Адриана Триджани

КОРОЛЕВА ВЕЛИКОГО ВРЕМЕНИ

Часть первая

1924–1927

Глава первая

Сегодня мисс Стоддард придет для разговора с моими родителями. Она прислала письмо, где сообщила, что хочет обсудить вопрос дальнейшего обучения Неллы Кастеллуки. Письмо было очень официальное: напечатано на машинке, на нем стояли дата — 1 октября 1924 года — и подпись, а на самом верху красовалась золотая печать: «Департамент образования, штат Пенсильвания». Ничего подобного по почте к нам никогда не приходило — наши итальянские родственники шлют обычные, написанные от руки письма. Письмо и конверт от мисс Стоддард мама хранит в шкатулке с важными бумагами.

Надеюсь, родители согласятся отправить меня в школу в Розето. В нашей школе в Делаболе можно закончить только семь классов, и я уже два года отсидела в седьмом, чтобы только не бросать учебу. Сегодня мисс Стоддард скажет моим родителям, что меня надо отправить в город.

В нашей семье пятеро детей — все девочки, я третья, и меня никогда ни в чем не выделяли. С тех пор как пришло письмо, я совсем перестала спать. Если только родители позволят мне учиться в городе, у меня изменится вся жизнь. Мои старшие сестры — Ассунта и Елена — окончили по семь классов и остались на ферме. Работы здесь всегда много, поэтому не было и речи об их дальнейшем образовании.

Я стою, прислонившись к старому вязу у ворот, и смотрю вверх: лучи вечернего солнца играют в листве и золотым дождем падают на землю. Наш дом на холме, выкрашенный в светло-серый цвет, кажется похожим на тучку, которая зачем-то спустилась на землю.

Даже ручеек, бегущий у моих ног, выглядит волшебным: камешки под водой похожи на серебряные доллары. Как жаль, что это не настоящие монетки! Я бы собрала их и принесла маме, чтобы она купила себе все, что захочет. У нее была бы красивая посуда, мягкие ковры, сверкающие кольца — она этого заслуживает! Но всего этого у нас нет. Единственное украшение, какое есть у мамы, — это медальон, подаренный папой в день свадьбы. Папа смеется, когда я рассказываю ему о своих мечтах, но мне кажется, ему тоже жаль, что он не может подарить маме все эти красивые вещи.

— Нелла! — кричит мама с крыльца. — Иди сюда!

Она машет мне и возвращается в дом.

Я аккуратно кладу закладку в книгу — это «Джейн Эйр», которую читаю уже в третий раз, — и бегу к дому. Наш дом никогда не будет таким красивым, как городские дома с их уютными садиками.

Розето находится всего в четырех километрах от нас, но для меня он как будто на краю света. Когда трамваи не ходят, мы отправляемся туда пешком.

Папа знает, что мне нравится ездить в город, хотя бы для того, чтобы просто посмотреть на дома. Розето расположен на холме, и здания стоят очень близко друг к другу, чуть не стена к стене. Когда смотришь вдоль главной улицы, Гарибальди-авеню, и видишь сменяющие друг друга фасады, одни — красные, кирпичные, другие — обшитые белыми досками, третьи — сложенные из серого плитняка, то кажется, что она застроена пряничными домиками.

Перед каждым домом разбит палисадник. Сине-зеленый камень окаймляет дорожки к парадным дверям. В Розето все кажется сказочным: от длинных ветвей фиговых деревьев до виноградников, усыпанных белыми цветами весной и увешанных ароматными гроздьями летом. И даже история о том, как появился Розето, похожа на сказку.

Папа помнит то время, когда на месте Розето был лагерь итальянских эмигрантов, которые приехали работать в каменоломнях. Это были апулейцы, и они не смогли найти работу ни в Нью-Йорке, ни в Нью-Джерси из-за того, что тамошние итальянцы не понимали их диалект. Один из папиных друзей увидел в газете объявление: в Пенсильвании требуются шахтеры. Они сели на поезд и поехали в Бангор, находившийся в ста сорока километрах от Нью-Йорка. Сначала и тут не хотели нанимать итальянцев, но потом, когда хозяева поняли, как хорошо те работают, то заявили, что готовы взять еще. Тогда эти итальянцы позвали своих друзей, те прибыли с семьями, и образовалось итальянское поселение. Они назвали его Розето в честь своего родного города. В переводе с итальянского это значит «холм, покрытый розами». Папа говорит, что, когда здесь начали строить дома, их расположили точно так же, как в Италии. Так что те, кто были соседями в Розето-Вальфорторе, стали соседями и в новом Розето.

Наш папа родился в крестьянской семье, поэтому как только он заработал в шахте достаточно денег, то арендовал землю и построил ферму. Он и сейчас иногда подрабатывает в каменоломне, но в основном мы живем на доход от фермы. У нас три коровы, десять кур и двенадцать свиней.

— Мама все так замечательно прибрала, — говорит мне Елена, подметая крыльцо.

Ей шестнадцать — она на два года старше меня. Елена помогает на ферме и присматривает за двумя младшими девочками. Она худенькая и симпатичная, со светлой кожей и темно-карими глазами.

— Спасибо, что подметаешь, — говорю я.

— Я хочу, чтобы мисс Стоддард увидела, как у нас хорошо и чисто, — с улыбкой поясняет она.

Нет приятнее запахов на ферме, чем ароматы крепкого свежесваренного кофе и только что испеченного маминого бисквита.

— Ну, как я выгляжу? — спрашивает мама и медленно поворачивается.

Она надела свое праздничное платье: темно-синее, креповое, с черными пуговками. Ее темно-каштановые волосы заплетены в косу, туго скрученную на затылке.

— Просто красавица!

Мама смеется:

— Нелла, вечно ты обманываешь, лишь бы сделать мне приятное. Ну да ничего. Ты добрая девочка.

Мама берет длинный нож и, придерживая бисквит сверху, разрезает его так, чтобы получилось два коржа. Затем достает ложкой из банки малиновое варенье, намазывает его ровным слоем на один корж и тут же прикрывает другим. Потом посыпает торт сахарной пудрой.

— Как думаешь, понравится твоей учительнице? — спрашивает мама, выкладывая торт на самое красивое блюдо в доме.

— Конечно! Он у тебя лучше, чем в магазине!

Я уверена: мама знает, что я снова говорю неправду. Мамин торт, конечно, вкусный, но как бы мне хотелось, чтобы мы могли подать на стол пирожные из кондитерской «Марчелла». Папа покупает там эклеры на наши дни рождения — это традиция семьи Кастеллука.

— Что, пришла твоя учительница? — раздается папин бас. Он входит в дом, и дверь за ним хлопает.

— Нет еще. — Я рада, что мисс Стоддард не пришла и не слышит, как по-фермерски орет мой отец.

Папа проходит на кухню, обхватывает маму сзади и целует. Он высокого роста, волосы у него черные, только на висках пробивается седина. Усы широкие, тоже черные, аккуратно подстриженные. А кожа, и без того смуглая, стала совсем темной от постоянной работы на солнце.

— Отстань. Некогда сейчас дурачиться, — говорит мама, убирая папины руки со своей талии.

В кухню вбегают Рома и Диана. Елена хватает их и тащит к раковине мыть руки.

— А я помогала папе кормить лошадь, — объявляет Рома.

Ей восемь. Пухленькая и добродушная, она похожа на круглую булочку из кондитерской.

— Вот умница, — хвалит ее мама. — А ты, Диана, что делала?

— Смотрела. — Диана пожимает плечами.

Она худенькая и шустрая, но помогать не любит, так что от ее ловкости пользы никакой нет. Диана любит мечтать. Она у нас самая красивая — у нее длинные каштановые волосы с золотистым отливом, а глаза голубые. У Дианы с Ромой всего год разницы, они самые младшие, и для нас они как близняшки.

— Все просто прекрасно! — Я обнимаю маму.

— Столько шуму. Подумаешь, мисс Стоддард придет!

Это Ассунта, самая старшая. Длинная и бледная, черные волосы, уголки глаз опущены. Между бровями у нее складка, оттого что она все время думает, к чему бы придраться.

— А мне нравится мисс Стоддард, — тихо говорит Елена.

— Тоже мне важная птица! — бросает Ассунта.

Ей только что исполнилось девятнадцать, и она помолвлена с молодым человеком из Италии, из маминого родного города. О браке договорились давным-давно. Ассунта и этот молодой человек, Алессандро Паджано, писали друг другу с детских лет. Мы видели его фотографию, и нам всем не терпится посмотреть на него вживую. Он красивый и вроде бы высокий, хотя по фотографии наверняка не скажешь. Мы с Еленой считаем: это очень хорошо, что ее уже сговорили, — из здешних на ней бы никто никогда не женился.

— Да я в жизни не видела учительницы лучше, чем мисс Стоддард, — говорю я.

— Конечно, ведь ты только ее одну и видела.

Она права. Я ходила только в нашу школу в Делаболе. Весь год я помогала мисс Стоддард учить малышей читать, а когда начались каникулы, мы с ней занимались по программе восьмого класса.

Облокотившись на стол, Ассунта рассматривает торт. Мама отвернулась к раковине, папа пошел в кладовую. Ассунта решила воспользоваться моментом и указательным пальцем потянулась к торту.

— Не надо! — Я отдергиваю от нее блюдо.

— Думаешь удивить свою мисс Стоддард бисквитом с вареньем? — прищурившись, спрашивает она. — Вот дурочка!

То ли оттого, что я испугалась за торт, то ли просто от злости, накопившейся за четырнадцать лет, я отвешиваю ей подзатыльник. Ассунта бьет меня в ответ и вонзает ногти мне в руку.

Мама растаскивает нас. Вечно Ассунта мне все портит, но сегодня я ей этого не позволю.

— Что происходит? — спрашивает мама, удерживая меня за руку.

— Она хотела испортить торт.

Елена, которая терпеть не может, когда люди ссорятся, опустила голову и заплакала. Рома и Диана переглянулись и выбежали из кухни.

— Пожалуй, я скажу твоей учительнице, чтобы она шла домой, — говорит папа.

Ассунта за его спиной самодовольно улыбается. Она сообщила папе, что я первая начала, поэтому меня и следует наказать.

— Папа, папа, не надо! Не говори ей, — прошу я, уже жалея, что попалась. Ассунта явно дразнила меня, и теперь вся моя жизнь пойдет прахом из-за этой несдержанности. — Прости меня, Ассунта.

— Пора бы уже научиться себя вести. Дикарка! — говорит Ассунта и убегает вверх по лестнице.

— Ну почему ты никогда не держишь себя в руках? — мягко спрашивает папа.

— Прости, — тихо повторяю я.

— У тебя кровь, — Елена взяла тряпочку с раковины, — вот здесь, возле глаза, — и прикладывает ее к моему лицу.

Мама уносит торт в гостиную.

Папа уходит умываться. Елена разглаживает руками скатерть.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — утешает она.

— Пойду на крыльцо ждать мисс Стоддард, — говорю я маме. Выхожу и сажусь на ступеньки.

— Нелла! Мисс Стоддард идет! — кричит Диана, вылетая из-за сарая.

За ней мчится Рома. Я гляжу на дорожку и вижу, как от трамвайной остановки идет моя учительница. Мисс Стоддард — красавица. У нее рыжие волосы и ореховые глаза. Рома и Диана бросаются к ней — хотят проводить до крыльца. Втроем — мисс Стоддард посередине и держит их обеих за руки — они подходят к дому.

— Здравствуй, Нелла, — говорит мне мисс Стоддард с улыбкой.

Дверь со скрипом открывается.

— Проходите, мисс Стоддард. — Мама приглашает ее в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Мисс Стоддард садится на диван, и мама наливает ей кофе в нашу самую красивую чашку.

— Не вставайте, — гудит папа, входя в комнату.

Я киваю Диане и Роме на дверь, но они не понимают намека, и Елене приходится их выпроводить.

Мама очень прямо сидит на диване. Мисс Стоддард откусывает кусочек торта и, похвалив маму, отпивает кофе.

— Как я вам писала, — начинает она, — я считаю Неллу девочкой исключительно способной. Она читает книги, которые относятся к программе более старших классов. Я не имею права и дальше держать ее в нашей школе, она и так уже два года провела в седьмом классе. Но будет жаль, если Нелла бросит учиться. — Мисс Стоддард глядит на меня и улыбается. — Я написала в школу в Розето, и они согласились ее принять. Там она может окончить все двенадцать классов.

— Ей придется ездить в город?

— Ну конечно, папа, школа-то в городе! — Я очень обрадовалась.

— Школа совсем близко от главной улицы, и до трамвайной остановки всего полквартала, — объясняет мисс Стоддард.

— Но не может же Нелла ездить одна, — говорит папа.

— Я могу ездить с ней, — вдруг спасает меня Елена.

— У нас нет денег на две поездки в трамвае в день, тем более для двоих. Об этом не может быть и речи.

— Я могу ходить пешком. Не так ведь и далеко.

Папа уже начинает сердиться, но Елена снова приходит мне на помощь:

— А я могу ходить с ней.

— Спасибо тебе, Елена. — Я от души ей благодарна.

— Девочки, я хочу поговорить с мисс Стоддард наедине.

— Папа. — В комнату входит Ассунта. Она явно подслушивала за дверью. — Я буду водить ее в город.

Мы с Еленой переглянулись. Что это с ней? Ассунта ни разу в жизни ничего для меня не сделала. А теперь почему-то готова помочь мне.

— Спасибо, — говорит папа Ассунте и смотрит на меня, как будто хочет сказать: вот видишь, как твоя сестра о тебе заботится. Но я не верю, что на Ассунту вдруг нашел прилив сестринской любви. У нее явно есть какой-то свой интерес.

— Со следующего месяца я буду работать в Розето, — говорит Ассунта мисс Стоддард. Мы с Еленой удивленно смотрим друг на друга: первый раз об этом слышим. — Я буду работать на текстильной фабрике. Туда надо приходить к семи.

— Занятия начинаются в восемь, — говорит мисс Стоддард.

— Нелла, оставь нас.

Я понимаю, что папино терпение заканчивается, и мы с Еленой поднимаемся на второй этаж в нашу комнату.

— Поверить не могу! Я пойду в школу!

— Ты это заслужила. Ты ведь так старалась.

— Но и ты тоже старалась.

— Да, но я не такая умная. — В голосе Елены нет ни нотки самоуничижения. — А ты станешь учительницей.

— Как бы мне этого хотелось! Учить малышей читать…

Тут к нам входит Ассунта.

— Давно ты решила работать на фабрике? — спрашивает ее Елена.

— Как только поняла, какое маленькое у меня приданое. Не хочу, чтобы Алессандро подумал, что женится на какой-то нищенке с фермы.

— Я уверена, Алессандро не думает, что ты… — начинает Елена, но Ассунта тут же обрывает ее:

— Откуда ты знаешь, что он думает, а чего не думает?

Дело в том, что я читала все письма Алессандро к Ассунте (она их прячет в шкафу), и там, насколько я помню, не было ни слова о приданом. Но сейчас лучше не вмешиваться. Если она узнает, что я читала эти письма, мне не поздоровится.

— Спасибо тебе, — говорю я Ассунте, — за то, что предложила водить меня в школу. Я этого никогда не забуду.

— Конечно, не забудешь. Еще отработаешь. — Скрестив руки на груди, как генерал, Ассунта смотрит на меня сверху вниз. — Ты должна будешь сшить все белье для моего приданого. А когда я выберу в городе дом, где мы с Алессандро поселимся, будешь помогать мне по дому. Понятно?

Так вот в чем дело! Ассунте нужна служанка. Я уже хотела сказать ей, что ни за что не стану убираться у нее в доме, ни за что не стану шить для нее и готовить, потому что я всю жизнь ее ненавидела. Но я хочу стать учительницей и выдержу все, что угодно, лишь бы достичь своей цели.

— Договорились, — отвечаю я.

Ассунта ухмыляется и уходит.

— Да она должна водить тебя в школу просто так, потому что ты ее сестра! Как она смеет что-то за это требовать! — возмущается Елена.

Но она, так же как и я, отлично знает, что в этом доме Ассунта — королева и все мы — ее подданные. Даже если мне придется тысячу раз вылизать пол, чтобы пойти в школу, я готова: оно того стоит.

Каждый год в одну из суббот ноября папа забивает свиней. Сегодня рано утром папа и его друзья из Розето забивали свиней и теперь разделывают туши. Когда они закончат, мясо поделят между всеми.

Мы с сестрами помогаем маме и женам папиных друзей готовить праздничный ужин. После тяжелого дня всех ждет настоящий пир под открытым небом — копченый окорок, жареный батат, салат из красного перца, пудинг, свежеиспеченный хлеб. На сладкое приготовили разные пироги: малиновый, тыквенный, из тапиоки и мой любимый — с ревенем, мама специально сделала два таких.

Я накрываю на стол, поднимаю голову и вижу, что в темнеющем небе нет ни облачка. Сумерки сгущаются, Елена зажигает фонари. Я ставлю на стол последнюю тарелку.

— Ты что, так в этом и останешься? — спрашивает Елена, оглядывая мое старое и грязное платье. Она уже переоделась. На ней ее лучшая юбка-солнце, шерстяная, светло-голубого цвета, и свитер, который ей связала мама. — Иди переоденься, я тут за тебя закончу.

Пробегая мимо открытой двери в кухню, я вижу маму и других женщин. Они говорят по-итальянски, мама закидывает голову и смеется. Она редко так смеется. Как бы я хотела, чтобы папа решил переехать в город. Там у мамы были бы подруги.

Я иду в свою комнату, достаю из шкафа бордовую плисовую юбку и розовую ситцевую блузку. Мама связала мне бордовый свитер, так что все отлично подходит.

Дверь открывается.

— Чего ради ты так наряжаешься? — спрашивает Ассунта.

Я застегиваю блузку и поправляю воротник:

— Мама сказала, что за ужином мы должны выглядеть как можно лучше.

— Смотри не пролей чего-нибудь на юбку.

Ассунта достает из шкафа свое обычное зеленое шерстяное платье. Я гляжусь в зеркало: жаль, что у меня нет ни пудры, ни помады. Вид у меня не так чтобы очень привлекательный.

— Ты совсем не красивая, — замечает Ассунта, натягивая чулки. Она как будто прочитала мои мысли. — Но ты не расстраивайся. Тут ничего не поделаешь. — Ассунта надевает платье и велит мне застегнуть ей молнию на спине. — Зато ты не слишком тощая и не слишком толстая. Хотя в этом, конечно, тоже нет ничего особенного.

Ассунта рассуждает о моих недостатках, а я чувствую, как моя уверенность в себе с каждой секундой тает, как воск. В душе я понимаю, что Ассунта права: я некрасивая.

— И нечего тут плакать, — сухо говорит Ассунта. — Ничего не поделаешь. Одни девушки красивые, другие — нет, вот и все.

— Я знаю, что я некрасивая.

Она смотрит на меня с удивлением: она не ожидала, что я с ней соглашусь.

— Но есть и другие качества, которые тоже важны. Ум, например. И доброта. Тебе эти качества, конечно, незнакомы, но зато они не исчезают со временем, как красота.

Вместо того чтобы ответить что-нибудь едкое, Ассунта говорит:

— Странная ты… — берет кофту и уходит. Я слышу звук ее шагов на лестнице.

Глядя в зеркало, я, вместо того чтобы плакать, улыбаюсь. Да, я курносая и у меня все лицо в веснушках, зато глаза у меня красивые, зубы ровные и овал лица четкий. «Не такая уж я и страшная», — говорю я себе, спускаясь по лестнице.

Когда вхожу в кухню, Елена от радости хлопает в ладоши.

— Какая ты красавица! Погоди… — Она вытаскивает из своих волос розовую ленточку и вплетает в мои. — Вот так.

— Спасибо, Елена.

Мама выстраивает нас и объясняет, как прислуживать за столом. Мы должны наливать гостям вино и подавать то, что понадобится. Но кроме того, возле основного стола устроен буфет, и надо следить, чтобы тарелки там не были пустыми.

Папа вместе со своими друзьями выходит из сарая. Довольные собой, все смеются — они сегодня хорошо поработали. Они идут к столу и садятся на длинные скамьи.

Папа приглашает всех к буфету. Не прекращая разговаривать, мужчины выстраиваются со своими тарелками в очередь. Потом возвращаются к столу, болтая на смеси итальянского с английским. Мы с Дианой стоим, готовые подавать хлеб.

Папа нам подмигивает: пора! Мы начинаем с мужчины, сидящего справа от папы. У него огромные усы и крупные руки. Диана держит корзинку, а я достаю булочку и кладу на край тарелки.

— Bellissima! — восклицает он, глядя на Диану.

Потом смотрит на меня и вежливо улыбается. Я думаю о том, как, наверное, хорошо быть такой красавицей, что мужчина, увидев тебя, не может удержаться от восхищения.

Переходя от одного гостя к другому, разнося хлеб, мы дошли до конца стола, и я собираюсь идти в кухню.

— Много работаете? — спрашивает сидящий с краю.

— Тут все много работают.

Я смотрю на него и понимаю, что раньше его не видела. Он не похож на других папиных гостей. Большинство из них — папины ровесники, а этот совсем молодой. Да ему лет двадцать! У него светло-каштановые волосы, открытая улыбка, ровные зубы. Он кажется высоким, плечи у него широкие, но руки не такие, как у других. Пальцы длинные и ровные. Ни мозолей, ни порезов, как у папы.

— Как тебя зовут? — ласково спрашивает он.

— Нелла.

— Рифмуется с bella.

— Ну, у нас в семье меня не считают красавицей.

Он смеется.

— У вас просто неправильно считают. — Он улыбается так замечательно, что я заглядываю ему в глаза — синие-синие, как сапфир в мамином медальоне. — Учишься в школе?

— Да, в Делаболе. Но там только семь классов, а мне уже четырнадцать — я два года отсидела в седьмом. Моя учительница посылает меня в школу в Розето.

— Ты, должно быть, умная девочка.

— Я отличница.

— Я тоже окончил школу в Розето.

Я была права: не меньше восемнадцати.

— И как там?

— Меня отлично подготовили к колледжу.

— Ты в колледже? Вот здорово! Я тоже когда-нибудь пойду в колледж.

— А кем ты хочешь стать?

— Учительницей. А ты?

Мой вопрос его удивляет.

— Не знаю пока.

— Как это?

— Меня многое интересует, — пожимает он плечами.

— Ешь, а то остынет, — говорю я. Мне так грустно оттого, что мне всего четырнадцать и этот молодой человек никогда не станет для меня тем, кем мне хотелось бы.

— Нелла! Налей, пожалуйста, папе кофе, — вежливо просит Ассунта. Я рада, что она сказала только это и не стала говорить про меня гадости перед молодым человеком с красивыми руками.

— Сейчас, — говорю я и иду на кухню, чувствуя, что он смотрит мне вслед. Мое сердце бешено колотится.

— Что с тобой? — спрашивает Елена. — Ты вся красная.

— От ветра, — вру я. — Сделай милость: там папа просит кофе, отнесешь за меня?

— Отнесу. Только скажи, что с тобой. Со мной-то ты можешь поделиться, — просит Елена, надевая фланелевую рукавицу и снимая с плиты кофейник.

— Там на дальнем конце стола сидит парень… Можешь узнать, как его зовут?

— Шейх? — со смехом спрашивает Елена.

— Нет… то есть да… — Мы с Еленой посмотрели в кино «Шейха» с Рудольфом Валентино, и теперь она дразнит меня: мол, я с тех пор сама не своя. — В смысле он ничего, — говорю я, и мои щеки становятся такого же цвета, как папин красный носовой платок.

— Видимо, он не просто ничего… Ты прямо дрожишь.

— Это все его голос. Такой глубокий, нежный и… даже не знаю, как сказать… такой волнующий.

— Пойду попытаюсь что-нибудь узнать, — обещает Елена и уходит.

Из кладовой выходят две женщины. Они несут мамины пироги с ревенем, но, как бы мне ни хотелось получить кусочек, я ни за что не выйду к гостям. Я боюсь, что если еще раз гляну на того синеглазого парня, то просто разрыдаюсь. Я встретила мужчину своей мечты, но у нас ничего не получится. Он слишком взрослый и не станет меня дожидаться. Ведь ему придется ждать по меньшей мере четыре года — тогда мне будет восемнадцать. Четыре года! Целая вечность.

Я стою и недоумеваю, как Елена к нему подберется. Кажется, что прошло несколько часов, прежде чем хлопнула дверь и раздался голос Елены:

— Нелла!

— Я здесь, — шепотом отозвалась я.

— Незачем прятаться. — Она входит в кладовую. — Его зовут Ренато Ланзара. И ему двадцать один.

— Двадцать один! — У меня упало сердце.

— Зато… да послушай: он живет в городе. Его отец — парикмахер.

— Почему я его раньше не видела? — думаю я.

— Нелла, он на семь лет тебя старше. Это немало.

Мне расхотелось идти на улицу. У меня нет сил с ним разговаривать. Я хочу только одного — побыть в одиночестве.

Глава вторая

Я шагаю за Ассунтой по Делабол-роуд. Солнце еще не встало, и Ассунта несет фонарь. Странно начинать в темноте свой первый день в новой школе.

— Пошевеливайся, — торопит Ассунта.

— Хорошо, — говорю я и прибавляю шаг, — жаль, что мы не можем поехать на трамвае.

Ассунта останавливается и сердито смотрит на меня:

— Спустись с облаков. Мы не можем себе позволить ездить на трамвае. И никогда не сможем.

Я молча иду за Ассунтой.

— Это Дивижн-стрит, — говорит она как бы между прочим.

— Она отделяет Розето от Бангора. В Бангоре живут англосаксы, и итальянцев они не любят.

Над пиками Голубых гор показывается солнце, и Гарибальди-авеню оживает. Мы шагаем по широкой улице, проходим мимо домов, из которых доносится детский смех и раздается запах еды: матери готовят завтрак, а дети с ними болтают.

Перед кондитерской «Марчелла» Ассунта останавливается.

— Подожди здесь, — бросает она мне и исчезает внутри.

Я разглядываю в витрине свадебный торт: идеально круглые коржи лежат один на другом, поддерживаемые сахарными колоннами. Колокольчик над дверью звякнул — вышла Ассунта.

— Держи. — Она протягивает мне небольшую коробку. — Папа велел купить тебе эклер. Съешь в обед.

— Спасибо, — говорю я и осторожно пристраиваю коробку в корзинку с завтраком. Милый папа! Он хотел, чтобы мой первый день в школе был особенным. Мне становится грустно оттого, что у нас, видимо, не хватило денег, чтобы купить эклер и Ассунте — в честь ее первого дня на фабрике. — Гляди, какой торт! У вас с Алессандро тоже такой будет?

Ассунта улыбается:

— Может, и будет.

Она довела меня до самой школы, огромного здания из красного кирпича, неподалеку от Гарибальди-авеню.

— Подожди внутри до звонка. Наверное, нескоро еще кто-нибудь подойдет — до занятий еще час. Пойдешь в канцелярию и представишься. Про тебя уже знают. Там тебе скажут, в какой класс попадешь. Фабрика в самом конце Фронт-стрит — чтоб ты знала, где меня искать, если что-то понадобится. Я заберу тебя в три пятнадцать. Уроки закончатся в три, так что тебе придется немного подождать.

— Подожду.

Я смотрю вслед Ассунте. Как только она скрывается из виду, захожу в школу. Иду по главному коридору мимо классов и заглядываю в каждую открытую дверь — чистые доски, ровные ряды парт.

— Что-то ищешь? — раздается у меня над ухом низкий мужской голос.

Я подскакиваю от неожиданности.

— Канцелярию, — неуверенно отвечаю я и оборачиваюсь. Тут я понимаю, что передо мной стоит один из папиных друзей. Я узнала его по огромным усам. Он был у нас на ферме, когда резали свиней. — Мистер Риччи?

— А, ты Кастеллука! — Он явно удивился.

— Да, сэр. Я Нелла.

— А я тут привратник. На трамвае приехала?

— Нет, мы пешком пришли. Моя сестра Ассунта работает на текстильной фабрике.

— До звонка еще долго. Идем со мной.

Мистер Риччи отвел меня в котельную. Тут стоят маленький стол и стулья. Он налил мне горячего молока из одного термоса и добавил туда немного кофе из другого. Потом и себе налил то же самое, только кофе побольше. Я достала из корзинки коробку с эклером.

— Это от моего папы, — говорю я, протягивая ему коробку.

— Он был бы рад поблагодарить вас за то, что вы обо мне позаботились.

Мистер Риччи открыл коробку и улыбнулся.

— Напополам, — говорит он и разрезает эклер на две части: большую отдает мне. — У меня тут в школе дочка примерно твоих лет — Кончетта. Мы зовем ее Четти. Она тебе все покажет. Думаю, вы с ней подружитесь.

Мистер Риччи допил кофе, доел эклер и пошел работать. Когда прозвенел звонок, я отправилась в канцелярию, и меня внесли в списки. Я оказалась в классе мисс Чилиберти. Я зашла в кабинет и протянула учительнице конверт из канцелярии.

— Нелла Кастеллука? — улыбнулась мисс Чилиберти.

— Да, мэм.

— Значит, ты пропускаешь восьмой класс и идешь сразу в девятый?

— Да, мэм. Мне четырнадцать лет. И я прочитала все книжки, какие читают в восьмом.

— Вот и хорошо. Посмотрим, как у тебя пойдут дела. Садись за последнюю парту во втором ряду.

Два ряда парт занимают девочки, один — мальчики. Всего человек тридцать. Как только я села, мне по плечу постучала круглолицая девочка с черными вьющимися волосами.

— Я Четти. Папа сказал, тебе нужно тут все показать.

Я благодарно ей кивнула. Оглядев класс, я поняла, что большинство детей одеты лучше, чем я. На одной девочке был даже пиджак из шотландки. Я надела свою лучшую юбку и белую блузку, но теперь, глядя на других, увидела, что одета неважно. Только у меня одной была корзинка с завтраком — я поспешно затолкала ее под стул.

Мисс Чилиберти начала с математики. Это не самый мой любимый предмет, но я старалась не отставать. Когда она отпустила нас на обед, я облегченно вздохнула. Тут гораздо труднее, чем в Делаболе, и мисс Чилиберти очень нетерпелива. Если ученик сразу не отвечает, она спрашивает следующего.

— Ты где будешь есть? — спрашивает Четти.

— Да где угодно. Во дворе, наверное.

— Во дворе? Но никто не ест во дворе.

— А где тогда?

— Дома.

— Дома? Мне слишком далеко до дома.

— Хочешь пойдем ко мне?

— С удовольствием. А завтрак у меня есть. — Я показала корзинку.

— Мой папа с такой же ходит в шахту. Он там все лето работает, пока в школе каникулы.

— И мой папа, когда работает в каменоломне, берет завтрак в этой корзинке. Вообще-то он фермер, но, когда не хватает денег, отправляется в шахту.

Мы идем к дому Четти. На Дьюи-стрит у одного из домов она резко останавливается:

— Всё, пришли. Это и есть палаццо Риччи.

Она открывает дверь, заходит и зовет маму — та что-то кричит в ответ с кухни.

— Иди сюда, Нелла! — приглашает меня Четти.

Я прохожу по коридору, оказываюсь в залитой солнцем кухне и вижу столько детей, что сразу не сосчитать.

— Я самая старшая из шести, — поясняет Четти, хватая со стола хлеб с колбасой. Затем садится и помогает маме кормить младших.

— Мне с ними служанка нужна, — горестно объявляет миссис Риччи.

— Давайте помогу. — Я ставлю на пол корзинку с завтраком и подсаживаюсь к маленькому мальчику. — Вот… — Я набираю в ложку пастину и отправляю ему в рот.

— Оресте терпеть не может есть, — предупреждает меня Четти.

— Неужели? — спрашиваю я его. Он улыбается. — Давай. Ложечку за меня. Я твоя новая подруга Нелла.

— Ней-ней, — говорит он.

— Ну хорошо, зови меня Ней-ней.

— Гляди, мам! Он ест! — показывает Четти на Оресте.

— Ну надо же?! Вот это чудо. Спасибо тебе, Нелла. Добро пожаловать к нам в дом.

Когда Ассунта пришла за мной, я попыталась рассказать ей о школе и своей новой подруге Четти, но она перебила меня:

— Когда Алессандро приедет, мы будем жить в доме на Дьюи-стрит. Для начала можно купить половину дома — он на две семьи. Из красного кирпича, очень красивый. — У нее на губах появляется мягкая улыбка, что бывает редко. — Мне кажется, я там буду счастлива.

Путь домой кажется короче, чем в город. А по дороге я поняла, что не единственная из семьи Кастеллука мечтаю жить в городе.

— В какую церковь вы ходите? — спросила меня Четти, когда мы возвращались в школу после завтрака. Вот уже месяц я прихожу к ним и помогаю с малышами, ее мама так мне благодарна, что кормит завтраком — больше не приходится таскать с собой корзинку. — Разве вы не католики?

— Католики, — подтвердила я и покраснела. Наша семья выбирается в церковь только на Рождество и Пасху. Мы не можем позволить себе каждую неделю ездить всей семьей в город, к тому же по воскресеньям мы работаем.

— Но надо же ходить в церковь! Почему бы тебе не ходить со мной туда?

— В ту большую, на холме? — спросила я.

— Ага. Она называется церковь Богородицы на Маунт-Кармель. Совсем новая.

— Здорово. — Как бы мне хотелось пойти в церковь вместе с Четти! — У нас на ферме в Делаболе все не так. Тихо, спокойно, в гости никто не заходит. Неделями не видишь никого, кроме своих родственников.

— Нет, здесь все по-другому. Каждый вечер после ужина все выходят гулять. Это называется Lа Passeggiata.

— Это, должно быть, замечательно.

— Конечно, замечательно. Тогда-то и узнаешь все сплетни, вроде: кто завел себе любовницу или какая из домохозяек тратит слишком много денег в мясной лавке.

— Как ты думаешь, ты здесь всю жизнь проживешь?

— Да, потому что я старшая. Старшие должны присматривать за родителями. Настоящее проклятие родиться первой. Я бы хотела быть младшей.

Вот это мне и нравится в Четти: можно сказать ей все, что угодно, и она всегда здраво рассудит. Ее не мучают несбыточные мечты или неосуществимые надежды. Я вдруг решила рассказать ей, что влюбилась в Ренато. Вот и начинаю:

— Ты когда-нибудь влюблялась?

— Нет пока, — смеется она. — Ну, мне так кажется. Мне, правда, нравится один мальчик — Энтони Маруччи, но он не обращает на меня внимания.

— Почему?

— Потому что ему больше нравятся девочки из Бангора.

— А чем они лучше?

— Не лучше. Просто более… как бы это сказать… ласковые, чем девочки из Розето. Но когда доходит до дела, местные ребята женятся на нас. А тебе кто-то нравится?

— Я его видела только один раз.

— Один раз? Он из нашего класса?

— Нет, он гораздо старше.

— Гораздо старше? — Четти прищурилась.

— На семь лет, — тихо говорю я.

— На семь лет? Значит, ему двадцать один. Это много. А как его зовут?

— Ренато Ланзара.

— Ты влюбилась в Ренато Ланзару? — с улыбкой переспрашивает Четти.

— А что? Ты его знаешь?

— В него влюблены все девчонки Розето. А может быть, и все девчонки Бангора тоже. Ты выбрала популярного парня.

— Конечно. Только от этого еще хуже.

— Так, ты обязательно должна пойти со мной в церковь!

— Чтобы помолиться?

— Нет! Чтобы увидеть его. Ренато иногда поет в хоре. И голос у него ангельский!

Сегодня мне особенно жаль, что у меня нет денег на трамвай. Мисс Чилиберти выставила нам оценки: у меня самые лучшие. В жизни я так собой не гордилась!

Пока мы с Ассунтой добрались до фермы, уже стемнело. Еще поднимаясь по ступенькам, мы услышали смех в кухне.

В дверях появляется Елена:

— Скорее! У папы хорошие новости!

Мы с Ассунтой проходим в кухню.

— Что за новости? — спрашивает Ассунта отца, опуская свою сумку на пол.

— Я сегодня подписал договор с «Хеллертаун маркетс». У них четыре магазина, и я буду поставлять им молоко и яйца.

— Поздравляю, папочка! — Я бросаюсь ему на шею.

Папе больше не придется таскаться со своим фургоном от дома к дому и уговаривать людей купить его продукты.

— Они нам установят новую технику, — продолжает папа. Мама улыбается. — Работы будет много, но в итоге мы и доход получим. Может быть, даже придется нанять работников.

— Пап, у меня тоже хорошие новости. Нам выставили оценки, — гордо объявляю я родителям. — Я лучше всех в классе!

— Вот и отлично. — Мама изучает мой табель. — Посмотри-ка, отец.

— Может, когда-нибудь мы сможем давать тебе денег на трамвай, — говорит отец и лукаво улыбается.

— Мне только по воскресеньям надо.

— По воскресеньям?

— Я хочу ходить в церковь.

— В церковь? — переспрашивает папа.

— Что, сам не слышал? — Мама шутя шлепает папу по голове моим табелем с отметками. — Она хочет ходить в церковь. Умница! — говорит она мне.

Решив помогать семье, я объявляю папе, что и в церковь буду ходить пешком, а деньги пусть он экономит.

— Только в церковь я с тобой таскаться не стану, — вмешивается Ассунта. — Придется тебе подкупить кого-нибудь другого. Я и так пять дней в неделю хожу до города и обратно, хватит с меня!

— Давай я буду с тобой ходить, — предлагает Елена.

— Ходите вдвоем. Только в это воскресенье, пока будут устанавливать оборудование, вы мне нужны, — говорит папа. — А на следующие две недели я ухожу в каменоломню, им там срочно требуются рабочие.

— Я не хочу, чтобы ты опять шел в шахту. — Мама кладет руку папе на плечо.

Он ласково берет ее ладонь и улыбается:

— На Пасху приедет Алессандро. Надо накопить денег на свадьбу. Ты же хочешь, чтобы пришли гости, чтобы у Ассунты было красивое платье? Значит, придется работать. — Папа достает из шкафа вино и стаканы. — Надо выпить за удачу. — Он наливает вино и раздает нам стаканы. — За удачу! — объявляет он и залпом выпивает.

Мы тоже поднимаем стаканы и пьем.

— Надо благодарить Бога, — говорит мама, глядя на меня.

Я вдруг оказалась религиозным центром семьи. Если бы только мама знала, что я хочу ходить в церковь не из-за Бога, а из-за Ренато Ланзары!..

Весна 1925 года выдалась удивительно красивой. Как только снег сошел, земля покрылась нежной зеленью, а Голубые горы снова стали голубыми, когда исчезла серая дымка, окутывавшая их целую зиму.

Вся семья у нас радуется, потому что Ассунта получила от Алессандро письмо. В нем говорилось, что 15 марта он приезжает в Филадельфию. За прошедшую неделю мама три раза перемыла весь дом.

Вчера папа сел на поезд и поехал в Филадельфию встречать Алессандро. Ассунта сегодня спит с нами, потому что ее комнату приготовили для Алессандро. Снова все пятеро в одной комнате. Мне вспоминаются холодные зимние ночи, когда мы прижимались друг к другу, чтобы согреться.

Я лежу в кровати рядом с Ромой и смотрю в потолок. Ассунта, конечно, вредная и вечно командует, но я буду скучать по ней, когда она выйдет замуж и уедет от нас. Все-таки она была частью нашей семьи. Надеюсь, Алессандро окажется хорошим человеком. И еще надеюсь, что у Ассунты хватит сил создать свою собственную семью, где она будет счастлива, если только счастье предназначено судьбой Ассунте Кастеллуке.

На следующее утро Рома с криком вбегает в гостиную:

— Они там разговаривают! И смеются! Он выше папы!

Я выглядываю в окно и вижу папу и Алессандро Паджано. Они идут по дорожке к дому. Алессандро точно такой же, как на фотографии. Ассунта, стоящая в дверях кухни, в простом белом платье и с маминым медальоном кажется очень красивой. Ее черные блестящие волосы спускаются до пояса.

— Ассунта, иди к себе, — велит мама.

— Но…

— К себе.

Ассунта поднимается на второй этаж.

— Девушке неприлично ждать мужчину.

Открыв дверь, папа пропускает вперед Алессандро.

— Мистер Паджано, это моя жена — миссис Кастеллука.

— Рад познакомиться, — отвечает он и достает из сумки какой-то сверток. — Это вам от вашей сестры Елены.

Слезы появляются у мамы на глазах, когда она разворачивает сверток и видит там множество кружевных салфеток.

— Ну-ну, Селеста, — успокаивает ее папа, — не плачь. Мистер Паджано проделал длинный путь и проголодался.

— Уже пора звать Ассунту? — спрашиваю я.

— Нет еще, — сердито смотрит на меня мама. — Идемте, Алессандро. Давайте мы вас сначала накормим, а уж потом покажем вам нашу красавицу Ассунту.

За обедом, который кажется нам всем бесконечным, мама одно за другим предлагает Алессандро свои фирменные блюда. Мы с Еленой прислуживаем ему, как герцогу. Он умеет вести себя за столом, и с дороги у него отличный аппетит. Он съедает апельсиновые ломтики, приправленные перцем и оливковым маслом, прошутто с пармезаном, салат из маслин и одуванчиков, тортеллини на курином бульоне, свежий хлеб с маслом и окороком и запивает все это вином.

Мне он кажется красивым. Правильные черты лица, крупный нос, полные губы. Черные как смоль волосы расчесаны на прямой пробор.

— Елена, иди позови свою сестру, — велит мама.

Я смотрю на Алессандро: он глубоко дышит. Громкие шаги Елены на лестнице кажутся тиканьем огромных часов. Наконец Ассунта появляется в дверях.

— Алессандро! Это моя дочь Ассунта, — громко и торжественно начинает папа, но голос его дрожит.

Мама заплакала. Алессандро смотрит на девушку, с которой его давно сговорили. Видно, что она ему нравится. Наша Ассунта, которая никогда не улыбается, вся сияет. Она смотрит на него так, будто в жизни не видела мужчины красивее, чем он. От этого она и сама становится такой красивой, что даже трудно поверить. От любви люди меняются.

Глава третья

Ассунта Мария Кастеллука и Алессандро Аньелло Паджано поженились 12 апреля 1925 года. Они выбрали этот день в знак уважения к нашим родителям: 12 апреля — годовщина свадьбы мамы и папы.

В своем сияющем платье цвета слоновой кости, с венком из белых роз Ассунта кажется очень красивой.

Ассунта и Алессандро встают на колени перед отцом Импечато, суровым священником с длинным лицом и тонкими губами, а я вспоминаю тот момент, когда они впервые увидели друг друга.

На мне розовое ситцевое платье простого покроя с широким поясом на бедрах. Его сшила мама. Мне уже пятнадцать, и я бы предпочла юбку и блузку с рукавами «летучая мышь», как у других девочек, но маму было не переубедить.

После того как Алессандро и Ассунта дали брачный обет, Ассунта подошла к статуе Богоматери и положила свой букет к ее ногам. Она задержалась на минуту у статуи, орган заиграл «Ave Maria», и тут с хоров раздался чистый мужской голос. Такой прекрасный, что я повернулась посмотреть на певца. И увидела Ренато Ланзару — впервые с ноября. Надеясь встретить Ренато, мы с Четти не раз проходили мимо парикмахерской его отца на Гарибальди-стрит. А с тех пор, как мы с Еленой начали ходить в церковь, я все время высматривала его — но до этого самого момента так ни разу и не увидела.

Может быть, виноват был золотой свет, лившийся на хоры через узкие окна, а может быть, особый тембр голоса Ренато, но я смотрела на него не отрываясь, пока Елена не толкнула меня. Пришлось отвернуться.

Алессандро и Ассунта вышли из церкви и на ступенях поцеловались. Самой восхитительной частью свадебного торжества всегда бывает шествие, во главе которого идут жених и невеста. За ними следуют жители Розето в самых лучших своих нарядах: женщины в платьях пастельных цветов и шляпах с перьями и мужчины в парадных костюмах — все идут в «Пинто Холл» на праздничный ужин.

Под потолком «Пинто Холла» висят гирлянды: они пересекаются в середине комнаты, и из точки их пересечения свисают серебряные колокольчики. Вдоль стен стоят круглые столы, накрытые белыми скатертями. В центре каждого возвышается гора маминых свадебных пирожных. На серебряных блюдах выложены воздушные крастелли, посыпанные сахарной пудрой, шарики из кокосовой стружки и квадратные куски инжирного торта.

Постепенно зал наполняется. Папа выводит маму на середину зала. Они кружатся под колокольчиками и выглядят совершенно счастливыми.

— Нелла, если я не ошибаюсь? — раздается мужской голос за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь и оказываюсь нос к носу с Ренато Ланзарой. Он кажется мне еще красивее, чем тогда у нас на ферме. На нем черный костюм и жемчужно-серый жилет.

— Да, это я. Привет. Только я вот не знаю, как тебя зовут, — лгу я.

— Ренато.

— Рада тебя видеть. Ты хорошо пел.

— Спасибо. Правда, я давно не практиковался, потому что уже несколько месяцев не появлялся в церкви.

— Да? — Разумеется, я и сама это знаю. Ради того, чтобы его увидеть, мне пришлось даже выучить катехизис, получить святое причастие и пройти конфирмацию. — А почему?

— Я ездил учиться в Италию. А заодно посмотреть на деревню, в которой вырос мой отец, чтобы написать о ней.

— Ты пишешь?

— Да, стихи.

Ну конечно, он поэт! По его виду можно было догадаться. Он должен быть романтиком, как Китс, и Шелли, и мой любимый Роберт Браунинг.

— Надо, наверное, танцевать… — Он оглядывает девочек в зале. — Ты любишь танцевать?

— Я бы лучше просто поговорила, — признаюсь я.

Он насмешливо смотрит на меня:

— И о чем бы ты хотела поговорить?

— О тебе. Ты говорил, что учишься в колледже?

— Да, в июне заканчиваю.

— А мне не терпится в колледж. Как там?

— Трудно. Надо все время учиться.

— Это ничего. Я все готова сделать, лишь бы стать учительницей. Мне кажется, что учить ребенка читать — это самое благородное занятие на свете.

— Только девочки редко идут в колледж.

— Ну и дуры. — Я кивком указываю на девочек в зале, а он смеется. — А каково это, жить в колледже, где тебя окружают люди с такими же представлениями и идеалами, как у тебя?

Ренато улыбнулся:

— Вот именно этим мне и нравится колледж. Мне нравятся люди, которых я там встречаю, нравится, что они, так же как я, любят учиться. Но зато потом, когда приезжаешь домой, чувствуешь, что никуда не вписываешься.

— Быть не может!

— Сама посмотри. Розето — город шахтеров, фермеров и фабричных рабочих. Кому тут нужен поэт?

— Неправда! Если мы целыми днями трудимся, это еще не значит, что мы не умеем мечтать. Нам нужна поэзия — в ней мы находим отражение своих чувств, нам нужна музыка — она возносит нас над обыденной жизнью. Итальянцы всегда находили прекрасное в повседневном.

Ренато молча смотрит на меня.

— Извини, что так разболталась…

— Да нет, что ты, наоборот… — говорит он, но вид у него какой-то кислый.

Наверное, он считает меня дурой, решаю я и, заметив Четти в другом конце зала, бросаюсь к ней, даже не попрощавшись с Ренато. К чему? Вряд ли ему еще когда-нибудь захочется говорить с всезнайкой из Делабола. И тут кто-то берет меня за руку. Секунду назад я направлялась к своей подруге, но вдруг оказываюсь в руках Ренато Ланзары, который вертит меня в танце. Он ловко танцует, а я это делаю в первый раз. Мы кружимся, и я замечаю Четти, Елену и миссис Риччи — они смотрят на меня и улыбаются.

— Спасибо, — говорит Ренато, когда мелодия заканчивается, оставляет меня на том же месте, откуда увел танцевать, и исчезает в толпе.

Когда снова заиграла музыка и по залу закружились пары, я высматриваю в толпе Ренато, но не нахожу его.

Как и мечтала Ассунта, Алессандро купил полдома на Дьюи-стрит. И, как она и велела, я прихожу к ней помогать по дому. Ассунта легко перенесла переезд в город. Алессандро удалось договориться с крупнейшими магазинами Аллентауна и Истона, и теперь он поставляет им орехи и сладости. Алессандро неплохо зарабатывает, а Ассунта легко находит применение его деньгам: она превратила их дом в настоящий дворец.

Ассунта бросила работать на фабрике, так что у нее хватает времени, чтобы обращать внимание на то, как стоят чашки в буфете: ручками влево или ручками вправо. Время от времени ее прежняя вредность дает о себе знать. Когда Ассунта срывается, это удивляет и озадачивает Алессандро.

Я убрала в кладовую персиковый пирог, который Ассунта приготовила к ужину. Она не смогла придумать мне никакой работы, поэтому рано отпустила домой.

Просто счастье, что папа заключил договор с магазинами в Хеллертауне. Он установил в сарае машину, которая будет сама доить коров: такой моторчик со шлангами, — так что нам не придется это делать самим. Чтобы поставлять в магазины больше молочных продуктов, он решил купить еще коров, поэтому снова отправился — без маминого согласия — в каменоломню.

В доме тихо. Погода чудесная — как раз для сбора ягод. Как только я увидела, что дома никого нет, то сразу поняла, где их искать.

Клубники видимо-невидимо. Куда ни глянь, везде красные ягоды. Рома запихивает ягоду в рот.

— Не ешь слишком много, а то живот болеть будет, — предупреждаю я.

Рома не обращает на меня внимания.

Наконец мама говорит:

— Ну, хватит. Идемте варить варенье.

Елена берет ведра. Мои руки покраснели от сока — будто в крови. Хотя я стараюсь не думать об этом, мне кажется, что это плохой знак. Елена бросает взгляд на мои руки и тут же догадывается, о чем я думаю.

— Идем, помоем у колодца.

Мы шагаем по дорожке вслед за мамой и малышами. У дома останавливается старый спортивный «форд» Алессандро. Из него выскакивает Ассунта и с криками бросается к нам:

— Мама! С папой случилось несчастье! Идем скорее!

Но мама застыла. Она не может пошевелиться.

Ассунта в отчаянии смотрит на меня. Мы берем маму за руки и усаживаем в машину. Девочки забираются сами. Алессандро нажимает на газ.

— Пожалуйста, пусть он будет жив, — молюсь я. — Господи, не дай моему папе умереть.

Алессандро останавливается у больницы в Истоне. Ассунта помогает маме выйти, и мы все бросаемся к двери. Мы не знаем, к кому можно обратиться, но Ассунта указывает на медсестру за стойкой. Мы подходим.

— Miу marito ha avuto un incidente, — говорит мама.

Мы с Еленой переглядываемся. Почему по-итальянски? Мама же прекрасно знает английский.

Я гляжу на медсестру. К ее халату прикреплена золотая табличка: «JI. Андерсон». Она оглядывает нас, и я вижу в ее глазах такое презрение, что мне становится стыдно.

— Мы собирали клубнику, — говорю я, чтобы объяснить наш вид. — Моего отца зовут Сальваторе Кастеллука. Он работал в шахте в Пен-Аргиле. Там вроде как случилась авария.

— Был взрыв. Сейчас ваш отец в отделении интенсивной терапии. Это все, что я вам могу сказать на данный момент. Я предупрежу доктора, что вы здесь.

Она собралась уходить.

— Мисс Андерсон!

Она обернулась и с удивлением посмотрела на меня.

— Пожалуйста, возьмите маму с собой. Ее зовут Селеста Кастеллука. Она очень хочет видеть папу. Пожалуйста.

Мама начинает плакать. От ее слез даже ледяное сердце медсестры оттаяло.

— Хорошо, следуйте за мной.

Мама и медсестра скрываются за дверью.

— Идемте, девочки, — говорю я сестрам.

Мы все, кроме Ассунты — она осталась с Алессандро, — входим в женский туалет. Елена поднимает Диану на раковину. Я сажаю рядом Рому. Мы открываем краны и, набрав в ладони воду, моем с мылом руки младших сестренок, потом вытираем им лица. Наконец умываемся и сами.

— Мы же не можем пойти к папе грязными, — говорит Елена девочкам. — А вы молодцы: вели себя хорошо. — Она по очереди их обнимает.

Елена берет Диану за руку, я беру Рому, мы выходим в приемную и садимся рядом с Ассунтой и Алессандро.

Вдруг двери распахиваются: Четти ведет свою мать под руку. Я подбегаю к ним, но миссис Риччи смотрит сквозь меня, ничего не замечая.

— Миссис Риччи! Это я, Нелла!

Я смотрю на Четти. Кажется, что ее лицо раскололось от плача на тысячи кусочков.

— Четти, что случилось?

Она только качает головой. Я понимаю — ее отец умер.

— Кто остался с детьми? — тихо спрашиваю я.

— Миссис… — мама Четти плачет, — миссис… миссис Спадони. Лавиния. Мы приехали на трамвае.

— Я отвезу вас всех домой. — У меня за плечом стоит Алессандро.

— Спасибо, — говорю я ему.

Впервые, с тех пор как он женился на моей сестре, я чувствую, что он действительно член нашей семьи. Он кладет руки на плечи Четти и ее матери, чтобы увести их.

— Идемте, — ласково говорит он.

Миссис Риччи тихо стонет.

— Идем, мама. — Четти крепко держит мать.

Я думаю о том, что, если Четти хоть на секунду ее отпустит, миссис Риччи упадет. Алессандро открывает для них дверь и помогает выйти.

Рома берет меня за руку:

— А наш папа тоже умрет?

— Главное — молись, — говорю я и целую ее в лоб.

Но сама я не могу молиться. Потому что не знаю, слышит ли меня Бог. Если Бог слышит наши молитвы, то почему он оставил семью Риччи? Они хорошие люди, я отлично знаю, насколько они хорошие.

— Мама! — Ассунта бросается к матери, появившейся в дверях. — Как он?

Елена помогает маме сесть.

— Он выздоровеет… — начинает она. Мы обнимаем ее, потом друг друга. — Но не скоро.

— А что случилось? — спрашиваю я.

— Папа, мистер Риччи и еще двое были в шахте… Рядом взорвался динамит. Мистер Риччи был ближе, чем отец. Отцу задело ногу.

— А двое других?

— С ними все в порядке. Папу ранило, когда он пытался спасти мистера Риччи. — Мама плачет.

— Мама… мистер Риччи… — Ассунта пытается рассказать маме, но та перебивает ее:

— Я знаю. Уже знаю. Не представляю, как они теперь будут. Столько детей…

Солнце поднимается из-за сарая и заливает желтым светом кукурузное поле. Я всегда любила лето, но в этом году оно выдалось трудным. Папа лежит в больнице, и нам приходится много работать. Не искупаешься в речке, не полазаешь по деревьям. Играть некогда — дел очень много.

Алессандро с Ассунтой переехали на ферму на то время, пока папа будет в больнице. Не знаю, что бы мы делали, если бы у Алессандро не было машины. Три раза в неделю он отвозит маму навестить отца.

Доктор сказал, что у папы раздроблена кость и ему придется ходить в гипсе, пока кость не срастется, а на это может потребоваться много месяцев. На ферме папа не сможет работать до следующей весны. А пока мы стараемся изо всех сил, и Алессандро нам помогает.

— Можно мы пойдем на речку? — спрашивает Рома.

— Такая жара! — Диана обмахивается.

— Идите, но ненадолго, — разрешаю я.

— Позови, когда пора домой, и мы придем! — кричит Рома, убегая вслед за Дианой к реке.

Я выхожу на крыльцо и слышу, как сигналит из своей машины Алессандро.

Он останавливается у ворот и выскакивает из машины.

— Нелла, у меня хорошая новость. Папу выписывают.

— Идем в дом, скажешь маме. — Я открываю ворота, и мы направляемся к крыльцу. — Спасибо, что помогаешь нам. Этим летом мы бы без тебя не справились.

— Вы же теперь моя семья, — улыбается он.

В эти выходные начинается недельное празднество в честь Богоматери. Его называют «Великое время», потому что это самый большой праздник в Розето. Будет карнавал, вдоль Гарибальди-авеню выставят палатки с итальянскими вкусностями, а напротив кафе «У Тони» — целый ряд со сладостями. В этом году впервые выберут королеву. Она возложит тиару на статую Святой Марии, которую затем понесут по улицам. Рядом будет идти священник, а за ним прихожане, читающие молитвы.

Глава четвертая

Первый вечер праздника просто чудесен. Огромная полная луна — кажется, что до нее можно дотянуться с чертова колеса. На темно-синем небе нет ни единого облачка.

Нью-йоркские оркестранты в красных шляпах с перьями начинают играть, и со всех сторон на церковную площадь собираются люди. Они стекаются сюда из переулков, с автостоянок, с трамвайных остановок.

— Сегодня торговля должна пойти хорошо, — говорю я Алессандро.

— Надеюсь, — улыбается он.

Мы рады, что можем хоть как-то отблагодарить Алессандро за все, что он сделал для нашей семьи. Ассунта сшила нам белые фартуки и вышила на них букву П, чтобы всем сразу было понятно: мы работаем на фирму «Паджано: сладости, орехи, сухофрукты». Наша палатка стоит в самом лучшем месте: как раз напротив входа в церковь.

Рядом с нами продают сандвичи с колбасой и перцем. Мы смотрим, как ребята жарят перец и лук в оливковом масле и переворачивают колбасу, пока она не станет золотисто-коричневой. Люди приезжают издалека, ради того чтобы поесть этих сандвичей.

— Королева! — Елена указывает на проходящую мимо симпатичную девушку со светлыми волосами, одетую в простое белое платье.

— Это Мигелина де Франко, — говорю я. — В этом году она окончила школу в Розето.

— Ты же знаешь, почему она стала королевой? — шепотом спрашивает Ассунта.

— Потому что самая красивая в Розето?

— Нет. Потому что продала больше всего билетов. Чтобы стать королевой, надо ходить по домам и собирать деньги для церкви. Побеждает та, которая продаст билетов больше всех.

Алессандро смотрит на меня и подмигивает:

— Почему бы вам, девочки, не отдохнуть и не прокатиться на чертовом колесе?

— У нас нет билетов, — грустно говорит Рома.

Из кармана рубашки Алессандро вытаскивает четыре желтых билетика.

— Теперь есть. Вы хорошо поработали. Бегите.

— Спасибо! — говорит Елена и берет за руки Рому и Диану.

Ассунта бросает на мужа сердитый взгляд, но, прежде чем она успевает что-нибудь сказать, мы исчезаем в толпе.

— Ассунта опять в плохом настроении.

— Ей это можно простить, — говорит Елена. — У нее скоро будет ребенок.

— Да ну? — Мне стыдно, что я не знала об этом.

— Я слышала, как она говорила маме. — Елена прикладывает палец к губам: надо говорить потише, чтобы маленькие не услышали. — Она плохо себя чувствует.

— Зачем она тогда работает? Она же провела весь день на жаре. Ей же, наверное, нельзя так.

— Им нужны деньги. Она хочет остаться в доме на Дьюи-стрит, а им еще предстоит кредит выплачивать. Поскольку Алессандро все лето помогал нам на ферме, он не смог заработать столько, сколько обычно.

Мы пробираемся сквозь толпу. Елена ведет за руку Диану, а та держит Рому.

Очередь на чертово колесо двигается быстро. Служитель опускает огромный рычаг, останавливает карусель, и закончившая кататься пара спускается на помост. Наконец очередь дошла и до нас. Рома и Диана подбегают к кабинке и залезают на крутящиеся сиденья.

— С этой, маленькой, должен сесть кто-то из взрослых, — указывает служитель на Рому.

— Я сяду. — Елена взбирается на помост. Она сажает Рому в середину и обхватывает за плечи.

Я машу им, мол, езжайте без меня. Все равно в кабинке нет места для четвертого. Служитель застегивает цепочку.

— А как же ты? — кричит Диана.

Я поднимаюсь и сажусь одна в следующую кабинку. Служитель собирается застегнуть цепочку и у меня, но тут я вижу в очереди Ренато Ланзару и решаюсь помахать ему.

— Подождите секундочку, — прошу я служителя.

Ренато подходит, садится рядом со мной, и я чувствую, что краснею.

— Не могу парить над Розето одна, — объясняю я.

Служитель закрепляет цепочку у нашей кабинки и поднимает рычаг. Чертово колесо вздрагивает, и мы едем. Я приглаживаю волосы — Елена заплела мне аккуратную косичку — и замечаю, что поверх моих блузки и юбки все еще надет фартук. Ну почему каждый раз, когда я встречаю Ренато, я одета как-то по-детски?

— Что-то не так? — спрашивает он.

Я смотрю на него. Он очень хорошо выглядит: загорелый, в чистой белой рубашке и бежевых льняных брюках.

— Каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, я выгляжу по-идиотски.

— Ты о чем?

— Да вот, о фартуке. Детский сад какой-то.

— А мне нравится. Что значит буква П?

— Паджано. Это фамилия мужа моей сестры. Он продает сладости. Мы стоим возле сандвичей с колбасой и перцем.

Как только я это сказала, то тут же поняла, что от меня, должно быть, пахнет колбасой. Ужас!

— Обожаю сандвичи с колбасой и перцем.

— Да, мне они тоже нравятся.

Мы поднимаемся все выше, и мне становится немного страшно. Я хватаюсь за поручень.

— Боишься? — спрашивает Ренато.

— Ну, я не умею летать, поэтому, если что…

Ренато обнимает меня за плечи. У меня внутри все холодеет. И я знаю, что это не от страха, а от счастья: мы очень близко друг к другу. Мне кажется, что еще никогда в жизни я не была настолько счастлива. И вдруг карусель остановилась. Мы оказались на самом верху.

— Как твой отец? — спрашивает Ренато.

— Нам повезло: он ходит уже гораздо лучше.

Мысль о папе заставила меня переложить руку Ренато с моего плеча на его колено.

— Фермерская жизнь — тяжелая штука. Не думаю, что я бы мог так жить.

В голосе Ренато мне послышалась какая-то снисходительность. Вообще-то я его понимаю. Если бы можно было выбирать, я бы ни за что не согласилась родиться в семье фермера. Но папа любит животных, и землю, и маму, и тишину. Как объяснить это образованному человеку? Я не стала даже пытаться, только ядовито заметила:

— Ну, тебе и не придется.

Ренато почувствовал мою злость:

— Я не хотел тебя обидеть.

— Но обидел. Я бы тоже предпочла жить в городе. Но я все равно ничего не могу изменить: я девушка с фермы, и с этим ничего не поделаешь.

— Не надо стыдиться своего происхождения.

— Я и не стыжусь.

Я всегда говорю Ренато то, что думаю, потому что, хотя и стесняюсь его — он такой взрослый, опытный, — уверена, что мне нечего терять.

— Можно спросить тебя? — Я поворачиваюсь к нему.

Снизу кричит служитель:

— Сохраняйте спокойствие! Я сейчас все починю!

Я воспринимаю это как знак свыше. Мне суждено провести несколько лишних минут с Ренато.

— Почему ты все время исчезаешь?

— Ты о чем? — невинно спрашивает он.

— Мы встречаемся, а потом ты пропадаешь на несколько месяцев. Я что-то делаю не так? Чем-то тебя обижаю?

— Нет, что ты, — поспешно отвечает он.

— Тогда в чем дело?

— Ты для меня слишком маленькая, Нелла.

— Мне уже пятнадцать.

— А мне двадцать два. В моем возрасте нехорошо ухаживать за такими, как ты.

— У тебя есть девушка?

— Есть кое-какие.

— То есть не одна?

— Я же молодой парень, — говорит он, пожимая плечами.

— Не такой уж молодой. Мой папа женился в двадцать.

Он смеется:

— Ты очень честная и смелая.

— Ты ведь тоже со мной честен, и мне это нравится. Ты прав, я, наверное, слишком маленькая для тебя. И очень жаль.

Ренато берет меня за руку:

— Ну, ты скоро вырастешь.

Он смотрит на меня так, что я краснею.

— Знаешь, Нелла, ты особенная. У тебя есть и ум и красота — редкое сочетание.

— Почему ты считаешь меня красивой?

— Давай посмотрим. — Ренато берет мое лицо в ладони и пристально разглядывает. — У тебя ровный носик. Неплохой. А глаза вообще замечательные. Они меняют цвет. Сейчас они темно-карие, но на солнце становятся зеленоватыми. Почти изумрудными.

Я уже хочу, чтобы карусель скорее починили и это мучение закончилось. Я не хочу влюбляться в Ренато еще сильнее. Он никогда не будет моим. Он сказал мне, что я красивая — мне этого никто никогда не говорил. Вот и достаточно.

Я смотрю ему в глаза. Он обнимает меня, наклоняется и целует в нос. Я пытаюсь что-то сказать и не могу. Если бы я была приличной девушкой, я бы велела ему прекратить. Я всегда думала, что я приличная девушка. Но, видимо, нельзя об этом судить, пока не узнаешь вкус настоящего поцелуя. Он улыбается и целует меня в щеку. Потом покрывает поцелуями мои губы. Я хочу оттолкнуть его и не могу. Поцелуи слишком сладкие — слаще, чем я думала.

— Все в порядке. Поехали! — кричит снизу служитель.

Мой первый поцелуй закончился слишком быстро. Мы начинаем медленно опускаться. Если бы только я могла навсегда остаться в воздухе, высоко над землей, где мое сердце бьется так громко, что, должно быть, весь Розето слышит его стук.

Мы идем в толпе молящихся по Гарибальди-авеню. Торжественная воскресная процессия началась. Во главе вышагивает Мигелина де Франко в белом платье и плаще. Она возложила на голову статуи Святой Марии тиару с драгоценными камнями — каждая женщина города дала по камню для этой тиары.

Статую несут шесть мужчин в черных костюмах и с лентами через плечо. За ними, как почетный караул, следуют «Рыцари Колумба» в киверах с белыми плюмажами и саблями. Потом с корзинами ярко-красных роз идут сестры Мигелины и девочки-старшеклассницы. Отец Импечато шагает рядом со статуей, то и дело поворачиваясь к толпе молящихся. Многим нужно заступничество Святой Девы. Я молюсь о папе, чтобы он выздоровел.

Когда мы проходим мимо парикмахерской Ланзары, я отворачиваюсь.

— Ренато там нет, только его отец, — шепчет Четти.

— А где его мать?

— Она умерла много лет назад. Разве он тебе не говорил? — удивляется Четти. — Все, прошли, — говорит она, глядя через плечо.

Я медленно выдыхаю.

— Я, кстати, хотела тебе кое-что сказать, — начинает Четти. — Я больше не буду ходить в школу.

— Как?

— Я должна работать.

— Разве вам не помогает дядя из Филадельфии?

— Помогает, но все равно этого мало. К тому же мама считает, что неудобно сидеть у него на шее. Я пойду на фабрику.

— Но ты же хотела стать медсестрой. Неужели ничего нельзя придумать?

— Нельзя. Но я думаю, на фабрике тоже будет неплохо.

Я добираюсь до фермы усталая и грустная: мне жалко Четти. Отодвигая щеколду на воротах, я замечаю во дворе машину Алессандро. Из дома доносятся голоса. Когда открываю дверь, то слышу, как папа говорит:

— Ты должен ехать.

Я вхожу, и все смотрят на меня.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Ассунта сидит на диване, папа — на кухонном стуле, вытянув вперед ногу в гипсе. Мама меряет шагами комнату. Алессандро прислонился к косяку и держит в руке письмо.

— Алессандро должен ехать в Италию, — тихо говорит Ассунта. — Его отец очень болен.

— Я не поеду, — говорит Алессандро. — Ты плохо себя чувствуешь. Я должен быть рядом со своей женой.

— Если бы у меня отец заболел, я бы поехала, — говорит Ассунта. — Ты должен ехать.

— А как же ферма? — спрашивает Алессандро.

Когда я услышала, что Алессандро придется уехать, у меня упало сердце. Это невозможно! Что мы будем делать? До Италии добираться — месяц туда, месяц обратно. Даже если он побудет там совсем немного, каких-нибудь две недели, он не вернется раньше зимы. Кто же будет работать на ферме?

— Моя нога заживает не по дням, а по часам, — говорит папа, медленно вставая.

— Но она еще не зажила, — вмешивается мама.

— Селеста, — отмахивается папа. — Давай отпустим его. Мы сами справимся.

— Я буду работать на фабрике, — говорит Елена.

Я прикидываю, что вся работа на ферме, которую делала Елена, достанется мне.

— Я могу по утрам перед школой доить коров, — предлагаю я. — А после школы буду кормить лошадей и цыплят.

— Этого мало, Нелла.

— Папа, я сделаю все, что нужно, чтобы помочь.

— Тебе тоже придется пойти работать, — грустно говорит папа.

— Но папа! — Мне становится нехорошо. — Как же школа?

— Это только на время. Через год вернешься.

— Так не бывает, папа. В школу не возвращаются.

— Возвращаются. Я поговорю с учителем.

Если папа решил, его невозможно переубедить. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Выбегаю из дома, хочу спрятаться от всех. Мне надо побыть одной. Я никогда не стану учительницей. Мои мечты рухнули, и все из-за этой дурацкой фермы! Хоть бы папа ее продал! Тогда мы бы переехали в город и стали жить по-человечески, как все!

Глава пятая

Когда мы с Еленой сворачиваем на Фронт-стрит, до нас доносится гул швейных машин из открытых окон фабрики.

— Нелла!

Это Четти машет нам, стоя у ворот. Мы подбегаем к ней и все вместе входим в здание.

— Эльмира, начальница цеха, отправляет тебя в закройный цех, — сообщает мне Четти.

— А меня? — спрашивает Елена.

— Тебя в гладильный.

— Самый жаркий месяц года, а мне работать в гладильном цеху!

— Я пойду вместо тебя, Елена, — говорю я. — А ты иди в закройный.

Главный зал фабрики — огромное помещение с рядами швейных машин на низких деревянных столах. Швеи сидят на железных стульях на колесиках, позволяющих им не вставая перемещаться по залу. В воздухе висит густая серая пыль.

Женщины нажимают на педали, их ловкие руки направляют ткань под иглой, строчка ложится на ткань, после чего нить отрывается и изделие передается следующей швее, которая притачивает другую деталь. Я глубоко вздохнула и тут же пожалела об этом. Мне в нос попадает пыль, я громко чихаю. Роюсь в карманах в поисках носового платка, и тут кто-то подает мне чистый и выглаженный красный платок.

— Спасибо, — говорю я и чихаю.

— К пыли привыкнешь, — утешает мужской голос.

Я складываю платок и протягиваю ему.

— Нет, нет, оставь себе, — смеется он.

Ему лет восемнадцать. Его темные итальянские глаза как будто видят меня насквозь. Я смотрю на его длинный и прямой барийский нос, и мне вспоминаются фотографии папиных друзей из Италии.

— Мисс Кастеллука? — Эльмира Клементс улыбается, но при этом губы у нее плотно сжаты. Ее круглое лицо, маленький рот и крошечный нос выдают в ней валлийку. На вид ей лет двадцать пять. — Ты должна быть в закройном цеху, — говорит она.

— Можно я поменяюсь со своей сестрой Еленой?

— Мы распределяем назначения по жребию. Тебе повезло — достался закройный. Ты точно хочешь поменяться? Никто не хочет работать в гладильном.

— Да, я уже решила.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку. По мне так: что закройный, что гладильный — все это одинаково ужасно, раз я не могу ходить в школу. И поэтому мне все равно, даже если достанется самая тяжелая работа. Я иду за мисс Клементс. В гладильном цехе оглядываю своих коллег — только мужчины.

Один из них протягивает мне фартук:

— Возьми.

Я завязываю веревочки.

— Я Фредерико, — представляется он. Этот человек гораздо старше меня, и мне неловко называть его по имени.

— Мистер Фредерико?..

— Фредерико Альбанес. Но «мистеры» тут ни к чему, мы все здесь равны.

Он улыбается.

— Если мы вместе работаем, это еще не значит, что можно забыть о вежливости, мистер Альбанес.

Продолжая улыбаться, он отводит меня на мое рабочее место. В огромном ящике лежат тюки с готовыми блузками. Я развязываю один из тюков и надеваю блузку на манекен. Мистер Альбанес дает мне трубку, из которой идет горячий пар. Показывает, как надо гладить, чтобы не прожечь ткань и чтобы блузка не отсырела. Если держать трубку под нужным углом, ткань разглаживается. Но трубку держать неудобно. Как только я беру ее в руку, пар тут же обжигает мне запястье.

— Осторожнее. Постепенно наловчишься.

Мистер Альбанес смотрит, как я разглаживаю следующую блузку.

— Быстрее, — говорит он.

Вскоре я вхожу в ритм. Постепенно привыкаю к трубке и начинаю работать быстрее. Раздается гудок — обеденный перерыв. Гул машин стихает, рабочие расходятся, побросав свои дела. Я хочу покончить с глажкой блузки.

— Не надо, — советует мистер Альбанес, — всегда пользуйся временем для отдыха.

«Как странно, — думаю я, выходя вместе с другими рабочими, — в школе занятия в сверхурочное время только поощрялись. Значит, на фабрике не так: надо делать только то, что положено, и ничего лишнего».

Я беру свою корзинку с обедом и выхожу на поле позади фабрики. Поддеревом вижу Четти и Елену.

— У нас пятнадцать минут, — сообщает мне Четти.

— Мне так неудобно, что ты оказалась в гладильном. — Елена смотрит на меня.

— Правда, закройный тоже не сахар, — замечает Четти.

— Что у тебя с рукой? — Елена разглядывает мой ожог.

— Трубка с паром капризничала. — Я пожимаю плечами. Ни за что не буду жаловаться! Надеюсь, что моя первая зарплата станет неплохим утешением. — А как там в закройном?

— Пыльно. Я все время чихаю, — жалуется Елена, откусывая сандвич.

И тут я вспоминаю о том вежливом молодом человеке.

— Один рабочий отдал мне свой платок.

— Что за рабочий? Как он выглядит?

Я оглядываю людей на поле, но его среди них не вижу.

— Его тут нет. У него черные волосы.

Четти развеселилась:

— Как и у всех итальянцев в Розето!

— Ладно. У него важный вид и ямочка на подбородке.

— Франко! — со смехом догадывается Четти. — Франко Цоллерано! Он механик. И очень умный.

— Ага. На фабрике вообще работают очень умные люди, — ядовито замечаю я.

— Молчала бы! Мы-то тоже тут работаем.

— Я не нас имела в виду.

— Поработав на фабрике неделю, я могу дать тебе совет: лучше измени свое мнение о рабочих. Тут все бок о бок, и твое отношение сразу станет заметно. Так что, если не хочешь потерять работу, подумай хорошенько.

Четти ни разу меня ни в чем не упрекала. И я понимаю, что она права. Нет ничего хуже снобизма.

Раздается гудок, и рабочие возвращаются на свои места.

В четыре часа мы все выстраиваемся в очередь, чтобы отметить рабочий день. У меня все тело ломит.

— Ты молодец, — говорит мистер Альбанес.

— Старалась, — пытаюсь улыбнуться я.

— Скоро будешь делать в два раза больше.

Я хотела развернуться и сказать ему, что это невозможно. Я работала так быстро, что не успевала считать, сколько блузок выгладила. Как можно работать еще быстрее!

Каждую неделю Ассунта получает письмо от Алессандро. Состояние его отца оказалось гораздо хуже, чем он предполагал.

— Он должен быть со мной, — настаивает Ассунта. Она сделала рождественский венок из омелы и воткнула в него свечи.

Я пытаюсь утешить ее:

— Не успеешь и оглянуться, как он вернется.

Алессандро сейчас очень нужен Ассунте. Мы с Еленой теперь все время ночуем у нее.

— Ты уже думала, как назовешь малыша?

— Селестина — если девочка, и Алессандро — если мальчик.

— Мама будет рада, если девочку назовут в ее честь.

— Мне хотелось бы мальчика. И чтобы был похож на отца, — говорит Ассунта, поглаживая живот.

Декабрь выдался снежный. Работа в гладильном цеху, невыносимая летом, зимой оказалась даже приятной. Скоро Рождество, и мы с Еленой ждем не дождемся, когда мама, папа, Рома и Диана приедут в город к Ассунте. Мы все вместе пойдем в церковь, а потом состоится праздничный завтрак с бискотти из кондитерской «Марчелла».

— Нелла, вставай! — кричит Елена.

Неужели уже пора на работу?

— Вставай! Ассунта рожает!

Я подскакиваю на кровати.

— Но ребенок ведь должен был родиться только через месяц.

— Ей плохо, и воды отошли. Идем.

Я встаю с постели и надеваю свои рабочие штаны.

— Я пойду за миссис Аванцато, — говорю я Елене, хватая пальто.

— Только быстрее.

Елена бросается по коридору в комнату Ассунты. Я сбегаю по лестнице и мчусь по Дьюи-стрит, сворачиваю на Честнат-стрит и стучу в дверь. Миссис Аванцато, старушка лет семидесяти, набрасывает пальто прямо поверх ночной рубашки и спешит за мной.

— Раньше срока. Нехорошо. Нехорошо, — приговаривает она.

Мы влетаем в дом Ассунты.

— Елена! Я привела миссис Аванцато!

Я забираю у старушки пальто и веду ее наверх в комнату Ассунты. Ассунта мечется в кровати. Елена приготовила постель, как учила мама, свернула чистую простыню и подложила под сестру. Миссис Аванцато подходит к кровати, утешает Ассунту, уговаривает перевернуться на спину.

— Может, сходить за мамой? — шепчет Елена.

— Некогда уже, — отвечает миссис Аванцато.

Ассунта стонет, вцепляется в акушерку и притягивает ее к себе.

Акушерка кладет руки ей на живот.

— Ассунта, пора тужиться, — говорит миссис Аванцато.

— Не могу, — стонет Ассунта. У нее по щекам катятся слезы.

— Можешь. Тужься! — ласково, но настойчиво приказывает миссис Аванцато.

Ассунта тужится, и вскоре появляется голова ребенка. Миссис Аванцато вытаскивает его. Всюду кровь. Я достаю еще простыни и подтыкаю под сестру. Ассунта теряет сознание.

— Девочка! — кричит Елена.

Ребенок начинает плакать. Мы глядим друг на друга и улыбаемся. Мы рады, что с ребенком все в порядке. Я подхожу к Ассунте, вытираю ей лоб. Она не двигается. Ее грудь едва вздымается от слабого дыхания.

— Что-то не так, — говорю я и беру Ассунту за руку. Я пожимаю ей руку, она не отвечает. — Миссис Аванцато!

Она отталкивает меня и трогает Ассунту.

— Беги за доктором! Скорее! Доктор Латини!

Я выбегаю из дома второй раз за ночь. У меня за спиной слышится плач моей племянницы. Я бегу по Гарибальди-авеню к дому доктора Латини. Дверь открывает его жена. Доктор Латини хватает свой чемоданчик и бежит за мной на Дьюи-стрит. Мы входим в комнату Ассунты и видим миссис Аванцато. Она смотрит на нас и печально качает головой. Доктор Латини подходит к Ассунте, щупает пульс. Я стою у него за плечом, мне страшно оттого, что Ассунта не двигается. Доктор поднимает ей веки — зрачки неподвижны.

— Она умерла, — тихо говорит он.

Елена с младенцем на руках дрожит от ужаса. Миссис Аванцато забирает у нее нашу племянницу.

Я кидаюсь на доктора Латини:

— Что значит — она умерла?

— Успокойся, — тихо говорит он и обнимает меня.

— Но отчего? — рыдаю я.

— От потери крови. Мне очень жаль.

— Но почему… почему?.. — Я не могу прийти в себя.

— Ничего нельзя было сделать.

Мы с Еленой смотрим друг на друга, потом на племянницу, не в силах поверить в то, что нашей сестры больше нет.

Доктор Латини достает из шкафа чистую простыню и укрывает мою сестру. Затем выводит нас из комнаты. Мы идем вместе с миссис Аванцато и ребенком в детскую.

— Надо ее накормить. Сбегайте за Кармеллой Менеколой. У нее есть молоко, — говорит она нам.

И снова я выхожу на улицу, только теперь уже светает. В холодном утреннем свете нахожу Джуэл-стрит. Кармелла готовит завтрак мужу.

— Моя сестра… умерла… при родах… Ассунта… — Я задыхаюсь от бега и плача.

— Тихо-тихо, сейчас пойдем.

Кармелла берет пальто. Мы бежим на Дьюи-стрит. У дома сталкиваемся с Джоном Фиори из похоронного бюро и его помощником. Они пришли забрать Ассунту.

Я сажусь на землю, не в силах осознать то, что произошло. Елена выходит и поднимает меня.

— Прекрати. Мы должны позаботиться о ребенке.

Моя сестра Елена, всегда казавшаяся такой хрупкой и ранимой, в трудную минуту вдруг проявляет свою силу. Она уводит меня в дом.

— Я послала за папой и мамой, — сообщает она. — Мистер Аванцато поехал за ними.

Мы входим в детскую. Там Кармелла прижимает к груди ребенка.

— Проголодалась, — говорит миссис Аванцато. — Идемте, дайте Кармелле спокойно ее покормить.

Кармелла смотрит на нас и улыбается.

Миссис Аванцато выводит меня и Елену в коридор и берет нас обеих за руки.

— Ребенку вредно слышать ваши рыдания.

— Но Ассунта…

В бледно-голубых глазах миссис Аванцато светится огромная мудрость. Она многое повидала.

— Можете оплакивать свою сестру, но не при ребенке. Понятно? — Мы киваем. — Я принесу вам бутылочку и соску. Кармелла может пару раз ее покормить, но у нее свои дети.

— Может, еще у кого-то есть молоко… — начинает Елена, но миссис Аванцато обрывает ее:

— Я спрошу.

Миссис Аванцато заматывает голову шарфом и уходит. В конце коридора мы слышим, как переговариваются мистер Фиори и его помощник.

— Не смотри, — предупреждает меня Елена.

Но я не могу не смотреть. Я гляжу, как они уносят тело Ассунты, завернутое в белый муслин. Знает ли малышка, что она никогда не увидит свою мать?

На следующий день после смерти Ассунты началась страшная метель — такой метели Розето еще не видел. Однако на заупокойную мессу собрался весь город.

Мама не плачет, и кажется, что папа страдает больше. Мы вскрываем последнее письмо Алессандро к Ассунте, в котором он рассказывает, как и когда приедет. Мы думаем послать Алессандро телеграмму на корабль, но папа предлагает встретить его в Филадельфии. Он сам расскажет Алессандро, что случилось, и у того будет время немного прийти в себя, прежде чем увидеть дочь.

Мы зовем малышку Bambina. Я сказала маме, что Ассунта хотела назвать ее Селестиной, но мама об этом даже слышать не хочет. Она считает, что девочку должен назвать Алессандро.

Я по-прежнему работаю на фабрике, а Елена сидит дома с ребенком. С появлением малышки мы стали меньше думать о папе и ферме. Мы надеемся, что, когда Алессандро вернется, дела пойдут лучше, поэтому пока решили пожертвовать зарплатой Елены.

— Знаешь, — говорю я Елене, — я ведь всю жизнь мечтала, чтобы она умерла. — Наконец-то я высказала вслух то, о чем столько лет думала.

— Не говори так.

— Нет, правда! Но когда я стала приходить к ним, помогать Ассунте по дому, я стала смотреть на нее другими глазами. Я поняла, что она любит своего мужа и свой дом. Я увидела, как ей хочется, чтобы в доме было уютно и красиво. Ей было трудно на ферме. Столько лет делать мужскую работу, которую она ненавидела, но делала. Конечно, характер у нее был не самый приятный, но зато она всегда выполняла свой долг.

В дверь стучат, я встаю и иду открывать.

— Простите, если помешал, — говорит невысокий мужчина. У него седые волосы и совсем белые усы. Но эти ярко-синие глаза я узнаю сразу. Глаза Ренато. Я несколько раз видела мистера Ланзару в церкви и сквозь витрину парикмахерской, когда проходила по Гарибальди-авеню, но вообще-то мы с ним не знакомы. — Вы Нелла? — спрашивает он.

— Да, сэр. Проходите, пожалуйста.

— Я пришел к вам как почтальон от своего сына Ренато. У меня для вас письмо. — Он протягивает мне голубой конверт.

— Ренато сейчас в Италии с моей сестрой, а я каждую неделю посылаю ему расписание служб в нашей церкви. Он увидел там, что произошло с вашей сестрой, и решил написать.

— Спасибо, — говорю я.

Мистер Ланзара вежливо попрощался и ушел. Я несу письмо в гостиную, сажусь у камина. Осторожно вскрываю конверт из атласной бумаги.

Сагissiта Нелла!

Я узнал про твою сестру Ассунту. Это ужасно! Папа написал, что у тебя появилась племянница. Это хорошо, значит, в твоей душе есть место и для радости. Пожалуйста, передай своим родителям, что я молюсь за них и за тебя, за твоих сестер и за ребенка. Я знаю, как тяжело расти без матери. Эту потерю никто не восполнит, но любовь родственников: тети, дяди, бабушки, дедушки — облегчает эту утрату. Девочке нужно будет тепло и внимание, и я уверен, что ты сможешь ей все это дать. Не забывай, что я сказал тебе на чертовом колесе, потому что я сказал это от всего сердца.

Твой Ренато

Мистер Альбанес был прав: я теперь успеваю делать в два раза больше, чем в первый день. Я не полюбила свою работу, но научилась с ней справляться. Несколько раз я оставалась после работы, чтобы освоить новую технику.

— Нелла, мистер Дженкинс хочет поговорить с тобой. Он ждет тебя в своем кабинете, — объявляет Эльмира, сверяясь со своим блокнотом.

— А в чем дело?

Она пожимает плечами:

— Я не могу знать всего, что происходит на фабрике.

«Это ты врешь», — подумала я и направилась в кабинет к начальнику.

Мистер Дженкинс, высокий, худощавый мужчина, говорит с легким уэльским акцентом.

— Мисс Кастеллука? — Он отрывается от своих бумаг и устало смотрит на меня. — Один из наших цехов остался без начальника.

— Кто уходит?

— Мисс Клементс. Она собирается замуж.

— Но почему она бросает фабрику?

Мистер Дженкинс смотрит на меня удивленно:

— Ее жених не хочет, чтобы она работала. Мне нужна умненькая девочка на ее место. Тебе шестнадцать?

— Да, сэр.

— Ты все-таки слишком молода для должности начальника цеха. — Он стучит карандашом по столу и глядит в окно. — Но больше назначать некого.

— Сколько вы мне будете платить?

Он явно удивился, что я задала этот вопрос.

— Двадцать центов в час плюс по одному центу за каждый тюк в вашем цехе.

— Мисс Клементс вы платили тридцать пять.

— Откуда ты знаешь?

— Она говорила, что накопила на свадьбу в «Пинто Холле» ровно за два месяца работы. Вот я и подсчитала.

— Странная ты, очень уж откровенная.

— А еще я умная и сообразительная. Я придумала, как повысить производительность труда, если вам это интересно.

— И как? Повысить зарплату рабочим?

— Это потом. Но для начала надо переставить машины. Они стоят не в том порядке, в каком используются, а это неудобно.

— Но рабочие используют сразу несколько машин.

— И зря. Поставьте самых быстрых девочек на трудную работу, они придумают, как с ней справляться.

Дженкинс прищурился:

— Ладно. Тридцать пять центов за час и цент с тюка.

— Цент с тюка — до тысячи в неделю, а дальше — пять центов.

— С ума сошла! — расхохотался Дженкинс.

— Ну что, по рукам?

Я видела, как папа торгуется с хозяевами магазинов. И он лучше вернется домой с полной телегой молока и масла, чем продаст свой продукт за бесценок.

— Ты заставляешь принять совсем невыгодные для меня условия.

— Извините, пришлось. Мне надо помогать своей семье, а теперь у меня еще и маленькая племянница. Так что приходится требовать положенного. Ну, так по рукам?

Мистер Дженкинс печально качает головой, но говорит:

— По рукам.

Я выхожу из его кабинета, и меня начинает трясти. Я могла потерять работу, а вместо этого получила повышение. Мама и папа будут мной гордиться.

У выхода с фабрики ко мне подходит Франко Цоллерано и улыбается.

— Ты собираешься возвращать платок? — спрашивает он, вытирая руки о тряпочку.

— Разве тебя так легко найти? — нагло отвечаю я. После повышения я изрядно осмелела.

Он улыбается:

— Я все время поблизости.

— Только что-то тебя не видно.

— Я работаю на всех фабриках Дженкинса. Так что много времени провожу в Джерси. Поэтому ты меня и не нашла.

— Я и не искала.

— Ну, значит, будешь искать. — Франко запихивает грязную тряпку в задний карман комбинезона и складывает руки на груди. — Мы ведь так и не познакомились. Я Франко Цоллерано.

— Нелла Кастеллука, — протягиваю я руку, но он не пожимает ее, показывая свои грязные ладони.

— Понятно, ты же механик.

— Ага. А ты?

— В гладильном, с воротничками, и только что меня назначили начальником цеха.

Он закидывает голову и смеется:

— Да ладно! Ты же еще ребенок! Дженкинс, наверное, тебя нанял задаром.

— Нет, не задаром. Я знала, сколько просить.

— Ну что ж. Поздравляю. — Он разворачивается и уходит.

— Эй! — кричу я ему вслед. — Не любишь начальство?

— Не люблю.

Франко открывает дверь и выходит. Меня обдает потоком холодного воздуха, и дверь за ним захлопывается. Мне неловко, оттого что я ему похвасталась. Но есть в нем что-то такое, из-за чего с ним хочется состязаться.

Елена прибралась в доме и нарядила ребенка к приезду Алессандро. Она приготовила овощи, испекла хлеб и пирог. Перемыла весь дом, постелила чистое белье. Эти выходные мама, папа, Рома и Диана проведут с нами в городе.

— Идут! — кричит Рома со своего наблюдательного поста на подоконнике.

Папа все еще хромает, и Алессандро помогает ему идти по обледеневшей дорожке. Диана открывает дверь. Мы с мамой и Ромой выходим навстречу. Алессандро обнимает нас.

— Где она? — тихо спрашивает он, снимая пальто. Лицо у него очень бледное, а глаза — красные от слез.

— Елена! — зовет мама.

Елена выходит из кухни, неся в руках розовый сверток. Алессандро протягивает руки, Елена отдает ему ребенка. Она развязывает ленточку, расправляет одеяльце. Алессандро смотрит на свою дочь. У него выступают слезы.

— Bella, — целует он малышку. — Спасибо, что заботилась о ней, — говорит он Елене и снова нежно целует ребенка.

— Мы ее еще не назвали. — У Елены по щеке скатывается слезинка.

— Ее надо назвать в честь матери. — Алессандро заплакал, а девочка принялась гулить, как будто утешая его. Он вдруг резко перестал плакать и внимательно поглядел на дочку. Она серьезно смотрела на отца, как бы ожидая его решения. — Да, она будет Ассунтой.

Глава шестая

Задолго до того, как отец Импечато стал священником в церкви Богородицы на Маунт-Кармель, священником в Розето был отец Паскуале Де Ниско. Он-то и превратил шахтерский лагерь в процветающий городок. Он умер в 1911 году, но то, что он сделал для Розето, не пропало даром. Он учил итальянцев английскому, потому что понимал: иначе они не смогут выжить в этой стране, — а потом помогал им получать гражданство. Он организовал первую спортивную команду в Розето и составил из добровольцев первую пожарную бригаду.

На прошлой неделе мои рабочие сделали больше тысячи тюков. И за каждый тюк сверх тысячи я получила по пять центов. Этими деньгами я больше всего горжусь. Дженкинс был уверен, что мне их не видать, поэтому так приятно было войти к нему в кабинет и сообщить, что мы перевыполнили план.

Когда я заняла место Эльмиры Клементс, то стала добиваться улучшения условий труда. Я потребовала, чтобы машины расставили по-другому. В результате производительность труда заметно выросла. Да и качество работы улучшилось. Я потребовала для всех рабочих гладильного цеха перчатки до локтя. У меня на запястье навсегда останется шрам от ожога в мой первый день на фабрике. И я не хочу, чтобы мои рабочие подвергались такому риску.

Скоро будет год, как я работаю на фабрике, из них шесть месяцев — начальником цеха. Я не задумываюсь, нравится мне моя работа или нет, а просто стараюсь делать ее хорошо. К тому же, получая зарплату, я понимаю, как важно, что работаю. Моя семья нуждается в моей помощи. И я рада, что могу ей помочь.

Алессандро трудится вместе с папой на ферме, а мы с Еленой и малышкой живем в городе. Регулярно заходит речь о том, чтобы продать дом на Дьюи-стрит, но я довольна, что это пока только слова: отсюда легче добираться до фабрики. Есть и еще одна причина не продавать дом: в этом году Диана пойдет в школу в Розето. Моей младшей сестренке не придется работать на фабрике.

Ранним утром в понедельник Четти догоняет меня, и мы вместе идем на фабрику.

— Энтони Маруччи пригласил меня на свидание. В эту субботу. Мы поедем в кино в Истон. Хочешь с нами?

— Нет, спасибо. Третий лишний.

— Да ладно. У Энтони много друзей. Франко Цоллерано, например, ты очень нравишься.

— Ну нет. Уж больно он самодовольный.

— Все они такие. Он просто хочет произвести на тебя впечатление. — Четти бросает на меня проницательный взгляд. — Я кое-что слышала о Ренато. Кто-то из девочек слышал от его отца, что он сегодня возвращается.

Я застываю от неожиданности. Почему он не написал, что возвращается? С тех пор как он прислал то письмо об Ассунте, мы с ним регулярно переписывались.

Сегодня прибудет машина из Нью-Йорка, и мне придется допоздна следить за погрузкой. Раньше этим занимался мистер Дженкинс, но теперь поручил мне: он мне доверяет, знает, что я пересчитаю все честно и правильно.

Когда раздается гудок, рабочий день заканчивается, фабрика быстро пустеет. Я выключаю основное освещение в главном цеху, захожу в закройный и там, к своему удивлению, вижу Франко Цоллерано. Поскольку механики работают на нескольких фабриках, их видишь далеко не каждый день. Иногда я ловлю себя на том, что высматриваю, нет ли его сегодня, но потом вспоминаю Ренато. Никто не сравнится с Ренато, и тем более какой-то острый на язык механик.

Франко разобрал конвейер и теперь стоит, склонившись над закройным столом, и что-то делает.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Шестеренка полетела. Меняю.

Франко нажимает на рычаг и осторожно вынимает шестеренку. Не понимаю, как он умудряется разбирать все эти мелкие винтики своими огромными руками. Он в одной майке, и я не могу не заметить, какие у него широкие плечи.

— Ты что-то хотела? — Он отрывается от работы и глядит на меня.

— Да нет. Просто вот смотрю на… как ты работаешь. — Я боюсь, что Франко догадался, что я разглядывала его плечи.

— Почему ты не захотела пойти со мной в кино?

Я не ожидала, что он об этом заговорит.

— Ты меня не приглашал, — отшучиваюсь я.

— Тебя приглашала Четти. От моего имени.

— Кто же так приглашает девушку в кино?

— Мисс Кастеллука, не окажете ли вы мне честь в субботу вечером отправиться вместе со мной в кинематограф?

— Нет.

— Вот видишь, даже так не вышло, — смеется Франко. — Тебе нравится кто-то другой?

— Можно и так сказать.

— Я наблюдал за тобой: ты все время ходишь одна. Что-то непохоже, чтобы у тебя кто-то был.

— И тем не менее… Видишь ли, он старше меня и… и знаешь, я не собираюсь с тобой все это обсуждать.

— Но я тоже старше.

— Не настолько.

— Значит, он гораздо старше. Зачем тебе такой старик? Со мной будет веселее.

— Не слишком ли ты высокого о себе мнения?

— Для тебя — нет.

— Ты когда-нибудь слышал о неразделенной любви?

— А кто говорил о любви? — смеется Франко.

— Ну… не о любви… — начинаю выкручиваться я. — Короче, когда кто-то кому-то нравится меньше, чем тот ему.

— Проще говоря, я тебе нравлюсь не так сильно, как ты мне?

— Верно.

Франко обходит стол и приближается ко мне. Я отступаю, думая, что смогу выйти в открытую дверь, но упираюсь спиной в стену.

— Когда-нибудь ты полюбишь меня.

Он подходит вплотную. Я упираюсь руками ему в грудь и отталкиваю его.

— Меня ваша самоуверенность не впечатляет, мистер Цоллерано.

— Значит, еще впечатлит.

Я выбегаю в соседний цех, где грузчики заканчивают свою работу. Прохожу между рядами вешалок, перевожу дыхание. Успокоившись, выглядываю из-за угла: Франко не видно. Должно быть, ушел. Мне становится легче. Я иду к автомату с напитками, беру бутылку содовой, открываю крышку и пью.

— А мне можно глоточек? — в дверях стоит Ренато Ланзара. — Мне сказали, что ты сегодня допоздна. Поздравляю, начальник цеха! — Он подходит ко мне и целует в щеку. — Видел Четти. Она сказала, что ты меня ждала.

— Нет, она не говорила! — Вот я задам Четти, как только она мне попадется.

— Да-да, сказала, что ты скучала по мне каждый день, а она утешала тебя, когда ты проливала целые океаны слез.

— Да я ни разу не плакала! — Господи, как бы мне хотелось сказать ему, что я скучала.

— Странно, а Четти мне по-другому рассказывала, — поддразнивает он и вручает сверток в полосатой оберточной бумаге с бантом. — На, открой.

У меня в руках оказывается шелковый платок с моими инициалами с краю.

— Какая прелесть! Спасибо! — Я гляжу на него и не удерживаюсь, чтобы не подразнить его в ответ: — А ты, конечно, тоже рыдал обо мне круглые сутки?

— Еще бы!

И тут, так же как тогда, на чертовом колесе, он стал целовать меня. Послышался скрип половиц. Мы с Ренато обернулись.

— Простите.

Франко посмотрел на меня с каменным выражением лица, отвернулся и вышел. Но, как ни странно, я не почувствовала себя неловко, наоборот, меня наполняла гордость оттого, что он увидел, как Ренато меня поцеловал. Теперь сам убедился, кого я люблю.

Малышка Ассунта у нас красавица: глазки светло-карие и густые черные волосы. Елена от нее просто без ума, и девочка относится к ней как к матери. Елена старательно заботится о доме Алессандро: моет, убирает, стирает, готовит. Кажется, она нашла свое место в жизни. Никогда прежде не видела ее такой счастливой.

Все свободное от работы время я провожу с Ренато. Мне нравится, как на нас смотрят, когда после ужина мы прогуливаемся по летней Гарибальди-авеню. Ренато знает все тропинки в округе. Мы с ним гуляли по лесу в Поконосе и катались на лодке по реке Делавэр. Он уже окончил колледж и провел год за границей, но все еще не решил, что будет делать дальше. Школе в Розето требуется учитель литературы, но он сказал, что не хочет преподавать.

Сегодня мы поехали на озеро Минеи, неподалеку от Розето. Ренато достает рюкзак из багажника отцовской машины.

— У меня есть для тебя подарок. Ведь чтобы читать, не обязательно ходить в колледж. — Он целует меня и начинает доставать из рюкзака книги: — Начнем с «Ада» Данте, потом прочитаем греческие пьесы: Еврипида, Эсхила, Сократа.

— Я не люблю пьесы.

— Быть не может. — Он снова целует меня. — Куда делась фермерская дочка, готовая умереть ради знаний?

— Пошла работать на фабрику, — едко отвечаю я. — И после рабочего дня она приходит страшно усталая.

Ренато открывает «Ад» Данте.

— Тебе понравится. Тут про веру.

— Думаешь, я обрету веру, если прочитаю?

— Кто знает? — Он передает мне раскрытую книгу.

— Когда-то я хотела знать все, но теперь жизнь стала слишком сложной.

— Так сделай ее проще. Кто это сказал: «Простота, простота, простота?»

— Генри Дэвид Торо в «Уолдене».

— Правильно.

Из Ренато все-таки вышел бы отличный преподаватель. Иногда он говорит совершенно учительским тоном.

— А еще он сказал: «Бойтесь любого начинания, требующего новой одежды». Я вспоминаю его слова каждый раз, когда с фабрики уезжает грузовик, полный наших блузок.

Ренато смеется. Я прячу лицо у него на плече.

— Ты не простая начальница цеха.

— Ага… я еще и твоя девушка. — Я поднимаю на него глаза. — Но ты ведь однажды уедешь? — Ренато крепче прижимает меня к себе, но ничего не отвечает. — Ладно, не хочешь говорить, тогда я скажу: я решила тебя бросить задолго до того, как ты бросишь меня. Я научилась не бояться трудностей и смело с ними бороться. Это умение, которое передается на фабрике от одного начальника цеха к другому вот уже много-много лет, с тех пор как была сшита первая блузка.

Ренато смеется. Для меня во всем мире нет звука приятнее, чем его смех. Когда я с ним, и мы счастливы, и кажется, что в мире нет ничего невозможного, — именно в эти моменты я больше всего боюсь его потерять. Меня пронизывает страх, от которого невозможно избавиться даже в этот солнечный летний день.

Я возвращаюсь домой вечером после работы. Меня встречает Елена:

— Нелла, у меня плохие новости. Сегодня умер отец Ренато.

— Я же видела его только вчера! — не могу я поверить своим ушам.

— Он умер мгновенно от инфаркта.

Не раздумывая отправляюсь в дом Ренато на Гарибальди-авеню. На крыльце собрались люди. Я здороваюсь и прохожу внутрь. Меня потрясает чистота в доме. Мать Ренато умерла много лет назад, и у него нет ни братьев, ни сестер, так что долгие годы они жили с отцом вдвоем, и тем не менее все кастрюли начищены, а на подоконниках стоят горшки с цветами. Ренато оказался в кухне.

— Ренато, это такое горе, что твой отец…

Он обнимает меня:

— Я был с ним. — У него в глазах стоят слезы. — Я благодарю Бога, что успел проститься.

Почти весь город собрался на похороны Николы Ланзары. Ренато произнес панегирик, такой трогательный, что даже те, кто при жизни не слишком хорошо знал старшего Ланзару, почувствовали себя ближе к нему. Я вместе с Ренато провела ночь у гроба его отца и сидела рядом с ним на похоронах.

Пока Ренато прощался на крыльце со своими родственниками из Филадельфии, я убрала со стола посуду. Соседи помогли приготовить обед, а Ренато вел себя как настоящий джентльмен и так ухаживал за своими гостями, как будто они были приглашены на пир, а не на похороны.

— Хватит хлопотать, отдохни, — говорит Ренато, входя в кухню.

— Зачем? Я с удовольствием все уберу.

Я подхожу к нему, обнимаю, и он начинает плакать. Он плачет все горше, а я все крепче его к себе прижимаю.

— Мне уже его не хватает, — говорит Ренато. — Я очень его любил.

— Я знаю. И он это знал.

— Теперь я остался совсем один. — Ренато отворачивается.

— Ты не один. У тебя есть я, Ренато.

— Не бойся, я справлюсь, — отвечает он, не глядя на меня.

Он выходит из кухни. Я с ужасом понимаю, что не знаю, что делать. Хочет ли он, чтобы я осталась? Или надо уйти и дать ему побыть одному? Я иду в гостиную, но его там нет. Заглядываю на лестницу и вижу свет в одной из комнат на втором этаже. Я поднимаюсь по ступенькам, вхожу в спальню. Ренато сидит на кровати, обхватив руками голову. Он весь сотрясается от рыданий — так можно плакать, только когда потерял очень близкого человека. Мне тяжело на него смотреть. Я забираюсь на кровать и обнимаю его. Он не отталкивает меня.

— Я люблю тебя, — говорю я тихо. — Разреши мне любить тебя.

Ренато качает головой, но на самом деле это не значит «нет». Я покрываю его лицо поцелуями, и постепенно он прекращает плакать. Сердце у него бешено стучит, и я осторожно целую его. Ренато успокаивается, дыхание его становится ровнее. Он тоже нежно меня целует, и в это мгновение я понимаю, что хочу отдать ему все, что у меня есть. Если бы я могла, то отдала бы ему весь мир, я сделала бы так, чтобы его отец был жив, я сделала бы так, чтобы он больше никогда не плакал. Ренато расстегивает мне платье. А я думаю: «Он не должен быть одиноким, я всегда буду с ним, всегда-всегда». Я думаю об отце Импечато, о свадьбах, о кольцах, о брачных обетах — но сейчас ничто не имеет значения. Я люблю Ренато Ланзару.

Он моя настоящая и единственная любовь.

— Как Ренато? — спрашивает меня Четти во время обеденного перерыва.

— Так себе, — признаюсь я.

С тех пор как умер его отец, Ренато от меня отдалился. Я всеми силами пытаюсь его вернуть, но он погружается все глубже в какую-то черную пропасть.

— Четти… — сдаюсь я. — Не знаю, что делать. Я уже все перепробовала. Я тянусь к нему, а он меня отталкивает.

— Просто будь рядом, — говорит она. — Это все, что ты можешь для него сделать. А когда он справится со своим горем, то сам поговорит с тобой, и у вас снова все будет хорошо.

После работы я иду домой по Гарибальди-авеню. Надо зайти к Ренато узнать, не хочет ли он пойти к нам ужинать. Подойдя к крыльцу, я замечаю, что все шторы задернуты. Стучу. Никто не открывает. Тут я замечаю конверт, засунутый между дверью и косяком. Вытаскиваю. Я узнаю почерк. Руки у меня начинают трястись. Письмо адресовано мне. С глубоким вздохом опускаюсь на ящик, в который молочник ставит бутылки с молоком.

Дорогая Нелла!

Я долго не решался написать тебе это письмо, потому что мне хотелось бы, чтобы ты меня не забывала и чтобы у тебя остались обо мне только хорошие воспоминания. Прости меня, но я должен уехать, иначе я не смогу найти себя. Я очень дорожу тем, что у нас было, но это неправильно. Я поступил с тобой нечестно, воспользовался, как утешением, когда мне было тяжело. Я хочу, чтобы ты была счастлива. А я не могу дать тебе ни счастья, ни покоя.

Но я всегда буду думать о тебе с любовью.

Твой Ренато

Встаю, держась за стену. Пытаюсь успокоиться. Запихиваю письмо в карман. Сожгу потом, когда найду спички.

Это Рождество оказалось печальным для всей нашей семьи, хотя у каждого была своя причина для грусти. Мама и папа думают об Ассунте. Мне плохо без Ренато, а мои младшие сестры чувствуют, что жизнь на ферме, которая им так нравилась, долго не продлится. Алессандро хочет серьезно заняться торговлей и открыть свой магазин в городе, а без его помощи папа не справится. Алессандро уговаривает маму и папу переехать в город, но они пока раздумывают.

Елена поставила елку в гостиной на Дьюи-стрит и пригласила всех на рождественский ужин. Елена подает мне подсвечники: их надо поставить в центре стола.

— Нелла, я хочу с тобой поговорить. — Елена очень серьезна.

— Конечно. Давай.

— Я люблю Алессандро, — тихо говорит она.

— Ну да, я его тоже люблю…

— Нет, не как брата, — перебивает она.

— Ты любишь Алессандро? — громко переспрашиваю я. Смысл ее слов до меня доходит с трудом. Ведь Алессандро — муж Ассунты.

— Он предложил мне выйти за него замуж. Что ты об этом думаешь?

— Даже не знаю…

Я правда не знаю, что и думать. Мне никогда не приходило в голову, что Алессандро, муж Ассунты, и Елена полюбят друг друга. Все, кто видел Елену с малышкой, удивлялись, до чего же она ее любит. Она стала матерью для этого ребенка. Но в самом ли деле она любит Алессандро? Однажды я видела их в саду с маленькой Ассунтой: они играли с ней и смеялись. По вечерам, когда Елена мыла посуду, Алессандро сидел рядом, они разговаривали. Они казались просто хорошими друзьями.

— Я думаю… Алессандро — хороший человек. Ты действительно его любишь?

— Очень! Меня мучает только мысль об Ассунте.

— Елена, — я беру ее за руку, — я уверена, Ассунта хотела бы, чтобы ее дочь воспитывала хорошая женщина. Ты уже говорила с мамой и папой?

— Нет еще. Я боюсь. Они, наверное, решат, что это неуважительно по отношению к памяти Ассунты.

— Не думаю. Ты удивишься, но мама и папа хотят, чтобы ты была счастлива. И они любят Алессандро. Прошел уже год. Тебе не в чем винить себя, ты не сделала ничего плохого.

— Я знаю, но… — голос у нее дрожит, — как я жалею, что не встретила его первой. Чтобы он полюбил первой меня. Чтобы малышка была нашим ребенком. Когда Ассунта была жива, я всегда находилась в ее тени. И меня мучает такое чувство, что мой долг — оставаться в тени. Такова моя судьба.

— Не может быть, чтобы это была твоя судьба. Не мучь себя: ты же тут ни при чем. Так случилось.

— Ты будешь подружкой невесты на свадьбе? — с облегчением спрашивает она. Елена рада, что я не осуждаю ни ее, ни Алессандро.

— С удовольствием.

Отец Импечато обвенчал Алессандро Паджано и Елену Терезу Кастеллуку 31 декабря 1926 года. Мама рада за Елену. Папа не проронил ни слова. Не потому, что был против свадьбы, просто этот брак всегда будет ему напоминать о потерянной дочери.

Рома и Диана на зиму переехали к Елене и Алессандро. Отсюда им ближе до школы, и они могут помогать ухаживать за ребенком. В доме стало тесно, и я вернулась на ферму.

— Тут так пусто, когда ты в городе, — говорит мама. — Я рада, что ты дома.

— Я тоже, — обняла я ее. — Все, иду спать.

Я поднимаюсь наверх в ту комнату, которую делила с сестрами. Раздеваясь, думаю о том, как моя жизнь пошла вспять. Я становлюсь незамужней сестрицей, хотя никогда на эту роль не претендовала. Я вешаю платье на крючок, на который вешала штанишки и фартук, когда была маленькой.

Каждый вечер перед сном перечитываю последнее письмо Ренато, пытаясь найти в его словах какой-то новый смысл. И каждый раз даю себе честное слово, что завтра же сожгу его, и каждый раз что-то мешает мне это сделать.

От Ренато нет никаких вестей.

Я уверена, что он теперь счастлив с другой. Она, конечно, образованная и красивая, и все свое время она посвящает ему. Четти считает, что мне надо найти нового парня. Но мне никто не нужен. Никто не сравнится с Ренато.

— Мама, Я не пойду.

— Ну, пожалуйста, Нелла. Беатриче Цоллерано пригласила на ужин всю нашу семью.

— Я знаю, что вы задумали. Хотите выдать меня за Франко. Но я не хочу.

— Да не пытаюсь я ни за кого тебя выдавать! — говорит мне мама. — Просто Елене очень важно, чтобы ее приняли соседи теперь, когда она вышла за Алессандро.

— Вот пусть и идут на ужин.

— Франко хочет, чтобы ты пришла.

— Мам, я знаю, что он хочет, чтобы я пришла. Он много раз меня приглашал. И я всегда отказывалась.

— Но почему? Он такой красавец.

— Потому что… мама, я…

— Его уже нет. Он уехал. Ренато уехал и не вернется. Беатриче пригласила всю семью. И представь, как это будет выглядеть, если только одна ты не придешь.

Я сдалась. Если Елена и Алессандро хотят наладить отношения с жителями Гарибальди-авеню, я не стану им мешать.

Дверь нам открывает миссис Цоллерано.

— Входите-входите. Добро пожаловать!

Мистер Цоллерано забирает наши пальто. Из кухни выходит Франко. В руках у него поднос с бокалами. Первый бокал он протягивает моему отцу, потом раздает всем остальным. На нем синий саржевый костюм и серый шелковый галстук.

— Спасибо, что пришла, — говорит он, поравнявшись со мной, и тут же оглядывает меня с ног до головы: — Ты сегодня очень красивая.

— Спасибо. — Я беру бокал с подноса.

За столом я оказываюсь рядом с Франко. Разговор идет веселее, чем я ожидала. На угощение приготовлены курица и полента, салат, несколько видов сыра и эклеры с кремом.

Мужчины ушли курить в гостиную, а мы с Еленой предложили миссис Цоллерано помочь ей убрать со стола. Она удивляется, глядя, как быстро мы моем посуду. Когда мы уходим, Франко вызывается проводить нас.

Мы идем по Гарибальди-авеню мимо бывшего дома Ренато, и я снова вспоминаю о нем. Всю дорогу домой я молчу, а Франко разговаривает с Еленой. Наконец все заходят в дом, и мы с Франко остаемся вдвоем.

— У тебя прекрасная семья, — говорит Франко.

— И у тебя тоже. Передай спасибо своей маме: пирожные были просто чудо. Лучше чем в «Марчелле».

— Передам, — улыбается он. — А кстати…

— Только не говори, что опять хочешь пригласить меня на свидание?

— А ты опять откажешься?

— Скорее всего.

— Ну, давай я все равно попробую, а ты ответишь первое, что придет тебе в голову. Хочешь сходим как-нибудь в кино?

— Не знаю.

Франко качает головой и спускается с крыльца. Потом оборачивается и смотрит на меня.

— Ты все еще любишь Ланзару?

Его прямота застала меня врасплох.

— А что, заметно?

— Вообще-то — да. А я надеялся, что ты его уже забыла.

— Нет, не забыла и никогда не забуду.

— Никогда? — удивленно переспрашивает Франко.

— Видимо, ты никого не любил, иначе понимал бы, что любовь в две минуты не забывается.

Франко качает головой:

— Но я же не знал… Я видел вас тогда на фабрике, но не думал, что…

— Что ты не думал? И вообще, зачем ты за мной шпионил?

— Не шпионил я за тобой! Ты бы еще посреди фабрики стала с ним целоваться! Тоже мне начальница цеха!

— Что ты знаешь о моей работе? Что ты вообще знаешь об ответственности? — уже почти кричу я.

— Эй, хватит на меня орать! Это он тебя бросил, а не я!

Его слова причиняют мне боль, потому что я знаю: это правда. Я перевожу дыхание, успокаиваюсь.

— Прости меня, Франко. Прости, что я так сказала. Но ты бы тоже был злой и нервный, если бы все, чего тебе хотелось, было недоступно. Даже мелочи.

Я поворачиваюсь и собираюсь зайти в дом. Пора заканчивать этот разговор.

— А ты думаешь, у меня есть все, что я хочу? — тихо спрашивает он. — Я сегодня, между прочим, надеялся на поцелуй, но, кажется, теперь уже рассчитывать не на что.

Я гляжу на него с крыльца.

— Естественно.

Я отворачиваюсь, берусь за ручку и уже собираюсь открыть дверь, как Франко взлетает на крыльцо, притягивает меня к себе и целует. Его поцелуи не похожи на нежные поцелуи Ренато. Они такие страстные, что кажется, он мечтал об этом всю жизнь. Я не ожидала от него такой пылкости и не думала, что у него хватит смелости поцеловать меня против моей воли.

Вскоре он отпускает меня и спускается с крыльца.

— Это больше никогда не повторится! — кричу я ему вслед.

— Посмотрим, — говорит он через плечо, переходя Дьюи-стрит.

Часть вторая

1931–1966

Глава седьмая

Через несколько дней мне исполнится двадцать один год, и, хотя все подшучивают надо мной, что скоро я стану наконец совершеннолетней, больших изменений в моей жизни не предвидится.

Мама и папа теперь каждый январь уезжают в Италию, а к Пасхе возвращаются в Пенсильванию. Папа сдал ферму в аренду своим двоюродным братьям из Италии. Они платят ему ренту с земли и определенный процент от прибыли, которую приносит все хозяйство. Папе сейчас сорок восемь, а маме сорок шесть, им обоим нравится, что можно зарабатывать на жизнь, не поднимаясь на рассвете и не работая до самого вечера. В самом разгаре Великая депрессия, но, как это ни странно, наш тихий уголок она почти не затронула. Фабрика работает по-прежнему, а так как жители Розето привыкли сами выращивать фрукты и овощи, консервировать их на зиму, делать вино, привыкли держать коров и свиней, еды всем хватает.

Когда мама с папой возвращаются в Розето, они всегда рады видеть внучат: Ассунте уже исполнилось шесть, а у Алессандро и Елены появилось еще двое детей — дочка Аурелия и сын Питер. Алессандро выкупил вторую часть дома, и мы с мамой и папой живем с ними.

Я все еще не замужем, и мне это даже нравится. Работа заменяет мне мужа. Я знаю, что тружусь не зря, а когда получаю зарплату, предъявляя чек в Первом государственном банке в Бангоре, то испытываю полное удовлетворение.

— Вы хотели меня видеть? — Я сажусь в кабинете мистера Дженкинса.

— Мы меняем курс, — говорит он. — Все эти годы модели для нас придумывали Розенберги с Лонг-Айленда, но теперь Розенбергам не придется ничего придумывать. За них это будут делать другие.

— Но кто?

— Голливуд. Розенберги сейчас работают с человеком, который срисовывает одежду с той, что можно увидеть в современных фильмах. Он отдает свои рисунки Розенбергу, а тот в свою очередь делает с этих рисунков выкройки. Блузки называют по имени актрисы, которая их носила. Например, нашим первым заказом будет матроска под названием «Джоан Кроуфорд» — из фильма «Танцуйте, дураки, танцуйте». — Мистер Дженкинс бросает мне через стол набросок.

На рисунке я узнаю мисс Кроуфорд — волевой подбородок, изогнутые брови. Ее нарисовали по пояс, а в углу изображены детали выкройки.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спрашивает он.

— Это так необычно, что может сработать. Вы хотите, чтобы покупательница пошла в кино, увидела в фильме любимую актрису в какой-то блузке, отправилась в магазин и нашла там точно такую же блузку?

— Совершенно верно. Не успеет Мирна Лой приготовить мартини, а мы уже сошьем то, что на ней надето. А готовые блузки поступят в продажу сразу после выхода фильма.

— А если этот фильм провалится?

— Мы же назовем блузку по имени актрисы. Каким бы ни был фильм, поклонницы толпами пойдут в магазин, чтобы выглядеть как их любимая звезда.

Выйдя из кабинета мистера Дженкинса, я встречаюсь с Четти в отделе готовой продукции.

— Что делаешь первого июня? — спрашивает меня Четти, не дав мне рассказать о новой идее мистера Дженкинса.

— Я занята.

— Отложи все свои занятия. Энтони Маруччи попросил моей руки, и я согласилась. Ты будешь подружкой невесты!

— Поздравляю! — Я обнимаю ее. — Я так рада за тебя!

За обедом я рассказываю Четти о новом курсе на фабрике. Она считает, что это отличная идея. Теперь мы будем работать с новыми выкройками, и нам придется кое-чему обучиться. Я часто задерживаю девушек после работы и обучаю их. Совсем скоро мы сможем выпускать новую продукцию теми же темпами, что и старую.

Новые образцы начинают поступать к нам с такой же скоростью, с какой до Розето доходят новые фильмы: «Кароль Ломбард» — блестящая блуза из шифона, «Констанс Беннетт» — шелковая туника с сатиновым воротничком, «Барбара Стэнвик» — кофта из пике с декоративным жилетом. Я знаю, что эти модели будут хорошо продаваться, по крайней мере все наши работницы горят желанием их приобрести.

На мой день рождения Четти и Энтони приглашают поехать с ними в ресторан. Прежде чем пойти домой переодеться, мне нужно еще кое-что доделать. Я читаю отчет и тихо посмеиваюсь. С тех пор как мы начали выпускать блузки по «голливудским» образцам, уровень продаж поднялся на тридцать процентов. Несмотря на то что работа в целом стала сложнее, моих работниц очень вдохновляет, что они шьют те же блузки, которые носят голливудские звезды.

В мой кабинет входит Франко:

— Я слышал, у тебя день рождения.

— Мне исполнился двадцать один. Теперь я стала совсем старой.

— А я все равно старше тебя.

— С этим я спорить не собираюсь.

Я возвращаюсь к работе. Франко стоит передо мной.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спрашиваю я.

— Я еду к одной девушке из Бангора.

— Прими мои поздравления. — Стараясь скрыть удивление, я возвращаюсь к работе.

— Нелла!

Я поднимаю голову.

— Я не буду приглашать тебя на свидание. Просто хочу, чтобы ты ответила мне на один вопрос. Почему ты не хочешь пойти со мной куда-нибудь?

Честно говоря, я никогда и не задумывалась, почему отказываю ему. Это как-то вошло у меня в привычку. Да, он привлекает меня физически, но и только. Мне никогда не будет так интересно разговаривать с ним, как с Ренато.

— Франко, если у тебя есть девушка в Бангоре, зачем ты спрашиваешь о нас?

— Потому что, если бы ты сказала, что дашь мне хоть один шанс, я бы никогда больше не взглянул ни на одну девушку, кроме тебя.

Я смотрю в свои бумаги. Мне нравится его настойчивость. Говоря по правде, субботними вечерами мне бывает очень одиноко. В кинотеатре показывают столько разных фильмов, а я сижу с детьми, и, хотя мне нравится возиться с ними, все же я бы хотела, чтобы у меня были свой дом и семья.

— Франко, я тебе не нужна. Я далека от совершенства.

Он смеется:

— Я тоже. Всего одно свидание. И все. Дай мне шанс.

Передо мной стоит хороший итальянский парень, который хочет сделать меня счастливой. Что плохого, если я с ним поужинаю?

— Ладно. Я согласна на свидание.

Его лицо озарилось широкой мальчишеской улыбкой.

— Когда?

— Как насчет следующей субботы?

— Отлично. Значит, в субботу.

Всю неделю, с того дня, как он меня пригласил, и до того момента, когда он должен был приехать за мной, я думаю о нем. Кое-что в нем мне нравится. С ним всегда весело, и он кажется очень привлекательным. Но я не могу себе даже представить, о чем буду с ним разговаривать.

Раздается звонок в дверь, Елена идет открывать. Я быстро брызгаю на себя духами и бросаю взгляд в зеркало. Сама не знаю почему, я очень хочу быть сегодня красавицей. Четти полагает, что в глубине души я люблю Франко, но не хочу в этом себе признаваться.

— Привет, Франко.

Моя племянница, увидев, как я спускаюсь по лестнице, восторженно присвистывает.

— Да, Ассунта, я с тобой согласен. — Франко подмигивает ей и помогает мне надеть пальто.

Мы желаем всем спокойной ночи. Когда выходим на холодный ночной воздух, я смотрю на Франко.

— Ты красивый, — говорю я ему.

Он расплывается в улыбке:

— Ты правда так думаешь?

— Я бы не стала этого говорить, если бы так не думала.

Пока мы едем по городу, болтаем о работе.

— Я подумал, что отвезу тебя в одно необычное место, — говорит он, выезжая из Розето и сворачивая с главной дороги.

Озеро возле клуба «Охотники и рыболовы» уже покрылось льдом и теперь блестит в лунном свете. Франко останавливает свой двухдверный «хадсон» у самого берега.

— Я сейчас к тебе подойду, — говорит он.

— У меня нет ботинок, — предупреждаю я его, когда он открывает мне дверь. Я смотрю на свои выходные туфли — черные атласные лодочки на каблуке — и убираю ноги в машину.

— А у меня есть для тебя подходящая обувь. — Он достает с заднего сиденья резиновые сапоги. Как принц в «Золушке», он снимает с меня туфли. Потом надевает на мои ноги в чулках резиновые сапоги и помогает вылезти из машины. Сапоги мне сильно велики, ходить в них неудобно. Я спотыкаюсь и падаю на него. Он поддерживает меня, и мы смеемся. — Подожди-ка. — Он открывает багажник и достает оттуда большую плетеную корзину. — Мы устроим пикник, — говорит он, улыбаясь.

— Здесь слишком холодно для пикника, — отзываюсь я.

— Сейчас будет теплее, — обещает он.

Франко берет меня за руку и подводит к озеру. Он, видимо, уже заезжал сюда и приготовил все для костра. Когда сухие дрова охватывает яркое оранжевое пламя, Франко вытаскивает из корзины толстое одеяло и приглашает меня присесть. Потом открывает бутыль с вином, наливает в два стакана.

— Ты мне очень нравишься. — Он смотрит на корзину. — Я не хочу, чтобы ты была со мной, если ты меня не любишь. Но еще я вижу, что ты думаешь обо мне хуже, чем я есть. Ты считаешь меня слишком примитивным.

— Я этого никогда не говорила.

— Тогда почему ты все еще мечтаешь о человеке, который уехал? Нас отличает только одно: у меня нет образования.

— У меня тоже нет образования.

— Тебе оно и не нужно. Ты и некоторых профессоров могла бы поучить.

— Ты правда так считаешь?

Я уже давно не думала об учебе. Проходят месяцы, годы, и я думаю о ней все реже и реже. Она превратилась для меня в старую мечту — когда вспомнишь о ней, то оказывается, что она уже не прельщает тебя так, как раньше.

— Забавно. Ты, конечно, можешь подумать, что я для тебя недостаточно умный, но в тебе мне больше всего нравится именно твой ум. Как шестнадцатилетняя девочка может стать начальницей цеха? Ты знаешь, ты ведь стала первой.

— А ты все замечаешь.

— Да, когда мне это интересно. А почему бы и нет? Есть то, что на поверхности, а есть то, что скрывается в глубине. То, что в глубине, и есть правда.

Франко разворачивает сандвич и протягивает его мне. Я откусываю.

Я ставлю свой стакан в снег, беру у Франко его стакан и ставлю его рядом со своим. Потом сажусь к Франко на колени и обнимаю его за шею.

Я вспоминаю, как в первый раз шла на фабрику, вспоминаю, что тогда уже знала, что никогда больше не вернусь в школу. И сейчас, в эту морозную ночь, отпуская свою старую мечту, я отпускаю вместе с ней и Ренато. Я не могу держать свое сердце взаперти до конца жизни, не могу до конца жизни любить мужчину, у которого не хватило смелости даже попрощаться со мной.

— Давай только не будем спешить.

— Как скажешь.

Франко целует меня, и на этот раз он не застает меня врасплох. На этот раз я готова.

Мама Франко теперь самая счастливая женщина на свете, если только не считать мою маму. Миссис Цоллерано счастлива потому, что ее сын Франко влюблен. А моя мама уверена: это благодаря ее молитвам мы с Франко теперь вместе.

Когда я решила быть с Франко, я тут же увидела много плюсов. Он — хороший парень из хорошей семьи. И некоторые мечты, которые были у меня в детстве, наконец сбудутся. Я уехала с фермы в Делаболе, чтобы жить там, где я очень хотела. И вот теперь, когда я выйду замуж за Франко, мы будем жить в городе.

Свадьбу Энтони и Четти я запомню не только из-за прекрасной невесты, красивого жениха и церкви, украшенной белыми гвоздиками и желтыми маргаритками, но и той потасовки, которую устроила тетка Энтони прямо у церкви после венчания.

У Энтони оказалось столько родственников, что они с трудом поместились в половине, предназначенной для семьи жениха. Одна из его тетушек обиделась из-за того, что ей пришлось сидеть в заднем ряду. Когда ее невестка прошагала по проходу под самый конец службы и уселась во второй ряд, тетка отпустила какое-то замечание. Невестка огрызнулась, они обменялись нелицеприятными выражениями, которые, к счастью, потонули в звуках органа, но, когда обе вышли из церкви, в воздухе замелькали кулаки, сумочки и полетели шляпки.

Четти повела себя правильно: не обращая на них никакого внимания, села в свадебный автомобиль с открытым верхом, и они с Энтони отправились в «Пинто Холл», где их ждал праздничный обед.

— Хорошие получились снимки, правда? — говорит Четти. Прошло три месяца, и она показывает мне свадебные фотографии.

Уже прилетел прохладный осенний ветерок, но солнце все еще светит по-летнему. Мы обедаем во дворе.

— Да, чудесные фотографии. Гляди-ка, на них не видно синяка под глазом тети Розы, — показываю я на групповую фотографию семейства Маруччи.

— Кто-то сказал, что та драка — это хороший знак. Впрочем, на свадьбу все хороший знак: дождь, солнце, потасовки, — улыбается Четти. — Надеюсь, что это и правда был хороший знак, потому что скоро везение мне пригодится.

— Почему это?

— Нелла, я жду ребенка.

— Господи! — Я крепко обнимаю Четти, зная, что она этого очень хотела.

— Я надеялась, что у нас с тобой дети родятся одновременно, — говорит она.

— Нет, кому-то надо быть первой, — отзываюсь я. — Ия рада, что первой будешь ты.

— Как ты думаешь, Франко скоро заговорит о свадьбе?

— Не знаю. Я не из тех девушек, которые сидят и ждут, когда наконец можно будет надеть белое платье. Пусть это случится тогда, когда настанет время для этого.

— Его видели в магазине Штекеля, — заговорщицки сообщает мне Четти.

В эту же минуту по ступенькам спускается Франко, держа в руках ящик с инструментами.

— О чем вы тут болтаете, девочки? — спрашивает он.

— О тебе, — отвечаю я.

— Нелла! — в ужасе кричит Четти.

— Правда? — Франко кидает ящик с инструментами в кузов грузовика.

— Тебя видели в магазине Штекеля. Ты покупал кольцо?

— Нелла! — Моя прямота шокирует Четти.

— Мне там часы чинили. — Франко садится в грузовик. — Я заеду за тобой в семь. — Он заводит двигатель и уезжает.

Звучит гудок — обеденное время закончилось.

В тот же вечер, по пути в Истон, где мы с Франко собираемся посмотреть новый фильм с Нормой Ширер «Свободная душа», я рассказываю ему о свадьбе Четти. Он рад за Четти и Энтони, но говорит мало. Может быть, он еще злится на меня за то, что я сказала ему про магазин Штекеля. Наверно, он действительно чинил часы.

Франко усаживает меня в зрительном зале и идет за попкорном. Я разглядываю парочки и гадаю, которая из них поженится, а еще думаю о том, будут ли они потом счастливы. Почему я не мечтаю о свадьбе, не мечтаю стать женой, как многие девушки?

Рядом садится Франко и передает мне пакет с промасленным попкорном, как раз как я люблю. Фильм «Свободная душа» оказывается мрачным и запутанным. Кларк Гейбл играет гангстера. Лайонел Бэрримор — адвоката, который спасает его от тюрьмы. Норма Ширер, дочь адвоката, влюбляется в Кларка Гейбла. Ее отец приходит в ужас, когда узнает, что его дочь без ума от гангстера.

— Сейчас будет самая хорошая сцена, — шепчет Франко.

— Ты что, его уже видел? — шепчу я в ответ.

Он кивает. Странно. С кем он смотрел этот фильм раньше и зачем снова пошел на него?

Кларк Гейбл заявляет Норме Ширер, что считает ее своей женщиной; Норма противится, но потом признается, что любит его и ничто теперь не может их разлучить. Франко берет меня за руку. И внезапно я чувствую что-то холодное на безымянном пальце. Он надел мне на палец кольцо! Я смотрю на изящно ограненный изумруд и вскрикиваю от радости.

— Тсс, — шепчут зрители, сидящие за мной.

Я наклоняюсь и целую Франко. Он обнимает меня и прижимает к себе. Мы целуемся.

— Ты выйдешь за меня? — шепчет он.

— Выйду! — отвечаю я.

Я хочу счастливого будущего и думаю, что Франко именно тот мужчина, с которым я смогу жить и работать.

Отец Импечато собрался на пенсию и завтра, 1 марта 1932 года, будет служить в последний раз — он обвенчает Антонеллу Маргариту Кастеллуку и Франко Даниэло Цоллерано. Елена будет подружкой невесты, а старший брат Франко — шафером. Елена сшила для меня свадебное платье с многослойными юбками из сатина цвета шампанского. Четти, у которой уже виден живот, взяла на себя организацию свадьбы.

Мы сняли двухэтажный кирпичный дом на Гарибальди-авеню, 169, — собираемся жить в нем до тех пор, пока не купим свой собственный.

Когда мы назначили день свадьбы, я тут же пошла в кондитерскую «Марчелла» и заказала свадебный торт — в десять ярусов, бисквитный, с белой глазурью. На самом верху будут красоваться марципановые иголки и катушки с нитками, символизирующие нашу профессию.

Алессандро поехал в Филадельфию за мамой и папой, которые возвращаются домой из Розето-Вальфорторе на две недели раньше. Папа написал мне чудесное письмо. Он сказал, что полностью доверяет моему выбору и что они с мамой гордятся, что я вышла замуж за Франко.

— Ну же! Давайте начнем! — зовет Четти, она стоит наверху церковной лестницы.

— Уже идем! — кричу я из машины Франко.

Он подходит, открывает мне дверь и помогает вылезти.

— Не понимаю, зачем репетировать. Это что, так сложно? — спрашивает он, когда мы поднимаемся по лестнице.

— Отец Импечато хочет, чтобы служба прошла безупречно.

Я открываю дверь и вижу папу.

— Папа, ты так хорошо выглядишь! — Я обнимаю его.

— Я привез кучу подарков из Старого Света. Ты не поверишь своим глазам. Кружева, белье. Твои итальянские родственники так за тебя рады.

— Я и сама рада, папа.

Четти указывает, где мы с папой должны стоять в церкви. Я вижу, как отец Импечато возле алтаря смотрит на часы. Четти ведет меня к алтарю, а Елену заставляет идти немного впереди, потому что она подружка невесты. У алтаря меня ждет Франко. Он высокий, красивый и сильный — такой же, каким я его увидела в первый раз на фабрике.

— Идите туда, — указывает отец Импечато на ступеньку за ограждением. — А ты, Франко, туда. — Он снова куда-то указывает.

Франко берет меня за руку, и мы смотрим на отца Импечато.

В эту минуту из ризницы, которая находится справа от алтаря, выходит священник. Он почему-то кажется мне знакомым, и меня словно притягивает этот человек в длинной черной сутане, который стоит к нам спиной.

Отец Импечато обращается к священнику:

— Отец Ланзара!

Когда я слышу это, меня охватывает смятение, сердце начинает бешено биться в груди. Я крепко сжимаю руку Франко. Священник поворачивается и смотрит на нас. Это Ренато. Мой Ренато.

Четти и Елена, удивленные не меньше меня, подходят ко мне. Франко в полной растерянности смотрит на меня. Наконец я нарушаю воцарившуюся тишину:

— Ренато? Ты стал священником?

— Да, это я, — улыбается он и подходит к алтарю.

Ренато такой же красивый, как и раньше. Он протягивает руку Франко:

— Поздравляю.

Потом берет меня за руку и, отведя взгляд, тепло говорит:

— И тебя тоже.

— Когда ты стал священником? — неожиданно для всех спрашивает Четти.

— Прошлой весной в Риме.

Так вот что произошло с Ренато. Он поступил в семинарию. Но почему? Во всем мире не нашлось бы человека, столь не годившегося для священничества, как он! Он любил женщин, красивую одежду и поэзию.

— Он займет мое место. Это ваш новый пастор, — добавляет отец Импечато. — Епископ решил, что на этом посту должен быть уроженец Розето. И я с ним вполне согласен.

— Я рад вас всех видеть. А теперь продолжайте. Я не стану прерывать вашу репетицию, — говорит Ренато и уходит.

Отец Импечато продолжает рассказывать что-то о церемонии, но я хочу только одного: мне нужно поговорить с Ренато. Я пять лет ждала от него объяснений, и, даже несмотря на то, что скоро собираюсь с Франко на самое святое таинство, я все равно хочу узнать, почему Ренато меня бросил. Франко понимает, что мыслями я уже не здесь, и сжимает мою руку. Но моя связь с ним потеряна. У меня кружится голова. Четти шепчет, что репетиция уже почти окончена. «Тебе нужно на свежий воздух», — добавляет она.

Раннее утро перед моей свадьбой. В доме Елены еще тихо. Я иду на кухню, чтобы сварить себе кофе. Как я любила по утрам уютно устроиться на кухне и в одиночестве завтракать! С завтрашнего дня буду готовить завтрак для Франко, а потом у нас появятся дети, и придется готовить завтрак и для них тоже. Мне становится тоскливо.

Я не понимаю, почему Ренато вернулся в Розето как раз к моей свадьбе. Да еще священником! А если бы он вернулся с женой, я бы отнеслась к его возвращению по-другому? Да! Тогда это бы означало, что он предпочел кого-то мне.

— Доброе утро, — тихо говорит Елена, входя на кухню. — Все в порядке?

— Да, замечательно.

— Не позволяй отцу Ланзаре испортить тебе свадьбу.

Меня всегда удивляло, откуда Елена знает, о чем я думаю.

— Не зови его при мне отцом. Он может быть священником Розето. Но для меня он — мой бывший парень.

— Нелла, тебе надо выбросить его из головы. То, что ты раньше чувствовала, теперь прошло. Если ты и дальше будешь цепляться за прошлое, это помешает твоему браку с Франко.

— Я ни за что не цепляюсь, — вру я.

— Я знаю, каково это — цепляться за прошлое, — говорит она. — Я долго не могла принять Алессандро в качестве своего мужа, а не вдовца, бывшего мужа Ассунты. Мне всегда казалось, что я для него на втором месте. Пожалуйста, пусть Франко не испытывает того же самого.

— Я постараюсь, чтобы так не получилось, — говорю я, жалея Елену за то, что она чувствовала все эти годы.

— Ты выбрала хорошего парня. Он сделает тебя счастливой, если только ты ему это позволишь.

Елена накрывает на стол — детям пора завтракать. Я смотрю, как она спокойно занимается обычными утренними делами. Это ее маленький уголок мира, и она сделала его уютным и гостеприимным. Она нашла свое счастье там, где совсем не ждала. И я клянусь, что сделаю то же самое.

К счастью, новый священник Розето не показался на моей свадьбе. Отец Импечато провел всю церемонию, как обычно спокойно и терпеливо. В церкви пел хор, а в «Пинто Холле» позаботились, чтобы оркестр играл целый час сверх положенного и гости могли протанцевать до утра. Первую брачную ночь мы провели в чудесном отеле в Поконосе.

Из окна нашего номера открывался живописный вид на Делавэрское ущелье, а перина была мягкая и высокая, как облако. Утром мы ели шоколад и болтали о нашем будущем. О детях и о том, что однажды мы поедем вместе в Италию.

В течение пяти лет мысли о Ренато всегда отдавались болью в моем сердце, и мое замужество не смогло сразу все изменить. Я не хочу любить Ренато, я не хочу испытывать к нему это чувство, но по какой-то необъяснимой причине оно не исчезает.

Я поднимаюсь по лестнице в церковь Богородицы на Маунт-Кармель — по субботам я часто хожу на исповедь.

Я никогда не приходила исповедаться, думая о конкретном священнике, с которым я буду разговаривать. Он для меня всегда был лишь проводником между мной и Господом. Поэтому мне было все равно, кто он. Но сегодня я знаю, кто меня будет исповедовать. Я знаю его голос. Когда он плакал, я прижимала его к себе. И в темную исповедальню — единственное место, где мы можем спокойно поговорить, — я хочу прийти чистой.

— Благословите меня, отец, я согрешила.

То ли Ренато не узнает мой голос, то ли притворяется. Он начинает молиться на латыни, но я его останавливаю:

— Ренато, это я, Нелла.

— Нелла? — шепчет он.

— Да, Нелла. Может быть, ты все-таки расскажешь, что с тобой произошло?

— Я хотел тебе все рассказать, когда поступил в семинарию, но потом решил, что лучше оставить тебя в покое.

— Лучше бы ты со мной тогда поговорил.

— Я не ожидал, что они меня сюда пошлют.

— Даже если бы они послали тебя в Китай, тебе бы все равно надо было мне все объяснить.

— Епископ так захотел направить меня сюда, что его невозможно было отговорить. Он мечтает открыть здесь католическую школу. И больницу. Он видит во мне второго отца Де Ниско.

Мне становится его даже жалко. Как бы я ни страдала из-за него, Ренато был действительно наказан очень сурово — его снова прислали священником в город, где он вырос и в котором потерял душевный покой.

— Письмо, которое ты мне оставил, было оскорбительным.

— Я находился в смятении. Я не хотел обманывать тебя.

— Если ты захотел стать священником, то должен был просто поговорить со мной, и все. Что я должна была думать все эти пять лет?

— Прости, Нелла! Прости. Я раскаиваюсь, что так поступил.

— Знаешь что? Какая ирония! Ты сидишь здесь, чтобы прощать людей. Так вот, я не могу тебя простить.

Сказав это, я встаю и отдергиваю бархатный занавес. Я долго стою перед церковью, прежде чем вернуться домой к своему суженому — Франко Цоллерано. Я в первый раз вышла из исповедальни без отпущения грехов.

Глава восьмая

Когда сообщили, что мистер Дженкинс скончался у себя дома, в Нью-Джерси, мы с Франко не удивились. К осени 1939 года Дженкинс передал управление фабрикой мне, да еще раз в месяц приезжал его сын Фредди, чтобы все проверить. Мистер Дженкинс пытался работать до самого конца, несмотря на слабое сердце, а потом и рак, но постепенно так ослаб, что уже не мог приезжать из Нью-Джерси в Розето. Он полностью доверил мне свое дело, и я старалась его не подводить.

Теперь у нас двое детей — шестилетний сын Франко-младший (мы зовем его Фрэнки) и двухмесячная Селеста. Мы с Франко мечтаем открыть собственную фабрику, но на то, чтобы накопить начальный капитал, уйдет еще несколько лет.

— Нелла, дорогая! — ласково будит меня Франко.

Я открываю глаза и вижу мужа и сына в верхней одежде.

— Который час?

— Двенадцать ночи, — хихикает Фрэнки и тянет меня за руку, чтобы я быстрее встала.

— Вы что, с ума сошли?

— Папа приготовил нам сюрприз, — объясняет Фрэнки. — И он не хочет говорить, что это.

— Одевайся, — говорит Франко. — Папа с мамой присмотрят за Селестой. К утру мы вернемся.

— Ладно, ладно.

Я натягиваю на себя одежду и спускаюсь вниз. Франко взял с собой термос и печенье.

— В путь! — говорит Франко, открывая дверь.

После нашего первого свидания Франко Цоллерано уже не раз преподносил мне самые неожиданные сюрпризы — мы часто ездили в какие-нибудь необычные места. Мне надо бы сообщить ему, что он перегнул палку, подняв нашего сына посреди ночи, но я молчу.

Скоро Фрэнки засыпает. Франко слушает радио и что-то насвистывает. Я гадаю, что же он придумал на этот раз.

— Дорогой, куда мы едем? — спрашиваю я, когда до Филадельфии остается несколько километров.

— Увидишь.

Франко тормозит на стоянке, позади автобусов и грузовиков. Когда он выключает двигатель, Фрэнки просыпается:

— Мы уже на месте?

— На месте. Пойдем, сынок.

Франко берет сына за руку и ведет по стоянке.

Я иду за ними и, обходя автомобили, понимаю, что мы приехали туда, где расположился цирк-шапито «Братья Ринглин, Барнум и Бейли».

— Смотри, сынок.

Посреди поля, как парашют, лежит брезент в бело-рыжую полоску. Вдруг звучат фанфары, и по пандусу спускаются три слона и три дрессировщика. Они встают по разные стороны от брезента. Один из дрессировщиков громко свистнул, а другой закричал: «Взялись!» Слоны обхватили хоботами шесты, и в считаные секунды над полем встал купол цирка.

Широко распахнув глаза, Фрэнки смотрит на происходящее, не в силах поверить в такое чудо.

— Они подняли купол, папа.

— Ага. Всю работу выполняют слоны, — отвечает Франко.

Я вижу, как радуются мои муж и сын. На глазах у меня застыли слезы. Франко смотрит на мир совсем не так, как я. Он любит показывать другим чудеса. Я плачу — не из-за того, что мой сын так восхищен, и не из-за того, что мне позволили увидеть настоящую любовь между отцом и сыном. Нет, я плачу о себе. Я верю только в то, что вижу, я не умею веселиться и, значит, не умею жить. Мне кажется, что я люблю по-настоящему, но это не так. Я не могу подарить своему мужу ощущение полета, а своим детям — ощущение чуда.

— Нелла, ты можешь в это поверить? — Франко смотрит на бело-рыжий купол, который теперь держится на шестах и готов к представлению.

— Это восхитительно, — тихо говорю я, и мы смотрим на вереницу животных, которые заходят под чудесный купол. Медведи, тигр, лев, а за ним слоны один за другим исчезают под брезентовым куполом.

— Я такого еще никогда не видел, — говорит Фрэнки отцу. — А ты, мама?

— Я тоже, — соглашаюсь я.

— Ты не пойдешь! Ты уже старый!

— Мне всего тридцать три года.

— Вот-вот — старый! — говорю я мужу, зная, что несколько жителей Розето уже вступили в армию и воюют против Муссолини и Гитлера.

— В армии так не думают.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — умоляю я, но Франко уже все решил.

— Тебе есть кому помочь. Пока идет война, твои родители не поедут в Италию, да и мои родные живут напротив. Я хочу сделать то, что велит мне мой долг, — говорит Франко.

— Долг должен велеть тебе остаться с женой и детьми.

— Им нужны механики. А на свете нет такой машины, которую бы я не смог разобрать и собрать заново.

— Пожалуйста, Франко.

— Нелла, если и есть такая женщина, которой не нужен мужчина, так это ты. — Он целует меня в лоб. — Я хочу показать сыну, как нужно любить родину, и я не смогу этого сделать, если останусь здесь и продолжу работать на фабрике.

Все члены семьи Паджано, Цоллерано, Кастеллука, наши дети и я едем в Нью-Йорк смотреть, как Франко будет принимать присягу. Ради детей я стараюсь казаться сильной, хотя Фрэнки уже сейчас считает отца героем, а Селеста слишком мала, чтобы понимать, что происходит.

Из многих семей в Розето мужчины ушли на фронт: младший брат Четти Оресте, двоюродный брат Франко Пол. Почти у каждой работницы с фабрики на войну ушел муж, брат или любимый. Мы все молимся о победе и о том, чтобы она пришла поскорее. Нам, итальянцам, приходится воевать со страной, из которой мы родом. Но у моего мужа нет никаких сомнений относительно Муссолини.

— Он должен уйти, — просто говорит Франко.

Франко целует на прощание отца с матерью, Фрэнки и Селесту. Потом обнимает и целует меня. Когда я иду с ним ко входу в здание призывной комиссии, он молчит. Впервые за все время нашего брака он молчит, а я болтаю без умолку. Я стараюсь собрать воедино все наши мечты, обещаю ему, что позабочусь о детях, что, когда он вернется, мы откроем свою собственную текстильную фабрику.

— Я не волнуюсь, — говорит Франко.

— Это хорошо. Значит, ты будешь осторожен, — пытаюсь я улыбнуться.

— Я буду осторожен, — обещает он.

— Ты знаешь, что я очень люблю тебя, — говорю я.

— А я люблю тебя.

— Возвращайся ко мне.

— Вернусь, Нелл. Обещаю.

С тех пор как Франко уехал, прошло девять месяцев. Фрэнки пишет своему папе раз в неделю. Он представляет, как Франко летает на бомбардировщике или с автоматом наперевес участвует в битве. На самом деле Франко работает на фабрике, выпускающей снаряжение для армии, в Англии. Он ремонтирует самолеты после сражений.

Перед нашей фабрикой останавливается правительственный автомобиль, и, как только весть об этом облетает все цеха, гул швейных машин стихает.

— О нет, — шепчет Четти. — Дурные вести.

Мое сердце бешено колотится в груди, когда к нам направляется молодой офицер.

— Вы кого-то ищете, сэр?

— Кончетту… Я не могу выговорить ее фамилию.

— Маруччи? — дрожащим голосом спрашивает Четти.

— Так точно, мэм.

— Это я.

— Правительство Соединенных Штатов Америки выражает вам свое соболезнование…

Когда офицер произносит имя Оресте Риччи, брата Четти, по ее лицу бегут слезы. Офицер разворачивается и уходит.

Четти склоняет голову и начинает молиться. Я тоже склоняю голову, но меня переполняет горе; я беззвучно произношу слова молитвы, но на самом деле совсем не молюсь. Если бы погиб мой брат, мне было бы не до Бога. Зачем молиться Богу, если Он забрал у меня моего близкого? Но Четти не такая. Она отдается вере полностью, без остатка.

На заупокойную мессу по Оресте Риччи, которая проходит в церкви Богородицы на Маунт-Кармель, собираются все женщины и мужчины, у которых сыновья, братья и мужья ушли на войну. Ренато читает прекрасный панегирик, он вспоминает Оресте в детстве и рассказывает историю семьи Риччи.

Мы выходим из церкви, и на улице нас встречает холодный ноябрьский ветер.

— Нелла, ты как? — Ренато идет ко мне сквозь толпу. — Есть вести от Франко?

— Он все еще в Лондоне. Пока все нормально.

— Можно с тобой поговорить?

— Конечно.

— Тогда идем.

Мы пересекаем площадь перед церковью и направляемся к дому священника. Ренато проводит меня в свой кабинет.

— Я давно не видел тебя в церкви. Почему?

— Мы теперь ходим в церковь Святой Елизаветы в Пен-Аргиле.

— Почему?

— Так решил Франко.

— Это из-за меня?

Я киваю.

— Этого я и боялся.

Я смотрю ему прямо в глаза, такие же ярко-голубые, как раньше. Ренато уже почти сорок, и в нем появилась уверенность, которая приходит вместе с опытом. Под его руководством прихожане построили начальную школу. Этой осенью он собирается огородить место для католической школы. Еще он намерен построить больницу. Когда дело касается заботы о своих прихожанах, он неутомим.

— Эта работа тебе к лицу, Ренато.

— Твоя работа тебе тоже к лицу. Ты так же прекрасна, как и раньше.

Его слова смущают меня. Они неуместны, но я всегда мечтала их услышать. Я всегда рада услышать, что он обо мне думает, пусть даже столько лет спустя.

— Спасибо, — шепотом отвечаю я.

Я склоняю голову и на этот раз молюсь по-настоящему. Пожалуйста, Господи, пусть Франко поскорее вернется домой.

Глава восьмая

— Левее, Франко! — кричу я своему мужу. Он стоит на стремянке. — И пониже. — Франко вешает вывеску: большая доска на двух цепочках. — Вот так, отлично! — командую я, прикрывая глаза от солнца.

Я достаю из кармана солнечные очки, надеваю их и читаю белые буквы на красном фоне: «Текстильная компания „Нелла“, основана в 1945 году».

— Ну как? — спрашивает Франко, спускаясь со стремянки.

— Надо было назвать ее «Текстильной компанией семьи Цоллерано».

— Да ну, слишком длинно. К тому же так я все время буду помнить, ради кого столько работаю, — шутит Франко и обнимает меня за талию.

Как мы и рассчитывали, когда Франко вернулся с войны, мы взяли кредит и открыли собственную фабрику. Фредди Дженкинс страшно рассердился, а когда еще почти все его швеи перешли к нам, он пришел в ярость. В итоге он закрыл свою фабрику в Розето.

Папа приехал к нам. Он соскучился по внукам: Фрэнки уже двенадцать, а Селесте — шесть. Когда мы с Франко следим за погрузкой готового товара, приходится возвращаться домой поздно, но мама Франко следит за детьми и готовит им обед.

— Тетя Нелла, вы мне поможете? — спрашивает подбежавшая Ассунта.

Она очень похожа на мать: высокая, стройная, с такими же черными глазами и такой же белой кожей. К счастью, тяжелый характер матери не передался дочке, зато маленькая Ассунта такая же смелая, как и моя покойная сестра.

— Отец Ланзара хочет, чтобы я поборолась за звание королевы Великого времени, — объясняет она.

— Ну, для нас ты уже королева.

Она смеется:

— Знаю, тетя Нелла. Но это же совсем другое дело. У меня будет корона, и я должна буду возложить тиару на статую Святой Девы. Разве это не почетное звание?

— Конечно. Это считалось почетным, еще когда я была маленькой.

— Так ты мне поможешь?

— Обязательно. Но если ты хочешь победить, придется серьезно поработать. Кастеллука-Паджано не может проиграть.

Мы ВСЕ решили постараться, чтобы Ассунта стала королевой. Мы обошли весь Розето, потом отправились в Бангор, Мартинс-Крик и Пен-Аргил. Каждый день мы с Ассунтой и моими сестрами отправляемся продавать билеты. Сомневаюсь, чтобы кому-то удалось продать билетов больше.

Устав после очередного такого дня, я вхожу в дом с черного хода. На плите меня ждет ужин.

— Ты совсем себя уморишь из-за этого праздника. Мне кажется, ты хочешь, чтобы Ассунта победила, больше, чем она сама, — говорит Франко, отрываясь от газеты.

— Ты не понимаешь, Франко, — начинаю объяснять я, зажигая огонь под кастрюлей с пастой фаджоли. Твое детство прошло на Гарибальди-авеню. А я, когда в детстве приезжала в Розето, всегда чувствовала себя здесь чужой. Мы с сестрами могли только мечтать о том, чтобы принять участие в празднике, по-настоящему. Мы всегда плелись в хвосте процессии. Нас ни разу не позвали сопровождать королеву или хотя бы идти вместе с другими школьниками.

— Понятно, хочешь доказать всем, что вы не хуже других.

— Не всем, а самой себе. Я хочу, чтобы девочка из семьи Кастеллука стала королевой Великого времени, несмотря на то что ее мать росла на ферме в Делаболе.

Муж улыбается и снова берется за газету. Я кладу себе в тарелку пасту и сажусь есть.

В последнюю неделю Ассунта старалась изо всех сил. Я слишком волнуюсь, чтобы пойти в церковь и поглядеть на то, как продвигается соревнование. Я сижу дома и жду звонка. Наконец Ассунта звонит и говорит, что выиграла. Моей радости нет предела.

— Мама! — Ко мне в комнату входит Селеста.

— Поторопись, солнышко, надо еще отнести Ассунте ее платье, — говорю я, не поднимая головы от швейной машинки. Последняя примерка показала, что платье надо еще чуть-чуть ушить.

— Я готова. — Селеста поворачивается вокруг себя. На празднике она будет сопровождать Ассунту.

— Почему ты не в колготках?

— Я надену носки.

— Нет, надень колготки. — Я кладу на кровать готовое платье и иду в комнату Селесты, роюсь в ящиках, пока не нахожу белые колготки. — Вот, надевай. И побыстрее.

Я возвращаюсь в свою комнату и заворачиваю в простыню платье Ассунты. Франко и Фрэнки ждут нас на улице. Фрэнки против его воли сделали пажом Ассунты. На нем атласные панталончики и шляпа с пером.

— А где Селеста? — спрашивает Франко.

Я оборачиваюсь — ее нет.

— Ну и ребенок! — Я отдаю Франко платье и возвращаюсь в дом. — Селеста! — зову я. Она не отзывается. Я поднимаюсь в ее комнату. Она запуталась в колготках. — Дай помогу, — говорю я и помогаю ей одеться.

Мы сворачиваем на Дьюи-стрит и у дома Алессандро и Елены выскакиваем из машины, торопясь с платьем к Ассунте. Она ждет нас в доме. Ей сделали высокую красивую прическу. Я помогаю ей надеть атласное, расшитое на груди бисером платье с юбкой из нескольких слоев тюля, похожей на облако взбитых сливок.

Елена поправляет Ассунте платье. Мама смотрит на внучку и ахает:

— Ты так похожа на свою мать в день свадьбы!

У мамы на глазах выступают слезы. Елена обнимает ее.

— Ассунта, я хочу тебе кое-что подарить. — Мама достает из кармана маленькую коробочку, обтянутую бархатом, и передает ее Ассунте. — Твоя мать была моей старшей дочерью, и когда-нибудь я подарила бы это ей.

Ассунта открывает коробочку. В ней оказывается золотой медальон с сапфиром, который папа подарил маме много лет назад.

— Спасибо, бабушка. Это просто прелесть!

Ассунта наклоняет голову, и я застегиваю цепочку у нее на шее.

— Ты знаешь, что твоя мать хотела назвать тебя Селестиной, в честь бабушки? — спрашиваю я.

— Но так назвали меня! — гордо объявляет Селеста.

— Да, крошка. — Елена гладит мою дочь по голове.

Я смотрю на Ассунту:

— Но когда твоя мама умерла, отец только взглянул на тебя и тут же решил назвать в ее честь.

В глазах Ассунты стоят слезы.

— Жаль, что ее нет с нами.

— Жаль, — соглашается Елена, хотя, если бы Ассунта была жива, судьба самой Елены сложилась бы иначе. Мы обступаем Ассунту — нашу королеву Великого времени — и по очереди обнимаем ее.

Июльское солнце заливает площадь, когда Ассунта возлагает тиару на голову Святой Марии. Селеста и Фрэнки несут шлейф Ассунты, когда она всходит по церковным ступеням. Ей помогают подняться на специально установленный трон. Елена плачет. Когда-то робкая девочка, она выросла в высокую и сильную женщину, которой выпало самое большое для жительницы Розето счастье — увидеть, как ее дочь стала королевой Великого времени. Я радуюсь, думая о том, как мы, девочки с фермы, дожили до того, что одну из нас сделали королевой.

— Прекрасный день, — говорит Ренато, останавливаясь у палатки Алессандро.

— Да, просто чудесный, отец, — соглашаюсь я.

— Спасибо, что помогли и продали столько билетов. Благодаря вам я буду на хорошем счету у епископа.

— И не зря.

— Да, я хочу сделать столовую для младших школьников.

— Вам бы, отец, заниматься градостроительством, — говорю я. — Благодаря вам открылись новые школы и появился городской парк.

— Спасибо, Нелла, — улыбнулся он. — Но всего этого я не смог бы сделать без вашей щедрости.

Теперь, когда я смотрю на Ренато, я не вижу перед собой то лицо, о котором мечтала, и те губы, которые так хотела целовать. Я стараюсь больше смотреть на белый воротник-стойку — это помогает мне держаться спокойно.

— Нелла, я хотел сказать тебе: я уезжаю из Розето. Я получил назначение в Нью-Йорк.

Сердце у меня упало. Хотя мы и не ходим в церковь Богородицы на Маунт-Кармель и я не вижу Ренато, мне приятно знать, что он рядом. Ренато кажется мне частью Розето настолько, что я просто не могу себе представить город без него.

— Очень жаль.

— В начале сентября к вам приедет новый священник. Очень хороший. Его зовут отец Шмидт.

— Епископ назначил нам не итальянца?

— Перемены всегда к лучшему. К тому же я уверен, он понравится пастве.

Из-за шума толпы его слова становится все труднее разбирать. Я смотрю на него, он улыбается.

— Нелла, я…

— Не надо ничего говорить. — Я отвожу взгляд, потому что у меня больше нет сил смотреть на него.

— Я буду по тебе скучать, — тихо говорит он. — Я не хотел снова исчезнуть, не попрощавшись.

— Спасибо.

— Видишь, иногда люди учатся на своих ошибках.

Одна из прихожанок уводит Ренато. Она хочет познакомить его со своими родственниками. Я смотрю, как он исчезает в толпе, и думаю, что не увижу его, наверное, много лет.

Осень 1959 года принесла перемены в нашу жизнь. Вскоре после того, как моей дочери Селесте исполнилось двадцать, она решила выйти замуж за хорошего итальянского юношу из Филадельфии. Селеста решила, что ее свадьба по красоте не должна уступать свадьбе английской королевы. Церковь на Маунт-Кармель вся утопала в каллах, так же как номер новобрачных в отеле «Вифлеем». Платье ей заказали в Нью-Йорке в одном из роскошных магазинов на Пятой авеню.

— Ты удивлена? — спрашивает мой муж, обшаривая прихожую в поисках ложки для обуви. — Она у нас не фермерская девочка.

— Конечно, у нее есть все, и так она себя и ведет. Испорченная девчонка.

— Я вас слышу! — кричит Селеста из своей комнаты. — Мама, помоги мне!

Я иду в ее комнату. На ней только чулки и комбинация. Я гляжу на свою дочь и удивляюсь: передо мной — взрослая девушка. Как быстро летит время! Густые вьющиеся волосы, карие глаза сияют. Просто итальянская кинозвезда! Я думаю о том, что ей еще рано выходить замуж, но ничего не поделаешь: она так решила. Селеста проучилась год в Университете Мэривуд и пришла к выводу, что учиться ей не нравится. Джованни предлагал ей подождать до окончания учебы, но она и слышать об этом не хотела.

— Какая ты красавица! — говорю я своей дочери.

— Ты правда так считаешь?

— Ну конечно.

— Ты этого никогда не говорила. — В ее голосе неожиданно звучит раздражение.

— Быть не может. Я тебе это сто раз повторяла.

— Нет, мам, ни разу.

— Неправда, — не сдаюсь я.

— Мам, давай не будем ругаться в день моей свадьбы. — Она присаживается за туалетный столик. — Ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю? Что у тебя всегда было абсолютно все? Что ты живешь в прекрасном доме и пошла учиться в хороший колледж? Что у тебя роскошная свадьба, на которую приглашено триста человек в отель «Вифлеем», в который я зашла впервые, когда мне было тридцать четыре?

— Ну начинается! Вечные разговоры про ферму. Ты хочешь, чтобы все знали, как много тебе пришлось работать? Да, ты много работала, но знаешь что? Ты так много работала, что тебя никогда не было дома. Я с трудом припоминаю, когда мы с тобой вместе обедали.

— О тебе заботились твои бабушки и дедушки. У меня никогда не было бабушек и дедушек.

— Дело не в том, что было у тебя, дело в том, чего не было у меня. А я росла и почти не видела свою мать. Именно поэтому я ушла из колледжа. Я не хочу бросать своих детей.

— Я тебя не бросала, Селеста.

— Но тебя никогда не было рядом. Спроси у Фрэнки. Не только я чувствовала себя заброшенной.

Слова Селесты ранят меня, как ножи. О чем она? Кто их бросал? Селеста и Фрэнки росли в кругу семьи. Мы работали в двух шагах от дома, когда купили фабрику. У наших детей было все то, чего у нас в их возрасте не было. Если бы не свадьба, я бы ей все это высказала.

— Нелла, идем, собирайся. — В дверях появляется Франко. — Оставь ее в покое.

Я иду в нашу комнату одеваться. Франко заходит к Селесте и закрывает за собой дверь. Я не хочу слышать, о чем они говорят. Если бы Селеста знала, каково это — прожить мою жизнь, она бы не посмела так со мной разговаривать.

Через некоторое время Франко возвращается. Он берет меня за руку и говорит:

— Дорогая, Селеста хочет с тобой поговорить, прежде чем мы отправимся в церковь.

Я иду к ней. Моя дочь особенно хороша в своей сияющей диадеме и фате.

— Прости меня, Селеста.

У нее в глазах появляются слезы, и тут я вдруг понимаю, что она почти никогда не плакала.

— И ты меня прости за все, что я тебе наговорила.

— Я старалась, как могла. Надеюсь, ты когда-нибудь это поймешь.

— Я это и сейчас понимаю, просто вышла из себя.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я гораздо больше хочу видеть счастливой тебя, чем быть счастливой сама. Я всегда мечтала о том, чтобы твоя жизнь была лучше моей, чтобы ты сама была лучше меня.

— Я постараюсь.

Мы решили дойти пешком до церкви Богородицы на Маунт-Кармель, в которую снова стали ходить, после того как в 1952-м открылась новая католическая школа. Нас пригревают мягкие лучи ноябрьского солнца. Франко ведет Селесту за левую руку, я — за правую. Это последние минуты, когда наша дочь принадлежит только нам. Может быть, она права.

Может быть, мы действительно уделяли ей слишком мало внимания.

— Твое пятидесятилетие будем справлять в Италии, — сообщает Франко, сидя за своим столом на фабрике.

— Это неудобно, дорогой. В январе у нас больше всего заказов, готовится весенняя коллекция.

— Если мы сейчас не поедем, то не поедем никогда. Я хочу погулять с тобой по Венеции, Флоренции, Риму. А потом поедем на юг, в Розето-Вальфорторе.

— Ладно. — Я целую Франко в лоб. — Но смотри, эти две недели должны вписаться между поступлением новых материалов и запуском весенней коллекции.

— Будет сделано, босс. — Я прохожу мимо него, и Франко легонько щиплет меня. — В доме стало слишком тихо, с тех пор как Фрэнки женился, а Селеста вышла замуж. Не могу поверить, что мои дети уехали из Розето. Нам с тобой надо найти какие-нибудь новые интересы.

— Нам и так есть чем заняться, пока есть фабрика.

— Так почему бы ее не продать?

— Что? Ты с ума сошел? Она же приносит отличный доход!

— Знаю. Но разве нам нужно так много? У нас есть дом и фабрика. Кто знает, за сколько можно продать наше предприятие? Скорее всего, заплатят столько, сколько мы попросим. Ну ее, эту фабрику. Мы могли бы посмотреть мир.

Я присаживаюсь на край стола моего мужа.

— И что мы будем делать?

— Ничего. Отдыхать. — Он гладит мою ногу под юбкой.

— Боже мой! Но я не могу отдыхать целыми днями.

— Может быть, пора научиться? — смеется он. — Разве ты не устала от работы? Ты же с пятнадцати лет только этим и занимаешься.

— Да, и я уже привыкла. Я полюбила свою работу.

— Но работа не может любить тебя.

— За проявления любви неплохо сходят чеки на крупные суммы.

— Ладно. Не хочешь — не надо. Не будем выходить на пенсию раньше времени. Но на две недели в Италии мы договорились.

Франко снова берется за бумаги. Он напоминает мне сейчас мистера Дженкинса, когда тот назначил меня начальницей цеха. Иногда мне кажется, что это было вчера, а иногда у меня возникает такое чувство, что я прожила в два раза больше, чем на самом деле. Франко приносит домой проспекты о путешествиях, я разглядываю их, но все эти места кажутся мне нереальными. Мы всегда успеем отправиться в путешествие. Через десять лет Франко будет всего шестьдесят два. Нам еще рано выходить на пенсию.

— Пойду прослежу за выгрузкой. — Франко выходит из кабинета.

Я пролистываю брошюры об Италии. Такая роскошь, такая романтика! Может быть, мой муж прав и нам необходимо отправиться в путешествие?

— Миссис Цоллерано! Скорее! — В дверь влетает Донна Мугаверо из отделочного цеха. — Там мистер Цоллерано!..

Я выбегаю из кабинета. В главном зале стих гул машин. Рабочие смотрят на моего мужа, лежащего на полу.

— Что случилось? — Я склоняюсь над Франко. — Милый, что с тобой? — Я провожу рукой по его лицу, беру его за руку. Он не шевелится.

— Я позвоню в «скорую», — предлагает Донна и кидается в мой кабинет.

Но теперь уже поздно. Франко умер.

Вся Гарибальди-авеню перед моим домом заставлена машинами — наши родственники и друзья собрались на похороны. Селеста и Фрэнки приехали, как только узнали. Мы втроем выбирали гроб, цветы, приглашения на заупокойную мессу — все самое лучшее из того, что было в похоронном бюро Фиоре.

В кухне мои сестры заняты готовкой. Они вспоминают разные забавные истории о Франко и смеются, но я не могу смеяться вместе с ними. Франко делил со мной мою жизнь и мою постель, я не представляю, как буду жить без него.

В эту ночь я падаю на кровать без сил. Как странно ложиться на свою половину, поворачиваться туда, где должен быть Франко, и видеть, что его нет. Селеста и Фрэнки спят в своих комнатах. Я позвонила родителям в Италию — они уже едут.

Я не пролила ни слезинки. Я чувствую, что внутри меня целые реки слез, но за свою жизнь я так привыкла сдерживаться, что и теперь не плачу.

— Мам? — Это Селеста в ночной рубашке, вся заплаканная, пришла в спальню. — Мне так грустно.

Я приподнимаю край одеяла, и она забирается ко мне.

— Что мы будем делать? — спрашивает она.

— Не знаю.

— Он что-нибудь сказал перед смертью?

— Мы говорили о поездке в Италию. И вдруг он… просто упал.

— Бедный папа. За всю жизнь ни разу не отдохнул, у него ни разу не было нормального отпуска.

Не знаю, хотела ли Селеста причинить мне боль, но я внезапно чувствую себя виноватой. Я понимаю, что она права.

— Жаль, что нам с ним так и не удалось отдохнуть.

— Ничего, он был счастлив, — мягко говорит она, прижимаясь ко мне. — Мам, он ведь все время говорил о тебе.

— Правда?

— Да. Он рассказывал мне, какой ты была в молодости. Он говорил, что ты была как кусок льда, пока он не поцеловал тебя. И еще что он не оставлял надежды растопить этот лед. Ты не представляешь, как сильно он тебя любил.

— Я знаю.

— Он говорил, что ему пришлось много потрудиться, прежде чем ты отдала ему свое сердце.

— Так и говорил?

— Да. А еще он говорил, что женское сердце не должно доставаться мужчине легко. Потому что оно стоит любых усилий и потому что если он будет его добиваться, то никогда не перестанет ценить.

Некоторое время мы лежим в тишине.

— Мам, почему ты не плачешь?

Я на секунду задумываюсь:

— Не знаю.

Отец Ле Шмидт произнес речь о щедрости моего мужа, о том, как он помог построить новую школу и дом для священников. Папа и мама попали на мессу, но не успели даже переодеться. Мы уже вернулись домой, и я была на кухне, когда зазвонил телефон и Селеста взяла трубку.

— Минуточку, — сказала она и пришла на кухню. — Мам, это тебя.

— Кто?

— Отец Ланзара, — ответила она, закатывая глаза.

Я иду в гостиную и подхожу к телефону.

— Нелла, это такое горе, что ты потеряла Франко. Как ты?

— Ужасно. Я не думала, что без него будет так тяжело.

— Это огромная утрата. Он был еще так молод.

— Да, и мы строили планы на будущее…

Мы молчим, но пауза не кажется мне неловкой.

— Где ты, Ренато?

— В Университете Святого Иоанна в Квинсе.

— Ты там служишь?

— Нет, преподаю литературу.

— Здорово.

— Нелла, прости, пожалуйста, но мне надо идти. Я хотел, чтобы ты знала: я молюсь за тебя и Франко.

Я прощаюсь и вешаю трубку. В кухне за столом сидят Селеста и Фрэнки.

— Что ему было надо? — спрашивает Селеста.

— Выразить соболезнования. — Я наливаю себе воды.

— Или пригласить тебя на свидание? — говорит Фрэнки.

— Не смешно, — одергиваю его я.

— Папа говорил, что ты всегда ему нравилась.

— В молодости мы были друзьями.

— А насколько я понял с папиных слов, вы были больше чем друзьями. Поэтому мы и перестали ходить в церковь Богородицы, да, Селеста?

— Угу.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Я смотрю на своего сына. Он, конечно, вырос, но иногда кажется мне все тем же шестилетним ребенком, который будет испытывать мое терпение, пока я не взорвусь.

Кладбище при церкви Богородицы на Маунт-Кармель находится на холме за Гарибальди-авеню. Оно очень милое: зеленая трава, ровные дорожки.

— По-моему, отлично, — говорит Селеста, беря меня за руку. Мы смотрим на надгробие Франко.

— А тебе как, Фрэнки?

— Пойдет.

Но в его глазах стоят слезы.

На простом надгробном камне написано:

ФРАНКО ЦОЛЛЕРАНО

МУЖ И ОТЕЦ

17 МАРТА 1907—18 НОЯБРЯ 1959

Глава десятая

Только не ожидай ничего потрясающего, — говорит мне папа. Он везет меня по пыльной дороге в Розето-Вальфорторе.

— Тут совсем не так, как в нашем американском Розето. Тут все пахнет стариной.

— Папа, не извиняйся. Мне он и так уже нравится. Родители уговорили меня поехать с ними в Италию. Они давно звали меня, но в этом году я согласилась: мой муж мечтал, чтобы мое пятидесятилетие мы встретили в Италии. Франко хотел увидеть нашу родину. Если бы он был со мной, ему бы здесь понравилось. Мягкие очертания невысоких гор вдали, пологие холмы, между которыми вьется узкая дорога. Куда ни глянь, всюду пышно цветут розы: от темно-красных до бледно-розовых. Розето не зря получил свое название.

— Похоже на Делабол, правда? — спрашивает мама.

— Похоже, — соглашаюсь я.

Земля здесь кажется сухой и древней. На вершинах холмов тянутся к солнцу фиговые деревья, а по краям дороги из Биккари раскинулись оливковые рощи. Папа указывает мне на каменоломни, в которых добывают мрамор. Издалека они смотрятся как огромные трещины на теле земли, окруженные горами шлака. Они напоминают мне шахты под Розето.

— Теперь я понимаю, почему вам здесь нравится. Тут все как дома.

Я смотрю на отца и думаю о том, что он, скорее всего, переживет меня. Он сохранил отличное здоровье благодаря долгим годам работы на ферме. Он давно уже перестал хромать. И как единственное напоминание о том несчастном случае в шахте осталась легкая боль в ноге, которая дает о себе знать, во время дождя.

Папа бросает на меня взгляд и удивляется:

— Ты что? Думаешь о Франко?

— Да.

— Ну, поплачь, поплачь.

— Папа, я не могу плакать, сколько ни пыталась. Не знаю, что со мной.

— Ты должна плакать. Мой отец когда-то говорил мне, что детей надо учить всему, даже как скорбеть. Ты должна показать Селесте и Фрэнки, как надо воспринимать утрату.

— Они это знают лучше, чем я.

Папа не представляет, сколькому я научилась у своих детей. Они гораздо умнее меня, хотя и не подозревают, как глубоко я чувствую жизнь.

Мы подъезжаем к Розето. Холмы по краям дороги становятся изумрудными, и я понимаю, как появился тот Розето, в Пенсильвании. Те, кто построил его, с любовью воспроизвели свой родной город.

Мы проезжаем по главной улице, и меня не покидает ощущение, что я здесь уже была. Слишком все похоже. Похожи двухэтажные дома с балкончиками. Похожи и люди: темные волосы, сияющие черные глаза, резко очерченные носы. Кажется, что это все жители нашего Розето.

— Теперь понимаешь, почему мы ездим сюда каждый год? — говорит папа. — Тут все как в Америке, только тише.

— Да разве наш Розето такой шумный? — смеюсь я.

— А разве нет? Здесь до сих пор ездят на лошадях. Эта машина чуть не единственная в городе. — Папа останавливается у двухэтажного оштукатуренного дома. — Приехали. Это дом моего брата Доменико. Мы всегда живем у него, когда приезжаем сюда.

— Come stai! — Из дома выходит папин младший брат, крепкий мужчина шестидесяти лет с каштановыми волосами. — Нелла! — Доменико обнимает меня. — Agnese, vieni! — обнимает он маму.

Тетя Аньезе выходит из дома. Она моя ровесница, но выглядит лет на десять лет моложе. Ее черные волосы до плеч собраны в хвост, кожа бронзовая, на щеках легкий румянец. Она меня крепко обнимает.

— Нелла! — Из дома появляется их дочь Пенелопа. Ей около двадцати, и она красавица.

— Идемте в дом.

Тетя Аньезе берет мои чемоданы. Пенелопа проводит меня в гостиную — огромную комнату, расчерченную полосками солнечного света, бьющего сквозь ставни. Она ставит чемоданы на пол и оглядывает меня с ног до головы. Я снимаю шляпу, затем перчатки.

— Тут вам не нужны ни шляпа, ни перчатки, — с улыбкой говорит она. — Надеюсь, у вас есть юбка и сандалии.

— Есть.

— И чулки тут не нужны.

— Понятно.

«Ну вот, приехали, — думаю я. — Хорошее начало путешествия». Я привезла с собой целый чемодан новых вещей: два саржевых костюма, платье из шерсти букле и множество новых чулок. Единственное из моего гардероба, что не будет смотреться здесь претенциозно и неуместно, — черная хлопковая юбка и белая блузка.

Над камином висит зеркало. Я гляжусь в него. В детстве у меня была копна вьющихся волос, сейчас я их старательно распрямляю, чтобы они нормально лежали при стрижке «паж». К счастью, я пошла в отца, и у меня еще нет седых волос. Но в этой новой для меня комнате, при новом освещении я вижу, что моя прическа меня старит. Я провожу руками по лицу. Пудра слишком розовая, и от нее я кажусь еще старше. Морщин на лице почти нет, но в целом я произвожу впечатление строгой, властной женщины. Тонкие морщинки на лбу лежат так, что кажется: я на всех смотрю сверху вниз. Поджатые губы заставляют думать, что я все знаю лучше других. Мне вдруг становится противно, и я отворачиваюсь. Все, что говорила обо мне Селеста, верно. Я всего лишь фабрикантша, помешанная на росте доходов. Что со мной случилось? Куда делась та девочка, которая больше всего на свете любила читать, которая считала, что главное — воображение? Почему я позволила ей превратиться в это?

Раздается стук в дверь.

— Войдите, — говорю я.

Входит Аньезе. Я отворачиваюсь.

— Что с тобой? — подходит она ко мне.

— Не знаю.

— Расскажи мне.

Она обнимает меня. Не знаю почему, но ее доброта так трогает меня, что я начинаю плакать. Слезы подступают толчками, откуда-то из глубины, и наконец проливаются обильным дождем. Мой муж, наша совместная жизнь, наше будущее, моя молодость — куда это все делось? Все накопившееся горе изливается из меня вместе со слезами. Я пытаюсь приглушить рыдания и не могу.

— Поплачь, поплачь, — говорит она.

Впервые с тех пор, как увидела Франко на полу фабрики, я зарыдала.

Когда я просыпаюсь, гляжу на будильник и не верю своим глазам. Полдень! Я проспала двенадцать часов. Вокруг тишина, слышно только, как занавеска легонько постукивает о подоконник. Папа прав: тут очень тихо. Я иду в ванную. Набираю горячую воду, погружаюсь в нее. Не знаю почему, но мне вдруг становится легко и спокойно. Мне кажется, что я плыву. Неудивительно, что все испугались за меня, когда я не плакала о Франко. Слезы приносят огромное облегчение.

Одевшись, я спускаюсь в гостиную. К моему удивлению, в доме никого нет. Странно, ведь почти обед. Я выхожу из дома, прохожу до конца улицы. Вокруг много людей, но никого из них я не знаю. Наконец замечаю Аньезе и Пенелопу — они идут мне навстречу с какими-то свертками в руках.

— А, Нелла, проснулась, — с улыбкой говорит Аньезе. — Как себя чувствуешь?

— Отлично.

Я и правда чувствую себя отлично. Как будто гора с плеч свалилась. Я опять дышу полной грудью.

— А где мама?

— Они с соседкой пошли на рынок в Фоджи. Ей нравится рынок. Идем, приготовим обед.

Пенелопа идет впереди.

— А папа? — спрашиваю я у Аньезе.

— Ушел с моим мужем. Так просто, погулять, поглазеть. Кто знает, на что?

Я вхожу в дом следом за Аньезе и Пенелопой. Аньезе указывает мне на стул в кухне. Моя задача — не помогать им, а развлекать разговорами, пока они будут готовить. Кухня — самое большое помещение в их доме. Посередине стоит огромный стол с двенадцатью стульями вокруг него. В углу — еще один длинный стол, для готовки. Аньезе и ее дочь разворачивают один из свертков, достают свежую рыбу, приправляют ее лимоном и травами и кладут в духовку. Я слежу за их слаженными действиями. Никто не командует, никто никого не одергивает. Кажется, я все время говорю Селесте, что и как надо делать. А тут передо мной мать и дочь, которые любят друг друга и уважают право другого делать что-то по-своему.

После обеда я сую ноги в сандалии и подхожу к зеркалу. Не пудрюсь, а только подкрашиваю губы помадой. Дух молодости, который исходит от Аньезе, передался и мне. Нос у меня уже немножко обгорел. Я снова становлюсь похожей на счастливую девочку, какой когда-то была.

Я отправляюсь гулять по городу. Поднимаюсь по холму туда, где в нашем Розето была бы Честнат-стрит. На вершине холма стоит церковь. Я открываю дверь и вхожу. Разглядываю потрясающие фрески, изображающие жизнь Святой Марии. Я улыбаюсь: художник увидел Богородицу красивой, с алыми губами и огромными голубыми глазами.

Из ризницы появляется приходской священник, и я в тысячный раз удивляюсь, зачем Ренато выбрал этот путь. Мне становится стыдно за свои мысли. В конце концов, я только что потеряла мужа. У нас с ним была семья, общее дело и общая жизнь. А теперь меня снова захватила мысль о Ренато Ланзаре.

Я выхожу из церкви на залитую солнцем площадь и вижу группу школьников. Смеясь и весело болтая, они идут вверх по улице. Когда они сворачивают за угол, чтобы подойти к церкви, я вижу, что они старше, чем я думала: не школьники, а скорее студенты. Они говорят по-итальянски, но в их речи слышится американский акцент. Что они тут делают?

У меня холодеет сердце. Меня мучает какое-то предчувствие, но я не успеваю сообразить достаточно быстро.

— Нелла! — слышу я мужской голос, и меня охватывает радость, смешанная со страхом. — Что ты здесь делаешь?

Это Ренато. Я поворачиваюсь к нему. Он поседел, но его волосы по-прежнему густы. Он одет в белую рубашку и брюки цвета хаки. Куда делась сутана?

— Я тут с родителями. А ты как сюда попал?

— Со своими студентами из Университета Святого Иоанна. Мы едем в Апулию. А по пути я хотел показать им, где жили мои предки. К тому же тут в церкви потрясающие фрески.

— Да, я видела.

— Ты как? — спрашивает он.

— Нормально. Франко всегда мечтал посмотреть на настоящий Розето, поэтому я решила, что должна приехать сюда.

— Тут совсем как дома, правда?

Я киваю. Ренато рассуждает о природе, о красоте, об искусстве. Я понимаю, что он нервничает.

— Надолго ты тут? — спрашиваю я.

— На несколько дней. Потом мы едем в Рим.

Я смотрю на его студентов:

— Можно я украду у вас преподавателя на один вечер?

Они смеются, а одна девочка с улыбкой говорит:

— Он ведь священник.

— Это я прекрасно знаю, — замечаю я, глядя в глаза Ренато. — Я живу в доме сто двадцать семь на улице Тэста.

— Я зайду в семь, — говорит он и снова обращается к студентам: — Идемте смотреть фрески.

Я медленно спускаюсь с холма. Как странно, что я встретила здесь Ренато. К чему бы это? Шагая по улице Примо, я замечаю свое отражение в витрине. Снова ставшие непослушными волосы сияют на солнце, ветер развевает юбку — я похожа на молоденькую девушку. Я, конечно, знаю, что давно уже не молода, но сейчас по крайней мере выгляжу молодой.

На окраине Розето-Вальфорторе на реке Фортор есть старая гостиница, а в ней — ресторан. Место тут очень живописное. Гостиница похожа на древнюю каменную крепость, а вокруг расстилаются сады. Ренато подводит меня к столику у окна, из которого открывается вид на реку.

— Ну как тебе? — спрашивает он, выдвигая для меня стул.

— Чудесно, — искренне говорю я.

Аньезе дала мне свою белую льняную юбку и розовый джемпер. Она настояла на том, чтобы я надела ее вещи: все, что я привезла с собой, смотрится слишком пафосно.

— А где твоя сутана?

— Я не хожу в сутане во время поездок.

— Зря.

— Ты думаешь, сутана отпугивает женщин? Наоборот.

Я предостерегающе поднимаю руку:

— Стой! Не хочу больше ничего знать.

Мы оба смеемся. Мне кажется, что только вчера мы с ним были на берегах озера Минеи.

— Ренато, ты знаешь меня с четырнадцати лет. Скажи, как я выгляжу?

Ренато откидывается на спинку стула.

— Прости меня за то, что напрашиваюсь на комплимент, но мне только что исполнилось пятьдесят. И я вдруг стала чувствовать себя старой. Франко умер. Я теперь вдова. Меня не покидает ощущение, что жизнь закончилась.

Я не могу сдержаться, не могу не поделиться с ним своими мыслями и чувствами. Мне нужно выговориться. К нашему столику подходит официант. Ренато выбирает вино. Официант спрашивает, что мы будем есть.

— Принесите что-нибудь вкусное, на ваш выбор, — говорит Ренато. Официант рад отнести такой заказ повару. — Ты не старая. И по-прежнему красивая. Даже еще красивее, чем раньше.

— Ты просто вежливый.

Я провожу рукой по волосам. Они густые и приятные на ощупь. Никогда больше не буду пользоваться лаком для волос.

— Да, я вежливый. Но я говорю правду. Тебе повезло. У тебя такое лицо, которое всегда выглядит молодым.

— Может, ты просто видишь меня такой, какой я когда-то была.

— Нет, я вижу тебя такой, какая ты есть. — Ренато наливает вино в мой бокал. — Что с тобой случилось? Тебя же никогда не волновало, красивая ты или нет, а теперь вдруг…

— Пытаюсь понять, почему мне в жизни ничего не удалось.

— В смысле?

— Франко умер, все еще мечтая отправиться со мной в путешествие. Селеста считает, что я плохая мать. Фрэнки отшучивается, но ясно: он тоже думает, что его мать не добрый ангел, а холодный капиталист. Им кажется, что меня всегда интересовала только работа, что я всегда хотела только денег.

— И это правда?

— Я всегда была амбициозной, Ренато. Всегда.

— Выходит, у них была обеспеченная жизнь?

— У них было все, что душе угодно.

— Чего же им не хватало?

— Меня.

— Значит, они тебя любят и жалеют, что не могли проводить с тобой больше времени. Разве это плохо?

— Наверное, нет.

— Иногда я отдал бы все на свете, лишь бы мой отец был жив. Моя мать умерла, когда мне было пять. Я искал ее в каждой женщине. В некотором смысле — до сих пор ищу. Нас всех мучит ощущение, что жизнь могла бы сложиться по-другому. Но человек выбирает что-то одно и должен учиться жить с тем, что есть, и радоваться этому.

Я на минуту задумываюсь.

— Ты выслушал немало исповедей, да?

Ренато смеется:

— Да, слишком много.

— Тебя, должно быть, уже ничем не удивишь?

— Да, теперь меня уже ничто не удивляет. Я понял, что всех нас мучают одни и те же демоны.

— Как так: священник говорит о демонах?

— Я знаю о мире не больше, чем любой другой. Меня так же терзают сомнения и вопросы, на которые нет ответов. Что, я тебя удивил?

— Честно говоря, нет, — признаюсь я, откидываясь на спинку стула.

— Вот за это я тебя всегда и любил, — смеется Ренато.

— Ну, Ренато, не надо так! — Воспоминание о любви смущает меня.

— Нет, я серьезно. Я всегда любил тебя за то, что ты смотришь в глубь вещей, в самую сердцевину. Ты всегда заставляла меня быть откровенным.

— Тогда почему ты меня бросил? — Не успела я произнести до конца этот вопрос, как мне тут же стало стыдно: показалось, что я изменяю памяти мужа. — Ладно, не важно. Забудь об этом.

— А если я чувствую, что должен тебе все объяснить?

— Все равно. Я любила Франко. Я выбрала его. Не хочу знать, почему ты меня оставил. Получается, что Франко был для меня вторым, а мне не хочется об этом думать.

— Но ведь так и было.

— Ренато, не надо.

— Разве было не так? — не отступает он. — И Франко это знал. Именно поэтому вы перестали ходить в церковь Богородицы на Маунт-Кармель. Тот день, когда меня назначили в Розето, был самым кошмарным в моей жизни. Я не хотел возвращаться. Не хотел причинять тебе боль. Мне было очень неприятно, что я, получается, испортил тебе свадьбу.

— Ничего ты не испортил. Я любила Франко.

— Это хорошо, — облегченно вздыхает Ренато и выпрямляется.

— Я знала, что Франко будет со мной интересно всю жизнь, но я не была уверена, что смогу всегда быть интересной для тебя.

— С тобой мне было бы всегда интересно, Нелла.

Официант ставит на стол тарелки с местными вкусностями: равиоли с мясом омаров под трюфельным соусом, телятину, обжаренную в вине с артишоками, свежие овощи. Ренато рассказывает о своей жизни в Нью-Йорке, и я снова начинаю в него влюбляться. Мое сердце после смерти Франко ищет тепла. Я хочу забыть о своем горе и снова почувствовать себя женщиной. Но я отлично понимаю, что это неправильно. Точно так же было давным-давно, когда мы с Ренато занимались любовью. Нас свела тогда не настоящая любовь, какая была у нас с Франко, а жалость и сострадание. Мы с Франко любили друг друга по-настоящему. Теперь я это понимаю.

— Почему ты стал священником, Ренато?

Он улыбается:

— Для начала мне казалось, что такова моя судьба. Я вел слишком легкую и беззаботную жизнь, никого сильно не затрагивавшую…

— Кроме меня.

— Да, кроме тебя. Я не знал, что делать со своей жизнью. Потом стал молиться, чтобы Бог указал мне путь. В 1927 году священничество было идеальным выходом для молодого человека, который любит чтение, любит одиночество, любит помогать людям. Это трудно объяснить: так сложилось, и все.

— Но ты мог бы стать врачом или политиком — да кем угодно! Но почему ты выбрал именно такую жизнь? Жизнь священника?

— Я часто смотрел на других ребят в нашей семинарии и думал: что у нас общего? Можно предположить, что это любовь к Богу, желание служить Ему, но это не так. Единственное, что было у нас общим, — некая отстраненность. Нам всем нравилось одиночество. Я оправдывал эту черту в себе тем, что рано потерял мать и она не успела научить меня, как жить с людьми, как выстраивать отношения с ними. Не знаю, как другие ребята — у них, наверное, были свои причины, — но все мы выбрали жизнь, в которой не может быть личных связей с людьми, не может быть тепла.

— И как тебе такая жизнь?

— Трудно сказать, ведь другой я не знал.

Ренато провожает меня до дома моего дяди. Наверное, в пятьдесят первая любовь нужна только для того, чтобы ты могла вспомнить, какой была когда-то. Может быть, первая любовь нужна для того, чтобы показать лучшую часть тебя самой, показать, какие решения ты принимала, когда не беспокоилась о последствиях. Может быть, первая любовь нужна для того, чтобы придать тебе храбрости в трудную минуту, придать тебе смелости отстаивать свои чувства и не сдаваться перед лицом одиночества. Держа Ренато за руку, я думаю о том, что мы придали друг другу мужества. К дому мы подходим уже поздно, когда все спят.

— Спасибо, — говорит мне Ренато.

Он все еще такой же красивый, как в молодости. Впрочем, я бы предпочла, чтобы сейчас он не был таким красавцем. В молодости старость кажется далекой, а когда она наконец приходит, ты не можешь в это поверить. Но на самом деле мы не сильно изменились. Я по-прежнему пытаюсь не влюбиться в него, а Ренато-священник так же уклончив, как Ренато-поэт.

— Ты так и не объяснил мне… — начала я и замолчала.

— Чего? — спрашивает он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Почему ты меня бросил.

Ренато стоит молча, глядя в сторону, потом говорит:

— Я боялся. — Он все еще не смотрит на меня. — Я бросил тебя, потому что боялся, что ты бросишь меня.

Он поворачивается и уходит. Мне хочется задержать его, но я отказываюсь от этой мысли. Теперь, узнав Ренато, я поняла, что он мне не нужен. Он принадлежит своему миру, где привык делать то, что ему нравится. А мне придется привыкать жить одной, и никто мне не поможет в этой моей новой жизни.

Селеста вонзает ногти в мою руку. Остаются маленькие розовые полумесяцы.

— Тужься, дочка, тужься!

Моя Селеста рожает в больнице в Истоне. Это будет ее первый ребенок. Джованни ждет в коридоре, вместе с другими отцами. Я примчалась к ней, как только узнала, что у нее начались схватки. Дочь хватает меня за руку и просит:

— Не уходи.

Доктор недоволен, что я осталась. Но если я нужна своей дочери, я никому не позволю помешать мне быть с ней. Ни одна женщина не должна быть в такую минуту одна, и лучше всего, если с ней рядом будет ее мать.

— Я тут, доченька. Я тебя не брошу.

Роды длятся час, потом наконец Селеста вскрикивает, и ребенок показывается.

— Девочка! — кричу я.

Медсестра забирает ребенка.

— Как она? — спрашивает Селеста.

— Замечательно. Просто чудо!

Я держу ее за руку и вытираю ей лоб влажной тряпочкой. На секунду вспоминаю роды Ассунты и ее страшную смерть. Медсестра передает ребенка Селесте. Селеста держит свою девочку и плачет.

— Она такая красивая, правда, мама?

— Вся в тебя. Ты была точно такая же.

— Я назову ее Франческа. В честь папы.

Я тоже начинаю плакать. Селеста смотрит на меня.

— Я люблю тебя, Селеста.

— Я тоже тебя люблю, мама, — шепчет она. — И тебя, Франческа.

Кто знал, что рождение моей внучки даст мне веру, которой я никогда не понимала и которой у меня никогда не было? Я не уверовала после рождения своей дочери, но один взгляд на лицо внучки пробудил во мне веру. Может быть, это потому, что она является частью меня, но не забирала у меня силы. Вера проявляется в том, что ты принимаешь жизнь такой, какая она есть, и знаешь, что мы все живем вечно.

Я иду по Гарибальди-авеню к ресторану «Мэри Берт» и вижу, что город совсем не изменился со времен моего детства. Наш Розето остается итальянским городом. Церковь Богородицы на Маунт-Кармель по-прежнему возвышается на холме, похожая на замок. Школы по соседству заставляют наш город казаться молодым.

— Я тут, тетя!

Моя племянница Ассунта машет мне. Я подхожу, она целует меня, и мы усаживаемся.

— Ну, расскажи, какую задумала свадьбу?

— Понимаю, что это слишком романтично, но я хочу, чтобы Франческа несла шлейф моего платья. Я хочу, чтобы меня сопровождала только она, — говорит мне Ассунта, когда нам принесли кофе. — Ужас! Мне сорок один, и я выхожу замуж. Просто неприлично.

— Ну что ты! Не стесняйся. Ты заслуживаешь красивой свадьбы: с фатой, морем цветов. И поверь своей тетушке, которой пятьдесят шесть: сорок один — это еще не возраст.

Ассунта заливается хохотом:

— Кто виноват, что Микаэло одиннадцать лет собирался с духом, чтобы сделать мне предложение. Школьные учителя, не исключая и меня, обычно тугодумы.

— Но в итоге все получилось хорошо.

— Простите, что опоздала.

К нам подходит Елена. Моя сестра за последние годы располнела, но осталась такой же милой.

— Ты уже рассказала Нелле про отель «Вифлеем»?

— Мы там арендовали зал, — объясняет Ассунта. — Я пригласила всех: и тетю Рому, и тетю Диану, и всех двоюродных братьев и сестер. Я хочу, чтобы эта свадьба была особенной.

Солнечным утром 26 апреля 1966 года Ассунта Мария Паджано обвенчалась с Микаэло Кастильяно в церкви Богородицы на Маунт-Кармель. Она попросила моих родителей сопровождать ее и Алессандро к алтарю. Они были рады такой чести.

Я горжусь своей племянницей, учительницей приходской школы, а теперь — новобрачной.

Папа и мама танцуют в отеле «Вифлеем» весь вечер. Они вернулись в Розето на лето.

— Папа, я знаешь что подумала, — говорю я ему за завтраком на следующее утро. — Твои арендаторы собираются уезжать с фермы, да?

— Да, теперь никому не нужна ферма. Что случилось с людьми? Никто не хочет работать, — ворчит папа.

— Я хочу переехать туда.

— Как? Ты же всю жизнь мечтала жить в городе.

— Мечтала. Но теперь я хочу тишины.

— А как же фабрика?

— Семья Менекола хочет купить фабрику. И я согласилась. Я хочу вернуться на ферму в Делаболе. И еще я хотела бы, чтобы вы с мамой стали жить там со мной. Как вам такая идея?

Папа улыбается. Я вижу, что он рад будет вернуться домой.

— Надо спросить у мамы. Главное — как она хочет.

Дом пришлось отремонтировать: сменить проводку, перекрасить, установить новую ванну. Мои родители счастливы. Мы расставили все так, как оно когда-то стояло. Долго смеялись, когда не знали, куда поставить телевизор. В то время когда я была маленькой, такой проблемы не возникало.

Когда я брожу по полям, собирая цветы или листья одуванчиков для салата, я вспоминаю об Ассунте, о том, как ей хотелось, чтобы все было красиво и хорошо.

У меня в банке лежит изрядная сумма, и я, как хорошая бабушка, езжу в Аллентаун к своей внучке Франческе, а иногда в Джерси — к Фрэнки и его жене Патриции. У них два сына: Фрэнки-третий и Сальваторе (его так назвали в честь моего папы). Предки Патрисии родом из Уэльса, но о лучшей невестке можно только мечтать.

Я рада, что у моих родителей счастливая старость. Они могут гордиться своими внуками и правнуками. У них есть покой, который они заслужили после стольких лет тяжелого труда и забот о своих дочерях.

Я засыпала свежей землей то поле, где мы с мамой и сестрами собирали клубнику. Я выращиваю помидоры, салат, морковь и базилик. К осени вырастают огромные тыквы. Мне нравится рано вставать. Я к этому привыкла за время работы на фабрике. С утра я пью кофе с молоком, ем хрустящий хлеб с маслом и отправляюсь поливать и полоть, пока солнце не поднимется высоко.

Я по-прежнему ориентируюсь по солнцу, как меня научил папа, еще когда я была маленькой. По изменению его цвета фермер понимает, что когда надо делать: розовое солнце — сеять, желтое — собирать. По солнцу рассчитываешь, хватит ли растениям тепла и света. Чем старше я становлюсь, тем больше меня удивляет, что маленькие создания, такие, как мои растения, могут научить меня, как жить.

С годами я все больше скучаю по своему мужу. Поворачиваясь в кровати лицом к его половине, я по-прежнему ожидаю, что он будет рядом. Я думаю о том, какими были бы его поцелуи теперь. В воспоминаниях они очень сладкие, и я почти физически их чувствую. Я все время помню о том, что мне очень повезло быть его женой, и надеюсь, что на том свете мы снова будем вместе. Я стараюсь не роптать на Бога за то, что отнял его у меня. Ведь Он же дал мне моего Франко на целых двадцать семь лет, а это немало.

Разноцветные солнечные лучи струятся сквозь витражи церкви Богородицы на Маунт-Кармель. Четверо служек готовят храм к похоронной мессе. Этот апрельский день выдался очень теплым, и служки открывают окна, раскладывают молитвенники и выкладывают списки молитв.

Две женщины из церковной общины достают из сундука накрахмаленные белые ткани и застилают ими алтарь. В церковь входит цветочник, держа в руках огромную хрустальную вазу с тремя дюжинами белых роз. За ним идут два его помощника с такими же вазами. Женщины ставят две вазы за алтарем и одну — перед ним.

— Надо спросить у отца про свечи, — говорит один из служек женщине.

— Сейчас спрошу.

Она уходит в ризницу, где сидит, закрыв лицо руками, священник в ризе.

— Простите меня, отец…

Священник поднимает голову:

— Да?

— Служки спрашивают про свечи.

— Пусть зажигают, — говорит он.

Отцу Ланзаре почти семьдесят, но его синие глаза сияют так же, как в молодости. Он оглядывает ризницу, затем открывает свой потрепанный молитвенник и начинает читать. Он слышит, как постепенно церковь наполняют люди. Удивленные, они занимают места на скамьях: они ожидали, что будут слушать литургию стоя. Он слышит звуки скрипки и грустно улыбается. Раздается стук в дверь.

— Не знаю, помните ли вы меня, отец…

Ему протягивает руку Селеста Цоллерано-Мелфи. Она высока и стройна. Ее темные волосы и карие миндалевидные глаза кажется ему знакомыми.

— Ты дочь Неллы.

Он смотрит на Селесту, и ему кажется, что перед ним Нелла: она и держится так же и выражение лица такое же. Не в силах смотреть на нее, он отворачивается.

— Я нашла кое-что, и я думаю, мама хотела бы, чтобы это осталось у вас. — Селеста протягивает ему письмо. Отец Ланзара смотрит на него, и узнает свой собственный почерк. — Оно было в ее шкатулке с драгоценностями.

Он кивает и вкладывает письмо в молитвенник.

В дверях появляется служка:

— Отец, мистер Фиори просит сказать вам, что катафалк прибыл.

При упоминании о катафалке Селеста начинает плакать. Отец Ланзара утешает ее:

— Она любила тебя всем сердцем.

— Я знаю, — говорит Селеста, вытирает слезы и выходит.

Отец Ланзара разворачивает письмо. В этом письме, написанном его рукой, он говорит Нелле, что больше не может быть с ней. Читая свои собственные слова, он плачет. Потом поправляет ризу, берет молитвенник и выходит, закрыв за собой дверь в ризницу.

Когда он видит собравшихся перед церковными ступенями родственников Неллы, его снова переполняет горе. Он идет к катафалку и видит гроб красного дерева. Он кладет руку на крышку гроба и склоняет голову для молитвы. Но он не молится. Мысленно он говорит: «Прости меня, Нелла. Я все всегда делал не так».

Симпатичные молодые люди в костюмах и белых галстуках — внуки и племянники, как догадался отец Ланзара, — готовятся вносить в церковь гроб с телом Неллы Кастеллуки-Цоллерано. Он объясняет им, как нести гроб.

В церкви много народу: несколько поколений фабричных рабочих, родственники, друзья. Даже на хорах стоят люди.

Подходя к алтарю, отец Ланзара думает о том, что еще никогда не видел в церкви столько людей. На сердце у него тяжело, потому что для него это не обычная заупокойная месса — это месса по женщине, которую он когда-то любил. Ему трудно примирить свой долг священника с чувством личной утраты, но, произнося молитвы, он постепенно находит утешение в их монотонном звучании, в их утешительных словах. Когда наступает время читать панегирик, он подходит к кафедре, надеясь, что ему удастся рассказать всем этим людям, что для него значила Нелла.

— Смерть Неллы такая же тяжелая утрата для меня, как и для всех вас. — Он на секунду замолкает и оглядывает собравшихся в церкви. — Она умерла внезапно на своей ферме в Делаболе. Каждый, кто знал Неллу, согласится, что она была такой сильной, что казалось, будет жить вечно. Увы, никто не может жить вечно на этой земле.

Нелла всю жизнь старалась обрести веру. Когда я стал священником, она сказала мне, что церковь никогда не давала ответов на ее вопросы.

В толпе пробегает легкий смех, но отец Ланзара продолжает:

— Но Нелла рассказала мне, что все же обрела веру, когда родилась ее внучка Франческа. Тогда она поняла, что есть вечная жизнь за порогом нашей жизни.

Многие из вас знают, что я любил Неллу Кастеллуку. Я любил ее, когда мы оба были еще молодыми, но мудрость Неллы, никогда не подводившая ее в важных делах, помогла ей выбрать более достойного. Ее истинной любовью был Франко Цоллерано, с которым у нее было двое чудесных детей.

Многие из вас работали с ней на фабрике. Вы знаете, что она была требовательна, но никогда никого не заставляла делать то, чего сама бы делать не стала. Она всегда была рада возможности работать и никогда не воспринимала богатство как должное. Она была щедрой и доброй. Она была столпом нашего общества.

В душе она всегда оставалась все той же итальянской девочкой, которая была счастлива, когда бегала босиком по полям Делабола. Она любила своих родителей, которые пережили ее, и всегда была благодарна им за помощь и поддержку. Она научилась в совершенстве вести коммерческие дела, хотя в детстве мечтала стать учительницей. Этой мечте не суждено было сбыться, потому что в пятнадцать лет ей пришлось пойти работать, когда ее отец пострадал во время несчастного случая в шахте. Ее упорство и решительность проявились именно благодаря этому несчастному случаю. И благодаря ему же в ней проснулось желание помогать людям.

Нелла и Франко выделили деньги на строительство школы. Она не хотела, чтобы я говорил вам об этом, но я чувствую, что обязан отдать им должное. Тогда все удивлялись, откуда взялись деньги. Хотя нам и удалось собрать некоторую сумму через пожертвования, основную часть дали Нелла и Франко. Когда Франко умер и Нелла переселилась на ферму, она отдала свой городской дом под публичную библиотеку. Она не только была щедрой, она была мудрой: она знала, что Розето должен достичь такого уровня, чтобы дети нашего города жили счастливо.

Еще одним поворотным моментом в ее жизни стала смерть ее сестры Ассунты. Она скорбела о ней до самой своей смерти, так же как она скорбела о своем муже. Но скорбь не сломила ее.

Когда я встретил Неллу в Италии, в Розето-Вальфорторе, она сказала мне, что хотела бы путешествовать побольше. Она жалела, что им с Франко не удалось посмотреть мир, что они только работали, думая, что еще успеют попутешествовать, когда выйдут на пенсию. Она полюбила тишину и одиночество — эти два бесценных сокровища, которых у нее не было в большой семье в детстве и с постоянным гулом фабрики во взрослой жизни. В итоге она обрела их.

Она написала мне в письме: «Если бы я знала, какое успокоение несет ферма, я бы переехала сюда с Франко много лет назад. Я была глупой девчонкой, любившей шум Гарибальди-авеню и гул фабрики. Теперь я жалею, что не провела жизнь со своим дорогим Фрэнки и с милой Селестой на ферме, где я родилась и выросла. Тут мы могли бы посвятить себя друг другу. У нас никогда не было достаточно времени друг для друга. А когда умер Франко, умерла и надежда что-то исправить».

Спи спокойно, моя дорогая Нелла и… жди нас. — Отец Ланзара уходит за алтарь и продолжает читать молитвы. Он почти бездумно повторяет знакомые слова молитв, но его сердце разбито, и все в церкви Богородицы на Маунт-Кармель это понимают.

Похоронная процессия движется к кладбищу мимо всех тех мест, которые Нелла любила: кондитерской «Марчелла», школы, в которую она ходила, дома, где они жили с Франко, и их с Франко фабрики. Селеста едет в первой машине. Она оборачивается и с удивлением думает о том, как много людей пришли проводить ее мать в последний путь. Она берет за руку Фрэнки.

— Помнишь, как мама заставила нас участвовать в процессии в Великое время?

— Пришлось идти по жаре и читать молитвы. Такого не забудешь, — с улыбкой отвечает Фрэнки. — Мама тогда указала на статую Богоматери и сказала: «Вот настоящая Королева Великого времени».

Фрэнки с Селестой смеются.

Отец Ланзара собирает всех у могилы для последней молитвы. На могильном камне уже высечена надпись:

НЕЛЛА КАСТЕЛЛУКА-ЦОЛЛЕРАНО

ЖЕНА И МАТЬ

23 ЯНВАРЯ 1910—10 АПРЕЛЯ 1971

Солнце садится за Голубыми горами и заливает Гарибальди-авеню розовым светом, и все, кто в этом понимает, знают: настало время сеять.

Адриана Триджани

Адриана Триджани работала над сценариями для пьес и телевизионных шоу, пока однажды ее агент, прочитав очередной сценарий Адрианы, не воскликнул: «Да ведь это настоящая книга! Ты можешь написать роман!» Триджани приняла его слова как призыв к действию, и с тех пор из-под ее пера вышло несколько бестселлеров. Последняя ее книга — «Королева „Великого времени“».

— Меня вдохновили рассказы моей бабушки Виолы о ее девических годах, прошедших на ферме, детские воспоминания отца и история о священнике, которую я услышала. В 2003 году я встретила в Италии молодого и красивого священника. Как оказалось, обычный парень, который жил полной жизнью, ходил на вечеринки и веселился, неожиданно для всех решил посвятить себя церкви. Эта история показалась мне достаточно интересной для того, чтобы стать основой сюжета моей книги.

Content

Адриана Триджани
КОРОЛЕВА ВЕЛИКОГО ВРЕМЕНИ

Часть первая 1924–1927

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая 1931–1966

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава восьмая

Глава десятая

Адриана Триджани