогда сиди и не корчь из себя героя.

Фомин покраснел от неожиданности и привстал с табуретки. Родион снова закутался в одеяло и слепил веки, не в силах унять дрожь. На душе было скверно, проклевывалась жалость к этому мальцу. В то же время корежил вопрос: смог бы он так выплеснуть злобу, если бы вместо этого заморыша Фомина глядел на него тот, носатый?

Дежурный по роте разбудил Родиона перед вечерней поверкой: «Кончай дрыхнуть. Ужин-то проворонил. Так закутался — не найдешь. Ребята тебе порцайку принесли. В тумбочке». Родион оделся и жадно набросился на хлеб.

Краешком глаза он заметил, что за ним следит Фомин, только уже боязливо, исподтишка. И ему стало неловко.

Старшина построил роту и объяснил задачу: все койки, тумбочки и табуретки в два захода перетащить в казарму химиков. Родион поспешил к табуреткам, пока их не расхватали. Ходить пустым было неприятно. Почему-то сразу вспыхнула неприязнь к тем, кто последовал его примеру.

— Отставить табуретки! — рассердился старшина. — С первых дней хитрить вздумали? Только Цветкову разрешаю: он болен. Остальным разобрать койки.

На улице гудело как в печной трубе, быстро твердели пальцы, и каждый шаг отдавался в сердце. Возле штаба Родион заметил нахохлившуюся фигурку Фомина. Колька то и дело бросал койку на снег, и напарник его чертыхался. Родион понял, что самое страшное сейчас — пройти мимо Фомина. Словно почувствовав чьи-то глаза на своем затылке, Колька обернулся и весь сжался, торопливо схватил кровать и виновато заскрипел сапогами по снегу. Вдруг запнулся и ударился о железную спинку. Не глядя в лицо Фомину, Родион молча взялся правой рукой за койку.

В новой казарме кровати их очутились рядом. После того как старшина несколько раз сделал «отбой» и «подъем», Колька, потный и бледный, зарылся в подушку и тихонько заскулил. Но странное дело: его всхлипы успокаивали Родиона, словно убеждали в каком-то превосходстве, возвращая гордости забытые утешения. Он как бы со стороны увидел свое временное отчаяние. Перебирая в памяти прошедший день, он понял, что не физический страх угнетал его, а именно боязнь унижения. И эта боязнь родилась в тот самый миг, когда носатый толкнул его в грудь с глупой и равнодушной злостью. А теперь он мог заразить ею и Фомина, — так и тянулась бы эта проклятая цепь.

5

В учебном подразделении Родион пробыл шесть дней. Однажды человек шестьдесят из молодого пополнения построили возле штаба, вернули им документы и повели на станцию. По дороге встречались женщины с буханками хлеба под мышками, крикливые стайки девчат — и было странно видеть их не в кирзовых сапогах и шинелях, а в одеждах и заботах другой и неведомой жизни. Они шутили над всеми солдатами одинаково и всем одинаково желали счастья, никого не выделяя и каждого считая сильным и честным. Одна девчонка, наткнувшись на пристальные глаза Родиона, смутилась и быстро крикнула: «Здравствуй, солдатик! Как звать-то тебя?» Родион вздрогнул, но промолчал. «Как звать меня? — усмехнулся он втайне. — Я и сам не знаю, милая девушка. Да и зачем тебе пустой звук. Прощай, человечек в пуховом платке». Родион вдруг обернулся, и девчонка, словно загадавшая, что странный солдатик еще раз посмотрит на нее, радостно приподнялась на цыпочки и замахала ему красной варежкой. Как внезапно всходит солнце над этим миром!

В вагоне кто-то потянул Родиона за рукав.

— Эй, парень, давай к нашему шалашу.

Это были ребята одного возраста с ним. Их тоже называли годичниками, как и всех, у кого было высшее образование. Друг друга они узнавали быстро. Родиону было неловко чувствовать, что они питают к нему что-то вроде нежности. Знакомая небрежность в оценках, многозначительные остроты, заменяющие точку зрения, и все то неуловимое, что присуще студентам, взволновало на миг Родиона. Парни так спешили высказаться, что бесшабашно перескакивали от египетских саркофагов к президенту Рейгану. Через минут двадцать Родион понял, что пошли бесконечные вариации одной и той же темы, и полез на верхнюю полку. Ему опротивели слова.

Ночью высадились на скучной одинокой станции и километра два топали по остервенелому холоду. Проклиная себя за то, что не взял сапоги на размер больше, Родион изо всей силы шевелил слипшимися от тесноты пальцами, которые порой совсем переставал чувствовать.

В предутренней сизоватой мути расплывчато проступали плешивые сопки с редкими островками леса. Снег лежал только в канавах, деревья попадались редко. Слева, упираясь одним боком в степь, а другим в речную излучину, чернела тонкая веревочка финских домиков; справа на несколько сот метров небрежно вытянулись многоэтажные полковые казармы танкистов, мотострелков, саперов.

Родион поискал глазами Фомина — тот плелся на левом фланге. Родиону опять стало неловко от мысли, что этот Филиппок нужен ему для взбадривания духа. И поэтому, когда узнал через два часа, что будет служить с Колькой в одной части, даже расстроился.

В артполк их повезли на машинах. Долго кантовали в спортзале, один сержантик все выспрашивал музыкантов и заносил фамилии в блокнотик, обещая райскую жизнь. Двоих он все-таки искусил: этих Родион невзлюбил еще в учебке. Когда вошли офицеры и кто-то бравурно крикнул: «Смирно!» — молодняк неуклюже сыпанул с брусьев и перекладин, забрякал ремнями, кривым забором вырос перед коренастым подполковником.

— Здравствуйте, товарищи солдаты!

Ответили кто во что горазд. Жесткие усики начальника штаба разошлись гармошечкой — от улыбки лицо его посуровело. Он был легконогий и острословый, но за веселостью его угадывался властный нрав.

— Маляры, плотники, слесари — два шага вперед!

Прошелестел смешок. Вышли трое и покраснели — не подвох ли? Долговязый парень что-то прикинул в уме и тоже вышел из строя. К ним подошел кудрявый капитан и записал фамилии.

— Художники — три шага вперед!

У Родиона непроизвольно дернулись плечи, но он сдержал себя. Движение его тут же перехватил начштаба.

— Вы рисуете, товарищ солдат? Почему боитесь признаться?

Родион, сцепив зубы, молчал. Мучительным представилось ему возвращение к краскам. К чертям! Он просто рядовой Цветков. Он никогда не восхищался картинами Гойи, не подражал Моне. Он и за тысячу лет не срисует яблоко, пускай оно будет самым круглым в мире. Не напоминайте человеку о том, что он оплакал, дайте ему помириться со своей заурядностью.

— Я плохо рисую, товарищ подполковник.

— В армии вы будете рисовать хорошо, — усмехнулся начштаба. — Это приказ. Как ваша фамилия?

— Рядовой Цветков.

— Зачислите солдата Цветкова в мой дивизион, товарищ подполковник, — внезапно попросил высокий поджарый майор с раздвоенным подбородком. — У меня художник демобилизуется. Некем заменить.

— Согласен. Но с одним условием: рисовать он будет не за счет службы. Встаньте в строй, рядовой Цветков.

Родион повернулся и, увидев, что там, где он стоял, ребята уже плотно сомкнулись, зашагал в конец строя. Майор внимательно следил за ним.

На время карантина молодые солдаты 2-го дивизиона были отданы под начальство сержанта Бархатова. По такому случаю сержант наколол на грудь полный комплект значков, которые до этого, упакованные в чистую тряпицу, таились на дне дембельского чемоданчика. В первый же день он принес в ленкомнату разведенную в баночке известь и всем приказал подписать шинели: так оно надежнее. Под своей фамилией и номером части Родион еще намалевал сверх плана свирепую гаубицу и рассмеялся, Бархатов заглянул ему через плечо и тоже обнажил щербатый рот.

— Ловко ты спичкой… А ну, и мне такую пушечку сотвори.

Заказчиков набралось много. С веселой скукой штамповал рядовой Цветков свою артиллерию, и что-то вроде тщеславия возвращалось к нему. В самую точку попали его несовершенства, ребята будут носить их возле сердца — какая истина противостоит этой? Да, все было бы прекрасно, если бы он не чувствовал, что обманывает себя. И когда он нечаянно взглянул в зеркало и увидел свое растерянное незнакомое лицо и оттопыренные уши, его снова прошибло отчаяние, так что он нервно повернулся и со злым любопытством стал разглядывать склонившихся над ним ребят. Потом бросил спичку в известь и хлопнул дверью. Бархатов догнал его и схватил за руку.

— Ты чего? Обидел кто? Скажи, не бойся.

Родион с любопытством посмотрел в глаза сержанту и усмехнулся.

— Тебе хочется мне помочь?

Сержантик стушевался: в голосе Родиона ему почудилась издевка.

— Могу тебя огорчить: я очень самостоятельный, — тем же тоном продолжал Родион и вдруг спросил: — Ты любишь себя?

Бархатов хотел улыбнуться, ожидая того же и от Цветкова, но, встретив презрительные глаза, нахмурился.

— За дурачка принимаешь? Институтом бахвалишься? А почему бы мне не любить себя? Допустим… допустим, что у меня в голове на три извилины меньше. Но подлости я никому еще не сделал.

— И я тоже, — ответил с усмешкой Родион. — Однако я не люблю себя. Не знаешь, в чем дело?

— Нет, — раздраженно бросил Бархатов.

— И я нет, — неожиданно рассмеялся Родион. — Вот видишь. А ты хотел мне помочь. Трудно помогать таким, как я, товарищ сержант. Почти невозможно.

— Выкинь эту дурь из головы. Иначе год тебе покажется вечностью. Предупреждаю заранее. Философствуй в личное время. На него у нас отводится только час.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Родион.

После ужина, подшив воротничок к гимнастерке, Родион забился в дальний угол ленкомнаты и стал внимательно разглядывать солдат. Армейская зелень уважительными и завистливыми глазами ловила каждое слово старослужащих, которые для форсу нарочно сгущали краски своих рассказов и наставлений. Рядом с новенькими шелестящими гимнастерками еще острее становилась их неутихающая память о родном доме, и эта тоскливая радость дембелей невольно передавалась и молодым.

Родион сразу выделил из этой юной стайки солдат худощавого белобрысого ефрейтора в очках, который сидел под черно-красным стендом «Империализм — злейший враг мира» и с ублаготворенной улыбкой перечитывал письмо. Он был одного возраста с Родионом. Солдатская амуниция сидела на нем как-то театрально. Своими манерными жестами и откровенной изнеженностью в лице он напоминал Родиону тех институтских мальчиков, от которых всегда пахло светскими сплетнями и выгодной добропорядочностью. В другой раз он бы вызвал раздражение, но сейчас Родиону захотелось поболтать с этим аккуратным ефрейтором в очках. Он подсел к нему поближе и стал в упор рассматривать его. Ефрейтор мазнул по лицу Родиона рассеянным взглядом и отвернулся, но вдруг снова возвратился к нему и участливо улыбнулся.

— С высшим? Понятно. Рыбак рыбака… Какой институт?

— Неважно, — усмехнулся Родион, — я уже забыл… А ты педагогический?

— Угадал. Вот ученики письмо прислали. На четырех листах. Я у них классный руководитель. Географию веду. Пишут, что вспоминают меня на каждом уроке. На двойки мои не сердятся. А ты кто по специальности?

— Циник. Родион Цветков.

— Ясно. Случайно, не философский кончил? У нас, кстати, в третьей батарее тоже один философ есть. Младший сержант Збруев. Его со второго курса поперли. Он пытался на практике доказать, что обладает абсолютной свободой. Сейчас у него другая точка зрения, — с удовольствием рассмеялся ефрейтор.

— Ты, говорят, штабной писарь? — спросил Родион, начиная потихоньку злиться.

— Через три месяца я уеду на сборы офицеров запаса, и ты заменишь ефрейтора Баранцева. Тебя тоже окрестят полковым сачком. А ведь писарь не меньше вкалывает: планы, схемы, расписания. Чертежная канитель. Но зимой как-никак в тепле. Это не на посту с автоматом. Рисовать мало-мальски можешь?

— Очень плохо.

— Не беда: набьешь руку. Главное — суетись с деловым лицом, всегда будь при командире. Он любит расторопных…

Баранцев вдруг замолчал: ему что-то не понравилось в жестком лице Родиона. Эту неловкую заминку внезапно оборвала громкая команда сержанта Бархатова: «Карантин, стройся на вечернюю поверку!» Родион неторопливо поднялся и пошел к выходу. В душе застряла неприязнь к ефрейтору, особенно к его женскому капризному голосу.

После отбоя, когда карантин брызнул по кроватям, выяснилось, что Родиону и еще двоим салагам негде спать. Пришлось на одну ночь сдвинуть койки. Родион попал к Фомину. Колька все время жался к краю, думая, что Родиону тесно, и едва не свалился с кровати. Родион глядел в стриженый Колькин затылок, и у него почему-то вспыхивала жалость не к Фомину, а к себе, и от этого Колька делался каким-то близким, и на него брала досада.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Ребята из хозвзвода замучились подбирать рядовому Фомину хебе и шинель: все висело на нем, как на огородном пугале. Сбитый с толку хохотом тех, кто удачно экипировался, Колька досадливо краснел и злился: понятное дело, до армии щегольнуть, покрасоваться перед девчонками, а тут какой может быть форс? Перед кем воображать? Плевать ему с высокого дерева на то, что мотня у штанов на голенища сапог виснет. Лишь бы тепло было. А вот тепла-то как раз и не было. Ему казалось, что в этой забайкальской глуши никакая живность и слыхом не слыхала о солнышке, о лете. Поэтому и рассказы дембелей об июльском сорокаградусном пекле в здешних местах он считал хитрым трепом. До столовой было рукой подать, но пока они шли, строились и перестраивались, гимнастерки становились жесткими, как рогожа, а пальцы дубенели. Больше всего Колька боялся простудиться — схватить грипп или не дай бог насморк: позору не оберешься, вконец засмеют, как вон того длинноногого с высшим образованием. Этот уже точный кандидат в сачки. Ребята поговаривают, что и грудь-то у него не болит, набрехал он все старшине. Хитер брат. Правда, Колька особенно не верил этому, по глазам видел, что парень искренне мучается, но, к стыду своему, выслушивал злоязычину с подленькой приятностью, которую не мог от себя прогнать. Парнишка этот еще на станции, перед отправкой, ему заприметился. Он стоял рядом с высоким строгим мужчиной в серой шляпе, который сухо и устало ронял заковыристые слова и все время чем-то тяготился, словно хотел поскорее уйти.

В поезде парень вел себя чудно: припал к окошку, слова из него клещами не вытащишь. К нему беспрестанно лезли с подковырками, но он лишь грустно усмехался и следил за каждым, как за надоедливой букашкой. Многих ребят это раздражало, особенно Юрку Сомова, который тоже учился в институте, но был вытурен за шалопайство. Юрка то и дело придирался к Родиону, словно пытался доказать ему, что и он не лыком шит, но у Родиона от этого только скучней лицо делалась. Колька втайне завидовал ему: ишь какой гордый, сукин сын, на кривой козе не объедешь. Видать, есть от чего ему быть таким. А может, думы такие тяжкие свербят ему голову? Вот уж книг-то, наверно, перещелкал. Колька не знал, куда глаза спрятать, когда натыкался на тоскливо-насмешливый взгляд парня, — хоть бы не вздумал заговорить с ним, а то и вовсе дураком выведет. До этого Кольке начхать было, вислоухий он или премудрый за глаза у людей, да и не задумывался над такой блажью, а тут вдруг страшно стало, что за медный лоб могут посчитать, — уж и так ни одно его слово в расчет не берут. Конечно, будь он в плечах пошире и рожей побойчей, может, и брали бы, а так ведь каждый зубоскалит над ним. А чем он хуже их?

У Кольки никогда не было определенного мнения о чужих и близких людях. Не потому, что он был равнодушен к ним. Просто он не ставил своей целью понять того или другого человека, так как чувствовал, что не сможет это сделать точно, да и не видел в этом никакой необходимости. Добро он воспринимал только глазами и сердцем, как само собой разумеющуюся истину жизни, и оттого в добре разбирался не больше, чем во зле. Зло он считал случайностью и потому, что оно редко попадало в него, и потому, что умом не умел долго задерживаться на своих несчастьях и не придавал им большого значения.

Колька плохо знал себя. Он не любил сосредоточиваться на одном чувстве, и поэтому его всегда тянуло к людям, с которыми становилось легко и уютно. Одиночество не доставляло ему наслаждения: ведь он не был тщеславен. Оттого и странно ему казалось нежелание Родиона разговаривать с ребятами, быть рядом с ними. Колька тоже тосковал по дому, по деревне. С радостной нежностью он прикипел к своим односельчанам — Мишке Сухову и Сергею Воронину. В свободное время они только и знали, что перемывать в памяти золотинки своей далекой родины: речку Волнушку, заросшую тальником и калиной; заячью поляну прямо за деревней в лесу; волчий овраг.

Однажды Колька заметил, что Родион внимательно прислушивается к их разговору, но без насмешки, а с грустной задумчивостью, словно молча собеседует с ними. Колька приумерил пыл и стал подбирать слова построже и поумнее — почему-то рядом с этим парнем он стыдился себя. Родион весело прицелился в Кольку и улыбнулся. Увидев, что Колька смутился, он досадливо встал и вышел из ленкомнаты.

Кольке стало очень неловко.

2

Сержант Бархатов любил утром понежиться в постели после команды дневального. Он иногда позволял себе такую роскошь, чтобы еще острее почувствовать сладость дембельской поры. Поэтому проводить физзарядку с карантином он с удовольствием препоручил ефрейтору Баранцеву — тот сам напрашивался. Родиона это сразу насторожило: не слишком ли часто ефрейтор предлагает свои услуги? Резкий бабий голосок Баранцева: «Карантин, стройся! Живо!» — до того злил Родиона, что ему хотелось показать ефрейтору кукиш.

Однажды на физзарядке, во время бега, Фомин вдруг остановился и пошел, не в силах закончить второй круг. Баранцев поманил его пальцем и закричал: «Почему сачкуете, товарищ солдат? Я приказываю бегом». — «Не могу. Мертвая точка в боку заколола», — буркнул Колька и слегка пригнул голову. Баранцев хотел для порядка осердиться, но вдруг испуганно замер: прищуренные от злости глаза рядового Цветкова уже в который раз сбивали его на самом интересном месте. «В чем дело, Цветков? Чем вы недовольны? Уставом?» — осторожно спросил Баранцев. «Вами, товарищ ефрейтор, а не уставом», — тихо ответил Родион. «Я в твоем мнении не нуждаюсь. Ты еще службы не нюхал, а уже в защитники лезешь. Трудно в ученье — легко в бою. Надо сразу акклиматизироваться», — вспылил Баранцев.

После завтрака Бархатов подошел к Родиону и спросил:

— Из-за чего сыр-бор у тебя с Баранцевым? Требует объявить тебе наряд на картошку.

— Понятно, — усмехнулся Родион, и что-то радостное охватило его сердце: было нетрудно догадаться, что Бархатову понравилась эта стычка с Баранцевым.

— Честно говоря, но хочется мне тебя наказывать, — сказал Бархатов. — Не по нутру мне учитель географии. Парень он вроде культурный и вежливый, но страшно любит хоть в чем-то возвыситься над другими. Попробуй его заставь в туалете пол подмести или, не дай бог, унитазы почистить. На губу пойдет, но не станет пачкаться. Другим можно, а ему, видите ли, авторитет не позволяет. Или станет в позу этакого мудреца, учителя жизни, и начинает вразумлять нас, глупеньких наивных мальчиков. Хочет доказать, что диплом дуракам не выдается. Как будто он один сумел кончить институт. В первом дивизионе тоже есть двое парней с высшим. Один учитель истории, другой — инженер по лесу. Отличные ребята. Никогда не выделяют себя. А у этого как будто голубая кровь течет в жилах. Откуда спесь такая? Мать у него техничкой в школе работает, отец — зав. продовольственным складом. Я в личном деле прочитал. А нам хвастается, что мать у него — главный врач областной больницы, а отец — кандидат искусствоведения.

Родион вдруг с радостным облегчением рассмеялся и этим самым ловко перечеркнул свое неприятное смущение, которое хлынуло на него вместе с рассказом Бархатова. Каждое слово сержанта ехидной иголочкой впивалось и в него. Он чувствовал, что глупо и беспомощно краснеет, и Бархатов видит это и делает, наверное, какие-то свои, мальчишеские выводы.

— Слушай, сержант, брось меня на картошку, — улыбнулся Родион.

— Так у тебя же отец кандидат философских наук, а мать — артистка театра… — лукаво прищурился Бархатов. Он увидел, как помрачнело лицо Родиона, и понял, что, кажется, не туда заехал. — Майор Клыковский запретил мне бросать карантин на картошку, — поспешно добавил он. — Еще успеешь испытать это счастье.

На следующий день майор Клыковский вызвал Родиона в штаб. Майор сидел на низком подоконнике возле сейфа и густо дымил папиросой. Поодаль, за длинным столом, покрытым красной скатертью, восседал Баранцев, который, как только вошел Родион, пугливо выпрямился и придал позе дембельскую небрежность. Начальник штаба вдавил окурок в пепельницу и быстро ощупал Родиона цепким взглядом.

— Как служба, Цветков? — спросил он с настороженной улыбкой.

— Как и у всех, — ответил Родион и вопросительно взглянул в холодные глаза Баранцева.

— Скучаете по дому?

— Нет.

— Это плохо. Тоска по дому, по родине придает службе смысл. Вот Баранцев, наверно, скучает по своей работе, по ученикам. Я прав?

— Так точно, товарищ майор, — спохватился ефрейтор.

— Ему повезло. Он придумал себе утешения в жизни. У меня их нет, — неохотно бросил Родион.

— Что же у вас есть? — хитро прищурился начштаба.

— Муки совести, товарищ майор. Один поэт сказал: если даже и совести нету, муки совести все-таки есть, — усмехнулся Родион.

— Сколько же в вас бессознательного кокетства, рядовой Цветков! — рассмеялся начальник штаба и задумчиво посмотрел на Родиона.

— Еще вопросы будут? Разрешите уйти?

— Нет, не разрешаю. Вы мне очень нужны. Подойдите к столу. Вот лежат общие тетради. Семь штук. Вместе с Баранцевым вы должны расчертить их по такой вот схеме. Работы много. Завтра утром вы отдаете мне готовые тетради. Задача ясна? Вперед.

Они чертили молча, но это молчание не сосредоточивало, а, наоборот, рассеивало внимание — резинка то и дело мелькала в их пальцах. Баранцев не выдержал первый.

— За что ты невзлюбил меня? — внезапно спросил он, не отрывая глаз от листа.

Родион, как от подзатыльника, недоуменно вскинул голову и впервые заметил на правой щеке ефрейтора тонкий шрам, бледными рубчиками змеившийся к верхней губе. Он очень не подходил к его женственному лицу, делал его злым и колким. В голосе Баранцева просквозила такая неподдельная горечь, что у Родиона от сердца растерянной волной отхлынула неприязнь к ефрейтору. Но объясняться с ним было все равно невмоготу.

— Откуда у тебя шрам? — спросил Родион.

Баранцев отложил карандаш в сторону и снял очки. Он не спеша протер их белым платочком, словно хотел разглядеть на лице Родиона каждую морщинку, и бережно надел их.

— Вопросом на вопрос? Даешь понять, что твоя антипатия ко мне инстинктивна?

— Тебе разве станет легче, если я все поясню? — неожиданно удивился Родион одной мысли. — По-моему, ты знаешь не хуже меня, что к чему. Иначе зря тебе дан ум. Или ты настолько самодоволен, что уже не различаешь свое добро и зло? Я выражаюсь ясно?

— Вполне, — усмехнулся Баранцев, и шрам на его щеке покраснел. — Вижу, куда ты гнешь. Опасный ты человек, Цветков. Тебе кажется, что ты имеешь право на свое добро и зло? Коварное заблуждение. Ты вот меня упек в потенциальные рабовладельцы. Любопытная мысль, хотя и прямолинейная. А вот что я про тебя скажу. Давно за тобой наблюдаю. Мне кажется, что тебе очень хочется убить что-то вроде старухи-процентщицы. Теоретически ты уже убил ее. Может, я ошибаюсь?

Родион покосился на ефрейтора: его раздосадовали вовсе не слова, а то, что Баранцев ищет его расположения и поэтому подделывается под любомудра. Может быть, несколько месяцев назад слова Баранцева прозвучали как комплимент, но сейчас они показались наивными и неуместными. Родиону стало скучно: все это слишком напоминало отцовский кабинет, который как будто обязывал говорить только умно и оригинально. Заметив легкое раздражение на лице Родиона, ефрейтор смутился и опять взял карандаш. Потом вдруг отложил его, словно вспомнил что-то важное.

— Хочешь знать, откуда у меня шрам на щеке? Долгая история. Это подарок отчима. Не улыбайся. Однажды я с ним здорово поцапался после выпускного вечера. Назвал его мужланом. Он разозлился и шарахнул меня по шее. Я упал и разодрал себе щеку о толстый гвоздь в двери. Ребятам сказал, что дрался с толпой хулиганов. Даже уважать стали. Они ведь колотили меня в детстве безбожно, кому не лень. Как я их ненавидел и презирал! До сих пор встречать их без злости не могу…

Они еще долго сидели после отбоя в ленкомнате. На Баранцева напала странная лихорадка исповеди, и он расстелил перед Родионом свою причудливую жизнь, словно хотел оправдаться в чем-то. Родион хмуро слушал ефрейтора, стараясь меньше смотреть ему в глаза, и вдруг подумал о том, что редко кто из живущих на земле знает самого себя и, наверно, от этого все несчастья и заблуждения. И было неприятно вспоминать Родиону свою прежнюю ненависть к этому слабовольному человеку, страдающему провинциальным честолюбием. Ведь теперь он знает о нем почти столько же, сколько и о самом себе.

Когда они вышли из ленкомнаты, третья смена уже заступала дневалить. Из каптерки сочился ломкий голосок гитары: старшина третьей батареи Онищенко решил перед дембелем покорить «бисову бандуру».

Родион скрипнул койкой и стал выдергивать ноги из сапог. Взгляд его упал на соседа, Кольку Фомина, — тот спал, слегка приоткрыв рот, со слепо изумленным лицом, от которого становилось не по себе: чем он восхищается по ту сторону разноцветного мира? Родион все сильнее чувствовал к этому мальчику непонятное любопытство, которое иногда раздражало. Что удивительного он раскопал в нем? Самый обыкновенный и недалекий человечек, который до самой смерти так и не узнает, что в мире существовало страдание Гаутамы и тоска Кьеркегора, — зачем они ему, смастерившему незатейливую дудочку жизни? Но так бывает, что, еще не читая, ты уже знаешь содержание книги, и все равно тебя тянет заглянуть хоть одним глазком под обложку: вдруг наткнешься на занятное словцо или мысль. Родиону было досадно видеть, что парнишка сторонится его, словно боится показаться глупым или жалким. Колька успел сойтись со всеми ребятами из карантина и только одного Родиона дичился, хотя тот несколько раз пытался по-дружески с ним заговорить. И сейчас, глядя на отрешенное лицо Фомина, Родиону хотелось разбудить его и спросить, хорошо ли ему живется на белом свете и в ладу ли он со своей совестью? Но можно и просто расспросить о том, где он родился, где учился, что любит и ненавидит, — ведь это дьявольски интересно. Вдруг Колька бессвязно забормотал во сне, сталкивая губами загадочные слова, и от этого сделалось так жутко, что Родион шлепнул его по плечу, — Колька с облегчением распахнул глаза и вздрогнул.

— А? Тебе чего? — всполошенно спросил он.

— С кем это ты сплетничаешь во сне? — усмехнулся Родион, тоскливо натыкаясь на острые Колькины ключицы и затянутые сухой кожицей кости на груди. — Уж не с богом ли?

Колька до подбородка ввинтился в одеяло, утепленное шинелью, и пристыженно покосился на Родиона.

— С бабкой своей. Третью ночь калякаю. Вся она черная какая-то, напугала до икоты.

— Ну, спи. И передай бабке привет от рядового Цветкова, — улыбнулся Родион.

Забросив руки за голову, он долго глядел в широкое окно казармы, где, кроме щербатой луны и нескольких сиреневых звездочек, ничего не было видно. Как непредвиденно хороша жизнь! Разве думал он месяц назад, что будет лежать на казенной койке за тысячи верст от отцовского кабинета и прислушиваться к чужому дыханию, тужиться попасть в его ритм. Колька уже дрыхнет, разинув рот, и не верится, что с ним он разговаривал на прошлой минуте.

3

На утреннем разводе начальник штаба полка майор Бесчасный властным баритоном зачитал перед строем приказ, в котором ефрейтору Баранцеву за примерную службу объявлялся десятидневный отпуск на родину. Весь день Баранцев метался по военному городку в поисках чемоданчика, значков и нового мундира. Многие солдаты недолюбливали ефрейтора, но сейчас его счастье так запало всем в душу и сделалось общим, что забывалась неприязнь, и каждый выручал Баранцева чем мог. Даже сержант Бархатов ради такого случая извлек из таинственной глубины дембельского чемоданчика заветную тряпицу со значками и собственноручно приколол весь комплект на ефрейторскую грудь. Махарадзе выпросил у своего земляка из третьей батареи новенькую шинель и пару шерстяных погон, сам взялся нашивать ярко-желтые лычки, причем под низ он искусно подшил еще и красные, которые выглядывали узенькими краями. Когда очередь дошла до новой шапки, то почти весь второй дивизион обнажил свои стриженые головы, но в самый аккурат была только шапка Родиона. Сбитый с толку обрушившимся на него счастьем, Баранцев считал эту помощь неизбежной и естественной, потому что ведь речь шла не о чьем-то другом, а именно о его счастье. И лишь потом, когда он вышел через КПП из городка и остался один, с маленьким чемоданчиком в руке, он понял, как привык к этим ребятам. Всю дорогу, пока он шел к станции, вспоминались ему их участливые лица, грубовато-ласковые шлепки по плечу, и было неловко думать, что многих он презирал непонятно за что. Какой забавный тип этот Цветков! Вряд ли он уживется с ребятами: слишком заносчив и самолюбив. С начальником штаба полка ему тоже не найти общий язык. Майор Бесчасный не любит заумных молчунов, ему подавай таких, как ефрейтор Баранцев, дерзких и расторопных острословов. Зачем он тогда исповедовался перед Цветковым? Заело самолюбие, что кто-то может брать под сомнение его достоинства? Или просто хотелось вызвать Цветкова на взаимную откровенность? Не затем ли, что они вдруг почувствовали себя виноватыми в чем-то не только друг перед другом, но и перед остальными ребятами? Хотелось убедиться, что и Цветков таит в себе тягостную смутную вину перед кем-то и жаждет избавиться от нее? Пожалуй, так. Но пусть Цветков не думает, что Баранцев изо всех сил в друзья к нему набивается. Много чести. Впрочем, в этом парне действительно есть что-то притягивающее. Почему он так любит слушать разговоры других, но сам никогда не присоединяется к ним? А как он пристально следит за глазами рассказчика, словно хочет раскроить ему череп и найти ту пружину, которая выбрасывает слова. Лгать перед ним бесполезно. Ложь вызывает у него разлитие желчи. В этом Баранцев убедился. Один раз он как бы мимоходом обронил, что мать у него главврач областной больницы, — что тут было! Цветков вдруг побледнел и в тяжелой усмешке пригнул голову. Потом выпрямился и как трахнет кулаком по столу: «Идиот! Ну и что из этого?» И выскочил из штаба. Неужели он узнал, что мать ефрейтора Баранцева работает техничкой в школе? Цветков ему надолго испортил настроение.

4

За рядовым Цветковым закрепили автомат № 74935; такого же номера были штык-нож, противогаз и сумка с магазинами. Теперь в оружейной комнате в лакированную пирамиду взвода управления была вделана фанерная табличка: «рядовой Цветков». От этой таблички у Родиона сжималось сердце.

В скоростной сборке и разборке автомата он уступал многим ребятам из карантина, даже Фомину, но лучше его почистить автомат никто не мог. Родиону нравилось шурудить шомполом в стволе и, прищурившись, наводить автомат на окно: будто посыпанное алмазной пылью, вспыхивало винтовочное горло ствола, оно слепило жутким солнцем. Чистой тряпочкой ковырялся Родион в каждой дырочке и щелке на отливающих перламутром деталях, которые приятно тяжелили ладонь. От всего этого железного порядка исходило холодное спокойствие, и только пустой щелчок курка заставлял машинально вздрагивать и съеживаться.

Перед присягой карантин решили обстрелять. Все сладко разволновались, а когда после завтрака выдали каждому ватники и валенки, а десятерым салагам — автоматы, настроение вовсе поднялось, и бахвальство некоторых парней начало принимать нахальный оттенок. Мишка Арепьев из Якутска убеждал всех, что снимал с кедра белку одной дробинкой в глаз, а Стаська Гужавин едва не подрался с рыжим хлопцем из Закарпатья, который ни в какую не хотел верить в то, что Стаська нашел дома в овраге ржавый немецкий автомат, почистил его и стрелял по воронью. Но когда карантин построился возле казармы и сержант Бархатов резко крикнул: «Смирно! По направлению к винтовочному полигону шагом марш!» — веселое возбуждение как бритвой подсекло, даже снег посуровел на дальних сопках, тревожно заскрипел под валенками.

Лейтенант Янко, тонкий, бледнолицый украинец с нервными губами, внимательно приглядывался к солдатам и иногда хмурился, словно натыкался на того, в ком был неуверен. До армии Янко работал инженером на машиностроительном заводе в Харькове. Янко был на год моложе Цветкова, и поэтому, когда на строевом плацу ему приходилось приказывать Родиону повторить какое-нибудь упражнение, он немного смущался. Вначале эти приказы раздражали Родиона, потом показались забавными. Родион почувствовал на своем лице прикидывающий взгляд лейтенанта и сердито повернулся к нему: он не выносил, когда за ним подсматривали. От быстрого шага и теплого ватника под шинелью он взмок, устало гудело правое плечо, ощетиненное тяжелым автоматом. Вскоре из-за холма вынырнули вышка и два крепколобых блиндажа. В холодном воздухе сухо треснул выстрел, и лица у ребят замкнулись. Сержант Бархатов сразу повеселел и занебрежничал, но этим еще больше разволновал карантин, который по-овечьи сбился в кучки и загнанно озирался на выстрелы. Лейтенант Янко по нескольку раз объяснял салагам технику стрельбы и сердился, если кто-то бестолково повторял его движения. Мишке Арепьеву он гневно закричал в лицо, когда тот нечаянно навел пустой автомат на Кольку Фомина и щелкнул курком. Колька слегка побледнел и отшагнул в задний ряд, прилег на снег возле Родиона. Увидев, что тот тщательно целится в желток солнца, он цыкнул слюной сквозь зубы и рванул на себя затвор. Так они лежали на промерзлой земле плечом к плечу, слушая свои дыхания, сосредоточенно целясь в невидимую точку на зимнем небе… А когда встретились глазами, то не могли сдержать мальчишеской улыбки.

Первым стрелял Стас Гужавин. Он осторожно принял из рук Бархатова отяжелевший магазин, поставил закорючку в тетрадке и прошествовал к маленькому черному столбику.

— На курок жми плавно, не дергай, — сказал посуровевший лейтенант Янко и затер сапогом окурок. — Дыши ровно, стреляй при выдохе. Шепчи про себя: двадцать два.

Неотвязно чувствуя притихших ребят за спиной, Стаська оглянулся и снисходительно подмигнул. Все растерянно улыбнулись ему и замерли. Одна за другой взлаяли три короткие очереди, жутко похожие на те, что в кинофильмах про войну, и было странно думать, что эти выстрелы принадлежат Стаське Гужавину, лопоухому непутевому парню.

Когда к столбику подошел Родион, лейтенант Янко с тревожным любопытством заглянул ему в глаза и отвернулся, словно подсмотрел недозволенное. Родион лег на землю и сбросил рукавицы. Ломая ноготь на большом пальце, сбил предохранитель и передернул затвор. Теперь было страшно даже к прикладу прикоснуться — казалось, автомат тут же заколотится, как птица в силке. Он до слезной рези в глазах всматривался в черное сердечко мишени, так что вдруг ему почудилось, будто точка на снегу дрогнула и медленно поплыла на кого. Родион взбросил голову и со страхом посмотрел на лейтенанта.

— В чем дело, Цветков? — растерялся лейтенант и прострочил глазами белое искристое, поле.

— Взгляните: там не человек?

— Где? Тебе мерещится. Это мишень качнулась, — нервно обрубил Янко и опасливо покосился на деревенеющий палец Родиона, занесенный над курком. — Стреляй, а то руки обморозишь.

Родион прижался щекой к ледяному прикладу и сощурил левый глаз, но в груди так отчаянно дергалось сердце, что мушка в прорези дрожала, как не смытая слезой соринка. Тупой удар в плечо словно отрезвил ого, и тогда он с радостным ужасом услышал выстрелы и понял, что это его выстрелы. Пустые гильзы тонким коромыслом летели в снег, и одна едва не обожгла ему лоб.

— Ты что же, вояка, весь магазин в небо выпустил? Даже в пулемет не попал, — пристыдил Родиона сержант Бархатов, но, взглянув на его белое от страха и счастья лицо, великодушно похлопал по плечу. — Теперь ты стреляный воробей. Поздравляю.

Родион устало расклеил губы и вдруг увидел Фомина. Родион предложил ему свой автомат. Колька пугливо смешался, помедлил немного и принял оружие, как полено. Лейтенант Янко хмуро столкнулся с ним взглядом.

— Что с тобой, Фомин. Заболел?

Колька остановился и потерянно посмотрел на лейтенанта.

— Нет, товарищ лейтенант, — тихо прошелестел он, и ребята заулыбались.

— Отдай Цветкову автомат. В следующий раз отстреляешься. Сегодня я не допускаю тебя к оружию. Как мертвец ходишь. Боишься?

— Нет, — покраснел Колька и покосился на друзей. — Разрешите стрельнуть разок, товарищ лейтенант.

— В другой раз. Отойди в сторонку.

Колька сгорбился и просительно взглянул на ребят. Те растерянно молчали. Но поднимая головы, Колька сунул Родиону автомат и побрел в блиндаж. Лейтенант вдруг перехватил жесткие глаза Родиона и смущенно поскреб ногтем переносицу.

— Фомин! — буркнул он. — Иди попробуй.

Колька остановился и через плечо вскинул непривычно злое лицо. Дразнящая мысль о том, что он может ошарашить сейчас всех, изумила его настолько, что он побоялся расстаться с этой мыслью и поспешно выпалил:

— Я не буду стрелять!

— Как это не будешь? — невозмутимо, словно заранее зная ответ, спросил лейтенант. — Я тебе приказываю стрелять. На исходный рубеж шагом марш!

И команда эта переломила что-то в душе рядового Фомина, словно ветер дыхнул на короткий язычок огня и погасил его. Но Колька успел заметить почтительное удивление на лицах ребят, и этого ему было достаточно для того, чтобы подчиниться приказу лейтенанта. Он понял: это не приказ, а извинение.

С первыми выстрелами Фомина мелко замотало, будто он вцепился не в автомат, а в электрический провод. Последней очередью он все-таки захлестнул пулемет. Черное сердечко медленно поплыло к земле. Колька вскочил с бледным лицом, потерянно впился в снежный холмик, за который покатилось сердечко, и улыбнулся, когда оно вдруг снова равнодушно показалось на горизонте. Лейтенант Янко покосился на Фомина, потом на Цветкова и приказал карантину строиться.

Родион шагал рядом с Колькой и чувствовал, как тот сосредоточенно прислушивается к себе, не зная, чему больше верить: радости или недавнему испугу. Сейчас Родиону было легко понять этого маленького чудака: то же самое происходило и в нем. Ребята еще ближе стали ему. Хотелось беспрерывно шутить и смеяться вместе с ними. Воспоминания о выстрелах, тревожным эхом отдающих в сердце, о черных сердечках мишеней, уплывающих в снег, только обостряли непривычно-волнующее чувство слияния со строем.

Родион так задумался, что сбился с ноги. Шагавший позади Стаська Гужавин запнулся о его валенок и сердито заворчал. На Стаську, в свою очередь, закричали те, кто шагал за ним: «Эй, впереди, возьмите ногу!» Родион сделал короткий прискок, как его учил на плацу лейтенант Янко, и сразу вошел в ритм строя. Снова было легко и радостно шагать. Родион поймал Колькин взгляд и с улыбкой подмигнул ему. Колька смущенно отвернулся.

5

Двадцатого декабря Родион принял военную присягу. Двадцать первого он уже спал в расположении взвода управления второго дивизиона. В списке личного состава ВУД-2 рядовой Цветков числился на должности радиотелефониста, что соответствовало ефрейторскому званию. Графой ниже, обведенная химическим карандашом, скрючилась фамилия рядового Фомина. В гвардейский ВУД-2 Колька попал благодаря широко посаженным на азиатский манер глазам — дальномерщик Цыренжапов, подыскивая себе замену к демобилизации, поманил однажды Фомина и сунул в руки прибор:

— А ну-ка взгляни в это стеклышко.

Колька назвал какую-то цифру, и широколобый бурят восторженно тюкнул его в плечо.

— Гений! Полгода я тебя искал. Ты же рожден дальномерщиком. Большаков, перетаскивай этого вундеркинда в наш взвод.

Замкомвзвода Большаков лениво скользнул коровьими глазами по странному существу, которое упало на кровать от ласкового шлепка бурята, и аккуратно погладил мясистые колени.

— А дальномер я буду за него таскать?

— Ты не гляди, что он ростом с козленка, — горячился Цыренжапов. — Такие жилистые до ста лет живут. А мясо нарастет. Побегает по сопкам с двухпудовым прибором — глядишь, и мускулы забугрятся, как у батыра. В орудийниках ему все равно ничего не светит.

Большаков цепко прищурился и, заметив, что Колька укорачивается под его взглядом, недовольно скосил бровь. Возьми такого зайчика во взвод — хлопот не оберешься. Будешь нянькой ходить за ним. Не везет взводу на молодых: летом начштаба подсунул им Баранцева, от него только изжога на душе, потом Цветкова — черт ногу сломает в его характере. То ли спеси в нем по горло, то ли бедой какой мается. Два-три слова подарит и — на крючок. Теперь этот заморыш. Тоску наводит своей овечьей улыбкой.

— Ты откуда родом? — спросил Большаков, не выпрямляя скошенной брови.

— Рязанский я. Из деревни Ольшанки, — уныло промямлил Колька.

— Ну? — встрепенулся Большаков. — Значит, земляк? Это меняет дело. Придется брать. Какими талантами располагаешь? Пляшешь, поешь, играешь на пианино?

— Нет у меня талантов, — виновато заморгал Колька и зачем-то поискал глазами Цветкова: его взгляд он уже давно чувствовал на себе.

Родион неловко спохватился, не успев прогнать с губ усмешку, и с треском отодрал грязный воротничок с гимнастерки.

Их кровати оказались снова рядом, на верхнем ярусе. На нижнем спали дембеля: сержант Ларин, командир отделения радиотелефонистов, и ефрейтор Махарадзе. Как только под Колькиными мощами начали по-мышиному попискивать пружины, Ларин задирал вверх ноги и сильными толчками швырял Кольку по кровати. Тот глупо и виновато улыбался, и Родиону было невыносимо стыдно лежать с ним рядом. Ему хотелось вскочить и крикнуть что-нибудь злое, но он со стыдом чувствовал, что боится этого рыжего бугристого сержанта. Они как-то сразу возненавидели друг друга. Было в этой неприязни что-то нехорошее и мутное, которое нельзя было ничем успокоить.

Ларин был на несколько кулаков длиннее Фомина и шире его на полруки. Сила в нем только угадывалась, но не бросалась в глаза. Она сквозила и в кривых коротких ногах, обутых в скрипучие сапоги, и в расплывчатом воловьем взгляде, в котором редко светилась мысль, и в грубо сработанном лице, где особенно раздражал Родиона приплюснутый, с широкими крыльями ноздрей, как у запаренного жеребца, нос. Ларин был коренной забайкалец и поэтому не испытывал, как другие, тоски по дому. С родными он ухитрялся видеться каждый месяц. Иногда к нему наведывалась жена, и после каждого свидания с ней сержант приходил в казарму мрачный и злой. В его разговорах о женщинах было столько грязи, что однажды замкомвзвода Большаков, перед которым Ларин любил ворошить свое замусоленное белье, не стерпел и в сердцах сплюнул на пол.

— Сколько паскудства в тебе, Глеб. Правильно жена делает, что на развод подает. Сыну-то как будешь в глаза глядеть?

— А твоя какая забота? — окрысился Ларин. — Что-то я не припомню за тобой никаких добродетелей. Сам-то чего только не сыпал мне в уши. Забыл? Или думаешь, замкомвзвода стал — все списано?

Большаков тяжело перевел взгляд на правую руку и потискал на ней набухшие кровью пальцы.

— Я тебе, Глеб, вот что скажу. Ты меня зазря в свои друзья записал. Ищи простачков в другой казарме. Я только до армии был сволочью, а ты еще и после нее будешь. Вот что противно, Глеб. Два года — коню под хвост. Ради чего ты мерз и вкалывал? Нет, Глеб, я за эти пятьсот дней всего себя перетребушил, всю жизнь свою переглядел — и страшно мне стало…

Большаков вдруг замолчал и беспокойно погладил колени. Ларин понял, что старшину кто-то встревожил, и всем телом повернулся назад: из штаба дивизиона, сунув под мышку рулон ватмана, вышел Цветков. У Ларина зло вспухли щеки. Он даже как будто обрадовался Цветкову.

— Кто будет третьим дневальным, старший сержант? — громко спросил он, и Родион замедлил шаги.

— Свободных людей нет. Сам знаешь. Все в наряде, — нахмурился Большаков, искоса взглядывая на Цветкова.

— Одни клозеты чистят, другие цветочки малюют, — вскользь бросил Ларин.

— А третьи ни то ни другое, — ввернул Родион и с готовностью встретил звериные щелочки глаз.

Сейчас Родион злился не столько на Ларина, сколько на себя. Он видел, что так, как думает и относится к нему Ларин, думают и относятся многие солдаты в дивизионе. Такова уж нехитрая логика армейской жизни, что, если кто-то ищет в ней работу полегче и повиднее, тот рискует остаться без друзей и жить с постоянным ощущением какой-то вины. Родион чувствовал, что ребята еще в карантине недолюбливали его, а когда замполит освободил его от нарядов для оформления ленкомнаты, они и вовсе охладели к нему, словно обрели еще один повод для вражды. Странным было то, что к ефрейтору Боцу, с которым Родион вместе малярничал, солдаты относились с уважением: они ставили ему в заслугу рисование и считали чуть ли не достоинством то, что Боцу не ходит ни в караул, ни на кухню чистить картошку.

Но все эти дни Родион жил в такой тревожной невесомости, что и не задавался целью разгадать этот обидный фокус. Его настораживало только то, что теперь он не чувствует в сердце сладкого привкуса, как раньше, оттого что опять возбудил против себя окружающих, и они выделили его, вытолкнули, как вода деревяшку. Сейчас он вдруг с острой грустью понял, что и здесь, в дивизионе, ему некому поплакаться в жилетку, разве что Баранцеву. Он боялся не того, что его могут не понять, — это он с великодушием допускал и прощал, — но пугался насмешек и еще большего отчуждения ребят от себя.

— Как дела с газетой? — спросил внезапно Большаков, которому что-то понравилось в лице и голосе Родиона.

— Газета готова, — ответил Родион и хотел было опередить просьбу замкомвзвода, так как уже догадался о ней, но раздумал: еще посчитают, что он заискивает перед ними.

— Но выручишь нас, Цветков? Все ребята в наряде. Нужен третий дневальный. Пойдешь? — закинул удочку Большаков.

— А почему ты просишь, а не приказываешь? Ведь ты старший сержант, а я рядовой.

Большаков растерянно покосился на Ларина и погладил колени.

— Ну как же! — манерно протянул Ларин. — Ведь у тебя высшее образование. Ты чуть ли не профессор. А мы пни еловые. Где уж нам. Хватит с нас Баранцева. Попробуй ему прикажи — сейчас к замполиту полка с жалобой полетит. А какой толк от него? Крыса тыловая. Тоже мне артиллерист. И пороху от гильзы не нюхал.

— Затихни, трещотка, — поморщился Большаков и с любопытством воззрился на Родиона. — Значит, ты согласен?

— Значит, так… — усмехнулся Родион.

Сейчас его забавляла только ситуация. Он вдруг подумал о том, что смог бы при желании найти общий язык даже с Лариным.

В этом он еще больше убедился на разводе, когда, отчеканив дежурному по полку обязанности дневального, перехватил одобрительный взгляд Ларина. После развода Ларин поставил ефрейтора Махарадзе дневалить в первую смену, чтобы он спал ночью, Фомину и Цветкову велел навести блеск в туалете, а сам рванул в клуб.

Увидев Родиона с погнутым ведром в руке, выходивший из кабины ефрейтор Боцу судорожно икнул и чуть не выронил ремень в унитаз.

— Что с вами, профессор? Вам приятнее смывать мои испражнения, чем ковыряться в красках? Кто тебе наряд шлепнул?

— Никто, — досадливо буркнул Родион и с размаху выплеснул воду в кабину, из которой вышел Боцу.

Ефрейтор взвинтил в нем до предела и без того накаленное чувство стыда. Родион готов был грохнуть ведро о бетонный пол и заплакать. Если в первые минуты в этом стыде барахталось что-то приятное, придающее каждому движению героически-мстительный оттенок, даже смысл, то теперь стыд все разъедал, как щелочь. И бесил его именно этот стыд, которому он глупо поддался и который так бесцеремонно вломился к нему в душу. Почему? Разве Фомину стыдно? Какие же у него права на этот стыд? Кто их узаконил? Внезапно Родион поймал себя на том, что он слепо разглядывает в черном зеркале окна свое сосредоточенное лицо и брезгливо оттопыренные руки, словно собирается куда-то взлететь с грязной тряпкой в одной руке и ржавым ведром в другой. И он тут же представил себя в отцовском кабинете, среди недоступных профилей великих мыслителей и кандидата философских наук Арсентия Павловича Цветкова, потом снова увидел себя в уборной среди щеток и мусора, и такой в него ворвался смех, что рядовой Фомин от испуга выплеснул полведра себе в сапоги. «Конечно же, ну конечно, мой мальчик, ты прав, — весело кувыркались в голове Родиона мысли. — Считать, что твои добродетели выше и значительнее чужих — какой чудовищный самообман. Не все ли равно: бумажный рубль или сто медных копеек, искра, высеченная из камня или из спичечного коробка? Смысл один и тот же…»

— Вы что тут делаете, Цветков?

Родион вздрогнул и повернул к замполиту дивизиона смущенно-озадаченное лицо. И как только он встретился с насмешливо-вопрошающими глазами старшего лейтенанта Сайманова, в нем опять вспыхнул все тот же проклятый стыд.

— Я мою нужник, товарищ старший лейтенант, — ответил Родион, и его снова что-то рассмешило.

— Я вам поставил другую задачу, рядовой Цветков. Извольте ее выполнять. Кто вас назначил дневальным?

— Никто. Я сам. Мне надоело малевать.

Спутанные брови замполита разорвались у переносицы, в уголках губ шевельнулось что-то детское, и, взглянув на него, Родион вдруг вспомнил, что он всего на год моложе старшего лейтенанта Сайманова.

— Давайте сразу договоримся, Цветков, — снова сцепил брови замполит. — Я приказываю, вы исполняете. Прикажу я вам тонну картошки почистить, вы ее почистите; сортир вымыть — вымоете. В данном случае я приказываю вам бросить ведра и взять кисти. Идите в ленкомнату и занимайтесь своим делом. Где дежурный по батарее?

— Сержант Ларин в клубе, — выскочило у Родиона, и он тотчас покраснел: «Кто за язык тянул болвана?»

— Как в клубе? А ну бегом за ним, Фомин.

Кольку выдуло из туалета. В дверях он чуть не сшиб с ног сержанта Клауса из второго дивизиона.

В зал было не пропихнуться. Солдаты толпились даже в коридоре, гусино вытягивая шеи. Колька у самых кресел споткнулся о чей-то сапог и уткнулся кому-то в спину. На него зашипели. Скинув шапку, Колька прижал ее к груди и весь прилип к щербатому кусочку полотна. Где же он видел эти золотистые копны сена, чинно поскрипывающие на возах, эти заводи и подлески, продутые ветрами? Было ли это? И почему он так бестолково любил их раньше? У Кольки осеклось дыхание, защипало в глазах. Вспомнив, зачем его сюда послали, он промокнул шапкой глаза, собрался с духом и хотел громко крикнуть, но вместо крика вышел простуженный шепот: «Сержант Ларин, на выход!» Солдаты заворчали, и Колька юркнул в коридор. Через минут пять мрачно вылез Ларин и наморщил лоб: «Ну чего еще?» — «Замполит вызывает», — деловито бросил Колька. «Понятно, — сплюнул Ларин, поправляя повязку и штык-нож. — Цветков продал? Не могли сболтнуть, что я в штаб ушел? Учить вас надо, салажня».

В казарму они вошли через запасной ход. Ларин загремел строевым шагом по надраенному полу и цокнул каблуками перед замполитом.

— Товарищ старший лейтенант, сержант Ларин по вашему приказанию прибыл!

Замполит ревниво пробежался глазами по его выправке и, не заметив ничего неуставного, несколько разочаровался.

— Почему вы покинули пост? А вдруг тревога? Мальчишка! Кончишь дежурство — и бегом к начальнику караула. Скажешь, что я объявил тебе двое суток отбывания на гауптвахте. Ясно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — побледнел Ларин.

— А сейчас ищите другого дневального. Цветков уже имеет задание.

Родион со стыдливой досадой представил, что сейчас творится в душе Ларина и как тот пакостно думает про него, увидел на своих пальцах липкие струйки грязи, которую он теперь чувствовал всеми нервами под кожей, и опять в сердце пахнула счастливая злость — она и заглушила вину и страх перед Лариным. Родион с рассеянной усмешкой повернулся к Фомину, который все это время тревожно и недоуменно к нему приглядывался, и тихо сказал:

— Вот так, Коля. Никак нам не дают вместе поработать.

6

В казарме — предпраздничный кавардак. Койки сдвинуты на середину, тумбочки и табуретки — горой. Навинтив на сапоги тонкой стальной проволоки, солдаты выделывают ногами хитрые вензеля, словно по льду на коньках, — так они умудряются соскабливать старую половую краску. Некоторые орудуют острыми лопатами или стеклом. Вначале плеснут на доски воды, а потом шуруют по мокрому. У одних пол — будто бруснику на нем душили, а у других — розовато-белый.

У Родиона затекли ноги, намокла от пота гимнастерка. Колька тоже по-рыбьи дышит, но лопату не бросает, только по сторонам косится: никто на перекур не решается, всем охота управиться пораньше, иначе новая краска не успеет высохнуть, и пол придется покрывать мастикой завтра.

Двойная радость на душе у ребят. Во-первых, Новый год через двенадцать часов, а во-вторых, им просто-напросто подфартило: сегодня в наряд заступает третий дивизион. После обеда покончили с мастикой, отгладили пол «ласточкой» и принялись за себя. Блаженно зафыркали у кранов, бросились к иголкам и утюгам. Замкомвзвода Большаков приказал еще с вечера выстирать обмундирование, и теперь на зависть всему дивизиону взвод управления весело толпился в бытовой комнате, разутюживался. К Фомину — длинная очередь. Брякнул он сдуру, что стричь может. Его тут же заарканили старослужащие, сунули ему машинку в руки и ножницы. Он уже пальцами еле ворочает, а клиенты — друг за дружкой. Случай — и Колька Фомин знаменит. Ларин по плечу его похлопывает. А Колька уже все на свете проклинает. У самого брюки не глажены, воротничок не подшит.

После ужина, одетые во все чистое, солдаты запрудили ленкомнату. В центре прямо к потолку рвалась тонкая елочка с аккуратными густыми лапами. К ней смущенно прижимались самодельные домики, зверюшки, дешевые конфеты. Кто-то подвесил отшлифованную до блеска гильзу. Ящик с раймаговскими игрушками еще прошлым месяцем раздавил комсорг дивизиона старший сержант Седых. Все оглядывали елку, стесняясь друг друга, словно боялись быть уличенными в сентиментальности. Но вот Ларин где-то раздобыл баян, и лица разгладились, грохотом сыпанули шуточки. Две мелодии были как бы пробные, подготовительные, а на третью не выдержали, обстучали музыку сапогами. И вдруг опять удивил Фомин: он захотел петь. Большаков прямо ахнул: вот тебе и овца. А когда Колька запел, все начали украдкой переглядываться, снова чего-то застеснялись. В конце, после того как растроганный Большаков благодарно потискал певца в своих лапах, Родиону пришлось выдержать ликующе-победный взгляд Фомина, и ему стало неловко. Но тут опять взвизгнул баян, перечеркнувший все, что было до этого, и десятки сапог вместе с пылью затоптали и неприятную досаду Родиона. Что-то знакомое и далекое было в этой пляске и музыке, какую-то заматерелую тоску приманивали они. Родион вспомнил таракановскую свадьбу, красивое от вина и танцев лицо матери, потом другое ее лицо, последнее, и задохнулся, выскочил из ленкомнаты. Он забился в дальний угол возле окошка и, обкусывая губы, плакал одной грудью. Ему было приятно жалеть и ненавидеть себя. Мысль о том, что мамы больше никогда не будет в этой жизни, показалась ему такой страшной, что на секунду почудилось, будто сознание уплывает в сон. На эту мысль накручивалось столько всего, что он не мог противопоставить ей никакую другую мысль, и потому первоначальный ужас легко перешел в равнодушную сладкую тоску, которая все оправдывала и все делала смешным. На миг музыка и топот из ленкомнаты громко ворвались в казарму и тут же стихли: очевидно, кто-то вышел. Родион затих: он понял, что идут к нему. Между койками вырос Большаков. Немного потоптался и робко присел на табурет. Он смущался своего жаркого лица и шумного счастливого дыхания.

— Чего смотался? — спросил он.

— Хочется побыть одному. Разве устав запрещает? — досадливо бросил Родион и поругал себя за вспыльчивость: Большаков мог рассердиться и уйти, а этого Родиону почему-то не хотелось.

Замкомвзвода задумчиво поглядел в пол, что-то соображая, и наконец решился.

— Давно меня тянет на разговор с тобой, Цветков. Две недели ты у нас во взводе, но как бы и нет тебя. Баранцев, тот проще, хотя и занозист. Вся хитрость его на виду. А ты вроде и не грызешься с ребятами, но словно обиду какую затаил. Мы ведь не привыкли так, втихомолку. Или ты брезгуешь нами?

За последние два месяца Родиона впервые так прямо вызывали на откровенность, и он растерялся, ибо не знал, о чем говорить. «Если я сумею сейчас объяснить ему все, что творится в моей душе и голове, то что же тогда, останется от меня? Ведь ничто из моей болтовни не может быть принято им, кроме страшных слов о матери», — со злой усмешкой подумал он. И тут же съехидничал себе: «А что, собственно, я так оберегаю и от кого? Какую такую тайну? Может, я просто хочу казаться загадочным? Что такое ум — никто не знает и но определит. Тогда чего же я? Кто может доказать, что я умный, а он дурак? Пару цитат из Сенеки или Шопенгауэра и он может вызубрить. Но разве он станет счастливей от этого? Выходит, я всю жизнь кормил не ум, а память. Ведь, в сущности, нет никакого смысла в том, что я острее, чем он, чувствую бесконечность Вселенной и оскорбительную мгновенность человеческой жизни. Да и почему я так уверен, что чувствую это острее?»

— Ты, может, и разговаривать со мной не хочешь? — обиделся Большаков, заждавшись ответа.

— Извини, — смутился Родион. — Но помочь мне нельзя. Видишь ли… — Его вдруг опять оглушила тоска, он почувствовал, что не сможет произнести два проклятых слова, а произнести их надо, он это тоже с болью чувствовал. — Все просто, Большаков. То есть не так просто… — «Господи, какую чушь порю!» — В общем, Большаков, у меня умерла мама.

Замкомвзвода сразу смешался и покраснел, будто взбирался по голому столбу и вдруг столба не стало, и он грохнулся оземь, смущенно растирая ушибленное место. Теперь и он но знал, что говорить.

— Когда умерла? — только и спросил.

— За пять дней до повестки из военкомата.

— Недавно, значит. Вот оно что… Ну, ты прости, если чего и не так было. В душу-то ведь каждому не заглянешь, как в окошко. — Он вдруг испуганно вскинулся, словно вспомнил что-то, и Родиону стало немного жутковато. — У твоей с сердцем? Видишь… Моя вот тоже плохая. Почки застудила. Писем уже неделю нет. Да-а… Ч-черт…

Большаков тревожно посмотрел в окно, где вьюжила последняя ночь этого года, и Родион понял, что замкомвзвода уже не рад, что затеял такой разговор. «Для него самое главное то, что у меня умерла мама. Больше он ничего знать не хочет. Да и не нужно ему больше…» — устало подумал Родион, внимательно разглядывая Большакова. Вот и еще один человек узнал, что у него умерла мама. А сколько не знает!

Вскоре Родион стал замечать странные вещи: за завтраком, при дележке солдатского лакомства, на его ломте хлеба всегда желтел самый крупный кусок масла, лишний комушек сахара тоже попадал к нему; перед баней каптенармус выбирал Родиону самое новое и ладное белье со всеми тесемками и пуговками, втихаря совал ему в сапоги портянки суконные, что посуше и поаккуратнее, — словом, в отношении ребят к Цветкову засквозило многое такое, от чего делалось радостно и неловко. Но Родион с грустью чувствовал, что ему от этого не легче, а труднее жить, словно он занял взаймы кучу денег, а расплачиваться нечем. Если раньше на него рукой махнули, как на мумию, от которой толку не добьешься, — и все-таки Родиону было спокойнее, привычнее, — то сейчас для ребят все стало на свое место: они с готовностью объясняли угрюмство этого парня смертью его матери — так им было удобнее и проще. Поэтому, когда первоначальное любопытство к Цветкову быстро выветрилось, как и ко всякой загадке, поддающейся истолкованию, Родиону еще долго многое списывалось и прощалось.

Даже тот проклятый случай…

Десятого января, ночью, артполк подняли по тревоге — предстоял пятидневный выезд на тактические учения. Еще с вечера у Родиона бешено разболелась голова, и он не сомкнул глаз до той минуты, пока дежурный по батарее младший сержант Туробоев ржавым голосом не взорал: «Тревога!» Словно воробьи, которых шугнули из ружья, сыпанули гвардейцы со скрипучих коек, и через десять минут в казарме уже никого не было, кроме наряда. До машинного парка было метров сто, но Родион так упарился с двумя радиостанциями, что ему показалось, будто он бежал с километр. Из боксов свирепыми быками вылетали «уралы» и ловко подныривали к гаубицам — их тут же облепляли орудийные расчеты, цепляя к ним многопудовые станины. Через час объявили отбой — артполк оживленно потянулся к столовой. Родион ворочал в сапогах занемевшими пальцами. В спешке он не успел натянуть валенки и сунул их под мышку. Взводный на ходу давал ему взбучку. Ноги одно — а тут еще кто-то голову тискал железными лапищами. Большаков искоса поглядывал на Родиона и хмурился.

— Случайно не заболел? — спросил он.

— Есть немного, — поспешил ответить Родион и покраснел: слишком много было извиняющейся жалобы в его голосе.

Не успели солдаты побаловаться чайком, как в столовую влетел дежурный по полку старший лейтенант Воронов и крикнул: «Тревога!» Загремели лавки, посыпались пустые чашки. Артполк выстроился в парке перед боевыми машинами. Над головами пронеслось: «Смирно!» Командир полка простуженным голосом доложил маленькому щуплому полковнику о готовности артиллерийского полка к тактическим учениям и широкогрудой скалой двинулся за ним. Полковник останавливался перед каждым солдатом и цепко скользил по его выправке своими умными глазами навыкате. Командир полка грозно дублировал его взгляд и, если замечал на солдате что-то неуставное, гневно косился на взводного. Полковник неумолимо приближался к Родиону, и Родион с холодным страхом чувствовал, что боится встретиться с ним глазами. Самое ужасное, что он не мог сосредоточиться, собраться, взять себя в кулак, и вот сейчас начштаба дивизии догадается обо всем. Полковник опечатал взглядом бледное лицо Родиона, всковырнул что-то в его зрачках и досадливо дрогнул кончиками бровей.

— Кто вы? — резко спросил он.

— Я? — машинально вырвалось у Родиона, и он вконец смешался, успев отметить, однако, забавность вопроса. — Рядовой Цветков!

Полковник полуобернул красивую голову к командиру полка и, не сводя острых глаз с Родиона, бросил:

— Этот солдат не готов к боевым испытаниям. Сейчас я бы не пошел с ним в разведку.

Родион подсознательно уже был настроен на эти слова и поэтому не удивился тому, что не чувствует стыда, — было только неприятно, что так много людей смотрят на него одного. Стыд пришел потом, когда майор Клыковский подозвал его к себе и спросил:

— Вы больны, Цветков? Замкомвзвода сказал мне, что вы себя плохо чувствуете. Так ли?

— Нет. Я себя прекрасно чувствую, товарищ майор, — помедлил с ответом Родион.

Откуда-то вынырнул Ларин, потный и возбужденный. Что-то прежнее, злое сквозило в нем, от чего Родиону стало совсем тяжко.

— Я с предложением, товарищ майор. Пусть ефрейтор Палийчук заменит Цветкова на время учений. Тот опытный радист, а занимается пустяками. Боюсь, что без него мы связь зарубим. Клыковский задумчиво скривил глаза на Родиона и осторожно усмехнулся: очевидно, ему понравилась какая-то мысль.

— Решай сам, Цветков. Останешься в полку дежурным радистом или с нами поедешь? Знай: учения сложные, в противогазе часами бегать придется. А ты, я вижу, и впрямь квелый какой-то.

Родион понимал, что его испытывают. Опять хлынуло забитое ожесточение и желание противоречить — но все это было лишь внушением. На самом деле, сколько бы он ни уверял себя, что то, что он сейчас скажет, он сделает со злости, — все равно где-то в уголочке души затаившийся противный человечек гнусаво дразнил: «Тебе страшно, не лги, тебе не хочется мерзнуть и бегать в противогазе».

— Я останусь, товарищ майор, — насилу выговорил Родион и постарался придать лицу безразличное выражение.

Клыковский еще немного задержался на глазах Цветкова и уже сердито крикнул:

— Тогда бегом в штаб. Ларин тебе по дороге расскажет что к чему. Вперед!

Они побежали. Родион все время ждал, что Ларин пустится в ехидство и желчь, но сержант молчал, словно и позабыл о нем, — это было страшнее. И Родион не выдержал, схватил Ларина за воротник шинели и закричал в лицо:

— Думаешь, струсил? Но ведь я действительно болен, у меня раскалывается голова. Какого дьявола ты сунулся со своим Палийчуком? Кто тебя просил?

Ларин сперва опешил, потом побледнел и с силой отпихнул Цветкова.

— Совесть мучает, товарищ философ? Не думай, что я мстил тебе. Много чести. Мне нужен радист, а не художник. А ты в радиосвязи, как баран в апельсинах. Ушами прохлопал на занятиях. Думаешь, в игрушки играем?

— Не ври. Я знаю радиостанцию. Не хуже тебя.

— Ладно. Не трепись, — уже великодушно усмехнулся Ларин…

Узнав о том, что его берут на тактические учения вместо Цветкова, Палийчук в восторге шлепнул большим кулаком по коленке.

— Оцэ дило! Оцэ мужская работа. Удружил ты мэни, командир. А то я вжэ мозоли выращую на заднем месте. Не переживай, Цветков. Книжки втихаря читать будешь, стишки пописывать. Иди сюда, я тебе всю премудрость растолкую, хлопчик.

У Палийчука было узкое вислобровое лицо, в которое воткнули мясистый нос. Когда он выпрямлялся у окна в полную стать — в комнате сгущался полумрак. Отбарабанив Родиону все, что входило в его обязанности, Палийчук шумно шаркнул сапогами перед оперативным дежурным, толстеньким майором в очках.

— Товарищ майор, я мушу вас покинуть. Замисть мэнэ оцэй хлопчик будет вас развлекать. Дозвольтэ убигты?

— До свиданья, Палийчук, — расцвел майор веселыми ямочками на щеках и с грустным сожалением проводил глазами просторную спину дежурного радиста, словно рубленную из дерева.

Родион стиснул голову наушниками, в которых что-то сухо потрескивало и лопалось, и слепо уставился в зеленый глазок на рации, стараясь ни о чем не думать. Но холодный и волнующий хруст в ушах, словно сочащийся из далекого космоса, не давал ему забыться, и снова приходилось вспоминать беспощадные глаза полковника, отчужденные лица ребят, слова Ларина. Он уже не пытался убеждать себя в том, что мнение девятнадцатилетних мальчишек ему безразлично, ибо чувствовал, что это не так.

«Но оправдывайся, все равно ты струсил. Болезнь для тебя как повод. Зачем ты, дурак, остался? Даже Фомин не простит тебе этого», — яростно нашептывал себе Родион, не отрываясь от зеленого глазка на рации.

На душе стало еще тоскливее, когда он вернулся с дежурства в пустую казарму, по которой уныло бродили дневальные. Шаги их гулко отлетали в окна и стены. Сиротливо застыли койки, тумбочки, табуретки. Родион вдруг подумал, что если бы ребята по какой-то причине не вернулись и ему пришлось жить до конца службы в этой пустынной казарме, он бы, наверно, сошел с ума.

7

Весь дом как будто сговорился справлять новоселье в один и тот же день. У матери не было других близких знакомых, кроме тех, кто жил с ней на старой улице, — сейчас они жили в одном доме. Каждому хотелось, чтобы гости собирались именно в их квартире: дескать, у них и комнаты просторнее, и понастряпано всего — не пропадать же добру. Наконец со смехом решили: сперва гулять у Баранцевых, так как у этих двойная радость — сын приехал в отпуск, потом у Васильевых, дальше у Лежневичей, и — понеслось. Но с одним уговором: у каждого по пяти рюмок, не больше.

Дима с насмешливым любопытством разглядывал гостей, словно видел их впервые. Он небрежно протягивал мужикам руку, и они больно тискали ее своими клещами, давая понять, что уж им-то поболе его пришлось помесить грязь кирзухами.

Первую рюмку выпили за мир во всем мире, вторую — за славных хозяев двадцатой квартиры пятнадцатого дома, что на улице Пекарской, третью — за отличника Советской Армии ефрейтора Баранцева. После этого все пожелали, чтобы Дима произнес очередной тост. Он неохотно поднялся, окинул досадливыми глазами притихших гостей, которых он когда-то презирал за мятые брюки и неуклюжие речи, но окружение которых ему всегда льстило, так как возвышало в собственных глазах, и со страхом понял, что ему нечего сказать этим людям. И тогда он буркнул первое, что пришло в голову: «За дружбу!» Все одобрительно захлопали. Отчим внезапно встал и поднял руку. Гости подавленно замолкли, напуганные тем, что увидели на его бледном лице. Наступила неловкая пауза.

— Дима предложил хороший тост. Дай бог, чтобы он никогда не забывал его. Нам бы надо почаще думать друг о дружке. Вроде ведь и жили нос к носу, а встречались вот так вместе только по праздникам. А ежели ковырнуть умом эту жизнь, то в ней каждый день — праздник. А мы в углах, как мыши, притаились, узлы задницами прищемили и, кроме телевизора, ничего знать не хотим. Для любви к ближнему у нас кишка тонка. В бога не верим, в черта тоже, а вот на денежку молимся. И я молился. Думал, что копейкой я и дьявола перешибу. Многие так думают, но перешибают лишь хребет своей совести. Плесени в наших душах, братцы, сколько развелось! Ложкой выгребай. А все почему? Сейчас ведь модно рассуждать так: ежели мне хорошо, то, стало быть, и всем людям хорошо; мне плохо — и весь мир ни к черту. Любое удовольствие нам нужно пощупать руками, а иначе не интересно, не выгодно. Я ведь потому сегодня заговорил об этом, что мне больно и я спешу… Когда мы еще с вами соберемся! Может, и не доживу до тех пор. Наверняка не доживу. Я не шучу и не пугаю, но сказать вам хочу: будьте всегда честны перед людьми и самими собой. Сколько нам отпущено богом? Пятьдесят, сто лет? Никто не знает. Один позже, другой раньше, а третий уже умер. И ведь страшно, когда после человека всего лишь трупная вонь остается, а не добро. Но сколько людей на земле, столько и добра должно оставаться. Один больше добра оставит, другой поменьше, а третий — совсем капельку. Но и этот третий не должен стыдиться, что оставит мало. Он со спокойной совестью поглядит в глаза смерти. А смерть, братцы, такая пронзительная старуха. Жизнь можно обмануть, а ее нет. Ее на мякине не проведешь. Она в душу своими ручищами залезет и со всей требухой ее наизнанку вывернет. Попомните меня. Выпьем за честную смерть. Аминь! — Федор Иванович вдруг рассмеялся, и смех его среди общего неловкого молчания прозвучал до того неприятно, что Дима вздрогнул.

Гости слишком долго тянули водку из рюмок, а потом делали вид, что проголодались, тыкали вилками во все тарелки и боялись взглянуть Федору Ивановичу в глаза. Всем уже было ясно: веселья сегодня не будет. С какой-то нервозной поспешностью они суетливо заторопились к Васильевым. Но и там, как на грех, разревелся двухлетний Сашка, и это вовсе сбило людей с толку: детский плач взрослым всегда в тягость. Никто не заметил, когда и куда исчез Федор Иванович, но его отсутствие не расслабило, а, наоборот, еще больше смутило всех, так как придало его недавним словам какой-то неслучайный смысл. Анекдоты показались неуместными — их просто стеснялись рассказывать. Обсуждать речь Федора Ивановича тоже не решались, чтобы не обидеть Клавдию, которой и без того было тошно. Вдруг Тимофей Васильев, неказистый вертлявый старичок, плеснул в тонкогубый рот полстакана водки, отчаянно крякнул и схватил видавшую виды гармонь. Вместе с гармонью взвизгнула Нюрка, внучка Тимофея. Она процокала каблучками по кругу и, подмигивая Диме, отрубила частушку:

Я иду по бережку,

А слезы кап да капают.

Никто замуж не берет,

А только лап да лапают.

Вслед за Нюркой пустились в пляс и остальные. Никогда не видел Дима Баранцев такого мучительного, ожесточенного веселья на их побледневших лицах, как будто именно в эту минуту они поняли, как им хочется жить и радоваться жизни. Мать подошла к нему с заплаканным лицом и тихонько шепнула: «Сбегай домой. Погляди, что с ним. Только не задирайся».

Дима долго ковырялся ключом в двери — насилу открыл. В квартире было темно. Еще стоял невыветрившийся запах чужих людей и неприбранного стола. В комнате, на этажерке, поводил зеленым кошачьим глазом будильник, сухо мерцали обложки томов. По полу, процеженный сквозь тюлевую занавеску, струился холодный ручеек луны. Диму охватил забытый мальчишеский страх. Он боялся пошевельнуться. Ему хотелось выскочить из квартиры, но ноги словно приросли к полу. В старом доме он бы это сделал легко: пнул ногой в обитую войлоком дверь — и ты на воле, но сейчас зловещий щелчок английского замка, который еще надо было нащупать в темноте, парализовал все тело. Нечаянно коснувшись рукой холодной бляхи ремня, Дима вдруг успокоился, пристыдил себя в мелочном испуге и отважно шагнул в комнату.

Отчим стоял к нему спиной, у окна, сцепив на груди руки. Он, вероятно, почувствовал, что Дима неотвязно смотрит ему в затылок, так как досадливо вздернул правое плечо, но не повернулся.

— Тебе чего? — глухо спросил он.

Дима молча присел на краешек дивана.

— Испортил вам праздник? Знаю. Черт меня дернул за язык. Вернее, не черт, а ты.

— Почему я? — насторожился Дима.

— Ты не имеешь права произносить тосты. Всегда ты жил и говорил неискренне.

— Зато вы говорили красиво. Откуда у вас замашки пророка?

— Сейчас я имею право судить себя и людей. Мне открылось то, что тебе еще не скоро откроется.

— Любопытно. Вы меня уже заинтриговали, Федор Иванович, — усмехнулся Дима.

— Смерть, товарищ ефрейтор, всегда интригует человека. Погоди. Она и с твоей души собьет ржавый замок. Распахнет дверь, а оттуда хлынет, как из погреба, такая затхлость и сырость.

— Послушайте, какого черта вы злого духа из себя корчите! Я давно заметил в вас признаки шизофрении, — вскочил в раздражении Дима.

Отчим тихо и зло рассмеялся. Он повернул к Диме спокойно-грустное лицо и задумчиво оглядел его с ног до головы.

— Знаешь, на кого хочет взглянуть человек перед смертью? На детей своих. А знаешь, как больно умирать, когда нет рядом родной души? Не дай тебе бог узнать это. Ведь тогда ты вдруг поймешь, что после тебя ничего не остается на земле, кроме цигейковой шубы и полочки для посуды. Но и те сгниют.

— Что вы мне о смерти каркаете, как старая ворона? Не с той ноги встали утром?

— Ты себя никогда не чувствовал убийцей?

— Кончайте этот спектакль! — вздрогнув, крикнул Дима, и опять ему захотелось выскочить из квартиры. — Мне уже смешно.

Федор Иванович плотно сцепил веки и долго молчал, катая желваки. Потом очнулся.

— Не люблю я тебя, Дмитрий: много дерьма в тебе и спеси. Ладно, не ерепенься, привыкай к правде. Ты вот бахвалишься своей ученостью. Мол, я из грязи пробьюсь в князи. Может быть, и пробьешься. Ты наловчился нос по ветру держать. Чуешь, где жареным пахнет. Но ведь культуры-то в тебе ни на волосок нет. Я уж не говорю о совести. Ты еще в детстве ее в чулан забросил, а сверху книгами прикрыл. Конечно, книги — это хорошо. Я вот каюсь, что не был охоч до них. У меня было железное здоровье и пудовый кулак — мне и этого хватало для счастья. А вот теперь перечитал эти книжки с твоей этажерки и понял, что обворовывал себя. Но я одного в толк не возьму: ты, что же, смотришь в книгу, а видишь фигу? На кой хрен ты их читаешь? Для чего? Чтобы умнее зубоскалить или чтобы лучше быть? Мне вот недавно попалась в руки занятная книженция Льва Толстого. «Смерть Ильи Ивановича» называется.

— Ивана Ильича, — насмешливо поправил Баранцев.

— Пускай так. Неважно: Ивана Ильича или Федора Ивановича, — вдруг засмеялся отчим, но тут же оборвал смех и суетливо полез в карман за пачкой папирос. Быстро закурил и между несколькими немыми затяжками слепо глядел в окно. Потом резко повернулся. — Поучительная книга. Душу вверх тормашками перевернула. Очистила.

— Это после нее вы купили матери цигейковую шубу? — скривил губы Баранцев.

— Но язви. Когда-нибудь и тебя жизнь трахнет по башке. Но ты к этому удару будешь не готов. Слишком себя любишь…

— А я никого не убивал… — поднял голову Баранцев и прищурился.

Отчим вплотную подошел к нему и долго изучал его глаза.

— Ты убил моего ребенка, — медленно произнес он.

— Вы идиот! — отшатнулся Баранцев, но вскрикнул как-то негромко, неуверенно.

— Скажу прямо. В последние годы я очень хотел иметь ребенка. Твоя мать знала об этом. Но она страшно боялась, что ты не простишь ей этого. Помнишь, в прошлом году она целую неделю не была дома? Сказала, что к сестре в совхоз поехала, а сама лежала в больнице. Я только потом узнал, что в ту проклятую неделю не стало моего ребенка. Она уничтожила его ради тебя. Если бы ты был добрым, она бы этого никогда не сделала.

Баранцев нервно сдернул очки и стал яростно протирать их.

— У вас логика питекантропа, — швырнул он и снова надел очки. — Зачем вы передо мной свое грязное белье ворошите?

Федор Иванович отошел к окну и сказал устало:

— Потому что я умру скоро. Может, через месяц, а может, и завтра. У меня, видишь ли, саркома. В баранку меня скрутила. Когда ты вернешься из армии, ненавистного тебе мужлана уже не будет. Матери этого не говори. Она не знает. Хотя, впрочем, догадывается.

Он потушил сильными пальцами папиросу, заботливо поискал глазами, куда бросить окурок, и сунул его в карман. Дима отупело разглядывал на стене слегка вздрагивающую кудлатую тень этого человека. Он не чувствовал ни жалости, ни страха, ни отчаяния. Но ему почему-то до жуткой ясности показалось, что он когда-то уже присутствовал точно при такой же сцене, и теперь ему все это или снится, или заново прокручивается пленка его жизни. Но такое ощущение вспыхнуло только на миг и сразу потухло.

— Человек всегда был дураком. Не умеет он уважать то, что дает ему жизнь. Мало того, он и смерть не уважает. Презрительно не доверяет ей. А разве судье можно не доверять? Чего ее бояться? Ежели совесть чиста — думать о смерти не страшно. Это грешники и иуды бледнеют, как только вспомнят о ней. Не зря мы с тобой такие бледные сейчас, — усмехнулся отчим и отвернулся к окну. — Конечно, жить хочется. Утром мне кажется, что я еще лет пять проживу, а вечером снова все к черту… у меня даже какая-то ненависть к телу. Завидую тебе. Ты еще можешь столько раз начинать сначала. Но запомни, Дмитрий: никогда не ставь себя выше людей — разбиться можно. Среди людей не страшно умирать, а только жалко. Поверь. Мы должны друг за дружку цепляться. Каждый человек для чего-то рожден. Иначе в мире получается чепуха на постном масле. Человеку ничего даром не сходит с рук. За все надо платить…

Баранцев нетерпеливо поднялся и вышел из квартиры. Облокотившись на перила, он с раздражением прислушивался к отчаянному визгу гармони, перемешанному с криком и смехом, и морщился, как от боли.

Он спустился вниз, во двор. Уже отвьюжило, и все кругом сморенно притихло, сжалось. Где-то громко кричала женщина, звала домой сына — она не злилась, ей очень нравилось быть сердитой. Дима свернул за угол и побрел по центральной улице. Люди куда-то спешили, толкали его и чертыхались: им, навьюченным предпраздничными покупками, было неприятно и обидно видеть угрюмого парня в очках, который задумался над чем-то странным, что вовсе не вязалось с их общей радостью.

8

Перед КПП Баранцев остановился, поставил чемоданчик на снег и застегнул воротник шинели. Дежурный по КПП лейтенант Воронов, сонно спохватившись, козырнул ему и широко улыбнулся в усы:

— Ну как?

— Все в порядке, товарищ лейтенант. Готов выполнить любое задание командования.

— Пропусти его, Лещенко, — засмеялся Воронов, накрываясь шинелью.

Баранцев шагал по бетонным дорожкам военного городка, и его охватывало тревожно-радостное чувство: как его встретят ребята? С той ли настороженной приветливостью, а может, и неприязнью, с которой они раньше относились к нему, или с новым великодушным всепрощением, которого он так жаждет сейчас? Оттого что ребята казались ему давними полузабытыми знакомыми, всякое чувство вины перед ними теряло свою остроту. Дима легко заглушал его в себе, потому что оно приносило тоску, но он с охотой вспоминал те часы, когда ребята собирали его в отпуск, шутили, поздравляли и радовались за него. Тогда он считал их помощь закономерной, их добродушие естественным, потому что он сам был счастлив и верил в то, что его счастье было главным событием в жизни дивизиона. Баранцев вспомнил, с какой грустной улыбкой провожал его Родион Цветков, как на прощание советовал ему пройтись по дворам и проулкам своего детства, постоять у того места, где назначил свое первое свидание, повстречать тех людей, кому сделал больно, кого презирал когда-то и ненавидел, перед кем лицемерил и угодничал, чтобы оставить в себе единственное тщеславие: чувствовать себя добрым. Хороший все-таки парень этот Родион Цветков. Воспоминание о нем еще больше взволновало и смутило ефрейтора Баранцева. Обычно его злили те, в ком он чувствовал хоть какое-то превосходство над собой. Но его почему-то не раздражало сознание того, что этот насмешливый неудобный парень с тоскующими глазами умнее и, наверно, глубже его, как будто Дима считал это само собой разумеющимся фактом.

Баранцев с бьющимся сердцем открыл тяжелую дверь казармы. Дневальный у тумбочки вздрогнул и поднес было руку к шапке, но, разглядев ефрейтора, облегченно расслабился. Это был рядовой Ниязов, маленький тощий узбек. Он славился в дивизионе тем, что у него никогда путем ничего не получалось: то на посту заснет или пальнет, напуганный собачьей возней в кустах, то по тревоге в чужие валенки прыгнет и бросится в парк, забыв про автомат. Над Ниязовым охотно шутили и уже не представляли своего веселья без него, хотя в дивизионе он служил всего несколько месяцев. Баранцев вспомнил, что, когда Ниязов был в карантине, он, получив на некоторое время полномочия сержанта Бархатова, заставлял Ниязова и Фомина делать отбой по пяти раз. Колька на третий раз все же ухитрялся за тридцать секунд раздеться и нырнуть в постель, а Ниязов под общий хохот прыгал на одной ноге с упавшими штанами и лихорадочно сдергивал сапог. Баранцев с довольной улыбкой глядел на часы и торжествующим голосом подзадоривал: «Двадцать секунд. Двадцать одна секунда. Шевелись, воин!» Однажды Ниязов обреченно опустился на табуретку и заплакал. Большаков приказал ему лечь в кровать и медленно подошел к Баранцеву. Скулы у него вспухли. Он поднес тяжелый кулак к очкам ефрейтора и сказал: «Попробуй еще только раз». Солдаты смущенно разошлись.

Сейчас Баранцеву показалось, что Ниязов подрос и возмужал. На нем уже более привычно сидело выстиранное хебе, с лица выветрилось то робкое беспокойное выражение, по которому можно было сразу отличить молодого солдата. Баранцев поспешил весело подморгнуть Ниязову, и тот с готовностью заулыбался. В казарме было холодно и неуютно. Многие кровати стояли с обнаженными ребрами. Баранцева охватила досада: ему хотелось побыстрее увидеть, какую реакцию на лицах ребят вызовет его возвращение. Теперь надо ждать весь полк, но это уже будет не та встреча. Его приезд потеряет всякое значение, а главным станет их возвращение. Внезапно Баранцев радостно вздрогнул: койка Цветкова не пустовала. Он, волнуясь, подошел к Родиону и сердито шепнул ему на ухо:

— Батарея, подъем!

Родион рывком отбросил одеяло и спрыгнул на холодный пол.

— Здравствуй, вояка, — засмеялся Баранцев.

К Родиону вернулась недавняя, еще не рассосавшаяся горечь, и он с тоскливой улыбкой протянул руку ефрейтору.

— Дивизион на учениях. Меня на время поставили дежурным радиотелефонистом. Вместо Палийчука, — с торопливым смущением заговорил он, пытаясь вызвать в себе прежнюю неприязнь к Баранцеву: в его словах ему опять почудилась издевка. Он поправил сползающую шинель и откинулся на подушку.

— Ты что-то похудел, — осторожно сказал Баранцев после неловкой паузы.

— Да и ты не поправился. До отпуска был толще.

— В армии режим, а дома ешь, когда захочешь. Утром зарядился — и до вечера сыт.

Баранцев замолчал. Его обидело то, что Родион невольно толкает его говорить всякую чепуху. Ему вдруг захотелось, чтобы Цветков опять вызвал его на откровенность и этим снова приблизил его к себе. Баранцев с удивлением обнаружил, что ни перед кем ему так не хочется высказаться, как перед Цветковым. Перебирая в памяти близких людей, он понял еще и то, что, в сущности, друзей у него никогда не было.

— Ты до сих пор сердишься на меня? — спросил он неожиданно.

Родион быстро взглянул на Баранцева и радостно усмехнулся, но вдруг съежился и поскучнел. Ему разом припомнился вчерашний день, весь тот стыд и унижение перед самим собой, которые и до сих пор не утратили своей мучительной остроты. Родион с бессильной злостью подумал о том, что, когда ребята возвратятся с учений, Баранцев тоже узнает о его позоре и постарается при каждом удобном случае напомнить ему об этом: уж такова натура ефрейтора. Если раньше Баранцев таил к нему хоть какое-то уважение, то после этого он может посчитать его за самую последнюю сволочь и, конечно, не упустит момента с ехидной улыбочкой намекнуть ему о его дурной наследственности, избалованности и интеллигентской раздвоенности.

— Я теперь ни на кого не сержусь. Разве что на самого себя. И то раз в неделю, — ответил Родион и вдруг подумал, что лучше сейчас рассказать ефрейтору о своем позоре, чем дожидаться, когда ему расскажут ребята. — Почему тебе так хочется моего расположения? — осторожно спросил он.

— А тебе разве моего не хочется? — прищурился Баранцев, и Родион внезапно рассмеялся.

— Пригодился ли тебе мой напутственный совет?

— Пригодился. Ты был прав: человеку необходимо возвращаться к тому, что никогда не возвратится. Я раньше ненавидел свою улицу, грязную и заброшенную. Почти никто о ней в городе не знал. Но вот мы переехали в отличную квартиру в центре города. И мне стало жалко мою старую улицу. Двадцать лет я на ней прожил. Теперь ее сровняют с землей. Будут строить приборостроительный завод.

— А старых друзей навестил?

— Ты знаешь, Родион, я вдруг понял, что у меня никогда не было друзей. Был я у своих некоторых одноклассников, однокурсников. Не знаю: или я поглупел, а они поумнели, или наоборот. Такие скучные люди. Они, наверно, и не догадываются, что, кроме разговоров о футболе, зарплате, записях Высоцкого, существуют и другие темы. Если б они подслушали наши с тобой рассуждения о совести и прочих абстракциях, то многие сочли бы нас чокнутыми. Такой сытой мещанской провинцией от них запахло… — Баранцев вдруг замолк, смущенный внимательным взглядом Цветкова, который как будто спрашивал: уж не подстраиваешься ли ты под меня, парень, не заискиваешь?

— У этих людей или не было настоящих страданий, или страдания прошли, не задев их сердца.

— Ты думаешь, все дело в страданиях?

— Уверен, — нахмурился Родион.

— Но если их нет, не выдумывать же их себе?

— Зачем? Они сами придут. К тебе они разве не пришли? — загадочно улыбнулся Родион.

Баранцев с растерянным удивлением покосился на Цветкова: слишком ловко тот делает вид, что все знает про него.

— В твоей жизни когда-нибудь умирал близкий тебе человек? — вдруг спросил Родион, увидев, что ефрейтор вздрогнул и с пугливой недоверчивостью уставился на него.

— Пока еще нет, — ответил Баранцев и слегка покраснел: ему стало противно за это дурацкое «пока».

— Ладно. Хватит об этом. Лучше давай спать, — виновато спохватился Родион и нырнул под одеяло. Потом вдруг высунул голову, приподнялся на локтях и пристально посмотрел в глаза Баранцеву. — Так кем у тебя мать работает? Я что-то позабыл.

К щекам Баранцева густо прихлынула кровь, но он все-таки выдержал взгляд Цветкова и, проклиная его и себя, ворочая слова, как гранитные глыбы, сказал:

— Она работает техничкой в школе. Отчим заведует продовольственным складом, а тебе зачем?

Родион весело улыбнулся.

— Просто так. Должен же я знать, с кем имею дело?

— Ну и с кем? — насторожился Баранцев, испугавшись своего вопроса.

— С человеком, к которому пришли страдания, — засмеялся Родион.

9

И вот наступил день, которого Родион ждал со страхом.

Полк возвращался с тактических учений. Дневальные до стеклянного блеска надраили полы, выровняли кровати и, вздрагивая от каждого стука, томились у тумбочек. Первым в казарму стремительно вошел командир дивизиона майор Васюков. За ним — майор Клыковский и старший лейтенант Сайманов. Родион не успел юркнуть в ленкомнату и застыл посреди казармы. Тягостнее этих минут не было в его жизни. А когда один за другим входили солдаты, он и вовсе готов был провалиться сквозь землю. С отчаяньем вглядываясь в лица ребят, почерневшие от мороза и ветра, Родион искал в них презрение к себе, но ничего не находил, кроме радостных и усталых глаз. Даже Ларин потискал ему руку и усмехнулся беззлобно. Трудно было узнать Кольку Фомина. Сгорбившись под дальномером, он неторопливо, чтобы видел Родион, прошагал в оружейную комнату, вдыхая полузабытый жилой запах казармы. С небрежностью разглядывал он чистые кровати и тумбочки — такую неслыханную роскошь.

Родион почувствовал себя виноватым в чем-то перед Колькой и расстроился еще больше. То, что ребята улыбались ему и как будто не замечали его тоски, не утешало Родиона, даже, наоборот, казалось ему равнодушием. Подобное ощущение он не раз испытывал в жизни. Попадая в незнакомые компании, он встречал на лицах дежурную приветливость, во весь вечер не покидало его мучительное чувство неловкости и необязательности своего присутствия: у компании была своя душа, свои тайны.

Особенно обидно было видеть ефрейтора Баранцева в шумном кольце ребят. С купеческим краснобайством раздавал он солдатские заказы: кеды, спортивные костюмы, учебники для поступления в институт. Радость встречи с Баранцевым была для ребят еще и потому приятной, что от него пахло родным домом, а им сейчас это было очень кстати. Внезапно Родион услышал свою фамилию и вздрогнул.

— Цветков, к замполиту! — слишком громко прокричал дневальный.

Родион застегнул воротничок гимнастерки и, перехватив настороженный взгляд Кольки Фомина, заторопился в штаб дивизиона. Ему показалось, что ребята как будто очнулись и удивленно посмотрели на него, что-то припоминая.

Старший лейтенант Сайманов, стараясь не глядеть в глаза Родиону, словно боясь спугнуть его, коротким жестом указал на стул.

— Садитесь, Цветков. Как вы себя чувствуете?

— Нормально, товарищ старший лейтенант, — покраснел Родион.

У Сайманова в тайной улыбке дрогнули губы.

— В санчасти были?

— Так точно.

— Что с ленкомнатой?

— Все в порядке. Остались только соцобязательства четвертой батареи. Сегодня закончу.

Сайманов закурил и отошел к окну. За окном маячили облысевшие сопки. Ветер яростно взвихривал снег на плацу. Даже смотреть на улицу было холодно.

Сайманов повернул к Родиону озабоченное лицо.

— Надо срочно стенгазету выпустить. О результатах полевых учений. Вот вам материал. Это заметки о лучших бойцах: Ларине, Евсееве, Фомине. Кстати, Фомина нужно в комсомол принимать. Вы ведь член бюро дивизиона? Из парня выйдет хороший дальномерщик. Утром газета должна висеть. Ступайте.

Родион вышел из штаба и нетерпеливо поискал глазами Кольку. Высунув кончик языка, Фомин усердно шурудил шомполом в стволе. Уши его шевелились от старания, под вылинявшей от пота гимнастеркой шныряли худые лопатки. Видимо, Колька почувствовал взгляд Цветкова и недоуменно обернулся. У Родиона вырвалась облегченная улыбка. Колька с радостью повторил ее.

Родион вдруг вспомнил, что у него в тумбочке лежит письмо Фомину. Увидев конверт со знакомыми каракулями, Колька счастливо покраснел, отложил автомат и юркнул с письмом в ленкомнату.

— Зайди в штаб. Там тебе извещение на посылку, — крикнул вдогонку Родион.

После обеда Колька помчался на контрольно-пропускной пункт и вернулся с маленьким фанерным ящичком, который он бережно прижимал к груди. Ребята его встретили торжественно. Они прокричали туш и осторожно водрузили посылку на тумбочку, накрытую белым полотенцем. Открывать ящик предоставили самому хозяину. Колька штык-ножом всковырнул крышку, и ребята, залпом ахнув, словно от солнца, заслонили глаза ладонями.

— Коля, хлопчику, не вытягуй из мэнэ душу. Есть там сало? — простонал Палийчук, шевеля толстыми крыльями ноздрей.

— Есть, Грицко, есть. Вон кусище какой, — засмеялся Колька.

— И чеснок?

— И чеснок.

— Хлопцы, мэни дурно. Видрижтэ эфрейтору шматок сала, и вин тяхэсэнько пийдэ вид вас, — ласково запел Палийчук…

Колька вытащил из посылки черные вязаные рукавицы и зачем-то понюхал их. Они, наверно, пахли родным домом.

— Ты теперь можешь через день ходить в караул. Не замерзнешь, — улыбнулся Большаков.

Колька вытряхивал из ящика дешевые карамельки, глазированные пряники, домашнюю сдобу, банки с земляничным и вишневым вареньем, пару шерстяных носков, набитых грецкими орехами, — все это он пестрой ароматной кучей свалил на белое солдатское полотенце.

— Угощайтесь, ребята, — сказал он и тут же смутился: вдруг придется не по вкусу.

Ребята с неловкой задумчивостью поглядели на Кольку, взяли по конфетке и, ласково похлопав его по плечу, разошлись.

Что-то острое сдавило Родиону горло.

10

На товарную станцию выехали под вечер. Как назло, повалил крупный снег. Баранцев то и дело снимал очки и, чертыхаясь, стряхивал с них мокрые хлопья. Родиону нравилось наблюдать за его сердито-старушечьим лицом. Почему-то присутствие Баранцева делало эту поездку увлекательной. В последнее время ефрейтор казался Родиону потешным и капризным мальчиком, который обижен тем, что другие мальчики не хотят признавать превосходство его игрушек. Правда, после поездки домой Баранцев стал мягче и задумчивей, но в нем появилась какая-то растерянность, как будто он иногда сердился на самого себя. Среди ребят своего взвода он бывал по-прежнему редко: вечно пропадал где-то в штабе или клубе. Большакову уже осточертело каждый раз попусту выкрикивать его фамилию, будто и не было во взводе ефрейтора Баранцева. Но если раньше на политзанятиях Баранцев всегда пытался поставить в тупик старшего лейтенанта Сайманова или с несдержанной радостью смеялся, когда какой-нибудь солдат порол чушь, в особенности Колька Фомин или Ниязов, и при этом ефрейтор торжествующе взглядывал на Цветкова, словно приглашал его в сообщники, то сейчас он просто сидел со скучной миной и малевал чертиков в тетрадке, подражая Родиону.

Баранцев с мучительной тревогой ждал из дома какой-то вести: он выхватывал из рук почтальона пачку писем и лихорадочно ворошил их, и если находил письмо, то тут же распечатывал его и глотал строчки с пугливой жадностью…

Вьюга не унималась. Дальше двух метров ничего не было видно. Иногда со стороны железнодорожных складов наплывал сладкий дух морозной смолистой щепы. Горы бревен айсбергами маячили там и сям. Сержант Ларин сбил сапогом заржавевший рычаг на вагонной двери, и та с мрачным скрипом пошла по наклонной — несколько толстых бревен ухнули на снег. Колька Фомин, волоча тяжелый лом, полез в вагон, но Большаков прогнал его: в вагоне того и гляди прищемит к стенке какой-нибудь дурой. Ларин метался по вагону с шутками-прибаутками, опасно прыгал с лесины на лесину, ловко поддевал бревно ломом и кричал: «А ну, братва, ухнем!» Если бревно само падало на землю, он, сложив руки на поясе, добавлял молодецки: «Эй, жучки-тараканы, расползайся куда можешь, зашибем!» Но иногда какая-нибудь лесная «попадья» застревала в дверях, и Ларин злился, пинал ее сапогом в заиндевевшее брюхо и ворчал на ребят: «С вами только землянику в лукошко собирать. Облепили эту дуру, как воробьи, и чирикают. Не суетитесь, говорю. Телятин, ты, ей-богу, как маленький. Чего ты ковыряешься со своей железякой? Надо разом. Уразбеков, зайди с той стороны. Мы с Большаковым здесь. Стрелять по моей команде. Взяли!» Бревно своей шишкастой огромной головой кренилось книзу и становилось на попа. Цветков, Баранцев и Фомин волоком тащили его от вагона и шумно пыхтели: каждый боялся, чтобы другой не подумал, будто он сачкует. У ефрейтора слетели очки с носа, и стекла жалобно хрустнули под бревном. Досадливо щурясь, Баранцев для чего-то собрал осколки, которые остро вспыхивали под лучом дальнего прожектор и, задумчиво подержав их на ладони, выбросил на кучу угля. Большаков запретил ему без очков подходить к двери вагона, где надо глядеть в оба, чтобы не пристукнуло лесиной, и велел идти к сторожу Матвеичу греться у печки. Но Баранцев запротестовал, обозленный, что опять дал повод ребятам посмеяться над собой. Он схватил лом и начал оттаскивать бревно, закатившееся под колеса вагона. Ему было неприятно, что он очутился в центре внимания и сбил четко налаженный ритм работы. Солдаты с удовольствием ухватились за возможность немного расслабиться, стали пускать шуточки в его адрес, и он злился на них и на себя.

Родион с ревнивой улыбкой наблюдал за Баранцевым и старался понять, что творится у того на душе. Он видел, что ефрейтор трудится в поте лица, невольно заражаясь общим азартом работы, и даже весело подмигивает Фомину. Но так ли ему хорошо и уютно среди этих симпатичных ребят, так ли радостно ему чувствовать себя растворенным в этой завьюженной, гремящей листовым железом ночи, как и Родиону? Испытывает ли он сейчас такую же нежность ко всему миру и такое блаженное чувство свободы, что и Родион? Если да — то он разделит его счастье.

Перекурить пошли к сторожу Матвеичу, высокому лохматому старику. Со своей черной повязкой из тонкой кожи на левом глазу Матвеич напоминал грозного атамана, предводителя веселых лесных разбойников. Старик был одинок. У него не осталось ни одной родной души на белом свете, и он коротал свой век в обшарпанном домике с закопченными стенами, скрипучие двери которого то и дело растворялись, впуская погреться железнодорожников, шоферов, а чаще всего солдат: они были для него и газетой, и радио, и книгой. Кроме русской печки, в домике еще стоял старинный картежный столик с виньетками, раздобытый стариком на свалке, две широкие лавки по бокам и лежанка в углу, накрытая овечьим тулупом. Почерневший алюминиевый чайник не переставал тоненько дребезжать на раскаленной плите: его вечно окружала батарея кружек.

Матвеич велел солдатам распортяниться, сложить валенки и рукавицы у печки и стал разливать чай. Ребята осоловели от тепла, поплыли в легкую дрему.

— Уходились, соколы? С девками, поди, легче, чем с бревнами?

— Не скажи, Матвеич. Иная девка до икоты доведет и голым по миру пустит, — нашелся Ларин.

Старик одобрительно ухмыльнулся в бороду и начал цепким, привычным к людской пестроте взглядом изучать солдат. За долгие годы своей бобыльной жизни он наловчился по нескольким словам, по каким-то ему одному известным признакам вылавливать из человека его суть. Люди приходили и уходили, оставляя в избушке запахи другой, неведомой жизни, — и это было для старика тем человечеством, без которого он не представлял своей жизни. Люди легко и без опаски обнажали перед ним свою душу, потому что он ничего не требовал взаймы и всему доверял — он как бы подсказывал выход из самого безвыходного житейского тупика своей мудрой печальной улыбкой. Некоторых ребят Матвеич уже знал в лицо, а к Ларину, поскольку тот был коренной забайкалец, обращался с ласковой бесцеремонностью, называя его Глебкой. Заприметился старику и Большаков — этот ему сразу пришелся по душе своими крестьянскими повадками и добродушным лицом. Мягкой усмешкой отметил он Фомина, неопределенно прошелся по Телятину, одобрил Бархатова, весело посмеялся над Махарадзе и особняком выделил Цветкова и Баранцева.

— Илья Матвеевич, сколько вам лет? — вдруг спросил Цветков.

Матвеич вздрогнул. Во-первых, было неожиданно, что парень заговорил, во-вторых, его уже давнехонько не называли по имени-отчеству.

— Мне-то? За восьмой десяток перекатилось. Пожито, попито, пора и бороду вытирать. А вот поди ж ты: не хочется. Ненасытный я, паря. Кто же вас обогреет, ежели не я? Ты-то сам откеда будешь?

— Рязанский я.

— Там и родился?

— Нет. На Волге.

— Ты, я вижу, постарше других будешь. И твой дружок тоже. А служите вместе с салажонками. Что так?

— Мы после института.

— Я учитель, он художник, — добавил Баранцев, и Родион поморщился.

— Ишь ты. Ну-ну, — усмехнулся старик и еще раз внимательно прошелся по лицу Родиона цепким взглядом.

— Не скучно тебе, дедуля, в этой избушке на курьих ножках? — спросил Баранцев.

— Некогда скучать мне. Уйдете вы, придут другие, а там и третьи. Слово за слово — глядишь, и солнце за сопку покатилось. Жить, паря, никогда не скучно. На том свете скучней, ей-богу, — засмеялся старик. — Я вот только утешаюсь тем, что в рай не попаду. Не пустят. Ангелов я шибко не люблю. На земле им крылья обламывал и под землей буду. Черти мне более по нраву.

— Грешен, дедуля?

Старик испытывающе покосился на ефрейтора.

— На мой век столько всего пришлось, что безгрешным я никак не мог остаться. Вот этими руками я в разведке двух фрицев задушил, а сколько из пулемета перекосил. А что как вдруг не каждый из них фашистом был? Сунули ружье мужику, рабочему — стреляй. Раньше об этом не думалось, а теперь нет-нет да и подсасывает душу. Правда, с другой стороны, он же, если пусть и не фашист, стрелял в меня, в войско мое! Выходит, даже невинный фриц все равно виноват предо мной… И потому во сто крат больше виноватый тот, кто фрица не фашиста, мужика обыкновенного, виновным перед нами сделал. Так что виноватый все равно есть, есть, и нет ему моего прощения. Значит, кровь чужую я пролил не зря…

— Ну и что же ты такого нового сказал, дедуля? — снисходительно спросил Баранцев. — Это называется философия на мелком месте.

— Это кто по какой речке в жизни плывет и что кому чудится, — после долгого молчания ответил старик. — А ты бы хлебнул с мое, вступил в мою реку… еще не известно, может, пузыри пустил бы…

— Не пустил бы, у меня спасательный пояс есть.

— А что оно такое — спасательный пояс? — несколько повышая голос, вопросил Матвеич.

— Это вам трудно понять.

— А ты поясни, может, и пойму.

Старик какое-то мгновение смотрел выжидательно на Баранцева и вдруг перевел взгляд на Цветкова.

Родион вздрогнул, встретившись с его острым глазом — суровая повязка на левом глазу делала его взгляд злым и требовательным. Ребята выжидательно притихли и с любопытством посмотрели на Родиона — они, конечно, поняли, что старик требует ответа и от Родиона: мол, неужели и ты так думаешь? Родион решил ответить не Матвеичу, а Баранцеву, чтобы тем самым выразить свое отношение и к этому старому человеку.

— Твой спасательный пояс, Баранцев, не выручил бы тебя в той стремнине, где довелось плыть Илье Матвеичу. На мой взгляд, там такая глубина, которая нам с тобой еще и не снилась… Знаешь, за какой пояс не хотелось бы лично мне хвататься? Называется он — тщеславием. Ухватится иной за такой пояс и думает, что способен океан одолеть, скользя по гребням волн, любых высот достичь, в любые глубины заглянуть. А в тщеславии — корень всех пороков.

Родион вдруг замолк. Он чувствовал, что в своей тираде, пожалуй, слишком увлекся: не вышла ли тут подмена искренности тайным самолюбованием и не угадал ли это старик? После недавнего позора он решил быть беспощадным к себе. Заметив, что на лицах ребят и Матвеича появилось что-то удивленно-уважительное, он смело встретился с насмешливыми глазами Баранцева.

— А сейчас от слов к делу. Выходи на улицу, — скомандовал Большаков.

— Спасибо за чаек, Матвеич, — вздохнул Баранцев, нахлобучивая шапку.

— Не за что, милый. Вам спасибо, что вразумили меня, старика. Забавное вы племя, — грустно улыбнулся старик.

Снова обжигающий ветер будто пучком сухих стеблей хлещет по лицу, снова кричит сержант Ларин, колдующий с ломом, бухаются чугунные бревна на промерзлую землю, деревенеют от усталости спина и руки, но все то же тихое ликование заливает душу, и приходит то странное чувство, когда человек не принадлежит самому себе, а растворяется в других.

Не обошлось и без маленького происшествия. Баранцев, для которого мир с потерей очков утратил конкретные очертания, зазевался внизу, возле кучи угля, и сорвавшееся с откоса бревно едва не подмяло его под себя. Если бы не Колька… Увидев летящую сверху махину, он с силой пихнул Баранцева и упал на снег вслед за ним. По его левой ноге все же прокатилось бревно. Он глухо вскрикнул. Большаков бросил лом и, бледный, подбежал к нему.

— Жив, что ли?

— Вроде жив, — морщась от боли, выдавил Колька и хотел подняться, но снова упал.

Большаков поднял его на руки и понес в сторожку.

Матвеич, узнав, в чем дело, огорченно шлепнул себя по коленям и начал осторожно стягивать с Колькиной ноги валенок.

— Хвали бога, что легко отделался. Такой лесиной враз хребет переломило бы. А ефрейтор чего рот раззявил? Только на разговоры мастак? Он тебе, парень, пол-литра водки должен за это поставить. Шутка ли…

Старик с сердитым знахарским видом пощупал шершавыми пальцами больную ногу и наложил на нее холодную повязку.

— Полежи пока здесь. Мы покончим с бревнами и заберем тебя. Потерпи маленько, — сказал Большаков и, потрепав Кольку по шапке, вышел.

Кончили работу поздно. Большаков осторожно перенес Кольку в кабину и велел шоферу ехать потише, не лиховать. Баранцев сидел возле Родиона с молчаливо-виноватым лицом, смешно щуря вдавленные под лоб глаза. Родион ни о чем его не расспрашивал. Он понимал, что Баранцеву сейчас горько и стыдно, потому что он думает о Кольке, которого он час назад презирал, как и многих, жалких с виду людей. Баранцев же думал еще и о том, что ему жестоко не везет в этой жизни, как будто печать проклятия несет он на себе: почему-то всем, с кем сталкивает его судьба, он делает больно. И самое обидное то, что он и не хотел им приносить никакой боли, так как они попросту не интересовали его: Дима жил своей жизнью, они — своей. Какое ему дело до них? Люди, как ему казалось, должны существовать вокруг него постольку, поскольку существует он, чтобы ему не было скучно и одиноко. Например, он великодушно допускал, будучи материалистом, что рядовой Фомин не является его представлением, а есть отдельная сущность со своим внутренним миром, в котором он, по правде говоря, несколько сомневался. Присутствие Кольки было потому необходимым и приятным, что этот его внутренний мир казался не столь важным, не столь главным и не столь обязательным по сравнению с внутренним миром ефрейтора Баранцева. Превосходство Родиона ему тоже казалось случайным и преходящим, но судьба, наверно, потому окружает его людьми, подобными Родиону, чтобы злить ого, оттачивать ум в словесных перепалках, брать у них все полезное для счастья. В первые дни Баранцев ничего не находил в Родионе такого, что бы могло ему пригодиться в жизни. Цветков был вял, непрактичен и равнодушен ко всему на свете — вряд ли он добьется успеха в жизни. Внутренний мир Цветкова его не очень интересовал. Баранцев легко заключил, что Родион болезненно переживает какую-то свою прошлую неудачу или промашку и, будучи парнем неглупым, мучительно осознает, как и Баранцев, несовпадение желаний и возможностей. Когда же он узнал, что у Родиона умерла мать, он даже немного разочаровался и начал сомневаться в собственной прозорливости. Родион стал обычнее, проще, доступнее, и чувствовать это было почему-то неприятно, как будто Баранцеву было жалко, что такой ум бесполезно растворяется в бесчисленных самокопаниях и наивных вопросах к миру и человечеству. Эту детскую болезнь Баранцев перенес легко, быстро и без осложнений, как весенний насморк, — она, наоборот, закалила его в твердом решении быть хорошим не в толпе людей, а на виду у нее, чтобы о этой высоты приносить им пользу. Ему обязательно хотелось увидеть сверху свое добро и полюбоваться им. И вдруг оказывается, что сейчас не он приносит добро людям, а они ему. Стыдно подумать, что своим благополучием в данную минуту он обязан не кому-нибудь, а Кольке Фомину, недалекому деревенскому рохле. Жизнь путала все карты и героем дня делала самых незначительных людей. Теперь Баранцеву было досадно думать, что каждый день ему придется встречаться с укоряющими глазами Фомина, нее время чувствовать себя не в своей тарелке рядом с ним, потому что Колька наверняка будет ждать от него искренних слов благодарности…

Выпрыгнув из машины, ребята, проголодавшиеся после бурной мускулотрепки, решили сбегать в столовую. Кухонный наряд был от второго дивизиона, и поэтому ребята особенно не переживали. Дежурный по кухне сержант Галагоза встретил их во всеоружии: на столе дымился полный бачок гречневой каши, стояли два чайника и две миски рыбных консервов. Через полчаса от этой роскоши осталась одна грязная посуда. Квохча, как куры после дождя, ребята побрели в казарму.

Первым делом все набросились на почту. Счастливчиками оказались трое: Махарадзе, Телятин и Фомин. Потом, когда неудачники грустно разбрелись по койкам, дневальный третьей батареи подозвал к себе Баранцева, долго ковырялся в нагрудном кармане и, чего-то смущаясь, протянул ему серую бумажку — это была телеграмма. Родион заметил, как, еще не читая, Баранцев растерянно побледнел, и видно было, что он боится читать эту серую бумажку. А когда Баранцев пробежался глазами по криво наклеенному тексту и машинально скомкал бумажку, то какое-то усталое и тоскливое облегчение проступило на его лице. Он медленно подошел к кровати, сел на нее, вздрогнув от ехидного визга пружины, и закрыл лицо руками.

Что связывает Диму с тем угрюмым мужиковатым человеком? Почему даже он пытается отомстить ему? Странно получается: жил с ним бок о бок восемь лет и никогда не брал его во внимание, считал его присутствие случайным, а внутреннюю жизнь его ничтожной, бесполезной — но вот он исчез, вычеркнут из списка жильцов в замусоленной домовой книге и сразу вырос в загадочную фигуру. Баранцев вспомнил тот страшный вечер, и ему стало противно за себя и за всех людей, которые и его тоже не смогут спасти от смерти. И вдруг он со стыдом поймал себя на том, что телеграмма ужаснула его не тем, что умер отчим, Федор Иванович, а тем, что она намекнула ему о возможности его собственной смерти, ее Дима почему-то всегда соотносил с кем угодно, но только не с собой. Тихая запоздалая жалость к этому суровому человеку, которому он отказывал при жизни в достоинствах и добродетели, проклюнулась, как робкий птенец из яйца, в душе ефрейтора Баранцева. Все эти дни в нем жил один мучительный вопрос: умрет или не умрет? Последние слова отчима о том, что они уже больше не встретятся на этом свете, всплывали в нем каждый раз, стоило ему только отвлечься на минутку от армейских забот. Они преследовали его повсюду и каждой мелочи придавали какой-то второй смысл, усиливающий значение первого. И заново перебирая в памяти ту жизнь Федора Лебедева, которая протекала на его глазах, Дима с неловким удивлением отмечал, что она была не такой уж ничтожной, какой казалась раньше, и что, в сущности, Федор Иванович был неплохой мужик, и сейчас бы он обязательно сказал ему об этом. Ведь отчим, наверно, больше Диминого отца любил мать. Дима часто замечал, что иногда отчим исподтишка с тоскливой любовью наблюдал за ней, хлопотавшей над кастрюлями и бельевым тазом. Неужели он и тогда знал, что умрет скоро? Дима представил себя на его месте и поежился от страха. Какая воля была у него, находившего силы улыбаться жизни и делать последнее добро!

Баранцев тяжело поднял голову и увидел молчаливо обступивших его ребят. Они все поняли. Смерть чужого человека никогда не бывает чужой, она объединяет сильнее радости. Они все простили ефрейтору Баранцеву, потому что в глазах его томилось искреннее страдание — это и были муки совести. Дима в задумчивой застылости посмотрел на ребят, на их участливые лица и понял, что ему будет больно покидать их…

Через час всему полку объявили учебную тревогу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Если бы не благоволение к нему замкомвзвода, Фомин вряд ли бы сейчас грелся в штабной будке, которая тонко поскрипывала на машине, подобно рассохшейся скворечне. Ларин так расшуровал чугунную времянку, что лица у всех жарко залоснились. Но в спины все равно крепко дуло из щелей, и пальцы на ногах никак не отходили. Вскоре дрова кончились, и будку мигом выстудило. Возле губ заклубился легкий парок.

— Тощий ты, Фомин. Жару от тебя никакого, — пошутил Большаков, притискивая к себе закоченевшего Кольку. — Не горюй, землячок. Бывало и похлеще. Теперь тебе любая круговерть должна быть нипочем. В комсомол, чай, вступил.

Ребята заулыбались, у Кольки повишневели уши. Он не сердился: ему была по душе любая шутка замкомвзвода. Приятно было чувствовать в нем крепкую и добрую силу, которая не раздражала, как в Ларине, и не угнетала, но успокаивала. Ларина Колька побаивался, и тот это видел и злился. Сержанта брала обида, что Колька, со своей счастливой способностью быстро сходиться с людьми, сторонится его и робеет перед ним. Это вызывало в Ларине еще большую неприязнь к Фомину, а у того — невольное отчуждение.

Колька был один из тех, к кому легко привыкали и поэтому легко забывали, — о нем вспоминали только тогда, когда видели его перед собой. Он необходимо вписался во взвод. Все приказы и просьбы он исполнял с такой готовностью, что дембелям, которые для солидности иногда были не прочь сачкануть на хозработах, стало неловко выезжать на Колькином добродушии. Их смущало то, что в его готовности помочь всем не было ни тени подхалимства или слабоволия — таких они сразу раскусывали, но он все делал с радостью только потому, что его просили сделать, и, значит, тому, кто просил, это было нужно. Большаков так привязался к Кольке, что в дивизионе поговаривали: обидеть Фомина — все равно что обидеть замкомвзвода. Их сближало не одно лишь обострившееся чувство общей родины — Рязани. Большаков видел, что парень не умеет лгать и лицемерить, а это он больше всего ценил в людях. К тому же Колька довольно скоро освоился с армейской жизнью. И хотя он не отличался дошлостью и ловкостью, как другие, но ко всему относился серьезно и с тем мальчишеским любопытством, с которого и начинается хороший солдат. Ребята во взводе сразу подметили в нем это старание, которое только выигрывало от Колькиной худобы и маленького роста. Они как будто ждали такого потешного паренька, и Колька стал их любимцем, источником беззлобных шуток и веселых проделок…

— …к бою! — внезапно пронеслось по колонне.

Машина словно в забор ткнулась. Большаков выпрыгнул из будки. Все повскакали, загремели автоматами и приборами. Ефрейтор Махарадзе заклинился в дверях со своим пультом управления огнем и яростно чертыхался. Колька спрыгнул последним, едва не разбив дальномер. Кто-то где-то кричал, кажется, майор Клыковский, но слова его застревали в шуме ветра, как в вате. Из соседних машин, развернувшихся в боевой порядок, сыпались огневики и с веселым гиканьем разводили станины. Колька подхватил дальномер и устремился к командирскому газику. Два раза он, поскользнувшись, падал на снег. Наконец из белесого мрака стремительно вынырнул майор Клыковский. Как из-под земли вырос ефрейтор Махарадзе, ловко собрал столик и укрепил на нем свой пульт. В долговязом нескладном солдате Колька с трудом узнал Цветкова. Родион деревенеющими пальцами привинчивал к рации антенну. Ларин помогал ему настроить частоту. Оттого, что у Родиона было такое тревожно-сосредоточенное лицо, Кольке вдруг стало хорошо и спокойно. Захотелось быстрее показать Цветкову, что он, рядовой Фомин, с этими обстоятельствами уже знаком.

Через несколько минут объявили отбой — командир полка остался доволен вторым дивизионом. Солдаты хлынули по машинам. Родион подбежал к Кольке и спросил:

— Ты где пристроился?

— В штабной будке, — смутился Колька.

— Недурно. Еще местечко найдется?

Колька растерянно покосился на Большакова, который зачем-то остановился возле них, и пожал плечами.

— Найдется, Цветков, — усмехнулся замкомвзвода. — Приходи к нам. Теплее будет.

Увидев в дверях Родиона, сержант Ларин недовольно присвистнул.

— Куда еще девятого? И так-то ногой не шевельнешь…

— Затихни, Глеб. С профессором веселее. Он стихи нам почитает, — лукаво прищурился Большаков.

— Ну уж! Веселья от него, как от этой печки. Он уже три месяца меня веселит…

Родион с трудом втиснулся между ефрейтором Махарадзе и Колькой. Брюзжание Ларина его не раздражало — пять минут назад он видел другого Ларина: отчаянного и заботливого командира, который не дал ему, салаге, впервые попавшему в полевую обстановку, удариться в панику. Неприятным оставалось только то, что Родион чувствовал себя беспомощным перед Лариным, хотя был старше на четыре года. Даже мысль о том, что он умнее и талантливее Ларина, не утешала его, а наводила только на досаду, — он старался не думать об этом.

Ехали весь день. Уже наскучило орать песни и травить анекдоты, — солдаты уронили головы и задремали. Родиону спать не хотелось, но покачиваться с закрытыми глазами было сладко. Куда он едет и где он сейчас — этого Родион не знал, но ему было весело думать, что кто-то там, впереди колонны, лучше его знает: куда он, где он и для чего. А может, у него и не было прошлого, а всего-то и было, что глухой рев машины на подъемах, тяжесть чьей-то головы на плече и тонкий холодок автомата, струящийся сквозь казенные рукавицы?

Никто не заметил, когда машина остановилась. В узкую дверь будки просунулся командир взвода управления лейтенант Янко.

— Подъем, гвардейцы! Приехали. Живо сгружайтесь и ставьте палатки.

Родион спрыгнул на снег и огляделся. Кругом, насколько хватало глаз, горбатились поля и сопки, наспех припорошенные дымчатым снегом. Ветер унялся, но всю свою неистраченную силу передал морозу, плюнешь — и слюну тут же схватывает ледком. Лагерь разбивали на вершине пологой сопки. Мотострелковый полк, прибывший на час раньше, уже оброс палатками, над которыми уютно курились дымки полевой кухни. Колька в счастливом забвении метался между ребятами, помогал пилить доски, обтесывал колья. Один раз он столкнулся с Цветковым — тот перетаскивал походные пирамиды в оружейную палатку, — и они приветливо улыбнулись друг другу.

Взвод управления второго дивизиона быстрее всех спроворил палатки. Ребята обнесли их по краям снегом, а выступы мерзлой земли, на которых предстояло спать, они покрыли дощатым настилом. На верх уложили матрацы. Вскоре в брюхатой времянке огонь весело и смачно захрумкал смолистой щепой. В больших железных термосах дневальные принесли из дивизионной кухни гречневую кашу, густо пересыпанную ломтями баранины, и заваристый чай.

У Родиона куда-то запропастился котелок — он долго и безнадежно рылся в вещмешке, пока ефрейтор Махарадзе не предложил ему свой.

— Послушай, Цветков, котелок не иголка, чего ты там ищешь? Давай вместе будем кушать. Вдвоем мы больше смолотим. Бери ложку — гостем будешь.

— До тебя, кацо, не доберешься. Присоединяйся ко мне, профессор, — подал из темноты голос Вахлаков, водитель командирского газика.

— Со мной ему лучше. Под правую руку, — смущенно буркнул Фомин.

Родион в приятной растерянности улыбнулся и подсел к Фомину.

— Цветков не дурак. Знает, к кому присоседиться. Там, где ложка Махарадзе побывала, второму нечего делать, — сострил сержант Бархатов.

Солдаты засмеялись. Родион с задумчивой улыбкой наблюдал за ними.

Начали стелиться. Старослужащие, наученные опытом, сразу бросились на середину лежанки, молодежь притулилась по бокам. Большаков занял Фомину место рядом с собой. Родион, как всегда, зазевался и еле втиснулся между ефрейтором Гафуровым и слегка оттаявшим выступом черной земли. «В этом неудобстве есть своя прелесть, — усмехнулся про себя Родион. — Ноздри мои вдыхают настоянный веками сладковато-гнилой запах земли, а спиной я впитываю тепло человеческого тела». Он с головой влез в шинель и заснул мгновенно: день был сумасшедший. Ночью его растолкал Вахлаков.

— Кончай дрыхнуть, профессор. Твоя очередь кочегарить. Дрова экономь. И смотри не закемарь. Околеем к черту.

Родион с трудом нащупал во вздрагивающей красной темноте свои валенки и принялся сушить портянки. Жар от печки обжигал лицо и накатывал густую дрему. Приходилось то и дело встряхивать головой, чтобы не свалиться с чурбака. Чувствуя, что вот-вот заснет, Родион выскочил из палатки и потер снегом отяжелевшие виски. Горло перехватил студеный воздух — Родион закашлялся и юркнул в тепло. В палатке уютно колыхался храп — солдаты спали навытяжку, дыша в затылок друг другу. Их стриженые головы торчали из шинелей. Чем больше ему хотелось спать, тем приятнее было на душе: ведь он мучается ради них, чтобы они не замерзли. Славные все-таки ребята. Что его связывает с ними: привычка или необходимость? Пожалуй, и то, и другое, и еще что-то третье. Ведь не смог же он привыкнуть к тем, кто прежде пересекался с его жизнью: ни одного друга не дало это пересечение, а только недоумение и досаду. Но ведь и сейчас он не считает друзьями этих мальчиков, но отчего же ему так хорошо с ними и прежние пересечения кажутся пустыми и невзаправдашними? Не лукавит ли он перед самим собой? Ведь где-то в закоулочке души, в проклятом закоулочке, все еще прячется сладостное и презренное сознание того, что он умнее и талантливей их. Но оно уже бессильно проникать в слова и мысли, оно если и сквозит в них, то лишь по инерции.

Родион вспомнил про последнее письмо отца и лихорадочно зашарил по карманам ватника. Письмо было длинное и странное, уже тем странное, что в буквах не было прежней аккуратности — они вихляли в разные стороны, как шнурки на ботинках.

«Здравствуй, мой мальчик! Вчера получил твое письмо — спасибо. Рад, что солдатский паек тебе слаще домашних разносолов. Надеюсь, что теперь у тебя есть свое мнение о хлебе насущном. Да и не только о хлебе…

Ты все спрашиваешь о моем здоровье, сын. Твоя заботливость приятно удивляет меня. Раньше ты интересовался только моим мнением о великих мира сего. И то с насмешкой. Неужели человеку необходимо пройти сквозь несчастье и страдание, чтобы возлюбить ближнего? Ты знаешь, сын, твой отец начинает кое-что смыслить в жизни. Смерть твоей матери и поездка к брату убедили его в аксиоме: человеку нельзя одному. Я рад, что армия приносит тебе массу открытий, закрепляет в тебе то, что существовало до этого как отвлеченная мысль. Теперь ты понимаешь, что для того, чтобы какой-нибудь доброй мысли, идее стать плотью характера, убеждения, необходимо огромное внутреннее напряжение, необходимы такие обстоятельства, в которых данная мысль была бы беспощадно обнажена и неизбежно доказывала справедливость других мыслей и идей, — подобных обстоятельств у человека предостаточно. Но нужны еще и гражданские принципы, а не только чистая совесть, чтобы творить добро. Извини, но мне думается, что ты долгое время был беспринципным, т. е. идейно абстрактным, пунктирным. В этом, может быть, и я повинен. Постоянно питаться одними общечеловеческими идеями нельзя, такое нравственное и интеллектуальное вегетарианство вредно в любую эпоху, тем более в нашу, когда дело пахнет не порохом, а атомом. Сейчас тебе, солдату, это легко понять.

Твоему отцу не пришлось воевать, но он пережил войну, и его память не притушили годы, эта память и поныне оттачивает его убеждения.

Каждое воскресенье я хожу на кладбище, подолгу сижу на скамейке и перебираю в памяти нашу странную жизнь втроем. Иногда человеку полезно побродить среди родных и чужих могил. Не усмехайся, старик твой становится сентиментальным. Но поверь, что душе, как и глазу, необходимы контрасты, крайности. Только тогда острее осознается невосполнимость каждого мгновения этой удивительной жизни. Идеи должны быть оригинальными, а истины всегда банальны, сынок…».

Родион не дочитал письмо до конца. Кто-то из ребят глухо вскрикнул и чертыхнулся — из-под наброшенной поверх одеяла шинели выпросталась взлохмаченная голова Большакова. Он резко приподнялся на локтях и недоумевающими, размытыми сном глазами окинул палатку, разметавшихся по бокам солдат, хмуро наткнулся на Цветкова, устало сгорбившегося у печки. Потом долго и тупо щурился на огонь, выгоняя из себя последние призраки мучительного сна, и вдруг вспомнил про махорку, торопливо полез в карман шинели. А когда скрутил козью ножку и блаженно глотнул терпкий дым, сразу оживился, весело подмигнул насторожившемуся Цветкову.

— Кочегарим? Привыкай. Дровишки экономь. Дурью не жги. От кого письмо?

— От отца, — неохотно ответил Родион: сейчас ему, как назло, хотелось побыть одному, наедине с теми мыслями и чувствами, которые навеяло письмо.

— Отец у тебя философ, я слышал? О чем же он философствует? Ему, поди, другие мудрецы ничего и не оставили. Вон их сколько было за тысячи-то лет! Все передумали.

— Нет, не все, Большаков. Сейчас самое время думать, — снисходительно улыбнулся Родион, засовывая письмо в карман ватника. А сам решил, что, пожалуй, было бы скучней разговаривать в одиночку. Большаков уже тем выгодный собеседник, что с ним надо быть честным.

— Это пустое занятие. Сколько ни думай, а легче от дум не станет. Во многой мудрости много и печали, как народ говорит. Дело надо делать.

— А ты что, боишься печалей?

— А какая от них польза? Только жить мешают. И спать не дают, — тяжело добавил Большаков: очевидно, вспомнил недавний сон.

— Тебе не баба-яга приснилась? Ты вскрикнул, словно тебя душили.

Большаков сполз с матраца, сунул ноги в нагретые валенки и примостился на чурбаке возле времянки. Распотрошив березовым прутиком жаркое нутро огня, он уперся локтями в колени и выпытующе скосил неторопливые глаза на Родиона, словно проверял: стоит ли перед ним откровенничать, как бы в дураках не остаться. Но увидев, что Родион смотрит на него с искренним любопытством, он успокоился и уже побоялся упустить подвернувшуюся возможность высказаться, пока ему этого хочется.

— Учительница мне приснилась. Будто сидит она за партой, засыпанной снегом, а я у доски стою, доска на всю стену, черная, как антрацит. В классе темно и пусто, ветер в разбитых окнах стонет. Учительница тоже вся белая, снег у нее на волосах, на плечах. На меня в упор смотрит, и улыбка у нее такая, что хоть волком вой. К чему бы это, Цветков?

— Не знаю, — растерялся Родион. — У тебя что-нибудь связано с этой учительницей?

— С ней-то? — нахмурился Большаков и переломил в пальцах березовый прутик. — С ней у меня столько связано, что теперь и не развяжешься. Она пришла к нам в восьмом классе. Сразу после института. Смазливая такая, шустрая. Со всеми на «вы». Отец у нее полковником был, мать тоже учительницей в городской школе. Часто приезжали к ней в деревню. Пытались в город переманить. Она не захотела. Только через три года, говорит. Романтики искала. Жила она у Миронихи. Старушка эта давно из ума выжила, с утра до вечера Евангелие читала, но привязалась к ней как к родной дочери. Толковая девка все-таки была эта Наталья Алексеевна. Другая б стала с пеной у рта спорить со старухой, доказывать, что бога нет, образованностью своей хвастаться, а она все с ласковой улыбкой к ней, видела, что старуха безвредная и богу от скуки молится. Девчонки были без ума от Натальи, а пацаны втихаря стишки ей сочиняли. Один я доводил ее до слез. Злило меня, что все к ной тянулись. Она это понимала и презирала меня. Я, бывало, в самом разгаре урока встану и уйду из класса или стул, на котором она сидела, резиновым клеем обмажу. На эти пакости я был мастак. Директору она почему-то не жаловалась. Наверное, жалела мою больную мать. Но один раз отомстила. Вызвала меня к доске и начала такие вопросы задавать и так меня словами хитро отшлепала, что весь класс, да и я тоже, понял, что я дурак и, кроме толстой рожи, ничего не имею и ничем не могу похвастаться. Все меня боялись и потому были рады поиздеваться. Хихикали всю дорогу. Я удила закусил и чертыхнул Наталью Алексеевну. Потом схватил пенал и запустил им в Витьку Краснова, ябеду и подхалима. Директор узнал и потребовал, чтобы я извинился перед учительницей, а я ни в какую. Сейчас бы я, конечно, извинился, да ей-то что от этого? Ей теперь все равно. Она как-то перед воскресеньем повезла пятиклашек в райцентр на экскурсию в краеведческий музей. Шофер перевернул машину в кювет. Все ребятишки чудом живы остались, а ее насмерть. Вот и не верь после этого в судьбу. Всем селом ее хоронили. Это как раз весной, перед моей повесткой случилось. Шагал я с бритой головой за ее гробом, и такая чехарда в душе была… Будто это я ее убил. Она часто к нам домой приходила, полы мыла, когда мать болела, меня все уму-разуму учила. Я лишь усмехался, обиду не мог забыть. После восьмого класса я ушел из школы, она уговаривала меня остаться, но этого-то как раз я и хотел. Нравилось мне соли ей на хвост сыпать. Может, если б она так не просила меня, я б и остался в школе. А тут подмывало меня в пику ей сделать. Выучился я на тракториста, костюмом обзавелся, честь по чести. Однажды букет ромашек ей хотел подарить, полдня на лугу проторчал, все брюки в росе измочалил, подхожу к ее дому и вижу: сидит она со своим городским хахалем на лавочке и милуется. Увидела она букет, вспыхнула, а я как ни в чем не бывало мимо них прохожу, ноль внимания. Но она-то догадалась, да и хахаль тоже, что букет я ей нес, окликнула меня, а я по-прежнему, без внимания. Тут хахаль на все село расхохотался. Вскипел я, подпитой был, ну и в драку. Силой меня бог не обделил. Попинал я пижона. Мамаша его в суд подала. Хотели судить. И опять она выступила в роли благодетеля. Уговорила жениха замять дело. Он вначале возмущался, ерепенился, потом сдался. Я почему-то опять обозлился на Наталью Алексеевну. Уж слишком многим был обязан ей. А я не любил быть кому-то обязанным. Сразу долги возвращал. Гордость не позволяла быть должником. Вот такие, брат, пироги… — закончил Большаков.

— Любил, значит, ее? — осторожно спросил Родион.

Большаков с растерянной задумчивостью посмотрел на него и долго молчал, обдумывая вопрос, и, казалось, прислушивался к тому, как бьется его сердце.

— А черт его знает. Может, и любил. Может, и сейчас люблю. Тут всего наворочено… — Он опять задумался и вдруг возбужденно шлепнул себя ладошкой по колену. — В жизни ум всегда приходит потом. Так вот навспоминаешься, и досада берет: до чего бестолково жил! Матери бедной сколько крови попортил… — Большаков неожиданно покосился на Родиона и вспомнил что-то страшное, виновато отвернулся и съежился.

И эта редкая минута, которая всегда приходит к человеку как откровение, внезапно сблизила их настолько, что они почувствовали друг к другу что-то вроде стыдливой нежности.

— Почему так получается, Цветков? Ну что б мне сразу не родиться с таким вот пониманием, как сейчас! И ведь тогда в моем мозгу это понимание было. Ты думаешь, когда я Наталью Алексеевну чертыхнул и водку жрал, я не понимал, что делаю пакость? Понимал! Все понимал. А вот не мог затормозить себя. Дурь из меня как по инерции перла. Остепенюсь на неделю, голубем хожу, а потом опять раскручусь. Теперь даже обидно: ну что я в этом находил? А ведь что-то находил. Да-а… Так вот берешь себя за жабры и спрашиваешь: «Ну что, Иван, крестьянский сын, хватит дурака валять? Пора и честь знать». Армия, брат, как рентген: вот чистая совесть, а эта вот с гнильцой. Эту надо лечить. На гражданке еще можно мозги ближнему запудрить, покуражиться как на «кавээне». Там все куда-то торопятся, в душу соседа больно не вникают. А здесь ты как на ладошке.

— Ладно трепаться. В отпуск за это все равно не отпустят. Лучше дай закурить, — внезапно раздался голос Ларина, в котором сквозило непонятное раздражение. Он сбросил с себя одеяло и спрыгнул в заранее приготовленные возле матраца валенки: это на случай тревоги. — Болтуном ты становишься, Иван. Это тебя Цветков испортил. Возвратишься ты на гражданку, снова друзья, сватья с бутылками обступят, девки глазом подморгнут — и понеслась по новой. Я вот в отпуске был, тоже думал, другим буду, посерьезней, куда там — на следующий же день забыл и казарму, и наряды. Уж если в тебя с детства засел черт, на ангела ты его не переучишь. Армия только силу воли твою закалила и тело. А все остальное прежним оставила.

— Врешь ты все, Глеб! Хочешь оправдаться перед нами? — закипятился Большаков.

— Нужны вы мне, — огрызнулся Ларин и внезапно чего-то смутился. — Ты бы вот лучше приказал Махарадзе в санчасть сходить. Прямо в рот мне кашляет, спать не дает.

— Я уже говорил ему. Не хочет. Положат еще. А заменить его некем. Будем по воробьям стрелять без вычислителя.

— Без радиосвязи тоже, — улыбнулся Родион, и Ларин покосился на него со снисходительной усмешкой.

— Как у тебя с женой? Письма пишет? — спросил Большаков.

— Пишет, — недовольно обрубил Ларин, давая понять, что эта тема у него в печенках застряла.

— А ты не женат, Цветков?

— Нет. Холостой, — буркнул Родион, не успев приготовиться к неизбежным шуткам.

— Он и девчонку-то ни разу в жизни не целовал, а ты его о женитьбе спрашиваешь, — охотно присоединился Ларин, которому понравился такой поворот разговора.

Родион несдержанно покраснел, но багровые блики огня выручили его, затушевали краску на лице.

Большаков с ребяческим любопытством в упор разглядывал Цветкова, словно случайно наткнулся на существо с другой планеты. Поняв, что тот скоро расплавится под его взглядом, он взрывчато рассмеялся и добродушно хлопнул Родиона по плечу.

— Вы с Фоминым две стороны одной медали. О чем же ты, интересно, с девчонкой балаболишь? О звездах, наверно, о диалектике, стихи ей читаешь, на «вы» к ней обращаешься, как гимназист? Сознайся.

— Я о женщинах как-то всерьез не задумывался, — усмехнулся Родион, бросая в огонь поленья. — Девчонки у меня были, но ни одна мне не нравилась. Все они скучные какие-то. Как инкубаторские курицы. Квохчут о всякой чепухе, а на уме одно: женится или не женится?

— Ишь ты. Умен ты, да не везде. О женщине надо судить после того, как она дитенка родит. А в девках все они глупые, шалопутные. Любовь у них книжная. Там не поймешь, кого в дом ведешь. Девчонки, я тебе скажу, как грецкий орех: пока раскусишь, все зубы искрошишь, — засмеялся Большаков и весело поднялся с чурбака. — На сегодня разговоров хватит. Через два часа подъем. Буди Кольку, Цветков. Ты свое откочегарил. Этот суслик вишь как сладко рассопелся. Тоже, наверно, девки снятся.

Он подошел к Фомину и ласково потрепал его по плечу:

— Подъем, Коля. Цветкова заменяй.

Колька испуганно вскочил и бестолково вперился в замкомвзвода, словно увидел его в первый раз. Он потер кулаком глаза и, зевая, потянулся к валенкам. Был он весь всклокоченный и жаркий, с красными вмятинами от шинели на щеках, и, глядя на него, вспоминалось что-то домашнее, беззаботное.

— Тебе что снилось?

— Да я уже забыл, — смущенно проворчал Колька, и Большаков с радостным смехом схватил его за плечи и так затряс, что у Кольки потешно запрыгала голова.

— Ах ты, божья коровка!

Родион лег на Колькино место, уютно нагретое его маленьким телом, и долго не мог заснуть, хотя перед этим ему страшно хотелось спать.

Утром, после развода, Родиона вызвали к старшему лейтенанту Сайманову. Замполит сидел в штабной будке и допивал чай. В будке было тесно и душно. Крепко пахло табаком. Со стены великодушно улыбался маршал Блюхер.

— Такое дело, Цветков. Сержанта Седых срочно отозвали в политотдел дивизии. Мы остались без комсорга. Ты должен его заменить на время боевых стрельб. Парень ты грамотный, учить тебя не надо. Проведешь комсомольское собрание и заседание бюро, выпустишь боевые листки, стенгазету. Задача ясна?

— Смогу ли? — растерялся Родион и недоверчиво покачал головой. — Я никогда комсоргом не был. В шестом классе, помню, председателем отряда избрали — я через месяц всю работу завалил. Никудышный из меня организатор.

— Видишь ли, Цветков, в армии есть железное слово «надо». Я в училище тоже не думал, что стану замполитом. Моя страсть была — пушки и команда «огонь». Но однажды я срочно заменил комсорга полка. У меня что-то получалось, я старался, и меня оставили на политработе. Постепенно втянулся. Комиссарами не рождаются.

— Какой я комсорг! Меня солдаты не любят… — тихо сказал Родион и отвел взгляд.

Он ожидал, что замполит вздрогнет, смешается, но Сайманов только с лукавой улыбкой прищурился, словно давно уже был готов к этой откровенности.

— Ты мнительный, как все лирики. Внушаешь себе то, чего еще нет. Солдаты тебя уважают. Это главное. А любить себя предоставь женщинам. Ясно? Вперед, Цветков!

— Как у вас все просто! — неожиданно рассмеялся Родион, пытаясь упрятать за этим смехом прихлынувшую радость.

— У моего первого командира полка был любимый афоризм: усложнять надо хирургический аппарат, а не взаимоотношения людей. В своей основе эти взаимоотношения просты. И не нужно мудрить, Цветков. Я вижу, что вас одолевают детские вопросы о вечности, бессмертии и так далее. Но, кажется, Горький говорил, что мучаться космосом такое же излишество, как носить чугунную шляпу на голове. Помните? Будет свободное время — пофилософствуем. А сейчас бегом за противогазом и радиостанцией. Есть дела поважнее.

Родион с изумлением взглянул на замполита и опять вспомнил, что он всего на год моложе старшего лейтенанта Сайманова. И еще он подумал о том, что некоторым людям выгодно считать, будто их никто не понимает, — на самом деле один человек может знать о другом почти все.

2

Бежать с горки было приятно даже с радиостанцией. Снег по-щенячьи взвизгивал под валенками. Рядом пыхтел Колька, водрузивший на плечи неуклюжий дальномер. Он еле успел запрыгнуть в машину — Ларин ухватил ого за ремень и перевалил через борт, как мешок.

Когда сопки перешли в плоскую щетинистую равнину, колонна раздвоилась: огневики потянулись за юрким газиком начальника штаба дивизиона, команда наблюдательного пункта повернула за комдивом. Машина застопорила вслед за чьим-то криком: «К бою!» Гремя приборами, солдаты высыпали из кузова и, пригибаясь к земле, цепочкой устремились к узкому длинному окопчику, где уже торчала шапка комдива.

Родион быстро вошел в связь с батарейцами и принял координаты огневых позиций. Махарадзе, то и дело засовывая в рот озябшие пальцы, наносил данные на свой прибор. Его дембельские усики густо обросли инеем.

Подъехал начальник штаба полка майор Бесчасный. Шофер помог ему набросить на плечи тяжелую черную бурку. В самые жестокие морозы майор неизменно ходил в скрипучих хромовых сапогах и шапку никогда не завязывал. На разводе солдаты с нетерпением ждали, когда Бесчасный громким торжественным голосом выдохнет: «По-олк! Сми-и-рр-на-а!» Жахнет оркестр, и начштаба, распрямившись тугой пружинкой, пропечатает легкий прямой шаг вдоль строя навстречу командиру полка. Солдаты грустно поговаривали, что Бесчасный скоро уйдет от них в другую дивизию на повышение.

Начштаба приехал с посредником и штабной разведкой. Он пружинисто вышагивал над бруствером окопа, с насмешливым прищуром присматривался к солдатам. У майора была удивительная память. Почти весь полк он знал по фамилиям. И если встречал тех, кого не мог вспомнить, хмурился и долго ходил рассеянным. К таким солдатам его не располагало: он настороженно относился к тихим и незаметным. Цветкова майор Бесчасный знал, потому что в полку было не так уж много солдат с высшим образованием, но при встрече с ним он всегда делал лицо и голос жесткими, официальными. После ефрейтора Баранцева, с его нагловато-беспечной расторопностью, майору было трудно привыкнуть к надменной задумчивости Цветкова.

Увидев Родиона за радиостанцией, Бесчасный скосил бровь и упрямыми губами подмял веселую усмешку. У Родиона сладко заныло в груди. Сейчас он был в ударе: все команды комдива передавал четко и грамотно, хорошо поставленным голосом. Пригодились мамины уроки актерского мастерства. Бесчасный оживился, с любопытством прищурил глаза.

— Газы! — вдруг крикнул он.

Через несколько секунд команда наблюдательного пункта выпуклыми рачьими глазами масок таращилась на майора. Только один Фомин, бледный и растерянный, неподвижно сидел на железном футляре прибора.

— Где ваш противогаз, товарищ рядовой? — посуровел Бесчасный. Он не мог вспомнить фамилии этого солдата.

Колька немо вытянулся перед майором. В спешке он оставил противогаз в палатке — с ним это случилось впервые. Родиону было жалко смотреть на него. Он сорвал маску с головы и протянул ее Фомину, не давая ему опомниться.

— Вот его противогаз, товарищ майор. Он у нас маленький, с дальномером запарился. Я взял на время его противогаз, чтобы он не мешал ему. А мой в машине остался. Разрешите сбегать за ним?

Начштаба уже хотел поверить, но, взглянув на Кольку, встретил такие недоумевающие глаза, что насторожился. Раздражение в нем схлынуло, и ситуация стала забавлять его.

— Война, Цветков, не разбирается: маленький человек или большой, плохой или хороший. Бегом за противогазом!

Родион припустил к машине, незаметно поманил пальцем водителя Уразбекова.

— Таир, выручай. Дай «крысоловку» на пять минут.

Уразбеков с радостной готовностью снял свой противогаз и отдал Родиону. Его удивило в Цветкове и непривычное ухарство на разгоряченном лице, и бедовый счастливый голос, и то, что «профессор» называл противогаз «крысоловкой» — так же, как называли его все солдаты в дивизионе.

Начальник штаба тонкими пальцами пощипал густую щеточку усов — это означало, что он доволен. Снова покосился на Кольку, потом прогулялся стремительным взглядом по изумленным улыбкам солдат и остановился на лице Родиона. Майор что-то сопоставил в уме и усмехнулся.

— Из вас, Цветков, может получиться неплохой воин. Вам это никто не говорил?

У Родиона с размаху спотыкнулось сердце.

— Никто, товарищ майор. Вы первый.

Бесчасный повернулся к командиру дивизиона.

— Пора начинать бой, Васюков!

— Есть начинать бой, товарищ майор. По местам!

Родион спрыгнул в окоп и в ту же секунду отметил про себя, как пулей метнулся к столику ефрейтор Махарадзе и резинкой стер с прибора старые данные, как припал к буссоли сержант Телятин, как склонился над потрепанной картой местности лейтенант Янко и прилип к биноклю командир дивизиона майор Васюков — все это высекло в нем одну спокойную мысль, что каждый на своем месте, каждый при деле, и он в том числе, что в данной ситуации без него, рядового Цветкова, не могут обойтись. Словно самые важные и необходимые в мире слова кричал он в микрофон: основное направление… дальность… угол прицела… и кто-то подхватывал эти слова за сотни метров от окопа и с той же торжествующей интонацией передавал их дальше, другим…

— Огонь!

Тугое эхо разорвавшегося снаряда ударилось в Родиона. Он вздрогнул не от испуга, но оттого, что серый фонтан земли и снега брызнул в небо сразу после его крика: «Огонь!»

Батарейцы обложили цель снарядами. Командир дивизиона, как ребенок, вскинул руки и по-медвежьи сгреб в охапку обалдевшего Фомина. У начальника штаба в беззвучном смехе колыхались плечи. Солдаты счастливо и смущенно улыбались.

Целый день кружил второй дивизион по бесприютной степи, с разных флангов обстреливая «противника». Степь была в колдобинах и рвах. Уразбеков, как шаман, колдовал над рулем и, с ходу осаждая машину, кричал в заднее стекло: «К бою, джигиты!» Солдаты с грохотом сыпались из кузова и бежали к окопу, где уже целился в бинокль майор Васюков. В одну из таких «атак» Родион неудачно спрыгнул на землю и подвернул ногу. Он глухо простонал — не столько от боли, сколько от досады, — и попытался бежать, но упал. Сержант Ларин внезапно отделился от цепочки бегущих бойцов и подскочил к Цветкову.

— Давай рацию, Родион. Обопрись на мои плечи. Трусцой сможешь?

— Смогу, Глеб, — сквозь зубы бросил Родион и успел заметить на обмороженном лице Ларина короткое замешательство. Они впервые назвали друг друга по имени…

Обедали в степи. Ефрейтор Газарян, дивизионный кок, отвалил каждому по миске горячих щей и гороховой каши, выудил из бачка по жирному куску баранины и побаловал чаем, из которого мороз еще не выстудил жар.

В лагерь возвращались под фиолетово-пепельным небом. Ветер вконец ошалел, дубасил по тугому брезенту, швырял в глаза горсти едучего, как табак, снега.

После ужина, слегка оттаяв у печки, ребята стреканули к штабным будкам: возле них, на затертом экране, натянутом между двумя столбами, сегодня показывали первую серию «Гамлета». У Родиона распухло колено, он лежал на холодном матраце и разглядывал веер звездочек, которые выжег на палатке сноп вылетающих из поддувала искр. Слушая сквозь брезент захлебывающийся голос Иннокентия Смоктуновского, Родион думал о том, что, как бы ни были глубоки и мучительны страсти в книге и на экране, — они все-таки вне конкретной жизни и лишь соотносимы с ней. Он настороженно прислушивался к себе, боясь спугнуть с души тихую радость.

Весь день представлялся ему цепью удивительного везенья — так хотелось, чтобы эти десять степных часов не были случайными. А когда в палатку снова густо набились ребята и снова шибануло крепкой вонью махры и портянок, накрученных на голенища валенок, когда вновь брызнула веселая куролесица былей и небылиц, Родион окончательно понял, что этот день ему не в чем упрекнуть. Он взял из пирамиды автомат и не спеша разобрал его. Большаков располосовал на мелкие лоскутья старые застиранные кальсоны и каждому солдату роздал по тряпице. Родиону он протянул лоскут побольше и улыбнулся.

— Ты, говорят, сегодня покорил начштаба. Не ожидал я от тебя такой прыти.

— Если б не Цветков, копать бы сейчас Фомину траншею в парке, — добавил Телятин, протирая запотевшую буссоль. — Растяпа же ты, Николай. Лучше бы голову забыл в палатке, чем противогаз.

— Нет, голова-то его как раз и пригодилась нам. Дальность отмерил, как в аптеке. Комдив едва не задушил его от радости, — засмеялся Махарадзе.

Всем было хорошо и уютно. Сыто урчала печка, звонко и чисто стучали затворы автоматов, щелкали курки; ребята переговаривались вполголоса: берегли охрипшие глотки на завтрашний день.

Что-то случилось с Лариным. Он целый вечер отмалчивался, наспех смазал автомат маслом и нырнул под шинель. Перед этим он несколько раз прострочил глазами исхлестанный чернилами листок, выдранный из тетради для первого класса, скомкал его и швырнул в печь. Ребята это видели, но с расспросами не лезли — успеется. Настроение у всех испортилось. Те, кто получил веселые письма, стали заново, с пугливой недоверчивостью перечитывать их, что-то выискивать между строк.

Утром, во время учебно-тренировочных занятий, Ларин нерешительно подошел к Родиону, который счищал с аккумуляторов солевую накипь, и протянул ему кисет с махоркой. Такие кисеты были у самых заядлых полковых табачников.

— Спасибо. Не курю, — смутился Родион.

— Ах да… Совсем забыл, — усмехнулся Ларин, и лицо его стало еще тоскливее.

Он сделал пару глубоких затяжек, о чем-то мучительно раздумывая, и пытливо покосился на Цветкова. Родион с тревогой ждал.

— Ты, я знаю, не больно словоохотлив с простыми смертными. А со мной и подавно. Презираешь меня, дубину стоеросовую? Вижу. Твое дело. Нам ведь делить нечего.

— Давай без предисловий. Что нужно? — нахмурился Родион.

— Письмо я вчера получил. От жены. Требует дать согласие на развод. Не знаешь, как это делается? Для меня легче пушку разобрать и собрать…

Родион растерянно повертел аккумулятор в руках и затискал его обратно в ящичек.

— Ты серьезно решил? — спросил он.

— Стерва она, — разбито уставился в снег Ларин. — За что и любил только? Мне друг на днях отписал, что она с одним трактористом снюхалась. Батя мой набил ей морду. Из дому хотел выгнать. Не верил я. Сама в письме призналась. Чернила со слезами размешивала. Сына я ей хрен отдам.

— Может, тебе съездить к ней? Поговори с замполитом.

— Бесполезно. Я за себя но ручаюсь. Тюрьмой или дисбатом моя поездка обернется, — Он сплюнул махорочную слюну в траншею и выжидательно взглянул на Родиона.. — Послушай, Цветков. Всю ночь я письмо ей сочинял. Вроде складно выходило. А как сел за бумагу — одни матюки под перо запрыгали. Девять листков испортил. Тогда я подумал: а что, если тебе десятый листок написать? Пропиши ей от сердца. Мол, так и так: простил он тебя, дуру деревенскую, и сам прощения просит. Сделай доброе дело, Родион. Чем черт не шутит.

Родион снова потянулся к аккумулятору, пытаясь погасить волнение. Опять ему стало так хороню, как и вчера вечером.

— Ладно. Я попробую, — сказал он дрогнувшим голосом.

После обеда, прямо в парке, состоялось комсомольское собрание. Солдаты примостились на подножках машин, на заледенелых бревнах. За железными столиками для ПУО восседали члены президиума. Родион начал собрание сбивчиво: выдержать на себе столько глаз было невыносимо. Выручил его замполит. Он ловко перенес все внимание на себя, быстро выровнял собрание. И опять Родион с досадой вспомнил, что заместитель командира дивизиона по политической части всего на год старше его.

Когда перешли ко второму вопросу собрания — приему в комсомол, все как-то сразу оживились, начали весело выискивать глазами именинников, которых можно было легко узнать по сосредоточенным, небудничным лицам.

Первым разбирали заявление рядового Фомина. Колька поправил автомат за плечом и медленно поднялся с бревна, бледный и растерянный. Рассказывая чужим голосом свою автобиографию и удивляясь про себя торжественной весомости тех дат в ней, на которые раньше не обращал внимания, он дрожащими пальцами теребил ремень автомата и неотрывно глядел на Цветкова с какой-то почтительной отстраненностью, словно признавал в нем уже не просто такого же солдата, как и он, а что-то более значительное, чем он, и это вовсе смутило Родиона.

— У кого какие вопросы к рядовому Фомину? — спросил Родион, волнуясь не меньше Кольки, будто и его заодно второй раз принимали в комсомол.

— Пусть ответит, почему он такой маленький? — ввернул с места младший сержант Данелия, командир пятого комсомольского артрасчета.

Все с удовольствием засмеялись, и Кольке от этого смеха стало спокойнее, он даже улыбнулся.

— Какие там вопросы! Все ясно, — сердито махнул рукой ефрейтор Махарадзе. — Парень свой в доску, скромный, нос не задирает, пашет вместе со всеми, не сачкует, хороший дальномерщик. Пусть носит комсомольский значок на здоровье. Кто не согласен со мной? Я ему рекомендацию давал, — крикнул ефрейтор и угрожающе привстал с сосновой чурки.

— Все согласны.

— Что, мы Кольку не знаем?

— Давай следующего!

Родион украдкой покосился на замполита — тот незаметно кивнул головой.

— Тогда разрешите поздравить рядового Фомина с вступлением в ряды Ленинского комсомола.

Родион вышел из-за стола и пожал Кольке горячую влажную руку, не переставая втайне удивляться самому себе.

— Служу Советскому Союзу! — краснея, пробормотал Колька.

Вечером, когда ребята убежали на вторую серию «Гамлета», Родион вынул из вещмешка общую тетрадку, лег на матрац и стал сочинять письмо. Прошло полчаса, а на листке чернело только «Здравствуйте, Поля!» Все слова казались праздными и глупыми. Родион впервые подумал о том, что если ему так трудно мыслить простыми житейскими категориями, то сделать их плотью своей жизни, наверно, еще труднее.

Долго он вымучивал письмо.

«Здравствуйте, Поля!

Пишет вам незнакомый солдат Родион Цветков, однополчанин вашего мужа, гвардии сержанта Глеба Ларина. У нас во взводе никто ни от кого не держит тайн. Все боли и радости варятся в общем котле. Я вас знаю вот уже три месяца. Судя по рассказам Глеба, бы красивая и одаренная девушка: поете, танцуете, занимаетесь в театральном кружке. Нам было больно узнать, что вы хотите навсегда расстаться с Глебом. Конечно, вы можете сказать нам, что мы но имеем права вмешиваться в вашу личную жизнь. Но доверьте: Глеб вас любит. Под его грубой и толстой кожей бьется нежное стыдливое сердце. В понятие мужчины он еще вкладывает много мальчишеского, внушенного ому бестолковым окружением детства и юности. Армия научила его ценить близкого, быть в ответе за него — в самом прямом смысле слова. Ваш муж — гордость нашего артполка, отличник боевой и политической подготовки, верный и смелый командир, с которым я не боюсь идти в бой. Он многое передумал, переоценил, заново почувствовал вкус к жизни. Какое вы имеете право лишать его этого приобретения? А сын? Вы подумали о нем? Узел легко завязать, еще легче его разрубить. Не торопитесь. В последний раз поверьте Глебу, испытайте его. А муки совести вам только на пользу. Он вам все простил, и вы его тоже простите.

С уважением рядовой Цветков».

Прочитав письмо, Ларин с болезненной задумчивостью усмехнулся и удивленно встряхнул головой. Он долго молчал, глядя в огненное, подмигивающее око времянки, и с любопытством воззрился на притихшего Родиона.

— Тяжкую роль ты сочинил мне, Цветков. Ты что же: больше обо мне знаешь, чем я о себе? Здорово.

— Человеку надо верить при любых обстоятельствах. Найти в нем плохое просто, а вот хорошее… — улыбнулся Родион.

— Нет, Цветков. Пожалуй, я не отошлю твое письмо. Разукрасил ты меня, как на конфетном фантике. Она ведь не поверит. Лучше я сам поеду. Замполиту замолви словечко. Ты же комсорг теперь.

После вечерней поверки, закутываясь в холодное одеяло, примерзшее верхним краем к земле, Ларин нечаянно поймал настороженные глаза Родиона и вдруг засмеялся, удивленно покачивая головой.

— Путаный ты парень, Цветков.

— Это почему же? — нахмурился Родион.

— Не пойму я: чего ты требуешь от жизни и от себя? Сам-то хоть знаешь? По-честному.

— Знаю. Я хочу ясности, сержант. И требую гарантии, что вся эта жизнь не зря и не спроста. Как обыкновенный смертный я имею на это право.

— Вот как. Слишком многого хочешь. Но это право тебе ничего не дает. Мало ли прав у человека. Что будет, если он начнет на каждом настаивать? Я так думаю: тебе надо просто жениться на хорошей покладистой бабе, заиметь пару дитятей, успокоить нервную систему. Ты думаешь, счастье в голове, в твоих знаниях? От счастья должно быть душе и телу приятно, а не одним мозгам.

— Мозги тоже тело.

— Ты случайно не неврастеник?

— Может быть, — засмеялся Родион и не обиделся: у Ларина это вышло беззлобно, с ребяческой наивностью.

— Ну, а потом что? Потом, когда добьешься ясности? — прищурился Ларин.

— Как что? — растерялся Родион и внимательно посмотрел на сержанта: оказывается, этот злючка не такой уж болван, каким притворялся. Тоже над чем-то задумывается. — Потом я со спокойной совестью умру.

— Вот именно, — горько усмехнулся Ларин. — Ну а зачем тебе эта спокойная совесть? Ее ведь на хлеб не намажешь, и в рай с ней не попадешь. И с чистой, и с грязной совестью все равно больно умирать.

— В том-то и дело, что с грязной больнее, — на лету подхватил Родион.

— Впрочем, это пустой разговор. Давай спать. Вечером всегда на дурацкие мысли тянет. Жить надо, Цветков, а не рассуждать, — поспешил закончить Ларин, заметив, что на него с насмешливым любопытством смотрят ребята: для них его разговорчивость была неожиданной.

— Можно с успехом совмещать и то и другое, — улыбнулся Родион.

3

От караульной палатки до третьего поста было метров двести, но взбираться приходилось на сопку под встречным ветром, и Родион скоро взмок. Шагов за десять до штабной полковой будки их резко окликнули:

— Стой! Кто идет?

— Разводящий со сменой, — как ни в чем не бывало ответил сержант Телятин.

— Разводящий ко мне, остальные на месте! — приказал знакомый голос.

От машинного колеса отделилась мохнатая фигурка, ощетиненная влажно поблескивающим штыком, и Родион с радостью узнал Кольку Фомина. Шерсть на его шапке и на тулупе кудрявилась сизым куржаком. Над губой невесомо дымился серебряный пушок.

Колька с бывалой солидностью сдал пост Родиону и в конце хитровато улыбнулся.

— Первый раз в карауле?

— Первый, — смущенно буркнул Родион.

— А я двадцать первый. Ну, счастливо оставаться. Спать захочешь — три виски снегом.

Родион запахнулся в тулуп и медленно зашагал вдоль колонны машин. Возле дивизионной будки он остановился и, не вытерпев, заглянул в запаянное морозом окошко. За столом смутно маячило усталое лицо комдива — он что-то чертил красным карандашом на карте. В желтоватой мерцающей глубине угадывался острый профиль майора Клыковского. Сбоку, откинувшись на спинку кровати, полулежал старший лейтенант Сайманов с широко расстегнутым воротом гимнастерки. Узловатыми пальцами он теребил струны на гитаре и пел какой-то старинный романс. Голос у него был простуженный, срывающийся, но в эту холодную лунную ночь, среди угрюмых сопок, рядом с шахматной стройностью солдатских палаток, похожих издали на древние шатры, от этого голоса было невозможно уйти: он приносил жгучее чувство нерасторжимости с миром, ликующее сознание, что он живет в нем.

Замполит вдруг прекратил петь и отложил гитару. Потом резко поднялся, взял папиросы со стола и вышел из будки. Родион замешкался и успел только отпрыгнуть в сторону. Сайманов весело прищурился.

— Что вы тут делаете, Цветков?

— Слушал вас, товарищ старший лейтенант. Благодарю за удовольствие.

Сайманов польщенно усмехнулся и, запрокинув в небо голову, очарованно вздохнул:

— Какая лунища! Давайте пофилософствуем о вечности, о красоте.

— Мне уставом не положено. Я на службе. Караульный не должен отвлекаться посторонними разговорами, — удачно отшутился Родион.

— …Сквозь туман кремнистый путь блестит. Ах, Цветков! Мне сегодня исполнилось двадцать шесть лет. Это ужасно много. Для некоторых это целая жизнь. Вы любили?

— Нет. Не было желания.

— А у меня времени. Сколько на ваших часах?

— Ровно двенадцать.

— Через минуту наступит март. Первый день весны. Чувствуете запах подснежников?

— У меня насморк, товарищ старший лейтенант, — засмеялся Родион, которому вдруг стало удивительно хорошо. Он даже застыдился нахлынувшей нежности к Сайманову.

— Не будьте циником, Цветков. У вас это плохо получается. Что вы собираетесь делать после армии?

— Жить, товарищ старший лейтенант. Мне ведь тоже через полгода двадцать шесть стукнет. А я еще ничего не сделал для бессмертия. Не нарисовал самую свою талантливую картину, не полюбил самую красивую девушку, не нашел самого верного друга. Надо спешить жить.

— Я рад за вас, Цветков. Пожелаем друг другу удачи. Несите службу.

Сайманов погасил окурок и нырнул в будку. Желтый глазок окна, мигнув, потух.

Казалось, вместо с этим огоньком навсегда исчез с земли и последний человек, и теперь на пустынной планете не осталось никого, кроме рядового Цветкова, которому вечно шагать с обнаженным штыком вдоль колонны машин посреди бесконечной степи. И поэтому, когда за его спиной тяжело заскрипел снег под чьими-то валенками, Родион не сразу сообразил, что пришла смена, и команду «Стой!» подал слишком поздно, когда разводящий приблизился на расстояние штыка.

— Мух не лови, Цветков. Сдавай пост, — для порядка осердился сержант Телятин.

Махарадзе втиснулся в тулуп и приятельски подмигнул Родиону.

— Пост принят. Любимый город может спать спокойно.

— Счастливо оставаться, Теймураз. До встречи, — улыбнулся Родион и побежал догонять разводящего.

В караульной палатке было тесно. В правом углу малиново мерцала печка с отломанной дверцей. Эта печка славилась дьявольской прожорливостью, но на метр от нее зябла спина. Начальник караула лейтенант Янко, то и дело отрываясь от журнала, швырял в красную пасть времянки оплывшие смолой поленья и чертыхался. Родион увидел, что Фомин, приподнявшись с приземистых нар, машет рукой. Он присел на теплые доски и с наслаждением вытянул ноги.

— Устал? — тихонько спросил Колька, укладывая под голову сумку с магазинами. — Это с непривычки. У меня после первого караула тоже гудели ноги. А теперь хоть бы хны. Сахару хочешь? Газарян угостил.

Родион бросил под язык холодный кусок сахару, облепленный хлебными крошками, и украдкой скосил глаза на Кольку. Того никогда не смущало, что за ним подглядывают, но лицо его при этом делалось участливым: ему казалось, что сейчас его о чем-нибудь попросят.

— Ты спи, Коля. Скоро твоя смена, — сказал Родион.

— Не хочется что-то. Перед караулом выспался.

— Вот и зиме конец, рядовой Фомин. С первым марта тебя.

— И правда. Я еще на посту весну учуял. Воздух слаще стал. Дома, поди, все поле в черных плешинах земли. Черноземом запахло, — улыбнулся Колька.

— Ты куда после армии?

— В село, а то куда же? Мамке одной трудно теперь. Бабка у нас померла. Хорошо бы опять почтальоном. В каждой избе ты желанный гость. Сейчас Пашка Рюмин вместо меня. Беспутный дылда. Мама писала, что он как-то по пьяному делу сумку с письмами потерял.

— Друзья-то у тебя есть?

— Хоть пруд пруди. Все село. А самый главный друг у меня Мишка Воробьев. Наши дома впритык. Его черемуха в мое окно цвет осыпает. Мамка замучилась подметать.

К Родиону пришло странное чувство, будто Колька не о себе рассказывает, а его хвалит за что-то и утешает. Радостно было еще и потому, что Колька уже не стеснялся его, а говорил ему те же слова и тем же голосом, что и остальным ребятам. «А может, он всегда так относился ко мне? — подумал Родион. — И все мое подозрение к нему происходило оттого, что я слишком много значения придавал этому подозрению?» Он осторожно поглядел на сержанта Телятина: тот, расстегнув ворот шинели и прихлебывая чай из алюминиевой кружки, задумчиво слушал Кольку. Родиона всегда удивляло, что ребята во взводе жадно любят слушать друг друга и никогда не стыдятся откровенности. Даже ему эти рассказы не казались глупой сентиментальщиной или трепом, хотя он понимал, что в других обстоятельствах они выглядели бы для него именно так. Чем нелепее было воспоминание, тем ближе к сердцу оно принималось.

Колька так и не заснул: вес рассказывал о своей деревне, о всяких житейских историях, словно боялся, что следующей вот такой минуты, когда его слушают все, может и не быть. Его с неохотой прервал сержант Телятин.

— Смена, подъем! Выходи на улицу.

Колька вскочил с нар и, застегнув ремень, выхватил из пирамиды автомат.

— До встречи, Коля. Захочешь спать — три виски снегом, — с улыбкой сказал ему Родион.

Когда Колька, махнув рукавицей, вынырнул из палатки, Родион лег на спину и тяжело поплыл в сон. Но краешком сознания он еще успел подумать о том, что хорошо бы когда нибудь вспомнить на грубом холсте эту последнюю зимнюю ночь, эту караульную палатку с гудящей, как майский жук, печкой и щелястыми нарами, на которых так сладко спится, что надо постараться не забыть позу вон того солдата, что немигающе вперился в огонь, запомнить вздрагивающие красные блики этого огня на холодных стволах автоматов…

Возвратившись после наряда в палатку своего взвода, Родион удивился чистоте и торжественности, которая лежала на всем, даже на лицах ребят. «С чего бы это?» — насторожился он, и сердце его почему-то защемило. В глазах и жестах солдат сквозила та всезнающая многозначительность, которая всегда выдает неопытных заговорщиков. Не успел Родион поставить автомат в пирамиду, как ребята по команде Большакова плотной шеренгой выросли вдоль матрацев и жахнули разом: «Здравия желаем, рядовой Цветков! Поздравляем с днем рождения!»

Родион испуганно шагнул к выходу и долго ничего не мог сообразить. «Какой день рождения?» — чуть не крикнул он, по почему-то сдержался. Только растерянно перебегал с одного лица на другое.

— Мы едва не проморгали твои именины, — с сияющей улыбкой подошел к нему Большаков. — Хорошо, что вчера вечером заглянул в журнал. Нижу: напротив твоей фамилии стоит первое марта. Я бегом к Газаряну. Он кой-чего сообразил. Ребята в вещмешках порылись. Раздевайся, гулять будем.

Лицо Большакова, а вслед за ним и лица остальных ребят, засветились такой счастливой мальчишеской гордостью, что Родион похолодел от мысли, что мог все это испортить. Он бросил шинель и побежал мыться. Колька поливал ему из котелка теплую воду, которая пахла талым снегом.

Где-то за сопками дремуче ухали противотанковые пушки, азартно вскрикивали сорокаствольные орудия: очевидно, соседние полки готовились к ночным стрельбам.

В палатке уже накрыли «стол»: на широком листе фанеры, пришитом сапожными гвоздиками к березовому чурбаку, полукругом росли одиннадцать аккуратных столбиков печенья, возле каждого столбика лежали две конфетки и четыре кусочка сахару. Между банками сгущенки вздымалась банка с земляничным вареньем. На нее старались не смотреть.

В палатку прыгнул ликующий Газарян с огромной сковородкой, укутанной в ватник. Он поставил сковородку в центр стола, загадочно вскинул руки, приняв позу факира, и вдруг молниеносным жестом снял крышку. В нос ударило мясным дурманом.

— Шашлык! — вскричал Махарадзе и схватился за голову. — Что ты со мной делаешь, Газарян! Я сейчас сойду с ума.

Палатка задрожала от смеха. Махарадзе подскочил к Газаряну и поцеловал его в лоб.

— О мой бог! — театрально притиснул он руку к сердцу. — Запахи милой Грузии овевают мои ноздри. Я вижу сквозь голубую дымку родной аул, свою бедную маму. Ты слышишь меня, мама? Твой непутевый сын сейчас будет кушать шашлык. Его пригласили на именины русского брата. Поздравь нас, мама.

— С днем ангела тебя, Родион, — встал Большаков и поднял вверх кружку, в которой дымился чай. — Желаю тебе успешно отслужить в армии, вернуться на гражданку и быть человеком. Ты многое успел в жизни. Многое знаешь и умеешь. Но я б хотел, чтоб ты никогда не забывал нашу солдатскую дружбу.

— Спасибо, ребята, — тихо прошептал Родион и больше ни одного слова не мог пробить сквозь жесткий комок, застрявший в горле.

«Пускай они думают, что я родился сегодня. В конце концов нет никакой разницы: в марте или в мае родился человек. Будем считать, что я появился на свет сегодня».

Волнение Родиона все восприняли как само собой разумеющуюся награду за их внимание к нему. За стол рассаживались чинно и с какой-то неловкой торжественностью. Первую минуту острить и балагурить стеснялись, а потом осмелели — будто и впрямь захмелели от крепкого чая, вспыхнуло общее невольное возбуждение, которому отдавались с уже забытой беззаботностью.

— Я на гражданке справлял именины редко, но зато метко, — усмехнулся Большаков и мечтательно откинулся на матрац. — Пол-деревни парней собиралось. Нам, гуленам, лишь бы повод был. Вместо подарков ребята приносили по бутылке водки. У меня день рождения в августе, так что гуляли мы прямо в лесу, в березняке. Вот где живопись, Цветков! От березового света глаза ломит. Мать все укоряла меня, она хотела по-людски хоть раз отпраздновать день рождения. Напечет, бывало, всяких кренделей, пирожков, а мы их в корзину и — в лес. С березняка в тот день все листочки осыпались от нашего свиста и топота. Последний день рождения я никогда не забуду, — вдруг рассмеялся Большаков, и солдаты в предвкушении занимательной истории притихли. — Мы тогда с ребятами прилично заработали на уборке. Семь потов пролили. А тут мои именины подоспели. Решили мы шикануть: купили ящик коньяку, а закуску сварганили лесную. Мишка Арсеньев, дылда шалопутная, насобирал в лесу каких-то странных грибов, две сковородки нажарили. А Петька Емельянов, наш деревенский чистюля, наотрез отказался от этой закуски. Как мы его ни уговаривали — ни в какую. Вдруг он принес откуда-то кошку, сыпанул ей горсть жареных грибов, сел напротив нее и ждет. Кошка срубала грибы и тож на него глядит, облизывается. Умора. Через минут двадцать Петька и сам к сковородке пришвартовался, за ушами хрустит. Прошло полчаса. И вдруг Петькину кошку скрутило, как в мясорубке, визжит она, корчится в судорогах. У нас сердце прилипло к ребрам. Вмиг отрезвели. Петька вилку уронил, побледнел, лица от рубашки не отличишь. «Скорей в больницу!» — кричит. Облепили мы нашу допотопную полуторку и — в деревню. Влетели в больницу, окружили перепуганную фельдшерицу и орем: «Спасай нас, тетя Клава, мы грибами отравились!» Она по банке марганцовки каждому в руки. Выдули мы марганцовку, разбежались по углам и рычим львами. Промыли мы желудки, назад едем. Злые как черти: столько коньяку без толку в землю ушло. Решили в последний раз на мертвую кошку взглянуть, схоронить се честь по чести. За нас все-таки пострадала. Приезжаем на то место, где пили, и глазам не верим: лежит наша кошка на травке-муравке и новорожденных котят облизывает. Это у нее родовые схватки тогда были. Эх и посмеялись мы над Петькой, хотели его в речку с обрыва сбросить. Все именины нам испортил. Мы его мухомором за это прозвали. Грибы он с тех пор в рот не берет. Мутит его при одном воспоминании о них. — Большаков, посмеиваясь, свернул самокрутку и, виновато взглянув на Цветкова, с грустной улыбкой покачал головой, — Как начнешь рыться в барахле своей непутевой юности, так одни глупости на память приходят. А хорошее все куда-то прячется. В конце мая опять соберемся компанией. Интересно, какими ребята стали? Петька Емельянов на Балтфлоте служит подводником, Мишка Арсеньев на Камчатке в погранвойсках, Толик Семин в стройбате. Нас десять человек в один год забрали, весной. Некоторые ребята, те, что до нас призвались, уже дембельнулись, в колхозе работают. Семьями обзавелись, молодежь допризывную воспитывают. Мать писала, что некоторых ребят как подменили…

— А из нашей деревни мало в этом году в армию ушло, — откликнулся Колька, и ребята по привычке с любопытством уставились на него в, ожидании случая подшутить. — Многие парни после десятого класса в город улизнули. Кто в институты, кто на завод, кто в кинотеатры… А вот на проводы все в Ольшанку слетелись, как воробьи на зерно.

— Ты, поди, три дня без просыпу пил? — съязвил Ларин.

— Не-е, я стакан вина дерябнул и утром под лавкой проснулся. Мне рост не позволяет эту отраву пить, — добродушно отмахнулся Колька под общий хохот.

Сержант Телятин снял гитару и тихонько затеребил струны. Что-то грустное сквозило в этой мелодии, какое-то мучительное и досадное воспоминание.

— Брось тоску разводить. Давай нашу, общую, — вскинулся Уразбеков и затянул песню ломаным голосом на восточный лад:

Я сегодня до зари встану,

По широкому пройдусь полю,

Что-то с памятью моей стало,

Все, что было не со мной, помню…

На его призыв тотчас откликнулся Махарадзе, потом Большаков. Начали неровно, спотыкаясь и стесняясь друг друга, но быстро привыкли к мелодии, и песня выровнялась, петь ее стало приятно.

А степная трава пахнет горечью,

Молодые ветра зелены,

Просыпаемся мы, и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.

— Эх, джигиты, а в Грузии сейчас пахнет шашлыком и виноградными листьями! — со вздохом воскликнул Махарадзе, облизывая масляную проволоку, на которую недавно были нанизаны кусочки мяса. — Быстрей бы май…

— А вдруг нас в апреле поднимут по тревоге и — в бой? И тебя в первом же бою… — прищурился Родион, которому давно хотелось задать кому-нибудь этот вопрос.

На какую-то секунду Махарадзе смешался, легкая тень тревоги проскользнула по его растерянному лицу, но он тут же яростно обозлился на кого-то, меньше всего на Цветкова, и бросил проволоку в ржавое ведро.

— Испытуешь? Зря. Я морально устойчив. Надо будет — и в первом… Только пусть похоронят в Грузии. А то в земле забайкальской холодно лежать, почки застужу, — рассмеялся он, но его поддержали как-то недружно, вяло.

Все вдруг замкнулись в себе, и хотя по-прежнему пытались казаться веселыми и бесшабашными, но было видно: веселье еще вместе с песней ушло. Об этом возможном первом бое они уже думали и говорили не однажды, но всегда их это не то чтобы пугало, а заставляло соотносить себя с тем возможным испытанием, которое в их представлении считалось войной.

— Когда я был командиром артрасчета и подавал команду «огонь» вслед за комбатом, у меня всегда от волнения мурашки по телу бегали, — прервал неловкую паузу сержант Телятин.

— А я, когда кричу «огонь», всегда вспоминаю двоюродного брата, — тихо отозвался младший сержант Зыков. — Брат мой на Даманском погиб. Я тогда еще пацаном был. Ясно помню тот день. Прибегаю домой с катка, влетаю в комнату и замираю на месте: мама лежит на диване и плачет, на полу письмо валяется. Схватила она меня, целует, чуть меня не задушила. Федя, говорит, погиб, братик твой. А я в толк не возьму: как это можно в наше время погибнуть? Неужто, думаю, опять война с фашистами началась и мне никто до сих пор не сказал об этом? Помню, так мне стало досадно, что я маленький и меня на фронт не возьмут и я не сумею отомстить за Федю. Мировой парень был, высокий, сильный. Актером мечтал стать. После школы не поступил во ВГИК, собирался после службы…

Внезапно Большаков крикнул:

— Смирно!

Солдаты повскакали со своих мест, суетливо одергивали гимнастерки, но тут же опять расслабились, начали садиться: прыгнувший в палатку вместе со старшим лейтенантом Саймановым майор Бесчасный торопливо опередил их командой «вольно». Он подошел к печке и растопырил над ней красные руки.

— У вас по какому поводу сабантуй? — спросил он с прищуром.

— Рядовому Цветкову стукнуло двадцать шесть лет, товарищ майор. Решили отметить, — отрапортовал замкомвзвода.

Родион густо покраснел, но не от счастливого смущения, а от обидной мысли, что сейчас старший лейтенант Сайманов, которому он поведал на посту про свой настоящий день рождения, может нечаянно все испортить. Но, очевидно, замполит дивизиона забыл про тот случайный разговор, потому что с искренним участием присоединился к поздравлениям начальника штаба.

— Выпейте с солдатами по кружечке чайку, товарищи офицеры, — удачно ввернул Большаков, когда наступила непонятная заминка.

— Не откажемся, — согласился майор.

Газарян, перехватив знакомое подмигивание замкомвзвода, вынырнул из палатки и вскоре вернулся с закопченным алюминиевым чайником, стал ловко разливать дымящийся чай по кружкам. Офицеры сняли шайки, пригладили волосы, расстегнули верхние пуговицы на шинелях. Майор Бесчасный, дуя на кипяток, еще раз цепко ощупал солдатские лица, словно лишний раз хотел в чем-то убедиться.

— О чем вы сейчас так бурно дискутировали? — спросил он, отхлебывая чай быстрыми экономными глотками, и почему-то остановил взгляд на Цветкове.

Родиону стало неловко оттого, что он не умеет скрыть свою радость.

— Мы ворошим бренные пожитки своей юности, товарищ майор, — с готовностью усмехнулся он. — Творим самосуд над ней, над своей совестью. Мы вдруг представили: а что если завтра в бой?..

С обветренного скуластого лица начальника штаба полка, настроенного на шутку, схлынула обычная насмешливость, и лицо его обрело ту сосредоточенную непривлекательную властность, с которой он разглядывал в бинокль район будущих учебных действий или что-то чертил на карте.

— И к чему вы пришли? — не скоро спросил он.

— Мы почувствовали себя взрослыми, — сказал Родион и, встретившись с испытующими глазами Сайманова, досадливо покраснел: вышло банально. К тому же опять кольнул проклятый стыд: вспомнился обидный для него возраст замполита.

— Это уже много, — строго улыбнулся майор, украдкой покосившись на старшего лейтенанта. — Только взрослый человек умеет осознать всю меру ответственности, возложенной на него тысячами людей. Ну и как, готовы ли вы в бой, если завтра тревога?

Родион растерянно обернулся и посмотрел на ребят, словно просил у них помощи, — он не имел права отвечать за всех сразу.

Ребята тоже молчали, но не потому, что размышляли над ответом, — просто в этот странный миг, в этой продутой ветрами палатке, где каждая вещь как бы отделяла прошлое от настоящего, вся их жизнь, впервые схваченная целиком, обрела какой-то вещий высокий смысл, и они застеснялись его, потому что смысл был реальным.

— Я думаю, за нами дело не станет, — произнес Большаков и сурово обвел взглядом притихших солдат. — Ребята на Даманском смогли, и мы сможем в случае чего.

— Только я б хотел драться с врагом врукопашную, — хмуро отозвался Ларин, и ноздри его слегка вздрогнули. — Я должен врага видеть, чувствовать. Вот он, гад, с ручками и ножками. А ракетами и химией воевать скучно, обидно. Букашкой сам себе кажешься, червяком. То ли дело при Дмитрии Донском и Александре Невском! Красиво, мужественно, честно. А тут какой-нибудь наркоман, дохляк заграничный, случайно нажмет на кнопку — и пол-Европы к чертовой матери. Тоже мне геройство.

— Дело не в мечтах и не в атомных ракетах, Ларин, а в том, какие идеалы стоят за ними, — сочувственно улыбнулся замполит, взволнованный словами Большакова, словно тот оправдал какие-то его тайные надежды: ведь это он, Сайманов, настоял на том, чтобы назначить Большакова замкомвзвода.

— А я Ларина понимаю, — вступился Цветков. — Его эстетика войны, если можно так выразиться, хотя и груба, первобытна, но благородна.

— Человечеству надо было остановиться на нашей стопятидесятидвухмиллиметровой гаубице, — вздохнул сержант Бархатов, — Нет ничего прекрасней артиллерии. И звучит-то как! Словно музыка. Не зря ее прозвали богом войны. Неужто пушка вышла из моды? Ребята из ракетного дивизиона посмеиваются над нами.

— Война так же многообразна, как и мирная жизнь, — ответил начальник штаба. — Одними ракетами нельзя воевать. На некоторых участках войны, мы, артиллеристы, незаменимы так же, как и пехота. Но успех в бою всегда решал солдат, степень его любви к Родине и личного мужества… — Майор замолчал и задумался, потом вскинул голову и опять посмотрел на ребят сурово и грустно. — Я вот гляжу на вас и вспоминаю свою юность. Я остался без матери в первый год войны. Мы тогда жили в украинском местечке Дубно на Полесье. В одну из бомбежек погибли моя мать и сестра. Я успел нырнуть под перевернутую долбленку и спасся. Меня приютила соседка. У самой четыре рта, и я пятый. Вскоре я убежал от нее, решил искать отца. А где его найдешь? По всей Украине блукал, где только не ночевал, всего натерпелся и нагляделся. В Киеве меня подобрала какая-то женщина. Я сидел у нее во дворе под тополем и думал о смерти. Сил уже не было. Она меня привела в дом, умыла, накормила, и я остался жить у нее. У женщины еще была дочка Вера. Теперь она моя жена. Когда нас эвакуировали на Урал, отец разузнал откуда-то мой адрес и писал мне письма, каждую неделю. В сорок третьем мне исполнилось восемнадцать, и я отпросился на фронт. Воевал в артиллерии. Однажды наш полк проходил недалеко от тех мест, где я жил до войны. Уговорил я комбата отпустить меня в Дубно на пару часов. Нашел я ту хохлушку, соседку. Она чуть в обморок от радости не упала. Думала, что я погиб. У самой двое ребятишек подорвались на мине. Первым делом она стала расспрашивать про отца, жив ли он, где воюет? Я молча вынул из нагрудного кармана гимнастерки пачку писем и похоронку, которую получил накануне отправки на фронт, ровно за неделю. Я наугад прочитал ей некоторые письма. Она кусала пальцы и вздрагивала плечами, потом но выдержала, обхватила мои колени руками и заголосила. Я пулей выскочил из хаты и быстрее в полк. Никак не мог дождаться очередного боя. Тоже рвался врукопашную…

Наступила тревожная пауза, которую усердно заполняло уютное потрескивание поленьев в печке. За дальними сопками тяжело и печально ухнуло орудие, все невольно вздрогнули и застеснялись своего испуга.

— Вот кого ненавижу, братцы, так это фашистов, — внезапно загорячился Большаков. — И вроде в глаза их живьем никогда не видел, рылом к рылу не сталкивался, а все равно, как подумаю о них, так нутро от злости переворачивается. Помню, в детстве мы с пацанами с утра до вечера играли в войну. Меня в игру принимали только с тем условием, если я буду «фашистом». Они считали, что у меня рожа подходит для этого. Никто фашистом быть не хотел, и я тоже отбрыкивался. Дело до драки доходило. Вчера нам зарубежный киножурнал показывали. Опять длинноволосые сопляки на свастику молятся. На что же они рассчитывают, товарищ майор? Россию вон сколько тыщ лет пытались на землю повалить. Всякие там турки-шведы. Ни хрена не вышло. А теперь мы вон какой кулак. Один Махарадзе чего стоит, — засмеялся Большаков и дружески хлопнул ефрейтора по плечу. — Поглядел я вчера на этих шизофреников и плюнул от злости. Костлявые, волосатые — тьфу! Да я б с любым один на один. На кулачках.

— Если б они знали, что в артполку во взводе управления второго дивизиона служит старший сержант Большаков, они бы, конечно, распустили свою фашистскую организацию, — улыбнулся начальник штаба, ласково и внимательно разглядывая замкомвзвода.

У Родиона вдруг мелькнула счастливая мысль.

— А вы сохранили письма вашего отца, товарищ майор? — спросил он и смутился: идея была неожиданна для него и хороша сама по себе.

Очевидно, его мысль перехватил и начальник штаба, потому что вдруг с удивленной улыбкой переглянулся со старшим лейтенантом Саймановым.

— Эти письма всегда при мне, Цветков. Они и сейчас в полевой будке, в планшете. За ними уже три года охотится корреспондент окружной газеты. Прямо на коленях вымаливает. Я ему не даю. Больно разбитной он, эффекта жаждет. Вы бы хотели почитать их, Цветков?

— Да. Если можно. У меня идея возникла. Я хотел бы организовать в дивизионе вечер двух поколений. Форма, правда, избитая, но содержание будет новым. На этот вечер мы пригласим вас и командира полка. Он ведь тоже фронтовик. Наши солдаты зачитали бы вслух письма вашего отца. Было бы здорово. Представьте: палатка, тусклый свет лампочки, за слюдовым окошком воет забайкальская вьюга, а в палатке звучат живые письма с минувшей войны. В конце мы бы все вместе спели «Землянку». Товарищ старший лейтенант отлично играет на гитаре. Ну как?

— У вас есть комиссарская жилка, Цветков, — одобрил начальник штаба.

— А он теперь за комсорга. Замещает на время сержанта Седых, — радостно спохватился замполит дивизиона, словно это ему комплимент сделали.

— Баранцев не пишет вам? Вы, кажется, друзьями были, — хитро прищурился майор, и Родиона удивило такое неожиданное переключение разговора.

Фамилия ефрейтора принесла с собой какую-то забытую горечь, по эта горечь острей выявила теперешнюю радость. Почему-то именно мысль о Баранцеве окончательно закрепила в его душе ощущение неслучайного счастья, в истинности которого он уже не сомневался. Вспомнился тот последний день, когда они прощались с Баранцевым. Ефрейтор был необычно взволнован, замкнуто суетился и старался увильнуть от нахлынувших расспросов и поздравлений, словно стыдился чего-то. Ему полдня оформляли документы в штабе полка, и он нервничал, злился, усиленно делал вид, что ему некогда, и ребята с грустной обидой следили за ним со стороны. Наконец ему выдали документы. Торжественно-бледный он вышел из каптерки, сжимая в руках дембельский чемоданчик, остановился посреди казармы и задумчиво огляделся: вот здесь он оставляет — а может, забирает с собой? — триста незабываемых дней своей жизни. Выстроившиеся позади него солдаты второго гвардейского дивизиона молчаливо наблюдали за ним. Баранцев послушно обернулся к ним и хотел сказать что-то прощальное и доброе, но не успел: дежурный по третьей батарее младший сержант Данелия опередил его знакомым до боли властным криком: «Тревога! Посыльные, за офицерами!» И тогда солдаты, потянувшиеся было к Баранцеву, чтобы пожать ему на прощанье руку, брызнули в разные стороны. Баранцев, растерянный и чужой, стоял посреди казармы, уже непричастный к тревогам своего дивизиона, — никто не обращал на него внимания. Но разобрав приборы и автоматы, на бегу застегивая верхние пуговицы шинелей, солдаты все же не забыли похлопать его по плечу и крикнуть у самых дверей: «Извини, Дима. Дела. Счастливого пути! Не забывай!» Баранцев подавленно и тускло улыбался, машинально кивал головой и не переставал искать кого-то глазами. Вдруг к нему подбежал Цветков, и ефрейтор радостно вспыхнул, поставил чемоданчик на пол.

— Я тебе письмо напишу. Только ты ответь. Не побрезгуй.

— Отвечу. Иди. Тебя ждет машина.

В эти последние секунды, цена каждой из которых стремительно вырастала, хотелось им сказать друг другу столько всего, что слова бестолково перепутались в душе, и тогда они вдруг с тоской поняли, что расстаются навсегда.

— Прощай, Цветков. Вряд ли мы уже свидимся. Для этого надо быть друзьями.

— Ты прав. Прощай. И не обижайся на меня.

— Пиши мне, слышишь?

— Обязательно напишу.

В казарму вбежал ефрейтор Сытин, который тоже уезжал на двухмесячные сборы офицеров запаса, и крикнул: «Кончай сантименты, Баранцев. Сколько можно ждать?»

Баранцев вздрогнул и схватил с пола чемоданчик. Они торопливо пожали друг другу руки и устремились в разные стороны…

Заметив, что своим вопросом он вызвал неловкое замешательство не только у Родиона, но и у остальных солдат, начальник штаба виновато пощипал усы и недоуменно посмотрел на замполита.

— Мы с Баранцевым никогда друзьями не были, — хмуро и неохотно ответил Родион. — Потребности у нас разные и вкусы. Но вчера я получил от него письмо. Пишет, что доехал до места благополучно. На целой странице описывает природу: лес, горы, Шилку. Учится он на командира мотострелкового взвода. Доволен жизнью и собой. Грозится на обратном пути заехать к нам в полк в офицерской шинели.

— Ну что же. Очень хотел бы с ним встретиться, — поднялся с табуретки начальник штаба. — Спасибо за чай, за честный разговор. Завтра наш полк отстреливается. Не забыли?

— Никак нет, товарищ майор! — быстро отреагировал Большаков. — У нас все в порядке.

— Тогда до свиданья. Вы еще, Цветков, не раздумали с вашей встречей двух поколений? Идемте, я вам дам письма.

Нагнув головы, они протиснулись в низкие двери полковой будки. Чертивший что-то на карте ефрейтор Кузьменко, тоже годичник, инженер по лесу, резко выпрямился и оправил гимнастерку под ремнем. Начальник штаба, сцепив стремительные брови, быстро осмотрел его работу и ткнул пальцем в красный кружок на карте.

— Здесь неверно. Проверь еще раз.

Майор сел на грубую железную кровать, зачехленную солдатским одеялом, и вынул из планшета пачку писем, — они были аккуратно завернуты в целлофановый мешочек.

— Только прошу мне их вернуть в целости и сохранности. Это приказ, — бросил он и задержал на Родионе свои жесткие властные глаза.

— Слушаюсь, товарищ майор. Разрешите идти?

— Идите, Цветков. С нетерпением буду ждать вашего вечера.

Родион вышел из полковой будки и побежал к ребятам. Они чистили автоматы. Увидев Цветкова с пачкой писем, бросились мыть руки и сгрудились вокруг него.

В палатке стало тихо. Если бы кто-то заглянул сейчас из соседней батареи, то наверняка удивился бы тому, что во взводе управления почтальон никого на сей раз не обделил письмом.

4

«Здравствуй, отец!

Извини, что целую неделю молчал. Ты знаешь: я всегда презирал эпистолярный жанр. Теперь понимаю, что в нем много преимущества. Главное — можно не смотреть в глаза тому, перед кем исповедуешься.

Это письмо я пишу в палатке, сидя на березовом чурбане возле маленькой печурки. Я стерегу тепло для ребят. Они дрыхнут без задних ног, уткнувшись носами в затылок друг другу. Меня волнует их дыхание. Я вглядываюсь в их лица, и мне кажется, что я знаком с ними с сотворения мира. Недавно произошел забавный случай. Старшина перепутал в журнале день моего рождения, и я стал именинником первого марта. Было бы подлостью с моей стороны сказать им, что они ошиблись. Был удивительный вечер — я любил этих ребят.

Между прочим, отец, я ведь тебе еще не писал, что меня на время боевых стрельб избрали комсоргом дивизиона. Тебе, конечно, трудно представить меня в этой роли, настолько ты свыкся с мыслью о моем нигилизме. Не знаю, какой из меня получится комсорг, но во мне вдруг проснулось чувство ответственности. Ты знаешь, это великое дело, когда тебе что-то поручают, то есть доверяют.

Быть полезным, ощущать в себе полноту жизни — это всегда приятно и радостно.

Ты прав, отец: душе, как и глазу, необходимы резкие контрасты. Тогда человеку виднее перспектива жизни. Я часто процеживаю сквозь решето памяти наше былое существование и на каждом шагу спотыкаюсь о свое равнодушие к людям. Я жил с ними и вне их. Конечно, я раздувал это равнодушие из тщеславного желания выделить себя, по доморощенной теории одиночества, как источник творчества и душевного раскрепощения. Мне казалось, что созерцание — единственная возможность быть объективным. Но я, наверно, уподоблялся крыловской лисе, которая созерцала виноград.

Как раньше не мог я открыть в себе той простой истины, что люди вокруг меня и есть тот смысл, ради которого стоит жить? Все остальные смыслы — плоды неврастенического и честолюбивого мозга. Смерть мамы кровью напитала во мне ту мысль, что ценность человеческой жизни неизмерима. Вспомни Фейербаха: «Ты спрашиваешь: что я такое? Подожди, когда меня не будет». Среди людей забываешь о конечном, веришь во все бесконечное. В благодушном добропорядочном одиночестве нельзя любить людей. Это снова самообман.

Диагноз моей болезни, от которой я потихоньку излечиваюсь, можно определить так: самосозерцание. В трехкомнатной или однокомнатной квартире оно приятно и безобидно, в толпе людей — мучительно и вредно. Ты прав. Особенно для тех, у кого еще есть совесть. Я рад, что мой ум бессилен перед моей совестью! Говорят, что в этике труднее всего определить понятия добра и зла. Для меня добро — все то, что во имя людей; зло — что против них. Пока это звучит общо, но придет время, и я докажу свою мысль конкретно. Сейчас лишь скажу, что не каждый двуногий — человек, фашисты именовали себя людьми, да еще высшего толка. А были страшнее и мерзостней зверя. Стало быть, это зло. У солдата мало времени для философствования. Но то, что для других — теория, для него — плоть. Я счастлив, отец, что мы выстрадали с тобой ту смертельную истину, что любить себя — значит жить для людей. Теперь я имею право на афоризмы.

Я понимаю, как тебе невыносимо трудно одному, среди моих бездарных картин и угрюмого мерцания позолоченных фамилий на обложках томов. Потерпи, старина. У человека всегда есть шансы на счастье. Я имею в виду то счастье, составные компоненты которого у нас есть: кусок хлеба, здоровые руки, доброе сердце. Плюнь в глаза тому, кто говорит, что наша семья распалась. Двое мужчин в доме и кошка — это много.

Постарайся быть счастливым, отец.

Твой сын рядовой Цветков».

Родион, не перечитывая, сунул письмо в помятый конверт и быстро заклеил его. Он боялся даже не того, что, перечитав, с чем-нибудь не согласится, вычеркнет какую-то мысль, но ему была неприятна сама возможность заново все пережить или, наоборот, охладеть ко всему, пристыдить себя в чувствительности и банальном суемудрии.

Печка почти прогорела. Родион обернул в газету два сухих полешка и положил их на тлеющие древесные угли, которые изредка пускали брусничные пузырьки огня. Дрова были на исходе. Родион растормошил Фомина и потуже стянул ватник ремнем.

— Ты куда? — спросил Колька, покачиваясь на чурбаке, словно тряпичная кукла.

Родион сдавил ему уши ладонями и сильно потер их, как будто размораживал.

— Экономь топливо. Я сейчас сбегаю за бревном в парк. Пила где?

— Под моим матрацем, — сонно буркнул Колька и вдруг встрепенулся. — В парк? Брось. Такой колотун на дворе. Вон как свищет ветрюга. На часового еще напорешься.

— Не напорюсь. Я одно бревно заприметил возле противотанкового рва. Соси лапу, Коля.

Родион по земляным ступенькам вскарабкался наружу, и его спеленало таким ледяным ветром, что он чуть было опять не юркнул в палатку. Возле грибка его кто-то окликнул. Всмотревшись, Родион увидел нахохлившуюся фигурку рядового Панасюка из второй батареи, с которым вместе призывался в армию. Родион с улыбкой вспомнил, как на последней медкомиссии Панасюк бил себя худеньким кулачишком в грудь и доказывал, что у него прекрасное давление, иначе бы он не поджимался двенадцать раз на перекладине и не толкал ядро, как мячик, но что вчера он просто перепил самогонки со школьными товарищами. В учебном подразделении Панасюк беспрерывно совал нос во все запретные зоны и первый из карантина схлопотал наряд на унитазы. Он же первый и в караул ухитрился сходить с сержантами, которые полюбили его за дошлость, — после этого к нему нельзя было подступиться. С Родионом он всегда разговаривал с лукавой снисходительной ехидцей и сердился, если тот пропускал мимо ушей его неуклюжие подковырки. Он первый окрестил Цветкова «профессором», и это прозвище мгновенно приклеилось к Родиону…

— Дневалишь? — насмешливо спросил Родион.

— Угадал. Куревом богат? Поделись с братом своим. Промерз до кишок.

В который раз кольнула Родиона острая досада на себя за то, что не курит. Однажды он не превозмог желания и попросил у Ларина разок затянуться козьей ножкой — еле откашлялся. Хорошо бы сейчас угостить этого озябшего пройдоху и самому поглотать горячий дымок.

— Подожди. Я у ребят возьму.

Родион принес две папиросы, и Панасюк обломал полкоробки спичек, пока прикурил, — Родион положил ему руку на плечи и загородил от ветра.

— Ну, спасибо, карифан, — сладко вздохнул Панасюк и с пристальным любопытством поглядел на Родиона. — А тебя какой леший погнал в непогоду?

— Дрова кончились. Ребята забыли с вечера приготовить. Хочу бревно из парка приволочь.

— Доброе дело. Твоя инициатива или старшина приказал?

— Моя, — засмеялся Родион.

— Ишь ты. Жена-то еще пишет? Не изменила?

— Холостой пока.

— Ларин сказывал, ты его жене такое письмо отгрохал, что крокодил прослезится. Мой старшина в тетрадку его себе переписал. Как бы нам столковаться с тобой, чтоб ты и моей крале в подобном ракурсе выдал? Она тоже чего-то носом крутит.

— Можно. Приходи сегодня в мою палатку после развода, — улыбнулся Родион и побежал к парку.

Просьба Панасюка взволновала его, и он с радостным облегчением пощупал карман ватника, где похрустывало письмо. Он обогнул караульную палатку и пошел на черный жгут противотанкового рва.

Возле ржавого бака с замерзшей водой блеснуло гладким боком аршинное бревно. Родион успел только шагнуть к нему.

— Стой! Кто такой?

Родион вздрогнул и растерянно выпрямился, не зная, что ответить. Из плотной круглой тени, которую отбрасывала водовозка, вышел длинный солдат в коротком тулупе и скинул с плеча автомат. Родион побледнел и отступил на шаг от бревна.

— Свои. Спрячь пушку, — выдавил он, стараясь быть небрежным.

— Я вот сейчас пощекочу твою задницу штыком, в другой раз не будешь ночью шастать куда не следует. Из второго дивизиона?

— Оттуда. Бревнышко не подаришь? Ребята мерзнут.

— Вы что, едите дрова? Как в прорву. Только вчера каждой палатке по два бревна выдали. Это вам не в городе паровое отопление. Беречь лес надо. Забирай бревно, горе луковое.

— Спасибо. Защитники отечества тебя на забудут.

— Во как! Ты еще ко всему и балаболка. А табачок у тебя найдется?

— Папироска одна завалялась, — радостно спохватился Родион и зашарил по карманам.

— Вот за это спасибо, браток. Тебя, наверно, господь послал. А может, и дьявол, чтоб я устав нарушил и на губу попал. Еще часок потерплю — и тогда уж за милую душу. Как звать-то тебя?

— Родион.

— Будь здоров, Родион, и не кашляй. Хороший ты парень. По глазам вижу. Я б тебе всю тайгу подарил. Ступай.

— Тебя-то как по имени?

— Денис Кремнев. Орудийный номер пятого расчета второй батареи первого дивизиона. Слыхал про такого? Нет? Это почему же? Весь полк меня знает, а ты нет. Непорядок. Я владимирский. А ты? Не московский?

— Я рязанский, — поспешно сказал Родион, чувствуя, как ему приятно произносить эти слова.

— Почти земляки. В Рязани, говорят, пироги с глазами. Эх-ма!.. Ну, ступай. А то начкар попутает. Приходи в казарму. Потолкуем.

— Обязательно приду, — улыбнулся Родион.

Кремнев помог ему взвалить бревно на плечо и добродушно похлопал по спине.

— Таскать тебе не перетаскать.

Загораживая бревном лицо от яростно секущего ветра, Родион обогнул противотанковый ров и зашагал к сопке. Глухой метельный стон еще острее взвинчивал в нем чувство непонятного счастья и восторга. Он представил, как обрадуются ему ребята, начнут удивляться, хвалить его и ругать себя за безалаберность, потом вскипятят чай в котелке и отогреют его — он даже стыдливо покраснел и усмехнулся: вот какие мелочи бытия способны теперь осчастливить его. Стоило ли пять лет корпеть в институте, рыться в пестром ворохе чужих мыслей, чтобы внезапно почувствовать странную радость оттого, что тащишь на горбу заледенелое бревно? Ведь счастье, в сущности, легкодостижимо, если оно предполагает добро. Оно должно быть естественным и незаметным, как дыхание, и всегда соотноситься с душой другого человека.

Родион вдруг остановился: ему показалось, что он слишком долго идет. Кругом, шипя, вскипала белесая муть, непротыкаемая взглядом. Лагерь как языком слизало. Неужели он свернул на чужую тропинку? Наверно, взял немного левее — надо забрать вправо. Стало сразу тоскливо и холодно — он с болью почувствовал, как залубенели пальцы, одеревенели щеки, взныло плечо под бревном. Не в силах потушить в себе страх, уже точно зная, что заблудился, Родион побежал и вскоре согрелся, но страх, смешанный со стыдом, не проходил. Место было незнакомое — очевидно, он все дальше и дальше уходил от лагеря. Родион попытался вспомнить, в какую сторону он вильнул от караульной палатки, но не мог сосредоточиться ни на одной мысли, страх разгонял внимание — наверно, лицо у него сейчас такое противное и жалкое. Родион понял, что этой беготней он еще туже затягивает петлю, и решил обследовать круг в радиусе двухсот шагов по ходу часовой стрелки. Вдруг вспомнил про бревно и плюнул с досады: чего это он столько времени на горбу его таскает, силы тратит, давно бы надо бросить, теперь от него никакого проку. Лучше сделать его центром круга, точкой отсчета. Проклятье: почему так стыдно, и страшно, и хочется завыть по-волчьи?

Выскоблив штык-ножом ямку, Родион поставил бревно на попа и пошел вправо, шевеля затвердевшими губами: раз, два, три… Это успокаивало его, отвлекало, но не надолго. Разгоряченное бегом тело быстро остужалось, пальцы не сгибались. После двух кругов Родион уже не нашел бревно, и ему стало совсем тоскливо, словно он потерял самое дорогое в жизни. Вскоре он поймал себя на том, что ищет не лагерь, а это проклятое бревно, морозный смолистый дух которого еще веял в памяти. Но когда он понял, что бесполезно теряет время, то бессильно опустился на снег и в остервенении заколотил кулаками о землю.

5

Колька бросил в ненасытную прорву времянки последнее полешко и пошел будить Большакова.

— Товарищ старший сержант, дрова кончились. Цветков убег за бревном и как сгинул. Может, на губу попал?

Большаков свесил ноги в яму и долго сидел в позе буддийского монаха, с полузакрытыми глазами. Наконец очухался от дремы и сердито уставился на Кольку.

— За каким бревном? Вечно мудрит профессор. А ты что, ослеп? Вон в углу под плащ-палаткой целый склад дров. Махарадзе вечером нарубил. И давно Цветкова нет?

— Около часа.

Большаков, как ужаленный, спрыгнул на землю.

— Растяпа. До сих пор молчал.

Он вынырнул на улицу и побежал к караульной палатке. Придавив отяжелевшим лбом узенький кулачок, дремал у печки лейтенант Гарин. На худой мальчишеской шее остро выпирали позвонки. Зажатая в коленях книга шлепнулась на поленья и раскрылась на фотографии Льва Толстого.

— Товарищ лейтенант, к вам Цветков не попадал из второго дивизиона? За бревном пошел.

Гарин неторопливо поднял книгу и задумчиво поглядел на фотографию, вспыхнувшую красным глянцевым светом.

— Кто такой Цветков — я не знаю. Зачем ему понадобилось бревно — тоже. А вот Лев Толстой был великий человек, — вздохнул он с грустной улыбкой.

— Я не шучу, я серьезно, товарищ лейтенант, — в сердцах крикнул Большаков.

— А разве я не серьезно? — в лукавом изумлении раздвинул брови Гарин, любивший подтрунивать над солдатами.

— Его случайно не Родионом зовут? — приподнялся на нарах длинный рябой солдат.

— Родионом. Ты где его видел?

— На пятом посту. Мы калякали о смысле жизни, и он поволок бревно. Занятный парнишка…

Большаков не дослушал Кремнева и выметнулся из палатки. Прибежав к штабной будке, он забарабанил в окно. В дверь выглянул замполит.

— Цветков пропал, товарищ старший лейтенант. Вздумалось ему бревно искать ночью. Уже час где-то плутает, — еле выдавил Большаков, по-рыбьи глотая воздух.

Сайманов молча нырнул в будку и вскоре стремительно вынырнул из нее, крикнув на ходу: «Объявляй тревогу всему дивизиону. Я к командиру полка».

В палатке взвода управления уже давно не спали, и команда Большакова застала всех одетыми. Ребята набрасывались то на растерянного Махарадзе за его дурную привычку запихивать дрова куда-то в угол, под всякое тряпье, то на подавленного Фомина за то, что отпустил Цветкова в такую собачью круговерть.

Через несколько минут гвардейский артиллерийский полк уже выстроился по тревоге возле опустевших палаток. Командир полка, тяжелым кряжем маячивший в темноте, коротко объяснил задачу и приказал каждому дивизиону разойтись плотной цепью в трех направлениях.

Колька шагал в одной цепи с Большаковым, прикрывая лицо толстыми домашними рукавицами, которые при жизни связала ему бабушка. От этих рукавиц становилось еще горше — почему он не дал их Цветкову? Байковые-то не больно греют. А ведь Родион плутает сейчас по степи без шинели, в одном ватнике. Хорошо, что еще штык-нож прихватил: мало ли чего. Колька буравил глазами вспененную муть и молил бога не отстать от ребят, чтобы первым увидеть Цветкова. Ему казалось, что только он сумеет найти его первым в этой предсмертной обжигающей свистопляске зимы. Чувство неясной вины перед Родионом не покидало его, словно он пропустил в нем что-то важное, чего не имел права пропускать. Сейчас ему захотелось увидеть Родиона, сказать ему, что он хороший парень и что зря он пренебрегал им, Колькой Фоминым. Колька и не догадывался, что сейчас каждый солдат в этой неслучайной цепи осознает себя тем же необходимым звеном, что и он, и думает точно так же, подчиняясь закону человеческого добра. Каждый вдруг понял, что это и есть самая главная мудрость в жизни: чувствовать рядом ближнего, чтобы не выйти из общей цепи раньше положенного судьбой срока…

Уже около часа кружил артиллерийский полк по взмыленным сопкам, но встретил только одинокое черное дерево, вскормленное и умерщвленное этой безрадостной землей. Ветер жег лицо, он зашпаклевывал рот и леденил тело. Солдаты часто падали, оступаясь в припорошенные снегом колдобины. Большаков поднимал Кольку за воротник шинели, словно щенка из воды, и кричал в ухо:

— Беги к тягачу, согрейся.

— Не пойду! — внезапно окрысился Колька.

— Я тебе приказываю! — вдруг сорвался замкомвзвода, захлебываясь ветром.

— Не имеешь права. Я не замерз.

— Это как же я не имею права? — в изумлении остановился Большаков и притянул к себе Кольку.

Замкомвзвода стало не по себе. В него били глаза рядового Фомина, озверевшие от мороза и безоглядной решимости драться за только что открывшуюся ему истину. Это было уже не птичье лицо безгрешного мальчика, а взгляд человека, которому сейчас бесполезно приказывать. Большаков растерянно улыбнулся и, зачерпнув горсть снега, стал яростно растирать щеки Фомина.

— Вон ты как… Я думал, ты ягненок, а ты — волчонок. Ланиты ведь свои отморозил. Ни одна девка замуж не возьмет.

Колька смешно скривил рот от боли и смущенья: злость у него схлынула, и опять ему было неловко перед старшиной. Но Большакову уже не хотелось воспользоваться этой минутной Колькиной размягченностью, чтобы снова приказать ему, и он побежал вместе с ним догонять свою цепь.

Внезапно Большаков вздрогнул: шагах в десяти проступал какой-то черный предмет. Сдавленным, чужим криком он позвал старшего лейтенанта Сайманова. Вместе они бросились к предмету — это было поставленное на попа бревно. Замполит выхватил из кобуры ракетницу и выстрелил в ослепшее небо.

6

Родион загородился спиной от ветра и долго стоял в такой нищенской позе, прижав руки к груди, напоминая уставшего боксера. Теперь, когда первоначальный страх прошел и все внимание переключилось на вязкую боль в замерзающем теле, он понял, что рано или поздно ребята его найдут, и поэтому самое главное сейчас — беречь силы. Он вспомнил, что в подобных случаях человека клонит в сон — об этом он столько раз читал в книгах, — но, прислушавшись к себе, он с облегчением отметил, что спать ему не хочется. Зато он почувствовал страшный голод, и от сознания, что он еще способен это чувствовать, ему стало как-то легче на душе.

Ступая мелкими шажками спиной к ветру, Родион внезапно оступился и соскользнул в глубокую яму, больно стукнувшись затылком о твердый земляной выступ. Он испуганно вскочил и с удивлением огляделся: откуда здесь яма, которая, судя по небольшим заснеженным холмикам земли по краям, вырыта обыкновенной лопатой?! И тут же пришла догадка — ведь это солдатский окоп. Очевидно, какая-то батарея во время летних тактических учений стояла в «обороне». Родион мысленно поблагодарил тех солдат, которые, мозоля руки, в сорокаградусное пекло долбили ломом эту неподатливую землю, — теперь их окоп послужит рядовому Цветкову: в нем не так холодно, и ветер в бессильной злобе мечется над головой. Но вскоре не замедлила явиться дурацкая мысль, что сейчас он сидит в земной утробе как в могиле, а наверху стынет кладбищенская одинокость и пустота, — ему стало не то чтобы страшно, а противно. К тому же он подумал, что в этой берлоге ребята могут месяц искать его и не найдут.

Он сильным рывком выскочил из окопа, словно по сигналу «в атаку», и этот ловкий удачный прыжок ему даже понравился — он проделал его несколько раз и немного согрелся.

Отойдя от окопа шагов на десять, Родион с испугом почувствовал, что его опять тянет прыгнуть в окоп и прислониться к стене. Уж не хочется ли ему спать? В книжках вот так и замерзали. Нет, спать ему не хочется и не холод его гонит туда. Что же?

Оглядевшись но сторонам, Родион понял, что в окопе ему было спокойнее не только потому, что там не дуло, не обжигало ветром, но еще и потому, что в нем резко суженное четырьмя заледенелыми стенками пространство давало ощущение уюта. Но стоило ему подняться в полный рост над землей и окинуть глазами-разметавшуюся в белой горячке степь, как опять возникало чувство заброшенности.

Родиону вдруг до тоски захотелось подержать, почувствовать в руках что-нибудь тяжелое, твердое. Он вспомнил о бревне. Ему казалось, что, будь сейчас это бревно при нем, на плечах, ему было бы в десять раз легче. Почему-то вспомнилось, как он сгружал с ребятами бревна на товарной станции, как сладко было тогда чувствовать себя растворенным в такой же вот метельной ночи, в том радостном опьянении, которое приносила работа.

Потом они пили чай у Матвеича, спорили о смысле жизни — и это было прекрасно. Где сейчас Матвеич? Наверно, опять его маленькая сторожка набита шоферами и солдатами.

Мысль о Матвеиче почему-то сразу успокоила Родиона, словно повеяло на него той силой и добротой, о которой не догадывался, наверно, и сам старик. Родион даже почувствовал стыд за свой страх, когда представил на себе суровый испытующий взгляд Матвеича и его язвительную усмешку.

Не в силах продолжать бессмысленное хождение, это зловещее засасывание в степь, Родион все кружил и кружил вокруг окопа, подобно кукушке над разоренным гнездом, и пытался представить на своем месте ребят своего взвода — как бы они держали себя в этих обстоятельствах, что предприняли?

Большакова и Ларина было нетрудно представить в такой ситуации только потому, что им как-то шло преодолевать холод и ветер. Они бы не сробели. Со своим охотничьим нюхом, по им одним известным приметам они быстро нашли бы солдатский лагерь. Запах дыма из походной печки за сто верст учуяли. А вот Кольке пришлось бы туговато, гораздо хуже, чем Родиону. Его вмиг ветром на землю сдует и снегом запорошит. Лицо у него станет покорно-виноватым, страдальческим. Именно это лицо и было бы неприятно в нем. Родион поймал себя на том, что, вспомнив Кольку, он машинально нахмурил брови. Ему как будто было необходимо думать так о Фомине, чтобы хоть чем-то успокоить себя.

Между тем ветер подул еще крепче, и стало так холодно, что отключиться от этого холода было уже невозможно. Но Родиона все-таки утешало то, что он еще чувствует боль в пальцах рук, и, значит, они еще не отморожены.

Он спрыгнул в окоп. Родиону опять остро захотелось курить, и снова он пожалел, что не курит. Надо будет обязательно попробовать. Он представил, как приезжает домой, входит к отцу в кабинет, небрежно вынимает из кармана пачку сигарет и предлагает: «Покурим, отец?» Тот конфузится, краснеет — то ли от счастья, то ли еще от чего, — робко выдергивает одну сигарету, неумело зажимает ее губами и подмигивает Родиону. Они весело и долго смеются, потом достают из холодильника бутылку сухого вина, нет, лучше водки, и пьют, и вспоминают. Да, это будет чертовски радостная минута! И он во что бы то ни стало должен дожить до нее.

7

Колька стал заметно сдавать, чаще спотыкался и падал на снег, с испугом чувствуя, что ему не хочется подниматься. Со вчерашнего дня у него забило нос насморком, и сейчас он глотал ртом холодный ветер и задыхался. Большаков, то и дело поглядывая на Кольку, внезапно сгреб его в охапку и поволок к тягачу.

— И не ерепенься. А то влеплю два наряда вне очереди, — крикнул он.

Кольке было стыдно чувствовать себя беспомощным, но сопротивляться уже не хотелось. «Маленько передохну и — опять в цепь», — утешался он.

В тягаче было тепло и сухо, крепко пахло машинным маслом.

Когда стали отходить пальцы на руках и ногах, Колька сцепил зубы от боли и отвернулся от Петьки Шаповаленко, водителя тягача. Вдобавок ко всему его потянуло в сон.

— Сосни чуток. Не стесняйся, — насмешливо бросил Петька.

— Ничего. Перезимуем.

— Цветков не земляк тебе?

— Земляк. Тоже рязанский, — оживился Колька и удивленно подумал про себя: почему он забывал все это время, что Цветков из Рязани?

— Я его мало знаю. Но слышал, что он странный какой-то. Со звездами в голове, — сказал Петька.

— Есть маленько, — согласился Колька. — Но парень хороший. Умный…

— Жалко парня. Он ведь без шинели, в одном ватнике. В такую круговерть можно в два счета погибнуть. Черт его дернул с этим бревном. Как ты думаешь, продержится он? — спросил Петька и, по услышав ответа, повернулся к Кольке: тот уже мирно посапывал, изумленно приоткрыв рот.

Через несколько минут от резкого толчка Колька вздрогнул и проснулся. Он воровато притих и украдкой покосился на Петьку: тот сделал вид, что будто ничего не заметил.

— Шабаш. Хорошего понемножку, — спохватился Колька и выпрыгнул из тягача.

Он догнал свою цепь и пристроился возле Большакова, который, закрывшись от ветра согнутой в локте рукой, не сразу заметил его. А когда увидел, вернее, почувствовал рядом знакомое сопение, то приободрился и с некоторой долей бахвальства похлопал Кольку по плечу: «Оттаял, воробей?»

Колька для солидности промолчал, считая ниже своего достоинства отвечать на такой унизительный вопрос.

Слева от Фомина, по-бычьи нагнув большую голову, шагал Ларин. Усталости он почти не чувствовал, болела только правая щека, которую он отморозил в первом году службы на зимних стрельбах, когда стоял дневальным по батарее и стеснялся заскочить в палатку.

Все это время он думал о Цветкове. Ларин иногда ловил себя на том, что думает о нем как о несуществующем, нереальном человеке. Разом вдруг отхлынуло от сердца то враждебное, что он испытывал к этому замысловатому парню, и осталось только хорошее; но Ларину было все равно как-то неловко — обычно так думают о покойнике.

В самом начале, когда Цветков пришел к ним во взвод из карантина, Ларина раздражала в нем именно эта непохожесть на других. Отсюда он делал вывод, что Цветков неизбежно должен презирать других, и в первую очередь Ларина, потому что он был грубее всех с ним. Это предполагаемое презрение и зазнайство в Родионе особенно злили Ларина, внушали ему странную неуверенность в себе и унижали самолюбие, а унижение он не выносил ни в каком виде.

Но поело того письма, которое он сам попросил написать Родиона, Ларин немного потеплел к нему.

Ночь рассосалась, и сквозь серые тучи на рябом небе проступил бледный желток солнца. Идти стало легче, потому что ноги уже не так часто проваливались в ямки, как в темноте.

Вскоре солнце набухло теплом, и снег остро вспыхнул разноцветными иголочками — от него заломило уставшие, исхлестанные ветром глаза. И солдаты вдруг опять почувствовали, что зиме конец, что даже эта проклятая степь подвластна весне.

Замполит дивизиона охрипшим голосом объявил перекур. Все жадно задымили, но шуток не было. Курили молча и хмуро.

8

Больше всего Родион боялся за руки. Мысль о том, что он не сможет держать в руках кисть, была самой мучительной. В последние дни ему хотелось рисовать, но он с тоскливым наслаждением растягивал это желание. Во сне он писал одну и ту же картину: возле походной печурки, прищемив коленями тяжелые крестьянские руки, солдат немигающе и задумчиво глядит в огонь, а за его спиной, как за отвороченным пластом земли, в деревянной некрашеной пирамиде холодно вспыхивают стволы автоматов. Эту картину он обязательно напишет дома. Он будет работать над ней по утрам, не торопясь и не отвлекаясь на мелочи. Каждый мазок принесет ему счастливую грусть воспоминаний — по заново воскресшим ощущениям этих незабываемых дней, он и будет сверять точность своих линий на полотне. Только не дай бог отморозить руки!

Родион оттягивал зубами край хрустящих, как жесть, рукавиц и вдыхал в их студеную пасть свое последнее тепло. Тоскливое отчаяние в нем схлынуло давно, как только вспыхнула ликующе простая и неоспоримая мысль о том, что его обязательно будут искать ребята, — ведь не бросят же они его одного в степи. Колька, наверно, уже весь полк на ноги поднял.

Неужели кто-то будет проклинать его за то, что он отнял дорогие часы солдатского сна?

Ведь он хотел обогреть их — да вот не получилось. Но совесть его чиста: он не искал их расположения, не заискивал перед ними, — ему просто хотелось обогреть их и себя.

Ему ничего не надо от этих простых и бескорыстных парней: ни благодарности, ни восхищения, ни дружбы, — только пусть всегда будут рядом.

Родион никогда не думал, что может так тосковать по ребятам, по их шутливому и доброму слову. Неужели он когда-нибудь отмахается и забудет все то, что они ему подарили и что он сам взял у них? Не дай бог! Только бы выжить, не сдохнуть, как заблудшая тварь, в этой проклятой дремучей степи — как ему теперь необходима жизнь.

Но где же ребята? У него уже больше нет сил драться за свое бренное тело. Он сейчас упадет на мартовский, последний снег этой бесконечной зимы, и ему будут сниться африканские страусы и всякая другая чертовщина. «Далеко-далеко на озере Чад изысканный бродит жираф»… Зачем вертится в мозгу эта дурацкая строчка? Сам он жираф. Дома он разломает все батареи парового отопления, построит с отцом белопузую русскую печку и будет на ней спать.

Неужели в детстве, у бабушки, он когда-то испытывал такое счастье? А баня? Ведь он и в деревенской бане мылся — жарища стояла похлеще, чем в Африке. Отец стегал себя березовым веником по костлявым бокам и с нежной истомой похрюкивал. Иногда он брал ковш кипятковой воды и плескал на белые каленые камни. Словно из проколотой футбольной камеры, с шипом и свистом вырывалось жирное облако пара, и отец тогда казался всемогущим колдуном из сказки. Мама однажды угорела. Теряя сознание, она выбила плечом набухшую дверь и упала на снег.

И он сейчас тоже упадет. Но как ему хочется жить, мама! Прости его. Теперь он с ужасом вспоминает, что за всю жизнь так и не сказал тебе, что любит тебя. Может быть, поэтому ты так мучительно умирала. И отец, наверно, тоже только перед свадьбой говорил тебе, что любит, а потом вспомнил про диссертацию и забыл про тебя.

Твой сын тоскует по людям, мама. Ты видишь, уже почти рассвело. Ветер приутих и только иногда бьется в последних конвульсиях. У неба землистый цвет лица, как у больного перед выздоровлением. Не вмещаясь в глаза, виновато и робко обнажилась забытая богом степь — это с ней, как с матерой волчицей, я схлестнулся, мама.

И, кажется, победил.

Меня все равно найдут.

Ты слышишь выстрелы?

Это мои ребята. Я знал, что они спасут меня. Ах, какие это ребята, мама! Надо бежать к ним. Но я уже не могу. Я стою на коленях и плачу, как мальчишка. Мои слезы должны сейчас растопить воск, но я их не чувствую на своем омертвевшем лице. Вот я увидел первого человека, вот второго, третьего… А вот уже их целая цепь. Эта цепь растет, становится плотнее. Там не хватает одного звена!

Я буду жить, мама. Прости меня.

МЕЛЬНИКОВ ЕВГЕНИЙ ЗИНОВЬЕВИЧ

родился в 1946 году.

Работал слесарем, тренером, учился в театральной студии. После окончания Ульяновского пединститута учительствовал в Таджикистане. Служил в Советской Армии. Член Союза писателей СССР. Живот и работает в Ульяновске.

Вышли в свет книги «Подземная вода», «Метеорный дождь», «Кулаки Пифагора», «Тень аиста».

Владимир Возовиков

СЫН ОТЦА СВОЕГО

Повесть

1

Ермаков вылез из танка последним — трое его солдат-помощников ушли в тыл полигона, в лощину, закрытую серой пирамидой командно-наблюдательной вышки; оттуда доносились голоса, но суетня на поле прекратилась, и Ермаков понял, что ротный уже собирает на последний перед стрельбой, стало быть самый важный, инструктаж. Следовало поторопиться и Ермакову, и все же, отойдя от машины, он остановился, наслаждаясь минутой одиночества, коротенькой освобожденностью от взоров подчиненных и начальников. Даже стеклянные глаза машин смотрят теперь мимо, и можно сдвинуть на затылок теплый, глухой шлемофон, расстегнуть пуговицу куртки, как бы отпустить пружину где-то там, внутри, потому что на службе командир — словно курок на взводе, а выведенный курок полагается время от времени спускать, чтобы пружина не устала и не случилось осечки.

Он медленно осмотрелся, машинально отмечая привычные ориентиры степного полигона — силуэт разбитого танка на скате далекого холма; согнутая ударной волной опора электролинии со спутанными клочьями проводов, похожая отсюда на женщину, в отчаянии заломившую руки, а рядом — смятый, с оторванным крылом и нелепо задранным килем бомбардировщик: неподалеку — бесформенный темный ком, будто спрут с искривленными в предсмертной судороге щупальцами, — лишь опытный глаз опознает в нем сбитый вертолет; пепельно-ржавая язва ожога на боку сопки, куда угодил, вероятно, снаряд особо разрушительной силы. Бесплодная земля, натурализованный портрет войны, извечно одинаковый следами разрушения и гибели, — к нему должен приглядеться, привыкнуть солдат на полях учений, чтобы в тот возможный час, к которому он готовится, жестокий и пугающий лик самой войны не лишил его уверенности и силы.

Ермакову нравилась окрестная степь — всхолмленная, тусклая, с ее простором и неограниченными маршрутами для скрытых маневров, обходов и охватов всякого противника, который повстречался бы здесь с его танками, но по утрам эта степь рождала в нем смутную тревогу: казалось, из затененных распадков, из серой полоски неба над ломаным горизонтом должно возникнуть что-то грозно-необъятное, чего он еще не знал. Ермакову больше была по душе вечерняя степь, когда растекается уютная темнота; ночью в степи он становился уравновешеннее, тверже, смелее.

Теперь из-за далеких, едва различимых гор вставало солнце — большое желтое пятно, притушенное степной дымкой, обманчиво мягкое, и Ермаков сморщился, представив, до чего свирепым станет оно через час-другой. Он вспомнил иное, далекое солнце, встающее из туманной, еще сыроватой тайги, а то и прямо из речной заводи, — будто зеркало, на которое и дохнуть боязно: вдруг затуманится и не согреет… И два следа — большой, мамин, и маленький, свой, — на росистой траве, густой и упругой. «Мам, а как называются цветы, синие, которые смеются?..» Слабая улыбка и голос, похожий на вздох: «Незабудки, сынок». «А можно, я буду их маргаритками звать? Бывают же цветы маргаритки?» — «Бывают, сынок, но здесь они не растут…»

Вспомнил, усмехнулся, застеснявшись сам себя, поправил ремень, еще раз оглядел машины.

Три танка стояли на ровной линии у белых столбиков исходного рубежа, слегка утопая гусеницами в желтой полигонной пыли, отчего казались чуть приплюснутыми. Стволы их орудий были мирно задраны в небо, крышки башенных люков откинуты — танки будто дремали без своих хозяев в рассеянном свете утра. Для стороннего глаза все в этих танках одинаково, кроме бортовых номеров, но Ермаков различал среди них и угрюмоватого старика, уже уставшего носить по земле свое многотонное тело, и машину среднего возраста, где все выверено, отлажено, безотказно — сажай в нее с ходу экипаж хоть из другого полка, и он будет как в своей собственной, потому что машина в том лучшем состоянии, когда «недуги молодости» вылечены, а «недуги старости» еще не нажиты. Третья была совершенно новая машина, на ней и краска лоснилась живее, и орудийный ствол ее задран как-то лихо, и заостренная грудь выпячена, словно у застоявшегося коня-трехлетка, готового во всякую минуту, ударив копытом, рвануться в степь…

Два первых танка тщательно приготовлены, прицелы выверены, как и положено перед стрельбой. Третий, новый танк имел… «дефект зрения».

Ермаков знал о нем, больше того, дефект этот был делом рук самого Ермакова — тайна, которая должна раскрыться после первого выстрела. Наводчики орудий его взвода — им поочередно стрелять из этого танка — обязаны выявлять самые коварные дефекты оружия быстро и безошибочно. Обязаны — в этом все дело!

Ермаков еще раз окинул взглядом новую машину, удовлетворенно улыбнулся.

Из люка соседнего танка показалась непокрытая черноволосая голова. Танкист вылез по пояс, перекинул снятый шлемофон с груди на спину, потянулся, будто после сна, жмурясь на низкое солнце.

— Петриченко! — сразу нахмурясь, окликнул Ермаков. — Почему задерживаетесь?

— Будьте покойны, товарищ лейтенант, поспею. На стрельбе, как и на обеде, без меня разве обойдутся?

Механик-водитель учебно-боевой машины Петриченко был хотя и трудяга, но хитрец, каких поискать. Танкисты дали ему прозвище «студент-расстрига», и, как всякое прозвище, оно говорило больше имени и фамилии. Петриченко бывал почтителен с прямыми начальниками, зато «несвоему» мог вежливо надерзить. Он наверняка задержался в машине под благовидным предлогом, чтобы избежать скучного инструктажа или работы, которая всегда сыщется для экипажей, не занятых стрельбой.

С Ермаковым шутить особенно не следовало — в роте это знали и сержанты и рядовые. Петриченко, конечно, тоже знал — и быстро надел шлемофон.

— Я ж по серьезному делу, товарищ лейтенант. Когда еще машину выводил на исходный, педаль малость хлябала. Сразу-то позабыл выбрать слабину…

— А что вы в своей жизни не забываете, Петриченко? Разумеется, кроме того, чтобы вовремя пообедать?

На лице солдата мелькнула тень обиды, он рывком выбрался из люка, спрыгнул с брони, вытянулся:

— Разрешите доложить, товарищ лейтенант? Кроме вовремя пообедать я не забыл еще вовремя навести товарищескую критику на механика-водителя из вашего взвода, когда тот чуть не запорол двигатель машины, а также товарищески покритиковать на комсомольском собрании наводчика орудия вашего танка: очень он неумно подшутил над ротным нарядом. Я не забыл при этом сказать товарищам комсомольцам, что шутник ваш в целом отличный товарищ и обязательно исправится под воздействием боевых друзей и своего командира взвода товарища лейтенанта Ермакова… Разрешите продолжать?

— Довольно. Выбрали слабину?

— Так точно. Никакой слабины!

— Идите на построение.

Медленно, косясь на косматый ком солнца, Ермаков пошел за механиком-водителем, думая, кого же из наводчиков испытать на стрельбе первым — самого сильного или самого слабого? С вышки, на которой слегка трепетал флаг, его окликнули. Линев, командир первого взвода, с повязкой дежурного на рукаве, перегнувшись через перила верхней площадки, весело сообщил:

— Есть возможность отличиться, Тимоша! Как доносит служба местных сообщений, к нам едет… Ну-ка, угадай, Тимоша, кто к нам едет?

— Гадают цыганки и старые девы! — сухо отозвался Ермаков, не останавливаясь: досужие разговоры Линева на службе его всегда раздражали. Но дело было сделано — он теперь стал мучиться вопросом: сболтнул Линев для острастки или в самом деле кто-то едет? Большое начальство, правда, не часто посещает ротные стрельбы, особенно если они всего лишь тренировочные. Хотя, возможно, это новый командир полка. И как же быть тогда с третьей машиной? Может, вернуться? Два щелчка выверочным ключом — и никаких «дефектов зрения» у танка, никаких забот у лейтенанта Ермакова.

Но чем сильнее хотелось вернуться, тем быстрее он уходил от машин, успокаивая себя: в конце концов, с третьего направления стрелять моему взводу, а за свой взвод я всегда отвечу.

Ротное построение заканчивалось. Экипажи слушали последние наставления капитана Ордынцева, и, судя по выпрямленной, чуть наклоненной вперед фигуре ротного, по резким жестам его длинных рук, наставления серьезные. Заметив Ермакова, он повернул к нему темное от загара лицо, морщинистое и сердитое, кивком указал на правый фланг строя:

— Вы отвечаете мне за порядок здесь. Чтоб смена экипажей шла как часы. Кто не занят — в классы… Заниматься по плану. И чтоб ни один не болтался возле вышки… Экипажам третьего взвода получить боеприпасы — и на исходный…

— А мой экипаж? — вырвалось у Ермакова. — Он же в первой смене!

— Был. Стрелять вам последними, со всех направлений сразу. Порядок я определил, заместитель ваш знает. Командуйте. Вон уже едут, встречать надо.

Ордынцев стремительно пошел к вышке, прижимая к бедру полевую сумку, и Ермаков увидел: рокадной дорогой полигона пылила «Волга», за нею, немного отстав, знакомый газик командира полка.

Вот когда захотелось броситься к третьему танку! Но — поздно: первая машина уже подрулила к вышке. Ермаков безучастно наблюдал за тем, как танкисты рассаживались в классе, и так же безучастно слушал перебранку, затеянную Петриченко. А тот, будто ненароком подталкивая здоровяка Стрекалина, ехидничал:

— Экий ты неповоротливый, ефрейтор! Тоже мне огневик, золотой фонд и гордость роты! Ведь тебя Пал Прохорыч Ордынцев, наш уважаемый товарищ командир роты, под самый занавес назначил дырки в мишенях сверлить — чтоб впечатление на высокое начальство произвести. От такой чести винтом надо ходить и чтоб в глазах — пушечные всполохи, а не тоска зеленая.

Стрекалин был парнем на язык бойким, но в последние дни заметно сник — видно, тяготило его взыскание за ту самую неосторожную шутку над ротным нарядом, о которой недавно напомнил Петриченко командиру взвода. И теперь Стрекалин лишь поморщился да глянул на Ермакова своими большими карими глазами вопросительно и виновато.

Заместитель командира взвода начал занятие, но Ермаков не прислушивался к его словам. Ему не терпелось узнать, кто же из начальников заглянул на ротную стрельбу и надолго ли.

В окно было видно, как около вышки Ордынцев докладывал временно исполняющему обязанности командира дивизии, рядом стоял командир полка. У исходного рубежа, возле деревянных стеллажей с разложенными на них снарядами и коробками пулеметных лент, замерли в ожидании команды экипажи первой смены.

Было утешение: и врио комдива и командир полка — свои люди, должны понять. Счастье, что еще генерала не занесло на полигон в такой момент.

2

Командующий войсками округа генерал-полковник Тулупов прошел долгий служебный путь от взводного до командующего и хорошо знал, сколько суматохи подчас вызывает весть о его прибытии в полк, сколько людей отрывают от боевой подготовки наводить, как говорится, марафет, и потому всегда старался захватить жизнь части в ее будничном течении, без искусственного лоска, когда люди делают свои дела так, как привыкли делать, и смотрят на тебя так, как привыкли смотреть. А если его пытались убеждать, что ожидание начальника подтягивает командиров и солдат и тем укрепляет порядок, он отвечал: «В таком случае моим подчиненным придется быть подтянутыми всегда, а не только по телефонному звонку».

И в этот раз Тулупов не изменил себе — приехал на полигон в старом запыленном газике дежурного городской комендатуры, никого не предупредив. Еще издали приметил около вышки высокую тяжелую фигуру полковника Степаняна. Перед ним стоял навытяжку командир танкового полка подполковник Юргин. По жестам Степаняна можно было заключить, что беседа шла односторонняя, и Тулупов посочувствовал Юргину, назначенному на должность полкового командира всего месяц назад.

Тулупов приказал шоферу ехать прямо на площадку колесных машин. На газик танкисты не обращали внимания — мало ли их шныряет по полигонным дорогам?

Приоткрыв дверцу, Тулупов явственно услышал:

— Если не научили своих офицеров пристреливать оружие, садитесь за пульт сами. Безобразие! Командующий едет на полигон, а вы двойки тут… сшибаете.

Генерал недобро усмехнулся: чья-то услужливая рука все же подняла телефонную трубку — сообщили, куда направился командующий. Не зря и Степанян и Юргин примчались на ротную стрельбу.

— Откуда мне знать про командующего? — виновато спросил подполковник.

— Знали — не знали, какая разница? Организовать стрельбу, как положено, вы обязаны или нет?

«А вот это вопрос резонный», — подумал Тулупов.

Врио комдива всем корпусом повернулся к вышке:

— Капитан Ордынцев, прикажите вывести на исходный резервную машину, а эту, с непристрелянным оружием, снять!

Тулупов вышел из автомобиля:

— Вы что же, и на войне собираетесь резервные танки таскать за каждым экипажем?

Офицеры растерянно обернулись на его голос. Степанян с неожиданной для его тучной фигуры ловкостью подошел к командующему с рапортом. Потом заговорил Юргин:

— На третьем направлении два экипажа подряд не выполнили упражнение. Наводчики утверждают: прицел плохо выверен, явно с большой ошибкой.

Юргин объяснял тоном школьника, позабывшего урок, и это не понравилось Тулупову, но, не склонный составлять о людях заключения по мгновенным симпатиям и антипатиям, подумал: «Может, он к новому положению еще не привык? Ничего, почувствует вес полковничьих погон, станет уверенней». А вслух сказал:

— Так вы считаете, все дело в прицеле?

Юргин неопределенно пожал плечами.

— Ну а случись неувязка перед атакой, что же, не посылать экипаж в бой?.. Продолжайте-ка стрельбу без всяких замен.

Тулупов вошел в помещение вышки, легко взбежал по деревянной лестнице. Пока сзади медленно скрипели ступени под сапогами Степаняна, он поздоровался с руководителем стрельбы капитаном Ордынцевым и молодым высоким офицером — дежурным.

Ордынцев стоял навытяжку около пульта управления мишенями. Лицо его, обветренное, в твердых складках, казалось каменным, и лишь на жилистой шее нервно двигался кадык.

— Чего резину тянете? — резко спросил Степанян. — Сказано: продолжайте стрельбу!

Тулупов посмотрел на Степаняна, потом на Ордынцева. По годам они почти ровесники. Командующий знал: Ордынцеву уже недолго оставаться в строю, и собирался приехать на проводы. Не часто кадровые офицеры уходят в запас командирами рот, и люди эти в своем роде особенные: в армии трудно найти должность хлопотливее, чем должность ротного командира. Отчасти Ордынцеву не повезло: он начинал службу в те годы, когда отдать десять лет взводу и столько же роте считалось явлением обычным. И все же ровесники Ордынцева далеко опередили его. Еще по совместной службе в другом округе Тулупов слышал, как говорили об Ордынцеве в кадрах: лучше иметь отличного командира роты, чем посредственного комбата, который может стать однажды плохим командиром полка. И Тулупов с этим соглашался: Ордынцев, казалось, рожден быть исполнителем.

И все же Тулупов уважал Ордынцева, уважал за то, что капитан честно тянул свою лямку, никто из старших не слышал, чтобы он сетовал на невезение или предвзятость начальников. Может, и плохо, что он вроде и не мечтает стать комбатом, но на своем месте Ордынцев был хорош.

— Разрешите продолжать, товарищ генерал-полковник? — медленно, с достоинством спросил Ордынцев.

Степанян безнадежно махнул рукой и занялся биноклем. Тулупов кивнул капитану, потом присел к дальномеру, щурясь, принялся настраивать окуляры.

И серая строгая вышка, и знаки рубежей, и танки, выстроенные в линию, и фигуры солдат в темных куртках, и терпкие запахи сухой земли, горючего и железа — все на полигоне было знакомо Тулупову, дорого его сердцу. Здесь он чувствовал себя лучше, чем в просторном кабинете с мягким ковром, полированной мебелью, робкими или требовательными звонками телефонов. Тулупов помнил себя взводным и ротным командиром, знал: присутствие высокого начальства не может пройти для танкистов неощутимо, однако был уверен — справятся с первым волнением, и все вернется в привычную колею. Сам-то он при старших начальниках лишь воодушевлялся, чувствовал дерзостное желание отличиться, становился решительней и удачливей. Если есть тут такие же, при генерале, они, пожалуй, лучшим образом выйдут из огорчительной ситуации с прицелом.

— К бою! — громыхнуло в раструбах усилителей. Танкисты бросились к машинам, легко, будто тела их лишились веса, взлетели на броню и нырнули в люки. Опустились длинные стволы пушек, и танки, за минуту до того сонные с виду, вдруг набычились, стали угрюмее, приземистее, они словно потяжелели. Враз стрельнули дымом выхлопные трубы, враз напряглись гусеничные ленты, враз все три машины сорвались с исходного рубежа, наращивая скорость. И орудия их грохнули почти одновременно, но если ближние два экипажа сразу положили цели, то третьему, дальнему, пришлось слать в мишень снаряд за снарядом, а она так и ускользнула за маску целехонькой. За пулеметными целями на третьем направлении можно было не следить — преврати их теперь наводчик даже в мелкое сито, это все равно ничего бы не изменило: самая опасная, пушечная цель осталась непораженной.

— Эх! И мой срезался, — услышал генерал за спиной приглушенное восклицание и догадался, что вырвалось оно у красивого офицера с повязкой дежурного.

— М-да, — сердито проворчал Степанян, и тотчас деревянный настил площадки заскрипел под его тяжелыми шагами.

— Кто готовил машины к стрельбе? — спросил Тулупов.

— Лейтенант Ермаков, товарищ командующий, — мгновенно отозвался молодой офицер.

Тулупов поморщился:

— У меня есть звание, товарищ старший лейтенант.

Тулупов не любил, когда его именовали «товарищ командующий», как бы отделяя от других подчиненных ему генералов. И все же он вряд ли бы сделал замечание, не улови в голосе дежурного торопливое желание отвести возможную угрозу от самого себя и присутствующих на вышке.

Старший лейтенант Линев виновато покраснел. Ордынцев окатил его ледяным взглядом, осведомился:

— Прикажете вызвать, товарищ генерал-полковник?

— Да, пожалуй, — кивнул Тулупов, хотя вызывать никого не собирался и согласился теперь лишь ради возможности познакомиться с одним из молодых офицеров, который служил в подчиненных ему войсках.

В ответ на громовой зов усилителей к вышке бегом кинулся танкист в черной летней куртке. По лестнице дробно простучали сапоги, и на площадке возник он сам; ремень и портупея стягивали его фигуру так, что она казалась отлитой из темного металла, черный нимб шлемофона оттенял бледноватое, едва тронутое загаром лицо, а брови и ресницы были отбелены солнцем, и потому глаза казались неправдоподобно синими.

Ладонь у лейтенанта была маленькая, но такая сильная, что Тулупов, усмехнувшись, спросил:

— Какой у вас разряд?

— Первый. По многоборью.

— Ого! Значит, в тире вы бьете точнее, чем на полигоне?

— Не понимаю, товарищ генерал-полковник. — Лейтенант смотрел по-прежнему твердо, и спокойный взгляд его, видимо, вывел полковника Степаняна из состояния внешнего равновесия.

— «Не понимаю»! Ишь какой недогадливый! Кто выверял прицелы и пристреливал пулеметы?

Лейтенант смутился, но лишь на мгновение.

— Дело не в пристрелке и выверке, а в беспомощности некоторых наводчиков, товарищ полковник.

— Ишь ты! За наводчиков спрятался. Есть на кого вину свалить! — кипел Степанян, не замечая укоризненных взглядов командующего.

Тулупов не хотел осаживать врио комдива в присутствии его подчиненных, хотя он очень не любил, когда начальники демонстрируют свое плохое настроение. У полковника достаточно власти над лейтенантом, чтобы не прибегать к силе голоса.

— Так в чем же, по-вашему, беспомощность наводчиков? — перебил Тулупов.

— В чем?.. Да вот в чем, товарищ генерал-полковник. Мы все время ведем борьбу за то, чтобы поразить мишень первым выстрелом. Отличное дело — ничего не скажешь. Если к нему с головой подходить. А мы к натаскиванию сползаем. Полигон у нас один, расстояния на нем до метра выверены, все бугры и лощины наперечет известны. И ничего удивительного, если наводчики наши за одну-две стрельбы привыкают прямо от линии красных столбиков первым снарядом сносить мишень. Хлоп — и вся пушечная стрельба. А попади они в незнакомую обстановку? Сбейся прицел в атаке? Хватит у них соображения в один миг огонь скорректировать?.. Я так понимаю: борьба за первый поражающий выстрел — это борьба за  к а ж д ы й  поражающий выстрел. Вот я и решил хотя бы на одном танке проверить, чего стоит натаскивание, если первый снаряд пойдет за молоком… Стрельба-то сегодня тренировочная, а не зачетная.

— Значит, вы умышленно сбили прицел? — озадаченно спросил Тулупов.

— Так точно.

Степанян раздраженно пристукнул ладонью по перилам площадки.

— И он говорит об этом, как о невинной шалости ребенка! Вам что, танкострелковых тренировок мало?

У Ордынцева губы сомкнулись в тонкую полоску, кадык нервно шевельнулся на темной шее.

«Ну, держись, лейтенант», — подумал Тулупов.

— На танкострелковой, товарищ полковник, каждый наводчик знает, что ошибки могут вводиться умышленно, там он скорее сообразит, в чем дело. А не сообразит, тоже сильно не опечалится: там можно повторить. Здесь не повторишь, и урок лучше запомнится.

Тулупов смотрел на лейтенанта с возрастающим интересом:

— Вы хоть командира-то роты поставили в известность?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник, не поставил.

— Почему?

— С третьего направления должен был стрелять только мой взвод. Но в последний момент нас в конец отодвинули.

Ордынцев кивнул, подтверждая.

— И все же в таких случаях командира роты, к тому же и руководителя стрельбы, предупреждать вы обязаны.

Лейтенант молчал.

— Ясно, — сказал Тулупов неопределенно, и в слове этом присутствующим послышалось только одно: ясно, Ермаков — своевольник. А между тем самому Тулупову ясно было совсем другое: доложи лейтенант Ордынцеву, тот наверняка отверг бы затею Ермакова, да еще взгрел бы в придачу. Рассчитывал ли Ермаков, что его поймут и без слов, или ему все равно, раз дело сделано, но Тулупов оценил молчание.

— А скажите-ка, товарищ лейтенант, — подал голос несколько отошедший Степанян, — вы готовы взять на себя ответственность, если рота сегодня срежется и получит двойку? Хотя и не зачетная, а все же стрельба!..

— Я, товарищ полковник, готов отвечать за все последствия моих поступков. Другому меня не учили. Только никто больше не срежется, если с третьего направления разрешат стрелять моему взводу.

— Обождите хвастать, — перебил Степанян уже без прежнего раздражения в голосе. — Можно, товарищ генерал-полковник, посмотреть на этого молодца в деле? А то языком чесать все мастера.

— Раз просит, почему не разрешить? — улыбнулся Тулупов и заговорщически подмигнул лейтенанту.

Генерал думал сейчас о том, что в словах Ермакова, видимо, есть здравый смысл. Он и сам воевал против того, чтобы точность стрельбы достигалась в привычной, выверенной обстановке. Значит, не вытравлено это зло, и стоит, быть может, проверить огневиков в других полках. И насчет борьбы за каждый поражающий выстрел тоже стоит подумать… А в штабе еще удивляются: и чего командующего носит на ротные занятия?

— Кто стреляет первым? — спросил генерал у Ермакова.

— Разрешите мне самому?

— Не разрешаю. Я не сомневаюсь, что вы умеете корректировать огонь. Назначайте первым одного из наводчиков взвода.

— Ефрейтор Стрекалин.

— Это ваше дело. Действуйте.

Когда сапоги Ермакова простучали вниз по лестнице, Степанян посмотрел на генерала.

— Каков… а? — спросил не то осуждающе, не то восхищенно. — Ну, завали он мне стрельбу!

В душе генерала шевельнулось чувство симпатии к этому вспыльчивому, колючему человеку, который сейчас так откровенно желал удачи дерзкому лейтенанту.

Теперь все на вышке следили только за третьим танком. И когда трасса первого снаряда хлестнула по земле недалеко от цели, у многих вырвался вздох.

— Опя-ать! — огорченно воскликнул старший лейтенант Линев.

Но тут же второй раскаленный шарик стремительно выкатился из пушечного ствола, сверкнул в пыльном воздухе, вошел в самую середину бегущей мишени, ударил в бугор, круто подскочил и потерялся в просторном небе полигона. Степанян выразительно крякнул:

— Вот это корректировочка! Ай да лейтенант!

Танки танцевали на расплющенных суглинистых трассах, вздымая пыль, приседали в рытвинах, грозно вздыбливались над краями глубоких ям, а стволы орудий завороженно тянулись к линии переднего края «противника» — туда, где чернели остовы разбитых, обгорелых машин и густые длинные метелки пулеметных трасс одну за другой смахивали возникающие цели…

Потом из третьего танка стреляли другие наводчики взвода Ермакова, и все повторялось с поразительной точностью, словно за орудийным пультом находился один и тот же человек.

— Жаль, не сообщил он им величину отклонения, — заметил Степанян. — При такой подготовке они бы и на пятерку вытянули.

— А не кажется ли вам, — спросил Тулупов, — что нынешняя их четверка дороже иных пятерок? — Оставив дальномер, он повернулся к Ордынцеву: — Павел Прохорович, не найдется ли у вас запасного комплекта спецодежды? Хочу посостязаться с вашими огневиками.

Генералу предложили первый танк, однако он выбрал третий. Юргин вызвался поехать командиром экипажа, но тут Тулупов отказал, попросил кого-нибудь из сержантов. И дело было не только в том, что командующему хотелось посмотреть, как молодые командиры управляют экипажами в атаке. По временам Тулупов испытывал странное желание хоть час побыть на месте рядового, как бы свалив тяжесть генеральских погон, почувствовать над собой уютную сержантскую власть.

Со стрельбы Тулупов привез четверку — пятерка на третьем направлении исключалась — и возвращался к вышке подобревший. Что ж, будь ты хоть прославленным полководцем, а солдата в тебе признают лишь по умению стрелять, от этого никуда не денешься. Хотя, конечно, вслух не скажут…

Командир полка встретил командующего на исходном рубеже и шел рядом, приотстав на полшага.

— Какие выводы из нынешней стрельбы сделали, товарищ Юргин?

— Вывод один, товарищ генерал-полковник: подучить командиров и наводчиков корректированию огня.

— Подучить? А надо ли подучивать взвод Ермакова? Сколько вы таких взводов в полку знаете?

Юргин замялся.

— Я же недавно полк принял, — начал было он, но Тулупов оборвал:

— Знаю, с какого числа вы полком командуете. Но сегодня не первая стрельба в вашу бытность командиром. Извольте отвечать.

Подполковник молчал, ускорив шаг, пошел вровень с генералом. Тот нетерпеливо скосил глаза на спутника, и Юргин заговорил:

— Выдумывать и предполагать не хочу, товарищ генерал-полковник. А сказать честно — не знаю. Две недели сроку — доложу в точности.

«Эге, да ты не столь уж робкий мужик», — подумал Тулупов.

— Хорошо, — кивнул он. — Через полмесяца возьму по одному наводчику из каждой роты, вывезу на незнакомую местность и прикажу стрелять в самых сложных условиях, какие сумеем создать. Если эта сводная команда получит низкую оценку, буду считать: выводов вы не сделали… Позор! Три экипажа подряд не могли сообразить, какое отклонение дает пушка, и лупили до конца на одной установке прицела. Вот я еще с Ордынцевым поговорю!..

Степанян встретил их у вышки, сказал Юргину:

— Этот самовольник-то ваш, оказывается, башковитый, чертяка. Вы поинтересуйтесь, какую он там систему тренировок для своих наводчиков изобрел. Я не во все вник, но, по-моему, дело стоящее. Выходит, и у нынешних лейтенантов можно иногда нам с вами поучиться.

Тулупов сощурился, насмешливо рассматривая полковника:

— Между прочим, командира, который перестает учиться у своих подчиненных, опасно назначать даже отделенным.

Полковник смолчал.

Втроем они направились к полевым классам. И тут увидели, как рослый танкист прикреплял к деревянному щиту цветастый боевой листок. Заметив начальников, он выпустил листок из рук, и тот, приколотый лишь в одном углу, свернулся в трубку.

— Комсомольский секретарь? — спросил Тулупов.

— Бывший групорг. Секретарь занят, так я по привычке. — И, спохватясь, представился: — Наводчик орудия ефрейтор Стрекалин.

— Как стреляли, товарищ Стрекалин?

— Хорошо, товарищ генерал-полковник.

— Что ж не отлично?

— Пушка отклонение дала, внес поправку — вторым срезал мишень.

— А может, руки дрогнули и пушка ни при чем?

Танкист покачал головой, вывернул наружу широченные ладони, словно хотел доказать, что в таких руках пульт не дрогнет и от прямого попадания снаряда в танк.

— Это ж наш нарушитель спокойствия, — заметил Юргин. — Спорторгом-то вас оставили, Стрекалин?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Ну, тогда у вас двойная возможность поскорее оправдаться.

Генерал понятливо сощурился:

— Стало быть, комсомольской должности лишили, потому и бывший групорг?.. Что ж… было бы только желание поправить дела.

Тулупов с интересом следил, как солдат, расправив на щите боевой листок, по углам его вместо кнопок вдавил в доски короткие гвозди.

— Какой грех за ним? — спросил Тулупов, когда солдат ушел.

— Да вы слышали, наверное, — ответил Юргин. — Это же он в казарме, когда дневальный задремал ночью, привязал его к табуретке. Тот очнулся, грохнулся на пол с перепугу, всю роту переполошил…

Тулупов усмехнулся:

— Как же, слышал!

— Так вот, Стрекалин получил увольнительную в город. Спешил, видно, на свидание и боялся, что за проделку его лишат отпуска, ушел, никому ничего не сказав. Построили роту: «Чьих рук дело?» Люди молчат. Вы знаете Ордынцева, он трусами всех обозвал, и тогда дружок Стрекалина — механик-водитель — взял вину на себя. А через два часа сам Стрекалин возвратился, своего взводного Ермакова подводить не захотел: «Виноват я». Что там поднялось! Ордынцев уж было решил наказать обоих, Стрекалина и его дружка, а заодно и взводного: мол, покрываете друг друга, истины от вас не добьешься!

— Зато теперь дневальные спать на службе не будут.

— Это точно. Только вот отношения у Ордынцева с Ермаковым испортились. Ордынцев и раньше не баловал лейтенанта, а тут вроде начал личные счеты сводить. Может, в другую роту Ермакова перевести?

— Не торопитесь, — сухо ответил генерал. — У Ермакова, знаете сколько еще будет Ордынцевых, Юргиных, Степанянов, да и Тулуповых тоже! И если первый въедливый начальник затуркает его, значит, он того стоит. Да и не верю, чтобы Ордынцев стал счеты сводить.

Разговаривая с подполковником, Тулупов посматривал на боевой листок и вдруг сделал шаг к щиту, засмеялся:

— Ах, стервецы! Купили генерала. Ну как их теперь станешь ругать?

Оказывается, среди отличившихся на стрельбе в боевом листке называлась и фамилия командующего:

Чтоб в атаке вражий танк

Захрустел скорлупкой,

Бей по целям точно так,

Как генерал Тулупов!..

И странно было генералу, что коротенькая солдатская похвала оставила в душе праздничное чувство, словно написали о нем в центральной газете.

3

Ничто, наверное, не мучает человека больше неизвестности. Многое готов отдать хладнокровнейший из людей, не ведающий за собой ни больших грехов, ни особых заслуг, чтобы заранее получить ответ на вопрос «зачем?», когда к нему врывается посыльный и почти испуганно сообщает: «Вас вызывает командир».

Лейтенант Тимофей Ермаков в этом плане составлял исключение из правил. Надев однажды армейские погоны, он сразу определил преимущества своего положения. Теперь он не принадлежал себе, всю его жизнь определяли старшие командиры, а это избавляло его от множества хлопот. Что бы он ни делал, в каком бы положении ни оказался, уставы и приказы старших прямо и четко регламентировали ход его действий, нарушать который так же нелепо, как сходить со спокойного тротуара на мостовую, где катится река машин. Зато в пределах уставов Ермаков был свободен, как птица в воздухе, знающая возможности собственных крыльев. Служебные перемещения лейтенантов мало интересуют, награды и взыскания оставались на совести тех же начальников, а с собственной совестью у Ермакова разлады бывали редко. Свои грехи он знал лучше других, заслуги — тоже, и потому-то срочные вызовы его обычно мало беспокоили. Вызывают, — значит, надо.

Однако столь раннее, уже на следующее после стрельбы утро, появление посыльного его раздосадовало. К тому же возвратились танкисты с полигона глубокой ночью, и Ермаков плохо выспался. По плану в этот день ему предстояло провести танкострелковую тренировку лишь после обеда, и потому он рассчитывал отдохнуть еще часа два. Ермаков догадывался о причине вызова и заранее представлял тяжелый взгляд, которым встретит его Ордынцев, долгий разговор в ротной канцелярии, раздраженные упреки в «своеволии» и «штукарстве», обидные намеки на неуважение к командиру роты, который на своей должности «съел зубы» и уж, во всяком случае, не хуже иных скороспелых умников знает, что позволительно офицеру в присутствии старших, а что нет.

Вероятно, оттого, что предстоящее было ему наперед известно, Ермаков по дороге в полк думал совсем о другом.

Он думал о жительнице гарнизона по имени Полина, о затянувшихся, неопределенных отношениях, которые складывались — или уже сложились — между ним и этой женщиной, тревожа и смущая его, Тимофея Ермакова, необходимостью что-то решить наконец: порвать с нею навсегда или?.. Вопрос для него усложнялся тем, что он до сих пор не мог понять до конца, как оказался связанным этими отношениями. Пришел в ателье — чего, кажется, проще? — и заказал китель. Вот только надо же было тому лысоватому мастеру, который так ловко и уверенно снимал мерку, принести в конце концов не то поддевку, не то балахон, и уж никак не первый, заказанный после училища китель! Да еще в канун инспекторского смотра. Ермаков разозлился не на шутку: в старом кителе явиться на смотр казалось ему кощунством. Он потребовал жалобную книгу, а заодно и личной встречи с заведующим ателье. В самый разгар перепалки в примерочную вошла молодая женщина, остановилась так близко, что Ермаков сразу и не рассмотрел ее. «Ничего страшного». Ермаков помнит первую ее фразу, произнесенную тем смягченным голосом, каким утешают обиженных детей. Помнит он и внезапное ощущение неловкости за поднятый шум, и злость на себя за эту неловкость, и резкие свои слова: «Вам конечно, страшиться нечего! В таком балахоне только ворон пугать. А мне не пугалом в огород, мне в строй!»

Он помнит и тихий, вроде бы согласный смех ее, и первое прикосновение ее рук — они скользнули по его плечам, быстрым повелительным движением заставили повернуться раз и другой, осторожно разгладили складки на спине, что-то примеряли, чертили мелком, скалывали булавками, и едва уловимое прохладное дыхание касалось его головы. Ермакова все еще злило торчащее перед ним лицо мастера, распаренное весенней жарой, но он уже знал: в книгу жалоб ничего писать не станет, хотя бы и пришлось выйти на полковое построение в поношенном кителе.

«Все поправимо. — Она облегченно вздохнула. — Приходите через два дня — сделаем, и хоть на картину». «Мне завтра на строевой смотр», — отрезал Ермаков. «Такой симпатичный юноша, а сердитый…» Кажется, он покраснел тогда под ее пристальным, изучающим взглядом, а она повернулась к мастеру. Тот забубнил что-то о срочных заказах и привередливых клиентах, и она оборвала: «Хорошо, я, пожалуй, сама, раз товарищу лейтенанту некогда… Приходите вечером к закрытию…»

К назначенному сроку Ермаков не успел. Вечером в комнатке общежития он долго стоял перед зеркалом, подозрительно изучая свою физиономию. «Такой симпатичный юноша…» — надо же! Похоже, до того дня собственное лицо — знакомый до последней черточки бледноватый овал в легких брызгах веснушек от непривычного солнца — он считая обыкновенным атрибутом военной формы, который положено держать в опрятности наравне с фуражкой и кителем… «Да что я, девчонка — вертеться перед зеркалом, — рассердился наконец. — «Симпатичный»… Польстила, чтоб не слишком шумел, и все дело». Он попытался вспомнить женщину из ателье, и ничего не вышло. Помнились выражение глаз, слова и оттенки голоса, а в общем-то не разглядел. Только показалась она ему совсем взрослой, много взрослее его. Хотя и ему, Ермакову, было уже двадцать три.

Он рассмотрел Полину при второй встрече. Она сердито выговаривала ему за неявку: накричал на людей, заведующую ателье усадил за работу — сделала и после закрытия еще час ждала, а дело-то, оказывается, не столь уж и срочное. Ермаков не оправдывался, стесненно молчал, глядя в сердитые глаза маленькой женщины. Сейчас она показалась моложе, чем в первый раз, моложе и привлекательней. «Знаете что, — сказал неожиданно, — в субботу у нас в полку вечер отдыха для офицеров. Приходите. Я встречу».

Его приглашение было только непроизвольным желанием загладить вину перед нею за доставленные хлопоты — так он считал тогда. «Интересно, — ответила она с язвинкой, — как же долго придется ждать вас?» — «Ждать не придется. Назначайте место и время». «Будто я дорогу в ваш полк не знаю. — Она по-девчоночьи фыркнула. — Небось в одном гарнизоне служим. — И, подавая ему аккуратный сверток с обновкой, весело кося глаза на вошедшую закройщицу, знакомым глубоким голосом сказала: — Придется пойти. Тем более что приглашение не первое».

Ермаков думал: она в отместку ему обязательно опоздает. Но Полина пришла точно к восьми. С самого начала Ермаков чувствовал себя скованно рядом с девушкой, говорили они мало, ему все время казалось, что появление их на вечере вызывает повышенное любопытство окружающих. Полину знали многие, проходя мимо, здоровались, и каждый бросал внимательный взгляд на Ермакова. Вероятно, внимание к нему было не большим, чем ко всякому другому, но так как Ермаков до того вечера никогда и ни в каком обществе вместе с девушкой не показывался, он чувствовал себя неловко, не знал, о чем говорить; его больше занимало внимание окружающих, чем соседство Полины. Потихоньку начинал злиться; вопросительные взгляды спутницы, от которой, конечно, не укрылось его состояние, усиливали раздражение, а тут еще Линев… Воспользовавшись моментом, когда Ермаков, усадив Полину за столик, оказался возле буфета один, Линев подошел, стиснул локоть, смеясь, тихо заговорил в самое ухо: «Успехи делаешь, Тимоша! Дерзай — и высшее качество мундиров нам обеспечено». «Перестань», — попытался урезонить Ермаков. Но Игорь оседлал любимого конька: «Думаешь, я шучу? Так знай же, Тимоша, ее не ты один возлюбил. И нынче еще двое приглашали, а ведь с тобой пошла. Так ты времени даром не теряй…» «Я не люблю, когда о людях в их отсутствие говорят скверным тоном», — обрезал Ермаков, уходя.

В тот вечер он не узнал о Полине больше того, что знал. Она даже проводить себя не позволила: «Со мной подруга, и кто-то окажется третьим лишним — это нехорошо. Как-нибудь в другой раз…» Это укололо самолюбие Ермакова: «третьим лишним» посчитали его. Однако расстался с Полиной без лишних слов, решив про себя: другого раза наверняка не будет. Что ему, в конце концов, и Полина, и настырный Линев с его намеками?..

А когда лежал в постели, слушая бормотание тополиной листвы за окном, вдруг явственно послышался голос: «Как-нибудь в другой раз…» — послышался и поселил в душе неясное ожидание.

Наверное, Ермаков раньше просто не замечал Полину, потому что теперь нередко видел ее близ городка и в самом городке. «Здравствуйте». — «Здравствуйте»… Короткая улыбка, вопросительный взгляд, иногда две-три малозначащие фразы. «Как поживаете? Что-то не заходите к нам». — «Кителя шьют не каждый день». — «Говорят, у вас в полку комсомольская свадьба — вот бы посмотреть».

При других она словно забывала о нем. Но когда он встречал ее одну, посматривала исподтишка и, поймав его взгляд, опускала глаза, смущалась. Однажды подошла в столовой, протянула маленький сверток: «Это вам на счастье. Завтра придем на стадион — болеть за вас». Он удивился: «Откуда вы знаете о соревнованиях?.. Да и как я возьму подарок?» «Обыкновенно возьмете. — Улыбка ее показалась новой, чуть печальной. — Я о вас много знаю, Ермаков. Много хорошего. Плохого — чуть-чуть. А вы обо мне?»

В свертке оказалась светло-голубая майка с его номером. Поистине чемпионская майка. Скорее всего, Полина достала ее на складе, а вот номер на ней, конечно, вышила сама. Ермаков долго колебался, прежде чем решился надеть подарок Полины на первое выступление в многоборье. Он выиграл и первое, и второе, и третье состязание, только сплавал неудачно, однако все же стал чемпионом гарнизона. И поверил в светло-голубой талисман, подаренный Полиной. Плавал-то он без него!

В тот день, когда ему вручили приз, он преподнес Полине цветы. Глядя на нее, растерянную, со счастливыми глазами, Ермаков, кажется, первый раз в жизни подумал, как все же легко подарить человеку радость и до чего это приятно самому. В ту минуту он любил Полину.

Вечером были в кино, и Ермаков проводил ее домой. Но все начало меняться, едва иссяк разговор о фильме и соревнованиях. Снова досадная неловкость охватила его, хотя они были теперь одни. Пора было прощаться, а Ермаков медлил, и она словно ждала, не уходила.

«Знаешь, чего я теперь хочу? — спросила вдруг. — Посмотреть, как ты живешь. И книги твои… Говорят, ты их пачками скупаешь в военторге. Люблю книги перебирать, особенно если они зря пылятся. — В голосе ее послышалось лукавство. — У меня вон соседи по три стены из книг устроили, а сами от телевизора не отрываются. Книги же, как люди, им общение нужно…» «К сожалению, вариант с моими книгами отпадает, — холодно ответил Ермаков. — Во-первых, у меня книги зря не пылятся. Во-вторых, не волен приглашать. Ни одна женщина, кроме родственниц, не имеет права переступать порога нашего холостяцкого укрепрайона. Такова воля большинства. Большинство не хочет привлекать повышенного внимания начальников». «Глупо, — с обидой отозвалась Полина. — Вечно вы, мужчины, несусветное придумаете. Папа мой тоже выдумщик был… Говорят, он второй раз не женился только потому, что боялся, как бы мачеха меня не обидела. Жалко, все близкий человек был бы». — «А где твой отец?» — «Здесь служил, по соседству, командиром эскадрильи. Мне десять лет исполнилось, когда с ним случилось… В детдом меня здесь же в городе устроили, а когда школу закончила, замполит в полк привез… Комнату дали, на работу устроили, поступила на заочное в институт… Только, знаешь, привыкать было трудно в папином полку. Забудешься, а тут человек в летной куртке входит, у меня все из рук валится: папа… В общем, перешла в ателье. В прошлом году экономический закончила, и теперь, видишь, сама начальница. — Она засмеялась: — Хлопотно, правда, особенно если клиенты вроде тебя попадаются. Но мне нравится: все время на людях, всем нужна. Это хорошо, когда ты на работе нужен, правда?»

Ермаков помолчал, пожал плечами. Она опять тихо засмеялась и стала рассказывать о летчике из эскадрильи, которой командовал ее отец. Закаленный холостяк этот летчик, а тут при первой же встрече предложил ей руку и сердце. «Я ему сказала, погулять, мол, еще хочу, а он мне: «Подожду, но только сильно не загуливай». Я с ним не встречаюсь, так он мне письма шлет, все спрашивает: не обижают ли на работе?.. И сегодня письмо прислал, свидание назначил, а я вот…»

Нечаянным, невольным движением Ермаков дотронулся до плеча девушки, и она качнулась к нему, коснулась щекой груди. Он стоял неловкий, смущенный, а она вдруг отстранилась. «Глупый ты. Думаешь, я жалкая? Я и гордой бываю, когда надо. Только ничего ты не поймешь… И за что я полюбила тебя, как дура, такого деревянного?»

Ермаков стоял потупясь. Скрипнула дверь подъезда… На втором этаже звякнули ключи, приглушенно хлопнула дверь, и над головой одиноко вспыхнуло окно.

Горячий хмель ударил в голову внезапно.

Ермаков вошел в подъезд, медленно поднялся на лестничную площадку второго этажа, воззрился на белую цифру «5» в черном стеклянном ромбике и вдруг представил: Полина стоит за дверью, в полутемном коридоре — ждет…

«Нет!» — сказал он себе и с грохотом сбежал по лестнице, забыв, что люди в доме спят…

На другой день он объявил себе благодарность за благоразумие, однако мысли его незаметно, невольно, как железные опилки к магниту, липли к событиям той ночи, к странному разговору, с нечаянному объятию, к двери с цифрой «5» в черном стеклянном ромбике.

В казарме солдаты ходили на цыпочках, и в мертвой тишине глухо раздавался из ротной канцелярии голос капитана Ордынцева. Игорь Линев, красный и злой, вывалился оттуда навстречу Ермакову, в сердцах бросил:

— Все из-за твоих штучек терпим. Выводишь командира из себя, а у нас чубы трещат. Не из-за этой же дурацкой веревки он нынче разошелся!

— Из-за какой веревки?

Линев, остывая, объяснил…

Танкисты народ веселый, а то и озорной. Да и как не поозоровать в девятнадцать лет! С месяц назад поспорили первый ротный бегун Зайцев и любитель верховой езды Петриченко: кто быстрее — спринтер или наездник? У одного земляк в хозвзводе служит, через него добыли лошадку, что на прикухонном хозяйстве трудилась, пошли на стадион и там устроили бега под неистовое улюлюканье собравшихся болельщиков. С переменным успехом испробовали все короткие дистанции и уж пошли было на второй круг, чтоб выяснить отношения до конца, но тут на шум завернул командир хозвзвода. Увидел свою рыжуху в мыле, обиделся и взбесился: «Нашли соперничков! Кобыла-то, может, уж лет десять галопом не ходила, а Зайцеву что! Он каждую неделю кроссы бегает, не считая физзарядок и физподготовок». Пошел жаловаться к Ордынцеву и пригрозил: если что с лошадью случится, он напишет рапорт и потребует сделать начет на виновников. Павел Прохорович посмеялся, однако строго наказал спорщикам: впредь наперегонки с лошадьми не бегать… Сегодня, роясь в старом шкафу, Ордынцев вдруг нашел веревочный недоуздок, невесть откуда взявшийся. Уж не устраиваются ли в роте новые скачки?..

Вероятно, злополучная находка была лишь толчком к взрыву — Линев это уловил.

— Иди, иди, — торопил он Ермакова с откровенным злорадством. — Он ведь тебя ждет не дождется. Слышишь, как от нетерпения орет на старшину?

Ордынцев даже не глянул на вошедшего Ермакова. Потрясая недоуздком перед носом старшины, он с яростью чеканил слова:

— Уже днем спите, прапорщик?! Эскадрон на постой в казарме станет — не заметите! Стареете, Зарницын?! Забыли, для чего мы тут с вами?! Так я напомню: служить! Служить, а не спать! — Зарницын, невысокий полнеющий прапорщик, молча стоял навытяжку, лицо его выражало полное понимание собственной вины. — Идите! И подумайте, о чем мы тут беседовали!

Потом Ордынцев повернулся к Ермакову, выдвинул ящик стола, опасливо заглянул в него, словно боясь обнаружить там седло или что-нибудь еще кавалерийское, извлек какую-то бумажку и, развернув, опустился на стул.

— Жалуются на вас, Ермаков, — заговорил он неожиданно спокойно. — Что вы там устроили в общежитии?

— Тактический ящик с песком, товарищ капитан.

— Ящик? А кто разрешил?

— Разве на это требуется разрешение? Позавчера начальник штаба заходил, так даже одобрил. Вместе одну задачку решили.

Ордынцев посмотрел недоверчиво.

— Заведующая жалуется, между прочим, не начальнику штаба, а мне. Говорит, жилое помещение захламляете, отвечаете грубостью, когда вам замечание делают и просят убрать лишнее из комнаты. Вам что, в учебных классах мало ящиков?

— Я часто по вечерам дома работаю.

— «Работаю»! — Ордынцев вдруг резко выпрямился, откинувшись на спинку стула. Узкое горбоносое лицо его стало еще темнее. — Ответьте мне откровенно, Ермаков, вы что, диссертацию на моей роте готовите? Как тренировочные занятия — так у вас усложнения и дополнения. В прошлый раз на вождении, пользуясь моим отсутствием, поставили дополнительный ограничитель габаритов на участке повышенной скорости. Заставили людей осторожничать, оценку роте снизили. Теперь вот на стрельбе… На каком основании вы самоуправничаете?

— Я хочу, чтобы солдаты на занятиях воевать учились, а не просто нормативы выполнять. На партсобрании о чем говорили?..

— Я не спрашиваю вас, Ермаков, какую цель вы преследовали, самовольно усложняя упражнение. Я спрашиваю: на каком основании?

Ермаков вспомнил золотое молчание старшины и не ответил. Он считал себя правым: так не все ли равно, похвалят его или накажут?! Тем более что у Ордынцева свой взгляд на такие вещи, и не лейтенанту Ермакову разубеждать его.

Молчание Ермакова чуть-чуть смягчило Ордынцева. Он встал, подошел к окну, жестко поскрипывая сапогами. Опершись о подоконник, минуту смотрел на солдат, играющих в волейбол по другую сторону широкого плаца, прислушивался к ударам по мячу, восторженным и разочарованным крикам болельщиков.

— Наказать бы вас, Ермаков, за отсебятину, — сказал наконец капитан тоном человека, который только что был зол, но уже отмяк и готов забыть прошлое. — Ведь тот раз соседи пятерку привезли с танкодрома, а мы едва не схватили «удочку». Комбат ко мне: «В чем дело?» Что прикажете отвечать? Кого виноватить? Уж не вас ли? Хорош ротный, которому командиры взводов оценки снижают!

Ермаков молчал.

— Садитесь! — приказал Ордынцев, ткнув рукой в стул.

Лейтенант сел, сохраняя положение «смирно». Капитан вернулся к столу, опустился на свой стул и стал исподлобья разглядывать Ермакова, барабаня твердыми пальцами по толстому настольному стеклу.

— Умный вы парень, Ермаков. Боюсь, даже чересчур умный. И служба вроде мачехой вам не кажется. И высшее училище в активе. Не то что мой экстернат. Чего бы еще? Набирайся опыта, авторитет укрепляй, как говорят, во всех звеньях и инстанциях. Не высовывайся, где не следует. А вы что? Год в полку, и уже недоброжелателей завели. На разборе ротных учений в присутствии младших и старших позволяете себе оспаривать мнение начальника штаба. Как уж он там с вами задачки решает, не знаю… А выходка на полигоне? Помалкивали бы, когда самовольная глупость ваша роте боком вылезла. Так нет! В присутствии командующего подготовку наводчиков взялись хаять. Каково было слушать командиру полка и Степаняну, вы подумали? Вы с ними-то посоветовались, прежде чем критиканством заниматься? Я уж о себе не говорю, хотя с меня-то вам и начинать следовало бы. Вы что, нарочно роту ставите под удар?

Дорого стоило Ермакову его молчание.

— Вот и выходит, — усмехнулся Ордынцев, — ум-то ваш набекрень. Надо поправить.

Последние слова заставили Ермакова невольно поежиться. Опустив голову, он с усилием выдавил:

— Я не для собственного удовольствия стараюсь. Мне тоже больше правится, когда взвод отличные оценки получает.

Твердые губы Ордынцева тронула усмешка.

— Вот-вот. А вы мало того что всю роту назад тянете, еще и создаете себе репутацию беспокойного человека. Не сердите людей. Иначе вы и до роты не скоро дотянете…

— Разве дело только в рангах? — глухо спросил Ермаков.

— Э, брат, не ставь вопроса по-школярски. — В голосе капитана скользнула нотка горечи. — В рангах тоже дело. Человека должность поднимает. Дай мне сегодня полк — наверняка провалюсь. А если бы за последние лет пятнадцать потихоньку до комполка дорос, командовал бы не хуже, чем другие. А то и лучше. Когда дерево не растет, оно сохнет.

Капитан встал, и лейтенант тоже вскочил.

— Вот что. Разговор наш считайте началом. И чтоб не думали, будто командир роты вашу инициативу зажимает, соберем на той неделе офицеров, пригласим и прапорщика. Он партийный человек, с опытом. Пусть люди свое мнение скажут о ваших выходках. Не дойдет до вас — по-иному разговор поведем. У меня ведь и власть имеется!

4

Стальная рама под танком качается, железно скрипя и повизгивая, потрескивает и шуршит динамик, усиливая прерывистое дыхание людей, работающих в машине, время от времени хлестко щелкает автоматический укалыватель, словно рассекая вязкий, отупляющий зной, — лейтенант Ермаков на основной учебной точке сам тренирует один из экипажей взвода. Танк подбрасывает и качает с боку на бок, лишь орудийный ствол неподвижно уставлен в глубину огневого городка — в самый центр миниатюр-полигона, испещренного гибкими линиями ходов сообщения, сетью траншей, закольцованных в очаги круговой обороны. Ермаков трогает кнопку на маленьком пульте, и едва различимая, похожая на далекую, тщательно замаскированную пушку, возникает мишенька на скате миниатюр-высоты, в одном из опорных пунктов обороны. «Прямо — тысяча семьсот — орудие!.. Осколочным!..» — отрывисто хрипит в динамике голос сержанта Конькова. Вздрагивает ствол от тяжести вошедшего в казенник снаряда, и голос заряжающего Разинкова поспешно хрипит в ответ: «Осколочным готово!..» Лейтенант косит глаза на квадратный экран, сплошь изрисованный четкими контурами орудий, танков, автомашин, вертолетов, ракетных установок. Над экраном, словно в раздумье, завис стальной клювик укалывателя, закрепленного на пушечном стволе танка. Вот он вздрагивает, косо ползет над экраном, на ходу щелкает в один из контуров, и на месте мишени, в условном опорном пункте, рассыпчато брызжет огонек, отчетливо заметный при полдневном солнце. Палец Ермакова касается соседней кнопки, и два танка выползают из лощинки миниатюр-полигона. «Бронебойным!..» — «Готово!..» И снова острие укалывателя, плывя по расчетной кривой, небрежно склевывает мишеньки, превращая их в багровые вспышки огня. «Молодец, Мартинайтис! Не зря я прочил тебя в наводчики».

Лейтенант подносит к губам микрофон:

— Атом!..

Голос его разносится над огневым городком — команда для всех учебных групп, и он видит краем глаза, как на соседней точке танкисты оставляют полусобранные пулеметы, хватаясь за средства защиты. Пусть сегодня не специальная тренировка по защите от оружия массового поражения — лейтенант не простит медлительности (это все хорошо знают), потому что в бою придется все делать сразу: атаковать, стрелять, исправлять технику, защищаться от средств массового поражения и многое другое.

— Экипажу Конькова: система стабилизации повреждена, действовать ручной наводкой!

Снова железный скрип рамы, снова танк качает, словно катерок на крутой волне, но теперь и длинный хобот его стремительно ходит, выписывая причудливые зигзаги, и укалыватель уже не плавает над экраном — он только изредка, случайно проносится над контурами целей, повинуясь стихиям качки. А новая мишень не заставляет себя ждать.

«Бронебойным!» Щелчок — выше цели. Щелчок — над самым обрезом. Щелчок — совсем далеко в стороне ударил стальной клюв. «Плохо, Мартинайтис, плохо!»

— Наводчик, опаздываете со спуском!

«Бронебойным!» Щелчок — теперь недолет. Щелчок — наконец-то вспышка. Мишень снова возникает, как бы скрытая дымкой. Щелчок — выше… выше…

— К машине!

Они выстраиваются у лобовой брони, глаза за стеклами противогазов обескураженные, на стеклах — капли пота.

— Сержант Коньков, к пульту. Мартинайтису и Разинкову следить за движением укалывателя.

Голос Ермакова, приглушенный резиной противогаза, кажется сердитым. Ермаков легко прыгает на броню, исчезает в люке… Рама качает танк похлестче любого бездорожья — танкисты сами усовершенствовали ее под руководством полкового инженера, как, впрочем, и строили весь тренировочный комплекс, — марка прицела летит вверх мимо далекой мишени, рука яростно крутит поворотный механизм, нащупывая нужную диагональ. Кажется, опоздал, но еще рывок — и вот она… Щелчок — багровая вспышка… Марка падает сверху прямо на цель. Щелчок — вспышка… А теперь кажется, сама мишень сбоку, углом летит сквозь поле зрения и вдруг подпрыгивает вместе со всеми «высотами», «распадками» и «траншеями», но нет, шалишь! Рука кидает прицел вверх. Щелчок — вспышка… вспышка… вспышка!

Он выбрасывает легкое тело из машины, подходит к танкистам, не замечая их восторженных взглядов:

— Наблюдали, Мартинайтис?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Из неподвижного танка десять раз вручную подведите прицел к обрезу мишени с разных направлений и обозначьте выстрелы. Чтоб не только глаз — чтоб палец запомнил момент спуска. Потом продолжим в движении.

— Есть.

— К бою!

«Что это они сегодня такие неуклюжие? Устали к концу занятий? Разинков явно опаздывает с посадкой в танк. Со снарядами нанянчился? Так он на то и заряжающий, чтоб с удовольствием нянчить их хоть сутки подряд! А это что? Крышка люка расстопорена, а рука еще на краю брони, сверху!»

— К машине!

Выстроились, смотрят вопросительно.

— Если вы, Разинков, хоть раз забудете свои пальцы на краю люка в движении при расстопоренной крышке, вам их отрубит, вы станете инвалидом, а ваш командир может пойти под суд. К бою!

Садятся аккуратнее и все же медленно… Медленно! Расслабились ребята.

— К машине!

Сквозь стекла противогаза видно, как течет по лицам пот — жарко, душно в грубой резине. Ну так что, прикажете прекратить занятие? Солдат не кисейная барышня, ему, возможно, огнем дышать придется, из воды выходить сухим, из расплавленного железа — способным на смертную драку. А тут всего-то плюс тридцать пять в тени и пятый час нормальных тренировок, не считая утреннего кросса по пересеченной местности.

— К бою!

Ну вот, и никакой усталости незаметно: точно по нормативу готовы к стрельбе…

«Бронебойным!» Щелчок — выше контура, щелчок — цель, щелчок — цель! Щелчок — правее, щелчок — цель. «Молодец, Мартинайтис! Будет из тебя наводчик не хуже Стрекалина».

— Товарищ лейтенант! Со стороны поля — машина командира.

Это руководитель соседней учебной точки предупреждает Ермакова. «Спасибо, сержант, значит, всерьез учишь свою группу наблюдению и разведке целей, если командирскую машину на предельной дальности опознал. Оно, конечно, все у нас отлажено, и тренировка идет как часы, а все же лучше, если начальник не застанет врасплох».

Ермаков подносит микрофон к губам:

— Не отвлекаться! Закончить тренировку, приготовиться к смене учебных мест.

А глаза сами косят туда, где у овражистого сухого ручья, за чертой огневого городка, остановилась машина командира. Наверное, с полевых занятий вернулся, чего доброго, на тренировку заглянет — он мужик неутомимый и въедливый, хоть и похож с виду на кабинетного теоретика.

Ермаков ставит задачу новому экипажу и все же видит по-прежнему Юргина и начальника штаба, которые вышли из машины, обсуждают что-то.

— К бою!..

Скрипит рама, приглушенно хрипят в динамике голоса, щелкает стальной клюв укалывателя, взблескивают «разрывы» на миниатюр-полигоне.

«…Женщина в машине командира? Ну да, женщина, выбралась наружу, оглядывается, спрашивает о чем-то шофера, пока офицеры обсуждают свои дела. Интересно, кто это? С телевидения, наверное, опять. Сюда смотрит… А какое тебе дело, Ермаков, до случайных попутчиц командира? И вообще до всех женщин на свете?.. Разумеется, кроме Полины… Надо как-то объясниться с Полиной и все прекратить — по-хорошему, без страданий, лишних разговоров и прочего. Но как?.. Или пусть все движется само собой, пройдет — и так пройдет, а не пройдет…

Отставить посторонние мысли, лейтенант Ермаков!.. Вон твой любимчик Стрекалин дважды подряд смазал по цели. Что творится со Стрекалиным в последние дни? Прямо какой-то мизантроп, а не наводчик танкового орудия. Вот я ему сейчас выдам задачку в виде группы целей — враз меланхолия слетит…»

«Осколочным!..»

Рассыпчато брызжут багровые огоньки — один, другой, третий… Без промаха бьет Стрекалин, но…

«Слава богу, садятся в машину. С женщиной они, конечно, в огневой городок на тренировку не завернут… Хотя если с телевидения, то почему бы и нет: вдруг тренировку затеет снимать?.. Кажется, молодая и симпатичная… издалека… Эх, разиня, бинокль на груди, и не догадался рассмотреть. Теперь уж поздно… Что с тобой, Ермаков?.. Какое тебе дело до всех женщин мира, если экипаж твой стреляет неграмотно, хоть и метко! По танку надо было бить вначале! Потому что, сколько бы ни было врагов у танка, самый страшный — танк!»

— К машине!..

«Нет, я докажу вам, товарищ капитан Ордынцев, что не лейтенант Ермаков тянет роту назад. Докажу, чего бы это мне ни стоило!»

После тренировки Ермакова вновь вызвал командир роты. Хмуро глянул, протянул бумагу:

— Оформляйте командировку. Жалко, что разговор откладывается. Зато у вас больше времени на размышления.

Ермаков прочел: вызывают на отборочные соревнования.

— Может откажетесь? — Ордынцев посмотрел исподлобья, испытующе: — Пора горячая, дел по горло, а они со сборами… Я поддержу. Вы ведь последний раз на дивизионных соревнованиях, считай, провалились. Зацепка для отказа есть.

— Нет, я поеду, — заупрямился Ермаков, чувствуя задетое спортивное самолюбие. Вообще-то больше всего он любил плавание, но нужда защищать спортивную честь роты и батальона сделала его многоборцем. Взявшись однажды за что-нибудь, он не любил останавливаться на полдороге — так и дошел до дивизионных соревнований. Последние состязания он проиграл, потому что приехал на них прямо из учебного центра, даже настроиться не успел. Начальник физподготовки это знал, так что зацепка для отказа малонадежная, только лишние разговоры. — Поеду и выиграю, — повторил он. — Докажу, на что способен — тогда можно и завязывать.

Ордынцев усмехнулся:

— Надеетесь своей победой больших начальников задобрить? Но все равно первый ваш начальник я… Все дела передайте заместителю. И желаю удачи!..

С Полиной Ермаков столкнулся неожиданно, у самой проходной. После того вечера он боялся случайной встречи с ней, даже в гарнизонную столовую, где чаще всего виделись, старался ходить попозже, бывало, и опаздывал.

Игорь Линев, смекнув, однажды принес в ротную канцелярию, где засиделся Ермаков, пакет с бутербродами и бутылку кефиру. «Подкормись, страдалец. Это Полина о твоем здравии печется. На ужин для тебя особо готовятся малина со сливками, сдобные булочки и слоеный пирог». Ермаков, озлясь, засунул угощение в полевую сумку Игоря. «Не веришь? — ухмыльнулся тот. — Ну и дурачок. В самом деле, разве умный ведет себя так с хорошенькой женщиной? Она про тебя каждый день спрашивает, я уж и не знаю, что соврать. Эх, голова! Поучить бы тебя, как надо ухаживать за женщинами, да жалко суровой мужской дружбы…»

И вот встретились, и надо идти рядом. Полина глянула смятенно, в глазах ее мелькнула тоска. Едва кивнув ему, пошла впереди, потупясь. Ермакова охватывала жалость, почти нежность при виде ее узких, беззащитных плеч. Уже смеркалось, и он проводил ее до автобусной остановки. Автобуса долго не было, слов не было тоже, кроме необязательного «как поживаешь?».

Вдалеке блеснули желтые фары, Полина вдруг сказала:

— Ты лишнего не думай. Ну, что я навязываюсь… — И с неожиданным вызовом добавила: — Если бы ты и сам предложил, я замуж все равно бы за тебя не пошла.

Автобус затормозил рядом, пахнуло пылью, и тогда она быстро, уже другим тоном произнесла:

— А в гости приходи. Просто так. С тобой и молчать хорошо. Приходи…

— Молчать? — переспросил Ермаков, чувствуя знакомое волнение. И, когда она уже входила в дверь автобуса, тихо добавил: — Поля, если я приду, то навсегда…

К полуночи с черных гор пришел ветерок, ночные сады и тополя у дорог весело залопотали. Казалось, деревья, истомленные дневным зноем и долгой сушью, спешили надышаться сладкой прохладой, пахнущей талыми снегами. И, несмотря на поздний час, командир полка и начальник штаба шли домой медленно, наслаждаясь редкостным вечером и продолжая разговор, начатый в штабе.

— Вот вы мне твердите о Ермакове: «Голова, голова…» — Юргин с усмешкой посмотрел на своего спутника: — Как будто все остальные у нас безголовые, один этот ваш любимчик с головой! Над ним же смеются, «песочным стратегом» зовут… Надо хоть зайти посмотреть, что он там, в общежитии, настроил с вашего, между прочим, благословения.

Начальник штаба ответил не сразу, словно что-то вспоминая:

— Знаете, Андрей Андреевич, каким образом небезызвестный вам Александр Васильевич Суворов впервые обратил на себя общее внимание? Командуя полком на учении, он однажды внезапно атаковал и взял штурмом монастырь. Монастыри-то настоящими крепостями были, а монахи пикнуть не успели. Все благородное общество смеялось, до царицы дошло. Хорошо, царица не дура была… Я вот думаю: не будь того монастыря — не было бы Измаила.

— Ну и параллели у вас!

— Все полководцы учились по картам, по макетам да по истории войн. И раз мы знаем, что никакие умные машины не заменяют командирской головы, раз нужда в полководцах не отпадает, я, Андрей Андреевич, с удовольствием каждый день буду заниматься с любым лейтенантом, капитаном или майором, который этого хочет. И такого командира за здорово живешь никому в обиду не дам. Это, к слову, о Ермакове, если вам еще придется что-нибудь услышать. Советую и вам таких, как Ермаков, в любимчики зачислять.

Юргин хмыкнул.

— Да, Андрей Андреевич, это один из самых перспективных молодых офицеров полка. Я видел взвод Ермакова на тактических занятиях. Это тот взвод, который в бою растреплет посредственный батальон.

— Так уж и батальон? — усмехнулся Юргин.

— Да, Андрей Андреевич. Если такие вещи случаются на учениях, то на войне… Тут вот что еще… Я ведь и сижу с иным допоздна, сложными задачками нагружаю не ради одной тактической подготовки. В двадцать три года взвод не ноша, а молодежь — народ увлекающийся.

Юргин помолчал, потом вздохнул:

— Спокойной вам ночи… Хорошо-то сегодня как — уходить домой не хочется! Дождичка бы еще… А с Ермаковым что ж? Лейтенанты нынче, если который не ленится, на взводах не засиживаются. Пусть вот и его взвод покажет себя на осенней проверке. И вакансию ему далеко искать не надо.

— Неужто Ордынцев?..

— Возможно, он…

— А ваше слово, Андрей Андреевич?

— Мое слово будет. Завтра же поговорю со Степаняном. Нельзя под одну гребенку стричь всех: иной в тридцать лет развалина, а Ордынцев еще даст фору кое-кому из юношей. Вот считают его недалеким человеком, а чуть что — к Ордынцеву же и бегут за справками да советами. Где еще найдешь ротного с таким опытом? — Помолчав, спокойнее продолжал: — Плохо, если бы все на Ордынцева походили, но и без Ордынцевых нет армии. Пороха не выдумают, нет, но положенное и предписанное исполнят до конца. Разве мало?

— Два толковых командира в одной роте… — задумчиво произнес начальник штаба. — И чего бы им не сработаться? Как в той пословице: два медведя в одной берлоге…

— Мы не в берлоге, — сухо прервал Юргин. — Мы в армии. И я прошу вас при случае напомнить тому же Ермакову, что начинается армия с дисциплины. В обход командира здесь ничего не делается. Если он станет забывать это, однажды такую беду наживет, что ни я, ни вы, ни сам командующий его не вытащат. Ну все, спать пора. Ваш любимчик небось уж десятый сон досматривает, а тут ломай из-за него голову.

Ни десятого, ни первого сна Ермаков в тот час еще не видел. Он возвращался домой пешком, плохо отдавая себе отчет в том, что произошло в его жизни после того, как нажал кнопку звонка у дверей Полины.

…Тот же взгляд, радостный и удивленный, какой запомнился ему в последний момент на автобусной остановке, и прижатая к груди рука.

— Ты?..

— Я забыл, — сказал он, — забыл тебе сообщить, что еду на отборочные. И боюсь без твоего подарка… Видишь, становлюсь суеверным, как настоящий спортсмен.

(На тех состязаниях он так старался, что рукав футболки лопнул по шву, и Полина взяла ее починить.)

— Ой, что же ты за порогом? — спохватилась девушка. — Входи. Господи, вот уж не ждала сегодня, хоть бы приготовилась. — И, закрыв за ним дверь, смущенно добавила: — Соседи у меня любопытные.

Она провела его через полутемный коридор в комнатку с горящей настольной лампой, с узким диваном у стены, с такой же узкой, тщательно застеленной кроватью, стала торопливо убирать со стола бумаги.

— Второй день над докладом мучаюсь, — говорила, словно оправдывалась. — Профсоюзное собрание… Опять брак, жалобы, а люди у нас в большинстве пожилые, мне их как-то и ругать совестно, и обижаются некоторые. Приходится выбирать слова. А в докладе особенно — при всем народе говорить буду.

Ермаков смотрел на ее тоненькие ключицы в разрезе платья, и снова нежность охватывала его. Было ему и чуточку неловко, и непривычно спокойно, и уютно, как дома.

—…Вчера сделала одной мастерице замечание, а она мне: «Ты, дочка, с мое потрудись, потом учи…» Это начальнице своей — «дочка»! Хорошо вам, военным.

«А что, если вправду — возьму и останусь навсегда?.. Если оставит… Нет, брат, все не так просто… Тебе, Ермаков, даже и до утра в гостях нельзя засидеться, потому что не предупредил ты ни командира, ни посыльного, где искать тебя на случай общего сбора… Да и в том ли только дело?! Зачем все это?.. И почему уходить не хочется?..»

— Чем же я буду угощать тебя? — Полина стояла перед ним по-прежнему немножко растерянная. — Правда, магазин рядом, ты подожди, я мигом.

— Ничего не надо. Я слово дал победить и теперь на железном режиме.

Он встал.

— Уже уходишь?

Потупившись, Полина подошла к гардеробу, достала аккуратный сверток, подала молча.

Ермаков вышел в коридор, потоптался, чувствуя потребность сказать еще что-то, вернулся в комнату. В светильнике словно убавилось света, и на белизне стен лежали синеватые тени, сгущаясь в углах и у пола. Полина сидела на стуле посреди комнаты, положив руки на обнаженные коленки, и, когда глянула на него, он прочел в больших, темных от неяркого света глазах ее упрек, испуг и покорность. Он приблизился. Она подняла лицо, смотрела, как будто не понимая, зачем он вернулся.

Он обнял ее, и незнакомое, обезоруживающее изумление охватило его: лицо женщины, запрокинутое, застывшее, с закрытыми глазами, было незнакомо, он не понимал, почему она не оттолкнет его, не скажет слова…

Сколько длился этот сон, он не знал, а когда пробудился, стоял на коленях, а в ее колени уткнулся лицом, чувствуя себя таким маленьким…

Легкая рука легла на его волосы, стала гладить и перебирать их.

— Ну что ты? — произнесла наконец Полина шепотом. — Ты ни в чем не виноват… Это я виновата. Я не знала, кто ты. А ты — мальчик. И мальчик хочет казаться мужчиной… Ты еще долго будешь мальчиком. И будешь счастливым. Только с другой… Которая теперь еще только девчонка… И чтобы ты был счастливым, у нас с тобой ничего-ничего не случится.

— Мы поженимся, Поля, — сказал он, не отрывая лица от ее коленей. — Мы сегодня, сейчас пойдем в загс.

— Сегодня поздно. — Он почувствовал, что она улыбается. — И вообще в загс тебе рано. И я тебе не нужна, и любая другая пока не нужна. Тебе нужны только твои танки. Я это давно чувствовала, а теперь поняла.

— Мне нужна ты.

— Наверное… сейчас. А завтра ты меня возненавидишь. Так не хочу.

— Я буду любить тебя всегда-всегда, — повторял он, вдруг охваченный неожиданной горячкой.

— Тебе кажется. Я знаю… У меня был парень. Похожий на твоего друга Линева. Часами говорил мне о любви, но потом я узнала, что он то же самое говорил многим. Мы вместе учились… Никто, наверное, чаще его не рассуждал о призвании и верности своему делу, а получил диплом и устроился на доходное место в другом ведомстве. Даже женился потом с выгодой, но это не важно для тебя… Год я ходила сама не своя. Ненавижу комплиментщиков и краснобаев! На тебя и обратила внимание, потому что ершистым показался. А потом увидела рядом с твоим дружком — сразу поняла: ты действительно другой. — Она опять погладила его волосы и засмеялась: — В общем, вторая любовь — по контрасту… Отца вспомнила, ты на него чем-то похож. Говорят, был однолюбом, не в пример дочери… Будь осторожен, Тима, и среди нашей сестры знаешь какие попадаются! Душу высушит, никакое дело на ум не пойдет… Не хочу я тебя связывать обещаниями. Ты ведь и не подозреваешь, конечно, а я старше тебя на целых пять лет. Подумай обо всем… Мы ведь не в последний раз видимся, да?

Он поднял голову, не понимая, зачем она рассказала ему свою историю и вообще зачем все слова, если он решил, если он готов сделать так, как сказал…

— Когда бы ни пришел, буду рада. Только вот боюсь. Нет, не за себя… Привяжешься ко мне, и что тогда?..

— О чем ты, Полина?

— Хорошо, не буду, все пройдет, скоро…

Она усадила-таки его за стол, и весь вечер он был послушен, как ребенок…

Теперь, когда возвращался домой, полная луна над городком казалась тревожно-багровой. Она вроде бы усмехалась, желая напомнить, что видела такое, в сравнении с чем заботы и душевные неурядицы одного человека — будто пылинка в урагане. «Все-то ты видишь, а ничего не понимаешь, глупень круглая…»

Но что же было у Полины с тем, первым? И этот летчик, который пишет ей письма… Сегодня, за чаем, она снова вспомнила о нем, как будто даже с сожалением: «Он, кажется, все-таки настоящий. Его бы мне полюбить — так нет, тебя встретила…»

Уж не ревнует ли Тимофей Ермаков?..

Под утро Ермакову приснилась гроза. Во всю протяженность великих гор — от синего океана до синего моря, от зеленой тайги до желтой пустыни ломались красные молнии, кипели черные тучи и падали по скалистым кручам каменные лавины. Лишь над верблюжьими путями полупустынных плоскогорий и узких впадин, похожих на гигантские горные ворота, загадочно и безмолвно сияла красноватая луна. Сотворенные самой природой ворота в горах уводили в прошлое континента, и оно бродило на сгинувших тропах дикими лунными тенями, шелестело сухой верблюжьей колючкой.

Пыль застилала красноватое светило. Свирепые воины с лицами, похожими на медные маски, одетые в доспехи из бычьих шкур, гортанными криками погоняли своих мохнатых лошадей. Зеленые богатые страны открывались за северными склонами, а желудки всадников тощи, а сумы пусты, а кони досыта не поены и не кормлены. Всадники спешили, тучами серой саранчи рассеиваясь по цветущему краю, и труды веков исчезали с лица земли за несколько дней: вытоптанные хлебные поля и виноградники… вырубленные для костров фруктовые сады… сожженные селения… разрушенные города и разграбленные караван-сараи… ободранные дворцы, в которых был воплощен гений великих мастеров… и мертвецы, мертвецы… Завоеватели ненавидели все чужое, они не оставляли камня на камне от целых государств…

Снова вился летучий прах над мертвыми полями, бесчисленные полоны скорбно тянулись к горным проходам. Связанные волосяными веревками, согнутые тяжестью деревянных ярем, люди навек покидали родину. Медленно шли грузные от военной добычи караваны. Проносились конные орды, криками приветствуя вождя. Его узкие глаза остро сверкали из белого паланкина, плывущего на голых, обожженных солнцем плечах рабов. Свистели бичи со свинцовыми и медными наконечниками по головам пленников, посмевших поднять глаза на великого завоевателя. Но ни вскрика, ни стона, ни жалобы, потому что и жалобы наказывались смертью. Лишь измученные дети плакали сухими глазами и тянули за руки матерей-рабынь назад, домой. Дети не понимали, зачем было оставлять уютный глиняный домик, прохладную тень яблонь, говорливый арык, рогатый тут с таинственным дуплом, стоящий в родном дворике, и уходить в безжалостную степь, где колючки до крови царапают ноги, где нет спасения от солнца, где же дают ни воды, ни пищи и жестоко хлещут бичами. Дети не понимали воины, поэтому им позволялось плакать. И дети не знали, что за спиной уже нет дома, нет говорливого арыка и зеленого сада…

По следам завоевателей шла пустыня.

Серые пески засыпали набитые человеческими трупами каналы. Тяжкими горами надвигались они на вытоптанные поля и вырубленные сады, погребали развалины городов, и там, где недавно шумели райские кущи, безмолвно шевелились моря барханов…

Какой образ из тех далеких времен посетил сны Ермакова, если он тревожно вздрогнул, как бывает, когда по ночному общежитию простучат шаги посыльного?.. В человеке живет все прошлое, если даже он об этом и сам не подозревает, а земля, где стоял его полк, знала слишком много тревог… Едва на месте великих нашествий и разорений уцелевшие люди возрождали к жизни клочки земли — на горизонте уже пылили новые орды. И пустыня торжествовала. Ее мертвящие щупальца протягивались к сердцу огромного континента, когда, потревоженные глубокими набегами, с севера пришли отряды светлолицых и светлоглазых людей. Их пришло немного, но у них были меткие ружья и острые штыки. А главное, у них были невиданная в здешних землях военная организация и дисциплина, которые самому робкому воину давали железное сердце богатыря. Ни многотысячный грохот копыт, ни шакалий вой и леденящие крики разбойной конницы не могли вызвать в этих людях страха, расстроить их цепи и колонны. Свирепые орды бежали всюду, где они появлялись.

«Вы признаете власть северного соседа, — сказали эти люди местным правителям, — позволите его войскам остаться на вашей земле, а во всем другом живите так, как жили. И никто больше не посмеет топтать ваши поля и сады, врываться в ваши жилища, трогать ваших женщин и детей, угонять ваши стада». И правители маленьких царств и народы их сказали «да». Так вдоль великих гор — от синего океана до синего моря, от зеленой тайги до желтой пустыни — легла граница великой державы. Кинжалоглазые ханы еще посылали из-за гор отряды грабителей, но казачьи линии и гарнизоны перерезали древние пути разбоя, и верхоконная саранча выжигалась порохом и свинцом…

Много воды утекло в желтых и зеленых реках, много иных битв отгремело на этой земле, пока старая граница не стала границей великой державы труда, где уже нет царей и ханов, как нет различия и между людьми. Давно остановлена и умирает в сетях каналов пустыня, почти не осталось в живых стариков, помнящих последние набеги разбойничьих банд из-за кордона, но бродят тени прошлого в лунные ночи по заросшим верблюжьей колючкой древним караванным путям…

Может, вовсе не грозы в черных горах снились Ермакову, а приснилось ему сухое августовское утро того лета, когда эхом выстрелов на Уссури отозвались выстрелы на сопке Каменной… Маленькая, до боли родная сердцу застава, чье имя долгие месяцы каждый день повторяла огромная страна, застава, навеки памятная каждой тропинкой, протоптанной пограничными нарядами, каждым камешком у погранзнаков, каждым домиком и каждым крошечным топольком, посаженным в обрезок бетонной трубы, чтобы не погубили его свирепые ветры, дующие из Джунгарских ворот. Маленькая застава, но грозная — когда редкой цепью зеленых фуражек шла в атаку по склонам сопки Каменной, на которой засели многочисленные провокаторы, нагло нарушившие границу… Острия ли примкнутых штыков блеснули на солнце или уже бьет пламя из автоматных стволов в ответ на огонь провокаторов?.. И жгуче бьют в глаза разрывы гранат в узких каменных щелях, где засели враги… Два бронетранспортера, похожие на игрушечные танки, под жестоким огнем гранатометов бесстрашно курсируют у подножия сопки, заливая ее вершину свинцово-стальным дождем тяжелых пулеметов, от которого дымится и плавится камень. Недвижные, строгие лица двух русских ребят, павших в бою… И трупы врагов, устлавшие склоны сопки и подступы к ней…

В последнюю минуту Ермакову приснились настоящие танки — три машины, которые он получил под начало после училища. В эту минуту сон его был спокойным и крепким, и, когда открыл глаза, он уже не помнил никаких сновидений.

Вставал не торопясь, долго умывался, позавтракал в ближнем городском кафе, вернулся в общежитие, начал неспешно укладывать чемодан к отъезду на сборы. Думал о минувшем вечере, думал о Полине, и все, что произошло, казалось сновидением, но светло-голубая майка подтверждала реальность случившегося. «Когда бы ни пришел — буду рада…» У него два выходных впереди… Может, это и есть любовь — то, что он испытал вчера с Полиной? Почему она не поверила в его чувство и словно испугалась этой вспышки?.. Ведь если любит…

В непривычных раздумьях он ходил по комнате, пока не уперся в ящик с песком — тот самый, из-за которого пришлось ему выдержать «бой» с заведующей общежитием.

На ящике, среди желтых песчаных холмиков, поблескивали боками пластмассовые фигурки танков — зеленые и синие. Зеленые напоминали полуразвернутую колонну, готовую с марша вступить в бой с синими, которые пытались охватить зеленых с флангов и расстрелять перекрестным огнем. Накануне он решал тактическую задачку из «Военного вестника», заданную начальником штаба, а решалась она трудно, и Ермаков оставил занятие неоконченным. Теперь оно оказалось кстати.

— Так как же нам быть с вами, друзья «зеленые»? — спросил вслух. — В глухую оборону уйдем или еще подумаем?..

Решения напрашивались одно за другим — внешне благополучные, проверенные решения и все же малонадежные, вялые, без всяких каверз для «синих». А без каверзы тут не выкрутишься.

Встречный бой — царь машинной войны — давно стал увлечением Ермакова. Как никакой другой вид боя, он требует одновременно большого опыта и фантазии, холодного расчета и злой дерзости. Но главное — досконального знания приемов боя, знания во имя того единственного варианта, который больше всего отвечает сложившейся обстановке и, ошеломляя неприятеля, не дает ему никаких преимуществ. Ошеломить — большого ума не надо. Лишить преимуществ — вот задачка. Тут командиру держаться в форме поважнее, чем спортсмену. Там в худшем случае обыграют, лишат титула. А здесь — убьют. И тебя убьют, и тех, кого ведешь в бой. Встречный танковый — это минуты и секунды. И еще — беспощадность пушек и ракет, помноженная на инерцию брони, на ярость людей, захваченных наступательным порывом. Промедлил — пропал. Сробел — пропал. Зарвался — тоже пропал. Во встречном танковом ничьих не бывает.

«Итак, роте грозит окружение или в лучшем случае охват, — размышлял Ермаков, увлекаясь и забывая обо всем на свете. — Единственный выход, кажется, в жесткой обороне. Нет, не выход. Задушат до того, как подоспеют главные силы… Уклониться — расстреляют с фланга: местность не та, чтобы скрыться у противника под носом. Значит, согласно расчету сил и средств, скорости сближения колонн и здравому смыслу, остается все же занять круговую оборону и продать жизнь подороже? Невеселая перспектива. А что делать прикажете? Уж не атаковать ли?!» Ермаков усмехнулся: десять против тридцати…

Внезапно длинная рука высунулась из-за спины Ермакова и смешала фигурки танков. Ермаков оглянулся:

— Фу, черт! И что за манера входить без стука?

Линев захохотал:

— А ты пугливый, Тимоша. Думал, только девушек боишься, но, оказывается, и лучших друзей. Кончай тактику, тебе ее вот так еще хватит. — Он провел по горлу ребром ладони. — Натягивай выходную рубаху — нас ждут прекрасные дамы, а главное, буфетчица тетя Маша со свежим пивом. Своими глазами видел, как сгружали. Торопись, иначе все выгодные позиции в кафе захватят.

Ермаков молчал, расставляя фигурки танков в прежнем порядке. Сегодня Линев его почему-то особенно раздражал.

— Ты что, всерьез собрался просидеть выходной в своем персональном блиндаже? — возмутился Линев. — Смотри, парень, молодость растранжиришь над песочными ящиками — похвальными грамотами не утешишься. И даже генеральскими лампасами, если вспомнить будет нечего, кроме танков. Или ты в генералы проскочить собираешься до тридцати, а? Так ведь даже Суворов в тридцать полковником не был…

— Пошел к черту!

— Сам к нему ступай. А я уж направлюсь к симпатичнейшей незнакомке. Впрочем, это для тебя она незнакомка… Хочешь, подругу ей найдем? Или Полина тебя все-таки оженила? Где вчера пропадал?.. — Линев обошел ящик, стал напротив, чтобы видеть лицо Ермакова. — Так-так, танки к победе выводишь?.. Симпатичная дорожка — что тебе генеральский лампас, только с извилинками. Знаешь что, дорогой тактик? Революция в военном деле произошла, фронтовики среднего звена в запас удалились, места их заняты, и время головокружительного роста лейтенантов кончилось. В силу вступает закон эволюции. По пятку лет мы с тобой взводными протрубим — это как пить дать. Да по пятку ротными. Лучшие годы! Так давай же и употребим их лучшим образом. Слышишь, будущий генерал?

Голос Линева уже казался Ермакову назойливым жужжанием осы, но слово «генерал» напомнило что-то важное, к чему он шел накануне, решая задачу.

«Ну да, известный генерал-танкист, его статья в журнале… Прохоровка!.. Батальон в клещах… Разгром? Ничего подобного! Внезапный поворот, никакого внимания на атакующих сзади — и удар всей массой уцелевших танков по одной из обходящих колонн. Бросок отчаяния? Как бы не так! Хладнокровный дерзкий расчет на неожиданность и чуть-чуть — на удачу. И — прорыв. «Пантеры» буквально нюхали дым из выхлопных труб тридцатьчетверок, а стрелять не могли: покрошили бы своих, что напротив».

Интересный ход, и проверить его стоит. Но как ни похож один бой на другой, каждый развивается в особой обстановке и каждый приходится строить заново, лишь опираясь на известный уже опыт. Сколь ни похож Сталинград на Канны, а вести Сталинградскую операцию было так же тяжело и опасно, как если бы была она первой в истории операцией на окружение и разгром. Потому что не было при Каннах ни огромной заснеженной степи, ни артиллерии, ни авиации, ни танков, и люди были другими, и другими — цели войны, не говоря уже об изощренности ее способов. То же самое можно сказать и о двух других битвах, пусть и не столь отдаленных друг от друга во времени и даже происходивших, быть может, в один год, один день и один час. Военному человеку это известно так же хорошо, как и то, что всякое подразделение, всякая часть и всякое войско могут добиться в сражении блестящего успеха и потерпеть полный разгром в зависимости от того, кто ими командует.

И все же каждое сражение — большое или малое — способно дать командиру то драгоценное живое зерно, из которого в нужный час вырастает и зреет решение, заключающее в себе и опыт прошлого, и новую животворящую мысль.

Неизвестный комбат под Прохоровкой сумел выключить из участия в борьбе одну из обходящих колонн врага, так что противник поначалу этого и не заметил, а когда батальон первым ударил по второй колонне, двойная неожиданность оказалась на его стороне.

«Такой маневр, — думал Ермаков, — стоит запомнить как способ, как шаблон, как ход шахматной фигуры, ибо расстановка сил на поле однажды может потребовать именно такого хода и сама покажет, куда идти и какими средствами сделать тот ход выигрышным.

Ермаков загорелся новой мыслью. Не обращая внимания на Линева, торопливо исправил расстановку фигурок танков, еще больше усложнив задачу. Не глядя, пошарил рукой по столу: надо только все рассчитать как следует, все учесть, все — от скорострельности орудий и вероятности поражения движущихся бронецелей до скорости сближения колонн на пересеченной местности.

«Черт, где таблицы и карандаши? Сейчас ведь тут вот лежали…» Он подозрительно покосился на Линева, который, покачиваясь на стуле, смотрел скучными глазами ожидающего.

— Отдай, — хмуро сказал Ермаков.

— Ты еще не ответил на мое приглашение. Это, между прочим, называется свинством. Пойдешь или нет?

— Отдай и проваливай к своим… незнакомкам.

Линев вздохнул, огорченно положил руку на лоб Ермакова:

— Здоров. А я уж думал, тебя лихорадка сморила. — Он швырнул на стол плоскую цветную коробку. — Можешь играть сколько угодно своим курвиметром и этими… карандашами… Постой!.. — Игорь неожиданно метнулся к окну, перегнувшись через подоконник, громко и весело позвал: — Девушки! Ради бога, одну минутку, я бегу к вам! — Повернулся к Ермакову, серьезно, даже сердито сказал: — Не вздумай, пожалуйста, фокусничать. Это тебе не Полина, тут можно и карьеру подмочить… Да закрой ты наконец свой дурацкий ящик! И принимай гостей! — У порога снова обернулся и умоляюще: — Тимоша, первый раз в жизни прошу об одолжении: она с подругой, так ты займи эту вторую, хорошо?

«Что с ним? — удивился Ермаков. — Новая блажь?» Однако задернул занавеску, спрятав свое «тактическое поле», оглядел комнату, поправил рубашку.

Девушки вошли чинно, остановились. Игорь делал Ермакову какие-то знаки, но тот не замечал. Ближняя гостья протянула руку для знакомства:

— Рита…

Другую он так и не разглядел и не расслышал ее имени.

— Эй-ей, не туда смотришь, вояка! — с притворной сердитостью окликнул Линев. — Я ревнивый.

— Каждый смотрит, куда ему больше нравится! — Рита глядела на Ермакова, щуря глаза. — А вы издалека другим казались. Не помните?.. — Она подошла к вешалке, взяла фуражку Ермакова, небрежно надела и, подбоченясь, скомандовала: — «Первый экипаж… Слева — группа танков, справа — девушка в брючках!.. Бронебойным!..» Вспомнили?.. Вчера ваши начальники изволили подвезти меня из города, а по пути вздумалось им посмотреть какие-то окопы. Там я и наслушалась ваших команд. И о вас немножко наслушалась. Говорят, вы грозный человек, да?..

— Риточка, все мы грозные, пока… — с ухмылкой заговорил Линев, но Рита оборвала:

— Вот так живут спартанцы! — Она медленно осматривалась. — Стол, стул, солдатская койка и, конечно, шпага на стене. Вы фехтованием увлекаетесь? — Она сняла со стены клинок, встала в позу, нацелив шпагу в сторону Игоря. Тот хохотнул:

— Сдаюсь… без боя сдаюсь!

А Рита уже по-хозяйски разглядывала книги на полке:

— «Стратегия в ядерный век»… Как интересно! «Танки — вперед!»… Читала, у папы есть… Блок? Ну-у, это, конечно, не ваше, кто-то позабыл, правда? — И потом, коснувшись шторки над ящиком с песком: — А здесь у вас что?

Линев снова хохотнул:

— Игрушки для начинающих полководцев.

— Даже та-ак? Взглянуть бы… — Просьба прозвучала как требование, и Ермаков раздвинул материю. — Правда игрушки. Посмотри-ка, Тоня. — Рита подозвала свою молчаливую подругу, осторожно взяла макетик танка.

— Бедные военные историки не подозревают, какие драматические битвы разыгрываются в этой песочнице, — с иронией заговорил Линев, но Рита, даже не посмотрев на него, озабоченно сказала:

— Мы у вас загостились, мальчики. Во-первых, нам еще в магазин. — Она взмахнула сумкой, которую Ермаков лишь теперь заметил в ее руке. — Во-вторых, его могут закрыть на обед, и тогда мне попадет от мамы. А в-третьих…

— А в-третьих, Риточка, как договорились вчера, ждем в кафе. Ровно в шестнадцать!

— Мне помнится, вы договаривались с Тоней. — Рита усмехнулась: — Да и что за интерес скучать вчетвером? — Взгляд Риты уперся в Ермакова. Он, теряясь, понял, что она уже все решила и он сделает, как она захочет. И еще понял: ему это  н р а в и т с я.

— Значит, меня уже и не спрашивают? — обиделся Игорь. — Хорошенькие дела пошли.

— Лучше и не придумаешь, Игорь. Тоня вас будет ждать, а мы уж как-нибудь сами по себе. Вы согласны? — Она прямо посмотрела на Ермакова. — Так жду. За каменным мостом, через два часа!..

Дверь захлопнулась. Линев обескураженно сидел за столом, грыз ногти.

— Вот командирша! Придется привыкать. Однако и ты, брат, не такой уж паинька. — Игорь с интересом глянул на Ермакова: — Твоего друга поддразнивают, а ты подыгрываешь — как это назвать?

Ермаков, не отвечая, подошел к ящику, уставился на пластмассовые танки, потом взял тот, который брала Рита.

— А что, Тимоша, хороша незнакомка? — спросил Линев. — Молчишь?.. Значит, согласен. Но согласись, великий стратег, тебе ведь не нужна красивая подруга жизни. При наших погонах и служебных обязанностях это же мина, установленная на неизвлекаемость! Тебе, Тимоша, нужна поскромнее, правда? Вроде Полины — чтоб всю жизнь безропотно возилась с детьми и борщами да счастливой себя почитала за спиной твоей. Красивые-то, они банального внимания требуют!

— Ты убеждаешь меня или себя?

— Тебя, Тима, тебя. Я другого полета птичка. — Игорь усмехнулся: — У меня, брат, и королева не забалует: в этом деле я своего не упущу.

— Игорек! Ты ведь уже упустил сегодня, и я тут совершенно ни при чем… А на свидание пойду — потому что позвала. Тут ведь и тактические соображения: что подумают об офицерах, которые пренебрегают приглашением красивых девушек! И она мне тоже нравится…

— Ну-ну. — Игорь потянулся, сочувственно глянул на Ермакова: — Поостерегись, Тимоша. Это не Поленька… Как влюбишься, враз и наскучишь ей. Рано еще тебе влюбляться-то, Ермачок!..

Вся дружба их состояла из подначек и пикировок, но теперь слова Игоря всерьез задели Ермакова. Особенно напоминание о Полине. И все же спросил серьезно:

— Ты давно Риту знаешь?

— Я давно о ней слышал. А знаю чуть больше твоего. По времени, разумеется. Но это не имеет значения.

— Имеет, Игорек, для меня имеет. Я же сказал: о н а  м н е  н р а в и т с я.

— Что ж, как говорится, с богом. — Игорь усмехнулся: — Только имей в виду, она — дочь Юргина.

— Спасибо за информацию. Конечно, лучше, если бы она оказалась дочерью Ордынцева. Но что делать!

— За карьеру свою не боишься?

— А ты?

— Э, Тимоша! Моей карьере никакие родственные связи не повредят. Совсем даже наоборот. Твоя же карьера держится исключительно на танках да на твоем же горбу. Такие уж мы разные люди. Не понимаешь?.. А я все о том же. Вот представь — женишься на ней, и через месяц ты ей осточертеешь с твоими танками. Наверняка дойдет до развода, а тогда такие на службе баталии начнутся!.. Считай, не состоялся генерал Ермаков!.. Ух, как веснушки брызнули! Да ты не бледней — свадьбы не будет, уж я о твоем будущем позабочусь.

Ермаков засмеялся:

— Спасибо, Игорек. А на свидание я все же схожу.

Линев встал, подошел к маленькому настенному зеркалу, неторопливо пригладил волосы, аккуратно надел фуражку:

— Аи да Маргарита Андреевна, Линева с Ермаковым соперниками сделала. Кто бы мог подумать?! Однако такого доброжелательного соперника у тебя, Тимоша, никогда уже не будет. Поэтому не злись, если в смешное положение попадешь. Ради тебя же постараюсь. У каждого в жизни своя тактика. — Он круто повернулся, почти торжественно произнес: — Иду на вы! Приготовься, потомок первопроходцев Сибири!

5

«Нет военачальника храбрее Есутая. Ни у одного военачальника нет таких качеств, как у него. Он не устает от долгих походов, никогда не чувствует ни голода, ни жажды. Но он думает, что его воины отличаются теми же качествами. Поэтому он не годится в большие военачальники. Он должен знать существование голода и жажды и понимать страдания своих подчиненных. Он должен беречь силы людей и животных…»

За раскрытым окном в тополиной листве возились воробьи, кто-то упражнялся на баяне — грустный мотив просачивался сквозь пол и стены, пробуждая в памяти знакомые слова из новой песни ефрейтора Стрекалина о сгинувшем белом кораблике, и Ермаков, в который раз пробегая взглядом страницу, никак не мог проникнуть в смысл наставлений древнего восточного повелителя своим полководцам, уяснить, отчего некий Есутай не годился в большие военачальники.

Сегодня нет тебя со мной

У старого причала —

Нежданной бурею ночной

Кораблик твой умчало.

Нежданной бурею ночной…

Тихо выговаривал баян, чьи-то шаги поминутно раздавались в коридоре, пищали подравшиеся птицы, далеко засмеялась женщина… «Он должен знать существование голода и жажды и понимать страдания своих подчиненных…»

В морях не сыщешь и следа,

В морях — такое дело:

Одна лишь белая вода,

Одна лишь белая вода…

Ермаков захлопнул книгу по истории военного искусства, бросил на стол. Кажется, он понял, отчего некий Есутай не годится в большие военачальники. И понял песню Стрекалина. И что творится в последние дни с его ефрейтором Стрекалиным тоже понял. Но это потом, потом… Вовсе не белая, а зеленая вода бурлит в горной реке под каменным мостом, где Тимофея Ермакова будет ждать девушка в бело-голубом платье. И довольно наставлений древних повелителей, довольно убеждать себя, что близкая встреча мало волнует — пора спешить, ведь и опоздать можно!..

Его встретил сердитый взгляд.

— Вы всех заставляете ждать? — И, видя его смущение, Рита знакомо рассмеялась: — Дайте мне руку, здесь круто.

С высокого откоса он спускался, как заговоренный, чувствуя лишь прохладу Ритиной ладони и легкую, странную тяжесть, когда девушка оступалась. Глаза слепли от белого солнца, желтого песка и зеленой воды. Купальщиков здесь было немного, и они уселись на песке недалеко от тропинки, по которой сошли на берег. Рита о чем-то спрашивала, он отвечал, не слишком вдумываясь в ее вопросы и свои ответы — ему просто было чертовски приятно, что она с ним здесь, на берегу, и что все уже решено ею за него. Не зная, куда деваться от нахлынувших чувств, он с разбегу бросился в воду и долго плыл в упругой, зеленовато мерцающей глубине. Вынырнув почти на середине реки, обернулся и сразу увидел сквозь радугу брызг испуганное лицо Риты. Она испугалась за него, он понял. Ему стало радостно, и, борясь с течением, он быстро поплыл назад.

Рита минуту постояла у воды в нерешительности, потом, испуганно ахнув, бросилась в реку и тут же с криком выскочила на берег.

Река бежала с гор. Ее снеговая вода, напоенная солнечным светом, казалась неопытному глазу мягкой и теплой. Разгоряченного человека она могла убить своей внезапной ледяной стужей.

— Что с вами? Ушиблись?..

— Ушиблась! — Рита дрожала от холода и возмущения. — Это ты меня соблазнил нырнуть. Сказал бы хоть, что у вас за холодильник! Брр!.. Нет, купаться я пока не буду. Давай просто позагораем, а то мне все некогда было: сессия, потом практика… Пойдем вон туда. — Она махнула рукой вдоль реки.

Ермаков подхватил свою одежду и босоножки Риты — платье трогать не осмелился — и пошел вперед. Песок кончился сразу, дальше по всей пойме лежала синеватая галька с редкими полянками сухой, жесткой травы.

— Ой, ноги больно! — Рита остановилась. Ермаков шагнул к ней, протянул босоножки.

— Надень, — сказала она, слегка выставив вперед ногу.

Галька была острая и раскаленная, но Ермаков не заметил бы сейчас под собой и горящих углей. Маленькая белая ступня слегка покачивалась перед самым его лицом, и он торопливо и неловко насунул босоножку, кое-как застегнул ремешок.

— Мне туго, жмет, — сказала она, пошевелив пальцами. — Ослабь.

Поднялся он с заблудившимися глазами, и Рита отвернулась, пряча улыбку. Потом, когда снова сидели у воды, она вдруг спросила:

— Ты не сердишься, что я тебя вроде бы утащила? Ты не думаешь обо мне плохо?.. Вчера в машине, правда, наслушалась о тебе. А потом в кино к нам пристал этот… твой Игорь — он раньше был знаком с Тоней — ну и назвал тебя. Только поэтому я и зашла сегодня — любопытно стало. Тимофей Ермаков, думала, этакий суровый богатырь казачина — я ведь будущий историк. А ты… обыкновенный. Даже босоножки готов застегивать. Игорь, тот бы не стал.

— Игорь? Почему?

— Больно самонадеян… Бедная Тоня, она, кажется, влюблена в него по уши.

— Ты как будто век знаешь Линева, — хмуро обронил Ермаков.

— Таких и не надо — век. Я не школьница, Тимоша, мне на днях двадцать исполнится, пора своим опытом жить.

Что его задело больше — «Тимоша», произнесенное почти с тем же ласкающим небрежением, какое сквозило в голосе Линева, или Ритин намек на собственную многоопытность, — Ермаков не знал. Только почувствовал: в последние два с половиной часа делает что-то не то — и у себя в комнате, когда пришли девушки с Линевым, и позже, когда решил отправиться на свидание, и, наконец, когда бултыхнулся в ледяную воду. Но нельзя же подняться сейчас, вдруг, для того чтобы уйти…

— Надень платье, — сказал озабоченным голосом. — Здесь страшное солнце. И вообще, может, пойдем отсюда?

Она не услышала его вопроса, не шевельнулась, смотрела мимо него на одну из заснеженных вершин, испещренную тонкими синими гранями, почти прозрачную в расплавленном небе.

— Вы там были? — спросила словно издалека, снова переходя на «вы».

Он взял свою рубашку, прикрыл ею покрасневшие плечи Риты:

— Был однажды… Вообще-то я солдатом служил в горах. Тайгу больше люблю. Чтоб лес, река, озеро в лесу… Горы вызывают почтение, в них много величия, но мало души. Может, это мне кажется…

— Хм. — Она улыбнулась: — А Блок-то, выходит, не случайно на вашей полке.

Он поймал ее внимательный взгляд искоса и не отвел глаза.

— У нас ефрейтор Стрекалин здорово стихи пишет.

Она расхохоталась:

— Боже, ефрейтор Стрекалин — и Блок! Но я не упрекаю: военное училище не филфак. Наши институтские историки и то вон недавно дискуссию устроили, кто талантливее из русских поэтов. Чудаки! — Минуту смотрела на сияющую вершину, похожую на странный цветок, живой в раскаленном небе, потом неожиданно и тихо прочла:

А ты заплачь или засмейся —

И я в немыслимом долгу

За каждый лучик эдельвейса

На обессиленном снегу…

Давайте завтра махнем в горы!

— Завтра я уезжаю, — ответил Ермаков хмуро.

— Надолго?

— На недельку, наверное.

— Жалко. Еще скучать стану. Вы удобный спутник. — Она словно испытывала его, вызывала на дерзость. — А вечером сегодня?

— Вечером у меня дела.

— Их нельзя отложить? Любопытно.

— Что же тут любопытного? Я солдат. И не вам бы говорить…

Рита чуть отстранилась — на нее словно посмотрел не этот Ермаков, сидящий рядом, а кто-то другой, недоступный для насмешек, непреклонный в том, что он решал.

— А вы мне нравитесь, Ермаков, — сказала, помедлив. — Вот такой… Неужели я вас обидела? — И вдруг встала, бросила ему на колени рубашку, подхватила платье. — Догони!..

Он догнал ее не сразу, она брызнула на него водой, негромко и отчетливо сказала:

— Поклянись не преследовать меня ухаживаниями, не мозолить глаза папе и маме, не ревновать, не опаздывать на свидания, не болтать с другими о наших встречах и думать обо мне лишь на досуге.

— Ну клянусь. — Ермаков засмеялся.

— Без «ну»!

— Клянусь…

Ей пора было домой. Они шли рядом возле самой воды, ветер трепал распущенные Ритины волосы, и Ермакову это нравилось. Он жалел, что нельзя вот так идти рядом с нею в другую сторону, в дымчатую долину — к самым горам.

Игоря Линева он даже не признал сразу, хотя столкнулся лицом к лицу. В легкой распахнутой рубашке и светлых шортах тот стоял у края пляжа, дружелюбно посмеиваясь, — похоже, Игорь давно наблюдал за ними издали.

— Вот так встреча! — Игорь полуобернулся. — Девушки, идите сюда, общие знакомые нашлись.

И тут Ермаков увидел Полину. Она поглядывала в его сторону и зачем-то рылась в сумочке. Потом повернулась и быстро пошла по тропке. Быстрей, быстрей — по крутому откосу.

— Это ты привел? — спросил Ермаков, ощущая жесткий холодок внутри. — Ты?

— Что ж, ей и позагорать нельзя? — Линев усмехнулся с тем же добродушным видом. — И потом я предупреждал: у каждого своя тактика…

Вечером в казарме шумно: танкисты вернулись из кино и последний перед отбоем час проводили в той счастливой беззаботности, которую знают они в свое личное время накануне воскресенья; утюжили брюки и кителя, драили пуговицы — это те, на кого в столе ротного старшины заготовлены увольнительные записки на завтра; другие устроились перед телевизором, но большинство толпилось в коридоре. Ермаков кивнул дневальному, подошел к столпившимся. Посреди пятачка стоял Петриченко, самый разбитной в роте солдат. Он был в трусах и майке, на ногах чьи-то широченные сапоги, из которых нелепо и смешно торчали его тощие ноги. Голосом Стрекалина, нажимая на «о», Петриченко угрюмо бубнил под смех слушателей:

— Гироскопы-то мои напрочь разрегулированы, оси-то за рамки параметров выпирают, поршни-то ходят сикось-накось, установки-то сбиты напрочь, в белый свет гляжу как в копеечку, пульты грызу и собственные локти кусаю, а броня истончала — ужас! Не глядите на меня, девки-бабы, а то ведь вся моя противопожарная автоматика нарушилась, и, чем это кончится, рота родимая только из печати узнает.

Петриченко выхватил из-за спины солдатскую газету, растягивая слова и подвывая, закончил тираду четверостишием стрекалинского стихотворения:

Я молчу настойчиво,

Тайну хороня,

Что от взгляда точного

Не спасла броня!

Стрекалина в коридоре не было. Ермаков, увидев ротного старшину — тот шел ему навстречу, — смеясь, тихонько удалился. В канцелярии прапорщик усталым жестом кинул на стол фуражку, приказал солдату, рисовавшему заголовок стенгазеты, удалиться, сел и грустно посмотрел в лицо Ермакова:

— Опять у нас ЧП, товарищ лейтенант. И опять Стрекалин. Своей властью засадил Петриченку под арест — три часа продержал.

— Как это «под арест»? — удивился Ермаков.

— А так, на дровяном складе в каптерке запер.

— Он что, белены объелся?

— Вы его сами спросите.

Ермаков сел. «Вот он, твой черный день. Завтра непременно вызовет Ордынцев и скажет свою сакраментальную фразу: «По Сеньке — шапка, то бишь каков командир…»

— Кому докладывали?

— Линев только что ушел, он знает. Вызывали мы обоих: Стрекалин молчит как пень, Петриченко твердит: сам, мол, зашел в каптерку подремать, а кто-то из соседней роты подшутил. Хороша шутка — его целый взвод искал, вместо того чтобы кинокартину смотреть.

— Но для чего Стрекалину это нужно было?

— Я вот что узнал, товарищ лейтенант. Петриченко умудрился поллитру из города притащить! Одному-то пить скучно, потянул, значит, за собой двух солдат из молодого пополнения. Пошли к дровяному складу — там сейчас никого. Только устроились — Стрекалин вот он. То ли случайно наткнулся, то ли заметил — знаете же, какой он! Ну, бутылку вырвал у Петриченки — и об камень, а молодых отправил в казарму. Они говорят, будто слышали, как Стрекалин пригрозил Петриченке об его голову в следующий раз бутылку кокнуть, если тот молодых станет сбивать с пути истинного. И еще будто сказал: сейчас пойдем вместе к комсомольскому секретарю, все дело выложим и немедля бюро соберем. Тот обозлился — чуть не в драку. Ну, этот черт железнорукий схватил его за шиворот, запихал в складскую каптерку и дверь подпер… Полчаса как выпустили. А Петриченко пришел в казарму и прямо клоуном вокруг Стрекалина вертится: «Ох, Васенька, и наведу ж я нынче пародии на твою угрюмую силу, ох и потешится родимая рота вместе с уважаемым старшиной товарищем прапорщиком Зарницыным!» Вон до сих пор народ потешает…

«Действительно, черт ведь этот Стрекалин! — подумал Ермаков о своем наводчике. — И что же мне с ним теперь делать? Ведь ради него и пришел…»

Старшина словно угадал мысли офицера.

— Отчего он такой стал? Эта история с дневальным. Теперь опять. Был же золото парень… И ведь добра он вроде хочет, а заносит его черт-те куда! Как мы ротному-то объясним?

— Прежде чем объяснять, надо самим разобраться.

— Старший лейтенант Линев, по-моему, мудро рассудил, по-человечески: раз молчат — их дело.

— Как это их дело?! — зло вскинулся Ермаков. — Да они нам завтра знаете что устроят!

— Ничего они не устроят, товарищ лейтенант. Петриченко-то, видно, первый раз почувствовал, что выходки его до добра не доведут. И не признается он ни за что. Да что там говорить!.. Они со Стрекалиным, глядишь, еще дружками станут. В конце концов, и Стрекалин упрется — что с них возьмешь?

— Мне Стрекалин признается.

— Вам — пожалуй. А толку? Потерпевший молчит. А насчет порядка не бойтесь. Даже наши любители на донышко глянуть и те Петриченку не одобрили. Если молчат, так оттого, чтобы Стрекалину беды не было. Поговорить вам со Стрекалиным, конечно, не худо. Но если он даже публично сознается, ради него самого все сделают вид, будто не поверили. Любят его. И молодцом считают за то, что пьянку сорвал. А уж как… Попробуйте вы наказать человека, за которым люди вины не признают. Видите, как тут дело поворачивается. Да и беды-то большой не случилось… Хотя как ведь повернуть дело…

Ермаков слушал, зло играя фуражкой. В суждениях старшины была логика, но она не укладывалась в те правила, которых Ермаков привык держаться: виновен — отвечай, прав — докажи, заслужил — получи. Странно ему было другое: уставник и службист Зарницын, оказывается, мог поступиться кое-какими принципами ради такой вот «справедливости». К тому же Ермаков пришел не наказывать Стрекалина, а совсем наоборот — и это еще сильнее смущало.

— Так как же решим, товарищ лейтенант?

— Сначала разберусь.

Зарницын вздохнул:

— Уйду я с роты, товарищ лейтенант. Прав ротный: старею, трудно за такой оравой доглядывать. Попрошусь куда-нибудь на склад.

— Зря вы это, Сергей Федорович… А поверку начинайте без Стрекалина, потолковать с ним хочу.

Вышли вместе. В коридоре было тихо, зато рядом комната гудела.

— Встать! — гаркнул Петриченко, первым заметив вошедшего лейтенанта, потом, сияя хитрой физиономией, позвал: — К нам, товарищ лейтенант, на партию козла. Ну-ка, парни, потеснись!

— Где Стрекалин?

Наступила неловкая тишина.

— Где ж ему быть, — натянуто улыбнулся сержант, заместитель Ермакова. — В сушилке, Пегаса небось объезжает.

Летом сушильная комната пустовала, и с тех пор как в окружной газете появилось первое стихотворение ефрейтора Стрекалина, командир роты вручил ему ключ от комнаты и назначил ответственным за порядок в ней, сказав при этом: «Вот тебе заодно поэтическая лаборатория. Раз таланты образуются в покое, в личное время можешь здесь сочинять сколько душе угодно». Поступив так, капитан Ордынцев не только проявил поразительное внимание к доморощенному поэту, но и обнаружил знакомство с методикой подготовки талантов. Как знать, не увлекался ли он сочинительством в молодости? Стрекалин скоро отплатил: написал для солдатской газеты стихотворный репортаж о ротном учении, где главным героем, естественно, был командир. Потом выдал маршевую песню, которую теперь распевает весь полк. Ее-то и услышал Ермаков, когда отворил дверь:

По тревоге ночью серой —

Есть обязанность такая —

Заслонить броней и сердцем

Тополя родного края…

Ермаков любил слушать Стрекалина, негромкий его баритон. Стрекалин пел просто, как поет в забывчивости русский человек: поет, потому что в эту минуту песня — необходимое дело, частичка жизни, которую нельзя прожить по-другому.

Сейчас Стрекалин сидел на краешке стола, спиной к лейтенанту, и медленно пощипывал струны гитары. Мелодия внезапно сломалась, гитара загудела басовыми струнами в отрывистом и резком ритме:

Случится тонуть и гореть —

Шути над бедою неправой:

С улыбкой легко умереть,

И все-таки лучше со славой!

А слава — достойный наряд

К последнему в жизни параду.

Ты вспомни десантный отряд,

Однажды попавший в засаду…

Тревога, обида, злость Ермакова глохли и умирали, пока он слушал Стрекалина, смотрел на его склоненную темноволосую голову, на тугие плечи. Они были друзьями — лейтенант Ермаков и ефрейтор Стрекалин.

В армии подобная дружба не столь уж редка. Знают о ней обычно лишь сами друзья — знают по взаимной симпатии, по особым взглядам и улыбкам, которыми обмениваются тайком, да еще по тому, что на дела особо важные командир непременно выбирает такого вот своего дружка. Рубит приказание командным голосом, а за холодком тона, за прищуром глаз сквозит: «Ты знаешь, почему я выбрал тебя, Василий. Каждый может это сделать, но ты лучше всех. Солдат исполняет службу по долгу, а старается он для командира. Я знаю: для меня ты постараешься!» Вот тут уж Василий лоб расшибет, но службу на зависть исполнит. И благодарности не надо ему никакой, только б росла взаимная приязнь с командиром, только б оставалось понимание с полуслова, с полувзгляда, с полуулыбки, только б укрепилось это его право на особого рода задания.

А слава — достойный наряд

К последнему в жизни параду…

Стрекалин умолк, подергал струны, с хрустом потянулся. Ермаков шагнул к нему, и Стрекалин обернулся, вскочил, начал торопливо застегивать воротник, смущенно, словно оправдываясь, заговорил:

— Никак новая песня не выходит, товарищ лейтенант.

— А вы не про десантников, вы про танкистов — сразу выйдет.

Стрекалин несогласно качнул головой.

— Это не имеет значения. Да вы же сами говорили: между танкистами и десантниками небольшая разница.

— Бывает, — кивнул Ермаков. — Вошли в прорыв — никаких тебе запасных рубежей. Слева — враг, справа — враг, спереди — враг и сзади, бывает, тоже враг. А путь один — к цели.

— И нет запасных рубежей, и нет дорог к отступлению… А ведь здорово, товарищ лейтенант! Можем сочинять в соавторстве.

— Мы с тобой, Стрекалин, можем скорее попасть в друзья по несчастью. Садись-ка. — Лейтенант сам пододвинул ефрейтору табуретку. — Скажи, Василий, этот «белый кораблик» из песни у тебя личное или так — символ?

Стрекалин глянул недоверчиво.

— Вам очень важно знать, товарищ лейтенант?

— Не будь важно, зачем бы я спрашивал? Хочу внести ясность в одно происшествие.

— С дневальным?

— Возможно, оно связано с твоей выходкой. Но ты не ответил.

— Да, личное, товарищ лейтенант.

— Помнится, ты говорил тогда, будто на свидание собирался, оттого и легкомыслие охватило. Ну ладно, подшутил над соней дневальным, а заодно и над старшиной, которому досталось ни за что ни про что… За то с тебя спрошено. А потом?..

— Потом я с полдороги вернулся.

— Значит, с девушкой так и не увиделся?

— Разумеется. — Отвечая на вопросы Ермакова, Стрекалин становился все мрачнее.

— Ну, а после? После?..

— Что после, товарищ лейтенант! — Стрекалин не выдержал, заговорил, словно обиженный ребенок. — Как же я с нею могу увидеться после, если Ордынцев меня увольнительной лишил в тот раз, и вот уж скоро месяц…

Ермакова охватила досада. Из-за выходок Стрекалина и его упрямого молчания. Из-за собственной недогадливости — считай, месяц не мог сообразить, отчего Стрекалин сам не свой. А история-то банальная, хотя из-за таких вот историй иные молчуны жизнь и себе и другим ломают… И надо было Ермакову самому попасть в неприятную историю с девушкой, чтобы стать чуточку сообразительней. От вспыхнувшей досады сердито сказал:

— То, что тебя лишили увольнительной, я хорошо знаю. Но существуют способы встретиться и без увольнительной записки.

— Товарищ лейтенант! — У Стрекалина даже голос сорвался. — И вы могли подумать? Разве вы меня не знаете?.. Да чтобы я из-за девчонки, из-за юбки в самоволку?..

— Стоп! — Ермаков, дав выход чувствам, заговорил резко: — Во-первых, не о самоволке речь. У нас еще никто и никому не запрещал видеться с родными и знакомыми, когда они приходят в полк. А во-вторых… что же это выходит, «белый кораблик» у вас или… просто юбка?

— Да нет, я вообще… — Стрекалин покраснел.

— «Вообще», — оттаивая, передразнил Ермаков. — Мы разбираемся в конкретной истории Василия Стрекалина, а не вообще. Так вот, слушайте. Значит, пообещал некто одной девушке прибыть на свидание, назначив точный день и час. А сам по недомыслию проштрафился, свидание сорвалось, очередной увольнительной тоже лишили… — Ермаков сделал паузу, как бы предлагая собеседнику продолжить разговор, но Стрекалин молчал, и Ермаков знал: будет молчать, пока говорится правда. — А девушка стеснительная, сама искать не пойдет, общих знакомых тоже нет. И стыдно тому некто перед нею, и душа болит: вдруг обиделась, решила — все кончено, чего доброго, другой встретится…

— Товарищ лейтенант!

— Что-нибудь не так? Только откровенно.

— Вы как будто все знаете…

— Я и знаю. Взводному ведь не только о технике, тактике да количестве проступков думать приходится. И о песнях своих подчиненных тоже… Так вот, спросить хочу: что же лучше в положении того некто — ходить бирюком, то и дело срываясь, или подойти к начальнику да по-человечески все объяснить? Чего молчишь? Как хоть зовут эту… юбку?

— Товарищ лейтенант!

— Твои слова повторяю, терпи. Так как ее зовут?

— Светлана…

Ермаков теперь с улыбкой смотрел на потупленную голову парня, на руки его, неподвижно лежащие на столе: тяжелые, темные от загара, они казались сейчас беспомощными, и странное чувство охватило Ермакова: «Откуда в нас эта гордыня: мои беды — только мои беды, и никого они не касаются. Подошел бы к Зарницыну, ко мне, даже к Ордынцеву — разве не выслушали бы его, не помогли? Где там! Не на службу ведь отпрашиваться надо, а на свидание…»

Ермаков встал. «А мне-то к кому пойти?» — подумал он. Вскочившему Стрекалину суховато сказал:

— Завтра я уезжаю. Может, и задержусь, если проскочу в первую тройку на отборочных. Надеюсь, завтра в увольнении вы не станете искать бродячего верблюда, чтобы затащить его на стадион для скачек, а найдете занятие более приятное. Хотя срок вашего «домашнего ареста» истек, старшина, конечно, вправе был не выписывать вам увольнительную: немало претендентов и более достойных. Так что отпуском в город вы обязаны вашей Светлане. Непременно разыщите ее. И вот что еще: разговор наш состоялся лишь наполовину. Мы его продолжим несколько позже.

— Но… как же?.. Товарищ лейтенант, я…

— Не волнуйтесь, Стрекалин, никто за вас не просил, никто о ваших делах не рассказывал. Все. Марш на поверку!

Поверка заканчивалась. Ермаков сказал старшине, что сам поведет роту на прогулку, и попросил выписать на завтра увольнительную для ефрейтора Стрекалина. Зарницын нахмурился, однако промолчал.

…По городку уже грохотали шаги рот. Будто волны, бегущие с разных сторон, налетали одна на другую строевые песни, сплетались, расходились и снова смешивались; временами над этой толчеей отчетливо взмывала, росла песня какой-нибудь особенно голосистой роты, но другая песня, усиленная стоногим шагом, тут же глушила ее, чтобы через миг потонуть в новой песне.

При свете электрических фонарей Ермаков как-то враз перехватил устремленные на него веселые взгляды солдат и понял: рота знает все, и его первое решение по делам Стрекалина рота готова одобрить. С непроницаемым лицом он стал во главе строя и почувствовал всем существом своим, как отвердел угластый прямоугольник роты. «Р-р-рах-тах-тах-тах!» — загремел ее шаг по твердому ночному асфальту, и лейтенант радостно вбивал в этот грохот свои шаги, дивясь их четкости и силе. Он взлетел бы, наверное, сейчас, не будь необходимости задавать размеренный, рубленый ритм движению солдатской колонны. Не ожидая команды, два голоса в середине строя завели стрекалинскую песню:

По тревоге ночью серой —

Есть обязанность такая —

Заслонить броней и сердцем

Тополя родного края…

Не было за спиной ни Стрекалиных, ни Разинковых, ни Петриченко — была рота, сколоченная, слившая плохих и хороших, слабых и сильных, робких и отчаянных. Она растворила их маленькие радости, огорчения, надежды и судьбы — так мартен растворяет сырое железо, присадки и всякий металлический хлам, чтобы родить броню высшего сорта. Так и боевой комплекс соединяет множество разнородных механизмов с тою лишь разницей, что в нем один механизм не может действовать без другого, одна негодная деталь приводит в негодность весь комплекс, а рота существует, пока существует хотя бы один из тех, кто ее составляет, кто свою маленькую судьбу растворил в ее большой судьбе. Потому что все они — от правофлангового до левофлангового, от направляющего до замыкающего — спаяны одной дисциплиной, одной командой, одной волей — волей командира, и каждый будет нести ее в себе до конца.

Сегодня у Ермакова только взвод. Быть может, когда-то у него будет полк или даже дивизия. Но раньше у него будет рота. Не эта, так другая. А где, как не в роте, ощущаешь слитность с мощным строем солдат и машин, и силу этого строя, и послушность его. И нет разницы — шагают солдаты за тобой вот так, в прогулочной, парадного вида колонне, или катят в броне развернутой линией.

За горами взвоют смерчи,

В тучи скроются вершины,

И к победе или смерти

С нами ринутся машины…

Когда Ермаков и Зарницын шли домой, прапорщик спросил:

— Так, значит, Стрекалина вы простили?

— Нет, не простил. В их деле с Петриченко пока не разбирался. С командиром посоветоваться надо, а у меня времени нет. Тут случай особенный, его по-особому и решать будем. Только, я думаю, после его увольнения в городской отпуск разбираться в этом деле нам станет куда легче.

Утром холодная трезвость еще сохранялась, и, чтобы не растерять ее, Ермаков решил, не дожидаясь вызова Ордынцева, уехать первым поездом. Знакомый офицер, бывший в тот день помощником дежурного по части, согласился подбросить на машине до вокзала.

Ермаков сидел в кузове, придерживая рукой фуражку, — уже весь там, в дороге, но, когда проезжали мимо дома, где жила Полина, забарабанил кулаком по кабине, не глядя на удивленного помощника дежурного, выпрыгнул из кузова…

Всего он ждал, только не этого, протяжного, как вздох: «Тима?»

— Тимушка! — повторила Полина изумленно. — Ты всегда как снег на голову. — Одетая в ситцевый халатик, с длинными распущенными волосами, она выглядела совсем иной. — Входи, раз уж пришел…

Он отрицательно покачал головой.

— Ты можешь меня проводить немного? Я подожду внизу.

В воскресное утро улицы были пустынны. Тимофей и Полина шли густой тополиной аллеей.

— Поля, я должен тебе сказать, — начал Ермаков, но она прервала его:

— Не надо, Тимушка, это должно было случиться… И я не виновата во вчерашнем, ты знаешь… Да… это неважно. Только выбирай себе друзей поосмотрительней… А она очень симпатичная и совсем еще молодая, эта твоя Рита.

— Поля, там ничего не было и, конечно, теперь уж не будет… Как солнечный удар, я где-то слышал про такое. Вернусь и сразу к тебе зайду. Обязательно выиграю, привезу тебе первый приз.

— Хорошо, Тима, я подожду. — Она как-то отстранение улыбнулась. — Но довольно об этом… Вот мы сколько уж раз встречались, а я ничегошеньки не знаю: кто же ты, Ермаков? Откуда взялся? Где тебя ждут? Расскажи.

Ермаков не знал — то ли голос Полины, то ли тополиный шелест пробудил в его памяти ропот волн у песчаной косы… Или воспоминаниями хотел оправдаться за вчерашнее? Рассказывал о детстве, о большом поселке над крутояром сибирской реки, который по утрам далеко будил тайгу гудками двух заводов… О том, как безнадежно и горько плакал мальчик Тима, когда уезжала соседская девочка — кажется, ее звали Маргариткой, — и мать потом долго в награду за послушание обещала свозить к Маргаритке в гости… И как плакал другой раз от испуга, когда сунул палец в рот принесенной отцом щуке, а та сжала челюсти. Больше он не плакал никогда, даже в день похорон отца, — видно, не понимал случившегося…

— Отчего он умер?

— От войны. Привез с фронта два ордена и еще осколок танковой брони в теле. Хирурги операцию не решались делать, но отец, говорят, настоял. Осколок сидел в шее, делал отца инвалидом… Стыдился он в тридцать лет получать пенсию. И машины любил…

Она сжала его руку. Ермаков взял ее ладонь и, забывшись, покачивал в своей.

— Почему ты военным стал?

— Понравилось, — усмехнулся Ермаков. — А если всерьез — после службы на границе решил. Насмотрелся и понял, что нам без хорошей армии дня прожить не дадут…

— А потом… после отца, как ты жил?

— Потом?.. Школа. Матери со мной трудно было. Она вышла за отца девчонкой и ничего не умела, кроме домашней работы. Переживала долго. Второй раз вышла замуж, когда я уже в седьмом учился… Не знаю, почему она его выбрала. Он был уже пожилой и краснорожий. Трезвым я видел его раза два — не больше. Заведовал какой-то базой, весь поселок называл его вором и пьяницей. Я, конечно, не судья матери, но и ненавидел же его!.. Бил он мать потихоньку от меня и соседей. Она молчала, но синяки не спрячешь… Один раз приходит, как всегда, налитый водкой, сует мне прямо в рот своей лапой горсть ворованных леденцов — честь оказывает. Я его по руке, он меня за волосы, трясет изо всей силы: «Брезгуешь, щенок, бьешь по руке, которая тебе кормит!» Швырнул в лицо конфеты, завалился в сапогах на койку. Я — в прихожую: там отцовское ружье висело и патронташ…

Полина охнула, остановилась.

— Не бойся, — усмехнулся Ермаков, — Одумался, пока ружье заряжал, а жаль…

— Тима!

— Когда его потом судили, многое размоталось. И как по поддельным накладным получал товары в городе, где раньше обретался, и как от суда скрылся, сменив фамилию и бросив семью, и как в нашем поселке товары с базы отпускал за взятки, и как с собутыльником своим сжег киоск, чтобы скрыть разворованное, а пожар на мальчишек свалил. И еще там кое-что было… Знаешь, Поля, по-моему, паскудство войны еще и в том, что она кое-кого из рода человеческого мельчит до предела. Герои, те добровольцами идут под пули, а вот такие паразиты, как мой отчим, в любые щели забиваются, чтобы уцелеть. И выживают… Когда его посадили, мать ко мне часто ходила, домой хотела вернуть — я ведь ушел после того случая. В профессионально-техническое — было такое в нашем поселке, а директором там фронтовой друг отца. Знал он нашу историю. Без лишних слов взял за руку, привел в интернат, познакомил с ребятами, а с утра — на занятия. Даже в школу сходил и все уладил сам… Домой я так и не вернулся больше. Плохо это, наверное, только не мог простить матери второго муженька.

— А теперь?

— И теперь. Понимаю, все понимаю, но сидит это во мне, и, видно, ничего не поделать.

— Нельзя так… Ну ладно, а в ПТУ?

— Что в ПТУ? Почти тот же детдом, ты знаешь.

— В детдоме у меня остались самые близкие люди.

— Меня ребята поначалу колотили.

— За что?

— Замухрышкой рос, сдачи не умел дать.

Она засмеялась:

— Эх ты, чемпион гарнизона!..

— Слушай, Полина. — Он остановился. — Скажи правду, я вчера большим негодяем выглядел? Только правду.

Она долго молчала. Ермаков ждал.

— Ладно, спортсмен, езжай. Только возвращайся победителем. А впрочем, не настаиваю: как выйдет…

Уже в поезде он с удивлением отметил: ему самому безразлично — вернуться победителем или побежденным. Значит, победы ожидать нечего.

6

Сборы спортсменов внезапно прервали через двое суток. Утром начальник сборов, седоватый майор с фигурой юнца, вместо порядка работы объявил:

— Немедленно разъезжайтесь в свои части. Устраивайтесь как хотите, но чтобы через час каждый из вас ехал, летел, скакал — все равно, только бы двигался со скоростью не менее семидесяти километров в час.

— А в чем дело? — заикнулся кто-то, но майор оборвал:

— Военные люди таких вопросов не задают.

Ермаков торопился в гарнизонную гостиницу за чемоданом, когда его окликнул знакомый капитан-артиллерист из команды тяжелоатлетов:

— Погодите, Ермаков! Нам с вами по пути, а я на своей «Волге». Вместе махнем…

Взяли еще двух попутчиков — сержантов срочной службы…

Желтая, с редкими пятнами зелени, равнина уходила в бесконечность. Черные маленькие жучки, словно пули, били изредка в ветровое стекло, оставляя на нем чуть заметные желтые брызги. Слева в знойном мареве плавали буроватые округлости степных холмов, впереди и справа над затянутым грязноватой дымкой горизонтом парили тонкие серебряные пики гор. Уже полчаса стрелка спидометра держалась за цифрой «100», но горы ничуть не приблизились и даже вроде отдалились. Чем упорнее смотрел на них Ермаков, тем прозрачнее они становились, очертания их растворялись в небе, и надо было отвести глаза, чтобы потом, глянув вдаль, убедиться: горы — живая реальность, а не мираж.

— Интересно, чего нас разогнали? — нарушил молчание один из сержантов. — Может, какой международный кризис? По газетам вроде не слышно.

— Самые скверные кризисы начинаются в тишине, — ответил капитан, не поворачивая головы.

Сержанты примолкли. Молчали и офицеры, погруженные в свое. Короткий разговор в летящей по степи машине переключил мысли Ермакова на взводные дела: он пытался вспомнить прорехи в боевой подготовке экипажей, не находил их, и все же душа болела. Отчего она болит? Техника исправна. Стрельбы, вождения, тактико-строевые занятия в составе взвода прошли нормально… Механик-водитель Зайцев?.. Вечно он перестарается, этот Зайцев! То машину чуть не угробил на тактическом занятии — повел с поломкой, чтобы только экипаж не отстал в атаке. Хорошо, комбат оценил его добрые побуждения и не позволил отстранить от должности. То, выручая Стрекалина, вызвал огонь на себя. А теперь вздумал рекорд поставить на полосе препятствий, руку вывихнул. «Неужто я научил их стараться не в меру?..»

Зайцев еще не выписан из госпиталя, и вояка из него никудышный, но только ли из-за него тревога в душе? Нет и нет! Просто тебе надо сейчас в свою роту, которая теперь, быть может, поднята по сбору, — и тогда все пойдет хорошо и правильно, а пока тебя нет там, кажется, будет неладно.

Накатанный твердый суглинок желто-серой лентой летел под колеса с бетонным гулом, редкие встречные грузовики только изумленно и весело ахали, бесформенно мелькнув в боковом стекле. Наверное, состояние капитана было еще тревожнее, потому что его ждала целая батарея.

Контуры горных вершин стали четче, теперь они уже не парили над полосой дымки, а прочно опирались на массивные тела гор. Ермаков вспомнил, как весной с отрядом альпинистов гарнизона поднимался на одну из тех серебряных вершин и где-то у самой границы снегов, на лугу, залитом звонкой пузырящейся водой, увидел странные цветы среди голых камней. Они походили на маленькие светлые кораллы и в первый момент показались невзрачными после ярких лилий, тюльпанов и маков, оставшихся далеко внизу. Но только в первый момент. Ермаков никогда не видел их прежде, однако узнал сразу и нарвал букет.

Через два часа бешеной гонки Ермакову почудилось темно-зеленое пятно у горизонта — то могли быть тополя, окружающие военный городок, который лежал на возвышенности. Сержант внезапно воскликнул:

— Смотрите, вон, слева!..

Ермаков повернул голову. Далеко в степи пылила большая колонна, перекатывая через китовую спину увала. Еще дальше угадывалась другая.

— Танки, — сказал Ермаков уверенно.

Он знал: именно там лежат маршруты батальонов в район сбора. Да и вихри пыли, взметенные танковыми вентиляторами, не могли его обмануть.

— Если ваши мастодонты повыползали, то и наши пушки теперь на колесах, — отозвался капитан. — Ах ты черт, опоздали!

— Товарищ капитан, — заволновался Ермаков. — Сейчас будет проселок налево. Подбросьте, а? На «Волге» мы их обязательно перехватим: дороги тут всюду одинаковые и особо крутых мест нет. Мне бы за любой батальон зацепиться — там доберусь… Ну что вам стоит?!

— Хитрый ты парень, Ермаков, — покачал головой капитан. — Я бы сам в погоню кинулся, а самокат? Бросить, что ли?..

Ермаков почти в отчаянии смотрел туда, где медленно текла по степи похожая на желтую комету полоса пыли. Развилка была уже совсем рядом, когда машина так резко погасила скорость, что Ермаков от неожиданности едва не расплющил нос о стекло.

— А-а, черт с ним, с самокатом! — в сердцах произнес капитан. — Не пропадет. Вручу какому-нибудь безлошадному штабисту — еще обрадуется да оценку повысит. Или при дивизионе оставлю — сгодится для связи.

— А мы куда же? — растерянно спросил сержант, когда «Волга» заворачивала на проселок.

— Вам в казарме теперь тоже нечего делать, — ответил капитан. — Может, в районе отыщете своих. А нет, так у нас оставайтесь. Оба связисты?

— Оба.

— Ну, вам дело всюду найдут, и ваши тоже всюду найдутся. Бог современной войны — связь.

«Волга» зацепилась за хвост последней колонны, и Ермаков остановил «летучку». Из ее кабины высунулась рыжая голова знакомого техника.

— Ба! Кого вижу! — весело завопил тот. — Думал, генерал… Да ты и впрямь, как генеральный инспектор: на учения в брюках навыпуск.

— Наших не видели? — спросил капитан, пока Ермаков забирался в кабину «летучки».

— Ищите в своем районе. Всех под метелку! А где полк сейчас, один Тулупов, наверное, видит.

Ермаков глянул в направлении вытянутой руки лейтенанта и заметил летящий низко над холмами вертолет.

Машина тронулась, и сосед опять возбужденно заговорил:

— Вот это сбор был, я понимаю! Днем — никто не ждал. Веришь, весь полк до последней машины и последнего человека вышел! Наши технари даже электрокары выкатили из парка. — Он рассмеялся: — Веришь, выходим последними, полковник Степанян стоит возле радийной машины и орет так, что танки глохнут: «Молодцы, богатыри!.. Докажите, на что способны!»

— Верю. — Ермаков улыбнулся горячности собеседника, еще не остывшего от тех грозных впечатлений, когда полк, несколько минут назад походивший на мирный поселок, вдруг преобразился, оделся в сталь, стал на гусеницы и колеса и, обретя истинное лицо свое, пошел в неведомое, сотрясая землю и небо. Ермакову подобное преображение полка было уже знакомо, и он жалел, что на сей раз оно произошло без него.

…Ермакову пришлось поменять еще много попутных машин, разыскивая свой батальон. По большей части он ехал на верхней броне танков и в открытых кузовах, на остановках перебежками добираясь от хвоста колонны к голове, чтобы в подходящий момент уцепиться за следующую. Рубашка, брюки, ботинки густо покрылись пылью; сухая и мелкая, как измолотое просо, она сушила и стягивала лицо, забивала легкие, и вначале Ермаков зло сплевывал желтую вязкую слюну, а потом во рту пересохло.

Оказывается, район сбора назначили новый, да и не задержались в нем танкисты, и, как всегда случается при внезапном выходе, никто ничего не знал, кроме позывных непосредственных начальников, ближайшей задачи и местоположения соседа.

Смеркалось, когда Ермаков, перебегая от одной колонны к другой, остался на обочине один как перст, растерянный и смертельно усталый. Гул моторов доносился, кажется, из-за каждого холма, но гоняться за ним пешком по холмистой степи, когда ноги дрожат сильнее, чем после тяжелого кросса, было так же нелепо, как ловить тень. Оставалось ждать какую-нибудь тыловую машину…

Легкий вездеход неслышно остановился рядом, дверца распахнулась, и незнакомый Ермакову подполковник в полевой фуражке нетерпеливо спросил:

— Куда вам?

— В первый батальон танкового, — ответил лейтенант равнодушно.

— Садитесь, — сказал подполковник.

В следующий миг Ермаков оказался на заднем сиденье машины, и подполковник, захлопнув дверцу, через плечо спросил:

— Чего вырядились как на бал? — И усмехнулся колюче, очевидно, имея в виду жалкое состояние одежды лейтенанта.

— Прямо из командировки. Не смог переодеться.

— Угу, — кивнул подполковник и скомандовал водителю: — Налево…

Злой голос Ордынцева, распекавшего кого-то из танкистов, прозвучал для Ермакова сладчайшей музыкой. Капитан не удивился ему, только протянул длинную руку для пожатия, прервав рапорт лейтенанта:

— А, примчался! Что ж, командуй. Задачу в выжидательном районе тебе заместитель сообщит, меня сейчас комбат зовет…

Ордынцев обратился к нему на «ты», и лейтенант понял: ротный рад его прибытию. Ермаков еще не дошел до своих танков, когда увидел спешащего навстречу Стрекалина с комбинезоном в руках.

— Держите, товарищ лейтенант. Ой как вы запылились! Давайте, я вытрясу вашу рубашку и уложу в рюкзак.

— Спасибо, Стрекалин, я сам справлюсь. Ординарец взводному, да еще в мирное время, не положен. — Заметив Петриченко, что-то проверяющего в трансмиссионном отделении танка, удивленно спросил Стрекалина: — А этот что тут делает?

Петриченко встал на броне, вытянувшись, пристукнул каблуками, лихо отрапортовал:

— Рядовой Петриченко передан в полное ваше распоряжение со всеми достоинствами и недостатками и с ответственной задачей: заменить временно выбывшего из строя механика-водителя Зайцева.

— Ясно, — произнес лейтенант суховато.

— Разрешите продолжать работу, товарищ лейтенант?

— Разрешаю…

Ермаков направился в другие экипажи, и захватила его знакомая атмосфера выжидательного района: проверка машин, организация полевой службы… Все, чем жил взвод и что он делал, стягивалось теперь в тугой узел, ибо три боевые машины с экипажами составляли боевую единицу, сила и спаянность которой ежеминутно могли подвергнуться жесточайшему испытанию. И потому все личное, не связанное со взводом, отступило куда-то, казалось маленьким, наивным и несложным…

Ночью был марш, потом час сна под охраной дежурных экипажей и на рассвете вызов к ротному. Ермаков прибыл к командирскому танку вместе с Линевым и Зарницыным. Во время сбора старшина возглавил взвод, оказавшийся без офицера. Зарницын любил боевую работу и взводом командовал не хуже иного лейтенанта из молодых. Недостаток тактической подготовки восполнялся богатым опытом, впрочем, взвод почти никогда и не действует в бою самостоятельно…

Ордынцев, сидя на башне, оглядел командиров и приказал достать карты. Пока они их разворачивали, капитан недовольно бросил Зарницыну:

— На марше плохо действовали, прапорщик. Растянули взводную колонну черт-те как. Скажите своим водителям: если опять будут отставать, я кобыльи хвосты к вашим танкам привяжу.

Ермаков попытался выручить безмолвного прапорщика:

— Я думаю, товарищ капитан, молодые водители еще не приноровились к нашим условиям. Пыль слепит, они и отстают. Надо сказать, чтобы шли не по измолотой дороге, а по целине, уступом к ветру.

— Да я уж напомнил. — Зарницын благодарно глянул на лейтенанта.

Линев метнул в их сторону укоризненный взгляд: «Ну зачем гусей дразнить? Или Ордынцева не знаете?»

— А вы, Ермаков, ответите, когда вас спросят, — буркнул капитан.

«Ну вот видишь!» — сказал взглядом Игорь. После случившегося на пляже они впервые стояли плечом к плечу. И если Ермаков легко выбросил из головы, по крайней мере на время, саму мысль о каверзе Игоря, тот, напротив, переживал неловкость и неясность их отношений. Два дня он скучал без друга, мучился от сознания своей вины перед ним и многое отдал бы ради прежних отношений. Многое, но не Риту…

Ровным, твердым голосом Ордынцев начал докладывать обстановку. Командиры взводов быстро наносили на карты положение «противника», который бросил массы своих войск через ворота в горах, и теперь армады его танков и мотопехоты ползли вдоль отрогов, веером растекаясь по степи. Батальон, действуя в авангарде, должен быстрым маршем выдвинуться навстречу одной из сильных передовых групп «противника», подходившей сейчас к бурной и глубокой реке Быстрая, где воздушные десанты «южных» захватили и удерживали переправы. Шли бои за господство в воздухе. Для достижения своих целей «противник» применял тактическое ядерное оружие. Маленькие «радиоактивные пустыни» уже были разбросаны по огромному пространству холмистой степи, отражаясь на штабных картах угрожающими коричнево-синими пятнами…

— Наша рота, — повысил голос Ордынцев, — составляет головную походную заставу батальона.

Ермаков насторожился. Если рота — головная походная застава авангарда, ей не миновать самого пекла. И уж он-то, лейтенант Ермаков, обязательно окажется со своим взводом тем наконечником стального тарана танковой колонны, который первым ворвется в неприятельские боевые порядки и разрушит их, либо сам разлетится вдребезги. Линев как командир первого взвода, к тому же старший лейтенант, считается заместителем Ордынцева, и место его — в главных силах роты. Зарницына Ордынцев в головной дозор не пошлет. Значит, Ермакова…

Лейтенант ловил каждое слово командира, впечатывая его в мозг, — ведь через десяток минут уже ничего не переспросишь и не уточнишь…

Капитан перешел к задачам взводов:

— Старший лейтенант Линев, вы со взводом действуете в головном дозоре…

По серым, сухим губам Ордынцева скользнула усмешка — нельзя было не заметить, как мгновенно выступили веснушки на растерянном лице Ермакова.

«Это он мне за прапорщика…» — мелькнула горькая мысль, и тут же он с надеждой подумал, что, может быть, Ордынцев оговорился…

Но капитан не оговорился, хотя меньше всего он был способен на мелкую месть, которую вдруг углядел в его приказе обиженный Ермаков.

Нюхом старого служаки Павел Ордынцев чуял необычность начавшихся учений. Знал: понадобится предельная внимательность и осторожность. Но и своей врожденной осторожности он сегодня боялся тоже, ибо знал по опыту, как часто на подобных учениях она перерастает в растерянность перед внезапной задачей. Так что не худо иметь под рукой энергичного, изобретательного лейтенанта, который в крайнем случае может подать верную мысль. От Линева ее не дождешься, и в дозоре тот ничего не станет изобретать, а выпусти Ермакова из рук, жди — втянет роту в опасную переделку.

Ордынцев усмехнулся, сравнив двух стоящих перед ним молодых офицеров. Один плакать готов: почему его не сунули в пекло! Другой завидует тому, кого посадили на спокойное место за спиной командира. «Посмотрим, ребята, кому из вас повезло больше. В конце концов, везение — это всего лишь умение делать свое дело. И кто может предугадать в современном бою, где оно возникнет, то самое пекло?..»

Военная тактика с курсантских лет стала любимым занятием Ермакова. Зеленые и синие фигурки танков в его ящике с песком не всегда означали отдельные машины. Порою они превращались во взводы, роты, батальоны, полки… Особенно привлекал Ермакова живой процесс боя, и память его хранила множество известных и придуманных им самим вариантов танковых сражений в самых различных условиях… И вот он стоял перед Ордынцевым со своими разрушенными надеждами хотя бы на небольшую самостоятельность, готовый плакать от предстоящего тоскливого движения в середине ротной колонны, где все делается по общей команде, где взводный оказывается в роли простого исполнителя, живого передатчика сигналов и распоряжений своим подчиненным — все просто, легко и скучно.

Поднимался степной суховей, тонко звенел лозиной антенны на командирском танке, тарахтел созревшим кустиком перекати-поля, тоскливо шуршал окостеневшими стеблями татарника и верблюжьей колючки. Тоскливый ветер среди сумерек и степной сухоты усиливал ощущение неуюта великой холмистой пустыни и собственной мелкоты в том великом движении людей и железа, которое здесь начиналось. А ведь как мог преобразиться для Ермакова этот суровый мир от трех слов в устах капитана Ордынцева!

— Технику проверьте как следует, — давал последние указания капитан. — Вопросы?.. Нет. По местам!

Когда командиры взводов уходили, Ордынцев снова окликнул их, ткнул рукой в небо, где медленно ворочался реактивный гул. — На учениях будут действовать главным образом самолеты двух типов. Вот эти — наши…

В лучах еще невидимого солнца на мгновение блеснули крохотные стальные иглы, летящие в сторону гор. Ермаков вдруг позавидовал летчикам: «Вот кто свободен в бою!» Подходя к танку, он услышал деловитое позвякивание инструментов и песню Стрекалина: «С улыбкой легко умереть, а все-таки лучше — со славой…» Тоже нашел время для песен!

— К машине! — сердито скомандовал лейтенант и, оглядев танкистов, построившихся у лобовой брони, спросил: — Где ваш противогаз. Петриченко? Где пуговица на вашем комбинезоне, Разинков?.. Пять минут сроку, и чтобы на взводном построении вы походили на солдат. А вам, Стрекалин, объявляю замечание за попустительство при исполнении обязанностей командира танка… — Ермаков говорил это, а сам уже понимал, что в такую минуту нельзя быть злым с людьми, и потому добавил мягче: — Запомните, в бой надо идти, как на парад, — в полном порядке и во всей красе…

Через полчаса снова начался марш, но это уже был марш в предвидении встречного боя.

7

Над пепельными холмами и долинами, над седыми распадками выкатывало сухое, пыльное солнце. Казалось, это солнце, едва возникнув над краем степи, всколыхнуло не остывший за ночь степной воздух — в каждой долине заходил свой ветерок; холмы вокруг, ночью выглядевшие высокими и крутыми, стали приземистей, словно их оплавлял нарастающий августовский зной.

Рота шла на юго-восток, вдоль сизой полосы далеких гор. Ветер, усиливаясь, завихрял пыль. Она часто накрывала машины, ослепляя водителей, демаскируя колонну, и Ордынцев приказал двигаться бездорожьем, по траве. Однако на бездорожье, среди одинаковых увалов, холмов и низких сопок, ориентироваться было трудно — скорость начала падать. Линев, видимо, боялся потерять маршрут: он то жался к наезженным полевым дорогам, то едва полз, раздумывая, в какую из ближних лощин повернуть, то совсем останавливался, и расстояние между головным дозором и главными силами роты недопустимо сокращалось. Ордынцев не утерпел и дважды отругал Линева по радио, вызвав сердитое замечание комбата.

Сейчас танки дозора снова маячили в полукилометре по курсу колонны. Линев вел их обочиной пыльной, размолотой гусеницами дороги. По обе стороны от дозора тянулись длинные пологие увалы. Они сходились впереди тупым клином, образуя маленькую седловину, и дозор сейчас явно не выполнял своей задачи: между этими увалами он был слепым, как и вся рота.

«Ну чего он ползет? — злился Ермаков. — Чего он ползет как черепаха! Сам же себе все и портит. Да проскочи ты на полном ходу эту лощину, стань в той седловинке за увалами, высунь голову, осматривайся, ориентируйся, пока рота тебя догоняет. И тебе хорошо, и нам спокойно. Лиха беда, если на полкилометра уйдешь с маршрута! Поправят. Степь-то, она просторная. А то ведь, пока ты тащишься вслепую, мы все в мышеловке. Вымахнут сейчас из-за гребней с пушками наготове — от нас только дым да металлолом останутся!..»

Ермаков знал: пока никто из-за увалов не вымахнет — по всем данным до рубежа вероятной встречи с «противником» не меньше часа ходу, но больно уж робко и неуверенно действовал Линев, это могло разозлить кого угодно.

Игорь словно услышал друга: машины дозора наконец увеличили скорость. Они приближались к углу, образованному пологими высотами, и танк Ордынцева в голове ротной колонны тоже пошел веселее.

Верхняя броня накалилась, жгло руки, лежащие на откинутой крышке командирского люка, хотелось пить, от бессонницы и зноя голова тупела, казалось, лишь туго застегнутый шлемофон удерживает в ней живые мысли, иначе бы они смешались, расплылись, утекли, как расплавленный металл из дырявого тигля.

Три серые точки, возникнув над горизонтом, мгновенно выросли в размерах. Ермаков еще не успел понять, что роту атакуют истребители-бомбардировщики, как справа, над увалом, возникла пара тонких злых стрел, и «чужие» самолеты сизыми треугольниками прянули вверх, закручивая головоломные спирали противоракетного маневра. И все же один пронесся над колонной, оглушающий гром упал с неба, вдавливая тело Ермакова в открытый люк, и весь танк словно присел… Еще казалось, что не от стука двигателей, а от самолетного рева дрожит броня у плеча, когда в наушниках возник торопливый удивленный голос Линева:

— Впереди — тысяча метров — две колонны танков. Курс — встречный, на броне — белые полосы…

Ермаков не поверил: Линев не иначе как видит мираж. Когда чего-нибудь ждешь, и не то померещится, особенно в знойной полупустыне. Снова высунулся наружу, уперся руками в край люка, пытаясь приподняться выше, но он мог бы и не делать этого. Над покатыми спинами увалов, едва различимые на фоне дальних холмов, клубились, текли, отлого восходя к небу, желто-седые полосы пыли. Встречные колонны шли параллельными дорогами в километре одна от другой, шли на полной скорости, вероятно, как и рота Ордынцева, уверенные, что до «противника» далеко. Но разве не могли их дозоры или разведка прятаться за увалами? Значит, они спешат образовать клещи…

Огорошенный, Ордынцев остановил роту, начал поспешно докладывать обстановку комбату, потом умолк, видимо, решая, как ему поступить, когда пора бы уже отдавать приказ.

— Десятый! Вы поражены авиабомбой — выходите из колонны.

Ермаков не сразу понял, чей это скрипучий голос и кто так бесцеремонно разделался с командиром роты, а когда сообразил, ему стало холодно в раскаленной броне. Представитель штаба руководства учениями! Тот самый подполковник с колючими глазами, который вчера привез его в батальон. Ночью он находился при комбате, теперь же, когда запахло жареным, появился в головной походной заставе — вон его открытый вездеход притулился обочь колонны, близ командирского танка. На учениях посредник, по сути, представляет интересы «противника», и уж этот постарается. Ордынцев, конечно, поплатился за минутную остановку. В такой-то момент!..

Теперь права командира роты автоматически переходили к старшему лейтенанту Линеву, но сумеет ли он наверстать утраченное в эти две минуты бессмысленного стояния на месте?

Просто счастье, что роту от глаз «противника» пока скрывали высоты. Однако восходящие полосы пыли надвигались справа и слева, а с ними надвигалась беда. Еще пять — семь минут, и «противник» обнаружит роту, тогда ему останется лишь повернуть танки и дать волю орудиям. Ермаков представил, как справа и слева ломаются на суставы змеевидные тела колонн и расходящиеся веера танков громыхают рыжими огнями выстрелов, полосуя роту перекрестными трассами бронебойных снарядов…

Но еще есть время, еще можно броском влево и вправо уйти из-под расстрела. Только бы не упустить той последней минуты и последней секунды, которые оставляют такую возможность…

А танки по-прежнему стояли вдоль обочины, вхолостую ворча двигателями, и дозор впереди, в самом углу сходящихся увалов, оставался неподвижным.

«Что же ты молчишь, Игорь?! Неужели так трудно отдать самый краткий приказ?! Заставь роту двигаться, разверни в линию — мы уж тогда постараемся, слышишь ты, черт безъязыкий!..»

Ермаков не замечал, что не просто думает — кричит эти слова с яростной надеждой на сказочную телепатию: вызывая в памяти лицо друга, он подсказывал ему самый простой и, наверное, самый надежный выход. Не смея выйти в эфир, он кричал свои слова в мертвые ларингофоны и не слышал собственного голоса в реве мотора и острых тресках эфира… Сколько он отдал бы теперь лишь за то, чтобы Линев разомкнул наконец свои уста, прежде такие говорливые, а сейчас запечатанные страхом перед внезапно свалившейся ответственностью, страхом перед тем, что неотвратимо надвигалось из-за увалов!

Темное пятно, похожее на тень уродливой птицы, металось на серой траве перед танком Ермакова, непонятным образом связываясь в подсознании со всем происходящим. Ермаков реально ощутил ход времени — каждый взмах стремительных крыльев этой птицы уносил доли секунд, которыми измерялось существование второй танковой роты, и крылья не знали остановки, они летели куда-то в одну сторону, полет их был необратим, как сами события. Ему некогда было поднять голову и опознать висящий над колонной вертолет — две пылевые полосы подходили к увалам, и рота попадала между двух огней.

Так вот он, тот неоконченный «бой» игрушечных танков. Здесь-то он будет скорым, и ни оттянуть, ни изменить исхода его лейтенант Ермаков не властен. Потому что здесь не ящик с песком, и танки здесь настоящие…

Ермаков возненавидел Линева.

«Что же ты делаешь?!» И вопрос, обращенный к Игорю, эхом вернулся к нему самому, заставив содрогнуться.

Впервые за двадцать три года жизни Ермаков почувствовал свое сердце. Оно не болело, не сжималось, не пыталось выскочить из груди. Оно раскачивалось, отсчитывая мгновения времени, раскачивало хозяина вместе с многотонной машиной и вдруг остановилось где-то в верхней точке огромной амплитуды, чтобы он с этой холодной и прозрачной высоты с небывалой отчетливостью увидел свою расчлененную надвое роту, без которой сам он ничего не значит и которая так же ничего не значит без лейтенанта Ермакова.

И он увидел, и черная тень отпрянула с пути.

— Я — Десятый! — Собственный голос показался тонким, противным, чужим. — Я — Десятый! Дозорной машине — на полной скорости вперед! Стать на гребне высоты и зажечь дымовые шашки!

Он еще говорил, а выхлопная труба дозорного танка уже стрельнула тугим клубом черного дыма, машина сорвалась с места, пошла на подъем, навстречу правой неприятельской колонне.

— Всем, кроме дозора, вперед!..

Рота теперь знала новый голос Десятого, ее длинное, суставчатое тело дрогнуло, все быстрее поползло по следам дозора.

Это удивительно, но, оказывается, никакие события последних дней не могли выветрить из головы Ермакова той сложной задачки, над которой он бился в своей комнатке. Его мысль тайно продолжала искать способы борьбы в неравных условиях, он знал уже несколько решений и теперь делал ставку на то, что казалось самым надежным…

Дозорный танк выполз на гребень, над его кормой взорвался черный фонтан, округлился густым облаком. Оно непрерывно росло, вытягивалось по ветру в непроглядную текучую стену. Из-за ближнего края этой стены рванулась слепящая простыня пламени, другая… третья… Наводчик дозорного танка стрелял по колонне «противника» и правильно делал — стоящий на самом гребне увала, окутанный облаками дыма, танк становился мишенью, и экипаж его спешил нанести «противнику» урон, пока не сочтены последние мгновения.

— Двадцать первый, прекращайте огонь, отстрелялись, — бесстрастно проскрипело в шлемофоне.

Значит, «оттуда» тоже ударили, и рота лишилась второго танка. Он все видит, этот остроглазый подполковник, главный сегодняшний неприятель роты. Не зря поспешил на самый пуп высоты — не желает прозевать ни одной ошибки Десятого и его подчиненных. Однако теперь и он не в силах изменить того, что случилось. Дымовая завеса от подбитого танка текла по ветру, разделяя «неприятельские» колонны. Она будет существовать еще целых пять минут или даже больше, и, пока она существует, лейтенанту Ермакову нечего бояться правой колонны — она ослеплена дымом и поддержать соседа огнем не сможет. Значит, перекрестного расстрела не произойдет. Он сцепится с левой колонной, быть может, на равных, и там уж все зависит от искусства экипажей…

Пять минут в современном бою — огромное время. Батальон идет по пятам, а с танковым батальоном шутки плохи. За пять минут равной борьбы лейтенант Ермаков без колебаний отдал четыре жизни и один танк, и в эти пять минут он должен обеспечить батальону условия для победы хотя бы ценою жизни целой роты. В противном случае лейтенант Ермаков должен отказаться от великого и страшного права — бросать людей на смерть…

Рота достигла подножия увалов в их тупом углу, и оставшиеся танки дозора слились с общей колонной, грохоча впереди.

Насколько же легче думать и командовать в быстром и грозном движении, когда решение принято, дело начато и его уже не остановить! Вот-вот танк Линева вымахнет на гребень, и Ермаков остановит его, на скорости развернет роту влево, и вся ее линия, ее сокрушительный левый фланг с размаху, подобно молоту, ударит по чужой колонне…

Неистовство гусениц, бешеная сила вентиляторов вздымали над ротой громадные тучи пыли, они гнались за машинами, сливаясь в седую стену, — чем не дымовая завеса! Лишь скорость и построение колонны легким уступом спасали водителей от слепоты. Сейчас пыль — враг. Она, конечно, уже выдала «противнику» приближение роты, а через минуту-другую пыль станет мешать маневру и стрельбе — в ее густых облаках тяжелые машины могут внезапно таранить друг друга. И об этом думать приходится, чтоб не случилось беды. «Противнику» легче. Ветер дует ему навстречу, относит пыль назад — видимость отличная… Если бы поменяться местами! А разве нельзя?!

Мысль была еще как вспышка — бесформенна и едва уловима, но, как вспышка, она затмила другие мысли, и губы Ермакова произносили совсем не те слова, что он заготовил:

— Я — Десятый! Всем — замедлить скорость, пропустить пыль вперед! Идти уступом за пылью. Пушки — налево!..

Если б произошло чудо и Ермаков смог увидеть тех, кто его слушал! Темное лицо капитана Ордынцева медленно белело. Две минуты назад он было воспрянул духом, уже готовый поверить в лейтенанта Ермакова, но тем большее бешенство закипело в нем теперь. Какие слова услышал бы Ермаков, окажись они с Ордынцевым сейчас наедине! «Что ты затеял?! Куда ты прешь, конопатый узурпатор, неисправимый искатель приключений?! Тут же не дурацкий ящик с песком — тут реальные учения с реальными двойками, которые не забываются годами! Так хорошо начал и так невыносимо глупо кончаешь! Ну и наградила же меня судьба взводными командирами!»

Павел Прохорович искренне забывал спросить себя, в каком свете сам он виделся посреднику в момент внезапного столкновения с превосходящим «противником». Он слишком болел за свою роту, он следил за нею со стороны, не участвуя в бою, он видел гораздо больше, чем видится с командирского места, и не сомневался в исходе совершенно необъяснимой и никому не нужной затеи Ермакова. Чего хотелось теперь Павлу Прохоровичу, так это отвернуться, зажмурить глаза… И надо же — все происходит в момент, когда над головой висит вертолет командующего! Дай бог, чтобы там не было самого генерала, который, кажется, считает Ордынцева все-таки неплохим ротным командиром, способным научить своих лейтенантов хотя бы здравому смыслу.

Но и другие глаза следили за движением роты с гребня увала. Не были они уже ни колючими, ни бесстрастными — только внимательными, очень внимательными. Глаза танкиста-фронтовика, семнадцатилетним парнем дважды горевшего в машине и не сгоревшего в третий раз только потому, что война научила его кое-каким хитростям, кое-какой изобретательности, научила «применяться к местным условиям», чтобы одурачить врага.

Кто ожидал сейчас, что рота, потерявшая два танка, почти охваченная с флангов, почти обреченная, — почти! — сама кинется в стальную петлю? Кинулась — а петля-то с маху не затягивается: этот лейтенантик посадил им на удавку сразу два узелка — левую колонну ослепил дымом, теперь вот от правой закрылся стеной пыли и шествует между огнями, как по коридору с железными стенками. Попробуй по нему стрелять! Его «противники» знают только одно: свои — напротив. А лейтенанта со всеми его танками надо еще разглядеть да опознать. Ему-то никого опознавать нет нужды — у него и справа и слева только чужие. Он, чего доброго, и в тыл им проскочит! Тогда они сами меж двух огней окажутся. Главные силы батальона — вон они пылят во всю моченьку. И комбат уже кричит во всю глотку по радио: «Держись, Десятый! Я иду!»

«Ну, лейтенант, сумел ухватить удачу за хвост, так сумей теперь удержать ее…»

Подполковник прижал ладонь к лицу — у него всегда болело обожженное лицо, если нервничал или сильно волновался.

К величайшему изумлению Ордынцева, скрипучий голос не выходил в эфир, и чужие пушки тоже молчали. И Павел Прохорович, еще не понимая происходящего, следил во все глаза, как его рота, постепенно отставая от облаков пыли, сближается с колонной «противника», который замедлил ход, начал неуверенное перестроение в боевой порядок, видимо, не понимая еще, кто там и что там, за растрепанной, наползающей стеной летучего суглинка…

Когда рота вслед за тучами пыли перевалила гребень увала, Ермаков еще не знал, каким будет его следующий шаг — для такого шага ему требовалось новое ощущение обстановки. Этому способу строить живую модель внезапного боя, исходя из него самого, чувствуя, как события наступают на пятки и гонят мысль вперед, Ермаков учился с тех пор, как стал командиром. И теперь, когда интуиция подсказала, что колонны «противника» и его роты поравнялись, он знал следующий шаг:

— Всем — налево!

Танки круто развернулись, и колонна превратилась в изломанную стальную шеренгу. Пыль уносило вдоль ее фронта. Вот-вот покажутся чужие танки: они не могут открыть огня первыми, боясь расстрелять своих, значит, у наводчиков роты будет в запасе по две-три секунды, а в секунду бронебойный снаряд пролетает полторы тысячи метров. Ермаков приказал экипажам самостоятельно и немедленно бить по возникающим впереди силуэтам машин.

Голос его теперь окреп и звенел в эфире на высокой волне. Он в ярости пообрывал застежки шлемофона, который вдруг начал душить его. Чувство слитности с ротой было таким сильным, что он позабыл, где его командирское место, и продолжал катить в своем танке в боевой линии…

Вот когда он любил свою роту! Любил за то, что она сделала все, чего он хотел, и еще больше любил за то, что она сделает все, чего потребует лейтенант Ермаков… Словно уколотый в спину холодной иглой, он обернулся и увидел в светлом бронестекле, как далеко позади редела дымовая завеса, тянущаяся от подбитого танка. «Дыми, родной мой, дыми еще хоть полминуты. Ты же знаешь: у меня нет за спиной никого и ничего, кроме тебя и твоего дыма…»

На левом фланге — оттуда тянул ветер — глухо стукнуло орудие, и тотчас большие огненные лягушки — рыжие, красные, бело-зеленые, оранжевые, желто-голубые — громадными скачками запрыгали вдоль фронта роты. Машина Ермакова пронеслась сквозь пылевое облако, взметенное выстрелом, и он, похоже самый последний в роте, увидел на половинной дистанции прямого выстрела спутанные предбоевые порядки чужих танков, а за ними — небольшую колонну бронетранспортеров, из которых торопливо сыпалась пехота. Большинство машин горело. В желтой пыли и черной копоти, в белых вспышках разрывов и багровых языках огня бессмысленно двигались танки и метались фигуры людей…

Там тоже находились посредники, и они делали свое дело не хуже этого — с обожженным лицом. Но там они соблюдали интересы Ермакова.

— Скорость! — только и сказал Ермаков в эфир, и тотчас его прижало к спинке сиденья — вал роты, грохоча дизелями и пулеметами, накатывал на остатки разбитой колонны. А позади тоже неистовствовали пушки и пулеметы — комбат подошел и с ходу брал в клещи вторую колонну «противника».

Он оказался настолько скоротечным, этот встречный бой, одинаково внезапный для обеих сторон, что, вероятно, большинство его участников начали разбираться в происшедшем, когда над атакованной колонной «южных» затрепетал белый флаг — печальный знак поражения. И лишь тогда подполковник отнял от лица руку и понял, как переживал до сих пор за незнакомого звонкоголосого лейтенанта. «Не смей дурить! — прикрикнул он на себя. — Посредник не может переживать и сочувствовать. Он может только рассуждать и судить, позволять и запрещать, засчитывать победы и поражения. Потому что посредник на учении — это бесчувственная объективность реальной войны… Не смей любить этого лейтенанта и болеть за него!..»

Но как не болеть за человека, который тебе вдруг понравился?! Даже и наказывая его, все равно за него болеть будешь.

8

Вертолет набрал высоту и взял курс на штаб руководства учениями. Командующий приказал вызвать представителя штаба в авангардном батальоне.

— Узнайте у него фамилию командира походной заставы. Уж больно он лихо «противника» побил. — Тулупов улыбнулся, вспомнив, каким петушиным, срывающимся тенорком тот командир начал отдавать команды, приняв управление ротой, а последний приказ произносил почти баритоном — даже радио уловило эту перемену в его голосе.

Пепельные, с буроватыми подножиями, холмы однообразно плыли в стекле иллюминатора, утомляя взор. Вдали, над полем недавнею боя, еще качались столбы пыли, поднятые лавинами танков и бронетранспортеров. Глядя на них, командующий думал о последствиях, которые повлечет разгром авангарда одной из сторон. Случаен ли успех молодого командира? Едва ли… Уж больно беспечно шли те, разбитые теперь, колонны: разведанного маршрута не выдержали, дозоры держали на носу, наблюдение, судя по всему, вели плохо. Но ведь и у другой стороны было чуть лучше: тоже, поди, подумывали: «Не война, и так сойдет, лишь бы маршевую скорость показать». Небось за это представитель штаба руководства учениями и «отыгрался» на командире походной заставы… И надо было преодолеть растерянность и ее последствия, свести к нулю превосходство «противника» в силе и тактическом положении, набраться дерзости — влезть прямо в походно-боевой порядок «противника». И, наконец, надо было додуматься ослепить его дымом и пылью, чтобы расправиться с каждой колонной поодиночке… Лихо, командир, лихо!

И все же генерал, слишком опытный в делах военных, чтобы доверяться первому же чувству симпатии к неизвестному офицеру, не спешил с выводами. Чего не случается на войне?! Иной раз примитивный ход кажется гениальным, поскольку противостоящие ждали удара, рассчитанного тоньше. Не зря говорят: и дураку везет. Но везет дураку на войне обычно один раз.

— Товарищ генерал-полковник! Посредник сообщил: командование головной походной заставой принял лейтенант Ермаков!

— Ермаков?..

— Так точно, лейтенант Ермаков.

— Неужели тот белобрысый?

— Не знаю, товарищ генерал-полковник, — смутился связист. — Посредник примет не сообщил.

Тулупов засмеялся. Сам-то он помнил приметы каждого офицера, с которым имел дело. «Выходит, это Ордынцева вывел из строя представитель штаба учений и ротой теперь командует тот самовольник с неправдоподобно синими глазами».

Генералы, конечно, не за красивые глаза ценят подчиненных, а вот, поди ж ты, запомнились командующему глаза лейтенанта Ермакова: уж больно цепкие…

И еще одни глаза желал увидеть сейчас Тулупов. «Хотел бы я знать, — думал он, — что-то в них отразится, когда доложат нашему юному генералу о разгроме авангарда в его первом эшелоне?»

«Юным генералом» Тулупов именовал одного из своих любимцев — молодого командира танкового соединения, недавно получившего генеральское звание. На нынешних учениях он действовал против Степаняна.

Тверд молодой генерал, решителен, но горяч не в меру, а уж самонадеян!.. «Вперед!» — любимая его команда. Отличная команда, когда хорошо знаешь, что там, впереди. Да не всегда о том помнили в соединении молодого генерала. Не раз Тулупов пробирал самого комдива за излишнюю самоуверенность, за огульность в наступательных действиях частей его дивизии. Комдив соглашался, обещал взгреть и проучить кого надо, но сам тут же начинал оправдываться: «Когда ракеты и авиация пути расчищают, допустимо ли плестись боязливым шажком, ощупывая каждый метр?.. Ну останутся там осколки — стоит ли из-за них темп терять?..»

«Да разве я про то?! — сердился Тулупов. — Кто вас заставляет плестись? Хоть на крыльях летите! Но имейте же глаза и уши повсюду. Не теряйте взаимодействия между частями. Любой комбат — не говорю уж о командирах полков — обязан знать, что творится вокруг, на чью помощь он может рассчитывать и кому должен сам оказать ее… Неужели вы всерьез полагаете, будто в ракетно-ядерной войне перед вашими танками окажется пустыня? Вы себя на место противника поставьте. Вас ядерными пряниками угощать начнут — так что же вы, перемрете в одночасье?»

Когда в последний раз молодой комдив, выслушав командующего, поспешно достал блокнот — все, мол, запишу и поправлю, — Тулупов посоветовал: «Насчет осколков тоже запишите. Они разные бывают. Один шинель солдатскую не разорвет, а другой нескольких свалит. Это смотря, с какой силой он запущен», — и потер глубокий осколочный шрам на лбу…

«Значит, не все мои слова до него дошли, — думал теперь Тулупов. — Что ж, пусть Степанян поучит. Он не так прост, этот старый вояка. Да и ждет от нынешних учений многого. Быть ему комдивом или дожидаться нового начальника, чтобы опять ходить в замах, решается, пожалуй, сегодня».

И вот — первый щелчок по носу юному генералу… Поди, думал, Степанян еще за утренним самоваром, а он уже в двух десятках километров от переправ…

«Ничего себе щелчок! Батальон со средствами усиления как корова языком слизнула. Лихо, полковник Степанян, лихо!»

Командующий вспомнил, как Степанян распекал на полигонной вышке лейтенанта Ермакова и как сам он, Тулупов, сочувствуя втайне лейтенанту, подмигнул ему украдкой. «А ведь и он, чертенок, тогда мигнул в ответ. Точно — мигнул!» (Едва ли Ермаков осмелился бы перемигнуться с командующим. Но Тулупову сейчас хотелось, чтобы лейтенант тоже мигнул, и он уверял себя: было именно так.) «Танкист! Давай помогай своему комдиву генеральскую звезду зарабатывать, а мне — молодых генералов учить…»

Снижаясь, вертолет развернулся, и Тулупов, глядя в иллюминатор, насторожился. Кто-то огромный, вполнеба ростом, двигался по степи. С черно-рыжей растрепанной головы великана тянулись к земле седые рваные космы, а уродливо искривленное тело, пятнистое от солнца, тяжело волочилось по каменистым плешинам холмов…

«Ядерный удар!» Вспышки взрыва Тулупов не заметил — в тот момент солнце через иллюминатор било в глаза.

— Живо на землю! — скомандовал Тулупов пилоту, и вертолет почти упал в распадок возле штабных палаток…

Пока авангарды «противника» вели бой, главные силы танкового полка Юргина приближались к месту сражения. Видно, Юргин где-то недоглядел за комбатами, и головной батальон слишком приблизился к авангарду. Разведка «противника», которую привлекла драма у сходящихся клином высот, постаралась загладить собственную вину: скрытно наблюдая за боем, она держала своего начальника в курсе происходящего. Молодой генерал, разгневанный потерей авангарда, решил, что настал его час. Над задымленными высотами вспыхнуло слепящее пламя и поднялся смертоносный гриб. Это был своевременный и жестокий удар.

— Потери известны? — спросил Тулупов подполковника, доложившего обстановку.

— Да, — кивнул тот. — Дело Юргина плохо. Авангард погиб, если не считать осколка. Другой батальон, можно считать, тоже. Юргин сейчас перешел к обороне и ликвидирует последствия. Возможно, усиленный батальон наскребет, если…

— Что «если»? — поторопил командующий медленно говорящего офицера, и в голосе послышалась нотка не то тревоги, не то любопытства. Видимо, все же любопытства — не мог же руководитель учений сочувствовать какой-то из воюющих сторон больше, чем другой: каждую он желал поставить в условия, самые близкие к реальному бою… Нет, это, конечно, лишь показалось собеседнику Тулупова, будто в голосе командующего прозвучала тревога.

— Если его второй раз не накроют, — продолжал офицер. — Вот здесь, за отрогом, — он указал на карте черный пунктирный овал, — через несколько минут развернется реактивный дивизион «южных». Его залпы завершат удар. Момент подходящий, дистанция позволяет, разведка скорректирует огонь. Словом, за один батальон они намерены взять по меньшей мере два.

— Ну что ж, наш юный генерал убедится лишний раз в пользе разведки! — не удержался от восклицания Тулупов. — И молодец какой! Гляньте, куда реактивщиков своих выгнал. Только, поди, опять без прикрытия? Впрочем, послушаем, что скажут пушки. Пушки, брат, не солгут…

Обе стороны успели отличиться, и Тулупова это устраивало больше всего. Он пока умышленно не вмешивался в развитие событий: в частях твердо и жестко действовали его помощники — офицеры штаба руководства учениями, и командующий внимательно присматривался, проверяя свои прогнозы и сомнения. На учениях и руководители их учатся. Учатся, может быть, даже больше, чем все другие участники…

Уцелевшим осколком авангарда оказалась рота капитана Ордынцева. Гусеницы ее машин не могли задержаться на месте боя — она оставалась головной походной заставой, ей следовало находиться далеко впереди батальона, оберегая его от случайностей. Ударная волна догнала ее вдали от сходящихся увалов, и будь это волна реального ядерного взрыва, в худшем случае она лишь посрывала бы с танков наружные баки. Но когда вырос позади гигантский гриб дыма и пыли, связь с батальоном оборвалась. Ермаков знал радиоволну штаба полка, несколько раз произнес его позывные, но эфир отвечал лишь громким злым треском: словно встала вокруг зона сплошной ионизации и воздух, как экран, отбрасывал и поглощал радиоволны. Возникло острое чувство оторванности от своих, и Ермаков решил обратиться к тому, кто знал больше его. Он назвал позывной посредника и спросил, как быть.

С полминуты в наушниках трещали сухие разряды, затем скрипучий голос ответил:

— Подобный вопрос я собирался задать вам, Десятый.

Радиомодуляторы обесцвечивают речь, и все же в тоне посредника Ермакову почудился оттенок недовольства: подполковник напоминал, что назначен не советником к командиру роты, а совсем напротив.

«Ты желал самостоятельности — так вот она. О такой полчаса назад и мечтать не смел. Чего же теперь скис? Легка самостоятельность, когда затылком ощущаешь дыхание батальона, полка, дивизии…»

А решать надо. Танки шли и шли вперед, удаляясь от своего полка, уже атакованного на флангах передовыми подразделениями «южных», о чем Ермаков пока не знал. Он оказался в тылу этих подразделений и не встретился с ними — на беду ли, на счастье? — ибо пересекал зону сильного «радиоактивного заражения», которую обходили встречные колонны. Парадокс, случающийся в современном бою не так уж редко, — когда командир одной части может утверждать, что он одновременно обороняется и ведет наступление. Правда, подполковник Юргин пока не ведал, что одна из его рот все еще наступает. Десятого искали штабные радисты, но он не отвечал, и командир полка решил: головная походная застава, по-видимому, где-то остановлена представителем штаба учений и выведена из строя…

Ермаков тревожно оглядывался. Ближние и дальние холмы таили угрозу. Люки танков были закрыты наглухо, тусклые бронестекла перископов смотрели угрюмо и настороженно. Земля уже не была землей, трава не была травой, воздух не был воздухом. Зона радиации — невидимая и неистребимая смерть. Лишь за мощной броней, в герметичных отделениях машин, ползли через мертвую степь кусочки живого, невредимого мира.

«Много ли навоюешь один со своей ротой?.. Только почему же один?! — вдруг стал злиться Ермаков. — Ты на современной войне, где невозможны сплошные фронты, и наверняка параллельным курсом движутся другие роты. Ты слишком самонадеян, если думаешь, будто опередил всех. И разве ты позабыл задачи своей роты и батальона?»

Не знал Ермаков, что он действительно один, далеко впереди боевых порядков своих войск, потерянный начальниками; не знал, что батальон теперь — это лишь его рота, а задача полка изменилась. Но выполнять он все равно мог только ту, которую получил. Тут, быть может, извечная уязвимость всех командиров, потерявших в бою связь со старшим начальником. Но в этом и сила армии, ибо каждый ее отряд до конца выполняет полученный приказ и даже самая малая частица войска всегда знает, что ей положено делать.

— Иду к переправам, — доложил Ермаков посреднику.

— Понял, — отозвался тот коротко.

Ермаков взглянул на карту. До реки по прямой — полтора десятка километров. Он не боялся бездорожья и крутизны холмов, которая ближе к реке нарастала. Крутые увалы лучше укроют роту, а на бездорожье меньше пыли. Зона высокой радиации кончилась, и он открыл люк, чтобы лучше сориентироваться. Сколь ни хорош обзор из нынешнего танка, человеку всегда хочется посмотреть на окружающий мир, не пряча глаза под бронестеклами.

Звено своих самолетов, летевших в стороне над холмами, могло и без карты указать ему направление на цель: Ермаков не сомневался, что летчиков, как и его, интересуют захваченные переправы.

— Двенадцатый, — вызвал он Линева, который по-прежнему вел головной дозор, — держите по курсу самолетов.

После встречного боя у Ермакова появилось чувство неловкости перед Линевым: вроде как перехватил у него власть. Возможно, Линев медлил вовсе не от растерянности. Вдруг у него назревало свое решение, не столь, может быть, рискованное, но ничем не худшее?.. Однако сомнения Ермаков быстро оставил. Он отвечал теперь за роту головой, и ничто не смело вторгаться в его право командовать ею.

Дозор, увеличив скорость, повернул в ближний распадок, и Ермаков снова увидел те же самолеты. Они делали круг, приближаясь к буроватому, в белесых полосках осыпей, горному отрогу, вклинившемуся в степь. Потом вдруг кинулись в стороны, закручивая в воздухе немыслимые фигуры и пропадая с глаз, а в небе появилось несколько знакомых треугольников. Значит, опять перед ним разыгрался мгновенный бой крылатых молний. Ермаков еще думал об этом, когда один из своих самолетов внезапно возник над отрогом. Он летел так низко, что казалось, вот-вот врежется в гребень, и все-таки еще сумел мгновенно спикировать на невидимую цель, тонко сверкнув крыльями.

«Вот это да! Как у них просто!..»

Откуда мог знать Ермаков, что летчик совершил почти невозможное, прорвавшись в охраняемую истребителями зону, и отчаянный его нырок для удара по цели потребовал всех сил и предельного мужества пилота? И что сделал он это, спасая тяжело пораненный «ядерным ударом», едва отбивший атаки танковый полк, которому грозила новая беда…

Ермаков продолжал следить за самолетом — тот неожиданно повернул к танкам роты. Уж не чужой ли?.. Машины увеличили дистанции, предупредительно вскинув к небу шишковатые стволы пулеметов. Над люками закачались ребристые шлемы стрелков.

Нет, это свой. Описав круг над степью, он низко прошел над колонной, качая крыльями, — звал за собой.

Чувство близкой и непонятной опасности охватило Ермакова. «Чего тебе, друг?» — шевельнул он сухими губами, словно пилот мог услышать его. А тот вернулся и снова позвал…

— Двенадцатый! Держи на оконечность отрога. Да в оба смотри там!..

Едва колонна изменила курс, самолет почти вертикально ушел в сухие облака.

«Значит, я понял тебя, друг…»

Огибая отрог, машины снизили скорость. Ермаков видел следы многих гусениц и колес, но из танка на твердом, каменистом суглинке они казались давними. Увалы пошли мельче, распадки — глубже. Ермаков часто терял из виду Линева и уже подумывал, что не худо бы заслониться боковой дозорной машиной, когда Линев торопливо сообщил:

— Передо мной — четыреста метров — реактивный дивизион. Развертывается на огневых позициях. Вижу белые полосы на кабинах!

— Охранение? — коротко спросил Ермаков, чувствуя, как снова неведомая сила поднимает его над ротой и все вокруг обретает предельную четкость. Он спрашивал о противотанковых средствах, прикрывающих дивизион, и не поверил, когда Линев ответил:

— Охранения нет.

«Сказал бы уж, не вижу».

— В линию! — скомандовал Ермаков и приказал Зарницыну остаться на месте — наблюдать и уничтожать противотанковые средства, если появятся.

Рота стремительно развернулась за увалом, и Ермаков с благодарностью подумал о капитане Ордынцеве, который в чем другом, а в тактике строевых занятиях знал толк и требователен бывал до жестокости. Легко воевать, если тебе достанется такая рота. Попробуй обучить ее и так сколотить, чтобы ты еще рта не закрыл, а она уже выполняла твой приказ. «Вот она, моя красавица, моя на час», — думал он счастливо, уже захваченный нарастающим валом атаки.

Вытянутая почти в идеальную линию на предельном фронте рота с ревом шла вверх по склону увала и, вся одновременно возникнув на его гребне — в пыли, в дыму, в огне, в грохоте пушек и в треске пулеметов, — сокрушительной тяжестью обрушилась на реактивные батареи.

Дивизион, застигнутый в момент развертывания, лишенный надежного прикрытия, беспомощен против танков, атакующих в упор. Через пять минут танки пропали в холмах так же внезапно, как и появились, оставив за своими горбатыми спинами ошарашенных артиллеристов и боевые установки, разбросанные по полю в том порядке, как застала их атака. Если бы не рубчатые параллели следов да не белая тряпка над кабиной штабной машины, можно было подумать, что танки померещились.

Но командир дивизиона видел в ту минуту не отпечатки траков на каменистом суглинке, а то, что осталось бы от его установок, случись подобное на войне. И, потрясая стиснутой в кулаке телефонной трубкой, он кричал кому-то так, что слышали его у дальних машин:

— Я предупреждал вас! Я требовал хоть один танковый взвод, хоть одну батарею на прикрытие!.. Что авиация, если она самолеты не успевает отгонять и сама не знает, где на земле чужие, а где свои?.. Нет, это не они — это вы убили нас!.. Что вы меня допрашиваете? Вы их спросите, куда они ушли и кого еще убьют! Меня нечего спрашивать — я убит. У-бит, понимаете или нет?..

А в штабе руководства учениями лишь один человек без удивления выслушал весть о случившемся. Этим человеком был командующий. Зачеркивая на карте пунктирный овал, он неопределенно сказал помощнику:

— Вот вам и осколок…

9

— Десятый, Десятый, ты слышишь меня, Десятый? Я — «Гроза», Десятый! Отвечай, Десятый…

Голос мощной радиостанции командира полка на мгновение пробился сквозь хаос радиопомех, и пробился он в тот момент, когда танкисты страстно желали получить весточку от своих.

Атаковав реактивный дивизион, Ермаков понял, как глубоко в чужом тылу он находится и сколько опасностей таят окружающие холмы и гудящее небо. Уничтожение дивизиона ему не простят — это ясно. Рота шла, огородясь дозорными экипажами, и не напрасно: дважды она почти столкнулась со смешанными колоннами танков, мотопехоты и артиллерии, а третий раз одна из дозорных машин едва не врезалась в проходившие грузовики. Грузовики — небольшая добыча. С танками он, Ермаков, может сразиться в любой момент, но обменять роту на роту не велика честь. Надо воспользоваться своим положением в тылу «южных», и уж коли бить — так чтоб они почувствовали… Батальон погиб в пламени «ядерного взрыва» — это Ермакову стало понятно давно. Но почему молчит полк? Неужели и полк?.. Нет!.. Их танковый гвардейский жив, если жива хоть одна рота, и он дойдет до цели — пусть даже последним своим танком. Переправы, плацдарм на другом берегу — вот задача полка, вот куда обязан выйти лейтенант Ермаков со своими людьми.

Огромный запас хода машин, их способность двигаться под водой, инфракрасное зрение, живучесть в огне и отравленных зонах, вооруженность против любого возможного противника открывали перед ротой широкий простор для действий, превращали в ее союзников день и ночь, холмы и равнину, пески и горы, сушу и воду. Только небо ей недоступно, но зачем небо танковой роте? Земля — ее мать и главная броня.

А если машины могут так много, то танкисты лейтенанта Ермакова способны и на большее. Только бы сам он не подкачал. Нет, и он не подкачает — не имеет такого права: ему, быть может, надо воевать за целый полк. И все же машинам и людям нужен отдых — с рассвета шли без остановок. На учениях, где за одну ошибку выводят из строя, лишая права на всякое движение, нервы у людей поминутно натянуты, а теперь танкистов угнетает и чувство оторванности от своих — Ермаков знал по себе. Пусть хотя бы увидят лица друг друга.

Он увел роту в глубокий распадок и остановил в тени обрывистой сопки. Пока водители осматривали машины, а заряжающие и наводчики проводили частичную дезактивацию, Ермаков собрал командиров для короткого совета. Подошел и посредник. Ордынцев остался около вездехода, то ли выказывая тем свою обиду на посредника, то ли не желая стеснять лейтенанта.

— Можете курить, — разрешил Ермаков командирам.

Старший лейтенант Линев огорченно похлопал по пустым карманам: незапланированный, мол, сбор… К нему потянулось несколько рук с пачками сигарет, и Линев пошутил:

— Раз вы такие щедрые — у всех по одной, чтоб на день хватило. А у Зарницына — две. Старшина всегда найдет.

По тому, как весело рассмеялись танкисты в ответ на не слишком остроумную шутку, Ермаков понял, чего им стоил нынешний двойной успех роты.

— Задача, товарищи, остается прежней, — сказал он твердо, как бы отсекая возможные сомнения. — Но я вот о чем предупредить хочу: нас теперь ищут. Надеюсь, объяснять не надо, кто нас ищет.

— Теперь мы, считай, десантники, — подал голос ефрейтор Стрекалин с башни танка, где он сидел, держа шлемофон на коленях; из наушников доносилось слабое потрескивание.

Ермаков строго глянул на Стрекалина и продолжал:

— Поэтому радиомолчание полное. Станции работают только на прием. Командиру дозора выходить в эфир лишь в исключительных случаях, держаться на виду роты и сигналить флажками. Что вы еще можете предложить?

Командиры молча, потупясь, курили.

— А что, — весело заговорил один из сержантов, — давайте белые полосы на башнях намалюем — мел у меня есть.

— Глупо, — резко оборвал Линев, покосись на подполковника. — На войне не по цветным полоскам — по форме машин противника опознают. Может, вы танки перековать сумеете?

«Эх, если бы со своими на минуту связаться», — только подумал Ермаков, и именно в этот момент Стрекалин рывком поднес к уху шлемофон, и радость, смешанная с неверием, отразилась на его лице:

— Товарищ лейтенант! «Гроза»! «Гроза» говорит…

Одним махом Ермаков взлетел на башню танка.

Он был едва уловим, этот далекий голос в наушниках, то и дело перебиваемый треском помех, но Ермаков обостренным чувством угадал каждое слово, которое к нему долетело, и узнал голос командира полка:

— Десятый, я — «Гроза», ты слышишь меня, Десятый?.. Спасибо, Десятый, спасибо, сынки! Действуйте…

Сатанинский вой и свист надвинулись на тонкую нить возникшей было связи, и Ермакову только почудилось, будто сквозь них пробились слова «…в направлении…». Тогда-то, забыв осторожность, Ермаков переключился на передачу и закричал в ответ:

— Слышу, «Гроза», слышу! В каком направлении, повторите, в каком направлении?..

Никто, кроме «противника», не мог услышать его, и однако же он замер. В наушниках свиста и воя для него не существовало — они казались тем безмолвием, когда слышишь, как скользит по траве черная тень степного коршуна, но ни одного звука человеческого голоса он не уловил.

Забытые сигареты дымились в руках командиров машин, и в ответ на вопрошающие взгляды Ермаков сказал:

— Все в порядке. Мы действуем правильно. Теперь — по местам.

Но командиры задвигались очень уж медленно, явно ожидая чего-то еще, и Ермаков понял необходимость сказать им те слова, которых они ждали.

— Командир благодарит роту. Командир сказал: «Спасибо, сынки». Он приказал действовать так, как действовали.

И танкисты загалдели — весело, наперебой, подталкивая друг друга, словно стояли где-нибудь на отдыхе, в глубоком тылу своих войск.

— Эх ты! Без вести пропали, — поддразнивал один другого. — Вот тебе и без вести. Батя все знает.

И другой весело кивал, хотя насчет «без вести» и не заикался.

— Интересно, откуда батя знает?

— Хо! Откуда! Ты думаешь, мы одни тут с тобой в прятки играем? Поди, за каждым холмом разведка сидит и на нас посматривает.

Все стали оглядываться, словно и вправду вот-вот из-за ближнего увала высунется сплюснутая башня легкого танка или настороженное кабанье рыло боевой разведывательной машины, не отмеченной белой полосой.

А между тем сведения о «заблудившейся» роте пришли в штаб дивизии из авиачасти. Докладывая о срыве огневого удара по полку Юргина, летчики упомянули танковую колонну, которую навели на реактивный дивизион, плотно прикрытый от ударов с воздуха. Полковник Степанян не поверил и затребовал подтверждения. Реактивная артиллерия «южных» ни в одной вводной пока не упоминалась, и Степанян нервничал, ожидая подвоха. И вдруг, как гром, — подтверждение собственной разведкой сведений, полученных от летчиков: целый дивизион «южных» кем-то разгромлен наголову, а кем — пока неизвестно.

«Юргин, — решил Степанян, едва веря в такой подарок. — Вот тебе и тихоня!»

Вызвал подполковника к телефону и дружески отчитал:

— Ты скромничай, да в меру. Мало того что рискуешь без спроса, еще и важные сведения задерживаешь. Да знай я — давно бы тебя вперед двинул.

— Какие сведения? — искренне удивился Юргин.

— А те самые, насчет рейдовой танковой группы, которая артиллерию «южных» давит.

Юргин начал было уверять, что ему сейчас не до рейдовых групп, дай бог позиции удержать, и тогда Степанян свистящим шепотком заговорил в трубку:

— Молчи, командир, молчи, не признавайся ни мне, ни другим! Пятнадцать минут тебе выяснить, при каких обстоятельствах ты потерял целую роту танков, которая сделала уже больше, чем все твои батальоны. Она же спасла тебя, понимаешь?

Степанян, конечно, преувеличивал, но Юргин слушал его упреки, как музыку. Он понял теперь, о какой роте идет речь, и у него, как вздох, вырвалось:

— Связи с нею нет, товарищ полковник.

— А ты свяжись! Свяжись! И пусть рота ударит тебе навстречу. Пусть ударит, если еще цела… И молодец — хорошо воюешь, давай и дальше так же…

Тут Степанян совершенно прав: командир любого ранга хорошо воюет только тогда, когда хорошо воюют его подчиненные.

Юргин сам обратился по радио к роте, предполагая, что голоса танковых радиостанций не доходят до штаба полка, в то время как оторвавшаяся рота, может быть, слышит штаб. И хотя далекие люди не сумели за помехами расслышать его нового приказа, они услышали из уст своего командира: «Спасибо, сынки». А в их положении это, может быть, было главным…

— По местам! — повторил Ермаков, и командиры экипажей бросились бегом к танкам, продолжая переговариваться на ходу.

«Дети, совсем дети, — думал посредник, глядя им вслед. — Они сами не понимают, что сделали. Им важно, что сказал батя»…

Устраиваясь в люке, Ермаков услышал:

А слава — достойный наряд

К последнему в жизни параду…

Это, конечно, Стрекалин. И Петриченко уже тут как тут:

— Все сочиняешь? — Голос его насмешлив, но без обычной для Петриченко задиристой колкости, в нем скорее заинтересованность и поощрение. — Тебе, похоже, мало славы танкиста, так ты на танке в поэзию хочешь въехать?

— Ну-ну, — миролюбиво прервал его Стрекалин. — Ты, чем сослуживцев критиковать, лучше бы тяги лишний раз проверил. А то вон…

— Чего «вон»? — В голосе Петриченко просквозила тревога.

— Чего-чего! Тянут твои тяги. Тянут за всякие там рычажки планетарных механизмов и поворачивают танк, куда водителю захочется.

Петриченко сердито захлопнул люк над головой.

Ермаков улыбался незлобивой перебранке танкистов, с тайной радостью чувствуя свою причастность к их рождающейся дружбе, вскинул флажки над головой: «Заводи… Вперед!»

Дрогнуло суставчатое тело колонны, качнулось, поползло, набирая скорость, вдогон дозору…

«Спасибо, сынки… Спасибо, сынки…» — выстукивали мозолистые траки о сухие камни. «Действуйте… Действуйте…» — волнообразно пели двигатели.

Теперь уже не было степи — сплошные холмы да сопки, и путь к переправам удлинялся. Ермаков вел роту глубокими лощинами, жег лишнее горючее, делал лишние километры, но то недорогая цена в сравнении со скрытностью.

Река находилась где-то рядом. Танки повернули на юг, стремясь к ближней переправе. Холмы, все так же качаясь перед глазами, теснили горизонт, а предзакатное солнце косо било в глаза, и лейтенанту Ермакову временами чудилось: танки выходят на просторную равнину, полную слепящего света, и будут катиться к самому краю земли, пока зеленые волны не умоют их пыльные железные морды. Они остановятся, как загнанные кони, и соленые брызги белыми звездами будут высыхать на усталом железе. Тогда он снимет потный тяжелый шлем, сядет на белый песок и станет всласть думать о тишине, о чайках над крутым красным яром быстрой сибирской реки, о полосатых окунях в глубине холодных плесов и бугорчатых стерлядях, ползающих по хрящеватым перекатам, о таинственных желтых иволгах, живущих по лиственным опушкам лесов, о темноглазой девушке… Потом он уснет прямо на песке. Он уснет, не отдав никаких приказаний, уснет мертвым сном богатыря, и встанет над ним тишина — такая тишина, когда на земле не стреляют. Совсем нигде не стреляют…

Гул танков, подавивший все звуки вокруг, уже стал казаться той желанной тишиной, холмы — океанскими валами, реактивные ракетоносцы в небе — белыми чайками, далекие смерчи пыли — косматыми кедрами, а качка на бездорожье — сладкой зыбью сна, когда он отчетливо и близко услышал:

— Вижу переправу и…

Что «и», Ермаков не понял — то ли голос Линева сорвался, то ли он слишком быстро надавил нагрудный переключатель.

Ермаков машинально подал команду водителю, и танк, оторвавшись от колонны, быстро выполз на крутой скат, став за гребнем, близ дозорной машины, так, чтобы лишь голова командира, торчащая из верхнего люка, возвышалась над гребнем высоты, словно камень — один из множества камней, лежащих на сопках. Этот Петриченко, он, оказывается, смыслил в тактике не меньше любимого лейтенантом Ермаковым водителя Зайцева.

Бинокль Ермакову не потребовался. Он увидел внизу просторную, взгорбленную местами равнину, посреди которой светлой лентой неслась река. Полноводная в жаркую предзакатную пору лета, она казалась выпуклой, готовой вот-вот выплеснуться из берегов. Низкие откосы их темнели резкой зеленью среди тускло-серой степи. Зеленые понтоны наплавного моста, отражаясь в воде, казались массивными бетонными монолитами, отчего мост походил на капитальную плотину. По обе стороны реки из капониров торчали тонкие стволы автоматических зенитных пушек, чаши локаторов, непрерывно вращаясь, Черпали пыльное небо, а прямо в лицо Ермакову, из глубоких окопов, вырытых в пойме, настороженно смотрели черные зрачки противотанковых орудий. Не было и метра земли близ переправы, не взятого на прицел. Но не о том думал лейтенант Ермаков, и не то приковало его взор.

По желтой дороге, на широких спинах зеленых машин, плыли к реке огромные «рыбы», и рассеянное солнце холодно отсвечивало на их металлических гладких спинах. Танки охранения уже минули мост, слегка растопырив походный порядок и поводя пушками в сторону холмов, — они как бы предостерегали всякого от малейших поползновений на ракеты. Ермаков даже бинокль поднял, словно глазам не мог поверить. И, следя, как весело высверкивают полированные траки гусениц, успел еще подумать: танков для нормального походного охранения многовато, наверное, ракетные установки сошлись у моста с другой колонной, и это совпадение оборачивается против него. Однако же выбора теперь не было. Мост не имел большого значения в сравнении с тем, что двигалось к нему. Всякий маневр, всякое распыление сил исключались, следовало уничтожить ракеты, уничтожить наверняка, самым коротким путем и любой ценой. Что значит одна рота, возможно, уже вычеркнутая из списков, в сравнении с этими чудовищами, способными унести тысячи и тысячи жизней!

— Петриченко! — позвал лейтенант механика-водителя. — Ну-ка, бегом на гребень — проверьте, нет ли на обратном склоне крупных камней и крутых уступов. Да не очень высовывайтесь там!

Серый заяц метнулся из-под ног выпрыгнувшего из танка водителя, выскочил на самый гребень, сел, поводя ушами и испуганно тараща глаза.

— Братца не признал, — засмеялся Стрекалин.

Ермаков тоже усмехнулся и тут же потерял зверька из виду. Первая пусковая установка ступила на мост, вода тяжело колыхнулась, отражения понтонов изломались, и мост сразу показался зыбким, непрочным, висящим среди ненадежного пространства…

— Товарищ лейтенант, — Петриченко говорил прерывистым, запаленным голосом, — скат чистый, но горка — не дай бог! Не завалиться бы!

В тоне его слышалась тревога.

— А другие, как вы думаете, тоже могут завалиться?

Петриченко от обиды не сразу нашел слова. Значит, лейтенант подозревает его в трусости! С ноткой злости ответил:

— Пройдем! Я ведь за других опасаюсь. Только тормозить резко не надо. Тогда танк и по отвесу пройдет.

— В линию! — приказал Ермаков в эфир.

Вторая ракетная установка теперь тоже ползла по мосту. Он раскачивался, и раскачивались серые «рыбины» на плечах машин, словно собирались сигануть в реку.

Из-за холмов бесшумно вынырнул самолет, скользнул над ротой, которая сейчас ломала походный порядок, перестраиваясь к бою. Сверху обрушился реактивный гул, и Ермаков словно увидел затылком, как самолет ложится в вираж, разворачивается для атаки: проглядеть танки теперь, когда они открыто стояли на скате, пилот, конечно, не мог. «Ну что ж, больше одной машины он выбить все равно не успеет…»

Ермаков ждал, когда вторая установка достигнет середины моста. Он ждал терпеливо, считая секунды, и казалось, это уже было с ним когда-то — только смотрел он не в просветленную оптику, подносящую мир к самым глазам, словно на ладони великана, а в узкую стальную амбразуру. Но так же горько пахло горючим, пылью и порохом. Так же зеленели берега реки, и по мосту так же двигалось то, что следовало остановить. Или он все перепутал и было это с его отцом? А может, с тем красивым седым полковником — преподавателем тактики в училище, который сказал однажды: «Все тактическое искусство в бою состоит в том, чтобы знать не десять способов решения внезапной задачи, а один-единственный…»

Или было это еще с кем-то? Но все это было, и может снова наступить для него и для тех, кто стоит за его спиной, чье дыхание он слышит через броню и расстояние. Они должны пережить наступившую минуту всей глубиной сознания и чувства, приблизиться к тому, как все бывает в схватке с настоящим врагом. У него не было слов, кроме команд. Да он и не знал слов, способных передать его состояние. Но он знал, у кого есть такие слова.

— Стрекалин, — вызвал лейтенант, — ваша песня станет сигналом атаки. Я включу вас во внешнюю связь. А выключить всегда успею.

— Но… песня… сейчас? — растерялся Стрекалин.

— Сейчас лучшее время для вашей песни, Стрекалин. — И, забыв, что его слышит целый экипаж, сказал хрипло и тихо: — Сейчас нужна песня, слышишь, Василий?!

Следующие слова он говорил в эфир. Его приказ был краток: атаковать и уничтожить ракеты. На огонь танков и батареи не отвечать. Сигнал атаки — песня Стрекалина. Он знал: других приказов ему отдавать больше не придется.

Самолет с оглушающим ревом вышел из пике над самой линией роты, и еще целая цепь стальных треугольников возникла над горизонтом. Засуетились расчеты батарей в пойме, и танки охранения ракет взбычились головой колонны, нарушив походный порядок. «Поздно, ребята, поздно!..»

А слава — достойный наряд

К последнему в жизни параду.

Так вспомни десантный отряд,

Внезапно попавший в засаду.

Танк Ермакова вырвался первым на гребень — он как бы показывал всем, что спуск преодолим, он почти падал вниз по склону. Петриченко ни разу не притормозил, и Ермаков чувствовал, как похолодело внутри и подкатило к горлу, но видел он все сразу. Он должен был видеть все и запомнить до мелочей все, что происходит там, где первым выбитым из боевой линии танком может стать его танк, а первым убитым — он сам.

Под звон реактивных стрижей

Сумей оценить положенье,

Где нет запасных рубежей

И нету дорог к отступление,

Нет веры слепым чудесам!

Прощения нет слабонервным!

Так, значит, гвардейский десант

В атаку бросается первым…

Стрекалин пел хрипло и прерывисто, пел некрасиво, он больше декламировал, чем пел, но песня его шла впереди атакующей линии вместе с командирской машиной, она одна царила в эфире, возвращалась в линию, словно заполняла пространство между танками, связывая их в непрерывный железный вал.

Хорошая доля — вставать

По строгому зову комбатов,

Друзей и врагов узнавать —

По ярости их автоматов!

Хорошая строчка в судьбе —

В ракетном и танковом гуле

Чуть-чуть доверяться судьбе,

А верить — гранате и пуле…

И видел лейтенант Ермаков: над гребнем высоты выросла его рота, скрылась на миг в бледном пламени одновременного залпа, свалилась вниз по круче, подобно горной лавине, и запрыгал гулкими толчками воздух, разрываемый пушечными глотками, и огненные бабочки пулеметного огня затрепетали в узких прорезях запыленной брони.

А еще видел он, с какой поразительной быстротой повернули к нему стволы пушек танки «противника», как мгновенно выстелились вдоль земли тонкие хоботы зениток и словно в упор глянули жерла противотанковых орудий, зарытых в пойме, как откуда-то из-за невзрачного прибрежного увальчика вынеслась батарея ПТУРСов и тупые головки управляемых реактивных снарядов зловеще шевельнулись, словно почуяв своим электронным нюхом чужую броню, как рванулась вперед, набирая скорость, передняя ракетная установка. «Поздно!.. Слишком поздно…»

Упав головою вперед,

Солдаты не слышат комбата…

В последнюю цель попадет

Последняя чья-то граната…

И — новый парад впереди!

А славу разделят в отряде

На всех, кто с железом в груди

Остался на старом параде!

Торопливо, смятенно били танки, зенитки, ПТУРСы, противотанковые пушки, и даже самолеты помогали им с неба. Били по одной-единственной роте, а рота не ответила им ни выстрелом — рота била по ракетам…

С высокого гребня, из открытой машины посредника, стоя, капитан Ордынцев следил за своей ротой. Медленно шевелились его сухие губы, редко вздрагивал крупный кадык на темной худой шее. И в тот момент, когда, по его расчетам, рота сблизилась с ракетами на дистанцию прямого выстрела — на ту дистанцию, с которой и самый бестолковый наводчик с закрытыми глазами разрушит и сожжет все, что на его пути, он сел, сорвал шлемофон, бросил на колени, однако же по-прежнему прислушивался к эфиру.

— Стой, Десятый! Все, стой! — проскрипело в эфире. — Кончена песня!

Рота еще катилась вперед по инерции, но уже не стреляла, и танки один за другим останавливались, образуя изломанную полудугу. А «противник» все бил и бил, словно боялся, что рота снова оживет. И никто, быть может, кроме офицеров штаба учений, не знал еще, что произошло в эту минуту не только здесь, у переправы, но и на всем пространстве, где развертывались бои.

10

Ермаков сидел на камне перед лобовой броней танка. Он только что сдал полномочия ротного командира Ордынцеву, а тот махнул рукой, обращаясь ко всем:

— Отдыхайте, отвоевались! — и снова ушел к машине посредника, маячившей у недальнего распадка, из которого она вышла, — водитель вездехода, очевидно, не осмелился спуститься по следам танкистов и обошел крутой склон стороной. Посредник все еще сидел в машине, оказавшейся между линией роты и остановленной ракетной колонной, — то ли ждал чего-то, то ли разговаривал по радио со штабом учений.

Ермаков не почувствовал облегчения, хотя ответственность за роту свалилась с плеч.

Ермаков никак не мог расслабиться, в ушах по-прежнему звенело от моторного и гусеничного грохота, и казалось: он все еще ведет роту навстречу неизвестности и главное испытание впереди.

Чувство незавершенности начатого, смутное недовольство собой становились мучительными, и Ермакову снова виделись сходящиеся клином увалы, где он взял на себя управление ротной колонной — самовольно, при живом заместителе Ордынцева. Прав ли был тогда? «Прав!» — твердил он, но тревога росла.

Танкисты жадно курили неподалеку от машин, собравшись группками, разговаривали громко и оживленно, как обычно говорят люди, намолчавшиеся, полуоглохшие от многочасового, непрерывного гула железа, свалившие с себя тяжелую ношу. Прислушайся Ермаков, он, наверное, уловил бы их разговор.

— Ну, дал Стрекалин! Не веришь — запел он, у меня мурашки поползли по спине.

— Я тоже выскочил на гребень — мать моя! — почти обрыв. Глянул, а лейтенант уже внизу, и — песня! Эх, думаю, была не была! Педаль топлива — на всю железку, потом вырубил главный — не веришь? — слышу, как ветер засвистел…

— Я еще во встречном бою, когда голос лейтенанта по радио услышал, от радости чуть крышку люка башкой не вышиб. Ну, думаю, этот сейчас да-аст!..

— Вот с кем, ребята, в огонь ходить весело.

— Весело-то весело, а ты знаешь, что тут с нами сделали бы?!

— Это уж точно.

— Ну и что? А мы! Мы с ними не то сделали — обожди, услышишь.

— Это на учении услышишь.

— Да на войне и не то было бы! Тут жди, пока посредники развернутся. Да мы бы первым залпом сожгли ракеты, а потом по батареям и танкам двинули — только держись!.. Наш Тима что-нибудь уж придумал бы!

— Вторая-то, гляди, так на мосту и стоит. Посредники сегодня прямо озверели. Где остановили — там и стой… На войне ее хоть в воду столкнули бы, а тут вон какую коробочку создала!

— «На войне»! Да загорись она — от моста сейчас и следа бы не нашел…

Высокий офицер метался по противоположному берегу, разводя сгрудившиеся машины и направляя их куда-то ниже по реке — там, видно, действовала другая переправа. Танки в стороне переправлялись по дну.

— А вон, ребята, и сам… Ну держись!

Вертолет был еще далеко, но солдаты уже бросали и затаптывали сигареты, поправляли комбинезоны, запасливые извлекали суконки из-за голенищ и торопливо счищали пыль с сапог, другие ждали очереди. Догадывались: есть какая-то связь между разгромом ракетной колонны и появлением вертолета командующего. Тревожились: вдруг сотворили совсем не то?

Если бы танкисты могли видеть сейчас лицо Тулупова, их тревога выросла бы сильнее. Даже адъютант, знавший генерала не только корректным, ровным и терпеливым, ежился, замечая твердые желваки на его заострившихся скулах и багровеющий шрам, перечеркнувший наискось высокий крутой лоб.

— Чего он просит, наш юный генерал? — переспрашивал Тулупов по радио начальника штаба руководства учениями глухим от ярости голосом. — Отменить решении наших офицеров? Нелепая случайность? Стоит ли выключать из игры ракетное подразделение из-за какой-то заблудившейся роты? Так он сказал?.. Так! Скажите же ему: я тоже верю в случайности — во все, кроме нелепых. А насчет роты он не по адресу обратился. Пусть к Степаняну дозванивается; и если тот признает, что рота состоит из бутафорских танков, если атаку ее следует считать шуткой, — я умываю руки… Впрочем, нет, не умываю! В этой роте и мои труды есть. Генералы, между прочим, тоже воюют ротами…

Он умолк, сбросил с головы наушники, но, видно, гнев его был еще слишком велик, и командующий снова схватил микрофон:

— И насчет игры тоже скажите. Я знаю игру в футбол, в хоккей, бильярд и даже преферанс. Но когда тысячи людей выкладываются сутками без сна и отдыха, когда сотни дорогостоящих машин жгут моторесурс и горючее, я никакой игры тут не вижу. Идет боевая подготовка, и люди воевать учатся, по-современному воевать, а не играть. Воевать — слышите?

Тулупов переключился на бортовую связь, но никак не мог успокоиться и заговорил с адъютантом, как бы приглашая и его разделить возмущение:

— Ишь ты, задело, что какой-то ротный ему, генералу, карты путает. На войне между противниками субординации не существует. Я сам капитаном у двух фашистских генералов вальтеры из рук принимал. Кобенились поначалу: чуть не маршала им для этой церемонии подавай. А маршал, он за каждым солдатом стоит, который волю его исполняет… И эта рота, она что, сама по себе воюет?.. Говорит, «нелепая случайность», ишь ты! Какая же тут случайность, если для прорвавшихся в чужой тыл танков главная цель — ракеты?.. У меня в Белоруссии потрепанный батальон был, такой, что по своим возможностям нынешней роте в подметки не годился бы, а я с ним города брал. И другие брали. Вон еще когда было! А нынче возможности мелких подразделений несравнимо выше, вот они себя и показывают вовсю, где командиры своему делу научены.

Генерал примолк, и адъютант осторожно кивнул на иллюминатор:

— Ракеты на переправе, товарищ генерал.

— Гробы сейчас это для всей операции, а не ракеты, — сердито проворчал Тулупов. — Покажет им теперь Степанян свой норов.

Вертолет садился на пойменный луг между ракетной колонной и линией танков, и к нему с двух сторон спешили вездеход подполковника и камуфлированный газик ракетчиков. Танкисты стояли в две шеренги перед центральным танком, на котором вяло болтался клочок белой материи.

Ермаков сразу узнал вышедшего из кабины вертолета командующего и ощутил нечто схожее с состоянием, когда падаешь и само падение пугает больше, чем неизбежный удар. Лишь бы скорее кончилось!

Командующий казался сердитым, судя по жестам, с которыми обращался к сопровождающим офицерам, Ермаков даже услышал его резкий, недовольный голос:

— Мало танками обставиться — разведку надо вести на марше. Разведку!..

Ордынцев тонким от напряжения голосом скомандовал: «Смирно!» — и, высоко поднимая негнущиеся ноги, пошел навстречу начальникам.

Выслушав рапорт, генерал пожал Ордынцеву руку и поздоровался с ротой.

— Здра-жла-тва-грал!.. — грянуло над поймой.

Генерал улыбнулся и опустил руку. Он знал, чего ждала рота, но бросаться благодарностями по первому чувству не любил, да и не имел права: слишком велик авторитет. Пусть их сначала оценят комдив и комполка.

Командующий обвел взглядом усталые, все еще возбужденные лица танкистов, покосился на крутой склон, по которому тянулись прямые следы гусениц, потом на белый флажок над башней танка:

— Ну-ка, покажите мне, кто сегодня вел роту.

— Лейтенант Ермаков, выйти из строя!

Ермаков перехватил взгляд Ордынцева, и как будто раскрылся над ним парашют, неведомо откуда взявшийся…

Генерал всмотрелся в похудевшее лицо лейтенанта, в его запавшие от усталости и бессонницы глаза: они знали уже что-то такое, чего не знали, когда он их впервые увидел, — те синие дерзкие глаза юнца, уверенного в собственной неуязвимости. И Тулупов подумал: «Повзрослел…»

— Здравствуй, танкист. Как же это ты такую силу отважился атаковать?

Ермаков молчал, понимая: отвечать не надо.

— Молчишь? Правильно. За тебя пушки сказали. А роту не уберег, однако. Наверное, и уберечь не мог?

— Мог, — тихо сказал Ермаков. — Но тогда мог и упустить ракеты.

Генерал оглянулся на представителя штаба учений и офицера-ракетчика, как бы приглашая внимательно послушать лейтенанта.

— Ну а сохранить роту и все же уничтожить ракеты мог?

— Мог, — так же тихо произнес лейтенант. — Но мог и не уничтожить.

Тулупов вскинул брови, от чего шрам на лбу его удивленно надломился: «Вон ты какой!» — но не сказал вслух и лишь переглянулся с подполковником. Ермаков тоже глянул на этого молчаливого, умудренного годами человека, как бы ища поддержки, и нашел ее в спокойном выражении его багрового лица и чуть прищуренных глаз, в коротком ободряющем кивке головы. Он не ведал, что кивок этот значит в его судьбе много больше, чем простое согласие со сказанным.

— Жалко с ротой расставаться? — спросил генерал, и теперь уже Ермаков посмотрел удивленно:

— Разве я с ней расстаюсь? Мне ее и не давали. — Он улыбнулся.

— Это ты верно сказал. Роту тебе не давали. Ты сам взял ее… — Тулупов неожиданно шагнул к лейтенанту, тихо прибавил: — Взял да и не почувствовал ответственности. Жизни человеческие, они и на войне дороже золота, а ты их на учении под откос бросаешь. — Тулупов, говоря это, испытующе смотрел на лейтенанта, и было видно, как ему сейчас важно то, что ответит молодой офицер на эти его нарочито жесткие слова.

— Простите, товарищ генерал-полковник, я в своем деле не дилетант, — сдержанно, не желая, видно, выдать своей обиды, сказал Ермаков. — За свои действия готов отвечать перед солдатами во весь голос. Я их не под откос бросал. Я их бросал в атаку. Крутизна склонов для танков допустима. Плюс конструкторский запас.

— Конструкторский запас не про вашу честь, — усмехнулся Тулупов.

— А мы его, товарищ генерал-полковник, и не трогали. У нас и без того оставалось пять-шесть градусов…

— А если проверим?

— Убедитесь, что я прав. И вообще…

— Что вообще?

— Вообще, если бы я заметил за собой, что готов людьми бросаться, немедленно попросил бы освободить меня от должности. Людей у нас и без того мало.

— Ого! А что вы скажете, если людей у вас будет много?

— Людей? Товарищ генерал-полковник, так ведь на войне людей только у противника, кажется, много.

Тулупов рассмеялся.

Навытяжку стояла рота. Навытяжку стояли сопровождающие генерала офицеры, напряженно улыбаясь и не понимая, почему командующий не прервет эту странную дискуссию с лейтенантом. Не улыбался лишь Ордынцев — выцветшие от недосыпания и переживаний глаза его вновь, наливались льдом. Но Ермаков этого не замечал и посчитал нужным добавить:

— Я, конечно, могу ошибаться. Если что не так, готов отвечать.

— А вы уже ответили, — сказал Тулупов суховато и начал прощаться с танкистами. Он попросил ракетчиков накормить обедом роту Ордынцева, пошутил, что, мол, за кухнями небось танкисты и гонялись — где их кухни теперь, сам руководитель учения не знает. К вертолету его сопровождали старшие офицеры; подполковник негромко о чем-то рассказывал.

Когда расходились к машинам, Игорь Линев сочувственно стиснул локоть Ермакова:

— Не бойся, Тимофей, больших начальников иной раз сам аллах не поймет: довольны они или нет? У них столько забот, что обратить их внимание на себя — уже подвиг.

А Ермаков еще продолжал мысленный разговор с генералом, доказывая свою правоту, свое право на последнюю рискованную атаку и не зная, что в том нет никакой нужды. Да и случившееся с ним становилось обычным эпизодом, одним из многих: учения продолжались, и выведенные на время из строя подразделения опять внезапно вводились в бой, часто с совершенно неожиданными задачами — так, чтобы у солдат и командиров рождалась привычка к быстрым переходам от одного способа тактических действий к другому, готовность ко всему, боевая ярость в ответ на коварство «противника» и многое другое, что зовется в армейском обиходе полевой выучкой войск.

Что же касается прорыва роты к переправам и ее удара по ракетной колонне, полное значение их Ермаков понял на утро следующего дня, когда наступающие части дивизии хлынули через реку — по воде, по дну, по спешно наведенным переправам, и танкисты завистливо следили за товарищами со стороны.

Полковник Степанян появился внезапно. Ермаков сначала увидел рядом его крупную фигуру, а потом уже и защитного цвета вездеход, стоящий на обочине ближней дороги и вздрагивающий от биения бесшумного стального сердца. Ордынцев торопливо шел навстречу полковнику с рапортом — как он успевает замечать начальников раньше всех? — но полковник, не слушая доклада, схватил капитана за плечи, притянул к себе, и длинный Ордынцев почти исчез в его руках.

— Не надо, капитан, не говори, все знаю. Спасибо тебе за роту. Строй гвардию свою!..

Он не здоровался со всей ротой, он прошел вдоль строя, каждого обнимая и каждому говоря что-то, и когда настал черед Ермакова, лейтенанта обхватили могучие руки, в щеку ткнулись твердые колючие губы и в самое ухо такой знакомый и странный голос сказал:

— Спасибо, сын…

У Тимофея защекотало в горле. Стыдясь обычно мужской чувствительности, он сейчас даже не удивился этой растроганности всегда жесткого, скорого на резкое слово Степаняна, хотя не только для него, но и для штабных офицеров она была неожиданна.

Когда Степаняну доложили, что рота его дивизии прорвалась к переправе через Быструю, бросившись в атаку с крутой сопки, вывела из строя ракетную колонну «противника» и сама оказалась под белым флажком, он вскочил, забегал по палатке, выкрикивая: «Вот как надо драться! Вы слышите, как надо драться!»

Молодые майоры переглянулись за его спиной, деликатно пряча улыбки и думая про себя: «Старик чудить начал, пора на отдых…» И невдомек было майорам, какая картина в тот момент мелькнула перед взором полковника.

А виделись ему сожженная, разбитая станция посреди снежной степи, и серый приземистый бронепоезд, курсирующий на подъездных путях, яростно изрыгающий пушечно-пулеметный огонь, и бугорки, бугорки, бугорки — серые бугорки по белому полю, и вокруг многих бугорков — красный снег. Роты стрелкового батальона, подкошенные внезапным шквалом огня, не могли ни встать, ни отползти к дальнему леску, потому что по ползущим били пулеметы врага — били еще ожесточеннее и точнее, чем по неподвижным. Вот тогда-то он и бросил из леска в атаку на бронепоезд последние три танка роты, у одного из которых пушка уже была оторвана артиллерийским снарядом. Его собственный танк разбило прямым попаданием в ста метрах от стального борта вражеской подвижной крепости. Оглохший, стирая с глаз липкую кровь, он смотрел из заклиненной башни через дымную щель, смотрел, как два его танка с ходу таранили бронепоезд, сбили с рельсов, а потом… от взрывов броневые плиты летели в небо, словно картон, и танки горели вместе с бронепоездом и вместе с экипажами…

И вот почудилось полковнику Степаняну, будто павшая рота его встала из небытия в тяжелый момент учений и пришла на выручку своему командиру, показывая, как надо сражаться…

Потому он и гнал сегодня вперед голо иные подразделения, гнал с такой настойчивостью, словно и вправду за бурыми холмами, у разгромленной переправы, ждала его рота, вернувшаяся из горького и грозного времени, и он спешил сказать ей слова, которых не сказал на войне…

Теперь он шел вдоль строя танкистов, каждого обнимая и каждого называя сыном. Наконец обернулся к Ордынцеву, произнес тихо и властно:

— Всю роту по списку представить к поощрениям. Всю! Включая и тех, кто имеет взыскания.

Он, не задерживаясь, пошел тяжелым широким шагом к своему вездеходу, вздрагивающему как бы от нетерпения — словно и тот ждал редкой суровой ласки этого человека.

11

Настал наконец момент, когда стрелы на штабных картах поворачивают к пунктам дислокации, когда неуловимо меняется настроение усталых людей, становящихся веселее и беззаботнее, когда добреют самые строгие командиры и снисходительнее становятся представители штаба учений — и все это значит: отбой близок.

Танки шли к городу узкой дорогой среди сплошных садов, и колонна растянулась — мешала пыль. После первого этапа учений командир полка берег батальон от лишних усилий, комбат берег роту Ордынцева, а Ордынцев — взвод Ермакова, поэтому Ермаков тащился в самом хвосте танковой колонны и со своими танкистами больше всех глотал пыль. Может, оттого и думалось ему о другом — о чистом глубоком и холодном небе, что простиралось над ними сутки назад, когда в горах преследовали «южных» и дали отдых усталым двигателям на высоте, где весной и осенью рождаются облака. Танки стояли, почти прижимаясь одним боком к скальной стене, а с другого, далеко внизу, сквозь голубоватую дымку пестрели горные луга.

— Слушай, — сказал тогда подошедший Линев. — Ты все не можешь простить мне мою тактику?.. Я о Полине.

— Давно простил… Ты лучше пойди водителями молодыми займись. — Он поднял бинокль, рассматривая вершину, покрытую вечными снегами. Вспомнил: у границы их нашел он странные цветы, похожие на светлые кораллы…

— Но я ничего не говорил о Полине ни Тоне, ни ей… Можешь мне поверить. Не такой уж я негодяй.

— Оставим это, Игорь, — дело ждет. Тебе, в сущности, виниться-то не в чем…

Теперь вспомнился тот разговор, и вдруг представился берег реки, синеватая раскаленная галька, маленькая белая ступня — так близко, что, забывшись, хлебнул из густого облака пыли…

— Будьте здоровы, товарищ лейтенант, — сказал по внутританковой связи Стрекалин.

— Пыль проклятая, — смущенно проворчал Ермаков.

…На обочине дороги, съехав колесом в глубокий кювет, торчал хлебный автофургон, одна сторона которого была желтой от пыли, другая — молочно-белой. Около подножки его стоял пожилой, плохо выбритый человек, огорченно и стеснительно заглядывая в стеклянные, безучастные «глаза» проходящих танков. Может быть, он не знал, что ни одна машина воинской колонны не может остановиться без приказа, если за нею идут другие. И Ермаков, конечно, проехал бы мимо, оставив шофера с его бедой, если бы не Стрекалин.

— Может, выдернем, товарищ лейтенант? Хлеб — дело святое.

Ермаков оглянулся и не различил идущих сзади танков за пылью — видно, сильно отстали. Сады близко подступали к дороге, и двигаться уступом тут нельзя — приходилось растягиваться.

— Петриченко, ну-ка, подверни к этому тарантасу, возьмем на буксир.

Танк вильнул, остановился, зависнув гусеницей над кюветом, и лейтенант первым спрыгнул на дорогу, вышел вперед, знаками заставив машину попятиться. Стрекалин бросился освобождать от защелок толстый стальной буксир. Двигатель смолк, и лейтенант, подойдя к шоферу, спросил:

— Что, папаша, помочь?

— Да не откажусь. — И начал объяснять с виноватой улыбкой: — Хлеб в соседний район везу — пекарня у них там на ремонте — и решил дочку попрактиковать. Она у меня учетчицей на хлебозаводе, иногда вместе ездим. Ну и крутанула руль.

— Несерьезная практика, — строго заметил Ермаков.

— Да нет, она три месяца, как сдала на любителя. А тут после города расслабилась. Месяц теперь руля не доверю, и зачеты буду еженедельно принимать. — Он улыбнулся доброй серьезной улыбкой. — Дело знаем, товарищ… — Шофер вопросительно глянул на плечи Ермакова, где под комбинезоном проступали очертания погон.

У Стрекалина одну защелку заело, он чертыхался, выгибая трос во все стороны своими ручищами. Дверца кабины скрипнула, и веселый девчоночий голос заставил танкистов глянуть в одну сторону.

— Вася? Ты?!

На подножке фургона стояла девушка в чистеньком, ладно сшитом комбинезоне…

— Здравствуйте, — неуверенно ответил Стрекалин, и даже сквозь слой пыли стал заметен румянец на его щеках. Он быстро глянул на лейтенанта и в смущении так сильно дернул трос, что поломал защелку, вызвав сердитый окрик подошедшего Петриченко.

— Э-эй! Поосторожней лапами-то! Это тебе танк, а не бессловесная тварь. Мне перед Зайцевым за него отвечать.

Не обращая на Петриченко внимания, Стрекалин поспешно отрапортовал:

— Готово, товарищ лейтенант! Дернем, что ли, а то сзади подходят?

Сквозь редеющую завесу пыли вместе с низким волновым гулом катились слоновьи туши танков.

— Иди к ней, — негромко распорядился Ермаков, заметив, что девушка спрыгнула с подножки.

Танк двинулся и, словно игрушку, выволок грузовик на дорогу. С помощью шофера лейтенант отцепил трос от грузовика и сам закрепил его на танке, краем глаза следя за девчонкой и Стрекалиным — они, кажется, и словом не перемолвились, стояли посреди дороги и смотрели друг на друга…

Ермаков обернулся к шоферу, пытавшемуся помочь с тросом.

— Не давайте ей больше руля. Ни через месяц, ни через год — никогда не давайте… Сейчас обойдите мой танк и двигайтесь впереди. Иначе вам долго ждать. Не лезьте в пыль, ни в коем случае не лезьте. Слышите? А тыл ваш я беру на себя.

— Есть, товарищ лейтенант! — ответил шофер весело. — Да я ведь и сам бывший танкист, к тому же ремонтник, дело знаем!

— Стрекалин, пора! — окликнул Ермаков, когда шофер ужо садился в кабину.

Девчонка сделала несколько торопливых шагов к Ермакову, звонко крикнула сквозь нарастающий танковый гул:

— А я знаю вас! Мне Вася рассказывал. Вы хороший, спасибо вам!..

Минут через пять Ермаков насмешливо, с укоризной сказал Стрекалину по переговорному устройству:

— Ах, Василий Степаныч, скучно это — в коротком увольнении знакомым девушкам о своем командире рассказывать. Уж вы-то, я думал, умеете находить темы для сердечных разговоров.

— Ничего я ей особенного не говорил, — смущенно пробурчал Стрекалин.

— Уплыл кораблик бе-елый, — пропел Петриченко. — Слушай, Вася, у нее сестренки случайно нет, а? Хоть постарше, хоть помоложе — лишь бы похожая была.

Стрекалин что-то заворчал в ответ. Ермаков переключился на внешний прием и, слушая потрескивание эфира, с грустью подумал, как бы он берег свою сестренку, будь она у него, и тогда, наверное, его отношения с девушками складывались бы лучше, легче и проще, если б была сестренка… Вдруг вспомнилась мать, постаревшая, с любящим, робким и словно бы укоризненным взглядом: сжалось сердце, и он сказал себе, что, как только вернется с учений, напишет ей длинное письмо, все-все о себе расскажет. Привезти бы ее, да куда привезешь — в холостяцкое общежитие? И не захочет она уехать из таежного поселка, где прошла ее жизнь, где отец похоронен…

Хлебовоз свернул на проселок, нерешительно затормозил. Ермаков второй раз остановил танк:

— Стрекалин, бегите прощайтесь, но чтоб одна нога там, другая здесь!.. Да с отцом ее хоть познакомьтесь, небось не удосужились.

Он видел, как Стрекалин сказал что-то девчонке, пожал руку ее отцу и бросился назад.

— Они нас зовут в гости, — сообщил Стрекалин, устраиваясь на своем месте. — Особенно вас, товарищ лейтенант. Адрес у меня есть.

— Смотри, Вася, — загудел Петриченко, — уплывет твой кораблик аж за самый за горизонт: по нашему товарищу лейтенанту кое-кто уже сохнет в энском гарнизоне…

«И этот что-то знает», — беззлобно подумал Ермаков, напряженно глядя вперед. С гор подул боковой ветер, дорога сразу открылась. Петриченко резко увеличил скорость, догоняя впереди идущий танк. И показалось Ермакову: сквозь потоки солнца и синь неба, над облаками пыли, над танковым громом и колыханием садов шла к нему девушка… Полина?.. Что ж, он сдержал свое слово и возвращается с победой. Пусть другая победа, и одержана она без ее талисмана, для Ермакова эта важнее… Но… как наваждение, снова там, над облаками пыли, над танковым громом и колыханием садов, — другое лицо, другая улыбка…

Потом траки машин гремели по знакомым дорогам полигона, и далеко впереди головные роты останавливались, строясь в широкий прямоугольник. Там и объявили отбой. А когда это слово, подобно облегченному вздоху, пронеслось по всем экипажам, лейтенанта Ермакова вызвал подполковник.

— Надеюсь, вам хватит двух суток — сдать взвод и прибыть в Энск?

— Я на сборы больше не поеду, — ответил Ермаков, удивляясь, чего это посредник занялся спортивными делами. И почему надо сдавать взвод кому-то, когда есть заместитель?

— Какие еще сборы?! Вы назначены командиром танковой роты в часть, которой командую я. Всякие сборы пока откладываются. Командующий уже отдал распоряжение, и, надо полагать, приказ теперь подписан.

Ермаков переводил взгляд то на Ордынцева, то на подполковника.

— Но… меня хоть бы предупредили…

— Вы разве не согласны? Так командующий ясно же сказал. — Подполковник говорил недовольно, досадуя на свою забывчивость: ясно командующий говорил лишь с ним. — Все равно, приказы не обсуждаются. — И улыбнулся так добродушно, что Ермаков невольно ответил улыбкой.

— Вот так всю жизнь, — вздохнул Ордынцев. — Учишь-учишь, а чуть выучишь — фьюить! Солдаты — в запас, офицеры — на повышение.

— За выучку его спасибо, Павел Прохорович, — ответил подполковник. — Да ведь и у нас так же. На том стоим. Может, вы думаете, рано ему? — Подполковник глянул на Ордынцева строго, словно остерегая от всякой своекорыстной субъективности в оценках.

— Рано? — спросил Ордынцев. — Такого понятия нынче нету. Поздно — вот это так, это теперь и слышишь повсюду. А ему, что ж, ему — в самую пору. — Он шагнул к Ермакову, протянул руку: — Поздравляю, имею право первым поздравить… Давай командуй своей ротой. Скажу уж под настроение: свою роту на тебя оставить желал бы, да вон вы какие нынче пошли: в запас уйти не успеешь, а уж и обскакали… Не поминай лихом, коли не так что, да ротного своего помни и слова его тоже не забывай…

Он повернулся, пошел вдоль строя машин, зычно окликая танкистов, но была в его голосе нарочитая, не ордынцевская, бодрость, и Ермакову стало грустно.

Пока Юргин давал указания комбатам и ротным командирам, танкисты занимались техникой. Появившийся во взводе Зайцев что-то сердито бубнил Петриченко, стоя на броне над открытым люком моторного отделения. Петриченко устало и беззлобно отвечал. Заметив лейтенанта, оба умолкли, спрыгнули на землю.

— Здравствуйте, Зайцев, — поздоровался Ермаков первым. — Вы уж не шибко его браните, он все-таки от самого комдива благодарность получил.

— Комдиву на этом танке не ездить, — буркнул Зайцев, крутнув головой. — Да ведь и вам тоже, товарищ лейтенант. Так ведь?

— Говорят…

Экипажи взвода незаметно сходились к командирскому танку, люди окружили Ермакова, покуривая, поглядывая в стороны.

— В нашем гарнизоне останетесь? — расстроенно спросил заместитель. Его расстройство было понятно Ермакову: только-только сработался с одним командиром — жди нового.

— Уезжаю, — ответил почти виновато, и люди, словно стыдясь этой невольной и непонятной вины его, стали расходиться по машинам. Остались Зайцев, Петриченко да Стрекалин. Глядя в их отчужденные лица, Ермаков вдруг ощутил острую мгновенную тоску, почти ту же тоску, какую узнал год назад в день выпуска из военного училища. Он редко писал друзьям, может быть, потому верилось, что их курс еще не распался и еще соберется, что сам он оказался на затянувшейся стажировке, а вот уж и первый войсковой гарнизон, считай, позади. Судьба, возможно, и занесет его снова в родной полк, найдет он свою казарму, войдет в помещение своего взвода и увидит другого цвета стены, другую расстановку коек, и даже заправка их будет, наверное, другая. И другие люди выслушают незнакомого офицера, который был когда-то хозяином здесь, а через минуту-другую забудут о его посещении. Все, что случилось с ним в первый год офицерской службы, останется дорого и вечно памятно лишь ему самому да тем, которые тогда снова окажутся разбросанными по свету, как были разбросаны до службы в армии…

— Ну, полезем, что ли? — Петриченко тронул Зайцева за локоть, кивая на открытые люки танка. — Ты ж грозился регулировки проверить.

— Полезем, — буркнул Зайцев.

Ермаков догадался: их деликатно оставляют со Стрекалиным с глазу на глаз, и еще раз убедился — в одной роте не существует тайн.

Они отошли от танка, сели рядышком на отвал старого капонира. По пути Ермаков сломил сухую былинку и в раздумчивости чертил ею по твердой земле.

— Возьмите меня с собой, товарищ лейтенант, — сказал вдруг Стрекалин.

— Не стоит и разговора заводить. Кто ж позволит? Да и служить-то тебе осталось каких-нибудь месяца полтора-два… Другое дело важнее, Василий, и оно обоих нас касается. Через два-три дня я уже далеко буду, а не хочется мне, чтобы в первом моем полку и вообще где-то после меня остался недобрый след.

— Да что вы, товарищ лейтенант! Если некоторые ребята недолюбливали вас за то, что много требовали, так вы не держите обиды. Как узнали, что вас переводят… Да чего там говорить, вы гляньте — будто потерянные ходят!.. Тяжеловато бывало, это конечно, а только с вами никогда и ничего не страшно. Для солдата главное, чтоб с командиром ему — хоть в огонь. И вы справедливый — все говорят…

— Погоди, Василий, я не девушка, не надо меня комплиментами угощать… В последние дни я вот все думаю, отчего, например, ефрейтор Стрекалин, прежде самый рассудительный и уравновешенный человек во взводе, стал временами на неуправляемый танк смахивать? Отчего?

Стрекалин молчал, опустив голову.

— Значит, сам не задумывался?

— Вы насчет Петриченко, что ли? Так я все рассказал сержанту, старшине и капитану Ордынцеву… В то воскресенье, когда вы меня в город отпустили, и рассказал. Да на моем месте, товарищ лейтенант, любой не стерпел бы. Он потом сам говорил мне — из-за разбитой, мол, бутылки разъярился… Даже извинения просил. Я тоже извинился. А он говорит: «Запомни, Вася, как только набедокуришь, я тебя в ту же каптерку запру — и ты пищать не смей». Я согласился, но ему долго ждать придется.

Ермаков, не выдержав, рассмеялся, потом, посерьезнев, спросил:

— Но в увольнении-то ты побывал ведь?

— Капитан Ордынцев отпустил. Говорит, раз командир взвода разрешил — иди, разберемся позже… Нас в понедельник на комсомольском собрании пропесочили.

— Слушай меня внимательно, Василий, — сказал Ермаков. — Весь этот год я замечал, что ты изо всех сил тянешься за своим взводным командиром, а кое в чем и подражаешь ему. Спасибо! Ты и не знаешь, как помогал мне. Но имей в виду: всякий раз, когда я делал что-либо по-своему, то часами, сутками, неделями обдумывал заранее каждый шаг. И уж потом шел напролом, но и тут не позволял себе зарываться. Кроме того, меня четыре года учили в высшем танковом, да еще год до того я на границе служил и вообще немало перевидал в жизни… Однако и у меня случаются прорывы, когда напролом пытаюсь идти… В общем, я не хочу, чтобы в тебе от нынешнего твоего командира взвода осталась вот эта… как бы поточнее? — самоуверенность, что ли, расчет на собственную безгрешность. Сам видишь: решил ты нерадивого дневального проучить на свой манер — вышли одни неприятности и смех на всю округу. Вздумал Петриченко привести в чувство — считай, до ЧП дело дошло. Отвага на войне — ничто без головы, это, между прочим, Денис Давыдов заметил. Он тоже был поэт, но и командир, каких поискать. Головы уж, во всяком случае, не терял.

Стрекалин улыбнулся:

— Вы сказали «тоже поэт», как будто меня туда же зачислили. В этом деле начинающих много, но, как говорится, подавляющее большинство в начинающих и кончает.

— А я уверен: наш Стрекалин относится к «подавляющему меньшинству», — улыбнулся Ермаков. — Способности у тебя есть, характер тоже. Только не зарывайся… Договорились?

— Подумаю, товарищ лейтенант.

— Теперь я могу спокойно собираться в дорогу.

По пути к танку Стрекалин неожиданно, чуть запинаясь, сказал:

— Вы извините, товарищ лейтенант, но… мне показалось недавно, что вы… в общем, плохое известие получили… И я не знаю, может, совсем не то, но, одним словом, я стихи вам посвятил. — Не замечая изумленного взгляда Ермакова, Стрекалин уже свободнее продолжал: — Послал в окружную газету, но, боюсь, посвящение снимут. Можно я отдам вам в казарме? У меня есть написанные.

— Ну еще бы! — улыбнулся Ермаков. — С удовольствием приму, только вот известий плохих я не получал… Хотя… Да это, в конце концов, не имеет значения. Спасибо тебе, Василий.

12

Танки въезжали в городок близ центрального входа, и по сторонам дороги толпились жены и дети офицеров, жители города, узнавшие о возвращении танкистов. Люди смотрели на длинную колонну приземистых, одетых в броню машин, на «летучки», тягачи, бронетранспортеры и странного вида закутанные брезентом вездеходы, удивляясь, как вся эта громада умещается в маленьком городке. Смотрели, понимая: вся броня, все стволы, все машины и люди, которые управляют ими, — такая же часть их города, как они сами, их дома, заводы, учреждения.

— Ты устроил представление? — спросил Степанян сидящего в его машине Юргина и, не ожидая ответа, одобрил: — Ну и правильно!.. Ишь дружно выстроились, небось все обиды на мужей забыли, как увидали своих благоверных во всей силище. Полк не только мы, они — тоже. — Он кивнул на женщин и ребятишек. — И народ пусть поглядит на своих солдатушек. Народ, он наш главный командир и инспектор…

Роту Ордынцева комбат поставил первой в колонне батальона. Ермаков, проезжая мимо веселых людей, машинально отвечал на их улыбки, даже рукой помахивал, но мало трогала его радость встречи. Словно смотрел он через толстые стеклянные стены на чужой пир, куда его позвали, а вход забыли отпереть. Потому, вероятно, рассеянный взгляд его не заметил Риты…

В парке, расставляя танки, Ермаков задержался, и Ордынцев позвал его обедать к себе домой: в столовой, мол, теперь перерыв. Ермаков отказался, сославшись на «бегунок»:

— Кое-какие подписи собрать успею. Завтра воскресенье, а в понедельник и без того дел хватит.

«Опять суббота, — подумалось ему. — Мне часто не везло по субботам». Повышение в должности он почему-то не считал удачей и все еще думал о нем так, словно пришло оно к другому. Пожалуй, он даже и не рад был столь крутой перемене в жизни.

В приемной ателье было прохладно и тихо, посетителей — никого. Ермаков опустился в кресло, поджидая, задумался.

— Вы с заказом, товарищ лейтенант, или на примерку? — Знакомый мастер, раздвинув тяжелую портьеру, смотрел на него с вопросительной улыбкой.

— Можно Полину Васильевну? — спросил Ермаков, слегка смутившись.

— Полины Васильевны нет.

— Зайду потом. — Ермаков встал.

— Может, позвать ее заместителя?

Заведующая уехала.

— Как уехала?

Мастер недоуменно глянул, объяснил:

— Как все уезжают — в отпуск. И еще к отпуску две недели взяла без содержания. Долго ждать придется… — Он проводил поспешно ушедшего посетителя тем же недоуменным взглядом.

Почту Ермакову присылали на полк, и дежурный по роте вручил ему несколько писем. Среди них одно с незнакомым почерком на конверте без обратного адреса. Уединившись в ротной канцелярии, Ермаков вскрыл его первым. Всего четыре строчки:

«Прощай, Тима. Я сама виновата — затянула отношения, хотя с самого начала знала, что у нас ничего не может получиться. Спасибо, что ты был и есть — я ни о чем не жалею. Не ищи меня и не жди…»

Любил ли он ее? Разве в том суть, если она заняла, оказывается, немалое место в его жизни, а то, что случилось с ними однажды в сумеречной комнате, разве сотрешь в памяти до конца дней? Он готов был связать свою жизнь с нею навсегда, а вот не захотела… Может быть, Полина знает что-то, чего не дано знать Тимофею Ермакову? Ведь даже теперь он не хочет признаться себе, что окружившая его пустота принесла и облегчение — хорошо, что кончилось именно так. Если он посчитал себя как бы обязанным отвечать на любовь Полины, это, конечно, от нее не укрылось. «Я и гордой бываю, когда надо…» Он не обратил внимания на те ее давние слова, тогда ему было все равно… Или пять лет разницы в возрасте все решили? И ничего уж не скажешь, ни в чем не переубедишь — все решила сама.

Вошел Ордынцев, Ермаков встал, спрятал письмо. Ордынцев глянул пристально, устало опустился на стул:

— Садись, Тимофей Иваныч. Что-то мне лицо твое не нравится, а? — Достал из планшетки и спрятал в стол бумаги, запер на ключ. — Или расставаться с нами грустно? Так знаешь, Тимофей Иваныч, сколько у тебя впереди, таких расставаний?!

Ермаков заговорил неожиданно для себя — оказывается, капитан Ордынцев был единственным человеком, которому он мог рассказать о случившемся, пусть самую суть, не называя имени Полины, — а все-таки мог. Словно душу облегчил.

— Я ведь знаю, о ком речь. — Ордынцев сказал это раздумчиво, поглядывая в окно. — Хорошая женщина… И ты ее не суди, они в этом деле мудрее нас. Поймешь позже и оценишь. Пойдем-ка все же ко мне, пообедаем, поговорим по душам. Никак у нас раньше по душам не выходило, а надо бы много тебе сказать. Пойдем!

…Вечером Игорь Линев вошел в незапертую комнату друга, кое-как растолкал спящего Ермакова, но, услышав сердитую ругань, отступил на цыпочках. «Сдурел парень от счастья», — подумал Игорь, которого неожиданное повышение друга обескуражило и, конечно, задело. Игорю тоже смертельно хотелось спать, но, узнав о близком дне рождения Риты Юргиной, он собрался пойти в кино: возможно, удастся встретиться, получить приглашение. Ермаков пригодился бы как посредник, а в число гостей он все равно не попадет — его ждет дорога. «Отхватил себе роту — чего ему не спать? — подумал с досадой. — Придется обойтись без посредника»…

Поезд покидал станцию при электрическом свете. Последний раз мелькнули за окном фигуры капитана Ордынцева, прапорщика Зарницына, старшего лейтенанта Линева, идущих к командирскому газику, — там, у оконечности открытого перрона. Ермаков вдохнул глубоко, сколько мог, словно навсегда хотел увезти с собой воздух этого города, такой горький и сладкий. Купейный вагон в составе был один, и тот почти пустой — настала пора, когда отпускники возвращаются, спеша к началу школьных занятий: а кто же ездит отдыхать в городки, затерянные среди полупустыни, где летом царит суховей, зимой — лютые метели?! Ермаков не зажигал света, сидел одиноко в темноте, прислонясь горячим виском к раме окна, смотрел на проплывающие огоньки и вспоминал, вспоминал подробности отшумевшего дня. Долгую беседу с начальником штаба полка и столь же долгое напутствие Юргина, сильное рукопожатие его, пристальный взгляд при последних словах: «Что там за дипломатия у вас с моей Маргаритой Андреевной? Через командира полка передается приглашение новоиспеченному ротному! Я ей, правда, вежливо ответил, что вас иным порядком и в иное место приглашают, но теперь в одном городе будете… Чтоб никаких дипломатических тайн от родителей. Сам приеду — проверю!» И странное чувство, похожее на удовлетворение, от этих шутливо-серьезных слов Юргина, от известия, что Рита будет с ним в одном городе… А потом прощание со взводом, последнее слово перед строем роты, которая стала такой дорогой…

И еще вспоминал Ермаков молоденького лейтенанта, приставшего к нему в общежитии, когда ходил за инструментом, чтобы сокрушить ящик с песком: «Чего с топором шастаешь, словно тать ночной?» Тон лейтенанта выдавал «голенького» новичка, едва сменившего курсантские погоны на лейтенантские. Он так и хочет этим тоном сказать всем равным по званию: вот я прибыл к вам, и весь я тут, свойский парень, и все вы можете быть со мной на короткой ноге, а я душу за вас положу — потому Ермаков извинил лейтенанту бесцеремонность. Узнав о намерении Ермакова, тот изумленно присвистнул: «Тю! Сумасшедший! Да я у тебя эту штуковину под расписку принимаю и всю ответственность беру на себя, а тебе еще и магарыч. И в блиндаж твой немедля вкатываю, пока другие моментом не воспользовались!» Через минуту он приволок чемодан, засунул под кровать. «Пусть теперь попробуют выбить с захваченной позиции! Мне тут, может, до судного дня кантоваться».

Тогда-то Ермаков, поддавшись чувству, вынул из чемодана пластмассовые фигурки танков и расставил на песчаных холмиках. И эти игрушечные танки были свидетелями прощального застолья, где новый их хозяин испуганно уставился на стакан с вином, однако взял его твердой рукой под настороженными взглядами компании и уж понес было к губам. Заметив это, Ордынцев обычным своим тоном сказал: «Выдуешь — в роту мою не попадайся. Шкуру спущу». Лейтенант испуганно отодвинул стакан и после, хотя слова капитана были обращены в шутку, сидел трезвенником. Впрочем, трезвенниками были все — слишком неподходящей для веселья оказалась обстановка.

Игорь Линев молчал весь вечер, лишь под конец обнял Ермакова за плечи, сказал, впадая в неловкую шутливость: «А что у него позади? Отличный взвод и слезы любящих женщин. А что у него впереди? Отличная рота и слезы других, не менее любящих. А куда этот путь приведет его? Поглядим. Шагай, Тимофей, не ленись, не оглядывайся! — и шепотом в самое ухо: — Плохо мне будет без тебя, идол бронетанковый…»

Все — в прошлом. Снова толстым туманным стеклом разделена жизнь Ермакова, и чудятся в этом странном стекле неподвижные лица его бывших солдат, смотрят из дымчатой глубины синие робкие глаза Полины, вызывающе дразнят другие — смелые глаза Риты.

Да, это в прошлом. И всегда будет так — самое дорогое в прошлом? Но зачем тогда жизнь, если каждый шаг дальше, выше приносит утраты и грусть?

«Держись, Десятый! Я иду!»

Разве и такое проходит? Где бы ты ни был, что бы ни делал, вечно будет звучать в тебе этот голос, и ты знаешь: в самый трудный, в самый яростный час плечи друзей тебя не оставят. Ты делил уже с ними радость победы, и одно это окупает все твои утраты. Разве не лучшая доля — уезжать из первого в жизни гарнизона, доказав свое право командовать большим подразделением, если даже личные тылы твои не готовы к лучшим переменам в судьбе? Что же до утрат, обид, разочарований, они не меньше побед нужны командиру, которому учить других и воевать и жить. Без них ты, быть может, доныне остался бы мальчишкой-лейтенантом, а с ними уже теперь другой, потому тебе и больно покидать этот городок и первый свой гарнизон.

Поезд набирал скорость. Грохотал под колесами мост через реку с зеленой водой и синей галькой на берегах. Пролетали мимо фонари на городской окраине, размазываясь желтыми линиями по стеклу. И гудели, качаясь, степные холмы, тусклые и угрюмые под встающей луной.

Он внезапно очнулся, оглядел темное купе — такое чувство возникло, будто кто-то уезжал вместе с ним из его первого гарнизона. И вдруг понял: все это время где-то очень близко от круга его раздумий, словно в полутени на краю освещенного пространства, стояла Рита. Стояла и ждала своей минуты, чтобы войти в этот круг и целиком завладеть думами Ермакова. И он на мгновение увидел ее совершенно отчетливо — такой, какая запомнилась ему одним солнечным утром, когда переступила порог его комнаты. С неожиданным волнением подумал, что каникулы ее вот-вот закончатся и тогда они будут в одном городе. Ермаков даже прикрикнул на себя: «Довольно! Мне теперь хватит забот с другой красавицей, и зовут ее не Рита, а Рота», — но уже пришла радость от нового назначения, и он знал, что Рита и Рота — не соперницы, а скорее наоборот. И тогда-то вспомнил, что здесь, при нем, есть еще звенышко, связывающее лейтенанта Ермакова с первым его гарнизоном, — стихи Стрекалина. Он достал мелко исписанные листки из кармана и включил боковой плафон. Стихотворение было длинным, первые строчки он читал почти машинально — и вдруг:

Любила ли? Кажется, очень любила,

Слова говорила…

Но милых не судят.

Встречались — любила, уехал — забыла,

Быть может, решила — и он позабудет?

Забыты — лицо, и походка, и голос,

А сны не идут укорачивать ночи.

И чудится — смотрят опять на другого

Далекие, милые, серые очи…

Грозна тишина приграничного края,

Где ели ракетной осанкой гордятся.

Грусти, лейтенант, головы не теряя —

Нам головы наши еще пригодятся.

А горечь разделим на всех понемножку,

Разделим, рассеем в полынные росы…

Но молча стоит лейтенант у окошка,

Сжигая тоску огоньком папиросы.

А в комнату льется искрящийся воздух,

Беспечно луна молодая смеется,

И падают,

падают,

падают звезды,

И столько же их в вышине остается…

А мы возвратимся…

И будем любимы…

Но — чу!

Не в легендах играют тревогу!

Сирена взмывает над пылью и дымом,

Гремят сапоги о сухую дорогу.

По черным горам — ни березки, ни клена.

Над краем передним — железо лесами…

Товарищ!

А кто там из дали далекой

Глядит на тебя голубыми глазами?..

Странное чувство охватывало Ермакова. Не было в здешнем приграничном краю ни елей, ни берез — быть может, только где-то далеко в горах, — и не серые очи преследовали Ермакова, не ждал он писем от девушек издалека, но все же написано было почти о нем… Нет, он не зря вывел Стрекалина в эфир в решающую минуту боя, не зря!

Колеса стучали мерно и глухо, поезд летел по степи, сметая тьму с полотна белым лучом. И, не отставая, неслась над ним молодая луна. Что видит она сейчас со своей высоты? Огни городов и ночных экспрессов? Темные облака садов и дымчатые слега горных вершин? Белую пену над рубками всплывающих из океанских глубин атомоходов? Отверстые жерла ракетных колодцев? Бледное личико неведомой девочки, спящей в своей кроватке?..

Бессонными ночами Ермаков часто, словно бы с огромной высоты, рассматривал мир, в котором жил, — мир открытый и затаенный, настороженный и беспечный, грозный и хрупкий. И теперь он торопил поезд — туда, где было отныне его главное место на земле, единственное место, с которого окрестный мир видится простым и ясным в своих очертаниях, несокрушимо прочным в его настоящем.

ВОЗОВИКОВ ВЛАДИМИР СТЕПАНОВИЧ

родился в 1937 году.

Окончил Ташкентское танковое ордена Ленина училище. Учился в Литературном институте им. М. Горького. Служил в Советской Армии. Член Союза писателей СССР. Живет в Москве. Вышли в свет книги «Поле Куликово», «Время алых снегов», «Осенний жаворонок» и другие.

Валерий Куплевахский

РАЗВЕДЧИКИ

Повесть

© Журнал «Знамя», 1983 г.

1

— Вперед!

Солдаты поднимаются и, стараясь делать большие шаги, бегут к закопченным стенам, изображающим городской квартал. Падают, чертыхаются, но не перестают вести прицельный огонь. Потом занимают траншею, «оставленную дрогнувшим противником». Перебежка, седьмая за утро, заканчивается.

Лейтенант Хайдукевич, которого друзья все еще продолжают называть просто Димой, идет за цепью. Он полон азарта, чувствует понятливость солдат, собственную ловкость и понимает значительность занятий.

С тех пор как он попал в разведку, особенно в последние недели, замещая ротного, угодившего со сломанной ногой в госпиталь, Дима всерьез может говорить только о деле. Его все реже видят по воскресеньям в городе, на танцах в доме офицеров, в компании сверстников-лейтенантов, гоняющих мяч на снегу.

— Разведка — глаза и уши командира, — говорит он приятелям в холостяцком общежитии или в военторговской столовой. — С хорошими данными о противнике можно начинать бой, уже наполовину его выиграв. Противник плакатов с нужными мне данными почему-то не рисует. Сведения приходится добывать. И добывать с большим трудом.

Ему нравится, что лейтенанты одного с ним выпуска, еще остающиеся командирами взводов, уже не перебивают его. А он с каждым днем все увереннее развивает мысли командира полка.

— Главные качества разведчика — честность, ум и исполнительность. Если человек чуть-чуть ленив и слегка нечестен, то обязательно отдохнет где-нибудь во мху, а данных напридумывает и в штаб принесет воз и маленькую тележку. Ну разве это разведчик?

В себе Дима не сомневается: если придется, он в одиночку пророет саперной лопаткой тоннель в горе, посмотрит, что там за горой интересного, и честно доложит в срок.

Сегодня ему нравится все: декабрьское утро, небо, предвещающее парашютные прыжки, снег, треск автоматных очередей, хлопки взрывов. Наконец-то он выбрался из канцелярии, отложил бумажки и теперь может бегать со своими разведчиками по заснеженному полю, посылать их в атаку на траншеи, бросать вместе с ними гранаты.

Нравится ему и танк, присланный на занятия из соседнего танкового полка. Только что разведчики с любопытством разглядывали на башне эмблему, не принадлежащую ни одной армии мира, — белая стрела между белыми распластанными крыльями. «Фантазия начштаба неисчерпаема», — думает Дима.

— Страшного в танке ничего нет, кроме эмблемы, — говорил он десять минут назад, расхаживая перед строем.

Водитель-танкист стоял в сторонке, курил в кулак и опасливо поглядывал, как лейтенант раздает запалы.

— Танк неповоротлив и уязвим. До неприличия. Это коробка, с которой десантнику долго возиться стыдно.

— Держись, тракторист, сейчас мы твою коробочку поуродуем, — смеялись в строю. — Сейчас из твоей коробочки дым пойдет.

— А ты запомни, — говорил Дима новенькому, недавно появившемуся в роте солдату, — ты в безопасности тогда, когда водитель тебя или еще не видит или уже не может увидеть, потому что ты очень близко, в мертвой зоне обзора. Не дай по себе ударить из пулемета и не попади под гусеницу — только и всего.

Теперь солдаты сидят в траншее, тихо переругиваются, выясняя, кто падал чаще, а кто опасно махал во время перебежки автоматом.

Сквозь триплексы механик видит пока только снег и черную колею трассы. Он ведет тяжелую и, как считает, самую красивую машину по маршруту, уже известному, но не знает, в каких местах и что именно сегодня придумают разведчики. От них приходится ждать всего; это не то, что просто утюжить ячейки на занятиях парашютно-десантных батальонов. Большие гранаты вызывают почтение. «Зачем это? — вспоминает он про эмблему. — Вчера нарисовали и ничего не сказали. Не боевыми же они будут бить!» Он слышал, как длинноногий лейтенант, посмеиваясь, объяснял своим, что танк — это гроб с музыкой. «Ну, ну, — думает механик. — Гроб». Выжав педаль газа, он выходит на «улицу» — металлические решетки балконов, провалы окон, почерневшая от частых ударов гранатами кирпичная кладка делают это место очень похожим на истерзанный уличными боями городской квартал. По крайней мере механик представляет себе войну в городе именно такой.

Из траншеи летят противотанковые гранаты — черные бутылки с парашютиками; первую бросают танку под гусеницу, когда до него остается с десяток шагов, пропускают его над собой и посылают еще одну в кормовой отсек.

Настоящий живой танк новенький видит впервые, раньше он только в кино видел, как танки утюжат траншеи. Черное днище на десяток секунд заслоняет небо, но он, закрыв глаза, не видит и этого; противный лязг гусениц, комья мерзлой земли, осыпающиеся сверху, удушливая вонь выхлопа — вот что остается в памяти от танка, в первый раз пропахавшего твой окоп.

— Понятно? — кричит лейтенант.

Новенький смущенно улыбается и сдвигает на затылок шапку.

— На следующем заходе будешь сам бросать. Не растеряешься?

Солдат пожимает плечами, не переставая улыбаться. «Ну и махина, — думает он. — Намотает на гусеницу, как макаронину». Хайдукевич хлопает его по плечу:

— Чепуха!

У новенького мальчишеское розовое лицо, вздернутый нос и светлая челка. Похоже, он еще не бреется. Лейтенант трет пальцами подбородок: сам он начал бриться прошлой зимой.

Жизнь в это утро представляется Диме, как никогда, понятной, привлекательной и разумной — жизнь двадцатидвухлетнего холостяка, кандидата в мастера по боксу, перворазрядника по акробатике, гандболу и парашюту, ста восьмидесяти двух сантиметров роста, восьмидесяти килограммов, десантника, заместителя командира разведроты, временно ею командующего.

Предстоящее для Димы тоже очевидно: его, кажется, всерьез готовят на роту, потому что нынешний ее командир после госпиталя уйдет на десантный батальон. Роту Дима сделает, будьте спокойны! Тигры в беретах, львы в тельняшках, следопыты Дерсу Узала! И подбирать солдат станет лично, как он подобрал, к примеру, на прошлой неделе вот этого новенького. Дима не позволит подсовывать в свою роту простаков.

Он размышляет о будущем: отличная разведрота, парашютно-десантный батальон, академия, потом… Сколько раз давал он себе слово не залетать, но — что делать — не думать вообще человек не может, а у Димы мысли сами поворачиваются в этом направлении. И перед ним все время — пример командира полка: золотая медаль за школу, училище с отличием, разведка, академия с отличием, Красная Звезда, «За боевые заслуги», подполковник в тридцать лет! Не думать не получается.

— Хайдукевич, если твои гвардейцы в один прекрасный день ворвутся в этот кабинет, скрутят меня и принесут тебе что-нибудь с моего стола, я обещаю не только не наказать их и тебя, но поощрить перед строем всего полка. Решительность. Дерзость до неприличия. Ты меня понял.

«Да, — вечером вздыхает Дима, лежа на койке офицерского общежития. — С командиром этот номер у меня не пройдет, его моим не поломать, он сам поломает, кого хочешь».

— Что ты делаешь, бабушка твоя нехорошая! — кричит Дима. — С перепугу оторвал кольцо! Граната не взорвалась!

«Выгонят из разведки», — думает новенький.

— Я рванул, бросил, а она…

— Кто она?

— Она, — новенький рассматривает оставшееся на пальце кольцо.

— Ты пропустил танк! Теперь он давит твоих товарищей, которые на тебя надеялись.

— Да?

— Да! — зло кричит Дима. — Да!

Неожиданно для Димы солдат выскакивает из траншеи, прямо выбрасывает себя на снег, на ходу возится с чекой, метров тридцать, как спринтер, бежит за танком и уже вместе со взрывом падает лицом в перепаханную гусеницами землю.

— Видели? — кричит своим Хайдукевич. — Есть у паренька кое-что под беретом!

— Какое самое главное оружие разведчика? — спрашивает он сидящего в снегу новенького. — Знаешь?

Новенький тяжело дышит, глотает воздух и вопросительно смотрит на Диму.

— Извилины! Серое вещество мозга! Пирамидальные клетки Беца!

Новенький шапкой размазывает по лицу грязь.

«Не выгонят», — решает он. Вернуться в десантный батальон, побывав у разведчиков, он уже не может.

— Отойти всем за кювет, — приказывает Дима.

Он ложится поперек трассы, разбросав длинные ноги в зеленых бриджах, лицом в снег, неловко подвернув под себя руку, так что гранату теперь никто не видит. Лежит Дима долго, ему становится холодно и скучно, и он говорит новенькому:

— Смотри внимательно. Танкист думает, что я убит. Может, конечно, не думает, но мне все равно. Он обязательно захочет проехаться по мне. Такой плохой танкист. Враг. Но я как раз этого и жду. По крайней мере для меня так разумней, чем с последней гранатой идти на танк в рост.

На снегу лежит командир в очень красивых сапогах, по трассе идет танк. Новенький вдруг замечает, что шляпка гвоздя, на котором держалась подковка одного из лейтенантских сапог, стерлась и полумесяц ее торчит, как шпора…

Лейтенант выворачивает тело только перед самыми гусеницами, влезает под танк, вытянув вперед руки, в одной из которых теперь чернеет граната. Движения лейтенанта несуетливы и выверены, как у змеи, в какое-то мгновение вытянутое тело его очень длинное — сто восемьдесят два сантиметра плюс руки, плюс граната, — оказывается точно между гусеницами. Сверкает оторванная подковка.

Танк получает удар в корму.

«Гроб с музыкой. Не намотает», — заключает новенький и спрашивает неожиданно для себя:

— А мне можно?

Для него будущее неясно, он все еще страшится каждого следующего часа: вдруг признают неспособным и лейтенант отправит его назад, в батальонную казарму. «Не вышел из тебя разведчик, товарищ Поликарпов, будь здоров, не кашляй».

Почему каждую минуту приходится доказывать?

Ну, мать — понятное дело. «Затем вас в муках рожают, чтобы вы с самолетов убивались?» Это — профессиональное: санитарка в роддоме. Но и отец, хоть и взрослый, кажется, человек, но туда же: «Что ты, мальчик, знаешь о десантниках? Что они в тельняшках и береты у них красивые? А ты им нужен, десантникам?»

«Мама, — написал Поликарпов домой еще по дороге, — в десантники не каждого берут, это и дурак понимает. Наших хуторских куда забирают? В шоферы, в стройбат. А я — первый десантник из Облива! Первый пробился! У меня на погонах не кресты артиллерийские, не барабанные их палочки, не какие-нибудь там бензопилы, а парашюты с кораблями! Гордись, а не плачь».

В военкомате — есть же люди! — ему не только не отказали, его поставили в пример: «Вот как надо готовиться к службе в армии: сельское ПТУ с отличием, электрик, три парашютных прыжка в аэроклубе, штангист, легкоатлет, все на месте — подтянутость, аккуратность, вид».

«Ну как, не раздумал, десантник?» — спросил райвоенком при проводах. «Если нам, казакам, что-нибудь втемяшится, день и ночь будем об этом думать!» — «Ну не подведи донских».

Сложности начались после, в области. Собрали команду — тридцать человек — для десантных войск. Появился старший лейтенант, стал из них выбирать… десантников. Кого отбирать, если уже отобрали! Старший лейтенант ему сразу же не понравился. Похоже, и Поликарпов не вызвал восхищения у него, потому что он сразу отставил его в сторону: «Мал, нет ста семидесяти». — «Это же нелогично, два сантиметра — толщина спичечного коробка, почему су́дите по росту, суди́те по желанию, я еще вырасту, за два года таким ломом стану, побольше вот этих…» Он подбежал к перекладине, висел час, носками тянулся до земли. В виде исключения его измерили еще раз. Пока он бежал к ростомеру, наверное, утрясся — те же сто шестьдесят восемь. Хорошо, не заплакал прямо перед врачами: «Выходит, я набью каблуки и сразу стану десантником?»

Он болтался на призывном пункте и так всем надоел, что старший лейтенант в конце концов отвел его к комиссару: «Товарищ полковник, юноша настоятельно просится землекопом в стройбат. Удовлетворите просьбу».

Просьбу комиссар удовлетворил: «Может, в дороге вытянешься, десантник? Ты же еще растешь, а?»

«Совершенно верно, — рассмеялся счастливый Поликарпов. — Я и товарищу старшему лейтенанту то же самое говорю!»

А теперь — только бы не сглазить — можно разведчиком стать. «Мама, у меня такое впереди, что ни ты, ни отец не поверите. Честно говоря, я и сам еще не верю», — уже успел написать он домой.

Увлеченные занятиями, никто не замечает, что погода портится. Исчезает солнце, сквозь набрякшие снегом тучи едва пробивается невнятный белесый свет.

Здешняя погода вообще не отличается постоянством, а в декабре в особенности: резкий неожиданный ветер может в несколько минут затянуть небо и начнет сыпать ледяная крупа.

Погода доводит людей до тихого бешенства: каждый вечер приходится планировать на завтра парашютные прыжки, а утром отменять их. Солдатские сны из-за слишком долгого ожидания становятся беспокойнее. Издерганы и офицеры.

Только не Дима Хайдукевич.

Новенькому он приказывает следовать за собой.

— Считай, ты мой связной, — смеется лейтенант, и Поликарпов догадывается, что испытывают его выносливость.

Он бегает за лейтенантом от ячейки к ячейке, с одного конца длинной «улицы» в другой, вязнет в снегу. Ноги давно уже стали ватными, а тельняшку хоть выжимай.

— Нравится? — веселится лейтенант, и Поликарпов улыбается в ответ: если он выдержал курс молодого бойца, выдержит и это.

«Мама, — написал он домой, — если я вытерплю эти недели, я выдержу все».

«Отец, тебе спасибо за гири, — писал он. — Если выносливостью я обязан Василию Никифоровичу, нашему физкультурнику, то силой — тебе».

Курс молодого бойца выдержали все ребята, собранные в команду десантников.

В разведчики выбрали только его.

Из всех десантных занятий Дима самым полезным считает разведвыходы. Несколько недель зимой, несколько летом. За сотни километров от полкового городка, по лесам, болотам, далеко кругом обходя любые деревни, просто встречных людей, минуя дороги. Всегда есть что вспомнить, и, конечно, хотя это не главное, всегда есть что рассказать приятелям лейтенантам.

Ночные прыжки — тоже приличное для мужчины занятие. Внизу чернота. Страх — не страх, но что-то сжимается внутри, словно входишь ночью в воду в незнакомом месте. Только бы ногу не подвернуть на какой-нибудь паршивой кочке.

«Но вот чем могут привлечь человека занятия с танком? — размышляет на ходу Дима. — Минами, на бечевке подтягиваемыми под гусеницу? Ползанием под машиной? Это сложности? Вон уже и новенький лежит между гусеницами…»

— Гвардейцы, — говорит Дима, — если в один прекрасный день кто-нибудь из вас придумает достойный разведчика новый способ борьбы, я обещаю поощрить его на полную катушку. Сообразительность на грани фантастики. Дерзость до неприличия. Вы меня поняли.

Пока, к сожалению, ни сам Дима, ни гвардейцы нового ничего не придумали; все, что они делают, есть в обычных учебных фильмах.

«Вся жизнь впереди, — успокаивает себя Дима. — Сочиним. Надейся и жди».

— Верно, связной? — кричит он и прыгает в снег.

Черный танк равняется с сосной. Поликарпов ожидает броска гранаты из-за дерева, потому что там прячется его сосед по койке Назиров. Но неожиданно сверху летит темная фигура с распластанной плащ-палаткой, словно летучая мышь. Человек переваливается через башню, сползает к люку водителя, закрывает плащ-палаткой стекла приборов и прыгает в кювет. Танк «слепнет».

Механик, высунувшись из люка, сбрасывает палатку. Трещат автоматы. Механик, оказавшись прямо перед строчащим автоматом Назирова, вдруг как-то странно складывается в пояснице и падает, почти вываливается из люка. Он падает на броню, раскинув руки; между шлемофоном и воротником комбинезона Поликарпов видит очень белую полоску шеи. Механик лежит щекой на броне, черные от солярки руки отчетливо выделяются на покрытом изморозью танке.

Разведчики, передергивая затворами автоматов, бегут к машине.

— Отлично, товарищ гвардии лейтенант? — подходит Назиров.

— А? — не оборачивается лейтенант: он, как и Поликарпов, смотрит на неподвижного механика.

— Я говорю, отлично получилось, товарищ гвардии лейтенант.

— Подожди, — отмахивается Хайдукевич.

— Эй, солярка, — хлопает механика по спине прыгающий с дерева разведчик. Это — Климов, у них с Поликарповым общая тумбочка. — Оживай, навоевались.

Механик не шевелится.

— Ну, ты, — Климов дергает его за комбинезон. — Приехали.

Танкист поднимает голову, сбрасывает руку Климова, снимает шлемофон, под которым оказываются очень белые волосы, и спрашивает, оглядываясь по сторонам:

— Хватит, чи еще будете?

— Ну, артист, — Дима мотает головой, — бабушка твоя прекрасная…

Танкист улыбается.

— Ты в кино никогда не снимался?

— Не-а.

— Попробуй, у тебя очень похоже получается.

— Так я-то, чтоб вам не скучно было…

Танку сегодня досталось порядочно. «Это не десантные батальоны пахать», — заключает механик.

— Понимаешь, — говорит он Поликарпову, не догадываясь, кто перед ним. — Вы так сильно бьете, аж затылок гудит. Как дрючком по голове.

— Ничего не поделаешь, друг, надо, — говорит Поликарпов и краснеет.

— Спасибо, танкист, — проходит мимо лейтенант. — В полку расход оставили? Или с нами поешь?

— Как скажете, товарищ лейтенант. Могу и так и так.

— Лучше и то, и то, — смеется Дима. — Поработал ты сегодня хорошо, никого мне не раздавил.

— Как скажете.

«Порядок, — подводит итоги Дима, — занятия получились, и вроде ничего».

— Собрать корпуса гранат!

Кругом лежит мокрый, набрякший снег. В небе, в южной его стороне, роятся черные рваные тучи, быстро сползают к горизонту.

— Лейтенант Хайдукевич!

Дима спотыкается. Будто кто-то толкает его в спину.

Издали, от открытого грузовика, на котором привезли в термосах обед, идет начальник разведки полка.

Тоскуя от мысли, что солдаты почти никогда не понимают его до конца, капитан разговаривает со строем так:

— Кто вы такие? Ну, кто? Хоть это вам ясно?

Сорокалетний начальник разведки Семаков, расставив ноги в аккуратных сапогах, сцепив руки за спиной, стоит перед строем и за все время разговора ни разу не шелохнется.

— Ты идешь по городку. Послал офицер. Не болтаешься, как некоторые. Идешь с поручением. Болтаться у тебя нет времени. Идешь мимо казармы. Полно гвардейцев. Тридцать их человек. Сто. Все равно. Ты идешь мимо них. Что они должны видеть?

Он не спрашивает, солдаты это знают и стоят, разглядывая носки сапог, танк, механика, покуривающего в кулак, зеленые термосы с обедом на снегу.

— Они должны видеть, — говорит капитан, и глаза его впиваются в Поликарпова (ни черта они не понимают!), — они должны видеть: идет разведчик! Он выделяется среди них. Чем? Одним видом своим. Он светиться должен!

— Как ангел? — спрашивает с правого фланга Климов.

— Как дьявол, — говорит Семаков и очень долго смотрит на Климова, но тот не мнется под его взглядом.

— Чего не должен уметь разведчик? Болтать, — продолжает после томительного молчания капитан. — Зарубите себе на носу, Климов, если до сих пор этого еще не сделали.

Если бы не железное здоровье, сердце капитана давно бы уже разорвалось от постоянной тоски.

— Я вас вижу каждый день. То, что вы из себя представляете, это не разведчики.

— А кто мы? — опять спрашивает Климов.

— Вы? За вас пятака ломаного не дадут, — говорит Семаков. — Вам еще надо по мешку соли съесть и выпотеть ею… Тогда я еще подумаю.

— Ну, товарищ капитан, — гудит строй.

Дима, который стоит рядом с Семаковым, смотрит в сторону. Скулы его покрылись малиновыми пятнами.

— Я не шучу, — продолжает капитан. — Вчера пришел в казарму. По распорядку — уход за боевой техникой. Добрынин сидит на окне в умывальнике. Бренчит на гитаре. Храмцов и Панченко тут же. Слушают концерт. Еще раз увижу гитару в неположенное время — разобью. Что это значит, товарищ Хайдукевич?

— Есть, товарищ капитан.

— Назиров! Купите новую звездочку. На эту нельзя смотреть. Оббита эмаль. Вы же десантник. Разведчик. Стыдно!

— Есть, товарищ гвардии капитан!

— Что вы себе думаете? Вас же не для цирка учат.

— Лучше, чем для цирка, товарищ гвардии капитан, — вдруг выпаливает Назиров.

Строй от неожиданности смеется, а капитан обводит взглядом шеренгу раскрасневшихся взмокших разведчиков.

— Привести себя в порядок!

— Лучше умеем, чем для цирка, товарищ гвардии капитан. В цирке совсем не так, — продолжает Назиров.

— Чтобы называться разведчиками, — говорит капитан, когда строй затихает, — вы должны работать, не просыхая от пота… Хотите доказательств? — Семаков подходит вплотную к Климову. — Хотите? Я приду на полосу препятствий. Все станет ясно. Для вас!

— Когда? — не разжимая стиснутых зубов, спрашивает Дима.

— Мне все равно, — весело оглядывает строй Семаков. — Выкроим часок из расписания. Для такого дела. Вам же хочется доказать, что вы что-то вроде разведчиков? Верно я говорю, Климов?

Он идет вдоль строя, доходит до конца шеренги и спрашивает левофлангового:

— Фамилия?

— Рядовой Поликарпов.

— Новенький?

Поликарпов пожимает плечами. Капитан оценивающе щурится.

— Одним словом, полоса… Разойдись!

2

Дима внимательно, словно впервые, разглядывает сидящего перед ним коротко стриженного младшего сержанта. Чистая полоска подворотничка туго облегает крепкую шею. Руки свисают между коленями. Пальцы сплетены. Дима смотрит на руки, большие, красные, с широкими ногтями, разительно не соответствующие нежному лицу.

«Это, — думает Дима, — руки очень здорового парня, обветренные за полтора года службы, красные от воды и снега, не очень чистые из-за частого общения с металлом, ружейной смазкой, саперной лопаткой, очень сильные руки, умеющие бить, ломать, резать проволоку, ребром ладони раскалывать кирпичи… Но это не руки труженика: в армию парня взяли сразу после школы». Дима смотрит на свои руки. Они просто чище.

Капитан Семаков разглаживает листок из ученической тетради. Перед ним низко склоненная стриженая голова.

— Что будем делать? — в третий раз спрашивает он.

Сержант, не подымая головы, дергает плечом. Он избегает встречаться взглядом с капитаном.

«Заказное. Командиру в/ч*** от матери-одиночки гражданки Климовой Раисы Андреевны.

Здравствуйте, уважаемый товарищ командир!

Я обращаюсь к вам с большой материнской просьбой, чтобы вы разрешили моему сыну приехать домой, хотя бы на несколько дней, лучше всего на десять, как это у вас принято. Я в данное время больная, плохо себя чувствую после родов, у меня была двухсторонняя очаговая пневмония, я с маленькой дочерью пролежала в больнице месяц по состоянию своего здоровья. В данное время я тоже больная; ревматизм, недостаточность митрального клапана сердечной формы. Мне в роддоме дали справки о состоянии моего здоровья и моей дочери, ей в данное время четыре месяца. Я обращалась в свое время к командиру, высылала справки, просила отпустить моего сына на несколько дней домой. Обещали отпустить, так писал мой сын. Но так и не отпустили. Почему не отпустили? Я так и не могла понять. Разве так можно? Неужели мои документы недействительны? Прошу вас моего единственного сына отпустить домой. Я получила квартиру однокомнатную, но этот дом уже старый, в квартире до меня поменялись уже три или четыре семьи. Комната такая, что в ней нужно делать капитальный ремонт. Я обращалась в ЖЭК, чтобы сделать ремонт, но они мне ответили, что однокомнатная квартира будет стоить больше ста рублей. У меня таких средств нет. Нужно своими силами, я по состоянию здоровья не в силах. Родственников у меня нет, чтобы помогли, надежда только на единственного моего сына. Мой сын десять лет воспитывался в интернате, я одна его растила, отца у него нет, так войдите в мое положение, как мне в данное время трудно. Да еще есть у меня маленькая дочь четырех месяцев. Она тоже болеет, искусственница, и еще сильная простуда в организме. Я одна с ребенком дома. В городской военкомат хотела обратиться, но ребенка не с кем оставить. А кому нужен чужой ребенок и еще больной? Только матери. В данное время я не работаю, жить мне с ребенком очень материально тяжело. Но с трудностями надо бороться. Прошу вас очень разрешить моему сыну приехать домой на несколько дней, лучше на десять, сделать в квартире ремонт, с маленьким ребенком в такой квартире жить невыносимо. Чистота — залог здоровья, как говорится. Приходит детский врач смотреть ребенка и всегда намекает о ремонте, чтобы было чисто в комнате. Прошу вас, не откажите в моей материнской просьбе приехать сыну домой на несколько дней по вопросу ремонта.

С уважением к вам Климова Николая Геннадьевича мать».

Дима только сейчас замечает, что у Климова очень длинные ресницы. «Как у моей сестры, — думает он. — Сантиметра полтора».

— Ты говори, что мне делать, а я буду слушать, — говорит капитан. — Я, по-твоему, должен отправить тебя делать ремонт, а воевать останемся мы с Хайдукевичем. Так? Ты говори, мы слушаем. Докладывай.

Дима смотрит в окно. Завтра наверняка опять не будет прыжков: небо почти черное, хотя всего-то четыре часа. То ли снег сыплет, то ли дождь идет. Мокро. Слякоть. Гнилой декабрь. «Что он из него жилы тянет, — думает Дима. — Все равно ведь не отпустит».

— Ну, чего молчишь, сержант?

Климов кусает губы.

— Тебе дали отделение разведчиков. — Семаков поднимается из-за стола и, засунув руки в карманы бриджей, нависает над Климовым. — Пойми, дорогой, — говорит он, морщась, — не можем мы всех вас по домам распустить квартиры чинить. Кто-то ведь должен служить… Сейчас же прекрати эти слюни! Это десантник, или я по ошибке попал в ясли! Чего-то я перестаю понимать… До тебя на этом же стуле сидел гвардеец, к жене просился. У него тоже сложности и тоже чуть не рыдал. Понять не могу! Будь мужчиной. — Он ходит по маленькой комнатке канцелярии. — Ты же крепкий парень, надежда наша… Эх, братец-кролик, если бы я плакал каждый раз, когда мне тяжело, во мне давно бы уже вообще воды не осталось, я бы костями гремел.

К Диме сержант подходил неделю назад. Дима пообещал похлопотать перед Семаковым. Как он хлопотал? Ну, передал Семакову.

— Что же будем делать? Как нам с лейтенантом Хайдукевичем совместить помощь твоей матери с требованиями службы? Ты понимаешь, о чем я? Кого пошлем на разведвыход? Ты об этом думал? Ты же самый опытный разведчик в роте!

Дима продолжает смотреть в окно на пустынный плац. «Что же с расписанием? — думает он. — Все перекраивать из-за этой полосы препятствий?» Опять у Димы не сходятся концы с концами, и ему неприятно, что это видит капитан. Да, у ротного так не было, у того все было в порядке. Самое неприятное — Семаков: «Товарищ Хайдукевич, я исхожу из того, что в сутках двадцать четыре часа. Из какого расчета времени исходите вы, я не знаю».

— У каждого гвардейца есть мать. У некоторых даже жены уже есть. У тех, кто поторопливее. Такие дела. Возникают очень сложные повороты, у каждого свое, и все разное…

— Ей же трудно, — вдруг, мучаясь, говорит сержант.

Семаков останавливается. Дима перестает думать о расписании: это первые слова Климова. Капитан с лейтенантом ждут продолжения, но сержант замолкает и отворачивается к стене.

— Эх, ты, братец-кролик… Ты в интернате воспитывался?

Климов молчит.

— Хорошо было в интернате?

У Климова вздрагивают плечи.

«И это Климов, — думает Дима. — Парень, который сам кого хочешь доведет до слез».

От кого угодно он мог этого ждать, но не от Климова.

— Чего молчишь, братец-кролик? — Семаков опять склонился над сержантом. — Ты хоть по дому что-нибудь умеешь делать? Тебя чему-нибудь учили?

Климов с надеждой смотрит на начальника разведки.

— Мы в интернате сами ремонт делали. Я умею, я за два дня сделаю. Я и потолки могу и накат.

— Накат… А ты знаешь, что такое капитальный ремонт? Мать пишет, что работы много. Знаешь, что это такое?

Климов снова пустыми глазами смотрит в стену.

— Ну, что нам с тобой делать? Говори.

«О боже, — вздыхает про себя Дима, — когда же этому будет конец!»

И вдруг глаза у Климова прямо-таки наливаются, набухают слезами. Из-под длинной ресницы выкатывается первая крупная слеза; Климов ловит ее языком, слизывает. А потом слезы льются безудержно, текут по щекам. Сержант падает лицом на рукав гимнастерки и плачет, судорожно всхлипывая и глотая слюну.

— Что, служить трудно? — Капитан кладет ему на плечо тяжелую руку.

Климов возится под капитанской ладонью, пытаясь ее сбросить. Кусает рукав гимнастерки.

— А что, — наклоняется Семаков, — мать так жалко?

— Там приходят, — давится слезами Климов, — приходят… Вы же не знаете… Не знаете…

— Кто приходит?

— Приходят… приходят… вы же ничего не знаете…

У Димы морщится лицо. Глядеть на плачущего человека ему трудно. Даже на грудного ребенка. Слезы вызывают в нем странное чувство: жалость — не жалость, страх — не страх… Бог его знает… Словно опускаешься на парашюте ночью в незнакомом районе.

Сам Дима плакал всего один раз: в третьем классе его ни за что двинули в глаз. Подошли трое на улице — дело было в Бресте, около вокзала, он хотел купить пачку вафель, на той стороне улицы стояла девочка из соседнего класса (вафли предназначались ей), — двое взяли его за руки, а третий, прицелившись, точно дал ему в глаз. Девочка убежала. Трое ушли. Он заплакал. В первый и последний раз. Не было больше поводов.

— Где твой платок? — строго говорит Семаков. — Сейчас же прекрати! Запомни: мужчина никогда не плачет, как бы ему ни было трудно. Думаешь, всем на свете легко? Вон у скольких твоих приятелей матери тоже одни живут. Знаешь? Один ты такой? Мужчина только тогда мужчина, когда он крепится в трудностях и ищет способы их преодолеть. Ты еще пацан, зелень весенняя, а тебе доверили такое дело. Посчитали, что ты мужчина с крепкой серединой, с волей, сильный человек, которого нельзя поломать. Ты что думаешь, у всех все в порядке? Запомни, сынок, в жизни еще будет столько поводов заплакать, что и вправду слез не хватит, если станешь их проливать. Жить непросто… Ты меня слушаешь? Я не об стенку горохом, а для тебя. Слушай! Я знаю, тебе в твоем интернате было не очень-то сладко. Ты пирожных немного съел… — Он несколько раз проходит от Климова до двери и обратно.

«Зачем он парня мучает? Сказал бы «нет» — только и всего», — думает Дима.

— Сейчас твоей матери, не спорю, с больной девочкой на руках нелегко. И сама она, пишет, болеет. Трудно ей? Трудно. Но ты служишь, ты далеко, ты в армии, у тебя самого задачи непростые, еще посложнее, может быть. У тебя отделение, люди. Тебя сюда прислали для дела, и дело это очень важное. Ты всей важности его еще, быть может, даже не осознаешь по-настоящему. Ты в таких войсках, которые на боевом взводе каждую минуту. Я двадцать лет служу, знаю. Ты даже не кнопку будешь нажимать, а сам в пекло вместо ракеты полетишь! Сыграют тебе и мне сигнал «Сбор», откроем автопарк, сядем в БМД[1], загрузимся в корабли и полетим в одному богу и командованию известном направлении. Ты десантник. Здесь с тобой не в солдатики играются ать-два, здесь все по-настоящему… Постой, постой, а это что такое?

Климов убирает со стола руку, но Семаков успевает схватить его за запястье и, крепко встряхивая, бледнеет:

— Был бы я твоим отцом, я бы тебя сейчас выпорол, присесть тебе не захотелось бы целую неделю. Хайдукевич, что творится в роте? Посмотрите на этого красавца!

Он цепко держит Климова за руку; на запястье синеют буквы недавней татуировки: Горжусь службой в ВДВ!

— Кто это придумал? В Африке уже себя не уродуют, а здесь сидит человек, которого десять лет учили уму в школе и полтора года в армии!

Климов вежливо, но настойчиво тянет руку. Слезы у него сохнут, как у ребенка, так же быстро.

— Додуматься уродовать себя! Паршивцы, вы видели что-нибудь похожее у настоящих десантников? У какого офицера ты это увидел? У меня? У лейтенанта Хайдукевича? Тот, кто гордится службой в десантных войсках, тот служит, как этого требует присяга, а не разрисовывает себя, как папуас. — Капитан, сощурившись, смотрит на Климова. — Ну, братец-кролик, хорошо еще, хоть порядочную вещь написал, а не ерунду какую-нибудь… Я прошлым летом видел в Сухуми чудика: шкет, ростом с копеечную свечу, а на груди во-от такими буквами: «Нет в жизни смыселу». Смыселу! Так то наверняка философ был. А ты!

У Климова, замечает Дима, губы едва трогаются улыбкой. Капитан опять кладет руку ему на плечо.

— Ах ты, милый мой. Вот что мы с тобой решим. То, что матери твоей трудно, мне ясно. Но, как она пишет, ей требуется сделать ремонт капитальный, с которым тебе одному — это нам тоже ясно — не справиться. Сейчас ты пойдешь заниматься своими делами, а я доложу замполиту, попрошу его обратиться в ваш военкомат. Надо найти возможность помочь матери военнослужащего, находящейся в тяжелом положении. Это они обязаны. Сейчас же я пойду к замполиту. Как, Хайдукевич, согласен?.. Вытирай, Климов, сейчас же воду, не дай господь, кто-нибудь тебя таким увидит! Ты же разведчик! Чтоб дымилось все вокруг тебя, когда ты идешь, а не сырело. — Он похлопывает Климова по плечу. — Иди, сынок, и умойся, пока никого в казарме нет. Иди.

Когда Климов уходит, капитан говорит, не глядя на Хайдукевича:

— Ну что, видел? Жалостливый паренек… Теперь еще дочку нагуляла, прости мою душу грешную…

Диме жаль Климова.

— А мне не жаль? — Семаков резко оборачивается, глаза у него превращаются в щелки. — У меня мать тридцать лет болеет. Так мне тоже все эти тридцать лет прикажешь возле матери сидеть? — Он стоит перед Хайдукевичем — руки за спиной, расставив ноги, как гимнаст на подходе к снаряду. — Военкомат надо подключить по-настоящему. Они обязаны ей помочь. Что он там один сделает! Тоже мне альфрейщик… А вот матери его, — он почти втыкает палец в Димину грудь, как будто Дима в чем-то лично виноват, — надо обязательно как следует объяснить, что значат такие письма для сына. Парню еще полгода служить, а он будет вместо службы сердцем маяться? Он же мучается, ему ее жалко… Писать будете вы, Хайдукевич.

— Есть, товарищ капитан. — Дима быстро улавливает переходы с «ты» на «вы».

— Постарайтесь объяснить, чем достигается обороноспособность страны. Вы письмо наверняка напишете лучше, чем я: вы ведь только что из-за парты, не разучились еще запятые ставить.

У Димы даже колено дергается от неожиданности.

— Объясните ей все подробно. — В дверях, уже надвигая глубоко на глаза шапку, Семаков медлит, а потом — так кажется Диме — пренебрежительно машет рукой: — Расписание сегодня смотреть не буду.

Дверь закрывается. Дима в сердцах хлопает шапкой об стол, так, что веером сыплются листки.

«Вкалываешь, вкалываешь, гвардейцы в мыле, а тут…»

Он заставляет себя сесть, посчитать, как его недавно научил комбат-три, до пятидесяти. На двенадцати он закуривает и начинает собирать разлетевшиеся листки. Сигарета противно дрожит в пальцах. Успокаивается он долго: складывает стопочкой тетради, вытряхивает в корзину окурки из старой алюминиевой пепельницы, которую еще вчера собирался выбросить к чертовой матери, но так и не выбросил, передвигает на середину стола гильзу, служащую стаканом для карандашей. Потом вдруг вспоминает, что дал слово выкуривать две сигареты в день — с тех пор, как решил организовать регбийную команду, — а эта сигарета уже третья, и с отвращением давит ее в пепельнице.

Он думает о том, что запятые Семаков упомянул неспроста: он мог услышать язвительные Димины комментарии по поводу последней разработки начальника разведки и сопровождавший их хохот лейтенантов. «Боже, — с отвращением к себе и стыдом, сразу обдавшим его жаром от ушей до кончиков пальцев, думает Дима, — я же тогда чуть не кричал на весь клуб: «Кол ему! Кол!» Ну, и скотина же я… Что же я все-таки делаю не так? — думает он, глядя на предвечернее небо за окном. — Почему я даю столько поводов уличать себя в неумении? Я не старателен? Мало требователен? Неумело провожу занятия? Я плохой командир?»

Он выбирает из стопки листки с расписанием занятий на эту неделю, некоторое время смотрит на них невидящими глазами, потом взгляд его падает на пепельницу с раздавленным окурком.

— Дневальный!

Является Назиров, любимец Семакова, и Дима спрашивает, откинувшись на спинку стула:

— What do you think, Sir, about your chief’s abilities? As for me, I doubt them awfully. What do you think, Sir?[2]

Назиров старательно силится понять, что от него хочет лейтенант. Это не из разговорника, нет. Повторил бы помедленнее…

— Выбросить пепельницу! И надрай гильзу так, чтобы сверкала, как твои ботинки перед увольнением. Все равно ночью дневальному делать нечего.

— Почему нечего, товарищ гвардии лейтенант?

Семаков идет по городку.

— Климов — парень нужный, не доцент, — он не замечает, что говорит вслух. Рука автоматически поднимается к виску всякий раз, когда его приветствуют переходящие на строевой шаг солдаты. — Двух очень умных за одного нормального дам. Надо дело делать, а не варианты перебирать. Не рассуждать, а работать. Так, что если еще чуть-чуть, то треснешь. От напряжения.

В «доценте» для капитана сосредоточено все мудрствующее и хилое. Горшок с мозгами. Каждый раз он говорит:

— Где чего прибавится, там того убудется. Мы тоже учили. Закон сохранения. Ломоносов… Где ты видел, чтобы доцент мог, как Назиров, «языка» тридцать километров на горбу нести?

Командир однажды рассмеялся:

— Антоныч, выходит, ты у нас — идеальный разведчик.

— Нет, — сказал Семаков. — Я опытный. Идеальных нет. Вы тоже не идеальный. — Подумал и добавил: — Но тоже опытный.

Двадцать лет назад Семаков начинал службу в этом же полку рядовым.

— Кто решится меня провести — не рекомендую. Сам был солдатом. Знаю, где можно спрятаться от утреннего кросса. В котельной, не так ли?

С командиром полка они вместе служили командирами разведгрупп. Нынешнему командиру тогда было двадцать один. Семакову — двадцать девять. Младший лейтенант Семаков с десятилеткой экстерном и лейтенант Ярошевский с ромбиком Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища.

— Антоныч, — сказал летом прошлого года Ярошевский, — я хотел бы, чтобы ты был рядом. Мы с тобой и там побывали и туда летали. В августе. Ты меня знаешь, какая я прелесть, и я знаю, какой ты сахар. И потом, бобра вместе ели в шестьдесят восьмом. Согласен идти ко мне?

Да, он всегда считал, что Ярошевский — парень верный.

— Майора получить мне уже, честно говоря, не снилось, — признался Семаков. — Я расшибусь, но не подведу, товарищ подполковник. Можете положиться.

— Тогда учти, Иван Антонович: должность начальника разведки требует, кроме всего, еще и штабной культуры. Много бумаг. Я тебе буду помогать, но… Спрашиваю я со всех одинаково. Ты знаешь, как. Все свои, объяснять не надо. Не справишься… — И он хлопнул руками по полированной доске стола.

— Может, я чего-то не понимаю? — спросил сегодня Семаков. — Перед обедом построил гвардейцев, а у них шинели неровно обрезаны. У Божко каблуки сбиты. Сколько можно говорить об этом! В армии, Хайдукевич, много скучного, такого, что никак делать не хочется, а надо. И оружие чистить, и за сапогами следить, и дневальным стоять. Десантные войска — это не только голубой берет, прыжки и ваше каратэ или регби. И даже не грамотно написанные бумаги… Вы слушайте, слушайте, не делайте вид, что вам все это давно известно… В воскресенье пришел в казарму, вижу: гвардейцы вместо того, чтобы подворотничок свежий подшивать или к политзанятиям готовиться, в щелчки шашками играются. Неужели дела серьезней нельзя найти разведчику! А вы жалуетесь, что времени не хватает… Почему никого… никого!.. Ни взводных, ни вас не было в казарме? Понимаю, на танцах интереснее…

— Да я вообще не хожу на танцы. — Дима даже побледнел от обиды. — При чем танцы! Незачем офицеру подменять старшину! Зачем? Меня учили не так. Я должен сержантам доверять. Экзамен по педагогике я сдал на пять!

— Ну-ну, — сказал Семаков, — на пять. Это хорошо.

«Ни черта не понял, — подумал он, натягивая шапку. — Ротный…»

Если бы не жена и дети, капитан, наверное, давно бы уже жил в казарме с разведчиками, чтобы только все они были у него на виду, чтобы знал он каждый шаг каждого, чтобы чувствовал он их, как самого себя.

— Вот что, Хайдукевич, — говорит он, — нам с тобой нельзя в людях ошибаться. Мы же их из сотен выбираем. Почему их поселили отдельно от всех? Привели сюда, на третий этаж, показали койки и сказали: вот твой дом, а это твои братья… А Божко мне уже дважды соврал. По пустякам, но дважды. Он считает, что провел меня, малец. А мы его готовим для того, чтобы он отправился с заданием за многие и многие километры и сделал там все, что надо… Нас бросят первыми, первыми мы и пойдем, с надеждой только друг на друга. Ты, Хайдукевич, почаще об этом думай. Вместо танцев.

Капитан идет от казармы к штабу, размышляя о Климове, вспоминает беспомощное его лицо, стриженую голову, большие красные руки, то, как он языком слизывал слезу.

«Какой отпуск перед разведвыходом!»

«Нет, — решает Семаков, — Хайдукевич не сумел бы так поговорить с парнем. Не сумел бы. Главное, не стал бы. Служить ему еще надо, служить не один год, молодому да раннему. В двадцать лет ротный…»

«Ну-ка, лейтенант, ответь мне, почему, к примеру, Назирова не надо поощрять кратковременным отпуском? Он как огня боится твоего отпуска. Знаешь? Эх ты, братец-кролик… По их обычаю, семья должна будет его встретить таким застольем, что отцу потом полжизни работать за этот краткосрочный отпуск. А парень не хочет вводить семью в расходы. У него ведь шесть братьев и семь сестер. Тринадцать, кроме него. Это-то знаешь? Что ты знаешь? Бумажки?»

Семаков поднимается по ступенькам штаба. Гвардеец со штык-ножом и с красной повязкой отдает честь. Капитан долго смотрит на бляху его ремня, потом говорит:

— Дорогой посыльный Гапонов! Ремень у тебя висит, как на водовозе дяде Кузе, сапоги не чищены с прошлой пятницы. Что ты смотришь на меня своими голубыми глазами? Учу тебя, учу, а толку…

Он идет на второй этаж, самым лучшим образом отдает честь знамени и стучится в комнату замполита.

— Здравствуй, Иван Антонович, — поднимает утомленные покрасневшие глаза подполковник. — Ты-то мне как раз и нужен. Сидай. Ты к партконференции готов? Выступление принес? Я с докладом целые две недели сижу, голова, як казан, а розуму ни ложкы.

Семаков разводит руками:

— Так…

— Я на тебя, Иван Антонович, надеюсь.

— Вы же знаете, какой я говорун с трибуны!

— И тем не менее всегда выступаешь по делу. Скажу откровенно, тебя слушают внимательнее, чем других. Задеваешь ты именно того, кого следует. Сказав, як у око влипыв.

— Я-то готов, — улыбнулся Семаков. — Вы мне только для вступления дайте что-нибудь. Из литературы. Я хочу сказать, что некоторые молодые офицеры наше дело как игру какую-то воспринимают. Настоящей серьезности не чувствуется. Я не потому… Считают, что и так ясно, что к чему. Для чего мы служим. Подумают про себя, а подчиненным не скажут. Понятно? А это самый главный вопрос и ответ. Молодой с первого дня должен осознавать, что его учат не для того, чтоб он такой красивый и высокий в берете голубом но городу ходил или боевыми приемами приятелей удивлял. Молодой офицер…

— Это ты верно, — прикрыл глаза ладонью подполковник. — Я с тобой полностью согласен. Хотя немного пережимаешь, а? Ребята грамотные, грамотнее нас с тобой во всех отношениях, даже в этом. Твой же Хайдукевич. Очень, как мне кажется, старательный молодой офицер и умница… Слушай, Антоныч, а ты, часом, не завидуешь молодежи, а?

Капитан побледнел так, что залысины стали молочными. Убрал руки со стола и казенным голосом сказал:

— У меня дело. У сержанта Климова из разведроты мать находится в тяжелом материальном положении, серьезно больна и с грудным ребенком на руках. Ходатайствовать о краткосрочном отпуске по семейным обстоятельствам не имею возможности: у него служебные дела. Прошу содействовать в обращении в военкомат по месту жительства для произведения капитального ремонта в ее квартире. Рапорт я представлю сегодня же. А завидовать я не умею, товарищ подполковник. — И он вытер платком побелевший лоб.

3

Лейтенант летит через горящий обруч. Как тигр в цирке. В полете он бросает нож. Деревянный щит с нарисованной маслом нелепой фигурой в хаки раскалывается наподобие римской пятерки. Это замечают и лейтенант и Поликарпов, потому что лейтенант небрежно показывает пятерку пальцами, а Поликарпов понимающе и радостно кивает.

Но они не в цирке. Прыгая через затянутый пламенем обруч, разведчики занимаются акробатикой, мечут тяжелые ножи в Бобсика, Поликарпов не знает, кто и когда назвал так урода с фиолетовым, сливой, носом и фельдфебельскими усами. А спрашивать пока неловко. Изрытая ножами деревянная грудь Бобсика увешана крестами, звезд на одном его погоне хватит сразу нескольким полным генералам.

Наверху, на балконе, стоит еще Понс — толстая, набитая опилками кукла, по раздутой голове которой бьют кулаком. Понс опасен: если удар недостаточно резок, тяжелая рука манекена — килограммов тридцать — опускается тебе на шею.

Слава богу, сегодня опять что-то не ладится с автоматикой, реле не срабатывает, и Понса самозабвенно бьют, не опасаясь ответного удара. Он так и стоит, подняв тяжелую руку, идиот с раздутой головой.

Удары ножей, вонзающихся в дерево, крики солдат. К стенам спортзала прикрепили с десяток турников, а к потолку — шесты, канаты, боксерские груши на растяжках, тяжелые брезентовые мешки с опилками; вокруг — маты, щиты на рессорах: на них солдаты, отрабатывая удары, обрушивают тяжесть своих кулаков и пяток.

Поликарпов во все глаза глядит, как его новые товарищи пробивают пламя вытянутыми в струну телами. Пропитанная бензином тряпка, которой обернули обруч, чадит, на пол слетают черные ошметки пепла. Иногда кто-нибудь из прыгающих задевает кольцо, и фейерверком сыплются на маты тлеющие лохмотья. Прыгавший гасит огонь на себе ладонями. Копоть поднимается к потолку.

Хайдукевич стоит на страховке. Даже со стороны Поликарпов почти физически ощущает крепость его спины и рук, когда лейтенант приподнимает, подталкивает, шлепает приземляющихся, выталкивает их с матов, освобождая место следующим.

— Толчок. Ноги. Держать. Спина. Кульбит. Шея. Цел. Не брыкаться. Толчок! Поликарпов!

— Я!

— Почему не работаешь?

— А разве можно?

— Нужно!

Дима смотрит на новенького. На полголовы ниже всех, лицо вроде простодушное. Но глаза хитрые. Сильно развиты мышцы шеи — треугольником. Бычок на крепеньких ножках. Хорошо знает немецкий, с разговорником справился за сутки, пока стоял дневальным.

— Вперед!

Вот он стоит, изготовившись к цирковому прыжку.

«Мама, никому и в голову не придет, что я теперь умею».

Перед ним Климов, сзади Божко. Он в одном ряду с настоящими разведчиками. Тельники одинаковые: полоски голубые, под цвет неба.

«Никто из вас не видит, что я вытворяю. Отец, я же родился для ВДВ!»

Он не бежит, а будто семенит к обручу, свеже полыхающему огнем. На ходу лицо его бледнеет, принимает все более удивленное выражение — брови ползут вверх, глаза округляются… Кажется, что он слишком медленно приближается к обручу, раздумывает, прыгать или свернуть, но последним неожиданно длинным шагом резко вскакивает на мостик и с криком взлетает так высоко, что Диме приходится отшатнуться.

На маты падают стойка с обручем, Поликарпов, отдельно тапочки. Солдаты бросаются к новенькому, подошвами давят лужицы расплескавшегося огня. «Выгонят», — думает Поликарпов, лежа на мате. Вставать не хочется. Он вырывается из поднимающих его рук.

Лицо в крови. Не замечая, он размазывает ее по лбу, щекам. Потом, взглянув на ладонь, понимает, что разбился, и бледнеет.

— Бегом под кран! — по глазам лейтенанта ничего не понять.

«Теперь уж точно выгонят», — заключает Поликарпов. Его мутит от вида крови. К его досаде, остальные пролетают сквозь обруч кошками. В полете тела расслабляются: после упругого толчка о мостик тело раскрепощается и словно втекает в кольцо. Высокий Климов прыгает, кажется, красивее всех: он проносит тело сквозь обруч, будто вдевает уверенно нитку в игольное ушко. К Поликарпову подсаживается Назиров.

— Ты знаешь, как летел… Ну, как… Два с половиной метра летел, вот как!.. Я смотрел… Красиво.

«Издевается?» — думает Поликарпов.

— Честное слово!

Теперь они сидят вдвоем, глядят, как лейтенант, оставляя на страховке Климова, то и дело пристраивается к прыгунам. Мягко выбрасывая колени, он разбегается, аккуратно отталкивается и чисто пробивает пламя вытянутыми руками, в одной из которых зажат нож. Получается красиво, и, самое главное, видит Поликарпов, это лейтенанту очень нравится.

— Отлично, товарищ гвардии лейтенант! — кричит каждый раз Назиров. — Пять баллов. Лучше, чем в цирке.

Обруч выносят на улицу, однако в зале не перестает вонять горелой тряпкой и бензином; от чада першит в горле.

Ставят фанерную стенку, разрисованную под кирпичную кладку, с прорезью-окном. В небольшое отверстие предстоит крутить переднее сальто.

Лейтенант берет Поликарпова за подбородок, поворачивает к свету:

— Крови нет.

— Ее и не было. Это лимфа, — говорит Поликарпов.

— В строй!

— У тебя выйдет, — говорит вдогонку Назиров. — Выйдет отлично. Пять баллов!

— А вам, Назиров, особое приглашение?

— Старший разведчик гвардии ефрейтор Назиров, — в первый же вечер протянул Поликарпову ладонь горбоносый солдат со сросшимися на переносице бровями. — Дембиль весной. Ты около меня ходи.

— А почему ты без нашивок? — простодушно спросил Поликарпов и сразу понял, что сказал глупость.

— Нашивки у Ризо чернилами прямо на плечах нарисованы, — на койке по другую сторону тумбочки лежал парень, заложив руки под голову, смотрел в потолок. — Снимет тельняшку — убедишься.

— Э, Климов, — белки у Ризо мгновенно покраснели. — Зачем мешаешь, если двое разговаривают!

Он увел Поликарпова в умывальник.

— Приказ уже есть. Капитан Семаков сказал, что будет. Ты верь. Климов не знает.

— Я верю, — смутился Поликарпов.

— Мне по-другому никак нельзя. Отец с фронта пришел — старший сержант. Брат Ханбута в ВДВ служил, сержант. Мне нельзя. Я тоже буду. Верь.

Казарму Поликарпов изучил в тот же вечер. Койки в один ярус. Умывальник и сортир чистые. По-настоящему чистые. Пол в спальне моют и скоблят, а не покрывают мастикой, от которой руки по локоть становятся ядовито-оранжевыми и подташнивает, когда натираешь щеткой. Телевизор с большим экраном, бытовка в зеркалах. Какая же это казарма? Жить можно. В проходе между койками — перекладина, рядом с каптеркой и комнатой для оружия — помост с гирями, гантелями. Он заглянул в класс, за решетку, где стояли пирамиды с оружием…

Поставив табуретку прорезью в сиденье строго параллельно спинке койки, он открыл тумбочку, аккуратно разложил там мыльницу, зубную щетку в красном футляре с пометкой «АП», болгарскую пасту «Meri», белый лоскут для подворотничков, три катушки — белых, черных и зеленых — ниток, десяток иголок на картонке (собрала мать), баночку с гуталином, сапожную щетку, стакан для бритья, так еще и не распечатанную пачку иранских лезвий (подарок отца), помазок в пластмассовом стаканчике, крем для бритья, стопку авиаконвертов.

— Что ты там шуршишь? — не поворачивая головы, спросил сосед.

— Чей-то хлеб с сахаром. В тумбочке его держать не следует. Будет пахнуть мылом и гуталином. Потом есть противно. А сахар между кусками хлеба намокнет. Тоже ерунда.

— Это ты, Поликарпов? — приподнялся на локте сосед. — Ты откуда такой?

— Какой?

— Деловой.

— Какой же деловой, — улыбнулся смущенно Поликарпов.

— Я ваш командир отделения. Младший сержант Климов.

— А как тебя зовут? — с готовностью завязать разговор сел на край койки Поликарпов.

— Не ты, а вы. Я пришел с задания и хочу спать. Встань с койки, сидеть на ней не положено. — Он повернулся на бок и натянул одеяло на голову.

— Понял, — сказал, продолжая улыбаться, Поликарпов. — С задания?

Пока его никто не трогал и не расспрашивал, он бродил по казарме. Подошел со своей табуреткой к телевизору, повиснуть на перекладине постеснялся, в классе долго разглядывал стенды с разведпризнаками. Больше всего ему понравился цветной плакат с чужими знаками различия, формой одежды, эмблемами. Полистал разговорник.

В умывальнике кто-то старательно подбирал на гитаре аккомпанемент: повторял всего одну фразу и каждый раз сбивался в одном и том же месте. Поликарпов знал, какой аккорд надо брать — простой Д_7. Но не стал: «Шуганут еще».

Дневальный, не видя, что за ним наблюдают, подошел к гире, толкнул правой три раза, ощупал бицепсы.

— Алеша, смотри! — Ризо отодвинул дневального, снял ремень, расстегнул воротничок.

«Сила в нем дикая, — сразу оценил Поликарпов, — но закрепощен».

Верно. Ризо тратил в два раза больше энергии, чем следовало. Он побагровел на пятнадцатом жиме.

— Ризо!

— Да, — с готовностью грохнул двухпудовыми гирями о помост Назиров. — Отлично получается? Пять баллов.

— Надо спокойней. Не напрягайся так.

Поликарпов взял гирю правой, бросил на плечо и, улыбаясь, стал жать. Чисто. Не подбрасывая. А когда почувствовал, что вены на лбу начинают набухать, перебросил гирю в левую. Он хитрил: еще два раза правой, и он бы дошел, стал бы подбрасывать, клониться левым плечом к полу. Но он знал, когда надо заканчивать, чтобы произвести эффект. Левой он выжал семь раз и аккуратно поставил гирю на помост.

— Еще?

— Слушай, — сказал Ризо, — отлично! Ты меньше меня! Я чемпион. Иди ко мне. Я тебя научу.

— Я не против, — ответил Поликарпов, а заметив, что вокруг собрались разведчики, скромно добавил: — У нас тренер был нормальный. Спокойный мужик. Меня на мастера по штанге тянул. Не успел просто до армии.

Поликарпов сыграл на гитаре, у него появились почтительные ученики. Гирями он работал достойно.

«Отец, все твое пригодилось, — написал он. — Поручили делать боевой листок, потому что почерк оказался самым красивым в роте. А почерк ведь у нас с тобой одинаковый».

Ребята, кажется, приняли. Загадкой оставалось отношение лейтенанта. Семаков смотрел подозрительно.

В темноте зимнего утра левофланговый Поликарпов стучит тяжелыми подкованными сапогами. Его дыхание сливается с дыханием товарищей. Еще не пришедшие в себя после сна десантные батальоны занимаются утренней физзарядкой.

Восемь минут ходьбы.

Бег по кругу.

Тридцать пять минут упражнения на гимнастических снарядах.

Потом с гирей.

Тренировка в беге на сто метров.

Семь минут бога поротно.

Он уже знает, что гири и гантели не только в их казарме. Когда его послали в штаб, такие же помосты он увидел в кабинетах начштаба, замполита. У писарей! А у врачей стоят брусья. Врачи больше всего поразили воображение Поликарпова. Им-то зачем? Лейтенант слышал, что так даже у командующего в Москве.

С утра Поликарпов уже крутится на лопингах.

«Это такие гимнастические качели, делаешь полные обороты, понятно? А гирьки на шею ловим: слабым десантник быть не может, как не может быть парашют без купола», — написал он хуторскому другу.

За окнами темно. Все устали от криков, грохота падающих тел. Ноги дрожат, начинает кружиться голова.

Климов выходит на воздух. Кругом синий снег. Тишина. Ветер не гуляет в соснах, по-домашнему желтым светятся окна его казармы на третьем этаже.

Климов дышит чистым лесным воздухом, стараясь разглядеть в небе намек на завтрашние парашютные прыжки. Звезд нет. Тучи. Всего-то и нужно — крепкий мороз и несильный ветер, который бы сдернул с неба облака…

«Семаков не отпустит, — думает он. — Скоро разведвыход. Кто пойдет вместо меня? Ни за что не отпустит».

С утра в промерзшей БМД, не слушая спора ребят, Климов размышляет: с той минуты, как он оказался в канцелярии у капитана с Хайдукевичем, все идет навыворот.

Он никогда раньше не плакал. Слезы матери и интернатских приятелей он видел часто — плакали от него. Но его самого никто не мог заставить пролить слезу: тоска, сжимающая горло, не должна быть заметной, печаль надо носить в себе, другие не должны видеть твоего несчастного лица.

Письмо в военкомат отправлено, ему показали копию. Он поблагодарил. Но отчего капитан, глядя ему прямо в глаза, строго сказал тогда: «Без шуток, Климов!» Неужели догадывается? Чушь. Климов и сам еще не знает, что именно нужно сделать.

Ему надо домой.

Сегодня он проснулся среди ночи, сердце ныло от воспоминаний о матери, что-то тоскливое и непонятное — жалость? К кому — к ней? К себе? — сдавило горло, во рту появился металлический привкус, словно ложку лизал. «Кому мы с тобой нужны»…

Он понял в эту ночь: защитить свою мать может только он, взрослый, сильный человек, которого она все же зачем-то родила двадцать лет назад.

От этой мысли ему стало вроде бы легче, и он решился, не испытывая сомнений.

«Я приеду, — твердил он, снова засыпая, — я приеду».

Он обязательно должен появиться дома — с крепкими руками, никого не боящийся сын своей матери. Все должны увидеть треугольник его тельняшки на морозе. Чем скорее он появится там, тем легче будет матери. Он все поставит на свои места.

«Без шуток, Климов», — сказал ему капитан.

А он и не шутит.

В письме домой он рассказал о запросе в военкомат. Он был растроган своими мыслями, что все же обязательно приедет, пусть не сейчас, позже. А сестру — рука долго медлила в этом месте — мать пусть назовет в память бабки Татьяной. Бабка была добрая. И после подписи нарисовал эмблему — парашют с кораблями в стороны и вверх.

Открывается дверь, выпускает на улицу клубы дымного тепла. Выходит лейтенант и, усмехаясь, говорит:

— Плакали прыжки. Декабрь — дурацкое время.

Дима в тренировочном костюме стоит рядом с Климовым, вровень, обхватив свои плечи руками.

— Сколько здесь живу, каждый декабрь такой, — говорит он. — Ни одного еще хорошего не видел. Ты-то не знаешь, а я родился здесь. Неподалеку. — Он топчет снег стертыми кедами. — Плакали наши прыжки, Климов. Снега бы побольше. Поотбивают молодые об мерзлую землю пятки.

— Выходит, — говорит Климов, — десант выбрасывают только в хорошую погоду? Нет погоды — нет войны?

— Здравствуй, новый год, — тихо смеется лейтенант. — Такая, Климов, погода, как сейчас, — наша. Чем хуже, тем лучше. Ни одна собака не увидит и не услышит. Нам не погоды ждать, а непогоды. Разведвыход получится, не сомневайся. Но теперь ведь молодых надо бросать, им в первый раз условия нужны простые, ты же знаешь. И поменьше бы ветра, а то растащит так, что за неделю по деревьям не соберешь… Вообще-то прыжки в такое время не самое приятное в десантной службе.

— А что приятное? — спрашивает Климов.

— Что? — лейтенант становится серьезным. Он молчит, разглядывая небо. — Наверное, когда чувствуешь, что ты очень нужен, что, кроме тебя, этого никто не сможет сделать. А потом, разве ты не ощущаешь себя настоящим мужчиной? Я так думаю.

Климов пожимает плечами.

Они стоят в желтом конусе света, два рослых молодых человека, очень похожие друг на друга, почти одногодки — лейтенант и сержант, однако лейтенант ощущает себя значительно старше, потому что больше убежден в необходимости того, чем занимается сам и чему учит подчиненных, в том числе Климова. Не так давно, всего полтора-два года назад, он впервые по-настоящему ощутил вдруг себя военным навсегда, определенно почувствовал, что избрал достойный путь: военная профессия, а тем более профессия офицера-десантника, — призвание убежденных, честных, прямодушных и сильных людей.

Дима помнит, как после выпуска, перед отъездом к месту службы, лежа в одной комнате с отцом, они шептались в темноте, стараясь не беспокоить мать, заснувшую за перегородкой:

— Теперь я стал кадровым военным и еду в первый в своей жизни полк. Под мое начало дадут сколько-то там людей. Я должен, я обязан буду распоряжаться их временем, силами, управлять их настроением — ими командовать. Но у человека должно быть на это право. Имею ли его я? Мне теперь положено быть знающим, справедливым и смелым, чтобы в каждом случае оказаться состоятельнее даже самого лучшего подчиненного…

Диме хочется сказать Климову нечто такое, чтобы сразу и навсегда этот симпатичный парень, его сержант, понял то, что твердо знает сам Дима, что держит в сердце, чем живет. Диме хочется поделиться с ним самым главным своим знанием, приобретенным, почерпнутым из окружившей его жизни, от людей, с которыми он сталкивается, от доброго и работящего отца, — знанием того, зачем сам он, зачем Климов, подполковник Ярошевский здесь, зачем на голубых петлицах их шинелей парашюты с корабликами.

Еще в училище Дима прочитал слова, настолько поразившие его верностью, что теперь он считает их своими и иногда повторяет про себя.

«Со мной может случиться смертельное несчастье, — говорил человек, — оно входит в мою профессиональную судьбу. Но я бы хотел, чтобы некоторые мысли, рожденные войной и долгим опытом жизни и, может быть, имеющие общую важность, не обратились в забвение вместе с моим прахом и послужили как особого рода оружие тому же делу, которому служил и я. А я служил и служу делу защиты нашего общего отчего крова, называемого Отчизной, я работаю всем своим духом, телом и орудием на оборону живой целости нашей земли, которую я полюбил еще в детство наивным чувством, а позже — осмысленно, как солдат, который согласен отдать обратно жизнь за эту землю, потому что солдат понимает: жизнь ему одолжается Родиной лишь временно. Вся честь солдата заключается в этом понимании: жизнь человека есть дар, полученный им от Родины, и при нужде следует уметь возвратить этот дар обратно».

— Потрохами начинаешь чувствовать, что такое разведка в десантных войсках! — говорит Дима своему сержанту и чувствует, что говорит совсем не то. — Это изнурительная, но достойная работа. Это труд! За два года человека надо научить действиям в дозоре, в поиске, в засаде, научить грамотному налету… Ты что?

— Грамотному налету…

— А как же! Налет обязан быть грамотным. Ничего смешного… Слушай, Климов, — Диме кажется теперь, что он вовремя и ловко поворачивает разговор в нужное русло, — все собираюсь задать тебе один вопрос… Я к тебе как будто неплохо пригляделся…

— Я к вам тоже.

Это похоже на дерзость, но Дима знает: у Климова такое слетает с языка непроизвольно, а выдержка командиру не должна изменять.

— Значит, мы друг друга понимаем. Что ты собираешься делать после армии?

— А что?

— Могу я знать? Из любопытства.

— Работы везде много, — опять пожимает плечами Климов. — Безработицы не намечается.

— А учиться будешь?

— Может, буду, может, нет. А что?

— Где?

— Товарищ лейтенант, если вы насчет училища, то не надо. У меня дома дел — во, — он проводит ребром ладони по горлу.

Дима недовольно морщится.

Почему он выделяет сержанта среди остальных разведчиков… Он убежден в своем умении судить о людях не по их словам, к месту найденным или верно угаданным, но по глазам — понятливым у одних, добросовестно пытающимся сообразить, как у Назирова, или, что совсем плохо для попавшего в разведчики, лишь изображающим понятливость. Осмысленность взгляда, быстрота, с которой меняется выражение глаз, пускай даже иногда веселые искры в зрачках во время серьезного разговора — одно это уже привлекает Диму: с таким солдатом дело сделается, считает он.

— Мало, — говорит ему приятель-взводный. — Все познается на практике. Я о человеке сужу не по умному взгляду, а но добросовестному исполнению приказания.

— Я тоже, — легко соглашается Дима. — Но я уже заранее знаю, кто способен лучше исполнить то, что я прикажу.

Сержант Диме определенно нравится, хотя он этого никогда не показывает. Кроме того, что сообразителен, это еще и крепкий, гибкий от природы — без специальной накачки — с на редкость сильными для недавнего школьника руками, легко переносящий марши, выносливый, неутомимый парень. Быстрее других он усваивает топографические сложности, ориентируется порой не хуже самого Димы, топографа среди однокурсников почти выдающегося. Карта Климову дается удивительно легко, он аккуратен в расчетах, даже в записях. Но больше всего Дима ценит в нем несуетливость, потому что — это тоже одно из его убеждений — суетливость порождается не столько незнанием, сколько неспособностью знаниями овладеть.

— Ты пойми, сейчас никак нельзя тебя отпустить.

— Я понял, товарищ лейтенант, — обрезает Климов. — Я все понял.

«Чтобы я еще когда-нибудь перед кем-нибудь пролил слезу? Вот вам!»

— Я сделал все, что смог.

— Большое вам спасибо, товарищ лейтенант.

Дима не хочет слышать иронии.

— Все, что смог, — твердо повторяет он. — Ты человек взрослый, сам командир, сержант.

— Все, товарищ лейтенант, закончим на этом.

— Ну, а как же с моим вопросом?

— А почему вы именно ко мне с этим вопросом?

— Ну, ты толковый, умный.

— Спасибо, — Климов усмехается.

— Я серьезно. Я к тебе давно присматриваюсь, ты знаешь мое к тебе отношение. Ум в тебе завидный, физическая подготовка — дай бог каждому.

— Товарищ лейтенант, я человек недисциплинированный.

Дима делает удивленное лицо:

— Не замечал.

— А это только сам человек может знать. Я, например, все сейчас делаю только потому, что мне это нравится. А так бы… Мне повезло, что я в разведчики попал, на интересное дело. Если бы не это, я бы, может, водку пил или в самоволки бегал к девицам. Честное слово. Например, если бы я в какие-нибудь понтонные войске или в пехоту попал… Я себя знаю.

— Ну что ж, — говорит Дима, — тогда я тоже недисциплинированный… Я пошел в десантники, а не в какие-нибудь радиотехнические войска, — и возвращается в спортзал. Разговор не получился.

— Что, плачут наши прыжки? — Из темноты возникает Семаков.

«Ходит, как тень», — вздрагивает от неожиданности Климов.

— Вы о чем с лейтенантом?

— Да насчет училища, товарищ капитан. Лейтенант спрашивает…

— Ну, а ты?

— У меня дома дел много, вы знаете.

Семаков несколько секунд смотрит на Климова, потом говорит, едва сдерживая ярость:

— Дома, дома! Скажите пожалуйста! У тебя жизнь впереди! Вся жизнь! Дома… Да если бы мне в свое время такое предложили! Ты посмотри на офицеров: подполковник Ярошевский, даже лейтенант… Эх ты, братец-кролик, пороть тебя было некому, это уж точно. Заладил ерунду какую-то, слушать противно!.. Если бы мне, в твои годы! …Я в десантниках потому, что догадался: десантники — трудяги, мне здесь место найдется. Это люди, которые собой умеют управлять. Могут сознательно пойти… Ну, на все… На самопожертвование, что ли… Я же не ошибся, мой дорогой… Я же не ошибся! Я за двадцать лет это узнал лучше, чем кто-нибудь!.. И лейтенант тебя еще уговаривает! Ты же трудяга. Мы же с тобой — самые советские, впереди нас никого нет!

Зал погружен в темноту, пока не поджигают обруч. Одновременно вспыхивают цветные прожекторы под потолком; прожекторы мигают, выхватывая мечущиеся вдоль стен фигуры. Зал дрожит от криков, хрипов, стонов, свиста «мин», «взрывов», «пулеметных очередей»… Поликарпов жмется к гимнастической стенке, рядом с ним капитан Семаков. При вспышках прожекторов лица солдат кажутся безглазыми масками. Тени летят откуда-то сверху, кто-то бежит мимо, розовым сверкают холостые автоматные очереди. И крики, крики, от которых немеет затылок.

— Все понятно? — кричит Семаков.

Поликарпов старается разобраться в происходящем. Откуда эти стоны? Кто может так стонать? Что это? Разведчики проносятся мимо с оскаленными в крике ртами, но именно их криков почему-то не слышно. Горит обруч, сквозь него летит человек с автоматом в вытянутых руках. Очередь. Автомат за спину. Что он делает? Канат свисает с балкона, человек подтягивается на канате, забрасывает ногу за перила, переваливается через них. Что там, наверху? Понс? Прожекторы на мгновение выхватывают фигуры, это напоминает детское «замри», потому что в освещенное мгновение фигуры кажутся застывшими в нелепых позах… Человека долго нет, он там, наверху, с автоматом, а сверху летит кто-то другой, валится на пол. Ризо? Лицо Назирова багрово — это вспыхнул и погас красный прожектор. Ризо крутит сальто в окно, страшно крутит — кувыркается под самой кромкой, над обрезом окна, подоконником, едва не задевая его лбом. Нож летит в щит, сыплются щепки. Прыгают с балкона, летят горизонтально, лупят во что-то огромное пятками. Бобсик…

— Собьют! — Семаков хватает растерянного Поликарпова и прижимает к стенке.

На мгновение высвечивается лицо лейтенанта, блестящее от пота, щеки ввалились, вместо глаз — белые щели. Кто-то срывается с каната, автомат отлетает к ногам Поликарпова. Кто это стоит на пути Климова? Удар, бросок, Климов с лейтенантом на полу. А рев не затихает. Что это?

Поликарпов, кажется, начинает что-то различать. Он уже видит, как, раскинув в стороны руки, сверху летит Божко… О, он все-таки валит стенку, опрокидывает ее, падает вместе с ней… Мимо проносится Климов, прыгает на канат, цепляется высоко…

Когда вспыхивает свет и выключают магнитофонную запись «боя», невозмутимый Семаков выходит на середину зала, строит едва стоящих на ногах разведчиков и говорит:

— А теперь, товарищи гвардейцы, разберемся что к чему. Подведем, так сказать, маленькие итоги…

Дима ладонью стряхивает с лица пот, тяжело дышит:

— Сейчас он вам дрозда даст! Он в темноте, как сова, сачков видит!

Поликарпов во все глаза смотрит на Хайдукевича: он еще не верит, что скоро сумеет не хуже. У Ризо разорвана на плече тельняшка, Климов высасывает кровь из царапины, Божко трясет кистями рук.

— Назиров, выйти из строя!

Ризо в тапочках, с развязанными тесемками на шароварах, в рваной тельняшке выходит строевым и так старательно поворачивается кругом, что едва не падает.

— Ну что ж, товарищ Назиров, — говорит Семаков, — можете прикреплять нашивки. Подписан приказ о присвоении вам воинского звания гвардии ефрейтора. Командир полка просил поздравить от себя лично. Думаю, что это не последнее ваше звание.

— Конечно, не последнее, товарищ гвардии капитан! — едва не кричит Ризо.

Все смеются, а Климов, вытирая согнутым пальцем слезы, говорит стоящему рядом Божко:

— Нет, Витя, мы с ним не соскучимся.

Ночь. Тихо. Вышагивает — наверное, по одной доске — дневальный. Считает шаги. Борется со сном.

Дима сидит в канцелярии над проклятым расписанием. Пепельницу так и не выбросили. Дима пересчитывает окурки. Если так будет продолжаться, он не то что в регби — в ручной мяч перестанет играть. Надо бросать сразу и навсегда! Эта — последняя.

Осторожно, чтобы не скрипнула, он отворяет дверь и шепчет:

— Выбрось к чертовой матери. Чтобы пепельницы я в канцелярии больше не видел! Увижу — наложу взыскание.

— Есть, товарищ лейтенант.

«Есть». Все отвечают одинаково. Он и сам так отвечает. «Господи, что ж, мне рвать гвардейцев на части? Где взять время? Я разведчиков должен готовить, не поваров». Он сидит над расписанием: политподготовка, тактико-специальная, воздушно-десантная, техническая, вождение боевой машины, строевая, физо… Теперь еще эта неожиданная полоса препятствий, выдуманная Семаковым. Куда ее вставить в расписание? Вместо чего?

— Сами думайте, — сказал капитан. — И чтобы побольше динамики было у гвардейцев, чтобы этим самым местом не трясли, как гусыни. Чтобы этот ваш Поликарпов…

— Есть! — Дима не разжал сцепленных зубов.

«Есть»… Разведподготовка — вот главное, чем он должен заниматься: радиостанции, карта, владение своей и чужой техникой, джип, гранатомет. Стрельба. Боевые приемы. Когда?

— Хайдукевич, — говорит ему командир полка, — твой разведчик встречается с разведчиком чужим. Ситуация редкая, но теоретически возможная. Кроме дерзости — что? Умение. Совершенство! Каратэ — для барышень. Суперкаратэ! Надо остаться в живых и выполнить задание. Если не так, зачем ты нужен?

«Да», — вздыхает Дима. Командир в прошлом месяце пришел на занятия и, посмеиваясь, пропустил через себя всех… кроме Климова и Назирова. С Назировым он долго возился, а после Климова пнул мат ногой!

— Поскользнулся. Слюной, что ли, мат измазали?

Дима просыпается, лежа щекой на столе. Чернильные буквы расписания поплыли. Он вытирает губы ладонью. От сигареты — аккуратный столбик пепла и прожженный след на крышке стола.

Потирая подбородок, Дима смотрит на календарь. Сегодня воскресенье.

Ну, вот он и переночевал в казарме у своих разведчиков. Да…

— Будь добр, — просит Дима дневального, — найди у кого-нибудь бритву.

Через несколько минут Поликарпов приносит ему горячую воду, крем, станок, помазок в пластмассовом стаканчике и нераспечатанную пачку иранских лезвий.

Через два часа Дима ведет роту на полосу препятствий.

4

Снег набух, забор запятнан потеками, белая кирпичная кладка здания штаба стала серой. Тучи, кажется, задевают вершины сосен. Ветер растаскивает тучи, рвет их, опять собирает над городком. Вчерашние следы в снегу потемнели, дорожки подтаяли, сырость забирается под куртки. Сапоги разбивают черное стекло луж, скользят по льду.

Полоса препятствий тянется вдоль забора, затем поворачивает вправо и заканчивается небольшой цементной трубой-лазом, почти упирающейся в новый изгиб забора. На полосе — металлическая вышка, от вершины которой тянутся вниз стальные тросы, проволочные сетки, натянутые над землей и напоминающие внутренности распотрошенного дивана, сваренный из обрезков труб лабиринт, завал, укрепленный ров, кирпичные стоны. На этой полосе даже стоят два небольших домика — то ли часовни, то ли будки стрелочников.

Взрывы начались с утра; рядом лес, за лесом десантники работают с толовыми шашками, капсюлями, бикфордовым шнуром, учатся рвать колючку, рельсы, фермы мостов, минировать здания, пусковые установки. От взрывов с ветвей слетают тяжелые комья мокрого снега.

Прислушавшись к очередному взрыву, лейтенант на ходу спрашивает строй:

— Сколько шашек?

Стук сапогов слитен. Поликарпов шагает последним.

— Две, — торопясь, чтобы его не успели опередить, говорит он.

Хайдукевич продолжает молча шагать рядом, осторожно ставя ноги на лед.

— Сколько? — снова спрашивает он строй.

— Две, — повторяет Поликарпов, но прежней уверенности уже нет в его голосе.

— Левое плечо вперед, — командует лейтенант. — Вы, Поликарпов, гадаете, а судить надо только о том, что знаешь наверняка. Различить силу звука взрыва одной или двух шашек неспособен даже профессиональный подрывник, который только тем в жизни и занимается, что рвет взрывчатку. Как же вы могли понять — две или одна?

— Прикинул, — говорит Поликарпов.

— «Прикинул», — хмыкает Дима. — Вы хоть шашку сами-то видели? Так вы и данные будете собирать? Например, стоит барак, вы с пятисот метров на него посмотрели, а потом докладываете командиру: «Обнаружен военный склад». Люди по вашим данным захватывают военный склад, а он оказывается черт знает чем. Божко, вы бы ему на досуге рассказали.

— Уже, — смеется Божко.

— Семьдесят за день? Чтоб у меня рога на лбу выросли, если сто километров не пройду. Это сначала туда-сюда, а привыкнешь — порядок. За день семьдесят километров по снегу проходили и не жаловались, нам жаловаться некому… Один раз нашей группе придали чужих, из десантного батальона, зачем, не знаю. Двое из них свалились через сорок километров. Плакали. У нас Ризо первый раз на лыжи встал, и то шел, ни слова не сказал. По́том обливался, но шел… А эти плакали по-настоящему. Честно рыдали, как грудные. Во мне такая злость поднялась, что готов был врезать: я тащу его, гада, на спине, а он падает и не поднимается. Проклинали они все на свете: «Бросайте нас, все равно не дойдем». Ну, что делать? Нам надо идти, войска на пятки наступают, а эти лежат. Я тогда уже сержантом был, не выдержал, говорю: «Хрен с вами, если вы такие обормоты. Считаю вас дезертирами».

Наши ушли, а я спрятался в елках: не бросать же, в самом деле. Смотрю, зашевелились. Ах ты, шесть на девять. Покудахтали они между собой, почирикали, поднялись, встали на лыжи и пошли. Значит, сила у них была? Была. А в конце они еще песни пели. Вывод: обыкновенные сачки. Ты это, молодой, учти. Скоро сам пойдешь.

Божко оказался учеником Поликарпова: ему-то и был показан аккорд Д_7. Взамен новых аккордов Поликарпов теперь получает информацию.

— Один раз мы подошли ночью к мосту. На той стороне — огонек. Туда-сюда, надо узнать, что это за объект, охраняемый или нет. Посылают меня и еще двух гвардейцев. Тогда я еще сержантом не был. Прокрались мы под мостом, в окно заглянули. Котельная. Сидит корешок с эмблемами связиста. Зачем он здесь? Стою за дверью, жду. Долго жду. Слава аллаху, выходит подышать. Я с автоматом. Бенц! Он побледнел и затрусился, затрусился натурально, как в мультфильме. Откуда ему знать, кто я такой! Мы же все делаем тихо, нас никто никогда не должен видеть. Я ему говорю: «Штиль, зонст вирст умгэбрахт![3] Не дрыгайся!» Слушается. Я котел осмотрел, прикинул, куда заряды установить надо, угостил сторожа сигаретой, погрелся. Связист сидит, моргает. Потом видит, что я разговариваю со сторожем, решил бежать. Пришлось связать его таким узлом, что дед после меня наверняка час его распутывал. Доложил лейтенанту. Чин чинарем. Все о’кей. Могу научить узлам. Тебе, молодому, пригодится в жизни. Показать?

Аккордов Божко знает мало, поэтому Поликарпов требует от него все новых историй.

— Один раз мы уже к полку подходили, оставалось километров двадцать. Лейтенант говорит: «Идем на охраняемый объект». Пришли. Лежим. Послали нас троих — меня, Костюкова и Волкова: «Разведать и доложить!» Я еще сержантом не был. Лежим на пригорочке, наблюдаем. Лежать холодно, и что издали поймешь? Я люблю пощупать. Два ряда колючки, между ними должен ходить часовой, а часового нет. «Пошли, — говорю, — часовой, может, кемарит за складом, надо подползти, пока его нет». А камрад Костюков не хочет. «Нет, — говорит, — ну его на хрен, через два месяца дембель, проснется часовой, пальнет боевым. Не хочу». Ну, я полез сам, раз он не хочет перед дембелем пулю получать. Мне еще служить долго, мне можно… Пролез я под колючкой, а сам смотрю, нет ли часового. Не видно, наверное, пригрелся в тулупе. Подкрался я к боксу, внутрь заполз. Двери не заперты, бокс пустой. Ящики открываю — тоже пустые. Цинки из-под патронов валяются. Что-то не так. Отполз к своим. Лежим, смотрим, что будет дальше, продолжаем вести наблюдение… Ага, лошадь с возом заехала на склад, на возу сидит солдат. Раз солдат, объект военный. Мы лежим на опушке. Смотрим, через полчаса воз выезжает со склада. Я говорю Волкову: «Давай наперерез?» — «Давай». Мы побежали. Лошадь идет быстро, солдат на возу погоняет, мы бежим, чтобы успеть наперерез ему выскочить. Он уже было в лес, а тут мы с автоматами: «Стой! Слезай! Умгэбрахт!» — и так далее. Он думает, мы шутим. «Кончай базар, — говорит, — ребята. Тороплюсь». «Слезай». Мы в маскхалатах, грязные, как дворняги, рваные, с ножами. Кто мы такие, на нас не написано, рожи зверские, я затвором передергиваю. «Слазь», — говорю, ем его глазами, как полагается, чтоб мороз по коже продирал. Ты бы видел, как он с телеги сползал! Белый, как молоко. Губы трясутся. Парень здоровый, побольше меня, танкист, будка — во. Ползет спиной и задом… по навозу… У него полная телега навоза была. «Что вы, ребята, что вы…» Я танкиста спрашиваю: «Почему огорожено? Что за объект?» Он молчит. Я ему еще строже: «Можем с тобой и по-другому». Я, конечно, шучу. Он молчит. Волков говорит: «Ну, тогда давай его мне, он у меня быстро под колпаком заговорит». Он, конечно, тоже шутит. Танкист мялся, мялся, минуту еще стеснялся, а потом вдруг и говорит: «Я, ребята, работаю в прикухонном хозяйстве. Чего вам от меня надо?» Как он это сказал, у меня от смеха чуть желудок не оторвался. Но смеяться нельзя. «Почему огорожено?» В общем, склад здесь был раньше, а теперь свиноферма, подсобное хозяйство танкистов, они отсюда свинину, видите ли, кушают. Я ему на всякий случай говорю: «Если проболтаешься, что нас видел и о чем мы тебя спрашивали, я тебя из-под земли найду, ты от меня не уйдешь, понял?» Ну, он: «Конечно, конечно, ребята, что мы — не свои, что ли?» Залез на воз, вожжи дернул, кобыла понесла. Потом мы к боксу вернулись, елкой следы замели, все честь-честью сделали, чтобы на хвост нам не сели. Лейтенант еще спросил меня тогда: «Что ж ты сразу свиной дух не учуял?» А у меня как раз тогда простуда была, нос был заложен начисто. Так что сведения, Леха, должны быть только объективными. Запоминай.

Двое на вышке поднимают руки. Старт, лейтенант щелкает секундомером. Ему, в отличие от Поликарпова, полоса препятствий не кажется их случайным набором.

— Десантирование с воздуха, — объяснял утром Хайдукевич в классе, вспоминая поднятый вверх длинный указательный палец училищного преподавателя, — предполагает, что до выброски крупной партии людей и техники площадку приземления обрабатывают бомбардировщики. Мы опускаемся на противника подавленного, на землю, уже распаханную бомбами. Заметьте, от умения летчиков точно бомбить во многом зависит успех десанта, сама его жизнь. Еще в большей степени мы зависим от тех, кто нас выводит в район выброски — от пилотов транспортной авиации. Транспортники должны нас бросить точно на площадку, до этого обработанную бомбардировщиками. Сбой в работе, несогласованность авиаторов — загубленный десант. Мы требуем обоюдной точности и от бомбардировщиков и от транспортников.

В этом месте Дима обычно достает две листовки с прошлых учений.

«За нашу Советскую Родину! Дорогие товарищи, боевые друзья-авиаторы, успех зависит от дружных и слаженных действий десантников и авиаторов. Мы призываем вас, боевые друзья, образцово готовьте корабли к полету, тщательно изучайте поставленную задачу, точно и в назначенное время производите выброску десанта. Общими усилиями мы выполним поставленную задачу!»

«За нашу Советскую Родину! Гвардейцы, мы призываем вас организованно, в сжатые сроки провести погрузку боевой техники, строго соблюдать правила поведения в самолете, быстро и организованно покинуть самолет в районе десантирования, на учениях действовать смело, решительно, дерзко. Со своей стороны мы обязуемся: образцово подготовить авиационную технику, тщательно изучить боевую задачу и подготовиться к ее выполнению, строго соблюдать заданный режим полета, десантировать точно по времени и месту. Пусть крепнет боевое содружество десантников и авиаторов!»

— Есть пилоты, — говорит Дима, — асы. Например, майор Щетинин. Вот кто бросает! Корабль не шелохнется, когда прыгаешь: бежишь, как по паркету, а попадаешь точно на сборный пункт.

Он объясняет и видит перед собой повторяющего шепотом Ризо, внимательные глаза Поликарпова, вечно сонную на занятиях в классе физиономию Божко, отсутствующий сегодня взгляд Климова.

— Вы должны прекрасно представлять: те короткие минуты, в которые, покинув корабль, парашютист летит в воздухе, те мгновения на земле, пока он еще не соединился с товарищами в крепкий боеспособный кулак, — самое трудное время. В бой десантник должен вступать с воздуха, для этого у него есть автомат и гранаты. Себя на парашюте ты защищаешь самостоятельно. Сержант Божко, какой для десантника момент самый неприятный? Самый неприятный момент для десантника, товарищ Божко, — момент приземления, когда он освобождается от подвесной системы парашюта. Совершенно верно, в этот момент ему не до сна!

Лейтенант кричит:

— Бей! С неба в бой! Дави врага, не давай ему головы поднять!

Оттолкнувшись от стальной палубы, Климов скользит вниз по тросу в люльке — двойнике парашютной подвесной системы со всеми ее лямками, обхватом, перемычками, замками. Ему не удается унять болтанки — раскачивает, но его автомат работает осмысленно. Летящий по соседнему тросу Ризо освобождает чеку.

— Открой глаза! — кричит ему лейтенант.

Граната Назирова оставляет черную отметину в прочерненном на снегу круге.

«Я бы тоже попал, — решает Поликарпов. Он чувствует себя среди разведчиков все увереннее. — Два сантиметра роста — это не разговор. Главное — воля».

Попасть с воздуха в небольшой круг может тот, чье хладнокровие сильнее боязни неловко приземлиться. Пускай десанту помогла своими ударами авиация, пусть даже перед самым приземлением площадку обработали пулеметы-роботы на парашютах, — место на земле, клочок, на который надо опуститься, десантник готовит для себя сам.

Автоматы лязгают о металл пряжек и замков. Климов и Назиров лихорадочно освобождаются от ремней. Именно сейчас почему-то замки — такие простые устройства — заедает, руки становятся непослушными, пальцы — негнущимися, ремни жестко врезаются в плечи, и сбросить их необычайно тяжело.

— Живей, живей, — секундомер в ладони лейтенанта отсчитывает опасные секунды.

Климов уже успел сбросить подвесную систему и ползет теперь под низко натянутой проволочной сеткой. Головы поднять нельзя; ватной куклой проползает, вдавливаясь телом в серый мокрый снег, упираясь рантами подметок в землю. Лейтенант идет рядом.

— Суетиться никогда не следует, тем более когда ползешь по-пластунски, — говорит он. — Работай локтями.

Бег. Дыхание сбилось, лица у Ризо и Климова малиновые, рты жадно хватают сырой воздух. Впереди — сооружение из покрытых ледяной коркой труб. Странно соединенные, под углами, на разной высоте, трубы приходится преодолевать, переваливаясь через них, подтягиваясь, забрасывая тело наверх, падая, тут же снова громоздясь на более высокую перекладину. Эти трубы выматывают, шапка у Назирова слетела, ноги путаются, голова, наверное, идет кругом — небо, земля, небо, земля, небо… Поликарпов догоняет Назирова и нахлобучивает ему на голову шапку; Ризо не обращает на это внимания, он примеривается к прыжку через обложенный кирпичом ров. Ноги в кованых сапогах все труднее отрывать от земли, снаряжение и автомат тянут вниз.

— Аккуратней, аккуратней, ребята, — приговаривает лейтенант, когда Климов с Назировым влетают в лабиринт.

Шаг вправо, резкий поворот, длинный шаг влево, поворот, вправо, поворот, влево…

— Хайдукевич, безобразие! — подходит сзади капитан Семаков. — Что они у вас делают! Кто у вас на полосе? Это вы мне хотели показать?

— Что, товарищ капитан? — оборачивается на секунду лейтенант.

— Что это у них, водопроводные трубы?

— Какие трубы?

— Это же автоматы! Разве можно так обращаться с боевым оружием! Ты посмотри, Хайдукевич, что у тебя Климов делает, он же автомат разобьет. Рядовой Поликарпов, как надо преодолевать лабиринт? Знаете?

— Ну, товарищ капитан. Вправо, влево, — бодро говорит Поликарпов.

Семаков оглядывает стоящих солдат и решительно входит в лабиринт.

Движения его четки, размеренны и скупы. Он проходит поворот за поворотом, тратя на них ровно столько времени, сколько этого требует шаг вправо, поворот, шаг влево… Капитан помогает себе руками, почти все делает на руках. Похоже, они у него железные. Пробежав несколько метров, он легонько перемахивает через забор.

— Так? — спрашивает он, подходя к Поликарпову. — Кто может лучше?

— Товарищ капитан, — говорит Поликарпов, — но вы же не в куртке и без автомата, как они, — и пугается своей храбрости.

— Какая разница! — возмущается капитан. — Я и в куртке так же сделаю. При чем здесь куртка?

— Разойдись! — кричит Хайдукевич. — Гранаты!

Климов бежит к провалу ходов сообщения, вынимая из-за пояса гранату. Он ныряет в ячейку и выныривает совсем в другом месте, пробравшись через узкий подземный лаз. Почти одновременно с ним появляется шапка изготовившегося к броску Назирова. Зажав в зубах рукавицы, разведчики вынимают на бегу взрывпакеты.

— Хайдукевич, — говорит, идя рядом с лейтенантом, Семаков, — все-таки я но понимаю. Я но один раз говорил насчет автоматов. Из них же вам самим стрелять, это не чурки.

Климов, стараясь унять неслушающиеся пальцы, резинкой крепит к стропилу кирпичной будки взрывпакет, прижимает к косому срезу бикфордова шнура спичку.

Лейтенант, вполуха слушая Семакова, посматривает на секундомер.

— Понятно, товарищ капитан…

— В том-то и дело, что всем все понятно! Всегда всем все понятно, но на практике…

Поликарпов ни на шаг не отходит от офицеров.

— Берегись!

Хлопают взрывы; Поликарпов, оказавшийся к взрывам спиной, приседает от неожиданности, осторожно смеется и оглядывается — не видел ли кто-нибудь. Но все заняты Климовым и Назировым, уже карабкающимися по стене. Верхнее окно так высоко, как бывает высоко окно третьего этажа очень хорошего дома. Похоже, у обоих открылось второе дыхание: по вертикальной стене они взбираются со сноровкой ящериц. На узких обледенелых балках сапоги скользят, надо глядеть под ноги, стараясь замечать только поверхность брусьев и не думать о метрах до земли. Грузный прыжок на первую площадку, еще прыжок на три метра вниз и, наконец, последний…

Ножи вонзают в чурбаки с веселым хэканьем людей, увидевших конец работы, — так в предвкушении перекура плотник последним ударом вгоняет топор в бревно.

Шаткие мостки, переброшенные через ров, который летом заливают водой, они пробегают, не останавливаясь. Это расчетливо: остановка и последующий шаг мостки раскачивают, сохранить равновесие уже не удастся. Здесь нужна смелость, и оба удерживаются от искушения замедлить бег по узким и редким доскам.

Пробравшись по бетонному туннелю, разведчики почти одновременно открывают огонь из автоматов.

— Ну? — спрашивает Семаков.

Хайдукевич молча протягивает секундомер. Капитан искоса смотрит.

— На минуту позже включил? — И идет прочь.

Ризо, тяжело дыша, старательно очищает новенькие ефрейторские нашивки от грязи и ржавчины.

— Сколько, товарищ лейтенант? — Климов без шапки, в облаке пара. Волосы на лбу слиплись, приклад автомата волочится по снегу.

— Отлично, — говорит Хайдукевич, — молодцы, — и показывает секундомер.

— Ну, — Климов смеется, а Ризо озадаченно свистит.

— Почти летний норматив!

Климов проводит по лбу рукавом и говорит в спину Семакову:

— Ну как, товарищ капитан? Мы разведчики? Пятак за нас дадут?

Семаков не оборачивается.

— Нет, уж вы скажите, товарищ капитан.

Семаков останавливается, обводит всех прищуренным глазом:

— Поменьше шуму!

— Так как же все-таки, товарищ капитан?

— Ну хватит, хватят. — Он очень серьезен. Но вдруг не выдерживает и улыбается: — Гривенник. Но не больше. С натяжкой.

«Слава богу», — радостно думает Дима.

— Следующая пара, на вышку! — командует он.

«Этим занятием я закрою час строевой подготовки. А строевую проведу…» — расписание не дает ему покоя: звонили из штаба, надо снова выделить пять человек на торжественное мероприятие, потому что без десантников торжество — не торжество.

Разведчики колонной по два возвращаются в казарму. Поликарпов идет последним, ему приходится делать широкий шаг, чтобы попадать в ногу с рослыми солдатами. Он поправляет автомат за спиной.

«Я сумею, — думает он, — все сумею». Он уже почти уверен, что останется в роте у лейтенанта.

5

Лейтенант ведет группу к дальнему лесу. Небо серое, без просветов, низкое, ноздреватый влажный снег оседает под сапогами. Разведчики идут след в след, как приказал лейтенант. След за группой остается глубокий, черный, как след одного очень тяжелого человека.

Ветер теплый, дует в спину. Солдаты взмокли. Лейтенант ведет их к сиреневому, почти фиолетовому — не по-декабрьски — лесу, стоящему подковой. Разведчики цепочкой втягиваются в эту подкову, ужо начиная различать приметную — темнее лежащей по сторонам целины — дорогу.

— Когда ты ставишь учебную задачу разведчикам, — учит Диму командир полка, — первая мысль — сложность. Толчок уму. Неординарность. Изобретательность. Войну никогда не втиснуть в схему! Любой учебник — только букварь, начало. Любой! Ты меня понял.

Дима понимает.

— Дурака ни я, ни ты терпеть не захотим. Кто в дураке души не чает, знаешь? Враг! Это же прелесть — дурак в противниках!.. Я как-то ехал в поезде с преподавателем-моряком. Знаешь, как он напутствует выпускников? «Вам на корабле, может, еще как-то простят излишнюю резкость, простят даже, если оступишься. Одного вам никто не простит — тупости». Тебе же, Хайдукевич, я не прощу и резкости. Груб слабый. Но с неживым, негибким умом разведчика не может быть. Принципиально. Этому учи своих. Учи думать! И выбирай по уму.

В лесу должна быть засада, солдаты это знают, но где, в каком месте, лейтенант не сказал. Да он и сам не знает, где решил ее устроить Климов.

Они проходят мимо большой скирды с черным верхом и ярко-желтым основанием. Наверняка снизу недавно брали солому. Следов саней или телеги не видно, хотя клочки соломы еще долго встречаются на пути. Солдаты чувствуют, что за их группой давно наблюдают из леса, наблюдатель уже, конечно, видел, как они миновали скирду и спускаются в лощину.

Вперед, в дозор, лейтенант отправил Божко и Поликарпова. Но что можно увидеть, если лес, по которому они идут, везде одинаков — одинаковые сосны и нетронутый, усыпанный хвоей снег! Надежда только на молниеносную реакцию Божко при первом шорохе, хрусте ветки, неосторожном движении… Нападение будет неожиданным и злым: способности ушедших в засаду известны.

Солнца не видно за тучами.

Божко с Поликарповым оставляют позади себя аккуратную цепочку следа.

Поликарпов думает об однообразии леса и о своей в нем беспомощности. Он очень внимательно смотрит по сторонам, стараясь отыскать хоть какие-нибудь следы побывавших здесь людей, но ничего подозрительного не замечает. Он только понимает, что дорога давно не хожена. Через несколько километров он уже идет, просто уставившись под ноги. Лейтенант пытается учить их читать лес. Поликарпов запоминает, он может повторить все, что говорит лейтенант. Но сегодня из рассказанного Поликарпов не сумеет использовать ровным счетом ничего: леса он не знает, все свои восемнадцать лет он прожил в степи.

Лейтенант, к примеру, говорит, что даже в но очень старом лесу можно определить, в какой стороне невидимое солнце, где север или запад — по сучьям, цвету коры, по светло-зеленым, голубым лишаям на стволах, по смоляным потекам или по скрытым сейчас под снегом муравьиным кучам. Летом прибавляются еще и яркость окраски ягод и — на ощупь — сырость земли под кустами. Поликарпов запомнил, что на север у елок сучья много короче, а кора грубее, что у сосны вторичная — бурая, потрескавшаяся — кора на северной стороне поднимается выше по стволу, а на той же северной стороне больше лишайника, что северный скат муравейников круче южного.

Но что проку! Лес недоступен его пониманию, все деревья одинаковы, особенно зимой; он ни за что не отличит ольху от осины, а из кустов, наверное, знает только орешник.

В детстве Поликарпов читал Арсеньева; но и Дерсу, для которого все в природе было разумным и даже живым, и сам Арсеньев представляются ему придуманными, он не верит, что так может быть на самом деле. Он остается подозрительным на занятиях по ориентированию: кажется, лейтенант просто учит тому, что положено по учебнику, но сам…

Поликарпов может пробарабанить, что алтари православных церквей, часовен и лютеранских кирх обращены на восток, а главные входы расположены с западной стороны, что алтари костелов обращены только на запад, что приподнятый конец нижней перекладины креста православных церквей обращен на север, а языческие кумирни с идолами смотрят фасадом на юг, но спроси его, в чем разница между кирхой и костелом или что такое алтарь…

«А лейтенант, интересно, знает? Или только учит?»

— Ну, ты даешь, Алеша.

Божко музыкальной памятью не отличается, поэтому Поликарпов услышит еще много историй.

— Лейтенант читает карту, как ты разблюдовку в столовой. Уму непостижимо. Это я тебе говорю! Я с ним походил, будь спок. Раз шли ночью километров тридцать. По лесу. Темнота, ни звездочки. На ощупь шли. Ризо ногу подвернул, мы его тащили по очереди. Все. Пришли. Дождик, слякоть, хозяин собаку запрет, не выпустит. Устали, злые, мокрые. Голодные. Пришли в пункт сбора. Никого нет. Лейтенант говорит: «Божко, иди поищи». Я пошел. Обошел порядком. Сигналы мои должны слышать, а никого нет. Как это? Я туда-сюда, ведь не осел, ориентируюсь тоже в порядке. Никого нет! Лес, темнота. А жрать хочется до визга. Я тогда младшим сержантом… нет, еще не был. Только ефрейтор. Прихожу, докладываю: «Товарищ лейтенант, искал честно, как положено. Никого нет». — «Не может быть!» Накрылись плащ-палаткой, посветили на карту. Лейтенант говорит: «Здесь». — «Товарищ лейтенант, я же ответный сигнал не мог не услышать». — «Верю». Он мне и тогда доверял. «Здесь. Нигде больше. Или я не Хайдукевич»… Ты, молодой, слушай про лейтенанта. «Привал, — говорит, — отдыхать тихо, Божко — старший». И ушел. Полчаса ждем, нет. Час ждем, нет. А темнота страшная! Как он искал? Бог его знает. У нас вся надежда была на эту стоянку: дойти, порубать и рухнуть. Силы распределили только до нее, стоянки этой. А ее нет. Спать охота… Нет, тебе этого еще не понять.

Поликарпов, не обижаясь, соглашается.

— А он один ушел и вернулся только через два с чем-то часа. Привел этих гадов. Ну к кому мы шли. Они, видишь ли, ошиблись по карте километров на пять. Потом лейтенант рассказывал: «Подхожу сзади, а они фонариком светят и тушенку кушают. Ножичком ковыряют…» Лейтенант ошибиться не может. Мы с ним по джунглям пройдем, будь спок. Он выведет откуда хочешь. Но и заведет в такие места, где ни один человек не бывал. Это я тебе говорю. Спроси любого. Он берет, проводит карандашом по карте прямую линию, и мы идем. Знаешь, где идем? Там волк на брюхе не проползет! Лес — один черт, болото — дуй через болото, поле открытое — обдирай коленки, только задницу не поднимай высоко!

Поликарпов, слушая Божко, представляет себя в этих походах. «Я бы прошел. На одном дыхании. Ломы бы эти падали, а я бы прошел. Я выносливый. Выносливей любого из них».

— Джунгли! Точно. Самое главное, все видим своими собственными глазами: бывшие партизанские стоянки, аэродромы, которые с большой земли грузы принимали, деревни сожженные. Честно. Идешь по пояс в траве, идешь, вдруг — бац, поляна. А посредине торчат столбы обугленные, бревна трухлявые, все в грибах. Что это? Деревня сожженная. Все травой заросло, никто уже эту деревню и не помнит, наверное… Мы постоим тихонько, постоим, лейтенант ее на карту нанесет… Как это зачем! Он все такие вещи на карту наносит — бывшие деревни, стоянки партизанские, просто даже бывшие блиндажи. Мало ли что, может, пригодится кому. Люди до сих пор ищут. Да и вообще… Потом идешь как заведенный, ноги железными становятся, прешь по бурелому танком, никаких политзанятий не нужно — и так все ясно. А потом приходится Семакову доказывать, что это мы сами выложились, что нас никакая машина не подвозила… А раз лейтенант завел нас в болото, спрашивает: «Что это?» Бугорок, кочка большая, метров десять в диаметре. Кругом болото, стоишь, как на батуте: корни и трава сверху сплелись, а внизу — трясина, с головкой, с ручками. Бултыхнешься — буль-буль, только пузыри поднимутся… Ну так вот, он спрашивает: «Что это?» Землянка не землянка, яма не яма, перекрытие какое-то гнилое из березовых столбухов. А как копнули ножами… мамочки, я вообще в первый раз такое увидел… А гильз! Мешка два, наверное, не меньше. Каждый из нас взял, ребята даже домой повезли. Лейтенант берет снял: «Думаю, все ясно. Считайте, поговорили. Вперед!» Ты бы видел это… Пряжку нашли от ремня с офицерской звездой. Я нашел. Лейтенанту отдал.

Поликарпов снимает шапку, вытирает лицо. Виски мокрые, пот заливает глаза: ступать в след идущего впереди и ни разу не обернувшегося Божко трудно, приходится делать широкие шаги, а попросить попридержаться он ни за что не посмеет. Ноет поясница, автомат на плече вдвое потяжелел. Поликарпов оттягивает ворот тельняшки, дует на потную грудь, вроде становится легче.

Он прикидывает: засада должна быть уже где-то здесь, рядом, втягивать группу так далеко в лес не имеет смысла. «Это же занятия, — рассуждает Поликарпов. — Зачем так далеко? Ну, допустим, мы изображаем проверяющих телефонную линию. На нас как бы должны напасть из засады. Как бы возьмут «языка». Кстати, кого?.. Меня?» Эта неожиданная мысль заставляет его на некоторое время забыть о тяжести автомата, усталости, боли в пояснице и противной дрожи в икрах ног. «Нет-нет, зачем именно меня? Я неопытный, им со мной неинтересно…»

Вчера вечером Хайдукевич долго совещался с Климовым в канцелярии. Климов потом никому ничего не сказал, хотя ребята просили, а больше всех — Божко.

В засаду группа Климова ушла сегодня утром, когда они еще сидели в классе на занятиях по разведподготовке. Дверь оказалась приоткрытой, и Поликарпов увидел разведчиков в белых маскхалатах, с ножами на поясах, с игрушечными в их руках новенькими автоматами. Они прогремели, процокали коваными сапогами по лестничным маршам, хлопнула входная дверь…

— Поликарпов, прикройте, — приказал лейтенант. — Божко, проснитесь. Итак, строки из фашистского донесения… Божко, проснитесь наконец! Спали всю ночь, подушка еще не остыла.

Все, в том числе и Дима, знают, что на Божко, человека, в общем, резкого, быстрого, сильнее любого снотворного действуют занятия в классе, беседы, лекции, телевизор, даже кино. Он ничего не может с собой поделать: в классе веки его смежаются на второй минуте, в клубе — на пятой.

— Силы надо копить, понял? — объяснял он Поликарпову. — Все надо делать умно. Я на «гражданке» на комбайне вкалывал, как дракон. Сменщик приходит, я бац — и набок. Разбудят — я снова дракон. Опять с коробочки слез — снова в мир снов и сновидений. Это сечешь? — он показывает на грудь.

Даже у лейтенанта нет колодочек, а у Божко целых две — зелененькая с желтым за освоение целины и сиреневая за трудовое отличие. В увольнение он ходит с медалями и полным набором значков. Смотрится…

— Божко!

— Так точно, — во сне шепчет Божко.

— Вот строки из донесения штаба немецких войск времен прошлой войны. — Дима опять вспоминает поднятый палец училищного преподавателя. — «Особую трудность представляло найти места укрытия отряда русских парашютистов. Уже неоднократно установлено, что противник прекрасно маскируется в оврагах, которые тщательно нами просматриваются. Они предпочитают узкие щели по краям оврагов, маскируя их землей и кустарником. Эти укрытия поистине трудно найти, если противник только случайно сам себя не выдаст. Если нашим разведгруппам удавалось найти такое укрытие, то противник, используя снайперов и извещая одновременно главные силы отряда, старался избавиться от надоедливых наблюдателей без криков «ура» и шума. Как только основные силы отряда по тревоге были в сборе, они оказывали упорное героическое сопротивление, используя при этом минимальное количество боеприпасов. Но даже тогда, когда противник не имел боеприпасов, он атаковал и защищался с невиданным фанатизмом. Каждый десантник был вооружен кинжалом, который он искусно пускал в ход». Божко!

— Так точно, товарищ лейтенант, я все слышу…

Но что это! Поликарпов замечает маленькую птицу. Ярко-красная, небольшой нахохлившийся комочек, сидит она на сосновой ветке, отяжелевшей от снега, уставилась на Поликарпова немигающим глазом. Да жива ли она вообще? Какая красота! Что же это за птица такая… Широкая грудка, аккуратная головка с коротким клювом. Это снегирь? Это он так свистит? Ну вот, увидел снегиря… Поликарпов останавливается, улыбаясь, смотрит на птицу, он, кажется, даже рот открывает от изумления.

И вдруг чья-то властная, сильная рука отбрасывает его с дороги, толкает так сильно, что он, раскинув руки, летит в снег.

— Беги! — слышит он то ли шепот, то ли крик лейтенанта. — Беги! — и успевает только увидеть спину, исчезающую среди сосен.

Куда?

Он озирается. Впереди на дороге — Климов с Божко. Поликарпову не объяснили толком, что он должен делать. Он ползет в лес, к соснам, оставляя за собой в снегу едва ли не траншею. «По-пластунски, по-пластунски». Сердце прыгает в груди, колотится. «Мне же ничего не сказали. Что я должен делать? Куда бежать? Куда?» Он лежит под сосной, зачем-то ест снег, смотрит на дорогу, на Божко с Климовым.

Он и до этого видел, как действует Климов. В сравнении с ним другие — тюфяки.

«Что же я здесь лежу? Что они делают? Они всерьез…»

Когда Климов прыгает на противника и кричит при этом так, что дрожат стекла в спортзале, когда он делает подсечку и бросает напарника спиной на маты, все догадываются, как он будет делать это по-настоящему…

Ах, что он делает! Божко с ним не справится, не справится, это видно.

«Что же я!» — Поликарпов с автоматом на изготовку бежит к ним, увязая в снегу. «Сейчас… я обозначу… скажу: «Чур, все…» Сейчас». — И неожиданно его кто-то толкает, он падает, ничего не соображая.

— Готово? — это голос Климова, хриплый, с кашлем.

— Да не раздави ты его! — А это Божко. Заботится! Поздно.

— Отлично! — Значит, это его Назиров повалил, корешок, друг до гробовой доски. С вами тоже все ясно.

Ризо поворачивает Поликарпова на спину.

— Отлично я тебя? — он смеется, зубы оскалены, он еще не успокоился. — Ты знаешь, как летел? Во! Лучше, чем сальто! Как козочка летел! Я сильно не хотел, — счастливо смеется он. — Как козочка…

Поликарпов отворачивается, смотрит на Климова, на устало сидящего в снегу, прислонившись к дереву, Божко. Вот мы и попали «в плен».

Климов вешает себе за спину автомат Божко. Поликарпов слизывает соленое с губ.

— Понесешь. Я тебе его специально выделил: он у нас самый легкий… Кричать не будешь? — без улыбки Климов спрашивает Поликарпова. — Будешь умницей?

Поликарпов молчит. Глупость какая-то. Детский сад. Дурака валяют… «Эх, Божко, Божко! Трепло — вот ты кто!»

— У нас в разведке, если черепок пустой, делать нечего, — говорит Божко, сидя на подоконнике, а Ризо согласно поддакивает и завистливо смотрит, как он почти правильно берет аккорды. Поликарпов слушает.

— Капитан поставил задачу: к восемнадцати ноль-ноль доставить «языка». Из соседнего полка. Танкиста. Ну, мы думали, думали… Проще всего залечь под забором. Первого, кто через забор повалится, повязать и — под мышку. Но это скучно. Вариант отпадает. Надо что-то мудрее. Вот тут наш Ризо и отличился… Залегли мы в кювете у дороги, которая в танковый городок ведет. Маскировочка — пять с присыпкой, лежим, ждем. Правда, холодновато. Ризо морзянкой на зубах стучит. Градусов пятнадцать. Минус. Ноги коченеют, а машин, как назло, нет. Ждали долго, часа полтора. Точно, Ризо? Ну, полчаса… Наконец, едет коробочка, крытый «Урал». Номер на бампере наших друзей-танкистов. Едет он, приближается к нам и там, где ему положено, тормозит. Все по нотам. Мы не дышим. Открывается дверца, на дорогу прыгает деловой такой, румяный, прямо картинка, прапорщик. И — цоп за куртку! А дело в том, что Ризо на дорогу бросил новую десантную куртку, еще почти ненадеванную. Как приманку. Кто же мимо такой куртки проедет! Только прапорщик за этой курткой нагнулся, мы — бац, из кювета вылетели и в десять секунд с ним справились. Прапорщик только глазами хлопал, смотрел, как мы шофера складывали аккуратно в кузов. В кузов мы и прапорщика посадили. Машину к штабу полка подогнали, «языков» на себе тащить не пришлось. А когда представили их в штабе и доложили, что задание мы выполнили досрочно, к семнадцати ноль-ноль, начальник разведки здорово ругался: этот прапорщик, оказывается, с ним в одном подъезде живет. Но мы же не виноваты!

— Я откуда знаю, кто где живет? Откуда знаю, кто сосед? — говорит Ризо.

Поликарпова переводят под дерево.

— Помнишь, куда? Не заблудишься? — спрашивает Климов.

— Отлично, — капюшон маскхалата Ризо мокрый, хоть выжимай.

— Ну, с богом, ефрейтор…

Внезапно в лесу раздается длинная, патронов на десять, автоматная очередь. За ней другая, еще. Эти короче. Где-то не очень далеко, рядом, в той стороне, куда побежал лейтенант.

Климов бросается на выстрелы. Он ломится прямиком через кусты, взрывает снег, на ходу успев показать Ризо кулак:

— Будь осторожнее!

Треск очередей доносится теперь откуда-то слева, слышится он глуше, но там, куда бросился Климов, вдруг раздается новая очередь. На несколько секунд автоматы растерянно замирают. Снова очередь, правее. Еще одна, правее и дальше.

«Климов отвлекает на себя, путает», — догадывается Поликарпов. Теперь выстрелы раздаются в нескольких местах сразу. «Запутались наши. Эх, Божко, Божко… Сейчас Ризо поведет меня, а ты останешься у дерева, как баран, и будешь молчать, как Бобик». Он понимает: Ризо приведет его к месту сбора, спрячется и будет ждать до условленного времени свою группу. Если не дождется, понесет «языка» в полк. «Он-то донесет, сомнения нет. А меня выбрали, потому что я неопытный, — обиженно думает Поликарпов. — Но в следующий раз вы удовольствия такого не получите! Не на того напали, следующего раза не будет!»

Ризо склоняется над ним, в раздумье наматывает на палец бечевку. Похоже, соображает, спутывать ли пленнику ноги.

— Алеша, пойдешь пешком? — заглядывает он Поликарпову в глаза.

Поликарпов молчит. Он смотрит в небо, низкие облака быстро плывут над ним. «Нельзя поддаваться, — думает он. — Так из меня козла отпущения сделают. Начнут каждый раз в «языки» назначать. Не для того я шел в разведчики».

— Алеша, если бы это было по-настоящему, я бы тебя нес. А зачем сейчас? Пойдешь пешком, а?

Поликарпов молча смотрит в небо.

— Э, нехорошо. Я твой друг. Зачем сердишься?

Ризо поднимает Поликарпова, ухватив под мышки, ставит на ноги, опускает, тот сразу падает в снег.

— Зачем это? — лицо Назирова краснеет сразу, даже белки становятся розовыми. — Я что, шутку шучу? Будь честным, по правилам.

— По каким таким правилам? — удивляется Поликарпов.

— Мы тебя честно захватили. Если по-настоящему, я тебя должен сильно ударить, потеряешь сознание, ничего понимать не будешь.

Поликарпов не отвечает.

— Пойдем, — в последний раз просит Ризо.

Напрасно. Тогда он приближает оскаленное в гневе лицо и что-то длинно говорит по-своему.

Выстрелов уже не слышно. Поликарпов соображает, что это может означать. Слишком далеко от дороги уйти за это время нельзя, перестрелка была бы еще слышна. Неужели переловили друг друга? Тогда кто кого? Если свои, лейтенант выведет их группу на дорогу, соберет всех на месте бывшей засады и будет ждать. Но кого ждать, если Ризо в любом случае унесет «языка»? Значит, в любом случае его уже бросили, списали! Ну, а если люди Климова расправились с лейтенантской группой? Или все просто растеряли друг друга в лесу? Может случиться такое? Что тогда?

«Запутался», — понимает Поликарпов.

— Алеша, — не выдерживает Ризо, — зачем делаешь из меня дурака!

Поликарпов молчит. «Это вы из меня дурака хотите сделать. Не выйдет».

— Может, пойдешь?

— Нет.

«Послушать Божко, — продолжает думать про себя Поликарпов, — получится, что самый лихой разведчик в роте — он. Трепач обыкновенный!»

— Ты не обижайся, ты меня слушай внимательно, молча и мотай себе на пуговицу, раз усы не растут. Один раз Семаков заставил нас мост брать. Железнодорожный. По которому электрички ходят. Мостик ничего. Самое в нем хорошее то, что вокруг на километр ни одного кустика, ни одной кочки или канавки. Местность никем и ничем не пересеченная. А брать надо. Как? Семаков поставил на мост часовых из десантного батальона. С автоматами. Условие: брать только в светлое время суток. Ночью нельзя. Если б можно было, нечего было бы и рассказывать. Хайдукевич позвал меня: так и так, Божко, сообрази. Ты бы что сделал? Ага, пополз незаметно. Ну-ну. Это все равно, что ползти по строевому плацу: один ты себя не видишь, носом асфальт подметаешь, а все вокруг стоят и смотрят на тебя, как на дурака. Так что бы ты придумал? То-то же… А теперь мотай. Электричка через мост ходит? Так точно, каждые сорок минут. Перед мостиком ближайшая станция где? Четыре километра. А за мостом? Километр. Перед самым мостом дорога, ведет в деревню. Как в нее люди попадают из города? Проезжают на электричке мост, возвращаются по нему пешком, спускаются с насыпи, выходят на дорогу. Все понял? Нет еще? Ну ладно, объясню популярнее. Идет через мост компания с электрички — девочки, мальчики, щелкают семечки. Часовой стоит, моргает от удовольствия, с ним шутят, предлагают семечки. Он стесняется, но за семечками тянется. Бац — и нет часового. Где он? Лежит у перил с закрытым тряпочкой ртом. Кто ж его так? А это камрад Божко и камрад Климов надели спорткостюмы, ножи за резинку штанов засунули и прокатились без билетов одну остановку. Только и всего. Потом наши взрывчатку принесли и так далее, оформить мост уже было просто. Сложно было с деревенскими: Семаков с лейтенантом ходили туда, успокаивали. Мол, это не бандиты, это десантники занятия проводят… Так что, камрад Поликарпов, в разведке надо кумекать. У тебя в дипломе что по кумеканью?

«Докумекался, — гложет Поликарпова досада. — Стой теперь у дерева!»

Ризо привел Поликарпова к яме, образованной вывороченным корнем большой сосны, прислонил спиной к скату, а сам, сопя от натуги, начал перематывать портянки. Пар поднимается от белых распаренных ног. Потом он снимает маскхалат, куртку, расстегивает брюки, аккуратно заправляет темную от пота тельняшку, китель, застегивает ширинку, потуже затягивает брючный ремешок. Поликарпов внимательно наблюдает. «Трахнуть бы его чем-нибудь. Но как?» Китель туго обтягивает грудь Ризо, плечи, бицепсы. Как только он не трещит по швам! Ризо зачем-то поправляет смятые ефрейторские погоны, застегивает пуговичку на кармане. Когда он наклоняется за лежащим в снегу ремнем, над краем воронки появляется голова Божко со слипшейся на лбу челкой.

— Штиль, зонст вирст умгэбрахт! Не поворачивайся! Хенде хох!

Ризо так и остается наклонившись, с рукой, тянущейся к ремню. Глаза растерянно бегают, лицо быстро заливает краска.

— Хенде хох! — повторяет Божко.

Поликарпову сразу становится жарко, начинает радостно колотиться сердце.

— Не спеши, Ризо, — говорит Божко. — Торопиться некуда. Скоро отдохнешь. Сильно устал, а?

Ризо в отчаянье стучит кулаком по лбу.

— Ну, а ты как, оклемался? Брось-ка мне автомат. Теперь забери у него ножи. Бросай их сюда.

Они сидят в яме. Божко покуривает. Назиров ворочается, переживает позор. На него жалко смотреть. Поликарпов торжествует.

«Отец, — напишет он вечером, — а ты еще сомневался, нужен ли я десантникам. Для меня этот вопрос не существует, я уже знаю, что такое локоть друга».

— Покурить не хочешь с горя, а, Ризо?

— Э, — отворачивается тот.

— А взял-то я тебя, Ризо, голыми руками: автомат мой у Климова, нож у тебя. И ты с двумя автоматами и тремя ножами попался? Если я об этом расскажу…

— Не надо, — быстро говорит Ризо.

— А ты? — теперь очередь Поликарпова. — Тебя как цыпленка поймали. Выводы делаешь?

— Делаю, — Поликарпов переполнен чувством благодарности.

— Ну-ка, тихо, — Божко прикладывает палец к губам.

Слышен шорох. Треснула ветка. Божко на всякий случай ладонью зажимает рот Назирову, другой рукой подхватывает автомат и глазами показывает Поликарпову. Тот осторожно выглядывает из ямы и тут же скатывается на дно.

— Он? — одними губами спрашивает Божко.

Идет Климов, идет, не таясь, разгоряченный бегом по лесу. На ходу Климов черпает снег, глотает с ладони, трет лицо.

Он появляется над воронкой, видит выставленные на него автоматы, Ризо и говорит, не разжимая сцепленных челюстей:

— Привет… Что ж ты, ефрейтор, куричья лапа!

Ризо виновато улыбается.

— В этот раз я предоставил возможность каждому на свое усмотрение ориентироваться по обстановке, — говорит на разборе лейтенант, похлопывая веткой по голенищу сапога. — Умело действовал в засаде сержант Климов…

Поликарпова так и подмывает сказать, он порывается вперед, но его тянет за полу куртки Божко:

— Цыц!

— Сообразительность. Хитрость. Решительность, — продолжает лейтенант. — Сражение выигрывает тот, кто твердо решил выиграть. Кто заранее считает себя побежденным, тот действительно побежден наполовину до начала самого дела.

— Товарищ гвардии лейтенант, а товарищ гвардии лейтенант!

— Слушаю вас, Назиров.

— Товарищ гвардии лейтенант, — Ризо подмигивает соседям, — а вообще получилось отлично? — и первым смеется сам.

На комсомольском собрании, проходившем в Ленинской комнате, Поликарпов оказался в самом углу, за широкими спинами Божко и Назирова, и приготовился по старой училищной привычке вздремнуть. Он устал, уже не чувствовал в отдельности руки, ноги, шею — все тело ныло, глаза слипались. В комнате быстро надышали теплом. Поликарпов уже ничего не мог поделать с собой, вытянул ноги и свесил голову на грудь. Ему снилось что-то домашнее.

Он вошел в воду. Вода была по-летнему парной. Он погружался в нее медленно, лениво разгребая перед собой ряску…

Потом он поплыл. Плыл все быстрее, по-прежнему разводя руки брассом. Он выходил на поверхность, как выходит корабль на подводных крыльях. Потом он мчался на воздушной подушке. Руки его уже загребали воздух, очень плотный, такой же, как вода. То есть он летел над водой, в воздухе. Ему щекотали сначала живот и грудь, но он поднялся повыше…

А потом его стало опускать. Он снижался. Он летел уже над самыми деревьями. Это было опасно. Он как бы подтягивал к себе воздух, но его не хватало. Он снижался. Ветки хлестали его по лицу. Он уворачивался от них. Но он летел… И напоролся на сук.

Он вскрикнул от боли, очнулся, обалдело посмотрел на обращенные к нему смеющиеся лица, на рассерженное лицо председательствующего и прошепелявил:

— Виноват… сморился… прошу прощения. — И вытер ладошкой губы.

— Тебе, Поликарпов, больше других надо слушать, — рубил председательствующий. — Ты можешь потянуть нас вниз в показателях. Я лично в этом почти не сомневаюсь. На полосе препятствий тебе трудно, потому что ты маленький. А ты спишь. Я даже сомневаюсь, можно ли на тебя надеяться в предстоящем разведвыходе. Тебе надо заниматься по каждому предмету вдвое больше, чем опытным воинам. Одними гирями ты погоды не сделаешь, Поликарпов, не думай. Не спать тебе надо, а максимально использовать каждую минуту. Я вижу, как ты читаешь на самоподготовке учебник по разведке — спишь, а не читаешь!

Поликарпов очнулся. Его ругают? В нем сомневаются? Смысл сказанного был обиден. Его унижали.

— Я… — Но слова не пришли к нему еще. Он не проснулся. — Я не понимаю, откуда сомнения…

— Оттуда, — сказал председательствующий. — Считаю, надо обратить внимание на показатели комсомольца Поликарпова. И разобраться.

— В чем? — оглядел товарищей Поликарпов. — В чем разбираться?

— В том.

— Слушай! Почему так говоришь! — взвился вдруг Назиров. — Алеша добросовестно служит. Понимаешь! Добросовестно!

И все еще смеющийся Божко тоже поддержал Поликарпова:

— Что ты к нему привязался!

(Это он щекотал Поликарпова, а потом двинул большим пальцем под ребро.)

— Прошу выбирать выражения!

В комнате загудели. Поликарпов понял, что гудят в его пользу. И слова пришли к нему.

— То, что я сейчас заснул, виноват. Сморило. Сомнения в своих показателях по боевой и политической подготовке отметаю как беспочвенные. Но вот что, товарищи… Я до сих пор не участвую в соревновании. Меня почему-то не охватили. Готов вызвать любого. И докажу, честное комсомольское. Я готов.

— Это и в самом деле упущение, — подумав, согласился председатель. — Давайте сейчас вопрос и разрешим, хотя это, правда, и не входит в повестку.

— Пусть со мной, — поднялся снова Ризо. — Куксова перевели в десантный батальон, я остался тоже один.

Подумав и взвесив, не слишком ли разные, так сказать, весовые категории у старослужащего Назирова и молодого Поликарпова, комсомольское собрание согласилось с предложением.

— Я буду помогать, — гордо пообещал Ризо. — Я.

Младшие братья Ризо остались дома. Но теперь у него и здесь есть кого ставить на путь истины и защищать, если потребуется.

6

Еще не проснувшись, Поликарпов догадывается: что-то случилось. Он заставляет себя вскочить с койки и бросается босиком к окну. Он уверен: сегодня парашютные прыжки будут обязательно. Он тормошит Ризо.

Когда выходит солнце, машины, готовые везти десантников на аэродром, стоят длинной колонной головой к воротам. Утро разлило над полковым городком чистый свет. Выходя из солдатской столовой, Дима видит, как бел снег, легким пухом накрывший вчерашний черный гололед; радостное и веселое ощущение предстоящего дня наполняет его. Сегодняшнее утро — награда за долгое ожидание: для него день прыжков все еще остается событием.

Этот день действительно достоин того, чтобы его так долго ждали. На голубое, без облачка, небо если не с радостью, то по крайней мере удовлетворенно смотрят те, кто вот уже несколько дней планировал прыжки и каждое утро вынужден был их отменять. Командиры, поглядев в окно, облегченно вздохнули.

Даже Семаков, отвыкший находить в занятиях что-то, кроме обыденной работы, тоже замечает, что снег сегодня особенно чист, а небо такое голубое, каким оно почти не бывает в здешних местах.

— У тебя, Ваня, прыжки, а у меня на работе все из рук валится, — сказала ему утром жена.

— Хе, — засмеялся Семаков, — знала, за кого замуж шла! — И поглядел в небо: там уже медленно и беззвучно кружил маленький разведчик погоды.

Стоя в очереди за парашютами, Поликарпов вспоминает, как их еще в карантине впервые привели в парашютный класс и поставили перед большим стендом со схемой. Перед строем ходил майор, оглядывал каждого снизу вверх. Когда он остановился перед Поликарповым, тот с удовольствием отметил, что майор ростом меньше него — едва выше ста шестидесяти.

— Я из вас сделаю парашютистов, — ударение майор ставил на «я» и «сделаю».

Майор оказался строг, держал их целый час по стойке «смирно», ходил вдоль, касаясь груди каждого острым кончиком длинной указки.

— Я пилот-аэронавт, — рассказывал он. А на Поликарпова неожиданно напал приступ смеха, он давился, выступили слезы, пришлось зажать нос пальцами, чтобы не прыснуть. — В объятиях у неба в первый раз побывал в шестнадцать лет. С тех пор зарабатываю на хлеб риском.

Майор внимательно оглядел строй, качнулся с пяток на носки.

— Тот, кто прыгает за мной, может быть спокоен: ловлю человека вот этими руками. — И вытянул левую, свободную от указки руку маленькой ладошкой вверх.

Поликарпов не удержался и издал носом какой-то совсем поросячий звук. Майор медленно подошел к нему, пристально поглядел в глаза и быстро сказал:

— Слово «парашют» — французского происхождения, от греческого «пара» — «против» и французского «шютэ» — «падение». И по-французски и по-русски звучит одинаково: парашют. Это — устройство для торможения объекта, движущегося в сопротивляемой среде. В нашем случае объект — парашютист с полным табельным вооружением и снаряжением десантников всех специальностей или без такового общим весом до ста двадцати килограммов, а сопротивляемая среда — воздух. Повторите!

Поликарпов растерялся, но повторил. Майор продолжал, не отводя глаз:

— В комплект парашюта входят: камера стабилизирующего купола, стабилизирующий купол, соединительное звено, камера основного купола, купол, подвесная система с замками, ранец с двухконусным замком, креплением запасного парашюта и гибким шлангом, вытяжное кольцо с тросом, переносная сумка, парашютный прибор основной, парашютный прибор дублирующий, применяющийся в особых случаях, контровочная нить, шнур-завязка, серьга и паспорт. Повторите.

Поликарпов молчал, майор усмехнулся и обвел строй строгим взглядом. Тогда Поликарпов спросил:

— Так что, товарищ майор, если не будет паспорта, парашют не раскроется?

В строю засмеялись.

— Фамилия?

— Рядовой Поликарпов.

— Шутки в парашютном деле неуместны. Вы у меня с корабля прыгнете только после двадцати прыжков с вышки. Я из вас сделаю парашютиста!

Они быстро убедились, что майор Гитник знает наизусть каждую букву технических описаний и инструкций по хранению и эксплуатации парашютов. Никто, сколько ни зубрили они книжечки, не мог запомнить всех этих «усилительных лент прочностью 185 кг ЛТПК 15185», «дублирующих парашютных приборов АДЗУ240, или ППКУ240Б, или КАПЗП240Б», «коушей» или «шлевок с шипом кнопки». Поликарпов принуждал себя сидеть вечерами в казарме над инструкциями, разбираться в рисунках с полотнищами, стропами, лямками. Ему удалось самостоятельно выяснить, что этот странный «коуш» — всего-навсего колечко, подвешенное на петле, смешная «шлевка» — лоскут, нашиваемый на другой лоскут для прочности, а загадочный «авизент» — материал вроде брезента. Эти маленькие открытия даже доставляли некоторое удовольствие. И, странное дело, чем внимательнее он разбирался в деталях парашюта, тем — непроизвольно — все большим уважением проникался к людям, его придумавшим и сделавшим. Необходимость, естественность всех этих лент, шнурков, скоб, пряжек, предохранителей и конусов становилась не только понятной, но и начинала вызывать нечто вроде восхищения.

Теперь Поликарпов испытывает к майору откровенное почтение: он уже знает, что когда-то пилот-аэронавт Гитник выпустил на первый в жизни прыжок их командира полка, тогда еще курсанта воздушно-десантного училища.

При одном взгляде на парашютную вышку к горлу Поликарпова подкатывал противный комок, перехватывало дыхание, так что становилось трудно дышать.

Готовя к прыжкам, их каждый день приводили к вышке в дальнем углу десантного городка, громоздящейся над макетами кораблей, напоминающими скелеты китов, над площадками для швартовки техники, трамплинами, стапелями, лопингами. Солдаты нехотя — Поликарпов не знал никого, кто бы делал это с охотой, — поднимались по крутому трапу на тридцатиметровую высоту, влезали в подвесную систему, стучали сапогами на металлической верхней палубе, где почему-то даже в безветрие гуляли крепкие сквозняки, смотрели сверху на вытоптанный круг, надвигали береты на брови, чесали затылки, что-то бормотали, потом, сознавая, что прыгать хочешь не хочешь, а надо, бросались вниз, громко вспоминая маму, ничего не успевали понять за секунды снижения, редко удерживались на ногах при приземлении, огрызались на подначки товарищей, а уже через минуту, отряхнув с курток грязь, точно так же подначивали слишком долго возившихся на верхней палубе. Прапорщик из парашютного класса, всегда присутствовавший на их занятиях, подзуживал вместе со всеми, однако сам почему-то так ни разу на вышку не полез. Однажды они все-таки спросили его об этом, и тот откровенно рассмеялся:

— У меня почти тысяча прыжков. Уж как я только не прыгал, готов прыгать каждый день по десятку раз, но… только с корабля. С любого, но с корабля. Мне легче в клетку со львом войти и поцеловать его, чем прыгать с вышки. А вы, ребята, прыгайте, если майор Гитник приказал!

Поликарпов прыгал ровно двадцать раз: майор оказался памятлив. Сержант аккуратно зачеркивал в тетрадке палочку после каждого его прыжка. Но и на двадцатом прыжке так же мутило в животе и противно слабело под коленками, как и на первом.

— Это что! — смеялся прапорщик. — Скажите спасибо, что теперь с аэростата не сбрасывают. — И рассказывал, как прежде прыгали из болтающейся на ветру корзины.

Поликарпов очень живо представлял себе аэростат, его раскачивающуюся на почти километровой высоте гондолу, землю с человечками-муравьями и бесстрашного аэронавта, хозяина воздушного шара майора Гитника.

— Ноги отказывали, — рассказывал прапорщик, — в животе щекотало. Таких, кто забивался под лавку и отказывался прыгать, полно было. Меня самого за шиворот выбрасывали. Чего ж тут стыдного!

На аэродром едут молча. Еще полчаса назад солдаты возбужденно вспоминали предыдущие прыжки. Все в прошлом выходили лихими парашютистами… А теперь молчат. Сидят на лавках, тесно прижатые друг к другу, одинаковые, точно пуговицы на шинели. Сидят, прикрыв глаза или уставившись в одну точку с отрешенным видом. «Испугались, что ли? — размышляет Поликарпов. — С чего бы это? Мы ведь бойцы!» Он усмехается и оглядывает соседей — и в самом деле, черт возьми… Но здесь же что-то заставляет его подумать и о не раскрывшемся вдруг парашюте, о гаснущем под попавшим на него товарищем куполе, о запутавшихся стропах, о подвернутой на кочке ноге… Он легко успокаивает себя: «Здравствуйте, в первый раз прыгаю с разведчиками, и обязательно что-то случится?»

Он думает, о чем напишет после прыжка. «Все было обычно и просто, как положено в настоящих войсках. Все ваши родительские беспокойства вызвали бы теперь у вас самих только улыбку. Десантник в воздухе чувствует себя легко и спокойно. Это дается опытом».

— Что, гвардейцы, приуныли? — У Семакова шапка настолько старая, что мех ее из голубого превратился в ржавый. Наушники подвязаны под подбородком.

Поликарпов некоторое время раздумывает над тем, как стара капитанская ушанка, потом догадывается: «Это же талисман! Он прыгает только в ней!» Рука его вертит в кармане металлический рубль, еще не истраченный на два батона и двести граммов сливочного масла (пир живота!). «Это и будет мой талисман, — решает он. — Проверчу дырочку, продену суровую нитку… Дело».

— Назиров, звездочку купил? — бодро спрашивает Семаков.

— Никак нет, товарищ гвардии капитан.

— Что ж, так и будешь ходить облупленный?

— Времени нет, товарищ гвардии капитан. Обязательно куплю. Честное слово!

Разговор не клеится. Едут молча, на ухабах лениво «давят масло» — прижимают крайних к бортам. «Запеть, что ли? — думает Поликарпов. — Нет, можно в дураках оказаться…»

— Хайдукевич, как у вас дела с расписанием? — но успокаивается капитан.

Димин ответ невнятен, но Семаков не сдается:

— Январь распланировали? Январь у нас будет сложный.

Дима делает вид, что соглашается, кивает головой.

— Стрельбы — раз, — загибает палец капитан. — Вождение — два… Водители наши, Хайдукевич, но из самых лучших, это не я один говорю. Строевой смотр — три, в январе обязательно проведем…

Дима слушает, слушает и неожиданно понимает, чего хочет Семаков. «Поспорить, чтобы растормошить бойцов!»

— Я бы из этого расписания вообще половину предметов выбросил!

— Не понял, — капитан оборачивается и несколько секунд удивленно смотрит на Диму. — Не понял, Хайдукевич. — Он даже оттопыривает шапку, будто плохо слышит.

— Я бы из этого расписания половину предметов выбросил, — упрямо повторяет Дима.

— Ну, конечно, — говорит капитан после несколько затянувшегося раздумья, — дай вам волю, вы вообще все выбросите. Пусть работают дяди, понятно…

— Выбросил и заменил бы регби, — еще более упрямо продолжает Дима.

— Чем? — брови капитана удивленно уползают под шапку.

— Регби. — Дима чувствует, что его начинает нести, но удержаться уже не может.

Солдаты прислушиваются к разговору офицеров, выходят из оцепенения.

— Регби спокойно половину предметов может заменить.

— Это что ж такое? Скачки?

— Скачки — это дерби, — раздраженно объясняет Дима, — а регби — это игра с овальным мячом.

— А… куча мала, вспоминаю. Это где ребра ломают? Там ведь, кажется, даже свалка разрешена. Видел по телевизору. Двадцать минут смотрел, старался понять, ничего не понял, выключил — Анна Васильевна попросила, а она у меня большая любительница спортивных игр. Тоже не поняла ничего, вот ведь как.

— Схватка, а не свалка, товарищ капитан, — подсказывает сзади Поликарпов. — Схватка.

Семаков оборачивается, у него смеются глаза.

— Это же игра игр! — продолжает Дима. — Весь разумный мир знает, что в регби играют настоящие мужчины по очень строгим правилам!

— Что-то ваш разумный мир смотрит по телевизору хоккей и футбол, а не дерби, а, Хайдукевич?

Дима понимает, что Семаков заводит его, но…

— В свое время, товарищ капитан, хоккей тоже считали игрой сумасшедших танкистов.

— Каких еще танкистов?

— Наши хоккеисты вначале играли в танковых шлемах. Касок тогда еще не было. Тоже все считали игру ерундой: гоняют, мол, банку из-под гуталина!

— Во-первых, никто в танковых шлемах не играл, — посмеиваясь, говорит капитан. — К вашему сведению, Хайдукевич, — играли в велосипедных. Я сам еще в таком шлеме играл. Во-вторых, хоккей — это действительно игра, а не свалка.

— Схватка, товарищ капитан, — опять сзади подсказывает Поликарпов. — Схватка.

— Регби — именно то, что нужно десантникам. А мы — находка для регби. — Дима понимает, что спор надо закончить достойно. — Была б моя воля, я бы в ВДВ такую команду собрал, что Уэллсу, шотландцам или там французам на первенстве мира делать было бы нечего, боялись бы участвовать. И даже вы бы с женой не хоккей по телевизору смотрели, а на стадион регбийный бегали.

— Ну, а как же все-таки с расписанием на январь, а, Хайдукевич? — спрашивает Семаков.

Климов, прислонившись спиной к кабине, почти не слушая, с тоской размышляет о своем. Похоже, что капитан поглядывает на него подозрительно. Можно подумать, о чем-то догадывается. «Без шуток, Климов!» Какие уж тут шутки!

«Коленька, я виновата перед тобой. Хотела тебя видеть, солнышко мое, вот чего я только хотела. Я все еще очень больная, еле письмо пишу. Наверное, и меня и твою сестричку опять положат вместе в больницу. Может, я что-то не так сделала и тебе там в армии испортила? Больше я напортила вам, наверное, тем, что родила вас, дорогой ты мой, а теперь никому не нужна. Сестричка совсем слабенькая, диатез прибавился, врачи ничего не понимают, один говорит это, другая — то. Что они знают! Из военкомата сразу пришли, как ты писал, внимательные, жэковских заставили. Скоро начнут ремонт. Пристыдили. Письмо пришло от твоего командира. Очень солидное, я его показывала. Но он на что-то намекает, я же это чувствую. Приходил тут ко мне твой дружок интернатский Витя Богомаз, спрашивал твой адрес воинской части, обещал переписываться. Он хотел в моряки, а его вообще в армию не взяли по сердцу, устроился работать в телеателье и вечером учится в институте, чистенький, хороший мальчик, говорит, хорошо зарабатывает. Вы с ним с первого класса вместе ходили. Пишет он тебе? Он мне за хлебом сходил. Вот ты не захотел тогда отсрочку, когда забирали, отказался. А ты у меня один, тебя бы не забрали, мне это все говорят. Если мать одинокая, в армию не берут. Но ты всегда по-своему. Тебе мать не жалко. Ну, что ж, спасибо и на этом, значит, я это заслужила. Бог с ним, с ремонтом, мне просто хотелось тебя увидеть, посмотреть, какой ты стал. На фотокарточке я тебя не узнала: мужчина интересный, солидный. На тебя уже и вещи твои будут малы, когда из армии вернешься. Я их все равно храню, не продаю, хотя предлагали, и денег нет, а тебе они будут малы. Брюки кримпленовые синие, которые мы перешивали, пиджак, куртка в строчку зимняя с капюшоном за 80 рублей, рубашка небесного цвета с рюшками на груди.

Я скучаю, живу одинокая весь день, только твои редкие письма перечитываю. Что ж, если сам пошел служить в армию, что же я теперь могу поделать! Так и буду жить, а ты служи, как того требует твой командир и от меня. Я его поняла. Целую тебя, мое солнышко, хоть иногда вспоминай обо мне».

Со стороны можно подумать, что Климов дремлет.

Он и до службы знал, что в армии ему не будет плохо: садиться себе на голову он никогда и никому не позволял. К своему удивлению, он вдруг обнаружил в себе склонность спокойно делать даже то, что у многих вызывало протест или черное уныние: усердно подшивал подворотнички, аккуратно заправлял койку, стоял у тумбочки дневальным, драил полы в казарме, мыл сортир. Он никогда не думал, что так легко сможет подчиниться своему отделенному. Объявляя ему в первые месяцы благодарности, сержанты называли это дисциплинированностью, офицеры — добросовестностью, но Климову было все равно, как это называют, он знал: для этого не нужны какие-то чрезмерные усилия воли, а жить, напротив, становится все проще и проще. И когда ему вручили отделение, он нисколько не изменился, остался прежним — терпеливым, ровным и злым.

Его только иногда прорывало. Внезапно. Окружающие считали, что это — вздорность. Так оно, наверное, и было.

День в самом деле чудесный: в чистом небе солнце, вокруг снег, самолеты зеленые, звезды на крыльях красные. Даже томительное ожидание в очереди на погрузку не портит этот день.

Разведчики будут прыгать последними, после всех батальонов.

Сотни десантников из линейных батальонов, двугорбые от парашютов — основного и запаски, стоят в колоннах лицом к взлетной полосе; солдаты-перворазники, замороженные мыслями о предстоящем прыжке, походят сейчас друг на друга, как близнецы, в особенности из-за шлемов, делающих их головы одинаково яйцеобразными. Винты маленьких кораблей метут на парашютистов снежную пыль.

Климов чувствует сосущую пустоту в желудке, чертыхается, шарит в карманах, не находит обычно приберегаемого на прыжки сухаря и вспоминает, что сгрыз его еще в машине. Время подходит к обеду, солнце перекатывается через зенит, есть хочется нестерпимо.

— Я готов сожрать быка, — говорит он Поликарпову, который, слюнявя красный карандаш, что-то рисует на бланке боевого листка.

— Ишь ты, — смеется Поликарпов, — быка! — Опять слюнявит карандаш. Губы у него розовые, словно нарочно подкрасил. И щеки в румянце. Младенец. Дитя папы с мамой.

— Чего хихикаешь! — взрывается вдруг Климов. — Чего ржешь!

— Ничего… — Поликарпов поджимает розовые губы. Он продолжает рисовать красное знамя, которое держит в одной руке синий десантник. В другой руке десантника — довольно неумело вывернутой — граната.

— Что это за чучело ты рисуешь?

— Где?

— Вот это.

— Это штурмовой флаг… Штурм…

— А почему не Божко рисует?

Поликарпов пожимает плечами. Он сам предложил Божко свои услуги — сделать боевой листок в одиночку, самостоятельно. «И ничуть Божко не лучше меня рисует, — обиженно думает он. — Климову просто вожжа под хвост попала. И почерк у Божко дурацкий, с загогулинами какими-то».

— На, друг, — протягивает Климову кусок сухого белого сыра Назиров. Перед этим он сдул с него крошки.

Климов не сразу тянет руку. Он смотрит на Ризо, на его сросшиеся брови, на довольную улыбку. Ему хочется сказать этому почти смешному в вечной своей готовности услужить парню какое-нибудь доброе слово, но он молчит. Ризо, улыбаясь, смотрит, как он жадно ест так неожиданно пригодившийся сыр, который неделю назад прислала мать.

— А ты? — спрашивает Климов.

— Нет, перед прыжком не ем.

— А я после прыжков только воду пью, — говорит Поликарпов. — Могу сразу ведро вылакать. Однажды у меня…

— А ты когда-нибудь прыгал? — не глядя, спрашивает Климов.

— Три раза…

— Ну и рисуй свое чучело.

— Да нет, прыгать не страшно, но все равно каждый раз теряешь пять кило. Все в пот уходит, — объясняет Поликарпов.

— Зачем? — удивляется Назиров. — Я никогда не потею, я всегда сухой.

— Ну, конечно, — хихикает Поликарпов, — сам сухой, мокрые только тельник и подштанники.

Климов бросает в рот крошки с ладони, подмигивает Ризо. Тот становится за спиной Поликарпова на четвереньки, Климов несильно толкает Поликарпова в плечо, Поликарпов летит в снег.

От безделья Климов бродит около офицеров, с завистью поглядывая на их ножи — не на старый, со сломанной пружиной и разбитой пластмассовой рукояткой «вечный» стропорез Семакова, а на ножи с наборными из цветного плекса ручками, с лезвиями из нержавейки, в ножнах.

Самый красивый, конечно, у Хайдукевича. Лейтенант неторопливо расстегивает прекрасной желтой кожи ножны и пускает по кругу виденный уже десятки раз, но по-прежнему вызывающий восхищение у каждого офицера нож. Климов тоже протягивает руку, на ладони его оказывается предмет вожделения любого десантника — настоящий тяжелый норвежский охотничий нож с рукояткой из моржовой кости. Как он вообще достался лейтенанту? Климов трогает ногтем лезвие (как бритва, и острие отточено исправно), взвешивает нож на ладони (лезвие тяжелое, бросать в цель удобно), читает мелкие буковки фирмы на стали и гладит резные, из кости, щечки рукоятки.

— Антоныч, — улыбается начальник медслужбы полка, добродушный капитан, на голубых петлицах которого вместо положенных ему медицинских эмблем — обычные десантные кораблики, — меняю на свой спрингнайф[4], не глядя. Или просто отбери у лейтенанта. Что за бред, у начальника какой-то консервный нож, а у лейтенанта музейная редкость.

Офицеры смеются: стропорез начальника разведки по возрасту сравним разве только с его рыжей шапкой.

Семаков, сидя на раскладном брезентовом стульчике и вытянув ноги, щурится на солнце:

— Чему смеетесь! Мой тоже стропы режет, как паутину, а вы цацки нацепили и радуетесь, как дети, ей-богу… Ножи у вас не табельные. Нарветесь на начальство, тогда и я посмеюсь. А мой не подведет, не волнуйтесь. — Он замечает среди офицеров Климова, все еще взвешивающего на ладони нож. — Что, хочется домой повезти?

Климов вздрагивает.

— С какой стати? — неожиданно краснеет он.

— Я тоже считаю, что ножик тебе ни к чему. Ты же не хулиган какой-нибудь, Климов, а? Нож не игрушка.

Климов делает удивленное лицо, пожимает плечами и уходит к взлетной полосе.

«Все-то он знает, — долбит Климов носком сапога лунку в снегу. — Телепат».

Позавчера укладывали парашюты. Климову помогал Божко, проверял Хайдукевич.

Климов слышал скрип снега под Димиными сапогами. «Что он топчется возле меня!»

— Климов, — вдруг спросил Хайдукевич, — что у тебя со стропами?

— А что? — Климов не обернулся. Он боялся своего лица: сейчас на нем могло быть все написано.

Ночью ему пришла блестящая мысль: если не дать раскрыться основному парашюту, а спуститься на запасном, то в газете части очень добрый ее редактор Гладилов, который знает их всех, а о Климове даже написал однажды, теперь уж обязательно поместит его фотографию. «Не растерялся. Смел. Сержант. Отличник. Гвардейцы! Есть с кого брать пример в находчивости!» Отпуск дать Климову придется: не так часто спускаются на запасном.

Мысль блестящая, понял Климов. Но за завтраком он начал сомневаться, а к обеду, когда они шли строем в столовую, мысль потускнела совсем.

Отпуск-то ему, может, и дадут, понял он, но что станет! Замучают разбирательствами: почему не раскрылся абсолютно надежный парашют, кто виноват в ЧП? Сам парашют? Не так уложен? Кто укладывал? Кто проверял? Кто контролировал? Что командиры?

Он станет врать: «Укладывал нормально, прыгал верно, действовал, как положено, что случилось — не понимаю. Купол не раскрылся, а как, почему — убейте, не знаю. Счастье, что не забыл про запаску».

Врать и глядеть ясными глазами на лейтенанта, на Семакова, на Гитника? Краденой костью застрянет у него в горле отпуск. Нет, этот вариант не для него!

— Нет! — вслух окончательно решил он в строю.

Ризо посмотрел на него, ожидая продолжения, и сбился с ноги.

«Так что же, Хайдукевич мысли мои читает?»

— Что, товарищ лейтенант? Что? — повторил он.

— То, что надо смотреть, как следует, а не дурака валять. Это парашют, не авоська.

— Показать? — спросил Климов, так и не обернувшись.

— Показать. — По голосу лейтенанта Климов понял, что напрасно плохо подумал о нем: Хайдукевич всегда заставлял проверять укладку строп дважды.

Стараясь унять непонятное волнение, Климов взял стропы у кромки купола и, пропуская их в пальцах, прошел до подвесной системы.

— Нормально?

— Нормально.

Продолжая укладывать парашют, Климов думал о том, что за ним наблюдают. А руки, привыкшие ощущать шелковистость купола, двигались автоматически: разделив купол на две половины, перебросили левую часть на правую сторону, захватили петлю пятнадцатой стропы…

— Климов!

«О, господи!» От неожиданности он вздрогнул и не сразу обернулся. Расставив широко ноги, над ним стоял капитан Семаков. Климов наступил коленом на стропы.

— Ты это что? — губа у Семакова дернулась, — Жить надоело?

— Да что вы, товарищ капитан, — тихо сказал Климов, — что вы все ко мне…

— Ты что делаешь!

— Укладываю, — отчаянно сказал он, — Парашют укладываю…

— Тебя самого уложат в первом же раунде. Марш в зал! Захотел нокаута? На носу первенство округа, а он пропускает тренировки!

Климов вытер ладонью лоб.

Вот он опять стоит на краю бетонки, втянув голову в поднятый воротник куртки; от винтов несет густую снежную пыль. Он смотрит, как неуклюже взбираются на борт перворазники, исчезают в люке, потом люк захлопывается за ними, самолет выруливает на полосу.

Не так давно и он был таким же неуклюжим, похожим на ватную куклу солдатиком. Все прыжки он помнит в подробностях, особенно первые, особенно четвертый, когда, казалось, никакая сила не сможет оторвать его руки от скамьи! Четвертый — памятный.

Если бы кому-нибудь пришло вдруг в голову сказать, что Климов — трус, он, не задумываясь, швырнул бы сказавшего эту чушь на пол.

Он знает тех, кто в самом деле боится вышки, горящего обруча; даже на матах во время боя с ножами видит он испуганные глаза противника. Но он сам! И все-таки почему во время четвертого прыжка страх (то, что это действительно страх, он знает) сковал его, сделал неподвижным, налил ноги и руки свинцом, словно он жалкий отказник! Потом, на земле, Климов представил себе, как выглядел на борту — с белыми глазами без зрачков, покрытый липким потом. Отвратительно.

В тот раз он оказался не лучше тех, над кем имел право — если бы захотел — потешаться. Неужели бывает так, что человек совсем перестает управлять собой? Разум выключается? А что же остается?

Но он все-таки прыгнул, никто его не заставлял…

«А у Поликарпова моего сегодня как раз четвертый прыжок. Посмотрим, — вспомнил он. — Посмотрим на младенца».

Его первый прыжок был только странным. Ему было совсем не страшно. Он только удивился: слишком много он выслушал рассказов и слишком долго ждал прыжка.

В самолете он безотрывно смотрел в иллюминатор на пятнистую — черным по белому — землю, стараясь ни о чем не думать, отгоняя мысли о предстоящем. Все молчали, он тоже. Другие зевали, и он зевал, считая, что это от скуки. Он все смотрел в иллюминатор на заснеженную землю с неправильной формы пятнами леса; земля была не так уже далеко (отчетливо видны были дороги, отдельные группы деревьев, дома смотрелись даже не плоско, а в аксонометрии), и именно это ощущение близости земли осознавалось отчетливее всего. Слишком близко… Вот в таком полусонном, заторможенном состоянии он и летел, отмечая про себя, что лес черный, снег белый, сидящие напротив все на одно лицо — у всех серые блины, а не лица. Но когда появился штурман, подошел к люку, для устойчивости расставил ноги, открыл, наконец, дверь, в которую ворвался тугой поток холодного воздуха, Климов посмотрел в образовавшееся в фюзеляже отверстие, не увидел ничего, кроме того, что это всего лишь дыра в фюзеляже, и ощутил вдруг настоятельную потребность прыгнуть. Он не должен быть хуже других! Нет. Он сейчас прыгнет… Он услышал сирену, увидел зеленую лампочку над плечом штурмана, злое, уставшее его лицо, нетерпеливо машущую руку, подгоняющий, торопящий жест, гримасу нетерпения на грубом обветренном лице. Солдаты из левого по полету ряда исчезали в светлой дыре, очередь стремительно приближалась. В своем ряду он стоял вторым; увидев, что сосед оттолкнулся от порожка, сделал очень большой шаг…

Наверняка эти несколько секунд он не помнил, он их потом домыслил.

— Ты прыгал на мозжечке, — смеясь, объяснял ему на другой день доктор.

— Я все помню, — уверял Климов. — Помню!

Ребята рассказали: с испугу он едва не оседлал прыгавшего перед ним Назирова. Однако Климову казалось, что соображал он отчетливо: дважды его сильно швырнуло, с опозданием он вспомнил, что надо считать, но уже на «пятьсот два» автоматический прибор щелкнул и… О, этого он больше никогда не испытает! Беспорядочное падение прекратилось внезапно. Он в первый раз в жизни застыл, как бы подвешенный в воздухе. Это было ни с чем не сравнимое ощущение: ты не падал, на тебя не набегал поток воздуха, тебя никуда не несло, не тащило, кругом было только голубое, прекрасное, чистое, без морщинки, пространство. И где-то в этом пространстве был помещен ты. Он поднял голову, увидел белоснежный купол своею парашюта и закричал, смеясь, радостно, даже выругался от восхищения. Его распирало такое счастье, какого, без сомнения, он прежде не знал и, наверное, не узнает больше. Белый купол раскрывшегося парашюта, безоблачное небо после бреда падения — это может оценить только прыгающий впервые!

С тех пор Климов уже не закрывает глаза, отталкиваясь от порожка, не оставляет в стороне руку с выдернутым кольцом, а сразу прижимает ее к груди. Теперь ничто не мешает ему спокойно считать «пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», если он решил почему-то в этот раз посчитать; он умеет теперь так управлять телом, что его уже соблазняют несложные опыты. Появились новые ощущения, доставляющие удовольствие, но повторить радостное мгновение первого прыжка уже не удастся никогда.

Сколько прыжков осталось позади — сперва с «кузнечиков» Ан-2, потом с тяжелых кораблей, в два, в четыре потока… Не совсем понятный первый, самый трудный четвертый, веселые прыжки, когда ребята на бегу, грохоча подковами по железу аппарелей, кричали, беснуясь, или прыжки на лед, ночью, в грязь, на распаханное и схваченное морозами — самое страшное для ног — поле, прыжки в траву по пояс… Растаскивало их ветром, тащило физиономиями по стерне, на деревьях повисали не самые ловкие из них, отбивали до черноты пятки, в жуть опускались по ночам, когда не знаешь, что под тобой… А все равно прыгать хотелось…

— Эй, разведка, — кричат из кабины грузовика, — когда вы уже, однако, прыгнете?

Климов оборачивается. Знакомый водитель смотрит на него осоловевшими со сна узкими глазками.

— Спи, Сибирь, — говорит Климов, — у тебя-то служба идет. Ты-то чего переживаешь?

— Есть охота. Опять, однако, обед с ужином совместят.

— Не похудеешь, — вяло говорит Климов, — вишь, какой гладкий стал, глаза уже не открываются. Жена не узнает, когда домой вернешься.

— Хо-хо, — смеется водитель. — Это я пухну с голода.

— Прыгнем, — говорит Климов, — за нас, камрад, не волнуйся, в разведке все по расписанию.

— Я волнуюсь не за вас, я есть хочу, вот в чем, однако, дело.

— Не похудеешь… однако. — Климов поворачивает к своим.

7

— Предупреждаю: планировать четко к месту сбора, управлять парашютом. А вы, Назиров, как всегда, будете, конечно, рулить в город? Подозреваю, у вас там завелась знакомая.

— Почему у меня знакомая, товарищ гвардии лейтенант? — возмущается Ризо.

— Потому что вы все время туда улетаете.

— Зачем так говорите, товарищ гвардии лейтенант! Первый разряд по парашюту сами вручали!

— Ну, ладно, ладно, — улыбнулся Хайдукевич. — Предупреждаю серьезно: метеообстановка изменилась к худшему, ветер усиливается. Мы остались последними, принято решение прыгать — мы же не перворазники!

— Еще бы! — подал голос Поликарпов, но сзади кто-то легонько дал ему по шее. Он смутился: «Черт, ведь не хочу, а лезу вперед. Само собой получается».

— Еще раз: управлять парашютом! Перестроиться в следующем порядке…

Поликарпов слушает лейтенанта. «Покидание корабля… приземление… Пункт сбора… построиться в последовательности…» Быстрее бы в корабль! Его ставят между лейтенантом и Климовым. «Ловить собираются, что ли? Не придется! Когда прыгал в аэроклубе, колени не дрожали, не то, что у некоторых!»

— Поликарпов, вы что, уснули? Перестроиться… К кораблю!

Он глубоко вздохнул, слишком глубоко, так что в груди зашлось. Пока прокашливался, — даже слезы выступили, — строй терпеливо ждал. Потом Климов легонько обнял его за плечи и подтолкнул к самолету:

— Ну, пошли, Алеша, пошли.

Ноги отчего-то вдруг стали ватными, парашюты внезапно оказались пудовыми, давили на плечи, что-то тоскливое подкатило комком. Подавленный, с обострившимися скулами, он занял свое место в корабле и прикрыл глаза.

Самолет прошел взлетную полосу, взлетел, накренился, делая круг…

— Поликарпов, — похлопал его по колену Климов, — а, Поликарпов!

От Климова несло табаком, запаха которого Поликарпов терпеть не мог. Особенно, если близко человек наклоняется…

— Ты же не спишь. Давай поговорим.

Но как раз говорить ему и не хотелось.

— Снег нормальный, прыжок простой, — продолжал Климов, — ветер ерундовый. Удовольствие!

Поликарпов не открыл глаз. Теперь о прыжке он не думал: «Прыгайте себе в удовольствие, в неудовольствие, а меня не трогайте, оставьте меня в покое с вашими прыжками». И незаметно уснул в тепле под монотонный гул мотора.

— Товарищ лейтенант, — кричал Климов, перегнувшись через дремлющего Поликарпова, — что вы такое моей матери написали?

Дима сделал удивленные глаза, пожал плечами:

— Нормально.

— Что вы ей написали, а, товарищ лейтенант? — глаза Климова сузились.

Но Дима показал пальцем на уши: «Не слышу».

— Все слышите, — сказал Климов. — Я же вижу, что слышите.

Продолжая улыбаться, Дима отвернулся и стал внимательно разглядывать табло на стенке.

«Что он написал? — глядя на дремавшего напротив Семакова, гадал Климов, — Вообще говоря, лейтенант — парень спокойный, мозги у него на месте и, главное, не трепач, не высовывается. Но что он все-таки написал?»

Писем Дима писать не любит. Домой пишет так кратко, что мать все время обижается. И не зря, наверное. «Жив, здоров, работы много. Как живы вы, как здоровье? Как все вообще?» Больше из себя Дима выдавить не может.

«Что у тебя в личном плане? — спрашивает мать. — Твои друзья все переженились. И Валик, и Витя, и Толик Лысенко. Напиши хоть что-нибудь путное. Есть ли у тебя девушка, с которой у вас какие-либо планы? (Мать — плановик, потому самое употребляемое ею на бумаге слово — «план».) Что у тебя в сердце, напиши. Аня уже вышла замуж. А когда-то вы друг к другу были так неравнодушны! Вышла она, правда, по-моему, не очень удачно, но жизнь их рассудит. Я-то думала!»

«Ма, в личном плане у меня все в порядке. Мне пока делом нужно заниматься. Я должен построить тот фундамент, на котором моя жизнь будет стоять прочно и с которым я больше принесу пользы, если я уж занялся тем, чем занимаюсь. Фундамент — это не ковры, вазочки всякие, половики, квартиры, сараи, мотоциклы. Нет. Фундамент жизни — это то, что я должен обязательно знать и уметь, как всякий настоящий кадровый офицер. В своем роде войск. А я убеждаюсь, что пока знаю мало. Училище еще не все мне дало. Я остальное своими руками и мозгами должен приобрести. Когда я все это добуду сам, мой дом никогда не разрушится. Мой дом. И я полезен буду. Работа, в любом смысле (а это я увидел, когда мы общались при благоустройстве нашего городка с Сельхозтехникой), — это первое, что от человека требуется и что первым требуется самому человеку. Потом уже будет второе, третье, сто первое, — то, чего ты от меня хочешь… У меня работа серьезная. Нельзя сачковать и обманывать. Это как у акробата в цирке. Прыгать надо. Так что не сердись, а поверь мне: сначала нужно построить внутренний фундамент».

Это было очень длинное для него письмо, но он отвечал на особенно серьезные вопросы матери.

«Меня беспокоит самым серьезным образом то, что с тобой происходит. Ты же никогда не был бесчувственным мальчиком, я же помню твои прежние письма, и у вас с Аней так хорошо все складывалось. Ничего я не понимаю. Я считаю, личную жизнь надо устраивать именно сейчас, пока ты молод. А дальше будет все труднее и труднее. Ты будешь все больше втягиваться в свои служебные дела, и все меньше у тебя будет свободного времени для обустройства».

Эпистолярный жанр — не Димин жанр. Вот конспекты он писал — это да! На зависть всему курсу. Почерк у него аккуратный, когда он этого захочет…

Свое письмо матери Климова он помнит наизусть. Он трудился над ним два вечера. Думал долго. Это было первое письмо, которое он как командир отправлял матери своего подчиненного.

Первое.

Многое Дима сейчас делает в первый раз, и, главное, о многом задумываться приходится в первый раз…

«Глубокоуважаемая Раиса Андреевна!

С большим удовольствием хочу рассказать Вам о том, как служит, выполняя свой священный долг перед Родиной, в воздушно-десантных войсках Ваш сын — гвардии младший сержант Николай Геннадьевич Климов, отличник боевой и политической подготовки, победитель социалистического соревнования по итогам за летний период обучения.

Командование довольно его успехами, за что он к настоящему времени награжден всеми знаками воинской доблести. Он отличный, заботливый, требовательный командир, умный и физически сильный воин. Знания ему даются легко, он умело ими пользуется и с удовольствием делится со своими подчиненными и другими товарищами по службе. К себе и подчиненным требователен. Трудности преодолевает с пониманием. На замечания старших реагирует правильно.

Хочу сказать наше общее солдатское спасибо и за то, что Вы воспитали его человеком даже великодушным. Когда некоторое время тому назад подразделению пришлось тяжело на учении, он первым, без лишних слов, поднял людей и ликвидировал сложность. Чувствуется, он своих товарищей уважает и готов им всегда помочь.

Ваш сын не очень общителен. Может быть, это потому, что Николай — командир молодой и утверждает свой авторитет. Но с товарищами ровен, своего физического превосходства не подчеркивает.

Уважаемая Раиса Андреевна, сын Ваш занят очень серьезным долом. День (и часто ночь) расписан у него по минутам. Он к тому же командир, должен знать, требовать и помогать каждому подчиненному. Служба у него непростая.

Прошу Вас помочь ему теплым материнским словом, почаще писать о хорошем и поддерживать, как можно, в его сложном солдатском ратном труде. Главное, чтобы на сердце у него было спокойно».

Вот и все.

Климов оттолкнулся, через три секунды спокойно дернул кольцо, поглядел на купол, по привычке улыбнулся ему, увидел слева внизу Хайдукевича, сверху в полном порядке Поликарпова, который что-то кричал. «Радуйся, младенец». Он сомкнул ноги в коленях и в щиколотках, попробовал развернуться, поглядел вниз. Земля, как всегда на оставшейся сотне метров, приближалась стремительно. Порывом, довольно сильным, его дернуло в сторону, он потянул за правую группу строп, скользнул парашютом, удачно ударился о ровную землю, присыпанную снегом, но на ногах не удержался, упал на бок и, подняв купол, подтянул; щелкнув замком на груди, огляделся. Рядом приземлился Хайдукевич, метрах в ста от них поле пересекала высоковольтная линия. «Бросили неточно, — подумал он. — Или ветром оттащило. А сверху ЛЭП даже не видно было».

Ну вот, еще один прыжок, ничем не примечательный, детский какой-то. Зачем их только бросали! Размяться? Климов съел несколько горстей снега, вытер шапкой мокрое и, наверное, такое же красное, как у пробежавшего мимо Божко, лицо. Теперь надо как можно быстрее прибыть к месту сбора, где ждут с секундомером: следует все-таки подтвердить свой первый разряд.

Спешно укладывая парашюты, он услышал крик. Крик был не призывной, не Хайдукевича, а истошный, очень похожий на крик сломавшего в прошлом году ногу Костюкова…

Они прибежали к опоре высоковольтной линии почти одновременно — группа приземлилась довольно кучно. Задрав головы, они смотрели, как беспомощно болтается на проводе кто-то, запутавшийся в стропах и капроне купола.

— Угораздило, — сжал зубы Хайдукевич. Климов увидел, как побледнело его лицо.

— Его убьет током! — под линией, размахивая руками, бегал Назиров.

— Поликарпов, умоляю, не дергайся, не вертись. Успокойся, все будет в порядке, — крикнул лейтенант, — Мы придумаем.

— Я запутался, — послышалось сверху.

— Его убьет, — Ризо рвал с себя куртку. — Алеша!

— Стой! — кричал издали Семаков. — Стой!

Он далеко опередил бежавших от санитарной машины людей, неуклюже проваливавшихся в снег. «И прицелился-то прямо на «санитарку», — успел отметить Климов.

— Стой! — кричал Семаков, хотя все и так стояли, не зная, что делать. — Растянем купол, будем его ловить. Кто повис?.. Ах, казачок, допрыгался…

Дима бросил парашют разведчикам:

— Разворачивайте!

— Поликарпов, ты меня слышишь? — зачем-то рупором сложив ладони, кричал Семаков. — Сейчас мы тебя поймаем.

— Там же ток! — дергал Климова за рукав Ризо. — Ты же физику учил!

— А ты? — зло вырвал руку Климов.

— Я плохо учил! — кричал как сумасшедший Ризо.

— Тихо, ты, — сжал его за запястье Климов, — чего кричишь!

Ризо снова побежал под линию.

Лейтенант отвел Климова в сторону.

— Слушай, — мягко сказал он. — Поликарпов на одной фазе, поэтому все спокойно, верно?

Климов растерялся, стал лихорадочно соображать. Краска стыда, наверное, выступила у него даже на спине. От него ждут ответа… Да что он — электрик?.. Птицы сидят на одном проводе, значит, за одну фазу можно держаться… Какой здесь ток? А напряжение?

— Как я понимаю, — сказал лейтенант, — здесь две или три сотни киловольт?

Лейтенанту помочь Климов не может. «Да что я — электрик? Откуда мне знать?»

«Ну и завернулся, — подумал он, посмотрев на капроновый кокон вверху. — Как в гамаке. Ах, младенец…»

— Приготовиться!.. Раскрывай замок! — крикнул Семаков. — Ловим тебя!

Поликарпов медлил. Прошло секунд десять.

— Давай! — кричал Назиров. — Я тебя поймаю!

Может, только поверив другу, Поликарпов решился. Они услышали легкий щелчок замка, еще сильнее растянули купол…

Поликарпов вывалился из капрона неожиданно, вывалился и… повис вниз головой. Ноги его оказались в петле, всем было видно, как удавкой затянулась стропа, цепко зажав оба его сапога в щиколотках.

Лицо Поликарпова быстро наливалось кровью, багровело, выкатились на нем большие глаза.

Все его попытки, раскачавшись, сложиться, уцепиться за стропу руками не удались, ватная куртка вообще делала его неуклюжим. Он затих, перестал шевелиться, может, тихо плакал, а может, так же тихо проклинал себя за то, что принес роте ЧП.

Такими Семакова и Хайдукевича солдаты видели впервые: офицеры старались не смотреть друг другу в глаза.

— Насколько я понимаю, — начал Дима, — линия напряжением двести двадцать или триста тридцать киловольт. Промежуточная опора от Поликарпова метрах в тридцати. Подорвать, свалить опору взрывчаткой я сумею, но кому это сейчас нужно. Как его снять…

Климов посмотрел на опору. Да, она была метрах в тридцати от того места, где на проводе висел, словно заброшенная во время игры тряпичная кукла, Поликарпов.

— Чему же вас учили! — в сердцах сказал Семаков. — Ученые, вашу…

— Я не могу ручаться… Напряжение в линии высокое. С другой стороны, Поликарпов на одной фазе… Ток, наверное, переменный, маленький, — Дима не смотрел Семакову в глаза.

Поликарпова он взял к себе, не советуясь…

Черт возьми, это могло случиться с любым! Дело не в Поликарпове! Резкий порыв ветра, понесло… И повис, в общем, удачно, на одном проводе… Удачно! Ну да, его бросило на провод, а ногами он зацепился. Купол опал и накрыл его. Понятно.

— Ток маленький, — повторил он.

— А чего ж они гудят, провода, а?

— Надо стропу перерезать, — сказал Климов. — Дайте нож, я перережу. Эй, Поликарпов, — крикнул он, — ты же электриком был… Могу я к тебе по проводу добраться? Не убьет меня?

— Надо отключить линию, — просипел Поликарпов: говорить ему было, кажется, тяжело. — Заземлить провод.

— Я не уверен, — продолжал Дима, — но если бы можно было попасть на провод, не соприкасаясь одновременно с опорой… Она заземлена. Но черт его знает! Триста киловольт…

Климов все еще оценивающе разглядывал опору.

— Лейтенант, — сказал он, — дайте нож.

Никто не позволял себе так обращаться к Хайдукевичу, но сейчас никто и не обратил внимания на это «лейтенант».

— Лейтенант, у вас нож хороший. С моим стропорезом там делать нечего, стропа не так натянута.

— Ты что предлагаешь? — спросил Семаков.

— Мама, — хрипел Поликарпов так, будто ему удавкой стянуло горло.

— Я прыгну на провод с опоры! — и Климов сбросил куртку.

— Иван Антонович, — Дима отстранил Климова. — Полезу я. Так разумней.

— Что здесь разумного! — закричал вдруг Семаков. — Вы все с ума посходили! Фельдшер, ты чего стоишь? Ты в этом что-нибудь понимаешь?

— А что я… Я могу оказать первую помощь, — растерянно ответил сержант.

— Кому нужна твоя помощь, если трахнет так, что пепла не соберешь! Ты видел когда-нибудь, как люди под током гибнут?

Семаков еще раз посмотрел вверх, на Поликарпова, потом на столпившихся вокруг солдат.

— Почему вы все такие неграмотные! «Я думаю!», «Я не уверен! » — передразнил он. — Это и есть ваша ученость, когда надо? Это все ваши знания?

— Я уверен, — побледнев, сказал Дима. — Изоляторы ведь не пробивает? Нет. Я прыгну с опоры, тоже не пробьет.

— Он же задохнется там… Дайте нож, — протянул руку Климов. — Что ж вы, решиться не можете? С ним что будет?

— А с тобой что будет? — пошел на него Семаков. — Что с вами будет и что будет после всего этого со мной?

— Как так можно, — прижимая руки к груди, бормотал Ризо, — как так можно! Его током убьет. Он висит. Как так можно…

— А вот так, — сказал капитан, пытаясь развязать тесемки на шапке. Они не поддавались, и он рванул их. — Старый дурак, — чертыхался он под опорой, сбрасывая шапку и куртку. — Угораздило на старости лет! Останусь жив, хлопчики, уйду в запас. Отвоевался, надоело, хватит!

Он похлопал трехпалыми солдатскими рукавицами, зачем-то тщательно прокашлялся и полез вверх по опоре.

— Ну, смотрите, ученые, доверился вам…

Дима признался себе, что решение капитан принял верное. Если бы старшим оказался он — поступил бы точно так же. Позволь капитан полезть наверх кому-нибудь из подчиненных и случись, не дай бог, что-нибудь, старшему пришлось бы отвечать вдвойне — и за Поликарпова и за случившееся. А сейчас капитан все берет на себя. «Капитан — молодец», — согласился Дима.

По правде говоря, ничего не нравилось Диме в Семакове.

Зачем, спрашивал он себя, капитан старается подменять подчиненных! Офицеров, старшину, сержантов! Почему он считает нужным лично гонять из сортира гитаристов? Для чего, как немой укор молодым офицерам, он ходит в казарму по воскресеньям? В последний раз, например, он проверял, правильно ли пришиты у разведчиков бирки на парадных тужурках…

— Товарищ капитан, зачем вы этим занимаетесь? — не выдержал Дима. — В конце концов я бы сам проверил, если так нужно, или старшине поручил.

— Так нужно, товарищ Хайдукевич. А вы не проверили и старшине не поручили проверить, и никто из ваших сержантов не проверил. У половины разведчиков оказалось черт знает что, а не бирки!

Семаков карабкался вверх так, словно это была не обледеневшая опора высоковольтной линии передачи, а одно из обычных препятствий полосы. Будто лез он всего-навсего на парашютную вышку сталкивать вниз не самых храбрых парашютистов.

Он подтягивался на руках, ребрами подметок упираясь в раскосы. На поперечине, уже уменьшенной расстоянием, капитан решил передохнуть. Дима заметил, что пройдено только полпути.

— Много еще? — капитан тряс, разминая, затекшие кисти рук.

Через минуту он опять лез по решетке ствола, работая тренированным телом.

Дима считал себя неплохим спортсменом: училищная сборная по ручному мячу, два первенства республики по парашютному спорту. Но, однажды признавшись себе и пока не позволяя изменить этому признанию, он понял, что не сумеет сделать того, что сделает сорокалетний Семаков.

Он часто вспоминает одно из своих первых занятий по физподготовке. Отправив солдат в казарму, Дима решил поболтаться на перекладине.

— Ну-ка, — подошел Семаков, наверняка наблюдавший со стороны.

Дима делал десятую «склепку», получалась она довольно корявой, но была все-таки десятой!

Семаков снял фуражку, обнаружив плешь. Фуражку он наверняка снимал только в постели — лоб и плешь были совершенно белыми над обветренным и загорелым до черноты лицом. Потом расстегнул крючок галстука, верхнюю пуговицу рубашки. Был он рядом с Димой не очень высок, ему пришлось старательно допрыгивать до грифа перекладины. Дима усмехнулся. Семаков усмешку заметил. Но Дима видел, что никакой Семаков не гимнаст: руки согнуты в локтях, сам закрепощенный, хотя старательно тянет носки сапог и четко зафиксировал вис.

…Одним словом, перед изумленным Димой Семаков прокрутил тридцать «солнц», спрыгнул и, растирая мозоли на ладонях, сказал, глядя под ноги, в опилки:

— Еще? Или достаточно? Вас этому в училище, конечно, учили?

«НЕ ВЛЕЗАЙ. УБЬЕТ».

Дима смотрел на табличку с черепом. В решительности Семакову он не мог отказать. Если дело касается личного риска, необходимости решиться на что-нибудь серьезное, капитан, конечно, не промедлит, не станет раздумывать.

Диме рассказали про одну из командировок Семакова.

Было это в январе, мороз. Картер машины пробило. Семаков отправил водителя в ближнее — в десяти километрах — село. Сам пошел в полк за помощью. До полка — шестьдесят километров.

Назад Семаков приехал на автотягаче. Очень долго искал по всему селу отогреваемого хлебосольными хозяевами водителя. И тут же отвез его на гауптвахту с запиской «За недобросовестное отношение к вверенной боевой технике».

«НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ».

— Ерунда, — махнул рукой Климов, видя, что табличку с предупреждением рассматривает и лейтенант. — Это пишут для коз, чтобы траву не щипали под ЛЭП. Это табличка для лета.

— Твоими бы устами мед пить, — ответил лейтенант.

Над Семаковым оставались только остроконечная верхушка ствола и два грозозащитных троса сверху. Капитан медленно двинулся по горизонтальной балке траверсы к проводам. Шел он спокойно, держась одной рукой за решетку. По крайней мере снизу казалось, что спокойно.

— До провода далеко, — крикнул он вниз. — Далеко, говорю.

— Ему страшно, — сказал Климов. — Всего-то метра полтора, не больше, — а боится.

— Отойдите левее, — командовал с вершины опоры Семаков. — Еще левее! Еще! Так!

Криком он себя, кажется, взбадривал.

Державшие растянутые купола сразу догадались, что случится.

Семаков храбро оттолкнулся, прыгнул далеко, как и следовало — подальше от изоляторов, но не учел, что прыгает под углом. Левая рука сорвалась, его швырнуло, когда он коснулся провода, он не успел уцепиться и, переворачиваясь в воздухе, неуклюже полетел вниз.

— Лейтенант, дайте нож, — протянул руку Климов.

Дима держал нож рукояткой вперед. Он его не отдавал. Климов взял сам, а Дима был занят капитаном.

Семаков, разбросав ноги, шарил в снегу в поисках шапки. Слепыми глазами смотрел он на окружавших его солдат, наверняка не различая их лиц.

Ризо принес шапку. Продолжая шарить в снегу, Семаков не сопротивлялся, но и не помогал, когда Ризо с Димой стали поднимать его. Постепенно взгляд капитана прояснился.

— Поликарпов, — спросил он негромко, — держишься?

— Держусь, — опрокинутым голосом ответил тот.

— Подержись еще немножко, сынок, я сейчас… — он обвел солдат белыми глазами. — Гвардейцы, разведчики, неужели не вызволим товарища?

— Товарищ гвардии капитан, — сказал Ризо, — я его руками поймаю. Честное слово!

— Эй, внизу! — крикнул Климов. Лезвие в его руке сверкало. — Уснули, дьяволы?

— Черт! — только сейчас увидел сержанта Дима.

Снова торопливо растянули купола. Климов сверху командовал, подражая капитану.

— Меня ударило! — сказал капитан. — Я почувствовал, как меня током ударило… — Он освободился от поддерживавших его рук, досадуя на свою неловкость, и вдруг увидел кого-то на опоре. — Кто полез! Кто разрешил!

Но не звенел металлом его голос.

Он смотрел вместе со всеми на карабкавшегося по опоре Климова. Капитана качнуло, он ухватился за Димин локоть и смущенно шепнул:

— Знаешь, Дима, как страшно…

И оттого, быть может, что Семаков в первый раз назвал его по имени, или оттого, что пришлось ему впервые помогать капитану в минуту слабости, или оттого, что так неожиданно оказались они в одинаковом положении, его внезапно впервые в жизни захлестнуло чувство вины — за непонятливость, за детское злословие, даже за то, что так у него все просто в отличие от этого немолодого уже человека, за выкрики свои дурацкие на разборе капитанской разработки, за то, что он, по правде говоря, в подметки не годится Семакову, двадцать лет без страха и упрека вкалывающему не где-нибудь, а в ВДВ!

— Климов — парень ловкий, — только и сказал Дима.

— Если бы… — ответил капитан, продолжая держаться за его локоть.

Провод лязгнул; так лязгает срывающаяся троллейбусная штанга.

— Ах, молодец, — выдохнул Ризо, — ах, какой молодец!

Диме сдавило грудь: показалось, что провод рвется.

Прыгал Климов хорошо, иногда, на спор, даже через грузовик, но этот прыжок останется в памяти — такой он был безукоризненно расчетливый и оттого необычайно красивый.

Он довольно долго раскачивался, лезвие, зажатое в зубах, вспыхивало на солнце. Затем, обхватив провод ногами, как делал он не раз на занятиях, когда преодолевал по натянутому тросу ров или речку, Климов пополз к Поликарпову.

Стоявшие внизу умели делать то, что делал сейчас Климов, и, быть может, не хуже, но на проводе высоковольтной линии не приходилось бывать никому. И вряд ли придется до конца службы…

Машины все не было. Они сидели, прижавшись друг к другу спинами, поместив в центре спящего Поликарпова и Климова с сигаретой.

У Климова все тело ныло от боли и усталости; казалось, ему вывихнули суставы и долго били; ныли каждая мышца, скулы, даже десны, а зубы так и не разжимались, будто в них осталось зажатым лезвие ножа. Климов хотел уснуть, но не смог, его продолжала бить противная, сотрясающая плечи дрожь. Только теперь он начал осознавать подробности, в сравнении с которыми страх перед четвертым парашютным прыжком показался ему смешным.

Он вспомнил, как быстро, уже метров через десять, отказались слушаться руки и как невыносимо тяжело стало продвигаться по проводу к Поликарпову. Руки одеревенели, может, их даже свело судорогой. Последние метры он преодолевал, уже ничего не соображая. Ничего он не чувствовал и не понимал тогда, когда резал стропу, стянувшую ноги Поликарпова, и когда падал куда-то, с трудом сумев разжать ноги и оторвать от провода руку (в правой был нож), и когда потом его тормошили, тискали, обнимали, хлопали по спине, по плечам, а он зло отбивался, хотел бежать куда-то, пока не раздался сразу отрезвивший всех голос Семакова:

— Собрать парашюты! К месту сбора! Бегом марш!

И все побежали, и он побежал, забросив сумку за спину, побежал, спотыкаясь, волоча ноги по ставшему таким глубоким тяжелым снегу, а рожок автомата больно врезался в ребра, и не было сил его сдвинуть, поправить; он бежал, видя впереди чью-то брезентовую сумку… У санитарной машины он черпал из зеленого термоса кружками безвкусную, неосязаемую — словно глотал воздух — воду, пока кружку не отобрали, едва не вырвали. Его бил озноб, сначала мелко, затем все сильнее и сильнее.

Им троим — Семакову, ему и Поликарпову — предложили места в санитарной машине, но они с Поликарповым, не сговариваясь, отказались. Семаков же уехал в полк докладывать о случившемся.

«Санитарка» долго еще была видна, а когда исчезла из виду вовсе, оказалось, что спустились сумерки. Далеко в деревне зажглось электричество. Заснеженное поле, посреди которого оставили их, было сначала густо-синим, потом окрасилось в унылый мышиный цвет, небо позеленело, и в нем появились первые звезды. Солдаты остались одни в поле, через которое шагали черные опоры ЛЭП.

Возбуждение утихло, разговоры остыли. Разведчики подняли воротники курток, завязали наушники. Автоматы были давно уже зачехлены.

— Да, — сказал, качая головой, Дима, — вот как вышло.

— А что вы переживаете! Все нормально, — успокоил его Климов. Спичка в руках его дрожала, когда он прикуривал.

— Я не о том, — Дима глядел на далекие электрические огоньки в деревне. — Все это чепуха. Я о другом… — Он долго молчал и, как всегда в безделье, долбил лунку носком сапога. — Нет, честное слово, — сказал он, — я не знаю… Серьезно, не знаю, каждый ли сумел бы вот так. Как ты.

— Конечно, — великодушно ответил Климов.

— Нет, Коля, — покачал снова головой Дима. — Легко сказать, сделать труднее. Вот так, самому, по своей, что ли, инициативе… Никто же тебя не заставляет. Черт знает куда лезть… Нет, ты все-таки молодец. Определенно говорю. Честно, — и засмеялся. — Я тебя уважаю. Так, что ли? — и повторил еще раз, с удовольствием: — Я тебя уважаю, слышишь!

— Да что вы, в самом деле, — сказал Климов. Плечи его все еще тряслись. — Вот капитан чуть не убился. Он-то за что! — Он полез в карман за спичками и что-то вспомнил. — Послушайте, — сказал он озабоченно. — Куда же я его дел? Где он? Потеряли? Э, Божко, поднять не мог! Нож лейтенанта… Неужели посеяли? Где-нибудь под линией в снегу затоптали…

— Успокойся, — сказал Дима. — Теперь ему цены нет, ножу этому, — и достал свой красивый норвежский нож. — Я сразу поднял. — Он вынул его из желтых ножен, прошитых кручеными цветными нитками, подбросил и ловко поймал за рукоятку. Лезвие блеснуло. — Дорогой теперь этот нож, — повторил он и любовно погладил щечки из резной моржовой кости. Это все-таки был самый красивый нож в полку, предмет зависти каждого офицера, и принадлежал он Диме Хайдукевичу.

Дима опять подбросил нож в воздухе, поймал за лезвие и протянул рукояткой к Климову.

— Бери. Теперь он твой. Может, пригодится. Офицерский, — и снял с портупеи ярко-желтые ножны.

«Уазик» пришел поздно вечером, в глубокой темноте. Свет фар уперся в расположившихся кругом — спинами внутрь — солдат. Они спали. Зачехленные автоматы лежали на коленях. Поликарпов с Климовым были помещены в центре этого круга. Выпрыгнувший из кабины Семаков сразу увидел длинную фигуру с засунутыми в карманы куртки руками. Лейтенант стерег сон своих разведчиков.

Свет слепил глаза, и Дима не мог сразу разглядеть приехавшего. А Семаков шел к нему, так и не придумав за длинную дорогу, как объявить, что роте приказано добираться до полка марш-броском.

КУПЛЕВАХСКИЙ ВАЛЕРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ

родился в 1939 году.

Окончил Суворовское военное училище, Высшее инженерное радиотехническое училище, Военную инженерную радиотехническую академию. Служит в Советской Армии, подполковник. Печатался в журнале «Знамя», в газетах «Правда», «Известия», его повести переводились на иностранные языки. В издательстве «Советский писатель» выходит в свет книга «Разведчики».

Николай Иванов

ГРОЗА НАД ГИНДУКУШЕМ

Повесть

© Журнал «Октябрь», 1984 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«В 18 километрах севернее Пешавара создан лагерь афганских беженцев Адезай.

Из сообщения разведчика «Шаб наме»[5]

Вдоль покосившихся, трижды перелатанных палаток лагеря афганских беженцев бродил человек. Несколько раз он пробовал присесть где-нибудь в тени за палаткой, но поднимавшееся в зенит солнце вскоре опаляло своими лучами и это место, и человек вновь начинал неприкаянно бродить по лагерю. Его мучила жажда, но он не увидел ни колодца, ни арыка — видимо, вода здесь была привозная. Редкие жители лагеря, к которым он пытался обратиться, проходили мимо, не останавливаясь.

Уже который год страх и непонимание происходящего бродили между этими палатками. Афганские беженцы забывали о традиционном гостеприимстве, о помощи ближнему. За эти годы большинство семей осталось без кормильцев — не все мужчины возвращались в лагерь после вылазки на территорию республики, и это страшило больше всего. Кальдары и афгани[6], выданные за погибших, таяли быстро. Умирали от голода и болезней дети. Здесь, в лагерях, афганские женщины, прежде свято соблюдавшие честь, становились проститутками.

Уже давно должны были расколоться небо и обрушиться горы за эти преступления, освободив заодно людей от мук, но солнце вставало каждое утро и жгло землю, а дети вновь просили есть и пить, и не исчезала за ночь проволока вокруг лагеря.

Гандж Али, случайно увидев новичка, долго наблюдал за ним, пока не убедился, что это Абдульмашук. Неухоженная черная борода, поношенная одежда, усталый взгляд, сгорбленная тень, ползущая вслед за ним по раскаленной гальке, — неужели это все, что осталось от веселого тридцатилетнего дуканщика Абдульмашука Абдужалиля? «Наверное, и я не лучше», — подумал Али.

Новичок, побродив по словно вымершему лагерю, присел у одной из палаток. Али неслышно подошел сзади, негромко, полувопросительно окликнул:

— Абдульмашук?

Человек испуганно замер.

— Салам алейкум, Абдульмашук. — Гандж Али назвал себя, торопясь успокоить соседа по торговому ряду.

По афганскому обычаю, троекратно приложились щекой к щеке.

— Салам алейкум, Али. Я уж думал, что не встречу больше на этой земле ни одной родной души.

— Погоди, ты голоден?

Абдульмашук горько усмехнулся, и Али вытащил бережно завернутую в платок лепешку, протянул другу. Тот нетерпеливо облизал губы, сглотнул голодную слюну, но сдержался: с достоинством отломил кусочек, начал жевать. Али провел его в тень своей палатки, вынес воды и теперь молча смотрел, как тот ест. Абдульмашук виновато и смущенно улыбнулся:

— Спасибо, брат. А ты давно в лагере?

— С февраля восьмидесятого года. А ты как оказался здесь? Я тебя раньше не видел.

Абдульмашук тщательно завернул в платок остаток лепешки, опустил голову.

— Не спрашивай, Али. Видно, не замолить и на Коране мне своих грехов. Ты еще не был  т а м? — Он поднял взгляд и через проволочную ограду посмотрел на далекие горы с покачивающимися от марева хребтами. Там была родина — Афганистан.

— Еще нет, я долго болел. Но, кажется, скоро и за меня примутся. Добровольцев становится все меньше, вот и устанавливают очередь, как за водой. Скоро моя. Только вот с кем пойду, еще не знаю. ИПА, ИОА, ДИРА[7] — каждый вербовщик записывает в свою партию. А я даже не знаю, чем они отличаются друг от друга.

— Ничем, — встрепенулся Абдульмашук. — Ничем не отличаются, все идут убивать. А ты не ходи, заклинаю аллахом, не ходи с оружием. Иначе проклянешь себя так же, как я, — добавил он уже тихо.

— Так ты оттуда? — обрадовался Али. — Из Афганистана?

Больше всего Али хотел услышать о женском лицее в Кабуле. Последние отряды, вернувшиеся из столицы, рассказывали, что в лицее отравили воду, пищу, у входа взорвали химическую гранату. Али, первый день вставший на ноги после болезни, страшась, заглянул в списки погибших и сразу увидел имя Фазилы — оно значилось первым. Больше он ничего не помнил. Горячка опять свалила его, прошло два дня, как он оправился от болезни.

И сейчас Али, чувствуя, как давит на виски кровь, желал только одного — опровержения той страшной вести. Но он сдержал себя: мужчине не пристало интересоваться женщиной, пусть даже и невестой, хотя ему не терпелось узнать все подробности о лицее, он лишь повторил:

— Как поживает Кабул?

— Что можно увидеть, если думаешь только о том, как не попасться? — махнул рукой Абдульмашук. — А так жизнь идет, дуканы работают, наш Зеленый ряд процветает, дети бегают…

Он замолчал, вспоминая недавние картины жизни родного города. Тень от палатки почти совсем исчезла, и друзья сели плотнее друг к другу, прижались к горячей прорезиненной ткани жилища. Абдульмашук, оглядевшись по сторонам, вытащил из складок одежды измятый листок бумаги, молча протянул Али. Тот быстро пробежал глазами листовку:

«Указ о помиловании.

Во имя аллаха милосердного и милостивого!

Соотечественники! Правительство Демократической Республики Афганистан, с глубоким пониманием изучив положение в стране, утвердило Указ о помиловании тех лиц, которые по своей и против своей воли борются против завоеваний Апрельской революции.

Согласно Указу о помиловании, все лица, которые добровольно, бросив оружие, сдадутся органам власти, будут помилованы. К тому же лица, которые до сдачи работали в государственных учреждениях, смогут продолжить свою трудовую деятельность там же.

Соотечественники! Правительство поручило губернаторствам, правительственным и партийным органам, воинским частям ведение переговоров с пожелавшими вернуться на родину, к мирному труду, счастливой жизни.

Соотечественники! Наше революционное правительство еще раз обращается к вам, обманутым, насильно взявшим в руки оружие, борющимся против революции, покончить с братоубийственной войной, не участвовать больше вместе с душманами в их преступлениях.

Аллах призывает вас к этому!»

Али почувствовал, как тяжело дышит над ухом Абдульмашук, вместе с ним перечитывающий листовку.

— Что же тогда ты… не остался… там? — Али кивнул на горы. — Зачем же вернулся?

Абдульмашук бережно сложил по старым сгибам листок и спрятал его. Задумавшись, он нежно потрогал пока еще мягкий ствол верблюжьей колючки.

— Скоро зацветет. А для чего? Зачем ей цвести, все равно ведь выгорит. — Помолчав, он выпрямился, посмотрел в сторону далеких гор. — Наш лагерь отсюда неподалеку — полночи пути на юг. Когда меня записали в отряд и отправили в Афганистан, еще жива была мама. Она тоже была в лагере и оставалась как бы заложницей, так что я должен был вернуться… Четыре месяца меня не было, а когда вернулись, она уже смотрела на Мекку[8]… Говорят, в последние часы она была без памяти, звала меня.

Руки Абдульмашука начали подрагивать, он сцепил пальцы.

— Это сейчас меня здесь ничто не держит. Но и там, где я оставил кровь, уже никто не ждет. — Он судорожно, словно от холода, передернулся, сжал ладонями голову. — Понимаешь, мы их отравили. Рассказывают, многие были еще совсем девочки… Отравили только за то, что они хотели учиться. Ты понимаешь? — Он повернулся к Али и вдруг отпрянул.

— Ты? — прошептал Али и потянулся к Абдульмашуку трясущимися руками. — Это ты… ты убил Фазилу?

— Что с тобой, брат? Какую Фазилу? — испугался Абдульмашук, чувствуя, как рука Али сжала ему запястье, и стараясь отвернуться от его безумного взгляда.

— Будь ты проклят, убийца! — Али опустил руки и бросился на землю.

И вдруг рядом глухо хлопнул выстрел.

Али с усилием раскрыл глаза и увидел около колючей лагерной ограды лежащего на спине Абдульмашука. Из палаток на выстрел вышло несколько человек, начали сбегаться дети, но к упавшему никто не подходил.

Рядом с трупом, выскользнув из ладони, лежал небольшой итальянский пистолет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Во всех лагерях идет усиленная вербовка для заброски банд на территорию республики. По предварительным данным, многие банды нацелены на северные провинции. С одной из групп возвращается «Тура»[9].

Из сообщения разведчика «Шаб наме»

— Гандж Али, — наконец главарь назвал его, и Али вышел из строя, стал перед Делаварханом.

Прищурившись, он начал осматривать Али. Пауза затягивалась, Али хотелось переступить с ноги на ногу, пошевелить потными, сжатыми в кулаки пальцами. Вот этот человек поведет его на родину, будет заставлять убивать, грабить, жечь. Но почему он так долго смотрит? Может, кто-нибудь уже донес про листовку?.. Тогда конец. Бежать, надо бежать. Но куда, куда? До гор далеко, кругом охрана. Неужели смерть?

— Будешь гранатометчиком, — вновь заговорил Делавархан, и Али почувствовал, как вместе с облегчением выступил по всему телу пот. Он смахнул его со лба, машинально перевел дыхание. — И предупреждаю, Али. Промахнешься пять раз подряд по цели — расстрел. За оружие заплачено немало, и мы должны оправдать и деньги и пожелания тех, кто нам дает его. Становись в строй.

Делавархан, заложив руки за спину, пружинисто покачивался: на носочках, вверх — раз, два — на пятки, вверх — раз, два — на пятки. Он видел страх в глазах Али и сейчас с улыбкой наблюдал, как тот после пережитого волнения неуклюже становится в строй. Так надежнее. Пусть боятся. Пусть заискивают. Пусть знают, что он сейчас для них — сам аллах. Он прикажет — и они будут убивать себе подобных. Легче всего, конечно, было с первым отрядом, в который он забрал всех мужчин аула перед приходом правительственных войск. И эти черви, молящиеся аллаху, земле, воде и ему, Делавархану, до десятого поколения вперед увязшие в долгах, безропотно шли за ним. Это не была образцовая банда в военном отношении, но они были идеальные, послушные исполнители. Жаль, что почти все погибли в больших и малых операциях. А эти? Что у них на уме? Нет, пусть чувствуют силу. Пусть дрожат и заискивают.

— Завтра вас примут в штаб-квартире партии. — Делавархан прошелся перед строем. — Советую отвечать коротко: «Иду для уничтожения живой силы и техники противника». Кто не понял?

На его продолговатом лице появилась ухмылка, и, словно смущаясь ее, главарь опустил голову. По опыту знал, что в строю сейчас все облегченно вздохнут, и тогда он злобно бросил:

— И пусть меня простит аллах. Но я предупреждаю вас: не вздумайте исчезнуть из отряда. Али! — Али вздрогнул: он только что представлял, как юркнет в толпу в первом же городе, исчезнет, затеряется в нем и во всей стране. Потом он отыщет сестру, откроет свою лавку — и пусть будут прокляты лагерь, банда, эти два года, принесшие ему столько бед, страданий и унижений. — И ты, Саид. Вы у меня единственные, у кого здесь, в Пакистане, не остается родных и близких. Остальные, я уверен, вернутся. А вас двоих я буду держать под особым контролем. Запомните сразу, при малейшем неповиновении или шаге в сторону…

Делавархан вытащил из кобуры пистолет, погладил вороненую сталь ствола, вновь заботливо опустил его в кожаный футляр.

— У меня пока все. Нам осталось пять дней. С утра начнем заниматься боевой подготовкой. А сейчас продолжайте изучение книги. Саид, ее не у нас в центре выпускали?

Саид торопливо кивнул: да, у них. Эта книжечка — пылинка из того, что печатает «Мобильный информационный центр», расположенный на северной окраине Пешавара.

— Мы доноры нашей священной войны за свободный и независимый Афганистан, — поучал своих сотрудников директор центра господин Кари Мохаммед Шариф. — Вот ты, Саид, сколько можешь мусолить этот плакат? Убери с него все слова и призывы — народ неграмотный, они должны видеть картину, а не читать, что на ней нарисовано. Ты же художник, Саид, а фантазии у тебя никакой. Какая там у тебя тема? Русские в Афганистане? Ерунда. Смотри: здесь, вверху, рисуем начальника генерального штаба вооруженных сил республики. Да еще с туловищем свиньи, потому что этому поганому животному не место на священной мусульманской земле. И пусть он держит на поводках советских солдат, которые идут и стреляют в детей, женщин и стариков. Впрочем, стариков можно и не рисовать, пусть будут женщины и дети. И больше крови, не жалей красной краски, нам знамена не рисовать. Вот и все. И не надо ничего объяснять, все видно и понятно. Нами хода[10] нас простит, ибо главная цель нашего центра — поднять народ против неверных. Ты с чем-то несогласен, Саид? Впрочем, ты прав: художник должен видеть все собственными глазами. Готовься, сходишь с одним из отрядов, пожуешь пыль, если тебе скучно работать в студии. Хочу верить, что винтовку ты будешь держать увереннее, чем кисть. Кто еще хочет на натуру? — Директор обвел взглядом сотрудников центра, и те усердно склонились над картинами, блокнотами, пишущими машинками, гранками оттисков.

Прошла неделя после того разговора, и вот уже он, Саид, стоит в этом лагере и сам держит за спиной винтовку. И читает ту книгу, которую создавали опытные убийцы для убийц начинающих.

— Я тебя предупреждал, художник, — напомнил Делавархан еще раз и, пружинисто шагая в горных ботинках по камням, ушел к своей палатке.

Али вместе со всеми в изнеможении опустился на землю, раскрыл наугад выданную Делаварханом книжечку «150 вопросов и ответов бойцам партизанских отрядов».

«Вопрос: Что еще является объектом нападения для нанесения урона врагу?

Ответ: Больницы, школы и столовые, у которых бывает мало постов, а персонал не может оказать сильного сопротивления…»

«И лицеи, женские лицеи». — На странице стало возникать лицо Фазилы, и Али замер, затаил на полувздохе дыхание, призывая видение проясниться или хотя бы не исчезать совсем.

И лицо стало проясняться, пелена улетучивалась, и когда Али наклонил к нему голову, вместо Фазилы вдруг ухмыльнулся Делавархан с плоскими, без скул, щеками, переходящими сразу в длинную шею, с черным кругом усов и бородки вокруг узкого рта. А за подрагивающими веками — полные ненависти глаза.

Али тряхнул головой, возвращаясь в реальный мир. К ста пятидесяти ответам на один вопрос: как легче и быстрее убить человека?

Он искоса, исподлобья, короткими взглядами стал изучать людей, с которыми ему указано два-три месяца делать одно дело, жить одной семьей. Станут ли они как братья в предстоящих испытаниях? Сможет ли их сблизить пролитая кровь убитых ими людей? Породнят ли поджоги и отравления? О чем сейчас думают эти настороженные и угрюмые люди?

Он вдруг словно со стороны увидел всю банду, исподлобья, как и он, бросавшую друг на друга взгляды, объединенную только тенью от навеса, книжечкой ответов и вопросов и Делаварханом. И все же по отвернувшимся, спинами к нему сидевшим мятежникам Али почувствовал к себе особую настороженность. Он отыскал взглядом Саида. Художник, которого главарь почему-то выделил особо, был испуган, и бандиты, сидевшие рядом, тоже повернулись к нему спинами. Саид поднял голову и встретил взгляд Али, увидел в нем сочувствие.

Перед сном с молчаливого согласия, а вернее, по молчаливому приказу банды Саид перебрался со своим одеялом к Али, и они легли лицом друг к другу. И хотя между ними в этот день не было сказано ни единого слова, они чувствовали облегчение, позволившее им уснуть среди враждебности и настороженности.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В связи с имевшими место провокациями мятежников на дорогах движение автотранспортных средств вне расположения лагеря в одиночку разрешать только в исключительно крайних случаях…

Из приказа

«Афганец» налетел так неожиданно и с такой силой, что замполит роты лейтенант Алексей Спирин и связист ефрейтор Олег Новичков не успели перебежать от арыка к караван-сараю. Ветер толкнул в спины, сорвал панамы, потащил вперед, вырывая из рук резиновые ведерки с водой. Мгновенно стало темно: мельчайшая бархатная пыль неслась сплошной стеной, и замполит, протянув руку к Новичкову, не увидел своей ладони.

Опустив ведро, Спирин, не дыша и не открывая глаз, отыскал в кармане носовой платок, накрыл им лицо и лег на песок.

«С легким паром», — грустно усмехнулся он про себя, вспомнив, как только что плескался в воде. Пыль уже хрустела на зубах, ее надувало под куртку. Глаза резало, и тогда он через платок надавил пальцами на веки, новой болью перебивая жжение.

Наконец, первая ураганная волна «афганца» начала стихать, и Спирин приподнял голову. Новичков, не шевелясь, лежал шагах в трех впереди. Развалины караван-сарая неясно вырисовывались сквозь облако пыли.

— Новичков! — окликнул лейтенант. — Новичков, проснитесь и вдохните полные легкие здорового горного воздуха.

Связист зашевелился, словно тюлень, повертел головой по сторонам, отполз к лейтенанту.

— А я, кажется, прикорнул малость, товарищ лейтенант. И сразу дочурка перед глазами…

— Большая уже?

— У меня не семейная жизнь, а цирк на проволоке: я их в четверг из роддома привез, а в субботу уже сапоги в части примерял. Жена молодец, очень подробно пишет о малышке. А еще спрашивает об Афганистане: как и что происходит здесь, за Гиндукушем. Революция, говорю. Баррикады, пишу, здесь: по одну сторону старое, по другую — новое. И что много людей, у которых эти баррикады проходят в семьях. Словно заново книгу по истории читаешь, только что оценки не выставляют. А вы что, не женаты, товарищ лейтенант? А то вроде и неудобно: подчиненный уже детишками обзавелся, а командир холостякует.

— Успею еще, Олег Анатольевич, женатый человек. Жизнь только начинается. Вернусь вот в Союз… тогда, наверное, точно встречу какую-нибудь глазастую.

Лейтенант вспомнил прекрасный южный город, последний день на Родине перед отлетом. Он был взволнован неизведанным, но подавил в себе это волнение. И хотя он знал, что в Афганистане с ним ничего не случится, что служба на новом месте пойдет нормально, все же глубоко-глубоко сидело «а вдруг»… И такой силой обдало это «а вдруг», что сквозь мужскую убежденность в правильности своих поступков, сквозь офицерскую уверенность в своих военных знаниях, сквозь чувство долга, которое он вроде особо не воспитывал в себе, и такое же величайшее желание испытать себя там, где наиболее трудно, — оно все же подспудно прорывалось и, прежде чем быть подавленным и отброшенным силой воли, успевало взволновать. И тогда Алексей замечал, что он как бы впитывает впрок красоту города, старается запомнить все — и трамваи, и продавца морса, и афиши кино. Он заметил, что время разделилось на «сегодня» и «завтра» и вместе с минутной стрелкой в часах пространство, отведенное под «сегодня», сужается и сужается. Что будет за той стеной, которая зовется «завтра»?

Алексей увидел рекламный щит, призывающий быстро и дешево воспользоваться услугами междугородного телефона-автомата. Он разменял целых три рубля, отыскал кабину на Киев, сел рядом с девушкой-узбечкой, рассматривающей фотографии каких-то памятников.

Вспомнилась мама с мелкой сеткой морщин у глаз, с поседевшими за время его учебы в училище висками. Вспомнилась не потому, что он собирался звонить ей. Он понял, что самое страшное из этого «а вдруг» достанется не ему, а ей. И это о ней тревога и волнение. Сейчас он услышит тихий голос и скажет… Впрочем, что он скажет? Где найти слова, чтоб успокоить тревогу матери о детях?

Подошла очередь звонить девушке, она заторопилась, заспешила к кабине, забыв на лавке фотографии. Номер она набирала несколько раз. Наконец, девушка замерла, потом быстро заговорила. Алексей показал ей, что не нажата кнопка для ответного разговора. Девушка ничего не поняла, но потом радостно закивала, нажала кнопку.

— Алло, алло, Валя? — доносился ее голос — Это я, Зарифа. Валя, я насчет фотографий. Спасибо тебе, милая, они чудесные и как раз к выставке. Ой, я их забыла на лавке, погоди. — Зарифа хотела было выбежать из будки, но Алексей приподнял фотографии и показал, что присмотрит за ними. — Алло, Валюша, милая, общество охраны памятников в моем лице целует тебя за такой подарок. Я в долгу перед тобой. Все, Валюша, у меня было только три монетки, и я отпросилась всего на десять минут… Что? Говори быстрее…

Девушка даже пристукнула ногой, когда загорелась табличка об окончании переговоров. И тогда Алексей протянул ей в кабину горсть «пятнашек». Девушка машинально выхватила одну монетку, опустила в автомат и только потом испуганно прикрыла ладошкой рот и нерешительно кивнула в знак благодарности. А Алексей вдруг высыпал все монетки в карман ее цветастого сарафана, положил на столик фотографии, подмигнул и направился к окошку телеграфа. Все равно, нельзя ему сегодня звонить маме. Звонок только разбередит ее, вновь напомнит о расставании, и разговор наверняка будет тяжелым для обоих. Нельзя, чтобы мать видела сына слабым, тогда она в два раза будет слабее.

«Мама, дорогая, все хорошо, любуюсь югом Родины. Улетаю завтра утром. Целую, Алеша».

Пока он расплачивался за телеграмму, подошла Зарифа, смущенно улыбаясь, протянула в кулачках монеты:

— Спасибо. Я потратила четыре монетки, как мне вернуть их вам?

— Будем считать, что вы их случайно нашли в своем сарафане, — ответил Алексей. — А через год, когда я буду лететь в отпуск, я отыщу ваше общество охраны памятников и, если вы не забудете, отдадите их. Согласны?

Девушка улыбнулась, чуть наклони голову:

— Хорошо, только не забудьте и вы заехать. А я завтра же положу в шкатулку монетки. А вы  т у д а? — Она неопределенно кивнула, но смысл был ясен, и Алексей тоже кивнул. — Удачи вам.

Алексей улыбнулся, он видел, что девушка спешит, хотелось сказать какую-нибудь фразу, чтобы запомнилась ей надолго, по но смог ничего придумать. Окончательно растерявшись, он только развел руками: простите, мол, что я такой.

— А как вас зовут? — спросила тогда Зарифа.

— Алексей. Лейтенант Спирин! — обрадовался ее голосу и вопросу Алексей.

— Еще раз спасибо вам, Алексей. До свидания. Ни пуха ни пера там, за Гиндукушем.

— Спасибо. До свидания. К черту…

— Товарищ лейтенант, — вдруг позвал Новичков. — Товарищ лейтенант! — громче окликнул связист, видя, что замполит продолжает смотреть в песок перед собой. — Кажется, афганская колонна на шоссе.

— Где? Вижу. Одной перебежкой — вперед.

Афганские грузовики, звеня всевозможными подвесками, свернули к караван-сараю. Само здание было разрушено, но армейский пост, охранявший развилку дорог, обжил развалины, возвел по углам навесы, и оттуда навстречу колонне вышли люди. Лейтенант узнал двух бришей[11] — афганского Кадыра и своего Дмитриева — и побежал, расплескивая остатки воды, быстрее.

— Салам алейкум, командор, — поздоровались сначала с ним, потом с сержантами водители грузовиков: старших афганцы чтят и уважают. Потом уже разом о чем-то заговорили, показывая на БТР[12], свои машины и дорогу.

— Они спрашивают, когда вы поедете вперед и можно ли ехать с вами, — перевел Инклоб, маленький солдат-афганец, учившийся когда-то в Ташкенте и знающий русский язык.

В первые дни службы в ДРА Спирин удивлялся, откуда люди, часто вместо подписи ставившие отпечаток пальца, умеют считать и знают русский язык. «Мы ведь торговцы, — объяснил один из царандоевцев[13]. — Не будем знать язык — не зазовем покупателя, не покажем и не продадим товар. Язык — наши деньги».

— Они говорят, — продолжал Инклоб, — что везут груз в Кабул и что сегодня им надо быть там.

— Так в чем же дело? — удивился Спирин.

— Душман, душман, — закивали водители и принялись вновь что-то объяснять.

— Они боятся душманов, — перевел Инклоб. — Говорят, недалеко отсюда их чуть было не задержали, с трудом вырвались. Теперь боятся. А если с шурави[14], душман не тронет.

— Нис, нис, — подтвердили водители.

— Они говорят, что везут муку на хлебозавод. Если они не успеют к ночи, хлебозавод будет немножко… — Инклоб щелкнул пальцами, подыскивая слово, — пополам, напополам работать не будет, и утром в Кабуле не будет лепешек. Водители очень просят шурави.

— Вот теперь ясно, Кадыр. Инклоб, приглашайте гостей пить чай, а я свяжусь с начальством. Новичков, на связь!

Лейтенанту самому хотелось продолжить путь, который прервался вчера под вечер из-за неполадок в бронетранспортере. «Ноль первый», дав команду ремонтироваться и ждать у афганского поста утреннюю колонну, через несколько часов «обрадовал»: ожидаемые машины пойдут в Кабул другой дорогой. Оставалось одно — отдыхать, ждать другую колонну, хотя по разговору, вернее, по интонации строго ограниченных для выхода в эфир слов чувствовалось, что и замполит, и люди, и БТР нужны в «хозяйстве».

И вот теперь есть повод просить разрешения двигаться дальше. Всего-то-навсего шестьдесят километров…

— «Ноль первый», я «Ноль третий». Докладываю обстановку: колонна «зеленых» просит сопровождения в квадрат… Везут хлеб. Просят сопровождения. К движению готов.

Над ухом защелкало, затрещало, потом сквозь шум пробился еле слышный резкий, отрывистый голос «Ноль первого»:

— Вас понял. Ждите указаний.

«Значит, командир не против, если не запретил сразу», — обрадовался Спирин, стараясь плотнее прислониться к броне, чтобы хоть немного защититься от пыли. Новичков укрывал рацию своей тельняшкой.

— «Ноль третий», я «Ноль первый». Сопровождение разрешаю. Высылаю навстречу две «коробочки», встретитесь в квадрате… Будьте осторожны, «Ноль третий». Связь — через каждые пять минут. Прием.

— Новичков, на связи. Пр-р-риготовиться к движению! — Складывая на бегу карту, лейтенант, перепрыгивая через кустики верблюжьей колючки, побежал под навес.

Алексей давно понял, что здесь, в Афганистане, наши солдаты находятся в моральном и физическом напряжении, часто думают об отдыхе. Но лишь выпадет минута-другая свободного времени, человек теряется. Только работа спасает от тоски по родным, по стакану молока, по запаху сена. Душевное равновесие, как ни странно, тут находишь только в напряжении. И этот день невольного отдыха, выпавший на его, Алексея, долю из-за поломки БТР, будоражил больше, чем любой выход в горы.

Лейтенант отряхнулся у порога, пригладил растрепанные «афганцем» жесткие от пыли волосы, вошел под навес. Дмитриев, пританцовывая и гримасничая у костра, пек что-то на сковородке. Механик-водитель Миша Евсеев передавал по кругу тарелку с желтыми оладьями, и афганцы, весело переговариваясь, брали угощение и благодарно кивали.

— Что вы делаете, Дмитриев? — удивился лейтенант.

Его увидели, узнали в полутьме, подтолкнули к костру, всунули в руки пиалу с чаем.

— У водителей нашелся яичный порошок и немного муки. Правда, не было дрожжей, но Дмитриев растер туда несколько таблеток от кашля, говорит в них есть сода, — охотно раскрыл кухню сержанта Евсеев. — Ничего, вроде вкусно, товарищ лейтенант. Вот и горяченькие подоспели. Попробуйте.

— Как бы от такого деликатеса не прихватило…

— Проверено на себе, товарищ лейтенант, — ответил сержант, однако сковородку отставил. — Шабаш, хорошего понемногу.

— Командор, бриш твой хорош. — Сидевший рядом со Спириным пожилой солдат-афганец перебрасывал с ладони на ладонь горячую оладушку, ухитряясь, однако, нетерпеливо откусывать от нее и кивать на сержанта.

— Ну, что, товарищ лейтенант, едем? — Незаметно в сутолоке подвинулись к офицеру десантники.

Спирин кивнул, и те, не сдерживаясь, прошептали «ура».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДИР — контрреволюционная организация «Движение исламской революции» («Харакят-е-энгеляб-е-ислами»), руководителем которой является Мухаммед Наби. Бандитские группы этой организации отличаются особой жестокостью и грабежами.

Из справки, полученной в ХАДе[15]

На марше старались идти в колонне по двое, в шахматном порядке, чтобы не попасть под одну очередь или гранату.

Кроме оружия и снаряжения, Али казалось, что он несет на своих плечах еще и солнце. Оно прожгло все нутро, давило к собственной тени, устало карабкающейся на склон. Воздух в глазах начал покачиваться, превращаясь в волны виденного однажды водохранилища под Кабулом. Дойти бы до воды. Дойти…

Жара и страшная усталость, сжавшие грудь и сделавшие свинцовыми, дрожащими при малейшем напряжении ноги, расплющили радость и волнение от встречи с родиной. И он готов был снова променять эти хребты и кручи родных гор на переполненную беженцами палатку в лагере, где у него есть место и где у входа стоит бочонок с теплой, но — водой… Опять вода! Когда же будет привал и разрешат сделать глоток из фляги?

Али нащупал на ремне обшитую войлоком пластмассовую фляжку. Под рукой тяжело и притягательно покачивалась вода. Его вода, которую не дают выпить.

— Привал!

Может, это слово вообще никто не произнес, но люди так желали его услышать, что, когда шедший первым Делавархан резко обернулся, мятежники уже сидели, лежали там, где застало их это слово. Руки судорожно отвинчивали пробки у фляг, раскрытые рты со спекшейся слюной в уголках губ тянулись к горлышкам — эти люди ради глотка воды готовы были сейчас предать самого аллаха.

— По глотку. Не торопитесь. Только освежите рты. — Делавархан шел между мятежниками, стараясь уследить, чтобы не была выпита вся вода.

Он рассчитывал без отдыха преодолеть последние хребты. Уже видна была Черная гора, а там за ней — и долина. Надо спешить. Семь суток отряд уже на территории республики, а еще не сделано ни одного выстрела. Надо быстрее, как можно быстрее запятнать всех кровью. Пусть стреляют во что угодно — в автомобиль, в дехканина, в мечеть, главное, чтобы против соотечественников, против республики. После этого отпадут мысли о побегах.

Обойдя растянувшуюся колонну, Делавархан сделал сам несколько медленных глотков теплой, чуть подсоленной воды. Влага медленно сняла сухость во рту, блаженно разлилась внутри. Этих глотков было мало, совсем мало для обезвоженного, выделившего почти всю соль организма, но прежние походы научили Делавархана пуще всего беречь в горах воду. Беречь даже в том случае, если знаешь, что через час-полтора они будут у колодца с холодной, свинцово поблескивающей глубоко внизу водой.

Главарь приметил один из камней, поднялся к нему, пристроил голову в короткую тень. Вытащил тщательно нарисованную схему Кабула и его северных пригородов.

Задание, полученное Делаварханом, было новым, но, если судить по авансу, равному плате за два первых похода, прибыльным.

Делавархан провел пальцем по коричневой нитке шоссе из Кабула на север и, не доходя до одного из провинциальных центров, остановился. Здесь. Это его район. С сегодняшнего вечера, а окончательно с завтрашнего утра все северные дороги, ведущие в столицу будут перерезаны отрядами муджахиддинов. Полетят в воздух мосты, лягут в разбитый, занесенный пылью асфальт и в грунтовку мины, поджидая автомобили, замрут в засадах отряды. Парализовать жизнь Кабула с севера, перекрыть все артерии, дающие столице продукты, топливо, энергию, — таких операций Делавархан еще не видел.

Этим он занимался раньше и думал, что неплохо зарабатывал. А оказывается, за политику сейчас дают намного больше, чем просто за убийство. Все-таки господа из-за океана знают толк в этих делах: практика, черт возьми! Первому, кажется, эта мысль пришла в голову Амир Джану. Впрочем, он всегда утверждал, что идти с оружием на власть глупо. Он работал ночами: поджигал, травил, взрывал — и ведь в самом деле держал уезд в своих руках. А когда ему подкинули идею с переодеванием, он тут же достал форму царандоя и «командос».

Говорят, в последнее время жители кишлаков, когда видят, что через селение идут правительственные войска, выставляют фотографии родственников, которые за новую власть, идут муджахиддины — фотографии мятежников. Амир Джан, переодевшись в капитана «командос», лично застрелил пять женщин, которые поспешили вынести портреты близких людей в такой же форме, как у капитана. Теперь каждый мужчина кишлака считает своим долгом убить царандоевца или парашютиста правительственных войск.

Вот и его сегодняшнее дело — политическое. Главное в нем — достать советскую форму и советское оружие. Потом все просто. Останавливают автобус, в него заходят два-три человека, переодетых под шурави, обыскивают пассажиров, забирают найденные деньги, оскорбляют женщин, а для гарантии какого-нибудь почтенного аксакала недалеко, на глазах у всех, расстреливают. И все. Пусть автобус катит дальше. Делавархана убедили: полдня такой работы — и к вечеру весь Кабул будет знать о зверствах шурави. Спичку зажгут другие, которые около центрального стадиона на угнанном советском «уазике» собьют на дороге какого-нибудь мальчишку-оборвыша. И то, что не удалось в феврале восемьдесят первого года и много раз потом, должно вспыхнуть сейчас. И сжечь все дотла. И тогда он, Делавархан, получит то, что должен иметь, — власть, деньги, землю и людей.

Что ж, он готов ради этого сбивать сапоги, глотать пыль, неделями не мыться, спать на камнях. Но он возьмет свое. Он возьмет столько, сколько посчитает нужным. И за это, сегодняшнее, он сполна отыграется на шкурах этих же людей, которые лежат сейчас под камнями у его ног и которые сами потом подставят спины.

Делавархан свернул схему, вложил во влажный от пота целлофановый мешок. И вдруг резко поднял голову, почувствовав на себе чей-то взгляд. «Так, это ты, Саид. Следи, следи, недолго осталось. Не нравишься ты мне — и аллах меня за это простит».

Главарь отыскал взглядом Содика Урехела: тот еще в Пакистане получил свою тысячу афгани за досмотр Али и Саида и теперь не должен был оставлять их наедине. Содик угодливо закивал, но Делавархан выразительно положил руку на кобуру. Содик замер, что-то быстро зашептал, но поднялся из-за своего укрытия. Покачиваясь от усталости, он прошел вперед, сел между Саидом и Али. Здесь все камни были заняты, и Содик, проклиная в душе солнце, Делавархана и его деньги, вынужден был сидеть на сорокаградусной жаре.

«Неужели такие, как они, управляют сейчас страной? — думал главарь. — Как аллах посмел допустить подобное? На что они способны, кроме как ползать у ног? Что может этот трусливый Али? Или жадный Урехел? А Саид? Хотя, впрочем, поднять взгляд на хозяина — и то уже чересчур много для дехканина. Но ничего, ничего…»

Делавархан провел ладонью по уже заросшим щетиной щекам, увидел ногти с набившейся под них грязью и, словно желая как можно быстрее избавиться от реальности, решительно поднялся, начал собираться в путь.

Стали подниматься и мятежники, зная, что Делавархан ждать не будет, а догонять в дороге — это всегда труднее.

И Али уже через несколько минут ходьбы начал мечтать о воде и отдыхе, будто и не было привала. Взгляд, не удерживаясь на спине впереди идущего мятежника, скатывался в еле приметную тропку под ногами. Али чувствовал, как на бедре плещется вода во фляге.

Кому нужны эти муки, похожие на пытку, размышлял Али. Почему на его долю выпало такое? Зачем эта революция, перевернувшая все вверх дном? Она отняла Фазилу! Из-за нее погибла мама и потерялась сестра! Революция заставила его быть беженцем, а теперь вот — бандитом. Из-за нее он должен убивать своих соотечественников. Пять раз не убьет — убьют его. О-о, милосердный аллах, покарай того, кто зажег эту братоубийственную войну. Где переждать ее? Кто вернет то, что у него было, — родителей, сестру, Фазилу, дукан, спокойную жизнь, наконец!

Вдруг Али почувствовал, что колонна ускорила шаг. Он сделал над собой усилие: приподнял, расправил плечи, оторвал взгляд от пыльных, иссеченных галькой сандалий и сразу же увидел долину. И первое, что отметил Али, — в ней много зелени и домов. Значит, там вода и отдых. Дошел. До-шел!

Неожиданно резко, словно сорвавшись с вершин, с каждой минутой усиливаясь, подул ветер. Со склонов, с которых, казалось бы, уже на тысячу лет вперед все смыто и где все прочищено дождями и ветрами, поднялась и понеслась на отряд, на долину пыль.

Хорошо, подумал Делавархан, теперь нечего бояться, что их появление в долине будет замечено.

Торопясь, почти бегом он начал спускаться с горы. Внизу, не давая людям ни минуты отдышаться или сорвать по пути гроздь винограда, узкими проходами, вдоль небольшой речушки он вывел отряд к дому Карима.

Обитые цинком ворота распахнулись почти сразу после стука, словно отряд уже ждали. Войдя в просторный двор, мятежники тут же садились, ложились вдоль стены, не снимая оружия и не обращая внимания на бродивших телят, несущуюся пыль, ветер. Тут можно было отдохнуть и вдоволь напиться воды.

Молодой худой афганец, открывший ворота, молча провел Делавархана в дом. Указав на узкую лестницу, ведущую наверх, поклонился и исчез.

По скрипучим стертым у перил ступенькам Делавархан поднялся в комнату Карима. Он отметил про себя появление в ней шкафа и двух новых сундуков, которых в последнюю встречу не было.

Карим стоял посреди комнаты и радостно протягивал навстречу пухлые короткие руки. Однако с места не трогался, и Делавархан вынужден был подойти сам.

«Все такой же сытый, хитрый и жадный», — подумал он, прикладываясь щекой к щеке.

— Как прошел путь? — усадив гостя на подушки, женским голоском спросил Карим. Не дождавшись ответа, закивал головой: — Слава аллаху, что все хорошо. Да не знай больше усталости. Вот, отведай чаю, а я сейчас.

Он выглянул за дверь, кого-то окликнул. Вошла женщина в бледно-сиреневой парандже, поклонившись, замерла у порога.

— Абида, у меня гость. Он долго шел. Окажи ему почесть, принеси воды и помой ноги.

Девушка замешкалась при выходе, обернулась на Делавархана.

— Иди, иди, гость ждет, — повторил Карим.

Абида вышла, по ступенькам застучали ее туфли, и Карим кивнул:

— Прислужница моей жены. Тринадцать лет, а уже строптивая. Нехорошо, нехорошо, — покачал он головой, словно это Делавархан был строптивым и не слушался своего хозяина, — Уже наслышалась про революцию, бедняжка. Я ее подобрал в Кабуле в феврале, после того неудачного мятежа. У нее не было родителей, и куда-то исчез ее брат Али…

— Постой, Али? — переспросил Делавархан, вспоминая биографию одного из своих мятежников. — Не Гандж Али?

— Гандж Али, — удивился и Карим.

В это время вошла с тазиком воды Абида, медленно подошла к Делавархану, расшнуровала ему ботинки, и тот с удовольствием сунул потные ноги в прохладную воду. Опустившись перед ним на колени, девушка несмело, осторожно начала мыть ноги. Прикосновения ее дрожащих рук напомнили Делавархану о его шести женах, которых он не видел уже пять месяцев. О-о, как бы они его вымыли!

Он прикрыл глаза, чувствуя только руки молодой женщины…

— Абида, — раздался вкрадчивый голос, и Делавархан вынужден был прервать видение, открыл глаза. Замерла и женщина. — Делавархан — мой гость. Уважаемый гость. Поэтому сегодняшнюю ночь ты будешь спать с ним, он будет твоим господином.

Делавархан увидел, как задрожали в воде руки Абиды, как она потом сжала их, и улыбнулся. Он наклонился, и уже на глазах хозяина приподнял чадру, посмотрел на склоненное лицо девочки. Тонкие губы ее тряслись, по щекам текли слезы. «Ничего, поплачь, мне это не то что безразлично, а даже как-то интересно. Только от братца тебя надо подальше спрятать», — подумал он.

— Что, красавица, недовольна? — Не давая Абиде увернуться от взгляда, он цепко ухватил ее маленький острый подбородок.

Девушка, закрыв глаза, тихо прошептала:

— Вы… вы… вот отыщется мой брат…

— О-о, — удивился Делавархан и с издевкой посмотрел на Карима. — Карим, я женщине еще не разрешил говорить, а она уже угрожает. Но так и быть, я разрешаю тебе говорить. Хочу послушать, что будет, если отыщется твой брат Гандж Али. — Он снова сжал ее подбородок.

— Он вас всех… всех… Он отомстит за меня.

Сокрушенно покачав головой, Делавархан опустил паранджу и с ухмылкой посмотрел на хозяина дома. Тот багровел, нервно перебирая четки.

— Ничего, пока твой брат найдется, мы еще поживем, даст аллах. Пошла вон! — Он толкнул Абиду ногой, та упала, путаясь в парандже.

— А мы сегодня ночью удачно сходили под Кабул, — засеменил в дальний угол Карим, желая быстрее сменить разговор. Порывшись в тряпках, он вынес к оконцу мешок, развязал его. — Девять штук, все партийцы.

Он сунул руку в мешок, вытащил за волосы отрубленную голову и показал ее гостю. Абида в ужасе закричала, пошатнулась, выронила таз с водой. Брызги полетели на мужчин, и Карим замахнулся отрубленной головой на девушку:

— Убью!

Абида, словно слепая, с выставленными вперед руками бросилась к двери.

— Вернись! — крикнул Карим, сгорая от стыда перед гостем за непослушание прислужницы.

Но Абида уже выбежала во двор. Кругом были бандиты, и она замерла, испуганно схватившись за голову, когда заметила у стены молодого парня с непонятной коричневой трубой у ног.

— Держи ее! — раздался тонкий срывающийся голос Карима.

Выкрик словно подтолкнул Абиду, и она, увидев наконец ворота, бросилась к ним. Люди Делавархана поднимались медленно, нехотя, и тогда Карим кинулся к воротам сам. Но тут же отпрянул назад, схватился за пояс, где обычно носил пистолет. Оружия не было, он подскочил к одному из мятежников, вырвал у него из рук винтовку, припал на колено, начал целиться.

Среди общего оцепенения от стены метнулся Саид и дернул ствол винтовки вниз. Пуля, отбив кусочек глины, вошла в стену. И в следующий миг Саид, выхвативший у хозяина винтовку, почувствовал страшный удар в шею, сваливший его наземь. Прежде чем потерять сознание, он увидел Делавархана и черную точку пистолетного ствола. Огонь вырвался оттуда так быстро, что Саид не успел закрыть глаза.

Одного взгляда Делавархану было достаточно, чтобы оценить положение.

Абида, размахивая руками, бежала к дороге, по которой двигалась в сопровождении бронетранспортера колонна афганских автомобилей.

— Огонь! — скомандовал он, и мятежники торопливо задергали затворами, сгрудились у ворот, нестройно выстрелили. Девушка обернулась назад, но не остановилась. Автомобили прибавили скорость, а БТР вдруг на полном ходу спрыгнул с дорожной насыпи и помчался навстречу Абиде.

— Али! — крикнул Делавархан.

Гранатометчик подбежал, вытянулся.

— Скажите, эта женщина… — начал Али, но Делавархан перебил его:

— Она враг. Уничтожь ее! — Делавархан нетерпеливо кивнул на бронетранспортер, сам зарядил гранату, подтолкнул оцепеневшего парня.

— Но там женщина…

— Выполняй приказ! — отчеканил главарь и приставил пистолет к виску Али. — Промахнешься, будешь лежать рядом! — он кивнул на изувеченного выстрелом в лицо Саида.

Гандж Али, чувствуя расходящуюся от теплого кружка на виске дрожь, приник к трубе гранатомета.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Воин!

Родина доверила тебе благородную и почетную миссию — помочь трудящимся Афганистана отстоять завоевания революции, обеспечить мирное строительство новой жизни.

Будь всегда и во всем достоин этого доверия. Высоко неси честь и достоинство советского воина-интернационалиста.

Из обращения «Воину-интернационалисту, находящемуся в ДРА»

Первое, что увидел Спирин после выстрела, — бегущую из кишлака к дороге женщину в парандже.

Миша Евсеев, не дожидаясь команды, бросил БТР с насыпи, выжал до конца газ.

— Прикрой ее броней! — крикнул лейтенант, пробираясь к боковому люку.

Бронетранспортер, не успевая перерабатывать в скорость всю вкладываемую в него мощь, ревел и дрожал. Наконец, описав полукруг, он встал точно между кишлаком и женщиной. Крышка люка, распахнутая ногой, упала вниз, впустив облако пыли. Спирин, задержав дыхание, нырнул в люк, выскочил на ветер и сразу же увидел замершую афганку.

И в этот момент раздался выстрел. По испуганно отпрянувшей женщине, по наткнувшемуся на что-то сзади него звуку выстрела Спирин мгновенно понял, что стреляли из гранатомета в БТР. Он резко обернулся.

Дмитриев, наполовину вылезший из люка, пытался вытащить кого-то из машины. Раздались еще винтовочные выстрелы, и Спирин бросился к машине. Из люка показались нащупывающие землю ноги Евсеева, и лейтенант обрадовался: жив! Он подхватил водителя под колени, стал помогать сержанту вытаскивать окровавленного, с прожженной на груди курткой Евсеева.

Сержант, передав Евсеева лейтенанту, залег под передние колеса.

— Миша, жив? — спросил Спирин, срывая пришитый к рукаву индивидуальный пакет.

— Жив… кажется, — не открывая глаз, еле слышно прошептал Евсеев.

— Новичков, как ты? — крикнул лейтенант в люк дымящейся машины, но сержант перебил:

— Товарищ лейтенант, душманы обходят.

— Новичков! — снова позвал лейтенант, и связист тотчас вынырнул, кашляя от дыма, из люка.

— Передал, товарищ лейтенант… Успел. Сейчас им будет цирк на проволоке.

Спирин, сунув ему конец бинта, выглянул из-за бронетранспортера.

Из широких ворот крайнего дома выбегали душманы, строились в цепь. Лейтенант прикинул: человек тридцать. Много. Дорога была пустынна. Колонна автомашин, которую они сопровождали, уже скрылась за горным поворотом. Итак, вперед путь заказан, БТР подбит. Что сзади?

Шагах в десяти от них безучастно сидела на корточках женщина. Что с ней-то делать? Новичков бинтовал голову Евсееву. Держись, Миша. Самое главное — позади горы и ущелье.

— Не дрейфить, не дрейфить, — шептал лейтенант, оценивая положение. Потом решительно приказал: — Отходить в горы! Быстрее. Я догоню.

Его остановил было взгляд Евсеева сквозь щелку в торопливо накрученных бинтах, но времени подбодрить, успокоить того не оставалось.

Сержант ящерицей выполз из-под колес, набрасывая руку водителя себе на плечо. Новичков подбежал к афганке, торопливо начал что-то объяснять ей, показывая на горы, БТР и кишлак.

— Быстрее! — ныряя в дым горящей машины, опять крикнул лейтенант.

В дыму он на ощупь отыскал радиостанцию, столкнул ее к искореженному рулевому управлению. Увидел белый бок бочонка с водой, но тянуться к нему не было времени, и Алексей, выдернув кольца, бросил к рации и пулемету две «лимонки»: душманам оставлять их не стоило.

Словно надсадный, разрывающий нутро кашель, глухо раздались один за другим стиснутые броней взрывы. И еще не перестало кататься в седловинах, биться о выступы скал эхо, как в БТР снова впились винтовочные выстрелы.

Испугавшись, споткнулась и упала женщина, через нее, не увернувшись, перелетел Новичков. Пока они поднимались, Спирин успел добежать, помог подняться запутавшейся в парандже афганке.

Бронетранспортер уже не прикрывал. Душманы, потрясая в воздухе оружием и что-то выкрикивая, расползались в кольцо. Их отделяло метров четыреста голого поля, уже можно было вести прицельный огонь, но по редкому и несколько отдаленному посвисту пуль лейтенант догадался, что их рассчитывают взять живыми. Поняв это, Алексей успокоился, бежал теперь свободнее, меньше пригибаясь.

Однако чем ближе они подбегали к ущелью, тем чаще и явственнее свистели пули.

— Еще рывок! — прохрипел лейтенант.

Женщина опять упала, и Алексей, заслоняя ее, встал лицом к бандитам. Поднял, словно защищаясь, автомат. Руки дрожали от напряжения, сил не хватало вдохнуть, раздвинуть грудь воздухом, саднил сбитый где-то в спешке локоть, и Спирин впервые неожиданно для самого себя вдруг подумал: «Неужели все? Жалко».

Несколько бандитов припали на колени, прицеливаясь. Лейтенант дал длинную, веером, очередь, отметив, что при его выстрелах душманы попадали на землю, поползли к укрытиям.

«Боитесь, однако, — словно удивляясь, подумал Спирин, пятясь за товарищами. Мелькнувшая было мысль о гибели показалась нелепой. — Я еще у Зарифы и «пятнашки» не забрал», — вспомнил он и выпустил из автомата еще одну длинную очередь.

И в это время он почувствовал слабый удар в спину, чьи-то руки потянулись к его автомату. Спирин только успел снять палец со спускового крючка, как афганка схватилась за оружие, что-то забормотала под паранджой, показывая на душманов. Новичков растерянно стоял рядом, а сержант с Евсеевым уже скрывались за первыми валунами.

— Душман, душман, — указывал вперед Спирин, стараясь заслонить плачущую женщину.

— Нис, нис, — замотала головой женщина. — Али.

— Новичков, что она хочет? — испугался лейтенант, мгновенно представив невероятное: может, это не душманы, а один из отрядов самообороны?

Но тут же рядом прошла еще одна очередь.

— Новичков, возьми женщину. — Лейтенант выдернул автомат из ее рук, дал несколько очередей, не целясь, как и прежде, в наступающих. Женщина заплакала, вновь бросилась к Спирину, но Новичков подхватил ее на руки и побежал к ущелью. Лейтенант, прикрывая их, побежал следом.

За первыми валунами он упал рядом с десантниками, пропустив очередь как раз над головой. Рванул на груди куртку.

— Как Миша?

— О броню сильно ударился, — ответил сержант, наматывая новый пакет на алые пятна крови, пропитавшие старые бинты.

— Надо отходить… Идут… цепью. Если возьмут вершины — будем в кольце… Только что-то женщина волнуется…

— Во-ды, — еле слышно, почти не шевеля обожженными губами, попросил Евсеев, и лейтенант на мгновение представил, как огненная струя из гранатомета прошла прямо перед лицом водителя. Какая же это сволочь стреляла? Как посмели стрелять по женщине? Нет, тут, без сомнений, душманы, их тактика, их методы.

— Пить… — повторил Миша.

Сержант посмотрел на Спирина, тот кивнул, и Дмитриев, сорвав с пояса флягу, склонился над Евсеевым. Новичков, поглядывая на залегших душманов, передал свою флягу женщине. Та вцепилась в нее двумя руками, отвернулась. Приподняв паранджу, припала к воде.

— Нельзя много, — стыдясь своих слов, осторожно коснулся ее плеча связист. — Это последняя, надо беречь.

Спирин, набрав полный рот воды, ждал, пока она освежит язык, горло, губы. Наконец, с блаженством глотнул, заторопился:

— Все, уходите вглубь.

Сержант перекатился к нему под валун: увидев поднявшихся бандитов, нажал на спусковой крючок и под звуки выстрелов прошептал:

— Миша не сможет больше идти. Авось продержимся.

— Вряд ли, — Спирин взглянул на нависающие над ущельем скалы.

— Но мы далеко не уйдем, — вновь под выстрелы предупредил сержант. Однако, оставив лейтенанту одну свою гранату, перекатился обратно к раненому: — Давай, Миша, еще маленько… Надо… Идти…

Вначале Новичков с афганкой, потом Дмитриев с Евсеевым под огневым прикрытием лейтенанта перебрались к другим валунам, потом за карликовые айвы. Спирин стрелял теперь выборочно, отсекая душманов в первую очередь от гор. Те как-то вяло, словно смертельно уставшие, начав преследование, теперь под огнем тем более не спешили, хотя расстояние постепенно сокращалось. Долетали уже отрывки команд. И тогда Спирин стрелял на голос.

«Теперь просто так не возьмете, — успокоился Алексей, одной рукой постреливая, а второй снаряжая магазины патронами из подвешенного к поясу мешочка. — Только бы шальная какая не залетела», — подумал он, словно не шальная пуля убивает легче или ранит не так опасно.

Он услышал сзади шорох и резко обернулся с автоматом на изготовку. Однако это пробирался Новичков.

— Товарищ лейтенант, там пещеры. Штук пять. Евсеев потерял сознание. Серега тащит его. Афганка тоже больше идти не может. Лучше переждать в них, товарищ лейтенант. «Вертушки» минут через десять будут здесь, вот тогда им устроят цирк на проволоке. Продержимся. А иначе и не знаю как.

«Пещеры, пещеры… Неплохо, — обрадовался лейтенант, но вдруг вспомнил: — Но у них же гранатомет!»

— У них гранатомет, — повторил он вслух.

— Точно, упустил… Но Миша и афганка идти не могут.

— А ну-ка заставь душманов носом пыль пособирать, — качнул головой лейтенант вслед за посланной в душманов очередью. — Посматривай наверх, может, уже обходят. Дам команду, отходи.

Новичков кивнул, и лейтенант пополз назад.

Дмитриев окликнул его уже из пещеры, среди других наиболее удачно прикрытой скалами.

— Сережа, останешься здесь. — Откинувшись на выступ скалы, Спирин позволил себе несколько мгновений отдохнуть, — Минут через пятнадцать будут вертолеты, обозначишь себя. Мы с Новичковым поведем их за собой. Боеприпасы?

— Пять гранат, восемь магазинов, сигнальные ракеты.

— Если они за нами не пойдут, мы не уйдем, знай об этом. Все.

Лейтенант хотел еще сказать, что для него самое страшное — оставлять людей одних, он хотел пройти еще в черный узкий зев пещеры, но тут зачастил автомат Новичкова, и он, хлопнув сержанта по плечу, поспешил на выстрелы.

— Только осторожнее, товарищ лейтенант.

Не оглядываясь, Спирин махнул рукой. Поблизости от Новичкова прогремел гранатный взрыв.

— Олег, отходи! — крикнул ему Спирин, и связист, лавируя между валунами, подбежал к нему.

— Справа обошли, человек десять.

— Уходим.

Прикрывая друг друга, побежали в глубь ущелья. Спирин взглядом отыскал приютившую людей пещеру, махнул рукой — Дмитриев наверняка смотрит сейчас на них.

— Давай вверх! — крикнул замполит связисту.

По тактике, в горах занявший вершину дирижирует боем, а сейчас лейтенант хотел, чтобы их в первую очередь видели душманы, чтобы по ним стреляли и их преследовали. И когда вновь просвистели рядом пули, он успокоился.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дружба предполагает взаимное содействие и, исходя из нашего желания, по мере возможности способствование развитию и процветанию дружественного Афганского государства. Мы готовы оказывать ему содействие, какое в наших силах…

Из «Инструкции полномочному представителю РСФСР в Афганистане». Июнь 1921 г.

Слисарь, заложив руки за спину, ходил вдоль карты. Горели лампочки, обозначавшие путь автомобильных колонн с грузами. Одна из лампочек тревожно мигала.

Слисарь подошел к тумблеру, выключил ее.

— Через пять-семь минут вертолеты будут на месте, — опережая вопрос командира, доложил державший связь с вертолетом молоденький лейтенант с красными от бессонницы глазами.

— Дежурное подразделение?

— Ждет команды на выход, — отозвался от телефонной трубки дежурный.

— Данные о людях?

Ему подали мелко исписанный листок бумаги. Слисарь подошел к окну, внимательно прочитал написанное.

— Внимание… Тихо, вы… «Вертушки» видят подбитый «бэтээр», — торопливо повторил лейтенант доклад с вертолетов. — При снижении были обстреляны… Людей не обнаружено… С севера идет грозовая туча, усиливается ветер. Ждут указаний.

— Дежурное подразделение — на выход. Вертолетам барражировать над районом, внимательно осмотреть ближайшее ущелье. Поднять еще одну пару.

Слисарь опять подошел к окну. «Афганец» до самой земли гнул посаженный этой весной вдоль дорожек кустарник, сорвал и трепал маскировочную сеть с домика. Изредка пробегали солдаты, укрывшись, как от пурги, с головой в куртки. В закрытую дверь первой от линии палатки царапался высокий черный пес, неизвестно когда и как появившийся в лагере.

«Гроза — это плохо. Это очень плохо», — думал Слисарь, стараясь казаться спокойным, чтобы не вносить нервозность в работу подчиненных. Все, что он мог сделать в этой обстановке, он уже сделал.

— «Санитарка» ушла?

— Уже на аэродроме.

— В ХАД сообщили?

— Да, их представитель уже выехал к нам.

«Плохо, что гроза, — опять подумал Слисарь, посмотрев в окно. — Что же молчат вертолеты?»

— «Вертушки» видят в ущелье оранжевый дым, — сообщил лейтенант.

— Где? — Слисарь повернулся к карте.

— В начале ущелья, квадрат тридцать четыре — пятьдесят семь, по «улитке» два. «Первый» снижается… Сильный ветер… Слышны выстрелы… Видят трех человек, среди них женщина.

Командир слушал молча, хотя тянуло самому склониться над рацией.

— Ну почему же молчат? — не выдержал все же он.

— Снижаются, — отозвался связист, вслушиваясь в эфир.

Слисарь, устыдившись своей несдержанности, прошелся по «дежурке». Достал пачку «Беломора», закурил.

— Один идти не может, — вдруг тихо сказал лейтенант. Связист прижал руками трубку, повторяя за «Первым» сообщение: — Без сознания. Ожоги головы, рук, груди… Больше никого не видят. Начинается гроза, из кишлака усиливается обстрел.

— Немедленно возвращаться! — приказал командир. Отдавая распоряжение, он почувствовал себя увереннее. — Вернуть вторую пару. Немедленно на аэродром переводчика. Дежурному подразделению увеличить скорость до предельного. Врачам приготовиться к приему пострадавшего. И одного врача сюда, к рации.

Настойчивый телефонный зуммер на мгновение отвлек Слисаря. Дежурный доложил, что на КПП приехал полковник Кадыр.

Встретив Кадыра, Слисарь понял, что тот сильно чем-то озабочен. Пока они шли по темному гулкому коридору штаба в кабинет, он пытался предугадать, что привело представителя генерального штаба народных вооруженных сил ДРА в этот пыльный предвечерний час к ним.

— На севере Кабула готовится крупная провокация мятежников. — Кадыр говорил по-русски почти без акцента. В кабинете он сразу же прошел к карте, стал рассматривать ее. Протерев пыльный стул, Слисарь пригласил полковника сесть. — Но не это самое страшное. — Кадыр покрутил, разминая, в пальцах сигарету, задержался взглядом на семейной фотографии командира шурави под стеклом: у него от семьи не осталось никого. — Товарищи из ХАД просили передать, что несколько отрядов мятежников хотят овладеть формой советских солдат и в ней творить бесчинства среди населения. Представляешь?

Он поднял взгляд на Слисаря, и тот словно впервые увидел его лицо, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Левая рука, через которую аминовские палачи пытали его током в тюрьме Пули-Хумри, мелко подрагивала на столе.

— Одним словом, мы ждем вооруженных провокаций в Кабуле, — закончил Кадыр. — Генштаб попытается их пресечь, но и вам надо бы предупредить посты и колонны, идущие с севера. Я согласен с тобой, что нужно внешние посты охраны Кабула вывести как можно дальше. Врага надо бить дальше от дома, ты прав. Нет, чай не буду, некогда. — Он выставил ладони навстречу вошедшему в кабинет с чайником в руках посыльному, встал. — Все, Валентин Евгеньевич. Судя по обстановке, я, кажется, не попаду к тебе на прощальный ужин. Если не буду, не обижайся.

Он приблизился к вышедшему из-за стола Слисарю, и они обнялись посреди кабинета.

— Спасибо тебе, Кадыр, за помощь. Будь жив.

— Ташакор[16] и тебе, Валентин Евгеньевич.

Кадыр направился было к двери, но вдруг остановился:

— Ты знаешь, я вот о чем думаю: если бы наши люди сумели побывать у вас в стране и посмотреть, что такое социализм, война бы прекратилась. Извини, что у нас есть еще такие, кто стреляет в революцию, в вас. Они поймут, необходимо только время. А ты не сердись, что тебе у нас трудно.

— Мой дед, Кадыр, был революционером, так что это у меня в крови, — полушутливо ответил Слисарь. Но тут же посерьезнел: — Нет у меня обиды на вашу страну. Более того, я горжусь, что помогал вашей революции.

За окном вначале тихо, потом раскованно прогремел гром. Слисарь и Кадыр еще раз обнялись, заспешили к машине.

Сам того не зная, Кадыр затронул запретную для Слисаря тему. Он ждал встречи с семьей и возвращения на Родину. Но от того, что он уезжает, а подчиненные остаются здесь, возникало чувство вины. И хотя, как выразился один из его заместителей, он «был на посту до тех пор, пока не пропела труба», легче было отпускать самых опытных офицеров, чем уезжать самому.

А может, это боязнь доверить людей новому командиру? Но ведь он сам когда-то впервые ступил на землю Афганистана, и самоходка тащила севший на мосты «уазик» по раскисшему весеннему полю к палаточному городку. И он растерялся, когда в первый раз доложили о подрыве сразу трех автомашин и ждали его решения… Если бы можно было передать новому командиру весь свой опыт!

А может, им было под его началом тоже нелегко? Сумел ли он как командир поднять сознание людей до того уровня, какой требуется здесь? Сумел ли настроить личный состав на бескорыстие и полную самоотдачу в оказании интернациональной помощи? Все ли до конца поняли великое значение этих слов? А сумел ли смягчить разлуку с семьями, родными и близкими? Все ли сделал для того, чтобы сохранить людей? Борьба ведь становится все более изощренной и жестокой. Как сбить новую волну провокаций? Здесь будут не просто жертвы. Она задумана, чтобы опорочить советских воинов, зачеркнуть все то, что сделано доброго за эти годы. Кадыр согласился, что надо бить врага как можно дальше он столицы, от сердца революции. Чем спокойнее в Кабуле, тем увереннее чувствует себя вся страна. Но что выставить в противовес готовящейся провокации? Усилить посты? Душманы не дураки, сильного обходят, на рожон не лезут. Значит, надо придумать другие ходы… Скажем, так: идет машина…

Слисарь вернулся в свой кабинет. Чистого бумажного листа на столе не было, и он развернул еженедельник, быстро сделал кое-какие наброски. Закурил, успокаиваясь и тщательно их обдумывая. «Черт, это же можно было использовать и раньше…»

Потянулся было позвонить Кадыру, но тот, видимо, еще не доехал до места. Тогда он постучал по дощатой стене в соседний кабинет. Через минуту вошел начальник штаба.

— Анатолий Иванович, приезжал полковник Кадыр, обстановка такова… — Слисарь рассказал о разговоре с афганцем. — Я вот здесь набросал небольшое мероприятие, взгляни.

— Вы думаете, получится? — спросил начштаба, просмотрев расчеты.

— Здесь никакой гарантии, только проценты надежды. Бандиты наверняка будут останавливать, кроме автобусов, и фургоны с продовольствием. И если афганские товарищи обложат их внутри мешками с песком, сделают бойницы, поставят пулеметы — это будет уже бронефургон, крепость на колесах. На каждую дорогу надо пустить пять-шесть штук, и пусть они курсируют на малых скоростях вблизи вот этих мест. — Слисарь указал на синенькие крестики на карте. — Повторяю еще раз: твердой гарантии, что остановят именно здесь, нет, но проценты надежды есть. И афганским товарищам их надо использовать. Берите «бэтээр», езжайте к полковнику Кадыру и расскажите ему замысел. Если согласится, останетесь, поможете с расчетами. Главное, чтобы их бронегруппы и вертолеты пришли через три-четыре минуты в расчетный квадрат. Все, Анатолий Иванович, езжайте. Полковнику Кадыру я еще позвоню лично.

— Есть! — ответил начштаба.

Слисарь вышел из штаба вслед за ним.

Удастся ли обмануть? Впрочем, сейчас главное — удержать волну провокаций, насколько это возможно. Нелегко будет находящимся в фургоне, но Слисарь знал, что в афганской армии есть преданнейшие революции люди, готовые на любой риск ради великого дела.

«А водитель? Его же расстреляют в упор, — подумал он. — Нужно из кабины сделать лаз в фургон, чтобы водитель тоже мог укрыться за мешками».

Его окликнули из «дежурки», и Слисарь поднял голову навстречу несущейся пыли. Из «окна» выглядывал связист:

— Водитель пришел в себя. Сержант говорит, что Спирин и Новичков увели банду за собой в ущелье. Дежурное подразделение приступило к их поиску.

Слисарь не знал, радоваться или нет сообщению. Но оно вносило некоторую ясность и давало нить для поисков. А вообще-то здесь он научился обходиться без мыслей «а вот если бы»: обстановка требовала только конкретности и оперативности.

В «дежурке» он сел за стол, четким, уверенным движением тактика срисовал с карты ущелье, проставил километраж. Подумав, нарисовал сетку дождя.

— Надолго гроза? Что сообщают из аэропорта?

— Часа на три-два, — ответил дежурный.

— Запишите распоряжения. Первое: оповестить все соседние подразделения, посты и колонны о возможных провокациях. Второе: с девятнадцати часов форма одежды для всех, от солдат до офицеров, — комбинезон: в иной форме афганские посты будут всех задерживать до выяснения личности. Третье: ограничить выход машин из расположения лагеря. Дежурным подразделениям до особого распоряжения находиться рядом с боевыми машинами. Четвертое: офицеров штаба и командиров подразделения через пятнадцать минут ко мне на совещание.

По крыше, подоконнику, стеклам крупно и сильно забарабанил дождь. Слисарь подошел к окну. На асфальтовых дорожках лагеря уже рябились от ветра лужи, и только кустарники и деревца, посаженные этой весной на совместном советско-афганском субботнике, словно ожили, умыто сверкая зеленью.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В своей справедливой борьбе мы всегда чувствовали и чувствуем могучую солидарность наших надежных и верных друзей, и прежде всего нашего великого и естественного друга — СССР.

Генеральный секретарь ЦК НДПА Б. Кармаль. 1981 г.

Делавархан тысячу раз уже проклял себя, что соблазнился легкой наживой и затеял погоню в ущелье. Люди, не успев отдохнуть после похода, шли вяло, и он чувствовал их полнейшее безразличие к происходящему. Каждый только старался быть подальше от него, боясь попасть под горячую руку.

Но еще в большую ярость пришел Делавархан, когда понял, что они преследуют только двоих. Он оглянулся, прикидывая, сколько времени потребуется на возвращение, но в это время над кишлаком зависли два вертолета.

— Вперед, скоты! — Он вытащил пистолет, направил его на отставших.

Назад дороги не было. За эти годы он хорошо изучил шурави: своих они в беде не оставят. За вертолетами придут машины, и потребуется день, два, неделя, но своих шурави будут искать до последнего. Нет, надо уходить из этого района, и уходить скорее. Но этих двух, уведших их за собой, он уже не упустит. Он их возьмет живыми, и пусть горы содрогнутся от той казни, которую он им придумает.

— Быстрее, быстрее! — Главарь подскочил к гнувшемуся под тяжестью гранатомета Али, больно ткнул стволом пистолета в бок:

— Еще раз отстанешь, пристрелю, как Саида.

«Ну и убивай… убивай… Я больше все равно… не могу… — Али остановился, пытаясь слизнуть с губ запекшуюся пленку. — Все. Конец!»

Сзади кто-то подтолкнул его в спину, и Али сделал несколько шагов вперед.

— Соберись, — негромко приказал кто-то рядом. — Сейчас пойдет дождь, будет легче. Оставь сумку, я помогу.

Рядом шел бородатый угрюмый Гуламсахи. Он незаметно снял у Али с плеча сумку, отстал на несколько шагов, но держался теперь все время рядом.

«Не один, — с облегчением подумал Али. — Значит, не все звери. Надо уходить. Уходить с ним. Юркнем за скалы, затаимся — вдвоем выживем. Уходить!»

По лицу вместе с пылью ударили капли дождя, и Али, раскрыв иссушенный рот, поднял голову. Пыльная буря стихала, за ней низко, тяжело, уверенно шли темные грозовые тучи. Ветер становился чище, холоднее, и Али передернулся, представив, как гроза накроет их в этом узком ущелье.

— Догнать! Взять живыми! — услышал он где-то поблизости хрип Делавархана и пошел быстрее, стараясь не привлекать больше его внимания.

«Уйти, уйти во время грозы», — твердил теперь без остановки Али.

Он оглянулся на бородача. Тот незаметно ободряюще кивнул, ускорил шаг и теперь шел почти рядом.

От его уверенной походки, спокойного взгляда Али вновь стало легче на душе. «Доверюсь ему, во всем доверюсь», — устало подумал он, и, решив это, словно испил глоток воды.

Дождь зачастил, вокруг потемнело, и Али, думающий только об уходе, не сразу услышал пальбу бандитов.

— Ложись! — дернул его за руку Гуламсахи, и они упали под один камень. — Кажется, прижали шурави к обрыву. Делавархан горы знает.

Али и Гуламсахи внимательно посмотрели друг на друга. «А вдруг он подослан Делаварханом?» — неожиданно испугался Али.

— Будем уходить? — вдруг сразу, без намеков, не опуская взгляда, спросил Гуламсахи, и Али непроизвольно кивнул. — Давай за мной.

От камня к камню, словно выбирая позицию, Али стал перемещаться вслед за Гуламсахи на левый фланг, подальше от главаря. Он не замечал ни дождя, ни других мятежников, исчезла усталость, им владел только страх, что в последнюю минуту все исчезнет, провалится, и свобода, мелькнувшая в лице уверенного бородача, теперь уже навсегда закроет свои ворота.

Бандиты нехотя, наугад стреляли из-за камней. Дважды что-то крикнул Делавархан, и выстрелы прекратились. Наступившая тишина испугала Али еще больше, и он затаился под камнем, сжался. Дождь сек по спине, по коричневой трубе гранатомета, еще пахнущего гарью. Прямо перед лицом, раздвигая камешки, прокладывал себе путь ручеек.

— Ты что? — вернулся к нему Гуламсахи, тронул за плечо.

— Боюсь, — сознался Али. — Погоди немного, я сейчас, одну минуту. А мы куда пойдем?

— Ты по-русски говоришь?

— Немного. Уже забыл. А что? — не понял Али.

— К шурави пойдем. Крикнешь потом им, чтобы не стреляли.

— Куда? — изумился Али. — К шурави? К этим?

Он посмотрел вперед, где затаились, прижатые к обрыву, советские солдаты. Гуламсахи кивнул, и Али зашептал ему прямо в ухо:

— Но ведь их… их… их сейчас… Надо уходить назад!

— Вчетвером мы продержимся, — Гуламсахи уверенно стукнул по камню.

— А может, тогда этих отсюда… тихо, сзади, ножом? — искал выход Али. Оказалось, встать против банды было так же страшно, как и быть в ней.

— Нет, Али, я солдат. Я убью их в бою, а вот так, как мясник, — нет.

У Али кругом шла голова. А может, Гуламсахи — из агентов Бабрака, которых так упорно ищут во всех отрядах? Но разве коммунисты такие? И вообще, как он, Али, пойдет к шурави, если подбил их бронетранспортер?

— Али! Где Али? Гранатометчика к Делавархану, — пронеслось по цепи.

— Уходим. Быстрее! — Гуламсахи дернул за собой растерянного Али и, почти не скрываясь, побежал вперед.

— Гранатометчик! Али! — неслось им в спины, и Гандж Али ждал, когда вместо криков прогремят выстрелы.

И они прогремели — вначале пистолетный, потом винтовочные, а потом, казалось, сами горы обрушились под раскат грома. Али, стиснув голову, прижался к скале и так замер, пока в горах не стихло.

Когда он раскрыл глаза, Гуламсахи спокойно лежал перед ним на спине и дождь хлестал прямо в его полуоткрытый рот. Али со страхом уставился на этот рот, ожидая чуда.

И губы бородача дрогнули. Али бросился на колени перед раненым, чувствуя, что это не Гуламсахи умирает, а его надежда на спасение.

— В генштабе… полковник Кадыр… Уходи, — расслышал он еле внятное.

У Гуламсахи приоткрылись глаза, и теперь дождь хлестал и в рот, и в глаза, но ни один мускул больше но дрогнул на лице бородача.

Али бросил гранатомет, вытащил из-под Гуламсахи винтовку, побежал дальше. Подворачивались ноги, вокруг гремел гром вперемешку с выстрелами, но ему уже ничего не оставалось делать, как бежать. Бежать, бежать и бежать — от Делавархана, от смертей и как можно дальше.

— Стой! — раздалось вдруг спокойно и властно совсем рядом.

Али словно ткнулся в стену — команда прозвучала по-русски.

— Не стреляй, я не душман, я ушел, — начал подбирать русские слова Али, еще никого не видя.

— Оружие на землю. Отойди, — приказал все тот же властный голос, и Али безропотно положил винтовку. Потом, спохватившись, вытащил припрятанный пистолет Абдульмашука, тоже бросил на землю. Как сразу спокойно и безразлично стало без оружия. Будь что будет! Останется жив — во веки веков не возьмет в руки даже ножа.

Из-за камня выскользнул советский солдат, подобрал оружие. За ним вышел офицер.

— Из банды? — спросил он.

— Да, убежал. Душман — зверь. Мы бежали вдвоем, но Гуламсахи убит, я один…

— Банда вся здесь или кто-то остался у входа в ущелье? — перебил его офицер.

— Вся здесь, — с сожалением сказал Али.

— Хорошо, это как раз хорошо. — Офицер отступил за камень, и Али, боясь опять остаться один, шагнул навстречу:

— Не оставляйте меня. Возьмите меня с собой. Я не хочу быть душман. Они убьют меня.

Советские переглянулись, и Али замер, ожидая ответа.

— Хорошо, — произнес офицер, кивком головы стряхивая с бровей, носа, подбородка капли дождя. — Но пока будешь без оружия. И не вздумай шутить! — Он похлопал по автомату.

Али вслед за ними отступил за камни и тут же понял, что бежал он сюда не к своему спасению, а к гибели: горы после небольшой площадки отвесно падали вниз.

Он отпрянул от края пропасти, посмотрел на советских. Офицер спокойно всматривался в сторону банды, солдат набивал патронами магазины. Неужели они верят, что выстоят?

— Сколько их? — спросил офицер.

— Восемнадцать. Теперь восемнадцать.

— Товарищ лейтенант, а может, попробуем все же как-нибудь спуститься? — Солдат тоже подошел к краю пропасти..

И в этот момент прогремели выстрелы. Али успел увидеть, как качнулся над пропастью солдат, и увидел еще то место, где сквозь прилипший к телу китель чиркнула по касательной, разворотив для себя место, пуля, — чуть ниже лопатки. И когда солдат должен был упасть вниз, туда, куда только что смотрел, лейтенант в броско схватил его за ремень. Однако солдат, хоть и замедленно, но все равно кувыркнулся вниз, и лейтенант, цепляясь за землю подбородком, коленями, носками ботинок, тихо съезжал к краю пропасти.

Опять засвистели пули. Али совсем рядом услышал голос Делавархана, и лейтенант, не поднимая подбородка из какой-то выбоины, шепеляво прохрипел:

— Штреляй!

Али кинулся к оставленному лейтенантом автомату, нажал на спусковой крючок и выпустил весь магазин в поднявшихся в рост прямо перед ним трех бандитов. Лихорадочно пересоединил магазин, выбирая новую цель. Однако бандиты затаились.

— Отпускай, лейтенант, — услышал он за спиной и, вспомнив про советских, повернулся к ним. Но тут душманы опять поднялись в атаку, и Али снова упал за камень. И уже сквозь выстрелы слышал:

— Бросай!

— Молчи…

— Зачем вместе?.. Это же не цирк…

Али оторвался от автомата, метнулся к ним. Ухватив лейтенанта, удержал его, а потом помог вытащить солдата.

А Делавархан готовил к броску очередную тройку. Дождь заметно стихал, и потому главарь спешил и нервничал: знал, что из первых же просветов в тучах вынырнут вертолеты.

— Вперед! — поднял он пистолет на очередную тройку.

Мятежники, сгибаясь, словно стараясь сделаться меньше, бросились вперед.

Один из троих бандитов достиг камней, за которыми прятались советские, мгновение что-то высматривал, потом махнул рукой. Мятежники, поглядывая на главаря, медленно, крадучись, готовые в один миг юркнуть, увильнуть от пуль, сужали полукруг. Выстрелов не было…

Сначала Делавархан увидел Али. Пуля попала ему прямо в переносицу, дождь смыл кровь, и во лбу бывшего подчиненного зияла дыра.

«Но нет, ты не революционер, ты это от страха, — успокаивая себя за промашку с Али, пнул его ногой главарь. — Ты был и остался торговцем, ищущим выгоды. И до революции тебе еще далеко. Теперь навсегда, Но то, что ты поднял оружие против меня, — уже плохо».

Делавархан видел, что советские лежали рядом с пропастью, всего в двух шагах от Али.

Главарь медленно подходил к офицеру, всматриваясь в еще совсем мальчишечье лицо с закушенной, видимо, от боли нижней губой.

«Э, да он, похоже, потерял сознание», — с удовлетворением подумал Делавархан и перевел взгляд на сложенные вместе руки. И вдруг отпрянул, увидев меж пальцев рубчатую сетчатку «лимонки».

— Отходи! — крикнул он сгрудившимся на пятачке дошедшим до края пропасти мятежникам.

Но на этот раз их сильнее испугал не крик главаря, а рожденный в грозовом еще небе и мгновенно всеми услышанный стрекот вертолетов. Машины вынырнули через рваные клочья туч прямо над ними, и мятежники, забыв обо всем, бросились за валуны. Делавархан, не целясь, выстрелил в сторону лейтенанта, а потом, понимая, что это глупо и бесполезно, однако не имея сил унять злобу, выпустил всю обойму в вертолеты.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Завтра в Узбекистане сохранится жаркая погода. Ночью возможны грозы…

Из сообщения Гидрометцентра СССР.

Зарифа проснулась среди ночи от раскатов грома. Тени, брошенные молнией в углы комнаты, перестук дождинок по стеклу и подоконнику, несущийся по водосточной трубе поток воды — все это встревожило ее, прогнало сон. Она все же попыталась сомкнуть веки, но стало еще страшнее. Тогда Зарифа тихонько окликнула подругу, у которой она осталась ночевать из-за грозы:

— Шаха…

Очередная молния вновь обнажила комнату, и Шаха, поднявшись на зов подруги, испуганно прикрылась одеялом.

— Иди ко мне, — пережив рокотание грома, попросила Зарифа.

Шаха перебежала к подруге, нырнула под одеяло. Несколько минут девушки, обнявшись, лежали молча на узкой кушетке, прислушиваясь к ночной грозе.

— Зарифа, скажи, почему ты отказала Бахтияру? — тихо спросила Шаха. — Ведь он так любит тебя и предложение делал, я верю, от чистого сердца.

Зарифа сильнее прижалась к подруге, положила голову ей на плечо.

— Потому что я думаю о другом.

— Ты о том офицере, чьи монеты хранишь в шкатулке? Может, он уже все забыл. Сколько же ты будешь ждать?

— Не знаю.

«Все это ты себе придумала», — хотела сказать Шаха, но прикусила язык. Словно извиняясь за обиду, которую могла нечаянно нанести подруге, поцеловала ее в щеку.

— Там у него жарко, — заговорила Зарифа, глядя в окно, — и он, наверное, обрадуется дождю. Давай подойдем к окну.

— А молния? — испугалась Шаха.

— А мы возьмемся за что-нибудь алюминиевое, тогда она не тронет, — вспомнила Зарифа, что этому учила бабушка. — Вот тарелка.

Поежившись, она вылезла из-под одеяла, высыпала из тарелки на стол черешню, протянула тарелку подруге. Укрывшись одеялом, девушки, держась за тарелку, подошли к окну.

— Представляешь, Шаха, какая красота и свежесть будут утром. Ведь грозы очищают, омывают землю.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Союз Советских Социалистических Республик.

Слисарю Валентину Евгеньевичу.

Валентин Евгеньевич, здравствуй. Небось куришь свой неизменный «Беломор»?

Но разговор сегодня не обо мне.

Помнишь, перед самым твоим отъездом из республики ваши солдаты спасли афганскую девушку? В тот день еще гроза была (кстати, в Кабуле сегодня опять дождь). Эта девушка, Абида, сейчас моя приемная дочь. Недавно она рассказала, что якобы среди душманов в доме Карима видела человека, очень похожего на ее брата Али. Бандитов из отряда Делавархана мне разыскать не удалось, слишком много времени прошло. А вот вчера совершенно случайно от ваших товарищей я узнал, что вроде бы лейтенант, который был в той группе, служит вместе с тобой. Я и подумал: может, он что знает? По старой дружбе и памяти: если сможешь, постарайся найти его и расспроси подробно о том бое. Вдруг что-то прояснится.

Обнимаю тебя. Буду с надеждой ждать ответа.

Солдат Апрельской революции Кадыр А.».

«Демократическая Республика Афганистан, город Кабул,

тов. А. Кадыру.

Салам алейкум, дорогой Кадыр.

Рад твоему письму. Знаю, как ждешь моего ответа, поэтому пишу в этот же день и сразу о деле, волнующем тебя и твои дочь.

Лейтенанта Спирина искать не нужно было — да, он служит в одной из частей.

В том бою к ним перебежал от душманов парень-афганец, потом они вместе вели бой. Парня он запомнил плохо, не до того было. Нос вроде бы у него с горбинкой, сросшиеся на переносице брови. Больше ничего не помнит. Парня убило в голову за несколько секунд до того, как появились вертолеты. Это все, что он сказал мне по телефону. Спирин сейчас получил отпуск и уехал в Ташкент, вроде намечается у него там свадьба. Если еще что-то вспомнит, я сразу же сообщу тебе.

Дело Апрельской революции для меня стало свято, ты не поверишь, но я каждую газетную строчку о ДРА — будь то о выращивании цветов или разгроме очередной банды — перечитываю по нескольку раз. И такие преданнейшие делу Саура[17] люди, как ты, не должны и не будут забыты историей вашей родины.

Обнимаю.

В. Слисарь».

ИВАНОВ НИКОЛАЙ ФЕДОРОВИЧ

родился в 1956 году.

Учился в Московском Суворовском военном училище. После окончания факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища служил в редакциях солдатских многотиражных газет. Проходил службу в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане. В настоящее время — редактор журнала «Советский воин».

Печатался в коллективных сборниках. Лауреат премии им. Н. Островского.

Примечания

1

Боевая машина десанта.

2

Что вы думаете, сэр, о способностях вашего шефа? Что касается меня, я очень в них сомневаюсь. Так что вы думаете, сэр? (англ.)

3

Тихо, убью! (нем.)

4

Нож с выскакивающим лезвием.

5

«Вечерние новости».

6

Пакистанские и афганские деньги.

7

Контрреволюционные организации.

8

Могилы в Афганистане отрывают строго с севера на юг. Умершего кладут на бок, лицом на запад, где находится святое для мусульман место — Мекка.

9

Дословно — сабля; мужество, отвага.

10

Обращение к богу.

11

Сержантов.

12

Бронетранспортер.

13

Милиционеров.

14

Советские.

15

Органы афганской государственной безопасности.

16

Спасибо (афг.).

17

Апрель.

Content

Солдаты мира

НАСЛЕДНИКИ ПОБЕДЫ

Виктор Степанов ВЕНОК НА ВОЛНЕ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

Евгений Мельников УГОЛ ПРИЦЕЛА Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Владимир Возовиков СЫН ОТЦА СВОЕГО Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Валерий Куплевахский РАЗВЕДЧИКИ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

Николай Иванов ГРОЗА НАД ГИНДУКУШЕМ Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Примечания