Труди Пактер

ЭКРАННЫЕ ПОЦЕЛУИ

Посвящается Найджелу.

Глава 1

Она не могла оторвать глаз от его бедер. Такие же, как у Элвиса Пресли. Или Мика Джаггера. Стройные, худощавые. Как будто созданы для джинсов.

Нет, так нельзя. По крайней мере, не сегодня. Усилием воли она попыталась сосредоточиться.

— Как проходит прослушивание? — спросила она незнакомца, стоявшего впереди. Выглядел он года на два старше ее, примерно лет на тридцать. И нервничал, по всей видимости, так же, как она.

— Трудновато пришлось. Сказать по правде, сам удивляюсь, как я еще жив остался. — Он смотрел на нее с любопытством. — Вы на какую роль хотите пробоваться?

— На Лауру Чивли, ту стерву.

Молодой человек задержал на ней долгий одобрительный взгляд, улыбнулся.

— С вашими глазами, да еще при таких рыжих волосах вы, по-моему, как раз то, что ему нужно. Насколько я помню, последняя девушка Джереми Пауэрса была похожа на вас. Очень сексуальная… всегда как будто голодная. — Он снова улыбнулся. — Кажется, у вас есть шанс, если, конечно, правильно себя поведете.

Она почувствовала прилив гнева. В этих просмотрах, прослушиваниях есть что-то от мясного рынка. Претендентов загоняют в тесную маленькую комнату, вот такую, как эта, с пожелтевшим тюлем на окнах и грязными стенами. Заставляют говорить, двигаться, а в конце концов выбирают только по внешности. Можно говорить, как Ванесса Редгрейв, и все равно выбирать будут только по тому, как ты выглядишь.

Она взглянула на товарища по несчастью. Интересно, что у него не получилось.

— Скажите, а что в нем такого, в этом Джереми Пауэрсе? Почему вам с ним не повезло?

— Он пытался меня смутить, вывести из себя. И делал это намеренно.

Молодой человек подошел к окну. Повернулся к ней:

— Посмотрите на меня. Не торопитесь, посмотрите как следует. Скажите честно, какой у меня тип внешности, по-вашему?

Теперь наступила ее очередь. Она внимательно оглядела его. Он, безусловно, красив. Если, конечно, вам нравится такой тип… мальчика из хорошей семьи. Хотя волосы мог бы и помыть… и не надевать такие узкие джинсы. Снова усилием воли она заставила себя отвести глаза от его бедер.

— На мой взгляд, у вас внешность типа Джеймса Дина. Молодой, задумчивый, непонятый. В общем, что-то вроде этого.

— Точно! Эту роль я и хотел получить. Предводитель молодежи.

— И что же произошло? — Теперь она была заинтригована.

— А Пауэрс предложил мне роль какого-то старого козла.

Смех зародился у нее где-то внизу, в желудке, поднялся к горлу, она не могла его сдержать.

— Но вы же актер, — проговорила она, давясь от смеха. — Вы же должны уметь перевоплощаться. В этом все дело.

Ему, похоже, было совсем не до смеха.

— Подождите, пока сами не попадете туда. Хотел бы я посмотреть на вашу реакцию, когда Джереми преподнесет вам один из своих сюрпризов.

У нее сразу пропало всякое желание смеяться. Нет, она пришла сюда не за сюрпризами, а за ролью Лауры Чивли. Внутри что-то сжалось в тугой комок. Что, если человек там, за дверью, попытается и с ней сыграть какую-нибудь шутку? Например, предложит ей роль вдовствующей герцогини. Ее охватила паника. Нет, он этого не сделает. А если сделает… она убьет его.

Молодой человек, казалось, прочитал ее мысли:

— Ну, в чем проблема? Боитесь, что вам не дадут сыграть ту злючку?

Она стиснула зубы.

— Если Пауэрс не захочет дать мне эту роль, я буду драться за нее. Я о ней мечтаю уже семь лет… Тем более работать под руководством Пауэрса… — она помолчала, — это, конечно, много значит.

Ее собеседник снова улыбался.

— Похоже, там сейчас будет весело. — Он двинулся к выходу. — Будем надеяться, что победит сильнейший. Ну, желаю удачи. Она вам очень понадобится.

Он вышел из комнаты. А она так и не успела дать ему свой номер телефона… «Ну что ж, один проехал, — вздохнула она. — Еще один ждет за дверью».

Дверь в смежную комнату открылась. Бесцветная, как мышь, девушка с листками сценария в одной руке и чашкой кофе в другой сделала Рэчел знак войти.

Рэчел встала, перекинула через плечо тяжелую сумку, высоко вскинула голову, изобразила на лице улыбку ипошла на встречу с Джереми Пауэрсом.

Он оказался меньше ростом, чем она ожидала. И моложе. Хотя притакой внешности возраст не имеет никакого значения, подумала она. Он напоминал гнома из сказок братьев Гримм — маленький, смуглый, квадратный, с шапкой густых черных волос и тяжелыми, нависающими бровями. При более мягких манерах многие женщины, возможно, сочли бы его даже привлекательным. Однако сегодня Джереми Пауэрс, казалось, отнюдь не стремился завоевывать сердца.

Улыбка сошла с лица Рэчел. Первый шаг за ним. Он сидел за огромным массивным столом, перебирая листки в стопке. Каждый такой листок — она знала — содержал сведения об актерах, пришедших на прослушивание. Об их жизни и карьере. Некоторые из этих листков он оставит у себя, другие отложит на будущее, остальные выбросит в корзинку. Интересно, куда попадет ее листок?

Он поднял голову, посмотрел ей прямо в лицо. Снова вспомнился мясной рынок.

— Рэчел Келлер, — негромко произнес он. — Это ваше настоящее имя или вы его придумали для сцены?

— Настоящее. А почему вы спрашиваете?

— Да так. Похоже на еврейское.

— Вы что-нибудь имеете против? — моментально вскинулась она.

Он вздохнул:

— Здесь не концентрационный лагерь. Здесь идет отбор актеров для спектакля. Вас, наверное, Ричард Робертс завел?

Значит, его имя — Ричард Робертс. Она мысленно повторила, чтобы запомнить на будущее. И снова попыталась сконцентрировать все свое внимание на человеке, сидящем напротив.

— Вообще-то да. Он сказал, что в последний момент вы предложили ему поменять роль.

Он ухмыльнулся и на какое-то мгновение стал почти привлекательным.

— Уж очень он доволен собой, этот парень. Его надо было встряхнуть. А вы, Рэчел, не поддавайтесь на его нытье. Ему это пошло только на пользу. Кто знает, может быть, мне еще удастся сделать из него актера.

— А из меня? Что вы можете сделать из меня?

— Посмотрим. — Он взглянул на листок с ее резюме. — До сих пор у вас все шло не так уж плохо. Сезон в Ноттингеме, спектакль с Королевским шекспировским театром. Не говоря уже о шести годах работы в отдаленных провинциях. А что привело вас к нам, на эти короткие и не слишком хорошо оплачиваемые гастроли?

— Роль Лауры Чивли.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

— Ага… не только красива, но и честолюбива. Мне следовало бы сразу догадаться. А почему вы решили, что сыграете ее лучше, чем, скажем, Вивьен Ли или Сара Майлз?

— Вивьен Ли умерла. А Сара Майлз — киноактриса. И потом, она никогда не поедет на эти гастроли. Для нее это слишком кратковременно.

Он снова кинул на нее быстрый взгляд.

— А для вас, значит, нет. Пока еще нет. — Он помолчал. — Ладно. Встаньте, пожалуйста, пройдите к свету. Хочу посмотреть, как вы двигаетесь.

Очень худа, подумал он. Но ей это идет. А сколько гордости чувствуется в каждом движении. Придется ей от этого избавляться. Теперь он рассматривал ее лицо. Боже правый, да она просто создана для этой роли. Он припомнил описание Лауры Чивли в ремарках драматурга: мертвенно-бледная кожа, ярко-рыжие волосы, длинная-длинная шея. Эта девушка наверняка тоже прочитала авторское описание. А может быть, это сделал ее импресарио.

— Садитесь, поговорим. Я хочу знать, что вы думаете об этой роли.

— Послушайте, может быть, я лучше что-нибудь прочту? Тогда нам обоим все сразу станет ясно.

— Здесь я решаю, что надо делать. А вообще-то я уже видел, как вы играете. Я смотрел «Частную жизнь», в Хэмпстэде.

— Ну и как вам понравилась моя Аманда?

Наступило долгое молчание.

— Вам нужна правда или лесть?

— Мне нужна работа. Так что лучше скажите всю правду.

Он наклонился вперед, облокотился на стол, не сводя с нее пристального взгляда. Против воли она почувствовала себя загипнотизированной.

— Ладно, сами напросились. Ваша проблема, Рэчел Келлер, заключается в том, что вы чересчур эгоистичны. Актриса вы неплохая, ничего не могу сказать. Но без хорошего режиссера вы тянете все действие на себя. Как только вы появляетесь на сцене, у других актеров просто не остается никаких шансов.

Внезапно ее охватила холодная ярость.

— Так, может быть, дело не во мне, а в других актерах?

— Ну нет, только не в моих спектаклях.

— Что вы имеете в виду?

— Если вы хотите работать под моим руководством — а я полагаю, что на данной стадии своей карьеры вы этого хотите, — то вам бы лучше послушать меня. Это касается вашего поведения на сцене. В моем спектакле вы будете играть Лауру Чивли так, как я скажу. Я не потерплю никакого своеволия, никаких пропусков в тексте. Я не позволю отвлекать внимание от других актеров на себя. Надеюсь, я понятно выражаюсь?

— Да, мне все ясно.

Она встала. Взяла с письменного стола листок со своим резюме.

— Вам это больше не понадобится. Я не собираюсь с вами работать.

Он отодвинулся вместе со стулом к окну, положил ноги на стол.

— Почему это вдруг такая перемена в настроении?

— Потому что с деспотами я не работаю и не позволю собой командовать. Вы можете вывести из равновесия такого человека, как Ричард Робертс, но на меня это не действует. — Она прижала к себе тяжелую кожаную сумку, повернулась на каблуках. — Да я скорее соглашусь жить на пособие, чем работать с подонком вроде вас.

Она двинулась к дверям. И услышала позади звук аплодисментов.

— Прекрасно, — произнес Джереми Пауэрс. — Если будете вести себя так же на сцене, думаю, что смогу сделать из вас непревзойденную Лауру Чивли.

Больше всего ей хотелось выйти из этой комнаты. Убежать от него. Гордость подсказывала, что надо удалиться не оглядываясь; вся ее цельная натура требовала того же. Однако, в конце концов победило все-таки честолюбие Ей необходимо создать себе репутацию. Ей нужна роль Лауры Чивли. Ей нужен Джереми Пауэрс.

Она обернулась к нему:

— Вы и в самом деле так думаете?

Он даже не потрудился снять ноги со стола.

— Именно так. И вот что еще запомните, если собираетесь работать со мной: не люблю, когда мои актеры слишком проявляют свой темперамент.

В детстве Рэчел совсем не собиралась идти в актрисы. Консультант по профессиональному обучению и карьере в школе в Прествиче говорил, что если бы она сдала на уровень «А», то потом могла бы пойти учиться на доктора или юриста. Ее такая перспектива очень привлекала.

Ее, но не родителей. Они были против всех этих университетов. Еще четыре года обучения? Значит, еще четыре года им придется платить за нее. А она за это время станет еще на четыре года старше. Еще четыре года без мужа… Нет, решили родители, пусть заканчивает школу как можно скорее. Если хочет, пусть сдает экзамены на уровень «А», но уж после этого — все! Мы не можем содержать ее всю жизнь.

Родителей Рэчел никак нельзя было назвать состоятельными людьми Их собственные родители в двадцатых годах бежали из Восточной Европы от погромов и осели в Англии, в Манчестере, с его холодной погодой и тяжелой жизнью. Два поколения Келлеров вели тяжкую борьбу за существование.

Но если бабушка и дедушка Рэчел были как будто созданы для этого и справлялись с трудностями, казалось, без особых усилий, то ее родителям пришлось гораздо хуже. Глядя на отца, Рэчел часто удивлялась, каким чудом ему вообще удается сводить концы с концами. Похоже, вся энергия семьи Келлер ушла на то, чтобы вырваться на свободу. Теперь от этой энергии не осталось и следа.

У Джо, отца Рэчел, была парикмахерская в Прествиче, на окраине, где они жили. Он выбрал парикмахерское дело, потому что любил женщин. И прекрасно с ними ладил. Если бы при этом он еще владел профессией, Джо наверняка сделал бы себе состояние. Сейчас же он только что не голодал. Ни одна перманентная завивка, сделанная его руками, не держалась дольше недели, стрижки выглядели неровно и неопрятно, краска на волосах всегда придавала им неестественный, ненатуральный вид.

Любой другой на его месте давно уже бросил бы это дело и ушел на завод. На индустриальном английском севере не было недостатка в рабочих местах. Но Джо Келлер и слышать об этом не хотел. Не для того его отец бежал из России, чтобы сын гробился за конвейером и вечно ходил с грязными руками. Вместо этого он предпочитал сжигать себе руки химическими растворами для завивки и срывал голос, убеждая местных женщин, что каждую из них превратит в красавицу. Оптимизм был главным его инструментом, и он пользовался им, не только работая с клиентками, но и в домашнем кругу.

Завтра, говорил он самому себе и Анне, матери Рэчел, все переменится к лучшему: бизнес пойдет в гору, Рэчел встретит симпатичного еврейского мальчика, выйдет замуж и в их семье одним ртом станет меньше.

Но Рэчел, единственное его дитя, также приносила ему одни огорчения. Она не была красавицей, не интересовалась сыновьями его друзей. И они тоже не горели желанием познакомиться с ней поближе. Неудивительно — при том, как она выглядела. Слишком длинная, слишком худая, кожа да кости. Тощие ноги, сзади ничего, а уж о груди вообще лучше не говорить.

Никогда еще он не встречал такой неженственной девушки. Что-то у них с Анной вышло не так. Но что? Казалось бы, кормили девчонку нормально. Она ела три раза в день. Ела помногу — и жареных цыплят, и рыбу, приготовленную по-русски: в тесте, с кислым соусом, и краснокочанную капусту с изюмом, и яблочки, запеченные в тесте. Но чем ее ни корми, все в ней тут же перегорает. Вечно она неспокойна, вечно в движении, просто какая-то динамо-машина. Жадная до еды, жадная до жизни. Всегда как будто голодная.

Как бы ему хотелось, чтобы она наконец угомонилась, прислушалась к его словам. Он вспоминал свою мать, спокойную безмятежную толстушку и домоседку. И жена точно такая же. В кого же пошла Рэчел? Откуда у нее эта худоба, эта энергия… эти идеи?

В конце концов, он решил, что это у нее от каких-нибудь дальних предков. По крайней мере, на его памяти никого похожего в их семье не было. Уж во всяком случае, никого с такими рыжими волосами. Эта масса ярко-рыжих, почти морковного цвета волос долгое время служила основным предметом раздоров между ним и дочерью. Он постоянно пытался заставить ее убрать их назад или хотя бы пригладить. Даже предлагал подстричь ее, но об этом она и слышать не хотела. Похоже, она даже гордилась и своими волосами, и плоской грудью, и худыми руками. Ничего не хотела в себе менять. Если отец с матерью принимались обсуждать внешность Рэчел в ее присутствии, это всегда заканчивалось скандалом.

— Почему вы все время хотите меня изменить? Чем я вам не угодила?

Она знала, что не нравится им такая, как есть, и это ее угнетало. Она понимала, что наступит время, когда ей придется сделать выбор — либо изменить себя в соответствии с обстановкой, либо изменить окружающие условия.

Однако ей не пришлось делать выбор. Отец все решил за нее. В день ее восемнадцатилетия он в качестве подарка ко дню рождения предложил сделать ей прическу. И Рэчел не решилась ему отказать. Она знала, что у него нет денег на настоящий подарок и сделать своими руками он тоже ничего не может, в отличие от отцов многих ее школьных подруг. Единственное, что он мог предложить, — это сделать ей прическу.

Рэчел согласилась, но с одним условием: он не будет делать ничего такого, что могло бы бесповоротно изменить ее внешность. Ни завивка, ни окраска, ни стрижка ей не нужны. Он нехотя согласился.

Они решили, что она придет к нему в салон в понедельник, уже после дня рождения. В этот день в парикмахерской обычно бывало так мало клиентов, что Джо часто брал выходной. По крайней мере, решила Рэчел, в этот день ее никто не увидит, даже если отец и сделает из нее чучело.

Она пришла туда по дороге из школы. Как она и надеялась, в парикмахерской никого не было. На всем лежала печать запустения. Кресла с круглыми спинками, обитые искусственной кожей, выглядели еще более потертыми и изношенными, чем она их помнила. На некоторых обивка порвалась, оттуда выглядывали клочья ваты. На большом — во всю стену — грязном зеркале пятна от лака.

Рэчел ждала отца, поглаживая волосы. «Это мое, — думала она, запуская пальцы в массу буйных рыжих завитков. — Это моя гордость. Никто не должен прикасаться к ним… и даже отец». Однако выбора у нее не было. Когда он появился из задней комнаты с ножницами в руках, она поняла — отступать некуда.

Джо указал на кресло в центре:

— Садись сюда. Сегодня весь салон в нашем распоряжении.

Рэчел нерешительно пересела и оказалась спиной к зеркалу. Внезапно ее охватил страх. В том, как отец держал ножницы, во всей его позе чувствовалась опасность… Что-то здесь было не так…

— Что ты хочешь делать? Не нужно их укорачивать.

— Успокойся, дорогая, я не собираюсь ничего укорачивать. Доверься мне.

— А тогда для чего тебе эти ножницы?

Он взглянул на ножницы, потом перевел взгляд на дочь и улыбнулся профессиональной улыбкой. С таким же видом он, вероятно, убеждал местных женщин в том, что сможет сделать из них красавиц.

— Это совсем не то, что ты думаешь. Эти ножницы не стригут.

— А для чего же они? Скажи мне.

Ее снова охватила тревога. Сегодня утром она помыла голову, и теперь волосы переливались живым блеском в свете неоновых ламп. Никогда еще она не любила их так. У нее появилось непреодолимое желание встать с кресла, убежать отсюда.

Джо уловил беспокойство в глазах дочери и подал ей ножницы:

— Не надо так бояться. Посмотри, они совершенно безопасны. Они не стригут.

Действительно, при ближайшем рассмотрении они выглядели не как ножницы, а скорее как две металлические расчески, скрепленные вместе. На каждой — длинные острые зубья с зазубринами на концах.

Рэчел смотрела на них с любопытством:

— И как же они работают?

— Это прореживающие ножницы. Я пропускаю их через волосы и снимаю лишнее, то, из-за чего голова кажется такой… неопрятной. Я собираюсь проредить твои волосы, как прореживают, например, кусты роз. Они станут выглядеть аккуратнее и намного лучше, уверяю тебя.

Прежде чем Рэчел успела еще что-то произнести, Джо взял у нее из рук ножницы и принялся за пышную массу волос. Отбросил «лишнее», сделал то же самое еще, и еще, и еще раз. Отложил ножницы.

— Встряхни головой, — скомандовал он.

Рэчел послушалась. Казалось, ничего не произошло. Она провела рукой по волосам. Пригоршня ярко-рыжих завитков осталась у нее на ладони. В ужасе она обернулась к отцу:

— Что ты со мной сделал?! Ты же обещал, что не будешь их стричь!

Джо взял ее за плечи и повернул вместе с креслом так, что она оказалась лицом к зеркалу.

— Посмотри на себя. Разве они стали короче? Рэчел со страхом подняла глаза. И застыла в немом изумлении. Ничего не изменилось. Она выглядела точно так же, как и раньше. Волосы по-прежнему спадали по плечам, все такие же вьющиеся, упругие, словно пружинки. Она осторожно покачала головой — волосы всколыхнулись, переливаясь, как блестящий красно-рыжий занавес. Ее блестящий красный занавес… Рэчел повернулась вместе с креслом, посмотрела на отца:

— Как это возможно? Ты же что-то выстригал. А ничего не изменилось…

Отец улыбался профессиональной улыбкой парикмахера.

— Секрет фирмы.

Она с облегчением рассмеялась:

— Ну, не буду выпытывать твои секреты. Теперь я могу идти?

— Конечно, дорогая. Дай только я немного подправлю тебе прическу.

Он зашел сзади, совершенно заслонив от нее зеркало. Откинул ей волосы, зачесал их за уши и заработал ножницами медленно и методично.

Рэчел, глядя в пространство, думала в это время о том, что мать готовит сегодня на ужин. Кажется, она видела в холодильнике цыпленка. Может быть, мать его потушит. При одной мысли об этом рот наполнился слюной. Ей очень нравилось, как мать готовила цыплят — в горшочке, с луком, морковью и сочными печеными яблоками.

Голос отца вернул ее к действительности:

— Я закончил. Можешь посмотреть.

Он повернул ее лицом к зеркалу. Рэчел снова увидела себя. Но нет… это не она. Этого не может быть! Волос на голове практически не осталось. Медленно, словно в трансе, она подняла руку, коснулась их. Короткие упругие волоски. Как трава на лужайке, по которой только что прошлась косилка.

Она встала с кресла, подошла поближе к зеркалу, вгляделась. Она всегда знала, что у нее узкое худое лицо, но сейчас оно выглядело особенно изможденным. Она повернулась к зеркалу боком, потом спиной, взглянула на себя через плечо. С удивлением обнаружила, что теперь ее волосы совсем не вьются. Прореженные и коротко подстриженные, они облегали голову, как плотная шапочка. Он сделал ей стрижку «под мальчика»!

Джо Келлер внимательно наблюдал за дочерью.

— Тебе нравится?

Вместо ответа она сказала:

— Ты же сказал, что это прореживающие ножницы.

— Пришлось тебя немножко обмануть. Я их поменял в процессе работы. Если бы ты знала, что я делаю, ты не дала бы мне закончить.

— Закончить?! Ты… ты… мясник! Палач!

Прежде чем он успел ее остановить, Рэчел схватила ножницы и швырнула их через весь зал. Взгляд ее упал на бутыль с лаком. Она размахнулась и запустила ею в зеркало. Оно треснуло, разлетелось на множество осколков. И в каждом отражалась она — остриженная, подурневшая, разъяренная.

Джо хотелось встряхнуть ее, привести в чувство. Жалость остановила его.

— Прости меня. Я… я не знал, что это так много для тебя значит.

Она не могла поверить своим ушам.

— Да ты только посмотри на меня. Я тощая, костлявая, некрасивая. Я всегда это знала. Только волосы как-то выделяли меня. В них было мое спасение. А ты отнял их у меня. Теперь я выгляжу так же, как все, в этом Богом забытом месте.

Она отвернулась от него и вышла за дверь, к старому побитому автомобилю, стоявшему у парикмахерской. Всю дорогу до дома они не проронили ни слова. Войдя в дом, Рэчел машинально подняла руки, как бы закрывая голову.

— Ну, наконец-то ты избавилась от этой гривы, — проговорила мать. — Давно пора. Теперь по крайней мере, выглядишь, как нормальный человек.

Рэчел, казалось, не слышала. Она промчалась в свою комнату и через десять минут вернулась с ярким шарфом на голове, повязанным по-крестьянски. Потом она все время меняла шарфы и носила их в разных стилях — то как крестьянка, то по-цыгански. Однажды даже попыталась изобразить нечто вроде индийского тюрбана.

Отца это злило.

— Ты выглядишь так, как будто собралась на маскарад. Когда это кончится?

Тогда она пошла и купила широкополую фетровую шляпу-сомбреро. И в ней ходила в школу. Казалось, она твердо решила, чтоникто никогда не увидит ее стрижку. Ни с кем не хотела говорить отом, что произошло в парикмахерской. И мать, и подруги долго пытались хотьчто-то выведать, но так и остались ни с чем. Для нее эта тема была закрыта, как будто бы с помощью какого-то волшебного приспособления она стерла этот эпизод из своей памяти — и из жизни.

Однажды в отсутствие Рэчел мать зашла к ней в комнату и увидела, что зеркало, стоявшее на туалетном столике, накрыто большим полотенцем. «Боже правый, — подумала Анна, — она прячется не только от всего мира, но и от себя самой. Надо срочно что-то придумать, иначе девчонка доведет себя до сумасшествия».

Может, отослать ее из города? Но куда? На курорт? В путешествие по Европе? Нет, это им не по карману. Она решила посоветоваться с братом Альбертом, влиятельным финансистом, единственным удачливым человеком в их семье. Он жил в Лондоне.

У Альберта появился план. Помимо других своих обязанностей, он заседал в совете директоров Центральной школы драматического искусства и декламации. Основной задачей здесь считали превращение неловких молодых людей и девушек в актеров. Их обучали двигаться, говорить… и просто быть очаровательными.

— Да, это то, что нужно Рэчел, — решила Анна. — Она не красавица. Но если научится красиво говорить, если у нее появится обаяние, может, и понравится какому-нибудь молодому человеку.

Однако узнав, сколько стоит обучение в школе, Анна замолчала.

— Забудем об этом.

Больше она не вспоминала о школе, но через два месяца после этого разговора скончалась ее мать, оставив небольшое наследство. В другое время эти деньги были бы потрачены, как обычно, на магазины. Но сейчас Анна нашла им иное применение.

— Пустая затея, — говорил Джо. — Ничего из этого не выйдет.

— Тогда предложи что-нибудь получше. Если сейчас ее не отправить, она так и будет слоняться по дому и нам никогда не сбыть ее с рук. Можешь считать, что делаешь капиталовложение на будущее.

Джо согласился, хотя и очень неохотно. Келлеры не могли позволить себе выбрасывать деньги на ветер. Они даже капиталовложения не могли себе позволить.

Нельзя сказать, что Рэчел не понравилась Центральная школа искусств. Наоборот, она полюбила и школу, и Лондон. Проблема заключалась в другом — в уроках актерского мастерства.

Она терпеть не могла читать пьесы с их бесконечными ремарками и сносками. Но это оказалось только начало. Дальше она обнаружила, что существуют сноски к другим сноскам. Казалось, в каждом слове пьесы заключен какой-то скрытый смысл. Любая простейшая фраза вроде «Проводите меня к вашему начальнику» препарировалась и тщательно исследовалась. Почему персонаж хочет попасть к начальнику? Кто этот начальник? Как данный персонаж к нему относится?

Уже через несколько недель обучения, Рэчел почувствовала, что в голове у нее все перемешалось. Она и не подозревала, что человеческие характеры настолько сложны. От этого сознания становилось неуютно. Если любой встречный на улице может оказаться вместилищем неведомых страхов, неврозов и скрытых побуждений, то, что же тогда представляет собой она сама? Даже думать об этом не хотелось. Однако думать приходилось. Каждый день на каком-нибудь из уроков ее заставляли сосредоточиваться на одной из сторон собственной натуры. Так, например, на занятиях по дикции она остро ощущала свой резкий северный акцент, на уроках пластики не могла забыть про свои чересчур худые ноги, а на занятиях пантомимой вообще чувствовала себя полной тупицей.

Рэчел приехала в Лондон для того, чтобы уйти от прежней жизни, начать все сначала, а не для бесконечных размышлений о самой себе.

Дядюшка, Альберт Файнер, взял на себя ответственность за нее. Ей отвели отдельную комнату в его комфортабельном доме в Уэмбли. Предполагалось, что какую-то часть времени она будет проводить в их обществе — дядюшки, хорошо сложенного, вальяжного; двух его сыновей-подростков, казавшихся его точными копиями, и тетушки, очень напоминавшей мать Рэчел, только с более тихим голосом и спокойными манерами. Однако она виделась с ними крайне редко. Они считали, что виной тому ее яркая внешность.

Если в Манчестере ее фигура казалась слишком худой, кожа слишком бледной, волосы чересчур яркими, то в Лондоне в середине шестидесятых худоба являлась эталоном, а ярко-рыжие волосы считались большой ценностью.

Она размотала шарф и, решившись наконец взглянуть на себя в зеркало, с радостью увидела, что волосы отросли и снова начали виться.

В этом году все девушки носили узкие голубые джинсы или мини-юбки. Кактолько Рэчел смогла выкроить деньги, она поехала в магазин на Кингз-роуд и купила себе такие же. Ей показалось, будто она заново родилась. Совершенно неожиданно одноклассники стали обращать на нее внимание. Теперь ее каждый день приглашали на какую-нибудь вечеринку.

В прежние времена, в Прествиче, Рэчел ненавидела вечеринки. Она всегда стояла у стенки, никто ее не приглашал, она была лишняя. Тогда у нее было единственное желание — остаться незамеченной. Теперь она обнаружила, что пользуется успехом. Очередь желающих потанцевать с ней не иссякала.

Успех не мог не вскружить ей голову. Невинность она потеряла через полгода после приезда в Лондон, со студентом-третьекурсником. Целых два месяца она верила, что влюблена в него. Пока не появился другой. Потом третий…

На втором курсе Рэчел стала завсегдатаем клубов «Пикассо» и «Ад-либ». Теперь она слишком часто пропускала занятия, так что педагоги всерьез забеспокоились. А потом она встретила Найджела Роджерса, и все переменилось.

Она познакомилась с ним в клубе «Ад-либ». Он принадлежал к той же компании, в которой проводила время и она. Рэчел сразу почувствовала, что ее влечет к нему. Он был, безусловно, красив — этакий томный блондин. Но не это ее привлекало. Загадка крылась в его поведении. В отличие от шумных и неугомонных сверстников Найджел всегда держался холодно и отстраненно. Он абсолютно не стремился произвести впечатление — ни на кого, даже на нее. Ему было все равно. Она решила выяснить причину. Уже к концу вечера она все поняла.

Найджел был младшим сыном английского герцога. Всю жизнь его окружали роскошь и почитание. Он никогда не знал недостатка в деньгах. С самого раннего детства незнакомые люди называли его «сэр» и уступали дорогу. Но это никак не повлияло на его развитие. Ему не было необходимости доказывать свое превосходство — он и так это знал.

Он представлял собой полную противоположность Рэчел. Если ему не нужно было ничего ни доказывать, ни защищать, то ей приходилось доказывать все. Влечение между ними возникло с первой же минуты. Едва встретившись, они уже не могли оторваться друг от друга. Рэчел виделась с ним каждый вечер после занятий. Они шли танцевать, или в кино, или в его квартиру на Итон-сквер.

Ей открылась другая жизнь, которой она до этого не знала. Знакомые Найджела грациозно двигались и изящно выражались. Они предпочитали регби и поло футболу или гольфу. Чем бы они ни занимались: танцевали ли на дискотеке или охотились в отцовских поместьях, — везде они казались на своем месте.

В начале их знакомства Рэчел снова почувствовала себя гадким утенком, как в первые дни после Манчестера. Теперь-то она знала, что привлекательна, знала, как себя вести, однако в том кругу, где она вращалась сейчас, придерживались иных стандартов. Снова пришлось переучиваться, приспосабливаться. Единственным доступным ей источником хороших манер была все та же Центральная школа искусств. Преподавательница дикции немало удивилась, обнаружив, с каким вниманием Рэчел стала относиться к занятиям. Более того, она даже оставалась после уроков и засиживалась допоздна, работая над своим произношением. Такой же сюрприз ждал и преподавательницу пластики. А на уроках пантомимы весь класс не мог поверить своим глазам.

После двух лет обучения Рэчел вполне могла бы работать фотомоделью где угодно. У нее появились грация, осанка, элегантность, стиль. Никто никогда не смог бы догадаться, что ее родители — еврейские иммигранты. Всего лишь бедные еврейские иммигранты…

Оставалась одна проблема: она так и не научилась играть. И леди Макбет, и Ирма ла Дус в ее исполнении выглядели совершенно одинаково. С точки зрения техники она все делала правильно — точно выдерживала паузы, хорошо владела голосом. Но взгляд ее при этом оставался пустым и безжизненным.

— Ну, попытайтесь же выразить какие-нибудь эмоции, — настаивали педагоги. — Если бы вы хоть раз смогли сыграть настоящее чувство, нам было бы с чем работать.

Она добросовестно пыталась заглянуть в себя. И ничего там не находила. Упорно работая над собой, она, по-видимому, потеряла способность выражать истинные человеческие чувства. Она научилась изящным манерам, стала той женщиной, которая, как ей казалось, должна иметь успех, но при этом утратила энергию… искру жизни. И вернуть это оказалось невозможным, как она ни старалась.

Директор школы поговорил об этом с ее дядюшкой.

— Если ваша племянница так и не научится играть, нам придется с ней расстаться. Другого выхода у нас нет. Сотни молодых людей и девушек стремятся попасть на наш курс и ждут очереди. Она занимает чужое место — того, кто действительно хочет научиться играть.

Узнав от дяди об этом разговоре, Рэчел пришла в ужас. Уйти из школы означало вернуться в Манчестер. Раньше такая перспектива ее не слишком пугала: она знала, что в любом случае ее пребывание в Лондоне лишь временно. Но теперь, когда она узнала Найджела, и клуб «Ад-либ», и Эскот… самая мысль о возвращении к прежней жизни казалась невыносимой. Она должна научиться играть! В этом ее спасение.

Она все перепробовала: занятия по релаксации, французскую методику, другие методы игры. Ничто не помогало. В конце концов, педагог предоставила ей последний шанс — тест на эмоциональную память. Если удастся извлечь хотя бы искру настоящего чувства, с ней будут работать дальше.

Ее уложили на кушетку в центре классной комнаты. Остальные студенты уселись полукругом чуть поодаль, а рядом с ней расположилась преподавательница — высокая седовласая дама, в прошлом актриса из Уэст-Энда.

— Расскажите мне о самой сильной душевной травме в вашей жизни. О каком-нибудь тяжелом потрясении, настолько глубоком и настолько личном, что память о нем до сих пор жива в вашем сознании.

— Зачем я должна это делать?

— Затем, что вы хотите стать актрисой.

У Рэчел было сильное желание послать ее подальше. Но она вовремя вспомнила о разговоре с дядей и его предупреждении, сделала глубокий вдох и начала:

— Хорошо, я расскажу вам об одном тяжелом потрясении. О том, как мне впервые отрезали волосы.

В задних рядах кто-то хихикнул. Преподавательница решила запастись терпением. Но если это одна из обычных шуточек Рэчел, то она быстро с этим покончит. Не может она тратить целый день на тех, кто не поддается обучению. Рэчел лежала, вытянувшись на кушетке, ярко-рыжие волосы рассыпались по плечам. При таких внешних данных из девушки могла бы получиться великая драматическая актриса. Какая жалость, что у нее совсем нет способностей. Такая внешность пропадает зря.

С большим усилием она сосредоточилась на своей задаче.

— Расскажите, что произошло, когда вам отрезали волосы. Постарайтесь вспомнить все свои впечатления.

Рэчел начала рассказывать о том дне, когда она пришла в парикмахерскую к отцу. Монотонно описывала, как вошла в небольшой зал с неоновыми лампами, зеркалом во всю стену, креслами из искусственной кожи…

Она снова возвратилась в то время, на год назад, в Манчестер, в свое детство. В тот кошмар.

— Что на вас было надето?

— Школьная форма. Это имеет какое-нибудь значение?

— Все имеет значение: обувь; свет, падавший на ваши волосы; то, как держал ножницы ваш отец. Не упускайте ничего. Я хочу знать все подробности.

Рэчел словно впала в транс. Она забыла об одноклассниках, сидевших вокруг, и даже о преподавательнице. Сейчас она видела только ряд кресел с круглыми спинками и себя, в центре зала. Это напоминало замедленный просмотр знакомых кинокадров. Рядом стоял отец с прореживающими ножницами в руках. Вот он разворачивает ее кресло так, чтобы она не видела себя в зеркале. Не видела, что он с ней делает.

Она чувствовала прикосновение ножниц к волосам, ощущала их проникновение в гущу волос. Видела, как один за другим падают на пол рыжие завитки. Как перышки цыпленка… Они кружились, плыли по воздуху, их относило от кресла. Это напомнило ей, как мать ощипывала курицу к обеду по пятницам. В движениях отца ощущалась та же проворность, та же бессердечная холодность. Холодность человека по отношению к животному.

Именно такое чувство испытывала она тогда — чувство животного… цыпленка, которого ощипывают перед тем, как положить в кастрюлю. Изнутри поднялся неудержимый гнев.

— Отдайте их мне! Отдайте мои волосы! Вы что, не видите, мне холодно без них. Я без них погибну.

Она села на кушетке, выпрямила спину. Глаза горели, кожа на лице казалась пепельной.

— Папа, папочка! Как ты мог сделать со мной такое!

В классе стояла мертвая тишина. Первой пришла в себя преподавательница. Широко улыбнулась:

— Ну вот, у вас, оказывается, все-таки есть эмоции. Просто они слишком глубоко запрятаны. Думаю, в конце концов, мы сделаем из вас актрису.

Научившись изображать эмоции, Рэчел стала заниматься этим все время. В «Юлии Цезаре» она переиграла все роли — и Марка Антония, и Кальпурнии, и Брута, и Порции, и даже самого Цезаря. Она наверстывала все, чем раньше пренебрегала. Читала Бернарда Шоу, Ибсена, Шекспира. И в чтение каждой пьесы вкладывала все свои вновь приобретенные эмоции. Она как бы примеряла их по размеру, пробовала на вкус.

Найджела все это лишь раздражало.

— Когда ты покончишь со своими актерскими штучками и вернешься к нормальной человеческой жизни?

— Никогда.

Рэчел охладела к Найджелу. До тех пор пока она не открыла для себя театр, Найджел был центром ее вселенной. Он был ей интересен, и не только в постели. Теперь же их связывал лишь секс. Однако и сексом они, по-видимому, пресытились. Все чаще начали ссориться.

Он повез ее на финальные игры в Уимблдон. Единственное, что ее там заинтересовало, это туалеты. В клубе она замучила всех рассуждениями о текстах и подтекстах. А потом наступило такое время, когда они с Найджелом даже ссориться перестали. Им не о чем стало спорить. Оставшись наедине в его квартире, они холодно и механически занимались любовью. Однажды после этого он повернулся, печально взглянул на нее:

— Ты сейчас была далеко отсюда. Правда?

Глаза ее наполнились слезами.

— Прости меня.

И все же, когда он ее оставил, она очень по нему тосковала — по его теплу, по ощущению его тела. Она скучала даже по вечеринкам, на которых они бывали вместе.

За утешением Рэчел обратилась к театру. Последний год в Центральной школе искусств дал ей очень много. Она все больше овладевала актерским мастерством, а вместе с ним пришла и уверенность в себе.

Рэчел как-то не думала о том, что ее обучение когда-нибудь закончится, поэтому, услышав разговоры преподавателей о выпускном спектакле, она словно внезапно очнулась от глубокого сна. Что же ей делать, когда все это закончится?

Наверное, можно выйти замуж. Однако сама мысль об этом вызывала протест. Ей только исполнился двадцать один год. И она еще не готова продать себя за спокойную обеспеченную жизнь. Но что же еще остается? Выбор у нее невелик — либо выйти замуж, либо вернуться домой и жить с родителями.

Внезапно ей пришло в голову, что она могла бы работать в театре. Эта мысль показалась настолько неожиданной… и в то же время столь очевидной. Как она сразу об этом не подумала! Единственным препятствием может оказаться отец. Он ни за что не согласится — он ведь с самого начала дал ей это понять. Ну что ж, если сам не захочет смириться, придется найти кого-нибудь, кто его убедит.

На выпускной спектакль пришла вся их семья. Приехали родители из Манчестера, и брат отца из Сэрбитона, и дядя Альберт из Уэмбли с двумя своими сыновьями. Играли «Укрощение строптивой», Рэчел — в роли Кэйт. Она знала — оттого, как она сыграет, зависит ее дальнейшая судьба. На спектакле присутствовали влиятельные театральные антрепренеры. Кроме того, в зале сидел ее отец. От него тоже очень многое зависело. Если удастся произвести на него впечатление, убедить в том, что она хорошая актриса, тогда дорога в будущее для нее открыта.

Она играла хорошо и сразу это почувствовала по тому, как держала в руках зал. Она могла заставить зрителей смеяться, потом внезапно замолчать и затаить дыхание, а в следующий момент за одну секунду снять напряжение. Она ощущала себя центром вселенной, жизнь которой зависела оттого, что делала она.

Ей показалось, что спектакль длился всего несколько минут. Занавес опустился. В тот же момент раздался гром аплодисментов. Вызовам, одобрительным возгласам, казалось, не будет конца. Она была в своей стихии.

Первым за кулисы пришел дядя Альберт. Он застал ее еще в гриме, рыдающей в бумажную салфетку.

— Что случилось? — Он обнял ее. — Ты была просто великолепна.

— Я это знаю, — всхлипывая, проговорила Рэчел.

— Так в чем же дело?

Она вытерла слезы.

— В отце. Ты же знаешь, он не хочет, чтобы я стала актрисой. Он и сюда-то меня послал только для того, чтобы потом выдать замуж.

Дядюшка добродушно улыбнулся:

— А у тебя кто-нибудь есть на примете?

— Был, но мы с ним расстались. Теперь я хочу заниматься лишь тем, что делала сегодня вечером.

Альберт Файнер встал, выпрямился и направился к двери.

— Оставайся здесь, — приказал он. — Пойду попробую поговорить с твоим стариком.

Глава 2

«Что толкает меня на это? Какая сила?» — Рэчел спрашивала себя об этом каждый раз, отправляясь на новые гастроли. Поезд только что отошел от Юстона. Как всегда, перед ней встала проблема — где остановиться. Они направлялись в Бирмингем, один из самых нелюбимых ею городов. Опять отель «Миллгейт»! Овсянка там всегда сварена комками, а чтобы зажечь газовую горелку, надо опустить в специальное отверстие монетку. Она вспомнила свою уютную лондонскую квартирку. Нет, я точно не в своем уме, решила Рэчел.

Однако внутри звучал и другой голос, говоривший прямо противоположное. Сейчас она прислушивалась к этому голосу: «Я еду на гастроли. Я еду на гастроли. Эти гастроли станут поворотным моментом в моей жизни».

Она вспомнила все прошлые гастроли, тоже казавшиеся поворотными. Сколько их было за последние шесть лет? Манчестер и Шеффилд, Ньюкасл и Бирмингем. Куда они ее привели, все эти гастроли? Никуда.

И снова другой внутренний голос перекрыл все сомнения: «На этот раз все будет иначе. Теперь ты будешь играть Лауру Чивли, великолепнейшую стерву. Это судьбоносная роль».

«А как же прошлые гастроли? — напомнила она себе. — Разве плохо я сыграла Порцию, или Кэйт, или мисс Джулию? Почему же эти роли не принесли мне славы?»

Снова вступил внутренний голос: «Может быть, все дело в режиссере? Наверное, тогда у тебя были не те режиссеры. Да, тебе не хватало именно Джереми Пауэрса. Его ведущие актеры становятся звездами».

Она откинулась на спинку сиденья. За окном проплывали поля, пастбища. Сделай же из меня звезду, Джереми Пауэрс. Сделай из меня звезду. Тогда, наконец, я смогу сказать, что все усилия были не напрасны.

Вот и Бирмингем. Рэчел собрала сумки и чемоданы, приготовилась выходить. Снова подумала о своем будущем пристанище. Раньше, приезжая на гастроли в Бирмингем, она всегда останавливалась в отеле «Миллгейт». Когда-то его порекомендовала другая актриса. Конечно, там отвратительная газовая горелка и комковатая каша, но зато какая хозяйка… В унылой провинции симпатичная хозяйка отеля очень много значит. В этом отношении Шейла оказалась просто находкой. В течение двадцати лет она была второй матерью для нескольких поколений актеров. Если они опаздывали к завтраку, она приносила тосты к ним в номер, позволяла смотреть свой телевизор, а то и ссужала деньгами, если им не хватало до получки.

«Шейла, Шейла, — думала Рэчел, проезжая в такси по неприглядным окраинам Бирмингема, — надеюсь, ты окажешься на месте». Она представила себе Шейлу, с тугими кудряшками перманента и вставными зубами.

Она расплатилась с таксистом у кирпичного дома с террасами. На углу улицы все та же бакалейная лавка. Похоже, здесь ничего не изменилось. Входя в дверь, она втянула носом воздух. Пахло все так же — капустой и сыростью. И в гостинице тоже ничего не изменилось.

Войдя в вестибюль, Рэчел сразу заметила, что Шейла не одна. Какая жалость… На полу, с сигаретой в зубах, сидел худощавый молодой человек в голубых джинсах. Что-то в нем показалось ей знакомым. Особенно эти джинсы, то, как они на нем сидели. Внезапно она вспомнила.

— Ричард Робертс! Что вы здесь делаете?

Он смотрел на нее, явно не узнавая.

— Не помните? Прослушивание у Джереми Пауэрса. Вы тогда еще жаловались на то, какой он подонок.

— Ну конечно! Вы та рыжая секс-бомба, которая так хотела получить роль Лауры Чивли. Ну что, получили?

— Да. А вы?

Он коротко рассмеялся:

— Скажем так: меня взяли в труппу, но не на ту роль, которую я хотел.

— Не может быть! Вы все-таки согласились играть того старикана?!

Они смотрели друг на друга. Связь, возникшая между ними в этот момент, была сильнее, чем просто желание, глубже, чем любовь, крепче, чем взаимное влечение. Они оба принадлежали к той профессии, где гордость отступала на второе место перед возможностью получить работу. Для нее не имело значения, будет ли Ричард играть ведущую роль или проходную. Главное — это то, что он работающий актер, он играет. Остальное не важно.

Ричард взглянул на часы — они показывали шесть, — потом на Рэчел и Шейлу.

— Пошли. Пора выпить. «Лиса и виноград» уже полчаса как открылся. — Он уловил сомнение в глазах Шейлы. — Не волнуйтесь, я угощаю. Надо же отметить начало гастролей.

Пожилая женщина понимающе улыбалась. У них с Ричардом уже был подобный разговор, в прошлый его приезд. Если он хочет ее угостить, мог бы принести бутылку, купленную без наценки. Не собирается она таскаться за ними и слушать, как он болтает с Рэчел.

— Вы двое идите вперед. У меня тут еще есть кое-какие дела.

Шейла вышла, а они остались сидеть, неуверенно поглядывая друг на друга.

Ричард заговорил первым:

— Не думайте, что я собираюсь к вам приставать. Просто очень хочется пива, а я терпеть не могу пить в одиночестве.

А волосы у него, оказывается, светлее, чем она их запомнила. И то, как сидели на нем джинсы, теперь ей нравилось еще больше.

В баре «Лиса и виноград» полно народа. Рабочие с фабрики, все в голубых джинсах, потягивали пиво после дневной смены. Работники из типографии, расположенной через дорогу, стояли небольшими группами, все еще в темных комбинезонах, покрытых пятнами краски. В углу музыканты настраивали инструменты. Рэчел взглянула на часы. Почти семь.

Вероятно, через час приедет певица, скорее всего одна из продавщиц местного торгового центра. Наверняка будет петь песни военных лет или еще более старые. Как всегда, будет нервничать и сбиваться с тональности. Часов в десять к пению присоединятся посетители и совсем ее заглушат.

«Не нравится мне здесь, — решила Рэчел. Тут темно, грязно и чересчур накурено. При каждом вдохе как будто выкуриваешь целую пачку сигарет». И все же… что-то в этой забегаловке напоминало те незабываемые дни, когда она впервые вышла на сцену и оказалась перед зрителями. Именно в Бирмингеме она в первый раз играла в настоящем театре. Публика в зрительном зале была примерно такая же, как сейчас, ну может, еще банковские служащие. Однако Рэчел все же ценила их аплодисменты. Каждый вечер после спектакля она приходила в этот бар, выпивала с ними рюмку-другую и выслушивала их мнение.

Если зрители хорошо принимали пьесу, она их любила. Если же нет, обвиняла в неудаче пьесу, режиссера или художника по костюмам. И лишь очень редко себя. Рэчел, конечно, сознавала, что еще очень молода, что многому надо учиться, и вместе с тем была уверена, что она хорошая актриса.

Рэчел с Ричардом протиснулись в самый угол за стойкой. Ричард спросил, что она будет пить. Рэчел заказала маленькую рюмку бренди и бутылку «Бэбичема». Она от души рассмеялась, увидев выражение его лица.

— Вижу, вы шокированы. Такое обычно пьют проститутки. Но я знаю, что пиво здесь больше напоминает мочу. Так что лучше уж буду пить свою смесь и воображать, что это коктейль с шампанским. Все равно ничего более похожего на коктейль здесь не получишь.

Теперь рассмеялся Ричард. Но совсем невесело.

— Интересно, не говорил ли то же самое мой отец в начале своей карьеры.

Она с любопытством взглянула на него:

— А кто он, ваш отец?

— Эдмунд Робертс. Может быть, видели его в «Ричарде III», когда учились в школе искусств?

Теперь она смотрела на него во все глаза.

— Тот самый Эдмунд Робертс! Я и понятия не имела…

Перед глазами встал образ высокого человека с царственной осанкой, гривой седых волос и большим животом пьяницы. Но не его внешность поразила ее тогда, а голос — сильный, рокочущий. Эдмунд Робертс прекрасно им владел. Меняя интонации своего хорошо поставленного голоса, он мог заставить зрителей горько рыдать, а в следующую минуту безудержно смеяться. Рэчел его обожала, как и все ее однокашники. В ее представлении он так и остался на пьедестале, несмотря на все разговоры о его тяжелом характере и пьянстве. Таким актерам, как Эдмунд Робертс, многое позволено. Их гениальность все оправдывала.

Она смотрела на высокого узкобедрого человека, стоявшего рядом, и пыталась найти в нем хоть что-то от Эдмунда Робертса. Но тщетно. Ричард смотрелся, пожалуй, лучше отца. И, тем не менее, его внешность не впечатляла. Он обладал хорошо поставленным голосом, и только. Если Эдмунд Робертс мог заставить весь зал замереть от одного щука своего голоса, то в Ричарде не было ничего, кроме обаяния.

На какое-то мгновение она почувствовала, что ведет себя не по-товарищески. Кто она такая, чтобы судить о его актерском мастерстве? Она ведь даже не слышала, как он читает. И все же в глубине души она знала, что это и не нужно. Ему далеко до отца.

Голос Ричарда прервал ее мысли:

— Как вы с этим справляетесь?

Девушка в недоумении качнула головой.

— Справляюсь… с чем?

— Да вот… с такой дырой, как эта, где приходится пить бренди и «Бэбичем», с холодными, промозглыми театрами, с постоянной жизнью на чемоданах.

Рэчел рассмеялась:

— Отправляясь на гастроли, я в первую очередь думаю именно об этом. А потом начинаю размышлять о роли, о труппе, о театре. И все плохое отступает на задний план. Наверное, я люблю такую жизнь.

— Вероятно, лишь потому, что для вас это все еще в новинку. Слышали бы вы, как мой отец распространяется об условиях, в которых ему приходится работать. У вас бы на всю жизнь отбило желание бывать в провинции.

Она допила и сделала знак бармену налить еще.

— Тогда почему же вы сами так живете? С вашей внешностью да при таких связях вы давно могли бы занять прочное положение в какой-нибудь телепрограмме и ни о чем не беспокоиться до конца жизни.

Похоже, эти слова его всерьез задели.

— Что?! И согласиться, что мой отец прав?! Да он только и ждет, когда я сорвусь. Все время повторяет, что мне не выдержать. Он с самого начала не хотел, чтобы я стал актером. Говорил, во мне этого нет. Так что теперь мне приходится доказывать, что он не прав.

— Думаете, вы сможете это доказать?

— Когда-нибудь, может быть… Посмотрим.

Он резко сменил тему. Заговорил о других актерах, о Джереми Пауэрсе. Как будто опустился занавес, скрывший за собой все его эмоции и даже способность чувствовать.

Рэчел поняла, что, несмотря на кратковременность знакомства, они с Ричардом слишком сблизились. Интересно, удавалось ли такое другим женщинам? И что происходило потом? Перед ними тоже опускался занавес? Или, может быть, им все-таки удавалось проникнуть в его душу?

Она смотрела на него сквозь клубы дыма. В полумраке его волосы казались еще светлее. А глаза у него, оказывается, зеленые. Как у кота.

Они стояли совсем близко, почти касаясь друг друга. Он ответил взглядом на ее взгляд, и у Рэчел перехватило дыхание. Он не произнес ни слова. Ни один из них не произнес ни слова, но Рэчел ясно поняла — если не поостережется, очень скоро окажется в его постели.

На следующее утро, взглянув в зеркало, Рэчел почувствовала к себе отвращение, Красные глаза, мертвенно-бледная кожа, под глазами мешки. «Никогда больше не буду пить», — поклялась она себе. И усмехнулась.

Стоя под душем, она вспоминала вечер, проведенный с Ричардом. Он повел ее в индийский ресторан, а вернувшись в отель, даже пальцем до нее не дотронулся. Хитер паршивец! Хочет, чтобы она сама сделала первый шаг. Что ж, ему придется подождать. Сначала Джереми Пауэрс, потом личная жизнь.

Стоя под прохладными струями воды, она попыталась сосредоточиться на пьесе. «Идеального мужа» ставили еще в школе искусств, и уже тогда она мечтала о роли миссис Чивли. Ах, какая роскошная стерва, какая интриганка! Только Оскар Уайльд мог создать образ женщины, решившейся пойти на шантаж, для того чтобы сместить с поста самого министра. Женщины, совершенно не заботившейся о последствиях.

Она задумалась о том, как сыграть эту роль. Потом попыталась представить себе остальных актеров труппы и предстоящую читку пьесы. Ее охватила дрожь.

Сегодня Судный день. Судный день в Зеленой комнате… Господи, как же она это ненавидит!

В театр она пришла с опозданием на десять минут. Все уже собрались. Кофеварка была наполовину пуста. Актеры и рабочие сцены стояли небольшими группками, нервно озираясь по сторонам Они еще не были знакомы и теперь с подозрением оглядывали друг друга, как гладиаторы перед боем Она поискала глазами Ричарда. Он стоял в самом дальнем углу, поглощенный беседой с Пауэрсом. Пожалуй, лучше сейчас его не трогать. Она налила себе кофе, присела на потертый, продавленный диван и стала приглядываться к актерам.

Две молоденькие девушки с глуповатыми лицами, по-видимому, только что из школы искусств. Наверное, с одного курса, судя потому, как стараются держаться вместе. Потом она заметила высокого красивого молодого человека. И сразу его узнала — Чарльз Элкотт, звезда популярной телевизионной «мыльной оперы». «Вот, значит, кто у нас играет главную роль, — подумала Рэчел. — Интересно, как он с этим справится…»

На этом осмотр пришлось прервать. Джереми Пауэрс — в джинсах и помятом замшевом пиджаке — встал и сделал актерам знак начинать читку.

— Читайте в том ритме, в каком вам удобно. Не гоните. Никто здесь никому ничего не доказывает.

«Это ты так считаешь», — подумала Рэчел. После того прослушивания, когда он упрекнул ее в избытке темперамента, она решила показать ему, на что способна.

Первые страницы она прочитала почти небрежно, сохраняя основной накал для больших сцен. И в то же время прислушивалась к остальным. Девушки оказались лучше, чем она ожидала. Элкотт — хуже. А в Ричарде открылись возможности, о которых она и не подозревала. Его «сценический» голос впечатлял гораздо больше обычного, разговорного. Он перенял от отца многие интонации и способность правильно выдерживать паузы. Однако игра его казалась искусственной, ненатуральной. Он слишком старался, слова звучали фальшиво. «Наверное, это нервы, — подумала Рэчел. — Надеюсь, со мной такого не произойдет».

Наконец они дошли до середины второго акта, где у миссис Чивли первая большая сцена. Рэчел напряглась, сосредоточилась.

В конце акта в комнате наступила полная тишина. На лицах присутствующих Рэчел увидела восхищение, и для нее это значило больше, чем аплодисменты.

Она обернулась к Джереми Пауэрсу.

— Вы, я вижу, уже поработали над ролью, — произнес режиссер.

— Да, я подумала, что это поможет.

— В таком случае вы ошиблись.

— Почему?

— Вы слишком гоните роль. Я бы хотел, чтобы вы входили в нее постепенно, чтобы прощупали ее. Поэкспериментируйте с текстом, попробуйте разный ритм. Сейчас у вас получилось то, что можно показывать на премьере. Но это не то, что мне нужно.

Рэчел не знала, что и думать. Да ей никогда не сыграть лучше, чем сейчас! А он говорит, что она делает не то. Впервые за шесть лет она засомневалась в себе.

Дрожащими руками она достала из сумочки сигарету, но зажечь сразу не смогла. Пауэрс сделал это за нее. Потом отвернулся вместе с ней от остальных.

— Послушайте, я бы не хотел сейчас больше говорить на эту тему. Позже поговорим… если получится.

— Чего вы от меня хотите?

Он на минуту задумался.

— Держитесь пока в тени, хорошо? Потом мы с вами во всем разберемся.

Третий акт она прочитала монотонным голосом. Сегодня из нее уже один раз сделали дурочку. Больше она такого не допустит.

Покончив с третьим актом, все отправились в бар. Рэчел осталась наедине с Джереми Пауэрсом — человеком, от которого зависела ее дальнейшая судьба. Режиссер, по-видимому, почувствовав ее настроение, спросил, не голодна ли она.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что уже час дня. Если у вас нет других планов, может быть, поговорим за ленчем?

Рэчел сразу почувствовала себя лучше. А когда Джереми Пауэрс привел ее в «Гранд», к ней начала возвращаться уверенность в себе. Если он повел ее в самый шикарный отель в городе, с самым лучшим рестораном, значит, не поставил на ней крест.

«Гранд» размещался в одном из небоскребов, и это напомнило ей «Хилтон». Такой же яркий разноцветный ковер в вестибюле, современная живопись на стенах, сверкающие хромированные кабины лифтов. Она знала, что местные воротилы бизнеса обычно обсуждают здесь свои дела. Войдя в круглый ресторанный зал на двадцать пятом этаже, она сразу поняла причину — этот зал создан для людей с солидными банковскими счетами. С очень солидными банковскими счетами…

В меню значились устрицы, стейки, а перечень вин занимал несколько страниц.

Она протянула меню в кожаной обложке своему спутнику:

— Закажите сами. Я не хочу брать на себя ответственность, если мы проедим здесь ваш трехнедельный бюджет.

Пауэрс улыбнулся и, не глядя в меню, заказал аспарагус с масляным соусом и стейк гриль.

— Овощи здесь подают по заказу. А может быть, хотите салат?

Ответа он не стал дожидаться. У Рэчел сложилось впечатление, что для этого человека еда не так уж важна. Пауэрс изображал из себя радушного хозяина, чтобы помочь ей преодолеть неловкость и поскорее перейти к делу.

Он стал расспрашивать ее о характере женщины, которую ей предстояло сыграть. Казалось, его всерьез интересует то, что она думает об этой роли. Рэчел много размышляла о своей героине, о ее побуждениях и теперь охотно делилась своими мыслями.

Режиссер выслушал ее, улыбнулся, похлопал по руке.

— Потрясающе. Но я вижу Лауру Чивли совсем другой.

Рэчел замерла с поднятой вилкой.

— Какой же вы ее видите?

— Узнаете позже, на репетициях. Вернее, мы оба это узнаем. Терпеть не могу все эти исследования, изучение персонажей. Это упражнения для интеллекта, в них нет души. Не хочу, чтобы вы исследовали Лауру Чивли как психоаналитик, хочу, чтобы вы стали ею.

Ее охватила паника.

— Но я так никогда не работала. Даже не знаю, с чего начать.

Пауэрс отхлебнул кларета.

— Для начала доверьтесь мне. Когда я увидел вас там, на прослушивании, сразу понял, что это ваша роль. И то, как вы держитесь, и эти невероятные рыжие волосы. Кажется, будто Уайльд написал роль специально для вас.

— Но ведь дело не только во внешности. Я должна понять женщину, которую собираюсь играть, должна проникнуть в ее характер. Иначе я не смогу играть.

Он смотрел на нее улыбаясь.

— А что же вы делали сегодня утром на читке?

— Пыталась поставить вас на место. Доказать вам, что я актриса, а не какая-нибудь любительница… да еще эгоистка.

Режиссер громко расхохотался:

— Считайте, что доказали. Да с таким темпераментом вы всю жизнь будете играть Лауру Чивли. Никогда не сможете остановиться.

— Не понимаю…

Он явно старался не терять терпения.

— Рэчел, я выбрал вас не за то, чего вы уже достигли, а за то, что вы, как мне кажется, еще сможете сделать. По-моему, талант у вас есть, иначе мы бы с вами сейчас здесь не сидели. Но ни вы, ни кто-либо другой до сих пор не нашли ему должного применения. Я вовсе не хочу вас обидеть или огорчить, но вы должны знать правду о самой себе. Да, вы прекрасно смотритесь на сцене, иногда даже более того. Однако вашу игру я бы назвал представлением в стиле драматической школы. Так играют почти все провинциальные актеры. Поэтому-то они и остаются до конца жизни в провинции. Вы, на мой взгляд, достойны лучшего. И хотите вы того или нет, но я собираюсь это доказать.

Рэчел отодвинула тарелку. Еда осталась почти нетронутой.

— Хочу я того или нет? Что вы имеете в виду?

— Именно то, что сказал. Вам может не понравиться работа над ролью. Порой вы не сможете спать по ночам. Будут моменты, когда вам захочется меня задушить. Но в конце концов мы до бьемся того, что нужно. В этом можете не сомневаться.

Она смотрела на него с недоверием. А в ушах звучали слова из старого голливудского фильма:

«Держитесь покрепче, ребята. Дорога здесь очень неровная».

В отель Рэчел вернулась около восьми. После «Гранда» ей ни с кем не хотелось разговаривать. И бродить в одиночестве по городу тоже не хотелось. Поэтому, как и всегда в минуты депрессии, она решила пойти в кино. В «Метрополе» шел фильм «Какими мы были». В течение двух часов Рэчел воображала себя на месте Барбры Стрейзанд, постепенно влюблялась в Роберта Редфорда, и это было восхитительно. Выйдя из «Метрополя», она сразу свернула за угол, в «Одеон», где шел «Великий Гэтсби» с Миа Фэрроу.

Когда сеанс окончился, Рэчел достала кошелек и подсчитала убытки. За возможность на четыре часа уйти от действительности пришлось заплатить два с половиной фунта. Совсем недорого, если учесть, что после разговора с Пауэрсом она готова была покинуть труппу, предварительно высказав ему все, что о нем думает. Теперь ей казалось, что не стоит торопиться.

Рэчел решила зайти в бар. Наверняка там будет кто-нибудь из актеров. Однако ее ждало разочарование — в баре никого не оказалось. Даже рабочие сцены, по-видимому, сегодня пили где-то в другом месте.

Рэчел прошла в салун и заказала бренди и «Бэбичем». Рано или поздно кто-нибудь наверняка появится. К десяти часам она выпила по две порции бренди и «Бэбичема», выкурила целую пачку сигарет. «Ну что ж, пора домой, — решила она. — Сделаю себе чаю и посмотрю что-нибудь по ящику. Бывали в жизни вечера и похуже…» Хотя ничего хуже этого она припомнить не смогла.

В холле гостиницы никого не было. А потом Рэчел увидела его. Он сидел в углу, в полном одиночестве, высокий, худой, с копной очень светлых волос и как бы застывшим обиженным выражением на лице.

— Ричард! Что ты здесь делаешь?

— Тебя жду, что же еще.

— Но почему?! Мы ведь, кажется, не договаривались о встрече?

— Нет, не договаривались. Но все остальные поехали куда-то в загородный ресторанчик поесть жареного мяса. А я решил остаться и подождать тебя.

Девушка опустилась на диван.

— Вот, значит, куда они все подевались… А ты можешь себе представить, чем я занималась последние два часа?

Он ухмыльнулся:

— Ну-ка расскажи.

— Сидела в «Лисе и винограде». — Она сделала гримасу.

— Мне следовало бы догадаться. Вообще-то я чуть было не пошел туда искать тебя.

— Что же тебя остановило?

— В этом городе есть другие места, получше, где тоже можно напиться.

— Значит, ты подумал, что я решила утопить горе в вине?

Ричард поднял брови:

— А разве нет? Не скажешь же ты, что тебе понравилось, когда Пауэрс сделал из тебя дурочку во время читки. Держу пари, он и не подумал потом извиниться.

— Нет, конечно. Дальше было еще хуже.

Он тяжело вздохнул.

— Только не говори, что я тебя не предупреждал. Я ведь тогда сразу сказал тебе, что он подонок. — Ричард на мгновение замолчал. — Если не хочешь встречаться с остальными, у меня есть идея. На другом конце города есть одно место. Там обычно собираются картежники. Местечко довольно обшарпанное, но они работают всю ночь, и там даже бывает вполне приличное кабаре, если правильно угадать время. В последний свой приезд я туда ходил с одним из наших актеров. Думаю, тебя это развлечет.

Рэчел была заинтригована.

— А что ты имеешь в виду, говоря о приличном кабаре?

Он взглянул на нее краем глаза:

— Пойдем со мной, и увидишь сама.

Клуб, о котором говорил Ричард, назывался «Бродяга». Они подошли к нему через лабиринт кривых улочек, окаймленных деревьями. Снаружи он напоминал обычную забегаловку, однако, пройдя через кафе и поднявшись по крутой лестнице, они как бы попали в другой мир. Это напоминало декорации из какого-нибудь старого фильма с Марлен Дитрих. Кругом блестки, мишура, зеркала.

Внимание Рэчел сразу привлек бар, вернее, те, кто там сидел: одни женщины, и как будто бы выставленные на продажу. Блестящие платья их были усыпаны фальшивыми бриллиантами, волосы выкрашены в невероятные цвета. А как они передвигаются на своих высоченных каблуках-шпильках, Рэчел и представить себе не могла. Но они, тем не менее, передвигались — расхаживали вокруг стойки, вертя в руках бокалы и кидая призывные взгляды на мужчин, сидевших за столиками. В зале царила атмосфера ожидания. Рэчел заметила, что никто не танцует.

— Что происходит? — прошептала она.

Ричард усмехнулся:

— Сейчас начнется представление. Мы пришли вовремя.

Она хотела еще что-то спросить, но в этот момент свет в зале погас и раздался гром барабанов. Потом кто-то, вероятно, поставил другую запись, и весь зал наполнила медленная, пульсирующая, очень сексуальная музыка. Дешевая музыка…

Господи, как же она сразу не догадалась! Он привел ее на стриптиз.

Из-за занавеса появилась девушка, высокая, стройная. Лишь высокие скулы придавали ей европейский вид, все остальное в ней было от Востока — и медово-смуглая кожа, и черные как смоль волосы, ниспадавшие до самой талии. Простое длинное белое платье прекрасно на ней сидело и в то же время не слишком облегало фигуру. В отличие от прочих женщин, у этой девушки есть стиль, подумала Рэчел. Она, конечно, классом выше остальных. Хотя, неизвестно, как бы она смотрелась при дневном свете.

Девушка начала играть со своими длинными белыми перчатками. Поглаживала их, легонько потягивала за пальцы. Рэчел кинула быстрый взгляд на Ричарда. Он сидел как будто погруженный в транс. Она знала, что он наверняка видит это не в первый раз, однако для него, похоже, в этой девушке было что-то особенное. Рэчел пожала плечами и снова перевела глаза на сцену. Как знать, может быть, и ей удастся здесь чему-нибудь научиться.

Девушка потратила не меньше пяти минут на то, чтобы снять перчатки. Потом несколько раз прошлась по маленькой сцене, как манекенщица. За кулисами кто-то вновь сменил кассету. Рэчел догадалась, что сейчас начнется главное. И верно — одним едва уловимым движением девушка что-то расстегнула на платье и выскользнула из него. Тут Рэчел поняла, в чем причина ее успеха. У этой девушки было самое совершенное тело, какое Рэчел когда-либо видела. Полные налитые груди, не нуждающиеся в бюстгальтере, самая длинная на свете шея, самая длинная в мире спина, а талия — когда взгляд наконец достигал талии — невероятно тонкая. Если бы девушка стояла сейчас полностью обнаженной, она бы выглядела не более эротично, чем статуя. Но она не была обнажена. На ней было нечто вроде нижнего белья, какое обычно продается в порно-магазинах.

Снова сменили запись. Теперь зазвучало «Болеро» Равеля. Все в зале не сводили глаз с девушки. Какое-то мгновение она стояла совершенно неподвижно, а затем бедра ее заколыхались в такт музыке. В любом другом исполнении это, вероятно, выглядело бы неловко, неграциозно. Но только не у этой девушки. Она оказалась достаточно артистичной. Тело ее волновалось, трепетало так, как будто к нему прикасались сотни невидимых рук. Как будто люди в этом зале собрались для того, чтобы доставить ей наслаждение.

Мечтательно улыбаясь, она расстегнула крючки на бюстгальтере, он соскользнул на пол, обнажив ее великолепные груди. Она начала играть ими. Засовывала палец в рот, потом проводила им вокруг сосков, пока они не напряглись. В следующую минуту девушка сошла со сцены в зал.

Рэчел не раз слышала рассказы о подобных представлениях, но все это происходило где-нибудь в Берлине или Амстердаме. Никогда она не предполагала, что в Бирмингеме ей доведется увидеть, как обнаженная женщина предлагает себя клиентам.

Ричард коснулся ее руки.

— Не бойся, обычно она никому не позволяет притронуться к себе. Все это лишь для того, чтобы подзадорить публику.

Девушка направилась к их столику. Но Рэчел решила, что с нее хватит.

— Я ухожу. — Она встала. — Подожду тебя внизу в кафе.

Она побежала через темный прокуренный зал, мимо девиц, выстроившихся у стойки бара, к дверям и вниз по лестнице. Лишь здесь она заметила, что Ричард идет за ней.

— Да подожди же. Никто за тобой не гонится.

Она его не слушала. Нижний зал за это время заполнился фабричными рабочими и таксистами, так что ей пришлось прокладывать себе дорогу в толпе. Наконец она вышла на прохладный ночной воздух. Некоторое время стояла неподвижно, глубоко дыша, освобождая легкие от табачного дыма и ожидая, пока перестанет колотиться сердце.

Ричард виновато смотрел на нее:

— Извини, если тебя это расстроило. Я никак не предполагал…

— Проблема в том, что меня это не расстроило.

Он явно не понимал. Рэчел придвинулась к нему поближе.

— Дурачок ты. Меня это возбудило.

Он не обнял и даже не поцеловал ее. Вместо этого они вышли на дорогу и поймали такси. В отель вошли с черного хода. Ее комната на втором этаже была ближе, поэтому они направились туда, перешагивая через две ступеньки. Вошли в дверь, задыхаясь от смеха.

— А я-то решила, что ты собрался меня напоить.

— Есть гораздо лучший способ забыться.

Он подвел ее к кровати и стал раздевать.

Другие мужчины, случалось, не могли себя контролировать и сразу набрасывались на нее. С Ричардом все было иначе. Он знал, чего добивается, и совсем не торопился. Интересно, сколько раз ему случалось проделывать то же самое?

Однако, когда он снял джинсы, она больше ни о чем не могла думать. Он такой большой… Она испугалась, что ей его не вместить.

Рэчел подумала, что он захочет сразу войти в нее, и раздвинула ноги. Но Ричард улыбнулся и покачал головой.

— Не сейчас, — шепнул он, — ты еще не готова.

Не слушая возражений, Ричард стал легкими прикосновениями ласкать ее. Сначала губы, лицо, потом шею… Девушка почувствовала, как ее охватывает возбуждение. Не то возбуждение, которое она ощутила, наблюдая стриптиз, а скорее трепет, зародившийся глубоко внутри и медленно распространяющийся по всему телу. Она чувствовала его на губах, в груди, между ног, Ричард ласкал ее всю, легкими касаниями, с большим искусством, пока этот трепет не перешел в мощный шквал неукротимого желания. Она потянулась к нему. И снова он остановил ее:

— Еще не время.

Ричард поцеловал ее — нежно, осторожно, будто пробовал какой-то восхитительный плод и хотел в полной мере насладиться его вкусом. Потом повел губами вниз по телу, раздвинул бедра. В первый раз мужчина целовал ее, там. Рэчел была потрясена тем, что это доставляет ей такое наслаждение. А потом все ее тело напряглось. Кажется, он лучше ее самой знал, что ей нужно. Теперь она чувствовала толчки его пениса.

— Сейчас, — прошептал он.

И вошел в нее. Сначала медленно и осторожно, потом с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он двигался мощно и ритмично. Она изогнулась, принимая его в себя.

Заснули они лишь на рассвете и проспали до самого ленча.

Пропустили первую утреннюю репетицию! «Хорошенькое начало», — подумала Рэчел. Но, взглянув на любовника, решила, что ей плевать.

— Ричард, я не сомневаюсь, что когда-нибудь поплачусь за это. Но, знаешь, я, кажется, в тебя влюбилась.

Глава 3

Вначале они не могли оторваться друг от друга. На репетициях Рэчел сидела как во сне. Приходила в театр, машинально проговаривала слова роли и бежала обратно в «берлогу», вместе с Ричардом. На следующий же день он переселился к ней. Они это даже не обсуждали. Он просто затолкал все свои вещи в дорожную сумку, а потом вывалил их на пол в ее комнате. Через несколько дней Рэчел повесила его джинсы, свитера и рубашки в маленький стенной шкаф, где висели и ее вещи.

Комната оказалась тесновата для двоих, но они как-то устроились. Раньше, с другими мужчинами, Рэчел стремилась сохранить возможность уединения. С Ричардом так не получалось. Он обвился вокруг нее, как плющ. Они питали друг друга и насыщались друг другом.

Постепенно она узнавала его все ближе. Он рассказывал о том, как росв атмосфере театра. Сколько он себя помнил, никакого другого дома у него не было. Эдмунд Робертс, его отец, не интересовался ничем, кроме театра. Имущество, недвижимость — все это для других, для обыкновенных людей. Он же — вечно странствующий актер, бродяга и готов жить где угодно, лишь бы поблизости от театра.

В хорошие времена они жили в шикарных отелях: «Грэшэм» в Дублине, «Савой» в Лондоне, «Элгонкуин» в Нью-Йорке… Отца своего Ричард боготворил. Каждый вечер мать водила его в театр смотреть игру отца. Когда он был совсем маленьким и не мог понимать, что показывают на сцене, его отводили за кулисы и позволяли примерять театральные костюмы.

Ричард продолжал боготворить отца до тех пор, пока не обнаружил, что тот — горький пьяница. Ему следовало бы заметить это гораздо раньше, признался он в разговоре с Рэчел. Никто, кроме пьяницы, не стал бы так обращаться с женой, набрасываться на нее из-за каждого пустяка. Никто, кроме пьяницы, не стал бы одалживать крупные суммы, забывая потом их вернуть. И никто другой не смог бы вызвать к себе такую жалость.

С годами отец пил все больше, а театры, в которых он играл, становились все хуже. Вместо Лондона он теперь играл в Бирмингеме, вместо Нью-Йорка и Вашингтона — в Эдинбурге и Глазго. Гастроли класса «А» сменились классом «Б». Они больше не останавливались в отелях, а лишь в дешевых пансионах. Когда же Эдмунд Робертс начал драться, друзья-актеры перестали жалеть его. Жалость уступила место презрению.

Ричард научился извиняться за отца, научился сносить унижения. С годами у него развилась способность находить нужные слова и с их помощью выходить из сложных ситуаций. И то, что он в течение стольких лет защищал отца, в конце концов принесло свои плоды. Благодаря его громкому имени Ричард поступил в Королевскую академию драматического искусства.

Родители пришли к нему на выпускной спектакль. После спектакля они все пошли выпить в Гаррик-клуб.

— Ну, как тебе понравилось? — спросил Ричард отца. И откинулся на спинку кресла, ожидая похвалы.

Однако ее не последовало. Эдмунд высказал сыну то, что думал.

— Стыдно мне за тебя не было. Но и гордиться тоже нечем. Ты вполне крепкий актер, и у тебя всегда будет работа. Но ведущим ты никогда не станешь. Этого в тебе нет.

Услышав эту историю, Рэчел пришла в ужас.

— И что ты ему ответил? Если бы мне такое сказали, я бы тут же встала и ушла.

Ричард улыбнулся.

— У меня было сильное искушение так и сделать. Никогда не забуду, как я сидел там, а старый пьянчуга говорил мне, что я никуда не гожусь. И это за все, что я для него сделал. За мою бесконечную ложь из-за него, за драки, из которых я его вытаскивал.

— Что же ты ответил?

Ричард больше не улыбался.

— Ничего. За последние годы я научился сносить и не такое. Если бы я вышел из себя, старик перестал бы со мной разговаривать. Случалось, он молчал месяцами… годами. Я не мог так рисковать: у него все еще было достаточно громкое имя. В нашей профессии, Рэчел, никогда нельзя сказать, кто и когда может оказаться тебе полезен… включая собственного отца.

Раньше Рэчел никогда не любила. Все ее предыдущие романы так или иначе уживались с театром. И она всегда сохраняла в неприкосновенности какую-то часть себя. До тех пор, пока не встретила Ричарда.

Ему она отдала все — свою комнату, свои секреты, а в конце концов и свое сердце. Ей это пошло только на пользу. Напряжение, которое до этого постоянно присутствовало на репетициях, теперь исчезло. Она включилась в общий процесс — помогала слишком медлительным партнерам, смеялась над собственными ошибками. И перестала злиться на Джереми Пауэрса.

— Если ему хочется научить меня, как играть Лауру Чивли, ну что ж, пусть попробует. В худшем случае я буду выглядеть дурой на репетициях, — говорила она Ричарду.

На репетициях она играла точно так, как требовал Пауэрс. Она перестала спрашивать себя, что же делает ее героиню такой невероятной стервой. Вместо этого она решила положиться на свои ощущения и интуицию. Каждое утро, стоя перед зеркалом, она повторяла себе: «Я Лаура Чивли». Читая роль, она пыталась вообразить себя Лаурой Чивли.

Неожиданно для самой себя она стала красить ногти в ярко-красный цвет. Сменила джинсы на юбки и облегающие свитера, носила туфли на высоких каблуках, начала ярче краситься. Никто не заметил этих перемен, кроме Джереми Пауэрса. Он молча наблюдал и ждал, что будет дальше.

Наконец, на одной из репетиций, это случилось. За минуту до этого она была Рэчел Келлер и лишь играла стервозную особу. В следующий момент Рэчел Келлер бесследно исчезла, осталась лишь Лаура Чивли. Как будто она сменила одну телесную оболочку на другую, причем без всяких усилий, так, что даже не заметила этого, и лишь в конце репетиции опять стала сама собой. Это ощущение было настолько потрясающим и в то же время настолько совершенным… Ничего подобного она до сих пор не испытывала. Партнеры, казалось, заметили ее волнение и полностью его разделяли. Лишь Джереми Пауэрс держался в стороне от всех, молчаливый и задумчивый. Наконец он подошел к ней.

— Пошли выпьем по чашке кофе. Надо поговорить о том, что сейчас произошло.

Они прошли в Зеленую комнату, нашли свободный столик в углу.

— Как это получилось? — спросил Джереми.

Рэчел пожала плечами, отхлебнула кофе.

— Сама не знаю. Какое это имеет значение?

Режиссер улыбался.

— Только это и имеет значение. Если вы не знаете, как вы это сделали, могу ли я быть уверен, что вам удастся это повторить?

На минуту она задумалась.

— Нет, ничего не выйдет. Я знаю только, что чувствовала, но не могу сказать, что я делала.

— Неплохо для начала. Расскажите мне, каково это — быть Лаурой Чивли.

Она отвела взгляд и заговорила как будто во сне.

— Это была я — и одновременно не я. Гораздо более злобная, с черной душой. Мне хотелось делать больно, мне хотелось мучить других. И меня это не удивляло, более того, мне это казалось абсолютно нормальным.

— Вы когда-нибудь раньше чувствовали что-либо подобное?

Она усмехнулась:

— Да, когда вы меня разозлили. И еще один раз, но очень давно. Я тогда поссорилась с отцом.

Он кивнул:

— Так я и думал. У вас внутри, Рэчел, запрятано много злости. Однажды я вас нарочно спровоцировал, чтобы посмотреть, не выйдет ли она наружу. А теперь вы сами обнаружили ее в себе. На ней вы построили образ Лауры Чивли.

Она смотрела на него с удивлением:

— Вы так считаете?

— Да, вы делали это подсознательно. А теперь я хочу, чтобы в следующий раз вы думали об этих своих эмоциях. Следите за тем, как они растут и во что превращаются.

Рэчел встревожилась:

— А это не повредит моей игре?

— Может быть, чуть-чуть, в самом начале. Но я вам помогу это преодолеть.

Она вспомнила тот эпизод в школе искусств, когда ее так же заставили вызвать к жизни, таившиеся в ней чувства. В тот раз это было чувство гнева на отца за потерю драгоценных рыжих волос. Теперь ей показалось, что она никогда не умела использовать свои собственные эмоции. Только с помощью Джереми Пауэрса ей удалось обнаружить глубоко скрытые ярость и злобу. Однако на этот раз она сама их вызывала, сама ими управляла. С их помощью родилась к жизни великолепнейшая стерва Лаура Чивли. Пауэрс не просто научил ее, как играть эту роль. Он показал, что в ней, в Рэчел, заложены и ярость, и печаль, и боль, и теплота, и страсть. Все это принадлежало ей, и все это она теперь могла продемонстрировать зрителям.

На премьере в Бирмингеме ее приняли с восторгом. В Лидсе вызывали три раза уже после того, как закрылся занавес. В Ньюкасле критики провозгласили рождение второй Ванессы Редгрейв.

— Думаю, пришло время поговорить о вашем будущем, — сказал Джереми Пауэрс.

Он повел ее в маленький итальянский ресторанчик в той части города, где жили состоятельные люди. Стены и пол ресторана были выложены белыми изразцами, по углам свисали зеленые листья папоротника. Зал напоминал оранжерею. Усевшись за столик, Рэчел почувствовала, как спадает напряжение.

Вначале их отношения с Пауэрсом больше напоминали официальные. Обедали они в пятизведных ресторанах, выпивали в барах отелей. Теперь она чувствовала себя с ним более свободно. Она ему доверяла. И хорошо, что он привел ее именно сюда, где можно расслабиться.

Они заказали спагетти. Джереми попросил принести бутылку фраскати. И сразу, без обиняков, перешел к делу:

— Меня попросили поставить спектакль в Уэст-Энде. Я хочу предложить вам роль.

Рэчел обомлела. Некоторое время от волнения она не могла произнести ни слова.

— Что за спектакль?

— «Целуй меня, Кэт». Лэмбтоновская организация хочет, чтобы я восстановил первоначальную постановку, без музыки. Я сразу подумал о вас.

Она еще больше заволновалась.

— На какую роль?

— А вы как думаете?

«Не может быть», — подумала Рэчел. У нее еще слишком мало опыта для такой роли. И нет никакого имени. Наверняка он предложит что-нибудь второстепенное.

— Скажите сами.

Официант принес вино. Джереми наполнил бокалы.

— Я хочу предложить вам роль Кэт. Думаю, вы справитесь.

Она не могла поверить. Слишком уж это похоже на сказку… и слишком легко.

— Что у вас на уме?

Пауэрс усмехнулся. Отпил вина.

— Не надо быть такой циничной, Рэчел. Вам это не идет. Почему у меня что-то должно быть на уме?

— Потому что я не знаменитая актриса. На меня в Уэст-Энде никто не пойдет.

Он откинулся на спинку стула.

— А вот это не совсем так. «Целуй меня, Кэт» — очень популярная пьеса. Она вызывает у людей ностальгию. Если мы предварительно соответствующим образом обработаем публику, дадим громкую рекламу и поставим броский спектакль, на него пойдут независимо от того, будут там играть звезды или нет.

— Но почему именно я? Чем я это заслужила?

— Вы знаете ответ не хуже меня, Рэчел. Мы делаем рекордные кассовые сборы во всех городах, где играем. И не только благодаря моей блестящей режиссуре. Вы ведете этот спектакль, Рэчел, вы одна. Ну а если вы смогли овладеть провинцией, то почему бы не попытаться сделать то же самое на Шефтсбери-авеню?

Принесли спагетти. Внезапно Рэчел почувствовала волчий аппетит. Кажется, сбывается все, о чем она когда-либо мечтала. У нее есть любимый человек, перед ней открывается блестящая карьера. И все же… где-то в глубине души оставалось сомнение. Что-то здесь не совсем так… Она решила пока принять все как есть. Проблема — если она на самом деле существует — обязательно обнаружится, рано или поздно.

Оставшаяся часть обеда прошла довольно спокойно. Джереми говорил о будущем спектакле, об актерах, которых собирается пригласить. После обеда он заказал два бокала самбуки — сладкого итальянского ликера, в котором плавало кофейное зернышко. Официант поднес к бокалам зажженную спичку, жидкость вспыхнула ярким пламенем, кофейное зернышко растворилось в вине.

Когда официант отошел, Джереми с серьезным видом повернулся к Рэчел:

— Я хочу вас кое о чем спросить. Это касается вашей личной жизни, так что, если не захотите, можете не отвечать.

«Любопытно», — подумала Рэчел.

— Что же вас интересует?

— Ричард Робертс. Насколько вы с ним связаны?

Где-то в глубине души у нее как будто снова прозвучал сигнал тревоги. Какое, черт возьми, ему дело до Ричарда?.. Она решила сказать правду:

— Мы с Ричардом встречаемся. Я думала, что об этом уже все знают.

Он понимающе улыбнулся. Почему-то эта улыбка вызвала у нее раздражение.

— Не стоит ершиться. Это обычное дело, особенно во время гастролей. Иногда просто необходимо с кем-то переспать.

— У нас с Ричардом совсем другое!

— Что же именно?

— А это вас не касается!

Ей хотелось поставить его на место, согнать с его лица это всезнающее выражение. Но он как будто не слышал ее. Подал знак официанту принести еще самбуки.

— Уж не влюбились ли вы ненароком, Рэчел?

— А если и так?

Наступило долгое молчание. Потом он снова заговорил:

— Если это так, то вы делаете большую ошибку. Для любви существует определенное время и место. На данном этапе вашей карьеры для любви места нет. Послушайте меня, Рэчел. Я не против любви. Это великолепное чувство, оно украшает жизнь. Но это роскошь, и, как всякую роскошь, ее надо заслужить. Заработать.

Значит, она была права с самого начала. Ловушка все-таки есть.

— Вы что, предлагаете мне бросить Ричарда?

— Только на время нашего спектакля. Вот когда утвердитесь в Уэст-Энде, можете выбирать себе в любовники кого угодно.

— А до тех пор?

— А до тех пор придется обойтись. — Он помолчал. — В случае необходимости я могу помочь, если позволите.

— Послушайте, — терпеливо заговорила она, — вы прекрасный режиссер. Лучший из всех, с кем мне когда-либо приходилось работать. Вы научили меня думать и чувствовать так, как я никогда раньше не умела. Но любовь… Да что вы можете о ней знать?

— Гораздо больше, чем вы предполагаете.

Наконец она поняла, к чему ведет весь этот разговор.

— Значит, вы решили заняться моим образованием не только на сцене, но и в постели.

— Ну, зачем так грубо…

— А к чему деликатничать? Все ведь сводится именно к этому. Вы предлагаете мне ведущую роль в уэст-эндском мюзикле, и за это я должна заплатить вам натурой.

— Вы что, собираетесь оповестить об этом весь ресторан?

Рэчел осознала, что почти кричит, и на какое-то мгновение почувствовала себя полной идиоткой. Никогда до этого она не устраивала шума по поводу секса. С другой стороны, раньше никто и не предлагал ей расплачиваться своим телом.

— Я вижу, вы не понимаете. Я люблю Ричарда. И не хочу отказываться от своих чувств по вашему желанию. Ни ради вас, ни ради пьесы, ни ради карьеры в Уэст-Энде. Ничего не выйдет.

Подошел официант с ликером. На этот раз Джереми сделал знак не зажигать спичку. Он едва дождался, пока официант отойдет.

— Ричард так много для вас значит?

— Да.

Какое-то время Пауэрс молчал.

— Поверьте, он вас не стоит. Пустышка. Он, конечно, красив, ничего не скажешь. Но таких, как он, вокруг полно. Обаятельный, честолюбивый, слабовольный. Да он вас предаст при первой же возможности. На вашем месте он бы сейчас не задумался ни на минуту и не стал бы рассуждать ни о любви, ни о каких-то там высоких чувствах.

— Вы в этом так уверены?

— Да, потому что у меня большой опыт. Слишком большой.

Она пристально смотрела на него:

— Вы просто бессердечный подонок. Меня вы не убедили.

Он улыбнулся:

— Посмотрим.

Когда она вернулась в свою гостиницу, Ричард уже лег. Он оставил лишь свет в ванной, для нее. Она зашла почистить зубы и увидела надпись на зеркале: «После того как ты ушла, за кулисы приходил Десмонд Френч. Позвони ему». Внизу Ричард написал лондонский номер телефона.

У нее даже дух захватило. Дэсмонд Френч! Самый влиятельный агент Голливуда! И мюзикл в Уэст-Энде — все в один вечер! Неплохое начало…

Мысленно она стала перебирать свой гардероб. И сразу почувствовала, как улетучивается эйфория. Ей не в чем показаться Десмонду Френчу. Он такой элегантный, такой блестящий, такой знаменитый…

Сзади в зеркале она увидела Ричарда.

— Извини, я тебя разбудила.

— Да нет, я не спал. Я так волновался, не мог тебя дождаться.

Она обняла его.

— Десмонд Френч! Это так неожиданно. Что он говорил?

— То же, что и все остальные. Ты великолепна, неподражаема, восхитительна. И все такое. По-моему, он хочет сделать из тебя звезду.

— Он это сказал?!

— Нет, конечно. Но он хочет пообедать с тобой, в Лондоне, так что, я думаю, все ясно.

Рэчел оглядела маленькую, тесную комнату отеля в Ньюкасле, где они прожили последнюю неделю. Голая лампочка, свисающая с потолка, выцветший потрескавшийся линолеум…

Она улыбнулась Ричарду:

— Не уверена, что смогу соответствовать людям такого уровня, как Десмонд Френч. Он работает с Софи Ватсон и Кэтрин Карлайл, не говоря уже о десятках кинозвезд. Я не из их обоймы.

Ричард прижал ее к себе, повел к кровати.

— Может, ты сделаешь нам всем одолжение и предоставишь ему самому судить об этом. А кстати, Джереми предложил тебе что-нибудь интересное?

У нее появилось искушение рассказать ему обо всем. О предложенной роли, об условии, которое ей при этом поставили. Потом она вспомнила, что Пауэрс сказал о Ричарде, и передумала. Ни к чему хорошему это не приведет. И вообще… лучше не будить спящую собаку.

Десмонд Френч пригласил ее на обед. Рэчел взяла выходной на сутки, так чтобы остаться на ночь в Лондоне. Они договорились встретиться в «Плюще». Стоя у входа в ресторан, напротив театра «Амбассадор», она почувствовала, как ее охватывает паника. Со времени Найджела, Рэчел не бывала в таких шикарных местах. Она от них отвыкла. И одежда ее была бы более уместна на каком-нибудь промозглом полустанке или в гостиничном номере с газовой горелкой. Она даже не знала, что сейчас в моде.

Рэчел это поняла, едва войдя в большой переполненный зал ресторана. Господи, как же она, оказывается, глупа! Что сейчас в моде? И сейчас, и всегда в моде — выглядеть дорого. И это как раз то, чего у нее нет.

Она оставила пальто в маленькой гардеробной, подошла к официанту и спросила Десмонда Френча. Он еще не приехал. Официант предложил ей пройти пока в бар. Рэчел огляделась. Справа от нее за большим круглым столом сидел Майкл Кейн с какой-то компанией. Чуть подальше она увидела Патрика Лихфилда. Бар был заполнен до отказа. И все ее там смогут увидеть. Нет, только не в этом костюме. В ее маленькой лондонской квартирке блузка с жилетом выглядели аккуратно и по-деловому, здесь же, в этом зале, полном блестящих женщин, Рэчел казалась себе жалкой провинциалкой. Деревенщина, решившаяся выйти в свет.

Официант усадил ее за столик, и она стала дожидаться Десмонда Френча, чувствуя себя здесь совершенно чужой.

Он опоздал на десять минут. Она его сразу же узнала, как только он появился в дверях. Его яркий ровный загар наводил на мысли о яхтах на Ривьере и бассейнах в Лос-Анджелесе. Черные как смоль волосы с серебристо-седыми висками… Во всей его внешности было что-то театральное. Несмотря на теплую погоду, он был в шерстяном пальто с ярко-красной подкладкой и каракулевым воротником. «Ему, наверное, за пятьдесят, — подумала Рэчел. — Интересно, не „голубой“ ли он? Скорее всего, да. Иначе не стал бы так ярко одеваться».

Он подошел, представился, с достоинством уселся за столик, заказал шампанского, даже не спросив ее согласия. Она почувствовала неловкость и легкое раздражение. Наверное, среди знаменитостей принято пить шампанское перед обедом. У нее, однако, это еще не вошло в привычку.

— Вы об этом даже не подумали, правда?

— Не подумал о чем?

— Хочу ли я выпить. Люблю ли я шампанское. Он стал извиняться, и в следующий момент она почувствовала, что ведет себя невежливо. Нет, так не годится, надо взять себя в руки. Она же бывала в таких местах. Надо вспомнить об этом. Вспомнить Найджела.

Официант подал меню.

— Что вы хотите заказать? — спросил Френч.

— Выберите сами, — ответила она почти робко. — Я не знаю этого ресторана.

Он сделал заказ. Повернулся и пристально посмотрел на нее:

— Не стоит этого стыдиться. Если бы мне хотелось пригласить на обед герцогиню, я бы так и сделал. Но я пригласил театральную актрису. Талантливую и упорно работающую. И очень доволен тем, что поступил именно так.

Рэчел сразу почувствовала себя гораздо лучше. Официант принес шампанское. Она подняла бокал.

— Вообще-то я люблю шампанское. Просто в тех местах, где я обычно останавливаюсь, нечасто приходится его пить.

Он усмехнулся:

— Это верно. Насколько я помню, любимый напиток Шейлы — портвейн с лимоном.

Рэчел была поражена.

— А я и не предполагала, что вы знаете Шейлу. Где вы с ней познакомились?

— Там же, где и вы. В отеле «Миллгейт». Лучшей берлоги для артистов не найти. Если, конечно, вы переносите запах капусты. И не спрашивайте меня, что я там делал. Лучше я сразу вам все расскажу. Двадцать пять процентов своего времени я провожу в поездках по провинциальным городам. Ищу таланты. Я уже очень давно этим занимаюсь. Артистов, которых я разыскиваю, обычно не увидишь ни на киностудиях, ни на телевидении. Там, конечно, можно встретить звезд с мировыми именами, но у таких, как правило, уже есть собственные агенты.

Рэчел улыбнулась:

— Значит, с этой целью вы и пришли посмотреть «Идеального мужа» в Ньюкасле? Искали, кем бы пополнить свой список?

Подошел официант и поставил на стол блюдо с огромными креветками на льду. Десмонд Френч откинулся на спинку стула.

— Пожалуй, вы слишком упрощаете. Иногда за всю поездку не удается найти никого. Порой за целый год посчастливится отыскать одного актера с искрой таланта. Так что, как видите, последняя неделя оказалась для меня удачной.

Взгляд ее потеплел.

— Вы считаете, у меня есть будущее?

— И очень большое. А теперь ешьте креветки и рассказывайте, чем вы занимались до сих пор. Я хочу знать все — имена, места, даты. В общем, все, что сможете вспомнить.

Рассказ занял больше часа. За это время они успели выпить еще по бокалу шампанского и полбутылки сухого вина, съесть печень в гриле, бекон и самый сладкий, самый нежный крем-брюле, какой она когда-либо пробовала.

— Должен признать, вы произвели на меня впечатление, — сказал Френч. — Видно, что последние годы вы очень упорно работали. Хотя, если бы вы не встретили Джереми Пауэрса, все ваши усилия так и пропали бы втуне. У него нюх на таланты, и он умеет их выявлять.

— Я знаю.

Неожиданно для самой себя она разрыдалась. Агент встревожился:

— Надеюсь, он вас не изнасиловал? Я знаю, временами Джереми просто невозможен. Но не думаю, чтобы он позволил себе насилие.

Рэчел вытерла слезы.

— Нет, конечно, он меня не изнасиловал. Хотя ему очень хотелось уложить меня в постель. В уплату за роль в спектакле, который он собирается ставить в Уэст-Энде.

Френч вздохнул с облегчением. Заказал кофе.

— Старая история. Джереми всегда стремится переспать с молоденькими хорошенькими актрисами, а иногда и с актерами. И, вы не поверите, многие на это идут. Ваш режиссер — очень влиятельный человек. Он мог бы ввести в спектакль самого мула Маффина, и я знаю, по крайней мере, трех театральных менеджеров, которые бы на это согласились.

— Но почему?

— Потому что он блестящий режиссер. Потому что у него есть имя, потому что он кассовый режиссер, потому что все, что он ставит, имеет бешеный успех у публики. Это достаточно крутой бизнес, Рэчел. И каждый, кто предложит вам помощь, обязательно потребует что-нибудь взамен. Даже я.

Она вспыхнула:

— Вы хотите сказать…

— Нет-нет, не волнуйтесь. Мне ваше тело не нужно. Во всяком случае, не все.

— Не все?.. Что вы имеете в виду?

Френч улыбнулся, помешал ложечкой кофе.

— Меня интересует лишь одна часть вашего тела, и то с чисто профессиональной точки зрения. Я имею в виду ваш нос. Мне бы хотелось его изменить.

Рука Рэчел непроизвольно потянулась к лицу.

— Чем вас не устраивает мой нос?

— Он немного длинноват. И слишком широк в переносице. — Френч взял ее руку, опустил обратно на стол. — Не надо так волноваться. На самом деле он не так уж плох. Если бы я не прочил вас в киноактрисы, его вполне можно было бы оставить таким, как есть. Но на экране… вас нельзя будет снимать крупным планом.

На мгновение она задумалась.

— А это больно?

— Чертовски, — улыбнулся он в ответ. — И все лицо распухнет, до самых глаз. После того как выйдете из клиники, придется скрыться от людских маз по меньшей мере недели на три. Пока все не придет в норму.

— Не думаю, что смогу на это решиться.

Он снова улыбнулся:

— У вас нет выбора. В театре для такой актрисы, как вы, не найдется достаточно работы. В Уэст-Энде все менеджеры гоняются за громкими именами. А у вас его нет. Пока, во всяком случае. Единственный способ сделать имя — это показаться на экране. Но прежде вам придется посетить клинику на Гарли-стрит.

— И вы, конечно, знаете хирурга?

Он кивнул.

Рука ее снова поднялась к лицу.

— Я понимаю, это глупо, но я привыкла к своему носу. Пусть это и не самое красивое, что у меня есть, но мне ненавистна мысль о том, что какой-то хирург будет его кромсать. Я хочу сказать… после операции это уже буду не я.

— А мне казалось, вы привыкли перевоплощаться.

— Да, но только на время. Когда занавес опускается, я снимаю грим и возвращаюсь в собственную жизнь. После операции все будет иначе.

— Да, вы правы. Но… вам не приходит в голову, что с новым носом вы уже и не вернетесь к прежней жизни? Для вас все изменится. И работать вам придется совершенно в другой среде, и денег вы будете зарабатывать намного больше. И люди, с которыми вы будете работать, тоже будут совсем другими.

Ей вспомнились друзья из театра. Ричард. И наконец, публика. Сможет ли она жить без них? С одним только холодным объективом кинокамеры… Заменит ли он ей зрительскую любовь, их одобрение, которое она чувствует каждый вечер?

Десмонд Френч заметил ее нерешительность.

— Знаете что? Идите домой и хорошенько подумайте обо всем. Только не слишком долго. А когда решите, позвоните мне.

Вернувшись в отель, она обо всем рассказала Ричарду. И о разговоре с Десмондом Френчем, и о Джереми Пауэрсе. Ей хотелось услышать его совет. Но он лишь посмеялся над ней.

— Да у тебя прекрасный нос. Не вижу в нем ничего плохого. Если хочешь знать мое мнение, Десмонд Френч тебя просто разыгрывает.

Они прогуливались по Брайтон-пирсу перед утренним спектаклем. Лето давно кончилось. Море, темное и неспокойное, обдавало их холодными брызгами.

Рэчел обернулась к Ричарду:

— Разыгрывает? Что ты хочешь этим сказать?

В его глазах появилось раздражение.

— Каждый раз, когда кто-нибудь начинает восторгаться твоей игрой в «Идеальном муже», за этим обязательно что-нибудь кроется. Сначала Джереми — предлагает тебе роль в Уэст-Энде и за это зовет в постель. Теперь Десмонд Френч: «Я могу сделать вас кинозвездой, дорогая, но для этого вам надо обрезать себе нос». Рэчел, это все чепуха, и ты сама это знаешь. Мужчины всегда обещают молоденьким актрисам золотые горы, но даже и не думают выполнять свои обещания.

Они дошли до конца пирса, где располагалась небольшая площадка для развлечений — спортивные аттракционы, «комната смеха» с зеркалами, гадалка. Еще Рэчел увидела «Туннель любви». Потянула Ричарда за руку:

— Милый, пойдем посмотрим, что там такое. Ну, пойдем, это, наверное, интересно.

Однако ему было не до аттракционов.

— Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь обращать внимания на мои слова?

— Ну почему же… Просто мне кажется, ты говоришь не то. Но ссориться из-за этого я не хочу.

— Как это я говорю не то?

— Очень просто. Ты же знаешь, к Десмонду Френчу очередь. Актерам приходится месяцами дожидаться встречи с ним. Некоторые ждут по нескольку месяцев, но так к нему и не попадают. Со мной все получилось иначе. Он сам позвонил и пригласил пообедать с ним. Люди его уровня без серьезной причины так себя не ведут. У них на это просто нет времени.

— Для интрижки у каждого мужчины находится время.

Таким она его никогда раньше не видела. Осторожно взяла под руку.

— Ричард, ты говоришь Бог знает что. Давай забудем об этом. Пойдем лучше спустимся в «Туннель любви».

Тщетно. Слова ее потерялись в шуме ветра. Ричард быстро пошел от нее к тиру. Заплатил фунт кассиру, взял духовое ружье. Шесть глиняных уток на шестах медленно двигались по кругу. Ричард старательно прицелился. Шесть раз нажал на спусковой крючок. Утки упали одна за другой. Где-то в глубине площадки прозвенел звонок. Появился владелец аттракционов. Пожал Ричарду руку:

— Здорово! Всех с одного раза. Немногим такое удавалось. Сорвали крупный куш.

Ричард даже не улыбнулся.

— Точно, я сорвал крупный куш. Девочку, которую хотят все остальные. — Он пригнулся к владельцу аттракционов. — Знаешь, что я тебе скажу, приятель: в жизни, даже если и выиграешь крупный куш, никто тебе за это никакой приз не даст.

Всю дорогу до театра он молчал и отошел от нее задолго до начала спектакля. В антракте, когда все собрались за кулисами, он не обменялся с ней ни словом. К концу спектакля Рэчел почувствовала, что ее охватывает ярость.

— Тоже мне герой-любовник, — пробормотала она сквозь зубы, после того как в последний раз опустился занавес. — Скоро он начнет ревновать к собственной тени.

Дело в том, что она наконец поняла: Ричард завидует ее успеху и срывает на ней зло. Интересно, зайдет ли он за ней в гримерную, как обычно? Скорее всего, нет. По-видимому, он сегодня не настроен ни на стаканчик вина после спектакля, ни на легкую болтовню.

Она не торопясь сняла грим, потратила много времени на то, чтобы расстегнуть все пуговицы и крючки на роскошном платье, и уже стояла в одном тугом корсете из китового уса, когда за дверью послышались шаги. Она быстро накинула пеньюар. Значит, он все-таки решил зайти поболтать. Она открыла маленький холодильник, и в этот момент Ричард вошел в дверь.

— Ты будешь вино или пиво?

— Ни то ни другое, — резко бросил он. — Обойдусь без твоей благотворительности.

Она захлопнула дверцу холодильника.

— Раньше я никогда не слышала от тебя этого слова. Ни в один из вечеров.

— Раньше я не сознавал, что имею дело с будущей звездой.

— Ах, так, значит, ты изменил мнение о Десмонде Френче. Теперь ты уже не думаешь, что он меня разыгрывает?

— Нет, я больше не считаю, что Десмонд Френч тебя разыгрывает. Но я думаю, что очень скоро он тебя поимеет.

Она с силой ударила его по лицу. На щеке осталась отметина. В следующую секунду он ответил ей таким же ударом, а затем обхватил ее за талию, она потеряла равновесие, и оба упали на пол.

— Подонок! — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Грязный надменный подонок.

Он попытался подняться на ноги, и тут Рэчел обнаружила, что пеньюар распахнулся и она лежит на полу в кружевном лифчике и тугом корсете. Как на викторианской открытке…

Наступило долгое молчание, прерванное в конце концов Ричардом.

— Ты меня соблазняешь, — тихо проговорил он.

— На что? — Она произнесла это так же тихо. Вместо ответа он опустился на колени и стал расстегивать джинсы.

— Ты этого не сделаешь.

Ричард потянулся к ее длинным панталонам, спустил их до колен. Потом рука его скользнула вверх, по шелковым чулкам, добралась до кожи. Рэчел крепко сжала колени, но он был намного сильнее и намного проворнее. Прежде чем она успела что-либо сообразить, он уже был на ней и, не обращая внимания на протесты, раздвигал ей ноги.

Он смотрел на нее сверху вниз и улыбался.

— Всегда мечтал трахнуть звезду.

Она ощущала ярость и стыд. И что-то еще. Сильнейшее сексуальное возбуждение. Мощными резкими толчками Ричард вошел в нее. Внутри вспыхнуло пламя. Она выгнула спину. Он пригвоздил ее к полу и взял грубо, безжалостно, с такой силой, какой раньше она никогда в нем не знала. И сама Рэчел раньше никогда не испытывала подобного возбуждения. Наступивший через минуту оргазм, казалось, поглотил ее всю без остатка.

Много позже, сняв корсет, она обнаружила на теле кровавые шрамы в тех местах, где косточки впивались в кожу. Но ей было все равно. Главное — они больше не в ссоре. Они снова любовники.

После этого случая Ричард ни разу не возвращался к разговору о её карьере. И она с ним об этом не заговаривала. Если у нее и появлялись какие-то опасения по поводу будущего, она справлялась с ними сама.

Гастроли закончились. Рэчел все еще не могла решиться позвонить Десмонду Френчу. Мысль о хирургическом скальпеле все так же внушала ей ужас. Непонятно, что хуже, думала она: лечь в постель с Джереми или сменить облик.

В конце концов, она решила не делать ни того, ни другого. Полностью отдалилась от Джереми и целиком сосредоточилась на спектакле. Она знала, что хорошо играет свою роль. Джереми не раз ей об этом говорил, и Десмонд Френч это подтвердил. Надо подождать. Может быть, появятся и другие, предложат ей еще что-нибудь.

Однако больше никто не появился. Вечером во время последнего спектакля Джереми подошел к ней и предложил пойти куда-нибудь выпить. Им надо поговорить, сказал он.

Сердце ее подскочило. Он передумал! Нет, он с самого начала собирался дать ей эту роль, а все разговоры о постели были только для того, чтобы ее испытать.

Снимая грим, она улыбалась своему отражению в зеркале. Рэчел Келлер отвечала ей улыбкой. Рэчел Келлер, с кривоватым носом, слишком длинным для кинокамеры. Она протерла его лосьоном, слегка помассировала. «Ты никогда не узнаешь, что тебе грозило и как ты спасся», — подумала она.

Джереми повел ее в бар на берегу. У огромного окна с видом на море стояли два столика. Джереми занял один из них. Для себя заказал виски, для нее — бокал белого вина. В ожидании заказа они обсуждали только что окончившиеся гастроли. Джереми говорил об огромных сборах, однако на этот раз приписывал весь успех Чарльзу Элкотту. Рэчел это немало удивило.

— Прошлый раз вы утверждали, что я главная виновница успеха.

— Я ошибался. Не думаете же вы в самом деле, что публика будет каждый вечер валом валить в театр, чтобы посмотреть игру никому не известных актеров в камерной комедии Оскара Уайльда. Нет, они идут посмотреть Чарльза Элкотта, звезду фильма «Бешеные деньги». Актер он не из лучших, согласен. Но публика его любит. Благодаря этому человеку мы все обеспечены работой.

Рэчел почувствовала, как в ней поднимается гнев.

— Вы всегда так быстро меняете мнение? Или только в тех случаях, когда хотите залезть кому-нибудь под юбку?

Он улыбался.

— Не стоит так горячиться. Я не для того вас сюда привел, чтобы обмениваться грубостями.

— А для чего?

— Поговорить о вашем будущем.

— Вы имеете в виду «Целуй меня, Кэт»?

Он не ответил. Принесли заказ. Сердце у Рэчел сильно забилось. Он передумал, конечно, он передумал. Иначе зачем было ему приводить ее сюда? Внезапно она почувствовала непреодолимое желание выяснить, что у него на уме.

— Вы все еще хотите предложить мне главную роль?

— Уже нет. Тогда мне казалось, что это хорошая мысль. Но с тех пор кое-что изменилось. Менеджеры попросили меня ввести в спектакль кого-нибудь из актеров, прославившихся в телепостановках. И я решил с ними не спорить.

Вот, значит, к чему были все его восторги по поводу Чарльза Элкотта, с горечью поняла она.

— Если бы я согласилась лечь с вами в постель, это что-нибудь изменило бы?

— В конечном счете, нет. — Тут он заметил выражение ее лица. — Не надо так смотреть на меня. Я не окончательный подонок. Вы будете в спектакле. Я предлагаю вам роль дублерши. А чтобы оправдать высокую зарплату, будете немного помогать по сцене.

Дублерша… Он хотел затащить ее в постель за роль дублерши. Пытаясь успокоиться, она сделала глоток. Вино показалось чересчур кислым.

— Вы считаете, что можете распоряжаться людьми, как хотите?

— Не людьми, — покачал он головой. — Актерами. Поднимаясь наверх, они берут от меня все, что могут. Выкачивают до предела и при этом даже забывают сказать спасибо. А достигнув, чего хотели, дают мне хорошего пинка… если они для этого достаточно темпераментны. Я знаю, вы все считаете, что я вас использую. А вы, черт побери… вы-то что делаете со мной при каждом удобном случае?

— Значит, вы меня для этого сюда пригласили? Обвинить в том, что я вас использую?

— Не совсем. У нас с вами осталось одно неоконченное дельце.

— Вы о чем?

— О Ричарде Робертсе.

Она вспомнила все, что он говорил о Ричарде в прошлый раз, и похолодела.

— И какое же неоконченное дело у вас с Ричардом?

— Помните, я вам говорил, что он не стоит вашей любви. Я оказался прав и могу это доказать.

— Каким образом?

— Сначала ответьте мне на один вопрос. Ричард сказал вам, что он собирается делать после этих гастролей?

— Нет. Думаю, какое-то время будет жить на пособие, как и остальные.

Пауэрс улыбнулся. Заказал еще виски.

— В таком случае он с вами не слишком откровенен. Он будет работать у меня. В спектакле «Целуй меня, Кэт».

Рэчел показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

— Когда это произошло? Когда вы с ним об этом договорились?

— В тот вечер, когда вы уехали в Лондон на встречу с Десмондом Френчем. Из-за ваших успехов Ричард был в плохом настроении, и я пригласил его пообедать, чтобы он хоть немного взбодрился.

У нее появилось подозрение… Как это говорил Десмонд Френч? «Джереми всегда не прочь переспать с молоденькой актрисой. А иногда и с актером».

Но нет, этого не может быть. Ричард не из таких.

— И что же, после обеда вы предложили Ричарду роль в спектакле?

— Не сразу. Только после того, как он доказал мне, что очень хочет получить роль.

Кровь горячей волной хлынула ей в лицо.

— И как же он это доказал?

— А вы как думаете?

Она поставила бокал на стол.

— Как вы могли? Как вы посмели это сделать?

Он выглядел очень довольным.

— Я часто это делаю. Для меня это что-то вроде спорта. И не надо так на меня смотреть, Рэчел. Вы демонстрируете свою власть над людьми каждый вечер на сцене. Манипулируете публикой по своему желанию. У меня такой возможности нет. Поэтому я вынужден искать другие способы, чтобы напомнить самому себе, что я тоже могу влиять на людей.

Она почувствовала тошноту.

— Это и есть ваши «другие способы»?

— Временами. Нет ничего более возбуждающего, чем заставить молодое, сильное, гордое существо подчиниться твоей воле. Конечно, из всей труппы наилучшей кандидаткой для этого были бы вы. Но вы отказались наотрез. Поэтому я удовольствовался утешительным призом.

— По-моему, вам надо лечиться. Вы ненормальный. И сами это знаете.

— Я не более ненормальный, чем вы. Просто вы возбуждаетесь от другого.

Рэчел проигнорировала это замечание.

— И какую же роль вы предложили Ричарду? Неужели Петручио?

Джереми рассмеялся:

— Дорогая моя, он для этого недостаточно смешон. И недостаточно талантлив. Нет, у него будет одна из проходных ролей. И ему еще крупно повезло.

Она почувствовала, что сейчас не выдержит и разрыдается. Нет, только не это. Не перед этим подонком. Такого удовольствия она ему не доставит.

— Роль дублерши — это вы, конечно, не всерьез? Не могли же вы ожидать, что я на это соглашусь после того, что вы рассказали о Ричарде.

Джереми пожал плечами:

— А почему бы и нет? Это не такое уж плохое предложение. Все-таки Уэст-Энд. Что вы теряете?

Рэчел на секунду задумалась. Что ей терять? Только собственную гордость… самоуважение. И тут же мысленно посмеялась над собой. Да, она всего этого лишилась в тот момент, когда он рассказал ей про Ричарда.

Она выпрямилась. Несколько секунд сидела молча.

— Существует и другая возможность, которая изменит всю мою жизнь. Это будет больно, — рука ее машинально потянулась к носу, — но я на это пойду. Только чтобы никогда больше не видеть ни вас, ни Ричарда.

Глава 4

Бобу Делани нужны были деньги. Много денег.

Двадцать пять миллионов долларов. Однако пока ему никто их не предлагал.

Его это не слишком огорчало. За долгие годы работы в кино он сделал слишком много фильмов, чтобы расстраиваться из-за того, что не находится желающих вложить деньги в его новый проект. Он их найдет. Время работает на него. Время, и еще сценарий, и его главная кинозвезда.

С этими мыслями он открыл стеклянную дверь студии «Магнум». Высокий, широкоплечий, с осанкой и походкой, напоминавшей Джона Уэйна в фильме «Настоящий мужчина». Еще он очень походил на ковбоя, особенно темными вьющимися волосами и обветренным лицом человека, которому многое довелось испытать. Ему больше подошли бы джинсы и кроссовки, чем темный строгий костюм. Однако в данный момент Боб Делани занимался поисками денег, а для этого — он знал — надо выглядеть безупречно.

Шагая к лифту, он улыбался своей знаменитой улыбкой удачливого, уверенного в себе человека. Это была своего рода реклама. На каждом шагу он видел знакомые лица. Бинг Кросби, Гри Гарсон, Софи Лорен, Стив Маккуин — все они смотрели на него со стен длинного прохладного коридора как напоминание о том, что студия «Магнум» всегда приглашала только лучших. Потому что могла себе это позволить.

Ожидая лифта, он еще раз мысленно повторил все детали. Все, что могло бы заинтересовать ответственное лицо, к которому он направлялся. Прежде всего — Дэвид Прайс, его звезда. Выходец из Австралии, он снялся всего в двух крупных международных фильмах, однако после этого приобрел такую популярность, что сейчас считался огромным достоянием, по уровню не ниже, чем Роберт Редфорд или Пол Ньюмен.

Делани мысленно поблагодарил его агента — Десмонда Френча. Они сотрудничали уже несколько лет, поочередно обмениваясь взаимными услугами. Именно Френчу удалось склонить Дэвида Прайса к участию в картине. Интересно, что он попросит взамен на этот раз? Но об этом можно подумать позже. Тем более что Френч никогда не выходил за рамки разумного. Чего бы он ни потребовал, Делани наверняка сможет ему это предоставить без особых проблем.

Боб Делани вообще обходился без проблем. Потому что не искал их. Сын иммигранта из Дублина и поварихи из Америки, он унаследовал от отца-ирландца легкость и уверенность в себе, которые автоматически вызывали у людей доверие к нему. Когда он заявил руководству студии Си-би-эс, что ему требуется четверть миллиона долларов на фильм о пустынном острове, ему тут же предоставили деньги. Не потому, что кто-либо на студии питал особый интерес к тропическим пескам или пальмам. Просто все знали, что за свои деньги они точно в указанный срок получат обещанное. Теперь Делани надеялся, что Дэн Кейзер, глава студии «Магнум», отнесется к его просьбе точно так же.

Он нервно перелистал сценарий. Уже много лет он искал повод для того, чтобы снять новый фильм о пустынном острове. И вот однажды, во время школьных каникул, он застал сына перед телевизором, когда тот смотрел видеофильм. Мальчик сидел как завороженный. Когда Чак лег спать, Боб бегло просмотрел несколько кадров и, к своему удивлению, обнаружил, что это адаптированный вариант «Великолепного Крайтона». Он уселся поудобнее и посмотрел фильм с начала до конца. Его охватило волнение. Да ведь это тот самый остров и пустыня, о которых он думал столько лет! В фильме было все, что могло бы привлечь публику в наше время: капризное английское семейство и их верный слуга Крайтон, драматическое кораблекрушение у пустынного острова и еще то, что он все время искал в фильмах, — неожиданный поворот сюжета. В данном случае таким неожиданным поворотом оказалась полная смена ролей. Слуга Крайтон стал предводителем группы потерпевших. Нужно было строить жилье, добывать пищу, защищаться. Он один знал, как это делать. Члены капризного семейства превратились в его рабов, которые изо всех сил старались, чтобы их предводитель и добытчик ни в чем не нуждался.

На следующее утро Чак обнаружил, что его видеокассета исчезла. Он не протестовал. По-видимому, благодаря этому фильму у отца улучшилось настроение, чему Чак был только рад. После того как они с матерью развелись, с отцом стало трудно ладить. Если «Райская лагуна» поднимет ему настроение, тем лучше.

Лифт остановился на семнадцатом этаже, Делани вышел. Первый шаг сделан — он у кабинета ответственного исполнителя. Остальное в руках судьбы.

Приемная офиса Дэна Кейзера напоминала какой-нибудь банк на Уолл-стрит. Три секретарши за компьютерами работали без устали и без остановки. Четвертая, раскосая японка, неподвижно сидела за большим столом из орехового дерева, лишь время от времени отвечая на телефонные звонки. Изредка ей приносили пакеты с бумагами, однако главная ее обязанность, по-видимому, заключалась в том, чтобы принимать посетителей. Это она делала очень профессионально, играя роль любезной дамы из общества. Всякий раз приходя сюда, Боб задавался вопросом, не была ли она в прошлом гейшей.

Как обычно, Кейзер заставил его прождать положенные по ритуалу десять минут, после чего японка сделала ему знак войти.

Если в приемной кипела бурная деятельность, то внутренняя часть офиса являла собой воплощение комфорта. Все здесь, казалось, существует лишь для того, чтобы потакать прихотям хозяина. С одной стороны — во всю стену старинный бар из соснового дерева. Противоположная стена из сплошного стекла выходила на декоративный сад, в котором никто никогда не гулял. Ни секретаршам, ни прочим служащим не разрешалось ступать на сочную зеленую траву, наслаждаться запахом роз или греться на солнышке. Садовник, работавший полный рабочий день, неустанно следил и ухаживал за этим участком площадью в пол-акра, предназначенным для одного-единственного человека — Дэна Кейзера. Лишь он один мог наслаждаться этим великолепным видом, лишь он имел право входить в сад. Это давало ему ощущение могущества, дополнительной власти.

Подойдя к руководителю студии «Магнум», Боб Делани почувствовал, как спадает напряжение. Весь путь в эту святая святых был обставлен таким образом, что временами и впрямь создавалось впечатление, будто приближаешься к самому Господу Богу. Или, на худой конец, к члену королевской фамилии. На самом же деле Дэн Кейзер был обыкновенным смертным. Порой даже более смертным, чем прочие.

Если бы в Голливуде задумали снимать фильм о самом Голливуде и искали бы актера на роль наиважнейшей персоны, выбор безусловно пал бы на Дэна Кейзера, потому что он выглядел именно так. Высокий, плотный, круглолицый и розовощекий, он был создан для того, чтобы носить броские дорогие костюмы и курить толстые сигары. Даже крючковатый еврейский нос и вьющиеся еврейские волосы не противоречили образу магната от киноиндустрии. Единственное, что шло вразрез с типичными чертами, — это ребячливость Дэна. Если люди его породы обычно подавляют окружающих, то Дэн всегда держался дружелюбно. За это, да еще за открытое лицо и тихий мягкий голос все его любили.

Однако Дэн Кейзер бывал и крут, очень крут. За последние пятнадцать лет, что он имел дело с Дэном, Боб помнил два случая, когда глава студии отклонил проекты за то, что они превышали бюджет. Никакой особой жестокости в этом не было. Он поступал так исключительно для пользы дела. Совсем не для того, чтобы ущемить чьи-то интересы.

Именно из этих соображений Боб принес сценарий Дэну Кейзеру первому.

Они с энтузиазмом обменялись приветствиями. Руководитель студии повел Боба Делани в дальний конец кабинета, где стояли диван и два кресла. По традиции они не стали сразу говорить о деле, а для начала поболтали немного о светских новостях.

Боб внимательно наблюдал за собеседником. Он знал, что когда тот будет готов перейти к делу, то подаст ему знак. Так и случилось — Дэн Кейзер потянулся через мраморный стол за сигарой. Во время их многочисленных встреч так происходило всегда. Боб мысленно расправил плечи.

— Как ты собираешься назвать свой новый фильм? — нарочито небрежно спросил глава киностудии.

— «Покинутые на острове». Ты получил сценарий, который я тебе послал?

Дэн Кейзер помахал сигарой в воздухе.

— Я получаю тысячи сценариев в день. Не могу же я запомнить все.

Боб Делани кратко изложил сюжет фильма. С первых же слов ему стало ясно, что благодушный человек, сидящий напротив, и в глаза не видел сценария. Потом Боб перешел к стоимости картины и почувствовал, что Дэн Кейзер весь превратился в слух.

— Двадцать пять миллионов! — воскликнул Кейзер. — Да это же уйма денег. Ты уверен, что фильм в самом деле столько стоит?

Боб напрягся. Теперь пора выкладывать главный козырь. Дэвид Прайс… Для него австралийский актер являлся не только козырной картой, но и основной причиной создания фильма вообще. Если Дэн тоже ценит этого актера, фильму обеспечена зеленая улица. Боб двинулся на ощупь:

— Я слышал, «Магнум» охотится за Дэвидом Прайсом. Это правда?

— Охотится — именно то слово. Боюсь, нам нечего предложить этому австралийскому бездельнику.

Режиссер заулыбался.

— Есть. Если ты согласишься принять участие в моем фильме.

Теперь улыбнулся и Кейзер.

— Я все знаю о вашем соглашении с Дэвидом Прайсом. Знаю, что десять дней назад у тебя был разговор с Десмондом Френчем. Иначе почему бы я согласился встретиться с тобой, так сразу? Как я понял, сценарий ему понравился?

Боб кивнул.

— Ну, тогда у тебя осталась всего одна проблема.

— Какая же?

— Заглавная женская роль. — Последовало молчание. Кейзер повернулся к Бобу: — Послушай, у тебя в фильме есть секс, есть пустынный остров и еще Дэвид Прайс. Но это составляет лишь одну часть уравнения. Если хочешь получить двадцать пять миллионов, ты должен найти подходящую девушку.

Боб встал.

— Выпить у тебя что-нибудь найдется?

Кейзер указал на бар:

— Угощайся, дорогуша. Ты знаешь, где что стоит.

Боб прошел к бару. Налил себе минеральной воды. Обернулся к Кейзеру:

— Не имею ни малейшего намерения искать девушку для «Покинутых».

— Почему так?

— Потому что у тебя она уже есть.

Глава студии начал перелистывать бумаги, приговаривая про себя:

— Есть Белинда Вебер… но она сейчас занята. У Кэрис Иванс контракт в Колумбии. — Он замер на мгновение. — Уж не имеешь ли ты в виду Клаудиу Грэхэм?

Боб глотнул минеральной воды.

— Именно ее.

— Забудь о ней. Это неудачный выбор.

Боб был заинтригован.

— А в чем дело? Расскажи.

— С самого начала?

Боб кивнул.

Кейзер прошел к бару, смешал себе коктейль. Боб вглянул на часы — всего только начало пятого. По-видимому, то, что Дэн собирается рассказать о Клаудии Грэхэм, достаточно серьезно и малоприятно.

Все, однако, оказалось, не столь безнадежно. Клаудиа, которая в качестве секс-символа ценилась наравне с Ракел Уэлш и Брижит Бардо, не слишком хорошо играла, при этом была совсем неглупа, обладала чувствительным сердцем и непомерным самолюбием. Вот оно-то доставляло продюсерам немало хлопот. Дело в том, что при всем своем самомнении Клаудиа страдала от крайней неуверенности в себе Ее хрупкое «я» постоянно нуждалось в подпитке со стороны. А единственным известным ей способом самоутверждения являлись отношения с мужчинами. Если ей кто-то нравился, дело никогда не кончалось легким флиртом. Нет, Клаудиа непременно должна была пройти весь путь до конца — до свадьбы. В итоге она была замужем пять раз, и пятый муж недавно ее бросил.

К концу рассказа Дэн проглотил два коктейля и налил себе чистой водки.

— Перехожу к самому худшему, — мрачно произнес он, глядя через стекло на безупречно ухоженный сад. — Когда Чад подал на развод, она исчезла. Никто не мог до нее добраться. Она отказывалась встречаться со своим антрепренером, не появлялась в обществе, даже к телефону не подходила. Она как бы перестала существовать. Ты не поверишь, она даже с врачом перестала встречаться. Так что если у нее нервный срыв, то в данный момент она может оказаться на грани самоубийства.

Боб решил не сдаваться.

— Может, все не так уж страшно. До сих пор я неплохо ладил с актрисами. Да Господи, я почти десять лет был женат на актрисе. И вот что я тебе скажу: еще ни одна актриса не умерла от любви.

Кейзер лишь покачал головой:

— Хотел бы я тебе поверить. Клаудиа не появляется уже полгода. Каждый месяц мы ей выплачиваем тысячи долларов по контракту и ничего не получаем взамен. Скажу тебе откровенно, ее смерть обошлась бы дешевле для студии.

— А еще лучше, если бы она снова начала работать.

Кейзер допил водку. Повернулся к нему:

— Если ты вернешь нам Клаудиу, «Магнум» вложит деньги в твой фильм.

— А если нет?

Глава студии загасил сигару.

— Тогда и говорить не о чем.

Боб Делани знал, что Клаудиу Грэхэм будет трудно разыскать. Но он ошибся. Это оказалось невозможно. Целую неделю он пытался дозвониться до нее, оставлял сообщения на автоответчике. Но она так и не отозвалась.

Он попробовал другой путь — послал ей цветы. Безрезультатно. Тогда он решил испробовать последнюю возможность — Жизель Паскаль.

Сама Жизель называла себя устроительницей чужих дел, все остальные звали ее сводней. Как бы там ни было, она на этом неплохо зарабатывала. А деньги ей были нужны. Много денег. Боб иногда сравнивал ее с очень дорогим гоночным автомобилем — прекрасным, срывающимся с места от малейшего прикосновения и требующим уйму денег на свое содержание. Делани познакомился с ней восемь лет назад, когда она только появилась в Голливуде, и сразу же был заинтригован, как и все остальное мужское население города. Причина крылась не только в ее детски-голубых глазах и льняных волосах. Такими здесь могла похвастаться добрая половина девушек. Жизель отличалась от них утонченным стилем и атмосферой загадочности, окружавшей ее.

Она приехала из Парижа, и это чувствовалось с первого взгляда — по походке, по манере говорить, по тому, как сидела на ней одежда. Но она не сразу поехала на побережье, в Голливуд. Несколько лет прожила в Нью-Йорке.

Она обучалась актерскому мастерству и даже сыграла несколько ролей на Бродвее, но все незначительные. Жизель не обладала достаточным талантом, а кроме того, у нее не было необходимости зарабатывать деньги. Она жила на содержании у очень обеспеченного человека с большими связями. Оставив его, решившись уехать на побережье, она смогла использовать все его связи. Благодаря людям, с которыми она познакомилась в Нью-Йорке, ей было, где остановиться и существовало множество мест, куда она могла бы поехать. Она стала появляться на всех великосветских приемах, в самых шикарных клубах, на торжественных церемониях присуждения академических наград и званий. Многие мужчины добивались ее благосклонности, так что она могла бы снова завести богатого содержателя. Но ее это больше не устраивало. Теперь она решила стать независимой и зарабатывать себе на жизнь.

Сначала подумывала о карьере актрисы. Однако почти сразу же отказалась от этой мысли. Слишком много очаровательных блондинок пошли по этому пути, и где они теперь? Нет, она должна найти такой род занятий, где можно использовать то, что отличает ее от других. Ее шик, связи, способность привлечь любую важную птицу… В конце концов, Жизель нашла себя. Она представляла нужных людей друг другу и получала за это плату. Как оказалось, в Голливуде все нуждались в таких услугах, потому что все хотели получить больше того, что имели. Люди недостаточно богатые желали быть приглашенными на какой-нибудь шикарный прием. Кому-то из тех, у кого уже были богатство и связи, наверняка мог понадобиться и секс — легкий, необременительный, без проблем и обязательств. В самом начале Жизель именно так и зарабатывала на жизнь. Поставляла очаровательных девушек могущественным людям, у которых не было времени на поиски кратковременной подруги. Но одно это не могло ее удовлетворить. Она была слишком яркой личностью, чтобы удовольствоваться ролью «мадам». Как всегда, на помощь пришел незыблемый закон о соответствии спроса и предложения. Она стала приводить на светские приемы людей, которые без нее ни за что туда бы не попали. Для этого понадобилось завести знакомства с некоторыми из жен могущественных голливудских деятелей, что оказалось довольно легко благодаря ее внешнему шику и французскому акценту. А ее пробивная энергия и умение подойти к нужному человеку довершили дело.

За восемь лет Жизель Паскаль стала известна всему Голливуду. Если кому-нибудь требовалось попасть на прием для избранных, встретиться с самым могущественным продюсером или поиметь кинозвезду, звонили Жизель. За соответствующую плату она могла все это устроить.

Сейчас Бобу Делани необходимо было встретиться с Клаудией Грэхэм, причем в подходящей обстановке и чтобы встреча продлилась столько, сколько нужно. Пришло время позвонить Жизель.

Они договорились встретиться в кафе «Гамбургер Гамлет» на бульваре Сансет. В этом кафе влиятельные люди города обычно вели деловые переговоры. Боб не раз встречался здесь с известными актерами, подбирая звезд для своих фильмов. Входя в вертящиеся двери, он в который раз подивился смелости владельца кафе, казалось, отнюдь не стремившегося потакать вкусам обитателей столицы американской киноиндустрии. Огромное, похожее на амбар помещение больше напоминало закусочную быстрого обслуживания. Пожилые официантки в белых накрахмаленных передниках и наколках медленно двигались между столиками. Единственной уступкой публике, привыкшей к роскоши, были просторные кожаные кресла у каждого стола.

В одном из таких кресел Боб увидел Жизель. Она пришла на несколько минут раньше его. Как всегда, она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Вог». Для этой встречи она выбрала черный костюм из мягкой кожи, наверняка от Сен-Лорана. Украшения из золота — цепочка на шее, серьги и перстень — куплены, скорее всего, на Родео-драйв и стоят, судя по их виду, дороже иных бриллиантов. Но главное, Жизель умела носить вещи так, как никто другой. Белокурые волосы убраны назад в низкий пучок. Ее лицо с высокими аристократическими скулами и ясными голубыми глазами нисколько не теряло от такого строгого стиля.

Подойдя к ней, Делани даже присвистнул от восхищения:

— Если бы мне не было известно, что за этим очаровательным личиком скрывается вычислительная машина, я бы в тебя влюбился.

— Можешь оставить любезности для других. Ты же пригласил меня на ленч не для того, чтобы пофлиртовать?

Делани задержал дыхание. Итак, она собирается вести дело круто с самого начала. Тем лучше. Ну-ка посмотрим, насколько круто. Он разразился своим неподражаемым мальчишеским смехом:

— Но и не для того, чтобы получить несварение желудка. Поэтому будь умницей и закажи себе что-нибудь выпить. Сначала выпьем, потом перейдем к делу, не раньше.

С недовольным видом она подозвала официантку:

— Минеральной воды, без льда и без лимона. А для моего друга — чистого мышьяка.

Он похлопал ее по руке:

— Не будь стервой. Тебе это не идет.

Он заказал себе «Гибсон». Поднял бокал приветственным жестом. Француженка ответила едва заметным кивком. И сразу перешла к делу:

— Итак, в чем проблема?

Боб рассказал ей о сделке, которую пытался заключить со студией «Магнум». Потом о трудностях с Клаудией Грэхэм. Жизель, похоже, заинтересовалась его проектом.

— Ты планируешь снимать в каких-нибудь экзотических местах? Или здесь, на студии?

Он усмехнулся:

— Если получу деньги, конечно, поедем на натуру. А что?

— Клаудии необходимо уехать.

Теперь заинтересовался и Делани:

— Ты хочешь сказать, что она потеряла покой из-за своего последнего развода? Я знаю, Чад был ее пятым мужем, но не могла же она до такой степени увлечься…

— Это не из-за развода, хотя ее устраивает, что все так думают. На самом деле все гораздо серьезнее. — Жизель пододвинула кресло поближе к столу, оглянулась, понизила голос. — Послушай, это должно остаться между нами. Клаудиа — мой друг, настоящий друг. Я могу рассказать, что ее гложет, но ты должен пообещать, что дальше тебя это не пойдет.

Он кивнул:

— Даю слово. А теперь расскажи, что же такое ужасное с ней произошло и почему она должна скрываться.

Жизель улыбнулась:

— На самом деле ей не о чем беспокоиться, пока «Магнум» платит ей такие деньги. А скрывается она из-за того, что произошло с ее лицом.

Кажется, он начал понимать, в чем дело.

— Неудачная пластическая операция? Изуродовали нос?

Жизель покачала головой:

— Бери выше.

На мгновение он задумался.

— Глаза?

Жизель кивнула:

— Точно. За последние десять лет она их дважды подтягивала, без особых последствий. Ну и вот, перед тем как идти в суд на бракоразводный процесс, она решила немного взбодрить себя. Подтянуть их еще раз.

Делани снова тихонько присвистнул:

— Она что, совсем с ума сошла?!

— Хирург задал ей тот же вопрос. Она страшно оскорбилась. Я, мол, плачу вам не за такие вопросы, а за то, чтобы вы занимались моим лицом. Она ушла и решила, что сделает эту операцию в Италии, в Риме, где никто ее не увидит. А когда все было кончено, она уже не могла никому показаться на глаза.

Делани обхватил голову руками.

— Теперь я понимаю, почему она прячется. Скажи, насколько это ужасно.

— Все не так ужасно, как мы боялись вначале. Ее прежний врач сжалился над ней. Сейчас шрамы почти не видны, если не слишком присматриваться. Но в этом-то и состоит проблема. Клаудиа боится появляться на экране. Даже я считаю, что средние планы пройдут нормально, а вот крупным планом ее показывать нельзя.

Боб вздохнул с облегчением. Действительно, все не так страшно.

— Если бы ты мне сказала, что ей откромсали грудь, вот это было бы действительно безнадежно. А с глазами, думаю, мы справимся. Понимаешь, Кейзер мечтает, чтобы я снимал ее в «Покинутых» именно из-за ее тела. На необитаемом острове в тропиках обычно ходят почти без одежды, особенно женщины. Может быть, мы даже рискнем сделать несколько кадров с обнаженными девушками, не выходя за рамки хорошего тона. При ее природных данных мы вполне можем свести крупные планы до минимума. А уж если они понадобятся, есть множество способов скрыть глаза; линзы, световые эффекты. Думаю, ты в моих объяснениях не нуждаешься.

— Нет, конечно. Но тебе надо убедить Клаудиу. На твоем месте я бы начала с поисков оператора-осветителя. При встрече с Клаудией тебе придется ответить на множество вопросов.

Он улыбнулся, на этот раз от всей души:

— Значит, ты это устроишь?

— Это я устрою. Единственное, чего я не могу гарантировать, — это то, что Клаудиа согласится на твое предложение. Я могу лишь организовать вашу встречу. Остальное будет зависеть от тебя.

Глава 5

Как только она пришла в сознание, боль снова вернулась, непрекращающаяся, безжалостная.

До этого Рэчел уже пришлось пережить две операции — тонзиллит и аппендицит. Но эта оказалась хуже, чем все, что она могла припомнить. Зачем, зачем только она согласилась? Ведь не было же никакой необходимости. Вполне можно было бы жить и так. Она поморщилась, превозмогая боль. Жить и так?.. Не слишком-то веселая была бы жизнь.

Она вспомнила тот вечер… расставание с Ричардом. Поворотный момент в ее судьбе. Ведь она распрощалась не только с ним, но и с театром. Теперь ее будущее — киноэкран. И Десмонд Френч. А для этих двух повелителей следовало пожертвовать собственным носом.

Рука инстинктивно потянулась к лицу, нащупала бинты. Она не могла себя видеть, но похоже, что перебинтована вся голова. Ее охватила паника. А что, если хирург сделал что-нибудь не так? Что, если произошла неудача? Например, скальпель соскользнул…

Мысли ее были прерваны словами медсестры, заметившей, что Рэчел трогает бинты:

— Не надо этого делать. Через неделю их снимут, и тогда можете трогать свое лица, сколько захотите. — Она озабоченно смотрела на Рэчел. — Болит?

— Ужасно. Я чувствую себя так, как будто только что попала под поезд.

Теперь медсестра улыбалась:

— Все так говорят. Подождите минутку, принесу вам что-нибудь болеутоляющее.

Она вернулась через пять минут с ампулой и шприцем.

— Перевернитесь-ка. Уколю вас там, где не будет больно.

— Мне сейчас все равно.

— Не дай Бог, мистер Стил услышит. Он очень беспокоится о своих пациентах. Требует, чтобы у них было все самое лучшее.

— А я?.. Я тоже получила самое лучшее? Хороший у меня нос?

— Просто прекрасный! Вы же ему за это платите, разве не так?

Она вышла. Рэчел смотрела ей вслед.

Она ему за это платит…

Проснувшись, она увидела Десмонда Френча. Он сидел на стуле около ее кровати. Должно быть, она заснула под действием укола. Боль все еще чувствовалась, но не такая острая.

Френч был в бархатном костюме, с ярким шарфом, завязанным узлом на шее. А каким шикарным выглядит его загар. Интересно, где он побывал со времени их последней встречи?

Он небрежно справился о ее самочувствии. Так, как будто она всего-навсего ушибла коленку или повредила палец. Внезапно она поняла, что в том мире, где вращается Френч, пластическая операция считается самым обычным делом, как, например, загримироваться или надеть парик. Ну, нет, так легко ему это не пройдет. Если принять этот случай как нечто само собой разумеющееся, кто знает, чего он может потребовать в следующий раз.

— Очень болит, просто ужасно. Сестра даже сделала мне укол.

Он похлопал ее по руке.

— Бедняжка. Вы, наверное, совсем измучились. Ну, ничего, это для пользы дела. Через три недели вы вспомните об этом и возблагодарите судьбу за то, что все позади, и за то, что вы это сделали.

— А что должно произойти через три недели?

— Первая проба на экране. Так что, будем надеяться, что Гарольд хорошо сделал свое дело.

— А почему такая спешка?

Десмонд выглядел очень довольным собой.

— Есть причина. Один мой друг собирается снимать улучшенную версию «Великолепного Крайтона». Фильм будет называться «Покинутые» или что-то в этом роде. Там есть роль для вас.

Рэчел заинтересовалась, несмотря на боль.

— Расскажите мне о нем.

— По-моему, это самый популярный фильм среди подростков. Если помните, там дворецкий Крайтон был обручен с горничной Мэйбл, прелестной, очаровательной девушкой. Она его боготворила и считала, что он оказал ей большую честь. Когда они попадают на остров, он ее бросает и влюбляется в прекрасную дочь своих хозяев. В конце фильма он, конечно, возвращается к ней, и она его принимает. Главное — то, как она воспринимает все эти повороты в своей судьбе. Вот что интересно понаблюдать. И это роль не для средней актрисы. У девочек, обычно играющих второстепенные роли, не хватит драматического таланта для этого. А те, у кого такой талант есть, как правило, претендуют на главную роль.

Сонливости как не бывало. Рэчел, конечно, надеялась, что Десмонд введет ее в какой-нибудь фильм. Но чтобы так сразу… и на такую выигрышную роль… В это трудно было поверить.

— Вы думаете, я справлюсь?

— Особенно с закрытыми глазами и перебинтованным лицом. Да, кстати, имейте в виду, что вам придется уехать по крайней мере на три месяца. Съемки будут вестись на натуре. Большую часть времени вы проведете на Бали.

Она улыбнулась под своими бинтами.

— Думаю, что это я как-нибудь переживу, — однако сомнения не покидали ее. — Десмонд, а почему вы так уверены в том, что я получу эту роль? Ведь режиссер или продюсер еще не видел пробы.

Агент встал, разгладил костюм.

— Скажем так: у меня есть полное взаимопонимание с продюсером.

Глава 6

Неряшливого вида человек подъехал на мотоцикле к стальным воротам виллы Клаудии Грэхэм. Нажал на кнопку и сообщил в переговорное устройство свое имя. Ворота открылись. Боб Делани подвел свою «хонду» к площадке перед домом, построенным в стиле испанского ранчо. Как и у всех прочих кинозвезд, этот дом будто бы стремился что-то доказать. Архитектор, похоже, не пожалел для этого ни сил, ни средств. Все здесь — от колонн из розового мрамора, окаймлявших переднюю веранду, и до тщательно ухоженных лужаек — говорило о том, что в этом доме обитает необыкновенно важная персона. Могущественная, влиятельная и знаменитая.

Среди всей этой роскоши Боб Делани выглядел совсем не к месту в своих выцветших голубых джинсах, кроссовках и майке с огромной надписью на груди «Нью-йоркские игроки». Мало того, он широко улыбался. Про такую улыбку обычно говорят «рот до ушей».

По-видимому, Клаудиа Грэхэм, появившаяся на ступенях веранды, в первый момент была захвачена врасплох. Она ожидала увидеть серьезно настроенного продюсера в темном официальном костюме.

Перед ней же стоял красивый улыбающийся человек, больше похожий на бездельника, какие слоняются по пляжу. Но самое поразительное заключалось в том, что он, как видно, чувствовал себя абсолютно непринужденно.

Клаудиа даже задержала дыхание и одарила его взглядом, каким обычно смотрят на диких зверей в зоопарке.

— Это вы Боб Делани?!

— Совершенно верно. — Он протянул руку. — А вы, как я полагаю, Клаудиа Грэхэм. Счастлив встретиться с вами… наконец.

Она взирала на него с явным неодобрением.

— Ну, хорошо. Пойдемте, выпьем чего-нибудь. Служанка накрыла столик у бассейна.

Она круто повернулась на каблуках и пошла вдоль веранды. Следуя за ней, Делани окинул ее внимательным взглядом. Не тем, каким мужчины обычно смотрят на хорошенькую женщину, — опытным взглядом профессионала. Фигура вполне соответствует рекламе. Она, вероятно, регулярно занимается специальными физическими упражнениями. Отсюда и аккуратный упругий зад, и высокая грудь, и абсолютно плоский живот, и спина, как у гимнастки. Все это как будто живет, переливается под плотно облегающим летним платьем. Он одобрительно кивнул. Его всегда восхищали женщины, умеющие держать себя в форме.

Подошли к большому овальному бассейну. Клаудиа опустилась в плетеное кресло и указала Бобу на другое такое же, рядом. Выглядела она лучше, чем он предполагал. Врач, подправлявший ей лицо, без сомнения, знал свое дело. Если когда-то ей и испортили глаза, сейчас от этого не осталось ни малейшего следа. Перед ним сидела женщина в возрасте где-то за тридцать, с белой, как алебастр, кожей и взглядом сфинкса. В ее зеленых, чуть-чуть раскосых глазах, в маленьком курносом носике было что-то кошачье. Боб взглянул на ее волосы и снова остался доволен. Темные, густые, они обрамляли лицо тугими завитками и спускались на шею. Она подойдет. Прекрасно подойдет. Теперь остается лишь убедить ее в этом.

Она кинула на него быстрый взгляд из-под густых черных ресниц:

— На что это вы смотрите?

В ответ он улыбнулся. Откинулся на спинку кресла.

— Я смотрел на бутылку шампанского, которую вы так предусмотрительно поставили на лед. Я вот думаю, очень ли вы расстроитесь, если вместо шампанского я попрошу принести пива.

Помимо воли, она почувствовала, что этот человек ее занимает.

— Но почему? Вы что, не пьете шампанское, мистер Делани? Уверяю вас, это самое лучшее.

— Да, я вижу, шампанское великолепное. Но для меня в такое время дня это слишком. Если не возражаете, я предпочел бы «Шлитц». Надеюсь, у вас в холодильнике найдется «Шлитц»?

Клаудиа сделала знак горничной-филиппинке, суетившейся у бара.

— Принеси гостю пива. — Потом она обернулась к Делани: — Вы всегда ведете себя подобным образом во время деловых встреч?

— Это зависит от того, с кем у меня встреча. Если, например, с кем-нибудь из сотрудников студии, тогда, конечно, нет. Эти люди никогда не выходят за рамки условностей. Все свои дни они проводят за письменным столом, с канцелярскими скрепками и секретаршами. Если я не стану соблюдать их правила, мне не будут доверять. Но вы-то другое дело. Вы же не прикованы к рабочему столу. Вы натура артистическая, созидательная. У вас талант. Я решил, что вы достаточно яркая личность и вполне сможете оценить меня таким, каков я есть.

Теперь она улыбалась и, казалось, полностью расслабилась. Вид этого большого потного человека, жадно поглощающего пиво, придал ей уверенности в себе. Ведь она всю жизнь чувствовала на себе осуждающие взгляды таких же тупых догматиков с их тупой догматической моралью. Этот Делани совсем на них не похож. А главное, ему, по-видимому, абсолютно на всех наплевать.

Она решила прощупать почву.

— Жизель сказала мне, что вы хотите поговорить со мной о фильме для «Магнум».

— Совершенно верно, хочу поговорить о фильме. Но только в том случае, если вы собираетесь вернуться к работе. Если же нет, допью пиво, и мы с вами распрощаемся.

Какой крутой. Она-то ожидала, что он будет вести себя как смирный котенок. Но у этого котенка, как видно, острые зубы, и, похоже, он знает, как ими пользоваться.

— Возможно, это представит для меня интерес. Но, предупреждаю, если я и соглашусь с вами работать, то на определенных условиях.

Боб усмехнулся про себя. Кажется, рыбка клюнула. Трюк с образом пляжного бездельника сработал отлично. Теперь главное — постараться не выйти из этого образа.

— Не могу сказать заранее, как я отнесусь к вашим условиям. Но вы все-таки их изложите.

Клаудиа поджала губы.

— Условие первое: тщательно подобрать оператора. Неумелый оператор способен загубить актрису. Условие второе: я должна просматривать все дубли. Каждый день после сьемок. И третье условие: у меня должно быть право вето. Если какие-то кадры мне не понравятся, вы не будете их использовать.

Боб сделал большой глоток. Помолчал.

— Не слишком ли? К чему все эти условия?

Она выпрямилась на стуле, разгладила платье на бедрах.

— К тому, что я кинозвезда. И я вам нужна.

Он расхохотался.

— Не настолько. — Прежде чем она успела рассердиться, он взял ее руку. — Скажите лучше, что вас гложет на самом деле.

Актриса отодвинулась.

— Не понимаю, о чем вы.

Делани встал, подошел к пруду.

— Сделайте мне одолжение, оставьте всю эту чепуху. Вас что-то страшит, ведь правда? Иначе вы бы не прятались от продюсеров и не выдвигали такие условия.

Она надолго задумалась. По-видимому, взвешивала все за и против, а может быть, пыталась пересилить себя.

— Могу я вам доверять?

Он пожал плечами:

— Может, да… а может, и нет.

Боб поднял лицо к солнцу, провел рукой по густой черной шевелюре.

— Жарко. Не возражаете, если я искупаюсь?

Клаудиа буквально остолбенела. Подумать только, они обсуждают ведущую роль в фильме стоимостью двадцать пять миллионов долларов, а ему, видите ли, вздумалось окунуться. Однако в следующее мгновение актриса в ней взяла верх. Она указала на купальный домик у задней веранды:

— Там найдете полотенце и плавки. Выберите сами.

Через пять минут он появился в узеньких белых плавках, с полотенцем через плечо. Теперь она, в свою очередь, окинула его оценивающим взглядом. Этот Делани, как видно, не слишком много времени проводит в ресторанах или в проекционных. Ни одной унции лишнего веса. При том, что он такой большой, широкоплечий. И мышцы, как у боксера. Она обратила внимание, что и двигается он, как боксер: резко и в то же время легко переступая с пятки на кончики пальцев. «Можешь играть в безразличие сколько угодно, — подумала она, — но мысленно ты наверняка просчитываешь каждый шаг».

Боб подошел к бассейну, посмотрел вниз на воду, потом, нарочито не торопясь, нырнул плашмя. Раздался оглушительный всплеск, больше похожий на взрыв. Клаудиа инстинктивно поморщилась, как от боли. Господи, как же ему-то, наверное, сейчас больно.

Он, однако, и вида не подал. Несколько раз неловко окунулся и выбрался на берег, отряхиваясь, как огромный терьер. Она с трудом сдерживала смех.

— Ну, знаете, в олимпийскую команду я бы вас не записала.

— Если вам нужен спортсмен, обратитесь к Маскл Бич. Я зарабатываю на жизнь тем, что делаю фильмы.

— Извините, я не хотела вас обидеть. Просто…

— Просто вы ожидали, что я красиво нырну, а потом грациозно поплыву. Так знайте же, милая леди, что я купаюсь для того, чтобы охладиться, а не затем, чтобы произвести впечатление. Я вовсе не строю из себя совершенство. Думаю, и вам не следует этого делать. Из этого никогда ничего хорошего не выходит.

Клаудиа достала бутылку шампанского из ведерка со льдом, налила себе в бокал.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что вы потрясающая актриса. У вас есть харизма… или как там это называется. Вы прекрасно смотритесь на экране. И этого вполне достаточно. Совсем не обязательно кромсать себе лицо, пытаясь доказать, что вы красивая женщина. Вы и в самом деле очаровательны, и пластические операции здесь не играют никакой роли.

Она вся сжалась.

— Кто вам рассказал о подтяжке?

Он скрестил пальцы — на счастье, отвел руку за спину. «Прости меня, Жизель, я постараюсь это искупить», — подумал он.

— Жизель мне об этом рассказала. А теперь послушайте, что я вам скажу. Это не имеет никакого значения. Даже если бы вы позволили мне взглянуть на себя поближе, уверен, я бы не обнаружил ни одного шрама. А отсюда вообще ничего не заметно, можете мне верить.

Теперь она посерьезнела.

— Да, но как насчет кинокамеры? Можете вы мне гарантировать, что и на экране ничего не будет заметно? Что, если в крупных планах я буду выглядеть чудищем заморским?

Он задумался на мгновение.

— Клаудиа, у меня есть для вас предложение. Я говорил вам, что мы собираемся снимать фильм в южных морях. Это такая сага о пустынном острове. Там почти все ходят раздетыми. И вот какая у меня мысль. Мы сконцентрируемся на показе вашего знаменитого тела, по которому все сходят с ума. А лицо будем давать средним планом. Если же понадобится крупный план, нанесем гель на объектив кинокамеры.

Она сделала большой глоток шампанского. От холодных пузырьков язык закололо как иголками. Она почувствовала, что стало легче.

— Звучит заманчиво. Но как я могу быть уверена в том, что вы именно так и сделаете?

— Очень просто. Я включу это в ваш контракт. И, кроме того, оговорю, что все крупные планы попадут в фильм только с вашего одобрения. Если вы обнаружите хоть малейший шрам, кадр не будет использован.

— Это точно?

Он осторожно выдохнул и разжал скрещенные пальцы.

— Ну разумеется. Так что вы теперь скажете?

— Мне это интересно, но я должна подумать.

— Клаудиа, — мягко проговорил он, — у вас нет времени. На прошлой неделе я встречался с Дэном Кейзером. Так вот, он начинает терять терпение. Вы, может быть, считаете, что у вас со студией контракт на три фильма, но если так будет продолжаться, студийные юристы могут решить иначе.

Она поставила бокал на столик. Итак, она его раскусила. Он еще круче, чем кажется с первого взгляда. Гораздо круче. Однако в следующий момент она подумала: какого черта! У нее тоже есть крутые ребята. Ее телохранители.

— Через неделю, — коротко ответила она. — Через неделю позвоните моему агенту. Он вам сообщит о моем решении. — Она взяла оставленное на стуле полотенце, кинула ему. — А теперь одевайтесь, и побыстрее. Через полчаса за мной должны заехать. Я совсем не хочу, чтобы вас застали здесь в таком виде и подумали невесть что.

Делани ушел. Солнце садилось, и, несмотря на теплый вечер, Клаудиа почувствовала, что ее бьет дрожь. Она нагнулась, погладила шелковистую теплую шерсть таксы, свернувшейся у ног. Собака тут же открыла глаза, посмотрела на хозяйку.

— С тобой-то все ясно, — любовно произнесла Клаудиа. — Единственное, что тебе нужно от жизни, — это любить меня и быть рядом со мной. Если бы мужчины, с которыми я встречалась, были похожи на тебя.

Собака как будто поняла ее слова. Вскочила, отряхнулась, взобралась к ней на колени. Они вместе наблюдали, как солнце опускается за холмы, поросшие пальмами.

Она сказала Бобу Делани неправду. Никто не собирался за ней заезжать, и идти ей было некуда. Клаудиа Грэхэм сейчас жила вне светских развлечений, вне киносъемок… и без мужчин.

После того как Чад покинул ее, она оказалась в добровольном заточении. Она отменила все ранее назначенные встречи и запретила секретарше назначать новые. Агенту сказала, что никого не принимает. Потом поехала в Рим, подтягивать глаза. Она знала, внешность — основное, что притягивает к ней мужчин. Поэтому, когда ее бросали, она считала, что наступило время для исправления внешности. Однако на этот раз все обернулось против нее.

Воспоминание о том, что сделал с ней итальянский хирург, заставило ее снова потянуться за бутылкой шампанского. Она наполнила бокал. Мужчины… они подводят даже тогда, когда им щедро платишь.

Сейчас она вспомнила своего первого мужчину. Его звали Гарри Бак. Она до сих пор помнила, какой он — высокий, худощавый… Помнила его густые черные вьющиеся волосы. Помнила, как он ее бил. Но сейчас предпочитала не думать об этом. Мысленно вновь переживала во всех подробностях их первую встречу.

Ей тогда только исполнилось пятнадцать лет. Она еще школу не окончила. Неудивительно, что он произвел на нее такое впечатление. Ему-то было около тридцати. Он работал комиком в ночном клубе. Мама ей ничего о таких мужчинах не рассказывала. «А если бы она и вздумала меня предостеречь, — улыбнулась Клаудиа, — я бы все равно не стала слушать».

Она пришла посмотреть его представление с друзьями из колледжа. Он выступал в местном танцевальном зале. Между ними сразу возникло влечение. После представления он подошел к ее столику и предложил выпить. Она не отказалась. Не отказала она ему и тогда, когда он предложил поужинать вместе на следующий вечер. Такому, как Гарри, невозможно отказать. Поэтому когда он привел ее к себе в номер после ужина и попросил раздеться и лечь в постель, она сделала, как он велел.

Первые вечера вместе с Гарри чем-то напоминали школу. Она призналась ему, что еще девственница, и он решил не лишать ее невинности. По крайней мере, не сразу. Вначале он играл с ней. Ласкал тугие маленькие груди и между ногами, пока там не выступала влага. А ей хотелось чего-то еще. Так продолжалось три вечера подряд. Она приходила на представление, потом они шли перекусить в кафе отеля, потом поднимались к нему в номер, раздевались, ложились в постель. Он мог ласкать ее часами, пока каждая частичка ее тела не начинала откликаться на его прикосновения. Груди, соски, живот, даже ступни ног. На четвертый вечер она не выдержала:

— Ну, сделай же это. Просто сделай — и все. Иначе ты сведешь меня с ума.

Он положил ее руку на свой пенис, и она в первый раз ощутила, какой он большой и твердый. Все возбуждение предыдущих вечеров, казалось, померкло перед этим. Так вот ради чего все это. Вот чего она от него ждала. Она чувствовала, что ему это нужно так же сильно, как и ей. Ей было не о чем беспокоиться — он знал, что делать.

Раньше она где-то читала, что в первый раз бывает очень больно. Что нужно научиться получать удовольствие. Теперь она поняла, что тот, кто это писал, ошибался. Принять в себя Гарри оказалось совсем не больно, наоборот. Теперь ей казалось, что за всю предыдущую жизнь она не испытывала главного ощущения, И лишь сейчас она ожила, как будто бы проникновение его пениса замкнуло цепь, и наконец-то все вокруг осветилось волшебным светом.

Через две недели этот свет погас. Гарри сообщил ей, что их ангажемент в округе Оранж-Каунти подошел к концу. Пора двигаться дальше. Следующая остановка — Уичита.

— Возьми меня с собой, — молила она. — Я не буду тебе мешать.

Но Гарри не соглашался. До тех пор, пока в дело не вмешался ее отец. Он работал мастером на местном сталелитейном заводе. Высокий, худощавый, лысеющий, он производил впечатление робкого, стеснительного человека. Однако это было обманчивое впечатление. Характер у Билла Грэхэма мог сравниться разве что с нравом боевого быка. Поэтому когда он объявил, что своими руками убьет того, кто соблазнил его несовершеннолетнюю дочь, Гарри Бак поверил, что так и будет. А когда его пригвоздили к стене номера четырьмя стальными брусьями, принесенными прямо с завода, тут уж никаких сомнений не осталось.

Через неделю Гарри и Клаудиа обвенчались в Уичита. Гостей на их венчании не было.

Брак продлился пять лет, и все это время они провели в постоянных переездах. Гарри был типичным комедийным актером. Он как бы явился из водевилей прежних лет. Однако в нем было что-то от Ленни Брюса, и это спасало номер, поднимая на порядок выше заурядного примитивного зрелища. А теперь его представление отличалось от других еще и благодаря Клаудии. Через полтора года беспрерывных гастролей Гарри начал использовать ее в качестве партнерши, подающей реплики. Эта идея принесла им удачу. Клаудиа, которая всегда выглядела чересчур зрелой для своего возраста, теперь превратилась в настоящую красавицу. Особенно потрясающе выглядело сочетание черных волос и ярко-зеленых глаз. Как только она появлялась на сцене, все мужчины в зале выпрямлялись на своих местах и не сводили с нее глаз. А выступление Гарри довершало дело. Они произвели настоящую сенсацию.

Итак, их совместная работа оказалась на редкость удачной, чего никак нельзя было сказать об их браке. Дело в том, что Гарри не любил женщин. Это совсем не означало, что он не любил секс. Если бы их семейная жизнь сводилась только к постели, все, наверное, сложилось бы прекрасно. Однако им приходилось жить и работать вместе. Здесь-то и начались неурядицы.

Чего бы ни захотелось Клаудии — от нового платья до какого-нибудь лакомства, — Гарри это только раздражало. Так же, как и ее постоянная зависимость от него. А когда Гарри бывал раздражен, он вымещал это на Клаудии. Орал на нее при посторонних, по нескольку дней дулся и не разговаривал с ней. А когда сильно напивался, то и бил.

Клаудиа относилась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Она любила мужа, несмотря на его буйный нрав. А ночи в постели с ним с лихвой возмещали для нее все остальное. Клаудиа мирилась со всем этим в течение пяти лет, до тех пор, пока на ее долю не выпала большая удача. После этого ей уже не было необходимости мириться с чем бы то ни было, и она могла позволить себе делать только то, что ей нравилось.

Это произошло в Лас-Вегасе. На них обратил внимание охотник за талантами, работавший на фирму «Братья Вернер». Он оставил свою визитную карточку и предложил встретиться после представления. Гарри был на седьмом небе. За восемнадцать лет он объездил практически все летние площадки, все иммигрантские окраины и второразрядные клубы. Он свое оттрубил и теперь был готов к тому, что удача наконец отыскала его.

К сожалению, охотник за талантами думал иначе. Ему не нужен был Гарри Бак. Слишком много подобных гарри баков встречалось ему в его поисках. Он считал, что обнаружил другую звезду — Клаудиу Грэхэм. С такими волосами, с такой грудью она произведет сенсацию в Голливуде. Он договорился о пробах, и, невзирая на все возражения Гарри, Клаудиа вылетела в Лос-Анджелес, где провела целый день перед кинокамерами. Этот день оказался решающим в ее жизни.

Когда Брижит Бардо, Мэрилин Монро и Ракел Уэлш впервые вошли в киностудию, случилось нечто необычайное — у них завязался роман с кинокамерой. Когда сотрудники студии «Братья Вернер» увидели экранные пробы Клаудии Грэхэм, они поняли, что в данном случае произошло такое же чудо. В тот же день с ней подписали контракт.

Гарри, приехавший через три недели, обнаружил, что женат на восходящей кинозвезде. Он кричал, он требовал, чтобы она упаковала вещи и разорвала контракт. У них же намечено выступление в Кэтскилз. У нее есть обязанности перед мужем, и вообще брак должен быть на первом месте.

Клаудиа не реагировала.

— С каких это пор брак стал для тебя так важен? — спросила она. — Вот уж никогда не думала, что тебя устраивает семейная жизнь.

— Я к ней уже привык. Давай собирай вещи, и побыстрее. Нас ждут в Кэтскилз.

Клаудиа не двинулась с места.

— Меня ждут здесь. Через два дня я начинаю сниматься.

— Черта с два!

Гарри угрожающе двинулся к ней. Они были одни в номере-люкс отеля в Беверли-Хиллз. Клаудиа поняла, что Гарри много выпил. Еще она поняла, что если ничего не предпримет, он изобьет ее до синяков и тогда какие могут быть съемки. Она увернулась от него, проскользнула в смежную с комнатой спальню, заперлась там и позвонила своему агенту.

Два дюжих охранника вывели Гарри из отеля. Через три дня он подал на развод. Клаудиа была потрясена до глубины души. Она ведь ничем не заслужила такое! Ну, один раз не подчинилась мужу, так ведь это для карьеры. И разве не важнее то общее, что существовало между ними? То, что они перед Богом муж и жена. Они же поклялись в присутствии священника, что будут верны друг другу в радости и в горе, в богатстве и в бедности. А он нарушил клятву только потому, что она решила стать киноактрисой.

Она пыталась дозвониться до него. Он вешал трубку, едва заслышав ее голос. Она писала ему, умоляла изменить решение. Даже обещала, что откажется от карьеры киноактрисы и приедет к нему в Кэтскилз. Безрезультатно. Гарри Бак решил избавиться от нее. Он никогда не мечтал о браке и теперь, едва представился случай снова стать свободным, ухватился за него. А уговаривал ее покинуть Голливуд скорее из ревности. Нет, так он себя гораздо лучше чувствовал. Свободен, как птица!

Клаудиа получила официальное извещение о разводе через неделю после того, как ее первый фильм вышел из монтажной. Публика еще не успела увидеть легенду под названием «Клаудиа Грэхэм», и сама Клаудиа еще не имела представления о том, насколько она неотразима и желанна. Нет, в своих собственных глазах она была женщиной, которую бросил любимый муж.

Она копалась в памяти, стараясь понять, почему так случилось. Может быть, она ему надоела? Может, перестала удовлетворять его в постели? Может, случайно посмотрела на другого мужчину? Она обвиняла в случившемся только себя. Вероятно, причина в ее внешности. Ей к тому времени исполнился двадцать один год. Девичья свежесть, которая так привлекла его вначале, теперь исчезла. Она стала женщиной, пышной и зрелой. Значит, это надо исправить.

Месяц она сидела на диете и вернула прежнюю девичью фигуру. Фильм «Вечно женственная» вышел как раз к концу этого месяца. За один вечер она стала новым сексуальным кумиром публики. Теперь проблема заключалась в том, что она не могла показаться никому на глаза. Если зрители увидят, во что превратилась новая голливудская секс-бомба (теперь она напоминала умирающую от истощения), студии не вернуть своих денег.

Ей помогли укрыться под предлогом, что она не может оправиться после развода. Так с самого первого фильма Клаудиа Грэхэм приобрела репутацию секс-символа. И еще — актрисы, доставляющей много хлопот. «Они и сейчас считают, что со мной слишком много хлопот», — думала она, глядя на закат, машинально поглаживая свернувшуюся на коленях таксу. Потом вспомнила о фильме Боба Делани, в котором почти согласилась сниматься. Наверное, есть и более легкие способы зарабатывать на жизнь. Только она их не знает.

Дэн Кейзер и Боб Делани сидели за ленчем в ресторане «Ма мэзон» в Беверли-Хиллз. Обычно глава студии в такой час спиртного не пил, но сейчас он заказал шампанское «Дом Периньон», по триста долларов за бутылку. Самое дорогое и самое лучшее, какое мог предложить этот ресторан.

Дэн поднял бокал:

— За тебя, Боб. За то, что тебе удалось совершить невозможное. И за нее. За то, что она согласилась.

Боб сделал большой глоток и попытался изобразить восхищение, что далось ему с трудом. Сколько бокалов с шампанским поднял он за свою жизнь на многочисленных приемах и праздниках! Однако он его не выносил. Оно могло бы стоить и шестьсот долларов за бутылку, вдвое больше той сумасшедшей цены, которую брали в «Ма мэзон», и все равно у него скулы сводило от этого вкуса. Делани вернулся мыслями к Клаудии Грэхэм, к условиям ее контракта. И сразу почувствовал себя лучше.

Переговоры оказались достаточно трудными, однако в конце концов они все же пришли к соглашению. Парикмахеры и гримеры будут те же, с которыми она всегда работала. За ней остается решающее слово по поводу всех ее туалетов. На съемочной площадке студия должна предоставить в ее распоряжение самый современный трейлер с кондиционером. И за ней остается окончательное решение относительно крупных планов. Съемки крупным планом должны вестись с помощью слабо сфокусированного объектива.

Делани вздохнул. Если оператор не постарается как следует, кадры могут получиться затуманенными. Но тут ничего не поделаешь. В его работе это не первый компромисс.

Она поставила и еще одно условие. Оно касалось ее собаки. Клаудиа потребовала для таксы отдельное место в первом классе самолета, рядом с собой, и, кроме того, специального повара и личного ветеринара, который должен быть наготове в любое время суток. Делани прикинул, во что это может обойтись. И решил, что в любом случае дело того стоит. По крайней мере, она не настаивала на том, чтобы самой выбрать оператора.

Он улыбнулся Дэну. Тот задумчиво попыхивал сигарой, наблюдая за проходившими мимо агентами и прочими известными личностями. «Ма мэзон» — это место, где собираются победители. Ему оно немного напоминало многочисленные кафе на пляже в Каннах. Такие же яркие тенты, пастельных тонов скатерти, общее ощущение солнечного света и больших денег… Люди приходили сюда затем, чтобы показать себя. Те, кого жизнь не слишком баловала, шли обедать в другие места.

Подошел официант, принял заказ. Боб заказал, как обычно, слабо прожаренный стейк на косточке, картофель фри по-французски и бобы. Дэн с несчастным видом спросил диетического салата.

— Жена требует, чтобы я сбавил вес, — объяснил он, накалывая вилкой черные маслины, лежавшие на блюде.

«Интересно, — подумал Боб, — неужели Карла Кейзер действительно заставляет этогобольшого дружелюбного человека вести такую собачью жизнь? Или он просто любит пожаловаться?» Он припомнил все шуточки, которые слышал о Дэне Кейзере. Одна из них особенно запомнилась. Что-то о зяте, который тоже поднимается на самую вершину. Дело в том, что Карла была дочерью владельца самого большого пакета акций студии «Магнум».

До встречи с Карлой Дэн Кейзер работал во влиятельнейшей юридической фирме, связанной с шоу-бизнесом. Однако он недолго оставался юристом. Сразу же после помолвки Дэн получил одну из высших должностей в студии «Магнум», а через два года после свадьбы стал вице-президентом. Когда родился их первенец, Дэн Кейзер встал во главе всего кинопроизводства.

После этого его жизнь окончательно изменилась. Теперь он подчинялся двум хозяевам: на студии — отцу Карлы, дома — ей самой. Боб Делани немало слышал о ее благотворительных комитетах, бесконечных встречах и собраниях, о том, как она льнула ко всем, кто имел хоть какое-то отношение к элите. Однако он и представить себе не мог, чтобы Дэн в этом участвовал. Или хотя бы мирился с этим.

Кейзер прервал его мысли:

— Кто-то мне рассказывал, что ты убедил Клаудиу вернуться к работе, явившись к ней одетым как бродяга.

Делани поднял брови:

— Кто тебе такое сказал?

— Кто-то из моих сотрудников. Может быть, он просто злится, что сам не мог этого сделать.

Ирландец откинулся на стуле.

— Твой сотрудник не так уж не прав. Но я оделся так только потому, что не хотел ее пугать. Вряд ли она поведала бы мне, в чем ее настоящая проблема, если бы я приехал на машине с шофером и с кейсом под мышкой.

Кейзер взглянул на него с интересом:

— А в чем состоит ее настоящая проблема?

— Расскажу, если пообещаешь не впадать в панику.

Толстяк протянул руку:

— Договорились.

Делани рассказал о неудачном эксперименте с итальянским хирургом, о том, что Клаудиа боится крупных планов.

Дэн пожал плечами.

— Она, конечно, ненормальная. Все время пытается идти наперекор природе. Главное, что ей это не нужно. Пока, во всяком случае. — Он помолчал. — Скажи, это в самом деле серьезно?

— Только в ее воображении. Мне стоило немалых трудов убедить ее в том, что она не пугало. Ни на экране, ни в жизни. В конце концов она, кажется, поверила.

Принесли заказ. Кейзер накинулся на салат так, как будто умирал от голода.

— Каждый раз, когда я слышу подобные истории, — проговорил он, прожевав первую порцию, — я задаю себе вопрос: за что я плачу своим сотрудникам? Почему ни один из них не смогвыяснить, что происходит?

Боб ухмыльнулся:

— Может быть, стоит платить им побольше.

Но Дэн, казалось, внезапно потерял всякий интерес к делам студии. Что-то такое в дальнем конце ресторана привлекло его внимание.

— Видишь ту блондинку? — спросил он. — Кто она такая?

Боб Делани посмотрел туда, куда указывал Кейзер, и расхохотался. Там в углу сидела Жизель Паскаль, вся в кремовом шелку от Шанель.

— Что тут смешного? — раздраженно спросил Кейзер.

Боб сделал большой глоток.

— Да нет, ничего. Просто я хорошо знаю эту девушку. Можно даже сказать, мы с ней друзья.

Руководитель студии расплылся в улыбке:

— В таком случае ты, конечно, окажешь небольшую услугу своему знакомому… кстати, не последнему человеку в бизнесе?

— Хочешь, чтобы я тебя представил? С превеликим удовольствием. Хотя не могу обещать, что тебе это пойдет на пользу. Жизель не из тех дурочек, что готовы спустить трусики за роль в фильме. Она давно оставила сцену.

— Чем же она занимается? У нее что, богатый муж?

— Никакого мужа вообще нет. Эта мадам сама зарабатывает на жизнь. И очень неплохо. Знакомит людей, устраивает встречи, организует приемы.

— Что-то вроде сотрудника по общественным связям?

Ирландец снова рассмеялся:

— Нет-нет. И не дай Бог, она это услышит. Оскорбится до глубины души. Жизель работает на более высоком уровне, чем любой отдел по общественным связям. Можно сказать, она своего рода брокер. Она знает в этом городе каждого, кто что-либо собой представляет. Она в курсе всего, что здесь происходит.

— В таком случае ее стоит иметь в друзьях.

— Еще бы. — Тут Боб заметил неприкрытое вожделение в глазах Кейзера. — Конечно, все зависит от того, что у тебя на уме.

— Что бы ни было у меня на уме, тебя это не касается. Лучше будь другом, представь меня ей.

Через полчаса Жизель и тот, кто был вместе с ней, встали из-за столика. Боб поднял руку в приветственном жесте, знаком пригласил ее подойти. Француженка что-то шепнула своему спутнику и направилась к ним через зал. Даже в этом ресторане, где привлекательность считалась нормой, а красавицы встречались на каждом шагу, Жизель представляла собой исключение. В ее лице с высокими скулами, во всей ее осанке сквозило даже некоторое высокомерие. Да, это была женщина высшего класса, и она об этом знала. И все это чувствовали, судя по взглядам, которыми ее одаривали сидящие за столиками.

Боб пододвинул ей стул, но она не стала садиться. Казалось, она вся в движении, как бабочка, которая стремится поскорее улететь на цветущие луга. На самом деле Жизель собиралась пойти домой, выпить кофе и прилечь. Но об этом никто не должен был знать. На публике она всегда торопилась, показывая, что пользуется повышенным спросом. Ведь так она зарабатывала на жизнь.

Она взглянула на часы.

— Дорогой, я так рада тебя видеть. К сожалению, у меня всего минута времени.

— Тогда я не стану тебя задерживать, — улыбнулся Боб. — Я только хотел представить тебе своего друга. Это Дэн Кейзер, студия «Магнум». Дэн, это Жизель Паскаль.

Жизель протянула руку. Она прекрасно знала, кто он такой, этот большой человек с сигарой. Но не могла понять, зачем ему понадобилось знакомиться с ней. Студия «Магнум», конечно же, не нуждается в ее услугах.

Кейзер пожал ее бледные тонкие пальцы, унизанные драгоценностями на три тысячи долларов, и запечатлел на них долгий поцелуй. Это было проделано с большим искусством. Жизель не отступила и не отняла руку.

— Восхитительно, — пробормотала она. — А мне никто не говорил, что вы, мистер Кейзер, обладаете не только властью, но и обаянием.

— Называйте меня Дэн.

Она отняла руку. Теперь ей стало ясно, что ее профессиональные услуги ему не требуются. Она взглянула на широкое золотое обручальное кольцо на его пальце и, кажется, поняла, что ему от нее нужно.

— Хорошо, я это запомню… до следующей встречи. А теперь извините, я должна бежать.

Прежде чем кто-либо из них успел вымолвить хоть слово, она исчезла, оставив после себя едва уловимый аромат духов «Шанель № 19».

Боб обернулся к Кейзеру:

— Удовлетворен?

— Пока нет. Но надеюсь.

«Так вот оно что, — внезапно понял Боб. — Вот, значит, как он построил свою семейную жизнь с дочерью босса».

Просмотровый зал на бульваре Сансет занимал совсем маленькое помещение, всего на двадцать мест. Независимые продюсеры использовали его, когда не хотели сталкиваться с сотрудниками студии. Серого цвета здание, расположенное в миле от улицы Бербэнк, казалось нарочито незаметным, как те кинотеатры, в которых крутят порнофильмы. Сегодня Боб Делани решил использовать его для того, чтобы отобрать актеров.

Позади него, рядом с проектором, лежали рулоны пленки, присланные агентами со всех концов страны. Где-то внутри этих рулонов, на какой-то из пленок, возможно, отыщутся профессионалы, которые нужны ему на второстепенные роли. Они должны создать достойный фон для двух его звезд.

Боб взглянул на человека с округлым мальчишеским лицом, сидевшего рядом. В его руках кто-то из этих неизвестных, может быть, скоро превратится в кинозвезду. Такое уже случалось. Посторонний наблюдатель мог бы, наверное, принять этого человека за недавнего выпускника средней школы, байкера, или мальчика на посылках. И одет он был соответственно: в поношенные джинсы, майку и черную кожаную куртку. Вот она-то его и выдавала — слишком мягкая кожа, слишком фирменный покрой. Такая куртка могла быть куплена только на Родео-драйв, и нигде больше.

Звали его Рик Гамильтон. Это был один из новых модных режиссеров, выходец из рекламной индустрии Великобритании.

Вначале Боб Делани отнесся к нему с подозрением. Он знал, что у студии «Магнум» контракт с Риком, и поэтому решил пригласить на фильм именно его. Для большей уверенности он просмотрел парочку его фильмов и обнаружил, что у этого человека безусловно есть талант. Теперь следовало убедиться в том, что он умеет этим талантом пользоваться и хоть что-то смыслит в вопросах бюджета. Делани пригласил его на ленч.

Они встретились в салоне фешенебельного отеля «Беверли-Хиллз». Каждый из трех его залов соответствует положению его посетителей. Первый предназначен для туристов и людей, не разбирающихся практически ни в чем. Посетители приходят сюда поесть и насладиться атмосферой. Второй зал отличается от первого единственно тем, что там больше завсегдатаев, людей постарше. И лишь в третьем зале происходят главные события. Агенты и кинозвезды встречаются только там. Те, кому требуется поговорить о деле, и люди ранга Барбры Стрейзанд обычно проходят дальше, на залитый солнцем дворик, примыкающий к третьему залу.

Делани предоставил секретарше Рика заказать столик. Он решил посмотреть, как оценят Рика в этом городе. И как он сам себя оценит.

Сначала он было подумал, что режиссер так и не появился. Его не оказалось ни в третьем зале, ни во дворике под пальмами. Прождав двадцать минут, Делани на всякий случай решил посмотреть в двух других залах и нашел Рика среди туристов.

Либо у этого парня избыток чувства юмора, решил Боб, либо ему на все наплевать.

За ленчем он обнаружил, что и то и другое относится к Рику Гамильтону в равной степени. В свои тридцать шесть он выглядел лет на десять моложе. Высокий, хорошо сложенный, с узкими черными глазами, он производил впечатление человека с улицы. Раньше он работал для киножурналов. Этого человека ничто не смущало. Он привык прокладывать себе дорогу в толпе, не терялся, когда на него кричали. Это очень ему помогло позже, когда он перешел работать в рекламу. После десяти лет производства тридцатисекундных роликов, рекламирующих корм для собак, у него развилось ценное качество, которое и привело его, в конце концов, в Голливуд. Никакая чушь, никакие россказни больше не могли произвести на него впечатление.

Кинозвезды могли грозить самоубийством, студийные управленцы могли беситься сколько угодно — Рик Гамильтон не обращал внимания. Единственное, что его заботило, — это возможность закончить фильм и уложиться в бюджет. Все остальное не имело значения.

Они с Бобом сразу стали друзьями. Они одинаково смотрели на многие вещи и могли работать вместе, понимая друг друга с полуслова. Сейчас им осталось набрать актеров и сформировать команду для нового фильма.

Проведя четыре часа в просмотровом зале на бульваре Сансет, оба пришли к выводу, что подобрать актеров будет нелегко. Это, конечно, прекрасно, что у них уже подписан контракт с Клаудией Грэхэм и Дэвидом Прайсом. Однако больше никого пока найти не удалось. Все второстепенные актеры никуда не годились. Они либо потрясающе выглядели, но играли из рук вон плохо, либо и выглядели ужасно, и играли хуже некуда.

В шесть часов Боб решил, что на сегодня хватит.

— Посмотрим еще один кусочек, и все. Завтра попрошу ассистентку принести что-нибудь еще. Если здесь ничего не найдется, попробуем поискать в Нью-Йорке. Ни за что не поверю, чтобы из миллиона безработных актеров Америки не удалось найти то, что нам нужно.

Рик достал сигарету и обернулся к механику:

— Прокрутишь эту пленку минут через пять, ладно, дорогуша? Мне надо переговорить с Бобом. — Потом он повернулся к Делани: — Расскажи мне об этом последнем куске, который мы собираемся смотреть. Ты ведь сам его принес?

Делани кивнул:

— Он у меня идет под рубрикой «услуги для друзей». Это протеже агента Дэвида Прайса, нашей главной звезды. Я обещал взглянуть на девушку.

Рик почесал затылок.

— Ладно, придется посмотреть, хотя я и не люблю таких вещей. Если эта девушка так хороша, почему ее не представили как обычно?

— Потому что агенты типа Десмонда Френча работают иначе. Он горы свернул, уговорив Дэвида Прайса сниматься в нашем фильме. И теперь, естественно, ждет от нас благодарности. Если девушка хотя бы наполовину так хороша, как он говорит, мы обязаны ее посмотреть.

Рик все еще сомневался.

— Терпеть этого не могу. На какую роль она претендует?

— Мэйбл. Молоденькую девчушку. Вторая роль по значению.

Рик рассмеялся:

— Ну-ну. С Дэвидом и всегда-то непросто сладить. А уж новенькой… Да он съест ее на завтрак и не поморщится.

— Знаю, — ответил Делани. — Но давай хотя бы посмотрим, на что она способна. Позже обсудим, как бы ей поприличнее отказать.

Режиссер кивнул:

— Ладно, давай покончим с этим. Да, кстати, как ее имя? Просто для информации.

Боб Делани взглянул на листок, который держал в руках.

— Рэчел Келлер.

— Никогда о такой не слышал.

Свет в зале погас, и оба замолчали. На мерцающем экране появилась надпись, извещавшая о том, что сейчас будет показана сцена из «Унесенных ветром». В роли Скарлетт О'Хара Рэчел Келлер. Мужчины переглянулись, подались вперед. Если эта девушка решила выставить себя на посмешище, ничего лучше она придумать не могла. И как только Десмонд Френч пошел на такое? Бобу всегда казалось, что этот англичанин гордится своим умением находить таланты.

Через минуту он забыл о Десмонде Френче. Он больше ни о чем не думал, кроме девушки на экране. Ее нельзя было назвать хорошенькой. Однако в ней был стиль. Что-то так и притягивало взгляд. Из всех актеров смотреть хотелось только на нее. Делани понял, что, если эта девушка появится на экране рядом с Дэвидом Прайсом, вложенные деньги окупятся полностью.

Рик толкнул его локтем:

— Она фотогенична. Это бесспорно. Теперь давай посмотрим, может ли она играть.

Еще через пять минут ни у одного из них не осталось в этом сомнений. Кроме всего прочего, чувствовалось, что эта девушка имеет немалый опыт. Где она могла его приобрести? Делани не видел ее ни в одном фильме. А он зорко следил за всеми, кто появлялся на кинорынке. Если бы она снялась в какой-нибудь из телевизионных «мыльных опер» или даже в телефильме некоммерческого тринадцатого канала, он бы ее не пропустил. Откуда же она взялась?

В конце концов Рик нашел ответ.

— Держу пари, эта крошка из английского театра. Скорее всего, из провинции.

— Почему ты так думаешь?

— Во-первых, потому, что ее агент — англичанин. А, кроме того, я сужу по ее игре. В ней больше глубины, чем у любой киноактрисы. В этой роли, Скарлетт О'Хара, она не использует ни одного из обычных приемов. Она играет, как бы показывая нам какую-то часть самой себя, запрятанную очень глубоко. Открывает одну из сторон своего характера. Мне кажется, с ней будет очень интересно работать.

— Значит, мы ее берем?

— Еще бы. И чем скорее, тем лучше. Пока кто-нибудь другой ее не перехватил. Тогда цена ее взлетит до небес.

Делани быстро все взвесил. За те деньги, которые собирался предложить, он, конечно, может нанять актрису с громким именем, которая наверняка обеспечит фильму кассовые сборы. Но будет ли она так же хорошо играть? И потом, о чем ему беспокоиться, когда у них уже есть Клаудиа Грэхэм и Дэвид Прайс?

Он обернулся к Рику:

— Ладно. Согласен. Давай вложим деньги в эту крошку. Кто знает, может, тебе даже удастся сделать из нее звезду.

Режиссер загасил сигарету.

— Десмонд Френч будет очень доволен.

Глава 7

За время двадцатичетырехчасового перелета самолет сделал три посадки — в Дубай, Сингапуре и, наконец, в Джакарте, где Рэчел пересела на другой рейс, до Бали. Она понимала, что очень устанет к концу перелета. Самолет компании «Гаруда эйрлайнз» переполняли индонезийцы, обвешенные детворой самого различного возраста. Все они летели тем же эконом-классом, что и Рэчел. Постоянный шум, теснота, нескончаемые очереди в туалет могли вывести из себя кого угодно. За время полета ей удалось лишь три часа поспать. И однако, приземлившись наконец на Бали, она ощущала необыкновенный прилив энергии.

Рэчел пока не могла понять, что этому причиной — новый нос или то, что ей посчастливилось получить крупную роль в совместном фильме. Девушка ощущала необыкновенное возбуждение и оптимизм, такой, что, прикажи ей кто-нибудь явиться через час на съемочную площадку в полном облачении и гриме, она бы, не задумываясь, это сделала. Проходя через стеклянные двери аэропорта, Рэчел не могла удержаться, чтобы еще раз не взглянуть на свое отражение. И снова поразилась тому, как изменилась ее внешность. Это она, Рэчел, привыкшая к парикам, театральному гриму, к выступлениям на сцене в самых разных обличьях. Поразительно, как много может значить такая маленькая деталь на лице…

Она вспомнила свои первые впечатления после того, как сняли бинты. Хирург предупреждал, что никаких радикальных изменений не будет. Поэтому Рэчел оказалась совершенно не готова к тому, что увидела. Доктор Стил говорил, что с новым носом она лишь будет выглядеть моложе. Но он ввел ее в заблуждение. Она не стала моложе, нет, а просто превратилась в настоящую англичанку, английскую розу…

До сих пор Рэчел никогда не задумывалась о своей национальности. Родители, должно быть, придавали этому немалое значение, но в Лондоне в шестидесятых годах это никого не волновало. Поэтому и ее совершенно не беспокоила еврейская внешность. Она этого даже не осознавала. До того самого дня, когда в роскошной клинике пластической хирургии на Гарли-стрит обнаружила, что больше не выглядит еврейкой.

На мгновение она ощутила себя жертвой хитро задуманного трюка. Десмонда Френча беспокоили отнюдь не крупные планы или ракурсы. Его беспокоило именно то, что в ней проглядывала еврейка. По всей видимости, квота допуска в Голливуд актеров «неарийского» происхождения закончилась на Барбре Стрейзанд.

Хирург уловил что-то в ее глазах и заволновался:

— В чем дело, Рэчел? Вам не нравится ваше новое лицо?

Она была в полной растерянности.

— Не то чтобы не нравится. Оно мне незнакомо. Эта девушка, которая сейчас смотрит на меня в зеркале… она даже хорошенькая… будет хорошенькой, когда сойдут отеки… но это совсем не я.

Он улыбнулся:

— Ну, не так уж она от вас отличается. Глаза у нее ваши, и рот, и подбородок.

— Я знаю. Но с этим носом все выглядит по-другому.

Он, по-видимому, старался не терять терпения. Сколько раз, должно быть, приходилось ему вести подобные разговоры.

— Поймите, пропорции так же важны, как и черты лица. Я сделал вам нос чуть поменьше, и от этого все пропорции изменились. Не волнуйтесь, вы очень скоро к этому привыкнете.

Наверное, он считает ее полной идиоткой.

— Но смогут ли родители привыкнуть? И вся наша община… Они от меня отрекутся.

Теперь доктор Стил явно встревожился:

— Я не думал, что вы этим дорожите. Десмонд Френч попросил меня сделать вам такое лицо, которое можно было бы предложить кинопромышленникам: нейтральное лицо, не вызывающее никаких предубеждений. Иначе у вас было бы гораздо меньше шансов.

— Да, я знаю. И вся эта чушь про родителей и общину… я ее выдумала. Так что не беспокойтесь. Просто… надо было сказать мне заранее, что вы собираетесь делать. Я ведь не идиотка, и, в конце концов, это мое лицо.

— Если бы я вас предупредил заранее, вы могли бы передумать.

— Вполне возможно. Но ведь это мое право, не так ли? Я не собственность Десмонда Френча. А судя по оснащению вашей операционной, вы бы не умерли от голода, лишившись одной пациентки. Вернее, клиентки.

Рэчел вышла прежде, чем он успел ответить. Для нее это оказалось настоящим шоком — увидеть свое лицо изменившимся навсегда. Она знала, что это должно произойти, но, когда это действительно произошло, не могла с этим смириться. Ощущение было такое, как будто она потеряла самое себя, свою прежнюю индивидуальность. А новой ей никто не дал. Так что оставалось лишь оглядываться назад, в прошлое.

Позже, проходя по залитой солнцем улице, она подумала: а так ли плохо, что изменилась ее внешность? В конце концов, что она потеряла? Жизнь провинциальной театральной актрисы. Девчонки из маленького городка, которой так и не удалось подняться наверх. А теперь ей предложили семьсот долларов в день за участие в голливудском фильме. Как ни посмотри, жизнь меняется к лучшему.

Пейзаж Бали оказался не похож ни на что, с чем ей приходилось сталкиваться до сих пор. Она ожидала увидеть тропический остров, какие обычно изображают на цветных открытках и в рекламных туристских проспектах. Здесь же ее встретили горы и непроходимые джунгли, беспорядочно пересеченные узкими дорогами. Даже поселки отличались от тех, которые она привыкла видеть. Тонкостенные домики, похожие на лачуги, и среди них резные деревянные храмы, украшенные ярко разрисованными птицами и драконами. Позже она узнала, что они изображают древних богов. Рэчел почувствовала, что находится в центре цивилизации гораздо более древней, чем ее собственная. И еще здесь ощущалась какая-то магия.

Однако подъехав на такси к отелю, где для нее был забронирован номер, Рэчел сразу спустилась с небес на землю. Здесь все выглядело по-иному. Как оазис среди пустыни. Оазис западной цивилизации. Лужайки, ухоженные настолько, что скорее напоминали теннисные корты, и даже пальмы, казалось, знали свое место. Они не росли как попало, вкривь и вкось, нет, они грациозно обрамляли извилистую аллею, которая вела к отелю «Нуза Дуа».

Вначале Рэчел решила, что попала к самому большому из балийских храмов. Снаружи вход по стилю напоминал наиболее грандиозные из тех священных зданий, мимо которых она проезжала. Но когда она вошла внутрь и оказалась в огромном мраморном вестибюле, у нее перехватило дыхание. Он был выполнен в виде прямоугольника, в центре которого располагалась главная лестница. По одну сторону от нее находились регистрационные стойки — их было примерно раз в десять больше, чем в обычных отелях. Рэчел заметила даже стойку, где производился предварительный заказ авиабилетов. По другую сторону располагался бар под тростниковой крышей вроде тех, какие обычно бывают на пляже.

Вестибюль был заполнен туристами. Они стояли, сбившись в небольшие группы, и, судя по всему, чувствовали себя неловко в новом месте, в новом облачении, приобретенном специально для отдыха. Еще не знали, наверное, что будут делать. Все как обычно бывает в шикарных отелях.

Рэчел протиснулась между людьми, сидевшими на чемоданах, попыталась привлечь внимание служащего в форме, за стойкой. Безрезультатно. Тогда она нажала на кнопку звонка. Это сработало моментально. Откуда-то появились еще трое служащих и носильщик, тут же взявший ее чемоданы. Через пять минут она зарегистрировалась и подошла к своему номеру.

Здесь ее ждал очередной сюрприз. Это был не просто номер, в котором ночуют. Он состоял из двух комнат. В одной находилась кровать, в другой, смежной, — диван, стол с легкими стульями и холодильник. Рэчел села на кровать, наслаждаясь прохладным ветерком из кондиционера. Такие номера она видела в старых фильмах с Джоан Кроуфорд. К спальне примыкала ванная с мозаичной плиткой и огромным зеркалом. Из другой комнаты за раздвижной стеклянной стеной открывалась терраса с цветами, увитая виноградными лозами. Рэчел сделала знак носильщику поставить чемоданы. Когда он вышел, она прошла в комнату, открыла холодильник. Больше всего ей сейчас хотелось посидеть на собственной террасе, выпить бокал холодного вина и насладиться сознанием того, что она достигла цели.

Тремя этажами выше, в роскошном номере-люкс Боб Делани и Клаудиа Грэхэм бурно выясняли отношения. Клаудиа уже начала предъявлять претензии. Она прибыла несколькими часами раньше и обнаружила, что все здесь не так, как ей хотелось. Бассейн на просторной террасе не был наполнен водой. Парикмахершу поместили в крошечную комнату, не больше стенного шкафа.

Обеда, заказанного в номер, пришлось прождать целый час, и вдобавок у них не оказалось французского шампанского. Но самое ужасное — ей не разрешили держать в номере собаку.

— Как только я прибыла, какой-то индонезиец в черной форме забрал у меня Оскара. Я подумала, что они собираются его покормить, но потом мне сказали, что его отвели на псарню. Я так его и не видела.

Какое-то мгновение Делани стоял в полной растерянности. Неделей раньше прибыли оператор с помощниками и повара. Неприятности начались уже тогда. Теперь настал черед артистов. Первым прилетел Дэвид Прайс с женой и двухлетним сыном. Мальчик сразу же заболел расстройством желудка. На следующий день то же самое случилось с Дарлин, женой Прайса. И теперь Дэвид Прайс угрожал вернуться в Сидней, если им не предоставят врача-американца. Австралийский врач его больше не устраивал. Став звездой, Прайс не желал пользоваться услугами соотечественников, там где дело касалось здоровья, юридических и финансовых вопросов.

В конце концов, когда агент Прайса уже начал угрожать юридическими санкциями, Делани случайно встретил специалиста из Лос-Анджелеса и тут же нанял его. По опыту работы на натуре он знал, что в подобных случаях нельзя пренебрегать ничьими услугами. И нельзя скупиться. Высокооплачиваемый врач — это как страховка от всевозможных желудочных расстройств, ядовитых укусов, лихорадки, гонореи и сердечных приступов. Только Боб Делани немного успокоился, как прибыла Клаудиа.

— А что, менеджер вам не звонил? — спросил он, не зная, что предпринять.

— Нет. Ни менеджер, ни служащие, ни парикмахерша. Может быть, она уже ушла куда-нибудь или покончила с собой. Никогда еще за все время работы мне не приходилось останавливаться в таком жутком отеле. — Она подошла к террасе, указала на бассейн без воды. — А с этим что прикажете делать?

Несколько предложений по этому поводу буквально просились ему на язык, но он благоразумно промолчал. В конце концов, его обязанность состоит в том, чтобы обеспечить всем этим ненормальным комфортабельную и спокойную жизнь.

Он прошел в столовую, открыл холодильник. Каким-то чудом там оказались две маленькие бутылки «Моэ». Это, конечно, не «Болинже», но все же шампанское. Французское. Он открыл одну бутылку, обернул ее салфеткой и вынес на террасу.

— Садитесь, выпейте, пока оно холодное. А я пойду, поищу управляющего.

Не дав ей ответить, он вышел. Через десять минут выяснилось, что управляющий уехал в отпуск. Еще через пять минут он разыскал заместителя. После этого дела начали поправляться. Нашли комнату побольше для парикмахерши, наполнили водой бассейн и даже отыскали целый ящик «Болинже». Оставалась единственная проблема — собака. Младший управляющий, молодой австралиец, заявил, что содержание собаки в номере противоречит местным законам об охране здоровья.

— Но ведь это совсем маленькая собачка, — убеждал Делани. — Если мисс Грэхэм поместит ее в одной из своих ванных комнат, вы же наверняка можете закрыть на это глаза.

Австралиец отрицательно качал головой. Закон есть закон. Нарушение закона слишком дорого ему обойдется. Делани тяжело вздохнул и направился обратно в номер Клаудии.

Там он застал целую компанию. Парикмахерша и гример, растянувшись в шезлонгах у бассейна, пили пиво местного производства. Сама Клаудиа, в бикини со спущенными бретельками, уже начала вторую бутылку шампанского.

Боб оказался совершенно не готов лицезреть Клаудиу Грэхэм без одежды. Во время их первой встречи в Лос-Анджелесе он понял, как совершенно ее тело, над которым она неустанно работала. Однако он не представлял себе, насколько оно чувственно, насколько возбуждает желание. Оказывается, даже экран не мог передать этого в полной мере. Он пытался не смотреть на ее грудь — ничего не получалось. Она приковывала взор, вызывала непреодолимое желание коснуться.

На мгновение он даже забыл, с чем пришел. Он ведь должен сказать Клаудии, что ей так и не разрешили держать любимую таксу в номере. Он долго собирался с духом, прежде чем прийти сюда и сказать ей об этом. Но сообщить дурную весть, глядя на такую грудь… нет, к этому он оказался совершенно не подготовлен. Так же, как и к ее реакции.

— Если Оскар недостаточно хорош для этого отеля, — спокойно проговорила она, — тогда и я здесь не останусь.

С этими словами она прошла в спальню, достала чемодан и начала кидать в него вещи. Делани сразу понял — это катастрофа. С трудом перевел взгляд с ее груди на лицо.

— Остановитесь. Я сейчас пойду и решу эту проблему. Ничего не предпринимайте до моего возвращения.

Уголком глаза он заметил, как кудрявый гример обернулся к парикмахерше и торжествующе поднял палец. Та, в свою очередь, подмигнула Клаудии. Делани изо всех сил старался сдержать себя. В другое время он бы с наслаждением свернул им обоим шеи. Но сейчас… они на натурных съемках на острове, эти надутые идиоты составляют ближайшее окружение Клаудии, а она его звезда. Он собрал остатки достоинства и снова отправился на поиски гостиничной администрации.

На этот раз он не стал разговаривать с младшим управляющим в офисе, а пригласил его выпить в баре бассейна.

Отель «Нуза Дуа» гордился своим бассейном, одним из самых живописных на острове, огромным — с четверть мили в диаметре — и совершенно круглым. В центре его находился полузатопленный пляж с баром. К нему вела дорожка, проложенная по бассейну. Попав туда, можно было выпить коктейль в затененном танцевальном зале у внутреннего бара или же, если хотелось охладиться, — сидя за стойкой наружного бара, погруженной в воду. Делани решил пойти туда, где сухо. Переговоры лучше вести одетым.

Начал он с хороших новостей. Сообщил о том, что с бассейном на террасе у Клаудии все в порядке. И ее любимое шампанское в отеле также нашлось. И парикмахерша вне себя от восторга по поводу ее новой комнаты. Потом он заговорил о собаке. Услышав об этом, австралиец заказал себе еще пива.

— Лучше бы вы на меня не давили. В правилах ясно сказано — никаких животных в номерах. Я не могу обойти правила.

Делани откашлялся.

— А если я вам это компенсирую?

Молодой австралиец открыл банку с пивом и сделал большой глоток.

— Если вы предлагаете мне взятку — ничего не выйдет. Я не принимаю денег от кинокомпаний. И не позволю каким-то там неврастеничным старлеткам учить меня, как управлять отелем.

Делани откинулся на спинку стула. Изобразил на лице легкую беззаботную улыбку.

— Во-первых, Клаудиа Грэхэм — не «какая-то там старлетка». Она одна из звезд первой величины в Голливуде. Она представляет собой большую ценность, попрошу не забывать об этом. Во-вторых, я вовсе не собирался вас подкупать. Просто хотел немного облегчить вам жизнь.

Младший управляющий смотрел на него с любопытством.

— Каким образом?

— Предотвратив массовый исход большинства моих людей из вашего отеля. Мы собирались оставаться здесь, — конечно, выезжая на съемки, — в течение двух с половиной месяцев. Я не думаю, что ваш управляющий, возвратившись из отпуска, очень обрадуется, когда узнает, что семьдесят забронированных номеров пустуют.

— Вы этого не сделаете, — выдохнул управляющий. — Это невозможно. Где вы разместите людей?

— Послушайте, дорогуша. Я уже очень давно занимаюсь этим бизнесом. К вашему сведению, Бали — не первая моя натура и, уж конечно, не последняя. Можете не сомневаться, я найду, где разместить своих людей.

Вода за окнами бара искрилась под лучами солнца. На лбу у младшего управляющего выступили капли пота.

— К чему такая спешка? Почему бы нам не выпить еще по банке пива и не обсудить эту проблему. Возможно, какой-нибудь выход и найдется.

На лице Делани снова появилась улыбка. Правда, на этот раз не столь дружелюбная.

Как бы подчиняясь неслышному сигналу, появился официант с двумя банками пива, блюдом маслин и тарелкой колбасок в острой приправе.

«Есть два способа добиться того, что нужно, — думал в это время Делани, — по-хорошему и по-плохому. Второй путь просто отвратителен. Очень печально, что пришлось избрать именно его».

Они потратили полчаса на то, чтобы найти компромиссное решение. И нашел его австралиец. Оскар будет жить у Клаудии на террасе. Это открытое помещение. Формально его нельзя назвать номером. Делани взялся убедить Клаудиу в том, что это оптимальный вариант, на какой только можно рассчитывать. Администрация отеля берется соорудить на террасе будку с мягкой удобной постелью.

Солнце клонилось к закату, когда они наконец договорились обо всем и пожали друг другу руки.

Австралиец вернулся в офис. Делани посмотрел на воду. А не искупаться ли? Сегодня был длинный, жаркий и трудный день. Завтрашний будет еще длиннее и жарче. Завтра его режиссер Рик Гамильтон планирует некоторые подготовительные мероприятия, и во всех должна участвовать Клаудиа Грэхэм. Делани тяжело вздохнул и заказал еще пива.

Взгляд его случайно задержался на высокой худощавой девушке, направлявшейся к бассейну. С заходом солнца большинство купальщиков разошлись, но эта девушка выделялась бы и в толпе. Очень худенькая, она этой своей худобой напоминала молоденького жеребенка, угловатого и трепещущего. Мраморно-белая кожа резко контрастировала с черным цельным купальником. А над всем этим — беспорядочная масса ярко-рыжих завитков. Было в ней что-то знакомое. Где он мог ее видеть? Попробовал вспомнить. Но нет, поздно, и он слишком устал, и мозг затуманен пивом.

Девушка положила полотенце, подошла к воде. Остановилась, освещенная лучами заходящего солнца, как бы решая, каким образом лучше войти в воду. Потом неожиданно зажала нос двумя пальцами и прыгнула вертикально. В этом жесте было что-то неловкое и одновременно трогательное. Сначала Боб решил, что это просто еще одна красотка на отдыхе. Но теперь она его заинтриговала.

Он наблюдал за тем, как она плывет. Пловчиха она, по-видимому, отличная и, судя по всему, наслаждается этим. Вон как ныряет, не заботясь о прическе. Когда она вынырнула, он помахал ей рукой и показал на свой стакан. Девушка с энтузиазмом кивнула и, энергично рассекая воду, поплыла к нему.

— Что будете пить? — спросил он.

— Вино у них здесь есть?

Он принял разочарованный вид.

— Только австралийское. Как я слышал, оно не из лучших.

Она усмехнулась:

— Подойдет. Я не слишком разборчива. Было бы мокрое и холодное.

Он сделал знак официанту принести вина. Припомнил тот случай, когда последний раз угощал женщину вином, и порадовался, что эта незнакомая девушка совсем на нее не похожа. Ох уж эти кинозвезды… Шампанское подавай им только французское, а чуть окунувшись в воду, они уже зовут парикмахершу.

Девушка взяла свое полотенце и теперь вытирала лицо, просушивала ярко-рыжие кудряшки. Делани заметил, что на лице ее нет ни грамма косметики, и это еще больше его к ней расположило. В то же время она держалась очень естественно, без всякой скованности. Он почему-то подумал, что она, наверное, легка на подъем, живет без особых претензий и не придает большого значения преходящей моде.

Он указал на стул рядом:

— Располагайтесь, отдохните. По-моему, вам это совсем не помешает, после такой нагрузки.

Она тряхнула головой. Рыжие кудри рассыпались по плечам.

— Что правда, то правда. Я двадцать четыре часа провела в самолете. И теперь этот небольшой заплыв меня доконал.

— Откуда же вы летели?

— Из Лондона. И скажу вам, это такое наслаждение — оказаться здесь после нашего холода и сырости.

Делани не заметил в ее речи английского акцента. Более того, его тренированный слух сразу уловил почти идеальный тембр голоса. Он взглянул на нее внимательнее и внезапно вспомнил, ктоона такая и где он ее видел.

— Простите, как, вы сказали, вас зовут?

Она смотрела ему прямо в глаза.

— Я этого не говорила.

Теперь он заинтересовался по-настоящему.

— А почему вы не хотите назвать свое имя?

— Потому что вы можете оказаться надоедливым приставалой или, еще хуже, пляжным распутником. Если мы начнем называть друг друга по имени, мне труднее будет от вас избавиться.

— Да, в прямоте вам не откажешь. Что, в Англии все девушки так же откровенны?

— Только те, у кого интересная жизнь.

— И что же в вашей жизни такого интересного? На мгновение она задумалась. Потом кинула на него быстрый взгляд из-под ресниц.

— Мужчины… мои друзья. Вернее, мужчины, которые меня содержат. Наверное, я отношусь к тем, кого называют роскошными содержанками. Мои любовники страшно богаты. И они требуют, чтобы я вела такой образ жизни, который мне соответствует.

Он непроизвольно улыбнулся:

— Какой же это образ жизни?

Она обвела рукой вокруг:

— Да вот… все это. Роскошные отели, лазурные бассейны. В общем, все самое лучшее.

Его так и подмывало уличить ее во лжи. Теперь-то он точно знал, кто она такая. Знал даже, какой у нее банковский счет. Но потом решил: какого черта! Если ей хочется поиграть — на здоровье. Он не возражает. Он постарался сохранить бесстрастный вид.

— И как давно вы этим занимаетесь? Если, конечно, не секрет.

Она сделала глоток.

— Да нет, не секрет. Вы ведь не знаете, кто я такая. Так что некоторые подробности большого вреда не причинят. Я этим занимаюсь, как вы выразились, уже около восьми лет. А если вы спросите, как это приличная девушка вроде меня может заниматься такими делами, я вам отвечу: это очень просто. Это легче всякой другой работы. У меня нет фиксированного рабочего дня, и я ни перед кем не отчитываюсь. Не всегда, во всяком случае.

Делани с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. По-видимому, она играла роль содержанки в каком-нибудь спектакле. Уж слишком легко лились слова. Случись ей на самом деле вести такую жизнь, она бы скорее всего об этом помалкивала.

Он решил ее проверить:

— Но если вы действительно привыкли к такому образу жизни, как же вы можете получать удовольствие от дрянного австралийского вина?

Она нисколько не смутилась.

— Очень просто. Один из моих содержателей — австралиец. Большой патриот. Признает только отечественную продукцию. Я как раз собираюсь с ним встретиться, вот и решила вспомнить, попрактиковаться.

Он подался вперед.

— Я восхищен вашей преданностью своему призванию. Знаете, в этом вы можете потягаться с любым профессионалом.

Она подняла брови:

— А у вас какое призвание?

— Ничего интересного. На вашем месте я бы и внимания на такого не обратил. Я фермер из Аризоны. Занимаюсь скотоводством, в основном мясомолочным, хотя держу и овец. Вообще-то вы правильно сделали, что не сказали мне свое имя. После двух-трех стаканов австралийского вина я бы вам до смерти надоел. А если бы мы познакомились поближе, боюсь, я бы в вас втюрился. А так вам ничто не грозит. — Он поставил стакан и встал. — Если мы больше не встретимся, желаю хорошо провести время в Австралии.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку и вышел. В ожидании лифта Делани задумчиво почесывал за ухом. Интересно будет посмотреть, как она выйдет из положения, увидев его сегодня вечером.

Рэчел лежала в ванне и обдумывала, что надеть. Рик Гамильтон пригласил всех к себе в номер, на коктейль. Захватывающее событие. И в то же время… Интересно, в чем полагается приходить на такие встречи в Голливуде? В ее представлении, в шоу-бизнесе такое событие приравнивалось к приему в королевском дворце. С той лишь разницей, что диадема в данном случае необязательна. Она мысленно перебрала свой гардероб. Три пары джинсов, множество блуз из хлопка, хлопковая же юбка, которая обертывается вокруг талии, и простое черное платье-«рубашка», купленное наспех в магазине «Хэрродз» по совету Десмонда Френча.

— Дорогая моя, надо иметь хоть что-то более или менее приличное на тот случай, если продюсер или кто-нибудь из звезд захочет пригласить вас на обед. Нельзя же выглядеть бедной родственницей.

И это после того, как он обвел ее вокруг пальца, уговорив на пластическую операцию! Ей очень хотелось сказать ему, что в свободное от работы время она может одеваться так, как ей угодно, и никого это не касается. Однако она сдержалась. Все-таки это он обеспечил ей вторую по значению роль в голливудском фильме. За это он безусловно заслуживал уважения. Итак, она потратила сто фунтов из своих сбережений на простое черное платье из необработанного шелка.

Выйдя из ванной, Рэчел достала платье из шкафа и приложила к себе перед зеркалом. Элегантно, ничего не скажешь. Конечно, для такого приема оно больше подходит, чем юбка. Там ведь будет сама Клаудиа Грэхэм.

Она положила платье на кровать и занялась своим лицом. Накладывала косметику привычными движениями, почти автоматически, не думая о том, что делает. Наверное, как любая актриса. Пудра, румяна, тени, помада… Этот ритуал она знала наизусть, до мелочей, так что руки работали как бы независимо от нее. И мысли текли сами по себе.

Как она выглядит живьем, Клаудиа Грэхэм? И Дэвид Прайс. Интересно, он на самом деле такой высокий? И такой светловолосый? Или, может, это просто эффект освещения? Она вспомнила о Бобе Делани, продюсере, — человеке, который всем этим заправляет. Но тут же выкинула его из головы. Наверняка толстый скучный зануда. Все они такие.

Она закончила макияж, надела платье, осмотрела себя в зеркале. Высокая, несколько угловатая женщина. Волосы она повязала лентой, и теперь они спадали на плечо с одной стороны. Элегантно… хотя, пожалуй, чересчур строго. Она порылась в ящике, достала пару золотых серег, вдела в уши. Огладила платье, взяла сумочку и направилась к номеру-люкс.

Дверь открыл слуга, державший в одной руке поднос с напитками. Шампанское различных сортов, тропические коктейли в высоких стаканах, украшенных экзотическими цветами. Рэчел взяла стакан, пригубила и поняла, что ошиблась. Коктейль, который выглядел как невинный фруктовый сок, на вкус оказался очень крепким. Она отставила его и принялась рассматривать собравшихся.

Гости, одетые, как видно, во все самое лучшее, стояли небольшими группами и, по всей видимости, ощущали крайнюю неловкость. Рэчел это напомнило атмосферу первых читок пьесы. Правда, обстановка здесь более шикарная, и больше знакомых лиц, и растворимый кофе здесь не пьют, но в остальном… то же самое напряжение, какое она не раз испытывала в театре в Уординге, когда труппа собиралась впервые.

В центре комнаты — и в центре внимания — стояла Клаудиа Грэхэм. Да, надо признать, она производит впечатление. Рэчел приготовилась к тому, что увидит роскошную красотку, но в Клаудии было нечто большее. Какая-то загадочность. Нечто экзотическое. «Возможно, это из-за платья», — подумала Рэчел. Но тут же отвергла эту мысль. Можно выглядеть простушкой и в парчовом наряде. Нет, Клаудиу отличало некое особое сияние, которое излучали ее глаза, кожа, волосы. Как будто у нее при себе свой собственный маленький прожектор для подсветки.

Дэвид Прайс стоял рядом с Клаудией и не сводил с нее глаз. Она в это время говорила что-то о технологии съемок, но тема разговора не имела никакого значения. С таким же успехом она могла бы зачитывать телефонный справочник. Австралиец был явно очарован. «Интересно, — подумала Рэчел, — сколько времени ему понадобится, чтобы уложить ее в постель». Глаза ее задержались на его широких плечах, на гриве очень светлых волос, на красивом обветренном лице парня с пляжа. Она быстренько прикинула в уме. Скорее всего, это произойдет сегодня же вечером.

Но в следующую минуту она припомнила, что Дэвид Прайс недавно женился, на девушке много моложе его. Кажется, это у него вторая жена, а может быть, и третья. Как бы там ни было, шансов у нее немного.

В этот момент дверь, соединявшая комнату с ванной, открылась, и оттуда появилась жена Прайса, маленькая худощавая блондинка. Рэчел видела ее на открытках. За ней шел двухлетний мальчик. Оба выглядели усталыми и встревоженными.

— Хоуи болеет, — проговорила блондинка, ни к кому конкретно не обращаясь.

Дэвид обернулся к ним, помахал жене и сыну. Они подошли к нему.

— Надо позвонить американскому врачу.

Она говорила с ноющими интонациями, напоминавшими о провинции и о посудомоечных машинах. Несмотря на дорогой туалет, эта женщина явно проигрывала схватку со временем.

Ребенок дернул ее за руку и протяжно заныл.

Женщина смотрела на него в отчаянии. В этот момент к ним подошел еще один человек. Женщина обернулась к нему, в глазах ее появилась надежда. Она схватила его за руку:

— Вы! Наконец-то. Я вас повсюду искала.

Да это же тот самый мужчина, которого Рэчел видела на пляже всего час назад и которому невесть что наговорила. Что он-то здесь делает, черт возьми? Он же вроде фермер.

Скоро ей стало очевидно, что он отнюдь не фермер. Он в одно мгновение успокоил жену Прайса, послал кого-то за доктором, потом взял за руку Клаудиу и стал разговаривать с ней по поводу каких-то примерок.

Он ее ловко провел, догадалась Рэчел.

Как только Клаудиа скрылась в толпе, она подошла к нему:

— Как идут дела на ранчо?

Его черные глаза сверкнули.

— На ранчо дела идут прекрасно. А как ваши будуарные успехи? Привели кого-нибудь из своих богатых любовников?

— Уф… Поделом мне, сама напросилась. Послушайте, давайте начнем сначала. Кто вы такой на самом деле и что здесь делаете?

Он усмехнулся.

— Она меня спрашивает, что я здесь делаю! Мне казалось, это очевидно. Я организую это шоу. И улаживаю все проблемы.

Она совсем растерялась.

— Боже! Неужели вы… Нет, не может быть.

Он протянул руку:

— Я Боб Делани. А вы Рэчел Келлер. И ваша шутка, кажется, слишком затянулась.

Она почувствовала себя полной идиоткой. Совсем недавно она и думать не хотела об этом человеке. Представляла его лысеющим толстяком, с которым и поговорить-то не о чем. Но сейчас из всех присутствующих ей хотелось разговаривать только с ним.

— Должен перед вами извиниться, — мягко произнес он. — Я почти с самого начала догадался, кто вы такая. Не стоило мне подыгрывать вам в этой нелепой болтовне.

— Почему же вы это делали?

— Вы показались мне очень привлекательной и естественной. И потом, вам это, кажется, доставляло удовольствие. — Он взглянул на часы. — Я собираюсь исчезнуть примерно через полчаса. Если у вас нет других планов, может быть, пообедаем вместе? Теперь-то вы знаете, что я не надоедливый приставала.

Она улыбнулась, сделала гримаску.

— Но откуда мне знать, что вы не пляжный распутник?

Он заказал столик в ресторане, а за воротами отеля их ждал автомобиль с шофером. Сиденья пахли дорогой кожей. Рэчел вспомнила, как за ней ухаживали в последний раз. Тогда ее угощали дешевым кэрри и стриптизом. Интересно, понравится ли ей сегодняшнее угощение?

Она взглянула на человека, сидевшего рядом. Он выглядел более зрелым… более искушенным, чем все, кого она знала до сих пор. Да, решила она, это наверняка будет лучше, чем в тот раз.

Он заговорил о вечеринке, с которой они только что ушли. Из чистого любопытства Рэчел спросила о Дэвиде Прайсе. Оказалось, всего несколько лет назад он был никому не известной фотомоделью в Австралии. Практически никем. Теперь у него особняк в Лос-Анджелесе и поместье недалеко от Сиднея. И доход не меньше, чем у Редфорда.

— Наверное, он невероятно талантлив, если добился такого успеха, — сказала Рэчел.

Делани рассмеялся:

— Наверное. Но это относится не столько к его актерским способностям. На сцене, например, на него невозможно было бы смотреть. И даже на экране львиная доля его успеха зависит от режиссера и монтажеров. Но это не имеет значения. Дэвид обладает характерными качествами звезды. Вы это сразу заметите, когда он, скажем, войдет в ресторан. Вот если Дастин Хофман войдет в любой, самый шикарный ресторан, никто и внимания не обратит. А при виде Дэвида Прайса все станут в стойку. Софи Лорен обладает такой же харизмой: привлекает всеобщее внимание, где бы она ни появилась.

— То есть вы хотите сказать, что своим успехом Прайс обязан исключительно внешности?

— Отчасти. И еще своей напористости. Для него не существует слова «нет». Однажды, ещё будучи фотомоделью и решив во что бы то ни стало стать актером, он тридцать шесть часов просидел в приемной режиссера, отбиравшего артистов. Все это время он не спал. В конце концов, режиссер нашел для него какую-то роль, только чтобы он перестал донимать секретаршу.

— Я потрясена. А теперь скажите, как давно он женат на этой тощей блондинке?

Делани поискал в кармане сигарету.

— Не очень давно. Два или три года. А почему вас это интересует?

Она помолчала, не зная, до какой степени можно быть с ним откровенной. Потом решила сказать все честно:

— Я наблюдала за ними, и мне показалось, что у них проблемы.

Боб щелкнул зажигалкой. В ее трепещущем свете Рэчел заметила улыбку на его лице.

— То есть вы хотите сказать, что испугались за нее? Думаете, Клаудиа может увести у нее мужа? Так?

— Да, что-то в этом роде.

Он коснулся ее руки.

— На вашем месте я бы за нее не переживал. Дарлин совсем не так беззащитна, как может показаться, хотя она и выглядит умирающим лебедем. Если хотите, я расскажу вам, как она познакомилась с Дэвидом. Вернее, как она его подцепила на крючок. Они столкнулись на съемочной площадке в Лос-Анджелесе. Дэвид тогда был со своей первой женой, а Дарлин играла в эпизодах. Но она была чертовски хороша и поразила Дэвида в самое сердце. Вначале, правда, он не принял это всерьез. Жена его вполне устраивала, они уже двадцать лет прожили вместе. Поэтому он тайно встречался с Дарлин и ничего ей не обещал. Но она решила иначе. Она прекрасно сознавала, что при всей своей внешности как актриса ничего собой не представляет. А с Дэвидом она могла бы стать чем-то. Осознав это, она принялась его обрабатывать.

— Но что она могла придумать такого, чего другие до нее не знали? Не так уж много новых приемов известно в постели.

— Вы правы. Но она действовала по-другому. Дарлин победила потому, что обращалась с Дэвидом как с королем. Она стала его шофером, его дворецким, его массажисткой. Ни перед чем не останавливалась. Ширлин, его жена, тоже много для него делала. Но от нее он это принимал как должное — слишком долго они прожили вместе. Кроме того, она была не такой целеустремленной, как Дарлин. И уж во всяком случае, не, такой молодой. Через два года преданной службы Дарлин из рабыни превратилась в жену кинозвезды. А чтобы закрепить успех, забеременела сразу же после свадьбы.

Рэчел пожала плечами:

— Об этом она сейчас наверняка сожалеет.

— Не уверен. У нее ведь нет никакой необходимости повсюду таскать ребенка за собой. При своих доходах они могли бы нанять целый штат мамок и нянек. Но она настаивает на том, чтобы самой смотреть за ним, потому что ее это больше устраивает. Дэвид обожает сына. Не отпуская его от себя ни на шаг, Дарлин как бы постоянно напоминает Дэвиду, чья это заслуга — то, что у него вообще есть сын.

Рэчел усмехнулась:

— То есть намекает на то, что она дала ему сына, но она же может его и отнять?

Автомобиль подъехал к ресторану.

— Да, примерно так. И знаете что? Если бы мне предложили поставить либо на Дарлин, либо на Клаудиу — кто из них в конце концов завоюет Прайса, — я бы выбрал Дарлин. Ей есть что терять.

Снаружи ресторан совсем не производил впечатления. Какие-то две лачуги на обочине пыльной дороги. Однако открыв тяжелую деревянную дверь, они как будто попали в другой мир. Стены тускло освещенного холла украшены затейливой резьбой, к которой Рэчел уже начала привыкать. Она думала, что из холла попадет прямо в зал. Но пройдя до конца коридора, они снова оказались на открытом воздухе, а перед ними плескалась и мерцала вода. Оказывается, для того чтобы попасть в ресторанный зал, надо было пересечь ручей. Они прошли по узенькому горбатому мостику и очутились в саду. Вокруг стоял густой аромат тропических цветов, с деревьев доносился гармоничный перезвон колокольчиков. Под хрупкими деревянными перекрытиями Рэчел увидела с десяток столиков. У нее создалось впечатление, что она вторглась в какую-то древнюю цивилизацию, полную чудес.

Три официанта провели их к столику в углу. Они сновали вокруг, быстрые и бесшумные, как мошки.

Делани заказал себе виски и обернулся к Рэчел.

— Что заказать для вас? — Прежде чем она успела ответить, он предупредил: — Если будут предлагать тропические коктейли, не соглашайтесь. Я видел, как вы с ними попались на вечеринке. Если вам небезразлично ваше здоровье… и будущее, я бы не советовал экспериментировать.

Она улыбнулась:

— Да, это я уже поняла. Закажите мне, пожалуйста, бокал вина.

Он оказался очень приятным собеседником, хотя после их первой встречи у бассейна Рэчел не знала, чего от него ждать. Во всяком случае, ни занудой, ни приставалой его нельзя было назвать. Ей очень понравилось его чувство юмора. А еще через некоторое время она поняла, что именно его способность смеяться в конечном счете принесла ему успех. Можно даже сказать, это качество помогло ему выжить. Кинозвезды могут выходить из себя, операторы могут объявить забастовку, спонсоры в Голливуде могут требовать невозможного. Все, что остается ему, — это заказать еще банку пива и посмеяться над превратностями судьбы. Ведь именно благодаря превратностям судьбы он и попал в кинобизнес.

Отец его был управляющим ирландским баром в Грэмерси-парк, на окраине Нью-Йорка, где жили обеспеченные люди. Начальное образование Боб получил в баре, моя стаканы, делая бутерброды и закуски, выполняя всевозможные поручения. В будущем отец планировал передать ему управление баром, когда уйдет на покой. Но все сложилось иначе. Боб не хотел управлять баром. Он не имел ничего против этого бизнеса, но жизнь в Нью-Йорке расширила его кругозор. Окончив школу, он пошел работать служащим в офис концерна «Мосс Харт», чем вызвал ярость отца. А попав однажды в индустрию развлечений, уже не мог с этим расстаться. Проработав в «Мосс Харт» пять лет, он решил, что хватит быть на побегушках у других, и подал заявление на место младшего агента в Эм-си-эй, одно из крупнейших агентств Америки по розыску талантов. В заявлении он изменил свой возраст и должность в «Мосс Харт». Он получил работу в Эм-си-эй только потому, что там предлагали такую ничтожную плату, на которую мог согласиться лишь бывший конторский служащий, мальчик на побегушках. Он начал с пятидесяти долларов в неделю и обещания комиссионных за каждую удачную находку. Еще ему выделили «полсекретарши» и кабинет размером со стенной шкаф. В первый месяц он привел группу ирландцев, исполнявших народные песни. Нашел их через отца. Он обработал их, как только мог, но больших доходов они не сулили.

Он решил поискать подальше. Стал посещать варьете «Грэнд Оул Опре», в Нэшвилле. Там он и обнаружил Черри Миллер. Как и многие ее предшественницы, она была дочерью фермера. Черри пела с напором человека, знакомого с бедностью. Она оказалась его первой по-настоящему удачной находкой. Он «создавал» ее не торопясь, потихоньку вводил в различные дансинги и варьете. А когда решил, что она готова, уговорил одну из студий звукозаписи сделать ее первый сольный альбом. После этого Черри уже никогда не вспоминала о прошлой жизни. А Боб смог открыть собственное агентство.

Однако он уже тогда понял, что, если хочешь зарабатывать настоящие деньги, надо попасть в киноиндустрию. Через два года после открытия своего агентства он нашел режиссера, которому нужен был сотрудник для ведения переговоров. Они стали партнерами. А еще через два года ирландец поставил сериал для телекомпании Си-би-эс, полнометражный фильм для компании «Братья Вернер» и «звездную» программу для «Юнайтед артистс», в которой были заняты Ширли Маклейн и Джек Николсон. Программа принесла колоссальный доход всем участникам.

Вот это, то есть большие доходы и все, что с ними связано, больше всего нравилось Бобу в американской жизни. В Нью-Йорке он снимал двухэтажную квартиру в районе Семидесятых улиц. Переехав в Лос-Анджелес, купил дом с бассейном. И девушки у него были теперь совсем другие. Раньше он встречался с такими же агентшами, работящими девушками со множеством обязанностей, большим честолюбием и постоянной нехваткой времени. Им некогда было выслушивать его проблемы. Теперь, когда он стал удачливым продюсером, все актрисы в городе стремились с ним познакомиться — знаменитые, привлекательные, сексуальные женщины, обладавшие собственным стилем.

В конце концов, он женился на самой классной из них — звезде Бродвея Кэти Гордон. После двух лет семейной жизни он понял, что совершил ошибку. Как и у всех прочих его женщин, у Кэти хватало времени только на свои собственные проблемы. Вначале Боб этого не замечал, он был слишком увлечен ею.

Она родила ему сына.

Внезапно, когда никто этого не ожидал, он разорился. Из-за проблем с погодой фильм, в который он вложил деньги, провалился. Боб принял это со своей обычной стойкостью. В конце концов у него есть Кэти. Вместе они как-нибудь это переживут. Оказалось, однако, что Кэти настроена совершенно иначе. В свое время она влюбилась в его успех и теперь не желала иметь с ним дела. Она перестала с ним разговаривать и прервала молчание лишь для того, чтобы потребовать развод.

— Наверное, после этого вы стали относиться с цинизмом ко всем актрисам, — заметила Рэчел.

Они уже пили кофе. К концу обеда она почувствовала себя с ним свободнее.

Боб откинулся на спинку.

— Если бы это было так, я бы не обедал сейчас с актрисой. Нет, мне нравятся девушки, зарабатывающие этим на жизнь. Иногда я с ними встречаюсь. Только стараюсь не принимать близко к сердцу, вот и все.

— Что это значит?

— Хотите, чтобы я разъяснил?

Она кивнула.

— Хорошо. Актрисы предназначены для кратковременных романов. Они сексуальны, легки в общении и не стремятся завладеть мужчиной целиком. Они и не могут себе этого позволить. Слишком много им приходится разъезжать. Но что касается любви, преданности, заботы… это увольте. Я скорее пущу себе пулю в лоб, чем еще раз женюсь на актрисе.

Рэчел поставила чашку на стол.

— И я скорее застрелюсь, чем заведу роман с продюсером.

Он знаком подозвал официанта.

— Прежде чем делать подобные заявления, может быть, стоит подождать, пока продюсер вам это предложит?

Обратно они ехали в полном молчании. В теплом ночном воздухе стрекотали сверчки. В машине, несмотря на кондиционер, воздух казался таким густым — хоть ножом режь.

Войдя в отель, он взял ее под руку, подвел к регистрационной стойке.

— Я бы с удовольствием пригласил вас выпить стаканчик на ночь, но, боюсь, вы неверно расцените мое приглашение. Да и потом, мы завтра рано начинаем.

Служащий подал им ключи от комнат.

— Спасибо за обед, — произнесла Рэчел. — Все было прекрасно, пока вы не заговорили о том, что пустите себе пулю в лоб.

Он обнял ее за плечи, наклонился и поцеловал в губы, легонько, как ребенка.

— Не принимайте близко к сердцу. Все хорошо. Вы очень симпатичная девушка. Давайте лучше оставим все как есть, чтобы избежать лишних разговоров.

Глава 8

Жизель Паскаль жила в маленьком живописном домике, как бы врезанном в гору, между Лос-Анджелесом и фешенебельным Беверли-Хиллз. Она могла себе позволить и что-нибудь поближе к колонии киноиндустрии, но ей этого не хотелось. Раз уж она поставила крест на карьере актрисы, осознав, что звездой ей не стать, не будет она перенимать их привычки.

Поэтому она выработала свой собственный стиль. Дом был построен тремя ярусами, и верхний этаж представлял собой нечто особенное. На него стоило посмотреть. Сказать, что он напоминал пентхауз — роскошное помещение на крыше небоскреба, — значило бы ничего не сказать. Пентхауз, как правило, предполагает модную мебель и небогатое воображение. Длинная комната с низкими потолками, выходящая окнами на живописную долину, совершенно не вписывалась в эту категорию. Жизель заполнила ее предметами антиквариата, специально привезенными из Парижа. Там даже стояла мебель, некогда принадлежавшая императору, — позолоченная, с богатой резьбой. Комната выглядела невероятно роскошно, и этот эффект дополняли специально подобранные картины на стенах. Большие, написанные маслом, они изображали раздевающихся куртизанок, пьяных картежников в борделях, любовников в момент страсти. И в то же время они вовсе не выглядели неприличными или кричащими Они для этого были слишком стары, так же, как и мебель; это придавало им респектабельность.

Жизель не сетовала на судьбу по поводу той роли, которую исполняла в Голливуде Ее работа давала ей возможность приобретать французский антиквариат и бриллианты по специальному заказу.

Но иногда, иногда и она тосковала по аплодисментам, по восхищению публики.

Когда позвонил Дэн Кейзер, через неделю после знакомства в «Ма мэзон», интуиция подсказала ей, что здесь скрыта возможность, которую она ждала. Из магнатов киноиндустрии он был третьим по влиянию человеком в городе, после Дэвида Бегельмана из «Коламбиа пикчерз» и Рэя Старка. Поэтому, когда он пригласил ее на ленч, она не стала выяснять его истинные намерения, Охотно приняла приглашение и подготовилась к встрече с особой тщательностью.

Они встретились в «Спагосе», известном как штаб-квартира для неофициальных встреч всех имеющих отношение к киноиндустрии. Жизель с удовольствием отметила, что у Кейзера там постоянное место, за столиком у окна. «Спагос» славился своими пиццами и видом на Лос-Анджелес. Однако приходили сюда не за этим, а для того, чтобы показать себя. «Спагос» выделялся среди конкурентов лишь тем, что туда было невероятно трудно попасть. Вечерами в ресторан стояли длинные очереди, в которых можно было увидеть и финансовых магнатов, и кинозвезд. Поэтому, когда официант подвел Жизель прямо к столику у окна, она присудила Дэну Кейзеру десять очков из десяти возможных — по степени важности. Однако, взглянув на его крючковатый нос и черные вьющиеся волосы, отняла три очка, за внешность. Любая другая на ее месте решила бы, что невзрачный, но всемогущий человек не станет приглашать практически незнакомую женщину на ленч без особых на то причин. Однако Жизель предпочитала, чтобы интуиция подкреплялась фактами, и решила подождать, пока он сделает первый шаг. Он сделал его за спагетти, и, надо сказать, аппетит ее от этого не улучшился.

— Я хочу увезти вас куда-нибудь. Не могу ничего объяснить. Просто я от вас без ума.

В первую минуту Жизель даже испугалась. За свою жизнь она слышала многое, но это побивало все рекорды. Усилием воли она сдержала себя.

— Я не актриса и не агент, которых вы могли бы купить. Что вы можете мне предложить такого, чего у меня еще нет?

— Я уже сказал: я без ума от вас. Чего же вы еще хотите?

Она внимательно посмотрела на него:

— Больше, чем вы готовы мне дать. Или вы думаете, я верю в романтический бред о разбитых сердцах и цветочках? Я не такая дура. И прекрасно знаю, кто ваша жена. Я даже знаю, почему вы на ней женились. Так что не надо валять дурака.

Теперь уже испугался Кейзер. Он явился в «Спагос» в приподнятом настроении, ощущая себя блистательным рыцарем, готовым покорить прекрасную даму. В лучшем случае она должна была пасть к его ногам, в худшем — встать и уйти. Но он никак не ожидал, что она станет торговаться. Может быть, подсчитать убытки и уйти? Однако при взгляде на сидящую рядом француженку у него перехватило дыхание. Он готов был поклясться, что под легким облегающим шелковым платьем на ней ничего нет. Вожделение затуманило разум.

— Жизель, — хрипло произнес он, — чего вы хотите?

Она не колебалась ни секунды.

— Власти. Славы. Хочу, чтобы люди знали, кто я такая. — Она помолчала. — Сейчас объясню. В Голливуде я девочка за кадром. Если кому-то нужно организовать благотворительный вечер или сделать фильм и если этот кто-то не знает, с чего начать и как к этому подступиться, он обращается ко мне. Я все устраиваю и отступаю в тень, а вся слава достается другим. Мне это надоело.

Он почувствовал что-то похожее на уважение. А ведь она ярче, интереснее, чем он ожидал.

— И как же вы собираетесь этой славы добиться?

Она пристально смотрела на него:

— Вы добудете ее для меня.

Он вздохнул:

— Каким образом?

— Вы сделаете из меня кинозвезду. — Он хотел было прервать ее, но она не дала: — Раньше, еще в Нью-Йорке, я была актрисой. И неплохой. Только никто об этом не знал, потому что у меня не было возможности показать себя. В конце концов, я избрала для себя другую карьеру, чтобы не остаться на всю жизнь неудачницей. Но мне очень не хотелось расставаться со сценой. А сейчас, кажется, я бы все сделала, чтобы вернуться.

— И со мной бы поехали ради этого?

Жизель кивнула.

Кейзер был буквально ошеломлен. Он уже привык к тому, что хорошенькие девушки просят о роли в фильме. Но чтобы с такой прямотой, с такой напористостью…

— Что конкретно вы имеете в виду? — Он отодвинул тарелку со спагетти, поискал в кармане сигару.

Она рассмеялась:

— Какой у вас встревоженный вид! Не надо так волноваться. Я ведь не требую, чтобы специально для меня создавали звездный фильм. Пока, во всяком случае. Это придет позже, когда меня узнают, и я готова подождать. Нет, сейчас мне нужна вторая по значению роль в фильме, желательно в таком, где все готово к съемкам. Чтобы не ждать слишком долго.

Он нашел сигару и сейчас занимался тем, что обрезал и раскуривал ее.

— Боюсь, что сейчас у студии нет ничего такого, что вам бы подошло. У нас снимается парочка картин, но это не совсем то, что нужно.

— А мне кажется, у вас кое-что есть.

— Хорошо, напомните, что же это?

— «Покинутые». Картина с Клаудией Грэхэм и Дэвидом Прайсом.

— И в какой же роли вы видите себя?

— Мэйбл. Она написана как будто специально для меня.

— Возможно. Есть лишь одна проблема. На эту роль уже подобрана актриса. Из Англии. Рик Гамильтон ее нашел. Пока мы с вами здесь разговариваем, она уже снимается на Бали. И на нее уже потрачено определенное количество пленки.

— Не так уж много пленки потрачено. Самая большая сцена у нее в конце фильма.

— А вам откуда известны такие подробности?

— Я читала сценарий Клаудиа — мой давний друг. Она дала мне посмотреть сценарий.

Наступило долгое молчание. Кейзер знаком показал официанту, что можно убирать со стола, и заказал кофе.

— Эта идея о роли в «Покинутых», — заговорил он наконец, — она ведь у вас не вдруг появилась, правда? Вы это давно задумали?

— Конечно. Как и многое другое. Есть немало вещей, которые нелегко получить. Но это не значит, что они не нужны мне.

Внезапно его охватила злость.

— А теперь на сцене появился я. Так? И вы считаете, что сможете по мановению волшебной палочки получить все, что вам заблагорассудится?

— Послушайте, дорогуша, разрешите напомнить вам кое-что. Во-первых, это вы меня пригласили на ленч, а не я вас. Во-вторых, вы меня хотите куда-то увезти, и не для приятной беседы, а для того, чтобы уложить в постель. На мой взгляд, это равноценно моему желанию получить роль в голливудском фильме.

Впервые за все время разговора он взглянул на нее с любопытством:

— Вы хотите сказать, что настолько хороши в постели?

— Да, — ответила она, не дрогнув.

Подали кофе. Жизель встала с места.

— Боюсь, у меня больше нет времени. Мне пора.

— Ну, выпейте чашечку кофе.

Однако уговорить ее оказалось невозможно. Сегодня она высказала все, что собиралась. Теперь он знает ее намерения. И свои возможности тоже. Так что — ему решать.

Она круто развернулась на каблуках, чуть подогнув колени. Нечто среднее между поворотом и поклоном… В этом движении было что-то вызывающее и вместе с тем смиренное. Ни одна известная ему американка не могла бы так сделать.

Он смотрел ей вслед. Тонкое шелковое платье плотно облегало фигуру, обрисовывая ягодицы. Теперь он был абсолютно уверен, что под платьем на ней ничего нет.

Нет, так не пойдет, думал он, насупив брови. Он должен получить Жизель Паскаль!

Когда раздался телефонный звонок, Боб Делани крепко спал и сначала даже не мог сообразить, где он и что происходит. Машинально протянул руку к столику возле кровати, где, как он знал, должен был стоять телефон. Но его там не оказалось.

Делани сел на постели, встряхнул головой. Что, черт побери, стряслось с телефоном? И тут только он вспомнил, что ведь он не дома. Он в отеле «Нуза Дуа», на Бали. Он взглянул на часы. Стрелки на люминесцирующем циферблате показывали три часа ночи. Кому он мог понадобиться в такое время?

Он повернулся в другую сторону, зажег свет, нащупал телефонный аппарат, взял трубку. Теперь он окончательно проснулся.

— Боб Делани. — Он произнес это почти машинально.

На другом конце линии раздался протяжный, воющий звук гудка, потом щелчок, затем голос с едва заметным акцентом — вне всякого сомнения, голос секретарши Дэна Кейзера, японки:

— С вами хочет поговорить мистер Кейзер из компании «Магнум».

Делани почувствовал приступ ярости. Что, этот подонок не знает, который сейчас час на Бали?! Какого черта он вытащил его из постели среди ночи?

— Хорошо, соедините, — ответил он.

Не было никакого смысла вымещать свою ярость на секретарше. Ей дали задание — она его выполняет.

— Боб, — произнес Кейзер, — слава Богу, я тебя застал.

В голосе главы студии «Магнум» слышались настойчивость и нетерпение. «Господи, — подумал Делани, — наверное начались какие-нибудь нелады среди руководства, и он собирается прекратить финансирование картины. Иначе с чего бы он стал звонить среди ночи?» Делани мысленно пробежал все пункты договора со студией. Вроде бы все в полном порядке, все по закону. И бюджет утвержден. Если Кейзер и в самом деле намерен забрать свои деньги, ему нелегко будет это сделать.

— Доброе утро, Дэн, — осторожно произнес Делани. — Чему я обязан?

— Можешь оказать мне небольшую услугу? В общем-то, это сущий пустяк.

Делани сразу насторожился. Всякий раз, когда Кейзер пытался представить ситуацию как пустячную, это, как правило, не сулило ничего хорошего.

— А в чем дело?

Глава студии «Магнум» ответил без обиняков:

— Я хочу, чтобы ты заменил одного из актеров.

— Что-что? Я не понял. Чего ты хочешь?

— Чтобы ты изменил состав актеров. Ничего страшного. Я не имею в виду ни Клаудиу, ни Дэвида.

У Делани немного отлегло от сердца. Значит, фильм все-таки не закрывают… пока. И бюджет не трогают. Ни бюджет, ни основных исполнителей.

— Кого же ты предлагаешь заменить?

— Одну из второстепенных… англичанку… Рэчел как ее там.

— А почему ты решил от нее избавиться? Она хорошая актриса. Рик очень ею доволен. Сейчас еще, конечно, трудно судить, но, похоже, у нее неплохо получается.

— Я не собираюсь с этим спорить. Ты же меня знаешь. Если ты считаешь, что девушка подходит, значит, подходит. Просто мне сейчас понадобилось снять ее с фильма.

Делани снова почувствовал тревогу.

— Ты что, хочешь сказать, что профсоюз взбунтовался? Может, Гильдия киноактеров выступила против актрисы из Англии в нашем фильме?

— Нет, с Гильдией все в порядке. — Кейзер произнес это что-то уж слишком спокойно. — Наш адвокат проверил. Нет, здесь другая причина.

— Какая же?

— У меня есть другой человек на эту роль.

Прощай, Рэчел, подумал Делани. И неожиданно для самого себя почувствовал острое сожаление. Она славная девушка… хотя и послала его. Она ему очень понравилась. Но делать нечего. Кейзер, наверное, нашел на эту роль еще одну суперзвезду. Если так, что он может возразить?

— Кто же это? Фарра Фосетт? Или, может быть, Фэй Деллауэй? Нет-нет, постой, кажется, я догадался. Тебе удалось уговорить Жаклин Биссет, поэтому ты и звонишь мне среди ночи.

На другом конце линии наступила полная тишина. Делани решил, что связь прервалась. Он напряг слух.

— Дэн! Ты меня слышишь?

— Слышу-слышу. Я просто задумался.

— Ты хочешь заменить ее на Джекки Биссет?

— Да не нужна мне никакая Джекки Биссет! — Теперь в голосе Кейзера звучало раздражение. — Я хочу отдать эту роль Жизель Паскаль.

Боб Делани буквально поперхнулся. Если бы Кейзер предложил на эту роль свою собственную жену, и то его бы это не так удивило.

— Ты что, смеешься надо мной, что ли?! Жизель не актриса. Во всяком случае, она оставила сцену восемь лет назад.

— В таком случае, я считаю, это потеря для сцены. Припоминаю, я как-то видел ее в спектакле, еще в шестидесятых. И должен сказать, я был потрясен. Именно потрясен. Вот я и подумал: а почему бы не попробовать ее в нашем фильме, просто из чистого любопытства. Скажу тебе по секрету, в этой крошке заложены колоссальные возможности. Из нее может получиться вторая Клаудиа Грэхэм. Если взяться за нее умеючи.

«Так, — подумал Делани, — и ты, конечно, знаешь, как за нее взяться». Он припомнил сцену в «Ма мэзон». Уже тогда на лице у Кейзера было ясно написано все, что ему хотелось проделать с Жизель. Значит, сейчас он пытается использовать свое влияние, чтобы залезть к ней под юбку. Прекрасно. Но только не за счет Делани, не за счет его фильма.

— Дэн, — мягко проговорил он, — забудь о Жизель. Я хочу сказать, забудь о том, чтобы дать ей роль в «Покинутых». Если я сейчас решусь заменить Рэчел, Рик будет очень расстроен. А на такой риск я пойти не могу. Если бы ты предложил заменить ее на Джекки Биссет или даже на Фарру Фосетт, ну что ж… Рику пришлось бы смириться. Но Жизель Паскаль! Сделай мне одолжение, Дэн, не будем больше об этом говорить. Ты наверняка сможешь найти для нее что-нибудь другое.

Некоторое время на другом конце слышалось лишь легкое потрескивание, как будто провода пытались передать возмущение и ярость Дэна Кейзера.

— Ничего другого у меня для нее нет. И, кроме того, она просила именно об этой роли. Она к ней прикипела, что называется.

— В таком случае, тебе придется ее разочаровать. Я не намерен заменять прекрасную, способную актрису только для того, чтобы удовлетворить твою прихоть. На будущее — если тебе вздумается заменить кого-либо из моей команды, сверху донизу, — постарайся найти обоснованную, а главное, законную причину. Задница Жизель Паскаль — недостаточная причина для этого.

Дорога к дому Жизель Паскаль круто шла вверх па каждом резком повороте, через каждые сто ярдов. «Серебряное облако» Дэна Кейзера — автомобиль, изготовленный на заказ, — оказался явно не приспособлен для таких дорог. Он дергался, рычал и содрогался на поворотах и резких подъемах. Приближаясь к вершине горы, Дэн Кейзер в который раз задавал себе вопрос: стоило ли так напрягаться?

Когда он позвонил и сообщил ей о предстоящих пробах в студии «Магнум», она, казалось, была в полном восторге. А узнав о том, что пробы будет проводить британский режиссер Билл Джонсон, пришла в еще больший восторг. Однако этого ей показалось недостаточно. После пробы она подошла к Кейзеру и ясно дала понять, что, пока он не поговорите Бобом Делани по поводу роли в «Покинутых», она для него недоступна.

Он поговорил с Делани и теперь ехал, чтобы сообщить ей о результатах. Она сама пригласила его — выпить и рассказать, как прошел разговор. Он ломал голову, обдумывая, как бы представить дело получше… и ничего не мог придумать. Ну как сказать ей о том, что Боб Делани не купился на его предложение? Дело не выгорело, как ни пытайся его представить. И Жизель достаточно проницательна, чтобы сразу это понять.

Он вернулся мыслями к ленчу в «Спагосе», вспомнил, как она его раззадоривала. Она ведь намеренно надела тогда это тонкое облегающее шелковое платье. Наверняка знала, как будут выделяться соски и ягодицы. Он снова почувствовал прилив желания, такого острого, что, появись Жизель сейчас перед ним на пороге дома, он взял бы ее на месте. В этот момент он и решил, что не скажет ей правду, обманет ее. Другого пути нет.

Он вышел из машины и приказал шоферу вернуться за ним примерно через час. Если она поддастся на его ложь, ему понадобится никак не меньше часа, чтобы проделать с ней все, чего ему так хочется.

Жизель встретила его в узкой кожаной черной юбке, черных чулках, оригинальных черных сандалиях и белой шелковой блузке, очень открытой спереди. Она приготовилась услышать хорошие новости — это было ясно. Как и то, что она готова выполнить свои обязательства по условиям сделки. Кейзер почувствовал мимолетное угрызение совести. Когда она узнает о решении Боба Делани, это разобьет ей сердце. Он проследовал за ней в дом, оглядывая ее длинные ноги в прозрачном черном нейлоне. Интересно, есть ли на ней пояс? Может быть, тоже черный? Он представил себе ее в одном поясе с чулками, и угрызений совести как не бывало. Она сама виновата. Слишком далеко его завела.

Бутылка шампанского стояла в ведерке со льдом. «Краг», с удовлетворением отметил Кейзер.

— Шампанское сейчас или потом?

Она лукаво улыбнулась:

— Это зависит от того, что вы намерены мне сказать.

— Жизель, — произнес он с упреком, — хватит торговаться. Открывайте бутылку. Я привез вам хорошие новости. Роль ваша, если вы все еще ее хотите.

— Ну… в таком случае я научу вас новому способу пить шампанское. Но сначала, — она подошла вплотную к нему, — я хочу, чтобы вы меня раздели.

Он сделал движение, собираясь ее поцеловать. Она его остановила:

— Я сказала, разденьте. Целоваться будем позже. Он чувствовал себя так, как если бы снимал обертку с рождественского подарка. Сначала, кажется, развязывают ленты. Он потянул за концы галстучка на блузке, и она распахнулась, обнажив груди с набухшими розовыми сосками. Они казались более тяжелыми, чем он представлял. Он взял розовый сосок, зажал между пальцами. Она хлопнула его по руке:

— Я же сказала раздеть. Трогать будете потом. Он снова попытался подавить возбуждение.

«Ладно-ладно, — подумал он, — подожди, пока я спущу с тебя трусики. Тогда уж ничто меня не остановит».

Он снял с нее блузку и принялся за юбку. Снимаем, снимаем обертку с рождественского подарка… Он расстегнул молнию, юбка упала к ее ногам. Наступило Рождество. На ней был черный пояс! Черный пояс с подвязками и черные кружевные трусики. Совсем прозрачные. Потными руками он спустил с нее чулки. Если она будет тянуть, он не сможет больше сдерживаться.

Вероятно, она почувствовала это. Быстро расстегнула пояс и через секунду предстала перед ним. Вся. Грудь с большими розовыми сосками, вьющиеся светлые волосы внизу живота…

Она уселась на диван, взяла открытую бутылку с шампанским.

— Опустись на колени. Сейчас я буду тебя поить. Ничего толком не понимая, он сделал, как она велела. Жизель раздвинула ноги, положила ему на плечи. Что это с ней? Она совсем рядом, но собирается поить его шампанским, вместо того чтобы… И тут, наконец, до него дошло. В тот же самый момент полилось вино. Тоненькой струйкой оно текло по ее телу. Между грудей, по животу, вниз, вниз, между ног восхитительной прозрачной струей. Кейзер подался вперед, стал собирать капли губами. Потом проник языком внутрь, в нее. И ощутил еще более восхитительный, экзотический вкус.

— Не пора ли тебе раздеться? — медленно проговорила она. — У меня в запасе еще немало всяких штучек для тебя. Боюсь, одежда будет нам мешать.

Он прошел за ней в спальню, на ходу лихорадочно стаскивая пиджак, срывая галстук. За ним по ковру тянулся след из дорогих предметов мужского туалета. Наконец он освободился от одежды.

Сначала он овладел ею жадно, стремительно. Так ребенок поглощает рождественские угощения. Потом, когда он насытился, за дело принялась Жизель. Она занималась любовью так, как Каллас пела свои оперные партии или как Сара Бернар читала Шекспира. С той же страстностью и с тем же искусством, можно даже сказать, с тем же артистизмом, который достигается в результате многолетней богатейшей практики. Вне всяких сомнений, она проделывала это десятки, сотни раз.

Кейзер был покорен. Он не в первый раз изменял жене, и с такими красотками, которые по внешности никак не уступали женщине, лежавшей сейчас с ним в постели. Но ни одна из них не могла с ней сравниться. Он понял, с внезапной тяжестью на сердце, что еще не раз придет в этот элегантный дом на вершине холма. Решив это для себя, он встал с постели и начал одеваться.

— Что случилось? Я тебя разочаровала?

— Наоборот. Именно поэтому нам надо поговорить.

Он произнес это так серьезно, что она не стала спорить. Накинула махровый халат и повела его в гостиную.

— Не возражаешь, если я чего-нибудь выпью? Только не шампанское. Для того, что я собираюсь тебе сказать, нужно что-нибудь покрепче.

Она прошла к бару, достала бутылку виски, показала ему. Он кивнул. Она налила виски в хрустальный стакан на три пальца, добавила льда. Себе налила минеральной воды. Подошла к дивану со стаканами в руках.

— Что же такое ты собираешься мне сказать? Он похлопал рукой по дивану. Она свернулась калачиком рядом с ним.

— Я собираюсь сказать тебе правду. Послушай, Жизель, я мог бы этого не говорить. Просто ушел бы сейчас, и больше ты бы меня не увидела. Но я не хочу, чтобы это закончилось так. Я хочу возвращаться. Часто. Поэтому ты должна узнать правду.

Она смотрела на него поверх бокала.

— Ну, так выкладывай самое худшее. Не бойся: я храбрая девочка, переживу.

Он тяжело вздохнул:

— Жизель, любовь моя, ты не получишь эту роль. Я тебя обманул. Уж очень сильно я тебя хотел.

Он ожидал, что она запустит в него стаканом или разрыдается. Ничего подобного. Она лишь пожала плечами:

— Значит, проиграла. Ну что ж, это еще не конец света. Наверное, как-нибудь переживу.

Его охватило страстное желание дать ей то, чего ей так хочется.

— Еще не все потеряно. Не будем сдаваться.

Он помолчал.

— Послушай, Боб Делани сказал, что у него нет законных оснований снять с фильма Рэчел Келлер. Тогда я не мог с этим спорить. И сейчас не могу. Но… если бы у меня была законная причина, я мог бы избавиться от нее хоть завтра.

— А как это сделать? Если нет законных оснований, ты же не можешь их выдумать.

— К сожалению, не могу. Но я могу узнать о ней побольше. Ведь мне не нужно искать преступление. Нужен всего лишь повод, чтобы снять ее с этого фильма. Неужели я его не найду?

Теперь Жизель улыбалась. Не той вымученной полуулыбкой, полугримасой. Нет, улыбкой, полной оптимизма.

— Кажется, у меня появилась идея. Скажи, сколько у нас времени, чтобы найти такой повод?

— Я думаю, недели четыре или пять. Насколько мне известно, основные съемки с ней должны начаться не раньше середины марта.

— Этого вполне достаточно, Дэн. Я найду повод для того, чтобы ты мог избавиться от Рэчел Келлер. Принесу его тебе упакованным, на блюдечке с золотой каемочкой.

Впервые за время этого разговора он занервничал.

— А как насчет нас с тобой, Жизель? Мы будем видеться до тех пор?

Она улыбнулась. Взглянула на него из-под ресниц.

— Поживем — увидим.

Начав сниматься в «Покинутых», Клаудиа Грэхэм дала себе клятву, какую всегда давала в подобных случаях, — никаких мужчин. Последний муж совсем ее истощил как морально, так и в смысле денег. «Если это и есть секс, — думала она, — обойдусь без него».

Однако, когда она встретила Дэвида, все благие намерения разом испарились. Он показался ей совсем другим, чем те мужчины, которых она знала до этого. Во-первых, он богат. И в то же время совсем не похож на других богачей, банкиров или там землевладельцев. Он заработал свои деньги точно так же, как и она: талантом, способностью покорять и гипнотизировать публику. Это у них общее. И это давало ей ощущение близости с ним, почти родства.

Она сразу почувствовала контакт, при первой же встрече. Ему не нужно было ничего объяснять. Ни то, как обобрал, облапошил ее последний из ее агентов, ни свою, часто дурную, славу. С ним самим такое не раз случалось, и слухи о нем ходили самые разные. Он знал, каково это, испытал на себе.

Наконец-то, думала Клаудиа, залезая в ванну, выложенную золотой мозаичной плиткой. Наконец, она встретила человека, который до конца ее понимает. Она откинулась назад и нажала на кнопку. Снизу забили многочисленные струйки воды, обдавая все ее тело, лаская и массируя его. Скоро-скоро это будет делать Дэвид. Она представила его себе, мускулистого, с широкими плечами и выгоревшими до белизны волосами. Он как будто от самой земли, в нем есть что-то животное, почти звериное. Она почувствовала острое физическое желание. Потом вспомнила его жену, и желание мгновенно исчезло. Ну почему, почему все никогда не бывает так, как хочется!

Гарри, первый ее муж, не вынес ее внезапного успеха. Чад, последний муж, не смог простить ей ее интеллекта. О тех, что были между этими двумя, она старалась не вспоминать. Ни один из них ее не стоил.

Но теперь появился Дэвид — человек, который ей по-настоящему нужен. Мешает только его жена.

Другие женщины, наверное, в подобной ситуации повздыхали бы, подумали — и отступились. Но Клаудиа Грэхэм — это вам не другие женщины. Она звезда. Она давно уже привыкла получать все, чего ей хотелось. Ей даже в голову не приходило, что и она может получить отказ.

С кем можно об этом поговорить? С точки зрения Клаудии, не стоило и влюбляться, если нет возможности излить душу подруге. У нее было два вида друзей: одни — для светского общения, другие — для доверительных бесед о любовных делах. Во вторую категорию входили ее парикмахерша и женщины ниже Клаудии по уровню, которые именно в силу своего общественного положения не стали бы ее осуждать. Поэтому им она могла доверить все, до мельчайших деталей. Ближайшими, самыми доверенными в этой категории были ее сестра Фанни и Жизель Паскаль.

Она вышла из ванны, завернулась в купальную простыню, прошла через комнату к столику у кровати, где лежала записная книжка с адресами и телефонами. Пришло время излить душу и обсудить зарождающуюся любовь. Она решила начать с Фанни, однако попала на племянницу. Мама ушла за покупками, сообщила девочка. Может быть, она перезвонит, когда вернется? Клаудиа ответила, что не стоит беспокоиться. Для сестры, жившей все в том же доме в провинции, звонок на Бали может оказаться выше ее разумения.

Клаудиа решила попытать счастья с Жизель Паскаль. Француженка ответила почти сразу же:

— Клаудиа! В чем дело? Я думала, ты по горло занята съемками, а у тебя, оказывается, есть время звонить в Калифорнию.

— Я действительно занята съемками. Просто кое-что произошло, и мне нужен твой совет.

Жизель потянулась за сигаретой. Всякий раз, когда Клаудиа звонила и спрашивала совета, это могло означать лишь одно — любовный роман. А уж если она звонит с Бали, значит, дело серьезное. Разговор наверняка предстоит долгий. Жизель щелкнула золотой зажигалкой.

— Кто он? — осторожно спросила она.

— Угадай.

Жизель выпустила тоненькую струйку дыма. Она была в затруднении. Их там трое, достойных кандидатов, — Боб Делани, Рик Гамильтон и Дэвид Прайс. Однако вполне возможно, что это кто-то совсем другой. Клаудиа могла влюбиться и в оператора, и в кого-нибудь из статистов.

— Даже пытаться не буду, — наконец произнесла Жизель. — После Чада я ничему не удивлюсь.

— Жизель! С каких это пор я, по-твоему, влюбляюсь в кого попало?

— Извини. Я и не знала, что ты влюбилась.

— Ну, так теперь знай. Я могу сказать тебе его имя, если ты пообещаешь хранить это в тайне.

Жизель решила рискнуть:

— Не надо. Я уже знаю, кто он. Дэвид Прайс, и никто другой. Так?

В голосе Клаудии зазвучало восхищение:

— Как ты догадалась?!

Жизель чуть было не ответила, что любовников обычно держат в секрете, если они женаты на другой женщине. Но вовремя удержалась.

— Я видела Дэвида. Он как будто создан для тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он талантлив, чувствителен. Он пережил все то же, что и ты. Дорогая, я ведь очень хорошо тебя знаю. И знаю, что тебе нужно.

Клаудиа сразу почувствовала себя лучше. Жизель ее поняла. Она знала, что на Жизель можно положиться. Тихим голосом, полным сдерживаемых эмоций, Клаудиа стала рассказывать о Дэвиде Прайсе, о том, как они встретились, как он на нее смотрел, как он не похож на остальных мужчин.

Жизель слушала вполуха. За восемь лет она вдоволь наслушалась подобных историй. Ее поражало лишь одно: как можно настолько обманываться. Всякий раз, встретив нового любовника, будь то миллиардер или парень с пляжа, Клаудиа наделяла его необыкновенными достоинствами, как правило, всякий раз одними и теми же. Он возбуждал ее, как никто другой, он стимулировал ее интеллект, он ее понимал. Жизель давно уже перестала удивляться тому, что через каких-нибудь несколько месяцев тот же самый мужчина мог оказаться извращенцем или слабоумным. По крайней мере, Клаудиа получает искреннее удовольствие, пока все это длится.

— Ты что-то сказала? — донесся голос Клаудии, отдаленный расстоянием в два континента.

— Нет. Я просто подумала, как бы все могло быть хорошо, если бы не его жена.

В голосе Клаудии зазвучала сталь:

— Я найду способ с ней справиться.

«Или избавиться от нее», — подумала Жизель и переменила тему. Она решила прозондировать почву.

— Клаудиа, ты хорошо знаешь Рэчел Келлер?

— Рэчел Келлер?! Я с ней едва знакома. А что?

— Мне бы надо узнать о ней поподробнее. Один мой приятель со студии «Магнум» хотел бы получить о ней больше информации, чем может дать Боб Делани.

— Какой информации?

— Точно не знаю. Но думаю, ему нужно что-нибудь солененькое. Связи, аборты, что-нибудь в этом роде. Насколько мне известно, она работала в основном в Европе, а там могло происходить все что угодно, о чем мы и знать не знаем.

Клаудиа, казалось, была заинтригована.

— А почему такой интерес к Рэчел Келлер? Никому не известная британская актриса, играет второстепенную роль… Наверняка и получила ее только потому, что бюджет не позволил пригласить кого-нибудь с более громким именем.

Жизель так и подмывало рассказать подруге о Дэне Кейзере и его обещании. Однако она решила, что пока не стоит. Клаудиа, конечно, слишком занята собой, и, тем не менее, одно лишнее слово, да еще сказанное в неподходящий момент, может все испортить.

— Дорогая, я понятия не имею, зачем моему приятелю понадобилось замарать Рэчел Келлер. Меня, обычно, нанимают, чтобы добыть информацию, а не для того, чтобы задавать вопросы.

— Понимаю. Попробую сделать что смогу. На натурных съемках люди обычно легче сближаются. Думаю, что рано или поздно мы с Рэчел тоже сблизимся. Попытаюсь выудить из нее все.

— Клаудиа, ты ангел! Я в долгу не останусь, обещаю.

— Не надо ничего обещать. Я тебя достаточно хорошо знаю. Обращусь, когда будет нужно.

Она появилась, как наяда из морской пены. Вьющиеся черные волосы рассыпались по плечам, ничем не стесненная грудь открыта взору во всей своей красе, на ней блестели, искрились, переливались на солнце капли соленой морской воды.

«Теперь я понимаю, почему ее называют богиней экрана», — подумала Рэчел. Она стояла рядом с Дарлин позади кинокамер, расположенных полукругом на длинном белом песчаном пляже, спускавшемся к воде. Как и многие другие пляжи на Бали, он выглядел заброшенным, покинутым, как будто до сих пор здесь не ступала нога человека. Песок лежал неровными грядами, белый и чистый, как сахар. И вода в море была такой чистой и прозрачной, что, даже зайдя по пояс, можно было разглядеть стайки разноцветных рыб, проплывавших у самого дна.

Они жарились на солнце уже почти полдня, наблюдая, как Клаудиа Грэхэм овладевает искусством выходить на берег. Это оказалось сложнее, чем предполагалось вначале. По фильму она должна быть практически без одежды. В то же время не следовало забывать о цензорах. Поэтому костюмеры придумали для нее юбочку из травы.

К этому времени Клаудиа повторила выход из моряуже по крайней мере раз десять, и каждый раз что-то было не так. Вода попала ей в глаза, волосы рассыпались не так, как надо. А когда она, наконец, казалось, сделала все, что требовалось, травяная юбочка поднялась слишком высоко.

Рик Гамильтон, в джинсах, подвернутых до колен, пошел к ней по воде. После короткого обсуждения вернулся па берег и прокричал какие-то инструкции кинооператору-осветителю. Он решил отснять эту сцену во всех возможных ракурсах, а потом вырезать то, что может оскорбить цензоров.

На двенадцатом дубле Клаудиа наконец вышла на берег. И столкнулась лицом к лицу с Дэвидом Прайсом. Несмотря на удушающую жару, австралиец выглядел так, как будто только что вернулся после легкой прогулки по Родео-драйв. Прядь очень светлых белокурых волос спадала на лоб, грим цвета загара выглядел гладким и сухим, а шорты были помяты лишь потому, что пятнадцатилетняя индонезийская девушка-ассистентка все утро добивалась этого с помощью утюга — заглаживала беспорядочные складки.

Он кинул на Клаудиу такой взгляд, как будто собирался съесть ее. Рик почувствовал себя почти счастливым. Кажется, Дэвид Прайс по-настоящему вошел в роль. Режиссер сделан знак оператору придвинуть камеру поближе.

Австралиец схватил Клаудиу за плечи, притянул к себе. Медленно приблизил свои губы к ее губам, впился, раздвигая ей зубы. Они продержали эту сцену сорок секунд, пока Рик не прокричал, что хватит.

Клаудиа не обратила внимания. Прижалась к Дэвиду Прайсу еще теснее, заработала языком. Несмотря на кинокамеры, на присутствие жены, тот ответил. Поцелуй длился не меньше двух минут. Клаудиа с удовлетворением отметила, что австралиец не остался равнодушным. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оттуда, где за этой сценой наблюдали другие актеры, послышались восхищенные выкрики и аплодисменты. Дарлин стояла бледная и дрожащая, крепко сжав кулачки.

Клаудиа завернулась в накидку, которую подала ей ассистентка, и обернулась к партнеру:

— Если захочешь еще раз пройти эту же сцену, заходи ко мне в номер сегодня вечером, около шести. Я буду одна.

Она произнесла это низким полушепотом, так, что, казалось, кроме Дэвида, никто не должен был услышать. Однако ветер сыграл злую шутку. Он отнес ее слова через весь пляж, к пальмам, как раз туда, где стояла Дарлин.

Когда жена Дэвида поняла, что происходит, в первый моменту нее перехватило дыхание. Однако она быстро взяла себя в руки. Если Дэвид надеется получить что-то сегодня вечером в номере у этой шлюхи, ему лучше как следует подумать.

Часы показывали пять. Дэвид почувствовал легкую головную боль. Съемки закончились час назад. Дарлин уже наполнила водой ванну и приготовила ему одежду. Она это делала всегда после изнурительного рабочего дня.

Он с любовью смотрел на жену и сына. Конечно, может, и не стоило повсюду таскать их за собой, но с ними он везде чувствовал себя как дома. В свои сорок шесть он осознал, что нуждается в этом. Нет, поправил он себя, он не просто нуждается в постоянном присутствии Дарлин, он ее заслужил, заработал. Развод с женой обошелся ему в несколько миллионов долларов, да еще он лишился своего прежнего дома. И теперь он вправе ждать от Дарлин любви, нежности и заботы.

Потом он вспомнил Клаудиу, с которой ему предстояло встретиться сегодня в шесть, и весь напрягся. Любящая жена — это одно. За нее заплачено сполна, она куплена вместе с прочим антуражем. Клаудиа Грэхэм — совсем другое. Он вспомнил ее такой, какой увидел сегодня на пляже: мягкая, податливая, хоть сейчас бери и владей. Все-таки и в таком забытом Богом месте можно найти свои прелести.

Дарлин прервала эти приятные размышления:

— Милый, не хочешь еще того же фруктового сока, который мы пили, когда вернулись в отель? Доктор говорит, в этом климате надо как можно больше пить.

Он взял из ее рук высокий прохладный стакан. Вообще-то ему совсем не понравился этот напиток. Какой-то тягучий, слишком сладкий и оставляет странное послевкусие. Однако Дэвид не хотел обижать жену. Не хотел показаться неблагодарным. А главное, боялся вызвать подозрение. Поэтому он сделал над собой усилие и проглотил напиток, стараясь подавить гримасу.

Скоро, совсем скоро он будет вместе с Клаудией. А пока можно доставить удовольствие и собственной жене.

Он взглянул на часы. До назначенного времени оставался еще целый час. Он решил принять душ.

Тихонько напевая себе под нос, прошел в ванную. Снимая ботинки, внезапно почувствовал резкую боль. Она началась в висках, как обычно. Мигрень! Только этого не хватало.

Мигрени начали мучить Дэвида после двадцати лет. Все доктора, к которым он обращался, в конце концов пришли к одному и тому же выводу: лечения от этой болезни не существует. Единственное, что они могли посоветовать, — это избегать спиртного. Тогда приступы будут не такими частыми. Поэтому Дэвид полностью отказался от спиртного и постоянно был начеку. Не позволял даже заправлять фруктовые салаты ликером, как предлагала жена.

Что же могло вызвать сейчас эту дикую мигрень? Он сидел на краю ванны, массируя кончиками пальцев пульсирующие виски. За ленчем он поел холодного мяса и салата, запил их минеральной водой. И после этого ни к чему больше не притрагивался до тех пор, пока не вернулся в отель. Здесь Дарлин дала ему этого тягучего фруктового сока. Он припомнил его странный, неприятный привкус. Что-то в этом соке было не так.

— Дарлин, — позвал он через дверь, — когда ты заказала этот сок?

— Я его не заказывала. Он стоял в холодильнике. Я его обнаружила, когда мы вернулись с пляжа. Мне показалось, в такую жару это как раз то, что нужно. А в чем дело? Что-нибудь не так?

Он прошел босиком из ванной в комнату, взял стакан из-под сока, понюхал.

— Точно не могу сказать. У меня такое чувство, что он прокис. Такая жара… Но если ты говоришь, что он стоял в холодильнике… Должно быть, мне просто показалось.

— Наверное, показалось, — улыбнулась Дарлин. Через полчаса Дэвид был весь в холодном поту.

Голову как будто сжало стальным обручем. Он постепенно сжимался, усиливая боль. Глазам стало невыносимо от света. Он еще успел подумать о том, что Клаудиа ждет его сейчас у себя в номере. Но эта мысль его больше не возбуждала. У него даже не нашлось сил, чтобы позвонить ей и отменить свидание.

Дарлин, босиком, в холщовом платье-рубашке, вошла к нему в спальню.

— Дэвид! Ты лежишь?! Что случилось?

— Мигрень, — простонал он. — Если ты договорилась с кем-нибудь насчет обеда, отмени пока не поздно.

Она опустилась на колени около его кровати, коснулась лба:

— Ты весь горишь! Подожди, я принесу холодный компресс. Может, станет полегче.

«Станет, — подумал он, — но не намного». В любом случае это не пройдет до завтрашнего утра. И Клаудиа больше никогда с ним не заговорит.

Внезапно у него появилась идея. Когда Дарлин вернулась в комнату, он знаком попросил ее присесть на постель.

— Радость моя, я хочу тебя кое о чем попросить. У меня на шесть часов назначена встреча с Бобом и Риком в номере у Клаудии. В таком состоянии я не смогу пойти. Сделай одолжение, позвони туда и извинись за меня.

Она опустила компресс со льдом ему на лоб. По причине, известной лишь ей одной, Дарлин не завязала салфетку, в которой лежали кубики льда. Салфетка раскрылась, лед посыпался Дэвиду на лицо, на грудь.

— Извини, дорогой! Какая же я неловкая! Сейчас все уберу.

Но с него было достаточно.

— Скажи горничной, пусть уберет. А ты пойди и позвони, как я тебя просил. Да побыстрее.

Она выбежала из комнаты прежде, чем он закончил фразу. Дарлин ни минуты не сомневалась в том, что в номере Клаудии не окажется ни Боба Делани, ни Рика Гамильтона. Она сняла трубку, попросила соединить ее с люксом актрисы. Потом откинулась в кресле и налила себе большой стакан того самого фруктового сока. Конечно же, белый ром, который она туда добавила, сильно улучшил его вкус.

Тремя днями позже съемочная группа двинулась в глубь острова. Рик отснял все пляжные сцены. Дальше съемки пойдут на фоне густых тропических зарослей. Перевезли операторов с камерами, актеров, поваров, статистов. Всех разместили в больших виллах под тростниковыми крышами, расположенных на склоне холма. Эта часть острова состояла из горных гряд, лесистых холмов и насыпей. По-видимому, она считалась наиболее подходящей для земледелия на острове. По всему склону горы уступами были прорублены террасы, как гигантские ступени, и все эти площадки были засеяны рисом — главной продовольственной культурой здешних мест. Каждое утро на рассвете сюда приходили туземцы. Пропалывали, культивировали, поливали и снимали урожай.

Раннее утро тут считалось лучшим временем для работы: не жарко, и насекомые еще не проснулись. А насекомые здесь представляли страшное бедствие. Скорпионы ползали в тростниковых крышах прямо над головами, а вечером обязательно попадались в чьей-нибудь спальне. Если кому-нибудь из актрис случалось обнаружить скорпиона в своей спальне, дело кончалось бурной продолжительной истерикой.

Однако на деле скорпионы, хотя и выглядели угрожающе, не представляли серьезной опасности. Не то, что москиты. Их насчитывалось сотни и тысячи, они летали повсюду и кусали все и всех. В каком-то смысле это был невидимый враг. Люди ложились спать с включенными вентиляторами, защищенные антимоскитными сетками, и все равно не было никакой уверенности в том, что парочка этих насекомых не проникла под сетку. А этого оказывалось достаточно, чтобы нанести непоправимый вред. Наутро жертва просыпалась в волдырях, которые нестерпимо чесались и никак не проходили. Доктор Штайбел, выписанный Бобом Делани из Калифорнии, работал со страшными перегрузками. Он выдал всем по флакону дурно пахнущей жидкости, отпугивающей насекомых. Члены съемочной группы, которым было наплевать на собственную привлекательность, пропитывались этой дрянью так, что близко не подойти, — и комары их не трогали. Совсем другое дело — актеры. Они и подымать не могли о том, что от них будет дурно пахнуть, поэтому накладывали грим прямо на волдыри и укусы и мучились молча.

Рэчел не слишком страдала от комаров. Гораздо хуже было одиночество. Она жила на одной вилле с Клаудией, Риком Гамильтоном и Бобом Делани. Но у них, похоже, не было для нее времени. Клаудиа, единственная, кроме Рэчел, женщина на этой вилле, каждый вечер уходила к себе в комнату сразу после обеда и не появлялась до следующего утра. Рик был по горло занят графиком съемок, бюджетом, просмотром отснятого за день материала. Ему было не до общения. А Боб… Боб держался в отдалении.

С того самого обеда они обращались друг с другом крайне вежливо, но и только. Рэчел чувствовала, что между ними существует некое притяжение. Она ощущала его всякий раз, оказываясь с ним в одной комнате. Но это было опасное притяжение. Она подозревала, что стоит им сблизиться, как все окажется намного серьезнее, чем обычная кратковременная интрижка. Ей наверняка придется идти на уступки, поступиться чем-нибудь важным для себя. Возможно, ей даже будет больно. Ее это заранее отпугивало, поэтому она и не старалась сблизиться с ним.

Для остальных членов съемочной группы таких проблем, казалось, не существовало. Они общались с местными жителями. Их вполне устраивали девушки-туземки из окрестных деревень, с кожей светло-кофейного цвета, красивые, податливые и, по большей части, полунищие. Кинотехники, с их манерой свободно тратить деньги, являлись перед этими бедными девушками как сказочные принцы.

Некоторые из членов съемочной группы селились вместе с девушками-туземками в крошечных коттеджиках из тростника. Другие, не желая себя слишком связывать, наезжали в Кута — курорт, находившийся в часе езды от аэропорта, единственное место на острове, где встречались туристы. На его улицах пахло канализацией, а на каждом углу имелся бар для белых. Девушки, проводившие там время, оказывались либо проститутками, либо австралийскими туристками. В любом случае, они годились для свидания на одну ночь.

Рэчел не искала ни курортных романов, ни интрижки на свободное от съемок время. Поэтому проводила дни в одиночестве. От остальных ее отделяла не вызывающая сомнений принадлежность к британской нации и еще то, что она жила на одной вилле с высшим руководством. Со всеми прочими она встречалась лишь на съемочной площадке да иногда во время общих обедов, которые Рик устраивал на веранде виллы.

Здесь все так романтично, думала она как-то вечером после одного из таких обедов. Клаудиа уже легла. Боб и Рик обсуждали план завтрашних съемок. За верандой, окаймлявшей дом и освещенной керосиновыми лампами, начиналась бархатно-черная темнота. Рэчел казалось, что она слышит звуки джунглей. Без особого успеха она попыталась сосредоточиться на книге, которую держала на коленях.

«Со мной все в порядке, — убеждала она себя. — Я зарабатываю семьсот долларов в день, я встречаюсь с самыми знаменитыми кинозвездами, я начала сниматься в кино». Она вздохнула. Кого это она хочет обмануть? Да если бы Десмонд Френч завтра позвонил и предложил всего один сезон в репертуарной труппе в Дарлингтоне, она бы с радостью ухватилась за это предложение.

С самого рассвета они ждали подходящего освещения. Теперь солнце стояло высоко в небе в туманной знойной дымке, и Рик, наконец, решил, что пора. Кинокамеры расположились у подножия лесистой скалы. На расстоянии ста ярдов от нее искрился и журчал, стекая по белым камешкам, извилистый ручей. По берегам его порхали птицы в причудливом экзотическом оперении.

Рик, по-настоящему влюбленный в этот остров, мог часами смотреть на его пейзажи, и только совесть, да еще мысль о вполне солидной оплате побуждали его к действию.

С тяжелым вздохом он обернулся к ассистенту:

— Пора идти за актерами.

Вообще-то сопровождение знаменитостей не входило в обязанности первого помощника, для этого существовал второй ассистент. Однако в данном случае первый решил пойти на уступку.

Через пять минут он вернулся ни с чем. Несмотря на все уговоры, мисс Грэхэм отказалась двинуться с места.

— А в чем дело, черт побери? Она тебе сказала, что случилось?

Ассистент в растерянности смотрел на него.

— Мне не удалось поговорить с мисс Грэхэм. Ее парикмахерша велела мне убираться прочь. По-видимому, мисс Грэхэм сегодня не в настроении сниматься.

Рик сжал кулаки. Взглянул на небо, как бы измеряя освещенность с помощью специального прибора. Солнце светило, как сквозь магический кристалл. Все вокруг, от деревьев до белой гальки на дне ручья, было, как будто, очерчено фломастером в руке опытного художника-иллюстратора. Рик беззвучно выругался. Другого такого дня можно и через неделю не дождаться. Он крепко задумался. Может быть, пойти и поговорить с актрисой? Он режиссер, из них двоих он главнее. Но нет, этого нельзя делать. Это означало бы сдать свои позиции. Он по опыту знал, что стоит лишь один раз поддаться настроениям звезды и она будет требовать этого постоянно. В следующий раз, почувствовав себя не в настроении, раскапризничается еще больше. Нет, не пойдет он звать Клаудиу.

Вместо этого он пошел искать Боба Делани. Тот в это время разговаривал по телефону с Нью-Йорком. У Рика ушло десять минут на то, чтобы оторвать его от этого разговора, и еще пять — чтобы вкратце объяснить ситуацию. Еще пятнадцать минут потратил Боб, пытаясь поговорить с Клаудией, но безрезультатно. Дверь ее трейлера оказалась заперта. Он услышал лишь голос парикмахерши, которая сообщила, что ничего не выйдет.

Он вернулся на съемочную площадку, нашел Рика, и они стали поспешно совещаться. Прежде всего надо срочно выяснить, что происходит с Клаудией.

— Может быть, ее не устраивает сценарий, — предположил Боб.

Они вместе пробежали те страницы, которые предстояло снимать в этот день. Две сцены с Клаудией.

Рик покачал головой:

— Вчера вечером мы это обсуждали у нее в номере. Ей все очень понравилось. Не могла же она переменить мнение за одну ночь. Нет, здесь что-то другое.

Он на минуту задумался. Повернулся к Делами:

— А может, все дело в том, что ей не показывают отснятый материал? Я знаю, обычно она просматривает все кадры, снятые за день.

— Нет. Мы с ней сто раз это обсуждали. Я не хотел, чтобы она просматривала сырые кадры, именно потому, что у нее комплекс из-за глаз. Один неудачный кадр — и она тут же прогонит оператора и осветителя. Я не мог пойти на такой риск, поэтому мы договорились, что она просмотрит первоначальный вариант, когда все будет закончено, и если хоть один крупный план ей не понравится, мы это обсудим, как разумные люди. В Лос-Анджелесе ни она, ни ее агент не высказали возражений. Нет, это исключается.

Оба смотрели друг на друга, не зная, что предпринять.

— Думаешь, здесь что-то личное? — спросил Рик. — Я видел, как она набросилась на Дэвида во время той сцены на пляже. Может быть, у них роман, и Дарлин об этом узнала.

Делани встревожился по-настоящему. Можно изменить сценарий. Можно заменить оператора, если не окажется другого выхода. Но постельный партнер — это совсем иное дело. Особенно если постельный партнер — ведущий актер в фильме.

Рик взглянул на Боба Делани и, увидев выражение его лица, тоже забеспокоился:

— Может, попробовать послать к ней Дэвида? Пусть попытается выяснить, в чем дело.

— А может быть, лучше нам всем упаковать чемоданы и вернуться домой? Не будь идиотом, Рик. Если дело обстоит так, как ты говоришь, то Дэвид сейчас ни в коем случае не должен показываться Клаудии на глаза.

Подошла Рэчел и с ней еще два актера. Делани взглянул на нее и хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! Как же мы об этом сразу не подумали! Здесь нужна именно женщина.

Он подошел ближе к Рэчел, взял ее за руку.

— Окажите мне услугу. — Не обращая внимания на ее удивленные взгляды, он отвел ее к ручью, подальше от остальных, так, чтобы никто их не услышал. — Пойдите к Клаудии и попытайтесь поговорить с ней.

— А в чем дело? Что-нибудь случилось?

Делани смотрел на сверкающий ручей, как будто именно там надеялся найти ответ. Медленно покачал головой.

— Никто ничего не знает. Единственное, что я могу сказать, Клаудиа должна сейчас сниматься, но наотрез отказывается выйти из трейлера.

— И никто не попытался пойти и привести ее?

Делани вздохнул:

— Многие пытались, но ничего из этого не вышло. Она не поддается на уговоры и не хочет объяснить, в чем дело.

— А почему вы решили, что у меня что-нибудь получится? Мы ведь с ней никакие не друзья.

— Знаю. Просто вы тоже женщина. Есть надежда, что вам она откроется.

Рэчел задумчиво смотрела на него.

— Вы предполагаете, что здесь замешан мужчина?

— Очень может быть, — осторожно ответил Делани. — Вы же сами видели, как они с Дэвидом смотрели друг на друга.

Неожиданно Рэчел разозлилась:

— И вы хотите, чтобы я сделала грязную работу за вас?

Он кивнул:

— Вы это сделаете?

Она пожала плечами.

— А почему бы нет? Что я теряю? Клаудиа меня не съест. И уволить тоже не сможет. — Рэчел подняла с земли камешек, размахнулась, кинула в ручей, как когда-то в детстве. Камешек перевернулся три раза, упал в воду и затонул. Рэчел подняла глаза. — Хорошо, Боб, я попытаюсь. Но не вините меня, если все закончится ничем.

Она выпрямилась и направилась туда, где, скрытый в густой листве деревьев, по другую сторону от съемочной площадки, стоял длинный серебристый трейлер Клаудии, настолько просторный, что там помещались спальня, гостиная, ванная и кухня. Рэчел вспомнила крошечные захламленные артистические уборные, в которых она провела, можно сказать, полжизни, и неожиданно для самой себя почувствовала неприязнь к Клаудии Грэхэм.

В том мире, в котором приходилось жить Рэчел, актриса должна появляться на сцене точно в назначенное время. Даже если у нее в этот момент тяжелейший грипп, даже если только что она узнала о смерти матери, если проиграла все свои деньги на скачках. Главное — это не забыть слова роли и не потерять способность передвигаться по сцене.

Никогда ей не привыкнуть к поведению голливудских звезд. Она набрала в легкие побольше воздуха, осторожно постучала в дверь и назвала себя. «Если ничего и не получится, по крайней мере, наберусь кое-какого опыта», — подумала она.

Однако, к ее удивлению, Клаудиа Грэхэм ответила:

— Да, Рэчел, что вы хотите?

— Можно мне войти? Я бы хотела поговорить с вами. Кажется, у вас какие-то проблемы. Может быть, я смогу чем-нибудь помочь.

В голосе кинозвезды зазвучало подозрение:

— Вы уверены, что хотите только поговорить и ничего больше?

Рэчел вздохнула:

— А что же еще? Я ведь не продюсер и не могу приказать вам немедленно явиться на съемочную площадку.

Щелкнул замок, дверь трейлера открылась. Рэчел оказалась в небольшом помещении, где стоял стол, прикрепленный к полу, а вокруг него с трех сторон — сиденья, устроенные на большом подоконнике. Чуть поодаль, в другом конце комнаты, Рэчел увидела бар и телевизор. Возле бара, в каких-то неловких позах, стояли парикмахерша и гример. Клаудиа сидела за столом, бледная, с низко опущенной головой. Она даже казалась меньше ростом. Она взглянула на часы, потом обернулась к гримеру и парикмахерше:

— Уже час дня. Почему бы вам обоим не пойти поесть? Думаю, сегодня вы мне не понадобитесь.

Только в этот момент Рэчел заметила, что актриса без грима и, по-видимому, в том же, в чем встала с постели. Сердце у нее упало. Это, конечно, хорошо, что Клаудиа согласилась впустить ее. Но больше ей, похоже, ничего не добиться. Она принялась лихорадочно обдумывать ситуацию. Что же снедает Клаудиу до такой степени, что ей даже не хочется одеться? «Не глупи, — тут же приказала она себе. — Они все такие в этом Голливуде». Может быть, у Клаудии просто несварение желудка.

Рэчел села за стол рядом с Клаудией.

— Что случилось? Расскажите мне.

Клаудиа подалась вперед, еще ниже опустила голову, закрыла лицо руками.

«Господи, — подумала Рэчел, — она плачет, что ли?»

Актриса откашлялась и заговорила.

— Оскар, — произнесла она хриплым шепотом. — Он умер сегодня ночью.

Значит, это не Дэвид Прайс?! Рэчел почувствовала, что окончательно запуталась. Кто такой этот Оскар? Как бы у нее выяснить поделикатнее?

— Когда вы с ним виделись в последний раз? — сделала она осторожную попытку.

Клаудиа подняла глаза.

— Перед сном. Он съел все, что я ему дала, и смотрел так, словно хотел еще. Вот я и решила: доставлю ему удовольствие, дам еще баранью котлетку. Принесла из кухни, положила ему в тарелку. — Она разрыдалась. — Какая же я дура! Он не стал грызть косточку, а проглотил ее всю целиком. И подавился. Насмерть.

Рэчел наконец поняла.

— Оскар — это ваша собака? Та маленькая такса, которая все время бродит возле виллы?

Клаудиа сжалась, как от удара.

— Бродила… Да, это была моя собака. А теперь у меня больше никого нет.

Неожиданно для самой себя Рэчел почувствовала жалость к этой женщине. Конечно, ситуация просто смехотворная, и тем не менее Клаудиа по-настоящему страдает. Как ее утешить? Не в состоянии придумать ничего лучшего, Рэчел встала, подошла к ней, обняла за плечи.

Безутешные рыдания не смолкали, наверное, минут десять. Наконец Клаудиа начала успокаиваться. Отодвинулась от Рэчел, потянулась к коробке с бумажными салфетками.

— Знаете, что меня больше всего убивает? То, что я сама во всем виновата. Это я убила Оскара. Если бы я не дала ему эту котлетку, он бы сейчас был жив. — Рыдания возобновились с новой силой. — Рэчел, что мне делать? Я не переживу этого.

Однако Рэчел почувствовала, что с нее хватит. Конечно, ей жаль Клаудиу, но она больше не в силах потакать эгоизму этой женщины, пусть даже ее и вышвырнут сейчас отсюда.

— Да перестаньте, ради Бога. Конечно, вы это переживете. Вы же знаменитая голливудская кинозвезда. У вас есть все — деньги, слава. Все за вами гоняются. Почти все мужчины, которых я знаю, от вас без ума.

Клаудиа подняла голову. Теперь выражение ее лица изменилось. Оно стало жестким.

— Это вам так кажется. Но вы ошибаетесь. Все гоняются за мной только потому, что думают, будто я могу быть им полезна. Если бы я оказалась в безвестности, на следующий же день никого бы вокруг меня не осталось. Что же касается мужчин… — Она помолчала. — Все они дерьмо.

Рэчел достала сигарету из пачки, лежавшей на столе, нервно закурила.

— Не может быть, чтобы вы в самом деле так думали.

— Это почему же? Или вы верите, что хоть один из моих мужей меня искренне любил? Одни женились на мне потому, что были уверены: я необыкновенно хороша в постели. Другие надеялись, что я помогу им сделать карьеру. На меня, как на женщину, как на человека, им всем было плевать. С какой стати я так убиваюсь по этой собачке, как вы думаете? Да потому, что Оскар единственный меня любил. Не важно, как я выглядела, не важно, как я себя чувствовала. Я могла даже не обращать на него внимания. И все равно он прибегал по первому моему зову.

— Значит, вам именно это нужно? Чтобы кто-то прибегал по первому вашему зову?

Впервые за сегодняшний день Клаудиа улыбнулась.

— Для начала да.

Она прошла к бару, заглянула внутрь. Там стояло несколько бутылок шампанского и кварта шотландского виски. Клаудиа достала виски и два стакана.

— Думаю, сейчас мне это не помешает. Выпьете со мной?

Рэчел кивнула. Клаудиа щедрой рукой разлила виски в стаканы, прошла к столу, села на прежнее место.

Рэчел рассматривала ее с любопытством. Все-таки она очень хороша, несмотря на распухшие веки и багровый румянец на щеках.

— Не могу поверить, чтобы вы никогда никому по-настоящему не нравились. Наверняка кто-то был, хотя бы один человек.

Клаудиа покачала головой:

— Такова плата за успех. В нашем бизнесе никто ни к кому по-настоящему не привязывается. Никогда. Мужчины либо стремятся купить тебя, либо завидуют твоему успеху.

Рэчел вспомнила Ричарда Робертса.

— Я тоже когда-то любила человека, который не смог пережить мой успех.

Клаудиа, казалось, искренне заинтересовалась.

— И что же? Расскажите.

В первый момент Рэчел захотелось сказать, что это только ее личное дело. Но потом она передумала. Ведь она тоже чувствовала себя одинокой все это время. Не с кем поговорить, некому открыться. Ей тоже нужна подруга.

С каким-то даже облегчением она стала изливать душу Клаудии. Рассказала о своих последних гастролях, о том, как Джереми Пауэрс обещал сделать из нее звезду.

— Мне следовало бы догадаться, что моему другу это не понравится. Он тоже работал актером в нашей труппе. И у него были свои амбиции.

— Чем же это закончилось?

На какой-то момент Рэчел почувствовала смущение. Сделала большой глоток виски.

— Джереми почти в открытую предложил мне переспать с ним за роль в спектакле, который он собирался ставить на Бродвее. Я отказалась. Тогда он обратился к моему другу с тем же предложением.

— Можете не продолжать, — перебила Клаудиа. — Ваш дружок согласился.

— Откуда вы знаете?!

Клаудиа улыбнулась.

— Это старая история. В нашем бизнесе такое случается практически с каждым. Даже со мной это чуть не произошло однажды. — Она сощурила глаза. — А мы с вами не так уж отличаемся друг от друга. Просто у меня побольше опыта, потому что я дольше вас в этом бизнесе.

У Рэчел возникло чувство, что ее вовлекают в некий заговор против всех. Она и Клаудиа по одну сторону, весь остальной мир — по другую. Стоит ли с этим соглашаться? Клаудиа тем временем принесла бутылку с виски, еще раз наполнила стаканы. В этот момент Рэчел вспомнила Боба Делани и то, как он сначала увлек ее, а потом оставил как бы в подвешенном состоянии. Она сделала глоток. А может быть, в конечном счете Клаудиа права? Может быть, и вправду все мужчины — дерьмо?

Оскара похоронили на краю рисового поля, неподалеку от их виллы. Клаудиа решила устроить похороны на закате, хотя, по мнению Рэчел, это было не самое лучшее время. На склоне дня рисовые террасы выглядели заброшенными, покинутыми, к этому часу там не оставалось никого из работников. Вода, которой целый день поливали всходы, казалась почти черной в лучах заходящего солнца. Опустевшие холмы в мрачном молчании взирали на закат.

Проститься с собакой пришли Боб Делани, Рик Гамильтон, который при жизни Оскара не раз задабривал его лакомыми кусочками, и индонезийцы, выводившие Оскара на прогулки. Именно они несколько оживили процедуру похорон: насыпали на могилу риса и фруктов, сплели венок из экзотических цветов. Рэчел изо всех сил старалась сохранять нейтральное выражение лица. «Нам сейчас не хватает только трубача, чтобы сыграл траурный марш», — думала она.

В этот вечер Клаудиа простилась со старым другом и обрела нового. Рэчел стала ее компаньонкой, наперсницей, защитой от одиночества. Этот выбор Клаудиа сделала не по собственной воле. Она предпочла бы, конечно, Дэвида Прайса. Но тот не отвечал на ее молчаливые призывы. Вероятнее всего, решила Клаудиа, их сердца бьются не в унисон.

Вообще, с того вечера, когда он не пришел к ней на свидание, что-то пошло не так. У него начались нелады со здоровьем. Сначала тяжелейшая мигрень, которая длилась слишком уж долго. Потом, когда они переселились в глубь острова, его стали одолевать самые разнообразные недуги. Он постоянно мучился расстройствами желудка, хотя неусыпно за этим следил и пил только минеральную или кипяченую воду. Стоило ему наконец воспрянуть духом, решив, что все прошло, как болезнь возвращалась: снова начинались боли в желудке, снова он не мог надолго отойти от своего номера и туалета.

Странно, что во время съемок, как правило, все было нормально. Утром он просыпался свежим и бодрым, готовым к работе. Но к вечеру, когда съемки заканчивались, снова появлялась знакомая грызущая боль.

Временами боль отступала на несколько дней. Он мог свободно передвигаться, не заботясь о том, чтобы не слишком отдаляться от туалета. Но только он снова начинал мечтать о своей блистательной партнерше, как тут же подступал очередной недуг. То совершенно неожиданно начиналась ослепляющая головная боль, то тучами налетали насекомые, казалось, почувствовавшие к нему особую любовь. Отказываясь от антимоскитной жидкости хотя бы на одну ночь, он был обречен. Иногда, правда, ему приходилось жертвовать собой, так как Дарлин заявила, что не выносит этого запаха, он отбивает у нее всякую сексуальность.

Перед камерой Дэвид Прайс изображал несгибаемого героя джунглей, неукротимого и мужественного атлета, в присутствии которого у женщин слабеют и подгибаются колени. Вечерами же, оставшись у себя в номере, он буквально разваливался на части и не мог выносить никого, кроме жены. Если бы не Дарлин, он давно уже плюнул бы на все и вернулся домой. Лишь сейчас, в разгар всех напастей, он понял, какой она ангел, его жена. Ничто не казалось ей обременительным, ничто ее не раздражало. Если он высказывал желание обедать у себя в комнате, она всегда была готова разделить с ним трапезу. Другие женщины на ее месте наверняка начали бы выражать недовольство по поводу изнурительной и монотонной жизни на натуре. У нее ведь даже собеседницы не было, чтобы излить душу или услышать ободряющие слова. Однако Дарлин, казалось, ничего не имела против. Единственной ее заботой было доставлять удовольствие Дэвиду, делать его жизнь как можно более комфортной.

Она распорядилась, чтобы в их комнату каждый день приносили свежие цветы. Слуги пытались протестовать, заявляли, что цветы привлекают насекомых, но Дарлин и слушать не желала.

— Они просто ищут оправдание своей лени. А я этого не потерплю. Если нам приходится жить в этих неуютных местах, я хочу сделать нашу жизнь здесь как можно приятнее. А это означает свежие цветы, как можно больше свежего фруктового сока и холодной воды, чтобы снизить жар в крови.

Иногда Дэвиду казалось, что Дарлин слишком резка со слугами, но он не решался делать ей замечания. В конце концов, она ведь заботится лишь о его благополучии, о его интересах. А при его теперешнем состоянии ему необходим человек, неустанно проявляющий заботу о нем.

Временами внезапно возникшая дружба с Клаудией удивляла Рэчел. Если не считать недоверия к мужчинам, у них не так уж много общего. Клаудиа, как никто другой, была поглощена своей собственной внешностью. Лишь один-единственный раз, тогда в трейлере, во время их первой встречи, Рэчел увидела Клаудиу без грима. Больше никогда. Ни во время мирного «семейного» обеда в присутствии одной только парикмахерши, ни на пляже Клаудиа не появлялась без румян, помады или блеска для губ. У нее всегда были накрашены глаза. Рэчел так и подмывало спросить Клаудиу об этом, но, подумав как следует, она сдержалась. Они, конечно, теперь подруги, но не настолько близкие.

Она вспоминала рассказы Клаудии об отвратительных голливудских шуточках, нескончаемые сплетни о жизни кинозвезд. Однако, в конце концов, почувствовала себя неблагодарной. Клаудиа, конечно, далека от совершенства, но она так добра к ней, Рэчел. Если бы не Клаудиа, Рэчел все так же сидела бы одна на веранде с книгой в руках. А сейчас вот Клаудии вздумалось осмотреть остров, и она пригласила Рэчел составить ей компанию, в лимузине с шофером и кондиционером.

Каждый день после съемок они забирались на заднее сиденье студийного «мерседеса», и водитель отвозил их в поселки, Убад или Мас, привлекавшие к себе большинство местных художников и скульпторов. Балийским жителям, казалось, доставляло самое большое удовольствие воспроизводить флору и фауну своего острова. Десятки различных птиц, вырезанных из дерева, предлагались на продажу. Некоторые были выполнены в старомодной манере, с хищными клювами и геральдическими крыльями, другие выглядели на удивление современно. И каждая стоила не больше нескольких долларов.

Клаудиа и Рэчел нагружали сумки этими произведениями искусства или поддавались на уговоры местных продавцов-разносчиков, торговавших шелком и саронгами — национальным одеянием индонезийцев.

Иногда они забирались дальше на запад, до Син-гараджи. Там встречались заброшенные пляжи с черным песком и леса, полные летучих мышей и странных полосатых зверюшек, похожих на поросят. Часто повариха по приказу Клаудии упаковывала для них сумку с едой. Рэчел считала, что это совсем необязательно, так как в каждой деревне имелось что-то вроде кафе или ресторанчика. Однако Клаудиа и близко к ним не хотела подходить.

— Если бы вы пробыли на натурных съемках столько, сколько я, вы тоже научились бы обходить места, где едят туземцы. Они ведь местные, поэтому для них здешняя еда вполне годится. Я вам гарантирую, если мы с вами хотя бы понюхаем то, что они едят, окажемся в таком же состоянии, как бедный Дэвид Прайс.

Рэчел была озадачена.

— Но ведь он никуда не выезжает. По-моему, с тех пор, как мы сюда переехали, он ни разу не покидал виллу. Отчего же он так болеет?

Клаудиа задумалась.

— Честно говоря, мне это тоже непонятно. Могу только предположить, что кое-кто плохо следит за тем, что он ест и пьет. Боюсь, что здешняя минеральная вода часто добывается прямо из-под крана. Я, например, всегда проверяю крышку на бутылке.

Теперь Рэчел совсем растерялась.

— Но ведь Дарлин такая добросовестная. Сначала сама проверяет все, что он ест и пьет. Да она не позволит ему и прикоснуться к недоброкачественным продуктам.

— Если только ей самой это не на руку…

— Что вы имеете в виду?

Они сидели на песке, обсыхая после вечернего заплыва. Перед этим выпили почти целую бутылку вина и чувствовали себя прекрасно.

— Могу сказать, что я имею в виду. Но сначала поставьте себя на место Дарлин. Обыкновенная девица, которой благодаря точному расчету да еще везению удалось заполучить в мужья звезду мировой величины. Для нее это небывалая удача. И уж конечно, она постарается свою добычу удержать всеми правдами и неправдами.

— Что-то я никак не пойму. Если она хочет его удержать, зачем ей нужно, чтобы он постоянно болел?

— Затем, что в плохом состоянии он наверняка останется при ней. Дэвид легко поддается соблазнам. А Дарлин не так глупа, чтобы этого не заметить. Если она заподозрила, что Дэвиду вздумалось гульнуть на стороне, она сделает все возможное, чтобы этого не допустить.

Рэчел налила себе еще вина.

— Вы хотите сказать, что она готова отравить его, только чтобы не допустить измены?!

— Точно.

Рэчел пристально смотрела на Клаудиу.

— Значит, вы знаете больше, чем я. Не вздумалось ли ему, часом, гульнуть в вашу сторону?

Клаудиа запустила пальцы в волосы, наморщила носик и стала похожа на шаловливого котенка.

— Почему вы так решили?

— Я видела некоторые ваши любовные сцены. Особенно та сцена на пляже… Мы тогда все обалдели.

Сначала Рэчел решила, что это игра света. Клаудиа разительно переменилась. Если несколько минут назад она напоминала мягкого игривого котенка, то теперь в лице ее появилась жестокость, а глаза засверкали, как изумруды. Как будто вместо безобидного котенка внезапно появилась злая кошка с выпущенными когтями, готовая оцарапать.

— В какой-то момент мне показалось, что я могла бы увлечься Дэвидом. Ничего серьезного, просто немного удовольствия, на некоторое время.

— А как насчет Дарлин?

— Я знала, что она не будет поднимать шум. Дарлин прекрасно понимает, что во время съемок нельзя расстраивать ни мужа, ни меня.

Перед мысленным взором Рэчел предстала Дарлин — белокурая, как будто выцветшая, цепляющаяся за мужа.

— Вы совсем-совсем не думаете о ее чувствах?

— С какой стати? Она же о моих чувствах не думает.

Клаудиа встала, отряхнула ноги от песка, взяла полотенце, пошла к машине. Рэчел медленно следовала за ней. Клаудиа в который уже раз поразила ее. Между ними это бывало нередко. Вот она, кажется, разговаривает с подругой, с женщиной, во многом похожей на нее, однако в следующий момент, под влиянием какого-нибудь неудачного слова, Клаудиа закрывается наглухо, как будто плотно захлопываются ставни. Нет, наверное, никогда ей до конца не понять эту женщину.

Одним из самых сильных увлечений Клаудии было стремление заглянуть в будущее. Она собирала книги всех известных астрологов. Но этого ей казалось мало. Дважды в неделю она звонила своему личному медиуму в Лос-Анджелес, хотя, по всей видимости, не очень ему верила, так как советовалась еще и с одной из горничных, умевшей гадать на картах. В те вечера, когда они оставались на вилле, парикмахерша Сандра приводила девчонку в номер Клаудии для гадания. Однако и это не могло удовлетворить Клаудиу.

— Мы ведь на острове, который у них считается священным, — говорила она. — Здесь наверняка должен быть какой-нибудь шаман, который предсказывает будущее.

— Но что еще ты хочешь услышать? — недоумевала Рэчел. — Без работы остаться тебе не грозит, без поклонников тоже. Господи, Клаудиа, да большинство людей только и мечтает о том, чтобы оказаться на твоем месте.

Но Клаудиу невозможно было переубедить. Она не могла бы объяснить это ни Рэчел, ни даже самой себе… этот постоянный страх, который ее не покидал. По большей части она держала себя в руках, однако временами какая-нибудь мелкая второстепенная проблема превращалась в настоящее наваждение, и тогда Клаудиа обращалась к гадалкам и предсказателям.

За три дня до возвращения в роскошный отель «Нуза Дуа» Клаудиа нашла то, что искала. Девчонка-горничная, гадавшая ей на картах, незадолго до этого услышала в баре в Кута о женщине-туземке, которая предсказывает будущее. Предсказательница жила в старом доме неподалеку от поселка Убад. Туда Клаудиа и направилась к ней с визитом.

Рэчел попыталась было отказаться от этой поездки. С давних пор она испытывала ужас перед всем, что имело отношение к оккультизму. Девчонка-гадалка — это еще куда ни шло; но никогда в жизни Рэчел не позволяла себе ничего более серьезного, чем те цыганские трюки на Брайтон-пирс, где они прогуливались с Ричардом.

Однако Клаудиа не приняла отказа. Она решила выяснить до конца, что готовит ей жизнь, и предпочитала сделать это в компании. Все-таки ей удалось уговорить Рэчел.

— Может быть, тебе и самой захочется узнать свое будущее. Если она хорошая предсказательница, глупо отказываться от такой возможности.

Вскоре они уже ехали по улицам поселка Убад, мимо антикварных магазинчиков, небольших художественных салонов, кафе. Этот поселок, как и большинство балийских так называемых центров, выглядел запущенным, пыльным и грязным. Дороги давно нуждались в ремонте. Когда австралийские туристы пролетали мимо на своих побитых мопедах, Рэчел становилось страшно за их жизнь. Как-то она услышала в одном из кафе, что здесь каждый день случаются дорожные происшествия. Неудивительно.

Выглянув в окно в очередной раз, Рэчел увидела, что они выезжают из поселка. Лачуги и трущобы сменились более солидными домами в зелени садов. Автомобиль остановился у высокой каменной ограды, за которой, по-видимому, и находился дом предсказательницы.

Они прошли в арку и увидели даже не один, а три дома, правда, довольно ветхих и напоминавших по стилю большинство домов на острове: бревенчатые стены под тростниковыми крышами.

Из меньшего дома вышел молодой балиец, лет примерно восемнадцати, одетый, как и большинство его соотечественников, в саронг и расшитый пиджак поверх него.

— Чем могу служить? — спросил он на превосходном английском языке.

Рэчел почувствовала, что начинает нервничать. Во всей этой сцене было что-то нереальное, не имевшее никакого отношения к той цивилизации, откуда явились они с Клаудией. Усилием воли она попыталась взять себя в руки. Это обыкновенный сад, убеждала она себя, с обыкновенной травой и деревьями, со старыми, ветхими домами. Однако, уговаривая себя, она в то же время как бы ощущала в воздухе запах фимиама и слышала перезвон колоколов.

Клаудиа нарушила молчание:

— Мы приехали повидать предсказательницу.

Молодой человек сложил руки и ответил сдержанным полупоклоном:

— Прошу вас, следуйте за мной. Я провожу вас к ней.

Рэчел показалось, что на лице его промелькнула улыбка, но в следующий момент оно снова стало бесстрастным. «Наверное, это место на меня так действует», — подумала она. А ведь они еще даже не увидели колдунью.

Молодой человек провел их в главный дом, в помещение, похожее на кухню. Вдоль одной стены шла печь кирпичной кладки, напротив стоял стол, на нем плетеные корзинки с овощами и экзотическими фруктами. За столом на деревянном стуле с высокой спинкой сидела женщина.

Это она прорицательница?.. Рэчел предполагала увидеть какое-нибудь скрюченное морщинистое пугало в старой шали и поэтому совершенно растерялась при виде Марты Чонг.

Сидевшая напротив женщина явно не была индонезийкой. Скорее из Китая или откуда-нибудь поблизости от Китая. Ни древней, ни высохшей от старости ее тоже нельзя было назвать. Пухлая, с блестящими черными волосами, уложенными в тугой пучок, и густым слоем косметики на лице, она была одета в просторную тунику из красного атласа.

Рэчел с трудом подавила смех. Ну, конечно, Бали с каждым годом привлекает все больше туристов, и все, кто может, стараются сделать на этом свой бизнес. Многие товары в дешевых магазинчиках выглядели так, как будто только что прибыли с Тайваня. А теперь вот, кажется, и прочие азиатские страны завоевывают наиболее доходные туристские рынки, включая предсказания будущего и все такое. «Магия, как же, — с презрением думала Рэчел. — Прорицатели, способные заглянуть в будущее… Да подобных предсказаний можно сколько угодно услышать в Брайтоне».

Клаудиа, похоже, легче поддавалась внешним впечатлениям. Она взяла стул, предложенный молодым балийцем, и села рядом с прорицательницей. Молодой человек, по всей видимости ассистент, официально представил их друг другу.

— Это Марта Чонг, — проговорил он с певучим акцентом. — Она может уделить вам полчаса и готова выслушать все, что вы скажете. Однако не обещает ответить на все ваши вопросы.

— Хорошо, — ответила Клаудиа. — Давайте приступим. Меня зовут Клаудиа Грэхэм. Моя подруга — Рэчел Келлер. Мы хотим знать, что ждет нас в ближайшие несколько лет.

Пожилая женщина вытащила колоду карт. Не изящные маленькие гадальные карты, как у горничной на вилле, а засаленные, грязные, старые игральные карты, какие продаются, например, в Вулворте. Предсказательница улыбнулась Клаудии и стала раскладывать карты на столе полукругом. Минут пять сосредоточенно смотрела на них. Потом подняла голову, пристально взглянула на Клаудиу.

— Которая из вас двоих художница?

Клаудиа в недоумении подняла брови:

— Ни я, ни моя подруга.

— Одна из вас — художница, — настаивала гадалка. — Она создает вымышленные образы… создает фантазии и завораживает людей своим искусством.

Рэчел рассмеялась:

— Мы обе завораживаем людей своим искусством. Мы актрисы и создаем здесь фильм… или фантазию, если вам угодно.

Марта Чонг кинула на нее яростный взгляд:

— Не смейтесь над этим, иначе обидите богов.

Она сплела пальцы, сложила руки под подбородком, еще раз внимательно посмотрела на карты. Потом подняла голову. На этот раз в глазах ее появилась тревога.

— Я была права. Только одна из вас — настоящая художница. Другая просто создает образы, не владея истинной магией. — Снова наступило молчание, затем она продолжила: — Пусть одна из вас выйдет. Не важно кто.

Рэчел встала.

— Я ухожу. Не затем я сюда приехала, чтобы выслушивать эту чепуху. Мой агент, там, в Англии гораздо лучше предсказывает будущее.

Молодой балиец провел ее в соседнюю комнату. Когда они вышли, китаянка перетасовала карты, снова выложила их полукругом и стала внимательно изучать. Потом закрыла лицо руками и покачала головой:

— Ничего не получится. Я не могу предсказать будущее для вас одной. Ваши судьбы слишком тесно переплетаются. Приведи вторую, — прокричала она ассистенту. — Пусть вместе послушают.

Рэчел вернулась в комнату с раздраженным видом.

— Ты долго еще собираешься здесь оставаться? — спросила она Клаудиу. — Я же сказала, что не намерена слушать эту ерунду.

Марта Чонг подняла на нее глаза:

— Сядь и помолчи. То, что я собираюсь сказать, важно для вас обеих. Будет очень глупо, если ты меня не послушаешь.

Клаудиа сжала руку Рэчел:

— Не волнуйся, моя радость. Мы же вместе. Я тебя не оставлю.

Наступила тишина. Предсказательница разложила карты в новый полукруг. На этот раз изучала их не так долго.

— Одна из вас предаст другую. И это предательство изменит жизнь обеих.

— Кто из нас предаст? — спросила Клаудиа.

Китаянка безучастно смотрела на нее.

— На этот вопрос я не могу ответить. Могу только сказать: та из вас, которая является настоящей художницей, должна будет бороться за свое искусство. Оно дает ей жизненную силу. Без него ей не выжить.

— А другая? — спросила Рэчел.

Предсказательница улыбалась. У Рэчел возникло ощущение, будто китаянка обращается лишь к ней одной.

— Другой искусство не нужно. Она обыкновенная женщина, как и многие другие. Ее жизнь зависит от мужчин.

Клаудиа явно заволновалась:

— Кого же предадут — женщину или художницу?

— Я ведь предупреждала, что не смогу ответить на все ваши вопросы. Это означало бы вмешательство в дела богов.

Рэчел резко встала.

— Хватит с меня этой чепухи. Я ухожу. Подожду тебя в машине.

Китаянка смешала карты.

— Тогда я не буду предсказывать. Или обеим, или никому.

— Рэчел, — обратилась к ней Клаудиа, — ну пожалуйста, ради меня. Побудь еще пять минут.

Но Рэчел была непреклонна.

— Ни ради тебя, ни ради этих ее богов, ни даже ради собственной матери я здесь не останусь больше ни на минуту. Извини, Клаудиа, с меня довольно.

Она круто повернулась и пошла к двери. Балиец в молчании следовал за ней.

Клаудиа открыла сумочку.

— Сколько я вам должна?

Китаянка покачала головой:

— Сейчас мне ваши деньги не нужны. Заплатите потом, когда закончится вся эта история.

— Когда же?

— Когда художница снова придет в согласие со своим искусством. Только тогда вы освободитесь друг от друга.

— Послушайте, моя подруга сказала вам, мы обе актрисы. У нас ежеминутно все меняется. То у нас есть работа, то нет. Мы постоянно, как вы сказали, приходим в согласие со своим искусством. Всякий раз, когда получаем новую роль.

— Я говорю не о работе, а об искусстве, — терпеливо пояснила китаянка. — Художница поймет, достигла она цели или нет. Вы обе это поймете. И тогда одна из вас придет ко мне и заплатит.

Клаудиа покачала головой:

— Слишком много загадок. Кто из нас вам заплатит? И сколько?

Марта Чонг встала.

— Для того чтобы узнать это, вам придется сыграть свою игру до конца. — Кивком она подозвала балийца. — Проводи даму к машине. Мы с ней закончили… пока.

По дороге домой они не проронили ни слова. Рэчел, на заднем сиденье машины, била дрожь. Наверное, кондиционер работает на слишком большой мощности. Но нет, она чувствовала, что даже на самом солнцепеке ее бы все равно трясло.

Когда они уже подъезжали к Денпазару, Рэчел наконец прервала молчание:

— Скажи, ты ведь не приняла всерьез эту чушь, правда?

— А что, тебя это беспокоит?

— Да. Ведь если верить этой старой ведьме, мы в любой момент можем вцепиться друг другу в глотку. Сама мысль об этом для меня непереносима.

Клаудиа откинулась на сиденье. На лице ее появилась улыбка.

— Надо ли понимать так, что раньше ты никогда ни с чем подобным не сталкивалась?

— Именно.

— Я так и думала. Послушай, радость моя, в Большом Лос-Анджелесе сотни таких, как Марта Чонг, и все говорят самые разные вещи. Время от времени, когда мне становится тошно или когда наступает кризис, я иду к ним. Но никого из них не принимаю всерьез. Если только они мне не скажут, что все будет хорошо.

Она достала пачку сигарет, предложила одну Рэчел. Потом вынула золотую зажигалку «Данхилл», щелкнула два раза, глубоко затянулась.

— Этой старой корове, наверное, нечем заняться, вот она и решила отыграться на нас. В сущности, кто мы для нее? Две богатые туристки, которым только и надо что поэксплуатировать туземцев.

Рэчел вздохнула с облегчением:

— Слава Богу. А то у меня уже мурашки по коже забегали.

— Ну и зря. С какой стати мне предавать тебя? Или тебе меня? Мы же друзья, черт побери. Я думаю, нам стоит опасаться туземцев, а не друг друга.

И все же Клаудиа не рассказала Рэчел о том, что китаянка отказалась взять деньги. Все предсказатели, которых она встречала до сих пор, охотились за деньгами. Кроме этой. В первый раз со времени знакомства она взглянула на Рэчел с подозрением. «Кто ты, — думала она, — актриса или предательница?»

Глава 9

Стоял теплый пасмурный день, какие часто бывают в Лос-Анджелесе в конце февраля. С моря наползал туман, обволакивая все вокруг влажной серой дымкой. В такую погоду ржавчина разъедает хромированные покрытия на дорогих «мерседесах» заправил киностудии, а дорогостоящие прически их жен не держатся и нескольких часов.

Жизель выглянула в окно, посмотрела на небо, покрытое грозовыми облаками. К западу, кажется, немного просветлело. Как обещание солнца в недалеком будущем. Жизель это не радовало — она никогда не полагалась на обещания.

Прошел месяц с того дня, когда завязались их отношения с Дэном Кейзером. Неожиданно для самой себя она почувствовала, что эти отношения ее вполне устраивают. Глава студии оказался умным, интеллигентным человеком, любившим поговорить, пожалуй, даже не меньше, чем заниматься любовью. Обнаружив, что в голове у Жизель отнюдь не опилки, он страшно обрадовался. Значит, теперь у него есть не только очаровательная партнерша по любовным играм, но и товарищ, с которым можно поговорить. Он не преминул воспользоваться этой возможностью.

Теперь он почти каждый вечер приезжал в ее дом на вершине холма и за бокалом вина рассказывал о том, что произошло за день. Вначале они каждую свою встречу занимались любовью. Но в последнее время Жизель постоянно куда-нибудь торопилась, поэтому Кейзер иногда заезжал к ней всего на несколько минут, просто поговорить. И это его тоже устраивало.

Тем не менее, Жизель часто напоминала себе, что начала эту связь с определенной целью. Хватит уже любовных игр и приятных разговоров. Пора переходить к делу.

С этими мыслями она заказала телефонный разговор с Клаудией Грэхэм. В отеле «Нуза Дуа» на Бали Клаудиа, в своем роскошном номере, почти сразу же взяла трубку.

— Привет, — произнесла она, узнав голос Жизель. — Ну, как твои дела?

— Так себе. А у тебя как? Весело там, на Бали?

— Не очень. С Дэвидом ничего не вышло. Бедняга все время болеет. Наверное, ему не подходит здешняя еда.

Жизель, сделав над собой усилие, заговорила сочувствующим тоном:

— Какая жалость. Мне казалось, у вас все должно быть хорошо. Да, кстати, удалось тебе разузнать что-нибудь о той английской актрисе? Помнишь, я тебя просила?

— Ты имеешь в виду Рэчел Келлер?

— Да-да.

На другом конце провода наступило молчание.

— Вообще-то мы с Рэчел за последнее время очень сблизились, — произнесла наконец Клаудиа. — Так что теперь я действительно кое-что о ней знаю.

— Прекрасно! — Жизель постаралась скрыть волнение. — Расскажешь?

— С одним условием.

— Вот как? И что же это за условие?

— Я хочу знать, для чего тебе нужна эта информация и как ты собираешься ее использовать.

— Ты что, серьезно!

— Еще как. Я хочу знать, какой вред это может нанести Рэчел.

— Хорошо, я скажу тебе в двух словах. Человек, которому нужна эта информация, — Дэн Кейзер. Он недоволен тем, что ей дали эту роль, и хочет сиять ее с фильма.

— Зачем же дело стало? Пусть уволит ее и все. У него наверняка есть такие права.

— Оказывается, это не так просто. Кажется, он попытался ее уволить, но Боб Делами восстал.

— Ну и что? Делами всего лишь продюсер. Оплачивает съемки Кейзер, так что все козыри у него в руках. Пусть уволит Рэчел, а уж потом сражается с Делани.

— Нет, так здесь дела не делаются. Ему нужна серьезная причина, чтобы уволить актрису. Только тогда он сможет действовать через голову Делани.

Клаудиа задумалась. Сделать то, о чем просила Жизель, не представляло особого труда. Почти в самом начале их знакомства Рэчел призналась ей, что у нее нет никакого опыта работы в кино. До этого она играла лишь в театре, да и то в провинции. На основании одного этого Кейзер спокойно мог бы ее уволить.

В этот момент ей вспомнились слова Марты Чонг: «Одна из вас предаст другую. И это предательство изменит всю вашу жизнь». Клаудиа содрогнулась, как будто почувствовав кровь Рэчел на своих руках. Ну, нет, не станет она этого делать. Ни за что!

— Знаешь, не хочется мне продавать вам Рэчел. Я ее полюбила.

В голосе Жизель появился холод:

— Что-то я не помню, чтобы тебе когда-нибудь это мешало. В чем дело? Ты теряешь твердость духа?

— Ничего я не теряю. Просто не хочу, чтобы еще одна актриса по моей вине осталась без работы. Ты сама знаешь, в нашем бизнесе не так-то легко удержаться.

— Не волнуйся, она наверняка найдет что-нибудь другое. Уж если у нее хватило таланта и связей, чтобы заполучить эту роль…

Клаудиа вздохнула:

— Если бы все было так просто. Рэчел — англичанка, завоевала свою репутацию в театре. В Голливуде никто ее не знает. Нет, Жизель, эта роль ей очень нужна. Не стану я помогать тебе.

На другом конце провода наступила тишина. Жизель обдумывала услышанное. Теперь ей стало ясно: Клаудиа знает достаточно для того, чтобы покончить с Рэчел, но по какой-то причине не хочет лишать ее работы.

Внезапно у Жизель появилась идея.

— Послушай, Клаудиа. А если я добьюсь, чтобы Рэчел получила другую роль, в каком-нибудь другом фильме… тогда ты мне поможешь?

Клаудиа почуяла неладное. Что-то здесь явно не так. Почему Дэн Кейзер на этот раз решил пощадить чувства никому пока не известной актрисы? Обычно в подобных случаях сначала разрывают контракт, а уж потом подыскивают обоснования для этого. Нет, Жизель явно что-то недоговаривает. Клаудиа на минуту задумалась.

— Жизель… кого Дэн прочит на эту роль в том случае, если ему удастся избавиться от Рэчел?

— Понятия не имею.

— Жизель! Кому ты это говоришь?!

— Ну, хорошо. Могу я тебе довериться?

Клаудиа рассмеялась:

— А у тебя просто нет выбора. Если ты не скажешь, кем вы собираетесь заменить Рэчел, вам не удастся этого сделать. Во всяком случае, не с моей помощью.

Жизель это не понравилось. Она-то надеялась, что ей не придется выкладывать Клаудии всю историю. Чем меньше людей об этом будет знать, тем больше шансов, что дело выгорит. Однако она чувствовала, что отступать некуда.

— Я должна получить эту роль вместо Рэчел. Дэн хочет, чтобы я сыграла Мэйбл.

Она почувствовала, как у Клаудии, на другом конце провода, перехватило дыхание.

— О чем ты говоришь, Жизель?! Я была уверена, что ты давно покончила с актерской профессией.

— Нет, — ровным голосом произнесла Жизель, — это актерская профессия покончила со мной. А сейчас Дэн хочет предоставить мне еще один шанс.

Клаудиа снова расхохоталась:

— О чем это ты? Дэн Кейзер решил предоставить тебе еще один шанс через десять лет после того, как ты оставила сцену?! Можно узнать, а что ты обещала ему взамен? Или это слишком неделикатный вопрос?

Жизель вздохнула:

— Со стороны любого другого это был бы, конечно, непростительный вопрос. Любого другого я бы послала подальше. Но тебе я скажу. Мы с Дэном близки. Ты меня понимаешь?

Клаудиа прекрасно все поняла. Признание Жизель нанесло сокрушительный удар по всем ее благим намерениям. Да, Рэчел ей нравится: она не обманщица, она занятная, с ней интересно. А главное — она здесь, под рукой. Но вот вопрос: надолго ли все это? С Рэчел хорошо коротать время на Бали, во время съемок. Вернувшись же домой, в Лос-Анджелес, Клаудиа вновь обретет своих прежних друзей. Намного более полезных для нее, чем Рэчел.

С Жизель они знакомы уже больше семи лет и всегда помогали друг другу. Да если бы не Жизель, Клаудиа, возможно, не снималась бы сейчас в этом фильме. И потом, Жизель всегда с пониманием относится ко всем ее проблемам, связанным с мужчинами. Не так уж много существует людей, которым она, Клаудиа, может довериться.

Инстинкт подталкивал Клаудиу пожертвовать Рэчел. Мешало лишь одно — воспоминание о встрече с Мартой Чонг. Китаянка предсказала предательство и даже намекнула на то, что оно будет наказано. Говорила о каком-то проклятии. Нет, лучше обойтись без этого… Но ведь Жизель пообещала, что сможет устроить для Рэчел что-нибудь другое. Если бы удалось найти для нее роль не хуже, чем эта… Тогда то, что она сейчас собирается сказать, предательством уже не назовешь. Скорее это можно назвать обходным маневром.

Клаудиа решилась. Любовь, предательство, совесть… все зависит лишь от того, как их интерпретировать.

— Жизель, я думаю, у тебя как у актрисы есть будущее.

Боб Делани зевнул, потянулся, включил лампу над своим сиденьем. Он провел уже четыре часа в салоне первого класса авиалайнера. Еще через четыре часа самолет приземлится в аэропорту Лакс Лос-Анджелеса. Интересно, какая там сейчас погода.

Потом он снова обратился мыслями к прошедшим суткам. Вернувшись в свой офис в отеле «Нуза Дуа», он обнаружил там срочную телеграмму от Дэна Кейзера, который настаивал на том, что им надо поговорить, и как можно скорее. Боб заказал себе чашку кофе и попытался сообразить, зачем он мог понадобиться руководителю студии. В любом случае, во время съемок лучше держаться подальше от таких, как Кейзер. Сейчас ему не нужны никакие осложнения.

Он медленно протянул руку к трубке. Хочет он того или нет, но осложнений, по-видимому, все равно не избежать.

Не успел он снять трубку, как телефон зазвонил. Это был, конечно, Дэн Кейзер. Вернее, его секретарша-японка.

— Боб! Как хорошо, что я вас наконец застала. Вы получили телеграмму от мистера Кейзера?

— О том, что он хочет поговорить? Да, только что. Мы вернулись со съемок всего несколько минут назад.

— Очень хорошо, — прощебетала она. — Когда вы сможете попасть на самолет?

— На самолет?! Это еще зачем? Как я понял, Дэн хочет только поговорить.

— Правильно. Но не по телефону. Он будет ждать вас в студии.

— Не могли бы вы мне сказать, о чем будет разговор?

Наступило непродолжительное молчание.

— Мне очень жаль, — сдержанно проговорила японка, — но мистер Кейзер не сообщил мне никаких подробностей. Просто сказал, что ему нужно встретиться с вами. Это было вчера.

— Понятно. Передайте ему, что я прилечу, как только смогу. Скорее всего, завтра. И сразу же позвоню ему.

И вот теперь он летел на встречу с Кейзером. Вероятно, предстоит борьба, хотя он пока не мог догадаться, по какому поводу. И не слишком волновался. Съемки у них идут по плану, Рик укладывается в график, и вообще, если не считать нескольких второстепенных просчетов, все идет нормально. Он не сомневался, что сумеет выйти победителем из предстоящего разговора, что бы там ни было сейчас на уме у Кейзера.

Однако, едва войдя в студию, он понял, что недооценил серьезность ситуации. Дэн Кейзер выглядел так, как будто его сейчас хватит удар. С багровым румянцем на щеках, тяжело и прерывисто дыша, он расхаживал по кабинету.

— Дэн! Что случилось?

Глава студии резко остановился прямо перед ним.

— Ты обманул меня! Я тебе поверил, а ты меня обманул.

Боб Делани совсем растерялся.

— В чем я тебя обманул?

— Вспомни Рэчел Келлер!

Наступила тишина. Делани вспомнил последний разговор с Кейзером, глубокой ночью. Тогда Дэн поднял его с постели из-за Рэчел. Хотел заставить его снять ее с картины. Вот, значит, в чем дело… Делани ломал голову, пытаясь сообразить, что же такое он сказал тогда, что могло вызвать столь бурную реакцию. Внезапно он все понял. У Рэчел не было опыта работы в кино, и они с Риком немного подправили ее биографию в документах, чтобы создать нужное впечатление.

— Ты имеешь в виду ее послужной список?

— А что же еще! Семь лет в провинции! И это ты считаешь нормальной квалификацией для работы в Голливуде?

— Почему бы и нет? Лоренс Оливье начинал с английских театров. И Вивьен Ли тоже.

Глава студии, казалось, сейчас воспламенится.

— Но только не на студии «Магнум». Нам здесь ученики не нужны. Пусть набираются опыта где угодно, а к нам приходят, когда будут готовы для этого.

— Ты хочешь сказать, что Рэчел не готова?

— Да, черт побери!

— Так… А Жизель Паскаль, по-твоему, готова?

Снова наступило молчание. Дэн Кейзер прошел к бару.

— Может быть, выпьем? А потом обсудим эту ситуацию, как цивилизованные люди.

Делани тяжело вздохнул, тоже подошел к бару, налил себе виски, неразбавленного и без льда. Он понял, что его положение — далеко не выигрышное. Он ведь пытался отговорить Дэна от этой затеи, однако теперь Жизель Паскаль, по-видимому, все решила за Кейзера. И с этим ничего не поделаешь. Делани представил ее себе — самоуверенную блондинку в шикарных туалетах. Что же она предложила Кейзеру такое, что тот даже взял на себя труд найти веские обоснования для увольнения Рэчел Келлер?

Делани мысленно отругал себя за то, что был не очень осмотрителен. Как могли сведения о прошлом Рэчел Келлер так скоро просочиться наружу? Потом он вспомнил: Рэчел и Клаудиа неожиданно стали близкими подругами. Наверняка Рэчел все о себе рассказала этой суке во время их поездок по острову. А может быть, как-нибудь вечером, за обедом. Девичьи откровения… Это еще хуже, чем доверительные разговоры в постели.

Делани решил проверить свою догадку:

— И когда же Клаудиа тебе это все выложила?

Кейзер усмехнулся:

— Клаудиа мне ничего не говорила. Это Жизель.

— Какого дьявола! И откуда она все обо всех знает?

Однако в следующую секунду он понял. Ну конечно, Жизель с Клаудией — давние приятельницы. Он ведь и сам вошел в доверие к Клаудии именно через Жизель. А теперь француженка просто использовала эту дружбу.

Наверное, ему сейчас следовало бы поставить стакан на стол и признать свое поражение. Но что-то его останавливало. Он терпеть не мог, когда великосветские потаскушки, вроде Жизель вмешивались в его профессиональные дела. А кроме того, очень не хотелось подводить Рэчел. Он ее почти не знает, и тем не менее у нее несомненно есть талант.

И мужество. Не заслужила она, чтобы с ней так обошлись.

В голове у него мгновенно созрел план действий.

— Сколько ты мне даешь времени на реорганизацию? — обратился он к Кейзеру.

— То есть, чтобы избавиться от этой… Келлер?

Делани кивнул.

— А сколько тебе нужно?

— Два-три дня. Придется еще завернуть в Лондон до возвращения на Бали.

Кейзер улыбнулся:

— Хорошо. Я думаю, два-три дня ничего не изменят. Скажу Жизель, чтобы не гнала лошадей, пока мы не получим известие от тебя.

— Не гнала лошадей? Что ты имеешь в виду? Не собирается же она давать объявление в «Голливудский вестник».

Кейзер снова улыбался:

— Эго ты так думаешь. Ты плохо знаешь Жизель.

Делани прошел к лифту, спустился на пять этажей и оказался на двенадцатом, где помещались офисы продюсеров студии «Магнум» и некоторых независимых кинобизнесменов. Если двенадцатый этаж чем-нибудь и напоминал тот, на котором размещались высшие чины студии, то лишь по чистой случайности. Здесь, на двенадцатом, царила рабочая атмосфера. Ни картин, ни фотографий на стенах, покрашенных в кремовый цвет. А если кое-где и встречались комнатные растения или ярко разрисованные шторы, то это было делом рук самих обитателей этажа. Здесь делали фильмы, в то время как владения Кейзера, с его красотками секретаршами и картинами стоимостью в миллион долларов, существовали исключительно для того, чтобы производить впечатление на богатых клиентов.

Боб Делани занимал комнату средних размеров, к которой примыкал крошечный «предбанник» для секретарши. Эта комната предназначалась для него до конца съемок. А секретарша Джуди, наверное, останется с ним чуть дольше.

Увидев его, она не смогла скрыть удивления:

— А я думала, что вы на аудиенции у босса. Ну, теперь вам придется терпеть меня до конца рабочего дня.

Он заметил на ее лице сочувствие и ухмыльнулся:

— Не переживай. Ничего драматического не произошло. И не произойдет, если только я смогу этому помешать. — Он взглянул на часы. — Который сейчас час в Лондоне?

— Около восьми вечера, — не задумываясь ответила Джуди. За время работы она научилась с ходу определять разницу во времени между Нью-Йорком, Лондоном и Лос-Анджелесом, независимо от времени года.

Делани помолчал, обдумывая дальнейшие действия.

— Соедини меня с Десмондом Френчем. По домашнему телефону. Если повезет, застанем его, пока он не ушел куда-нибудь обедать.

Через пять минут агент из Англии был на проводе. Делани схватил трубку:

— Десмонд! Ну как идут дела?

— Как я понимаю, вы звоните не для того, чтобы узнать, как у меня идут дела. Чему я обязан?

— Небольшие проблемы с моим фильмом. На самом деле ничего серьезного, но мне нужна ваша помощь.

Десмонд Френч сел поудобнее, потянулся к стакану с виски и содовой. Он по опыту знал: если продюсер из Голливуда звонит поздно вечером и заявляет, что у него небольшие проблемы, значит, дело плохо.

— Откуда вы звоните?

— Из Лос-Анджелеса. Мне пришлось уехать на пару дней с натурных съемок, чтобы кое в чем здесь разобраться.

Френч сделал глоток виски.

— Это «кое-что» касается Дэвида или Рэчел?

— Рэчел. Дэн Кейзер, со студии «Магнум», хочет снять ее с фильма и заменить своей подружкой.

В голосе Десмонда Френча зазвучала тревога:

— Надеюсь, вы сказали ему, что ничего не выйдет?

— Попытался, но он и слушать не хочет. Он намерен использовать против Рэчел отсутствие у нее опыта работы в кино. Я решил ничего не предпринимать, пока не поговорю с вами.

На другом конце провода помолчали.

— Вы можете что-нибудь сделать, чтобы его остановить?

— Один — нет. А вот с вашей помощью… кажется, у меня есть план. Если успею на последний самолет, завтра утром буду в Лондоне.

— Хорошо, я освобожу для вас утро. Когда мы сможем встретиться?

Делан и подумал несколько секунд.

— Примерно в половине одиннадцатого. Я остановлюсь в «Савойе». Успею еще принять душ.

— Значит, в половине одиннадцатого. Мне не терпится услышать, что у вас за план. Будет очень жаль, если Рэчел отстранят. Это может отбросить ее назад года на два.

— Мне бы тоже этого не хотелось. Но думаю, вместе мы сможем этому помешать.

Делани повесил трубку, обернулся к Джуди. Она уже стояла в дверях.

— Одно место на восьмичасовой рейс, — скомандовал он. — Если можно, первый класс, если не получится, сойдет и клубный. Я сейчас еду домой. Немного посплю и соберу кое-какие вещи. А ты подъезжай ко мне где-нибудь в середине дня и привези все документы Рэчел Келлер, какие только сможешь найти, включая копию контракта.

Прежде чем Джуди успела произнести хоть слово, он исчез. Она подошла к столу, нашла книжку с адресами и телефонами. Он, правда, не приказывал ей бронировать номер в «Савойе», но она знала, как он разозлится завтра, если обнаружит, что ему не зарезервировали его любимый номер с видом на реку.

Когда Боб Делани подъехал к Вестерн-Тауэрс, уже подошло время ленча. Сначала он решил, что купит гамбургер, прежде чем подняться в свою квартиру. Но потом передумал. Какого черта! У него сегодня был трудный день. Он поднимется к себе и оттуда закажет что-нибудь вкусненькое на дом.

Водитель студии «Магнум» высадил его перед одним из небоскребов в центре Лос-Анджелеса. Боб велел заехать за ним в середине дня и пошел к своему дому. Небоскреб Вестерн-Тауэрс производил впечатление стерильности, характерной для большинства современных зданий. Вестибюль со стеклянными дверями и массой тропических растений напомнил Бобу дорогостоящий зоопарк. Только вот обитателей этого зоопарка не было видно. В таких местах, как это, жильцы и их частная жизнь надежно защищены от посторонних взглядов.

Боб Делани поселился здесь после развода с Кэти Гордон. Он больше не стремился иметь свой собственный дом. Лишь место, где можно было бы держать свои вещи да приклонить голову на несколько дней, приезжая в Лос-Анджелес, — место, которое производило бы соответствующее впечатление на посетителей при деловых встречах. Пентхаус — роскошная квартира на верхнем этаже небоскреба — вполне соответствовал этим целям. Прежний владелец обставил ее мебелью из красного дерева и кожи, современного итальянского стекла и хрома. Боб Делани купил квартиру вместе с содержимым за совершенно непомерную цену… и больше не думал об этом. От него самого, от его личности в этой квартире не было абсолютно ничего. Он начал жизнь заново, с чистого листа.

Сейчас, дожидаясь лифта, он обдумывал, что делать дальше. Если заказать, например, сандвич с ржаным хлебом… поесть можно будет после душа, перед тем как лечь поспать. Так… а что взять с собой из одежды? Пару костюмов и, конечно, теплое пальто. В Англии сейчас совсем не жарко.

Он так углубился в свои мысли, что даже не заметил, кто вошел вместе с ним в лифт. Позже, когда его расспрашивали об этих людях, он не мог вспомнить ничего определенного. Молодая пара, белые, оба какие-то бесцветные, оба в джинсах. Женщина — шатенка с прямыми волосами и мясистым лицом. Ее спутник — большой, плотный, возможно, разносчик. До этого Делани ни разу его не видел.

Он нажал кнопку верхнего этажа и только в этот момент взглянул на попутчиков. Они направлялись на тот же этаж. На какое-то мгновение он растерялся: Джуди не предупреждала его о посетителях. И тут женщина заговорила:

— У вас есть часы?

Машинально Делани взглянул на свои золотые «Ролекс-ойстер». Это было последнее, что он увидел.

Очнулся он на больничной койке. Белые стены медленно вращались вокруг него. Страшно болела голова, стучало в висках. Постепенно из тумана вырисовалась фигура медсестры. Заметив, что он открыл глаза, она поспешила к нему.

— Что это за больница? — спросил он слабым голосом.

— «Ливанские кедры». — Сестра присела на его койку и рассказала, что произошло. — На вас напали в лифте. Швейцар вас обнаружил. Наверное, он сообщил в ваш офис. Секретарша доставила вас сюда.

— Они что-нибудь взяли?

— Только бумажник. Переворошили содержимое кейса, но секретарша говорит, что все бумаги на месте. Она сообщила в полицию и в банк. Деньги по вашим кредитным карточкам выдаваться не будут. Так что волноваться не о чем.

Он слабо улыбнулся:

— Когда я смогу выйти отсюда?

— Придется какое-то время подождать. Вас здорово стукнули по голове. Жизни это не угрожает, но мы не можем позволить вам разгуливать с сотрясением мозга.

Делани попытался было возразить, но она не слушала. Достала шприц и кусочек ваты. Протерла руку спиртом. Он снова потерял сознание. Когда он открыл глаза на этот раз, комната уже не вращалась, а пульсация в висках перешла в глухую боль. Где-то здесь должна быть медсестра… Он огляделся и обнаружил, что лежит один, в небольшой палате. По одну сторону от кровати — окно с наполовину спущенными шторами. Перед ним на подставке — графин с водой и стакан. На стене у кровати он увидел кнопку вызова медсестры. Нажал ее. Сиделка появилась минуты через две. Глаза у нее были встревоженные.

— Как голова?

— Болит, но совсем не так, как раньше.

— А что вы видите перед собой?

— Больничную палату. Что еще я могу видеть?

— Она кружится у вас перед глазами?

Он зажмурился. Покачал головой:

— Нет. А что?

Сиделка явно успокоилась.

— Все последнее время вы только и жаловались на то, что декорации кружатся.

Он медленно поднял руку, коснулся головы, нащупал бинты.

— Да, здорово меня тюкнули.

Сиделка заулыбалась:

— Это уж точно, мистер Делани. Для нас это были нелегкие дни.

— Сколько же я здесь лежу?

— Почти неделю. Ну-ну, не расстраивайтесь.

Теперь вы идете на поправку. Я попрошу доктора Адамса вас осмотреть. Он скажет, сколько еще вам придется полежать здесь.

Однако Делани ее не слушал. Он потянулся к телефону, стоявшему на столике у кровати. Прежде чем она успела его остановить, он набрал номер своего офиса.

— Привет, Джуди, это Боб. Да-да, у меня все в порядке. Кончай суетиться и слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сейчас же. Принеси всю почту и телефонные сообщения. Да, и захвати все газеты.

Молодой худощавый врач взял телефон из его рук.

— Достаточно пока, мистер Делани. Прежде чем разрешить вам пользоваться телефоном, я должен кое-что проверить.

Делани улыбнулся:

— Доктор Адамс, как я понимаю.

— Ничего веселого здесь нет. Послушайте, мистер Делани, я не знаю, что вам говорила медсестра, но я могу сказать, что вы были в очень тяжелом состоянии. Удар по голове вызвал серьезное сотрясение мозга. Несколько дней вы практически не приходили в сознание. А теперь лежите спокойно и смотрите в эту трубку.

Через полчаса доктор Адамс улыбался с тем же облегчением, что и медсестра.

— Вы везучий человек, мистер Делани. Я ожидал, что будут более серьезные повреждения, но вы, кажется, выкарабкались.

Делани приподнялся на кровати.

— В таком случае… можно мне видеть секретаршу? Миссис Уиверс. Джуди Уиверс. Она, наверное, уже ждет за дверью.

Доктор провел рукой по взъерошенным светлым волосам.

— Не вижу никаких противопоказаний. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы остаток этого дня вы провели спокойно.

— Если бы у меня он был, остаток этого дня…

Заголовок на седьмой странице «Голливудского вестника» гласил: «Изменения в составе „Покинутых“». Ниже в небольшой заметке сообщались детали. Рэчел Келлер, никому не известная актриса из Великобритании, снимавшаяся во второй по значению роли, заменена ветераншей Голливуда Жизель Паскаль.

Делани налил себе стакан вина, залпом выпил его.

— Ветеранша Голливуда! Интересно, кого она подкупила, чтобы напечатать эту чушь. Если Жизель Паскаль — ветеранша Голливуда, то я Мафусаил. Да она всего-то сыграла пару проходных ролей на Бродвее. Кого она хочет провести?

Джуди положила руку ему на плечо, пытаясь уложить обратно в постель.

— Не надо так волноваться. Доктор сказал, вы у него значились в списке тяжелых больных. Вы же не хотите, чтобы все началось сначала?

— Если через несколько часов мне не удастся выбраться отсюда и попасть на самолет до Лондона, мне плевать, в каком списке я окажусь. Вы говорили с Бали?

Она сделала гримаску.

— Рик звонит каждый день. Они все очень волнуются за вас.

— Я тронут, но беспокоиться сейчас надо не за меня, а за Рэчел Келлер. Как она восприняла известие о замене?

Джуди снова сделала гримаску.

— Не могу сказать, что ее это обрадовало. Когда увольняют, это уже достаточно плохо. Но узнать об этом из «Голливудского вестника»…

Делани спустил ноги с кровати.

— Это она так говорит?

— Да, по словам Рика. Она не может понять, почему вы не предупредили ее, прежде чем уехать. И никто этого не может понять.

Делани прошел к гардеробу, стоявшему в углу, и начал рыться в вещах.

— Я не сказал Рэчел о том, что она уволена, — проговорил он сквозь стиснутые зубы, — потому что сам этого не знал. Дэн Кейзер сообщил мне эту новость, когда я появился у него в студии. А после этого, как ты сама прекрасно знаешь, у меня не было возможности с кем-либо связаться.

— Извините, я не знала.

С подавленным видом секретарша смотрела, как он кидает на кровать свои вещи. Сначала нижнее белье, потом рубашку и, наконец, костюм.

— Пойду спрошу доктора, можно ли вам вставать.

— Что?! Послушай, будь умницей, выйди, я оденусь. Потом закажи мне билет на ближайший рейс до Лондона. Я сейчас вернусь домой, упакую чемодан, а ты тем временем съездишь в «Магнум» и соберешь бумаги. Встретимся в аэропорту. Да, и позвони в Лондон Десмонду Френчу, скажи, чтобы ждал меня. Кстати, ты звонила ему после того, как на меня напали?

Джуди улыбнулась:

— А вы как думаете? Конечно, я в первую очередь позвонила ему. Он предложил прилететь в Лос-Анджелес, но я же не знала, когда вы поправитесь. Сейчас свяжусь с ним и скажу, что все в порядке.

Делани обнял ее, погладил по голове.

— Я вовсе не хочу тебя гонять. Кого бы следовало хорошенько взгреть, так это Жизель Паскаль. Ловкая сука. Но на этот раз ей так легко с рук не сойдет. Я не позволю.

Он подвел Джуди к двери, легонько вытолкнул в коридор.

— Не трудись звонить в аэропорт. Я сам это сделаю. А ты поезжай в офис, возьми бумаги и позвони Десмонду. Он мне сейчас очень нужен.

В детстве Рэчел никак не могла понять одного: цыплята, которых держала ее бабушка, еще бегали некоторое время после того, как им отрубали головы. Сейчас, прочитав в «Голливудском вестнике» о том, что ее сняли с фильма, она наконец поняла почему. Тело все равно продолжает совершать свои привычные движения, как бы ни был тяжел удар.

«Голливудский вестник» доставили на Бали с утренним рейсом. До актеров экземпляры газеты дошли около полудня. Рэчел прочла заметку за ленчем. И, несмотря на это, она докончила ленч и даже вернулась к работе. Неподвижно сидела перед гримером, пока тот превращал ее в Мэйбл, потом оделась и пошла на съемочную площадку.

Рик смотрел на нее в растерянности.

— Не стоило вам приходить. После этой новости я решил не снимать сегодня ваши сцены. Зачем зря тратить время.

Рэчел вернулась в трейлер, сняла грим, переоделась в шорты, пошла в отель. Может быть, искупаться? Теперь-то у нее есть на это время. Тут она вспомнила, как в первый раз плавала в бассейне отеля сразу после прибытия на Бали. В тот день она и познакомилась с Бобом.

Слезы полились ручьем. Она проплакала несколько часов, рыдала в голос, даже не стараясь сдерживаться. Здесь, в номере, стесняться было некого. Никто ее не слышал, никто не мог разделить ее горе.

Потом позвонила Клаудиа и пригласила на обед. Рэчел отказалась:

— Поминки мне не нужны.

— А кто говорит о поминках? Я просто хочу помочь тебе собраться с силами. Для этого ведь и существуют друзья.

В конце концов, Рэчел согласилась. Как знать, может быть, Клаудиа сумеет подсказать, где она, Рэчел, совершила ошибку.

Они обедали вдвоем в номере Клаудии. Рэчел ожидала, что все будет очень скромно: обед будет накрыт на кофейном столике, из тех продуктов, какие они обычно брали с собой в дорогу. Однако Клаудиа решила иначе. В этот вечер обслуживающий персонал отеля превзошел себя. В роскошном номере Клаудии имелась просторная столовая. Там Рэчел увидела накрытый стол, длинный, под белоснежной скатертью, со свечами, серебряными приборами и хрусталем.

— Ожидаются члены королевской фамилии? — спросила Рэчел.

Клаудиа рассмеялась:

— А какой смысл в этой столовой, если ею не пользоваться?

Рэчел нахмурилась:

— Знаешь, для меня не стоит устраивать эту показуху. Я сегодня совсем не в том настроении. И праздновать мне нечего.

— Это ты так думаешь.

Рэчел села. Налила себе вина.

— Извини, но я тебя не понимаю. Насколько я помню, меня сегодня вышвырнули вон. Ты считаешь, это повод для праздника? — Она взглянула на платье Клаудии, с огромными накладными плечами, наверняка от Брюса Олдфилда. — Что у тебя на уме?

— Ну, наконец-то. Да, у меня есть кое-что на уме. У меня для тебя потрясающая новость. И я собираюсь сообщить ее в соответствующей обстановке.

Она взяла со стола серебряный колокольчик и позвонила. Через несколько секунд появились четыре официанта с серебряными подносами в руках. На одном — чаши с душистой водой и полотенца, от которых поднимался пар. На двух других — всевозможные экзотические блюда с приправами карри. На четвертом — бутылка шампанского «Болинже» и два высоких бокала.

Рэчел обернулась к подруге:

— Может быть, все-таки скажешь, в чем дело?

Клаудиа улыбалась:

— Мы празднуем начало твоей карьеры на Бродвее.

Рэчел взяла одно из горячих влажных полотенец.

— Расскажи мне все, с самого начала, и ничего не упуская.

Клаудиа не спеша положила себе на тарелку понемножку из каждого блюда с карри, потом горку риса. Рэчел наблюдала за ней, с трудом скрывая нетерпение. Она знала, что Клаудиа, как обычно, оставит почти все на тарелке. Кинозвезда постоянно помнила о своей фигуре и лишь изображала процесс еды для окружающих. На самом деле она ела только творог и грейпфруты. Рэчел не чувствовала голода и тем не менее принялась за еду. Возможно, это ее последний шикарный обед за счет студии «Магнум», так что надо воспользоваться случаем.

Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Клаудиа наконец заговорила. Оказывается, несколько дней назад ей позвонил знакомый продюсер, Лен Голдман. Он собирается ставить новый спектакль на Бродвее и предложил Клаудии одну из главных ролей. Но театр, как сказала Клаудиа, всегда будет напоминать ей о тех временах, когда она играла в водевилях без всякой надежды на успех. Нет, ее мир — это Голливуд. Так она и сказала своему приятелю. Потом она услышала новость о том, что Рэчел уволили, и тут же перезвонила продюсеру. Попросила прослушать ее подругу Рэчел Келлер.

Рассказ Клаудии звучал вполне правдоподобно, хотя на самом деле она и не была знакома с продюсером Леном Голдманом — приятелем Жизель. Конечно, Клаудиа не могла сказать об этом Рэчел. Ведь та уже знала, что ее роль в картине отдают Жизель, а услышав, что и роль на Бродвее может получить через Жизель, наверняка бы заподозрила какой-нибудь заговор. Нет, Клаудиа не могла этого допустить. Ну а к тому времени, когда все откроется, Рэчел уже уйдет из ее жизни. Тогда все это не будет иметь никакого значения.

Рэчел восприняла новость с восторгом.

— Вот уж не думала, что ты такой… настоящий друг. Вообще-то считается, что актеры должны помогать друг другу, но на самом деле мы никогда этого не делаем. Уж слишком сильна конкуренция в нашей профессии. Как мне тебя благодарить?

— Собирай чемоданы — и в Нью-Йорк. Лен хочет видеть тебя завтра, в крайнем случае, послезавтра. Так что на твоем месте я бы не задерживалась.

— Уже в пути. — Рэчел подняла бокал с шампанским. — Как я понимаю, мне нет необходимости спрашивать у кого-либо разрешения. В любом случае, я с удовольствием исчезну прежде, чем мне официально объявят об увольнении.

Клаудиа встревожилась:

— Ты разве не предупредишь Рика?

— Предупрежу, если успею. Если нет, ты ему скажешь. Для меня, чем меньше контактов со студией «Магнум», тем лучше.

Клаудиа еще больше забеспокоилась:

— Ну что ты, Рэчел, нельзя же просто так исчезнуть, не объяснив причины.

— Почему же? — с горечью произнесла Рэчел. — Другие позволяют себе что угодно, не объясняя причины. Боб, например, уволил меня без всякого объяснения.

Наступило молчание.

— По-моему, ты к нему несправедлива, — заметила Клаудиа. — У него могли быть самые различные причины, даже политические.

Рэчел нахмурилась:

— Но почему он ничего мне не сказал? Почему я должна была узнать об этом из газеты?

— Возможно, у него были связаны руки.

Рэчел пристально взглянула на подругу:

— Послушай, ты-то на чьей стороне? Я знаю, ты работаешь на Делани, но это совсем не значит, что ты должна защищать этого подонка.

Клаудиа налила себе еще шампанского. «Как же это все получилось?» — спрашивала она себя. И как все было бы хорошо, если бы она тогда не поддалась на уговоры Жизель. Они бы сейчас благополучно продолжали съемки и ждали возвращения домой. А теперь она оказалась в центре самой настоящей драмы. Если Рэчел исчезнет, не сказав никому ни слова и не оставив адреса, Делани, возможно, отнесет это за счет ее темперамента и через некоторое время забудет. А если нет? Клаудиа вспомнила, как он смотрел на Рэчел. Что, если он начнет задавать вопросы или, чего доброго, разыщет Рэчел? Тогда обязательно откроется, что это она, Клаудиа, способствовала ее отъезду в Нью-Йорк. С помощью Жизель.

Она медленно покачала головой. Еще шесть недель на Бали. Целых шесть недель.

Рэчел заметила тревогу на лице подруги.

— В чем дело? Не так уж все плохо, правда?

Клаудиа сделала большой глоток шампанского.

Боб Делани приземлился в лондонском аэропорту в восемь утра по местному времени. В самолете он почти не спал, и теперь его шатало. «Ничего, — думал он, — душ и хороший английский завтрак, какой можно получить только в „Савойе“, — и все придет в норму. Да, и еще, конечно, побриться». После этого он будет готов к встрече с Десмондом Френчем. При мысли об английской копченой рыбе и оксфордском мармеладе он незаметно для себя ускорил шаг. Через пятнадцать минут он получил багаж, прошел таможню и сидел в такси, направлявшемся к «Савойю».

Отель на Стрэнде считался одним из лучших в Лондоне. Приезжие с деньгами обычно останавливались на Парк-лейн — в «Хилтоне», «Дорчестере» или «Гросвенор-хаусе». Приезжие с деньгами и со вкусом — только в «Савойе». Здесь останавливались короли, государственные деятели, прожигатели жизни и кинозвезды. У всех был свой любимый номер с видом на реку.

В это утро Боб Делани решил воспользоваться всеми услугами, какие предоставлял отель. Он заказал полный завтрак, утренние газеты, стенографистку и парикмахера. К десяти часам он чувствовал себя готовым к разговору с Десмондом Френчем.

Офис Френча находился в переулке Святого Мартина, в десяти минутах ходьбы от «Савойя». Делани прошел это расстояние за пять минут. И сразу же пожалел о том, что не сэкономил силы, — в здании не было лифта. Одолев пешком четыре этажа, он наконец почувствовал, что сказывается влияние длительного перелета через разные часовые пояса. Войдя в офис, он повалился на кожаное кресло и хриплым голосом назвал секретарше свое имя. Через несколько секунд всемирно известный агент шоу-бизнеса стоял перед ним.

Внешность Десмонда Френча буквально ошеломила Боба Делани. Он знал об эксцентричности агента, но сегодняшний его костюм превзошел все ожидания. Вернее, не столько сам костюм, сколько ткань, из которой он был сшит. Каким-то образом Десмонду Френчу удалось уговорить своего портного сшить ему строгий элегантный костюм-тройку из бледно-голубой джинсовой ткани. В другое время он бы обязательно сказал Френчу что-нибудь по поводу его костюма, но сегодня мысли его были заняты более важными вещами. Он прошел за агентом в его офис.

Как оказалось, Десмонд Френч времени зря не терял. На его столе лежали копии контрактов Рэчел Келлер и Дэвида Прайса со студией «Магнум».

Как только Боб увидел бумаги Дэвида Прайса, губы его растянулись в широкую ухмылку.

— Как я вижу, великие умы мыслят в одном направлении.

Френч пожал плечами:

— Договор с Прайсом — это наша единственная возможность для маневра.

Делани обернулся к нему:

— Хотелось бы послушать ваши соображения по поводу этой ситуации.

Агент уселся за стол.

— Наверняка вам уже известно, что наш австралийский друг не очень доволен своим пребыванием на Бали.

— Да? А в чем дело? Может быть, еда ему не подходит?

— И не только еда. Насекомые кусают его в такие места, которые я даже описать не берусь, он с трудом переносит тамошний климат, и жена его на грани срыва.

Боб Делани снова ухмыльнулся:

— Вот бедняга. Так страдать за миллион баксов с каждого фильма.

Френч положил ноги на край стола.

— К этому я и подхожу. Я уже много лет знаю Дэвида. Жуткий эгоист. Если сказать ему, что он может бросить все это, покончить с Бали, с насекомыми, расстройствами желудка, ну и так далее, при том, что ему все равно заплатят… Могу гарантировать, он ухватится за такую возможность.

— У него на самом деле есть такая возможность?

— Есть. Я знал, что этот малый — в какой-то степени ипохондрик, и поэтому включил в его контракт специальный пункт на случай болезни. — Френч вынул несколько скрепленных листков из кипы бумаг на столе, показал Бобу. — Вот, посмотрите, страница четвертая, параграф седьмой. Здесь все написано. Если помните, я настоял на выполнении этого пункта, когда у Дэвида начались нелады со здоровьем. Если бы не я, вряд ли ему прислали бы врача из самого Лос-Анджелеса.

Делани перечитал соответствующий пункт седьмого параграфа и согласно кивнул:

— То есть, если бы Дэвид захотел, он мог бы уехать со съемок хоть завтра.

Десмонд улыбался:

— Да. Но у этого парня старомодные понятия. Он считает, что должен закончить начатое дело. Если, конечно, ему кто-нибудь не подскажет, что это вовсе не обязательно.

Боб рассмеялся:

— И кто же ему подскажет: вы или я?

— Надеюсь, ни мне, ни вам этого делать не придется. Если вы правильно поведете дело с Кейзером.

Делани сел перед большим столом из красного дерева.

— Похоже, у вас уже готов сценарий. Итак, что я должен сказать Дэну?

— По-моему, все очень просто. Если уйдет Рэчел, Дэвид Прайс тоже уйдет. У обоих звезд один и тот же агент — Десмонд Френч. И можете сообщить ему, что дядюшка Десмонд крайне недоволен нынешним положением вещей. Если этот подонок станет возражать, покажите ему седьмой параграф контракта, на четвертой странице. Я думаю, он сообразит, что к чему.

«Самолетной болезни» как не бывало. Делани больше не чувствовал ни усталости, ни головокружения.

— А вы ловкач! У меня такое чувство, что это обязательно сработает… Дэн, конечно, обвинит меня в шантаже.

— Конечно, — улыбнулся агент. — А как же еще делаются дела на Западном побережье?

В тот же день Делани улетел обратно в Лос-Анджелес. У него были дела поважнее, чем осмотр достопримечательностей, а в Лондоне больше ничто не удерживало.

Прежде чем покинуть отель, он позвонил в свой офис. Попросил Джуди прислать за ним машину в аэропорт и договориться о встрече с Дэном Кейзером. Чем скорее он поговорит с Кейзером, тем лучше.

Делани был почти уверен, что разговор с Кейзером пройдет без осложнений. Так и получилось. Кейзер всегда оставался реалистом. Между ними состоялась схватка, и в конечном счете выиграл Боб. Выиграл благодаря небольшой юридической тонкости. Ну ничего, он, Кейзер, с ним еще поквитается. Это не последняя их картина.

Когда Боб уже повернулся уходить, Кейзер положил руку ему на плечо.

— Надеюсь, она того стоит.

Делани пристально взглянул на него:

— А что вызывает у тебя сомнения?

— Ничего, — с невинным видом ответил Кейзер. — Просто я от кого-то слышал, что твоя птичка улетела.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревоженно спросил Делани.

— Только то, что сказал. Рэчел уже нет на Бали. Как только она узнала плохую новость, сразу же села на самолет и улетела в Нью-Йорк.

Делани пытался побороть панику.

— И что, черт возьми, ей понадобилось в Нью-Йорке?

Толстяк улыбался, как видно, очень довольный собой.

— Понятия не имею. Это не моя проблема. — Потом, увидев лицо Боба, он, по-видимому, сжалился: — Жизель наверняка знает больше, чем я.

Увидев Боба Делани на пороге своего дома, Жизель искренне удивилась:

— Разве вы не на Бали?! Что вы здесь делаете?

— Срочная встреча с Дэном. Может быть, пригласите войти?

Она отступила, давая ему пройти в гостиную.

— А здесь ничего не изменилось, — заметил он, разглядывая картины на стенах. — Я вижу, вы питаете все то же пристрастие к броскому антиквариату и порнографической живописи. Никогда не мог понять, чем вам нравятся эти картины.

— Вы об этом пришли со мной поговорить?

Он прошел к бару орехового дерева, на котором стоял поднос с напитками. Взял стакан.

— Нет, я пришел поговорить о Рэчел Келлер.

На какое-то мгновение Жизель как будто растерялась.

— А что о ней говорить? Я думала, с ней покончено.

Что же ей сказать? Она наверняка уже готовится к съемкам. Пакует вещи и учит роль. Если сказать ей правду, он скорее всего никогда не узнает, где сейчас Рэчел. Даже если она где-нибудь совсем рядом.

Он со стаканом в руках отошел к окну.

— Небольшая проблема с ее контрактом. Ничего особенного, но мне надо встретиться с Рэчел, чтобы кое-что уточнить.

Жизель смотрела на него с подозрением.

— Почему бы в таком случае не поговорить с ее агентом? Он ведь для этого и существует, как я понимаю.

Он одним глотком осушил стакан.

— Знаете, Жизель, давайте, вы будете заниматься своими делами, а я — своими, и так, как считаю нужным, хорошо? Я сказал, что мне надо повидать Рэчел Келлер.

Она пожала плечами:

— А я чем могу помочь? Я с ней даже незнакома.

— Я знаю, что вы с ней незнакомы, — терпеливо произнес он. — Но вам наверняка известно, где она сейчас.

Она смотрела на него без всякого выражения.

— Почему вы так решили?

Делани потерял терпение.

— Потому что все, что случилось с Рэчел за последние несколько недель, — ваших рук дело.

На щеках у нее выступили красные пятна.

— Кто вам это сказал, черт возьми?

— Дэн Кейзер. Поэтому кончайте изображать из себя невинность. Мне надо знать, где сейчас Рэчел и как с ней связаться. После этого я не стану отнимать у вас время.

Жизель села на большое бархатное кресло, провела рукой по волосам. Итак, Боб знает… Плохо дело.

— Надеюсь, это не помешает нашей совместной работе на Бали? Вы ведь не перестанете со мной разговаривать из-за этого?

— Только если вы скажете, где я могу найти Рэчел Келлер.

— Хорошо. Она в Нью-Йорке, остановилась в отеле «Роялтон» на Сорок восьмой улице. Поехала пробоваться на роль в новой пьесе. Пробудет там дня два, не больше.

Он поставил стакан.

— Это вы устроили? Я имею в виду прослушивание.

— Ну а если и я? Что в этом такого?

— Просто на вас это не похоже. Насколько я вас знаю, вы бы ее просто вытолкали и не потрудились найти для нее другую роль.

Она пожала плечами:

— Вы правы. Меня совсем не интересовало будущее Рэчел Келлер. Это все Клаудиа. Она считала, что надо компенсировать Рэчел потерю этой роли. Поэтому я кое-кому позвонила и кое о чем договорилась.

Делани пристально смотрел на нее. Даже сейчас в середине дня, на лице ее лежал густой слой косметики. А маникюр и прическа, конечно же, сделаны самыми дорогими парикмахерами. Во всем ее облике чувствовалось совершенство, за которым стояли немалые деньги. Ему вспомнилась Рэчел. Она-то выглядит совсем иначе. Почему же он так стремится увидеть ее?

— Значит, вы с Клаудией вместе все это задумали?

Только теперь она поняла, что сказала слишком много. Но поздно.

— По-моему, вам пора уходить. У меня полно дел. Надо упаковать вещи и многое другое.

— Не стану вас задерживать. — Он двинулся к дверям. — Передайте привет Дэну.

Какое-то мгновение она колебалась.

— Вряд ли я с ним увижусь. Завтра рано утром я улетаю на Бали.

Делани улыбнулся:

— А у меня такое чувство, что вы его обязательно увидите, еще сегодня. У него для вас важная новость.

Прежде чем она успела что-либо сказать, он вышел и хлопнул дверью.

Температура воздуха в Нью-Йорке приближалась к нулю. Рэчел, съежившись на заднем сиденье такси, плотнее запахнула пальто. В сумке у нее лежал адрес отеля на Сорок восьмой улице. На том же листке бумаги значился номер телефона театра «Феникс». Два ее прибежища в этом холодном враждебном городе… Будем надеяться, что хотя бы одно из них принесет ей спасение.

Еще до отъезда она разговаривала по телефону с Десмондом Френчем, который, казалось, не меньше ее был огорчен случившимся и намеревался что-то предпринять, вместе с Бобом Делани. До этого он велел ей сидеть тихо и ничего не делать. Однако потом явилась Клаудиа со своей новостью, и Рэчел первым же самолетом улетела в Нью-Йорк.

Если повезет, то еще до следующего разговора с Десмондом она получит работу. Рэчел скрестила пальцы на счастье, шепотом произнесла слова молитвы. Машина проехала через высокие ворота, и вскоре они оказались в Нью-Йорке.

Раньше Рэчел здесь не бывала. Город ошеломил ее своими размерами и толпами людей на улицах. Она почувствовала себя крошечной, незначительной. Со страхом ждала того момента, когда придется покинуть спасительное убежище желтого автомобиля-такси. Этот момент наступил раньше, чем она ожидала. Не успела еще Рэчел освоиться с потоком машин, как такси остановилось перед отелем «Роялтон».

С дорожными сумками в руках Рэчел прошла в вестибюль. Никто не вышел ей помочь — не того ранга был этот отель. За конторкой один человек работал за пятерых. Наконец Рэчел удалось привлечь его внимание и назвать свое имя. Молодой человек сверился со своими бумагами, подтвердил, что номер для нее забронирован, и выдал ей ключи — все это в считанные минуты.

Поднявшись в разболтанном лифте, который когда-то знавал лучшие времена, Рэчел нашла свой номер. И сразу почувствовала себя лучше. Комната оказалась значительно просторнее, чем она ожидала, и уютнее. Отель, по всей видимости, существовал достаточно давно и, судя по высоким потолкам и некоторым другим деталям, когда-то считался фешенебельным и престижным.

Клаудиа говорила, что драматурги и сценаристы часто останавливаются здесь. Любят этот отель за его чистоту и дешевизну и еще за то, что можно пользоваться баром находящегося поблизости «Алгокуина» и воображать, будто живешь именно там. Рэчел решила, что обязательно последует их примеру, и начала распаковывать вещи.

Через несколько минут позвонил служащий снизу и сообщил, что на ее имя пришел пакет. Рэчел попросила принести его к ней в номер. Это оказался текст пьесы «Война Лили», на роль в которой ей предстояло пробоваться. По-видимому, Клаудиа сообщила своему другу-продюсеру о ее прибытии.

Рэчел сняла трубку и набрала номер театра. Ответила какая-то девушка. Она сразу поняла, кто такая Рэчел, и сказала, что ждет ее завтра с утра. Теперь осталось лишь прочитать пьесу.

Через три часа Рэчел отложила пьесу, вся дрожа как осиновый листок. «Как же мне быть, — думала она. — Я не могу играть Еву, эта роль не для меня».

Дело в том, что ей предложили пробоваться на роль Евы фон Сидоу, немецкой баронессы, женщины на редкость холодной и жестокой. Рэчел просто-напросто не находила в себе этих качеств. Почему ей не предложили сыграть Лили? Эта роль подошла бы ей гораздо больше.

В пьесе рассказывалась история польки Лили Друкарц, в течение пяти лет боровшейся в одиночку против Третьего рейха. Ее предала женщина, на которую она работала, немецкая баронесса Ева фон Сидоу. Эту роль и должна будет играть Рэчел, однако сейчас она поняла, что просто не сможет с ней справиться.

Остаток дня она тщетно пыталась настроить себя на роль. Вспоминала прочитанные книги о войне, документальные фильмы, виденные когда-то, изо всех сил старалась найти хоть что-то внутри себя. Ничего не получалось.

Она пошла в ирландский ресторанчик напротив, заказала обед. Но есть не могла. Это ведь ее последний шанс. Последняя возможность получить работу в этой стране. Она ее упускает, упускает, не сделав даже первой попытки.

В эту ночь она плохо спала. Ей снился Боб Делани. Они оба сидели в зале суда. Рэчел на скамье подсудимых, Делани, в мантии и парике, — за судейским столом. Всю ночь шел судебный процесс и заслушивались показания против нее, пока в конце концов не зачитали приговор. Кто-то подал Бобу лист бумаги. Он надел черный капюшон. Сейчас она должна будет умереть.

Рэчел проснулась вся дрожа, в холодном поту, не веря тому, что еще жива. Нет, так не пойдет. Не может она сейчас позволить себе распускаться. Стоя под душем, она немного привела себя в чувство и решила, что будет играть Еву так, как написано в пьесе. Если в точности следовать тексту и сделать над собой усилие, может быть, никто и не догадается, что она не верит в этот образ.

Она надела джинсы, старую шерстяную рубашку и шотландский свитер — единственные ее теплые вещи. Потом поплотнее закуталась в пальто, вышла, остановила желтый автомобиль-такси, назвала адрес театра «Феникс».

Такого большого театра она еще не видела. В нем не было ни интимности, ни старомодного величия лондонских театров. И, тем не менее, едва пройдя на сцену, Рэчел почувствовала себя так, как будто вернулась домой. Позади сцены мрачные коридоры освещались голыми лампочками без абажуров, неоштукатуренные кирпичные стены покрашены грубой белой краской, а запах стоял точно такой же, как в театрах Манчестера, Ливерпуля и Брайтона: запах клея, застарелого грима и пота.

Что-то как будто взорвалось внутри Рэчел. Ей стало тепло, невзирая на нью-йоркский мороз. Пять минут назад, на входе, она назвала кому-то свое имя, а теперь театр настолько поглотил ее, что она даже не заметила девушку, вышедшую ей навстречу. Та несколько раз назвала ее по имени, прежде чем Рэчел услышала.

— Ох, извините, задумалась. Понимаете, я целых шесть месяцев не была в театре.

Пухленькая молодая девушка смотрела на нее не очень дружелюбно.

— По вас этого не скажешь. Выглядите вы так, будто не покидали театр.

Рэчел решила оставить эти слова без ответа. Девушка, по-видимому, — помощница продюсера, так что лучше ее не злить. Держась на некотором расстоянии, она последовала за девушкой за кулисы. Здесь царили те же запущенность и беспорядок, как и во всех других театрах. Вешалки с костюмами, вероятно, от предыдущих спектаклей; справа от сцены — стол с горами бумаги, видимо, копиями пьесы; на полу — провода, склеенные, как водится, изоляцией.

Толстушка обернулась к Рэчел:

— Лен сидит там, в первом ряду. Он сказал, чтобы я читала с вами. Раз вы пробуетесь на Еву, я буду читать за Лили.

В первый раз за все время Рэчел взглянула на нее внимательнее. Поэтический беспорядок на голове наверняка достигнут ценой немалых денег и массы времени. Стрижка в точности как у Джейн Фонда, темные волосы искусно покрашены «перышками». Свитер и юбка, без сомнения, куплены в комплекте и, конечно, в дорогом магазине. Да еще явилась за кулисы в замшевых туфлях… Рэчел представила себе эту принцессу, с ее бруклинским акцентом, в роли Лили. Ну, нет!..

— Лен передумал, в самую последнюю минуту, — быстро произнесла она. — Позвонил мне перед уходом и предложил попробоваться на Лили. Так что вы читайте за Еву.

Девица попыталась протестовать, но Рэчел, не слушая ее, прошла на сцену с текстом пьесы в руках. Накануне она прочла пьесу всего два раза, однако ощущение было такое, словно они с Лили — старые друзья. «Откуда я тебя так хорошо знаю», — думала Рэчел, произнося первые фразы, казавшиеся удивительно знакомыми, испытывая такие чувства, как будто Лили — это ее второе «я». Пьеса неслась, как резвый конь, а она, Рэчел, была всадником, направлявшим своего коня в нужную сторону.

Ее партнерша читала монотонно, время от времени нервно вскидывая голову и поглядывая в зал, словно ожидая, что их вот-вот остановят. Однако никто их не остановил. Дочитав до конца первого акта, Рэчел положила листки с текстом на стол и тоже перевела взгляд на зрительный зал. Что же сейчас будет?

Из зала на сцену, протягивая ей руку, поднимался худощавый человек небольшого роста, с бородой, в костюме, явно сшитом на заказ.

— Лен Голдман.

Рэчел открыла было рот, чтобы представиться, но он не дал ей сказать ни слова. Взмахнул каким-то листком бумаги перед ее носом.

— Здесь написано, что вы Рэчел Келлер. Но ведь Рэчел Келлер должна пробоваться на роль Евы.

Несколько секунд она колебалась. Потом решила: а что ей терять?

— Да, я Рэчел Келлер. Но я почувствовала, что не могу играть Еву, поэтому решила попробовать Лили. Надеюсь, вы не слишком разочарованы.

Она попыталась понять по его лицу, какое произвела впечатление, но в полумраке трудно было что-либо разглядеть. А вдруг он сейчас ее выгонит?

В этот момент она услышала его смех.

— Не извиняйтесь. Вы играли превосходно. Если бы я познакомился с вами раньше, ни за что не предложил бы вам роль Евы. Только Лили. Спуститесь, пожалуйста, в зал, я хочу узнать о вас побольше.

Рэчел, нервничая, пошла в зал. Оказавшись с ним рядом, обнаружила, что они одного роста. Лен Голдман представил ее высокой седовласой женщине:

— Роз Эндрюс, режиссер спектакля.

Они сели на первый ряд. В течение сорока минут Роз Эндрюс и Лен Голдман расспрашивали Рэчел о ее жизни и работе в театре. О том, в каких театрах она играла, где изучала методику игры, каковы ее приемы вхождения в роль. Рэчел рассказала им о себе все, включая взаимоотношения с Джереми Пауэрсом.

— Еще только один вопрос, — произнес Лен Голдман, когда она закончила. — У вас есть профсоюзный билет?

— Наверное, есть. Иначе я бы не смогла сниматься в «Покинутых». А почему вас это интересует?

— Потому что я хочу предложить вам роль Лили.

Несколько секунд она сидела неподвижно, ошеломленная его словами.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно. Честно говоря, я уже посмотрел двух американских актрис. Но с вами они ни в какое сравнение не идут.

Рэчел наконец улыбнулась:

— Значит, я могу позвонить своему агенту и сказать, что у меня снова есть работа?

Режиссер Роз Эндрюс наклонилась вперед, похлопала Рэчел по руке.

— Скажите своему агенту, что в течение двух лет он может о вас не беспокоиться. После того что я сегодня слышала, могу предсказать, что спектакль пойдет на ура и продержится на Бродвее никак не меньше двух лет.

В два часа дня Боб Делани вошел в свой номер в отеле «Плаза», кинул чемодан на кровать, прошел в соседнюю комнату, позвонил и заказал себе гамбургер. А потом наконец сделал то, о чем мечтал сегодня весь день. Набрал номер отеля «Роялтон» и попросил соединить его с Рэчел Келлер.

Голос ее звучал прерывисто, как будто она задыхалась. Делани был страшно рад, что ему удалось застать ее.

— Рэчел, это Боб Делани. Нам надо поговорить. Последовало короткое молчание.

— О чем?

— У меня хорошие новости. Ты снова работаешь в нашем фильме.

Он ожидал восторгов или хотя бы радостного удивления. Ни того ни другого не последовало.

— Я уже не уверена, что хочу работать в вашем фильме. Слишком много произошло с тех пор.

Он задержал дыхание, сосчитал до десяти.

— Я знаю, ты, должно быть, сердишься из-за того, что произошло. На твоем месте я бы тоже был зол как черт. Но всему этому есть объяснение. Послушай, я сейчас в Нью-Йорке. Почему бы нам не пообедать вместе, и я тебе все объясню.

— Потому что я не хочу обедать с вами. Ни сегодня, ни в какой другой вечер.

Он смотрел на трубку, не веря своим ушам. Потом решил сделать еще одну попытку.

— Послушай, Рэчел, произошло ужасное недоразумение. Тебя не должны были снять с фильма. Я только что из Лос-Анджелеса, там все улажено. Я повторяю: мы снова работаем вместе.

— Мистер Делани, вы можете работать над своим фильмом, но без меня. Через два месяца у меня начинаются репетиции в театре, а сейчас я собираюсь уехать в Англию.

В нем поднялось раздражение. Подумать только, из-за этой девчонки он объездил почти полсвета, его чуть не прихлопнули из-за нее! А теперь, когда наконец удалось все уладить, она, видите ли, решила с ним поквитаться.

— А как насчет твоего контракта? У тебя ведь контракт со студией, если я не ошибаюсь.

— Небольшая поправка: у меня был контракт. Но он утратил силу в тот момент, когда вы меня уволили. Так же, как и наша дружба.

С этими словами она положила трубку.

Боб Делани как будто окаменел. Он был так уверен, что увидит ее, настолько не сомневался, что она будет вне себя от радости, что даже велел Джуди заказать столик в ресторане «Четыре времени года» на сегодняшний вечер. Жаль… Ему очень нравится этот ресторан. И Рэчел он бы наверняка понравился.

Делани открыл записную книжку. В конце концов, Рэчел — не единственная девушка в Нью-Йорке.

В четверть восьмого вечера в лондонской квартире Десмонда Френча зазвонил телефон. Френч торопливо снял трубку — он спешил в оперу. Однако, услышав голос Рэчел, на минуту забыл об этом.

— Где ты, черт побери?

— В Нью-Йорке. И у меня много новостей.

— Рассказывай, только быстро. Я спешу.

За шестьдесят секунд Рэчел умудрилась рассказать о пьесе на Бродвее и о разговоре с Бобом Делани. Френч молниеносно произвел подсчет в уме. Если она не вернется на съемки, Боб Делани больше никогда не будет с ним разговаривать. Правда, свой процент от фильма Френч все равно получит. Он тяжело вздохнул. Нет, не привык он так вести дела. А кроме того, ему нравится Боб Делани. Пожалуй, даже больше, чем «Дон Джованни» в «Ковент-Гарден».

Он уселся поудобнее на своем неудобном золоченом стуле.

— А теперь я расскажу тебе кое-что о твоем увольнении. Может быть, после этого ты будешь по-другому относиться к Бобу Делани.

В течение двадцати минут он рассказывал Рэчел о том, как глава студии «Магнум» пытался заменить ее своей подружкой и как Бобу Делани удалось нарушить его планы.

— Он, знаешь ли, вовсе не обязан был это делать. Любой другой голливудский продюсер на его месте без звука отдал бы твою роль Жизель. Как я слышал, она довольно способная актриса. А Дэн Кейзер оказался бы в этом случае в неоплатном долгу у Боба.

— Почему же он это сделал? Что его заставило?

Некоторое время Френч молчал.

— Может быть, ты ему нравишься. А может, ему не понравилось то, что Клаудиа попыталась вмешаться в его дела.

— Клаудиа?! А она какое имеет к этому отношение?

Френч усмехнулся:

— А ты и не знала? Клаудиа тебя выдала. Сообщила кое-кому, что у тебя нет опыта работы в кино. Эта небольшая информация могла бы тебя погубить, не вмешайся Боб.

Рэчел не могла поверить.

— Но ведь Клаудиа — мой друг.

На другом конце трубки вздохнули.

— У женщин, подобных Клаудии, не может быть друзей. Она тебя использовала. В тех условиях ты оказалась для нее подходящим компаньоном. Но не думаешь же ты, что ваша дружба продолжилась бы и после возвращения в Лос-Анджелес?

Рэчел все еще не верила.

— Тогда почему она устроила мне прослушивание на Бродвее? Она ведь не обязана была это делать.

— Правильно, не обязана. Но для нее это не составило труда. И потом, она, наверное, все-таки чувствовала вину перед тобой. Послушай, Рэчел, а что, если бы тебе не дали эту роль? Ведь Клаудиа договорилась лишь о прослушивании. Это и я мог бы для тебя сделать. Ты сама получила роль, не забывай об этом. Тебя взяли на роль Лили благодаря таланту и решимости. Клаудиа тут ни при чем.

Последовало молчание. Рэчел напряженно думала.

— Но зачем ей понадобилось избавляться от меня? Она ведь ничего против меня не имела.

— Она — нет. Это Жизель захотела отобрать у тебя роль. А Клаудиа и Жизель — давние приятельницы. Клаудиа рассчитала, что для нее выгоднее помочь Жизель, чем тебе.

Рэчел, у себя в номере в отеле «Роялтон», почувствовала страшную тоску. Несмотря на разницу в положении, она привязалась к Клаудии. Она ей доверяла. Похоже, что в этом мире никому нельзя доверять.

— Кто вам об этом рассказал?

Френч откашлялся.

— Боб Делани. Когда прилетал в Лондон. Бедняга достаточно долго жил с этим. Кейзер приказал ему заменить тебя на Жизель уже несколько недель назад.

— Ах, черт! Вот, значит, почему он мне ничего не сказал. Он надеялся, что сможет это остановить. Что же мне теперь делать?

— Ты это о чем?

— О Бобе, конечно. Я ведь его послала. После всего, что он для меня сделал…

Десмонд взглянул на часы. В «Ковент-Гарден», наверное, уже заканчивается первый акт. Если поторопиться, он еще успеет до перерыва.

— На твоем месте я бы попытался разыскать Боба и извинился перед ним, сегодня же вечером. У тебя еще есть время закончить съемки, прежде чем вы начнете репетировать пьесу.

— Но где, где я его найду?

— Спокойно. У меня есть план. Приезжая в Нью-Йорк, Боб всегда заходит выпить в бар своего отца, в Грэмерси-парк. Он бывает там практически каждый вечер, примерно в шесть. Кстати, этот бар носит имя Делани.

— Как мне его найти?

— Минутку. — Френч порылся в ящике стола, вынул записную книжку. — Бар «Делани» находится на углу Второй и Западной одиннадцатой. Да, Рэчел, сделай мне одолжение, не появляйся перед ним в своих старых джинсах. Постарайся произвести впечатление.

— Но у меня здесь ничего нет, — с сомнением проговорила Рэчел. — Придется пойти в магазин.

— Ну, так пойди в магазин и купи. При том, что тебе платят за «Покинутых», ты вполне можешь себе это позволить.

Пятую авеню Рэчел почти пробежала. Начала с «Блумингдэйлз», где купила пару огромных золотых колец в уши. Однако все остальное показалось ей либо чересчур элегантным, либо чересчур невыразительным, либо слишком уж официальным.

Дальше она помчалась к Саксу и попала в разгар рекламной распродажи детских игрушек. По всем этажам магазина бродили малыши с огромными пакетами и воздушными шарами, повсюду встречались персонажи Уолта Диснея: Микки-Маус и семь гномов. У Рэчел не хватило духу спросить, где находится отдел готового платья.

Тогда она решила попытать счастья в «Бергдорфе». Там продавали одежду от Ральфа Лорена, в стиле «сельская пастушка»: длинные широкие юбки и узкие короткие жакеты с множеством серебряных пряжек. Будь Рэчел американкой, она бы, наверное, купила все это, не задумываясь. Но она не ощущала себя американкой, а в этой одежде — еще меньше, чем в своей собственной. Нехотя она сняла мексиканский пояс, расстегнула юбку. Снова влезла в свои старые джинсы и, внезапно почувствовав страшную усталость, побрела в отдел Сен-Лоран. Часы показывали четверть пятого, а ей удалось купить лишь пару золотых серег.

Она припомнила времена своих провинциальных гастролей. Времена безденежья. Каждый раз, приезжая в другой город, она обходила магазины и примеряла одежду. В те дни, когда не было денег, все, казалось, ей шло, все было впору. Теперь у нее куча денег, но она не может ничего выбрать. Чем больше дорогих туалетов она просматривала, тем больше расстраивалась. Все они предназначались для шикарных дам, выглядели роскошно, спору нет, но ни в одном из них не ощущалось сексуальной привлекательности.

Без пятнадцати пять она вышла из «Бергдорфа». Попробовать еще один магазин? Ну а если и там ничего — придется идти просить прощения у Боба в старых джинсах.

Приняв это решение, она сразу почувствовала себя лучше. Достала путеводитель, пробежала глазами перечень магазинов и остановилась на заведении Генри Бендела, как раз за углом. Через три минуты она вошла в магазин и ощутила, как поднимается настроение. Этот магазин выглядел не таким солидным, как предыдущие, более молодежным. Рэчел прошла в отдел нижнего белья. Здесь на специальной витрине висели образцы всех видов трусиков, которые имелись в продаже: невероятно тонкие бикини из атласа, шелка, кружев. Рэчел купила три пары трусиков, все черные, бюстгальтер и еще пояс с резинками. С трудом подавила улыбку. Она ведь собирается лишь попросить прощения, не так ли? И вообще, Боб Делани сохранил ей работу, а не жизнь.

Отдел готового платья состоял как бы из нескольких самостоятельных маленьких магазинчиков. В одном висели платья восточного типа. Не ее стиль. В другом — коллекция закройщика из Мэна. Опять не то: слишком напоминает Западное побережье. В соседнем секторе продавалась одежда из кожи — пальто, жакеты, брюки, длинные расклешенные юбки. Все они выглядели великолепно. Рэчел машинально повернулась, чтобы уйти. Ей это всегда очень нравилось, но… не по карману. Так что лучше уж не расстраиваться понапрасну.

Однако в следующий момент она повернула обратно. Какого черта, она же теперь играет на Бродвее и может позволить себе все что захочет.

Через десять минут она выбрала пару облегающих брюк светло-шоколадного цвета и шифоновую блузку. А к брюкам длинный жакет — просто не смогла устоять перед таким искушением. Надев жакет, она обнаружила, что изнутри он проложен мягким мехом нутрии, тоже коричневого цвета. Ну все, плакала ее трехмесячная зарплата. Но вспомнив слова Десмонда Френча, Рэчел приободрилась и с высоко поднятой головой вышла из примерочной.

Из зеркала напротив на нее смотрела незнакомая женщина. Она-то привыкла видеть себя либо в джинсах, либо в театральном облачении. Но это… Так выглядят модели на глянцевых обложках журналов. В таком виде она, конечно же, убедит Делани простить ее.

Часы показывали половину шестого. Портье в отеле говорил, что в это время дня до Грэмерси-парк можно доехать минут за сорок. Рэчел знаком подозвала продавщицу:

— Вы принимаете карточки «Америкэн экспресс»?

Девушка кивнула.

— Тогда я беру это.

— Как, все?!

— Да, все, что на мне надето. С одним условием: не заставляйте меня сейчас все это снимать. У меня срочная встреча, успею только поймать такси и доехать до места.

Через четверть часа Рэчел сидела в такси в своем новом шоколадно-коричневом костюме и шифоновой блузке, в ушах — новые золотые серьги, на ногах — сапожки под цвет костюма, купленные уже на выходе из магазина.

К бару «Делани» она подъехала ровно в шесть. Она ожидала увидеть пивнушку из тех, что попроще, рассчитанную на рабочих или водителей такси. Однако это оказалось очень приятное заведение. В такие кафе обычно приходят целыми семьями, поужинать на скорую руку после рабочего дня; влюбленные заходят сюда выпить перед обедом. Солидная стойка из дубового дерева, лампы под шелковыми абажурами, официантки в клетчатых передничках.

Похоже, шесть часов вечера — здесь самое горячее время, решила Рэчел. Кафе было переполнено, все столики заняты, к стойке не пробиться. «Для начала выпьем чего-нибудь, — подумала она, — а потом можно будет осмотреться».

Пробираясь к стойке, она услышала, как кто-то произнес ее имя. Голос, без сомнения, принадлежал Бобу Делани. С чувством огромного облегчения Рэчел направилась к нему, и… облегчения как не бывало: рядом с Бобом, по-хозяйски держа его под руку, стояла девушка. Прическа — только что от парикмахера. Провела там, должно быть, не меньше чем полдня. Эту стрижку ввела в моду Фарра Фосетт — этакая элегантная небрежность, поэтический беспорядок. Рэчел знала, какими трудами он достигается: каждая якобы небрежно выбившаяся прядка тщательно взбивается и фиксируется лаком. Рэчел возненавидела девушку с первого взгляда. Та с нескрываемым любопытством осмотрела ее с головы до ног и обернулась к Бобу:

— Кто эта красотка?

Его, казалось, все это очень забавляло.

— Кэролайн, позволь представить тебе Рэчел Келлер. Еще два часа назад она была одной из звезд в моем фильме. Потом она меня бросила. Но я не держу зла. Рэчел, заказать тебе что-нибудь выпить?

— Нет, позвольте лучше я сама.

Прежде чем он успел возразить, она подозвала бармена и заказала еще по одной для Делани и его девушки. Себе она попросила принести пива, однако в последнюю минуту передумала.

— Виски здесь подают?

— Только ирландское.

— Подойдет. Большую порцию, льда не нужно.

Делани отошел от своей блондинки.

— Чему я обязан?

Рэчел выпрямилась.

— Я разговаривала с Десмондом, — тихо произнесла она. — Он рассказал, что вы для меня сделали. Поэтому я решила разыскать вас и принести извинения.

Он ухмыльнулся:

— А за что именно? За то, что бросила работу, или за то, что отказалась пообедать со мной сегодня вечером?

Блондинка внимательно прислушивалась.

— Я думала, ты меня пригласил на обед. Про нее ты ни слова не говорил.

Делани легонько обнял ее за плечи.

— Тебя, тебя, моя радость. У дамы, которая пьет ирландское виски, сегодня другие планы на вечер.

Рэчел почувствовала себя очень неуютно.

— Послушайте, я не собираюсь отнимать у вас время. Просто… если вы еще не нашли мне замену, я бы хотела получить свою роль обратно.

Делани сделал глоток.

— Я подумаю об этом. Я остановился в отеле «Плаза», пробуду в Нью-Йорке до завтрашнего дня.

Позвони мне, тогда и поговорим. — Он взглянул на часы. — Дорогая, нам пора. Меня люди будут ждать, не хочу опаздывать. — Он поцеловал Рэчел в щеку и встал. — Спасибо за угощение. Желаю приятно провести вечер.

С этими словами он взял Кэролайн под руку и повел к выходу.

Рэчел повернулась к стойке бара, чувствуя, как изнутри поднимается отчаяние. Она его искала, так хотела объясниться, а он не дал ей возможности. Взглянула в зеркало, висевшее позади стойки. Какая блестящая, какая привлекательная женщина. Ну просто картинка из модного журнала. И все впустую. С тем же успехом могла бы явиться сюда и в джинсах. Она залпом осушила стакан. Может, заказать еще? Потом вспомнила, что бар принадлежит отцу Боба. Ну нет, сегодня она уже сваляла дурака перед одним из Делани. Совсем не обязательно выставлять себя на посмешище перед всей семьей.

Целых пятнадцать минут она не могла поймать такси. Еще полчаса потратила на дорогу в потоке машин. Когда подъехала к отелю, наступило время обеда. Пойти в кафе напротив, поесть стейк? Нет… Сейчас ей хочется только выпить, и в полном одиночестве, чтобы никто ее не видел. Она быстро направилась к бару отеля.

В баре царил полумрак, но отнюдь не для интима, а для того, чтобы скрыть потрескавшуюся краску на стенах. Эта обстановка вполне соответствовала настроению Рэчел. Уж если катиться на дно, так по крайней мере без свидетелей.

Она прошла к стойке, заказала ирландского виски. В баре, кроме нее, сидел лишь один посетитель. Сейчас он легкой походкой приближался к ней.

— Ты твердо решила сегодня напиться? Или, может быть, сначала пообедаем?

Она резко обернулась. Перед ней стоял БобДелани.

— Как это так? — пробормотала она в растерянности. — У вас же свидание…

— Точно. Было свидание. Но она меня послала. Решила, что между мной и тобой что-то есть, а она всего лишь замена, на худой конец. Сказала, что ее это не устраивает.

— А вы что ей ответили?

— Правду. Я действительно пригласил ее на безрыбье.

— По-моему, это жестоко…

— А жизнь вообще жестокая штука. И потом, я слишком долго тебя догонял, чтобы опять терять время.

Ей вспомнился тот вечер, когда они в первый раз обедали вместе. «Значит, я была права, — подумала Рэчел, — он собирается говорить не только о работе».

— Ты сегодня обедала? — услышала она его голос.

— Кажется, нет.

Он улыбался:

— Если тебя это интересует, у меня заказан столик в ресторане «Четыре времени года». Можем пойти туда.

Она взглянула на него из-под ресниц:

— Меня это интересует.

В таком ресторане Рэчел еще не бывала. Винтовая лестница вела в главный зал, полутемный и, тем не менее, очень импозантный, переполненный важными людьми, обсуждавшими дела. Боб назвал свое имя метрдотелю и обернулся к Рэчел:

— Не беспокойся, здесь мы обедать не будем. Он повел ее по коридору, обшитому дубовыми панелями, потом под арку, и они оказались у продолговатого изогнутого лазурно-голубого бассейна, вокруг которого стояли столики. За ними сидели люди, обедали. Рэчел была потрясена.

— Ты часто здесь бываешь?

Он кивнул:

— Когда есть что праздновать.

О чем это он? Неужели о ней? Рэчел почувствовала себя польщенной.

Они сели за столик. Боб заказал устрицы и бифштекс с кровью. Рэчел упрекнула его в кровожадности, на что он, смеясь, ответил, что все ирландцы таковы, поэтому ей остается только смириться.

Принесли заказ. Рэчел неожиданно почувствовала зверский аппетит. За едой она рассказывала Бобу о пьесе, на роль в которой только что пробовалась. Оказалось, что Боб когда-то работал с Роз Эндрюс. Почти весь обед они проговорили о Роз, о будущем спектакле, о возможностях, открывающихся перед Рэчел на Бродвее.

Со стороны могло бы показаться, что это обычный обед с мужчиной, который решил ее побаловать. Однако в какой-то момент Рэчел взглянула ему в глаза и почувствовала, что пропала. В конце концов, она не выдержала и задала вопрос, который давно ее мучил:

— Тогда на Бали, после первого нашего вечера… почему ты стал избегать меня?

Он искоса взглянул на нее.

— Но ведь ты сама сказала, что скорее застрелишься, чем заведешь роман с продюсером.

— Сначала ты заявил, что скорее застрелишься, чем опять женишься на актрисе. Вообще, насколько я могу припомнить, ты очень оскорбительно отзывался об актрисах.

Он положил ладонь на ее руку.

— Это было до того, как я в тебя влюбился.

Она опустила глаза.

— Я и понятия не имела…

— Не хитри, ты все прекрасно понимала. А с какой стати я стал бы гонять по всему свету, чтобы отвоевать твою роль? Если уж это не доказательство любви, то… я не знаю.

На секунду она увидела его глазами посторонней женщины: блестящий продюсер, влиятельный человек, один из голливудского «ближнего круга». И такой человек не пожалел ни сил, ни времени, рискнул вызвать неудовольствие всемогущего главы студии «Магнум», только чтобы сохранить ей работу. Внутри у нее как будто ослабла какая-то тугая пружина. Она столько времени сдерживала свои эмоции. С самого разрыва с Ричардом. Теперь в этом больше нет необходимости. Теперь она может любить, не стесняясь и не сдерживая чувств, потому что ее тоже любят.

Она оглядела сверкающий бассейн, ресторанный зал, свежие цветы на столиках, шикарных ньюйоркцев. Хорошо бы сейчас оказаться совсем в другом месте.

Боб, по-видимому, прочел ее мысли. Подозвал официанта, попросил счет. Что же он собирается делать теперь? Поведет ее в ночной клуб или, может быть, в какой-нибудь бар?

— Ты где остановился? — нервничая, спросила Рэчел.

— Там же, где и ты.

Он повез ее к себе, в отель «Плаза». Пока поднимались в лифте, она не решалась посмотреть ему в глаза. Как глупо, она же не зеленая девчонка. Рэчел припомнила, как вела себя с другими мужчинами, какой была уверенной и всезнающей. Что же с ней сейчас?

Лифт остановился на девятнадцатом этаже. Номер-люкс с огромной гостиной ее буквально потряс. Все это время она старалась забыть о том, что рядом с ней продюсер из Голливуда. Видела только человека… мужчину.

Он не предложил ей выпить. Даже осмотреться как следует не дал. Просто заключил в объятия и стал целовать, быстрыми, влажными поцелуями, которые становились все более продолжительными и страстными. Рэчел ощущала, как пульсирует жилка у нее на шее. В эту минуту она желала его так, как никогда и никого на свете.

На секунду она отстранилась от него.

— На мне слишком много надето.

Он стал расстегивать ей блузку, жадно ощупывая гладкую теплую кожу.

— А вот бюстгальтера на тебе нет!

Она рассмеялась, прижала его к себе. Он с лихорадочной поспешностью скинул пиджак.

Стоя в этой просторной гостиной, они раздевали друг друга. Рэчел сняла с него рубашку. Боб расстегнул на ней брюки, снял блузку. Наконец, остались только трусики. Он медленно провел руками по ее телу, задержался на груди, потом на изгибе талии, на шелковом треугольничке внизу. Осторожно спустил эту последнюю завесу.

Рэчел ожидала, что будет испытывать смущение, однако, когда он поднял ее на руки и понес в спальню, чувствовала лишь бешеный прилив желания. Ей хотелось ощущать его как можно ближе, теснее, внутри себя… Она открылась ему вся. Как слепые, они тянулись друг к другу. Чувствовать, осязать, пробовать друг друга на вкус. Она держала его в своих руках, напрягшегося, твердого как камень. Он раздвинул ей ноги и вошел в нее с такой силой, что дыхание перехватило. Непроизвольно она двигалась в такт его движениям, как будто знала его всю жизнь. Его плоть была ее плотью, его сердце — ее сердцем, его оргазм — ее оргазмом.

Они заснули, не разжимая объятий. В эту ночь они несколько раз засыпали и просыпались, и снова любили друга, и засыпали иногда, не успев оторваться друг от друга.

Проснувшись наутро, Рэчел поняла, что не хочет расставаться с Бобом Делани. Никогда.

Глава 10

Жизель установила сиденье тренировочного велосипеда так, чтобы было удобно, настроила таймер и на двадцать минут отключилась от действительности, отдавшись изматывающему упражнению. Вообще-то она его терпеть не могла, но сегодня занималась с остервенением спортсмена перед решающими соревнованиями. Однако двигала ею отнюдь не любовь к спорту, а бешенство.

Примерно через час после ухода Делани она разговаривала по телефону с Кейзером. Он сказал, что сегодня они не встретятся: он не сможет уйти из офиса. Жизель тотчас же почуяла неладное. Для нее у Дэна всегда находилось время. Когда он сообщил ей, в чем дело, все сразу встало на свои места. Конечно, он сейчас просто не мог бы посмотреть ей в глаза. Что же касается ее, то первым побуждением было послать его к черту. Однако она сдержалась. Дэн Кейзер — это не какой-нибудь там прощелыга, погуливающий от жены. Дэн Кейзер — один из самых могущественных людей в Голливуде. Если повести себя по-умному, от него еще можно будет чего-нибудь добиться. Поэтому она смиренно выслушала его и договорилась о встрече на послезавтра, когда оба они успокоятся. Положив трубку, надела спортивный костюм и отправилась в гимнастический зал. Слава Богу, подошло время ленча, и в зале никого не было. Сегодня ей не хотелось встречаться ни с кем из знакомых. Ей нужно всецело сосредоточиться на будущем, а прошлое… прошлое изжить из своего организма.

Она взглянула на таймер тренировочного велосипеда. Осталось еще пятнадцать минут. Мысли вернулись к Дэну Кейзеру.

В самом начале их знакомства, еще до того, как они стали любовниками, Дэн спросил, чего она хочет, и она ответила: власти. Даже объяснила, почему ей так хочется власти. Пока что ничего не изменилось. Она по-прежнему устраивает чужие дела. Добивается того, чтобы у других людей в жизни что-то происходило, а сама остается в тени. Ей это надоело. Хочется быть в центре событий. Если ей не суждено стать кинозвездой… что еще можно придумать?

Велосипед замедлил движение и остановился. Жизель сошла с него, вся мокрая от пота. Направилась к аппаратам «Наутилус». Выбрала из них тот, что тренирует плечевые мышцы, установила вес двадцать пять килограммов, с силой потянула вниз.

В этот момент в зале появилась Карла Кейзер, изнеженная, чопорная блондинка. Жена Дэна Кейзера иногда приходила в гимнастический зал во время ленча, когда здесь не было частных тренеров. Жизель отпустила гири и прокричала слова приветствия. Карла, как будто не слыша, направилась к аппарату для бега.

Жизель тяжело опустилась на пол. Карла сознательно ее проигнорировала, в этом не было сомнений. Неужели она что-нибудь узнала? Да нет, не может быть. Они с Дэном никогда не забывали об осторожности. Не посещали те рестораны и клубы, где могли встретиться с людьми своего круга. После того первого ленча в «Спагосе» Дэн водил ее лишь в маленькие национальные ресторанчики в Уэствуде и Санта-Монике. Нет, конечно, Карла ничего не знает. Просто стервозничает, как всегда. А может быть, она, Жизель, что-нибудь упустила из последних событий светской хроники? Она вздохнула и пошла к другому аппарату, разрабатывать мышцы бедер.

Эта мысль появилась совершенно внезапно. Как же она сразу не подумала! Ведь это так просто: она заставит Дэна развестись с Карлой и выйдет за него замуж. Жизель взглянула в дальний угол зала, где чопорная блондинка накачивала мышцы. Кроме них, в зале никого не было, и, тем не менее, Карла Кейзер продолжала делать вид, что не замечает Жизель. Вот стерва! Ну ничего, скоро ей придется спуститься на землю. Сама напросилась.

Карла всегда держалась на редкость высокомерно. И неудивительно, при таком-то папаше. Джерри Голд — владелец самого крупного пакета акций киностудии «Магнум». У Карлы всю жизнь было все, чего она хотела, и все самое лучшее — первоклассные туалеты, лучшие места в ресторанах, всевозможные развлечения. А когда подошло время, она получила лучшего мужа, какого только можно купить за деньги.

Жизель вспомнила о детях Дэна — Донни и Ленни. Не окажется ли он привязанным к жене из-за них? Да нет, они уже большие, вполне могут обойтись без отца. Ну а сама Карла? Станет ли она сражаться за Дэна или согласится отдать его за большие алименты?

Взвешивая в уме обе эти возможности, Жизель незаметно для себя начала строить планы. Карлу придется устранить, это ясно. Но вот каким образом?

Когда Карла выходила из гимнастического зала, время ленча давным-давно прошло. Жизель Паскаль, в дальнем углу зала, все еще тренировалась, вся мокрая от пота. На губах ее играла неясная усмешка. «Интересно, что у нее на уме», — подумала Карла.

Клаудиа всегда знала, что киношники — самые отъявленные сплетники в мире. Особенно люди, занятые в одном фильме. Они даже хуже парикмахеров или безработных актеров. А уж выдумывать всяческие небылицы — в этом им равных нет.

К тому времени, как Боб Делани вернулся на съемочную площадку, сплетням о Клаудии не было конца. За обедом Рик посвятил его в настроения съемочной группы. Они решили пообедать в номере у Боба и ввести друг друга в курс событий, происшедших за те несколько недель, что они не виделись.

Сначала говорил Боб. Не меньше двух часов он рассказывал Рику о том, что произошло с того момента, как он оставил Бали. События, о которых он рассказывал, сами по себе были столь драматичны, что он решил не посвящать Рика в свои отношения с Рэчел. Однако она этого не знала. Около полуночи раздался стук в дверь, и вошла сонная Рэчел. Соскучилась вдали от него. У нее, правда, хватило соображения одеться, и тем не менее все сразу стало ясно. Да и он больше не мог притворяться. Вдали от Рэчел он еще как-то пытался изображать равнодушие, но не сейчас, когда она была так близко. Он обнял ее за талию, повел в комнату.

— Девушка жалуется, что не может без меня заснуть. Как ты думаешь, долго мы еще просидим?

Рик взглянул на часы.

— Думаю, около получаса. Нет, побольше, минут сорок пять. Я должен рассказать о том, что происходит у нас здесь. — Он смотрел на Рэчел и Боба, прижавшихся друг к другу в уголке дивана. — Боюсь, у вас обоих могут быть большие неприятности, о которых вы и не подозреваете.

Делани встал, подошел к бару.

— Ну, тогда я выпью, пожалуй, на сон грядущий. А вы как?

Рик попросил виски. Рэчел сказала, что ничего не будет пить. Делани поставил на стол бутылку, два стакана, ведерко со льдом. Кивнул Рику:

— Давай сначала ты. Похоже, сейчас это не помешает. А потом расскажешь, что тебя гложет.

Рик не замедлил ответить.

— Клаудиа. Она доводит меня до белого каления.

Оказывается, кто-то из съемочной группы пронюхал, что Клаудиа причастна к увольнению Рэчел. И началось… Не то чтобы Рэчел пользовалась среди коллег особой популярностью. Никто в группе ее толком и не знал. Но они все были убежденными членами профсоюза и, как один, поднялись на защиту товарища по актерскому цеху.

К Клаудии же с самого начала все относились враждебно. Богатая, капризная голливудская стерва, которая ведрами пьет шампанское и смотрит свысока на всех окружающих. Рэчел в их глазах оказалась невинной жертвой. По одной из версий, между двумя женщинами существовала лесбийская любовь, подругой — они поссорились из-за Дэвида Прайса, по третьей — не поделили Боба Делани. Ирландец сделал большой глоток виски.

— Как это воспринимает Клаудиа?

— Нет, вы только послушайте, он меня спрашивает, как Клаудиа это воспринимает! Как личное оскорбление, вот как. Ведет себя так, будто все мы — ты, я, все без исключения члены нашей команды — специально создали такую ситуацию, чтобы сделать ее посмешищем.

Делани встревожился:

— Почему ты ничего об этом не сказал, когда я звонил из Нью-Йорка?

— Честно говоря, я надеялся, что все образуется само собой. Когда начались сплетни, Клаудиа вела себя безупречно. Делала вид, что она, так сказать, выше этого и ничего не замечает. Но потом подключились ее парикмахерша и этот придурок гример. Теперь каждый раз, когда я захожу к ней в номер, эти двое не дают даже приблизиться, загораживают ее от меня, как от Дракулы. Они так завели Клаудиу, что с ней невозможно нормально поговорить. О съемках я уж и не говорю.

Делани снова наполнил свой стакан. Похоже, разговор затягивается.

— Значит, ты пытался ее урезонить?

— И я, и Дэвид, и даже эта чертова Дарлин. Все пытались, но без толку. Целыми днями она сидит у себя в номере и накачивается шампанским. По-моему, мы уже перекрыли бюджет. А теперь она пропивает будущую прибыль.

— Послушайте, — заговорила Рэчел, — может быть, мне пойти к ней? До того, как это случилось, мы с ней были довольно близкими подругами.

Рик покачал головой:

— Можете забыть о вашей прошлой дружбе. С точки зрения Клаудии, вы причина всех ее теперешних несчастий.

— Но это вообще ни в какие ворота не лезет. Если память мне не изменяет, именно Клаудиа способствовала тому, что меня выгнали.

Рик устало тер глаза.

— Бога ради, не надо. Неужели вы думаете, что я этого не знаю? Да, она способствовала тому, что вас уволили, и ее вполне бы устроило, если бы все так и осталось. Но сэр Галахад, тот, что рядом с вами, ринулся на помощь И вот вы вернулись, держась за руки с господином продюсером. Вас восстановили в правах. А Клаудиа, между тем, вся оплевана. — Он запустил пальцы в свои густые черные вьющиеся волосы, так что они встали дыбом. — Понимаете, в чем дело: Клаудиа — кинозвезда, и она сейчас находится в очень затруднительном положении. В данном случае не важно, кто прав, кто виноват. Важно лишь одно: королева Голливуда потеряла лицо, а причиной тому — вы, Рэчел. Так что, на вашем месте я бы держался от нее подальше до самого конца съемок. Иначе… я ни за что не ручаюсь.

Делани обернулся к Рику, взял стакан из его рук.

— На сегодня с тебя хватит. Во сколько вы завтра начинаете и что собираетесь снимать?

Огромным усилием воли Рик попытался сосредоточиться.

— Начинаем, как обычно, с рассветом. Снимать будем в основном Дэвида, на природе. Я планировал начать сцены с Рэчел, но боюсь, завтра она будет похожа на чучело.

Делани задумался.

— А Клаудиа? С ней как?

Рик развел руками:

— А ты как думаешь?

Боб встал, взял Рэчел за руку.

— Ладно. Мы отправляемся спать. Утром Рэчел должна быть в гриме и костюме, независимо от того, как она будет выглядеть. По графику завтра снимается сцена на пляже. Мы итак потратили зря массу времени и денег.

Рик направился к двери.

— А как же насчет Клаудии?

Делани пожал плечами.

— Предоставь это мне. Однажды мне удалось привести ее в чувство, может, и на этот раз повезет. — Он похлопал режиссера по плечу. — Слушай, дружище, мне платят за то, что я улаживаю конфликты и управляюсь с истеричными дамочками. Твоя работа — стоять за камерой и, в конце концов, выдать нужное количество приличной пленки.

На следующее утро, проводив Рэчел на съемочную площадку, Боб Делани пошел искупаться. В бассейне отеля «Нуза Дуа» он нырял так же смешно и неуклюже, как когда-то в резиденции Клаудии Грэхэм. Его это не смущало. Он не собирался срывать аплодисменты, ему просто нужно было освежиться. Работа предстояла нелегкая. Потом он принял душ, побрился, плотно позавтракал, надел легкий костюм и направился к роскошному номеру Клаудии.

Дверь открыла пухлая маленькая блондинка с полупустым бокалом шампанского в руке.

— Привет, Сандра. Не рановато ли для шампанского?

Парикмахерша нахмурилась:

— А что мне делать? Клаудиа все равно сегодня не работает.

У Боба вертелись на языке несколько вариантов возможных ответов, однако он благоразумно воздержался. На следующем фильме, в котором будет сниматься Клаудиа, ему снова придется иметь дело с Сандрой. Так что лучше сохранить приятельские отношения.

— А где Клаудиа? — спросил он с легкой улыбкой.

— У бассейна. Вы с ней договаривались о встрече?

Делани оставил вопрос без ответа. Прошел на веранду. Как он и предполагал, Клаудиа лежала обнаженная, впитывая солнечные лучи. Вид этого нагого тела снова, в который уже раз, потряс его. Ему вспомнилась Рэчел, их любовь прошедшей ночью. На секунду он почувствовал угрызения совести, но тут же сказал себе: какого черта, то, что он испытывает сейчас, к любви никакого отношения не имеет.

Клаудиа, по-видимому, услышала, как он подошел. Встала, накинула пеньюар, предложила ему кофе.

Боб поднял брови, взглянул на полупустую бутылку «Болинже».

— Вы тоже пьете кофе?

Она рассмеялась:

— От вас ничего не скроешь! Можете присоединиться, если хотите. Но предупреждаю: около полудня я обычно теряю контроль над собой.

Она смотрела на него, не мигая. Ее тело снова встало перед его мысленным взором — большие темные соски, густые черные волосы внизу живота. Минуту назад она лежала здесь, вся открытая солнцу… «Что же в ней такого, в этой дамочке, — с раздражением подумал он. — Каждый раз, стоит оказаться рядом, хочется трахнуть ее, да так, чтобы задница лопнула». Он усмехнулся. Того же хочется, наверное, всем без исключения мужчинам. Поэтому ей и платят такие бешеные деньги. Поэтому и мирятся со всеми ее капризами.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Клаудиа.

— Я тут подумал: а что, если пригласить вас на ленч в таком виде?

— На ленч? — с отсутствующим видом она провела рукой по волосам. — Да нет, мне совсем не хочется есть.

Он взглянул на часы.

— Сейчас половина одиннадцатого. Значит, у вас есть полтора часа, чтобы собраться. Ну как?

— Смотря куда вы собираетесь меня пригласить.

— В «Оброй».

Зеленые глаза заблестели. Да, это стоит того, чтобы протрезветь и привести себя в порядок. Клаудиа уже слышала, что «Оброй» — самый дорогой и стильный отель на острове. Она даже знала людей, прилетавших из Калифорнии только для того, чтобы остановиться там на несколько дней.

Она направилась к ванной.

— Договорились. Только дайте мне два часа.

«Оброй» даже отдаленно ничем не напоминал расположенный поблизости курорт Кута, где полно баров и пьяных австралийцев в нелепых шляпах. «Оброй» посещала совершенно иная публика, и Клаудиа с удовлетворением это отметила в ту же минуту, как их наемный лимузин подъехал к отелю. Вокруг, утопая в зелени тропических деревьев, стояли небольшие частные коттеджи. Богачи, как известно, любят проводить свое свободное время, скрывшись от посторонних глаз. Сам же отель «Оброй» производил впечатление роскошного дома в восточном стиле, с очень небольшим количеством постояльцев. Здесь останавливались только избранные.

По бархатным лужайкам расхаживали павлины. Клаудиа смотрела на них с опаской, неизвестно, ручные они или дикие. Она всегда питала неприязнь к птицам. Боялась, что они могут вцепиться ей в волосы.

Боб, как будто прочитав ее мысли, подал ей руку:

— Не смотрите на них, и они вас не тронут.

Войдя внутрь, она сразу успокоилась. Если не считать ставшей уже привычной резьбы по дереву, здесь все напоминало любой отель класса «люкс». Толстые ковры под ногами, подобострастные служащие, обилие свежих цветов. Клаудиа прикрыла глаза, вдохнула букет ароматов. Кажется, она получит удовольствие от сегодняшнего ленча.

Войдя в ресторан, она с одобрением отметила ослепительно белые скатерти, серебряные приборы, сверкающий хрусталь. И еще — ту едва уловимую атмосферу, характерную для всех заведений, где привыкли брать с посетителей огромные деньги.

К главному ресторанному залу примыкал небольшой коктейль-бар, и Делани сразу повел ее туда. Прежде чем Клаудиа успела открыть рот, перед ней появилась бутылка «Болинже».

Клаудиа откинулась на стуле, расправила юбку и начала размышлять о том, какую выбрать линию поведения. Ясно, что Боб Делани всеми силами старается ей угодить, и понятно почему. До него дошли слухи о том, что с ней произошло, и теперь, как всякий хороший продюсер, он пытается исправить положение.

Она знала — и он, конечно, тоже это знает, — что ей придется продолжить съемки. Репутация их обоих зависит от этого фильма. Вопрос сейчас лишь в том, как долго стоит ей мучить его и какую цену она может потребовать за согласие вернуться к работе.

Она смотрела на красивого доброжелательного человека, сидевшего напротив, и вспоминала тот день, когда он впервые появился в ее доме в Бельэр. Он выглядел этаким добрым дядюшкой, готовым разрешить все ее проблемы. Однако она уже тогда почувствовала, что под этой личиной, может скрываться и смертельный враг.

Что-то внутри у нее как будто рванулось ему навстречу. К черту Дэвида Прайса и эту маленькую ханжу — его жену. Кажется, Клаудиа наконец нашла то, что искала.

Официант принес меню, снова наполнил бокалы. Клаудиа продолжала болтать как ни в чем не бывало. Теперь она никуда не торопилась. Она приняла решение, и времени у нее достаточно.

В обеденный зал они перешли около двух часов, но ни один из них до сих пор так и не затронул главную тему. Боб держался так, как будто это для него самое рядовое событие. «Слишком уж он спокоен», — думала Клаудиа. Если он расскажет еще хоть один голливудский анекдот, она взбесится. Она перевела разговор на фильм, не упоминая пока о том, что ее беспокоило. Заговорила о Дэвиде и его недомоганиях.

Боб незаметно взглянул на часы. Они провели вместе уже два часа, а она еще ни разу не упомянула Рэчел. Он слишком хорошо знал Голливуд и его публику, поэтому понял, что Клаудиа что-то замышляет. Если бы она хотела, чтобы он утихомирил сплетников, то так бы и сказала. Если бы собиралась потребовать от всех извинений, тоже высказалась бы напрямую. Нет, у нее, по-видимому, что-то другое на уме. Что ж, подождем еще. Как все опытные игроки в покер, он хорошо знал, что в этой игре главное — не карта, а крепкие нервы и терпение.

Минут двадцать они говорили о Дэвиде. В это время принесли заказ. Боб вернулся к разговору о Голливуде, но Клаудиа прервала его:

— У меня проблемы с одной нашей актрисой.

Боб улыбнулся своей легкой, добродушной, «продюсерской» улыбкой:

— В самом деле? Кто же это?

Клаудиа поджала губы.

— Вы прекрасно знаете, кто она. По-моему, все на Бали это уже знают.

Он взял ее руку.

— Радость моя, ну как я могу об этом знать? Меня не было на Бали больше двух недель.

Она смотрела на него с подозрением. Обманщик! Парикмахерша рассказала ей, что у него с Рэчел роман. И Клаудиа не сомневалась в том, что Рэчел изложила ему свою версию происшедшего. Ну что ж, еще не поздно и ей, Клаудии, включиться в игру…

Следующие полчаса Клаудиа пересказывала в деталях то, что Боб Делани уже знал. Тем не менее, этот рассказ его немало позабавил. Дело в том, что она излагала события таким образом, чтобы любому стало ясно — против нее, Клаудии, устроили заговор, а инициатором была Рэчел Келлер. Он даже не стал возражать. Пусть трактует, как ей вздумается, лишь бы вернулась к работе.

Он взял бутылку «Флери», наполнил бокалы. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Что у вас на уме?

— Но … я не понимаю.

— Да будет вам, Клаудиа. Это ведь по вине Жизель Паскаль из вас сделали посмешище. Но Жизель далеко, поэтому вы решили отыграться на Рэчел. Но вообще-то мне плевать, кого вы вините в своих несчастьях. Можете называть Рэчел как угодно. Она-то выдержит. А вот вы? Что, так и будете сидеть у себя в номере, пропивая собственную репутацию?

Она поставила бокал.

— Не только свою, но и вашу, не забывайте об этом. Если фильм не выйдет на экраны, вашей репутации конец, точно так же, как и моей.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. На губах играла та же легкая добродушная улыбка. Казалось, он абсолютно спокоен. Боб Делани прошел гораздо более суровую школу жизни, чем Клаудиа, и теперь собирался ей это доказать.

— Чушь! Вы, вероятно, не в курсе, но после того, как вы подписали контракт, я принял кое-какие меры предосторожности. Застраховался против любых неожиданностей. Имейте в виду: даже если мне придется еще раз снимать все ваши сцены, я все равно уложусь в бюджет.

Из нее как будто выпустили воздух, как из надувной куклы. Весь апломб исчез без следа.

— Уж не хотите ли вы сказать, что готовы заменить меня кем-нибудь другим?

— Именно. Или вы думаете, ваши сиськи единственные во всем Голливуде?

Теперь она всерьез встревожилась.

— Я хочу знать, кем вы собираетесь меня заменить.

Назвать Ракел Уэлш или Фарру Фосетт? Нет, слишком рискованно. Ложь насчет дополнительной страховки удалась на славу, но вот что касается имен… Ей стоит лишь снять трубку и навести справки.

Он наклонился к Клаудии, заговорил успокаивающим тоном:

— Не надо волноваться, никто вас не собирается никем заменять. Лучше расскажите, в чем проблема, а я постараюсь все уладить.

Это конец, поняла Клаудиа. Он уже был у нее в руках, он дал бы все, что бы она ни потребовала. А теперь, непонятно каким образом, она сама оказалась в роли просительницы. Как это произошло?..

Она попробовала разыграть свою последнюю карту:

— Главная проблема — Рэчел Келлер. Из-за нее я оказалась всеобщим посмешищем. Поэтому и не выхожу из своего номера. Можно ли поставить мне это в вину?

— Наверное, нет. Хотя, честно говоря, я не считаю, что в этом виновата Рэчел. Она стремилась лишь сохранить свою работу, и мне удалось ей помочь. Сожалею, если это подпортило вашу репутацию, но берусь уладить и эту проблему. Сплетни и пересуды прекратятся, все снова придет в норму.

— А как вы намерены этого добиться?

— Я не собираюсь ничего добиваться. Мы все сделаем вместе.

— Каким образом?

Делани почувствовал, как отпускает напряжение. Как будто разжались тиски на горле. Ведь если бы он позволил Клаудии воспользоваться своей властью, фильму конец. Такое в Голливуде случалось нередко — с другими продюсерами, на других фильмах. С ним — пока ни разу. Он мысленно постучал по дереву и возблагодарил всех своих богов. Потом обернулся к Клаудии.

— С завтрашнего дня у нас будет общий ленч. — Он заметил выражение ее лица и расхохотался. — Да нет, не здесь. На съемочной площадке. Каждый день, до самого конца съемок, будем накрывать стол на четверых. И каждый день вы, я, Рик Гамильтон и Рэчел Келлер будем на глазах у всей нашей команды вместе преломлять свой хлеб и наслаждаться обществом друг друга. Как думаете, сможете вы это сделать?

Она кивнула.

— Вот и хорошо. Когда все увидят, что вы как ни в чем ни бывало болтаете с Рэчел, слухи и пересуды прекратятся.

Она сделала глубокий вдох.

— Но после ленча мне ведь не нужно будет с ней разговаривать?

— Конечно, нет, если не хотите. За пределами съемочной площадки можете хоть камнями швырять друг в друга. Только чтобы никто не видел.

В какой-то степени Клаудиа почувствовала облегчение. Ей, правда, не удалось ни дискредитировать Рэчел Келлер, ни соблазнить Боба Делани. Но все еще впереди. Пока же, возможно, удастся сохранить лицо перед публикой.

В конце апреля Рик Гамильтон объявил, что съемки на Бали закончены, и они с Бобом Делани пошли отпраздновать это событие. Им было что праздновать. Работа завершалась точно по графику, а главное, несмотря на нездоровье Дэвида Прайса, капризы Клаудии Грэхэм и интриги вокруг Рэчел, они не только не превысили бюджет, но даже кое-что сэкономили. С чем и поздравил их лично Дэн Кейзер, прислав телекс.

— Уж этот ничего не упустит, — говорил Рик, доканчивая третью кружку пива. — Вот если бы нам пришлось потратить на миллион долларов больше, он бы наверняка объяснил это не своим вмешательством, а нашей некомпетентностью. А ведь такое вполне могло случиться, если бы ему все-таки удалось навязать нам эту свою Паскаль в самый разгар съемок.

Делани подал знак официанту принести еще пива.

— Но ему это не удалось, вот что главное. Мы все-таки выиграли.

— Пока выиграли. — Рик постучал по дереву. — У нас еще две недели павильонных съемок в Лос-Анджелесе.

Он наскоро подвел предварительные итоги.

Кое-кто из команды переболел лихорадкой, кое у кого были расстройства желудка, однако более серьезных недугов благодаря врачу из Лос-Анджелеса удалось избежать. Единственным серьезным случаем, пожалуй, можно считать несчастье с Сандрой, парикмахершей Клаудии: она наступила на медузу, и теперь нога сильно распухла и болела.

Дэвида Прайса Делани решил отпустить домой на неделю раньше остальных. Рик отснял все сцены, в которых был занят Прайс, а сам актер, судя по всему, окончательно выдохся. Сказалось неимоверное напряжение последних месяцев — ведь он пытался сконцентрироваться на роли, невзирая на постоянное недомогание. Однако Прайс до последней минуты оставался профессионалом высокого класса. Первые просмотры отснятого материала не оставляли в этом сомнений. Публика увидит того самого Дэвида Прайса, которого ждет с таким нетерпением. За свои деньги студия «Магнум» получила продукцию высокого качества.

Были и другие утешительные моменты. Шрамы, которых так опасалась Клаудиа, оказались практически незаметны даже в крупных планах. Вообще она выглядела потрясающе — тоже не обманула ожиданий.

И тем не менее звездой картины стала Рэчел. Невзирая на полное отсутствие опыта, она даже превзошла ожидания Рика. Было что-то такое в самой ее личности, что, проецируясь на экран, никого не оставляло равнодушным.

— Я обязательно хочу присутствовать при просмотре окончательного варианта, — сказал Делани. — Просто не терпится увидеть реакцию Кейзера.

— Уж не ждешь ли ты, что он станет извиняться за историю с Паскаль?

— Нет, конечно. Но в любом случае он будет выглядеть полным идиотом.

На следующий день все собрались в аэропорту. Жизни «на натуре» пришел конец. Для большинства это была вольная развеселая жизнь. Практически все, от актеров до осветителей, жили здесь намного вольготнее, чем дома. Больше уже такого не будет. Конец жизни в шикарном отеле. Теперь каждый день они будут приезжать в студию, и жить все будут по-разному. Те, кто побогаче, будут обедать в «Ла-серре» или в «Спагосе», другим же придется довольствоваться мексиканской едой на вынос или забегаловкой «Рибшек» вместо баров на пляжах в Кута. Все осознавали, что в тот момент, когда они ступят на землю в Лаксе, Бали, со всеми его прелестями, отойдет в область воспоминаний.

Все возвращались домой, за исключением Рэчел. Делани не забыл об этом и еще до отъезда забронировал для нее номер в «Беверли-Уилшир». Сейчас, в аэропорту, он размышлял, правильно ли поступил. После возвращения из Нью-Йорка они с Рэчел не разлучались ни на одну ночь. Не раз он испытывал искушение предложить ей поселиться в его квартире, однако что-то его останавливало. Со времени развода он никому всерьез не принадлежал. А главное, он еще не забыл ту боль, которую причинила ему Кэти. Больно было потому, что он раскрылся перед ней. И что же, снова повторить ту же ошибку и снова с актрисой? Он вспомнил пленку, которую они просматривали на Бали. Уже по тем кадрам было видно, что у нее есть талант. Так можно ли становиться на пути у таланта? Может ли он ждать, что она отдаст ему хотя бы часть той страсти, которая предназначалась зрителям?

Нет, не станет он предлагать Рэчел свою квартиру. Во всяком случае, не сейчас. Пусть пока поживет в «Беверли-Уилшир».

Рэчел поехала туда прямо из аэропорта: они прилетели рано утром в воскресенье. Величественный старый отель в конце Родео-драйв очень ей понравился. Ей предоставили номер-люкс на верхнем этаже, рядом с солярием, и она решила непременно этим воспользоваться.

— Дай мне время распаковать чемодан и вымыть голову, — сказала она Бобу. — Позвоню тебе, когда снова почувствую себя человеком.

Она почувствовала себя человеком, как только вошла в вестибюль отеля. Да, это несомненно высший класс. И в то же время удивительно уютный. Никакого показного блеска, ни канделябров, ни швейцаров в белых пиджаках. Однако роскошь класса «люкс» ощущалась во всем. Два огромных ресторана работали круглосуточно. Не важно, чего вам захочется — черной икры или самого обычного гамбургера, — и то и другое подадут одинаково быстро.

А ванная комната! Душ работал в пяти режимах, а в огромной мраморной ванне, кроме нее, могли бы поместиться все ее близкие друзья. Может, здесь принято устраивать вечеринки прямо в ванне? Да вот и целая кипа белых махровых полотенец — слишком много для одного человека, так же как шампуней и прочего.

Улыбаясь от счастья, она наполнила ванну, добавила три душистые эссенции и погрузилась в воду.

Проснулась она через час, и то только потому, что вода остыла и она начала замерзать. Ведь она сегодня не меньше двенадцати часов провела в пути. Пожалуй, одного часа сна в ванне будет недостаточно. Рэчел вытерлась пушистым полотенцем, завернулась в махровый халат, висевший в ванной, и забралась в постель.

Когда она открыла глаза, часы показывали два. Рэчел почувствовала зверский голод. Подошла к окну, посмотрела сквозь щелку в шторах. Увидела бассейн с шезлонгами. Солнце светило вовсю, день, похоже, достаточно жаркий. У нее появилась идея. Она подошла к телефону, сняла трубку.

— Скажите, нельзя ли подать ленч прямо к бассейну?

По голосу чувствовалось, что человек на другом конце провода улыбается.

— Обычно в жаркие дни мы так и делаем. Что вы хотели бы заказать?

Рэчел заказала три салата, бифштекс с кровью и мороженое.

— Еще что-нибудь желаете?

— Не знаю… может быть, фруктов.

— А те, что в номере, вы уже съели?

— Я их и не видела.

На другом конце линии послышался довольный смех.

— Фрукты есть в каждом номере, с наилучшими пожеланиями от нашего отеля. Пойдите-ка взгляните. А потом позвоните, если понадобится что-нибудь еще.

Рэчел положила трубку. Да это лучше любых каникул!

Температура за окном была около тридцати. Вполне можно искупаться.

К тому времени, как на серебряном подносе появился ленч, она уже успела вволю поплавать в бассейне. С опозданием вспомнила, что не заказала никакого питья, однако, как оказалось, и об этом за нее позаботились другие. На подносе стояли бутылка минеральной воды, кока-кола и полбутылки красного калифорнийского вина. Если леди захочет чего-нибудь еще, сказал официант, пусть даст знать.

В этом есть что-то декадентское, думала она: поедать ленч в три часа дня на берегу бассейна. С точки зрения обитателей этого сказочного городка, для купания еще слишком рано — не сезон, а для ленча уже слишком поздно. Тем лучше, решила Рэчел, по крайней мере, никто не помешает.

— Ну как, почувствовала себя человеком? — услышала она знакомый голос.

Перед ней стоял Боб, в джинсах и майке. Таким она его еще не видела. Он выглядел моложе и в то же время как-то… непривычно.

— А ведь обещала позвонить. Так бы я и просидел до полуночи в ожидании твоего звонка.

— Да нет, я собиралась позвонить сразу после ленча.

— Ленч в такое время? Между прочим, тебя пригласили на коктейль в половине седьмого.

— Кто это меня пригласил на коктейль?

Он присел рядом на шезлонг, обнял ее за талию.

— Например, Дэн Кейзер. Как ты к этому отнесешься?

— Не поверю, конечно. Еще месяц назад он хотел избавиться от меня.

Боб улыбнулся:

— Это вчерашний день. А вчерашний день в этом городе не существует. У Дэна сегодня небольшой прием. Он пригласил меня и мою девушку. Так что, если у тебя нет других планов…

— Думаешь, это благоразумно? Мы ведь сделали из него дурака.

Он от души рассмеялся:

— Конечно, это неблагоразумно. Но очень занятно.

Дэн и Карла Кейзер жили в роскошном особняке на высокой скале, обращенной к Тихому океану. Другие руководители студии предпочитали Беверли-Хиллз, Лорел-Каньон или даже близлежащий Малибу. В глубине души Дэн Кейзер предпочел бы то же самое. Но Карла и слышать не хотела. С раннего детства она привыкла к огромным имениям с теннисными кортами, бассейнами и отдельным домом для гостей. И теперь не собиралась менять стиль жизни.

У Рэчел возникло впечатление, что это не частные владения, а какой-нибудь загородный клуб. По пути к главному особняку они миновали конюшни, два огромных плавательных бассейна и четыре достаточно больших теннисных корта.

— А что он имел в виду под «небольшим приемом»? — нервничая, спросила Рэчел. — Может, быть, мне следовало надеть платье для коктейля?

— А у тебя оно есть? — улыбнулся Боб.

Она легонько хлопнула его по руке.

— Дело же не в этом. Я могла бы пойти и купить.

Он припарковал машину. Обернулся к ней. Она была в кожаных брюках, купленных в Нью-Йорке, и очень тонкой, почти прозрачной блузке леопардовой расцветки. Единственное украшение — копна золотисто-рыжих волос.

— С тобой все равно никто не сравнится, что бы они там на себя ни надели. У тебя есть нечто такое, чего не купишь ни в одном модном салоне, поверь мне.

Она ему поверила и продолжала верить до того момента, пока они не прошли через мраморный холл и не оказались в оранжерее, где и проходил прием. Рэчел в жизни не видела столько блестящих женщин, собравшихся в одном месте. Казалось, здесь поработал талантливый дизайнер, искусно украсивший этот дом очаровательными дамами, как обычно украшают интерьеры цветами. Парча, шифон, с блестками или расшитый драгоценностями, — все это сверкало и переливалось на свету. А их драгоценности! Ожерелья из изумрудов, целые каскады бриллиантов в ушах, на пальцах, на руках. Как в пещере Аладдина или в сказках «Тысячи и одной ночи»…

Рэчел была в отчаянии. Да что, в конце концов, она здесь делает?.. Боб куда-то исчез. Толпа поглотила его. Столько людей стремились пожать ему руку, поцеловать, похлопать по плечу. Рэчел осталась одна среди чужих людей, сжимая в руке бокал и изо всех сил стараясь выглядеть так, будто она здесь тоже своя. Это оказалось невероятно трудно. В школе искусств не обучали правилам поведения на светских приемах в Голливуде.

Она прошла к столу, стоявшему в центре оранжереи. Внимание сразу привлекла ваза в виде лебедя из кристаллов льда, в которой лежало не меньше пяти фунтов черной икры. Крупные блестящие черные шарики… Собраться с духом и запустить туда ложку? В этот момент Рэчел заметила знакомое лицо. Высокая худощавая фигура, немытые светлые волосы, слишком узкие, слишком обтягивающие джинсы с крокодиловым поясом с серебряной пряжкой… Но этого не может быть! Как он здесь оказался? Ну, допустим, в Лондон он еще мог как-то пробиться, но Беверли-Хиллз… Она сделала вид, что не замечает его, но поздно. Ричард Робертс уже пробирался к ней сквозь толпу. В отчаянии Рэчел огляделась, ища глазами Боба, но его нигде не было видно.

Она сделала глубокий вдох, высоко вскинула голову и протянула руку человеку, которого любила когда-то, казалось, больше всех на свете.

Он взял протянутую руку, потом притянул ее к себе и расцеловал в обе щеки.

— Здесь не принято пожимать руки. Ты этого еще не знаешь?

Сердце стучало у нее в груди, как молот. На мгновение даже показалось, что она сейчас потеряет сознание.

Ричард улыбался.

— Сколько же времени мы не виделись, Рэчел? Шесть месяцев? А может, восемь? Не важно, я никогда не забываю девушек, которые меня бросают.

— А я никогда не забываю парней, которые трахаются с начальством. Особенно, если они это делают для карьеры.

По-видимому, гнев вернул ей утраченное было равновесие. Комната перестала кружиться перед глазами.

— Как ты мог! — почти выкрикнула она.

Он, как ни в чем не бывало, зачерпнул ложкой икру, намазал на печенье и отправил в рот.

— Ты, вероятно, имеешь в виду Джереми Пауэрса? А тебе не приходило в голову, что он мог соврать? Да нет, конечно, ты ведь даже не потрудилась выяснить Просто взяла и уехала.

Прежде чем Рэчел нашлась, что ответить, подошел Боб, обнял ее за плечи. В первый раз с тех пор, как она вошла в этот огромный, прохладный, такой устрашающий зал, Рэчел почувствовала себя в безопасности.

— Не скучаешь, радость моя? Это твой приятель?

У Ричарда забегали глаза.

— Мы с Рэчел знакомы еще с Англии. Были заняты в одном спектакле.

Боб крепче прижал ее к себе.

— Это очень интересно. Я и не предполагал, что вы тоже актер. Мог я вас где-нибудь видеть?

Ричард покачал головой:

— Вряд ли. Мой тип не в моде в этом городе.

Рэчел не смогла побороть любопытство.

— А чем же ты здесь занимаешься?

Теперь он выглядел сконфуженным.

— Я консультант по физической коррекции. Занимаюсь с клиентами на дому или в частных гимнастических залах. Вот и Карла… миссис Кейзер… она тоже моя клиентка.

Рэчел даже не пыталась скрыть изумление.

— И, по-видимому, это гораздо лучше оплачивается, чем работа в театре. Неудивительно, что ты решил сменить профессию.

— Ничего я не менял, — взорвался Ричард — Просто я сейчас отдыхаю. Тебе что, незнакомо это слово? Актерам иногда приходится это делать, в промежутках между ролями. Когда-нибудь такое может случиться и с тобой, Рэчел. Интересно, как ты тогда будешь оплачивать свои счета?

Он круто повернулся и отошел Боб внимательно смотрел на Рэчел.

— О чем это он?

Однако прежде чем она успела ответить, он повернул ее навстречу высокому плотному человеку в черном шелковом костюме.

— Дэн, — произнес он ровным голосом, — ты ведь незнаком с Рэчел Келлер? Позвольте мне вас представить друг другу. Рэчел, это Дэн Кейзер, наш щедрый хозяин.

Она нервно улыбнулась:

— Вы ведь возглавляете студию «Магнум», не правда ли?

К ее удивлению, Кейзер, казалось, пришел в полный восторг.

— Нет, вы только послушайте! Она знает, кто я такой, и не отворачивается от меня. Вот это настоящий профессионализм! — Он взглянул ей в глаза. — Я слышал от Рика Гамильтона, что кадры получились отличные. Будем считать, что это был единственный случай, когда я чуть не совершил ошибку. — Теперь он смотрел на нее тем взглядом, который окружающие обычно называли предельно искренним. — Рэчел, мне нелегко, но я все же это сделаю. Я хочу попросить у вас прощения. Знаю, я причинил вам немало боли, возможно, вы даже начали сомневаться в самой себе. Но… если бы вы поработали в этом бизнесе с мое, вы бы знали, что такие вещи у нас не редкость. Никто из нас не может назвать себя непогрешимым, все мы порой ошибаемся. Я предлагаю забыть прошлое и пожать руки.

Рэчел с трудом подавила совершенно нелепое желание расхохотаться. Как же ей теперь быть? Протянуть ему руку? Или, может, сказать, чтобы изменил сценарий? В конце концов, она все же протянула руку — как-никак, впереди еще две недели съемок, так что не стоит рисковать.

Когда Дэн Кейзер отошел к другой группе гостей, Рэчел обернулась к Бобу:

— Как ты думаешь, мы уже достаточно здесь пробыли?

— Ты хочешь сказать, что с тебя хватит?

Она кивнула.

— Тогда поехали куда-нибудь обедать. Но с одним условием.

— Каким?

— Ты мне расскажешь о том, что было у тебя с Ричардом Робертсом там, в Англии.

Глава 11

Жизель терпеть не могла заниматься любовью в джакузи. Как ни осторожничай, волосы все равно намокают, а тщательно наложенная косметика превращается Бог знает во что. Однако Дэна это возбуждало, так что приходилось мириться. «Интересно, позволяет ли он себе такое с женой», — подумала Жизель, в третий раз меняя позу. Началось это на кухне. Без всяких задних мыслей она пошла за очередной бутылкой водки, наклонилась к буфету, и вдруг… Нельзя сказать, что ее это обрадовало.

— Опусти мою юбку, слышишь! — рявкнула она. — У нас впереди достаточно времени для этого.

Дэн отступил.

— Ты становишься похожа на Карлу. В чем дело? Разве я не выполняю все твои прихоти?

Жизель тут же пожалела, что сорвалась, и решила исправить положение. Она ничего не ответила, молча спустила трусики, взяла его за руку, повела в столовую, к большому столу из красного дерева. Повернулась к нему спиной, легла грудью на стол. Под плиссированной юбкой от Сен-Лорана на ней ничего не было.

— Если хочешь трахаться сзади, давай по крайней мере делать это как следует.

Он подошел, поднял ей юбку до талии, долго смотрел на нее, Какая великолепная задница! Как спелый персик, разделенный на две половинки. Он погладил мягкие округлые ягодицы.

— Повезло тебе…

Он взял ее сзади. Кончив, сразу перевернул, на том же столе, и стал расстегивать блузку. Жизель чувствовала, как давит ее спину твердая поверхность стола. Ну нет, когда они поженятся, любовь будет только в постели.

— Зачем ты растрачиваешь энергию на этом старом обеденном столе? В джакузи можно придумать кое-что поинтереснее.

Трое или даже четверо из ее друзей уже рассказали ей о вечере у Кейзеров. Она знала, что и Рэчел Келлер была там, вместе с Бобом Делани. Вот, значит, как ей удалось сохранить роль. Жизель это не удивляло и не возмущало. Пользуясь любыми методами в борьбе за место под солнцем, она ждала того же от других.

Но вот Дэн ее действительно огорчил. Он рассказал ей, что попросил у Рэчел прощения. В таком случае, на чьей же он стороне? В следующий раз, чего доброго, захочет попросить прощения у жены. Кажется, пришла пора действовать.

Пытаясь придать своим словам как можно больше драматизма, Жизель призналась Кейзеру, что влюбилась в него. Она приберегла это признание на ту ночь, когда, как она знала, Карла была уверена в том, что мужа нет в городе. Какой смысл говорить о великой страсти, если нет возможности эту страсть продемонстрировать? Так вот и получилось, что Жизель вся вымокла в джакузи.

Позже, в постели, тесно прижавшись к нему, она шептала нежные признания по-французски.

— Зачем тебе понадобилось говорить мне об этом?

— Как? Разве тебе неприятно это слышать? Неужели ты не гордишься тем, что женщина испытывает к тебе такие чувства?

Он вдохнул аромат ее духов, погладил нежную кожу.

— Конечно, горжусь. Но это в корне меняет дело.

— Каким образом?

— До сих пор мы оба относились к этому как к приятному времяпрепровождению. Теперь же, когда ты заговорила о любви, я начну чувствовать ответственность перед тобой.

Она еще теснее прижалась к нему.

— И что в этом страшного?

Он сел на кровати, взял со столика стакан с виски, сделал глоток.

— Жизель, это действительно страшно, можешь мне поверить. Скажу больше: теперь, когда ты заговорила о любви, я могу признаться, что, кажется, и я чувствую то же самое. Это как болезнь.

Она улыбнулась. Так, ее план начинает действовать.

— Дорогой, мне не очень нравятся эти слова: страшно, болезнь… Почему бы не сказать по-другому — прекрасно, восхитительно?

— Знаешь, ты пользуйся своими словами, а я буду пользоваться своими. — Он сделал еще глоток виски. — Я употребляю именно эти слова, потому что они правильно описывают нашу ситуацию. Ты хочешь, чтобы я произнес это вслух? Так вот, Жизель, я женат. И Карла не просто моя жена. Она дочь Джерри Голда. А Джерри Голд — это человек, который заказывает музыку в студии «Магнум». Стоит Карле сказать одно слово — и я пополню ряды безработных.

Жизель внимательно оглядела его — большой крючковатый нос, черные вьющиеся волосы, общее ощущение власти и могущества.

— Если ты решишь расстаться с Карлой, — медленно проговорила она, — я имею в виду, решишь расстаться с ней совсем и перейдешь жить ко мне… Не понимаю, почему ты из-за этого должен потерять работу.

Дэн коротко рассмеялся:

— Разговоры о любви, должно быть, лишили тебя разума. Карла не только оставит меня без работы, она уйдет и захватит с собой половину всего, что я имею сейчас.

— Ты все это вернешь с лихвой, когда снова найдешь работу.

Кейзер с мрачным видом допил виски.

— Красивая сказочка. Может, ты скажешь, кто, к черту, захочет дать мне работу, после того как, студия «Магнум» вышвырнет меня на улицу?

— Знаешь, а ведь я не могу жить без тебя, — проговорил Боб.

Они с Рэчел сидели за воскресным ленчем в «Беверли-Уилшир». Праздновали окончательное завершение съемок.

— Знаю, — с мечтательно-отсутствующим видом произнесла Рэчел. — Но почему ты заговорил об этом именно сегодня?

— Неужели непонятно? Потому что завтра ты уезжаешь.

— И ты хочешь скрасить расставание?

Боб взял бокал, сделал большой глоток калифорнийского вина. С Рэчел иногда просто невозможно разговаривать.

— Вообще-то у меня не было таких намерений. Я имею в виду — расстаться. Не могу даже подумать об этом.

Она пристально смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Но ведь здесь я в любом случае не могу оставаться. Один этот ленч стоит, наверное, столько, сколько мне платят за неделю.

Чтобы подкрепить свои слова, она обвела рукой вокруг. Ресторан, как и отель в целом, не обманул ее ожиданий. Воскресенье в «Беверли-Уилшир» всегда считалось праздничным днем. Состоятельные люди с окраин Большого Лос-Анджелеса приезжали отведать здешних яств. Здесь предлагались всевозможные виды жареного мяса, любая рыба, птица — все с самыми разными овощами. К мясу, например, ресторан предлагал четырнадцать различных салатов. А десерты занимали отдельный стол.

— Я тебя понимаю, — ответил Боб. — Но совсем не обязательно оставаться здесь.

Она не сводила с него глаз.

— Ты собираешься снять для меня квартиру?

Он ухмыльнулся:

— Вообще-то да. Есть одна симпатичная квартирка, пентхаус в Вестерн-Тауэрс. Надеюсь, тебе подойдет. Единственная проблема — я там сейчас живу.

— А с каких пор это стало у нас проблемой?

— Ты хочешь сказать, что… не возражаешь?

Рэчел отодвинула тарелку, достала из сумочки сигарету. Обычно она курила, лишь когда нервничала.

— Ты предлагаешь мне пожить у тебя пару недель или хочешь, чтобы я переехала насовсем?

— Честно говоря, я и сам еще не знаю. Но мысль о разлуке для меня невыносима. Может быть, ты пока просто переедешь ко мне, а потом, если чувства мои не изменятся, останешься насовсем.

Рэчел глубоко затянулась.

— А как насчет меня и моих чувств? Или это не имеет значения?

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что. У меня ведь в Лондоне тоже есть квартира. И есть своя жизнь. Ты сейчас предлагаешь отказаться от всего этого, до тех пор, пока ты разберешься в своих чувствах и примешь решение.

— Звучит довольно серьезно.

— А жизнь вообще серьезная штука. Человек может говорить одно, а думать совсем другое. А еще может обойти тебя сзади так, что и не заметишь.

— Ты сейчас говоришь о Ричарде Робертсе?

— О нем и ему подобных. Тех, что на один сезон.

Боб взял у нее из рук сигарету, загасил в пепельнице.

— Я не из тех, что на один сезон, и у нас тобой не просто интрижка. Для меня это нечто большее. Но ты ничего не говорила о своих чувствах.

Она смотрела на него не отрываясь.

— Я тебя люблю.

Он улыбнулся:

— Это все, что я хотел услышать. Значит, ты переедешь ко мне, Рэчел?

Она сжала его руку.

— Ты в самом деле этого хочешь?

— Да, — снова улыбнулся он. — Я ведь не привык к этим вашим тонкостям. Я старомодный ирландец и все говорю прямо, как есть.

Она судорожно вздохнула:

— Значит, я могу предложить свою лондонскую квартиру на продажу?

— Конечно. Я не потерплю, чтобы моя жена жила на два дома.

Она вскинула на него глаза:

— А кто говорит о женитьбе?

— Я говорю. Не забывай, я старомодный ирландский парень. Не сторонник этих новомодных штучек… сожительство без брака и прочее.

Рэчел подумала о спектакле на Бродвее, где ее ждут через два месяца. Вспомнила обещания Десмонда Френча… Найдется ли в ее жизни место для мужа?

— Это все так неожиданно, — произнесла она слабым голосом. — Ты не согласишься подождать со свадьбой? Пока я не привыкну к этой мысли?

— Конечно, радость моя. Я и не предполагал, что тебя это так напугает.

Она усмехнулась:

— Я тоже не предполагала.

Неожиданно ей вспомнилась предсказательница-китаянка с Бали: «Одна из вас — большая художница, создающая причудливые фантазии и покоряющая людей. Другая — обыкновенная женщина, и жизнь ее зависит от мужчин».

«Уходи прочь, мадам Чонг, — приказала ей Рэчел, — исчезни, ты мне не нужна». Но слова китаянки не выходили из головы. Весь вечер, пока Рэчел упаковывала вещи и готовилась к отъезду, предсказательница как будто шептала ей на ухо: «Художница должна сражаться за свое искусство, оно дает ей жизненную силу. Без него она погибнет».

Все в городе только о них и говорили. Рик Гамильтон и его жена Марси были первыми, кто пригласил их в гости. Вслед за ними все стали приглашать их наперебой. Очень скоро Рэчел обнаружила, что, несмотря на все свои пышность и блеск, Беверли-Хиллз представляет собой типично провинциальное общество. Все пригашали друга друга к себе в гости, будь то коттедж в Малибу, как у четы Гамильтонов, или обширные владения, как у Кейзеров. «Спагос», «Ма мэзон», «Ла серре» и другие фешенебельные рестораны служили местом деловых встреч заправил киноиндустрии. Если же людям хотелось просто побыть вместе, они делали это у себя дома.

Рэчел неожиданно открыла в себе кулинарные способности и перед зваными вечерами с удовольствием проводила целый день на кухне. Боб не мог этого понять.

— Большинство из тех, кто у нас бывает, — мои клиенты. Почему ты не позволяешь мне нанять повара?

Однако Рэчел оставалась непреклонна. Люди приходят в гости к ней в дом, значит, она должна их угощать. И Боб, невзирая на протесты, втайне радовался этому. Вначале его немного тревожило то, что Рэчел не сразу дала согласие на брак. Они об этом не говорили, однако этот вопрос как бы висел в воздухе: насколько Рэчел может быть преданна семье? До тех пор, пока она не обнаружила в себе страсть к кулинарии, пока не начала ездить на пляж вместе с Марси, разъезжать по побережью, знакомиться с калифорнийским артистическим обществом. Не будучи художником, Рэчел тем не менее, как всякая творческая натура, любила наблюдать, как другие артисты общаются с внешним миром.

Она начала увлекаться модными туалетами. Раньше желание себя приукрасить вполне удовлетворялось ежевечерними выходами на сцену. Каждый вечер она надевала театральный костюм и полностью преображалась. Теперь, когда в ее жизни не стало театра, не стало сцены, она находила другие способы преобразить себя. «Джорджио», «Армани», «Сен-Лоран» и другие магазины Родео-драйв оказались неисчерпаемым источником для этого, и она их регулярно посещала. Дважды, а то и трижды в неделю возвращалась домой с каким-нибудь необыкновенным платьем, или парой экстравагантных серебристых сандалет, или сумкой в стиле Луи Виттон, последним изделием Келвина Клайна. Она теперь знала имена самых модных модельеров и поняла, что в Голливуде можно надеть на себя все что угодно, но только не то, что было модным в прошлом сезоне.

Боба все это одновременно и забавляло, и настораживало.

— Ты становишься самой настоящей голливудской женой, — подкалывал он ее. — Еще немного, и ты заговоришь о прошлогодних бриллиантах.

— Ну, вообще-то меня больше интересуют драгоценности этого года.

Он купил три сапфира, под цвет ее глаз, и заказал обручальный перстень. Увидев его, Рэчел пришла в восторг.

— Я ведь тогда просто пошутила насчет драгоценностей.

— А вот я совсем не шутил по поводу своих серьезных намерений, поэтому надевай, пожалуйста, и привыкай носить.

Постепенно у них сложился некий стиль жизни — калифорнийский. По утрам Боб работал. Потом они садились в машину и ехали на пляж Хантингтон-бич, купались и занимались серфингом. Боб научился этому, когда только переехал на побережье. Увидев, что Рэчел его освоила, он и ей купил доску для серфинга. Они обнаружили, что оба умеют играть в триктрак, и иногда с удовольствием занимались этим по вечерам. В другие вечера ездили в гости к друзьям, смотрели телевизор, ходили в кино.

Однажды Боб повез ее посмотреть первоначальный вариант «Покинутых» в одном из просмотровых залов студии «Магнум». Рэчел сидела как завороженная. Вспоминала детство и первые годы в театре, когда посещение кино было единственным развлечением. А теперь она сама — часть этой сказки из движущихся света и теней. И все же, в то время как одна часть ее «я» с упоением смотрела на экран, другая придирчиво оценивала созданный ею образ. «Правильно ли я выдержала паузу, — спрашивала она себя. — Не слишком ли исхудала на Бали? Не слишком ли много грима? Так ли я двигаюсь?»

Она еще ни разу не видела свою игру со стороны, и этот просмотр многое ей открыл. «В следующий раз, — думала она, — подрежу волосы чуть короче. И надо обязательно брать уроки танца и пластики». На этот раз сценические методы не повредили, но только потому, что в фильме много крупных планов. Больше это ей с рук не сойдет, даже и надеяться не стоит.

Всю обратную дорогу она молчала.

— Тебя что-нибудь беспокоит? — спросил Боб.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, это в некотором смысле шок — в первый раз увидеть себя на экране.

— Да нет, по-моему, я неплохо сыграла.

Однако в глубине души Рэчел ощутила гложущее беспокойство. Последние недели она совершенно не думала о сцене. Ей казалось, что там, в театре, в Англии, она в полную меру насладилась аплодисментами, на всю оставшуюся жизнь. Теперь она уже не была в этом уверена. Только что, на просмотре, она снова вспомнила о зрителях. Достаточно ли убедительно она играла? Поверят ли зрители? Увлечет ли их фильм? Чем больше она о них думала, тем больше тускнела в ее представлении ее теперешняя жизнь.

Серфинг уже не казался таким захватывающим. Готовка начала надоедать. Даже магазины Родео-драйв утратили свое очарование. Она было уже совсем решила отказаться от роли Лили в спектакле на Бродвее — знала, что это нарушит их совместную жизнь с Бобом. Но теперь, кажется, передумала. Ведь больше такого случая может и не быть. Всю следующую неделю она пыталась прогнать из головы огни Бродвея и Шефтсбери-авеню, но безрезультатно. Через неделю, когда Боб уехал на студию, она позвонила в Лондон Десмонду Френчу.

— Какого числа меня ждут в Нью-Йорке?

На следующий день Десмонд Френч позвонил в Лос-Анджелес. Боб Делани сразу взял трубку. Он только что вернулся с производственного собрания на студии.

— Привет! Как дела в Лондоне?

— В Лондоне все в порядке. А у вас как? Окончательный вариант «Покинутых» уже готов?

— Нет пока, но скоро будет. Фильм получается даже лучше, чем я ожидал. Не знаю, чья это заслуга, Рика или редактора, но похоже, очень скоро мы получим то, что надо.

— А как актеры?

— Вполне заслужили свои деньги. А Рэчел даже более того. Я думаю, тебе будет приятно это слышать. Она превзошла все наши ожидания. Я не жалею, что боролся за нее.

На другом конце провода наступило молчание. Десмонд Френч раскурил сигару, налил себе чаю. Больше откладывать было нельзя.

— Ты за кого боролся, Боб, — за женщину или за актрису?

— За актрису, конечно. А что ты имеешь в виду?

— Вчера у меня был долгий разговор с Рэчел. Я подозревал, что между вами что-то происходит, но не предполагал, что это так серьезно.

— Мы не хотели трубить об этом на весь мир, пока не назначен день свадьбы.

Десмонд глубоко затянулся.

— Так, когда же свадьба?

— Мы еще не решили. А почему ты об этом спрашиваешь? Ведь не для того же ты звонишь из Лондона, чтобы поинтересоваться моей личной жизнью?

На другом конце опять наступило молчание.

— Вообще-то именно для того. Рэчел хотела сама сказать тебе, но не решилась. Поэтому и попросила вмешаться вашего покорного слугу. Ты, должно быть, не знаешь, что она приняла предложение играть в спектакле в Нью-Йорке.

Боб ощутил знакомое чувство — внутренности как будто сжались в тугой комок. О Господи, он же знал: это было слишком хорошо, это не могло продолжаться вечно. Значит, она все же решилась… Он сделал усилие и заговорил:

— Да, теперь я припоминаю, она что-то такое говорила. Но это было давно. А что, уже назначена дата?

— Да. Репетиции начинаются в конце июля.

Делани почувствовал, как перехватило дыхание.

— То есть на следующей неделе! Черт побери! Но это значит, что ей нужно отправляться через сорок восемь часов.

— Мне очень жаль, что так получилось, Боб. Но что я могу сделать? Я всего лишь агент.

Боб медленно положил трубку. А он всего лишь жених… Почему же она не сказала сначала ему?

Едва открыв дверь, Рэчел почувствовала неладное. В общем-то она ждала скандала и в который раз сегодня спрашивала себя, стоило ли поручать неприятный разговор Десмонду Френчу. Но сама она все равно не смогла бы этого сказать.

Она взглянула на его потемневшее лицо. Значит, он воспринял известие еще хуже, чем она ожидала.

— Ты разговаривал с Десмондом. — Это был не вопрос, а констатация факта.

— Точно. Ты ведь этого хотела?

— Да. — Она подошла к нему, обняла. — Послушай, это ведь не конец света. Может быть, спектакль и не продержится долго. И в любом случае, мы сможем встречаться.

— Ты так считаешь? — Он высвободился из ее объятий, подошел к бару. — Я, пожалуй, выпью. Думаю, нам обоим это не помешает. Ты что будешь?

— Бокал вина.

Себе он налил большую порцию виски со льдом. Поставил бокалы на мраморный круглый столик у окна. Обернулся к ней, поднял свой бокал:

— За твой успех на Бродвее. При таком таланте ты его вполне заслуживаешь.

Он залпом осушил бокал. Рэчел поняла, что не стоит больше делать вид, будто ничего не произошло.

— Значит… все кончено?

Он кивнул.

Глаза ее наполнились слезами.

— Но почему, Боб?

Он опустился на диван.

— Когда-то давно, в тот день, когда мы с тобой впервые встретились, я рассказал тебе свою историю. У меня тогда появилось предчувствие, что ты можешь занять слишком большое место в моей жизни, поэтому я и решил сразу дать тебе понять, как обстоят дела.

Он смотрел на нее, такую тоненькую, такую бледную в вечернем свете. Он видел, что она страдает. Какого черта, почему он должен жалеть ее после того, что она ему сделала?

— Рэчел, ты знаешь, как поступила со мной Кэти и что я при этом испытал. Поэтому, извини, на сей раз, я хочу выйти из игры.

— Но я не Кэти. Я тебя люблю. Она, наверное, даже не знала, что это такое.

— Ты хочешь сказать, что ты знаешь? Да будет тебе. Ничем ты не отличаешься от моей бывшей жены. Вам обеим нужен зрительный зал. Мужчина вам не нужен. Вы актрисы, талантливые актрисы, прекрасные актрисы. И поэтому ни один мужчина не сможет вас удовлетворить. Вам нужны аплодисменты сотен рук. Одного человека вам всегда будет недостаточно.

Теперь она плакала, не пытаясь остановиться. Слезы катились по щекам.

— Зачем ты это делаешь, Боб? Зачем выворачиваешь себя наизнанку?

— Я не выворачиваю себя наизнанку, — яростно выкрикнул он. — Иначе бы я вел себя совсем по-другому. Более вежливо. Может быть, ты этого хочешь, Рэчел? Хочешь вежливых и лживых слов? «Мы будем иногда встречаться… Мы будем видеться… Когда спектакль пройдет, все снова станет по-прежнему». Извини, но я так не могу. Я люблю тебя, черт возьми! Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Но я не могу делить тебя со зрителями, которые каждый вечер будут платить деньги за то, чтобы посмотреть на тебя. Я не хочу быть одним из толпы поклонников или тех, кто тебя будет окружать. Парикмахер, агент, адвокат, кто там еще? Все очень просто, Рэчел: мне нужна женщина, а не общественное достояние.

Она подошла, села рядом.

— Это совсем не так просто. Послушай, я не знаю Кэти Гордон, но я здесь познакомилась с несколькими актрисами и думаю, они похожи на нее. Ты не можешь сравнивать меня с ними, Боб. Я совсем другая. Мне не нужны поклонники, фанаты и прочий антураж. Я делаю то, что делаю, потому что верю в это. Потому что в этом мое предназначение. Ни слава, ни блеск меня не интересуют. И никогда не интересовали.

— Пройдет совсем немного времени, и ты сама себя не узнаешь, Рэчел. Ты ведь только что явилась из английской провинции. Подожди, пока твое имя начнет регулярно появляться в заголовках газет. Тогда весь мир покажется тебе иным. Я уже вижу первые признаки этого. Если женщина собирается покинуть жениха и уехать в другой город на два года, по-моему, она сама должна сказать ему об этом. А что сделала ты? Поручила своему агенту. Пройдет еще немного времени, Рэчел, и все важные решения будут принимать за тебя агенты и адвокаты. Ты же будешь только выходить на сцену и появляться перед кинокамерами. И, знаешь, ничего другого тебе и не захочется делать.

Она вынула платок и высморкалась. Вытерла слезы.

— Как же я буду жить без тебя?

Он улыбнулся:

— Ты-то справишься, а вот я… Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Ты можешь утешиться работой, а я? Что остается мне? Дэн Кейзер со своей политикой? Погоня за очередной сделкой? Организация очередных съемок? А в промежутках убивать время на голливудских приемах? Когда-то все это казалось очень увлекательным. Но мне уже под сорок, я хочу большего.

Рэчел поставила бокал, почти не притронувшись к вину.

— Но мы будем видеться?

— Конечно. Столкнемся на каком-нибудь деловом обеде. Когда «Покинутые» выйдут на экран, я наверняка увижу тебя в «Поло-лонж» или в «Ма мэзон» под руку с каким-нибудь придурком со студии, которому будет поручено тебя сопровождать. Если мне случится быть в Нью-Йорке, кто знает, может, и я забегу посмотреть, как ты играешь.

— Ты хочешь сказать, что даже не зайдешь ко мне после спектакля?

— Нет. Мы и так причинили друг другу достаточно боли. Не стоит повторять все сначала.

Она коснулась его щеки.

— Боб, я хочу тебя попросить, в последний раз.

— О чем?

— Я хочу, чтобы ты любил меня. Так, как это было в первый раз, в Нью-Йорке. Впереди меня ждут одинокие ночи, Боб. Сделай так, чтобы мне было о чем вспоминать.

Глава 12

Дэн Кейзер сидел в своем офисе, просматривая предложения по месячному бюджету. Для него это была рутинная работа, не требовавшая особого напряжения. И слава Богу: сегодня он ни на чем не мог бы сосредоточиться. Голова болела невыносимо.

С раздражением он нажал кнопку переговорного устройства, вызвал секретаршу-японку:

— Пришлите мне упаковку бафферина, да побыстрее.

Однако, отдавая это распоряжение, он прекрасно понимал, что никакой бафферин ему не поможет. Для того, что его мучит, лекарства еще не изобрели. У него есть жена и любовница. А теперь жена узнала о существовании любовницы.

Ему бы следовало сразу догадаться, как только он вошел в дом вчера вечером. Обычно по вечерам у них собирались друзья или родственники или же они с Карлой шли куда-нибудь обедать. Он прошел в свою гардеробную, ожидая увидеть там приготовленный для вечера костюм. Ничего похожего. Тогда он подошел к двери, соединявшей комнату со спальней. Дверь не открывалась. Он толкнул сильнее, потом постучал.

— Карла, — позвал он, — эту проклятую дверь заело. Помоги мне открыть ее.

— Дверь не заело, Дэн, — услышал он отчетливый голос. — Я ее заперла.

— Ну, так отопри. Я хочу поговорить с тобой.

Теперь голос ее звучал холодно и враждебно:

— Если хочешь поговорить, иди в гостиную. В спальню я тебя не пущу.

Дэн не на шутку встревожился. Они с Карлой расстались после завтрака. Сейчас семь вечера. Что же произошло за то время, что они не виделись?

— Хорошо, пойдем в гостиную. — Он постарался произнести эти слова спокойным и даже небрежным тоном. — Жду тебя внизу через пять минут.

Он переоделся во фланелевые брюки и спортивную куртку. Спустился по лестнице полированного красного дерева в пышную гостиную, расположенную в передней части дома. Раз Карла предложила поговорить здесь, значит, что-то и в самом деле неладно. Обычно по вечерам перед обедом они с Карлой болтали за бокалом вина в оранжерее, у бассейна, в неофициальной, так сказать, обстановке. Иногда и дети присоединялись к ним. Гостиная же — это совсем другое дело. Обставленная старинной мебелью из темного дерева, увешанная картинами, она неизменно производила впечатление и на председателя совета директоров, и на руководителей других студий Голливуда. Для этого ее чаще всего и использовали. Она как бы служила дополнением к офису Дэна — местом для официальных переговоров.

Когда Карла сообщила ему, в чем дело, Дэн сразу понял, почему она выбрала для этого именно гостиную.

О Жизель она услышала от жены одного из высших чинов студии. Разговоры об их отношениях начались на студии с тех самых пор, как он стал добиваться для Жизели роли в «Покинутых». Но и после его неудачи, толки и пересуды не прекратились. Они с Жизель вели себя очень осторожно, однако Голливуд слишком тесен даже для таких предусмотрительных людей. Однажды их увидели в отдаленном ресторанчике в Санта-Монике, в тот вечер, когда Кейзер, как предполагалось, должен был быть в Нью-Йорке. Заметил их один из студийных сценаристов, и с тех пор их секрет перестал быть секретом. А вскоре об их тайне узнала и Карла — это был лишь вопрос времени.

Глядя на жену, сидевшую напротив на огромном диване, Дэн Кейзер понял, что настал час расплаты. Зажав в зубах сигару, крепко сжимая в руке стакан, он заговорил, стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительнее:

— Знаешь, как это обычно бывает. Жизель просто подвернулась под руку, можно сказать, сама предложила себя. А я сдуру поддался. Готов поклясться всей моей жизнью, что это больше не повторится.

Карла, худощавая, с тонкими, плотно сжатыми губами, смотрела на мужа недоверчиво. Она знала, что некрасива. С ее состоянием в этом и не было необходимости. Тем не менее, она очень следила за своей внешностью. Модно подстриженные белокурые волосы, в точности того оттенка, какой нужен, всегда выглядели ухоженными; фигура с помощью диеты доведена до размера номер шесть, а о лице и прочем позаботился специалист по пластической хирургии — на свои сорок пять она никак не выглядела. В общем, Карла Кейзер олицетворяла собой респектабельность и богатство — именно тот тип женщины, чей муж должен быть руководителем студии, не меньше. Ее отец это понимал, поэтому и вложил деньги в Дэна Кейзера. И теперь Карла не собиралась стоять в стороне и смотреть, как какая-то французская шлюха отнимает у нее человека, которого она, Карла, сама создала.

— Ты говоришь так, как будто это произошло всего один раз. Не пытайся меня провести, Дэн. Я знаю, что вы с ней встречаетесь уже месяцев шесть. И можешь не уверять меня, что готов немедленно прекратить все отношения. Я достаточно хорошо знаю мужчин. Так не бывает.

— Чего же ты хочешь, в таком случае? Я пообещал это прекратить — ты мне не веришь. Что еще я должен сделать?

Карла задумалась. Какие у нее есть варианты? Сейчас она готова убить его на месте, это ничтожество, которое она вывела в люди. Но есть возможности и получше.

— Ты только что поклялся своей жизнью. Но я думаю не о тебе, а о Жизель Паскаль. До тех пор пока эта шлюшка живет в нашем городе, ты от нее не избавишься. Даже если ты, в самом деле, намерен прекратить всякие отношения с ней, она от тебя не отстанет. Будет звонить, приходить в офис, появляться на приемах и вечерах. Я не собираюсь это терпеть. Она должна покинуть Лос-Анджелес, и чем скорее, тем лучше.

Теперь Дэн Кейзер встревожился не на шутку. Он-то надеялся, что сумеет как-нибудь успокоить Карлу и сохранить для себя Жизель. По-видимому, так не получится. Карла, как видно, всерьез решила добиться того, чтобы Жизель исчезла из города. При мысли об этом он почувствовал почти физическую боль. Он в жизни не знал ничего лучше, чем любовные игры с Жизель. Он пристрастился к этому, как пьяница к алкоголю, как наркоман к кокаину. Он не может позволить жене перекрыть для него этот источник наслаждения.

— И как, по-твоему, я могу это сделать? — спросил он. — Я ведь не мафия и не могу запугать ее пытками или убийством. Эта женщина — независимый агент. Она может работать, как найдет нужным и где найдет нужным.

— Это ты так думаешь. На самом деле не так уж она свободна. Я тут провела небольшое расследование и убедилась в этом. Жизель Паскаль — своего рода сводня. Успех ее бизнеса целиком зависит от доброй воли жителей города. Если все сразу перестанут с ней разговаривать, ее бизнесу конец.

Дэн сделал большой глоток виски.

— Ты предлагаешь мне внести Жизель Паскаль в черный список?

В первый раз за весь вечер Карла улыбнулась:

— А ты неплохо меня понимаешь. Именно это я имела в виду. Если ее бизнесу в Лос-Анджелесе придет конец, ей останется только уехать. Как она сможет здесь жить?

Дэн встал, подошел к окну. Отсюда просматривались и плавательные бассейны, и теннисные корты, и даже очертания конюшен. Ему придется обойтись либо без всего этого, либо без Жизель.

— Я не могу своими собственными руками погубить Жизель Паскаль. Не такой я подонок.

— Хорошо, я облегчу тебе задачу. Сделаю это за тебя. Мое слово здесь имеет не меньший вес, чем твое. Если же ты против — тогда развод.

Вот это слово — развод — и вызвало головную боль, которая началась вчера вечером, продолжалась всю ночь и не утихла даже наутро. Он пришел с ней на работу. Сейчас, глотая принесенный секретаршей бафферин, Кейзер молил Бога, чтобы боль прекратилась. Однако знал, что она не прекратится до тех пор, пока Карла не прекратит разговоры о разводе.

Телефонный звонок прервал его мысли. Он с облегчением увидел, что звонит служебный аппарат, а не личный. Сейчас ему вовсе не хотелось общаться ни с женой, ни с любовницей.

«На проводе Милтон Гаррисон из „Пан видео“, — сообщила секретарша. — Соединить?» Мысли Кейзера заметались. Милтон Гаррисон, главный держатель акций корпорации телевизионных фильмов, никогда не был его близким приятелем. Они, конечно, знали друг друга, но никаких общих дел не вели и даже на заседаниях комитетов ни разу не встречались. Почему же Гаррисон звонит ему сейчас?

Кейзер моментально принял решение:

— Скажите Милтону, что я на совещании и позвоню ему минут через десять, когда оно закончится. А сейчас срочно вызовите ко мне Майка Лэндера.

В ожидании Лэндера Кейзер попытался припомнить все, что знал о Милтоне Гаррисоне. Ему сейчас, должно быть, за шестьдесят, не меньше. Хотя, конечно, выглядит он намного моложе. Милтон Гаррисон из тех, кто носит свой возраст, как другие носят одежду, — с элегантностью. Высокий, больше шести футов, с сединой стального цвета и резко очерченными чертами лица, он, безусловно, красив, но неброской, некричащей красотой. А его улыбка всегда казалась олицетворением надежных денег и старой школы.

Думая о магнате телеиндустрии Милтоне Гаррисоне, Кейзер с трудом подавил чувство обиды. В этой жизни милтонам гаррисонам все дается легко. В то время как он, Кейзер, пробивал себе дорогу из Бронкса, Гаррисон спокойно ходил в колледж, учился быть джентльменом.

Дэн вспомнил годы своей юности, когда он работал младшим клерком в крупной юридической фирме. Ниже той должности, которую занимал он, на фирме не было. Мальчик на побегушках. А как еще мог он заработать на жизнь и обучиться ремеслу?

У Милтона Гаррисона в жизни все обстояло иначе. На телевидении ему не пришлось обивать пороги в поисках работы. Его отец хорошо знал председателя совета директоров, и юному Милтону сразу предоставили место, с которого можно было удобно и с достоинством подниматься по служебной лестнице. Размышляя о продвижении Милтона в телевизионных джунглях и о его достоинстве, Кейзер улыбался. В конце концов, вовсе не достоинство вывело Милтона наверх, а решительность и непреклонность на заседаниях совета директоров. Внешне Милтон Гаррисон выглядел истинным джентльменом с Восточного побережья, однако под идеально сшитым костюмом скрывался матерый хищник. В конечном счете, между его тактикой и действиями Кейзера вряд ли существовала большая разница. Оба они знали, куда всадить нож. Оба не особенно переживали, если на пути к успеху приходилось кем-то пожертвовать.

Конечно, Милтон Гаррисон позвонил только потому, что ему что-то нужно. В этом Кейзер не сомневался. Вопрос: что именно? Дэн безуспешно напрягал память. Может быть, Майк Лэндер что-нибудь откопает. В конце концов, за это ему и платят.

В этот момент, как будто услышав его мысли, в дверях появился сам Майк Лэндер, худощавый, застенчивый человек. Шаркая ногами, приблизился к столу босса.

— Вы что-то хотите узнать?

— Да. Мне только что позвонил Милтон Гаррисон. Не могу понять зачем. Нужно попытаться это вычислить, и побыстрее. Как обстоят дела у «Пан видео»? Кто там с кем воюет в совете директоров? Так ли хорошо идут дела у Милтона, как кажется? Нет ли каких-нибудь проблем с деньгами?

Вопросы звучали, как орудийные залпы. Однако Лэндер и глазом не моргнул. Он уже привык к такого рода допросам. За это ему и платят полмиллиона долларов.

Официально Майк Лэндер числился в студии специалистом по корпоративным связям — вполне безобидное название, означавшее столь же безобидную должность. На самом же деле он был вовсе не такой простак, каким казался. Его неофициальная роль, о которой никто в студии и не знал, заключалась в шпионаже. Майк Лэндер добывал информацию для студии «Магнум», а вернее, для Дэна Кейзера.

Кейзеру необходимо было знать, что делается у соперников и конкурентов. Причем знать то, что обычно не публикуется в официальных отчетах. Его интересовали события, происходящие за закрытыми дверями. Для этого и существовал Майк Лэндер.

В течение десяти минут он выдал боссу краткую, но исчерпывающую информацию по «Пан видео». Сообщил, о чем говорилось на двух последних заседаниях совета директоров, назвал людей, намеченных на повышение в ближайшее время, и других — приговоренных к увольнению. Охарактеризовал производственный план и весь персонал и даже назвал цифру ссуды, взятой в банке.

— Все это очень интересно, но не то, что мне нужно. Из ваших слов ясно, что их дела в полном порядке. Конечно, случаются и взлеты, и падения, как в любой крупной корпорации, но в общем все нормально. Нет, у них наверняка должна быть какая-то проблема. О чем мог бы Милтон Гаррисон нас попросить?

Лэндер почесал в затылке и продолжил, не теряя терпения.

— К этому я как раз и подхожу. — Он перевел дыхание. — Проблема заключается в одном человеке. Его имя — Фил Кац. Точно не знаю, в чем дело. Толи он запил, то ли завел любовницу, то ли у него началось тихое помешательство, словом, по непонятным причинам парень сошел с катушек.

— Кац!.. Глава всей производственной части «Пан видео»!

Лэндер кивнул:

— Да, на сегодняшний день это так. Хотя, если у Гаррисона еще осталась капля здравого смысла, он должен бы немедленно его уволить. По всем проектам компания намного перекрывает бюджет. Фильмы у них в производстве хорошие, но нет никакого контроля. Режиссеры совершенно не считаются с Кацем, а он, похоже, не обращает на это внимания. Кейзер улыбнулся:

— Сколько ему лет?

Лэндер задумался, позвонил к себе в офис, навел справки.

— Около шестидесяти. По-видимому, его могут отправить на покой в любую минуту. Как я понимаю, в этом вся причина теперешней ситуации на «Пан видео». Если хотите, чтобы я продолжал строить догадки, могу сказать, что Гаррисон, по всей видимости, сейчас ищет ему замену.

Кейзер откинулся в кресле.

— И я об этом же подумал. Спасибо, дорогуша. Было, как всегда, приятно поговорить с вами о делах. Премия за мной. Да, чуть не забыл: вы с Сильвией давно не приходили к нам на обед. Сегодня же напомню Карле, чтобы назначила день.

Лэндер вышел. Кейзер снял трубку и попросил секретаршу соединить его с «Пан видео» в Нью-Йорке, лично с Милтоном Гаррисоном. Через несколько секунд Гаррисон был на проводе.

— Давненько мы с вами не общались, — начал Кейзер. — Чему я обязан?

Гаррисон рассмеялся. Даже смех его звучал олицетворением старых надежных денег.

— До меня дошли слухи, что вы, вполне возможно, будете не прочь сменить работу.

Вот сукин сын! На предисловия времени не тратит. Переходит прямо к делу. Кейзер помолчал, стараясь выиграть время.

— Откуда такие сведения? Компания в полном порядке. Я тоже. Или, может, вы знаете то, чего я еще не знаю?

— Да нет, старина. — Снова прозвучал легкий небрежный смешок. Как будто они обсуждают предстоящие скачки, а не будущее человека. — Я просто подумал, может, вы захотите перейти на большую зарплату. Скажем, вдвое больше, чем сейчас.

Кейзер немного расслабился.

— А, вот почему вы решили, что я буду не прочь сменить работу.

— Ну конечно. Деньги — вот лучшая причина для чего угодно. Деньги и свобода.

— Свобода? Что вы имеете в виду?

Последовало продолжительное молчание. Кейзер достал из кармана сигару, обрезал, закурил. Наконец человек на другом конце провода прервал молчание:

— Вот что я имею в виду. Если перейдете работать ко мне, вам не придется больше держать ответ перед тестем. Думаю, мало радости иметь собственного босса в своей семье.

Теперь рассмеялся и Кейзер:

— Это уж точно. Хотя я не могу пожаловаться на Джерри. Мы с ним практически не сталкиваемся. Только на заседаниях совета и еще на пятничных обедах.

— У меня не будет пятничных обедов. И никаких других обязательных сборищ. Если мы будем работать вместе, могу пообещать, что не стану вмешиваться в вашу личную жизнь.

Кейзер быстро сообразил: Милтон Гаррисон предлагает ему шанс раз и навсегда освободиться от Джерри Голда. Но это означает, что он избавится и от Карлы. Свобода! То, чего он жаждет больше всего на свете… Интересно, где тут скрыта ловушка?

Следующие минут пять они пытали друг друга и наконец убедились, что опасаться нечего.

— Я пока ничего не обещаю, — сказал Кейзер. — Думаю, нам стоит встретиться и еще раз все обговорить.

— Прекрасно. Через неделю я собираюсь на побережье. Остановлюсь в «Беверли-Хиллз». Как насчет ленча? Можем встретиться в «Ла Скала» или поесть у меня в номере. Выбор за вами.

Они договорились встретиться в «Ла Скала». «Почему бы и нет», — подумал Кейзер, положив трубку. Ему нечего скрывать.

Он велел секретарше ни с кем его не соединять. Необходимо было обдумать предложение Милтона Гаррисона. Однако через десять минут он ощутил какое-то странное беспокойство. Нет, нехорошо обдумывать планы на будущее, сидя в офисе, который, возможно, скоро придется покинуть. Он взглянул на часы — половина пятого. В семь у него обед в комитете по награждениям… Внезапно он почувствовал желание поплавать в голубом бассейне за оранжереей.

Он позвонил секретарше:

— Скажите Джонсону, чтобы подал машину к переднему подъезду. Я сегодня решил уйти домой пораньше.

Он взял портфель, поправил галстук и направился к двери. Только сейчас он заметил, что головная боль прошла без следа. Интересно, кого благодарить — Милтона Гаррисона или бафферин?

Спортивное оборудование в кондиционированном гимнастическом зале Карлы Кейзер, расположенном на берегу плавательного бассейна, бездействовало. Приспособления для поднятия тяжестей так и лежали, аккуратно сложенные, на своих серебряных подставках. И аппараты для гребли и бега, и трамплин — все стояло в бездействии.

Лишь в самом дальнем углу, у окна, сотрясались спортивные маты. Однако использовали их в эту минуту совсем не для тренировки мышц. Карла Кейзер занималась любовью со своим инструктором, Ричардом Робертсом. Оба были в чем мать родила. Карла стояла перед ним на коленях, взяв в рот пенис. Она энергично двигала языком, и Ричард ощущал, как пенис напрягается, растет.

Вообще-то Карла не принадлежала к его типу женщин. Ему нравились более молодые, более мягкие. Но у Карлы были свои преимущества, и одно из них — сексуальный голод. Большинство женщин, пускавших его в постель, вели себя так, будто делали ему огромное одолжение. С Карлой все обстояло иначе. Впервые увидев его напрягшиеся мышцы в тренировочном трико, она была буквально загипнотизирована. Глаз не могла от него оторвать. Ричард постоянно ощущал на себе ее взгляд, что бы он ни делал. В конце концов он подошел к ней, грубо схватил в объятия и поцеловал.

— Вы этого хотели?

Она кивнула, и в глазах ее появилось нечто такое, чего он никогда не видел у других женщин. Благодарность… Эта богатая и влиятельная дама из высшего общества была благодарна ему, паршивому безработному актёришке, и за что? За внимание. Ладно, посмотрим, что еще можно для нее сделать.

Он медленно начал стягивать с нее тренировочный костюм, пока тот не оказался на полу. Все это время она стояла неподвижно, глядя на него с той же благодарностью и еще с испугом. Теперь на ней остались лишь крошечные трусики. Он осторожно потянул их вниз — она сделала протестующее движение, чисто символически. К своему удивлению, он почувствовал, что его это возбуждает. Хорошо же, миссис Кейзер, мы вам сейчас покажем, на что способен настоящий мужчина. Он грубо сдернул с нее трусики… и обнаружил, что она побрила волосы. Больше он не мог терпеть. К черту, хватит деликатничать, сама напросилась. Он скинул шорты. Увидев размер его члена, она пришла в ужас, но было поздно. Он повалил ее на пол и с силой вошел в нее. Теперь он даже не старался быть деликатным. С яростью вталкивал член в богатую сучку, лежавшую под ним, как бы вымещая на ней всю злость и отчаяние последних месяцев.

Она застонала. Сделав над собой усилие, он остановился.

— Извини, я не хотел делать тебе больно.

Глаза ее были открыты, лицо искажено гримасой.

— Не останавливайся же теперь, черт возьми.

Они кончили одновременно. Услышав ее крик, Ричард понял, что удовлетворил ее. Карле Кейзер понравилась его грубость.

Что же касается его самого, то лучшего секса он, кажется, в жизни не знал. Когда-то ему казалось, что любовь с Рэчел Келлер была пределом мечтаний. Теперь он знал, что это не так. Секс в сочетании с любовью — это одно, секс и власть — совсем другое. Теперь он предпочитал последнее.

С Карлой он впервые в жизни почувствовал себя хозяином положения. Вне гимнастического зала он был всего лишь слугой, лакеем богатой женщины. Но оставшись наедине с ней за закрытыми дверями, он становился полновластным хозяином. Иногда он специально заставлял ее ждать, прежде чем снисходил до нее. Порой вынуждал снова и снова делать упражнения, до тех пор, пока пот не начинал лить с нее градом и она готова была упасть в изнеможении. Тогда он, наконец, давал ей то, чего она так жаждала. Чем грубее он себя вел, тем сильнее она его хотела. Случалось, он доводил ее до того, что она чуть не на коленях умоляла, чтобы он взял ее. В такие минуты он ощущал, что в какой-то степени поквитался с жизнью.

А жизнь не баловала Ричарда Робертса. По крайней мере, так считал он сам. После исчезновения Рэчел он долго не мог прийти в себя от ярости. Женщины не уходили от Ричарда Робертса, и он к этому не привык. Когда ярость улеглась, он утешал себя тем, что по крайней мере впереди у него спектакль на Шафтсбери-авеню.

Потом пришло следующее разочарование. Спектакль с трудом продержался три недели, закончившись полным провалом Джилл Эрвин, актриса, выбранная Джереми Пауэрсом на роль Кэт, в свое время прославилась на телевидении, однако она совершенно не смотрелась на сцене. Если Рэчел своей страстью и пафосом способна была полностью захватить зрительный зал, то Джилл не сумела вызвать у публики ни малейшего интереса. Зрители толпами уходили со спектакля. В течение пятнадцати многострадальных дней актеры играли перед пустым залом. После того, как спектакль был снят, все почувствовали облегчение.

Правда, другой работы ни у кого из них не было, ни на телевидении, ни в театре, ни даже в пантомимах на пирсе. Более того, имя Ричарда ассоциировалось у продюсеров с провалом, и провал оказался столь громким, что никто не решался дать ему работу. Он решил попытать счастья в Америке. К тому времени до него уже дошли слухи, что Рэчел снимается в Голливуде. Если ей удалось пробиться в сказочном городе, значит, и он сумеет. В конце концов, он все-таки играл в Уэст-Энде. Можно ведь не вдаваться в подробности, не называть точные даты, и тогда в Калифорнии вряд ли кто догадается, что произошло на самом деле.

Однако неудачи преследовали его. Нанятый им агент, как оказалось, все знал о судьбе спектакля «Целуй меня, Кэт». Знал он и то, каким образом Ричард получил роль в спектакле. Очень скоро Ричарду пришлось пройти через всех педерастов, имевших вес при отборе актеров в Лос-Анджелесе. Тогда он решил завязать. В принципе он не имел ничего против использования других людей для получения желаемого. Он просто не любил мужчин, вот и все. Должны же быть какие-то иные способы для достижения успеха в шоу-бизнесе. В течение следующих шести месяцев он перепробовал все, но тщетно. В Голливуде было слишком много симпатичных талантливых молодых актеров — и слишком мало ролей.

Чтобы заработать на пропитание, он нанялся тренером в гимнастический зал в Бельэр. Так поступали многие безработные актеры. Работа нетяжелая, и график достаточно гибкий. К тому же женщинам нравилось, когда он показывал им, как накачивать мышцы. Особенно пожилым женщинам.

Через некоторое время он решил, что может работать самостоятельно. Он уже знал, что у многих богатых женщин есть свои личные гимнастические залы и они хотели бы иметь собственного инструктора — молодого, красивого и знающего. За короткое время он составил список из полудюжины клиенток и, к своему удивлению, обнаружил, что обучение тучных женщин упражнениям на аппаратах «Наутилус» приносит больше денег, чем он когда-либо зарабатывал, будучи актером. Он переехал из дешевого отеля в квартиру в шикарном доме с бассейном, купил кое-что из одежды. К этому времени началась его связь с Карлой Кейзер, и теперь он наслаждался жизнью.

Лишь случайно столкнувшись с Рэчел на одном из приемов у Карлы, он увидел себя в истинном свете.

Рэчел пришла рука об руку с Бобом Делани, одним из самых известных продюсеров в городе. Даже Ричарду сразу стало ясно, что они не просто друзья.

В первый момент в нем заговорило уязвленное самолюбие. Она с другим мужчиной! И так скоро после него, Ричарда! Когда же он услышал о фильме и о ведущей роли, предложенной ей на Бродвее, уязвленное самолюбие переросло в обиду и злость.

Рэчел ничем не лучше него. Он это точно знал, ведь они играли в одном спектакле. Тем не менее, ей как-то удалось пробиться наверх, а он так и остался внизу. Мысль о такой несправедливости острым ножом вонзилась в сознание. Он заслуживает успеха больше, чем Рэчел. В конце концов, он вышел из прославленной актерской семьи с богатыми театральными традициями. Это у него знаменитый отец, в то время как Рэчел явилась откуда-то из глухой провинции.

Воспоминание о ее пренебрежительном отношении во время их последней встречи снова обожгло Ричарда как огнем.

Встревоженный взгляд Карлы вернул его к действительности.

— Что случилось? Я что-нибудь делаю не так? Ты как будто потерял ко мне всякий интерес.

Он смотрел на худощавую, пожалуй, слишком худощавую женщину, стоявшую перед ним на коленях. Бриллианты в ее ушах стоили столько, что могли бы в течение года прокормить целую труппу актеров. И она сейчас в полной его власти. Он почувствовал, как член снова напрягается.

— Кончай болтать и открой рот пошире.

Снаружи послышался шум подъезжающего автомобиля. Карла вскочила, подбежала к окну. Да, это машина Дэна. Какого дьявола! Почему он вернулся домой так рано? Она ждала его никак не раньше чем через час. В панике она схватила купальный халат, накинула на себя. Обернулась к Ричарду:

— Одевайся. Быстро. Я выйду встречу мужа. Когда он войдет в дом, ты должен исчезнуть. Ясно?

Да, ему все было ясно. Превозмогая боль в паху, он натянул рубашку и шорты, надел кроссовки. «Сука, — думал он, наблюдая, как она идет к „роллс-ройсу“ мужа в своем нежно-розовом халате от Джорджио. — Сука, лучшего времени выбрать не могла».

Завязывая шнурки на кроссовках, он принялся строить планы на будущее. Послезавтра у них следующая встреча. Она ему за все заплатит. У него есть немало способов заставить ее помучиться. И насладиться в полной мере.

Увидев жену в халате, Дэн Кейзер не стал скрывать удивления.

— Не поздновато ли для занятий в гимнастическом зале? Я думал, ты с этим разделалась сразу после завтрака.

Она покраснела.

— Я на этой неделе начала новый комплекс. До сих пор не могу освоить кое-какие упражнения.

Дэн почувствовал, что его это начинает раздражать.

— Ты занимаешься дополнительно, чтобы произвести впечатление на нового инструктора? Тебе что, больше нечего делать?

— Если я их не освою, вся система нарушится.

— Вот пусть инструктор и позаботится о том, чтобы ты их освоила. Разве не за это ты ему платишь?

Карла провела рукой по волосам. Господи, как же она попала в такое положение?

— Наверное, ты прав. Пожалуй, я и в самом деле чересчур увлеклась этой гимнастикой. Но хватит обо мне. Что привело тебя домой так рано? Обед в комитете назначен только на семь часов.

Кейзер вышел из машины и пошел к дому.

— Я отменил совещание. Решил немного расслабиться. У меня сегодня был один интересный звонок. Надо бы подумать об этом, но не в офисе.

Теперь, когда разговор перешел в другую плоскость, Карла тоже позволила себе расслабиться.

— Подожди минутку, я переоденусь и организую чай. А может, хочешь выпить?

— Нет, чай хорошо. Может, и ты присоединишься? Пора, наверное, поговорить о будущем. Это действительно не может так продолжаться.

Карла одевалась не торопясь, наслаждаясь моментом: наконец-то провинившийся муж заговорил как разумный человек. Она с самого начала знала, что так и будет. Другого выхода у него все равно нет. Все козыри у нее в руках. Стоит сказать отцу лишь одно слово, и Дэн может распрощаться со своей прекрасной работой на студии «Магнум» и с ее, не менее прекрасными, чеками.

Она раскрыла дверь огромного стенного шкафа. Осмотрела ряды одежды. Костюмы из модной в этом сезоне растягивающейся махры, всевозможных фасонов и расцветок. Брючки, блузки из различных тканей, от хлопка до твилла, целые ряды шелковых юбок, бесчисленные полки со свитерами, жакетами, накидками. Наверное, все это невозможно надеть даже по одному разу. Но женщина должна быть экипирована на все случаи жизни. И не важно, идет ли речь о том, чтобы довести до кондиции платного слугу или собственного мужа.

Она сняла с вешалки новый брючный костюм от Нормы Камали. Модельерша использовала здесь свой любимый материал, который обычно идет на майки. Костюм выглядел спортивно и в то же время не совсем по-домашнему. Карла одобрительно кивнула. Как раз то, что надо.

Через полчаса они с Дэном сидели за чаем в оранжерее у бассейна. Английский дворецкий, в полном облачении и ливрее, обливался потом, разливая «Эрл Грей» в фарфоровые чашки и передавая английские сандвичи с огурцом.

«Бедняга, — думал Дэн Кейзер. — Для чего Карле все это нужно?» Он взглянул на жену, сидевшую напротив. Она выглядела безупречно в новом костюме, наверняка одном из последних изобретений своей модельерши. У него появилось искушение слегка взъерошить ей перышки.

— Вчера ты что-то сказала о разводе, — произнес он с приятной улыбкой. — Может быть, действительно стоит это обсудить. Мы и в самом деле не очень ладим в последнее время.

При этих словах лицо ее окаменело. Она ожидала совсем другого.

— Ты, наверное, шутишь?

Дэн наклонился, внимательно посмотрел на жену. Она была явно встревожена. Губы вытянулись в тонкую полоску, в глазах появилась настороженность. Прекрасно, вот ты и попалась. Он снова улыбнулся:

— Ну почему же. Ты ведь сама сказала, что, если я не заставлю Жизель Паскаль уехать из города, ты потребуешь развода.

Карла поставила изящную фарфоровую чашечку на столик.

— Но ты ведь отправишь эту шлюшку из города, не так ли? Никогда не поверю, что ты решил остаться с ней.

Дэн откинулся в кресле.

— Да? Можно узнать почему?

Ее охватил гнев.

— Хочешь, чтобы я произнесла вслух? Пожалуйста. Если ты меня оставишь, тебе конец, Дэн. Бесповоротно. После того как тебя вышвырнут, вернуться назад будет очень трудно. Если вообще возможно.

Он демонстративно вздохнул:

— Мне бы очень хотелось сделать тебе комплимент, сказать, что гнев тебя красит, но это будет неправдой. Во всяком случае, не сейчас. Тебе ведь уже сорок пять, Карла. Не стоит так выходить из себя. В твоем возрасте ты не можешь себе это позволить.

Но она уже не могла остановиться.

— Скажи, как ты собираешься жить, если тебя вышвырнут со студии? Ну, скажи. Если очень повезет, может, станешь перебиваться в качестве независимого продюсера. Но имей в виду, каждый заработанный тобой доллар перейдет ко мне, в уплату алиментов. Мы живем в штате Калифорния, а не в какой-нибудь социалистической республике, Дэн. А когда у тебя даже ночного горшка не останется, гарантирую — Жизель Паскаль не станет за тебя держаться. Можешь мне поверить.

Он успокаивающе похлопал ее по руке.

— Ты слишком торопишься, радость моя. Кто тебе сказал, что без студии «Магнум» я не проживу?

— А куда ты еще денешься?

— Может быть, найду что-нибудь другое. На самом деле мне уже предложили кое-что. Я ведь тебе говорил об одном интересном звонке. Вспомни, я сказал тебе, как только приехал.

Впечатление было такое, как будто она получила сокрушительный удар в челюсть. Все шестнадцать лет их совместной жизни Карла помыкала мужем как хотела. Она прекрасно знала, что он женился на ней не по любви и остается с ней лишь из-за ее отца. Сознавать это было не слишком приятно, и она подсознательно вымещала на нем обиду. Теперь все переменилось. Дэн больше не нуждается в ее отце. А как насчет ее самой? Нужна ли она ему в таком случае?

— Ты решил принять это предложение? — спросила она едва слышно.

Дэн пожал плечами:

— Очень может быть. Это будет зависеть от условий. Если нам с тобой придется развестись, мне понадобится гораздо большая зарплата.

— А кто сказал, что нам придется развестись?

— Ты сама.

Она переменила позу, не зная, что на это ответить.

— Может, я и перегнула палку. Я тогда очень расстроилась.

Он взглянул на жену и внезапно, впервые за все время, почувствовал к ней жалость. Он научился выдерживать ее гнев, он мирился с ее снобизмом. Но ее поражение… это было нечто совсем новое и непредвиденное. Он не знал, как себя вести. До этого момента он совсем уже было решился расстаться с ней, но теперь не мог объявить ей об этом. «Подождем еще пару недель, — сказал он себе. — Отложим до встречи с Милтоном. Когда все окончательно прояснится с работой, это будет легче сделать».

Он поднялся, подошел к ней поближе.

— Мы, наверное, оба поторопились. Давай еще подумаем над этим. В конце концов, нельзя ведь забывать и о детях.

Она ему не поверила, но решила не подавать вида.

— Ты прав. Дети — это, конечно, очень важно. Так же, как и наше доброе имя. Если ты будешь продолжать встречаться с Жизель Паскаль, нам не отмыться.

Он смотрел на нее успокаивающе.

— Я ведь уже говорил тебе, с этим покончено. Даю слово.

«Врет, — подумала она. — Он видится с ней каждый вечер, после работы, прежде чем ехать домой. А может быть, и во время ленча к ней заезжает». Однако вслух она ничего этого не сказала.

— Дорогой, я прошу прощения за то, что сомневалась в тебе. Конечно, для тебя это не имеет никакого значения. Но я ревновала.

— И совершенно напрасно. А теперь будь умницей и выбрось все это из головы.

Он встал и пошел к бассейну.

Карла потянулась к серебряной коробке с любимыми турецкими сигаретами. Закурила и стала обдумывать создавшееся положение. Конечно, можно хоть сейчас позвонить адвокату и начать дело о разводе. Ей причитается половина всего имущества Дэна плюс имение. Этот подарок сделал ей отец. «Свадебный подарок», — с горечью подумала она.

А если не подавать на развод? Надо ведь подумать и о своем положении в Беверли-Хиллз. Разведенные женщины практически никогда не возглавляют никакие комитеты или благотворительные балы. Оставшись женой Дэна, она сохранит свою респектабельность. В этом есть немалые преимущества.

Карла глубоко затянулась. Если бы не она, у Дэна сейчас не было бы того положения, какое он имеет. Если бы она, Карла, постоянно его не поддерживала… Жизель, при всех ее прочих способностях, не сможет предложить ему ту надежную, добротную респектабельность, какой окружила его Карла. Внезапно Карла поняла, что в этом и состоит главная ее ценность для Дэна. Больше, чем в детях, и даже больше, чем в могуществе отца. Так что у француженки в руках далеко не все карты.

В этот момент Карла вспомнила о своем инструкторе, Ричарде Робертсе, — источнике ее тайных удовольствий. Если она намерена отныне играть роль королевы-матери, ему придется исчезнуть. Она больше не может рисковать.

Едва войдя в дом, Ричард понял: что-то произошло. Вместо тренировочного костюма и кроссовок «Рибок», на Карле были изящные льняные брюки и блуза от Гуччи.

— Это что еще за вид? Мы разве сегодня не занимаемся?

Она выглядела несколько смущенной.

— У меня изменились планы.

— Да? А в чем дело? Я тебе уже надоел? Прошлый раз я этого не почувствовал. — Он понизил голос: — Насколько я помню, ты от меня оторваться не могла.

Она вышла из дома, пошла к бассейну, села за маленький столик под тентом, сделала ему знак подойти и сесть рядом.

— То, что происходило между нами в последние месяцы… должно прекратиться.

— Довольно неожиданно, я бы сказал. А что произошло? Муж что-нибудь узнал?

— Нет, конечно, нет. Но это все грозит неприятностями, а я их не хочу.

Кажется, он начал что-то понимать.

— Ты, наверное, имеешь в виду ту неувязку, что произошла позавчера, когда он вернулся раньше обычного. Это тебя беспокоит?

Она избегала его взгляда.

— Да, и это тоже.

— Но есть что-то еще?

Усилием воли она выпрямилась, посмотрела ему в глаза:

— Да, есть и еще кое-что. Послушай, я знаю, ты здесь новичок. Но ты должен понять: Голливуд — это очень тесный мирок. Люди здесь следят друг за другом. И обсуждают друг друга.

— Значит, ты боишься, что о нас будут говорить? Она слабо улыбнулась:

— Ну, надо признать, что мы не были чересчур осторожны. Кто-то видел нас за ленчем в Бистро-гарденз. Кроме того, ты слишком часто появляешься на моих вечерах.

Он встал, подошел к бассейну, глядя на голубую воду. Потом обернулся к ней:

— Но это же ничего не доказывает. Только то, что мы в дружеских отношениях. В конце концов, я мог бы быть просто твоим сопровождающим.

Теперь она больше не улыбалась.

— В одном я уверена на сто процентов, Ричард, ты не гомик. Еще я знаю, что я у тебя не первая и не единственная. Наслышалась рассказов от других твоих клиенток. Может быть, из-за этого я и положила на тебя глаз. Знала о твоих талантах еще до того, как тебя наняла.

— А я бы запросил большую плату, если бы знал, что тебе требуется самец.

Карла похлопала его по руке.

— Я и так достаточно на тебя потратила. А сегодня придется, по-видимому, выложить намного больше.

Теперь он был в полном замешательстве.

— То ты указываешь мне на дверь, то предлагаешь деньги. Что, черт возьми, происходит?

— Сейчас объясню. — Она порылась в сумочке, достала ароматную турецкую сигарету, закурила, откинулась на кресле. Теперь она больше не играла потерянную маленькую девочку. Выглядела старше и увереннее, чем всегда. — Я хочу сделать тебе деловое предложение. Выслушай его, и ты поймешь, что лучшего тебе никто никогда не предложит. — Она перевела дыхание. — Скажи, сколько ты зарабатываешь в месяц как инструктор?

Он поколебался секунду.

— В среднем тысячу долларов. Летом около четырех.

Она кивнула:

— Я примерно так и предполагала. А теперь послушай, что я тебе скажу. Сейчас меня бы устроило, чтобы ты исчез из города. Не важно куда, только бы подальше от Лос-Анджелеса. Как можно дальше.

Он собрался было что-то возразить, но она его перебила:

— Сначала дослушай меня до конца. Если ты согласишься уехать, тебе это полностью окупится.

— Что ты имеешь в виду?

Она снова порылась в сумочке. На этот раз достала листок бумаги. Положила перед ним на стол. Это был чек на двести тысяч долларов.

— Что ты на это скажешь?

Ричард моментально сообразил: произошло нечто из ряда вон выходящее или, во всяком случае, достаточно серьезное, раз Карла готова заплатить такие деньги лишь за то, чтобы он убрался из города. Он решил сыграть наудачу.

— Даже не знаю… Начинать с нуля, на новом месте будет нелегко… — Он умолк, как бы в полной нерешительности.

Карла глубоко затянулась, потом, не меняя выражения лица, снова сунула руку в сумочку. Достала еще один чек, на ту же сумму. Положила на стол рядом с первым.

— Это мое последнее предложение. Даю тебе пять секунд на размышление.

Ричард вскочил на ноги, взял оба чека, сунул в карман и направился к машине. Через три дня он был на пути в Нью-Йорк.

Остановился он в отеле с видом на Центральный парк. И сразу принялся за дело — начал обзванивать знакомых. Он намеревался вернуться в театр. Теперь, когда положение было не таким отчаянным, как раньше, ему стало понемногу везти. Сначала подвернулся агент, которому понравился его стиль, и вскоре Ричард получил роль в коммерческом фильме, рекламировавшем продукты для завтрака. После этого для него открылось множество дверей, прежде накрепко закрытых. Правда, это было не то, о чем он мечтал. Ему предлагали сниматься для рекламы в роскошных глянцевых журналах. Рекламные агентства буквально заманивали его к себе. По какой-то странной иронии судьбы, его тип внешности оказался в моде в этом сезоне.

Какое-то время Ричард пытался бороться с соблазнами Мэдисон-авеню, однако, в конце концов, агент Мэнни Коуэн открыл ему глаза.

— Скажу откровенно, я не смогу вас продать ни одному театру. Не тот тип. Слишком худощавый, слишком самоуверенно держитесь. Не подойдете ни на одну из тех ролей, которые сейчас предлагают. В будущем сезоне ситуация может измениться, но сейчас… В общем, если вы отказываетесь работать в рекламе, мне придется вычеркнуть вас из списка своих клиентов.

Ричард все понял. Оставалось лишь смириться с неизбежным. Тогда он поставил условие, что ему будет предоставлена возможность пробоваться на все новые роли. Мэнни Коуэн нехотя согласился, не переставая повторять, что у Ричарда не все дома.

— Никто вас все равно не возьмет. Рискнуть может разве только какая-нибудь важная шишка. У меня таких связей нет.

Ричард улыбнулся. Через неделю или две Рэчел должна приехать в Нью-Йорк с пьесой «Война Лили».

— У меня есть такие связи, — сказал он.

Глава 13

К тому времени, как они прибыли в Филадельфию, Рэчел знала роль назубок. Более того, она успела вжиться в нее за три недели репетиций. Теперь она даже во сне ощущала себя полькой Лили, борцом Сопротивления.

Пожалуй, лишь эта возможность уйти от реальности не дала ей сойти с ума.

Сидя в своем номере в отеле на Семьдесят второй улице, Рэчел вспоминала первые дни репетиций. Жуткие дни… Когда-то в детстве она читала сказку Ганса Христиана Андерсена «Русалочка». Там русалочке пришлось пожертвовать своим хвостом, чтобы получить то, чего ей хотелось. Всю оставшуюся жизнь она ходила как будто по острым лезвиям ножей, и каждый шаг доставлял невыносимые страдания. У Рэчел было точно такое же ощущение.

Раньше она даже не предполагала, что можно так тосковать по мужчине. Что бы она ни делала — жевала ли гамбургер, просматривала ли утренние газеты, играла ли с кем-нибудь из труппы в триктрак, — все было невыносимо, все причиняло боль. Временами она ловила себя на том, что произносит вслух его имя, как будто он рядом с ней, в одной комнате. После этого начинались безудержные рыдания.

Не раз и не два подходила она к телефону. Однажды даже набрала его номер, но, услышав автоответчик, положила трубку. Даже если бы и удалось до него дозвониться, ну что она ему скажет: «Я люблю тебя, я тоскую, я все отдам, если ты позволишь мне вернуться?» Но она не готова отказаться от спектакля на Бродвее. Во всяком случае, не сейчас.

Она ухватилась за пьесу, как утопающий хватается за спасательный круг. И пьеса ее спасла. Сосредоточиваясь мыслями на роли, Рэчел как бы покидала окружавший ее мир и переносилась на сорок лет назад, в другую реальность. Можно сказать, что все последние недели она жила в Польше времен второй мировой войны.

Рэчел пошла в библиотеку и выбрала книги, в которых описывался тот период. В свободное от репетиций время она сидела у себя в комнате и читала о Европе, оккупированной гитлеровскими войсками. Рэчел многое узнала о Варшаве, о Кракове, о еврейских гетто. Порой ей казалось, будто она физически ощущает ту атмосферу нищеты и страха.

Вновь приобретенные знания она принесла на сцену, и они добавили еще больше глубины ее игре. Роз Эндрюс внимательно наблюдала за ее интерпретацией образа Лили. Но не вмешивалась, не в пример другим режиссерам. Ее вера в Рэчел принесла свои плоды. К концу второй недели пробных спектаклей зрители Филадельфии почувствовали, что на сцене происходит нечто необычное. А в последние дни они уже могли определить, что это такое. Им посчастливилось наблюдать необыкновенное по своей силе представление. Теперь Роз Эндрюс и Лен Голдман могли поздравить друг друга. Они не ошиблись в этой доселе неизвестной актрисе. Она наверняка принесет им сногсшибательный успех на Бродвее.

Рэчел тоскливо оглядела свой скудно обставленный номер-квартирку. Куда же ей себя девать? Они приехали из Филадельфии накануне вечером. Стоял конец августа. В Нью-Йорке было сейчас даже жарче, чем обычно. Но Рэчел томилась не только от жары. До премьеры осталось еще четыре дня. Чтобы заполнить время, Роз Эндрюс проводила репетицию за репетицией, однако спокойнее от этого не становилось. Декорации еще не подготовили, и поэтому они репетировали в фойе. Все члены труппы ходили как одурманенные.

В этот день репетиции закончились в три часа. Рэчел, усталая, вернулась к себе в отель. Обратно в одиночество.

Позвонить Бобу?.. Нет. За все время разлуки они с ним так ни разу и не поговорили, и она не станет просить его приехать на премьеру.

Кондиционер в номере практически не работал. Чтобы убить время, она решила вызвать кого-нибудь из обслуги. Не проводить же еще одну ночь в этой душной спальне. Пришел швейцар, сказал, что вызвал техников, что они скоро прибудут, а больше он ничего сделать не может.

— Я этого не вынесу, — громко произнесла Рэчел, обращаясь к четырем стенам. — Если останусь здесь еще хоть одну минуту, я сойду с ума.

Ей припомнилась огромная затененная терраса на крыше у Боба в Лос-Анджелесе. Внезапно у нее появилась идея. В этом здании тоже есть крыша с солярием. Она знала, что некоторые актеры ею пользуются. Почему бы и ей не попробовать?

Она переоделась в бикини, купленное в Лос-Анджелесе, собрала волосы в высокий пучок, захватила большое полотенце и пару подушек, потом подумала, сунула под мышку одну из своих книг о войне и отправилась наверх.

Было четыре часа дня, и к этому времени крыша почти опустела. Лишь в дальнем углу кто-то загорал и слушал радио. И больше никого.

Рэчел расстелила полотенце, подложила под голову подушки, легла, закрыла глаза. Должно быть, она заснула. Очнулась оттого, что кто-то тихонько тряс ее за плечи. Она приподнялась и открыла глаза. И в следующий же момент пожалела об этом. Перед ней, опустившись на колени, стоял тот самый человек, который до этого слушал радио, — Ричард Робертс. Она протерла глаза.

— Как… Что ты…

Он докончил за нее:

— Что я здесь делаю?

Она начала подниматься, но он удержал ее:

— Подожди, не убегай. Может быть, ты все-таки позволишь мне объясниться? Мы ведь, как-никак, не чужие люди.

— Ну и что из этого?

— Да будет тебе, Рэчел. Разве так разговаривают с соседом?

— С соседом?! — Теперь она окончательно проснулась. — Ты что… тоже живешь здесь?!

— Ну конечно. Как иначе я мог бы здесь оказаться в середине дня?

Против воли она усмехнулась:

— Может, еще скажешь, что у тебя тоже кондиционер испортился? Я готова была их всех убить. Наверное, они хотели, чтобы я изжарилась живьем.

Непонятно откуда Ричард достал бутылку пива. С каплями влаги на наружных стенках. Значит, холодное. Протянул ей:

— Бери, пей. Сразу почувствуешь себя лучше. Первым побуждением было отказаться. Но жара стояла страшная, и так хотелось пить. Она взяла бутылку. Пока она пила, Ричард рассказывал свою историю.

Она его не простила. Еще нет. Слишком сильно он заставил ее страдать. Однако мало-помалу прошлое теряло свое значение. За этот год столько всего произошло с ними обоими, как будто они стали совсем другими людьми.

Ричард пригласил ее пообедать, и, к своему собственному удивлению она согласилась. А в следующий момент подумала: ну и что? Что в этом такого? Она ведь никому ничего не должна. Теперь уже никому…

Он привел ее в ресторан Джо Аллена, и Рэчел сразу почувствовала себя как дома. Зал был переполнен актерами и людьми, так или иначе связанными с театром. Стены из голого кирпича увешаны афишами всех представлений, когда-либо проходивших в городе. Рэчел даже вздрогнула, увидев среди них объявление о своем спектакле. Ричард по-видимому, заметил выражение ее лица. Обнял, притянул ее к себе.

— Не надо нервничать. Вот увидишь, через три дня все будет выглядеть совсем по-другому.

Он подал ей бокал мартини. Она не отказалась. Сейчас ей необходимо было взбодриться.

Кто-то помахал Ричарду с другого конца зала. Высокий симпатичный молодой человек, и с ним две тоненькие гибкие девушки, наверняка из кордебалета. В ответ Ричард сделал им знак присоединиться. Девушек, как оказалось, совсем недавно приняли в труппу для нового мюзикла. Сопровождавший их актер Грег Паркер сейчас ходил без работы. Похоже, его это не слишком беспокоило, а может, просто вида не подавал.

— Поздравляю, — обратился он к Ричарду. — Я слышал, тебя взяли в «Хелф-текст» в качестве нового секс-символа.

Рэчел заинтересовалась:

— Что это такое, «Хелф-текст»?

Ричард одним глотком допил свой мартини. Он был явно смущен.

— «Здоровый текстиль», иначе говоря. Они делают хлопчатобумажные свитера, утепленные спортивные костюмы… ну и всякое такое.

— А ты, значит, демонстрируешь их товар? Вот уж никогда не думала, что ты пойдешь в рекламу. Шикарный парень…

Ричард заказал еще мартини.

— И даже более того. Я снимаюсь в целой серии телевизионных коммерческих фильмов, рекламирую товары в больших магазинах и еще работаю как фотомодель.

Ее так и подмывало спросить, а что же сталось с его актерскими планами. Однако она удержала себя. Она прекрасно помнила тот момент, когда встретила его в Лос-Анджелесе. Он тогда работал инструктором в гимнастических залах, потому что не мог найти работу как актер. И сейчас, наверное, рекламирует спортивную одежду по той же причине.

По-видимому, Ричард догадался, о чем она думает. Глубоко вздохнул, сделал большой глоток мартини.

— Кого я обманываю? Я ведь совсем не фотомодель. Я актер. Актер, который в данный момент никого не интересует. Я ношусь с одного прослушивания на другое, но каждый раз, когда поднимаюсь на сцену, никто на меня и смотреть не хочет. Некоторые режиссеры даже прослушать отказываются. Говорят, не тот тип. Слишком английская внешность, недостаточно мужественности. Им нужна гора мускулов, актеры им не нужны.

Рэчел коснулась его руки.

— Так всегда бывает, пока однажды не повезет. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь, хотя бы один человек, оценил именно твои возможности. И тогда придет удача.

Внезапно он разозлился.

— Тебе-то откуда знать? Ты-то получила все, чего хотела.

Она собиралась было возразить, но остановилась.

— Мне просто повезло.

Подошел официант и сообщил, что их столик готов. Рэчел вздохнула с облегчением: этот разговор начал действовать ей на нервы. До этого момента она действительно считала, что ей необыкновенно повезло. Однако в их профессии никогда нельзя знать наверняка, сколько времени продлится везение. Может быть, через три дня премьера вызовет плохие отзывы, и через какой-нибудь месяц спектакль перестанет существовать.

Он снова как будто прочел ее мысли.

— Этого не случится. Во всяком случае, не сейчас. Я оказался проездом в Филадельфии и зашел на один из ваших пробных спектаклей. Ты произведешь фурор на Бродвее.

Она была поражена:

— Ты приходил на наш спектакль?! Почему же не зашел потом ко мне за кулисы?

Он смотрел поверх нее, на черную доску с меню, висевшую на стене.

— Не был уверен, что ты мне обрадуешься. Скажи, если бы сегодня я не застал тебя врасплох, стала бы ты со мной разговаривать?

Ей снова вспомнилось прошлое.

— Мы никогда не говорили о Джереми.

— Нет, не говорили, — с горечью ответил он. — Ты предпочла поверить кому-то, но только не мне. Если бы вместо этого поговорила со мной, может быть, и не понадобилось бы бежать в такой спешке.

Она вздохнула:

— Какое это сейчас имеет значение? Мы не можем повернуть время вспять.

— Ты считаешь, не можем?

Наступило молчание. Она вспоминала то, что было между ними. Как она его любила…

— Поздно. Я изменилась. Я теперь другой человек.

— У тебя кто-то есть?

Она печально улыбнулась.

— Был. Но это кончилось:

— Ты говоришь о Бобе Делани? О том продюсере, с которым я тебя видел на вечере?

Она обернулась к нему с выражением боли в глазах.

— Я не хочу говорить о Бобе Делани. Во всяком случае, не сейчас. А может быть, и никогда.

Он взял ее руку.

— Я ни на чем не настаиваю. Я ведь все прекрасно понимаю. Просто хочу, чтобы ты знала: я всегда рядом, если понадоблюсь. И нет никакой спешки.

В оставшиеся три дня он от нее не отходил. Каждое утро водил ее завтракать на Седьмую авеню. Однажды повел в «Карнеги», потом — в «Стэйдж», где заполнил ей сумку сыром, семгой, бубликами. Он сопровождал ее на репетиции и сидел сзади, пока она проговаривала свою роль. Все знали, что она это делала скорее для проформы — берегла силы для премьеры. Лен и Роз тоже это понимали, но не проронили ни звука. Не осмеливались. Ее нервы перед премьерой следовало беречь как зеницу ока.

Они не давали ей войти в костюмерную, считали, что она не должна видеть себя в сценическом костюме до последней минуты. Рэчел это выводило из себя.

— Почему вы не даете мне выглядеть как Лили? Если я не буду выглядеть ею, то не смогу чувствовать так же, как она. Я не смогу полностью перевоплотиться.

Ее жалобы они встречали молчанием. И режиссер, и продюсер твердо решили не допускать ее за кулисы до самого дня премьеры.

Накануне этого дня она пришла в состояние, близкое к истерике. Отказалась идти завтракать на Седьмую авеню. На последнем прогоне перепутала по времени все свои выходы на сцену, а однажды врезалась прямо в декорации.

— У меня ничего не получается, — твердила она Ричарду. — Завтра на премьере я стану всеобщим посмешищем, и никто больше не даст мне работу.

Он даже не пытался ее успокаивать — понимал, что это бесполезно. Просто ходил с ней по Центральному парку, пока не стемнело. Потом повел в бар П.Дж. Кларка и угостил коктейлем «Кровавая Мэри». Она не стала его пить. В конце концов они пошли обратно на Семьдесят седьмую. Жара стояла за сорок. Проходя под аркой к своему зданию, Рэчел почувствовала, что надвигается гроза.

— Ну как, исправили тебе кондиционер? — спросил Ричард.

— Да, — ответила она безжизненным голосом. — Но сегодня утром он опять вышел из строя.

Он помолчал.

— В моем номере такой проблемы нет. Может быть, тебе сегодня лучше переночевать у меня?

— А ты… тоже там будешь?

— Как ты захочешь.

На какой-то момент она почувствовала искушение. Сегодня мир перевернулся с ног на голову. Она боялась. Нет, хуже: она испытывала настоящий ужас. Перспектива провести эту ночь в одиночестве в душной спальне казалась невыносимой. Она взглянула на Ричарда, такого красивого, такого знакомого. Вспомнила, как это бывало у них раньше. Однако в следующее же мгновение взяла себя в руки.

— Извини. Сегодня ночью я бы тебя просто использовала.

В лифте они поднимались в полном молчании. Выходя на своем этаже, Ричард чмокнул ее в щеку.

— Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Он исчез. Рэчел поднялась к себе, открыла дверь, вошла в гостиную. Шторы были подняты, и все огни Манхэттена смотрели в ее окно.

Она налила стакан вина, долго стояла у окна, глядя на эти огни. Завтра… Завтра она завоюет этот город… или же он вышвырнет ее.

Она почувствовала, как жарко в номере. Шелковое платье липло к ногам. Она прошла в спальню, разделась и встала под душ. Стояла до тех пор, пока тело не охладилось. Потом открыла стенной шкафчик, достала таблетки снотворного, которые дала ей одна из актрис. Они гарантировали полное забытье, и принимать их следовало лишь в случае крайней необходимости. Сегодня как раз тот самый случай. Рэчел растворила таблетки в стакане с водой, выпила, прошла в спальню и легла в постель.

Целый час она пролежала без сна. Может быть, принять еще таблеток? Она вспомнила о других актрисах, делавших то же самое. Нет… Она включила лампу, взглянула на часы. Они показывали около двух. Если она хоть немного не поспит, завтра от нее будет мало толку. Рэчел представила себя на сцене: вот она начинает свой первый большой монолог, а усталая голова отказывается вспомнить слова роли. «Господи, — взмолилась она, — не дай этому случиться. Я буду хорошей, я сделаю все, что ты хочешь, только не дай мне завтра потерять память».

Не завтра, в панике сообразила она. Сегодня! Через какие-нибудь три-четыре часа наступит рассвет, и начнется новый день. Несмотря на стоявшую в комнате жару, ее охватила дрожь. Что же делать?

Внезапно Рэчел поняла, что ей надо делать. Дотянулась до телефона, сняла трубку, набрала номер Ричарда. Он ответил почти сразу.

— Не можешь уснуть.

— Откуда ты знаешь?

— Я все про тебя знаю.

Наступило молчание.

— Я боюсь остаться одна, — произнесла Рэчел.

— И это я тоже знаю. Тебе больше не нужно оставаться одной. Я иду.

— Поторопись, — сказала Рэчел.

Все было в точности так, как в первый раз. Все было знакомо. Он касался ее шеи, сосков, он ласкал ее внизу живота и ниже, между ногами. Проводил языком по всему телу. Потом, почувствовав, что она реагирует, чуть отстранился и раздвинул ей ноги, готовый войти в нее.

Рэчел заметила, что он улыбается. В этой улыбке было нечто незнакомое ей. Она не могла определить, что это.

Он с силой вошел в нее.

— И снова… — прошептал он.

«И снова до полной победы, мои дорогие друзья», — вспомнила Рэчел. Так вот что скрывается за его улыбкой… Он празднует победу.

Однако тело и разум существовали в ней как бы независимо друг от друга. Несмотря на проникшее в душу чувство горечи, она трижды в полной мере испытала оргазм. После этого она заснула.

Проснулась в одиннадцать часов утра. Солнце заливало комнату. Она взглянула на мужчину, лежавшего рядом. На его красивом лице играла все та же победная улыбка. «Кто же ты, — подумала Рэчел, — чего тебе от меня надо?» Вздрогнув, как от толчка, она вспомнила, что до этого занималась с ним любовью по меньшей мере сотню раз, но никогда не задавалась таким вопросом. Она ощутила пустоту. Значит, это не было возвращением домой. Просто очередной танец с незнакомцем…

Весть о новом спектакле Лена Голдмана с быстротой молнии донеслась из Филадельфии до Нью-Йорка, а потом достигла и побережья. Спектакль «Война Лили», как говорили, должен произвести настоящий фурор на Бродвее, и все из-за неизвестной девушки из Англии, которая олицетворяет собой настоящий талант — достаточно редкое явление в театре.

«Выходит, ей все же удалось», — подумал Боб Делани. Значит, он был прав с самого начала.

За последние несколько недель его собственная популярность возросла раз в десять — он первым открыл этот талант. На студии «Магнум» об этом тоже не забывали. Фильм «Покинутые», который, по предварительным прогнозам, должен был пройти по кинотеатрам довольно скромно, теперь наверняка будет иметь бешеный успех.

— Если эта Келлер действительно так хороша, как все говорят, то нам еще больше повезет после их премьеры на Бродвее, — заявил Дэн Кейзер.

Боб Делани не стал напоминать руководителю студии, что тот в свое время сделал все возможное, чтобы избавиться от Рэчел. По всей видимости, Кейзер начисто вычеркнул тот эпизод из памяти. Сейчас он размышлял лишь о тех прибылях, которые студия сможет извлечь из фильма. Гораздо больших, чем они предполагали вначале.

Боб с завистью подумал о способности Кейзера все забывать. Сам он не мог освободиться от воспоминаний о Рэчел, как ни старался. Пытался забыться в работе, в вине, в женщинах. Для голливудского продюсера многочисленные связи составляют одну из обычных привилегий, связанных с его профессией. Такую же, как, скажем, талоны на ленч в других профессиях. Для Боба Делани они сейчас значили примерно столько же. Между тем это были прекрасные девушки, красивые, яркие, блестящие. Старые знакомые, новые знакомые… Они ничего для него не значили, потому что ни одна из них не была Рэчел Келлер.

Внезапно ему пришла в голову мысль о том, что он был не прав по отношению к ней. До сих пор он расходился с женщинами по двум причинам: либо они ему надоедали, либо предавали его. В отношениях с Рэчел не произошло ни того ни другого. Единственное ее преступление состояло в том, что она решила выполнить свой профессиональный долг. Она ведь не пыталась его обмануть. Он знал о будущем спектакле еще до того, как они стали любовниками. Хотя, подумал он с горечью, в конце концов, она все равно бы его обманула — настоящим ее любовником стал бы театр.

Шло время. Дни, недели проходили без нее, и уверенность Боба постепенно таяла. «Почему я сужу обо всех актрисах по своей бывшей жене, — спрашивал он себя. — Почему не дал Рэчел ни единого шанса?» В конце концов, инстинкт взял в нем верх. Да, ему нужна была Рэчел без театра, но Рэчел с театром лучше, чем ничего.

Может, позвонить ей? Или написать? Нет, можно сделать по-другому. Он приедет и появится перед ней неожиданно. Приедет на премьеру. По опыту он знал, что до этого не стоит ее беспокоить. Он хорошо знал, как чувствует себя актриса перед премьерой, жизнь с Кэти кое-чему его научила.

Он появился в театре в семь, за полчаса до поднятия занавеса. Уже перед входом в театр он понял, что слухи не обманывали. Возбуждение витало в воздухе, публика ждала чего-то необыкновенного, грандиозного. Многие заранее занимали места, чтобы ничего не упустить.

Боб думал о Рэчел, там, за сценой. Наверное, она сейчас в своей уборной. Должно быть, уже одета и загримирована. Интересно, получила ли она его телеграмму? Он написал очень коротко: «Люблю и желаю удачи. Надеюсь, ты получила все, чего хотела».

Оглядевшись, он понял: если она еще не получила, чего хотела, то сегодня вечером получит обязательно. Зал был полон. Все напряженно ждали.

До момента ее появления он почти не дышал. И лишь когда она появилась, вздохнул с облегчением. С первой же минуты она покорила зал. Делани вспомнил тот день, когда увидел ее в первый раз, в маленьком просмотровом зале на бульваре Сансет. Даже в тех экранных пробах в ней чувствовалось нечто, приковывающее внимание. И сейчас было то же самое. Приковывали внимание не лицо, не голос, и даже не страстность, с которой она играла, а скорее все это вместе, в сочетании. В конце второго акта Боб обвел глазами зрительный зал и понял — она задержится в Нью-Йорке надолго.

Черт побери, как будто у него мало хлопот и без того. Теперь придется добавить к ним еще и постоянные поездки в Нью-Йорк. Однако при одной мысли о встрече сердце забилось сильнее. Они соединятся уже сегодня вечером. Останутся вдвоем. Сегодня ночью она окажется в его объятиях, в его постели, где ей и положено быть.

В зале зажегся свет. Боб взглянул на часы, около десяти. Еще примерно час до конца. Он прикинул расстояние от своего места до выхода. Можно пробраться сквозь толпу и попасть за кулисы за десять минут. Даже за пять, если повезет. Он встал, пошел в бар. После стакана виски время пройдет быстрее.

К концу третьего акта Делани понял, что нет необходимости дожидаться отзывов о спектакле. Все ясно и так. Она-то, конечно, все равно будет ждать. Он не знал еще ни одной актрисы, которая бы легла спать, не дождавшись отзывов о премьере. Так что придется смириться с долгим ожиданием. В следующий момент он улыбнулся. О чем это он? Ведь они же будут ждать вместе. И разделят ее триумф. Даже если придется ждать до рассвета, время пролетит быстро.

На первый вызов Рэчел вышла в полной тишине. Потом все, как один, поднялись с мест и аплодировали стоя. Ее вызывали трижды, и каждый раз встречали приветственными возгласами.

Чтобы добраться до двери за кулисы, Бобу понадобилось намного больше времени, чем он рассчитывал. И еще гораздо больше, чтобы попасть в эту дверь. Казалось, в этот вечер весь Нью-Йорк стремился встретиться с Рэчел Келлер. Делани стало тепло при этой мысли. Он-то знал, что из всех продюсеров, агентов и прочей публики он — единственный, кому она принадлежит.

Он встал в конец очереди за дверью ее уборной и увидел рядом Дастина Хофмана — он в этом сезоне участвовал в каком-то шоу — и Питера Холла, продюсера этого шоу.

Боб обменялся с Хофманом улыбками. Они когда-то делали фильм вместе.

— Похоже, что спектакль продержится, — сказал Боб.

— Попробуйте его остановить, — ответил Хофман.

Внутри уборной толпа была еще больше. Делани даже не сразу увидел Рэчел. Она стояла в халате, все еще в гриме, волосы рассыпались по плечам, в глазах какое-то диковатое выражение, как будто она только что очнулась от сна. Боб заметил, что она похудела. На секунду он даже ослабел от любви. Потом взял себя в руки и стал проталкиваться сквозь толпу.

Повсюду валялись пустые бутылки из-под шампанского, букеты в целлофановых обертках. Стены сплошь увешаны телеграммами. Может быть, и его телеграмма тоже среди них?

Наконец его заметил Десмонд Френч и помог пробраться к ней сквозь толпу. Рядом с ней стояли еще двое мужчин — Энтони Норрис, игравший в спектакле главную мужскую роль, и еще кто-то, показавшийся Бобу знакомым. Этот второй что-то говорил ей намеренно громким ненатуральным голосом. Подойдя ближе, Боб Делани вспомнил его: Ричард Робертс.

Какого черта он здесь делает? Она ведь говорила, что между ними все давно кончено. Делани не собирался прислушиваться к словам Ричарда, но его трудно было не услышать.

— …сегодня великолепна. Почти так же, как вчерашней ночью.

Помимо своей воли Делани прислушался. Рэчел все еще его не замечала.

— Думаю, мы должны забыть о прошлой ночи, — проговорила она.

Робертс первым увидел Делани. В лице его что-то переменилось.

— Но я не могу этого забыть! Ты вся горела страстью и была так похожа на себя прежнюю.

Наступило короткое молчание. Рэчел подняла голову и увидела Боба. Зажмурила глаза, тряхнула головой. Открыла глаза. Он стоял рядом.

— У меня и в мыслях не было, что ты приедешь, — произнесла она слабым голосом. — Почему ты ничего не сказал?

Делани долго смотрел сначала на нее, потом на Ричарда Робертса.

— А это что-нибудь изменило бы?

— Да! И ты это знаешь!

Кровь отхлынула от ее лица. Делани увидел, как она устала. Только от чего? От спектакля или этот молодой человек отнял у нее всю энергию?

— Почему ты меня не дождалась? — печально спросил Боб. — Если бы набралась терпения, все могло быть по-другому.

Теперь она тихо плакала. Слезы смешались с тушью, катились по щекам.

— Ты сказал, что все кончено, — проговорила она сквозь рыдания.

Он резко повернулся на каблуках.

— Все действительно кончено. С этой минуты мы с тобой больше не существуем. А может, и никогда не существовали.

Он ринулся к дверям сквозь толпу. Рэчел рванулась за ним. Ричард взял ее руку.

— Рэчел, не выставляй себя на посмешище, особенно сегодня. Он того не стоит.

Она его не слышала. Ничто не имело значения по сравнению с ее утратой. Как лунатик, подбежала она к открытой двери. Никто не стал ее останавливать. Она промчалась по коридору, к сцене, через зрительный зал, выбежала на улицу. Увидела его на расстоянии пятидесяти ярдов. Он ловил такси. Машина остановилась, он взялся за ручку дверцы. Рэчел громко позвала его. На мгновение их глаза встретились. Потом он покачал головой и сел в такси. Завернувшись в тонкий халат, она провожала его глазами.

Через полчаса Десмонд Френч нашел ее на том же месте, тихую и неподвижную, как статуя. Осторожно обняв за плечи, он повел ее обратно, в тепло театра.

Глава 14

Боб Делани сидел в салоне первого класса самолета компании «Пан Лм», отправлявшегося утренним рейсом на побережье. Салон постепенно заполнялся пассажирами, но Боб этого не замечал. Обычно в таких случаях он наблюдал за тем, кто входит в салон, но сегодня ему никого не хотелось видеть.

Он угрюмо перелистывал страницы журнала «Национальная география». Вообще-то он очень редко читал этот журнал, но сегодня выбрал именно его: по крайней мере, здесь уж точно не наткнешься на театральное обозрение или рецензию. У него сейчас не было никакого желания читать ни о «Войне Лили», ни о Рэчел Келлер. Эта глава в его жизни закончена, и чем меньше ему будут о ней напоминать, тем скорее удастся все забыть.

А это будет нелегко. Перед ним на глянцевых страницах журнала мелькали львы, слоны и леопарды, но он их не видел. В самом мозгу отпечатался образ Рэчел, в халате, погруженной в оживленную беседу с Ричардом Робертсом. Они говорили о прошедшей ночи, той ночи, когда она его предала. Это видение было настолько сильным, что он не замечал ничего вокруг. Лишь когда сидевшая рядом женщина ваяла журнал из его рук, он взглянул на соседку.

— Вот уж никогда не думала, что вы так увлекаетесь охотой на диких зверей, — язвительно произнесла Клаудиа Грэхэм. — Я сижу здесь уже минут пять, а вы и внимания не обращаете. Как каменный.

Он провел рукой по глазам.

— А вы что здесь делаете?!

Она улыбнулась, пригладила черные вьющиеся волосы.

— Просто счастливый случай. Я навещала друзей.

Последние слова потонули в реве моторов. Самолет резко вздрогнул и покатил на взлетную полосу.

Клаудиа взглянула на часы:

— Точно, минута в минуту. Если повезет, через семь часов приземлимся в Лакее.

Однако на самом деле мысли ее в этот момент были далеки от места назначения, которое она назвала. Сейчас Клаудиа целиком сосредоточилась на предстоящем путешествии. Если бы она специально все это спланировала, и то не могло бы получиться лучше. Семь часов рядом с Бобом Делани! Целых семь часов без всяких помех. Семь часов на то, чтобы заинтересовать, увлечь, очаровать и окончательно покорить его.

Узнав о связи Боба Делани с Рэчел Келлер, Клаудиа полностью устранилась. «Подождем, пока это кончится, — думала она, — ничто не длится вечно». И она оказалась права. Два месяца назад великая любовь дала трещину, Рэчел улетела в Нью-Йорк. Но и тогда Клаудиа не стала торопить события. Понимала, что еще слишком рано, слишком свежи воспоминания. Пусть он утешается с другими женщинами. Когда же она, Клаудиа, вступит в игру, это должно быть надолго и всерьез.

Самолет набрал высоту, стали разносить напитки. Клаудиа решила прозондировать почву.

— Ваша приятельница Рэчел Келлер вчера произвела фурор. Вы не были на премьере?

Он устало взглянул на нее:

— Был. Но больше туда не поеду. И если вы не возражаете, я вообще не хотел бы говорить об этом.

Около них остановилась стюардесса, предложила шампанского. Клаудиа взяла два бокала, один протянула Бобу:

— Выпейте. По-моему, вам это сейчас не помешает.

Обычно Боб избегал спиртного в длительных полетах, опасаясь, что это повлияет на его способность здраво рассуждать. Но теперь, снова вспомнив Рэчел, решил изменить своим принципам. Ведь он тогда принял решение лететь в Нью-Йорк на трезвую голову, и что же? Что ему это дало? Он залпом осушил бокал, знаком попросил принести еще. Потом кое-что вспомнил.

— Вы ведь любите «Болинже», если не ошибаюсь. Может быть, закажем бутылку на двоих?

— Прекрасно, только не здесь. Пойдемте в салон для отдыха. Там не так тесно.

Они поднялись по винтовой лестнице. Клаудиа шла впереди, и Боб мог любоваться ее длинными стройными ногами в прозрачных чулках. На мгновение в нем шевельнулось желание, однако он тут же себя одернул. Ему сейчас не хватает только очередной актрисы, как… дырки в голове.

Клаудиа оказалась на удивление интересной собеседницей. По опыту работы с ней он ожидал увидеть эгоцентричную невротическую примадонну. Ничего подобного. Она очень интересовалась кинобизнесом, и не только возможными, перспективными для себя ролями, но и другими, далекими от этого аспектами. Она проявила неожиданную любознательность, и вскоре Боб, к своему удивлению, поймал себя на страстном монологе о достоинствах и недостатках киноиндустрии. Остановился лишь в тот момент, когда принесли вторую бутылку «Болинже».

— Извините, я вас утомил. Я вовсе не собирался читать вам лекцию.

Клаудиа рассмеялась, откинув голову, и Боб не мог не обратить внимания на тонкую белую нежную шею. Ее кожа излучала какое-то легкое сияние, напоминавшее ему жемчуг. Почему он раньше этого не замечал?

— Нисколько вы меня не утомили. Вы ведь рассказываете о бизнесе, которым я занимаюсь, можно сказать, всю жизнь. Ну как это может быть неинтересно?

Он сосредоточенно смотрел в свой бокал. Рэчел никогда не говорила с ним о делах. Он знал, что она питает страсть к своей профессии, но это была тайная страсть. Она не хотела ни с кем ее делить.

Делани поднял глаза на Клаудиу.

— Я не говорю, что делать фильмы неинтересно. Просто никак не думал, что вам нравится об этом разговаривать.

Она снова рассмеялась:

— Не знаю, откуда вы явились. В Голливуде никто ни о чем другом и не говорит.

Она начала рассказывать о новом сценаристе по имени Слай Сталлоне, который не только написал сценарий, но и снялся в главной роли в своем фильме.

Боб был заинтригован.

— Как называется фильм?

— «Рокки» или «Бицепсы», кажется. Говорят, это что-то потрясающее, но я воздержусь от оценок до предварительного просмотра.

— А когда он состоится?

— Завтра вечером. А вам что, интересно?

— Да, пожалуй. Хотелось бы взглянуть на сценариста, который считает себя кинозвездой.

— Тогда пойдемте вместе, если у вас нет других планов. У меня есть два билета.

На следующее утро Боб Делани проснулся в состоянии жесточайшего похмелья. В сознании, отуманенном шампанским, едва запечатлелся момент прибытия в аэропорт Лакс. Он пил с какой-то женщиной… Клаудией Грэхэм. Да-да, теперь он это вспомнил. Интересно, она чувствует себя так же?

Может быть, позвонить ей? Однако он тут же выбросил эту мысль из головы. Больше никаких женщин, тем более актрис. И никакого пьянства. Как бы туго ни пришлось ему в Нью-Йорке, но жить все-таки надо.

Когда он стоял под душем, зазвонил телефон. Через полминуты Боб сообразил, что забыл включить автоответчик. Проклиная все на свете, он выключил воду, схватил полотенце и побежал к телефону. Звонила Клаудиа.

— Может быть, хотите зайти выпить чего-нибудь перед просмотром? Или встретимся прямо в кинотеатре?

— Перед каким просмотром? Я ничего не помню ни о каком просмотре.

Он услышал, как у нее, на другом конце провода, перехватило дыхание. По-видимому, он ее обидел.

— Извините, Клаудиа, похоже, я вчера совсем напился. Напомните, пожалуйста, что мы собираемся делать.

Она защебетала о новом фильме какого-то неизвестного сценариста по имени Сталлоне. Сегодня они договорились пойти на предварительный просмотр. Он беззвучно застонал. Прощай все благие намерения. Хотелось ему того или нет, но он, как видно, снова влип по уши. Очередная актриса, да еще и пьянство.

Окончив разговор с Клаудией, Боб позвонил своей секретарше и попросил зарезервировать его обычный столик в «Спагосе». Женщина вроде нее не пойдет есть гамбургеры после просмотра. Интересно, как она будет одета? Какие-нибудь неброские бриллианты и туалет от Черрути? Или предпочтет что-нибудь более вызывающее? Он припомнил стройные округлые ножки в прозрачных чулках. Потом вспомнил ее лежащей на берегу бассейна на Бали, в лучах солнца, с обнаженной грудью. Застонал вслух, вернулся в ванную и включил холодный душ на полную мощность.

В половине девятого Боб сидел за столиком в «Спагосе». Столик класса «А», у самого окна. Ему было забавно. Обычно он занимал столик в середине зала, как и подобает умеренно везучему независимому продюсеру. Но сегодня его принимали по первому классу. Он взглянул на женщину, сидевшую напротив, и вздохнул. Она, конечно, в Голливуде одна из самых популярных, после Лиз Тейлор и Ракел Уэлш.

Не дожидаясь заказа, появился официант с бутылкой «Болинже». Боб поднял брови.

— Вы как хотите, а я после вчерашнего пью только минеральную воду.

Она надула губы.

— Что это сталось с ирландским дикарем Делани? Или слухи обманывают? Я-то считала, что у вас, ирландцев, принято крушить стойки баров и насиловать женщин.

— Так вот почему вы пригласили меня на просмотр. А я и не знал.

Клаудиа вспыхнула. Боб тут же пожалел о том, что смутил ее. За последние двадцать четыре часа его представления о Клаудии Грэхэм полностью изменились. Сначала, основываясь на ее репутации и внешности, он думал, что мужчин, подобных ему, она съедает с потрохами на завтрак. Теперь, узнав ее поближе, он понял, что это совсем не так. Она оказалась на удивление стеснительной, трогательно застенчивой. В этот вечер на ней было простое черное вязаное платье с одной-единственной ниткой жемчуга. Его особенно поразило то, что она надела это платье, зная, куда они идут обедать. Любая другая звезда ее ранга наверняка появилась бы в этом итальянском ресторане в чем-нибудь более броском и вызывающем: это было одно из немногих мест в городе, куда приходили показать себя. Против своей воли Делани почувствовал, что она его заинтриговала. В течение всего вечера она продолжала его удивлять. К их столику подошел новый руководитель студии «Фокс» и пригласил на кофе после обеда. Любая актриса, даже достаточно знаменитая, не раздумывая, ухватилась бы за такое приглашение. Но Клаудиа извинилась и сказала, что устала.

Боб в этот вечер пил только минеральную воду, и она последовала его примеру. Ее бокал с шампанским остался практически нетронутым. Но больше всего ему понравилось то, как она себя вела. Большинство женщин во время первого свидания обычно флиртуют или сплетничают. Клаудиа говорила о фильме, который они только что посмотрели, и вновь поразила его. Она обсуждала картину не только как профессиональная актриса, но временами вставала на точку зрения режиссера и даже продюсера.

— Как это вам удавалось скрывать, что вы такой эксперт? — рассмеялся Делани. — Вы знаете, за много лет это моя первая интеллектуальная беседа с актрисой.

Она состроила обиженную гримаску.

— В моем положении не полагается знать слишком много. Актеры, как правило, начинают опасаться, что я собираюсь завладеть их сценами, а режиссеры боятся, что я исчезну вместе с их фильмами. — Она чуть приблизилась, взглянула ему в глаза. Боб впервые ощутил аромат ее духов. — Главная беда нашего бизнеса в том, что каждый чувствует себя чертовски незащищенным. Вот и приходится осторожничать, чтобы не задеть ничьих чувств. Настоящие отношения никогда не складываются. Я знаю, ради собственного блага надо вести себя именно так, но иногда становится очень одиноко.

Он улыбнулся. Сделал знак официанту принести счет.

— Я вас понимаю. И очень рад, что сегодня вы решили быть самой собой.

Он ожидал, что она пригласит его на бокал вина, и был страшно разочарован, когда она этого не сделала. Конечно, это хорошо, что она ведет себя, как настоящая леди, но зачем же впадать в крайности?

Они встречались еще дважды, и оба раза Клаудиа вела себя точно так же. Наконец Делани решил, что понял, в чем дело. Он нравится Клаудии, в этом сомнений быть не могло. Но нравится как… брат. Его это не устраивало. Больше того, это начало выводить его из себя. Сначала она дразнила его своим телом. Там, на Бали, когда бы он ни появился в ее номере, она встречала его почти обнаженной. А ведь он тогда был для нее посторонним человеком, всего лишь коллегой. Что за ирония судьбы, думал он. Теперь, когда они стали близкими друзьями, ей вздумалось прятаться от него.

В прошлый раз, когда они обедали вместе, на ней был брючный костюм, и за весь вечер она так и не сняла жакет. На этот раз она явилась в белой тоге, закрывавшей ее всю от самой шеи до лодыжек.

Делани решил, что больше он этого терпеть не намерен. В Голливуде достаточно других женщин, более сговорчивых, более податливых. Он вычеркнул ее из списков и продолжал жить так, как будто никогда не знал ее.

Через две недели Клаудиа позвонила ему сама. Сказала, что в воскресенье вечером собирается устроить небольшой прием с ужином, и пригласила прийти. Делани собирался извиниться и отказаться, но тут Клаудиа назвала имена Джона Ричи и Аллана Паркера, практически заправлявших делами студии «Магнум». Сказала, что они жаждут встретиться с Делани. Он спросил, в котором часу прийти, и положил трубку. Теперь, когда работа над окончательной версией «Покинутых» закончена, ему необходимы новые связи.

К его удивлению, Клаудиа сама открыла дверь. Обычно для подобных приемов нанимают девушек-филиппинок. Однако, войдя в дом, Боб не заметил и следов чьего-либо присутствия. Только он и Клаудиа.

— Я приехал слишком рано? Ты ведь, кажется, сказала, что устраиваешь прием.

Она действительно была одета как для званого вечера. Длинное черное платье из шифона, с глубоким вырезом, прилегающее в талии, с широкой волнистой юбкой. На открытой шее роскошное рубиновое ожерелье, в ушах длинные рубиновые серьги. Какая красавица, с грустью подумал Боб. И как жаль, что эта красота не для него.

Он оглядел роскошную гостиную с низкой современной мебелью и абстрактными картинами на стенах. Стеклянная дверь на террасу была раздвинута, в комнату проникал воздух теплой сентябрьской ночи. Внизу мерцали огни Бель-эр. Во всем, казалось, царила атмосфера ожидания и чего-то еще.

— Где же остальные? — опять спросил Делани. Клаудиа прошла в другой конец комнаты, резко повернулась на каблуках. Прозрачная шифоновая юбка всколыхнулась волной. Лицо казалось очень бледным, а волосы в вечернем свете выглядели абсолютно черными.

— Я вас обманула. Гостей не будет.

— Зачем же вы это сделали?

Он был смущен и рассержен. Ему захотелось домой. Устал он от ее штучек.

— Я поняла, что влюбилась в вас, а другого способа зазвать вас сюда придумать не смогла. — Голос ее прервался, она опустила глаза. — Извините меня.

Сидевший в нем циник сообразил, что им манипулируют. Он знал слишком многих актрис, чтобы этого не понять. Однако он был не только циником, но еще и мужчиной. И мужчина в нем с волнением ждал: что же будет дальше?

А дальше все произошло так быстро, что у него дыхание перехватило. Руки ее взлетели вверх, к застежке на платье. В одно мгновение платье упало к ногам. Под ним она оказалась совершенно обнаженной. Роскошная грудь, нежная белая кожа, пучки темных волос… На шее сверкали рубины.

Она подошла к нему:

— Возьми меня. Делай со мной все что хочешь.

Не говоря ни слова, он последовал за ней в спальню. Она сама вызвала в нем этот голод, пусть сама его и удовлетворяет.

Они оказались как будто в другом мире. Если дом выглядел вполне современно, в калифорнийском стиле, то будуар мог бы принадлежать какой-то иной эпохе. Центр его занимало огромное ложе, накрытое красным бархатом. Над кроватью с потолка свисала хрустальная люстра, но она не горела. Свет шел от двух свечей в старомодных газовых рожках, стоявших на двух небольших столиках в викторианском стиле. Ну прямо сцена из «Молль Флэндэрс». Боб воздал должное изобретательности Клаудии.

У изножья кровати стоял шезлонг, покрытый таким же красным бархатом. Клаудиа опустилась на него и как будто окунулась в причудливую игру света и тени. Указала Бобу на ванную комнату:

— Можешь переодеться там.

На двери ванной висел шелковый халат, по виду английский и очень дорогой. Боб увидел наклейку от «Турнбэл и Эссер». Интересно, сколько раз в своей жизни она проигрывала эту сцену? В следующий момент мысли о ее теле, о тяжелой белой груди, о темных тенях взяли верх над всеми его сомнениями.

Вернувшись в спальню, он обнаружил, что она лежит все в той же позе, и даже ожерелье не сняла.

— Я подумала, может, ты сам захочешь его снять. Он наклонился над ней, ища руками застежку.

Она подалась вперед, и ее груди оказались прямо у его лица. Он захватил губами соски. Она в это время развязывала пояс на его тяжелом шелковом халате. Он касался руками ее тела, проводил по мягкому округлому животу, вниз, по черным шелковистым волосам и внутрь, во влажную впадину. Она была готова его принять. Более чем…

Он откинулся назад. Смотрел, как огонек свечи играет на этом роскошном алебастровом теле. Одну ногу она согнула в колене, и он в первый раз увидел то, что между ног. Он тоже был готов. Осторожно раздвинул ее бедра. Однако, когда он уже был наверху, она неожиданно остановила его. Он ощутил ее руки на пенисе, а потом почувствовал внезапный холод и онемение. Боже мой, она использует новокаин, чтобы продлить удовольствие! Последний раз он столкнулся с этим в парижском борделе.

Клаудиа, по-видимому, заметила его изумление. Тихонько рассмеялась:

— Я слишком долго этого ждала и теперь хочу насладиться сполна. Так мы сможем растянуть удовольствие на всю ночь.

Лишь наутро, когда время уже близилось к завтраку, она дала ему заснуть. Убедившись, что он дышит ровно и спокойно, она встала, пошла в ванную, заперла за собой дверь и занялась своим лицом. Сначала привычными движениями наложила крем, она делала это каждый раз после очередной съемки. Пальцы двигались быстро и уверенно. За считанные минуты ее вчерашнее лицо исчезло в косметических салфетках. Потом она умылась холодной водой и начала накладывать новый грим. Накануне вечером будущего любовника встречала Клаудиа загадочная, трепещущая, драматическая, с густым слоем румян. Сегодня, после пробуждения, он увидит невинную свежую девушку.

Сосредоточившись, крепко сжав губы, она проводила коричневым карандашом вдоль линии глаз. Да, это будет ее лучшая роль.

Для Боба Делани секс с Клаудией был как пир по-китайски. Садишься за стол зверски голодным, наедаешься до отвала, а через час снова так же голоден. Клаудиа оказалась потрясающей женщиной — умной, тонкой, понимающей, великодушной. Он еще не встречал женщины, которая бы так щедро дарила себя. Теперь, объявив ему о своей любви, она стремилась отдать всю себя без остатка.

Ее друзья стали его друзьями, так же как и все ее приемы и званые вечера. Он присутствовал на обедах «в узком кругу» с руководителями студий, на приватных съемках с Клинтом Иствудом и Джейн Фонда, на вечерах с банкирами Уолл-стрит. В роли самого близкого друга Клаудии Грэхэм он повсюду встречал радушный прием. Это кружило голову. До знакомства с Клаудией, будучи независимым продюсером, он постоянно с кем-то боролся, преодолевал чье-то сопротивление. Он всегда трудился как вол, и, тем не менее, студийные боссы постоянно давали ему понять, что его здесь только терпят. Теперь его повсюду встречали как самого желанного гостя.

Вначале они с Клаудией встречались каждый вечер. Порой он чувствовал, что все происходит слишком стремительно. Хотелось побыть хоть какое-то время вдали от нее, наедине с собой. Но каждый раз, когда он пытался найти какую-нибудь отговорку — будь то желание пораньше лечь спать или деловая встреча, — она приходила в отчаяние.

— Я тебе надоела. Я знала, долго это не продлится — слишком уж все хорошо.

В конце концов, он перестал сопротивляться. Клаудиа нуждалась в его присутствии постоянно. Ей необходим был кто-то, кто бы заботился о ней, сопровождал на вечера и приемы, удовлетворял ее в постели. Все это теперь выпало на долю Боба Делани.

Ей понадобилось две недели, чтобы переселить его в свой дом. Вначале он каждое утро уезжал к себе домой — принять душ и переодеться. Потом она настояла, чтобы он перевез к ней в гардеробную несколько своих костюмов. Однажды утром, войдя в ванную, он обнаружил там новую бритву «Ремингтон», именно такую, какой он обычно пользовался, гель для душа и шампунь, тоже его любимые.

— Клаудиа, ты слишком добра ко мне, — попытался он протестовать. — У меня дома все это есть.

Она одарила его своей самой сияющей утренней улыбкой:

— А теперь у тебя все есть здесь. Так что не надо ездить домой.

Они никогда не обсуждали никакие бытовые подробности, Клаудиа не желала об этом говорить. Постепенно благодаря ее усилиям ему становилось все труднее отлучаться домой. Кончилось тем, что однажды он явился к ней с полным чемоданом вещей. Она осыпала его поцелуями.

— Ты даже не представляешь, как я счастлива!

Она повела его в свободную комнату с гардеробной, где все было подготовлено к его приходу: ряды деревянных вешалок для пиджаков, полки и ящики для белья и рубашек, пресс для брюк и даже изготовленные на заказ держалки для ботинок и туфель.

У Делани появилось такое чувство, что его купили. Целиком. Все полностью оплачено.

Она кинулась ему на шею, как ребенок:

— Я так старалась тебе угодить!

У него было сильное желание сказать, что она перестаралась, но он лишь закусил губу.

— Это великолепно, дорогая.

Когда они прожили вместе уже два месяца, Клаудиа в конце концов заговорила о Рэчел. Однажды вечером, в ноябре, они сидели у бассейна. В воздухе чувствовалась осенняя прохлада, листва на деревьях внизу, в долине, начала желтеть.

У Боба на студии был трудный день, и Клаудиа, как видно, об этом знала: она всячески старалась ублажить его. Услышав звук подъезжавшего автомобиля, она приготовила для него виски — его любимое, бурбон; налила в стакан ровно столько, сколько он любил, и положила в точности такое количество льда, какое требовалось. К виски она подала маленькие бисквиты с черной икрой.

В этот вечер на ней были брюки и мягкий мохеровый свитер, не скрывавший ни один изгиб фигуры. Несмотря на все свои сомнения, Боб почувствовал удовлетворение от того, что он здесь.

В этот момент Клаудиа заговорила о Рэчел:

— Ты никогда мне не рассказывал, из-за чего вы с Рэчел расстались. Я ведь думала, у вас все хорошо.

Впервые за последние два месяца Делани ощутил глубокую печаль. До сих пор ему как-то удавалось отгонять воспоминания о Рэчел. Он заглушал их работой, постоянной деятельностью. Клаудиа отвлекала его своим присутствием. Он почти забыл, что значит любить, быть влюбленным. Теперь при одном упоминании о Рэчел он почувствовал гложущую тоску.

— Может быть, не будем говорить о Рэчел? Ее больше нет, она в прошлом. Разве нельзя оставить ее там?

— Можно, если она там и останется. Но я боюсь, что однажды она вернется и отнимет тебя.

Он мрачно смотрел на Клаудиу.

— Этого не случится. Нет ни малейшей вероятности.

— Почему? — Клаудиа старалась говорить легким небрежным тоном. — Ты что, ей безразличен? Она тебя больше не любит?

Боб с неподвижным лицом смотрел вдаль, на краснеющие верхушки деревьев в долине.

— Может быть, и любит, — произнес он наконец, — но недостаточно для того, чтобы пожертвовать своей карьерой.

Заговорив о Рэчел, он уже не мог остановиться. Неожиданно для себя самого рассказал Клаудии о том, как предложил Рэчел выйти за него замуж и как она согласилась… пока на горизонте не появился спектакль на Бродвее.

— Она знала, как я отношусь к актрисам. Я говорил ей об этом в первый день нашего знакомства. Она понимала, что должна сделать выбор между карьерой и замужеством: нельзя иметь и то и другое.

— И она выбрала театр. Меня это не удивляет.

В нем шевельнулось любопытство.

— Почему?

Некоторое время она молчала, как будто борясь со своей совестью.

— Ты ведь знаешь, одно время мы с Рэчел были дружны.

Он кивнул.

— Так вот, в то время мы ездили к одной предсказательнице. Она жила в деревне на Бали. Сумасшедшая старая китаянка по имени мадам Чонг. Представления не имею, где Рэчел ее отыскала. Я, честно говоря, не хотела к ней ехать, но Рэчел была непреклонна. Она непременно хотела знать, что ждет ее впереди, и настаивала, чтобы я тоже поехала — для компании. Бог свидетель, она нуждалась в подруге. По крайней мере, я тогда так думала. — Клаудиа помолчала. — В общем, мы подъехали к лачуге, где жила эта мадам. И тут случилось нечто странное. Она стала гадать на картах и велела, чтобы мы обе при этом присутствовали. По-видимому, на картах складывались две жизни, и она не могла понять, какая из них чья. Я хотела уйти, мне все это не понравилось. Но Рэчел не позволила. Она решила выслушать все про обе наши жизни. Сказала, что догадается, какое из гаданий относится к ней.

Боб внимательно взглянул на Клаудиу:

— И она действительно догадалась?

Мысли Клаудии заметались в поисках подходящего ответа. Она ведь перевернула всю историю с ног на голову. А что, если Боб уже слышал истинный вариант? Но в следующее мгновение она успокоила себя. Рэчел единственная, кроме нее, знает историю с мадам Чонг. Маловероятно, чтобы Рэчел ему рассказала.

Клаудиа продолжала свою версию:

— Да, Рэчел почти с самого начала поняла, что именно относится к ней. Гадалка сказала, будто одна из нас — артистка, которая пожертвует всем ради своего искусства. На этом месте Рэчел прервала ее. «Остановитесь, — сказала она, — я знаю, вы говорите обо мне». И что самое странное во всей этой истории — Рэчел ведь в то время была совершенно неизвестна. А я была кинозвездой, так что это ведь могло относиться ко мне.

Боб нахмурил брови.

— Ты говоришь, карты показывали две жизни? Что же сказала мадам Чонг о другой?

Клаудиа не колебалась ни секунды.

— Она сказала, что другая — обыкновенная женщина, которая все отдаст ради мужчины. — Она помолчала. — Гадалка оказалась права. Рэчел выбрала сцену, а я… Кажется, я выбрала тебя.

Делани обнял ее.

— Я польщен. Хотя не уверен, что я этого заслуживаю.

Клаудиа прижалась к нему теснее. На глазах ее появились слезы.

— Мне все равно, заслуживаешь ты этого или нет. Я целиком твоя, Боб, и ты это знаешь. Я не такая, как Рэчел. Никогда карьера для меня не преобладала над тем, что действительно важно.

— Я и понятия не имел. Ты ведь такая знаменитость. Я всегда считал, что карьера для тебя важнее всего.

Она улыбнулась:

— Ты думал, все мои мужья были чистой случайностью?

— Не совсем так. Я считал, что они… ну что ли приложение к твоей карьере. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Она отодвинулась от него.

— А вот ты меня, кажется, совсем не понимаешь. Я выходила замуж, потому что все время искала любви. Я искала человека, с которым можно построить дом, для которого нужно готовить еду, которому можно посвятить себя. И если бы хоть один из моих мужей того стоил, я бы без колебаний оставила шоу-бизнес. — Она откинула волосы с лица. — Но каждый раз меня постигало разочарование. И вот теперь я встретила тебя. Теперь все по-другому.

Он встревожился:

— Что ты хочешь этим сказать?

Она ответила не сразу:

— Если бы ты предложил мне выйти за тебя замуж, я готова хоть завтра порвать свой билет члена Актерской гильдии.

Господи, как же он сумел так влипнуть?! Но поздно… По щекам ее катились крупные слезы, она даже начала всхлипывать, на полном серьезе. Клаудиа Грэхэм вела свою главную сцену.

Уйти прямо сейчас? И уж конечно, навсегда. Он взглянул на тарелку с бисквитами, на свое любимое виски в своем любимом стакане. На девушку-филиппинку, стоявшую в дверях в ожидании, когда можно будет подавать обед. Внезапно, без всякой видимой причины почувствовал страшную усталость.

— Клаудиа, дорогая, — произнес он с натугой — ты выйдешь за меня замуж?

Клаудиа решила, что свадьба будет скромной. Это означало, что она не собирается приглашать весь «Спагос», или заказывать лучший зал в Бель-эр, или побивать рекорды Голливуда. Нет, она придумала нечто другое. Свадьба состоится на яхте. Марвин Дэвис, миллиардер и известный магнат в области недвижимости, владел настоящим плавучим отелем, стоявшим на якоре в гавани в Каннах. Он и его жена предложили Клаудии устроить там свадьбу.

— Но это же так далеко! — запротестовал Боб. — Ну зачем, скажи на милость, ехать на другой конец света только для того, чтобы обвенчаться? Это же не первый брак ни у меня, ни у тебя.

Клаудиа нашла, что на это ответить. Таким образом они обеспечат себе лишь избранное общество. Никакие прощелыги и зеваки не смогут позволить себе такое путешествие — слишком дорого. И потом, Грейс Келли венчалась на Кот-д-ажур. Ах, какое это было грандиозное зрелище! Делани не стал напоминать ей о том, что она-то выходит замуж не за члена королевской фамилии. Не сказал он и о том, что для многих его друзей такое путешествие тоже может оказаться не по карману. К тому же он никогда не питал особого пристрастия к Марвину и Джоанне Дэвис. Но и об этом он промолчал. Спорить с Клаудией не имело смысла. В предвкушении очередного замужества она стала совершенно другим человеком. Неизвестно откуда объявилась масса друзей, о которых она раньше и не знала: парикмахеры, модельеры, декораторы, цветочницы, репортеры. Любая мелкая сошка в Большом Лос-Анджелесе считала своим долгом позвонить либо неожиданно появиться на пороге. Если бы Делали не был так занят, его бы это безмерно раздражало. Однако сейчас работа с готовым вариантом «Покинутых» поглощала все его время. Целые дни, с раннего утра до семи вечера, а иногда и позже, он проводил в деловых встречах. Поэтому, когда Клаудиа объявила, что собирается лететь в Париж на примерку подвенечного туалета, он почувствовал облегчение. Несколько дней без мыслей о надвигающейся свадьбе! Он сможет посмотреть все пропущенные фильмы, выпить с друзьями, удовлетворить, наконец, свою страсть к луку и гамбургерам, не боясь показаться дикарем.

Он постарался скрыть радость.

— Сколько ты там пробудешь?

— Неделю, может быть, две. Это будет зависеть от Диора. Такие мастера, как Марк Боэн, не любят, чтобы их торопили.

Боба так и подмывало сказать, что за хорошую плату любой модельер может уложиться в нужный срок. Но он воздержался. Наоборот, предложил ей не торопиться.

— В Париже в это время года должно быть очень весело. Много новых спектаклей в театрах. Я слышал, должны открыться две интересные выставки. А кроме того, ты сможешь увидеться с друзьями. Мне даже захотелось поехать с тобой.

Глаза Клаудии заволоклись туманной дымкой. Как будто закрылись ставни.

— Ты мне там будешь только мешать, — ответила она без обиняков. — И потом, Дэн говорит, у тебя нет ни минуты свободной.

Боб пожал плечами и ушел в другую комнату. Хотя он и не собирался сопровождать Клаудиу в Париж, но то, как она встретила его слова, несколько задело его. Если таково ее отношение сейчас, еще до медового месяца, чего же ожидать потом?

Но он тут же одернул себя. Что за глупости! Все женщины перед свадьбой становятся неуравновешенными. Все нормальные женщины, не занятые своей карьерой. В этом тоже состоит загадка женщины.

Но Клаудиа отказалась взять с собой Боба в Париж совсем не по причине предсвадебной нервозности. Все обстояло сложнее. Она решила лететь не сразу во Францию, а сначала заехать на Бали.

Пришло время рассчитаться с мадам Чонг. «Вы мне заплатите, — сказала китаянка, — когда художница примирится со своим искусством». Рэчел сейчас зарабатывает себе репутацию на Бродвее. Чего же еще можно ждать? Единственная загвоздка — Рэчел ничего не знает об этом уговоре с мадам Чонг. Она тогда вышла из комнаты, так и не дождавшись конца гадания.

Теперь Клаудиа была даже довольна, что получилось именно так. Сбылось все, что предсказала старая китаянка. Одна из них действительно предала другую. Хотя это и не ее вина, напомнила себе Клаудиа. Как и то, что она увела у Рэчел любимого мужчину. Все получилось случайно, по воле судьбы. И чем скорее она расплатится с судьбой, тем лучше.

В Денпасар она прибыла во второй половине дня. В аэропорту стояла страшная жара и духота, толпились азиаты с семьями. В очереди к паспортному контролю Клаудиу толкали со всех сторон, и она ничего не могла с этим поделать. Здесь она была обыкновенной туристкой из Америки, не знающей ни языка, ни местных обычаев. Впервые за много лет ей пришлось стоять в очереди. Это оказалось невыносимо.

Ее светлые брюки из тонкой шерсти, в которых было так хорошо в кондиционированном салоне самолета, здесь оказались совсем не к месту. Они были слишком узкие в талии, из-за чего ей сразу стало жарко. А модные широкие штанины собирали всю пыль и грязь. Она мечтала о номере-люкс в «Оброе», который зарезервировала заранее… прохладном, идеально чистом, с махровыми полотенцами. Только бы попасть туда, сбросить эти дурацкие брюки, шерстяной свитер, шелковую рубашку; встать под холодный душ и обливаться ледяной водой, пока снова не почувствуешь себя человеком.

Через полчаса она прошла паспортный контроль, еще через полчаса получила чемоданы с транспортера и нашла носильщика. Из отеля за ней прислали машину с шофером. Клаудиа вздохнула с облегчением. Кажется, самое страшное позади. Можно вернуться в привычный роскошный кондиционированный мир, где другие все сделают за нее.

Шофер загрузил ее вещи в багажник «мерседеса». Клаудиа взглянула на часы, усыпанные бриллиантами. Почти половина шестого. Через двадцать минут она сможет принять душ.

В следующий момент у нее появилась другая идея. За полчаса можно доехать до Убада. Она заедет к китаянке и расплатится с ней сейчас же. С этим будет покончено раз и навсегда.

Поднялся ветер, закружил клубы пыли, старые обертки и пустые пакеты. Вся грязь оказалась на ее брюках ценой в две тысячи долларов. Это еще больше укрепило решимость Клаудии.

Она забралась на заднее сиденье машины, захлопнула дверцу и включила кондиционер на полную мощность. Наклонилась к водителю:

— Сначала я бы хотела заехать в Убад. Там, рядом с поселком, есть дом с высокой стеной. Я его узнаю. Отвезите меня туда и подождите.

Казалось, у нее ушли последние силы на то, чтобы отдать это распоряжение. Все тело тосковало по комфорту и роскоши отеля «Оброй». Однако она проделала это путешествие почти на другой конец света для того, чтобы покончить дела с мадам Чонг. Сейчас или никогда.

В этой части тропиков сумерки наступают рано. К тому времени, когда они доехали до Убада, уже совсем стемнело. Клаудиа испугалась: а что, если не удастся найти дом?

В этот самый момент машина остановилась перед высокой каменной стеной.

— Китаянка, предсказывающая судьбу, живет здесь, — неожиданно произнес водитель с типичным певучим акцентом. — Вы ведь к ней приехали? Клаудиа была напугана всерьез.

— Откуда вы знаете, кто здесь живет?

Он улыбнулся:

— Я родился неподалеку от Убада. Мадам Чонг у нас в поселке все знают.

«Обычная приманка для туристов», — подумала Клаудиа. И почувствовала облегчение. Если гадалка полагается не на своих богов, а на туристский бизнес, значит, с ней легче будет договориться. И избавиться наконец от этой головной боли.

Она вышла из машины, прошла под аркой, через двор, к крыльцу, позвонила в дверь. На звонок вышел тот же самый молодой балиец, которого она помнила по первому визиту. Клаудиа назвала свое имя и попросила проводить ее к предсказательнице.

— Вы договаривались о встрече на сегодня?

Она подумала.

— Вообще-то нет. Я приезжала гадать этой весной и уехала, не расплатившись. Мы договорились, что я приеду еще раз, и вот я здесь.

Черные глаза бесстрастно смотрели на нее.

— Я помню. Подождите здесь, я спрошу ее о вас.

В первый раз за время этого путешествия Клаудиа осознала весь идиотизм своего поступка. Что она здесь делает? Она, всемирно известная кинозвезда, на пути в Париж, к Диору, для примерки подвенечного платья, перед своей шестой свадьбой, стоит здесь, в этом Богом забытом месте, и ждет, пока какой-то голодранец позволит ей встретиться с гадалкой… Когда-нибудь она вспомнит об этом и вдоволь посмеется.

Однако через десять минут ей было уже не до смеха. Она почувствовала приближение головной боли. Куда они все подевались?

Молодой балиец появился в тот момент, когда она уже потеряла надежду его увидеть.

— Вы приехали слишком рано, — сказал он. — Моя хозяйка говорит, еще не время.

Клаудиа больше не могла сдерживаться.

— Тогда передай своей хозяйке, что это все чушь собачья. Я потратила целые сутки, чтобы попасть сюда. Если она хочет, я заплачу ей больше. Но я не уеду, пока не покончу с этим.

Наступило молчание.

— Мадам Чонг знает, что вы совершили далекое путешествие. Поэтому она согласилась встретиться с вами завтра. Но не обещает, что сможет помочь вам.

Он исчез, прежде чем Клаудиа успела что-нибудь произнести в ответ.

Она откинулась на сиденье лимузина. Хорошо же, она приедет завтра и заплатит столько, сколько потребуется. Но если старая ведьма не успокоится, она закатит такой судебный процесс, что у той глаза на лоб полезут. Клаудиа знала, что это пустые угрозы. Просто для нее судебные процессы были делом привычным, можно сказать, успокаивающим. Много лет она наказывала своих врагов разорительными судебными тяжбами. Воображая китаянку-предсказательницу, проходящую через все мытарства уголовного процесса, она почувствовала себя более защищенной. Какого черта! Не позволит она этой старой ведьме запугивать ее, Клаудиу Грэхэм.

На следующее утро в семь часов она уже приняла душ, оделась и сидела за завтраком. Вернее, за чашкой кофе. На подносе, кроме кофе, стояли экзотические фрукты, тосты, свежие булочки, но Клаудиа ни к чему не притронулась. Она знала: пока не увидится с Мартой Чонг, ей не захочется есть.

В половине девятого она уже ехала в лимузине по улочкам Убада, с его антикварными магазинчиками и неряшливыми кафе. Господи, какое же здесь все грязное, убогое! Она с удивлением взирала на орды австралийских туристов, в недоумении качала головой. В Сиднее она видела гораздо более интересные деревянные скульптуры, и еда там намного лучше. Здесь все мусор… Остров, полный мусора. Чем скорее она отсюда выберется, тем лучше.

Они подъехали к дому за высокой каменной оградой. На этот раз молодой балиец встретил ее у ворот. Клаудиа шла за ним по заросшему саду, и ей показалось, будто она слышит отдаленный перезвон колоколов. Мурашки пробежали по телу. Молодой человек провел ее в дом. Здесь все было как прежде. Кухонный стол, больше похожий на торговый прилавок, с соломенными корзинами и горой фруктов. Та же древняя плита. Повсюду расхаживали куры, а в углу, у растопленной печи, дремал тощий серый кот.

Мадам Чонг сидела на том же месте, где Клаудиа видела ее почти год назад, — на стуле с высокой спинкой в дальнем конце стола. Даже платье на ней то же самое, с изумлением обнаружила Клаудиа, — из ярко-красного атласа, с высоким стоячим воротником и широкой юбкой. При виде Клаудии ярко накрашенные губы изогнулись в улыбке.

— А где же ваша подруга? Та, с которой вы приезжали в прошлый раз?

Клаудиа не отвечала, и старая китаянка закивала головой:

— Ну конечно, как же я сразу не вспомнила — вы с ней больше не подруги.

Клаудиа села, положила сумочку на колени.

— Я приехала с вами расплатиться. Не хочу ни говорить о прошлом, ни слушать предсказания о будущем. Скажите, сколько я вам должна, и я пойду.

Гадалка как будто не слышала вопроса.

— Значит, это вы предательница. Теперь понятно. Вы приехали сюда за отпущением грехов.

Клаудии стало неуютно. Не затем она приехала, чтобы ее судили. И уж конечно, не такие, как Марта Чонг.

— Я приехала, чтобы дать вам денег. Вы разве не за деньги гадаете?

Китаянка смотрела на Клаудиу, на ее брюки, сшитые по специальной модели, на блузку из тяжелого шелка.

— Если бы речь шла только о деньгах, все было бы гораздо проще. Но дело совсем не в деньгах. Это касается духовного мира. Мира богов. А им не так легко угодить. — Китаянка вздохнула. — Я не могу взять ваши доллары до тех пор, пока не утрясутся все проблемы между вами и вашей подругой.

Клаудиа встала, порылась в сумочке.

— В таком случае, вы ошибаетесь. Все уже закончилось. — Она вытащила пачку долларов, бросила на стол. — Пересчитайте и уберите, пока я не передумала.

Предсказательница рассыпала деньги по столу и рассмеялась:

— Да здесь триста долларов! Вам, как видно, очень нужно то, что вы хотите получить.

— Да, очень.

Деньги лежали на столе между ними, но ни одна не сделала движения, чтобы их взять. Позади в печке затрещала и вспыхнула ветка.

Марта Чонг первой прервала молчание.

— Вы, конечно, не художница. Художники никогда не пытаются покупать свое будущее за деньги. — Она медленно поднялась с места, собрала рассыпанные доллары, положила на край стола. — На эти деньги многое можно сделать. Купить еду, жилье, одежду. Я знаю даже один случай, когда за деньги купили время. Но никогда не смогут деньги изменить судьбу. Или купить человеческую жизнь.

— Я и не собиралась покупать ничью жизнь.

Старая женщина пристально смотрела на нее узкими черными глазами.

— Вы забываете, что я могу видеть будущее. Рядом с вами есть кто-то, кем вы хотите обладать. Скорее всего мужчина. — Она замолчала, с выражением изумления на лице. — Почему вы так хотите привязать его к себе? Чего вы боитесь?

Внутри у Клаудии как будто что-то взорвалось.

— Заткнись, старая дура. Бери деньги и замолкни.

Мадам Чонг, казалось, не слышала.

— Ваша беда в том, что вы думаете, будто все можно купить. Вы ошибаетесь.

Она подошла к тому месту, где лежал кот. Теперь было видно, какой он худой, запущенный, убогий. Ребра выпирали даже сквозь шерсть, уши разорваны в бесчисленных драках. Она погладила его.

— Даже моего кота вы не смогли бы купить. Если он не захочет с вами остаться, вы его ничем не удержите. То же самое с мужчиной. Вы просто еще этого не знаете.

С этими словами она взяла толстую пачку долларов и на глазах у Клаудии бросила в огонь, одну бумажку за другой.

Шестая свадьба Клаудии Грэхэм состоялась на яхте в гавани у побережья Канн. На церемонии присутствовали сто пятьдесят избранных, которые могли позволить себе трансатлантический перелет в первом классе. Прибыли также представители прессы практически со всего мира. Репортеры толпились на моторных лодках и катерах вокруг яхты и гудели, как рой пчел. Яхта называлась «Джоанна II», по имени жены владельца. Брачная церемония и последовавший затем прием были точно спланированы по времени и сопровождались вспышками фото— и кинокамер.

Невеста, одетая в бледно-розовый атлас, отделанный испанскими кружевами, казалось, просто излучала сияние. Все важнейшие сцены в ее жизни обычно проходили перед камерами, и само собой разумелось, что такое событие, как свадьба, не обойдется без съемок.

Жених, по всей видимости, чувствовал себя менее уютно. Он не разделял любви Клаудии к публичным сценам и рекламе. Это стало более чем очевидно еще до их отъезда из Америки. Репортеры и операторы осаждали дом и машину, следовали за ними до самого аэропорта. К тому времени, как они подошли к паспортному контролю, Боб Делани едва сдерживался. А когда один из телерепортеров поднес микрофон слишком близко к его лицу, Боб развернулся и врезал ему кулаком так, что тот свалился. Делани быстро пошел к самолету, проклиная себя за то, что не отказался от приглашения Марвина Дэвиса.

Настроение его не улучшилось и после прибытия в Ниццу. Во время всего перелета в их салоне толпились репортеры, стремившиеся взять интервью у Клаудии и даже кое у кого из гостей, летевших тем же рейсом. Боба Делани они, однако, не трогали. Пройдя французские таможенные посты, Боб понял, что их проблемы, кажется, позади: здесь их встретили шесть хорошо натренированных охранников, которым было дано указание сопровождать чету до ожидавшего их лимузина.

К тому времени, как они подъехали к гавани, Боб чувствовал к финансовому магнату чуть ли не благодарность. Но когда они поднялись на яхту и вошли в свои апартаменты, благодарность улетучилась. Оглядевшись, он сразу понял, что это не его мир. Он ожидал увидеть каюту первого класса, но то, что обнаружил здесь, не укладывалось ни в какие его прежние представления. Спальня размерами с площадку для игры в крикет, стены, обшитые тиковым деревом, на полу — от стены до стены — ковер из натурального меха. Его это настолько поразило, что он вначале даже не поверил. Снял туфли и носки, чтобы проверить, не подделка ли. Оказалось, нет. Утром перед своим вторым бракосочетанием Боб Делани расхаживал по ковру из натуральной норки. После этого он потерял всякое чувство реальности. Первая брачная ночь, вероятно, пройдет на гигантской кровати из золота прямо на воде.

Он мог бы без конца восхищаться роскошью своих предсвадебных апартаментов, однако такой возможности ему не дали. Еще до вечерней церемонии Марвин и Джоанна устроили ленч из пяти блюд, на который пригласили человек двадцать гостей, тщательно отобранных из местной элиты. Ожидались принцесса Кэролайн и принцесса Штефани, Гарольд Роббинс с супругой, чета Кашогги, Лесли Брикас с супругой, Дирк Богард и чета Нивенов. Поговаривали, будто даже Брижит Бардо собиралась выйти из укрытия, чтобы почтить Клаудиу Грэхэм.

Самой же невесты нигде не было видно. Боб обыскал нижние и верхние палубы, но так и не нашел ее. Клаудиа как будто испарилась. Наконец Рик Гамильтон, приглашенный в качестве свидетеля жениха, сказал Бобу, что она прячется в отеле «Карлтон».

— Готовится к великому событию. В такой день она не может позволить себе обмануть ожидания публики.

Боб остолбенел.

— Ты еще скажи, что она купается в молоке ослицы.

Режиссер, вышедший из простонародья, только ухмыльнулся:

— Она бы обязательно так и сделала, если бы считала, что это поможет. Парикмахершу и гримера она выслала сюда на день раньше — подготовить площадку для работ. Сейчас ей, возможно, делают маникюр, педикюр, массаж лица и тела. Через три часа, когда она поднимется по трапу, боюсь, даже ты ее не узнаешь.

Делани огляделся. Перила, окружавшие главную палубу, увиты гирляндами цветов. Среди них развешены фонари, которые зажгутся, едва наступят сумерки. За бассейном устроена специальная танцевальная площадка, вокруг нее расставлены столики, накрытые туго накрахмаленными розовыми скатертями. В центре каждого столика — затейливый букет из орхидей.

Боб громко застонал:

— Не знаю, сколько я еще смогу выдержать. Мне уже все это вот где!

— Я знаю, что тебе сейчас нужно. Выпить чего-нибудь покрепче в тихом укромном местечке, и чтобы поближе к работягам. И я знаю такое местечко.

— А как же Брижит Бардо, Гарольд Роббинс и все остальные?

Рик смотрел на него взглядом умудренного опытом человека.

— Ты ведь не думаешь, что они придут ради того, чтобы взглянуть на тебя, правда? Ты случайный участник данного действа. Необходимый, и все же случайный. Такие люди приходят на подобные сборища только для того, чтобы взглянуть друг на друга. Вернувшись домой, они смогут вдоволь посплетничать о тех, кого здесь встретили. Перемыть друг другу косточки и покопаться в чужом грязном белье, посмаковать местные скандалы. Увидев тебя, они немедленно спросят о Клаудии, а потом глаза их затуманятся от скуки. Даю тебе слово, старина, если мы сейчас тихо исчезнем, просто спустимся по сходням и все, никто и не заметит.

Больше Боба уговаривать не пришлось. Через пять минут они уже спустились на пристань и направились в город. Поднимаясь по извилистым окраинным улочкам, Боб заметил внезапно наступившую тишину и духоту. Где-то сзади, в затылке начиналась головная боль. Он вздохнул. Свадебная нервотрепка… да еще длительный перелет, и разница во времени. Ничего удивительного, что он себя паршиво чувствует.

Он оказался не единственным, кому было тошно. В роскошном номере-люкс в отеле «Карлтон» Клаудиа в очередной раз вышла из себя, уже пятый раз за этот день.

— Сандра! Распусти все и начни сначала! Когда я говорю, что волосы надо забрать наверх, это значит наверх! Собрать в тугой пучок, как у Грейс Келли. А не это беспорядочное… не поймешь что. Ты что, хочешь, чтобы я выглядела, как какая-нибудь голливудская потаскушка?

Сандра совсем растерялась. Она работала с Клаудией семь лет. Несколько минут назад она уже сделала ей прическу, как у Грейс Келли, но тогда Клаудии это не понравилось. Если она так и будет каждую минуту отдавать новые приказания, им не успеть к свадьбе. Однако Сандра давно научилась не перечить. Молча начала вынимать из волос многочисленные шпильки. Какой это бес вселился сегодня в кинозвезду?

Клаудиа, прищурившись, смотрела на себя в зеркало. Глаза щипало, как от раздражения. Кожа горела. Она с трудом подавляла безумное желание что-нибудь разбить — хрустальную вазу, бутылку шампанского, настольную лампу.

«Ну же, возьми себя в руки, — приказала она себе. — Ты выходишь замуж. Из-за чего тут сходить с ума? Тем более, Бог свидетель, это не в первый раз». Она взглянула на часы. Через полчаса надо выходить, а она еще не одета!

Она машинально осматривала себя в зеркале. Все, с головы до ног, от Диора. Кружевной бюстгальтер и такие же трусики, прозрачные шелковые чулки, узенький пояс с подвязками… Одно только белье обошлось почти в тысячу долларов. Но Клаудиа не жалела о потраченных деньгах. Сегодня она должна выглядеть как само совершенство, чувствовать себя на высоте, быть на высоте. Сегодня все только самое лучшее!

Едва поднявшись на палубу «Джоанны II», Клаудиа ощутила, что гости охвачены каким-то непонятным беспокойством. Не радостным волнением, не предвкушением грандиозного зрелища, а злым беспокойством, подобным тому, какое сама она испытывала все утро. Ее это насторожило. Что происходит сегодня с ними со всеми?

Клаудиа взглянула на небо. В первый раз за сегодняшний день она заинтересовалась чем-то еще, кроме самой себя. То, что она увидела, встревожило ее еще больше. Лазурная синева сменилась рваными серыми облаками, какие бывают при сильном ветре. Вместе с тем воздух был странно неподвижным и горячим. Никогда раньше она не сталкивалась с подобным явлением на юге Франции.

Клаудиа пожала плечами, изобразила на лице улыбку и повернулась к кинокамерам. Погода сейчас меньше всего должна ее беспокоить.

С того самого момента, как китаянка-прорицательница швырнула ее деньги в огонь, Клаудиа ощущала на себе некое проклятие. Она понимала, что это глупо, нелогично, но ничего не могла с собой поделать. «Боб ведь сам сделал предложение и пока, кажется, не передумал», — уговаривала она себя. Но доводы рассудка не действовали. Ей мерещились самые страшные кошмары. Боб все-таки может передумать и отменить свадьбу. Или Рэчел появится неизвестно откуда и прикончит ее из ревности. Ее машина может попасть в аварию. Ее может убить молнией.

Однако ничего этого не произошло. И вот сейчас, в самый разгар мая, она в подвенечном платье идет к своему жениху. Перед ним стоит нотариус, в черном костюме, а вокруг, сверкая драгоценностями и самыми изысканными туалетами, — сто пятьдесят самых близких ее друзей.

Клаудиа сделала глубокий вдох, встала рядом с Бобом и вложила ладонь в его руку. Они обменялись взглядами. Она заметила, какой он напряженный и бледный. Нотариус начал церемонию, и Клаудиа затаила дыхание. Если он доведет ее до конца, если только она услышит, как Боб произносит клятву и сама повторит ее вслед за ним, тогда проклятие потеряет силу.

Неожиданно наступила тишина. Боб надел ей на палец тонкое золотое кольцо, прижал к себе, поцеловал.

— Поздравляю, миссис Делани. Я, правда, ни слова не понимаю по-французски, но, по-моему, этот человек только что провозгласил нас мужем и женой.

Она почувствовала, как схлынуло напряжение. Наконец-то! План, который она вынашивала с момента их встречи в самолете по пути из Нью-Йорка, все-таки осуществился. Клаудиа Грэхэм переродилась в Клаудиу Делани. И больше никаких съемочных площадок, никаких костюмеров, никаких агентов и адвокатов. Только ленчи в «Бистро-гарденс» и званые обеды, на которых она будет царить, как королева. Клаудиа мысленно поздравила себя с победой. Вот что ей нужно. Вот чего она хотела всю жизнь.

Она обернулась к толпе гостей. Впереди всех в одиночестве стояла Жизель. Как всегда, самый совершенный пример искусства мадам Шанель. Только драгоценности не в стиле Шанель. Сапфиры в ушах, на шее и на руках явно от Бушерона. Может быть, это подарок Дэна Кейзера? Но в следующий момент Клаудиа вспомнила душераздирающий телефонный звонок Жизель неделю назад, и ей стало жаль подругу. Она взяла свой свадебный букет и кинула Жизель. Удачи, прошептали ее губы. Тебе она нужна больше, чем всем остальным.

Жизель, по-видимому, не разделяла предрассудков Клаудии. Поймала букет из белых лилий и мимозы, послала невесте воздушный поцелуй и скрылась в толпе. Увидев свободный стол, положила на него цветы и пошла к бару. Сейчас ей нужен не талисман, а выпивка покрепче.

В ожидании заказанной водки с тоником она оглядела палубу. Но Дэн, конечно, не приехал — сдержал слово.

Жизель перенеслась мыслями на три недели назад. Снова ощутила острое сожаление и такое же острое чувство потери. Если бы только она тогда промолчала! Если бы удержала секрет при себе! Она бы сейчас стояла здесь под руку с Дэном, а не в одиночестве.

Она взяла стакан, сделала большой глоток. Водка, казалось, вернула ее к реальности. Кого она пытается обмануть? Даже если бы она ничего не сказала Дэну о Милтоне Гаррисоне, он бы все равно узнал, как только начал работать на «Пан видео».

Милтон… Он единственный из всех, кого она любила, понимал ее до конца. Она вспомнила, как их познакомили во французском посольстве. Высокий, с седыми волосами… Она тогда только окончила Сорбонну и искала приключений. Что угодно, лишь бы оттянуть тот момент, когда придется решать, что делать дальше со своей жизнью.

Милтон не просто помог ей отодвинуть этот момент. Он перевернул всю ее жизнь. Он в то время руководил парижским отделением одной из американских телевизионных сетей. Вскоре его перевели в Нью-Йорк, и он взял ее с собой. Родители и друзья Жизель ужасались.

— Он съест тебя на завтрак и не поморщится, — говорила ей мать. — Американец, да еще на тридцать лет старше! О чем ты вообще думаешь?!

Жизель ни о чем не думала. Рассудок ее как будто замер, застыл. И оставался в таком состоянии все пять лет, что она прожила с Милтоном. Потом, в один прекрасный день, она очнулась и обнаружила, что ей уже двадцать шесть и жизнь ее как бы остановилась — ни работы, ни семьи и живет она с человеком, который не собирается на ней жениться. Но я же счастлива, говорило ее сердце. Чепуха, отвечал разум. Как можно быть счастливой без мужа, без детей, без будущего?

В ту ночь она задала этот вопрос Милтону. Но он лишь рассмеялся в ответ.

— Я всегда подозревал, что где-то глубоко в душе ты самая обыкновенная девушка, с обычными предрассудками.

— И что ты собираешься теперь делать?

— Ничего. У меня уже есть взрослые дети от первого брака, и я слишком стар и для нового брака, и для новых детей. Нам ведь хорошо вместе. Почему бы не оставить все так, как есть?

Но она уже не могла. Время летело, проходила жизнь. Ей стало страшно.

— Если ты на мне не женишься, мне придется тебя бросить.

— Ну что ж, я не стану тебя удерживать, — ответил он. Однако на глазах его появились слезы.

Она тогда сразу уехала на побережье и на целый год порвала с ним всякие контакты. Ей нужно было вновь обрести свободу и найти точку опоры.

Утвердившись в Лос-Анджелесе, она позвонила Милтону. Их дружба почти сразу возобновилась. Правда, на расстоянии и в промежутках между другими любовниками, но это было лучшее, что они могли друг другу предложить.

Жизель тяжело вздохнула. Может быть, это и было ее главной ошибкой — просить любимого мужчину помочь ей выйти замуж за нелюбимого. Она сделала еще глоток водки. Мысли вновь унеслись в прошлое, к тому дню, когда началась их связь с Дэном Кейзером. Господи, какую же он поднимал суету по поводу секса! Все эти охи, вздохи… и брызги воды в джакузи. Она состроила гримаску. Они с Милтоном могли получить больше удовольствия за минуту, чем Дэн Кейзер за целую ночь.

Тем не менее, она сказала Кейзеру, что любит его, и он ответил ей тем же. Даже заявил, что хочет связать с ней свою жизнь… если бы только смог избавиться от жены. А потом всю ночь не давал ей спать, объясняя, почему это невозможно. Если он расстанется с Карлой, придется проститься и со студией «Магнум», а значит, с работой. На что они будут жить?

На следующий день после этого разговора Жизель позвонила Милтону. Вначале он встретил новость в штыки.

— Для чего тебе этот Кейзер?! Он же мужлан, деревенщина. Образованная деревенщина, согласен, но совсем не твоего уровня.

— Я хочу выйти за него замуж.

Он расхохотался:

— При всех своих достоинствах ты еще непременно хочешь быть чьей-нибудь женой?! Жизель, Жизель, ну когда ты наконец повзрослеешь?

— Я звоню тебе не затем, чтобы начинать все сначала, — резко ответила она. — Допускаю, что ты не веришь в брак. Я с этим смирилась много лет назад. Но это не мешает мне хотеть выйти замуж. За кого-нибудь другого.

Наступило молчание.

— Даже за Дэна Кейзера?

— Даже за Дэна Кейзера.

— Хорошо, — холодно произнес он. — Если ты действительно этого хочешь, сейчас у меня бы даже нашлось для него место. Руководителю нашего производственного отдела давно пора на пенсию. Отдел в жутком состоянии. Ладно, Жизель. Посмотрим, что можно сделать. Только ты должна мне кое-что пообещать.

— Что именно?

— Не приглашай меня на свадьбу.

Милтон сдержал слово. Позвонил Кейзеру. С тех пор все изменилось. Дэн стал другим человеком. До этого они встречались лишь украдкой. Он заезжал к ней в промежутках между работой и зваными обедами, куда потом шел с женой, водил ее в самые отдаленные ресторанчики и только в те вечера, когда считалось, что его нет в городе. Встретившись с ней на публике, делал вид, что они мало знакомы.

Теперь он перестал прятаться. На ленч они ходили в «Ма мэзон» и «Бистро-гарденс», обедали в «Поло-лонж» или «Беверли-Уилшир». Однажды он даже повел ее в «Спагос». О них заговорили. Теперь, кажется, весь город знал об их связи, включая его жену. Но его, похоже, это нисколько не беспокоило. А однажды вечером он явился раньше обычного и объявил, что остается на ночь. Как правило, они договаривались об этом заранее, поэтому Жизель сразу поняла: произошло нечто из ряда вон выходящее. И оказалась права.

— Сегодня мне предложили работу.

Жизель изобразила недоумение:

— Какую работу?

— Да ту самую, о которой я говорил тебе весь последний месяц. Ты что, совсем меня не слушаешь?

— Конечно, слушаю, дорогой. Вы с Милтоном Гаррисоном разговаривали о какой-то работе в «Пан видео». Но все это было так неопределенно. И потом, я не думала, что ты настолько в этом заинтересован.

Он налил себе выпить, подошел к ней, сел рядом на диван.

— Разумеется, заинтересован. Но только на моих условиях. Пока я не получил согласия, не было смысла болтать об этом.

Жизель улыбнулась:

— Насколько я понимаю, ты получил это согласие.

— Точно… Послушай, а что ты на меня так смотришь? Может, знаешь что-то, чего я не знаю?

Она обняла его.

— Как тебе сказать… И да и нет.

Он осторожно разжал объятия, взял ее руки в свои.

— Прежде чем спросить, что там кроется в твоей хитрой маленькой головке, позволь мне сказать тебе что-то очень важное.

— Ты принимаешь предложение Милтона.

— Да, конечно. При той зарплате, которую он предлагает, было бы глупо отказываться. Но есть и еще кое-что. Я собираюсь просить у Карлы развод. Как ты смотришь на то, чтобы стать второй миссис Кейзер?

Она опустила глаза.

— Я буду счастлива.

Жизель проглотила третью порцию водки, припомнила ту сцену в подробностях. Если бы только она так и держала глаза опущенными, если бы смогла прогнать с лица проклятую улыбку!

— Чему ты все время улыбаешься? — не выдержал Дэн. — Что за секреты?

Она взглянула ему прямо в глаза:

— Я знала, что ты получишь эту работу.

— Откуда?

— Мы с Милтоном Гаррисоном — старые друзья. Несколько недель назад он сказал мне, что собирается предложить тебе работу.

Она ожидала чего угодно — нежности, благодарности, просто радости, но только не того, что последовало за ее словами. Дэн встал с дивана, отошел от нее.

— И давно вы с Гаррисоном друзья? — хрипло спросил он.

— Уже больше десяти лет. А почему тебя это так расстроило?

Теперь его голос звучал тихо и в то же время угрожающе:

— За свою жизнь я перепробовал много разных работ. И получал их разными путями. Однажды я даже получил работу через женщину. И женился на ней за это. Черт побери, Жизель! Работу на студии «Магнум» я получил от отца своей невесты. Тот, кто сейчас оказывает мне любезность, предлагая работу на «Пан видео», похоже, спит с моей невестой.

Жизель побледнела.

— Это не так. У нас с Милтоном давно все кончено.

Он резко повернулся к ней. Глаза его сверкнули.

— Значит, ты действительно с ним трахалась. Я подозревал, что здесь что-то не так. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Она встала, подбежала к нему.

— Ну послушай, это же глупо. Мы с ним расстались еще до того, как я встретила тебя. До того, как приехала в Лос-Анджелес.

Он оттолкнул ее.

— Не важно, когда ты с ним спала. Главное, что это было. Жизель… Ты даже не представляешь себе, что я испытывал по отношению к Карле после того, как ее отец дал мне работу на студии. Я-то думал, что буду страшно доволен, но оказалось, нет. Я чувствовал себя так, будто меня кастрировали. А сейчас ты проделала со мной то же самое.

Теперь она плакала. Слезы текли по лицу, смывая идеально наложенный грим.

— Но я же сделала это ради нас. Ради того, чтобы мы с тобой могли пожениться. На что ты стал бы жить, если бы развелся с Карлой? Ты же сам говорил, что никто больше не даст тебе работу, если «Магнум» вышвырнет тебя на улицу.

Он осушил стакан. Пристально взглянул на нее:

— И поэтому ты попросила старого дружка устроить это для тебя. Хитро придумано, ничего не скажешь. Теперь, значит, я должен быть благодарен тебе по гроб жизни. Лизать тебе пятки точно так же, как раньше Карле.

Он подошел к французскому антикварному инкрустированному столику с позолотой. Не глядя, поставил стакан, не потрудившись поискать подставку.

— Так вот, я не собираюсь лизать тебе пятки. Ни сейчас, ни потом. Скажу больше: с того момента, как я узнал, что это ты устроила мне работу у Милтона, вы с Карлой стали для меня на одно лицо. Кастраторши. У меня теперь ни за что с тобой не встанет. Точно так же, как и с Карлой. Только у нее есть перед тобой одно преимущество — она мать моих детей.

Он взял пиджак с дивана и направился к двери.

— Ты не можешь оставить меня сейчас! — прорыдала Жизель.

— Еще как могу.

С тех пор она его больше не видела. Он ни разу не позвонил и не написал. Она несколько раз пыталась звонить ему в студию, но секретарша ее не соединяла. В конце концов Жизель была вынуждена признать свое поражение. И с этим сознанием пришло неожиданное облегчение. Окончилась долгая охота, бесконечные хитросплетения, бесконечная ложь. Ну и что же, что ей за тридцать? Ну и что же, что у нее нет мужа? Зато у нее есть прекрасный бизнес в Лос-Анджелесе. А теперь впервые за долгое время она может распоряжаться своими вечерами. И ночи тоже целиком принадлежат ей одной.

Жизель смотрела на бушующее море. Подняла стакан с водкой в беззвучном тосте. Теперь и до конца жизни, поклялась она самой себе, секс будет только ради удовольствия.

Она подумала о Милтоне Гаррисоне, и внутри у нее потеплело. Может, позвонить этому старому ублюдку? По крайней мере, можно будет от души посмеяться.

Она поставила стакан и уже собиралась вернуться к гостям, как внезапно налетевший порыв ветра сорвал с ее головы крохотную шляпку с цветами и погнал по палубе. Какого дьявола? Однако, взглянув вверх, Жизель обнаружила, что она не единственная, кто пострадал от ветра. Вокруг летали шелковые шляпы, кружевные наколки и другие затейливые головные уборы.

Жизель направилась к тому месту, где стояла Клаудиа, и в этот момент упали бутылки в баре позади нее. Вино залило ее шелковое платье от Шанель. Ее всю обдало брызгами и осколками стекла.

Она припомнила странную тишину этого дня, неподвижный и горячий воздух, удушающую жару, грозовое небо, нервозность гостей. Ну конечно!

Как же она сразу не догадалась! Именно так начинается мистраль.

По палубе носился сухой горячий ветер. Все гости скрылись в каютах. Лишь Клаудиа, судя по всему, не собиралась уходить. Смотрела вдаль, ухватившись одной рукой за перила, а другой придерживая разлетающуюся юбку. Как будто зовет кого-то, подумала Жизель. Что это она, в самом деле?

Клаудиа не обращала внимания ни на подругу, ни на мужа, который тоже приближался к ней.

— Поздно, мадам Чонг! — выкрикнула она навстречу ветру. — Он теперь мой! И перед Богом, и перед всем миром, и перед нотариусом, и перед Рэчел. Никто не сможет его у меня отнять.

Глава 15

Рэчел изо всех сил старалась забыть Боба Делани.

Десмонд Френч, ее агент, помог ей в этом. После того как Боб уехал, ушел из ее жизни, Десмонд вытер ей слезы и повел обедать к Сарди. В тот вечер они сидели за большим круглым столом, заваленным газетами с отзывами о спектакле, восторженными, полными восхищения.

Рэчел подняла глаза на Десмонда:

— Что же мне делать?

Он улыбнулся и подал ей бокал с шампанским.

— Когда? В ближайшие пять минут или пять лет?

— Ничего смешного! — взорвалась она. — Вы же сами видели, что произошло сегодня вечером. Это было ужасно! Все полетело… все!

Англичанин снова улыбнулся. Сделал знак официанту.

— Как я понимаю, ты имеешь в виду дела любовные. Потому что все остальное, на мой взгляд, в полном порядке.

— Конечно, я имею в виду свои личные дела! Как он мог, Ричард! Только потому, что я провела с ним одну несчастную ночь… И, знаете, это была действительно несчастная ночь.

Он взял ее руку.

— Рэчел, ты не обязана мне ничего объяснять. А Ричард такой же, как тысячи других честолюбивых актеров в этом городе. Он хочет найти работу, но не может. Поэтому околачивается около знакомых, имеющих работу. Он окружал тебя вниманием, надеясь, что и для него здесь что-нибудь обломится. Может быть, успех, может быть, деньги. Или просто известность. Я видел, что происходит, но не вмешивался. Я-то знал, что такое для тебя эта премьера. И как было страшно накануне. Тебе нужен был кто-то рядом. Ричард подвернулся под руку. И нет ничего ужасного в том, что ты им воспользовалась.

— Но теперь вся моя жизнь разбита.

Подошел официант. Десмонд сделал заказ для них двоих, даже не взглянув в меню. За двадцать лет он выучил его наизусть. Официант вновь наполнил бокалы и отошел. Десмонд обернулся к Рэчел:

— По-моему, ты преувеличиваешь. Да, Боб тебя оставил. А чего еще ты могла ожидать? Любой другой на его месте поступил бы точно так же. Но если он тебя любит, Рэчел, если он действительно тебя любит, любовь пересилит обиду. Он же не новичок в этом бизнесе, черт побери. Он должен знать, как чувствует себя актриса перед премьерой. По-моему, тебе сейчас надо выбросить все это из головы. Просто уйти от этого. Ричард тебе больше не нужен.

По правде говоря, тебе сейчас мужчина вообще не нужен. Сегодня ты играла великолепно, но держалась на одних нервах. Теперь ты должна сохранить этот уровень, а для этого тебе понадобятся все силы, вся энергия, способность полностью сосредоточиться на роли. С сегодняшнего дня благодаря вот этому, — он указал на кипу газет, — ты будешь играть при переполненных залах. Но помни, нью-йоркская публика не похожа ни на какую другую. Она привыкла к самым лучшим спектаклям. И если ты хоть один раз их разочаруешь, слухи распространятся моментально и на спектакль перестанут ходить.

Теперь она слушала очень внимательно. Боль не утихла, но мысли вернулись к театру. Это единственное, что у нее осталось. Она перед ним в долгу.

В течение следующих шести месяцев Рэчел жила только пьесой. Просыпаясь по утрам, обдумывала каждый выход на сцену. Почти каждый день за ленчем обсуждала с Роз — режиссером — новые и новые аспекты роли. Практически все время, свободное от репетиций и спектаклей, она сидела над текстом. Изучала все остальные роли, так чтобы знать их не хуже своей.

В конце концов, всем стало ясно, что спектакль «Война Лили» утвердился надолго, и Рэчел вздохнула свободнее. Теперь можно подумать и о своей собственной жизни.

Номер-квартирка с видом на парк хорошо ей послужил, но Рэчел вовсе не собиралась оставаться здесь навсегда. Теперь ей нужен постоянный дом. Еще в Лос-Анджелесе, когда жила с Бобом, она продала свою лондонскую квартиру, а мебель осталась на складе в Шордиче. По какой-то непонятной причине Рэчел до боли захотелось снова увидеть свои вещи: диван, купленный на первый заработок после успешных гастролей, серебряные подсвечники, унаследованные от бабушки, кофейный столик, приобретенный на распродаже в магазине «Хэрродз», — она простояла за ним в очереди всю ночь; и еще ковер, принадлежавший матери, и кровать, и тостер, и миксер. Она подозревала, что здесь все это будет выглядеть как старая рухлядь, но это ее вещи, некоторые из них она сама заработала, они часть ее жизни, и сейчас ей хотелось видеть их рядом.

Теперь в свободное от театра время она подыскивала жилье. Осматривала двухэтажные квартиры в Уэст-Сайде, пентхаусы — роскошные апартаменты на верхних этажах небоскребов — на Пятой авеню, каменные дома в Виллидже. Через три месяца поисков она остановилась на квартире в конце Шестидесятых улиц — светлой и просторной, хотя и довольно странной планировки. Эта квартира отличалась от других не только своими размерами, но и тем, что вокруг всего дома шла терраса, куда выходили окна спальни и главной гостиной. Прежний квартиросъемщик занимался садоводством. На террасе еще остались его ящики с цветами. Это и решило дело. Вьющаяся зелень напомнила Рэчел о парках и скверах Лондона. Она подписала договор сразу же, едва увидела квартиру.

Однако прошло еще целых шесть недель, прежде чем ей удалось переехать. Ее вещи прибыли из Лондона лишь через месяц, как ни пытался Десмонд Френч ускорить дело — звонил, ругался, упрашивал, даже предлагал взятки. Когда же мебель наконец прибыла, опасения Рэчел подтвердились. Ее вещи не только выглядели обшарпанными и убогими, но их оказалось просто недостаточно. Диван, который в ее лондонской квартире занимал почти всю комнату, сейчас совсем затерялся в новой роскошной гостиной.

Теперь в те дни, когда не было утренних спектаклей, Рэчел охотилась за мебелью, чаще всего в «Блумингдэйлз», иногда и подальше — в Бруклине или Куинсе. Изредка она брала с собой Ричарда. Но это случалось действительно очень редко. После разговора с Десмондом она держала Ричарда на расстоянии. Он не протестовал. В конце концов, Рэчел теперь известная актриса с Бродвея и может дарить свои милости по желанию. Ему же оставалось только брать, что дают.

Лишь благодаря такому отношению с его стороны и продолжалась их дружба. Поняв, что ее просто пытаются использовать, Рэчел потеряла всякий интерес к Ричарду. Все чувства ушли. Для нее он был красивым сопровождающим, не более. Мог составить компанию в какое-нибудь дождливое воскресенье. Но если его не было рядом, она не скучала. Жизнь ее заполнял театр и еще процесс создания нового дома. Десмонд оказался прав — мужчина ей не нужен. Совсем не нужен.

В одно прекрасное утро, примерно через полгода, она случайно услышала новости по телевизору. Она сидела у своего нового телевизора, жуя сандвич и собираясь отправиться на утренний спектакль. И в этот момент увидела ее, Клаудиу Грэхэм, в цвете, в центре своей гостиной. Вначале Рэчел решила, что Клаудиа снялась в каком-нибудь новом фильме. Подошла, включила звук погромче.

«…собирается в шестой раз вступить в брак. Новым мужчиной в ее жизни стал продюсер Боб Делани, с которым они познакомились во время съемок последнего фильма, на Бали…»

Дальше Рэчел ничего не слышала. Окаменев, стояла она посреди комнаты. Клаудиа Грэхэм и Боб Делани… Боб Делани и Клаудиа Грэхэм… Их имена вместе, рядом… Она не могла понять смысла происходящего. Да, они были знакомы, но никогда не питали друг к другу ни малейшего интереса, не говоря уже о влечении. Как же они оказались вместе? Как получилось, что они вступают в брак?

Рэчел едва не потеряла сознание. Тяжело опустилась на новый диван из «Блумингдэйлз». Потом с холодной профессиональной отстраненностью попыталась понять, что же она чувствует. Ей вспомнился один старый актер. Узнав о смерти матери, он первым делом взглянул на себя в зеркало. «Почему вы это сделали?» — спросила тогда Рэчел. «Хотел посмотреть, как я выгляжу в горе», — ответил актер.

Теперь она делает то же самое. Анализирует свои эмоции, переживания, исследует свою боль. Однако главным ее чувством в этот момент было недоумение. Этого не может быть, она не могла этому поверить. Хотя Боб все это время не давал о себе знать, Рэчел продолжала надеяться, что он к ней вернется. Слишком уж сильно они любили друг друга, чтобы все это так и прошло бесследно. Подсознательно она все время ждала его. И что же он сделал? Просто нашел другую — Клаудиу Грэхэм. Образ эгоистичной красавицы звезды, казалось, заполнил всю комнату. Сердце Рэчел переполнилось слепой нерассуждающей ненавистью. Стерва! Сначала хотела лишить ее роли, потом пыталась испортить репутацию, теперь увела ее мужчину.

Явись сейчас Клаудиа во плоти, а не на экране, Рэчел наверняка убила бы ее. Сама сила этой ненависти потрясла ее. Она вся дрожала. Неизвестно, сколько времени она могла бы так просидеть, если бы не взглянула случайно на часы. Через полтора часа начнется дневной спектакль! Рэчел схватила пальто и помчалась в театр.

Она не помнила, как играла. Единственное, что она ощущала, — это боль. Вспомнила первые дни репетиций в Нью-Йорке. Она снова, как русалочка, шагает по острым лезвиям ножей. Русалочке пришлось пожертвовать хвостом, Рэчел — своей любовью.

Следующие недели прошли в каком-то полубеспамятстве. Каждое утро Рэчел вставала, завтракала, механически занималась рутинными делами. Вечером шла в театр, играла технически безупречно, но совершенно не вкладывая душу. Не то чтобы она потеряла способность чувствовать, она просто отключила все чувства, до поры до времени.

Через месяц после свадьбы Боба Делани и Клаудии Грэхэм Рэчел вернулась к жизни. Он прочла все газетные отчеты, прослушала все новости по радио и посмотрела церемонию по телевизору. Когда свадьба осталась позади, она мысленно перенесла ее в прошлое. Она никогда не забудет Боба, но он принадлежит вчерашнему дню. А сегодня нужно найти ему замену. Но только уж теперь не кого попало. Безработный актер ей больше не подходит, так же как и коллега с Бродвея. Сейчас ей нужен настоящий мужчина, и желательно с положением.

С Тедди Хэйгерти она познакомилась на вечере в «Клубе 21». Как восходящую звезду Бродвея ее приглашали на все вечера и приемы. Каждое утро Рэчел получала три-четыре новых прглашения. И брокеры с Уолл-стрит, и продюсеры с Бродвея, и жены вашингтонских деятелей — все хотели, чтобы она почтила их своим присутствием. В большинстве случаев Рэчел бегло просматривала тисненные золотом визитные карточки и выбрасывала их в корзину. У нее не было никакого желания тратить время на пустую болтовню с незнакомыми людьми. У нее достаточно много знакомых.

Узнав о женитьбе Боба, она почувствовала страшную пустоту. Однако это продолжалось недолго. За последний год она как-то успела забыть о том, что мужчины всегда находили ее привлекательной, а теперь снова это обнаружила, и это придало ей уверенности в себе. Вот тогда-то она и встретила Тедди Хэйгерти.

Никто не представил их друг другу. Рэчел стояла, как всегда, окруженная большой группой людей, когда взгляд ее случайно упал на него. Он безусловно был самым привлекательным мужчиной в этом обществе. Высокий, худощавый, с копной растрепанных черных волос. Лицо говорило о том, что он привык много смеяться. Улучив момент, Рэчел поймала его взгляд и улыбнулась. Потом отвела глаза и как ни в чем не бывало продолжала разговор, уверенная, что он присоединится к ним. Когда же он этого не сделал, она почувствовала смущение и растерянность. Ведь она подала ему знак. Почему же он не прореагировал? Рэчел решила забыть о нем. На этом вечере у нее не было недостатка в поклонниках. Она уже получила два приглашения на обед. Одно от сенатора, другое — от шефа рекламного агентства. И наверняка ей не придется ехать домой в одиночестве. Тем не менее Рэчел почувствовала себя уязвленной. Не привыкла она, чтобы ею пренебрегали.

Она отошла от группы гостей, направилась к окну. Может быть, он подойдет, увидев, что она одна. Так она простояла минуты три. Потом обернулась. Человек с растрепанными черными волосами стоял на расстоянии примерно ярда от нее, разговаривая с полной блондинкой.

Должно быть, он почувствовал присутствие Рэчел — поднял голову, взглянул на нее, улыбнулся открытой дружеской улыбкой. Но в следующее мгновение пожал плечами и вновь обратился к блондинке. Рэчел пришла в ярость. Все мужчины в этой гостиной, да практически все мужчины в этом городе добиваются ее внимания. Что же, черт возьми, произошло сейчас?

Внезапно она почувствовала, что по горло сыта этой вечеринкой. Может быть, принять одно из многочисленных приглашений на обед? Нет, она сейчас не в том настроении. «Поеду-ка я домой, — решила Рэчел. — Лучше побыть дома, чем ехать туда, куда не очень тянет».

Раздавая улыбки и произнося слова прощания, она прошла сквозь толпу к выходу, сбежала по лестнице, устланной красным ковром. Швейцар предложил вызвать такси, но она отказалась:

— Такой прекрасный вечер. Я, пожалуй, пройдусь немного.

— На вашем месте я бы не стал этого делать, — услышала она чей-то голос за спиной. — В такой поздний час на улицах небезопасно.

Рэчел обернулась и увидела черноволосого человека.

— А вам какое дело до этого?

— Никакого. Просто дружеский совет.

— Можете не беспокоиться.

Рэчел толкнула тяжелую дверь, которая поддалась с большим трудом.

В ту же минуту подъехал длинный черный лимузин. Из машины выскочил шофер в красной ливрее и распахнул дверцу.

— Прошу, мисс Келлер. Мне приказано отвезти вас домой.

Она обернулась, ожидая увидеть черноволосого человека, но тот исчез.

— Кто приказал вам отвезти меня домой?

— Как кто? Мистер Хэйгерти. Вы только что с ним разговаривали.

Рэчел решила уступить. Села в машину, назвала адрес:

— Угол Шестьдесят второй и Шестьдесят пятой.

Она огляделась. Внутри машина была еще больше, чем ей показалось вначале, и вся обита белой лайкой. С одной стороны Рэчел увидела телефон, с другой — бар, и в нем откупоренную бутылку шампанского и бокал. Один.

Рэчел наклонилась вперед, отодвинула панель, отделявшую салон от кабины водителя:

— А где же ваш мистер Хэйгерти?

Шофер откашлялся.

— Он приносит вам извинения. Ему пришлось вернуться к Хэмптонам.

Рэчел задвинула перегородку, посмотрел сквозь дымчатое стекло. С каждой минутой становится все интереснее и интереснее… Любопытно, что будет дальше.

Она это узнала на следующее утро. С девяти часов начали приносить цветы. К одиннадцати она уже утопала в красных розах, лилиях и мимозе. Каждое новое подношение сопровождалось простой белой визитной карточкой, на которой значилось лишь имя — Тедди Хэйгерти. Ни приветов, ни пожеланий, ни намека на вчерашнюю поездку в сопровождении молчаливого шофера.

В середине дня раздался телефонный звонок:

— Я хочу пригласить вас на ленч.

— А кто это?

На другом конце провода коротко рассмеялись:

— Вы прекрасно знаете, кто я. Ну так как, согласны или нет?

Рэчел сделала глубокий вдох.

— И куда же вы хотите меня пригласить?

— Зал с бассейном в «Четырех временах года» подойдет?

— Слишком банально.

— Хорошо, тогда «Лютек».

— А это слишком элегантно для обычного вторника.

— В таком случае идем в «Русскую чайную». Увидимся там в час… или не увидимся вообще никогда. — С этими словами он положил трубку.

Рэчел улыбнулась. Не слишком оригинальное начало. Как будто из какого-нибудь романа викторианской эпохи. Однако она была заинтригована. Меньше всего она ожидала, что в этом шумном, вечно спешащем городе за ней будут вот так ухаживать. Ее это тронуло. Что ж, будем надеяться, он ее не разочарует.

Тедди Хэйгерти ее не разочаровал. За блинами со сметаной и белугой он обнаружил редкую способность — он сумел ее рассмешить. В его глазах самые заурядные события выглядели совершенно по-новому. Рэчел неожиданно поняла, что воспринимала и жизнь, и самое себя слишком серьезно.

За второй рюмкой ледяной «Столичной» она вспомнила, что собиралась его кое о чем спросить.

— Откуда ваш шофер знал, кто я такая? И вообще, почему он предложил довезти меня до дома?

Тедди улыбнулся:

— Я должен сделать серьезное признание. Вчера вечером все было подстроено. Я увидел вас в спектакле в прошлую пятницу и сразу влюбился. А потом начал за вами следить. Ничего сложного. Кое-кому позвонил, кому надо заплатил и через сорок восемь часов уже знал, где и когда вы будете появляться и что мне надо делать. Мой шофер ждал вас у отеля весь вечер.

Рэчел изумленно покачала головой:

— А что, если бы вы мне не понравились?

Он поставил рюмку, наклонился к ней.

— Мне это как-то не пришло в голову. Я всегда нравился женщинам с первого взгляда.

В устах любого другого эти слова прозвучали бы вызывающе. А сейчас Рэчел восприняла их как нечто само собой разумеющееся. Через некоторое время, узнав о нем чуть больше, она поняла, почему это так.

Тедди Хэйгерти родился для того, чтобы жить в богатстве и роскоши, как другие рождаются для того, чтобы прислуживать, учить или играть на сцене, как Рэчел. Источником богатства послужили земли семьи Хэйгерти, которые владели прериями в Канаде и множеством ранчо в Аргентине. Тедди учился сначала в сельскохозяйственном колледже, где его обучали фермерскому делу, а затем в бизнес-школе Гарварда. Там он понял, как можно извлекать прибыль из своих земель. Тем не менее, он нигде не работал. Этого Рэчел не могла понять.

— Вы хотите сказать, что совершенно ничем не занимаетесь?! Но ведь это ужасно!

Он усмехнулся.

— Что же тут ужасного? Вы что, относились бы ко мне лучше, если бы я пас скот или возделывал землю в прериях? Так вот, любой из моих работников делает это лучше меня. К тому же они выросли на той земле, которую обрабатывают, и поэтому любят ее больше, чем я. Поймите, Рэчел, — он взял ее руку, — я вырос не на ферме. Я рос в шикарных поместьях. В детстве меня учили играть в теннис и поло, кататься на лыжах. Я разбираюсь в живописи, знаю массу подробностей о старинной мебели, потому что у моей семьи этого в избытке. По той же причине я хорошо разбираюсь в деньгах.

Рэчел почувствовала, что окончательно запуталась.

— Но… играть в поло и тратить деньги… это же никакая не работа.

Уголки его губ изогнулись в улыбке. Помимо своей воли Рэчел зачарованно смотрела на него. Какое доброжелательное, какое солнечное лицо. Нет, на этого человека просто невозможно сердиться.

— А что вы знаете об игре в поло? Насколько я понял, вы в своей жизни ничего не знали, кроме работы. Ну ничего, я собираюсь это исправить, и прямо сейчас. Как насчет того, чтобы отправиться со мной на ленч в Париж?

Теперь пришла ее очередь усмехнуться.

— Вы же прекрасно понимаете, что я этого не могу сделать. Каждый вечер я должна быть на сцене.

— По воскресеньям вы свободны.

— Но ведь Париж находится за тысячи миль отсюда. Мы ни за что не успеем слетать туда и обратно, да еще и пообедать. Нет, это просто невозможно.

— Все возможно, когда есть свой собственный самолет.

Они улетели в Париж в субботу вечером. После того как закрылся занавес, шофер Тедди встретил ее у выхода со сцены и отвез в Ла-Гуардиа. Она едва успела переодеться, и ее все это несколько раздражало. Даже грим не успела снять. И душ не успела принять. Нет, так не путешествуют. Надо было настоять на том, чтобы он дал ей больше времени.

Оказалось, однако, что ей не о чем беспокоиться. В самолете была ванная и спальня с двуспальной кроватью. Когда самолет поднялся в воздух, Рэчел занялась своим лицом, а потом с наслаждением приняла ванну. Долго лежала в душистой воде. До Парижа примерно восемь часов, подумала она. Они проведут в самолете всю ночь, прилетят лишь завтра днем. Перед глазами встала спальня с двуспальной кроватью, и во второй раз со времени знакомства с Тедди Хэйгерти она задалась вопросом: а что будет дальше?

Тедди ждал ее у бара. Рэчел заметила, что он пьет мартини, и попросила налить себе того же. Пока он наливал, она украдкой рассматривала его. Все-таки до чего же он хорош. Бледная кожа туго обтягивает высокие, почти славянские скулы. Глаза такие же темные, как и волосы. Она обратила внимание, что волосы доходят до воротничка. Почувствовала лимонный запах дорогого лосьона.

Против ожидания, на нем оказался не строгий вечерний костюм, а свитер с высоким воротником и синие джинсы. Если бы не дорогой кашемировый пиджак, наброшенный на плечи, его можно было бы принять за обыкновенного молодого человека на отдыхе. И этот пиджак свидетельствовал о богатстве. Рэчел вспомнила женщин, которых встречала на приемах: они носили норковые манто наброшенными на плечи так небрежно, как будто это были старые плащи. Сама она знала, что никогда не сможет так относиться к дорогим мехам, какого бы грандиозного успеха ни добилась в жизни. Теперь она взглянула на Тедди с еще большим интересом. Он обернулся и протянул ей бокал:

— Расслабьтесь. После сегодняшнего спектакля вы это заслужили.

Прежде чем она успела ответить, появился официант и подал ей меню. Рэчел взглянула скорее из любопытства. Голода она не чувствовала. В меню значились устрицы, спаржа, свежая семга, разнообразная дичь. Рэчел подняла глаза на официанта, потом взглянула на Тедди:

— Но этого же не может быть!

Тедди рассмеялся:

— А вы проверьте. Закажите что-нибудь.

Они заказали устрицы, за которыми последовал жареный фазан. К каждому блюду подавалась своя особая бутылка шато. К концу обеда Рэчел почувствовала, что больше не сможет проглотить ни кусочка. Он подвел ее к кожаному дивану, перед которым на столике стояли бутылка арманьяка и две коньячные рюмки.

— Вы меня слишком балуете, — запротестовала Рэчел.

— А вы здесь для этого и находитесь, — мягко ответил он. — Для того, чтобы вас баловали и окружали вниманием.

— А как насчет вас самого?

Он снова улыбнулся:

— Придет и моя очередь.

От коньяка у нее голова пошла кругом. А может быть, от близости Тедди Хэйгерти. Она с трудом подавила желание погладить его гладкие бледные щеки, зарыться лицом в густые иссиня-черные волосы. До Парижа еще пять часов. Ей снова представилась спальня, и она еле заметно улыбнулась. У них впереди вся ночь, и вряд ли они будут спать.

В какой-то момент — она не помнила, когда именно, — Тедди встал, подал ей руку.

— Пора пройти в соседнее помещение.

В полном молчании Рэчел последовала за ним. Они, должно быть, сейчас летят над Атлантическим океаном. При мысли о бурном темном океане внизу и о сверкающем самолете, летящем во тьме, сердце забилось сильнее.

Рэчел ожидала, что Тедди заключит ее в объятия или просто подведет к кровати, но ничего этого не произошло. Он взял ее за руку и подвел к большому шкафу, который шел вдоль всей стеньг.

— Я пошел в ванную. А ты за это время сможешь переодеться.

Прежде чем Рэчел успела спросить, что он имеет в виду, он исчез в ванной и закрыл за собой дверь. Переодеться… Что бы это значило? Она открыла дверь шкафа, и у нее дыхание перехватило. Почище любой театральной костюмерной! Вот только туалеты, висевшие здесь, не подошли бы ни для одного театра. Например, костюм француженки-служанки с чулками-сеточкой и юбкой, в которой отсутствовала задняя часть. Одежда из черного эластичного материала для проститутки, туфли на каблуках высотой в шесть дюймов и прочее в том же духе.

Рэчел обернулась. Тедди Хэйгерти, в черном шелковом халате, стоял у двери в спальню. В первый раз с момента их встречи на лице его не было улыбки.

Рэчел внезапно похолодела.

— Почему именно я?

Выражение его лица не изменилось.

— А разве это не очевидно? Ты актриса. Ты умеешь перевоплощаться. Я подумал, что переодевание доставит тебе удовольствие.

Глава 16

«Никто в этом мире не совершенен», — думала Клаудиа. Ни ее парикмахерша, ни портниха. И ни один из ее мужей, включая последнего.

Шесть месяцев назад, после бракосочетания, ей казалось, что она наконец нашла того, кто ей нужен. Теперь она уже не была в этом так уверена. Взять хотя бы его привычку рано ложиться спать. Где бы они ни находились, на обеде или на приеме, в половине одиннадцатого он готов был ехать домой. Конечно, Клаудиа знала, что он очень рано встает и, должно быть, много работает у себя на студии. Она старалась его понять. Но обида от этого не становилась меньше. В конце концов, она тратила целые дни на то, чтобы сделать себя как можно привлекательнее для него же. И еще организовывала их светскую жизнь, неустанно следила за тем, чтобы они постоянно были в обществе. За это она заслуживала по меньшей мере благодарности. Но ничего подобного он не выказывал.

Вот это ей в нем тоже не нравилось: он слишком многое принимал как само собой разумеющееся. Имеет ли он хоть малейшее представление о том, во что обходится тот образ жизни, который она старается поддерживать? Счета за цветы, приемы, «роллс-ройс», плата слугам — все это составляло больше, чем он зарабатывал в неделю. А ее туалеты! Лучшие модельеры, как известно, обходятся недешево. А у Клаудии всегда все было самое лучшее, и другого она не принимала.

Растущие расходы начали серьезно ее тревожить. Теперь она не работает, нельзя же ожидать, что она так и будет сама все оплачивать. А Боб при своих доходах явно не может ее содержать. Если только он не…

Через два месяца после бракосочетания Клаудиа решила, что муж должен поменять работу. Приняв решение, она немедленно начала действовать. Прежде всего, договорилась о ленче с главой студии «Фокс», потом навестила руководителей других студий, всех, кто был у нее в долгу. А затем произошло нечто настолько очевидное, что Клаудиа сама не могла понять, как же это ей раньше не пришло в голову. На одном из ленчей Дэн Кейзер отвел ее в сторону и спросил, не согласится ли Боб занять место старшего вице-президента студии «Магнум». Похоже, до него дошли слухи о том, что Боб не прочь поменять работу. Зарплата, которую он предложил, вполне устраивала Клаудиу.

Она едва не подпрыгнула от радости. Подожди, пока приедем домой, думала она. Уж я тебя удивлю. Однако вопреки ее ожиданиям Боб отнюдь не обрадовался, услышав эту новость. Более того, с ним оказалось совсем не легко говорить.

— С какой это стати я пойду работать на «Магнум»? Не собираюсь я работать ни на какую студию и вообще ни на кого, кроме самого себя. Я полагал, ты это знаешь.

— Но подумай же о деньгах. Нам стало бы намного легче.

— А что, разве у нас трудности с деньгами? Ты мне ничего об этом не говорила.

И тогда Клаудиа поведала ему обо всем: о счетах за цветы, о расходах на содержание дома и «роллс-ройса» с шофером, о стоимости парижских туалетов…

Вначале Боб остолбенел. Потом предложил поговорить с ее бухгалтером, и Клаудиа вздохнула с облегчением. Когда Боб сам убедится, во сколько ей обходится его содержание, он, конечно, ее поймет.

Но он ничего не понял. Предложил отказаться от этого дома и подыскать что-нибудь подешевле.

— Я и не представлял себе, что наш образ жизни так дорого обходится. Придется нам кое-что изменить.

Клаудиа пыталась убедить его, что этого не нужно, что она привыкла жить именно так и что изменить необходимо только одно — его работу. Пусть работает на Дэна Кейзера. Но он и слушать не хотел, и тогда она решила поменять тактику. Несколько дней не разговаривала с ним и даже как будто не замечала. Однако и это не возымело действия. Тогда Клаудиа ушла от него. Переехала в отель «Беверли-Хиллз». Уж теперь-то он обязательно прибежит, думала она. И он действительно прибежал, уже через несколько часов после ее отъезда. Привез ее домой и вел себя как страстный любовник. Все было восхитительно. Но решения своего он так и не изменил. На Дэна Кейзера он работать не будет.

В конце концов они пришли к компромиссу. Клаудиа уволила слуг, продала «роллс-ройс», сократила количество приемов и вечеров. Боб ежемесячно отдавал ей все, что зарабатывал, и теперь от нее зависело сводить концы с концами. Это, конечно, было не совсем то, на что она рассчитывала, но до сих пор она как-то справлялась. Перед Рождеством «Покинутые» выйдут на экраны, и тогда, надо надеяться, у них появится достаточно денег.

Звук голосов в холле вывел Клаудиу из задумчивости. Она взглянула на часы — около шести. Сегодня Боб пришел раньше обычного.

Он вошел в комнату. Клаудиа встретила его улыбкой.

— Сейчас приготовлю тебе что-нибудь выпить. А потом пойду переодеваться.

Он смотрел на нее с удивлением.

— Какого черта тебе еще переодеваться? Ты и так выглядишь потрясающе.

— Ты что, забыл?! Мы сегодня обедаем с Марвином и Джоанной. Они специально зарезервировали «Поло-лонж».

— И сколько там будет человек?

Клаудиа мысленно прикинула.

— Думаю, человек двенадцать. А что?

— Знаешь, если ты не против, то я пас. Чертовски трудный день был сегодня. Единственное, чего мне хочется, — это спокойно посидеть дома.

Клаудиа надула губы.

— Дорогой, тебе непременно нужно вывести меня из себя?

Боб с трудом подавил раздражение. Она произнесла это таким капризным тоном, что ему захотелось ее ударить.

— Дай мне передохнуть, Клаудиа. Ты что, не видишь, я устал.

Но она его не слушала. Пустилась в пространные жалобы по поводу того, как провела сегодняшний день. Новый автомобиль вышел из строя, из-за этого она опоздала на ленч с Карлой Кейзер, и ее любимый столик в «Спагосе» оказался занят. Вернувшись домой, обнаружила, что портниха испортила ее новое вечернее платье.

Боб ответил любезной улыбкой.

— Ну, это теперь не проблема. Мы ведь не идем в «Поло-лонж», так что вечернее платье тебе не понадобится.

Клаудиа нахмурилась Господи, да так она выглядит намного старше! Боб тяжело вздохнул. С тех пор как они с Клаудией познакомились, он открыл в ней много неожиданного. Например, ее ум — он этого совсем не ожидал, так же, как и необыкновенной активности в постели. У Клаудии оказались и другие качества, которые открылись только после свадьбы, когда обратно уже было не повернуть.

Он и понятия не имел, что она такая неряха. Раньше, когда в доме были слуги, он этого не замечал. Теперь же в мойке постоянно стояла гора грязной посуды, в ванной лежал ворох нестираного белья. Это начало действовать ему на нервы. Против воли он сравнивал Клаудиу с Рэчел, которой всегда удавалось поддерживать в доме идеальную чистоту. Да еще Рэчел готовила, чего Клаудиа не делала никогда. В чем же дело? Что произошло?

В первый раз он задал себе этот вопрос, увидев Клаудиу без косметики. Без румян, губной помады и подведенных глаз она выглядела другим человеком. Рэчел без косметики казалась молоденькой девочкой, озорной и в то же время беззащитной. Клаудиа же выглядела просто старой. Боб внезапно осознал, что ей уже под сорок и никакими дорогостоящими пластическими операциями этого не скрыть. Сколько бы подтяжек ни сделала Клаудиа Грэхэм, при ярком солнечном свете она будет выглядеть на свой возраст.

Она заметила его взгляд и перестала хмуриться.

— Если ты действительно решил остаться сегодня дома, надо позвонить Джоанне.

Она встала, направилась к двери, но Боб остановил ее:

— Послушай, я не хочу портить тебе вечер. Почему бы тебе не пойти без меня? Я посмотрю телевизор и лягу спать пораньше. Тебе совсем не обязательно держать меня при этом за руку.

Она смотрела на него в нерешительности.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Ну конечно. Можешь сказать, что я неважно себя чувствую или что-нибудь в этом роде. Они поймут.

Клаудиа кинулась ему на шею.

— Ты такой добрый!

В следующую секунду она уже исчезла в спальне, чтобы привести себя в порядок. Боб знал, что на это уйдет не меньше часа и по прошествии этого часа она будет выглядеть той кинозвездой, той королевой, на которой он женился. Он почувствовал страшную усталость. Откинулся на кресле. По крайней мере, она сдержала слово — порвала билет члена Актерской гильдии, а он не связал свою судьбу с актрисой, для которой карьера была бы превыше всего. Однако при этой мысли он внезапно понял — его абсолютно не интересует, чем занимается Клаудиа и чем она живет.

В театре Рэчел ждала телеграмма. Ее доставили в плотном желтом конверте с многочисленными марками. Она была предельно краткой: «Срочно позвони по поводу номинации на „Оскара“. Дэн».

Рэчел вскрыла конверт в своей уборной. Ее сразу обдало жаром, даже голова закружилась. Кого выдвинули на «Оскара»? Весь фильм или одного из актеров?

На Новый год она уже видела объявления в рекламной газете. Все они заканчивались призывами к Американской академии голосовать за «Покинутых». Исходили они от студии «Магнум» и без всякой скромности претендовали на «Оскара» во всех номинациях, от лучшего режиссера до лучшей второстепенной роли. «Господи, — подумала Рэчел, — неужели и меня тоже выдвинули?»

Перспектива поездки в Лос-Анджелес всколыхнула в ней чувства, которые Рэчел считала давно забытыми. Она там неминуемо встретится с Бобом. С Бобом и Клаудией… Ну уж нет, она вполне может обойтись и без этого. Да, но как же тогда номинация?

Рэчел взглянула на часы. В Нью-Йорке час дня, значит, на побережье сейчас четыре. Позвонить и по крайней мере избавиться от сомнений.

Через пять минут Кейзер был на проводе.

— Привет, незнакомка! Сколько лет сколько зим. Ну, как там у вас дела?

Рэчел не стала тратить время на светскую болтовню.

— Кого выдвинули? Кого из нас выдвинули на премию?

Наступило короткое молчание.

— Успокойся, Рэчел. Выдвинули вас всех: Рика — на лучшего режиссера, Клаудиу — как лучшую актрису на заглавную роль и тебя — как лучшую на второстепенную роль. Поздравляю. Я горжусь тобой.

«Этого, вероятно, следовало ожидать», — подумала Рэчел. Фильм с самого начала имел бешеный успех. Публика так и ломилась в кинотеатры, везде стояли длинные очереди за билетами, и критики буквально захлебывались от восторга. Но чтобы сразу три номинации… это уж слишком.

— Да, это потрясающая новость. Ты, наверное, очень доволен.

— Доволен?! Да я на седьмом небе! Если дадут хотя бы одну премию, наши прибыли взлетят до небес, а мы уже и так прилично заработали на этом фильме. Но хватит обо мне. Кажется, весь мир уже знает, как я отношусь к этому фильму. Что скажешь, Рэчел? Как тебе в роли звезды?

Она рассмеялась:

— Никакая я не звезда. Разве что на Бродвее. Сомневаюсь, что в вашем сказочном городе кто-то еще помнит мою фамилию.

— Когда получишь премию, все узнают твою фамилию, можешь не сомневаться.

— А почему ты так уверен, что я ее получу? В кино я личность неизвестная. Любая другая киноактриса того же ранга гораздо более знаменита, чем я.

Теперь рассмеялся Дэн Кейзер. Его раскатистый смех донесся от Западного побережья до Нью-Йорка.

— Могу тебе сказать, почему я так уверен. Слухами земля полнится. В этом городе все только о тебе и говорят: продюсеры, режиссеры, агенты. Для них всех ты новая звезда. Неизвестная, которая явилась ниоткуда и завоевала мир. Рэчел, ты своего добилась.

Она не знала, что и думать. Не могла понять, что она чувствует. Конечно, это лестно, очень лестно. Для любой актрисы. А она, прежде всего актриса. Но не только. Она еще и женщина, и как женщине ей внезапно захотелось бежать от этой вновь обретенной славы. Что это говорил ей Боб при прощании? «Подожди, пока твое имя появится крупными буквами в заголовках газет. Подожди, пока тебя пригласят на Джонни Карсона. Тогда, возможно, весь мир покажется тебе иным».

Рэчел вздрогнула. Не нужен ей иной мир.

— Вы, наверное, хотите, чтобы я прилетела на церемонию вручения наград?

— Еще бы! А что, есть какие-то проблемы?

Рэчел вздохнула и решила попытаться выбросить Боба из головы.

— Да вроде нет. Конечно, я смогу приехать очень ненадолго. В театре меня заменят дублершей, но не больше чем на один вечер.

— А мне больше одного вечера и не нужно. Да, кстати, у тебя сейчас кто-нибудь есть?

«Тебе-то какое дело до этого», — подумала Рэчел.

— А что? — произнесла она вслух.

— Очень просто. Тебе понадобится сопровождающий. Ты же не захочешь появиться перед прессой и телекамерами в одиночестве. Может, хочешь привезти с собой кого-нибудь? Кого-то, кто тебе нравится…

Рэчел подумала о своих поклонниках и улыбнулась. Английский лорд, который больше интересуется оперой, чем ею, Рэчел. Сенатор, проводящий почти все свободное время в игорных домах Невады. Есть еще Тедди Хэйгерти.

— Нет, — решительно ответила она, — никто мне здесь не нравится. Но я могу привезти Десмонда Френча, если нужно.

Ей показалось, что на другом конце провода раздался вздох облегчения.

— Нет-нет, этого не нужно. Дэвид Прайс собирается приехать без жены. По-видимому, у них там что-то разладилось в семейной жизни. А мне совсем не улыбается, чтобы он появился на церемонии под руку с какой-нибудь шлюшкой. Короче говоря, если ты приедешь одна, я бы вас соединил на вечер.

— Считай, что твоя проблема решена. Я с удовольствием встречусь с Дэвидом. Столько времени прошло.

Рэчел положила трубку. Мысли снова вернулись к Бобу Делани. Он наверняка там будет. Вместе с ней, Клаудией. Рэчел вскинула голову. Она теперь тоже знаменитость. И хорошая актриса к тому же. Ей не составит труда убедить любого, что ей наплевать на Боба Делани. Даже его самого.

Клаудиа, у заднего окна своего трейлера, пристально всматривалась в поток машин. Все четыре полосы были заняты, машины двигались почти вплотную друг к другу, оглушая ее непрерывными гудками.

Еще полчаса… Через полчаса все начнется. Клаудиа в сотый раз проверила, хорошо ли все просматривается из другого окна, и осталась довольна. Отсюда, с передней площадки «Астра синема», где она припарковала свой передвижной домик, можно будет увидеть всех прибывающих на церемонию вручения наград Академии. Меньше чем через полчаса Клаудиа будет точно знать, в чем явятся Лиз Тейлор, Барбра Стрейзанд, Ванесса Редгрейв, Дайан Китон и Рэчел Келлер. Тогда она сможет действовать наверняка.

Она еще раз пробежала глазами перекладину с вешалками, занимавшую всю стену ее кондиционированного трейлера. Там висели четыре туалета — платье из фиолетовой тафты от Сен-Лорана, плотно облегающий расшитый бисером костюм от Келвина Клайна, платье из прозрачного шифона от Романо Гигли и скромное маленькое черное платье от Диора. Только увидев соперниц, сможет Клаудиа принять решение, какой из этих четырех туалетов выбрать для церемонии. Она ни минуты не сомневалась в том, что на этот раз получит премию за лучшую заглавную роль. И хотела, чтобы ее снимки, сделанные в тот момент, когда ей будут вручать «Оскара», появились на первых полосах всех газет мира. Поэтому-то она и взяла напрокат этот домик на колесах.

Боб с самого начала был категорически против.

— К чему все эти фокусы? Кто-нибудь обязательно об этом пронюхает. Ты выставишь нас обоих на посмешище.

Но Клаудиу оказалось невозможно переубедить.

— Это мой последний фильм. Я хочу уйти с триумфом. Хочу, чтобы мои фотографии появились на первых полосах всех газет.

— Но они и так появятся, если ты получишь «Оскара». Не понимаю, к чему вся эта суета. Чтобы выделиться самой, совершенно не обязательно шпионить за всеми другими женщинами.

Однако Клаудиа стояла на своем.

— А вот тут ты не прав. Если Лиз или Барбра явятся на церемонию в чем-нибудь умопомрачительном, мне конец. Я могу получить первую премию года, а на первых полосах все равно будут их фотографии. Единственный способ их обскакать — это узнать все заранее.

После двух недель жесточайших споров Боб нехотя уступил. Согласился встретить ее у трейлера за пять минут до начала церемонии. «Остается лишь надеяться, что вся эта возня стоит того», — думал он.

Клаудиа еще раз взглянула на часы. Пятнадцать минут пятого. Еще пятнадцать минут ожидания. Сердце гулко колотилось в груди. По какой-то непонятной причине все в этом году как будто бы решили не слишком выделяться и не шокировать публику. И Лайза Миннелли, изменившая своей всегдашней экстравагантности, и даже Лиз Тейлор, всем своим видом как бы олицетворявшая в этот вечер Восточное побережье. Но главное заключалось, конечно, в Рэчел Келлер. Эта британская стервочка, похоже, решила привлечь к себе всеобщее внимание. Во-первых, явилась вместе с Дэвидом Прайсом. И это когда все в городе уже знали, что у него нелады с женой. Мало того, она появилась в мужском костюме. Даже Клаудиа подивилась ее смелости. Явиться в прекрасно сшитом мужском костюме с бабочкой, как будто прямиком от Дуги Хэйварда. И что самое странное, она не смотрелась в нем нелепо. Наоборот, глядя на нее, можно было подумать, что это обычное дело — прийти на самую престижную церемонию Голливуда в облике мужчины. Однако красная, яркая до неприличия губная помада и эти ее ярко-рыжие волосы ни у кого не оставляли сомнений в том, что Рэчел Келлер — женщина. Женщина с головы до ног.

Но уж в том, что касается сексуальности, ей Клаудиу ни за что не переплюнуть. Клаудиа еще раз пробежала глазами вешалки с туалетами и мгновенно интуитивно сделала выбор. Если все они в этом году решили не выставлять себя напоказ, ей остается только одно — платье от Гигли из прозрачного черного шифона, с бисером как раз в тех местах, где нужно.

Она одевалась быстро, с искусством и ловкостью профессионала. Бриллиантовые серьги и длинные черные перчатки лежали наготове на полочке. Высокие сверкающие сандалеты стояли рядом с другими вечерними туфлями. У нее ушло ровно пять минут на то, чтобы сменить пеньюар на туалет секс-богини. Перед тем как выйти из трейлера, она еще раз оглядела себя в большом зеркале. Контуры тела ясно просматривались сквозь прозрачную ткань платья. Лишь бисер на груди и бедрах спасал от того, чтобы выглядеть неприлично. Она повернулась, посмотрела на себя в профиль и удовлетворенно кивнула. Строгая диета возымела действие. Живот был плоским, как у двадцатилетней девушки. Никто никогда не догадается, сколько ей на самом деле лет. Даже собственный муж.

Клаудиа взяла сумочку и вышла из трейлера. Все остальное — дело времени и везения, но в одном она, по крайней мере, может быть уверена: в этом платье она победит их всех.

Дэвид Прайс буквально втолкнул Рэчел в вестибюль «Астра синема». Нелегко было им попасть сюда. Представители прессы весь вечер не оставляли их в покое.

— Это правда, то, что говорят о вас с Дэвидом? — спросил Рэчел один из репортеров — Вы и есть та самая таинственная незнакомка, из-за которой он порвал с женой?

Если бы Кейзер не предупредил ее о разладе в семейной жизни Дэвида, Рэчел бы, наверное, остолбенела от изумления, услышав этот вопрос. Теперь же она просто промолчала, и ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Оказавшись наконец в вестибюле, она обернулась и пристально посмотрела на австралийца. Он заметно поправился со времени их знакомства на Бали. Рэчел запомнила его как вечно недомогающего невротика. Однако сейчас на лице его не осталось и тени каких-либо забот или переживаний. Волосы выгорели до белизны, загорелый, подтянутый, на лице играет теплая улыбка. Если бы Рэчел не знала, что перед ней актер, эта улыбка наверняка бы ее подкупила.

Они прошли через вестибюль к бару, где все уже было приготовлено для вечера.

— Я знаю, еще рановато, — сказал Дэвид, — но может быть, хочешь выпить чего-нибудь, прежде чем идти туда?

Рэчел кивнула. Он протянул ей бокал шампанского, и она взглянула на него с благодарностью. Вино придало ей храбрости, и она решилась задать тот вопрос, который с самого приезда вертелся у нее на языке:

— Что это за разговоры о вас с Дарлин? Не может быть, чтобы вы с ней разошлись.

На какое-то мгновение выражение лица австралийца изменилось. В нем проглянул тот затравленный неврастеник, которого Рэчел знала на Бали.

— Это правда, — ответил Дэвид. — Но никакая другая женщина здесь ни при чем. Дарлин сама во всем виновата.

— Не понимаю.

Он взял ее за руку, отвел в угол. Вокруг уже собиралась публика: руководители киноиндустрии, агенты, независимые продюсеры, охотники за талантами. Дэвид, казалось, ничего этого не замечал. Его мысли были заняты другим.

— Знала ли ты о том, что жена пыталась меня отравить?

Рэчел была поражена.

— Не придумывайте. Мне казалось, вы с Дарлин — лучшая семейная пара в кинобизнесе.

— Мне тоже так казалось. Но я ошибался. Все открылось в конце съемок. Мне рассказала одна из горничных отеля. Дарлин за что-то ее невзлюбила и пыталась добиться ее увольнения. Ничего глупее нельзя было придумать. Девушка видела, как жена готовила мне еду, и кое-что рассказала.

— Что например?

— Например, жена регулярно подливала мне ром в стакан с фруктовым соком, зная, что спиртное вызывает у меня страшную мигрень. Но это еще не все. Помните, как я страдал от энтерита на Бали?

Рэчел кивнула.

— Ну так вот, это тоже подарочек от моей дражайшей супруги. Она наливала мне в кувшин не минеральную воду из бутылки, а местную, из водопровода. Вы-то понимаете, что это значит.

Рэчел сделала глоток шампанского.

— Но зачем? Какое удовольствие иметь на руках вечно больного мужа?

— Наверное, больной муж все-таки лучше, чем неверный. Она думала, что я бы изменял ей с Клаудией, если бы был здоров и хорошо себя чувствовал. Она в этом почти призналась, когда я припер ее к стенке.

Фойе постепенно опустело. Молоденькие пышноволосые актрисы, взволнованные актеры, холеные мужчины в смокингах — все переходили в зал. Рэчел и Дэвид тоже пошли к своим местам.

— А вы бы в самом деле изменили ей с Клаудией, если бы хорошо себя чувствовали?

Он ослепительно улыбнулся:

— Можете не сомневаться.

Они нашли свои места. Рэчел огляделась. Они на пятом ряду, сцена видна прекрасно. Пока все идет хорошо. Что же дальше? Кто получит «Оскара» в этом году? Мысленно она пробежала глазами список кандидатов. Однако занимало ее на самом деле совсем другое. Черт бы побрал этого Рика Гамильтона! Если бы не его звонок сегодня днем, ей было бы спокойнее.

Рэчел получила его сообщение, едва прибыв в «Беверли-Уилшир». Он звонил, чтобы пригласить ее на ленч на следующий день. Рэчел перезвонила и сообщила, что на следующее утро улетает обратно в Нью-Йорк. Он был страшно разочарован.

— Неужели руководство театра не дает тебе выходных?

— Практически нет. Но это и к лучшему. Чем дольше я задержусь в Лос-Анджелесе, тем больше шансов наткнуться на Боба и Клаудиу.

На другом конце провода прозвучал короткий смешок.

— На твоем месте я бы на этот счет не очень беспокоился. Эти двое уже больше не воркуют.

— Что ты имеешь в виду?

— То самое. Шестое замужество Клаудии ничем не отличается от предыдущих. Полный провал. Не удивлюсь, если они завтра расстанутся. Не могут же они продолжать воевать на людях.

Весь день слова Рика не выходили у нее из головы. Полный провал… готовы расстаться хоть завтра… Значит, Боб снова будет свободен. Рэчел вновь и вновь возвращалась к этой мысли.

Голос Дэвида Прайса вернул ее к действительности:

— Рэчел, обернись, ради Бога. Ни за что не догадаешься, кто пришел.

Рэчел обернулась назад, и все остальные в зале сделали то же самое. В дверях появилась Клаудиа Грэхэм.

С первого взгляда казалось, что на ней ничего нет. Платье — если это можно назвать платьем — было практически прозрачным, и все внимание сосредоточивалось на этом великолепном теле. Ах, какая пышная грудь и какая тонкая талия, дивилась Рэчел. Нет, конечно, Рику все померещилось: Клаудиа совсем не похожа на женщину, которую вот-вот бросит муж.

За актрисой следовала свита, включавшая Дэна и Карлу Кейзер и Ширли Маклейн. Рэчел хотела было спросить о нем Дэвида, как вдруг увидела Боба Делани.

Он шел позади процессии, на некотором расстоянии. И выглядел каким-то неприкаянным, как будто стеснялся того, что здесь находится. Незаметно для себя Рэчел улыбнулась, и в этот момент глаза их встретились.

Она призвала на помощь всю свою волю, но не смогла отвести взгляд. Он держал ее крепче, чем если бы сжимал в объятиях. Ничто не изменилось, поняла Рэчел.

Они могли бы так смотреть друг другу в глаза весь вечер, если бы не Дэвид Прайс. Австралиец дернул ее за рукав:

— Берегись. Если Клаудиа увидит, как ты строишь глазки ее мужу, она тебя убьет.

Рэчел отвернулась, постаралась придать лицу бесстрастное выражение. Значит, это правда. Их брак действительно под угрозой.

Клаудии отвели место в полукруге. Студия «Магнум» об этом позаботилась. Отсюда ее платье было видно всем — и устроителям церемонии, и остальным претендентам, и телевизионщикам с камерами. Она сосредоточила внимание на том, что происходило на сцене. Вводная часть с кабаре подходила к концу. На сцену поднялся Уоррен Битти. В его обязанности входило представление награды за лучшую режиссерскую работу. Клаудиа расслабилась. Лучшие режиссеры ее не интересовали, во всяком случае, сегодня вечером. Она ждала объявления двух наград — за лучшую главную и лучшую второстепенную роль.

Когда Битти назвал фамилию победителя этого года, она услышала, как Боб, сидевший рядом, громко застонал:

— Ах, черт, не повезло! Может быть, в следующий раз.

Итак, значит, Рик не получил премию. Клаудиу это нисколько не огорчило. По крайней мере, премия лучшей актрисы еще пока не отдана никому.

Часы невообразимо медленно отсчитывали минуты. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Уильям Голдман представил призы за лучший оригинальный сценарий и лучшую адаптированную киноверсию. Милош Форман объявил лучший иностранный фильм, Стивен Спилберг — лучший фильм года.

На сцену поднялась Барбра Стрейзанд. Наступил долгожданный момент.

В зале присутствовали четыре претендентки на «Оскара» — Жаклин Биссет, Лайза Миннелли, Кейт Картер и она, Клаудиа. Мысленно Клаудиа сразу исключила Кейт Картер. Та снималась в кино не больше четырех-пяти лет. Правда, последний ее фильм прогремел, но это ничего не значило. Что касается двух других, то здесь Клаудиа не была столь уверена. Обе они, конечно, многообещающие актрисы, однако ни у одной нет такого послужного списка, как у Клаудии. В конце концов, это ведь всегда решает дело — добротные и в то же время кассовые фильмы.

На экране появились фрагменты из фильмов четырех претенденток. Клаудиа увидела себя, подалась вперед. Члены жюри выбрали для показа сцены на пляже, и она была им за это благодарна: здесь нет крупных планов, значит, никто не сможет заметить ее шрамы.

Клаудиа видела фильм, наверное, сотни раз, знала на память практически каждый кадр и все же до сих пор критически относилась к своей работе. Спору нет, работа неплохая, но если бы Рик дал ей побольше времени, она могла бы еще кое-что усовершенствовать.

В конце клипа раздались дружные аплодисменты. Клаудиа почувствовала себя увереннее. Она им, конечно же, понравилась, даже более того. Можно считать, что премия у нее в кармане.

Барбра Стрейзанд вновь поднялась на сцену, и в зале наступила мертвая тишина. Она зачитывала имена в обратном порядке, то есть фамилия победительницы должна была прозвучать последней. Барбра назвала Жаклин Биссет. Все ее поклонники, включая и руководителя студии, сидели как громом пораженные. Дальше прозвучало имя Лайзы Миннелли. У Клаудии мурашки пробежали по телу. Осталось два имени. «Боже, — молила она, — не дай назвать меня следующей».

Барбра опустила глаза на свой листок, потом выпрямилась, посмотрела в зал.

— Клаудиа Грэхэм, — произнесла она.

Клаудиа едва успела понять, что произошло, как прозвучали следующие слова:

— А теперь я с удовольствием объявляю имя победительницы этого года — Кейт Картер.

Клаудиа услышала свой собственный голос как будто откуда-то издалека:

— Этого не может быть! Это ошибка! Да она же ничтожество!

Боб схватил ее за плечи, притянул к себе.

— Успокойся! — яростно процедил он сквозь зубы. — Ты что, не видишь — все на тебя смотрят.

Клаудиа с трудом сглотнула. Лицо ее горело.

И это после всего! После стольких надежд и молитв, после всех затрат на рекламу премия досталась какому-то ничтожеству, неизвестно откуда появившейся козявке. Кейт Картер снялась всего в двух фильмах, в то время как она, Клаудиа, в двадцати. Как это несправедливо! Клаудиа готова была разрыдаться. Потом вспомнила о своем потрясающем платье. И тело ее все равно стоит того, чтобы его показать. Ладно… Пусть она и не поднимется на сцену для получения «Оскара», но когда она пройдет через фойе к выходу… Еще есть шанс, что ее фотографии появятся на первых страницах газет.

Оставшаяся часть церемонии для нее прошла как в тумане. Без всякого интереса следила она за тем, как Дастину Хофману вручили «Оскара» за лучшую мужскую роль, Джину Хэкмэну — за лучшую мужскую второстепенную роль.

На сцену поднялась Миа Фэрроу для объявления приза за лучшую женскую второстепенную роль. Клаудиа затаила дыхание. На этот раз в списке претенденток значилось пять фамилий. Четыре против одного, что Рэчел проиграет.

Миа Фэрроу откашлялась и ослепительно улыбнулась публике:

— С удовольствием объявляю, что премия за лучшую женскую второстепенную роль в этом году присуждена Рэчел Келлер, новичку на наших экранах.

Рэчел медленно поднялась, тряхнув головой и откинув назад завесу из золотисто-рыжих волос. Потом медленно пошла на сцену, к Миа Фэрроу. Высокая, худенькая и какая-то очень одинокая. Актрисы обнялись. Миа Фэрроу отступила назад, давая Рэчел возможность обратиться с приветственным словом к публике. Клаудии со своего места было видно, как дрожит Рэчел. Однако никакого сочувствия она не испытывала.

— Чертовы новички! — пробормотала Клаудиа. — У Голливуда просто какая-то страсть к новичкам.

На нее зашикали со всех сторон. Рэчел в это время, заикаясь, произносила слова благодарности. Клаудиа кинула взгляд на Боба и тут же пожалела об этом. На его лице ясно читалось восхищение и даже нечто большее — благоговение. Но этого не может быть! Боб любит ее, а не эту тощую, плоскогрудую англичанку.

Без всякой видимой причины она заплакала. Горячие слезы потекли по безупречно напудренным щекам.

Боб встревоженно смотрел на нее:

— В чем дело? Рэчел выиграла эту премию и для нас.

— Что ты имеешь в виду? Она выиграла премию не для нас, а для себя. Ну и для фильма. К нам это не имеет никакого отношения.

— Если ты помнишь, — язвительно произнес он, — мне причитается пять процентов от прибылей с фильма. После этой премии доходы «Покинутых» взлетят до небес, так что, если я правильно понимаю, на хозяйство тебе достанется гораздо больше, чем сейчас.

Клаудиа состроила гримаску:

— В таком случае, что же ты тут сидишь? Беги, поздравляй свою подружку. Тебе же не терпится поцеловать ее в задницу с того самого момента, как ты ее увидел.

Наступило молчание.

— Неплохая мысль. Когда все закончится, я, наверное, так и поступлю.

— Не доводи меня до крайности, не то…

— Не то что?

— Встану и уйду, прямо сейчас.

Боб улыбнулся. Потом встал и уступил ей дорогу:

— Милости просим.

Когда Рэчел прибыла в «Спагос», вечер Свифти Лазара был в полном разгаре. Каждый год агент Голливуда снимал этот ресторан для приема после вручения наград, и каждый год люди буквально убивались из-за приглашения. Рэчел не была знакома с устроителем, но сегодня это не имело значения. Сегодня она получила премию «Оскар», и весь мир мечтал познакомиться с ней. Весь мир, включая Свифти Лазара.

Они вышли из «Астра» в сопровождении преисполненного благодарности Дэна Кейзера, и их сразу окружила толпа. Рэчел жаждала увидеть Боба. И еще испытывала неловкость оттого, что вынуждена повсюду появляться в сопровождении Дэвида Прайса. Оказалось, однако, что ей не о чем беспокоиться. Она могла бы появиться рука об руку с Кинг Конгом, и никто не обратил бы внимания. В этот вечер и публику, и репортеров интересовала лишь она сама. Что же касается Боба… то это ее теперь тоже не беспокоило. Она найдет к нему дорогу. Больше ей идти не к кому. Но она придет к нему, только когда почувствует, что готова. И на своих условиях.

Никогда еще Рэчел не видела «Спагос» таким переполненным и таким праздничным. Все известные и неизвестные ей люди устремлялись к ней с поздравлениями. Со всех сторон открывали бутылки с шампанским. Это напоминало премьеру в театре. Или день рождения. Теперь она была рада, что пришла сюда.

Она обернулась к Дэвиду:

— Скажи, кто та шикарная блондинка, с Милтоном Гаррисоном? У меня такое чувство, что я ее знаю.

Австралиец поднял брови:

— Я надеялся, что ты об этом не спросишь.

Они стояли у большого узорчатого окна в дальнем конце ресторана. Внизу простиралась долина, а в ней лежал Голливуд. Рэчел впитывала в себя этот пейзаж и не могла до конца поверить, что сегодня вечером сама стала его частью.

— Все еще думаешь о той блондинке? — спросил Дэвид.

— Да нет в общем-то. Но ты можешь мне рассказать, кто она такая.

— Это Жизель Паскаль. Как я понимаю, между вами что-то произошло года два назад.

— Да уж, — улыбнулась Рэчел. — Эта стерва всего-навсего пыталась отнять у меня роль в «Покинутых». И ей бы это удалось, если бы не Боб.

— Слышу, кто-то здесь произносит мое имя всуе.

Он возник из ниоткуда. И выглядел настолько безмятежным и настолько к месту в этой обстановке, как будто они трое просто собрались выпить после съемочного дня. Он на седьмом небе от счастья из-за успеха Рэчел, сообщил Боб. И стал рассказывать о том, как воспринял это событие Дэн Кейзер:

— Он ведет себя так, как будто это целиком его заслуга, а ты — его собственное открытие. Порой мне самому становится трудно понять, где тут правда.

Рэчел снова взглянула на Жизель, стоявшую в другом конце зала, в облегающем белом джерси и с настоящими бриллиантами.

— А она как?

Боб засмеялся:

— На твоем месте я бы не стал беспокоиться по поводу Жизель. У нее с Дэном все кончено. Думаю, теперь она ни слова не проронит о том, что случилось тогда.

Дэвид слушал с любопытством.

— Как давно она знакома с Гаррисоном?

— Около двенадцати лет.

Рэчел обвела глазами ресторанный зал. Тарелки с копченой семгой, маленькими французскими бутербродами, пирожными… разноцветные воздушные шары… мужчины в черных костюмах, блестяще одетые женщины. Вот только одной нигде не видно — той, которую искали глаза Рэчел. Где же она? Не похоже это на Клаудиу — пропустить подобное событие.

Слова Боба прервали ее мысли:

— Ты, кажется, совсем перестала обращать на меня внимание.

— Нет. Я просто подумала: а где же Клаудиа?

Ему явно стало не по себе.

— Она плохо себя почувствовала и уехала домой без меня. — Он заметил немой вопрос в ее глазах и добавил: — Вообще-то мы поссорились.

Он раскрылся перед ней… Рэчел не смогла удержаться:

— Что-то разладилось в вашем семейном раю?

— Прекрати, Рэчел.

— Почему я должна прекратить?

— Потому что к тебе это не имеет никакого отношения.

Она ответила сладчайшей улыбкой:

— Наоборот, это имеет самое прямое отношение ко мне.

Его глаза потемнели. Она заметила суровые складки в углах рта. Раньше их не было.

— Перестань, Рэчел. Клаудиа сейчас сидит дома, потому что попыталась устроить мне скандал, а я не захотел этого терпеть. Если я не потерпел этого от нее, то уж, конечно, не потерплю и от тебя.

Рэчел почувствовала, как внутри безудержной волной поднимается гнев.

— А может, ты как раз этого и заслуживаешь, — произнесла она едва слышно.

— Нет, — ответил он с таким же ледяным спокойствием. — Я заслуживаю понимания и уважения.

Рэчел выпрямилась во весь рост, чуть отступила назад.

— А что ты сделал для того, чтобы заслужить это самое понимание и уважение? Врываешься в мою жизнь, потом исчезаешь, даешь обещания, которые не можешь сдержать. Женишься по минутной прихоти, а потом удивляешься, что ничего из этого не выходит.

— Кто говорит, что из моего брака ничего не вышло?

— Я говорю. И весь город говорит то же самое. Ты ведь живешь в таком городе, где все обсуждается, и жена твоя не из самых молчаливых.

— А ты недобрая сегодня, Рэчел.

— Да, я недобрая. А ты хоть имеешь представление о том, что мне пришлось вынести по твоей вине?

Он улыбнулся, но без всякого тепла.

— Судя по всему, ты прекрасно это перенесла, моя дорогая. Тедди Хэйгерти, как я слышал, очень внимателен. Ну а если он тебе надоест, готов поспорить, Ричард Робертс уже ждет за соседним углом, готовый на все.

Она подняла на него печальные глаза.

— Бедняга Ричард. Да что он такого сделал? Просто оказался рядом в тот момент, когда мне это было необходимо. Чего нельзя сказать о тебе. Как ты посмел подслушать наш разговор, а потом, когда тебе не понравилось то, что услышал, просто взял и ушел без единого слова! Тебя не интересовало, что я делала долгими одинокими ночами, без тебя. Вспомни, я ведь была совсем одна. И ужасно боялась премьеры. А ты появился, когда тебе этого захотелось, чтобы сказать: «Вычеркни последние месяцы из своей жизни. Сделай вид, будто их просто не было». Но они были, я сама этого хотела.

Наступила мертвая тишина. На мгновение Рэчел показалось, что он сейчас ее ударит. В этот момент Дэн Кейзер дотронулся до ее руки, так и сияя улыбкой:

— Ну как тебе роль звезды? Я слышал, Альберт Левинсон со студии «Фокс» уже строит какие-то планы.

Рэчел, похоже, не знала, что сказать.

— Я и понятия не имею… Как-то все это слишком быстро.

Кейзер ухмыльнулся, похлопал ее по руке.

— А кино — это вообще быстрый бизнес. Все здесь делается молниеносно… вчера. На тебя сейчас большой спрос, так что не зевай. Кто знает, что может случиться завтра. — Он взглянул на Боба. — Надеюсь, я не нарушил вашу беседу?

— Между нами все нарушено уже давно.

Рэчел провела рукой по глазам.

— Извините, но я, кажется, больше не могу. Пожалуй, поеду домой, спать.

Боб подошел ближе.

— Я тебя отвезу. Где ты остановилась?

Она ответила, что в «Беверли-Уилшир», и он повел ее к одному из лимузинов студии «Магнум», стоявших у входа в ресторан. Всю дорогу Рэчел молчала. Гнев ее улетучился, она ощущала лишь пустоту. Следующий шаг, если он вообще последует, должен сделать Боб.

Они подъехали к отелю. Боб повел ее в фойе. Ждал, пока она брала ключи. Потом долго смотрел на нее. Рэчел в своей жизни видела его и рассерженным, и расстроенным. Но таким, как сейчас, — никогда. Обычно гладкие черные волосы растрепались, под глазом, как будто в спазме, дергалась мышца.

— Знаешь, по-моему, нам обоим не мешает выпить, — мягко произнесла она. — Сейчас только половина одиннадцатого. Поднимешься ко мне?

Он взял ее за руку, и они пошли к лифту. Напряжение исчезло. Они были как старые друзья, уставшие от долгого путешествия и не знающие, куда приведет их дорога.

Рэчел ввела его в длинную низкую гостиную своего номера. По старой привычке Боб сам подошел к бару, налил ей вина, себе — виски. Принес, поставил на столик перед диваном.

— Чего же ты хочешь? — спросил он. — Чего ты хочешь на самом деле?

Внезапно на нее снизошел мир. Она подняла на него глаза:

— Тебя.

Он сел рядом на длинный белый диван. Привлек ее к себе и поцеловал. Это был долгий поцелуй. Они заново открывали друг друга. Она ощущала его вкус, его такой знакомый запах. Она растворялась в его тепле.

Когда они оторвались друг от друга, слова были больше не нужны. Сердце гулко колотилось у нее в ушах. Он встал и повел ее в спальню. Осторожно и нежно начал раздевать.

— А ты? — прошептала Рэчел и стала развязывать на нем галстук.

Он остановил ее:

— Дай я сам.

Она закрыла ему рот поцелуем. А потом они лежали рядом, растворившись друг в друге.

Рэчел почти забыла, что это значит — любить. Теперь чувства снова возвращались к ней, и она полностью отдавалась этим чувствам. Окутала его своими волосами, обвилась ногами вокруг его тела и наконец приняла его в себя. Внутри вспыхнуло пламя, которое смело все годы разлуки, все, что их разделяло.

Потом они заснули, как когда-то, сжав друг друга в объятиях.

Когда Рэчел проснулась, он, не отрываясь, смотрел на нее.

— Что? — спросила она.

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.

— А как же Клаудиа?

— У нас с Клаудией давно все кончено. Хотя не думаю, что она с этим согласится.

— Почему?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать Клаудиу. — Он приподнялся на подушке, закурил сигарету. — Знаешь, она ведь вышла за меня замуж не потому, что любила, а потому, что хотела мною владеть. Как платьем от Диора или виллой с бассейном. Только мною она хотела обладать еще больше, чем остальными вещами. Я был ее главным приобретением. Но я об этом не знал, пока не прожил с ней некоторое время.

— И как же ты об этом узнал?

— Постепенно понял. Ее выдавали всякие мелочи. Через какое-то время я заметил, что сам по себе не очень ее интересую. Нет, она, конечно, меня слушала. Но не воспринимала. Ее голова постоянно занята лишь одним — Клаудией Грэхэм. Как Клаудиа Грэхэм выглядит, что она чувствует, чего ей хочется. А я лишь зритель на спектакле, который никогда не кончается. Пока я оставался на заднем плане, все шло хорошо. Но как только начинал высказывать свои собственные мысли или пожелания, которые шли вразрез с ее желаниями, она тут же вскидывалась.

— Да, я слышала, у вас иногда едва до драки не доходило.

Он потер рукой щеку.

— Это еще что. Могу себе представить, какую сцену она закатит сегодня, когда я скажу, что решил уйти. Но меня это не волнует. Если бы я думал, что разбиваю ее сердце, тогда, конечно, другое дело. Но это лишь удар по ее тщеславию. Очень скоро она найдет себе другого мужа. Как всегда.

Он встал, заказал завтрак на двоих, потом пошел под душ.

— Тебе когда нужно выезжать отсюда?

— Во второй половине дня. А что?

— Я вернусь до твоего отъезда. Жди меня.

Рэчел улыбнулась:

— Конечно, я буду тебя ждать. А что ты собираешься делать?

— Как что?! Поехать домой и упаковать вещи. Что же еще?

После его ухода Рэчел долго стояла у двери. Потом медленно принялась укладывать вещи в чемодан.

Где же они будут жить — здесь или в Нью-Йорке? Внезапно Рэчел поняла, что ей надо решать, возвращаться ли в театр. Но в тот же момент поняла и другое: она больше не вольна принимать такие решения. Если вернется к Бобу, станет его женой, с карьерой актрисы покончено.

Она вспомнила его лицо, когда он в первый раз услышал о том, что она решила уехать. Каким суровым оно стало, каким непримиримым. «Я не хочу делить тебя с теми, кто платит за билеты, — говорил он тогда. — Я не собираюсь стоять в одной очереди ни со зрителями, ни с агентами, ни с адвокатами».

О Господи! Зрители, те, кто платит за билеты, — они же часть ее самой. Часть ее жизни, смысл ее жизни… Без театра она конченый человек.

Внезапно вернулись вся боль, все одиночество, которые, как ей казалось, остались позади. Итак, все совсем не так просто. Что бы ни говорили их тела, не могут они опять начать сначала, с того же момента, на котором расстались.

Интересно, почему они вчера ночью ни словом не упомянули о театре? Рэчел печально улыбнулась. Не хватало снова поссориться из-за театра.

Ничего не получится. Клаудиа Грэхэм тогда просто подвернулась под руку. Но разлучила их не Клаудиа, а театр. Профессия Рэчел.

Как в тумане, она закончила упаковывать вещи. Потом позвонила в аэропорт и заказала билет на более ранний рейс. Взглянула на часы. Половина двенадцатого. Если поторопиться, можно выехать из отеля еще до полудня. И покинуть город до возвращения Боба.

Она прошла в гостиную. Подошла к письменному столу, порылась в ящиках, нашла лист бумаги и конверт. Села писать.

«Дорогой Боб, к тому времени, как ты это прочтешь, я уже буду на пути в Нью-Йорк. Не пытайся меня догнать, в этом нет смысла. Я давно уже поняла, что без сцены жить не могу. Значит, надо научиться жить без тебя. После вчерашней ночи этобудет нелегко. Постарайся не испытывать ко мне ненависти. Люблю тебя.

Рэчел».

Рэчел запечатала конверт, надписала имя. Когда он приедет в отель и спросит о ней, ему передадут письмо. Она представила себе его лицо в этот момент и ощутила всю его боль. Она ведь так хорошо его знала. «Любовь», — с горечью подумала она… Не заслужила она этого.

В самолете Рэчел охватили воспоминания. Она снова была на прослушивании в «Спотлайт». За окном, в переулке Святого Мартина, зажигались огни театров. Ей было двадцать восемь, она ждала своего счастливого случая.

Рэчел вспоминала Джереми Пауэрса, Десмонда Френча, Дэна Кейзера, других людей, от которых зависела ее судьба. Как же она всегда была беззащитна перед ними, как старалась угодить. Готова была на все, чтобы только продвинуться. Почти на все. Все-таки Джереми Пауэрсу она не уступила и теперь гордилась этим. И вообще… все, чего она добилась, она добилась сама, своими силами, не шла ни на какие компромиссы.

Рука инстинктивно потянулась к носу, ощутила его прямизну, до сих пор еще не совсем привычную. А это можно считать компромиссом? Нет, решила Рэчел. Пластическая операция вносит лишь поверхностные изменения.

Только что полученный «Оскар» лежал на дне чемодана. Рэчел вспомнилось острое чувство триумфа в момент вручения награды. Вот для чего она шла на все неприятности и лишения. Вот ради чего мирилась с промозглыми театрами и обшарпанными гостиницами. Если сейчас выйти замуж за Боба и пожертвовать своей профессией, тогда, значит, все это было впустую? Тогда, выходит, вся ее жизнь не имела смысла.

Всю дорогу до Нью-Йорка Рэчел убеждала себя в правильности того, что делает. И, тем не менее, когда самолет приземлился в аэропорту Кеннеди, сомнения не перестали мучить ее. Если все это к лучшему, если разлука необходима, тогда почему же ей сейчас так больно?

В театр она пришла с головной болью. По дороге попала в пробку, и это в сочетании с длительным перелетом окончательно выбило ее из колеи. Она вызвала костюмершу и попросила принести горячего чая и аспирина. Сейчас надо во что бы то ни стало сосредоточиться на роли. А вот после спектакля она наверняка «выпадет в осадок».

Рэчел начала механически наносить на лицо кольдкрем. Стерла всю косметику. Теперь лицо стало чистым листом бумаги, на котором можно нарисовать все что угодно. Она рисовала Лили. Кожа у Лили бледнее ее собственной, лицо тоньше, нос длиннее, глаза глубже посажены и окружены темными тенями. Рэчел ловко работала с палитрой красок — темной, красной и несколькими оттенками телесной. Потом она припудрила свое новое лицо. Губы пока не тронула. Это потом, в последнюю очередь, после чая и сигареты.

Она подошла к шкафу. Костюмерша последовала за ней. Однако в ее помощи Рэчел не нуждалась. Достала из шкафа поношенный жакет и длинную плиссированную юбку под цвет. Долго рассматривала вещи. Казалось, сам покрой костюма говорил о военном времени, о лишениях, о голоде и продовольственных карточках. Рэчел надела его и сразу почувствовала себя бедной, голодной и озябшей. Обернулась к зеркалу. Теперь она почти полностью перевоплотилась в Лили. Почти. Оставались лишь волосы. Она собрала их назад в плоский пучок, заколола шпильками, надела парик.

Перевоплощение стало полным. Бледное лицо под короткими черными волосами выглядело изможденным, изнуренным войной. Женщина, смотревшая на нее из зеркала, была уже не Рэчел Келлер. Это была Лили. Чувства ее стали чувствами Лили, слезы — слезами Лили.

Прозвенел первый звонок. Рэчел поднесла к губам помаду. Сейчас она начнет жить жизнью Лили.

Когда занавес опустился в последний раз и отгремели последние аплодисменты, Рэчел поняла, что спектакль все еще на гребне. Публика все еще любит ее. На какой-то момент она почувствовала себя вполне счастливой. Но лишь на короткий момент. В зале зажегся свет, зрители двинулись к выходу. Она осталась одна, она снова стала Рэчел Келлер.

Пройдут долгие двадцать четыре часа, прежде чем она сможет опять почувствовать себя счастливой. Еще целый день и целая ночь до тех пор, пока она снова ощутит, что ее любят. Рэчел обхватила себя руками за плечи и медленно пошла обратно в свою уборную.

Она увидела его сразу же, как только открыла дверь. Он сидел перед зеркалом, освещенным лампочками без абажуров, и пил красное вино из кружки, которую она обычно использовала, когда чистила зубы.

— Почему ты здесь? Ты получил мое письмо?

— Получил, — ответил он и пододвинул к ней открытую бутылку. — Может, нальешь и себе? Тогда и поговорим.

Она села на тяжелый, обитый парчой диван, который предоставило ей руководство театра, и начала стаскивать парик.

— Ничего из этого не выйдет. Что бы ты ни говорил, ничего у нас не получится.

— Почему, Рэчел? — спокойно произнес он. — Скажи, почему у нас ничего не получится?

Рэчел почувствовала, как ее охватывает отчаяние.

— Послушай, ты же прочитал мое письмо. Да ты и сам все знаешь.

Он со стуком поставил стакан.

— К черту письмо. Письма — это для малознакомых людей. Если моя возлюбленная считает, что мы должны расстаться, я хочу слышать это от нее самой.

Рэчел ощутила, что уверенность начинает покидать ее.

— Боб, — произнесла она дрожащим голосом, — мы ведь все это уже проходили, давно, в Лос-Анджелесе, когда расставались в первый раз. Надо ли к этому возвращаться?

Он встал, провел рукой по взлохмаченным черным волосам. Рэчел поняла, что от разговора не уйти. Сделала глубокий вдох.

— Ты тогда сказал, что не сможешь со мной жить, если я буду играть на сцене. Ну так вот, я не собираюсь бросать театр. Просто не могу. Так же, как не могу избавиться и от своих чувств к тебе.

— Так вот в чем дело. Ты будешь играть в театре. Мы будем жить отдельно… Ты, значит, этого хочешь.

Глаза ее наполнились слезами.

— Конечно, я этого не хочу. Но у меня ведь нет выбора, так?

Он подошел к ней, схватил за руку. Глаза горели гневом.

— А тебе не приходило в голову, что за это время кое-что могло измениться?

Она отступила, потирая локоть.

— Что могло измениться?

Наступило молчание. Потом он поднял глаза, и она увидела в них не гнев, а боль.

— Я изменился.

Рэчел сидела на диване в грубом костюме времен войны. Освобожденные от парика волосы падали на плечи беспорядочными завитками. Она чувствовала себя неряшливой, неловкой и беззащитной. Указала рукой на стул:

— Сядь, выпей еще вина и расскажи мне, в чем ты изменился.

Он сел рядом с ней на диван.

— Ты мне не веришь.

Сердце гулко стучало в ее груди. Она проклинала свое тело. Двадцать четыре часа назад она была в постели с этим человеком. Она все еще никак не избавится от привычки любить его. Усилием воли она выпрямилась, перевела дыхание.

— Конечно, не верю. Ты же старомодный ирландец, Боб. Тебе нужен старомодный брак со старомодной женой. А я не такая и не могу стать такой.

Он провел рукой по лицу.

— Старомодный брак… Можешь смеяться, если хочешь, но это как раз то, что было у меня с Клаудией. Мы и поженились только потому, что она пообещала отказаться от своей профессии. И, надо отдать ей должное, сдержала слово. Проблема лишь в том, что я не любил ее. Она могла хоть на голову встать, это все равно ничего бы не изменило.

Рэчел потянулась за сигаретой, но он остановил ее.

— Не надо, — сказал он мягко.

Она взглянула на него и снова почувствовала, что собственное тело предает ее.

— Почему ты не хочешь дать мне сигарету?

— Потому что мне нужно полное внимание.

Он взял ее руки в свои. Как только он до нее дотронулся, Рэчел почувствовала, что пропала.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Все остальное не имеет значения. Если тебе вздумается сплясать голой на столе или баллотироваться в президенты Соединенных Штатов, меня это не волнует. Меня волнует только одно — не оставишь ли ты меня опять.

Рэчел как бы смотрела на себя со стороны. И видела себя не героиней, не талантливой актрисой, а женщиной. Любящей женщиной. Женщиной, находящейся целиком во власти своих чувств.

— Я тебя не оставлю, Боб. Теперь нет.

Он притянул ее к себе. Теперь она поняла, кто она такая: Рэчел Келлер — женщина и актриса. Поиски закончились.

На Бали старая китаянка-прорицательница гладила кота и смотрела на огонь. На мгновение одно полено разгорелось ярче остальных, посылая вверх целый сноп искр.

Марта Чонг нахмурилась.

— Успокойся, Клаудиа, — проговорила она вполголоса, как бы обращаясь к самой себе. — Не видишь разве, теперь между вами все кончено.

Полено вспыхнуло еще ярче и раскололось, издавая звуки, похожие на взрывы.

Пожилая женщина тяжело вздохнула:

— Ох уж эти туристы… Ну почему я не промолчала и не оставила себе те деньги?

Content

Труди Пактер
ЭКРАННЫЕ ПОЦЕЛУИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16