Леонид Бершидский

Ремесло. Главы 1–22

Предисловие

У Сергея Довлатова тоже есть книга под названием «Ремесло». Она начинается словами «С тревожным чувством берусь я за перо».

Довлатов с тревогой брался за описание своей литературной карьеры, потому что не был уверен в «поучительности своей исповеди»: в тот момент он еще не был знаменитым автором. Не был даже успешным. Ради «нормального биологического существования» занимался «газетной поденщиной». Но про нее Довлатов написал другую повесть — «Компромисс».

Я не обладаю довлатовским литературным даром, да что уж, — и его благоприобретенной способностью по-аптекарски отвешивать ровно столько слов, сколько нужно, чтобы рассказать историю. Я оцениваю свой литературный дар реалистично, то есть невысоко. Возможно, поэтому журналистика для меня — главное ремесло. А уже по этой причине я всю жизнь стараюсь избегать в нем компромиссов. Я не могу сказать себе: Леня, ты это делаешь временно, только ради куска хлеба, вот сочинишь великий роман — и все грешки, все срезанные углы тебе спишутся. Насколько мерзка или, наоборот, приятна мне по утрам физиономия в зеркале — напрямую зависит от того, как я практикую мое ремесло.

В результате, в отличие от Довлатова, я уверен в поучительности моей истории. За последние 20 лет я стал соавтором нескольких громких медийных успехов — газеты «Ведомости», российского и украинского проектов корпорации Forbes, сайта Slon.ru — и нескольких не менее ярких провалов: еженедельников «Русский Newsweek» и SmartMoney, неудачного перезапуска журнала «Огонек» в 2005 году. И это еще не все проекты, в которых я поучаствовал. За эти годы у меня накопились примеры, пожалуй, на все случаи жизни.

Но и я начинаю писать эту книгу с тревогой. И вот почему.

Мое понимание нашего с вами, коллеги, ремесла становится все более экзотическим. Я вырос как журналист и редактор с расхожей в те времена формулой: «Новости — это то, что кто-то хотел бы скрыть. Остальное — реклама». Эту фразу приписывали восьми разным гуру, от Джорджа Оруэлла до лорда Нортклиффа, первого издателя Daily Mail, и Рэндольфа Херста, благодаря которому мир обрел крупный медиабизнес и утратил возможность легально курить марихуану. Никто из этих восьми, кажется, ничего подобного не говорил, по крайней мере, первым. Но какая разница, кто сформулировал аксиому, правда?

Сейчас много желающих поспорить с анонимной мудростью. Или позадавать каверзные вопросы. Например: а если тот, кто не хочет публикации, прав? А тот, кто добивается публикации, — черный пиарщик, состряпавший слив на конкурента? А как же интересы владельца, сохранность его денег, вложенных в другие проекты, и рабочих мест, на эти деньги созданных? Как же интересы страны, в конце концов, мы ведь не хотим дурного нашей родине, или?..

Грань между информацией и рекламой, информацией и пиаром, информацией и пропагандой для многих стала стираться.

Обратная сторона этой медали — постоянно и заметно снижающаяся техническая подкованность журналистов, все меньшее внимание к слову. Нет никакого смысла вылизывать текст, имеющий исключительно служебное значение, проходной, а то и вовсе заказной. Когда ремесленник не может гордиться тем, что делает, он гонит брак.

Для потери ремесленных ориентиров сейчас предостаточно оснований. Не прекращаются разговоры о том, что журналистика как профессия умирает. Теперь ведь каждый может публиковать, что знает и видит, посредничество редакций вроде бы и не нужно. Традиционные бизнес-модели «поплыли», зарабатывать на рекламе, какую мы привыкли видеть в печатных СМИ, все труднее. А раз апокалипсис, раз конец света — грабь, жги, насилуй гусей! Кому нужны устаревшие правила, стандарты, дурацкое вышивание крестиком?

Разговоры о тонкостях ремесла подменяются футурологией, потому что она сексуальнее — и потому что за футурологические построения отвечать придется в туманном будущем. А скорее через полгода все о них забудут, и можно будет создавать новые, не менее захватывающие.

Кто помнит теперь имена пророков, убеждавших рынок, что скоро сорвут банк мобильные приложения, а сайты умрут? Даже Руперт Мердок, поставивший дорогой неудачный эксперимент с газетой-приложением The Daily, вряд ли может точно сказать сейчас, кто именно его соблазнил.

Как пел Роджер Уотерс,

They flutter behind you, your possible pasts

Some brighteyed and crazy, some frightened and lost:

A warning to anyone still in command

Of their possible future to take care.

Моя тревога — о том, что за разговорами на тему «быть или не быть» мы забываем о простых вещах, без которых ответ «не быть» становится единственным, как ни крути.

В этой книге не обсуждается будущее, потому что оно поливариантно. Теория вероятности, моделирование многофакторных систем — удел ученых. А здесь речь пойдет не о науке, а о ремесле, по сути таком же, как сапожное дело или, скажем, игра на скрипке. Есть множество способов сделать красивую и удобную пару туфель или блестяще исполнить концерт Сибелиуса. Но все эти способы стоят на прочной, простой основе, которую и называют ремеслом. Если сапожник начнет забивать в подошву пятидюймовые гвозди, он наделает дырок в пятках клиента. Как писал Леопольд Моцарт в трактате «О фундаментальных принципах игры на скрипке», если не прижимать инструмент подбородком, «он будет выпадывать».

Для сапожников и скрипачей будущее уже много раз наступало и не изменило основ. Не изменит и для нас: описываемая реальность и приемы описания становятся разнообразнее, но сущность ремесла остается прежней. Это две вещи:

1. Принципы.

2. Техника.

Моя знакомая московская красавица, в начале 90-х вышедшая замуж за рохлю-американца из хорошей семьи, говорила: «Принципов должно быть мало, но они должны быть гибкие». Я согласен с ней только частично, вернее, ровно наполовину.

Я принадлежу — теперь это уже очевидно — к меньшинству, которое считает, что догматичное соблюдение немногочисленных правил, некоего катехизиса — необходимая основа для сохранения нашего ремесла, для того, чтобы оно, как всякое другое, и дальше передавалось из поколения в поколение. И оставалось востребованным.

У каждого опытного ремесленника своя редакция этого катехизиса, и о тонкостях наших редакций мы можем до хрипоты спорить между собой. Но каждый из нас интуитивно чувствует, когда отклонение от сути правил становится критическим. Если не признается в этом публично — не значит, что не чувствует. Просто пытается подавить дискомфорт апломбом, завалить словами. А от зеркала по утрам будет отворачиваться.

Я надеюсь передать читателю это интуитивное ощущение.

Впрочем, оно будет совершенно бесполезным, если не задумываться о технической стороне дела. Правильно скроенный и сшитый текст становится сейчас редкостью — до такой степени, что скоро умение кроить и шить сделается конкурентным преимуществом. Мне бы хотелось обсудить с вами плюсы и минусы перфекционизма.

Опять-таки у каждого ремесленника свои недостижимые идеалы, и о них можно без конца спорить. Со мной не обязательно соглашаться. И уж тем более не стоит бездумно следовать моему примеру: видит бог, денег вам это не принесет. Обязательно лишь не обманывать себя относительно намерений, которые движут вами при выборе именно этого ремесла. В конце концов, выбирает его сейчас только сумасшедший; всем студентам журфаков, перед которыми мне доводилось выступать, я всегда горячо советовал научиться программировать. Пренебрегли этим советом? Не нашлось в свое время рядом взрослого, который сумел бы дать его достаточно убедительно? Добро пожаловать в один из последних сохранившихся средневековых цехов.

Эта книга — ни в коем случае не учебник. С товарищами по цеху, мастерами и подмастерьями, логичнее общаться в старинной форме трактата, приглашающего к спору и размышлению.

1. Ремесло, а не профессия

В журналистику мало кто из настоящих звезд попадает «стандартным» путем — через журфак. У великого Эда Мерроу (см. фильм Good Night and Good Luck) не было журналистского диплома: в колледже он специализировался на ораторском искусстве — да, такая специальность была в те блаженные времена. У легендарной Анны Винтур (см. фильм The Devil Wears Prada), хоть она и дочь главного редактора ежедневки, вообще никакого диплома нет: работать она начинала в бутиках, а в Vogue попала редакционной ассистенткой. В постсоветской Москве лучшие главные редакторы тоже никогда формально журналистике не учились. Татьяна Лысова, главред «Ведомостей», программист. Елизавета Осетинская, главред «Форбса», экономист. Андрей Васильев, с чьим именем связаны лучшие годы «Коммерсанта», учился в институте химического машиностроения, но диплома счастливо избежал. Основатель русского Cosmo Елена Мясникова — филолог-германист, специалист по голландскому языку. Владислав Бородулин, создатель Газеты. ру, авиационный инженер.

Есть, конечно, исключения. Блестящая Эвелина Хромченко, не только создавшая русский L’Officiel, но и дублировавшая главную героиню в фильме про дьявола и Prada, окончила журфак МГУ, да еще с красным дипломом. Леонид Парфенов учился журналистике в Питере. Евгения Альбац, прославившаяся фразой «Вон из профессии» в адрес журналистки, выступившей с посмертной критикой Анны Политковской, — выпускница журфака МГУ. Впрочем, Анна Арутюнян, которой было адресовано это самое «вон», тоже училась журналистике — в Нью-Йоркском университете.

У меня журналистского образования нет, и я считаю, что перечисленные в предыдущем абзаце личности стали журналистами не благодаря, а вопреки его наличию.

В декабре 2005 года критик Александр Тимофеевский, один из основателей «Коммерсанта» и непререкаемый авторитет для «культурных» журналистов, опубликовал в журнале «Эксперт» статью под названием «Факультет ненужных вещей». В ней он объяснил, что и сам он, тогда главред сайта globalrus.ru, и другие известные ему редакторы неохотно берут на работу выпускников журфака МГУ. «Журфаковцы заработали твердую, неколебимую репутацию, — писал Тимофеевский. — Все знают, что в графе „Ожидания по зарплате“ у них стоят цифры с алогичным числом нулей. Оправившись от первого смущения, редактор заглядывает в графу „Какую должность вы хотели бы занимать?“. Никто не желает становиться репортером. Волчья работа, тяжкая жизнь — ноги кормят, а они, знаете ли, не казенные. Зато хотят заниматься „пиаром и рекламой“ и очень удивляются, узнав, что эти отделы к редакции не относятся. Как так? Почему?»

Я и сам столкнулся с чем-то подобным, когда читал лекции людям, получавшим на журфаке второе высшее образование.

Тимофеевский не мог обойти вниманием и вторую проблему журналистского образования: большинство выпускников покидают вуз законченными невеждами. Он цитировал знакомого редактора: «Одна девочка пришла к нам устраиваться экономическим обозревателем, и ее попросили для начала перечислить основные мировые валюты. Она же в обменник ходит, как мы ходили в булочную. Но на вопрос не ответила: дошла до трех и запнулась. Была изгнана и удалилась, негодуя, так и не поняв, где оплошала». Впрочем, судя по постановке вопроса, редактор и сам закончил журфак. Несчастной выпускнице надо было бы переспросить, имеет ли он в виду валюты резервные, и если да, то с точки зрения какой организации. Не думаю, что он смог бы ответить.

Я видел не только невежественных выпускников журфака, но и дислексичных. Откуда они берутся, я понял, прочитав в 2009 году в «МК» интервью доцента кафедры стилистики русского языка журфака МГУ Анастасии Николаевой (эту кафедру долгое время возглавлял Дитмар Эльяшевич Розенталь, главный авторитет по части правил русского языка для всех на нем пишущих). С ужасом говорила Николаева о результатах проверочного диктанта, который написали в тот год только что набранные первокурсники. «Ну что такое, например, по-вашему, рыца? Рыться, — вспоминала она прочитанное. — Или, скажем, поциэнт, удастса, врочи, нез наю, генирал, через-чюр, оррестовать. Причем все это перлы студентов из сильных 101-й и 102-й групп газетного отделения. Так сказать, элита… По сути дела, в этом году мы набрали инопланетян».

Откуда бы ни прилетели эти люди, журфак способен лишь усугубить их проблему. Понятно, что и в технические вузы поступает много бездарных будущих инженеров, программистов и математиков. Но при известном старании их можно чему-то научить традиционными методами: лекции, семинары, практические занятия. Писать, редактировать и уж тем более собирать информацию так не научишь. Зато можно на пять лет отложить как осознание собственной непригодности, так и необходимые для ее преодоления меры.

Все известные мне хорошие журналисты, по молодости зачем-то решившие получить профильное образование, переставали посещать вуз не позже третьего курса и начинали работать в настоящих редакциях. То есть, по сути, шли в подмастерья к тем, у кого в цехе уже был какой-то статус. Приемы журналистской и редакторской работы нельзя объяснить — их можно только показать на личном примере.

Я тоже начинал подмастерьем — у Фена Монтейна, московского корреспондента газеты The Philadelphia Inquirer, одной из старейших и самых качественных в Америке городских ежедневок. То было время, когда такие издания старались не экономить на иностранных новостях и отправляли в заграничные бюро лучших репортеров, уже доказавших свою ценность дома. Мне было неполных 18, когда я, студент иняза, позвонил в московское бюро газеты и спросил, не нужен ли там переводчик. В то время, в 1990-м, корпункты как раз избавлялись от навязанных им советским МИДом услуг Управления по обслуживанию дипкорпуса (УПДК): специалисты, которых оно поставляло, были, кажется, скорее нацелены на стук куда следует, чем на помощь формальным начальникам из западных газет, журналов и агентств. Так что меня наняли — за $175 в месяц. Мой английский тогда оставлял желать лучшего, но в Москве вообще мало кто знал язык хорошо. Зато я готов был работать сутками и учиться. Фен отдавал мне бесчисленные кассеты с интервью, записанными в поездках по Советскому Союзу, а я переводил то, что было на пленках — сначала дословно, потом, когда Фен разрешил, — то, что мне казалось важным. Я часами корпел над косноязычными речами колхозных председателей, первых по-настоящему избранных депутатов, генералов, обычных людей с улицы. В тексты Фена из десятков страниц расшифровок попадали три-четыре цитаты. Иногда не попадало вообще ничего. Но я все лучше понимал, как нужно строить интервью, что спрашивать, какие выводы делать, как упаковывать то, что узнал, для читателя. Постепенно Фен стал доверять мне репортерскую работу. Во время путча 1991 года, когда Фен в одиночку писал первую полосу газеты — да, распад СССР был в Филадельфии главной новостью, — я уже упоминался как его соавтор.

По той же схеме в Средние века люди учились ткачеству или бочарному ремеслу. Фен весело помыкал мной, как какой-нибудь мастер-краснодеревщик пацаном, которого родители отдали ему в обучение. Я не знал, что такое нормированный рабочий день, и иногда засыпал, положив голову на стол (тексты сдавались по филадельфийскому времени). Благо я был молод и мог без особого риска употреблять стимуляторы. «Что ты сегодня принял?» — бодро интересовался начальник, вываливая на стол пару-тройку книг, из которых мне предстояло извлечь бэкграунд для очередного текста.

Профессия? У меня ее не было. А вот ремесло я постигал, как сказали бы американцы, the hard way.

Вице-президент Гильдии издателей Василий Гатов, которого многие считают медиагуру, — кстати, сам учившийся на журфаке МГУ, — писал недавно в своем блоге postjournalist.ru: «Я убежден в ремесленной природе основной контентной специальности — журналиста/репортера. По-моему, это не та профессия, которая требует глубоких теоретических знаний и знакомства с фундаментальными процессами языка, культуры и литературы. Это несколько наборов ремесленных знаний — „делай раз, делай два, делай как я“ — и, кстати, еще и жесткая система ремесленных ограничений и этических правил-аксиом. В режиме ПТУ у работающего станка научить им в разы проще и в десятки раз полезнее, чем в аудитории вуза».

Дальше Гатов предлагал на гипотетическом журфаке будущего создать несколько полноценных, «взрослых» редакций или медиапредприятий, где мог бы функционировать «режим ПТУ». Я тоже верю в такой способ обучения, но это, конечно, паллиатив. Подмастерье должен получать не стипендию, а реальную зарплату, напросившись к тому мастеру, которому он хочет помогать и который может передать ему необходимые навыки. Так было устроено у учеников Рембрандта, например, — да любого средневекового художника.

Ремесло — это не профессия, а вот именно набор навыков ручной работы. Чтобы приобрести его и с успехом использовать, конечно, необходим талант. Рембрандт не принял бы в ученики Говерта Флинка, не будь он талантливым молодым человеком.

Хорошо, а как тогда быть с профессией? Профессия журналиста, в отличие от ремесла, — это то, о чем он пишет. Я глубоко убежден, что о музыке может хорошо писать только человек с хорошим музыкальным образованием, о науке — человек с навыками и подходом ученого, о бизнесе — тот, кто хорошо понимает его устройство.

Та же Альбац получила профессию позже, чем научилась ремеслу: защитила в Америке диссертацию как политолог.

Моя профессия — бизнес. Я приобретал ее целенаправленно, читал книжки, получил степень магистра управления в хорошей бизнес-школе, а к 40 годам успел и поработать в разных компаниях на должностях, позволявших мне разобраться в тонкостях дела.

Откровенно говоря, заниматься бизнесом мне нравится меньше, чем журналистикой. О мотивации журналиста-ремесленника речь пойдет ниже, пока же достаточно сказать, что эта мотивация у меня сильнее, чем материальная или деловая. Многие хорошие журналисты пишут о сферах человеческой деятельности, которые им интереснее наблюдать снаружи, чем изнутри. Я встречал репортеров, которые вполне могли бы работать менеджерами в нефтяных или торговых компаниях, заниматься фундаментальной наукой, работать кодерами в какой-нибудь Google — но предпочитают писать о людях, которые всем этим занимаются. У них, помимо журналистского ремесла, есть профессия — но они берегут эту профессию от себя, потому что ремесло им ближе и дороже.

А вот без настоящей профессии заниматься нашим ремеслом — дело неблагодарное и часто травматичное и для самого журналиста, и для его источников.

2. Зачем мы это делаем

Организация Internews, когда-то работавшая и в России, но изгнанная орками, когда Москва начала превращаться в Мордор, пока присутствует в Киеве и пытается там обучать молодых журналистов правилам ремесла. Участница одной из недавних программ, 21-летняя студентка 4-го курса журфака, так отвечала на вопросы анкеты:

— Какой ты себя видишь в 30?

— Iду я уся така гарна по редакцiï, i костюмчик на менi брендовий, i сумочка також… А в головi теж 17-ти рiчне дiвчисько, яке любить пригоди, подорожi, але тепер ще iз cобою тащить дiточок та чоловiка…

— Почему ты решила выбрать профессию журналиста?

— На журналiсточку мене пiдштовхнула доля, саме вона не дала поступити менi в унiверситет Карпенка Карого на таку омрiяну артисточку, а залишила у Черкасах на бiльш практичну, але не менш цiкаву журналicтику.

С одной стороны, соблазн отчитать легкомысленную дiвчину велик. С другой, греет душу, что кто-то еще считает наше ремесло хоть немного «практичным». К тому же я по опыту знаю, что и «брендовый костюмчик», и «сумочка також», и путешествия-приключения в компании мужа и детей — вполне возможны для тридцатилетней журналистки; я много лет проработал в Independent Media, пионере и впоследствии лидере российского глянцевого рынка, и видел этих девушек, всегда идеально накрашенных, с прическами волосок к волоску и признаками постоянного анального напряжения на лицах. Это они придумывают тексты типа «31 способ доставить ему удовольствие» и опрашивают красавчиков-холостяков на тему «что их больше всего раздражает в девушках». Я не то что не испытываю к ним презрения, а знаю, что они умеют делать то, чего я не умею. Писать об отношениях, шмотках, косметике так, чтобы не раздражать целевую аудиторию — девушек часто менее сведущих и гламурных, но завистливых и придирчивых — это ремесло со своими законами и не всем ведомыми приемами.

Для постигших его костюмчик, сумочка и семейные путешествия — не предел. Татьяна Арзиани, один из лучших в Москве глянцевых редакторов, как-то вспоминала свою работу в Elle с главным редактором Еленой Сотниковой: «Подбегает Лена и говорит: срочно летишь в Барбадос! Должна была я, но не могу — срочно надо в Милан. И вот я все бросаю и через сутки уже на вилле Черчилля, попиваю коктейль, сочиняю текст».

Так что у девушки из Черкасс вполне годная мотивация, которая может привести к плодотворной карьере в глянце, если молодая журналистка не свернет с пути в какой-нибудь пиар. И вообще хорошую карьеру в журналистике можно сделать, пожалуй, почти с любой мотивацией, только разобраться в своих резонах имеет смысл на берегу. То есть пока не поздно.

Основных причин для выбора любой профессии, пожалуй, четыре:

— генетическая склонность;

— деньги;

— социальная полезность;

— авантюризм.

И наше ремесло выбирают по этим же причинам. И часто горько разочаровываются — а учиться чему-то новому уже не хотят или не могут. Поэтому среди действующих журналистов так много пьяниц, а среди бывших — пиарщиков.

ТАЛАНТ

Сложнее всего, пожалуй, разобраться с генетической склонностью. К чему, собственно, она должна быть у журналиста?

Логично предположить, что в первую очередь — к общению. Плохому коммуникатору осваивать ремесло непросто: приходится все время вступать в контакт с незнакомыми людьми, многие из которых враждебно настроены к прессе и говорить ничего не хотят. Этим людям надо так задавать вопросы, чтобы им стало интересно отвечать, иначе репортер получит только то, что ему изначально хотят сказать — а это рецепт скучных, мало кому нужных и в основном неэксклюзивных текстов.

Впрочем, отсутствие коммуникативного дара — не препятствие для практики нашего ремесла. Знаю это по себе: я почти аутист.

Заговорить с незнакомым человеком с детства было для меня труднопреодолимой проблемой. Подходить к чужим людям на улице и спрашивать их о политике — такое до 17 лет могло привидеться мне разве что в кошмарном сне. Я панически боялся снять телефонную трубку, чтобы позвонить даже туда, где ждали этого звонка. Болезненно смущался, задавая вопросы о том, что мне было плохо знакомо, — а вдруг покажусь дураком? Пугался агрессии со стороны собеседников: столкнувшись с ней, больше всего хотел закрыть голову руками, ничего не видеть и не слышать.

Я вполне осознал эти мои проблемы еще подростком. Зачем же я занялся журналистикой? Сделал ставку на другие природные способности, которые, в принципе, тоже могут пригодиться в этом ремесле.

Я всегда довольно ловко обращался со словами на обоих языках, которые хорошо знаю, — русском и английском. Кроме того, я люблю возиться с данными, искать закономерности в статистических отчетах и аберрации — в отчетности компаний. Мне интересна наука, и я с удовольствием читаю академические тексты. Мне всегда нравилось рисовать графики и придумывать для мыслей визуальные формы: в детстве я долго учился рисовать.

Когда я попал в журналистику, то быстро понял, что эти способности хорошо развиты мало у кого из коллег. Потому что они как раз — в первую очередь коммуникаторы. Способности к сочинению связных текстов и анализу сопутствуют коммуникационному дару, пожалуй, в одном-двух случаях из десяти. «Писатели» и «аналитики», как выяснилось, быстрее коммуникаторов становятся редакторами и делают в журналистике полуадминистративную карьеру. Так случилось и со мной; репортером я был средним, а редактор и колумнист из меня вышел конкурентоспособный.

Правда, преодолевать страх общения все равно пришлось. В любом ремесле нельзя перепрыгивать через ступеньки. В нашем деле миновать репортерский этап и сразу оказаться редактором получалось лишь у так называемых рерайтеров издательского дома «Коммерсантъ», попавших в газету за умение хорошо писать и «ремонтировать» тексты, принесенные малограмотными коммуникаторами, да еще у некоторых «глянцевых» журналистов, которым репортерский опыт заменяли чувство стиля и связи в модной тусовке. Впрочем, та же Елена Сотникова, например, работала когда-то в деловой журналистике — писала о рынке металлов в агентстве Reuters. Теперь и не скажешь.

Единственный способ заставить себя делать что-то, к чему не лежит душа, — зажмуриться и прыгнуть. Я поступал так каждый раз, когда приходилось собирать информацию из «живых» источников. Помню, как вскоре после свержения Звиада Гамсахурдиа в Грузии ходил по улицам Тбилиси с заданием узнать мнение простых горожан о победителях из движения «Мхедриони», которое возглавлял мафиозный дон Джаба Иоселиани. Тбилисцы шарахались от меня: никто не хотел говорить об Иоселиани, державшем в страхе всю страну. Я брел понуро, почти уже в отчаянии, по проспекту Руставели, как вдруг увидел остановившегося перед витриной колоритного грузина с суровым, заросшим седой щетиной лицом, в кепке-«аэродроме» и с рюкзаком за плечами. Это явно был гость столицы.

Я спросил его про Иоселиани.

— Этот твой Джяба, — раздельно произнес человек в кепке, строго глядя мне в глаза, — этот твой Джяба — мафыоз и керымынал.

Я очень жалел потом, что в журнале Newsweek, на который я тогда работал, невозможно передать этот акцент: трудности перевода.

Чем лучше я понимал, что такое случайное общение и «холодные» звонки дают колорит и фактуру, которые и не выдумаешь, и не раскопаешь в писаных источниках, тем легче мне становилось преодолевать страх.

Помню еще, как попал в бизнес-журналистику — в 1994 году в англоязычной газете The Moscow Times меня перевели в бизнес-отдел, где тогда не хватало кадров. Первый текст мне предстояло писать про аукцион ГКО — государственных краткосрочных обязательств, ценных бумаг, по которым Россия в 1998 году объявила дефолт. Я понятия не имел, что такое ГКО и вообще рынок долговых бумаг; до этого я писал о политике и «социалке». Редактор дал мне телефон на клочке бумаги: «Вот, позвони этой женщине, она все объяснит». И убежал по делам.

По обыкновению, я долго мял в руках бумажку, прежде чем осмелился набрать номер и смиренно попросить женщину, которая ответила после первого же гудка, объяснить мне про ГКО, чтобы я мог выполнить редакционное задание. Тяжело вздохнув, женщина пустилась в объяснения, так что минут через 20 я представлял себе, какие вопросы и кому дальше задавать.

Ее звали Белла Ильинична Златкис — в то время она работала начальником департамента ценных бумаг Минфина; именно она создавала в России рынок госдолга. Теперь она зампред правления Сбербанка. За тот первый урок я благодарен ей до сих пор.

Мне по-прежнему некомфортно общаться с незнакомыми людьми, но я научился себя заставлять, так что со стороны мои трудности почти незаметны. Хотя настоящие коммуникаторы, легкие в общении люди с высоким эмоциональным интеллектом, конечно, дают мне в такой работе сто очков вперед.

Те полезные качества, которые достались мне от природы, кому-то тоже приходится мучительно в себе развивать. Впрочем, есть еще вариант — сделаться незаменимым, обходясь без этих свойств. Так вышло с одним из моих любимых репортеров из первого состава «Ведомостей», Сергеем Рыбаком. Это его фраза «Нет никаких предпосылок для снижения оснований», написанная на полном серьезе в каком-то тексте про рынок пива, несколько лет красовалась над входом в старое помещение редакции. Сняли ее, кажется, только въехавшие потом в здание на Выборгской, 16, сотрудники газеты «Жизнь».

Сергей был до того хорошим коммуникатором, что некоторые участники «его» рынков, — рекламного и слабоалкогольных напитков, которые Рыбак однажды назвал в тексте «слабобезалкогольными», — считали, что его фамилия — коллективный псевдоним целой агентурной сети. Он приносил эксклюзивы с пугающей регулярностью и попадал с ними на первую полосу — но лишь после того, как я или кто-то из других редакторов убивал не меньше трех часов на переписывание его материала. Сергей был — и, думаю, остается — совершенным дислексиком. Как, к примеру, Джон Леннон. Обливаясь потом, я отправлял отредактированные тексты Рыбака в корректуру, где что-то случайно не вычищенное заставляло бывших учительниц литературы кататься по полу в пароксизмах то ли гнева, то ли безудержного веселья.

Вот День Рыбака — это День Рыбака!

Рыбак в этот день бесподобен

и божьему лику подобен,

Рыбак в этот день — на века, —

вспоминали мы почти каждый день стихотворение Д. А. Пригова. Сергей знал, что с его текстами что-то не так. Он пытался работать над собой, читал учебники и русскую классику, отчего начинал изъясняться стихами — но ничего не мог поделать.

Приходило ли нам в голову уволить Сергея? Да ни за что! Это был блестящий, практически незаменимый репортер.

Полный набор природных способностей, нужных для успеха репортера, мне приходилось наблюдать у одного человека крайне редко. Нет, несколько таких случаев было, и я запомнил их на всю жизнь. Но умение логично писать и коммуникативный дар — по моему опыту обычно взаимоисключающие вещи. А тяга к анализу и дата-майнингу почти не сочетается ни с одним из этих двух талантов.

Один мой знакомый главред неофициально делил своих репортеров на «звонилок», «писалок» и «землероек». В идеале ему удавалось засадить за работу над одним большим текстом журналистов всех трех типов — и текст получался выдающийся.

Думаете, что у вас есть способности к журналистике? Мне кажется, тут важно отдавать себе отчет, какие именно. И отсутствие каких вам придется с кровью и зубовным скрежетом преодолевать.

ДЕНЬГИ

Вопрос о том, можно ли в журналистике заработать, насмешит, пожалуй, любого работающего журналиста. Даже если у ремесленника сложилась вертикальная карьера и он, скажем, главред большого СМИ, он не так уж редко общается с людьми, у которых в разы, а то и на порядки больше денег — всякими там капитанами индустрии, коррупционерами, поп-звездами, спортсменами. Главред вроде как тоже важная фигура и опинионмейкер. Но он в большинстве случаев просто человек на зарплате, достаточной для комфортной, но без особого роскошества жизни. Те, с кем он регулярно видится по работе, — люди со своими самолетами и яхтами, дворцами и футбольными клубами.

Эта напасть преследует журналиста — особенно делового или глянцевого — на всем протяжении его карьеры. Люди, которым он задает вопросы, значительно богаче его. Наше ремесло — не для завистливых; репортер, испытывающий классовую ненависть к источникам, производит неприятные тексты. Неприятные для всех независтливых людей, я имею в виду.

Небогатый человек с большими связями — а именно таков хороший журналист — постоянно подвергается соблазнам. Ему не только норовят предложить деньги, чтобы он что-нибудь написал или, наоборот, придержал (такие ситуации — предмет для отдельного обсуждения); он постоянно оказывается «в нужное время в нужном месте», одним из первых узнает о новых бизнес-идеях и возможностях, знает, у кого (хотя бы теоретически) можно раздобыть денег.

Иногда его зовут в бизнес, о котором он пишет — и не пиарщиком, а кем-то полезным.

Однажды и я не устоял против такого соблазна. Когда я работал главным редактором журнала SmartMoney, мне вдруг позвонил Александр Винокуров, гендиректор банка «КИТ Финанс», тогда только что ворвавшегося в первую тридцатку в России, и предложил зайти к нему поговорить о работе. Моя первая реакция была — на ловца и зверь бежит: я сказал, что работа у меня есть и предложил взять у Винокурова интервью. КИТ был интересной для финансового журналиста конторой: в его совете директоров были и питерские метростроевцы, и какой-то загадочный дагестанец-аспирант — никаких олигархов; между тем банк быстро рос, только что продал европейской группе Fortis крупную долю в своей управляющей компании и неожиданно для всех ринулся в ипотечное кредитование, обгоняя в этом деле гораздо более крупных игроков. Да и сам Винокуров, кандидат в список Forbes, был нетипичным персонажем: этакая поп-звезда с белозубой улыбкой и по-студенчески простыми манерами.

На интервью Винокуров согласился. Я приехал в только что обжитый московский офис банка на Знаменке, прямо напротив Кремля, расспросил его и ушел. Винокуров заикнулся о цели своего звонка, но я остановил его: предстояло еще писать текст, и я боялся, что если он предложит что-то соблазнительное, статья выйдет необъективной.

На самом деле мое решение все-таки писать текст было этически сомнительным. Конечно же, я хотел услышать предложение Винокурова; могло ли это заставить меня писать о нем мягче, чем нужно? Да, и я видел в этой ситуации конфликт интересов. Оттого с удвоенной силой старался написать беспристрастно. Некоторые из читателей потом упрекали меня, что текст вышел комплиментарным. Сам я так не считаю: в нем было прямо сказано, что банк сильно рискует, финансируя выдачу ипотеки «короткими» деньгами. В общем, за этот текст мне не стыдно — хотя не знаю, стал ли бы его писать я нынешний. Чем старше становишься, тем больше сомневаешься в способности контролировать себя по гамбургскому счету.

Так или иначе, я сдал статью коллеге Александру Малютину: в SmartMoney мы, редакторы, правили друг друга.

Прочитав текст в журнале, Винокуров сказал мне, что есть у банка риск и побольше. Уточнять не стал, — а я теперь понимаю, что надо было расспросить поподробнее. Но в тот момент было не до того: Винокуров не отказался от идеи звать меня на работу — придумывать новую концепцию для розницы КИТа. Оказалось, что он прочитал мою колонку — довольно наивный, как я теперь понимаю, текст про финансовый супермаркет будущего, в котором банковские, страховые и инвестиционные продукты будут продаваться, как еда в магазине. И хотел, чтобы я помог ему построить что-то подобное.

Мне было не просто лестно — меня брали на «слабо». Когда прозвучала должность — управляющий директор — и Винокуров упомянул о компенсационном пакете, я окончательно поплыл. Таких денег журналистикой было не заработать.

Этому эпизоду я обязан следующим пассажем в «Википедии»: «В 2007 году по приглашению предпринимателя Александра Винокурова ушёл в бизнес — был управляющим директором близкого к министру финансов Алексею Кудрину банка „КИТ Финанс“, позднее генеральным директором инвестиционно-банковского холдинга „КИТ Финанс“. В 2008 году вместе с Винокуровым покинул свой пост — холдинг находился накануне банкротства, которое удалось предотвратить благодаря государственной поддержке в размере $4,4 млрд».

На мой взгляд, в этом абзаце много неправды: проработав два года в КИТе, я не обнаружил никаких признаков его близости к Кудрину и точно знаю, что, когда после банкротства Lehman Brothers дела у банка стали совсем плохи, Кудрин не горел желанием его спасать. Да и «господдерджка», пришедшая в КИТ в основном через РЖД, была далеко не безвозмездной: банк потом расплачивался по кредитам, как и, например, какой-нибудь Goldman Sachs, которому чуть позже предоставило помощь американское правительство. В любом случае, нас, акционеров КИТа (на момент кризиса я владел уже маленьким пакетом его акций), не пощадили: приватизация прибылей и национализация убытков — это совсем не про нас.

В банке все складывалось неплохо, и я был, по любым меркам, очень обеспеченным человеком. Но я не жалею о странном скачке из журналистики в банкинг совсем по другой причине: когда у нас с Винокуровым отобрали акции КИТа, мы затеяли проект Slon.ru. Кто сильнее — слон или кит? Для меня ответ на этот вопрос однозначный: конечно, слон! В Slon.ru я научился множеству вещей, о которых еще пойдет речь в этой книжке. Два года в роли банковского менеджера были, как вспоминается теперь, на редкость некомфортными. Человек, по-настоящему приверженный нашему ремеслу, вне его чувствует себя не в своей тарелке. Но такое продолжение того стоило.

И все же я считаю, что правильный журналист должен уметь сопротивляться соблазнам вроде того, которому не смог противостоять я. В большинстве случаев причудливую траекторию типа «КИТ — Slon» повторить не удастся. Деньги-то, допустим, заработаются, и даже большие. Но исчезнет то, благодаря чему они пришли: возможность постоянно общаться с разными страстными, необычными, выбивающимися из общего ряда людьми.

То, что журналист может конвертировать в деньги, — позиция камня в бурном потоке, который несет мимо и крупицы золота, и коряги, и барахтающихся зверушек — одна из главных ценностей нашего ремесла. Она, как и почти все в жизни, подлежит обмену на универсальный эквивалент. Но для того, кто оказался в ремесле не случайно, она дороже денег. Сколько стоит возможность дотянуться практически до кого угодно и задать свои вопросы? Или, например, высказать свое мнение так, чтобы о нем узнали десятки тысяч людей? Мой ответ: точно больше тех денег, которые я зарабатывал в КИТе.

Надо сказать, что большинство журналистов упускает проносящиеся мимо них в потоке возможности. Кто сознательно, кто по несклонности заниматься бизнесом. Много ли можно вспомнить примеров успешного бизнеса, сделанного в России журналистами? Моих знакомых, у которых что-то получилось хотя бы в небольшом масштабе, можно пересчитать на пальцах двух рук. В нашем ремесле человек ищет денег разве что на свои довольно скромные нужды: мало кто хочет разбогатеть, а тем более деятельно к этому стремится.

В апреле 2013 года американская компания CareerCast опубликовала списки лучших и худших профессий. Лучшие — те, в которых ниже уровень стресса, но при этом выше компенсация и больше возможностей найти работу. Худшие — наоборот.

Список худших возглавила профессия газетного репортера: на сжимающемся рынке печатных СМИ они мало кому нужны, зарабатывают в среднем жалкие по американским меркам $36 000 в год, а стресса хоть отбавляй. Чтобы было понятно, насколько плохи дела, — на втором месте в этом списке лесорубы. С такой же примерно зарплатой.

Почему люди тем не менее занимаются журналистикой? Главную причину можно найти на первой строчке списка лучших профессий.

Актуарий.

Почти за $88 000 в год этот человек занимается расчетом вероятности, что клиент страховой компании завтра умрет, разобьет машину или окажется жуликом.

Кем бы вы предпочли быть, принимая во внимание 2,5-кратную разницу в доходах? Если репортером, продолжайте читать эту книжку.

ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО

Хорошо; если не деньги — что еще заставляет нас учиться этому ремеслу?

Многих — сознание его общественной важности.

В 1971 году судья Верховного суда США Хьюго Блэк писал в своем мнении по делу «The New York Times против США»: «В Первой поправке отцы-основатели предоставили свободной прессе защиту, которая нужна ей для выполнения ее важнейшей роли в нашей демократии. Пресса должна была служить управляемым, а не управляющим. Право власти цензурировать прессу было упразднено, чтобы пресса всегда могла свободно осуждать власть. Прессу защитили, чтобы она могла обнажать секреты власти и информировать народ. Только без ограничений свободная пресса может эффективно разоблачать обман со стороны власти».

Решение Верховного суда позволило газетам The New York Times и Washington Post публиковать материалы из подготовленного Пентагоном секретного документа об истории вьетнамской войны. У нас публикаторы таких документов угодили бы за решетку за нарушение закона о гостайне. В Америке в год моего рождения высший суд принял решение в пользу журналистов, разъяснив, что их главная функция — служить интересам «управляемых», то есть не облеченных властью людей, критиковать и разоблачать власть.

Можно сколько угодно говорить об идеализме судьи Блэка, который умер через три месяца после эпохального решения. В конце концов, он был судьей, а не журналистом, и ремесленные «оттенки серого» его не волновали — его дело было защищать фундаментальные принципы.

Но вот именно поэтому я его здесь и цитирую. В чистом виде функция журналистики именно такая, как описал Блэк, — разве что под «властью» можно понимать не только государство, но и корпорации, и всякий истеблишмент — культурный, спортивный и проч. Деловая пресса иной раз защищает «жирных котов» от государства именно как «маленьких людей»: тут вопрос масштаба, а не абсолютного размера. СМИ, которые бросились защищать Михаила Ходорковского, когда он угодил в тюрьму, можно обвинить в непоследовательности, — журналисты не так уж наивны, они хорошо знали, какие грехи водились за нефтяным магнатом, — но не в отклонении от миссии. Свергнутые короли, заключенные экс-олигархи и прочие побежденные, поверженные и отверженные попадают в категорию «маленьких», за чьи интересы пресса стоит по своей глубинной сути. Больше ведь за них не заступается никто.

Неоднозначность миссии — одна из основных тем этой книги. «Функция Блэка» понимается и выполняется в разных подвидах нашего ремесла совершенно по-разному.

«Благотворительная журналистика» колумниста Валерия Панюшкина, все эти душещипательные тексты о больных детях, которым никто не помогает, многим — часто и мне — кажется лицемерной, но она последовательно выполняет базовую функцию ремесла. Выполняют ее и инвективы спортивных журналистов в адрес тренеров и владельцев клубов: это — защита интересов болельщиков от тех, кто продает им наркотик.

А взять, например, папарацци: что же, и они выполняют «функцию Блэка»? А как же: «маленький человек» постоянно ищет защиты от несоразмерности всяческим «звездам», ему нужно знать, что поп-идол «мал как мы, мерзок как мы».

Можно ли найти следы «функции Блэка» в глянцевой журналистике? Это непросто, но попытаюсь. Глянец — это ведь руководство по мимикрии для того же «маленького человека». Самая страшная власть — диктат общепринятого вкуса, хоть в высшем свете, хоть в маленьком городке. И если глянец эту власть не очень-то разоблачает, он хотя бы помогает с ней сосуществовать.

Мой старый знакомый еще по The Philadelphia Inquirer, американский колумнист Стив Лопес, восемь лет назад познакомился с бездомным скрипачом по имени Натаниэль Эйерс. Услышал его игру на площади, почувствовал, что имеет дело с серьезным музыкантом, начал расспрашивать. Потом разыскал в приюте для бездомных. Оказалось, Эйерс учился в консерватории Джульярд, едва ли не самой престижной в Америке, но шизофрения не дала ему закончить образование, погнала по дорогам, привела в Лос-Анжелес, где он играл на двух струнах: две другие лопнули, а денег заменить их у скрипача не было.

Лопес начал писать о нем в The Los Angeles Times. Эйерсу стали присылать инструменты. Скоро у него уже было жилье, и с ним работали психиатры. Стив написал о скрипаче книгу, по которой сняли фильм. Лопеса в нем играл Роберт Дауни-младший.

«Газетная индустрия почти испустила дух, — говорил Стив в интервью журналу Philadelphia в 2008 году. — Но страсть Натаниэля к музыке заново разожгла во мне интерес к тому, чем я зарабатываю на жизнь. Я бы не назвал это искусством, но я люблю это делать. Я бы совсем потерялся без этого».

«Функция Блэка» в чистом виде — защита потерянного человека, провалившегося между пружин мира, — способна не только возрождать интерес к ремеслу: многих она в него и приводит.

Но что если ты функцию выполняешь, а мир тебя игнорирует? Допустим, история Лопеса и Эйерса вполне возможна и у нас: сердобольные люди в России многочисленны. А вот дело, к примеру, «Газета „Ведомости“ против Российской Федерации» с таким исходом, как у аналогичного американского процесса, — это из области фантастики.

В Киеве мне довелось собирать редакцию для сайта Forbes.ua. Молодой парень из Кировограда по имени Саша Акименко сколотил в ней отдел расследований. Ребята, работавшие с Сашей, каждую неделю раскапывали коррупционный скандал, который в какой-нибудь более европейской стране привел бы к отставкам и судебным процессам. Мы выпускали текст, иногда он собирал огромную аудиторию, как, например, расследование Акименко и Севгиль Мусаевой о невесть откуда взявшемся газовом богаче Сергее Курченко. И — ничего не происходило. Никакие головы не катились с плеч, никого даже не увольняли.

— Ну и зачем мы это делаем? — спрашивали меня в тоске расследователи. — Какой смысл?

Я утешал их воспоминаниями конца 80-х — начала 90-х. Когда рушился советский режим, всплыло много ранее написанного. Иной раз даже в стол. Всякий, кто интересуется, как удалось придушить советский коммунизм как минимум на 20 лет, должен раздобыть подшивку журнала «Огонек» под редакцией Виталия Коротича. Или «Московских новостей» Егора Яковлева. Изданный наконец на родине автора «Архипелаг ГУЛАГ» тоже ведь — журналистика: многотомное расследование, которое нельзя было напечатать сериалом ни в какой газете.

Допустим, у нас никто из героев тех важных текстов не понес наказания за давностью лет, — но саму идею советского коммунизма та волна публикаций если не убила, то придушила лет на 20. В нашем деле, особенно когда живешь в стране, где власть и народ связывают слишком тонкие нити, бессмысленно ждать мгновенного эффекта. Хоронить систему — дело долгое и трудное. Гроб, в крышку которого мы забиваем гвозди, — многокилометровая штуковина, и гвоздей нужны тонны. Возможно, закапывать его будут и не при нашей жизни (этого, впрочем, я 26-летнему Акименко старался не говорить).

Ну да, Боб Вудвард и Карл Бернстайн сумели свалить президента Ричарда Никсона серией газетных публикаций об Уотергейтском деле, а у нас, копай — не копай, все Путин да Янукович. И многие «расследования» — это просто эпизоды в борьбе одного щупальца Власти с другим.

Даже когда это не так, зло нередко побеждает. Через полгода после публикации расследования о Курченко он купил УМХ, компанию, издающую украинский Forbes. Понял, что пора заняться своей репутацией — и занялся.

Но это не отменяет «функцию Блэка»: любой ремесленник, в отличие от политика, например, делает не то, что целесообразно или результативно в данный момент, а — что может и должен.

В феврале 2013 года замминистра связи и массовых коммуникаций России Алексей Волин выступал на журфаке МГУ перед аудиторией преподавателей журналистики и заявил им, что «никакой миссии у журналистики нет, журналистика — это бизнес».

«Любой журналист должен четко помнить, что у него нет задачи делать мир лучше, вести человечество правильной дорогой. Это все не бизнес. Задача журналиста — зарабатывать деньги для тех, кто его нанял, а сделать это можно, только став интересным слушателям и читателям. Возникает вопрос: решает ли журналист при этом пропагандистские задачи? Конечно, решает — задачи, которые стоят перед владельцем СМИ», — конкретизировал Волин.

Журналистское сообщество взволновалось. Чиновнику ответил с десяток уважаемых в нашем цехе ремесленников. И действительно, многое в словах Волина нуждается в ответе. Но здесь достаточно одного принципиального возражения. Если бы волинская картина мира была достоверной, в журналистику не было бы никакого смысла идти.

Способности, которыми обладает хороший журналист — к коммуникации, анализу, внятному или даже литературно состоятельному изложению мыслей, — можно с не меньшим успехом применить в других сферах деятельности. Например, в продаже военных самолетов, банкинге или сочинении сценариев для телесериалов. Серьезных денег в нашем ремесле нет. Что же остается? Только «функция Блэка». Любая попытка выполнять которую, особенно в странах вроде нашей, — это чистой воды авантюра.

Каждый, кто рискует заняться этим ремеслом, конечно же, авантюрист.

Вот вам маленький тест на тему «Подходит ли мне эта работа?». Согласны ли вы со следующими утверждениями:

1. Я люблю общаться с людьми, даже если они мне не знакомы и враждебно настроены.

2. Мне легко даются языки.

3. Мне нравится копаться в больших массивах информации и выуживать из них факты, которые складываются в логические цепочки.

4. Я не завистлив.

5. Я знаю, сколько мне нужно денег, а больше мне не нужно.

6. Я готов/готова плакать/драться, когда вижу несправедливость.

7. Я всегда болею за проигрывающую команду.

8. Мне нравится помогать незнакомым людям.

9. Я ищу приключений на собственную задницу.

10. Я не умею программировать.

Если вы согласны хотя бы с восемью пунктами из 10, вы — наш пациент.

3. Кодекс самоограничения

В октябре 2012 года киевский журнал «Фокус» вывесил в сети объявление о наборе журналистов. В том числе была в нем такая строчка: «Вы отказались от пресс-тура в Хорватию, потому что не понимаете, какого хрена делать с пресс-службой украинского мобильного оператора на Адриатическом море». Строчка эта вызвала в Фейсбуке многостраничное обсуждение, которое проще всего описать имеющим широкое хождение в соцсетях термином «срач».

«За это публикаций вроде не требовали, никто никого не коррумпировал, — аргументировала журналистка одного делового журнала. — Почему бы не считать это поощрением со стороны редакции? Часто такие поездки так и раздают. Тем более, что зарплаты в отрасли не самые большие, часто ездить за свои деньги мало кто может».

«Ругать журналистов за поездки за рубеж в пресс-туры можно, но если журналист получает достойную белую зарплату и может себе позволить такие поездки за свой счет, — писал другой коллега. — В таком случае поездки за чужой счет — взятка и зло. В ином случае можно спорить, мне кажется. Иногда это единственная возможность сделать текст. Иногда это часть трудового контракта с работодателем: мы тебе мало платим, но зато ты как автожурналист побываешь на всех автосалонах мира».

Третий утверждал, что из пресс-туров привозят ценные для читателей тексты: «Не нужно забывать о читателях. Кто-то в профессиональной деятельности ставит на первое место себя — чувство комфорта за чистоту убеждений. А кто-то — тех, для кого, собственно, и работает. По-моему, читателю все равно, как добыли и подали качественную информацию».

Наконец, выступила и пресс-секретарь сотовой компании, свозившей журналистов в злополучный хорватский пресс-тур — почему-то для знакомства с местной телемедициной: «Это была ни на йоту никакая не развлекательная поездка и никакой не „инструмент лояльности“ или что-то в этом роде, никакой не отпуск на Адриатическом море. Это образовательная поездка. Наша задача — системно способствовать развитию компетенций, понимания телекома со стороны профильных журналистов и СМИ. Мы хотим, чтобы украинские телеком-журналисты имели возможность глубже изучать отрасль, технологии. Тогда они будут лучше понимать проблематику и нас — операторов».

Если вы согласны хоть с чем-то из вышесказанного, у меня есть для вас короткая лекция. Сразу оговорюсь: нижесказанное придумал не я. Эти простые соображения мне вдалбливали в голову мои редакторы и партнеры из американских, британских и германских качественных СМИ.

В этическом кодексе The New York Times — стандартном для качественной прессы — говорится буквально следующее: «Когда мы, журналисты… едем в путешествие, чтобы что-то осветить, наша компания покрывает расходы… Штатные сотрудники не имеют права соглашаться на бесплатные или предоставляемые со скидкой транспортные и гостиничные услуги, кроме как при особых обстоятельствах, которые не оставляют или почти не оставляют иного выбора. К таким обстоятельствам относятся некоторые военные или научные экспедиции, а также другие поездки, для которых альтернативные варианты непрактичны — например, интервью на борту корпоративного самолета, когда поездка не имеет никакой иной цели, кроме интервью. Журналисты должны заранее консультироваться с ответственными менеджерами ньюсрума, когда возникают особые обстоятельства».

Мне довелось управлять несколькими редакциями, строго придерживавшимися этих принципов. Когда в 1999 появилась газета «Ведомости», многих пиарщиков не то что удивляли, а пугали наши настойчивые попытки оплатить поездки, которые они предлагали нашим журналистам за счет своих компаний. Нам отказывались выставлять счета, над нами откровенно потешались: тоже мне, принципиальные! Мы, однако, гнули свою линию и никуда не ехали, когда знали, что возможность оплатить поездку существует, но нам в этом отказывают. Возможно, мы упустили несколько неплохих тем, которые могли бы осветить. Но постепенно к нашим правилам привыкли и начали их — и нас — уважать, часто даже не вполне понимая, почему мы так настаиваем на формальном, казалось бы, атрибуте беспристрастности — праве и обязанности редакции платить за своих сотрудников.

А настаивали мы по нескольким простым и прозрачным причинам.

Во-первых, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И пиарщики это прекрасно понимают, когда куда-то везут журналистов, селят их в гостиницу и развлекают за свой счет. Человек так устроен, что если кто-то сделал ему приятное, отплатить ему черной неблагодарностью становится морально труднее. Механизм, который включает в голове журналиста самоцензуру, тонок. Его действие даже не всегда можно описать словами. Но любой самый циничный писака немного подтаивает, когда его везут на условное Адриатическое море — хоть с пляжными, хоть с образовательными целями.

Во-вторых, сама ситуация, в которой журналист признает, что сам он и его редакция слишком бедны, чтобы оплачивать поездки, вредна для репутации журналиста и издания. Даже если зарплата репортера и редакционный бюджет по-настоящему жалки, внешний мир не должен видеть в журналисте полуголодного попрошайку, а в редакции — контору, которая за деньги пойдет на все. Оказаться в положении человека, которого подкармливают из жалости, — значит потерять возможность общаться с источниками на равных, а не с позиции подчиненного или, чего доброго, попрошайки. Если редакция не в состоянии поощрять сотрудников поездками, она не может делать это и за чужой счет, иначе она становится, ничего не поделаешь, должником тех, кто берет на себя ее социальную ответственность. И нет, дармовые поездки, обеды и прочее — не привилегии журналистской профессии. Это одна из ее опасностей: привыкнув к такой подкормке, журналист теряет способность писать по-настоящему эксклюзивные тексты, потому что ест с руки у самых легкодоступных (и потому эксклюзива не поставляющих) источников — пиарщиков.

Отсюда — в-третьих: читатели легко обойдутся без одиннадцатого текста из какого-нибудь пресс-тура, раз уж десять человек не смогли противиться соблазну поехать. Тема, за описание которой раздают бесплатные билеты на самолет, вообще чаще всего не заслуживает освещения. С другой стороны, можно ли сделать качественный материал о телемедицине без поездки в Хорватию за счет сотового оператора? В этом вопросе — а конкретно, в слове «телемедицина» — содержится и ответ. Если можно ставить диагнозы и даже оперировать по сети, то уж собрать об этом материал, пользуясь современными средствами коммуникации, тем более не проблема. Если бы на тексты о телемедицине в момент поездки по какой-то причине существовал гигантский читательский спрос (которого, конечно, не было — новостной повод отсутствовал), журналист, оставшийся дома, мог бы первым выпустить такой текст, оставив «туристов» с носом. И так с любым пресс-туром: каждый опытный редактор знает, что материалы получаются лучше у тех, кого не водят строем.

В-четвертых, пиарщикам вообще нельзя верить. Никогда. Подробнее об этом — в одной из следующих глав, в которой пойдет речь об отношениях с источниками.

К чему я все это рассказываю? Да к тому, что жизнь сознательного ремесленника — это постоянное самоограничение. Денег у журналистов, как мы уже знаем, обычно немного. Я вовсе не предлагаю заменять их гордыней, хотя она, конечно, серьезное подспорье в борьбе с низменными соблазнами. Предлагаю иное: думать о нашем главном богатстве — свободе писать правду о ком и о чем угодно.

Я часто слышал от журналисток, которых призывал платить за себя, оказавшись с источником в ресторане: «Да ты с ума сошел, я ведь девушка, кто мне даст платить! И вообще, ты что думаешь, я продаюсь за чашку кофе?» И приходилось занудно втолковывать: ты в этих ситуациях никакая не девушка, а репортер, и можешь внятно это объяснить человеку, не дающему тебе платить по счету. И нет, я не думаю, что за чашку кофе можно купить статьи или, допустим, секс. Но почему мужчины водят девушек, а источники — журналистов в рестораны? Они надеются вызвать к себе расположение. Умные — не торопятся, не лезут сразу в лифчик и не требуют лизоблюдских текстов. Но хотят они, знает каждая девушка, всегда одного и того же.

Кстати, о сексе. Все в том же кодексе The New York Times говорится: «Романтические отношения с источником создают видимость и, вероятнее всего, реальность пристрастности. Сотрудники, вступающие в близкие отношения с потенциальными фигурантами материалов, которые они пишут или редактируют, должны в частном порядке сообщать об этом ответственному менеджеру ньюсрума. В некоторых случаях потребуется только это. В других сотрудники должны будут взять самоотвод от некоторых тем. Иногда потребуется изменить задание или сферу освещения».

Девятнадцать лет назад мне пришлось посвятить редактора в мои отношения с сотрудницей аппарата Госдумы, — я был тогда парламентским репортером. Это было ужасно неприятно, но полезно. Потому что, конечно, я никогда не написал бы текст, который мог бы навредить моей подружке. Зная это, редактор тактично поручал «скользкие» в этом отношении темы кому-то из коллег. Рассорились мы с девушкой не из-за газетных текстов.

Уже совсем недавно, в качестве колумниста Bloomberg, я получил незадолго до рождества письмо: «Приближаются праздники, и мы хотели бы вам напомнить о строгой политике Bloomberg, которая запрещает принимать подарки, включая оплату счетов в ресторане, билеты, поездки. Наши сотрудники обязаны возвращать любые подарки отправителю невзирая на их стоимость… Нарушение этой политики сделает невозможным продолжение [трудовых] отношений».

Такой подход я считаю излишне строгим. Подарки к праздникам присылают абсолютно все компании, о которых регулярно пишет издание, и уж точно в нормальной редакции никто не фиксирует, кто что-то прислал, а кто нет. Подарки ценой до $50, на мой взгляд, в порядке вещей. В «Ведомостях», например, мы их разрешали. В этом можно усмотреть противоречие с моими возражениями против «чашки кофе», но я его не усматриваю, потому что новогодние подарки — это массовая рассылка, а не личное одолжение.

Что делать, если подарок дороже $50? Например, бутылка отличного коньяка или какой-нибудь полезный гаджет? Без колебаний оправлять обратно. В разных редакциях я делал это много раз. Другой приемлемый, на мой взгляд, вариант практикуется в Киеве, где журналисты выставляют полученные в подарок предметы на аукцион в Фейсбуке, а полученные деньги направляют на благотворительность. Но отправить назад — надежнее и быстрее. Обидятся? Раньше надо было думать. Да и не могут пиарщики обижаться иначе как понарошку: строить отношения с журналистами они обязаны по работе. Ничего, переживут.

Впрочем, подход Bloomberg тоже нельзя не уважать: он совсем упрощает дело. Понятно, что возвращать подарки родственникам никто не заставляет; но уж от источников лучше не принимать вовсе ничего, чтобы не было даже минимальных подозрений в конфликте интересов.

В этических кодексах серьезных СМИ есть еще много всего интересного: и о запрете на спекуляцию ценными бумагами, и о нежелательности владения акциями в секторах, о которых пишешь (и в которых поэтому лучше всего разбираешься), и о том, что нельзя оказывать никакие платные услуги тем, о ком пишешь или можешь написать. Незадолго до выхода «Ведомостей» мне позвонила знакомая из консалтинговой компании McKinsey и попросила помочь отредактировать русский перевод одного доклада. Сроки поджимали, плата — 100 % вперед — была весьма соблазнительной, и я не только взял заказ, но и разделил его с двумя коллегами по будущей редакции. Мы отредактировали текст. Отправив его по электронной почте, я оглянулся на коллег и увидел, как мой зам и старинный товарищ Саша Гордеев качает головой. «Про этот доклад писать надо, — подтвердил он мои опасения. — Давай вернем деньги».

Мы тогда были, мягко говоря, небогаты. Для еврея возвращать уже полученные деньги — в любом случае мало с чем сравнимая боль. Но Саше и раньше приходилось играть роль моей внешней совести, и я понимал, что он прав.

Когда я привез конверт с деньгами в офис McKinsey, тогда еще на Сивцевом Вражке, у меня поначалу не хотели его брать — смотрели, как на сумасшедшего. К чести консультантов, они быстро поняли, почему мы отказались от платы. «Ведомости» получили эксклюзивное право на публикацию отрывков из доклада, в котором сравнивалась производительность труда в России и других странах, — интереснейшего материала, который лег в основу многих дальнейших исследований на эту тему.

Многие говорили мне, что правила из этических кодексов — это всего лишь догмы, нормы, которые жизнь делает гибкими. Я с этим не согласен, потому что прожил довольно длинную жизнь в рамках этих норм и, что гораздо важнее, видел десятки других людей, для которых этический кодекс нашего ремесла — не пустой звук. Я помню все случаи, — их можно пересчитать на пальцах одной руки, — когда мои действия могли этому кодексу противоречить. Выпив, я возвращаюсь к ним и иногда осуждаю себя, а иногда пытаюсь оправдать.

Возможно, это звучит самодовольно, но если бы не постоянное самокопание и вечная сверка всех действий с кодексом, я к сорока годам вряд ли смог бы себя уважать — и вряд ли был бы намного богаче.

С другой стороны, оказавшись вне профессии, кодекс можно не соблюдать. Грабь, жги, убивай, насилуй! Еще один повод хорошенько подумать, стоит ли связываться с неудобным ремеслом.

4. Как заявлять тему

Если, прочитав предыдущие главы, вы все еще хотите заниматься журналистикой, имеет смысл перейти к разговору о технической стороне ремесла. В этой и нескольких следующих главах речь пойдет о приемах сочинения текста. Где бы мы ни работали — на телевидении или радио, в остатках печатной прессы, в онлайн-СМИ — наша продукция это, в конечном счете, текст, написанный для чтения или восприятия на слух, и картинки, движущиеся или статичные. При этом текст, конечно, первичен.

Сейчас много говорят об универсальности современного журналиста: техника стала проще, дешевле и дуракоустойчивее, так что теперь любой может при определенном старании сам снимать на фото и видео, записывать звук, редактировать записанное, делать инфографику. Я тоже в это верю и приобрел некоторые «побочные» навыки — только видео не умею, потому что у меня к нему душа не лежит. Все-таки читать и разглядывать статичные картинки — намного быстрее, чем усваивать то же количество информации на слух. Телевидение — и вообще видеоконтент — пожирает время, как ни одна другая технология передачи информации. Телевизор у меня только для детских мультиков, а на компьютере и мобильных устройствах я смотрю видео только в двух случаях. Во-первых, когда пьяный участвую в YouTube-вечеринке (не все ровесники, наверное, знают, что это такое, — это когда люди в компании по очереди ставят любимые клипы). Во-вторых, когда словами то, что случилось, как следует не передашь. Так было, например, с метеоритом, пролетевшим над Челябинском в 2013 году: не посмотрел видео — не понял, как это было. Или, скажем, объявление Владимира Путина и его жены о скором разводе: важно ведь, с какими интонациями они говорят, как смотрят друг на друга.

Такие события, однако, редки, и большая часть картинки в телевизионных новостях, да и в любых программах, — шлак, который просто замедляет нашу жизнь. Смысл демонстрируемого на экране — в тексте.

Текст, который произносит теле— или радиожурналист, в идеале должен хорошо читаться с листа: многие именно так и будут его потреблять. Не зря, например, радиостанция «Эхо Москвы» и телеканал «Дождь» транскрибируют свои эфиры и выкладывают на сайты. Что бы ни говорили телевизионщики и радийщики про особенности текста, написанного в первую очередь для произнесения, а не для чтения, — эта специфика гораздо менее важна, чем общие для всех сред смысловые, структурные, да и просто языковые правила.

Первое из этих правил –

ПИСАТЬ ТОЛЬКО О ТОМ, О ЧЕМ БУДУТ ЧИТАТЬ.

В прежние, преимущественно бумажные времена в этом месте была бы глава о том, что такое новость. И в этой главе было бы суровое предупреждение, как в моей любимой книжке про ремесло — «Универсальном журналисте» Дэвида Рэндалла: «В тот день, когда вы начнете считать информационные сообщения товаром, рыночные характеристики которого можно просчитать, — в этот день вы перестанете быть журналистом. В какой-то момент чрезмерное потакание тому, что вы считаете читательскими предпочтениями, обернется отфильтровыванием и отбрасыванием сюжетов, идущих вразрез с читательскими предрассудками, или изъятием „лишних“ элементов сюжета, вроде контекста, объяснений и оговорок… Развенчивать общественные мифы и бросать вызов удобным теориям — в этом отчасти состоит миссия журналистов. Вам не удастся ее выполнить, если вы чересчур беспокоитесь о реакции читателей, слишком стараетесь их ублажить».

Почти всю свою профессиональную жизнь я был согласен с Рэндаллом — с которым, кстати, мне довелось работать в московской компании Independent Media, для которой опытный лондонский редактор когда-то и написал свой учебник. Он был маленький, похожий на лепрекона, краснолицый человечек с взрывным темпераментом и непреодолимой страстью к пышным блондинкам и выпивке — настоящий журналюга старой флит стритовской школы. Таких теперь почти не осталось. Но я отвлекся.

Теперь поучение Рэндалла устарело по той простой причине, что редакторам СМИ больше не надо гадать, чего хочет, а чего не хочет читатель. У него теперь есть Интернет, в котором каждый чих пользователя регистрируется и анализируется. Современный редактор, в отличие от своего предшественника из XX века, абсолютно точно знает, какие тексты в его издании читают, а какие нет. Пренебрегать этим знанием, чтобы плыть против течения, имеет смысл только в порядке эксперимента.

Как редактор, я всегда готов разрешить эксперимент репортеру, который по-настоящему верит в предложенную им тему, но не может как следует объяснить, почему его текст заинтересует аудиторию издания. Я предлагаю поспорить на какую-нибудь мало-мальски значимую для репортера сумму денег, что текст прочтет заметное число читателей. Обычно репортеры на это не идут, отвечают что-то вроде «Я не играю в азартные игры» или «Ну, на деньги я спорить не готов, я их тут зарабатываю, а не просаживаю».

В этом случае действует старое правило, которое газета «Ведомости» позаимствовала для своей внутренней Догмы опять же у англичан — коллег из Financial Times:

НОВОСТЬ — ЭТО ТО, ЧТО ТАКОВОЙ СЧИТАЕТ РЕДАКТОР.

Редактору нужно, чтобы сайт хорошо посещался, а бумажную версию покупали. Поэтому он редко готов грести против потока. В условиях переизбытка информации, если журналист не способен сразу заинтересовать читателя своим текстом, полезность этого текста будет равна нулю, какие бы ценные откровения в нем ни содержались.

Из этого следует не бесперспективность поиска новых, необычных для издания тем, а необходимость ПРОДАВАТЬ редактору тему каждого текста. В американских СМИ, где я когда-то изучал редакционный процесс, — в Newsweek и The Wall Street Journal, — журналисты пишут развернутые заявки, чтобы редактор понял, почему та или иная тема «полетит». Теперь есть возможность приложить к заявке статистику читаемости текстов на близкие темы, и эта статистика может стать для редактора определяющим фактором.

Я убежден, что репортеру нужно пристально следить за тем, какие ключевые слова в заголовках его текстов вызывают интерес, изучать «тепловую карту» сайта, чтобы понять, как на читаемость влияет позиция материала на странице, и отслеживать время, которое читатель проводит с материалами. Если оно так мало, что нормальный человек не может осилить ваш материал так быстро, значит, кроме заголовка, читателя ничто не зацепило. Когда статистика накопится, вы будете точно знать, чего надо делать побольше, а что — совершенно бессмысленно при всей ценности лично для вас.

Техническая цель — добиться, чтобы читаемость каждого вашего текста была выше средней для вашего издания. Если к этой цели стремятся все, посещаемость сайта постепенно растет.

Вы можете быть убеждены в важности решения условной компании «Трансконтейнер» выйти на новый для нее киргизский рынок, но если подобные истории хронически набирают на вашем сайте какие-нибудь 20 или 50 просмотров при среднем результате в 3000, вы работаете вхолостую.

Отслеживать такие вещи применительно к собственным текстам — важная часть ремесленного самосовершенствования. Эту работу не надо оставлять редактору. Он тоже наверняка старается ее делать, но он один, а репортеров и тем много, и погрешности восприятия неизбежны. Если у вас есть статистика и вы ее проанализировали, это облегчит работу и редактору, и вам.

Что делать, если статистики пока нет — издание новое или, допустим, «ваша» тема в нем до вашего приходя в редакцию провисала или вовсе не освещалась? Или, к примеру, издание пытаются повернуть лицом к новой, пока не до конца понятной редакторам аудитории? В этих случаях приходится «лететь по приборам». Есть несколько старых, докомпьютерных тестов, которые помогают выбрать тему и удачно заявиться.

Кстати, даже если статистика есть, но при этом новая, нетипичная для вас или для издания тема эти тесты проходит, хороший редактор с большой вероятностью примет ее, и тогда пугалка Рэндалла — мол, пойдете на поводу у общественного вкуса — перестанете быть журналистом, — не сработает.

1. «Кулерный тест». Представьте себе для начала, как вы рассказываете вашу историю коллеге из другого отдела возле редакционного кулера. Как реагирует коллега: смотрит на вас, как на идиота, вежливо кивает, оживляется и начинает задавать вопросы? Теперь вообразите себе читателя, остановившегося поболтать с коллегой возле кулера в своем офисе — или где там ваши читатели останавливаются поболтать с коллегами. Станет он рассказывать вашу историю? Если для положительного ответа не надо нереалистичных допущений — например, что среди ваших читателей непропорционально много конкурентов «Трансконтейнера», которые будут с жаром обсуждать его выход на киргизский рынок, — заявка может жить.

2. «Заголовочный тест». Можно ли к тексту написать заголовок, на который гарантированно кликнут, но при этом, начав читать текст, не почувствуют себя обманутыми? Роль заголовка теперь гораздо выше, чем в доинтернетные времена, когда читатель газеты видел не только заголовок, но и весь текст, и взгляд его мог случайно упасть куда-нибудь в середину статьи, а оттуда уже перекочевать к началу. Теперь только заголовок в большинстве случаев и видно. Так что хороший способен сделать читаемым средненький текст, плохой — погубить любой шедевр. О том, как можно писать заголовки, речь пойдет в отдельной главе.

3. «Звездный тест». Есть ли в тексте фигуранты, известные читателям? Персоны или бренды, которые для читателей важны? Если есть, это уже полдела. Если нет, надо думать, можно ли описать неизвестных персонажей через известных. Когда я пишу колонку в Bloomberg про Павла Дурова или Ксению Собчак, я описываю их, как русских «двойников» Марка Цукерберга и Пэрис Хилтон — иначе их американской аудитории не продать. А так — читают и даже выводят в топ самых популярных текстов.

4. «Денежный тест». Фигурирует ли в вашей истории какая-нибудь огромная сумма денег? Большие числа впечатляют. Гораздо интереснее рассказывать о том, как чиновники украли миллиард долларов на строительстве дороги, чем о том, что при строительстве была нарушена технология.

5. «Тест на странность». Есть ли в вашей истории какой-нибудь курьез, анекдот, нечто необычное? Старая журналистская мудрость гласит: собака покусала человека — неинтересно, иное дело — если человек собаку. Заголовок «Пензенский чиновник, худея по поручению губернатора, слегка поправился» невозможно пропустить просто в силу его курьезности.

6. «Тест на вовлеченность». Касается ли ваша история напрямую ваших читателей? Как она влияет на их жизнь?

7. «Тест на страх». А много ли в вашей истории крови, трупов, уголовщины, ненависти? Сколько бы ни ныли сторонники «позитива», что сообщения о всяческой крови и грязи плохо влияют на их нежную психику, плохие новости всегда сильнее хороших — оставляют более глубокое впечатление. Многим памятна история с Игорем Зюзиным, гендиректором металлургической компании «Мечел», по болезни отсутствовавшим на совещании с участием Путина. Премьер (дело было в 2008 году) заявил, что «Мечел» слишком дешево продает металл на экспорт, а к Зюзину пообещал «прислать доктора». Акции компании рухнули на 30 %. Через год Путин закрыл гештальт, похвалив исправившегося Зюзина, — котировки отскочили вверх меньше, чем на 5 %.

Применить все эти тесты можно к любой истории, хоть деловой, хоть криминальной, хоть глянцевой. Главный из семи тестов — конечно, «кулерный». Людям свойственно обсуждать либо то, что их прямо касается, либо материи, позволяющие им казаться информированными и умными. Сколько бы ни твердили СМИ в своей рекламе, что они способствуют принятию правильных решений, они в первую очередь помогают читателям поддерживать светскую беседу. Решения, конечно, тоже возникают по мере «переваривания» прочитанного, но этот механизм тонок и индивидуален. Самая прямолинейная польза, которую издание может принести читателю, — возможность блеснуть в разговоре, не показаться дураком, не пропустить важную тему, которую все будут обсуждать. Поэтому остальные шесть тестов — дополнительные к «кулерному». В идеале история должна проходить два теста: первый и любой из остальных. Если проходит — можно заявлять, подчеркивая в заявке именно те ее стороны, которые позволили пройти тесты.

Есть ли среди признаков хорошей истории эксклюзивность? Или, скажем, первенство среди СМИ — ведь теперь любую новость подхватывают через минуты после ее появления все равно на каком ресурсе, будь это хоть Fognews, на котором все истории выдуманные?

С точки зрения читателя — нет. Он прочтет историю там, где привык читать новости, или там, куда приведет его ссылка из соцсети. То есть, с высокой вероятностью, не там, где она вышла изначально. Проследить новость к источнику — инстинкт журналиста. Читателю это ни к чему, достаточно и ссылки — а и без нее большинству нормально.

Когда-то в стародавние времена эксклюзивность продавала газеты. Теперь — больше нет. Ссылаться больше всего будут не на того, кто написал первым, а на того, кто написал интереснее — или просто вывесил текст там, где трафик больше.

Впрочем, редактор всегда будет требовать эксклюзива. Как еще ему поддерживать журналистов в тонусе, стимулировать их к конкурентной борьбе с коллегами из других изданий? Да и само понятие «эксклюзив» сложнее, чем просто умение успеть первым. Эксклюзивным может быть угол зрения, под которым рассматривается уже отыгранная другими тема, или анализ, или ход размышления, который приводит журналиста по цепочке источников к совершенно другим, чем у коллег, выводам. Это, пожалуй, восьмой тест — на добавленную стоимость. Но, в сущности, требовать от заявки, чтобы она проходила и его, теперь ни к чему: остальных семи достаточно, чтобы редактор принял тему. Восьмой — вишенка на торте. Без которой лично мне всегда будет грустно.

В конце «практических» глав этой книги будут небольшие задания типа «проверь себя». Вот первое из них.

ПРОТЕСТИРУЙТЕ темы с главной страницы Lenta.ru, оказавшиеся на ней между 17 и 18 часами 21 июня 2013 года. Какие тесты они проходят, какие нет? Какие из этих текстов имело смысл писать? Как можно изменить заявку, чтобы ее «купил» редактор?

1. Государственная Дума приняла во втором и третьем чтениях закон о борьбе с пиратским распространением фильмов и сериалов в Интернете.

2. Президент России Владимир Путин предложил Общероссийскому народному фронту разработать механизм защиты прав заемщиков.

3. В США закрылось общество христианских миссионеров Exodus International, которые ставили своей целью заставить гомосексуалов по всему миру изменить свою сексуальную ориентацию и начать отношения с партнером противоположного пола.

4. Главный тренер питерского «Зенита» Лучано Спаллетти дал согласие на переход полузащитника лондонского «Арсенала» Андрея Аршавина.

5. Писатель Захар Прилепин обвинил газету «Аргументы и факты» в искажении его слов. Об этом он написал в Facebook 21 июня.

6. Государственная дума РФ приняла во втором чтении законопроект об обеспечении порядка и безопасности при проведении официальных спортивных соревнований, более известный как законопроект «о болельщиках». Штрафы за нарушения во время матчей увеличены с 1000 до 10 000 рублей.

7. Вопрос организации первичного размещения акций «ВКонтакте» на бирже больше не актуален, заявил генеральный директор подконтрольного Алишеру Усманову USM Holding (владеет 39,99 процента соцсети) Иван Стрешинский.

От себя добавлю, что вижу в этом списке по крайней мере две темы, на которые не стал бы тратить время, — номер два и номер пять. Почему я так считаю — теперь и вы можете догадаться.

5. Самокопание автора

Ремесло журналиста — про задавание вопросов. В конечном счете, то, что собрал репортер, худо-бедно приведет в порядок редактор. Но если репортер не задал ключевых вопросов сперва себе, а потом, как следствие, своим источникам, это невозможно починить.

В 1994 году я работал репортером в московской англоязычной газете The Moscow Times. Из нее вышли многие нынешние звезды западных СМИ, от одного из «лиц» CNBC Стива Лисмана до огненного колумниста Rolling Stone Мэтта Таиби. Всех коллег по тому скромному ньюсруму, сделавших впоследствии блестящую журналистскую карьеру, и не упомнишь. Заместителем главного редактора в то время работал у нас Джей Росс, семидесятилетний ветеран агентства Associated Press, прозванный русскими сотрудниками «Женя Розовый». Он и вправду был такой розовощекий, уютный седовласый дедушка, которому приходилось увеличивать буквы на экране Mac Classic до двадцатого кегля, так что даже короткий текст растягивался на полтора десятка экранов. Репортеры терпеть не могли сдавать тексты Джею: редактировал он медленно, вдумчиво, заставляя репортера иной раз и час стоять у него за плечом и постоянно задавая уточняющие вопросы. Нам часто казалось — глупые. «Старый маразматик», — цедили мы сквозь зубы, пока Джей менял абзацы местами, возвращал в исходное положение, потом, наконец, вырезал полностью.

Петя Юдин работал у нас криминальным репортером. Высокий, статный, любимец всех девушек, он после пятничной попойки мог расплатиться с таксистом ударом кулака, но криминалом занимался не поэтому, а благодаря способности общаться с ментами на их языке. (Теперь он главный пиарщик в московском офисе Ernst&Young; дороги коллег извилисты и непредсказуемы). Как-то раз Петя написал проходной текст про заказное убийство какого-то бизнесмена — такие в Москве случались по несколько раз в неделю: дождались у подъезда, расстреляли в упор, версия о связи убийства с профессиональной деятельностью жертвы проверяется. Сегодняшний бизнесмен вышел погулять с собакой и поймал автоматную очередь. Обычное дело, 300 слов на пятую полосу.

Джей долго читал текст, перемещал абзацы, шевелил губами. Петя переминался у него за спиной: пора было забыть про несчастного коммерсанта и выпить. Вдруг Джей повернулся к Пете и произнес: «А знаешь, что спросила бы моя жена? Что случилось с собакой?»

Петя даже не понял сначала, о чем речь. А осознав, кинулся звонить ментам, но те тоже не знали, куда делась собака, с которой вышел из дома злополучный бизнесмен. След остыл, поздно было спрашивать. Так и вышел текст, к разочарованию Джея, без собачьей судьбы. Я уже 20 лет вспоминаю и пересказывают этот случай. What happened to the dog — это вопрос, значение которого невозможно переоценить: ответ на него превращает дежурный опус в настоящий журналистский текст.

Как понять, все ли вопросы вы задали источникам? Как и в случае с заявкой, нужно с пристрастием расспросить самого себя.

Самый подробный из виденных мною вопросников для журналиста, собирающегося сдать текст, сочинил лауреат Пулитцеровской премии Дональд Меррей, колумнист The Boston Globe. Последняя колонка 82-летнего журналиста и преподавателя словесности вышла за пять дней до его смерти в 2006 году.

Вот вопросы Меррея в вольном переводе. Вообще-то он их придумал, чтобы помочь репортерам писать хорошие первые абзацы, но, на мой взгляд, они полезнее, чтобы понять, есть ли у вас текст вообще.

1. Что самое главное должен читатель узнать из вашего текста?

2. Что в вашем тексте заставит читателя прочесть приятелю отрывок вслух?

3. Что вас удивило, когда вы собирали материал?

4. Есть ли в тексте короткая история, отражающая суть текста?

5. Есть ли у меня образ, раскрывающий суть текста?

6. В чем конфликт?

7. Как повлияет то, о чем я пишу, на моих читателей? (Ответ на вопрос «Ну и что?».)

8. Что, собственно, произошло?

9. Зачем кому-либо читать этот текст? (Еще один ответ на вопрос «Ну и что?».)

10. Есть ли у вас метафора, отражающая суть текста?

11. Где происходит действие?

12. Каков ГОЛОС, которым рассказывается ваша история?

13. Есть ли у истории ЛИЦО?

14. Где точки напряжения в вашей истории?

15. Есть ли у вас цитата, выражающая суть истории?

16. Какие элементы истории связаны между собой и как?

17. Какова структура текста?

18. На какие ключевые вопросы отвечает текст?

19. В какой форме лучше всего рассказывать историю? (Интервью, репортаж, фото с подписью, инфографика, видео и т. д.)

20. Есть ли у меня одна-две конкретные детали, раскрывающие значимость истории?

21. Какова предыстория вашей истории?

22. Какие проблемы вам надо решить при написании текста?

23. С какой точки зрения лучше всего рассказывать историю?

24. Каково центральное событие текста?

25. Каково МОЕ мнение об этой истории?

26. Надо ли мне вообще рассказывать эту историю?

27. Почему случилась эта история?

28. Какова последовательность событий?

В этом списке, на мой взгляд, прекрасно все, начиная с его хаотичности. Меррей задает вопросы в совершенно произвольном порядке, и это правильно, потому что сочинение текста — это все-таки творческий процесс. Ремесло — это ведь никогда не чистая техника; Антонио Страдивари начинал учеником мебельщика, который сделал из него прекрасного столяра и мастера инкрустации, но этим дело, к счастью для скрипичных виртуозов, не ограничилось.

Задавайте себе вопросы в том порядке, в котором они приходят вам в голову. Главное — не останавливаться, пока вопросы не кончатся.

Самое важное в списке Меррея — отношение к тексту как к истории, к связному рассказу. Сейчас многие журналисты, которым кто-то вдолбил структурные догмы про «перевернутую пирамиду» и прочие устаревшие глупости, собирают текст из не связанных между собой абзацев:

МОСКВА, 10 июня — РИА Новости. Пятиэтажный жилой дом обрушился в понедельник в центре индийского города Мумбаи, информации о погибших и пострадавших пока нет, сообщает интернет-сайт индийского телеканала NDTV.

Представитель пожарной службы сообщил агентству Франс Пресс, что на месте ЧП идет спасательная операция. «Мы не знаем, сколько людей блокированы внутри», — сказал пожарный. Вместе с тем канал NDTV со ссылкой на местных жителей сообщает, что внутри рухнувшего здания могут находиться по меньшей мере 20 человек, в большинстве — дети и пожилые люди.

Как отмечает NDTV, с воскресенья в Мумбаи идут сильные ливни, которые привели к переносу поездов и авиарейсов.

Из этого текста нельзя понять, почему рухнул дом и есть ли какая-то связь между этим событием и ливнями в Мумбаи. Между тем настоящий журналист — пусть и заброшенный злою судьбой на ленту государственного новостного агентства — постарался бы рассказать все по порядку (вопросы № 8, 16, 28). Да, потратил бы чуть больше времени и наверняка навлек бы на себя гнев начальства, явно установившего зачем-то план по валу. Но сделал бы свою работу.

Даже такой короткой истории нужны точка зрения, голос, точка напряжения, яркая цитата, детали. Чем был примечателен рухнувший дом? (Вопросы № 3, 5, 6, 21, 27). Развалился ли он сразу или по частям, с чего все началось, что делали люди, застигнутые врасплох? (Вопросы № 20, 28). С чьей точки зрения мы смотрим на происходящее, чьими глазами — пожарных? Соседей? Чудом уцелевших жителей? (Вопросы № 12, 13).

Репортеры сейчас часто ограничиваются дежурным «получением комментария»: комментатор рассматривается не как живой человек, а как функция, некий говорящий автомат. Отсюда бессмысленная цитата пожарного в вышеприведенной заметке РИА Новости. В ней нет ни эмоции, ни смысла, ни детали, которая раскрыла бы сущность истории. Между тем люди на месте происшествия наверняка говорили что-то эмоциональное, человеческое, и это можно было бы отыскать в репортажах местного телевидения, чтобы хоть как-то передать атмосферу затопленного Мумбаи. Журналистика держится на человеческих историях, эмоциях, — в конечном счете это главное, ради чего люди читают периодику (об этом мы потом поговорим подробнее).

Понятно, что «ленточник» не заморочивается самокопанием: кто-то сказал ему как можно быстрее вываливать в публичный доступ что попало. Вышеприведенное сообщение почему-то было снабжено на сайте агентства красной пометкой «МОЛНИЯ», словно русскоязычный читатель только и дожидался вестей из Мумбаи. Об ответе на вопрос «ну и что» — в любой из двух упомянутых Мерреем разновидностей (вопросы № 7, 9) — здесь явно никто не думал.

Между тем именно этот вопрос — важнейший еще на стадии заявки. Если в ответ на ваш рассказ вы слышите «Ну и что?» от редактора, читателю он почти наверняка будет неинтересен, не прочтется, обернется напрасной тратой вашего времени. Именно поэтому Меррей возвращается к нему дважды с разных сторон.

Требование скорости не должно освобождать ремесленника от такой химеры, как совесть. А она всегда требует некоторого самокопания, пусть и в экспресс-режиме. Текст имеет право на существование, если у вас есть хорошие ответы как минимум на половину вопросов из «списка Меррея». Любую половину. И ответы на эти вопросы отыщутся лишь в том случае, если вы постоянно думали о них, собирая материал. Это можно делать, даже когда вы ни с кем не разговариваете, а роетесь в открытых источниках, пытаясь скомпилировать короткую новость.

Я прекрасно понимаю, что новостники, поглощенные нелепой гонкой на скорость, — читателю абсолютно все равно, узнает он про падение мумбайского дома сейчас или через 15 минут, — не станут делать ничего из того, что я здесь советую. Я лишь пытаюсь показать, что и самый что ни на есть торопливо сляпанный проходной материал можно улучшить толикой авторского самокопания. Что уж говорить о более серьезных текстах, газетных (в старой терминологии) и тем более журнальных.

Поэтому давайте условимся, что, прогнав идею вашего текста через «заявочный» 7+1 тест, вы продолжите задавать себе уже более конкретные вопросы. А то ведь есть мастера красиво заявиться, вызвать у редактора всяческие мечты и ожидания, а потом к вечеру сдать текст, не имеющий ничего общего с исходной заявкой. Я всегда ненавидел репортеров, которые, применив к «продаже» темы все свое искусство убеждения, дальше теряют всякий интерес к основной задаче и механически пытаются выполнить заявку, даже если история, которую им удается выяснить, оказывается куда менее интересной. В газетные времена такой подход постоянно приводил к «дырам» на полосах, которые надо было срочно чем-то затыкать. Задавая себя вопросы из списка Меррея на стадии сбора материала, можно не только лучше собрать текст, но и вовремя бросить собирать, если станет ясно, что искомая красота от вас ускользает.

Вопросы Меррея будут одной из центральных тем этой книги. Мы будем на них опираться в следующих нескольких главах, в которых речь пойдет о структуре текста.

А пока небольшое ЗАДАНИЕ. Зайдите на сайт вашей любимой бумажной газеты (ну или нелюбимой, все равно), откройте первый попавшийся текст и попробуйте разобраться, на какие из вопросов Меррея автор дал себе ответ. Бьюсь об заклад, что не насчитаете и половины. Что в этом тексте вы сделали бы лучше? Что добавили бы, задав себе недостающие вопросы? Или, еще того лучше, — откройте свой собственный текст, которым гордитесь. На какие вопросы он не отвечает?

6. Просто клади кирпичи: новостной текст

На этом месте в традиционном учебнике могла бы быть глава про классическую «перевернутую пирамиду»: самая важная информация — в первом абзаце: Кто? Что сделал? Где? Когда? Почему? Как? Потом — прочая, менее важная информация, детали, цитаты действующих лиц. Наконец — всякое не очень важное, но «тоже интересное и по теме», например, предыстория.

Правильно написанный «пирамидальный» текст удобно резать снизу, поэтому редакторы — а за ними и журфаки — активно насаждали эту схему почти 150 лет: она экономила редакторское время. Я и сам, когда в 2007 году писал серию постов о ремесле в ЖЖ, советовал придерживаться традиционной схемы. Теперь из нее я верю только в новостной лид, сурово отвечающий на вопросы «Кто? Что сделал? Где? Когда? Ну и что?»

«Как?» и «Почему?» я считаю излишними для лида: это можно оставить для «тела» статьи. Новостной ресурс ведь торгует фастфудом. Расскажите мне новости сразу, сделайте мне удобно, а там уж вдавайтесь в объяснения способов и причин.

В остальном правила серьезно изменились. Необходимость резать текст под размер дырки в газетной полосе исчезает: в Интернете помещается текст любого размера. Это не значит, что репортерам больше не нужна дисциплина и незачем думать о сжатом изложении, — просто другая технология доставки информации предполагает и другой тип редактуры. Каждый редактор хочет, чтобы на его ресурсе читатели проводили побольше времени, и если он может удержать внимание читателя до конца текста, он не станет заниматься бессмысленной резней. Даже 5000 знаков — нормальный размер для новостного текста, если в нем есть что рассказать.

Сейчас, на мой взгляд, вреда от пирамиды больше, чем пользы. Забивая голову схемами, репортер упускает из виду тот факт, что текст, задерживающий внимание читателя, — это непременно история с завязкой, кульминацией и развязкой. Такая, чтобы ее можно было почти в неизменном виде пересказывать у кулера. В этой истории не обязательны ответы на все основные вопросы в первом абзаце. И у нее не может быть необязательного последнего абзаца, который легко отрезать: концовку читатель почти всегда запоминает, потому что видит ее последней. И именно к ней пишет комментарии на сайтах, — не замечали? Это потому что он продолжает общение с текстом, додумывает его последнюю мысль. Вам это очень нужно.

В 1993 году, когда я недолго сотрудничал в маленькой калифорнийской газете The Turlock Journal, мой редактор дал мне едва ли не самый ценный в моей ремесленной практике совет: «just lay bricks», «просто клади кирпичи». С тех пор я так и представляю себе процесс сочинения текста. Сначала собираешь кирпичики информации, потом, убедившись, что их достаточно, складываешь один на другой. Иногда меняешь местами, чтобы ровнее получалось. Сверху кладешь цемент, размазываешь мастерком, на него — еще кирпичики. Кончились — все, сдал работу. В реальном процессе хуже всего дело обстоит, кстати, с цементом: сделать так, чтобы текст читался на одном дыхании, без логических скачков и сбоев ритма, труднее всего.

Возможно, вам ближе какая-то другая метафора производственного процесса — но хорошо, если какая-нибудь у вас есть. Мне кажется, важно чувствовать себя рабочим, собирающим какую-то прочную вещь, или, к примеру, программистом, убирающим все лишнее из кода, чтобы он был изящным, — так работает, например, бывший программист, главред «Ведомостей» Татьяна Лысова. А я вот — каменщик (хотя настоящая рабочая специальность у меня другая — токарь).

Метафора — это, конечно, не универсальная схема; кирпичи можно класть по-разному. В реальном мире такой подход неизбежно замедляет работу. Но я уже писал выше, что не верю в гонки на скорость: нет никакой разницы, получит читатель новость прямо сейчас или через полчаса; он не сидит все время перед монитором в ожидании новостей. Ну да, агрегаторы и поисковики первым выдают первый источник. Но если у вас есть оригинальный и более развернутый текст на ту же тему, вышедший через полчаса, он тоже будет высоко стоять в выдаче. Больше того, он, вероятно, сгенерирует больше ссылок в социальных сетях, которые для многих теперь главных источник новостей. Если у меня как у редактора есть выбор между скоростью и качеством, я почти всегда предпочту качество.

Что я имею в виду под качеством? В первую очередь –

СВЯЗНОСТЬ.

Сочинителям новостных текстов повезло: для них существует универсальный рецепт связности. Историю надо попросту излагать хронологически. Что бывает, когда так не делают, а некстати вспоминают «перевернутую пирамиду»?

Бывает — практически любая «заметка» с нынешних новостных лент. Сейчас я возьму одну наугад и попробую ее реструктурировать.

«Яндекс» объяснил «появление» новости о назначении Мишарина на сайте правительства

Сайт правительства России оказался связан с сообщением о назначении Александра Мишарина главой РЖД из-за особенностей механизма работы «Яндекса». Об этом рассказал пресс-секретарь компании Очир Манджиков.

По его словам, поисковик формирует аннотации в выдаче (так называемые сниппеты) в том числе и на основании фрагментов текста, содержащих ссылку на искомый сайт. «В данном случае многие новостные агентства разместили новости со ссылками на сайт правительства с таким текстом. Когда популярность соответствующих запросов возросла, сайт government.ru стал находиться по этим ссылкам и описание сайта сформировалось из новостей», — объяснил Манджиков.

Подробнее принцип работы этого механизма разъяснил в Фейсбуке бывший глава «Яндекс. Новостей» Лев Гершензон.

Ранее 21 июня пользователи интернета обратили внимание на то, что по запросу «Дмитрий Медведев Александр Мишарин» «Яндекс» выдает сайт правительства РФ. В связи с этим было сделано предположение, что правительственный сайт был источником сообщения об отставке главы РЖД Владимира Якунина, которое впоследствии не подтвердилось.

Вскоре заголовок о назначении Мишарина перестал находиться «Яндексом» по первоначально обнаруженной формулировке. При этом он по-прежнему отображался в сниппете сайта правительства при вводе запроса в измененной формулировке. Пресс-секретарь главы правительства Наталья Тимакова заявила «Ленте. ру», что на сайте это сообщение никогда не появлялось.

Сообщение об отставке Владимира Якунина и назначении на его место Александра Мишарина появилось на новостных лентах вечером 19 июня. Опубликовавшие его информагентства заявили, что получили текст сообщения из обычных источников, и этот текст полностью соответствовал обычным правительственным сообщениям. При этом в пресс-службе правительства заявили, что не рассылали официального релиза об отставке Якунина, и заявили, что письма, поступившие в информагентства, были поддельными. 21 июня было объявлено, что компьютер, с которого было разослано сообщение, обнаружен сотрудниками спецслужб.

Lenta.ru, 21 июня 2013 г.

Клянусь, я не выбирал этот текст специально — ткнул в первый попавшийся. Вы что-нибудь поняли? Возможно, когда вы читаете эту книгу, история с несостоявшимся увольнением главы «Российских железных дорог» Владимира Якунина и назначением на этот пост его зама Александра Мишарина уже забылась. Но и сейчас, когда это еще свежие новости, я не понимаю, о чем идет речь, открыв текст на «Ленте». Потому что его первый абзац не отвечает на сакраментальные пять вопросов, предыстория свалена в конец текста (перевернутая пирамида!!) как наименее важная информация, но информации по-настоящему важной, заполняющей логические дыры, в тексте нет вообще.

Какие кирпичи нужны нам для создания логичного, связного текста? Во-первых, ответы на вопросы: «Кто? Что сделал? Где? Когда? Ну и что?». Во-вторых, хронология событий, на которую мы можем «нанизать» факты. В третьих, максимальное число ответов на вопросы из списка Меррея, начиная с сакраментального «Что, собственно, произошло?».

Пойдем поэтапно. Сначала восстановим последовательность событий. Для этого придется не только прочесть наш текст, но и воспользоваться ссылками, которые «Лента» заботливо привела после него, и вообще немного попотеть, но мы ведь журналисты и трудностей не боимся.

Вот что мы узнаем.

Вечером 19 июня государственные новостные агентства опубликовали сообщение о том, что премьер Дмитрий Медведев уволил Якунина и назначил вместо него Мишарина. Оно было основано на пресс-релизе, который пришел в агентства якобы с электронного адреса пресс-службы правительства и был неотличим от других релизов подобного рода. Но вскоре пресс-служба официально заявила, что не рассылала такого объявления и это проделки хакеров.

К 21 июня удалось определить IP-адрес, с которого ушло электронное сообщение. Но одновременно журналист радио «Эхо Москвы» Владимир Варфоломеев обнаружил, что Яндекс по запросу «Дмитрий Медведев Александр Мишарин» выдает ссылку на официальный сайт правительства с текстом «Дмитрий Медведев назначил Александра Мишарина главой РЖД». Из этого он, читатели его блога, а затем и многие другие, узнавшие об открытии Варфоломеева из соцсетей, сделали вывод, что объяснения про хакеров были лукавыми и Медведев действительно ненадолго назначил Мишарина на место Якунина, но тут же передумал.

Уверениям пресс-секретаря Медведева Натальи Тимаковой, что на сайте правительства такой информации никогда не было, мало кто верил: вот же скриншоты с выдачей Яндекса! Тогда самой поисковой системе пришлось объяснять, что аннотации не попадают в выдачу Яндекса с самого сайта, на который стоит ссылка, а формируются из запросов, по которым часто находят этот сайт.

В сообщениях государственных агентств говорилось, что вскоре официальная информация об отставке Якунина и назначении Мишарина будет размещена на government.ru, и этот сайт стал находиться, когда пользователи искали вместе Медведева и Мишарина, объяснил пресс-секретарь Яндекса Очир Манджиков.

И что нам теперь с этим делать? Не начинать же текст с событий двухдневной давности?

Конечно, нет: если бы вы рассказывали эту историю «живой» аудитории, вы устратили бы ее внимание, начав слишком издалека.

Первым делом надо вычленить ответы на пять главных вопросов для первого абзаца (лида). Кто? Пожалуй, Яндекс: новость в этом тексте состоит в его технических объяснениях. Что сделал? Опроверг с помощью технических объяснений теорию заговора, заключавшуюся в том, что Медведев заменил Якунина Мишариным, а потом передумал. Где? В даннном случае это неважно. Когда? 21 июня. Ну и что? Вероятно, Медведев все же не менял главу РЖД, но его пресс-служба попала в щекотливое положение из-за серии технических накладок.

Как нам сказать все это в лиде, не высказывая собственного мнения? Это важно, ведь у нас новость, а не авторская колонка.

Например, вот так:

Компания Яндекс 21 июня заявила, что на официальном сайте правительства никогда не было информации о назначении Александра Мишарина главой РЖД, а ссылки на этот сайт, которые любознательный журналист обнаружил в поисковой выдаче по запросам о несостоявшемся назначении, сформировал сам поисковик. Технические объяснения Яндекса призваны похоронить теорию заговора, согласно которой Мишарин все же был назначен на место своего шефа Владимира Якунина, но премьер-министр Дмитрий Медведев почти немедленно отменил это решение.

Быстро рассказав новость и коротко объяснив ее значение, мы можем перейти к изложению событий. Я не буду воспроизводить здесь уже приведенный выше последовательный рассказ о том, что случилось, — вы можете сами подправить его, если хотите, например, сделать рассказ более формальным. Но взгляните сами: этот текст не нуждается в связках между абзацами — он уже связан хронологией. Хронологическая последовательность в новостном тексте желательна почти всегда — и она решает практически все проблемы, связанные с логическими скачками и неуклюжими связками.

Теперь остается последнее — придумать концовку, которую читатель запомнит. Обычно в этом месте полезно продолжить или даже повторить ответ на вопрос «Ну и что?». Например, так:

Блогеры и журналисты упрямо ищут признаки, что увольнение Якунина не было фальшивкой и что президент Владимир Путин, давний друг главного железнодорожника, просто заставил премьера изменить решение. Никакие технические объяснения не способны поколебать их уверенность, что дыма без огня не бывает. Однако, если к этим объяснениям прислушаться, выйдет, что, зная механизмы работы новостных агентств и поисковых систем, в Интернете легко можно создать и дым, и огонь, даже если в реальной жизни их нет.

Результирующий текст — примерно 2700 знаков в длину, на треть длиннее исходного. Вероятно, и написание его заняло бы минут на 15 больше. Зато из него было бы понятно, что случилось и почему это интересно. Пройдясь по этому тексту со списком вопросов Меррея, можно обнаружить, что на достаточное их число теперь есть ответы — даже голос у новости есть, занудный, манджиковский.

Иными словами, простое решение, которое я предлагаю сочинителям новостных текстов, — придумывать отдельно лид (с ответами на пять вопросов) и концовку, вновь говорящую о смысле, значении новости. А все, что между лидом и концовкой, излагать хронологически.

Упражнение: попробуйте ПОВТОРИТЬ то, что я только что проделал, выбрав наугад текст на любом новостном сайте.

7. Жизнь после смерти: журнальный текст

Сейчас даже смешно перечитывать собственные мысли о ремесле, высказанные в прежнюю эру. Дело было до того, как мои проекты приобрели форму сайтов, в эпоху, когда казалось, что бумага — отличный, востребованный носитель, доходы бумажных изданий росли, запускались новые журналы… В «далеком» 2007 году.

Процитирую, чтобы и вам стало смешно:

«В газете, конечно, нереальный драйв, пожалуй, даже более сильный, чем в новостном агентстве: собрать нужно внятную историю, желательно больше чем с одной сюжетной линией, и собрать нужно за пару часов. Ну а редактор газеты вообще был бы самым счастливым человеком на свете, если бы так не уставал: это как серфинг — все волны твои.

Но в журнале зато есть время думать, докручивать историю, кропотливо собирать к ней всякую параллельную (или перпендикулярную) статистику, вникать в теоретические стороны того, о чем пишешь. В свои 35 я точно предпочитаю журналы. Причем еженедельник, мне кажется, — высшая форма журнального искусства. Он задает ритм жизни, почти как газета, и вынуждает следить за происходящим в достаточно жестком режиме, но все же оставляет некоторую свободу интеллектуального маневра. В 45, наверное, я бы сказал, что люблю ежемесячники. Сейчас мне кажется, что, имея возможность все идеально вылизать, репортеры и редакторы ежемесячного журнала во многих случаях все равно сдают его как еженедельник, за последние несколько дней до дедлайна».

Сейчас мне 41, и оба еженедельника, которые я запустил в Москве, — «Русский Newsweek» и SmartMoney, — мертвы. Журнал, который многому научил меня и как репортера, и как редактора, легендарный американский Newsweek, больше не выходит на бумаге — теперь он часть сайта The Daily Beast. Newsweek принял такое решение вторым из великой троицы новостных журналов — U. S. News and World Report закрыл регулярное бумажное издание в 2010 году.

Оставшиеся в живых еженедельники тоже попахивают мертвечинкой. Они существуют по инерции — аудитория к ним привыкла; но и они режут расходы, отказываются от фотослужб, командировок, иностранных бюро. В этом году вечный конкурент Newsweek, журнал Time, сократил очередные шесть штатных позиций. Его тираж медленно снижается — в лучшие времена он превышал 4 млн, сейчас докатился до трех с небольшим. И почти все это за счет автоматически проделываемых подписок: в розницу продается меньше 80 000 экземпляров Time — когда-то такие продажи были у «Русского Newsweek», для Америки же это мышкины слезки.

Все это неспроста. У меня больше нет хорошего ответа на вопрос, зачем человеку покупать еженедельный журнал. Раньше мы говорили — чтобы глубже понять новости. Теперь ради этого просто ходят на несколько разных сайтов.

Еженедельник не так быстр, как новостной сайт, не так тщательно вылизан и приятен на ощупь, как ежемесячник. За год перед закрытием печатной версии американский Newsweek понес убытки в $40 млн; на эти деньги в России можно было бы, ни в чем себе не отказывая, делать еженедельник лет 10. Нужны ли другие доказательства невостребованности формата?

Смотря что считать форматом.

На обложку последнего бумажного номера Newsweek поставил хэштэг из Твиттера: #lastprintissue. Это выглядит, как признание: все, длинный текст, который мы хорошо умели писать и продавать раньше, больше никому не нужен. Более того, это выглядит, как признание Капитана Очевидность. Все ведь знают, что в Интернете читают только короткие тексты. Основные характеристики нынешнего читателя — клиповое сознание, неспособность долго фокусироваться на чем-либо, так?

В 2012 году Нил Пател, один из виднейших экспертов по интернет-аналитике, выяснил, что есть прямая зависимость между длиной текста и его популярностью в соцсетях. Анализируя конверсию своего собственного довольно популярного блога, Quicksprout.com, Пател выяснил, что пост длиной до 1500 слов в среднем собирал 59,3 лайка в Фейсбуке и 174,6 ретвитов. А посты длиннее 1500 слов — то есть размером с хорошую журнальную статью — получали на 68 % больше ретвитов и на 22 % больше лайков. Пател также обнаружил, что страницы с большим количеством текста оказываются выше в поисковой выдаче. Причем и для конверсии в соцсетях, и для поисковой оптимизации важно, чтобы текст не был бессмысленной «водой». Самый лучший контент — это «естественно длинные» тексты.

Еженедельники умирают, да. Но искусство сочинения текста для них — применимое и в пока неплохо себя чувствующих ежемесячниках — должно было бы сейчас процветать. Если бы владельцы и редакторы сайтов не слушали Капитана Очевидность.

Написать длинный текст и проще, чем короткий, — приходится выбрасывать меньше собранного материала, — и сложнее: надо удержать ускользающее внимание читателя в течение довольно долгого времени, от 10 минут до получаса. Есть люди, которые могут сделать это, не придерживаясь вообще никаких правил. Я знал одного такого: его звали Дракон, Валерий Джеймсович Дранников-Элингер. Мы вместе одно время работали в «Русском Newsweek».

В биографии Дранникова было всякое. Изгнанный из газеты «Гудок» за текст, филигранно написанный так, чтобы первые буквы строчек (это во времена горячего набора!) складывались во фразу «Воробьев мудак» — в адрес, естественно, главного редактора, — он шабашил, стал одним из первых кооператоров, заработал и спустил огромные деньги и уже в 60 с гаком снова угодил в прессу. В «Ньюсвик» мы с Сашей Гордеевым зазвали его репортером. Дранников ездил в Псков стоять за прилавком секс-шопа, мотался с министрами в какие-то бессмысленные поездки, отрабатывал загранкомандировки к русским спецназовцам в Израиль. То, что он сдавал, никогда не помещалось в заданный размер. Иногда это был бесконечный диалог. Иногда — нечто, написанное шекспировским белым стихом или, как говорил сам Дранников, ритмической прозой. Мы всегда это ставили, — тексты Дракона держали внимание от первого до последнего слова.

Иногда мне все же приходилось их резать. Дракон трясся над каждым словом в своих текстах, как начинающий, обижался, хватался за сердце, как провинциальный трагик в «Короле Лире». Он был жалок, смешон и велик. Когда директором издательского дома «Аксель Шпрингер Раша», издававшего еженедельник, стала немецкая баронесса Регина фон Флемминг, старый шут, протягивая ей руку, представился: «Валерий Джеймсович Холокост».

В этой главе многовато покойников и пока маловато практических советов. Исправлюсь.

Если вы не Дракон и не можете мгновенно перерабатывать репортерские находки в блестящую литературу, можно попробовать соблюдать ньюсвиковский канон. Я уверен, что лучше него ничего пока не придумано.

Мы с коллегами в 2004 году выпустили 15 пилотных номеров «Русского Newsweek», прежде чем американская редакция разрешила нам показать что-то читателям. Особенно придирчиво американцы следили за соблюдением канона, о котором сейчас пойдет речь. Я благодарен нашим придирчивым критикам: инерции от их уроков оказалось достаточно, чтобы сделать самый продаваемый в рознице новостной еженедельник России. (От смерти это его не спасло, но все мы смертны).

Последнее предуведомление: канон работает, только если вы задали себе все необходимые вопросы. Если текст плохо собран, правильная структура поможет, но не выручит.

ПЕРВЫЙ АБЗАЦ (ЛИД)

В отличие от газетного текста, в журнальном лид, я считаю, не должен отвечать ни на какие вообще вопросы. Он просто должен затянуть читателя в текст. Это ловушка, это верхний край стакана, в котором ты, заглянув, увидишь черта. Самое простое — начать с картинки, которая создаст эффект присутствия.

Вот из «нового», безбумажного Newsweek:

«Первые лучи рассвета прорезали небо над Вашингтоном. В Белом доме уже трудилась первая смена уборщиков. Проходя по тихому темному коридору, Эврил Хэйнз улыбнулась и махнула рукой работяге, толкавшему полировальную машину по мраморному полу. Было 5:30 утра, и Хэйнз — уходила с работы. Она вернется к семи, приняв душ и переодевшись в своем доме на Капитолийском холме и купив по дороге привычный большой латте в местном Starbucks, где бариста называют ее по имени».

Скажете, американский глянец, для России не подходит? Ну хорошо, а эффект присутствия создает? Да или нет?

Лучше или хуже, чем, например, вот такой первый абзац:

«Боевой расчет, священный для пограничников воинский ритуал, проводится ежедневно в 20:00. Собственно, с этого времени на границе начинаются сутки. Гимн, поднятие государственного флага и постановка задач личному составу отделения. Особое внимание — тревожная группа, состав которой на ночное время разбивают по часам». («Русский репортер», № 25 (303), 2013).

Здесь самое время объяснить мое низкопоклонство перед Западом. Разница в точности деталей, умении писать словесные картины между американской и российской прессой — разительная. Она не в нашу пользу. Я скучаю по Дракону, но, чтобы делать правильно и держать внимание, не нужен талант. Нужны наблюдательность и стремление описать увиденное так, чтобы читатель почувствовал себя на месте событий. Это ощущение — на мой вкус, главное, что может быть в журнальной статье, даже если это не репортаж, а расследование. На одном интересе к фактам полчаса не проедешь: нужно другое, более эмоциональное топливо.

И по канону, и по этой логике в первом абзаце журнального текста необходим живой человек, герой. Люди любят читать про людей, безотчетно сопереживают персонажам текста. Вы пишете серьезную аналитику, у вас в статье будет много цифр? Одно другому не мешает:

«Рабочий день глава издательства „Олимп“ Михаил Каминский начинает с просмотра текстов молодых авторов. Из 5–6 рукописей как минимум две — детективы. Новички надеются повторить успех Дарьи Донцовой. По словам гендиректора „Эксмо“ Олега Новикова, в 2006 г. общий тираж ее детективов достиг 15 млн экземпляров. Это более 2 % тиража всех книг, выпущенных в стране. И не подумаешь, что этот сегмент рынка стагнирует». (SmartMoney, № 5(46), 2007).

Когда я пытаюсь вбить репортерам в голову мысль о необходимости героя и передающих настроение места деталей, у меня непременно спрашивают, бывают ли исключения. На это я могу только ответить, что исключения имеет смысл делать лишь тогда, когда это сложнее и интереснее, чем следовать правилу. Здесь следовать правилу — максимально сложно и интересно. Ведь мало механически вписать в первый абзац имена и какие-то ссылки на антураж, надо еще и сказать что-то удивительное, парадоксальное. Меня удивляют рабочий график Эврил Хэйнз и выраженная в цифрах плодовитость Дарьи Донцовой — и меня ничего не удивляет вот в таком вполне персонализированном лиде:

«— Цэ, цэ, цэ, — ласково подзывает Каарло свою любимую корову Рузу, треплет ее за ухом и что-то ей шепчет. Та в ответ, кажется, улыбается и благодарно слюнявит хозяина с ног до головы». («Русский репортер», № 25 (303), 2013).

Ну да, фермеры часто общаются со скотиной. Дальше что? Зачем мне читать дальше, какой интриги ждать?

ВТОРОЙ АБЗАЦ

Я свято верю и в классическую концепцию установочного абзаца (он же billboard или nut graf). В нем автор объясняет, зачем он написал этот текст (о чем — уже, скорее всего, сказано в поздзаголовке; о том, что «над текстом», речь пойдет в отдельной главе. А здесь, во втором абзаце, ответ на сакраментальный вопрос «Ну и что?»). Никуда не денешься, это все-таки периодика, а не беллетристика, и время читателя нужно экономить. После затравки в первом абзаце и честного предупреждения во втором не хочешь читать дальше — ладно, пролистни (вернись на главную страницу), у нас есть еще для тебя тексты. Хороший billboard всегда есть в статьях американских Newsweek и Time. В русских статьях его по нынешним временам почти никогда нет.

Вот, например, популярный текст из журнала «Власть» о трудностях, возникших у проекта «Сколково» в связи с повышенным вниманием к нему силовиков:

«Представитель корпорации Intel, отвечающий за организацию офисов по всему миру, прибыл на переговоры с руководством фонда Сколково» 18 апреля — в тот самый день, когда в здание Центра международной торговли (ЦМТ), где квартирует фонд, нагрянули с обыском сотрудники Следственного комитета (СК). У него, как и у всех людей, оказавшихся в помещениях фонда, следователи отобрали паспорт и мобильный телефон, а затем выгнали в коридор. Через некоторое время паспорт и телефон вернули, но попросили выйти на улицу и дождаться окончания следственных действий. Когда через несколько часов следователи ушли, сотрудники фонда бросились звонить ему, чтобы извиниться и пригласить на переговоры, но выяснилось, что гость уже едет в аэропорт Шереметьево.

На несостоявшихся переговорах речь должна была идти об увеличении штата исследовательского центра Intel в иннограде «Сколково» до 200 человек. По словам источника «Власти» в руководстве фонда, речь идет о потере как минимум 1 млрд руб. — стоимость одного рабочего места в исследовательском центре составляет более 1 млн руб. в год, а размещается центр не менее чем на пять лет. Представитель другой крупной компании должен был приехать на переговоры на следующий день, но отложил свой визит «до решения возникших проблем».

В день, когда следователи проводили в офисе «Сколково» выемку документов, в том же здании ЦМТ проходил организованный Сбербанком форум «Россия-2013». Одно из пленарных заседаний называлось «Инвестиции в Россию: что определяет решения инвесторов сегодня». Первый вице-премьер Игорь Шувалов убеждал гостей, что «Россия более комфортное и надежное место для инвестиций, чем многие другие страны, которые ранее были очень привлекательны». С докладом о том, как выгодно инвестировать в российские инновации, на форуме должен был выступить президент фонда «Сколково» Виктор Вексельберг, но у его отсутствия были уважительные причины.

Мы прочитали уже три длинных абзаца — отличный первый, который можно пересказывать друзьям, как готовый анекдот, и еще два про то же самое. Нам до сих пор не сказали, зачем написан текст.

После прекрасного анекдота про гостя из Intel было самое время сказать, что инноград «Сколково», придуманный при другом президенте, при нынешнем вышел из моды и стал мишенью для силовиков, которые расследуют в «Сколкове» такие-то уголовные дела. И что участники проекта опасаются за его судьбу. А там уж можно продолжать рассказ.

Вот как решили задачу репортеры «Ведомостей» в одном нашумевшем расследовании:

«Если проехать 30 км от Москвы по Каширскому шоссе, а потом свернуть направо в сторону Сонина, миновать деревни Березка и Курганье и пересечь широкое поле, то дорога упрется в контрольно-пропускной пункт (КПП) — направо и налево от него идет сплошной зеленый забор. За ним — поселок Акулинино, где блогеры недавно обнаружили участок президента РЖД Владимира Якунина.

Внутрь без пропуска не пускают. Поэтому информацию о владельцах акулининских участков „Ведомости“ взяли из реестра недвижимости, а о ландшафтах и постройках — с карт Google и Yandex, которые сопоставили с фото этих же объектов на сайтах архитектурных бюро и строительных компаний, работавших в поселке. В итоге получилась картинка, которая дает срез нынешней российской элиты: в Домодедовском районе на приволье собрались близкие Владимиру Путину руководители госкомпаний и госкорпораций, генералы ФСБ и бизнесмены еще ельцинского призыва».

Насколько неудачен в этой статье первый абзац — совершенно непонятно, зачем читатель получает инструкции, как ехать на какую-то подмосковную дачу — настолько исправляет положение второй. Мы точно знаем, что увидим дальше, и продолжать чтение ради этого определенно стоит.

ТЕЛО СТАТЬИ

В журнале SmartMoney — где вообще было много полезных самоограничений — мы ввели правило: статья не может быть длиннее двух разворотов, то есть четырех страниц, то есть примерно 15 000 знаков с пробелами. Читателей, способных переварить больше на одну тему, я встречал немного, и все они в чем-то маньяки. Впрочем, даже 15 000 знаков — это гигантский кирпич. Понятно, что его чтение облегчают такие штуки, как иллюстративный ряд, инфографика и подверстки. Но такой длинный текст надо еще делить на главки. Не меньше трех, но и не больше пяти.

Каждая главка — это мини-статья со своим лидом и со своим ярким последним абзацем, только без биллборда (он один на весь текст). Нет смысла сперва писать длинный непрерывный текст, а потом дробить его на главки — выйдет искусственно. Когда я сочиняю журнальную статью (не колонку) — то есть, в большинстве случаев, когда переписываю чью-то чужую от первого до последнего слова, — пишу сперва в файле план с кратким содержанием каждой главки. А потом каждую главку придумываю, как самостоятельный текст. Начало и конец главки (но не ее название — это чисто служебный элемент) очень много значат, если прописать их красиво все 3–5 раз, можно даже спасти слабый текст.

ПОСЛЕДНИЙ АБЗАЦ

В американской теории последний абзац называется kicker. Точного перевода не существует, самый близкий — соль анекдота. В журнальном (длинном) тексте последний абзац играет даже более важную роль, чем в новостном. Автор гораздо дольше собирал материал, дольше писал, все это обошлось редакции гораздо дороже, чем еще одна новость. Так что имеет смысл постараться, чтобы текст запомнили, обсуждали, ссылались на него в соцсетях. И — чтобы прокомментировали! Вы никогда не замечали, что комментарии под текстом относятся чаще всего к его концовке?

Последнее впечатление о тексте важнее первого, потому что лид к концу статьи уже несколько померк в памяти читателя. Надо под конец дать читателю в руки бомбу, завершить анекдот, который вы так долго рассказывали.

Для концовки лучше «присолить» какой-нибудь любопытный факт или яркую цитату. Вот, например, 13(!) — страничная статья в The New Yorker про железную руду в Гвинее (!) — найдите ее в интернете, и готов спорить, что вы дочитаете ее до конца. Вот последний абзац:

«Он продолжал говорить в своей профессорской манере, но в голосе его зазвучала вдруг нотка удивления. „Посмотрите на эту руду: это же мировое качество. Мировое. И за столько лет мы не сумели добиться никакой пользы от этих огромных ресурсов“. Президент Конде сделал паузу. И пробормотал, почти сам себе: „Как мы можем быть такими богатыми — и такими бедными?“»

Я запомнил, а вы?

За хорошими кикерами я опять-таки хожу на сайты вроде thenewyorker.com. В русских и украинских изданиях их днем с огнем не сыскать — никто не думает об эффектных концовках. Мне даже не удалось найти хороший свежий пример для этой главы. Представляете себе, какие конкурентные преимущества вы, читатель, приобретете, если начнете делать, как авторы The New Yorker?

А для начала попробуйте взять наугад любую статью из «Власти», «Русского репортера» или киевского «Корреспондента» и привести ее в соответствие с ньюсвиковским каноном. Это будет не так-то просто: и над первым абзацем, и над вторым, и над концовкой, и над структурой главок придется поломать голову. Между тем увидите, что весь необходимый материал в тексте, который вы выбрали наугад, скорее всего, есть. Его нужно просто вытащить из-под завалов, отряхнуть и предъявить читателю во всей красе.

8. Зовите меня Измаил

Между журналистикой и литературой на самом деле не так много общего. Главное различие, конечно, в том, что писатель если и ограничен в сроках, то лишь по собственной инициативе. Над журналистом всегда висит топор дедлайна. За недолгое отпущенное ему время ремесленник должен собрать как можно больше полезного материала. На сочинение текста часы, а то и минуты отпускаются по остаточному принципу. Поэтому многие журналисты, зная, что не умеют красиво писать, занятие свое не бросают — зато они умеют рыть, вызванивать, доставать, бежать, тащить. Писатели, которым надо бы бросить это дело, — те просто не понимают, что у них плохо получается.

И все-таки есть в работе репортера два совершенно литературных момента: это сочинение лида (первого абзаца) и кикера (последнего абзаца). То, что между, — это, как мне объяснил один из мастеров, учивших меня ремеслу, просто кирпичная кладка. Красота репортерского текста, хоть новостного, хоть журнального — в простых, чеканных формулировках. Даже репортаж, цель которого — создать у читателя эффект присутствия, почти никогда не выигрывает от попыток написать «литературно».

Пожалуй, эталонный репортаж написал в журнале «Русский Newsweek», в номере за 19–25 июля 2004 года, Александр Гордеев. Речь в нем идет об убийстве первого главного редактора русского Forbes Павла Хлебникова. Вот первые четыре абзаца этого текста:

«Павел часто засиживался на работе допоздна. Вечером 9 июля примерно в половине десятого он написал письмо одному из авторов, взял рюкзак, попрощался с ночным дежурным Геннадием Ковалевым, сидевшим у входа, и ушел. Минут через 10 Геннадий зашел в наш кабинет — мой и моих заместителей: „Саш, какой-то человек звонит, говорит, что Павлу Хлебникову выстрелили в живот“. Мы с моим заместителем Дмитрием Кузнецом, обозревателем Михаилом Фишманом и Геннадием немедленно отправились на улицу. „Говорит, что вроде из „духовушки“, — вспомнил Геннадий по дороге. Охранник в вестибюле ничего не знал, на стоянке у входа — пусто. Повернули за угол, по направлению к метро, и увидели метрах в ста от здания, на другой стороне улицы, группу людей. Это была милиция. Напротив стояла „скорая“. Мы подошли. Павел лежал на спине, рюкзак так и остался на плечах. Рядом небольшое пятно крови, сантиметров пятнадцать, в нем лежала пуля. Было видно, что он ранен в живот, рубашка там промокла. Небольшое пятнышко крови около правого виска, почти на брови, похожее на ссадину, без отверстия. Из уха шла кровь.

Метрах в тридцати в сторону метро было большое пятно крови, вокруг которого потом собрали гильзы. Там в Павла стреляли. Он смог еще немного пройти назад, в сторону редакции.

Коренастый фельдшер попытался перебинтовать Павла чуть ниже грудной клетки, попросил помочь. Кузнец приподнял Павла, но тут фельдшер просто положил бинт сверху и отошел в сторону. Рубашка на Павле была расстегнута до середины, ниже бинта лежала какая-то картонка, кажется, оторванная от пачки сигарет.

Павел выглядел так, как будто очень устал. Но взгляд был ясный, даже спокойный. Ты знаешь, что произошло?“ — я спросил его по-английски, думал, ему сейчас легче говорить на родном языке. Но он быстро ответил по-русски: „Нет, не знаю. Кто-то стрелял“. — Ты не знаешь кто?» — «Нет».

Этот неторопливый, вроде бы безэмоциональный текст я не могу забыть уже девять лет. В нем нет ни одного не то что лишнего, но даже длинного слова, ничего искусственного. Но атмосфера передана этими скупыми средствами так, что читатель, перенесясь на место преступления, так и стоит, открыв рот, и смотрит глазами Гордеева на умирающего в луже крови Хлебникова.

В этом тексте есть, помимо прочих достоинств, отличный лид:

«Павел часто засиживался на работе допоздна».

Вы скажете, этот лид не отвечает ни на какие важные вопросы. Больше того, он вообще не о том, что случилось 9 июля 2004 года: он о привычках убитого редактора. Я мог бы возразить, что это журнальный текст, тут никаких ответов и не надо — тем более что это не единственный материал об убийстве Хлебникова в номере. Но это возражение было бы не по делу: открываться предложением, с которого начал Гордеев, вполне мог бы и новостной текст. Пришлось бы только добавить в него фамилию и должность Павла. И тогда предложение отвечало бы на вопросы «Кто?» и «Что случилось?» (прошедшее время было бы неуместным, будь Хлебников жив), а также задавало бы место действия. Но эти несколько слов делают больше: каким-то не вполне понятным образом они передают горечь утраты. А еще сообщают читателю, что убитый главред был вовсе не свадебный генерал, и намекают, что работа сыграла роль в его смерти.

Может показаться, что я вкладываю слишком много смысла в обыденную фразу. Это вряд ли. «Зовите меня Измаил» — это первое предложение «Моби Дика» не зря входит в сотню лучших романных завязок всех времен по версии American Book Review. Тут вообще всего три слова — но они мгновенно устанавливают личный контакт между персонажем и читателем.

Журналистский текст, конечно, так не начнешь. Купив (или скачав) книгу, читатель планирует так или иначе в нее погрузиться. Герман Мелвилл просто сразу протягивает ему руку, проявляет необязательное дружелюбие, чем сразу к себе располагает. Отношения читателя со статьей иные: даже если его взгляд упал на некий текст, это вовсе не значит, что он захочет в него вникнуть. Может быть, пролистает, просмотрит бегло, а может, и вовсе пополнит статистику «bounce», сразу перейдя на другой сайт. В похожей логике действовали великие создатели приключенческого жанра, умевшие захватить внимание аудитории сразу и не отпускать до конца.

«Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме координат острова — и то лишь потому что и теперь там хранятся невывезенные сокровища. И вот в нынешнем, 17… году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир „Адмирал Бенбоу“, и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке».

Роберт Льюис Стивенсон написал длинноватый, но все равно великолепный, эффективный лид. Тут и тема сразу обозначена, и интрига — сокровища еще на острове! — и время и место действия, и интересный персонаж — моряк со шрамом. Да и голос рассказчика сразу звучит так внятно и убедительно, что кажется, будто знаешь его с первых слов: этот скромняга не сам решил взяться за перо, а лишь по просьбе товарищей по удивительным приключениям.

Здесь мне полагается спохватиться, вспомнить, на каком я свете. Какие еще Стивенсон и Мелвилл? У нас же тут поденщина!

ОК. В журналистике существует пять типов лидов:

1. Суммирующий, он же прямолинейный. Излагает суть случившегося: «Вечером 9 июля 2004 года главного редактора русской версии журнала Forbes Павла Хлебникова расстреляли неизвестные, когда он шел к метро из редакции. Коллеги Хлебникова уверены, что дело в его работе, но не знают, какое именно из его многочисленных расследований могло привести к его убийству».

2. Слепой. В нем для интриги опущена какая-нибудь важная деталь: «Умирая в луже крови неподалеку от своего офиса, расстрелянный главный редактор не смог сказать, кому была бы выгодна его смерть». Читатель хочет узнать, о каком главном редакторе идет речь, и читает дальше.

3. Персонифицированный. Такой лид рассказывает историю через персонажа, через его убеждения или переживания. «Павел Хлебников перебрался в Москву из Нью-Йорка, потому что верил, что в качестве главного редактора местной версии журнала Forbes поможет родине предков стать более цивилизованной страной. Вечером 9 июля наемный убийца предъявил Хлебникову страшное доказательство, что эта цель еще далека».

4. Описательный. Такой лид сосредоточен на обстоятельствах случившегося, на атмосфере места событий. «Главный редактор русской версии журнала Forbes Павел Хлебников лежал на асфальте в луже крови. Вокруг переминались милиционеры и работники скорой помощи — все понимали, что помочь журналисту, расстрелянному из окна проезжавшей мимо машины, уже нечем».

5. С цитатой. Его можно использовать в тех редких случаях, когда есть какая-то особенно яркая или ценная цитата. «„Кто-то стрелял. Я не знаю, кто“, — вот все, что смог сказать главный редактор российской версии журнала Forbes Павел Хлебников, лежа в луже крови на тротуаре недалеко от редакционного офиса».

Это была доза теории, которую вы легко могли бы получить на любом специализированном сайте. Только, вероятно, где-то вы нашли бы четыре основных типа лидов, а где-то и все 12. Преподаватели журналистики любят выдавать студентам базовый набор информации, которая пойдет в новостной текст, чтобы те написали на этой основе как можно больше лидов разных типов. Хоть я и не учился нигде формально, но могу проделывать это упражнение на автопилоте. И не считаю его особенно полезным.

Взять, к примеру, лид Гордеева к его статье про Хлебникова (дополню его титулом и фамилией персонажа): «Главный редактор русской версии журнала Forbes Павел Хлебников часто засиживался на работе допоздна». С точки зрения классификации, это персонифицированный лид. Но думал ли об этом Гордеев, когда его писал?

Зная обстоятельства, при которых появился этот текст, могу точно сказать, что нет. Гордеев был в шоке и нетрезв. Ему было наплевать на теорию: он просто хотел поделиться тем, что видел.

Понятно, что здесь мы имеем дело с экстремальным случаем. Но, во-первых, в репортерской жизни они нередки. Во-вторых, хотя журналистика мало чем похожа на литературу, — это не творчество, а ремесленная деятельность со старыми, обкатанными канонами, — сочинение лида все же момент творчества. Выше я написал пять лидов про убийство Хлебникова; его смерть затронула меня лично: мы вместе работали. Однако я и тогда, девять лет назад, смог бы с закрытыми глазами написать такие пять лидов. Все они — чисто ремесленная продукция, без той искры божьей, которая отличает по-настоящему сильный лид.

В прошлом году газета The Guardian выбрала десять лучших первых строк в мировой художественной литературе. № 1 — из «Улисса»: «Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва» (пер.: С. Хоружий, В. Хинкис).

Возможно, Джойс и литературоведов из британской ежедневки, и меня задавил своим многотонным авторитетом, но мне тоже кажется, что это блестящая фраза. Типологически это, видимо, описательный лид: Маллиган не главный герой, а его бритвенные принадлежности хоть и играют некую роль в дальнейшем рассказе, но не ключевую. Какая, впрочем, разница, как классифицировать это предложение, если оно настолько идеально начинает дублинскую одиссею, что многие помнят его наизусть? Правильный лид — это всегда немного озарение, на ожидание которого имеет смысл потратить полчаса даже в условиях самого жесткого цейтнота. Не придет — напишете, конечно, что сумеете. Глядишь, редактор еще минут 15 потратит — и его посетит муза, обошедшая вас стороной.

Маленькое упражнение по ходу дела: разыщите список The Guardian и посмотрите на эти первые предложения. Вот, скажем: «В этот день и речи не могло быть о прогулке» — Шарлотта Бронте, первая строчка «Джейн Эйр» — это хороший журнальный лид?

9. Кикер Достоевского

В теории нашего ремесла концовка — или кикер, как ее еще называют — описана гораздо хуже, чем лид. Много слов авторы учебников на нее не тратят.

Мелвин Мелчер, 28 лет преподававший в самой престижной американской школе журналистики, в Колумбийском университете, написал учебник под названием «News Reporting and Writing». В нем про кикер сказано только одно: это особый тип концовки, который представляет собой лид, оставленный напоследок.

Мелчер приводит яркий пример — начало и конец статьи Эдны Бьюкенен из The Miami Herald:

«Нехорошие дела происходят с мужьями вдовы Элкин.

Кто-то убил мужа № 4, Сесила Элкина, — ему, похоже, проломили голову сковородой, пока он смотрел по телевизору „Семейную ссору“.

Муж № 3, Сэмюэл Смилич, утонул в заросшем водорослями канале в округе Южный Дейд.

Муж № 2, Лоренс Майерс, пропал без вести…»

Ну и кикер:

«Неприятности у Маргарет Элкин начались из-за убийства четвертого мужа. Ее обвиняют в том, что она заказала убийство пасечнику. Процесс начнется 9 сентября».

И правда, эта концовка могла бы быть традиционным, сухим и скучным лидом новостной статьи. Перевернув ее с ног на голову, Бьюкенен написала триллер, который даже самому глупому редактору не пришло бы в голову резать с конца. Кто-то научил вас писать по схеме «перевернутой пирамиды»? Посмотрите, как эти сооружения строили в Египте: все-таки с фундамента, а не с верхушки.

Из своего примера Мелчер делает вывод о происхождении слова kicker (от kick — пнуть): мол, концовка-кульминация — как пинок, под конец на сто процентов пробуждающий внимание читателя. У меня на этот счет своя теория: кикером называют карту в покере, которая не входит в претендующую на выигрыш комбинацию, но может при прочих равных обеспечить победу. Например, если у двух игроков по две одинаковые пары, выиграет тот, у кого пятая карта старше, и вот эта-то пятая карта и есть кикер. Автор предъявляет свою концовку как последний и решающий аргумент.

Так сделала и Бьюкенен, в газетной статье про веселую вдову легко пришедшая к структурному откровению, которое одному крупному литератору далось упорным многолетним трудом.

Великий романист Джон Ирвинг известен тем, что пишет книги с конца. Он так объясняет эту особенность своей тактики: «Я начинаю с последней строчки, потом перехожу к предыдущей. Довольно долго пишу задом наперед, пока не почувствую и не услышу как следует эту концовку. Надо знать, как звучит твой голос в конце истории, — так понимаешь, как нужно звучать в начале».

Это он теперь так говорит. Поначалу Ирвинг не понимал, что написал кикер, а не лид. «Во время работы над первыми четырьмя-пятью книгами я воображал, что мне хватило наглости написать первую строчку, и только со временем обнаруживал, что это опять концовка. Я не осознавал это как процесс до шестого романа, „Правил виноделов“, а тут вдруг понял, что сначала нахожу концовки. И я должен это признать».

Концовки Ирвинга, к сожалению, бесполезно приводить здесь — они слишком литературные. Важен скорее его подход к процессу. Ремесленник, сочиняя текст для сайта или журнала, тоже вполне может задуматься, что это он написал: лид или кикер, начало или концовку. Если у вас есть два лида, возможно, один из них имеет смысл поставить в конец текста. Возвращаясь к примерам из предыдущей главы, вполне можно представить себе текст, который начинается с прямолинейного лида:

Вечером 9 июля 2004 года главного редактора русской версии журнала Forbes Павла Хлебникова расстреляли неизвестные, когда он шел к метро из редакции. Коллеги Хлебникова уверены, что дело в его работе, но не знают, какое именно из его многочисленных расследований могло привести к убийству, — и заканчивается предложением, которое я приводил как пример лида «слепого»: «Умирая в луже крови неподалеку от своего офиса, расстрелянный главный редактор не смог сказать, кому была бы выгодна его смерть».

Но это всего лишь один подход к сочинению концовки: многие авторы, даже дописав книгу — или текст — до середины, не знают, к какой концовке они ведут дело. Это, возможно, неосмотрительно, но не все ведь так упорны и расчетливы, как Ирвинг: среди журналистов полно людей легкомысленных и авантюрных. Я и сам такой. Излив до конца то, что хотел сказать, я часто подолгу тупо смотрю на получившийся текст в поисках способа эффектно его закончить (без этого никак — никто не запомнит и не станет комментировать!).

Иногда получается просто взять лид и переставить его в конец; второй абзац текста неплохо работает в качестве первого.

Вот, например, взятый наугад текст из журнала «Русский репортер» (16.07.2013) о том, как оппозиционного лидера Алексея Навального якобы изменила (испортила) слава. Я не хочу обсуждать это произведение по существу, просто использую его как технический пример:

«В московскую городскую избирательную комиссию скоро придет Навальный, чтобы подать документы и стать кандидатом в мэры. Чистый дворик в самом сердце города. К крыльцу подтягиваются сторонники, у всех что-то общее в лицах. Мальчик с заколками — футбольными мячиками на длинных дредах — усердно мне улыбается. Отхожу в сторону. Мальчик продолжает улыбаться, глядя в ту точку, где была я.

Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа.

— Вы готовы подать подписи?! — поднявшись на крыльцо избиркома, спрашивает Алексей Навальный.

— Да!!!

— Вы готовы подать подписи?!

— Да-а!!!

— Вы готовы подать подписи?!

— Да-а-а!!!

— Ну, я пошел подавать. А вы пока думайте, что мы сделаем, если они их не возьмут!

Рукоплескания и смех».

Это начало. В конце текста, стартовавшего как репортаж, просто приделан большой кусок интервью Навального, который, будь я редактором, заставил бы автора порезать и важные куски рассредоточить по тексту. Между тем первый абзац вполне мог стать красивой концовкой про то, какие у Навального зомбированные сторонники. Примерно в таком виде:

«Что такое нынешний Навальный, понимаешь, всматриваясь в лица его фанатов, собравшихся в тихом дворике возле избиркома ждать, когда он принесет подписи. Что-то общее во всех этих лицах. Мальчик с заколками — футбольными мячиками на длинных дредах — усердно мне улыбается. Отхожу в сторону. Мальчик продолжает улыбаться, глядя в ту точку, где была я».

(Заметим в скобках: применение первого лица здесь — неуместная роскошь, которая должна была бы возмутить редактора и возмутила меня, но мы сейчас демонстрируем другой прием.)

Что тогда останется в начале текста?

Второй абзац («Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа») легко вовсе потерять: он ничего не добавляет ни по сути, ни с литературной точки зрения.

А вот речевка Навального на ступеньках — вполне эффектное начало.

Этот прием, впрочем, применим не всегда. И придумывать второй лид часто попросту некогда: дедлайн. На такой случай нужны простые рецепты.

Руководство по сочинению описательных текстов от The New York Times («10 Ways to Develop Expository Writing Skills with The New York Times») различает два распространненных типа кикера:

— обобщающая цитата;

— концовка, устремленная в будущее.

Пример, который там приводится для первого случая, — из статьи Уильяма Ноймана о том, как американцы во время финансового кризиса 2008–2009 гг. вдруг начали держать кур:

«Это ради чувства безопасности, — говорит миссис Смит. — Если у людей на этой неделе не хватает денег, чтобы купить мяса в магазине, они могут взять да и зарезать курицу».

Надо сказать, что я терпеть не могу такие концовки. Хотя обобщающая цитата — неплохой повод для комментариев, это самое простое, что можно сделать с кикером, а благородный муж, как известно, не ищет легких путей. Ну да, я миллион раз заканчивал тексты, свои и чужие, цитатой, но ни одним из этих случаев я не горжусь: всегда можно было бы придумать что-то получше.

Впрочем, иногда даже великие не могут устоять перед соблазном цитатной коды.

«Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.

Эту концовку написал Ф. М. Достоевский для романа «Идиот».

Второй вариант — перспективнее, что наверняка подтвердил бы вам все тот же Достоевский Ф. М.:

«Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен».

Так заканчивается «Преступление и наказание». Никакую The New York Times классик, конечно, не читал, но понимал, что оставлять читателя с мыслью о дальнейшем развитии сюжета — правильно и полезно. Собственно, эту же задачу решает и традиционная сказочная концовка «И они жили долго и счастливо», и ее блестящий вариант от Джоан Роулинг: «Шрам не тревожил Гарри уже 17 лет. Все было хорошо».

В журналистском тексте чаще всего нет возможности сказать точно, как дело пойдет дальше, будут ли все счастливы и умрут ли в один день. Но что-то всегда можно сказать наверняка. В случае с вдовушкой из Майами, например, — что скоро будет суд. Кроме того, можно делать и какие-то предположения, — иногда, кстати говоря, их делает за вас герой статьи, и тогда особенно уместна цитата. Вот концовка текста в российском Forbes о банкире Кирилле Миновалове, который всерьез занялся эффективным сельским хозяйством и теперь хочет брать в управление земли у других инвесторов, которые пока не поняли, зачем им это надо:

«Миновалов же уверен, что его услуги будут востребованы: рано или поздно настанет время, когда можно будет сказать соседям: „Что вы мучаетесь?! давайте я вам выращу пшеницу, я знаю как“».

Есть только один совершенно неприемлемый способ устремить концовку в будущее: фраза «Время покажет» (со всеми ее вариантами). Это все равно что приделывать в конце всех своих текстов песню «Que sera, sera» из фильма Хичкока «Человек, который слишком много знал». Ну да, что будет, то будет. Если вы не похожи на Дорис Дей и не обладаете ее сладким голоском, лучше держать эту мудрость при себе.

В общем, чисто ремесленных приемов, помогающих сочинить приемлемый кикер, не так уж много:

1. Попробуйте написать второй лид и выбрать, какой из двух поставить в начало, а какой в конец. Или просто переставьте в конец текста ваш первый абзац. Вдруг сработает?

2. Напишите абзац про будущее, предопределенное или возможное. Так делал Достоевский, и вы тоже можете.

3. Найдите в ваших записях хорошую обобщающую цитату. Так тоже делал Достоевский, и стесняться в целом нечего.

Только когда сводишь весь свой опыт завершения текстов к такому списку, начинаешь понимать, насколько наше ремесло все же беднее литературы. Сознавая свою ущербность в деле, которое ремеслом называл Довлатов, я тащу в норку великие концовки, о которых все же полезно думать, чтобы научиться писать хорошие кикеры.

Вот последняя строчка «Великого Гэтсби», признанная лучшей на все времена британской газетой The Observer: «Так мы и бьемся, словно лодки против течения, бесконечно относимые в прошлое». Эта элегическая, поэтичная строчка — последние звуки голоса рассказчика, с которым жаль расставаться.

Или, скажем, метафора, которой Гоголь закончил первый том «Мертвых душ»:

«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

Целое стихотворение в прозе про тройку, которая везет жулика Чичикова, — это и красиво, и патриотично, и ядовито, и, в общем, так богато, что всякий, кому удастся еще один такой кикер, — скорее всего, новый Гоголь.

Не каждому, в общем, дано так заканчивать текст. Наверняка это понимал и Довлатов, завершая «Зону» словами «Вы дочитываете последнюю страницу, я раскрываю новую тетрадь…» Что это, если не стандартный устремленный в будущее кикер? Все же наше ремесло не так-то просто из себя вытравить, даже оставив его ради большой литературы.

Напоследок — практическое задание по итогам двух последних глав. Вот вам настоящий (без купюр и правки) милицейский пресс-релиз из соседней страны. Представьте себе, что вам надо написать текст об описанных в нем событиях. Какой у этого текста будет лид и какой кикер?

Обвинения в адрес сотрудников ГАИ не нашли своего подтверждения

12 июля 2013 около 22 часов 30 минут на автодороге возле села Озеро Владимирецкого района Ровенской области во время несения службы наряд ГАИ Кузнецовского ГО УМВД (по обслуживанию г. Кузнецовск и Владимирецкого района) заметил автомобиль марки «Фольксваген-Пассат», который во время движения маневрировал в противоположные стороны автодороги, чем неоднократно создавал аварийные ситуации для других участников дорожного движения.

Сотрудники милиции с помощью жезла подали сигнал об остановке водителю транспортного средства. Однако, человек, проигнорировав законное требование работников ГАИ об остановке, продолжил движение, при этом увеличив скорость.

Правоохранители на служебном автомобиле проследовали за указанным автомобилем, чтобы установить причины невыполнения требования об остановке и создание аварийных ситуаций на проезжей части. По предварительным данным, водитель автомобиля «Фольксваген-Пассат», проехав около 400 метров, не справился с управлением и допустил наезд на придорожное дерево. В результате дорожно-транспортного происшествия пассажир указанного автомобиля 29-летний житель села Осова Дубровицкого района Александр погиб на месте происшествия.

Установлено, что за рулем транспортного средства находился 49-летний односельчанин погибшего Сергей. Кроме того, в авто находились еще двое пассажиров.

При оформлении ДТП на место происшествия прибыла жена водителя автомобиля «Фольксваген-Пассат»49-летняя Людмила, необоснованно обвинила трех сотрудников ГАИ в несении службы в состоянии алкогольного опьянения. На данный момент на месте ДТП уже находилось около пятидесяти местных жителей.

Чтобы опровергнуть необоснованные обвинения в адрес работников милиции, руководством УМВД Украины в Ровенской области было принято решение о проведении медицинского осмотра в Владимирецкой районной больнице в состоянии алкогольного опьянения работников ГАИ в присутствии Людмилы и нескольких местных жителей.

По результатам освидетельствования у работников ГАИ признаков опьянения не выявлено, что подтверждается протоколами медицинского осмотра № № 86, 87, 88 от 13 июля 2013 года. После проведения освидетельствования конфликтная ситуация была исчерпана.

Стоит отметить, что была проведена признание на состояние алкогольного опьянения и водителя «Фольксваген-Пассат». Согласно заключению медиков, в крови мужчины обнаружено 0,4 промилле алкоголя.

— По части 2 статьи 286 (нарушение правил безопасности дорожного движения или эксплуатации транспорта лицами, управляющими транспортными средствами) Уголовного кодекса Украины открыто уголовное производство, — отметил и.о. начальника УМВД Украины в Ровенской области полковник милиции Геннадий Юрчук. — Автомобиль доставлен в Владимирецкое поселковое отделение милиции Кузнецовского ГО УМВД. Проводятся все необходимые следственные действия, чтобы установить обстоятельства происшествия и решается вопрос о мере пресечения в отношении водителя.

* * *

Автор пишет книгу прямо сейчас. Мы выкладываем только готовые главы, а потом дополняем ее новыми. Чтобы скачать обновленную версию книги, с новыми главами, вам нужно:

• если вы скачивали книгу на сайте www.litres.ru, зайдите по ссылке http://www.litres.ru/pages/my_books/ в Мои книги и скачайте книгу заново в требуемом формате;

• если вы читаете книгу из мобильного приложения ЛитРес на iOS, перейдите в раздел Мои книги, удалите книгу жестом справа налево и тапом на книге начните читать ее заново;

• если вы читаете книгу из мобильного приложения ЛитРес на Android, перейдите в раздел Мои книги, переместите книгу в архив, а потом восстановите из архива.

10. Язык твой — враг твой

Правильно структурировать текст, придумать ему сильные начало и концовку — две трети успеха. Оставшаяся треть — собственно, доставить читателю удовольствие тем, как материал написан. Обычно это как раз тот аспект качества, которым жертвуют из-за временных ограничений. И еще по одной причине. Читатели в большинстве своем не могут оценить хороший русский.

Нет, сами-то они, конечно, считают, что могут. Поэтому русский язык — благодатная тема для колонок. Напиши что-нибудь страстное о том, как все вокруг уродуют ВМПС (автор аббревиатуры — кажется, Василий Аксенов), и тебе обеспечено не просто внимание, но единодушное согласие аудитории, — а уж как это приятно!

28 июня 2013 года на сайте snob.ru вышел пост Натальи Белюшиной под названием «Торжество абырвалга», начинающийся словами: «В течение нескольких лет я с ослабевающим интересом наблюдала за тем, как люди превращают русский язык в его жалкое подобие». Дальше — много тысяч знаков о вездесущей безграмотности и о том, как она раздражает автора.

Читательская реакция должна была пролить бальзам на израненную современностью душу граммар-наци. Пост Белюшиной не просто набрал больше 300 000 просмотров — такое бывает и с особенно злободневными политическими колонками, и с удачными текстами про секс и отношения; его лайкнули на Фейсбуке под 30 000 раз! Для русскоязычного текста это результат если не невиданный, то уж точно редкий.

Значит ли это, что сотни тысяч прочитавших пост или хотя бы десятки тысяч лайкнувших — грамотные люди? Боюсь, что нет. Слишком уж затейлив наш язык, слишком богат алогичными нюансами, слишком запутанны его правила. Как-то, комментируя особенно неудачную шутку Владимира Путина (он передал привет экс-президенту Израиля Моше Кацаву в связи с тем, что тот оказался «мощным мужиком» — изнасиловал 10 женщин), президентский пресс-секретарь Дмитрий Песков заметил: «Русский язык очень сложный, и иногда все зависит от порядка слов».

И правда. Есть такая акция — «Тотальный диктант». Фанаты русского языка проверяют свою грамотность: в назначенный день одновременно в многих городах пишут под диктовку тексты, предложенные современными писателями. Те — Дина Рубина, Дмитрий Быков, Захар Прилепин — и сами диктуют в тех городах, где в этот день присутствуют. В 2013 году диктант написали 32 000 человек, и всего 400 из них — на твердую «пятерку», то есть без ошибок. Можно предположить, что и среди лайкнувших пост Белюшиной столько же «отличников».

Короче говоря, наш язык горячо любим носителями, — они за него в огонь и в воду, — но он им не дается.

Что в связи с этим парадоксом делать журналисту, не более грамотному, что уж тут скрывать, чем средний житель России?

В чем-то можно полагаться на корректуру. Во всех редакциях, где мне приходилось начальствовать, я старался найти самых дотошных корректоров — таких, которые будут до хрипоты спорить между собой и драться толстенными словарями. (К слову, лучшие корректоры, на мой взгляд, получаются из школьных учителей русского языка). В газете «Ведомости» корректоры под бессменным руководством Дины Флейшман — как раз бывшей учительницы — много лет выпускают нерегулярный бюллетень под названием «Бессознательное», содержащий пойманные корректурой ляпы. Из него видно, что корректура не напрасно ест свой пропитанный слезами хлеб: она вылавливает не только опечатки («облигархи», «финанисты», «Дериписка», «правоохренительные органы») и грамматические ошибки, но и другие казусы, способные превратить серьезное издание в посмешище. В 2009 году, например, команда Флейшман обезвредила следующее предложение: «Источник в антикоррупционном совете говорит, что рассматривалась идея единого коррупционного органа, но пока она отвергнута».

Проблема корректоров — в их излишнем консерватизме, в попытках придерживаться некоего эталона, который не может долго существовать в живом языке.

В 2010 году свой текст для «Тотального диктанта» написал Борис Стругацкий — про «упадок русского языка»:

«Никакого упадка нет, да и быть не может. Просто цензуру смягчили, а частию, слава богу, и вовсе упразднили, и то, что раньше мы слышали в пивных и подворотнях, сегодня услаждает наш слух, доносясь с эстрады и с телеэкранов. Мы склонны считать это наступлением бескультурья и упадком Языка, но ведь бескультурье, как и всякая разруха, не в книгах и не на театральных подмостках, оно в душах и в головах. А с последними, на мой взгляд, ничего существенного за последние годы не произошло. Разве что начальство наше, опять же слава богу, отвлеклось от идеологии и увлеклось более распиливанием бюджета. Вот языки и подраспустились, а Язык обогатился замечательными новшествами в широчайшем диапазоне — от „хеджирования портфеля ГКО с помощью фьючерсов“ и до появления интернет-жаргона».

Помню, как в 1999-м я пытался отбить у корректора, тетушки вдвое меня старше, слово «аффилированный». «Объясните по-русски! — горячилась она. — Так и напишите — связанный!» Я настоял на своем; за это бог корректуры отплатил мне через 12 лет, когда издательство ЭКСМО в моем первом романе все «айпады» исправило на «айподы» — в словарях было только такое слово: не успевали русские словари за компанией Apple.

В конечном счете работа с корректорами — это всегда вопрос договоренностей, общих для всей редакции, которые лучше оформить внутренним документом («корректорский» раздел про географические названия, сокращения, некоторые термины и прочие особенности собственной версии русского языка есть в «Догме» «Ведомостей» наряду с прочими правилами редакционной жизни). В любом СМИ встречаются некодифицированные слова, и каждый редактор настаивает на каких-то собственных правилах, которые иногда могут противоречить словарям и учебникам. Например, мне всегда хотелось избавиться от кавычек вокруг названий компаний: в деловом СМИ эти кавычки уродуют текст. Упразднить их удалось не везде — иногда я сдавался, чтобы корректоры не навели на меня порчу. Или, скажем, прогрессивный редактор хочет называть геев гомосексуалами, а не гомосексуалистами, — а нету пока такого слова в словарях! Согласится ли корректура? Придется приводить политические аргументы, а не филологические.

В Киеве я столкнулся с тем, что украинские редакторы упорно пишут «Беларусь» и «Молдова», но при этом не желают называть Грузию «Сакартвело», а Великобританию — «Юнайтед Кингдом оф Грейт Британ энд Норзерн Аерленд». Еще один повод договариваться с корректурой, — как и злополучное «на/в Украине», по которому расходятся в рекомендациях разные издания корректорской библии — «Справочника по правописанию и литературной правке для работников печати» Д. Э. Розенталя: сам Дитмар Эльяшевич рекомендовал «на», в более поздних редакциях появилось «в», как у Гоголя и в президентских указах ельцинской поры. Лично я пишу «в» — так логичнее: иначе Украина была бы единственным не островным государством, к которому применим предлог «на». Но корректоры некоторых изданий, в которые я пишу колонки, шипят и сопротивляются.

Мы, редакторы, договариваемся с корректурой, а кого-то из пуристов результаты этих договоренностей непременно раздражают. Сложный у нас язык.

И даже если корректоры — люди широких взглядов, они не в силах вылечить одну страшную болезнь:

СИНДРОМ СОВИНФОРМБЮРО.

Я написал про него колонку — как и Белюшина, на snob.ru, — которую приведу здесь полностью.

«У одного моего приятеля подруга — журналистка в государственном новостном агентстве. Лизой зовут. Хрупкая такая брюнетка с быстрыми движениями, пьет много кофе, на работе устает зверски. Приходит домой позже приятеля моего Миши (он сисадмин), так что он ей ужин готовит. Лиза приходит, жадно ест. Миша смотрит на нее влюбленно, как на новый сервак. Наконец спрашивает:

— Ну что, какие новости сегодня?

И Лиза ему отвечает:

— Восемь человек пострадали при взрыве на месторождении в ЯНАО. Подразделения пожарной охраны не привлекались. В результате хлопка пострадали восемь человек, в экстренной ситуации не нуждаются. На данный момент пострадавшие находятся в медсанчасти бованенковского „Нефтегазкомплектмонтажа“. Взрыв произошел при проведении наладки оборудования. Уточняется, что в результате инцидента частично разрушен цех, повреждены стеновые панели и крыша. Горения не было[1].

Дослушав, Миша легко подхватывает Лизу на руки и несет в спальню.

А другой мой приятель, Артем, работает новостником на популярном частном сайте. Сам я за новостями не очень слежу и люблю, сидя с ним в пабе, послушать, как он мне пересказывает самое сладкое за день.

— Бывший глава московского управления Следственного комитета Анатолий Багмет подал в суд иск к Генпрокуратуре, — говорит Артем, отхлебнув ледяного светлого и вытерев пену с губ. — Багмет утверждает, что его в 2007 году незаконно уволили из прокуратуры, и требует компенсировать ему заработную плату за период „вынужденных прогулов“. Ранее решение об увольнении Багмета было в судебном порядке признано законным, однако теперь, как утверждает юрист, он готов представить суду „вновь открывшиеся обстоятельства“. Изложить суть этих обстоятельств он отказался. Багмет также подчеркнул, что восстановление справедливости его интересует больше, нежели деньги[2].

Я закрываю глаза от удовольствия и прошу повторить. Артем не сразу понимает, что я про новость, а не про пиво.

Ну да, конечно, я придумал эти истории — кроме самих новостей. (И да, я дочитал сорокинскую „Тридцатую любовь Марины“ до конца.) На самом деле никто так не рассказывает новости мужу за ужином или другу за кружкой пива. А на самых посещаемых сайтах Рунета — рассказывают только так и не иначе. И еще на радио, от „Эха Москвы“, где так любят правильный русский язык, до последней музыкальной радиостанции, где исчезновения новостей никто бы и не заметил.

По телевизору тоже, и не только в программе „Время“. Три года назад меня попросили собрать свежую молодую команду, чтобы делать новости на одном новом телеканале. Я кинул клич, и отозвались несколько десятков парней и девушек, уже поработавших журналистами, иные и в хороших редакциях. Каждого я просил выбрать какую-нибудь сегодняшнюю новость и изложить ее по-человечески — как рассказывал бы друзьям. У двух третей это не получилось. Даже ясно поставленная задача не смогла перебить привычку: новости должны быть написаны самым адским официозным языком, на какой только способен журналист.

Молодой человек из интеллигентной семьи, которого этот условный рефлекс заставляет изъясняться на ментовском, эмчеэсном, чиновничьем жаргоне, на уровне инстинкта все же сопротивляется. Тогда получается ерунда: например, пишут „против такого-то заведено уголовное дело“, тогда как надо, по законам жанра, „в отношении такого-то возбуждено“. Носители жаргона морщатся, обвиняют журналистов в некомпетентности: лезут, мол, со своим налитературенным рылом в наш калашный ряд, со своим хипстерским уставом в наш оперативный Шаолинь. Компетентный журналист, тот, конечно, давно уже говорит „возбуждено“ с правильным ударением на втором слоге.

Ну так вот, тех, кто смог перейти на человеческий язык (на нем вообще не надо говорить, что там случилось с уголовным делом, достаточно сказать „полиция подозревает такого-то в том-то“), новый телеканал взял в штат. С тех пор он сделался модным. На днях я зашел на его сайт и понял, что рефлекс победил. Новости здесь читают все на том же языке — этаком эсперанто, основой для которого послужили в равной степени передовицы газеты „Правда“ из 1980-х и блатной канцелярит 90-х. И на сайт вешают вот такое: „В США начато расследование по факту появления в интернете личной финансовой информации супруги американского президента Мишель Обамы. Также в сети была опубликована аналогичная информация вице-президента США Джо Байдена“[3].

Черта с два поймешь из этого текста, какая именно информация и где появилась. И кто расследует. Идиотское эсперанто новостников позволяет полностью исключить из текста все существенные моменты, заменив их трескотней и белым шумом. Надо сказать, идеально приспособленными для воспроизведения с интонациями диктора Левитана. Может показаться, что чтец новостей перед включением микрофона произносит про себя: „От Советского информбюро“, чтобы настроиться на правильный лад. Но нет, сам строй кошмарных, нечеловеческих предложений, изрыгаемых агентствами, заставляет читать их голосом дворецкого, объявляющего о прибытии важного гостя на бал.

И я не могу больше слышать эти интонации. Во время новостей переключаюсь с „Эха“ и „Коммерсанта FM“ на какую-нибудь, любую музыку — даже шансон приятнее для уха.

Конечно, новостное эсперанто родилось задолго до меня. В 1972 году Нора Галь писала в книге „Слово живое и мертвое“: „Считается несолидным в газетной статье или очерке написать, к примеру: Мы решили больше не пытаться… Нет, непременно напишут: Мы приняли решение прекратить попытки… Или о работе экипажа космической станции: Проводился забор (!) проб выдыхаемого воздуха. Этот забор не залетел бы в космос, если бы не стеснялись сказать попросту: космонавты брали пробы. Но нет, несолидно!“

Я и сам журналист, про солидность понимаю. Когда-то в газете „Ведомости“ мы старались сохранять язык зарождавшихся тогда в России финансового сообщества и управленческого класса: нам казалось, что, если говорить с новыми профессионалами на их жаргоне, полном англицизмов, им будет легче нам поверить. Да и вообще им будет с нами комфортнее.

Максим Трудолюбов, многие годы возглавляющий в газете раздел „Комментарии“, написал мне недавно: „Леня, наверное, одна из причин — стремление вызвать доверие к своему высказыванию. А этого, в свою очередь, можно добиться, придав ему звучание публичного выступления, например с кафедры, со сцены, с экрана и т. д. У каждого в памяти много таких выступлений — все это замусоренная и часто приблатненная речь наших чиновников, депутатов и, конечно, президента. А еще есть старая история с сакральностью языка для особых нужд. Исторически в России было два языка — разговорный (низкий) древнерусский и богослужебный (книжный, высокий) церковнославянский. Последний использовался и в обычной речи для придания ей торжественности — по-простому „враг“, а если для речи с амвона, то „ворог“. Это „диглоссия“ — сосуществование низкого и высокого языков (об этом писал филолог Борис Успенский). Возможно, пережитки этого сохраняются, только роль высокого языка играет теперь какая-то канцелярская феня“.

Попытка „Ведомостей“ говорить на языке финансистов и менеджеров была из той же оперы, и я понимаю, почему она у многих вызвала раздражение. Сейчас я могу придумать для нее только одно оправдание: бизнес тогда искал свой язык, и его поиски требовалось отражать и поддерживать. Новой среде нужно было увидеть, как ее голос трансформируется в печатное слово, которое она могла бы считать своим.

Иное дело с чиновниками и полицейскими. Сколько ни имитируй их кривую речь, в доверие к ним не вотрешься: их жаргон не профессиональный, но кастовый. Да и у слушателя или читателя, к бюрократической касте не относящегося, такая речь вряд ли вызывает больше доверия, чем человеческая, — скорее она вызывает отторжение.

Я готов держать пари на деньги (об условиях можем договориться в комментариях), что СМИ, которое первым осмелится перейти на нормальный русский язык, аудиторию не потеряет, а начнет набирать.

Да, это будет нелегкая работа: тексты придется (о ужас!) редактировать, а иногда и переводить. Надо будет попотеть, чтобы из сообщения, которым журналистка Лиза покорила сисадмина Мишу, сделать нормальный абзац: „На нефтяном месторождении в Ямало-Ненецком округе взорвалось (какое вещество? из оригинала новости я так и не понял), когда в одном из цехов налаживали новое оборудование. Восемь человек отправили в медсанчасть, но никто не ранен так серьезно, чтобы понадобилась эвакуация. Пожара не случилось, но в цехе придется ремонтировать стены и потолок“. Не бог весть какая новость, но хотя бы по-русски. Для людей, которые до сих пор — на удивление — говорят между собой на этом чудом уцелевшем языке».

После того, как эта колонка собрала свою пару тысяч лайков, мне захотелось воплотить содержащуюся в ней идею на практике. Я предложил читателям моей «стены» в Фейсбуке вместе сделать сайт, на котором журналисты «переводили» бы новости агентств с ужасающего канцелярита, на котором они написаны «для солидности», на человеческий русский. Откликнулись два десятка журналистов из разных изданий, которые были готовы совершенно бесплатно переводить одну новость в день. Неплохой результат, учитывая, что ремесленников нашего цеха непросто уговорить практиковать бесплатно, — и это правильно: из дармовой работы лучше привычку не делать. Владелец одного интернет-холдинга предложил бесплатно передать нам удачное доменное имя. Веб-студия взялась сделать сам сайт.

Но начинать с таким маленьким составом участников-добровольцев я все же не рискнул: побоялся загубить идею, которую когда-нибудь можно будет воплотить профессионально. Я уверен, что, заявив НОРМАЛЬНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК в качестве уникального торгового предложения, можно сделать успешное СМИ, редакция которого состояла бы не из репортеров, а из переписчиков чужого материала.

Редакции даже не пришлось бы задирать планку слишком высоко: помог бы парадокс, описанный в начале этой главы. Важнее заявить о приверженности хорошему русскому, чем и в самом деле писать на эталонном языке (который все равно существует только в корректорских головах). Чистый маркетинг, вполне возможный в ситуации, когда грамотных людей — чуть больше процента даже от интересующихся русским языком читателей.

Маркетинг, впрочем, лежит все же за пределами ремесла. А в его рамках — что мы можем сделать, сознавая и ограниченность собственных возможностей, и неспособность аудитории отличать золото от латуни?

Добиваться «человечности» рассказа. Помните «кулерный тест», который должна проходить любая тема? В конечном счете мы пишем для того, чтобы наши истории друг другу пересказывали. Так пусть люди делают это нашими словами, а не переводят нас на живой язык, на котором говорят. Им так будет удобнее, и они нас полюбят.

После той колонки про Совинформбюро мы обсуждали тему с главным редактором Lenta.ru Галиной Тимченко. Оказалось, ее тоже интересует проблема «перевода» новостей на нормальный русский. Плоды ее стараний не так уж трудно заметить. Вот, например, лид текста РИА «Новости» от 23 июля 2013 года:

«Сергей Помазун, обвиняемый в расстреле людей в Белгороде, из-за криков и угроз расправы в адрес судьи удален из зала заседания, передает корреспондент РИА Новости из зала суда».

Lenta.ru ссылается на государственное агентство, но пишет так:

«Сергея Помазуна, обвиняемого в убийстве шести человек в Белгороде, удалили из зала заседаний за угрозы судье».

Понятно, что если вы будете пересказывать эту новость, то — как на «Ленте», в действительном, а не в страдательном залоге. Кроме того, вы уж постараетесь, в отличие от корреспондента РИА, сделать так, чтобы собеседник понял: это сам Помазун кричал и ругался, а не кто-то еще.

Но «Ленте» все же не удалось вытравить канцелярит даже из этого короткого абзаца. Вы никогда не скажете приятелю, что Помазуна «удалили». Если уж говорить по-русски — его вывели, выставили.

Да, «удалили» — правильный юридический термин. Но читателя интересует, что случилось, а не как это называется на профессиональном языке. Если среди читателей много юристов, можно употребить термин позже, но не в первом же абзаце, который, собственно, первым и пересказывать будут.

Ну и, конечно, всерьез переводя государственный текст на русский язык, ремесленник непременно захотел бы узнать, как именно Помазун угрожал судье и что выкрикивал. РИА такими деталями читателя не балует; это все равно как если бы Милош Форман в фильме «Народ против Ларри Флинта» не показывал порнографа Ларри, мечущего апельсины в судью и орущего «Aaaargh fuck you fuck you fuck you!», а бесстрастным авторским голосом сообщал: «Подсудимый Флинт проявил неуважение к суду».

Вот всего четыре универсальных правила перевода с языка Совинформбюро на русский, которые я советую применять не только к чужому тексту, если приходится его переписывать, но и к собственным черновикам.

1. Непревзойденный мастер триллера Элмор Ленард читал свои тексты вслух. «Если звучит, как написанное, я переписываю» («If it sounds like writing, I rewrite it»), — говорил он. Почему бы так не делать и журналисту? Следуя практике Ленарда, вы остро ощутите, что в живом языке предложения не начинаются с вводного слова «так». Нет в нем и почему-то любимого журналистами слова «сетовать». Вообще, слова «говорит» или «сказал» ни к чему заменять синонимами. Тот же Ленард так никогда не делает, и он прав. Нет в живом языке слова «ранее» — есть только «раньше» и «прежде». И так далее. Прочтите вслух — и все вам станет ясно.

2. Страдательный залог в 99 % случаев надо заменять на действительный. Вы сразу увидите, что текст становится не только легче и «человечнее», но и динамичнее.

3. Потеряйте полицейскую, юридическую, финансовую терминологию и жаргон во всех случаях, когда их можно заменить словами живого языка, даже с некоторой потерей смысловых нюансов. Чтобы эти нюансы сохранить, сохраните термины и жаргон в прямой речи персонажей. Так вы убьете двух зайцев: читатель получит от вас пригодный для пересказа, ясный текст и услышит голоса ваших героев-профессионалов.

4. После того, как перевод выполнен до конца, прочтите текст еще раз — про себя. Наверняка теперь в нем зияют дыры, не хватает ответов на какие-то вопросы. Канцелярит ведь никогда не используется просто так — он нужен, чтобы скрывать лень и плохую работу. С чего бы еще его так любили чиновники.

Практическое задание: возьмите любой — без преувеличения — текст РИА «Новости» и переведите его на русский язык. А потом расскажите ваш перевод маме или еще какому-нибудь близкому человеку. Близко к тексту. Мама задает вам вопросы по существу? Значит, вы справились.

11. Картинки вместо слов

Переводить журналистские тексты можно не только на русский, но и на визуальный язык. Непереводимых не существует. Это доказал в середине 2000-х москвич по имени Александр Локтев: он создал первый и по сей день единственный в России журнал, полностью состоявший из инфографики.

В 2004 году Локтев, некогда самый молодой главный редактор газеты «Коммерсант» (ему было 26 лет, когда он возглавил редакцию в середине 90-х), покинул PR-службу нефтяной компании ЮКОС. Как он вспоминал в разных интервью, Михаил Ходорковский, угодивший в 2003 году в тюрьму, сам предложил коллегам «расходиться».

Локтев не хотел больше заниматься пиаром. Вместе со старыми товарищами по «Коммерсанту» и инвесторами из ЮКОСА он затеял издательский дом. Строили его вокруг уже существовавшего журнала «Секрет фирмы». Надо было придумать какие-то новые издания. Локтеву пришла в голову странная по тем временам идея.

«Идея журнала „Все ясно“ возникла из двух вещей, — рассказывал Локтев сайту w-o-s.ru через восемь лет. — Первая: я всегда находился под впечатлением от успеха газеты „Аргументы и факты“ в начале 90-х. Краткость, понятность, отсутствие страха перед темами, которых боялись другие… Вторая: дорогие и красивые путеводители издательства Dorling Kindersley с инфографикой. Когда появилась возможность вернуться в издательский бизнес с неплохими деньгами, родилась идея сделать издание, которое говорило бы о сложном простым языком и делало это интересно. И чтобы 50 % составлял визуальный ряд».

Визуальный ряд в журнале «Все ясно» занимал гораздо больше 50 % площади. Я бы сказал, там больше ничего и не было. Каждый материал в журнале подавался графически. Чтобы понять, как это делалось, не поленитесь отыскать в торрентах отсканированные номера. Инфографику во «Все ясно» делали и из сложных химических процессов, и из списка уголовных статей, которые применяют к политическим активистам, и из устройства футбольного клуба «Спартак».

Это был, пожалуй, единственный журнал, который я себе покупал. Вообще-то чужие издания редакторам достаются бесплатно, как наркотики рок-звездам, но тут у меня был личный интерес. Мне хотелось, чтобы именно этот журнал расцвел и заработал много денег. «Все ясно» делал инфографику даже там, где ее с точки зрения здравого смысла не надо, это было здорово, потому что — последовательно. Не возникало вопросов, чем именно этот журнал отличается от других, — отличие было разительным и концептуальным.

Ничего не вышло.

То есть, вернее, вышло 73 номера «Все ясно», а потом издательский дом «Коммерсант», которому Локтев и его партнер Юрий Кацман продали свое предприятие, вскоре после сделки, в 2007 году, закрыл журнал. Это должно было, конечно, случится еще раньше, потому что проблемы коммерческого характера у «Все ясно» начались сразу. «Рынок сначала с восторгом воспринял проект, но потом выяснилось, что рекламодатели не видят, как интегрировать в него свою рекламу, — рассказывал Локтев. — Журнал был пестрый, и обычные макеты смотрелись плохо. Естественно, мы делали дизайн рекламы сами и брали за это бабки. Но подобные истории носили разовый характер. Наша коммерческая служба так и не поняла, как конвертировать восторг в индустриальные решения».

Большинство дизайнеров из закрытого журнала наняло госагентство РИА «Новости», чтобы сделать свою инфографическую службу. Там их деятельность довольно быстро утратила всякий смысл, как это всегда бывает в государственных СМИ. Вот такую уродливую и неинформативную «инфографику» никогда не опубликовал бы журнал «Все ясно». А РИА «Новости» — запросто.

К чему я рассказываю тут о закрывшемся журнале и судьбе его дизайнеров? К тому, что, во-первых, инфографику не просто можно придумать к любому тексту — из нее можно слепить целое СМИ. А во-вторых, основа любого жизнеспособного медийного продукта — не картинка, а текст. Дело не только в том, что большинству читателей его почти полное отсутствие непривычно, — рекламодатель хочет, чтобы его картинки притягивали к себе внимание, а это возможно только на фоне текста.

Но чтобы поверить в силу инфографики, полистать «Все ясно» стоит. А если внимательно его изучить, начнешь искать графические возможности в каждом тексте.

Вот, например, отрывок из текста газеты «РБК daily» от 6 августа. Текст — о том, как Минэкономразвития пытается ввести для новых индивидуальных предпринимателей двухлетние налоговые каникулы, а Минфин этому мешает.

Впрочем, упущенных доходов — того, чего в большей степени также опасается Минфин, — нет. Так как фактически это доход от вновь зарегистрированных ИП, от отсутствующих бизнес-единиц, поясняет сопредседатель «Деловой России» Александр Галушка. По итогам прошлого года индивидуальные предприниматели (всего их около 4 млн) принесли в российскую казну около 60 млрд руб. при общих доходах бюджета 12 трлн руб., то есть около 0,5 %. «Налоговые каникулы — это возможность легализовать теневой рынок. В последующие годы после налоговых послаблений бизнес сможет принести в бюджет еще больше. Как минимум потому, что ему дадут возможность выйти из тени», — добавляет г-н Галушка.

По оценкам Всемирного банка, объем теневой экономики России составляет около 42 % ВВП (то есть более 1,4 трлн долл.). А за последние три года количество ИП только сокращалось: если в 2010 году закрылось 3 % ИП от общего количества, в 2011–2012 годах — 5–7 %, то в 2013 году — уже 0,5 млн из 4 млн ИП. После этого и родилась идея о налоговых каникулах.

Из этого короткого фрагмента можно извлечь как минимум три графика:

1) Поступления в бюджет от индивидуальных предпринимателей за последние несколько лет: абсолютные суммы и доли общих доходов бюджета.

2) Объем теневой экономики в России по данным Всемирного банка за последние несколько лет: интересно ведь, растет он у нас или падает?

3) Число индивидуальных предпринимателей в России в последние три года по месяцам. Красивый получился бы график: в этом году, после того, как мелкому бизнесу повысили социальные отчисления, предприниматели стали массово сворачивать дела.

Сделав эти графики, текст можно было бы заметно укоротить. От нашего фрагмента осталось бы следующее:

Впрочем, Минфин зря опасается потери доходов. Индивидуальные предприятия и так приносят в казну копейки (см. график). «Налоговые каникулы — это возможность легализовать теневой рынок», — говорит сопредседатель «Деловой России» Александр Галушка.

Объемы теневого рынка в России в последние годы росли (см. график), в том числе и потому, что многие индивидуальные предприниматели предпочли отказаться от этого официального статуса (см. график), чтобы уйти от возросших платежей государству.

Из 1000 знаков мы сделали 500, убрав из текста все цифры и оставив только смысл аргументов. Любой текст, опубликованный в деловой прессе, можно укоротить минимум на треть, убрав из него цифирь, математические выкладки и словесные описания организационных диаграмм. В результате текст легче читать, а на графиках данные представлены намного нагляднее.

Да что деловая пресса! Вот типичный материал с сайта Cosmo.ru:

С ДВУХ СТОРОН

Анальную игрушку вводи заранее — лучше, если ты сделаешь это сама, не доверяя это ответственное дело любимому, по крайней мере первый раз. Щедро смажь игрушку лубрикантом и вводи ее плавными вкручивающими движениями.

«УЗКОЕ МЕСТО»

Когда ты используешь анальную игрушку, ты как бы сдавливаешь влагалище — и его стенки более плотно прилегают к половому члену партнера. Если заниматься сексом, лежа на боку или на спине с поднятыми и скрещенными ногами (подойдет и любая другая поза, при которой твои ноги максимально сведены), эффект удваивается. Мужчина очень быстро достигает оргазма при таком тесном контакте. Женщина тоже, ведь интенсивная стимуляция достанется не только точке G, но и точке К, которая находится на задней стенке влагалища.

«ТЕПЛЫЕ ВОЛНЫ»

В секс-шопе ты найдешь анальные бусы, елочки, шарики и секс-гаджеты. Используй эти игрушки для анального проникновения во время вагинального секса с партнером — это позволит не только уменьшить объем влагалища, но и сделать его поверхность более рельефной. А если игрушки еще и с вибрацией, то ощущения будут фееричными.

Фронт и тыл

Перед первым «парным» применением вибратора убедись, что батарейки вставлены, аккумулятор заряжен, гаджет функционирует исправно и не вызывает неприятных ощущений у тебя самой.

«ДВАЖДЫ ДВА»

Ты почти получаешь двух мужчин, а он — тоже почти — двух девушек. Дилдо на присоске прочно закрепи на зеркальной поверхности шкафа или стены. Обильно смажь закрепленную игрушку лубрикантом и, делая партнеру минет, введи дилдо в себя. Покачивайся вперед-назад. Удобнее всего делать это на четвереньках, но можно и на прямых ногах, наклонившись вперед. Мужчина будет наслаждаться и оральным сексом, и эффектным зрелищем спереди и сзади.

«ПОЛНОЕ ОКРУЖЕНИЕ»

Попроси партнера в позе «69» ввести в твою вагину вибратор, а сама делай минет… Главное — от переизбытка ощущений не покусать друг друга.

Надеюсь, среди моих читателей нет ханжей и каждому, кто ознакомился с вышеприведенным текстом, ясно, что он был бы гораздо полезнее в виде серии наглядных схем.

Иногда инфографика способна заменить собой даже колонку.

Вот такой график я построил по результатам российских президентских выборов 2012 года в Москве:

Сайт snob.ru опубликовал его вместе с моей колонкой длиной в 6000 знаков, но все, что в ней сказано, гораздо компактнее отражено на графике. Просто, как уже говорилось выше, текст — это основа любого СМИ, и даже в том случае, когда вся ценная информация содержится в картинке, сопровождающий текст все равно необходим. Как голове подушка.

Делать инфографику — лучший способ продвинуть ваше издание или сайт в социальных сетях. Не один из лучших, а именно лучший. Даже самая примитивная инфографика расходится по сети гораздо лучше, чем текст. Вот эту картинку

киевский журнал «Фокус» вывесил в Фейсбуке, когда киевляне протестовали против нового закона, размывшего статус украинского языка как единственного государственного. Ничего особенного? Картинкой поделились 1058 раз.

Кстати, и на сайте, уже зайдя на страницу материала, читатель непременно кликнет, чтобы увеличить график. У вас есть сайт? Попробуйте и убедитесь с помощью «тепловой карты».

Почему тогда русскоязычные СМИ — не только в России, но и в Украине например — так скудно используют инфографику? Дело в том, думаю, что пишут и рисуют у нас традиционно разные люди.

Локтев рассказывал про «Все ясно»: «Редакция состояла из пишущей и рисующей части. Между ними был постоянный конфликт, который мне удавалось сдерживать в дружеских границах. Если пишущие не срались с рисующими, я знал, что будет плохой номер… Идеи шли больше от пишущих к рисующим. Сначала журналисты говорили: вот тебе заметка, придумывай. За это я их больно сек. В итоге добились взаимного опыления, стали садиться вместе. Вообще художники у нас были развитые. Иногда они приносили картинку: мол, нашли в Интернете новое решение».

Можно, конечно, работать и так — вероятно, у нас больше никак и нельзя: журналистов не учат думать визуально, а дизайнеров — почти не учат думать. Значит, надо нанимать тех и других и заставлять их «садиться вместе»: авось что-нибудь получится. Но идеальный процесс, конечно, не такой. В том же материале w-o-s.ru главный редактор «Все ясно» Александр Анин говорил: «Вообще инфографист — это отдельная профессия, рисующий журналист. В Европе инфографика с начала 90-х развивается, и особенно испанцы в этом преуспели. Журналист собирает материал и дает техническое задание художнику, а инфографист уже сразу думает, какой вид графики выбрать. Сейчас я бы брал художников и из них делал инфографистов. Вообще нужно журналистско-художественное образование. Представьте, что на журфаке МГУ было бы отделение инфографики».

Я знаком с человеком, который затеял первую в Соединенных Штатах университетскую программу по инфографике. Зовут его Карл Гуде, и, когда мы встретились, он работал директором по инфографике журнала Newsweek. Дело было в начале 2000-х, и к тому времени Карл переводил новости на визуальный язык уже больше 20 лет. Его кабинет был от пола до потолка завален игрушками: солдатиками, куклами, зверушками, машинками, моделями самолетов и железнодорожных вагонов. Карл лепил инфографику из пластилина, собирал ее из игрушек и фотографировал, рисовал. Придумывал — сам же: просто слышал на планерке темы статей и изобретал к ним графические полотна. Посмотреть на его работы можно на сайте karlgude.com. Карл теперь пишет колонки на Huffington Post — да, текст! — и преподает в Мичиганском университете.

Кстати, программу там запустили только в 2006 году — это не тот случай, когда Запад уже двадцать лет назад обогнал Россию навсегда. Впрочем, еще обгонит.

Инфографике начали учить наших дизайнеров, и в результате они делают модные штучки, в том числе для лучших западных изданий. Вот наш человек Евгений Васильев — для The Guardian:

А журналистов — нет, по-прежнему не учат. По крайней мере, я не встречал репортеров с како-либо формальной подготовкой по этой части.

Научиться, конечно, можно и самостоятельно, как в свое время сделал Карл, тем более теперь полно общедоступных инструментов для создания инфографики. Отличную коллекцию ссылок Гуде собрал по адресу freevisualtools.wikispaces.com.

Но первым делом журналисту необходимо, конечно, освоить Excel или OpenOffice Calc. Репортеру простительно не уметь рисовать — это все-таки не базовая способность в нашем ремесле. Но с помощью графопостроителя в любой из этих программ можно показать дизайнеру или иллюстратору, что примерно можно сделать из тех или иных цифр, которые мешают читать текст. В журнале SmartMoney мы требовали от журналистов сдавать заготовки графиков к каждой статье, и скоро все без исключения репортеры этому научились — уверяю вас, в этом нет ничего невозможного. Как и в том, чтобы научиться рисовать примитивные диаграммы в PowerPoint. Иногда для графика надо собирать дополнительную статистическую информацию — но это всегда полезно для собственного развития и понимания явлений, о которых пишешь.

Визуализация мыслей — конечно же, не самоцель, хотя я знаю читателей, которым интереснее разглядывать картинки со множеством деталей, чем собственно читать. Этих людей немного, и если на изготовление инфографики требуется больше времени, чем на то, чтобы собрать и написать текст, который она должна сопровождать, от нее надо отказываться. Конечная задача — убрать из текстовой части материала все, что может помешать его читать, в первую очередь цифирь и занудные описания процессов и структур, но также всяческие лирические отступления, которые дороги репортеру, а читателя сбивают с толку. Например, иностранный опыт, связанный с описываемым явлением.

Из лирических отступлений и побочной информации, попавшейся на глаза журналисту в процессе сбора информации, получаются не только картинки, но и отличные текстовые подверстки. Писал, например, репортер текст об охотниках на бездомных собак — и ненароком наткнулся на данные о собачьих приютах в городе, где выходит его СМИ. Почему бы не приделать этот список к материалу? Глядишь, читатели задумаются, не взять ли из приюта зверушку, не освободить ли место для еще одного бездомного пса.

Мне и как читателю, и как редактору нравится обилие графиков и подверсток: они украшают материал и на бумажной полосе или на сайте, а заодно дают ощущение объема: проблема освещается разными способами и с разных сторон. Главное — не делать дополнительные элементы просто «потому что требуют»: иначе получится «инфографика» РИА «Новости». Даже во «Все ясно» периодически появлялись инфографические материалы, которым следовало быть текстом, но концепция требовала картинки. Например, вот такой:

Выбрать, как рассказывать историю — текстом или инфографикой, — проще всего, ответив себе на вопрос, как получится лаконичнее. А эта картинка занимает целую полосу там, где для передачи информации хватило бы трех абзацев текста.

Маленькое задание: возьмите наугад три текста — один из делового издания, один с новостного сайта, один из мужского или женского журнала — и попробуйте превратить их в графики или хотя бы придумать, какими графиками их можно было бы проиллюстрировать. Изготовьте «сырье» для этих графиков в Excel или нарисуйте эскиз в «молескине» — что вам легче. Покажите кому-нибудь из коллег или знакомых: поймут ли?

12. Червь-долгожитель и его друзья

Знаменитый, матерый, вечно полупьяный, стареющий рок-идол русской журналистики Андрей Васильев написал нам поздравительный текст! Нам — это «Ведомостям», которым как раз исполнился год.

Васильев тогда редактировал «Коммерсант», долгое время единолично занимавший деловую нишу на российском медиарынке — и вот главред «Коммерсанта» с напускной неохотой соглашался, что да, мы-таки сделали его газете сильного конкурента! Я был тронут до слез… Нет, на самом деле, конечно, не был. К «Коммерсанту» мы в той редакции особого уважения не испытывали — хорошо знали, где у него слабые места. А вот «Васе» я завидовал, как рядовой ремесленник мастеру. Кикер у него в тексте был такой:

«Объединенная редакция Издательского дома „Ъ“ единогласно решила в связи с годовщиной газеты „Ведомости“ наградить ее коллектив переходящим твердым знаком. Правда, к концу слова он не приделывается, так что пришлось вставить внутрь. „Въедомости“ — может, не очень складно, зато от души.»

По нынешним временам этому твердому знаку место скорее там, куда его вставил Васильев, а не в шапке «Коммерсанта», сделавшегося на третьем сроке Владимира Путина нетипично смирным. Но я не об этом, а о редком даре, которым обладал газетчик Васильев. Я нашел его текст в архиве «Ведомостей» по ключевому слову «Въедомости»: помню его, выходит, уже 13 лет.

Васильев буквально сыпал такими жемчужинами. В «Коммерсанте» из них было принято делать заголовки.

Игровые заголовки «Коммерсанта» часто оказывались удачнее текстов, которые под этими заголовками стояли. Иногда васильевские заголовки обсуждала вся Москва. Например, во время путинского первого срока олигархов — были еще тогда такие — «равноудаляли» от власти: приходили с обысками, пугали, всячески демонстрировали, что власть теперь не у них, как при Борисе Ельцине, а у чиновников. «Пришли за Абрамовичем», «Пришли за Потаниным», бесстрастно объявлял «Коммерсантъ», а читатели гадали — за кем придут завтра? Потом, как водится, пошло-поехало: «Пришли за Лениным», «Пришли за Киссинджером» — это уже были кивки читателям, оценившим исходную серию.

Мне часто доводилось встречать фанатов коммерсантовского заголовочного стиля. Одним из них оказался, например, знаменитый телевизионщик Леонид Парфенов. Став главным редактором «Русского Newsweek», он стал внедрять этот стиль в журнале. Например, текст о смерти папы римского Иоанна Павла II Парфенов озаглавил «Остались мы без папы».

В 2005 году Васильева сослали в Киев создавать местный «Коммерсант». Васильев привез с собой не только десант московских редакторов, но и заголовочную культуру. Вот так были озаглавлены некоторые статьи украинского «Коммерсанта» (спасибо за подборку сайту sostav.ru):

Горе от кума

Сербом по немцам

Пояс ушел

Россия загнала Украину в уголь

Птичий хрип

Петру Порошенко присвоили высотное здание

Их высокоблокородие

Газ на газ не приходится

Концерт популистской музыки Великобратании

Партия гегемонов

Вечный Нурсултан

Несносная достопримечательность

Совет безучастности

Ген прокурора

К магнатам почтения нету

Президенты бросили трубки

Президент разобрал детонатор

Дедушка тяжелого поведения

Земля, спаленная пожаром, джихаду отдана

Генпрокуратура положила глаз на рельсы

Струнно, но факт

Парламентарии соединяются

Эскорт на эскспорт

«Азот», да не тот

Перед концом своих товарищей

Майдан не залежался

Хохлокост на майдане

На голубом газу

Порнообогатительный комбинат

Депутаты выразили неудобрение

Погонные мэтры

Здесь, пожалуй, мне пора прекратить щенячьи восторги и спросить: вы поняли, о чем это? Вы хотите прочитать эти тексты?

В печатную эру игровые заголовки в классическом «васильевском» стиле, которые так здорово придумывали рерайтеры «Коммерсанта», были, несомненно, полезны. Читатели «Коммерсанта» любили его за ироничность и ремесленную штучность, а эти свойства во многом держались именно на заголовках.

«Ведомости» не делали ничего подобного, а просто, по примеру учредителей из Financial Times и The Wall Street Journal, старались писать простые, понятные, хорошо описывающие сущность текста «заги» и «подзаги». За это «Ведомости» считали занудной газетой. Я убеждал коллег, что в этом наше преимущество; отчасти так и было: наш стиль был близок к профессиональному общению, и наши читатели ценили это. Но дело еще и в том, что я просто никогда не умел придумывать эти чертовы «коммерсантовские» заголовки.

Но вот свершилась интернет-революция, и заголовочные игры Васильева и Парфенова оказались столь же бесполезными сами по себе, сколь и «ведомостная» прямолинейность.

Сейчас от заголовка на 90 % зависит, откроет ли читатель материал, а значит, принесет ли он сайту хит. Если заголовок непонятен, на него не кликнут. «Сербом по немцам»? «Горе от кума»? — к черту, некогда думать. Но и на «ясный» заголовок никто не кликнет, если в нем нет популярных или ярких ключевых слов.

С новой реальностью — необходимостью писать заголовки так, чтобы генерировать трафик, — мне и моим коллегам, раньше работавшим только в печатных СМИ, пришлось сживаться в Slon.ru в 2009 году. Я понял, что парадигма изменилась, когда мы начали покупать трафик, размещая тизеры на mail.ru. В августе 2009 года я описывал этот опыт в блоге на «Слоне»:

«Размещая свои тизеры, начинаешь обращать внимание на чужие. Благодаря одному из них чат редакторов в „Скайпе“ — круглосуточная планерка нашей безофисной редакции — называется „Червь-долгожитель“. Чат, которому несколько недель, действительно похож на старого, постоянно растущего червя. Идею подал нам ресурс Infox.ru, размещавший неподалеку от нас тизер „Червь-долгожитель стал одним большим половым органом“. Мы тогда были начинающими покупателями трафика и так не умели. Теперь умеем, но все равно немного стесняемся.

Нашему образованию в области покупки трафика содействовали многие серьезные деловые ресурсы. Например, сайт одного очень солидного делового журнала, известного бородатостью своих колумнистов, с анонсом „Беспредел на Красной площади: выпускная ночь. Как отрывались бывшие школьницы и школьники (13 фото)“. Созданная крупным издательским домом деловая сеть („Берлускони принимает подруг на кровати Путина. Опубликована расшифровка разговора Берлускони с девушкой из эскорт-службы“). Холдинг, соперничавший еще недавно с издателями крупнейших деловых СМИ страны („Кармен Электра готова раздеться за деньги. И не только. Топ-модель танцует стриптиз и участвует в оргиях. Фото“). Читая все это, мы потихоньку проникались мыслью, что честно анонсировать наши деловые и политические тексты — все равно что играть в поддавки. Тем более что представители лучших деловых СМИ в интернете давно научились оттенять красоту своих анонсов и прочих трафикогенераторов правильными, даже немного пафосными речами.

Вот, например, соображения Виктора Саксона, который занимается сайтом в „Ведомостях“: „Вопрос не в кликабельности. Много аудитории не значит много хорошей аудитории. Полезно сознательно идти на то, чтобы в формулировке тизеров отрезать неправильную аудиторию. Поэтому мы за CTR никогда и не гонимся“.

CTR — это click-through rate — доля кликнувших на тизер в общем числе видевших его. Саксон и его команда не гонятся за CTR с помощью такого, например, анонса: „Продукты могут подорожать из-за путинского закона. Торговцы в ужасе: подробности“.

…

В общем, мы пробовали разное, и результаты — тот самый CTR — вы можете наблюдать в большой таблице под этим постом. Что пошло и что не пошло.

Чемпион всех времен — конечно же, анонс про Ксюшу Собчак. Он к тексту, уже довольно старому на момент выхода тизера. Мы больше так не делаем: противно. Но, черт подери, эффективно!

Еще здорово сработал „Ющенко в шоке“. Я и не думал, что эмоции этого персонажа интересуют такое количество людей! Но и так совсем не хочется делать: мы мало чем можем порадовать и поклонников, и ненавистников украинского президента — специализация не та.

Почему-то вызывали большой наплыв посетителей анонсы текстов про август — какой это особенный и страшный месяц в новейшей российской истории и как он неумолимо надвигается.

Зато почти никого не интересует Мердок, который не верит в бизнес-модель Twitter, читателям неинтересно, как следят за ними их работодатели, как купить Google и акционеры каких компаний получили больше всех дивидендов. Вряд ли многие посетители news.mail.ru способны сразу идентифицировать Петра Авена, им неважно, что думают столпы церкви о либерализме и какие книги читает Греф (кто это вообще такой?).

Понятно, что многие тизеры мы написали исключительно неудачно — учились, неуклюже стараясь не соврать. Несомненно, некоторые из непрошедших анонсов украсил бы любимый коллегами подзаголовок „Подробности“ („Шокирующие кровавые детали“). Не судите нас строго — мы люди не местные пока еще. Я по-прежнему думаю, что — к счастью слегка не местные. Аудитория, постоянно приходящая на Slon.ru с закладок, потихоньку растет — каждую неделю примерно на 1000 посетителей в день. Думаю, что кампания на news.mail.ru играет в этом росте некоторую роль. Но вряд ли к ядру нашей аудитории добавился хоть кто-то из клюнувших на тизер про Собчак. Игра вдолгую предполагает другие правила и другие тизеры. Как бы ни был велик соблазн жечь, грабить, убивать, плодить червей-долгожителей, приходится сдерживаться не только из природной стыдливости, но и ради достижения правильного результата».

А вот, собственно, и топ-20 из той таблицы — смотреть на эти заголовки особенно интересно теперь, через годы.

Светская курица Ксения Собчак

Близится роковой для России месяц

Август опять может принести России несчастья

Ющенко в шоке

Саммит Медведев-Обама разочаровал

Из-за Китая Россию зовут в НАТО

«Патриарх оказался под влиянием мракобесов»

Закрытый Черкизон страшнее открытого

Путин и Обама как два боксера

«На зарплату топ-менеджера ВАЗа можно нанять Обаму»

Новый авиаперевозчик обещает билеты по 250 рублей

Новый взлет доллара. Будет ли девальвация?

США зовут Россию в НАТО

Как зрел саботаж на Черкизовском рынке

Сулейман Керимов — самый богатый россиянин

Дерипаска: «Госаппарат является тормозом экономики»

Дерипаска: «Чиновники слились с частным бизнесом»

«Газпром» не исключает смены власти в России

Барак Обама приехал в Москву

Китайцы уходят с Черкизона на другие рынки

Общие прицнипы, которые вытекают из такого «топа», понятны. Хорошо «кликаются» заголовки, в которых есть:

1. Важные для целевой аудитории фамилии: Собчак, Путин, Обама.

2. Некий всем понятный экономический интерес: курс доллара, дешевые авиабилеты, зарплаты на АвтоВАЗе, которые можно сравнить со своей.

3. Нечто неожиданное или парадоксальное: «Газпром», который вроде бы сам власть, не исключает смены власти.

4. Религия: Патриарх и мракобесы.

5. Геополитика: Россия и НАТО, Россия и Китай.

6. Самая обсуждаемая новость дня/недели: в тот момент — закрытие гигантского Черкизовского рынка в Москве.

В принципе, этим списком исчерпываются возможности «приличного» СМИ по части заголовочного марафета. «Неприличным» можно все, и они этим пользуются. Хотя я не любитель таблоидов, мне трудно удержаться от кликов на заголовки, которые собирает сайт breakingmad.me. Сами посмотрите (это случайная подборка от 12 августа 2013 года):

Обнажённая девушка прошла километр по оживлённой магистрали, а леса Академгородка наводнили голые мужчины

Сибирские ученые: хомячки предпочитают беспорядочную половую жизнь

Автовладелец подал в полицию жалобу на кота, который ходит по его машине

Голый водитель на все вопросы гаишников отвечал: «Олег!»

Россиян начнут сажать по упрощённой схеме

В Красноярском крае хирург украл героин из желудка пациента и принял его

В Прикамье две девочки получили удар током, любуясь звездопадом с крыши поезда

В Челябинской области мужчина отказался от эвакуации, чтобы не бросать голубей

Американка считает картофель в виде сердечка посланием от покойного мужа

Почётными гражданами польского города все еще являются «Усатик» и «Усач» (Гитлер и Сталин)

Журналист Дмитрий Киселев объяснил предложение «сжигать сердца геев» мировым опытом

Эти заголовки, несомненно, хорошо выполняют свою функцию — заставляют открыть текст. Конечно, ни один из них не приняли бы в васильевском «Коммерсанте». Да и для любого печатного СМИ большинство из них слишком длинные. Однако теперь другая жизнь, и такая техника написания заголовков доминирует. С революцией спорить бесполезно.

Ничего не меняет даже тот факт, что многие медиасайты и большинство трафикообменных сетей теперь показывают пользователям не только заголовок, но и подзаголовок. Можно распределять важные ключевые слова между этими двумя элементами, но нельзя обходиться без них ни в одном. «Подзаголовок — это новый заголовок», — слышал я от молодых ремесленников, хорошо понимающих интернетную механику. Не согласен: если заголовок перестал нести смысловую нагрузку, надо просто отказаться от него. Двухуровневая система — это красиво, это нравится дизайнерам. Но дизайн — другое ремесло.

Правильный по нынешним, интернетным временам заголовок может, кстати, быть и игровым. «Трассу Москва — Петербург ускорят на 9 млрд рублей» — это, конечно, «Коммерсант». Только, играя словами, теперь полезно гуглить пришедшую в голову комбинацию. Точно такой же «прикольный» заголовок, как у тебя, мог прийти в голову и конкурентам. 28 февраля 2013 года, например, «Коммерсант» и «Независимая газета» вышли с заголовком «Армии приказано не шарахаться» — это Путин сказал, что в реформе армии никаких шараханий и постоянной ревизии ранее принятых решений быть не должно. Если совпадают прямолинейные заголовки, это не страшно: значит, лучше не скажешь. А когда игровые получаются одинаковыми, авторам приходится задуматься о шаблонности собственного мышления.

Впрочем, надо ли пытаться играть или лучше подумать о том, какие ключевые слова можно впихнуть в заголовок, не обманув при этом читателя? Я считаю, второе правильнее. Потому что в текст вложено много труда, который пропадет даром, если заголовок не будет стимулировать клики.

И да, не обманывать — исключительно важно. Такой фокус пройдет раз, другой, третий — и читатель кликать перестанет. Все, ваш ресурс для него мертв. Привлечь этого человека снова будет намного сложнее, чем было его потерять.

Да, а что же с оставшимися бумажными СМИ? В большинстве журналов макет не позволяет писать интернетные заголовки — они длинноваты. Да и смысла в них в журнале вроде бы нет: там заголовок — скорее элемент дизайна, который в идеальном случае красив еще и с литературной точки зрения. Так что обладатели васильевского дара здесь все еще могут упражняться в любимых играх. Только вот когда журнальные тексты попадают на сайт, их лучше переименовывать. Так почти никто не делает — и вылизанные за недели им месяцы тексты остаются непрочитанными. Красивый заголовок оказывается для такого текста надгробным камнем.

13. Несвятой источник

Пожалуй, самый хитрый технический вопрос в журналистике — о происхождении информации. Собственно говоря, сознательный редактор в первую очередь решает именно его. Можно ли верить тому, что принес репортер, напрямую зависит от источника информации.

Работа с источниками — более важный ремесленный навык, чем умение сложить текст из кирпичиков, потому что репутация любого издания держится именно на нем. Мне это убедительно доказал опыт «Ведомостей». Запуская газету, мы, редакторы, плоховато писали по-русски — наш предыдущий опыт был по преимуществу англоязычным. Но правильная постановка работы с источниками быстро заработала проекту уважение и позволила ему стать прибыльным без всяких моральных компромиссов. Попробую разложить по полочкам, из чего это уважение складывалось.

1. Максимально точная атрибуция

«Ведомостные» правила атрибуции — то есть привязки информации к ее источникам — я пытался внедрять везде, где мне доводилось поучаствовать в запуске или перестройке издания.

Вот они в том виде, в котором мы изложили их во внутриредакционном документе газеты — «Догме»:

В «Ведомостях» принято ссылаться на источники информации, чтобы читатель знал, откуда те или иные факты. Исключений три: положения законодательства (ссылки на конкретные статьи законов необязательны), общеизвестные факты (внешний долг России составляет…) и информация из наших прошлых номеров. Ссылаться на «Ведомости» («Как мы уже писали на прошлой неделе…») не принято.

Следует избегать использования неназванных источников. Если источник не разрешает ссылаться на него, нужно объяснить читателю, почему мы можем ему доверять. Журналист должен добиваться права на максимально конкретную ссылку. Уступки в плане анонимности, если они неизбежны, делаются осторожно и в следующем порядке допустимости:

а) не упоминать имени и фамилии, но упомянуть должность и компанию («один из брэнд-менеджеров компании Nestle» или «один из вице-президентов компании „ЛУКОйЛ“»);

б) не упоминать ни фамилии, ни должности, но назвать компанию (сотрудник компании «Интеллект», «источник в Генеральной прокуратуре»);

в) указать должность без указания фамилии и компании (председатель совета директоров одной из крупнейших российских газодобывающих компаний);

г) не упоминать ни имени, ни должности, ни компании, но назвать род занятий («банкир», «нефтяник»);

д) не упоминать ничего, кроме степени отношения к вопросу («источник, близкий к переговорам» «источник, близкий к руководству Банка Москвы»). Если источник хочет остаться анонимным, он должен иметь весомую причину. Эта причина должна быть обсуждена с редактором отдела или с одним из «жителей» «аквариума»[4] и должна быть по возможности объяснена в самой статье.

Если у источника есть какие-нибудь связи, которые могли повлиять на его мнение или позицию, они тоже должны быть четко описаны в статье.

Неназванный источник ни в коем случае не может осуществлять «наезд» на своих конкурентов или комментировать репутацию другого человека или организации. Факты, полученные от неназванных источников, должны быть как можно подробнее и должны быть подтверждены вторым источником, не аффилированным с первым. Журналист всегда должен быть способен назвать редактору имя человека, с которым он говорил, даже если это имя не может быть опубликовано в газете. Редактор вправе требовать, чтобы корреспондент назвал ему это имя в конфиденциальной беседе (с условием, что больше никому оно названо не будет).

При ссылках на источник недопустимо множественное число. Вводные предложения типа «как говорят в правительстве», как сказали «Ведомостям» в «Procter & Gamble», «аналитики считают, что», источники в Кремле не исключают могут быть использованы только в случаях, когда журналист действительно пообщался с несколькими чиновниками (аналитиками) и излагает их солидарное мнение, а также приводит высказывание хотя бы одного из них в виде цитаты.

Как видите, правил совсем немного, но соблюдать их — адски трудно. Это вам подтвердит любой ремесленник, вплоть до нынешнего главного редактора «Ведомостей» Татьяны Лысовой, однажды написавшей колонку, в которой встречается выражение «источник, близкий к заводу „Боржоми“».

Между тем, если редактор не установил этих правил, репортер — каким бы умелым он ни был — не станет делать нескольких важных вещей:

— Уговаривать собеседников, чтобы они разрешили идентифицировать их в тексте как можно точнее. В самом деле, кто станет подписываться под любым честным рассказом о российском бизнесе? Неанонимность в нашей стране противоречит логике и здравому смыслу. Между тем настойчивость журналиста способна победить и логику, и здравый смысл во имя достоверности. Чем точнее идентифицирован источник, тем больше веры в написанное у читателя.

— Задумываться о том, зачем и почему тот или иной человек ему что-то рассказывает. Мотивы для общения с журналистами можно пересчитать на пальцах одной руки: а) тщеславие; б) неопытность; в) альтруизм; г) стремление продвинуть свой товар, компанию или идею; д) стремление нагадить конкуренту или врагу. Репортеру на самом деле важно понимать, какой из мотивов движет собеседником, потому что от этого зависит, насколько достоверна информация и как ее лучше проверять.

— Уточнять, кто именно что-то сказал. Консультируя редакторов и репортеров газеты РБК daily, я столкнулся с удивительным явлением: для них гораздо важнее было указать ведомство или компанию, из которых поступила информация, чем имя и должность человека, ее сообщивших. Отсюда и все эти «В МТС считают» и «В Минэкономразвития рассказали». На самом деле персональная отвественность говорящего защищает репортера от неточных сведений, а читатель, видя имя и должность, может судить, насколько информирован источник. Чаще всего множественное число используют, чтобы скрыть собственную лень: говорят с каким-нибудь старшим помощником младшего дворника в пресс-службе, но, понятное дело, в тексте этим хвастаться не хотят. Дозвонившись до замминистра или топ-менеджера, ни один репортер множественное число использовать не станет, а так и напишет: сказал замминистра.

Конечно, СМИ совсем без анонимных источников невозможно. Но СМИ, которым доверяют читатели, следуют одному простому правилу, которое сформулировал журналистам еженедельника BusinessWeek главный редактор новостной службы Bloomberg после того, как эта компания купила журнал.

«С момента своего основания, — писал Мэтью Уинклер, — Bloomberg использует неназванные источники неохотно и только в тех случаях, когда польза от сообщения о каких-то важных действиях перевешивает вред от отсутствия точной атрибуции».

Иначе говоря, неназванные источники приемлемы, только когда они ДОБАВЛЯЮТ НЕЧТО ВАЖНОЕ К СЮЖЕТУ ТЕКСТА и когда анонимности избежать невозможно. Да, и даже в случае, если некто анонимно рассказывает интересный случай из жизни героя статьи, который мог бы быть интересен читателям, — лучше не использовать его цитату, а попросить самого героя вспомнить этот случай. Главное — помнить, что неназванный источник может появиться в тексте только в случае крайней необходимости.

Если вы нынешний читатель «Ведомостей», вы наверняка уже смеетесь надо мной. Неназванные источники, к сожалению, расплодились за последние годы и там. Мне это кажется досадным недосмотром редакторов, которые делают великолепную газету. Например, в той же колонке Лысовой «источник, близкий к заводу „Боржоми“» нажурчал «Ведомостям» важные сведения о том, как были структурированы совместные активы Бориса Березовского и Бадри Патаркацишвили, — и его анонимность вполне оправданна: оба ныне покойных бизнесмена были ребята непростые и опасные. Но вот еще один неназванный источник говорит в том же тексте: «Трудно поверить, что пути Бадри и Березовского разойдутся, не исключено, что это PR для того, чтобы отвести угрозу от активов». Эту цитату Уинклер бы из текста выкинул: такие вещи должен говорить конкретный человек, чтобы читатель определился, стоит ли его слушать.

2. Отношение к пиарщикам, как к врагам

С этой формулировкой, пожалуй, не согласится больше никто из редакторов «Ведомостей» хоть первого, хоть нынешнего призыва. Зачем вообще к кому-то относиться, как к врагу? Не лучше ли наладить конструктивное сотрудничество? Однако я настаиваю на том, чтобы формулировать именно так.

Пиарщик — враг журналиста всегда, при любых обстоятельствах. Потому что у пиарщика и журналиста не совпадают задачи. Первый должен распространять только ту информацию, которая выгодна его компании или организации. Второй — ту, которая интересна и полезна читателям. Но компаний и организаций, чьи интересы на 100 % совпадают с интересами каждого читателя, не существует — иначе они давно захватили бы мир.

«Правда так многогранна, что нет никакого смысла врать», — так говорила мне одна из лучших в Москве пиарщиц Юлиана Слащева. Она права: профессиональный пиарщик никогда не врет. Он недоговаривает, выпячивает какие-то важные для него стороны новости и преуменьшает важность других. Если журналист видит в пиарщике пусть не друга, но коллегу или помощника, он склонен принимать то, что слышит, за чистую монету. Но его задача — найти те грани правды, о которых пиарщик умолчал. Они есть абсолютно всегда.

Если пиарщик помогает в чем-то разобраться, что-то увидеть — он старается только для себя и своего работодателя: ни за что другое ему не платят денег. Значит, журналисту нужно понять, зачем пиарщику и его работодателю требуется его просвещать. Это никогда не тривиальный вопрос.

Именно поэтому я призываю всех ремесленников относиться к пиарщикам, как к врагам. Это удобно и целесообразно. Так вы никогда не будете бояться обидеть пиарщика недоверием, обмануть его ожидания, сделать ему больно. В моей практике были десятки случаев, когда пиарщики заламывали руки, умоляя что-то не публиковать, потому что их, несчастных, за это уволят. Я публиковал буквально в каждом случае. Ни одного увольнения не припомню. Но, может, у меня просто память плохая.

С пиарщиком невозможно всерьез поссориться. Вы и ваше издание, если вы хоть что-то значите на рынке, нужны ему для работы, за которую ему платят деньги. А работает он именно за деньги: каким бы то ни было идеалам в пиаре служить трудно. Так что пиарщик вынужден будет преодолеть любую обиду и сотрудничать с вами. А вашим конкурентам он сможет помочь лишь той информацией, которую ему все равно надо распространить.

Зная такое мое отношение к ее профессии, та же Слащева, беззаботно улыбаясь, сотрудничала с «Ведомостями» в бытность мою главредом и давала нам информацию прежде, чем конкурентам — потому что ей так было нужно, и в большинстве случаев мы понимали зачем. А когда не понимали — выходит, она обыгрывала нас. На войне как на войне.

Да, и вот еще что: плохой пиарщик к тому же и врет. А это и вовсе непростительно: читатель совершенно точно не хочет вранья, тогда как с полуправдой, дополненной другими источниками, он согласен мириться.

В «Догме» «Ведомостей» есть такой неприметный абзац:

«Журналист ни в коем случае не должен обещать источнику или кому-либо еще, что его информация будет опубликована в определенное время или в определенном виде. Редакция всегда имеет право снять или изменить любую статью».

Это — правило, запрещающее «информационный бартер». То есть «дружественные» отношения между журналистом и источником, чаще всего пиарщиком, когда сегодня репортер пишет то, что ему навязали, а завтра — получает на блюдечке какой-нибудь эксклюзив. Понятно, что и эксклюзив тоже будет удобен источнику: ничего неудобного для себя он делать в жизни не станет.

Что такая практика делает с достоверностью текстов, нетрудно догадаться: репортер в итоге пишет только то, что от него хотят его источники, а не то, что нужно знать читателям. Работая редактором, я всегда говорил репортерам, что не связан никакими их обещаниями, кроме одного — хранить конфиденциальность источника. Некоторым бывало трудно научиться ничего не обещать — но, однажды нарвавшись на снятие текста или насильственное добавление в него неугодной источнику точки зрения, от «бартера» волей-неволей отучались все.

Мне случалось доводить враждебное отношение к пиарщикам до крайности: в журнале SmartMoney я запретил использовать людей из пресс-служб в качестве источников. Поначалу это создало репортерам серьезные проблемы: когда они начали требовать от пиарщиков, чтобы те связали их с людьми, имеющими непосредственное отношение к бизнесу, те оскорблялись, ссылались на корпоративную политику, открыто издевались. Я заворачивал тексты и ждал. И, знаете, получилось! Даже компании, в которых топ-менеджеры раньше ничего не говорили прессе, раскалывались и давали нам доступ.

Журналисты, пишущие о российском нефтегазовом секторе, знают, например, как трудно дотянуться до руководителей подразделений ЛУКОЙЛа. Нам тоже было непросто, но, когда мы писали об американском бизнесе нефтяной компании, мы говорили с главой Lukoil Americas Вадимом Глузманом. Для нас было важно получить информацию из первых рук. Ради этого мы готовы были тратить время, ждать, уговаривать, требовать.

Во многом именно поэтому закрытый в 2009 году журнал до сих пор поминают добрым словом его прежние читатели.

Вы скажете: все это звучит так просто в устах редактора, которому не приходится действовать «в поле». Полевая работа, — так говорили мне многие журналисты, — требует компромиссов. Я всегда относился к таким авторам с максимальной осторожностью и старался их не продвигать по службе. Никто не говорил, что будет легко. Я прекрасно понимаю все сложности, которые создает репортеру бескомпромиссное отношение к пиарщикам, но настоящие звезды научиваются эти сложности преодолевать.

3. Понимание юридических рисков и исправление ошибок

Любое мало-мальски серьезное издание рано или поздно сталкивается с исками о защите чести, достоинства и деловой репутации. А с угрозами таких исков постоянно сталкивается каждый журналист. Понятное дело, что все такие случаи лучше всего разбирать с юристом, а если его нет — обязательно нанять. Но разобраться, существует ли реальная угроза, довольно просто и самому.

Чтобы более или менее разумный судья удовлетворил иск о защите чести и достоинства, нужно, чтобы написанное вами удовлетворяло двум условиям:

1) было неправдой;

2) порочило честь, достоинство и деловую репутацию фигуранта.

Ни одно из этих условий не достаточно, но оба необходимы.

Иначе говоря, если вы написали, что фигурант вор, но можете это доказать, — вы не проиграете дело, потому что написали правду.

Если вы написали, что фигурант не любит жену и не можете этого доказать — вы тоже не проиграете, потому что ваше утверждение не порочит фигуранта.

Если нечто чреватое иском говорит ваш источник в прямой цитате, убедитесь, что у вас есть диктофонная запись: отвечать по иску будет он, а ваше издание как максимум заставят дать опровержение.

Вот, пожалуй, и все правила. Большинство «судебных» угроз — это всего лишь попытки запугать репортеров и редакторов. Реально подают иски, наверное, в одной тысячной тех случаев, когда о них заходит разговор. Пару раз мне доводилось проигрывать такие дела — например, в особенно идиотском случае, когда я вернулся в редакцию «Ведомостей» из командировки перед самым дедлайном и встретил корреспондента отдела телекоммуникаций, которому его источник сообщил об увольнении всей топ-менеджерской команды «Ростелекома». «Этот источник тебя когда-нибудь подводил?» — спросил я репортера. «Нет,» — ответил он, и я поставил в номер небольшой текст.

Не надо было мне пить в самолете. Теперь я никогда так не делаю. Верить источникам, даже самым надежным, не получив хотя бы одного подтверждения, а лучше двух, — не менее вредно.

Проигрыши случаются и в ситуациях, когда против лома нет приема. Например, Юрий Лужков, когда был мэром Москвы, выигрывал абсолютно все суды против журналистов. И его жена Елена Батурина тоже выигрывала. Стоило тогдашнему президенту Дмитрию Медведеву уволить Лужкова — выигрыши прекратились. В таких ситуациях остается только с буддийским спокойствием писать, проигрывать и платить, тем более что чиновники редко претендуют на серьезные денежные компенсации за моральный ущерб: деньги они добывают иначе. Смеяться последним всегда будет журналист: его гораздо труднее лишить ремесла, чем чиновника — должности.

Бывают случаи, когда иск грозит разорить СМИ. Так было в 2004 году, когда основатель «Альфа-банка» Михаил Фридман крепко обиделся на газету «Коммерсант», напечатавшую текст о набеге вкладчиков на отделения «Альфы». Текст был самосбывающимся пророчеством: из-за него надежность банка и вправду стала вызывать сомнения у некоторых клиентов. Доказать это «Альфе» оказалось нетрудно, и Московский арбитражный суд назначил ей компенсацию — 320 млн руб. Эта сумма «съела» всю прибыль издательского дома «Коммерсант» за 2004 год. В знак протеста главред Андрей Васильев выпустил «пустой» номер газеты — все страницы его были девственно белыми. Теперь это библиографическая редкость; уж и не помню, кому я отдал мой экземпляр. Впрочем, следующая судебная инстанция снизила сумму компенсации в 10 раз, и «Альфе» пришлось вернуть «Коммерсанту» деньги. А Васильев с Фридманом помирились.

Угрожают вам судом или нет, всегда имеет смысл разобраться, не допустили ли вы фактической ошибки. И если все-таки допустили — добровольно дать поправку в специально отведенном для этого месте. Меня учили, что поправка должна:

— ни в коем случае не повторять ошибку: в ней надо писать только то, что следовало сказать на самом деле;

— содержать извинения только перед читателями: ведь издание говорит со своих страниц только с ними, а не с источниками.

С поправками случались комичные ситуации. На блестящего репортера Мишу Козырева однажды нашло затмение, и он в тексте назвал ветерана российской энергетики Нестора Серебрянникова — Лазарем Серебряниковым. Увидев это на следующий день, Миша чуть ли не в слезах сел сочинять поправку. Но чертов Лазарь так, видимо, его потряс, что в ее тексте исправлена была только фамилия — Миша вставил недостающую «н». На следующее утро он — и Нестор Иванович — прочли в газете: «…было неправильно указано имя советника генерального директора ООО „Мосэнерго“ Лазаря Серебрянникова». Из суеверия следующую поправку я давать отказался. Обычно, впрочем, дело шло глаже. Поначалу некоторые коллеги не понимали, зачем мы публично, без принуждения, норовим себя высечь. Но репутация газеты формировалась и так.

В SmartMoney мы пошли дальше — объявили конкурс по поиску фактических ошибок. Каждую неделю мы платили 300 евро тому, кто находил больше всех ошибок в вышедшем номере. Нам присылали целые «простыни» придирок, и каждую мы внимательно проверяли. Да, в каждом номере находилось несколько реальных ляпов. Несколько раз подряд конкурс выиграл человек по имени Сырлыбай Айбусинов — уроженец казахского Аральска, работавший IT-директором на небольшой фабрике. Мы предложили ему оклад за проверку каждого нашего номера до печати. Сырлыбай оказался так эффективен, что и по сей день занимается фактчекингом для украинского Forbes.

4. Отсутствие привилегированных источников и персонажей

Я могу с чистой совестью сказать, что никогда не думал о том, дает ли в моем издании рекламу та или иная компания и в каких отношениях ее владелец находится с моим издателем. Я верю в «великую китайскую стену» между рекламной службой и редакцией. В былые времена в редакцию The New Yorker просто-таки не пускали людей из рекламного отдела. Наверное, это избыточно, но сам принцип — правильный. Редактору лучше даже не знать заранее, чья реклама где в его издании стоит. В «Ведомостях» так и было.

Из-за этого случались курьезы — например, однажды рекламный модуль компании British Airways оказался рядом с текстом о том, как пилотов этой компании уличили в употреблении алкоголя перед полетами. Бывали случаи, когда из-за какого-нибудь неприятного текста рекламодатель уходил из газеты, и на меня с укоризной смотрел издатель. Но ни разу не бывало, чтобы ушедший рекламодатель через какое-то не вернулся. Ведь рекламу в сильные издания дают не по дружбе, а чтобы добиться коммерческого эффекта.

Отбиваться от рекламодателей и прочих «друзей» редактору помогает хороший издатель. Помню, Дерк Сауэр, основатель «Ведомостей», флегматично объяснял тем, кто ему звонил, требуя о чем-то написать — или, наоборот, не писать: «Если сегодня я сделаю это для вас, завтра ко мне придет ваш конкурент — и почему бы мне не сделать это для него?» На разумных людей действовало. Неразумные гневались, но потом отходили.

Есть такая торговая марка — Mercury. Ее владельцы поставляют в Россию разнообразные «бентли», «шопары» и «патек филиппы». Одно время Mercury была крупнейшим рекламодателем Independent Media, компании, издающей «Ведомости». Глянцевые журналы IM много писали о всяческой роскоши, которую привозила Mercury, и о ее пышных светских мероприятиях. Но владельцам марки этого было мало: они хотели статей о своем бизнесе именно в «Ведомостях».

Как-то раз Сауэр вызвал меня и спросил: «Почему вы совсем не пишете про Mercury? Ребята купили в Москве целую улицу под свои магазины, хоть и маленькую. Это разве не интересно?» Я отвечал: «Мы бы и рады про них писать, но они никакой финансовой информации про себя не дают. Мы вообще не знаем, кто там владельцы и как их бизнес устроен».

Тут Дерк произнес памятную фразу, которую я поначалу принял за фигуру речи. «Так узнайте, — сказал он. — Вы же репортеры!»

Я спустился в редакцию и заказал нашему расследователю Булату Столярову текст про то, как устроен бизнес Mercury. Копал Булат долго, и, когда вышел его текст, редактором «Ведомостей» была уже Татьяна Лысова. Текстом заинтересовались сразу несколько малоприятных государственных структур. Mercury сняла всю рекламу из изданий Independent Media и прислала парламентеров разговаривать с Лысовой. «Вот вы, когда были студенткой, в трамвае без билета ездили?» — спросил Лысову один из них. «Нет, — отвечала она. — Терпеть не могу, когда меня ловят за руку».

Mercury сняла рекламу из всех изданий IM. Через некоторое время вернулась.

5. Нетерпимость к жульничеству

Не знаю уж, насколько вас это удивит, но репортеры иногда придумывают цитаты и даже цитируют несуществующих собеседников. У хорошего редактора на такие случаи чутье. Когда я консультировал киевский журнал «Фокус», его главред Тамара Бабакова поймала одного из журналистов на том, что он выдумал персонажа: почувствовала, что что-то не так, когда правила текст. Пока шло разбирательство, уволенный даже завел своему фантомному собеседнику электронную почту. Статья, естественно, не вышла, а сотрудника Бабакова уволила. Ее зам Игорь Тупикин, человек сострадательный, просил сперва этого не делать, а потом, задумавшись, произнес: «Ну да, а оставили бы — пришлось бы каждую фразу проверять».

Сам случай меня не удивил — я сталкивался с подобным и раньше. Поразило обсуждение истории в киевской журналистской среде.

Ярослава Артюшенко, редактор телепрограммы «Большая политика с Евгением Киселевым», написала в Фейсбуке (пунктуация сохранена):

«Чего только не бывает. Бывает — классного журналиста — возьмут да и запрессуют, и не за какую-нить ужасужас-джинсу, а всего за то, что выдумал героя для материала. А ему за это по шапке. Кем себя возомнил! Люди должны рождаться естественным путем! Фундаменталисты, чё. Им не понять, что это элементарно прикольно — создать персонажа. Мне — понять. Я, в одной газете, бывало… ну, не пачками, конечно, и не по крупному — но некие стилисты, психологи, экстрасенсы есть на моем счету. Ведь что характерно — выдуманный персонаж почему-то всегда говорит лучше и по существу, чем реальный; выдуманный — он всяко интересней, это я просто гарантирую, повидав невыдуманных пачками. И вообще. Одного крутого русского репортера как-то поймали на использовании актеров для фильма о наркоманах. Ответил он в таком духе: да, они подставные. Но жуть, о которой они говорят, самая настоящая!»

И ведь нашлись комментаторы, которые поддержали Артюшенко!

Я даже не буду сотрясать воздух объяснениями, что здесь не так. Скажу только, что выдуманных персонажей надо продавать не редакторам, а книгоиздателям. Это значительно честнее. Сам я считаю, что одного такого случая достаточно, чтобы «изобретатель» был с позором изгнан из нашего ремесленного цеха. Но уволенный из «Фокуса» сотрудник продолжает карьеру и наверняка фантазирует и на новом месте. А один московский журналист, которого в свое время уволил за выдуманные цитаты я сам, сделал блестящую карьеру в пиаре, работая на крупные госкомпании. А что, вполне по профилю!

Вот эти немногочисленные, но жесткие правила, на мой взгляд, и позволили сделать «Ведомости» лидером своего рынка. Читатели не верят ни одному изданию до конца, но некоторые — уважают. Именно за то, в конечном счете, как эти издания работают с источниками.

14. Церковь и государство

В моей жизни было, пожалуй, только одно рукопожатие, после которого долго не хотелось мыть руки, — с человеком по имени Боб Бартли.

Дело было в Нью-Йорке в 1999 году. Перед запуском «Ведомостей» я приехал изучать редакцию одного из наших учредителей — The Wall Street Journal. И обнаружил там удивительную ситуацию: редакций у газеты на самом деле было две. Одна, большая, с сотнями сотрудников, делала новости и аналитику. Руководил ею управляющий редактор (managing editor). Во второй было примерно 50 человек. Она делала в газете всего пару страниц, но именно ее возглавлял носитель главредского титула (editor). Это и был Боб Бартли, к тому времени уже 27 лет редактировавший раздел мнений.

В Америке с незапамятных времен существует водораздел между новостями и мнениями. То есть в репортерском тексте, цель которого — сообщить новость или проанализировать контекст с помощью экспертов, репортер своего мнения не высказывает. Я от многих — в том числе от людей, называвших себя журналистами, — слышал, что это невозможно: мол, необъективность — в самом подборе фактов, в проскальзывающих оценочных словечках… Журналист, мол, человек и по определению объективным быть не может. Я твердо знаю, что за этими возражениями не стоит ничего, кроме лени и цинизма. Если говорить со всеми сторонами конфликта и со сторонними экспертами, действительно глубоко понимающими суть вопроса, а не с какими попало, сохранить непредвзятость в тексте можно, даже если сам журналист по ходу сбора информации ее утратил. Это непросто и не всегда получается идеально, но, сочиняя и редактируя новостной текст, всегда имеет смысл стараться: читатели скажут спасибо за возможность составить собственное мнение.

К вопросу о том, зачем читателю мнение журналиста, мы вернемся чуть позже, а то я слишком отклонюсь от истории про Боба Бартли.

Он возглавил отдел мнений The Wall Street Journal в 1972 году (я еще ходить не умел). В то время на opinion pages много писали новостные журналисты. То есть сегодня сдавали репортерский материал, а завтра — редакционную статью-комментарий. Бартли решительно положил этому конец. Он ясно дал понять, что репортерам на его полосах делать нечего, и начал собирать штат единомышленников. Уже скоро между новостной и редакционной частями The Wall Street Journal завелась конкуренция — сотрудникам Бартли было недостаточно новостей, которые приносили их коллеги «за стеной», и они добывали собственные, то есть тоже собирали материал. А там недалеко было и до настоящей вражды. Я ее видел своими глазами, и не только я: слово «вражда» как-то публично употребил заместитель начальника вашингтонского бюро газеты Алан Меррей.

Большинство журналистов в Америке, как и у нас, — либералы. Правда, под этим словом в двух странах понимают разные убеждения: у нас либералами называют экономических либертарианцев, довольно безжалостных к слабым мира сего, в Америке, наоборот, людей с «розоватыми» взглядами, сторонников большей ответственности бизнеса, защитников слабых. В The Wall Street Journal, как и во всех крупных мэйнстримных изданиях, работают в основном такие. Бартли был не либерал. Суровый «ястреб» в вопросах внешней политики, в экономике он был одним из главных идеологов рейгановской либертарианской революции. Да, на тексты Бартли и его сотрудников администрация Рональда Рейгана опиралась, когда определяла свой экономический курс.

О неуютном соседстве в газете как бы двух редакций, из которых та, которой руководил Бартли, формально (пусть и не фактически) была главной, в The Wall Street Journal говорили как о «разделении церкви и государства». Под церковью понимали Бартли и его штат: проповеди были по их части. Но для многих новостных журналистов от полос opinion прямо-таки воняло серой.

Бартли был сатаной сознательным, последовательным и надменным. Ему было все равно, что думает о нем ньюсрум. Незаметный, с тихим голосом, всегда в консервативном костюме и очках вполлица, он говорил: «Главное, чем я могу похвастаться как журналист, — то, что я руковожу единственной редакционной полосой в стране, ради которой покупают газеты». В то время, и правда, газеты еще покупали ради новостей. Мнения были к ним гарниром. The Huffington Post с ее личной подачей новостей, пожалуй, не стала бы популярной в 70-е или 80-е. Бартли был пророком нового формата. Его редакционная линия была предсказуемой, но то, что его люди писали в каждом тексте, было основано на новом знании и необычных его трактовках.

Когда мы виделись в Нью-Йорке, Бартли подарил мне толстую книгу. Не свою с апологией рейганомики, а биографию Джея Гулда, написанную Мори Кляйном. Я сперва не понял такого подарка. Гулд, один из «баронов-грабителей» раннего американского капитализма, железнодорожный магнат и спекулянт, которого ненавидели современники, гораздо менее известен в России, чем Рокфеллеры и Морганы. Бартли объяснил: «Точно такую же книгу я подарил еще одному русскому. Такому Владимиру Гусинскому. Он тоже не понял».

Когда через год Гусинского стали травить и отбирать у него бизнес, я, наконец, добрался до подарка Бартли, и мне стало ясно, что он был на самом деле предупреждением. Мол, важны не деньги сегодня, а то, каким ты останешься в памяти. Мне кажется, Гусинский если и понял это, то через много лет, но это только мое личное мнение.

Бартли ушел из The Wall Street Journal в декабре 2002 года, а через год умер от рака. Я рассказал здесь про него не для того, чтобы похвастаться знакомством, — в конце концов, в России он не более изестен, чем Джей Гулд, — а чтобы объяснить главное, что я знаю про колонки. А именно:

1) Новости — это «государство». В них — безличная сила институции. Правила для всех одни, но каждый делает из них свои выводы. Мнения, колонки — это «церковь»: в них проповедь, попытка привлечь читателя на свою сторону. Если государство и церковь объединить, получится Иран. Хотите носить паранджу и бояться полиции нравов? Играйте в такую игру. Я не хочу. Конечно, то, что Бартли разделил и людей, пишущих новости, и мнения, — злостный пуризм и перфекционизм. Но в конечном счете он был прав: удерживаться от соблазна высказаться, однажды получив это право, ой как непросто.

2) Журналистские мнения — ценны. Многие отзываются о колумнистике как о занятии для бездельников: мол, не мешки ворочать. Да и что эти писаки на самом деле знают? Между тем именно по колонкам историки будут востанавливать реакции современников на события нашего времени. И именно колонки иногда определяют или выражают политические линии целых стран.

3) Нет никакого смысла писать для тусовки, для своих, для коллег. Даже когда ты не просто выражаешь свою точку зрения, а отвечаешь за редакционную линию (отделенную, заметим, от сообщения новостей), ты имеешь право и должен писать то, во что на самом деле веришь сам, даже если знакомые тебя не понимают и осуждают. Это кажется очевидной мыслью, однако журналисту хоть с каким-нибудь репортерским опытом, привыкшему смотреть на одни и те же события глазами разных собеседников, не так-то просто быть последовательным и иметь твердое мнение. Он, в конечном счете, способен написать текст под любым углом: похвалить или разругать фильм, написать об экономической новости с точки зрения чиновника или бизнесмена, о политическом решении — с точки зрения левака или либертарианца. А если не способен — что он знает, что он читал, с кем говорил? Получив возможность писать колонки, эту ремесленную способность надо в себе убивать.

Понимая эти три базовые вещи, я сейчас зарабатываю на жизнь колумнистикой — пишу на английском для Bloomberg View, на русском — для Forbes.ru и Snob.ru. Это довольно удобное занятие: не состоя нигде в штате, сидя дома или где-нибудь на Гоа, можно заработать не меньше, чем вкалывая главредом. Кроме того, писать колонки — в отличие от репортерских текстов — можно, даже если ты занимаешься еще каким-то бизнесом: ведь ты не претендуешь на объективность, и дело редактора, предоставлять ли тебе трибуну (правильно только сообщать редактору о всех возможных конфликтах интересов: знать о них он имеет право).

Чтобы за колонки начали платить, нужно мало-мальски известное имя — иначе читатель вряд ли проявит первоначальный интерес. Видимо, из-за этого входного барьера Дэвид Рэндалл писал в книге «Универсальный журналист»: «Те, кто достиг такого уровня, что им дали право вести колонку, либо не нуждаются в советах, либо обладают (или вскоре приобретут) таким „Я“, которое не даст им принять ни один совет». Хотя почти во всем остальном, что Рэндалл изложил в этой книжке, я согласен, тут он не прав. Ведь чтобы платить продолжали, по нынешним временам надо, чтобы колонки регулярно генерировали хороший трафик; нечастые осечки простят, системное отсутствие просмотров и фейсбучных лайков — нет. Мне кажется, после нескольких лет занятий колумнистикой, последние четыре года — в Интернете, я немного разобрался, что нужно, чтобы колонка «полетела». Достаточно любых двух признаков из нижеследующего списка (а иногда, редко, — и одного).

1) Животрепещущая тема, особенно если удалось одним из первых написать на нее развернутый комментарий. Мне, например, кажется, довелось выпустить (на Forbes.ru) первую в Рунете колонку о пятилетнем приговоре, вынесенном оппозиционеру Алексею Навальному якобы за кражу леса у госпредприятия «Кировлес». Этим процессом тогда интересовались сотни тысяч людей, и колонка собрала больше 2500 лайков на одном только «Фейсбуке», хотя это далеко не лучший мой текст: глядя на него на следующий день, я понимаю, что его надо было иначе структурировать.

2) Искренняя эмоция — такая, на которую не жалко самых сильных слов и за которую не страшно отвечать, потому что горячо веришь в сказанное. В мае 2011 года Владимир Федорин написал на том же Forbes.ru о тогда еще президенте Дмитрии Медведеве:

«Вчера перед журналистами предстал случайно оказавшийся у власти человек с заурядными способностями и плохо подавляемыми позывами к насилию. Комментировать это кривляние — не уважать ни себя, ни читателей. Проект „президент Медведев“ закрыт. Вопрос в том, что делать с этим знанием обществу. У этого вопроса есть конкретные адресаты. В концепт „медведевской оттепели“, или Медведева как меньшего зла по сравнению с Владимиром Путиным, инвестировали многие интеллектуалы с безупречной репутацией — от Александра Аузана до Эллы Памфиловой и Сергея Гуриева. Сегодня очевидно, что все попытки просветить взрослого мужчину, занимающего пост президента России, не привели ни к чему. Под говорильню о модернизации страна продолжала деградировать. Участвуя в кремлевских форумах, рабочих группах, „лучшие люди России“ легитимизировали режим, создавая ему прикрытие на Западе и в среде либеральной интеллигенции. Тем временем подчиненные президента или подчиненные его подчиненных как ни в чем не бывало продолжали убивать, воровать, душить оппозицию… Президентство Медведева подошло к концу. Его репутационный капитал („Четыре И“, „Свобода лучше, чем несвобода“, „Вперед, Россия“) полностью растрачен. Интеллектуалам, которым он делал авансы, пора определяться. Сколько можно разговаривать с преступниками и теми, кто этих преступников покрывает. С каждым разом входить в совет нечестивых без ущерба для собственной репутации все труднее. Хорошо, в первый раз вы не знали, что приглашение на круглый стол в Кремль прислали наперсточники. Но почему вы пошли туда и во второй раз, и в третий? Может, вы тоже в доле?»

Этот текст широко распространился по сети. Slon.ru назвал его одним из главных за год. Больше того, он оказался пророческим. Уже в сентябре 2011-го проект «Медведев» был и в самом деле закрыт, а еще почти через два года и у интеллектуалов, в нем участвовавших, не было никаких сомнений, что происходит и что им делать: упомянутый Федориным Сергей Гуриев, например, спешно покинул страну, чтобы не оказаться за решеткой.

Между тем Федориным руководило не какое-то особенное знание — а эмоция, не более чем сильное чувство. Если задача колумниста — привлечь читателя на свою сторону, эмоциональный резонанс, пожалуй, лучшее средство для достижения цели.

3) Понимание материала. Хороший колумнист много читает по теме, прежде чем высказаться, и иногда делает чисто репортерскую работу, обзванивая экспертов и участников событий. Вопреки расхожему мнению, писать колонки бывает труднее, чем ворочать мешки: иногда, чтобы изготовить осмысленный текст, приходится перелопатить горы научных работ и даже прочитать книжку или две. Российские колумнисты редко это делают, хотя примеров такой работы достаточно на Западе. Заслуживает изучения, например, блестящая продукция звезды Financial Times Мартина Вулфа.

4) Провокация. Однажды я написал в журнал «Большой город» колонку про воспитание детей как бизнес-проект. Я даже изготовил в Excel экономическую модель, которая доказывала, что с чисто деловой точки зрения выгоднее держать деньги на депозите, чем растить детей в расчете на то, что в старости они помогут материально. Смысл упражнения был в том, чтобы заставить родителей задуматься о собственном бескорыстии: не рассчитывают ли они часом на благодарность подросших сыновей и дочек? Не делают ли дурацкую «инвестицию в будущее»? Десятки людей, прочитавших текст, записли меня в моральные уроды, — всегда есть опасность, что вас не поймут: люди постепенно разучиваются читать внимательно даже по работе. Зато с просмотрами и перепостами все было нормально: мы с публикатором остались довольны.

5) Привлекающий внимание заголовок. На Bloomberg View я периодически пишу о российских событиях с участием персонажей, о которых основная масса читателей — американцы — ничего не знают. Но стоит в заголовке текста об основателе «Вконтакте» Павле Дурове написать «Русский Цукерберг», читателям сразу становится интересно. Впрочем, о заголовках мы уже говорили.

6) Яркая фраза в начале или в конце текста. Как ни странно, важность такого «крючка» отлично понимает непрофессиональный колумнист, уже упоминавшийся Алексей Навальный. Одно из его ЖЖ-разоблачений — о главе РЖД Владимире Якунине — начиналось словами: «Все началось с шубохранилища». Мало того, что текст после такой первой фразы невозможно не читать дальше, — ей гарантирована судьба мема.

7) Узнаваемый стиль. Вот, например, чья цитата?

«Инаугурация вице-премьера и казначея Александра Лившица прошла не менее возвышенным образом. Члены коллегии Минфина благословили Лившица чудотворным образом гр. Витте и пожелали ему как в смысле долголетнего казначейского служения, так и в части золотого обеспечения рубля сравняться со славным предшественником. В выборе культовых фигур Минфин демонстрирует неуклонное движение вспять. Три года назад, при Борисе Федорове, объектом культа был наркомфин Г. Я. Сокольников (Бриллиант), автор девиза „Эмиссия — опиум для народного хозяйства“, теперь произошла сдвижка к гр. Витте, а вскоре, очевидно, героем, достойным подражания, окажется минфин времен Николая Павловича гр. Вронченко, в присутствии которого император собственноручно вычеркнул бланманже из меню дворцового обеда и обратился к министру с исторической фразой: „Я требую — слышишь ли, требую! — чтобы в государстве не было долгов“».

Конечно же, это Максим Соколов, патриарх российской колумнистики. Текст 1996 года, а ведь и сейчас он так пишет. Вязкий, ироничный, богатый историческими отсылками текст Соколова можно любить или ненавидеть, но не узнать — невозможно. Вот так и формируется постоянная аудитория, а публикатору — внушается доверие к неизменному качеству продукта.

8) Созвучие настроению аудитории. Да, профессиональный колумнист стремится понять, каков читатель ресурса или бумажного издания, в которое он регулярно пишет. Стопроцентное попадание может дать сотни тысяч просмотров. Уже упоминавшийся в 10-й главе этой книги пост блогера «Сноба» Натальи Белюшиной о том, как нынче терзают русский язык, — ярчайший пример.

9) Яркий, ясный вывод. Вообще хорошо, когда мысль в колонке одна и ее развитие четко прослеживается от начала до конца. А конец — это как раз вывод и есть. Отличный пример — колонка Федорина, которую я уже цитировал выше.

А если нет в тексте хотя бы двух из этих девяти признаков идеальной колонки — ей гарантирована быстрая бесславная смерть. Напишешь несколько таких подряд — и вот уже редактор мнется и смотрит в сторону, не зная, как тебе сообщить, что больше текстов присылать не надо.

Обычно такое бывает, когда колумнист слишком много пишет или торопится. На мой взгляд, больше четырех колонок в неделю — уже смертельно. Да и четыре — предел человеческих возможностей: столько уже трудно обдумать и честно собрать.

Знаменитая левая террористка, основательница «Фракции Красной Армии» Ульрика Майнхоф писала с тевтонской иронией: «Хорошие журналисты запрограммированы: они могут сделать и то, и это, и пишут, еще не закончив думать; они пишут, не прочитав необходимых книг. Хороший журналист превращает тему в предмет, с которым могут делать, что захотят. Всякий, кого шокирует то, что они читают о себе в прессе, просто ни черта не понимает про журналистику: все в ней должно происходить очень быстро».

Ощущение недодуманности, недособранности, профессионального цинизма убивает колонку. Я не стану приводить примеры — пусть их поиск будет вашим заданием к этой главе. Наверняка вы знаете хотя бы одного колумниста, чьи колонки кажутся монотонным белым шумом, в котором невозможно отыскать никаких новых крупиц смысла, литературных зацепок, честных эмоций. Возьмите несколько подряд текстов такого автора и перечитайте их внимательно. Вы увидите, как он каждый раз срезает углы, чтобы поскорее сдать текст и получить гонорар. Возможно, кто-то из вас найдет черты такого декаданса и в моих колонках: а что, имеете право.

15. Soft-допрос

Владимир Федорин, один из лучших редакторов и интервьюеров, с которыми мне доводилось работать, вспоминал, как однажды, еще репортером, заменял коллегу в правительственном пуле. И оказался в лифте с тогдашним премьер-министром Михаилом Касьяновым. «На клерка я был совсем не похож и, видимо, что-то выдавало во мне журналиста, — рассказывал Володя на лекции, посвященной технике интервью. — В конце концов Касьянов не удержался и говорит: „Вы меня ни о чем не хотите спросить?“ Я не спросил. Я был не готов».

Будь Федорин дзенским учителем, он бы на этом лекцию и закончил. Пожалуй, одна из главных премудростей нашего ремесла — задавать вопросы, только когда хорошо понимаешь, от кого и какие именно тебе нужны ответы.

Известно, что от основателя группы «Аквариум» Бориса Гребенщикова ни один журналист не сумел добиться по-настоящему откровенных ответов на вопросы. Получали или вовсе непрозрачные, в которых не содержится ни крупинки информации, или ироничные и издевательские. В 1996 году к Гребенщикову пришел Валерий Панюшкин — явно с намерением «сломать карту» и перейти на другой уровень. Тактика его становится очевидной с первых ходов: задавать максимально личные и резкие вопросы.

Панюшкин: Вы когда последний раз плакали?

Гребенщиков: По крайней мере, такой вопрос мне не задавали. Скорее всего… когда? полгода назад, ну, в течение года… это могло быть вызвано просмотром какой-нибудь кинокартины…

Панюшкин: Вас можно обидеть до слез?

Гребенщиков: До сих пор никому не удавалось либо никому не приходило в голову. Может, написать историю «Как Гребенщиков меня выгнал взашей, обидевшись на то, что…»?

Панюшкин:…Музыку за вас пишет группа, а тексты вы передираете из предисловий к умным книгам?

Гребенщиков: Меня вполне устраивает такая тема. «Аквариум — это черный ящик». […]

Панюшкин: Но ведь «Аквариум» состоит из живых людей. Как, например, ушел Гаккель? — я имею в виду Всевеолода Гаккеля, виолончелиста и одного из центральных персонажей «Аквариума» восьмидесятых.

Гребенщиков: У меня такое ощущение, что он никуда не уходил.

И так далее. Вопросы-то личные и резкие, да ответы на них пустые и бесполезные. Вдруг Гребенщиков, который все это время, видимо, слушал диалог как бы со стороны, начинает его вслух анализировать: «У нас получается очень интересная беседа, — говорит Гребенщиков, — я пытаюсь отвечать на прямые хорошие вопросы и понимаю, что у меня это не выходит. Простой вопрос: почему ушел Гаккель. И масса неудовлетворительных ответов: я говорю, что он не уходил. Однако в „Аквариуме“ его нет. Следовательно, вероятно, ушел. Я помню по крайней мере три момента, когда он точно уходил. После этого он все равно продолжал играть. Из чего я заключаю, что мой метод ответа на вопросы какой-то неправильный».

Нет, Борис Борисович, проблема в методе задавания вопросов. Такой с вами не работает, нужен другой.

Игорь Свинаренко, ветеран «Коммерсанта» и один из самых литературно одаренных журналистов в современной России, умеет брать интервью. Как-то он читал про это лекцию во Львове, в Украинском католическом университете. Свинаренко говорил: «Один журналист, Сергей Митрофанов… приписал мне творческий метод, который я использую. Я, может быть, его действительно использую, я просто не думал над этим. Он говорит, что Свинаренко прикидывеется идиотом, дураком малограмотным, таким каким-то Ваньком, вахлаком, и начинает с людьми разговаривать, типа: да что там с меня взять, я с Макеевки, прочитал одну книжку… И люди с ним начинают как-то разговаривать, выбалтывать. И он как-то прикидывается: у-у-у, у нас в Макеевке такого не было. И Митрофанов пишет, что потом они спохватываются, а уже поздно. Уже вся фактура выдана».

И правда, Свинаренко паясничает, изображает своего в доску парня, травит анекдоты, потому что вроде бы не может остановиться. Он принижает себя и льстит собеседнику уже самим этим тонким самоуничижением. И вообще: он беззастенчиво льстит при первой возможности. Но только в начале разговора. Вот посмотрите, что у него получилось с Гребенщиковым в 2007 году (интервью для журнала «Медведь»). Примерно первая четверть интервью проходит в бессмысленном трепе про возраст и восприятие мира. Постепенно Свинаренко начинает переводить разговор на действительно интересную ему политическую тему.

— В твоем новом альбоме есть строки о нефти, кокаине, высоковольтных линиях и прочих очень актуальных вещах. Ты решил отразить современность?

— Я просто пишу о том, что мне попадается на глаза. И всегда так делал. «Поезд в огне» — яркий тому пример.

— Ты актуален, но откуда ж ты узнаешь про жизнь, если не читаешь газет и не смотришь ТВ?

— Так существует же Интернет!

— Борис! Мы разговариваем с тобой буквально в юбилейные дни. Исполняется 20 лет твоей песне «Поезд в огне».

— Да, по-моему, это был 1987 год. Насколько я помню, мы сняли клип за одну или за две бутылки. Песня была написана во время долгих гастролей. По-моему, в Махачкале. Она была вызвана к жизни временем…

— Да, конечно. Мне представляется, что Сурков вспомнил тот клип и решил вызвать тебя для беседы — как человека, чувствующего дух времени, специалиста по революционным настроениям. Про ту встречу (на ней были и другие музыканты) много писали в том духе, что Кремль пытается обезопасить себя от возможной оранжевой революции и для этого подтягивает деятелей искусства.

Всё, — Свинаренко вывел собеседника на разговор о встрече рок-музыкантов в Кремле с тогдашним политическим демиургом Владиславом Сурковым. Гребенщиков понимает, что его привели не туда, куда он хотел бы идти, и злится, отчего теряет обычный самоконтроль:

— Меня восхищает, как в Москве у журналистов устроены мозги! Если журналистам так хочется заниматься властью, почему они не идут в Думу? Я много езжу по стране, и у меня есть твердое ощущение: нигде, кроме Москвы, политикой не интересуются. А почему? Могу сказать: потому что политика — это не справедливость, не забота о народе, а в первую очередь очень большие деньги. И вот люди, которые занимаются политикой, таким образом компенсируют у себя отсутствие денег. Мне кажется это нездоровым, мне кажется это болезнью… Не устаю говорить одно и то же: нет разницы между политиком и ассенизатором, или сантехником, или продавцом. Все они получают деньги за то, что они нас обслуживают! Мы же не говорим так много о сантехниках, мы не знаем, как их по имени-отчеству, мы не обсуждаем их личную жизнь.

Выслушав эту эмоциональную тираду, Свинаренко никуда не торопится — он знает, что Гребенщиков теперь далеко от темы не уйдет. Нефть уже хлынула, теперь только качай.

Свинаренко: Я думаю, публике вот почему неинтересно говорить про сантехников: они не делят деньги. В отличие от политиков.

Гребенщиков: Ну, мы не знаем, что делают политики. Исходя из того, что мы о них знаем много, они плохие политики. Вот мне очень нравится наш президент…

Свинаренко: Серьезно?

Гребенщиков: Да! Про Ельцина я знал все, про Хрущева я знал все, про Брежнева я знал вдвое больше, чем все, а про Путина я не знаю ничего! И он не вызывает у меня желания знать! Поэтому, по моей шкале ценностей, этот президент на голову выше предыдущих. Потому что он делает свое дело лучше, чем предыдущие, и я не желаю о нем знать ничего.

Свинаренко: К тому же в отличие от предыдущих он тебе орден вручил.

Гребенщиков: Нет, мне вручала орден губернатор Петербурга Валентина Матвиенко.

Свинаренко: Борис, что касается политики, то она мне тоже не очень интересна. Но иногда, я говорю это виноватым голосом, приходится обращать на нее внимание. Мне вот очень интересно послушать про твой поход к политику Суркову.

Гребенщиков: Я не знаю, вспоминал ли он песню «Поезд в огне», когда звал нас… Но должен сказать, что одним из инициаторов той встречи был я. Собрались там, значит, музыканты и первые полчаса хором кричали: «Нас не подкупишь!» Они думали, что их будут подкупать, чтоб они не пошли на майдан в Москве! Но после, когда они перестали кричать, выяснилось, что никто не собирается их подкупать. Им ничего не предлагают!

Свинаренко: Смешно. А ты знал, что денег там не будет?

Гребенщиков: Я знал об этом изначально. И я смеялся над ними; немножко.

Как вы думаете, почему не сработал психологический метод интеллектуала Панюшкина, а дворовый якобы простоватого Свинаренко — сработал? Ведь вместо обычной дозы сарказма и усталой отрешенности Свин, как его уважительно зовут товарищи, получил от умнейшего, ироничнейшего Бориса Борисовича признание в любви к Путину и в том, что он был одним из организаторов довольно позорной, надо признать, встречи с Сурковым. Все это Гребенщикову потом не раз припоминали.

Уж не потому ли у Свинаренко получилось, что, как пел когда-то Гребенщиков, «Граф Гарсия, могучий пироман, / не раз был глупым дворником обманут?»

Ас-интервьюер, возможно, хотел бы представить дело таким образом. Именно поэтому он рассказывает про свой «творческий метод», не забывая ссылаться на коллегу Митрофанова. Но на самом деле Свинаренко ПРОСТО ОТЛИЧНО ЗНАЛ, КУДА ОН ИДЕТ. Путь, которым он вел Гребенщикова, сперва усыпив его бдительность, а потом постепенно повышая «политический градус» разговора, не привязан намертво к свинаренковской фирменной панибратской манере. Все то же самое можно было бы сделать и в другом тоне: важна линия, которую ведет твердая рука, а не цвет этой линии.

Федорин на свинаренковское амикошонство неспособен; подвыпив, он декламирует гекзаметры на древнегреческом. Но и он советует задавать главные вопросы, начиная со второй трети беседы. В его исполнении интервью с Гребенщиковым вышло бы куда более чопорным, но я не сомневаюсь, что Володя вел бы собеседника примерно тем же путем, что и старый коммерсантовец. Потому что дело, конечно же, в подготовке.

Если ваш собеседник часто дает интервью, обязательно надо прочитать как можно больше этих разговоров. В них хороший ремесленник ищет три вещи:

1) вопросы, на которые человек отвечает заученно и шаблонно;

2) вопросы, которыми можно разозлить или хотя бы раздражить собеседника;

3) темы, на которые собеседник охотно поддерживает легкую беседу.

Первых, понятное дело, не надо задавать — это напрасная трата времени. Вторые пригодятся, если нужен будет эмоциональный выплеск перед главными вопросами. Третьи — для подводки к главным вопросам.

Подготовка к интервью — это стратегическая игра, результат которой — вовсе не список вопросов, по которому журналист движется, игнорируя ответы. (Кстати, именно поэтому бессмысленно отправлять список вопросов вашему фигуранту и ждать письменных ответов: не имея возможности доспросить, повести разговор дальше, вы не получите ничего хорошего).

Собственно говоря, хороший интервьюер если и пишет для себя список вопросов, то только чтобы не забыть спросить о чем-то важном. Ход беседы невозможно предсказать. Вы не знаете, сколько ходов вам потребуется, чтобы привести собеседника к цели. Но если не терять ее из виду, все получится, как у Свинаренко, который, конечно, действовал не по списку.

Часто бывает, что интервьюируемый, хоть режь его, хочет рассказать что-то свое. То есть «список» есть у него или у его пиарщиков. Пассивно выслушивать подготовленный текст — значит рисковать потерей контроля. В танце под названием «интервью» ведет всегда журналист, даже если это молодая женщина, а ее собеседник — матерый и даже опасный альфа-самец. Никогда не забуду интервью Светланы Петровой из «Ведомостей» с бизнесменом Аркадием Гайдамаком, которого часто обвиняли в незаконной торговле оружием и алмазами. Только он настроился изложить, и весьма многословно, собственную версию, откуда взялись эти обвинения, как Света перебила его: «Монолог не может быть опубликован».

«Что такое интервью? — говорил Свинаренко во Львове. — Это такой „Soft-допрос“, когда ты планируешь получить от человека информацию, которую он выдавать не планирует. Это ж не пиар. Пиар — это когда ты приходишь и говоришь „Ну, что вы хотели рассказать, вы же такой умный!..“ Настоящее интервью — это чуть-чуть допрос».

Время на выработку стратегии «допроса» обычно есть. Ведь, чтобы кого-то допросить, нужно сперва его поймать. Или захватить в результате штурма, или выманить из крепости. Работая в Forbes, Федорин называл комплекс необходимых мероприятий «осадой»: для этого журнала часто приходилось брать интервью у крупных бизнесменов, которые журналистов часто недолюбливают, видя в них профанов или вражеских агентов, а значит, договориться с пиарщиком в 99 % случаев было недостаточно. Журналисты деловых СМИ, добиваясь большого и важного интервью, часто не могут полагаться на престиж издания — фигуранты непубличны, недоверчивы и крайне самолюбивы. Приходится просить о содействии их друзей и знакомых, тех, к кому они с большой вероятностью прислушиваются. Заходить сразу с нескольких сторон, чтобы фигурант удивился, насколько широко заброшена сеть. Как и само интервью, это история про упорство в достижении цели.

«Ведомости» в 1999 году взяли самое первое интервью у Романа Абрамовича. Газета была тогда совсем новой, нам надо было зарабатывать репутацию, и к самому загадочному миллиардеру ельцинской эпохи мы пытались подобраться всеми способами, какие только могли придумать. А добились результата — случайно. Вот как описывал свою удачу Алексей Германович, который взял то памятное интервью, отправившись без всяких предварительных договоренностей на Чукотку, где олигарх баллотировался в депутаты:

«Повезло уже в том, что мы вообще сумели попасть на Чукотку. Абрамовича там ждали в четверг, 25 ноября. Нас не ждали вовсе. Тем не менее мы рискнули. Пассажирские рейсы Москва-Анадырь не летали уже две недели. В самолет олигарха нас никто не приглашал. Оставалось лететь обычным рейсом через Магадан.

Север быстро лишает авиапассажиров столичной наивности. В аэропорту Магадана выяснилось, что рейсов на Анадырь не было уже три недели — нет топлива. „Вроде керосин подвезли, но зато задуло с моря“, — деловито поясняли летчики. Очередной пятничный рейс был под вопросом. Надежды таяли на глазах.

Под самый вечер четверга неожиданно раздался звонок: представитель „Чукотавиа“ сообщал, что завтрашний рейс Кипервейм-Певек-Анадырь состоится. Через пару минут мы разговаривали с авиадиспетчером анадырьского аэропорта. По служебной спецсвязи он хрипел: „„ТУшка“ с кандидатом в депутаты приземлилась в Певеке, ожидаем ее у нас завтра“.

Я протянул в окошко кассы паспорт и деньги. „А где ваше разрешение на въезд в приграничную зону? — поинтересовалась кассирша. — Без него я билет не продам. Это нарушение паспортного режима“. Меня прошиб холодный пот. Задержка рейса на полтора часа позволила провести переговоры со службой перевозок, начальником спецконтроля, пограничниками, директором аэропорта, УВД, администрациями Чукотки и Магаданской области, главным редактором в Москве, поднятым с постели среди ночи. В итоге заветные билеты были у нас в руках.

Вскоре кряхтящий от старости „Як-40“ увозил нас на Чукотку. „За два дня улетели? — изумлялась соседка по креслу. — Я вот со 2 ноября не могла вылететь“. Через восемь часов самолет приземлился в аэропорту чукотской столицы, где нас встречала сотрудница пограничной службы. Мы почти смирились с необходимостью провести ночь в местном КПЗ, но дело, к счастью, ограничилось объяснительной, протоколом и требованием явиться в понедельник к начальнику анадырьской погранзаставы.

На следующее утро я спокойно прогуливался по зданию аэропорта. Местное начальство обещало предупредить о прилете самолета с Абрамовичем. Вдруг из коридора вылетел фотограф Олег: „Скорее, они сейчас улетают дальше!“

За несколько минут мы перебежали аэродром и очутились у самолета, перед которым толпилось человек 20. В центре стоял Абрамович. Нам повезло».

Когда все так замечательно складывается — и стратегия хорошо подготовлена, и осада удалась, и даже не подвел диктофон (берите их на интервью два, а если есть три — то и третий захватите, советует Федорин), — удачи часто не хватает на последний этап: согласование. По не очень разумному российскому закону интервьюируемый считается соавтором материала, выходящего в формате «вопрос-ответ», и его согласие на публикацию обязательно. Я и не упомню, сколько раз пиарщики, к которым попадал в руки подготовленный к публикации текст, переписывали его на свой лад, превращая живую речь в зубодробительную передовицу из корпоративного журнала, выбрасывая все интересное и вставляя дурацкое хвастовство какими-нибудь новыми магазинами или ростом надоев в заводском подсобном хозяйстве. Последовательность действий в таких ситуациях за несколько лет у меня отработалась до автоматизма:

1) Объяснить пиарщику, что он не имеет права писать свой текст вместо того, который произнес босс: это нарушение нашего и босса авторского права;

2) Бороться за каждый выброшенный факт и выбросить все вписанные. Аргумент простой: вот это человек говорил, а вот этого не говорил;

3) Объяснить, что вопросы пиарщик выбрасывать не может — это объект редакционного авторского права — и что если убрать только ответы, вопросы останутся висеть в тексте немым укором;

4) Если результат переговоров по-прежнему неудовлетворителен, публиковать дословную расшифровку имеющейся записи.

Одной только угрозы четвертого пункта обычно бывает достаточно, чтобы переговоры привели к приемлемому для обеих сторон компромиссу. Публиковать расшифровки мне приходилось всего несколько раз, и ни в одном из этих случаев «пострадавший» от собственных слов в суд не обратился. Может быть, вам повезет столкнуться с человеком, который, слушая на судебном заседании собственный голос, будет упрямо твердить, что интервью было не с ним. Мне такая встреча тоже пока лишь предстоит.

Избежать большей части проблем с согласованием можно, если уйти от формата «вопрос-ответ». Вы не встретите таких интервью ни в Financial Times, ни в The Wall Street Journal — там беседы пересказывают, вставляя лишь самые яркие цитаты собеседника. В журнале SmartMoney я тоже запретил традиционные интервью: даже при правильно выстроенной стратегии разговора, на мой взгляд, диалог читать скучнее, чем динамичное повествование. Ведь приходится продираться через «тактическую шелуху».

В свое время я сделал длинное интервью с основателем журнала «Афиша» и интернет-компании SUP Эндрю Полсоном — как раз по случаю запуска «СУПа». В журнале я излагал услышанное вот так:

Полсон встретился с Мамутом в начале этого года на вечеринке в ресторане «Гостиная», которую устроила совладелица заведения Нина Гомиашвили. Среди примерно 25 гостей были в основном представители медиабизнеса. В этой среде Мамут, владелец сети книжных магазинов «Букбери» и нескольких книжных издательств, чувствует себя комфортно. Полсон, в сентябре 2005 г. продавший последние акции созданного им ИД «Афиша» Борису Йордану (тот впоследствии перепродал компанию холдингу «Проф-Медиа»), искал, чем бы ему заняться: выйдя из прежнего бизнеса состоятельным человеком, он не потерял вкуса к новым проектам. «Ко мне подсел человек, с которым я раньше не был знаком, и представился Александром Мамутом, — вспоминает Полсон. — Он явно знал, что я в тот момент сидел без работы, а ведь безработные предприниматели достаточно редки. Он сказал, что интересуется Интернетом. Я ответил, что тоже интересуюсь».

После этого два бизнесмена встретились еще несколько раз, чтобы обсудить детали возможного совместного проекта. Мамут делился своим интуитивным представлением, что на интернет-проектах можно хорошо заработать на выходе. Полсон предлагал конкретные идеи, и от этих предложений совладелец «Ингосстраха» все больше заводился. «Прежде чем мы пожали друг другу руки, — говорит Полсон, — мне нужно было его согласие на то, что, если через шесть месяцев движения в выбранном нами направлении все изменится на 180 градусов, мы продолжим движение уже в новом направлении».

Согласитесь, так лучше читается, чем если бы я вылил на журнальную полосу все, что спрашивал, и все, что Полсон говорил в ответ.

Впрочем, допускаю, что вы не согласитесь: мне много раз встречались читатели, которым хорошо выстроенный диалог доставлял эстетическое наслаждение. Это последователи Алисы (которая в Стране чудес), считавшей, что «книжка без картинок или хотя бы без разговоров — книжка неинтересная». Не отказываясь от формата «вопрос-ответ» из уважения к таким людям, стоит по крайней мере поактивнее вырезать из интервью все лишнее, иначе даже они заскучают.

Маленькое задание к этой главе: прочтите любые пять интервью с Гребенщиковым. О чем его точно не надо спрашивать? Что его злит или раздражает? О чем он готов вести непринужденную светскую беседу?

16. Мы в интернете, бэби

«Сидели утром в [Участковой избирательной комиссии], и в какой-то момент заговорили про кандидатов. Кураторша из городского избиркома говорит: ну понятно же, кто победит. Навальный этот молодой слишком, жениться ему надо. Я говорю — так он же женат! Она — ну, не знаю, не знаю. У нас когда женятся, сразу укореняются. А у него лицо вон какое молодое. Не укоренился!» — этот пост Юрия Сапрыкина от 7 сентября, за день до выборов мэра Москвы, в которых блогер Алексей Навальный чуть-чуть не дотянул до второго тура против действующего мэра, Сергея Собянина, «лайкнули» на Фейсбуке 497 человек и перепостили 28. В посте всего 58 слов, считая предлоги и частицы. Но популярность его — выше, чем у большинства текстов, включая и дорогие авторские колонки, публикуемых журналистами на профессиональных медийных площадках. Сапрыкин не получил за свой мини-текст никаких денег и не приложил к нему видимых усилий — просто пересказал анекдот, правда, многое говорящий о сущности русской демократии. Но если бы существовал способ монетизировать «лайки», он мог бы зарабатывать на жизнь такими постами.

Навальный, кстати говоря, и заработал постами — разоблачениями отката-распила в госпорпорациях — не только на жизнь, но и на блестяще начинающуюся политическую карьеру. Для которой вовлеченность аудитории важнее денег.

Такие примеры заставляют задуматься о трех вещах:

1. Зачем сейчас нужна журналистика, если блогинг столь же популярен и при некотором старании монетизируем?

2. Нужен ли статус средства массовой информации, чтобы им быть?

3. Если блогер не связан никакими ограничениями и формальными требованиями, о которых много раз шла речь выше, но его все равно любят и читают, какой смысл в этих ограничениях и требованиях?

На первый вопрос есть банальный ответ: она нужна, чтобы выяснить больше. В частности, чтобы разобраться, где лажа, неправда, фейк. В соцсетях и на всяческих сайтах, которые не-СМИ, этого добра тонны.

5 июля 2013 года кто только не опубликовал новость с заголовком «Сноуден готов жениться на российской шпионке Анне Чапман». Отметились и государственные СМИ (например, радио «Вести FM»), и массовые частные (например, «Аргументы и факты»). Ссылались они на твиттер персонажа, назвавшего себя при регистрации Edward Snowden. Этот персонаж написал в ответ на шутливое предложение бывшей разведчицы Чапман: «Я бы женился на Чапман несмотря ни на что. Черт возьми, да вы посмотрите на нее!»

Начались даже «аналитические» рассуждения о том, что даст Сноудену свадьба с красавицей-шпионкой, помимо очевидных супружеских привилегий.

Во многих СМИ не нашлось ремесленников, чтобы провести простой фактчекинг и убедиться, что у настоящего Эдварда Сноудена, экс-сотрудника ЦРУ, рассказавшего миру о том, как Америка шпионит за интернет-пользователями, нет твиттер-аккаунта, по крайней мере, открытого для всех. Однако в некоторых журналисты все же нашлись, слава богу, и объяснили своим читателям, что Чапман-то настоящая, а вот Сноуден — нет, и свадьбы не будет. Как развивалась бы эта история, если бы блогеры вытеснили работающих за деньги журналистов? Подозреваю, что наткнуться на опровержение в соцсетях было бы намного труднее, и многие бы так и думали, что Сноуден и Чапман нашли друг друга.

Я так считаю, потому что у блогера нет никаких вообще обязанностей: он пишет и комментирует по велению сердца. Если новость кажется ему красивой, какая разница, правда ли она? У журналиста обязанности есть: прежде всего он должен (хотя об этом не все помнят) стремиться выяснить правду.

Ну и есть все же такая штука, как ремесленное мастерство. Сапрыкин пишет так емко и красиво, потому что он профессиональный журналист. Но дело даже не в умении писать текст, а в технике сбора информации.

Например, вывесили на форуме «Я плакал» фотографии дачи главы РЖД Владимира Якунина. Дача оказалась вызывающе роскошной, и фотографии вскоре разошлись по сети. Их перепостил Навальный, надеясь выяснить побольше — и быстро выяснил, в каком населенном пункте находится дворец: в поселке Акулинино Домодедовского района. Вскоре всплыли и документы о собственности на дом. Но только профессионалы — Роман Шлейнов и Елена Виноградова из «Ведомостей» — сумели выяснить подробности о поселке, в котором, как оказалось, находятся дома и других важных и богатых людей — от генерала ФСБ Анатолия Грошева до главы «Ростехнологий» Сергея Чемезова. Репортеры даже поговорили с сыном Якунина Андреем, который поделился некоторыми подробностями о схеме владения дворцом и его знаменитым шубохранилищем.

Нет, все это теоретически могут делать и блогеры. Тот же Навальный много раз писал в своем блоге вещи, которые либо ускользнули от внимания профессиональных СМИ, либо раскрывались в них фрагментарно и потому не так интересно, как у него. Но даже Навальный — у которого от точности и сенсационности разоблачений зависит репутация борца с коррупцией — не обязан проводить расследования на регулярной основе. А отдел расследований «Ведомостей» — обязан: люди там получают деньги за это и только за это.

Блогер, даже если у него много свободного времени, не обладает теми ресурсами, которые в состоянии дать человеку профессиональная редакция. Он редко может оплачивать командировки — а они бывают необходимы. У него нет за спиной редактора, который может и из полиции его вызволить, используя статус СМИ, и от давления со стороны озлобленных фигурантов защитить — если это хороший редактор. Вокруг него нет ньюсрума, в котором сидят готовые поделиться телефонами и даже сделать часть вспомогательной работы коллеги. Да, ему доступен сетевой «коллективный мозг», но это не совсем то же самое, что большая редакция, в которой люди годами занимаются каждый своей темой и, главное, все готовы помочь. Наконец, у блогера нет, скорее всего, подписок на информационные ресурсы, от системы СПАРК, в которой можно прослеживать связи между людьми и компаниями, до терминала Bloomberg, позволяющего делать «на лету» финансовую аналитику. Можно все это собрать по знакомым — но как это муторно и медленно! Поэтому блогеры все-таки реже, чем профессиональные репортеры, раскапывают — и выверяют — что-то важное первыми. Вымрут редакции — останутся только эти относительно редкие случаи.

На второй вопрос ответ, похоже, отрицательный. До недавних пор я придерживался мнения, что средство массовой информации должно получить такой официальный статус. Он ведь призван защищать журналистов от всех форм произвола, когда они на работе. Также полезны бывают — иногда — аккредитации на официальные мероприятия. Однако чем дальше я смотрю на Sports.ru, — лучший в России спортивный ресурс, не зарегистрированный при этом в качестве СМИ, — тем отчетливее понимаю, что статус больше не нужен.

Дело в том, что на Sports.ru существуют блоги пользователей. Зарегистрируйся этот сайт в качестве СМИ, за каждую запись в блогах редакция должна будет нести ответственность — и по гражданскому законодательству, и даже, после введения статьи о клевете, по уголовному. Чтобы взять эту ответственность на себя, блоги пользователей надо предварительно модерировать. Это дорого и не всегда осмысленно идеологически. Допустим, автор текста готов нести ответственность за свои слова, но вы не готовы разделить ее с ним. В СМИ вам придется сделать это или снять текст. Если вы не СМИ, разделение возможно. Главное — чтобы и читатель видел разницу между вашим редакционным контентом и пользовательским.

На мой взгляд, для современного средства массовой информации такая свобода маневра важнее, чем немногочисленные преимущества «официальности». Да и аккредитуют популярных блогеров — и журналистов незарегистрированных СМИ вроде Sports.ru — почти везде, где к этому стоит стремиться.

Да, у Sports.ru был случай, когда ее журналистов отказались аккредитовать на сочинские Олимпийские игры. Но там аккредитацией занимались представители госагентства РИА «Новости», конкурирующего со Sports.ru. И частный ресурс неизбежно справится с освещением Олимпиады лучше государственного, даже без официальных бумажек и доступа в пресс-центр.

В этом смысле важнее марка, чем статус. Sports.ru — марка, и даже просто имя «Юрий Сапрыкин», например, тоже. Его фейсбук — СМИ, просто потому что он это он. И никакого дополнительного статуса ему не нужно. Конечно, Сапрыкин заработал имя в традиционных СМИ, а именно — в журнале «Афиша». Но есть и множество чисто «интернетных» имен, которые даже нет смысла перечислять — они у всех на слуху.

Что же касается защиты от произвола — в нашей стране она, к сожалению, невозможна. Исходящий от полиции и спеслужб риск для блогера и для журналиста — одинаков. Это в Америке преследуют того же Сноудена, но не редакции, публикующие его материалы. У нас война в подобном случае была бы тотальной, и строить иллюзии на этот счет бессмысленно. Обыски в редакциях, «выемки» серверов — обычное дело. Так какой смысл тогда регистрироваться? Если ты работаешь как профессиональное СМИ, официально им быть в нашей стране не обязательно.

Ответ на третий вопрос имеет прямое отношение от ответу на первый. Правила для журналистов существуют, чтобы читатель на выходе получал все-таки правду, а не что попало. Коммерциализация блогов в середине 2000-х обернулась неконтролируемыми потоками «джинсы» сперва в ЖЖ, а потом и в остальных соцсетях. Сайты и блоги часто используются в качестве «сливных бачков» — как читателю понять, где информация купленная, а где правдивая? Редакции, понятное дело, тоже всегда под подозрением, но некоторым удается все же выстроить репутацию бескорыстных и стремящихся правдиво освещать события. Как они это делают? Те, в которых я работал, — The Moscow Times, «Ведомости», SmartMoney, российский и украинский Forbes, Slon.ru, иностранные редакции, — строили репутацию, именно соблюдая многочисленные правила этического свойства и отказываясь от денег за то, за что их брать нельзя. Блогерам, если они хотят работать сколь-нибудь долго и превратиться в СМИ, придется вести себя так же — никакой другой способ добиваться читательского доверия за последние лет двести не изобретен.

А вот что касается правил сочинения текстов, которые я тоже излагал в предыдущих главах, их соблюдать вовсе не обязательно. Но игнорируйте их на свой страх и риск: придуманы они — и десятилетиями обкатаны, — чтобы читать было легче и интереснее и чтобы в текстах был весь необходимый материал. Я и посты в соцсетях пишу, как колонки, «по правилам». Даже совсем короткие. Вижу, что так делают и другие коллеги — от Сапрыкина до непримиримого борна с путинским режимом, а прежде серьезного журнального редактора Сергея Пархоменко.

Собственно, мои нынешние три ответа на сакраментальные вопросы отношений между блогерством и журналистским ремеслом — лишь подводка к ответу на вопрос четвертый, самый важный:

НАСКОЛЬКО РЕМЕСЛЕННИКУ НУЖНО ПРОГИБАТЬСЯ ПОД ИНТЕРНЕТ-РЕАЛЬНОСТЬ?

И вот тут мой ответ — полностью. Надо действовать, как блогер, только владеющий ремеслом. Или, наоборот, как ремесленник, получивший в руки набор волшебных суперинструментов. Которые иногда облегчают ему задачу, а иногда затрудняют.

ОБЛЕГЧАЮТ, НАПРИМЕР, ТАК:

До перехода в интернет-реальность я, как уже писал в прошлой главе, недолюбливал жанр интервью, считая, что тексты в формате «вопрос-ответ» читаются хуже, чем повествование, и вообще они для ленивых журналистов: достаточно расспросить одного человека — и все, текст готов. Но теперь этот жанр обрел второе дыхание просто потому, что заинтересованные стороны могут комментировать текст, и их комментарии станут частью события под названием «интервью» и частью материала, доступного читателям.

В 2012 году журналист «Ленты. ру» Илья Азар взял интервью у издателя таблоидов и прокремлевской газеты «Известия» Арама Габрелянова. В интервью Габрелянов прошелся по адресу Сергея Пархоменко: «То есть Пархоменко решает, кто рукопожатный, а кто нет? А я вам скажу: когда Пархоменко учился на факультете журналистики МГУ, среди ребят рабфака он был нерукопожатный. Потому что те ребята были работяги, красавчики, а он был вся элита на понтах и тому подобное. Я же учился на год младше него просто. Среди своих ребят он был рукопожатный, а среди этих рабфаковцев был нерукопожатный. Мне глубоко пофиг, пожмет мне руку Пархоменко или не пожмет, честно вам скажу».

Пархоменко обиделся — как и, например, глава госагентства РИА «Новости» Светлана Миронюк, тоже упомянутая в интервью. И оба пришли комментировать текст и ругать Азара за некритичный подход к Габрелянову в фейсбуке у медиааналитика Василия Гатова.

«Илья Азар, должен отметить, что фрагмент, посвященный моей персоне, вам с Арамом Ашотовичем особенно удался, — писал Пархоменко. — Вы мягко, под правую ручку, подавали мячики, он их красиво отбивал. Скажите, у вас сразу так удачно получилось, или пришлось сначала потренироваться? Про „рабфак журфака“, где мне, как выяснилось, интенсивно нерукоподавали, — просто выдающаяся фраза. Особенно если иметь в виду, что мне за пять лет учебы на этом факультете не довелось составить ни одного знакомства ни с одним человеком из тех, кто учился на этом „рабфаке“.

Дискуссия, — такие именуют словом „медиасрач“, авторство которого приписывают мне, хотя я, убей бог, не помню, чье оно на самом деле, — вскоре выплеснулась из соцсети в СМИ и попала даже в список „8 медиаскандалов года“ по версии журнала „Большой город“. То есть интересующиеся медиабизнесом читатели, даже не состоящие в фейсбук-френдах у Гатова, имели все возможности с ней ознакомиться и узнать, что думают о Габрелянове те, о ком он рассказал Азару. Правда, они разругали и Азара за то, что он с ними не связался, — мол, не подготовил интервью, поработал подставкой для диктофона. Но зачем было это делать, если они все равно высказались и их мнение стало известно?»

ЗАТРУДНЯЮТ, НАПРИМЕР, ТАК

В 2009 году мы в Slon.ru начали вести «прямые эфиры» — текстовые трансляции в реальном времени с лекций, пресс-конференций, мест важных событий. До нас в России этот формат использовали разве что для освещения спортивных матчей. Мне быстро стало ясно, что далеко не всем журналистам дается этот формат — даже опытные ремесленники оказались не в состоянии на лету выделять главное и записывать живую речь так, чтобы она оставалась живой. Иные жаловались, что не нанимались работать стенографистами.

Возможно, сказывалось повсеместное распространение диктофонов: с блокнотом даже мое поколение бегало уже совсем мало. А ведь когда-то быстро понимать, что из сказанного важно, и фиксировать это ОТ РУКИ! — не на компьютере, печатать-то ведь быстрее — было одним из базовых навыков в нашем ремесле.

Но у некоторых все же получалось — и для меня, к примеру, это был волшебный формат: скорость и некоторое неизбежное несовершенство подачи создавали эффект живого присутствия на мероприятиях, на которые я никогда не попал бы физически. В печатной реальности так работать не приходилось — даже сотрудники новостных агентств не вели детальных прямых репортажей о конференциях и важных речах. Вот вам и суперинструмент, которым сложно пользоваться.

Еще одна типичная сложность для людей из традиционных редакций — продвижение собственных материалов в соцсетях. Я до сих пор знаю много хороших журналистов, которые не активны в твиттере и фейсбуке, не говоря уж о «Вконтакте», — по натуре это довольно асоциальные люди, а часто и стеснительные, не чувствующие надобности в «самопиаре». Вместо того, чтобы действовать убеждением и личным примером, показывая, насколько лучше читаются тексты, вывешенные в соцсети с провокационными или веселыми комментариями, издатели и редакторы часто нанимают специалистов по SMM. Это такой же легкий выход, как самоубийство. Никто лучше автора текста не покажет товар лицом, и автора надо ласково уговаривать этим заняться, демонстрируя в качестве примера, положим, официальный твиттер-аккаунт Ленты. ру (@lentaruofficial), который анонсирует новости, например, так: «В Южной и Юго-Восточной Азии каждый четвертый мужчина — насильник, говорит ООН… Ну, культурные особенности, чо».

Конечно, хороший текст продаст себя сам: на то и dark social, ссылки не из соцсетей, по которым читатели приходят на сайт издания. Кто-то присылает их вам в чате или по электронной почте — без всякого специального продвижения; у большинства сайтов это не менее, а то и более значимый источник трафика, чем фейсбук и твиттер. Но пренебрегать легкодоступными возможностями этих сетей бессмысленно — надо просто привыкнуть ими пользоваться, перестать стесняться, стать более толстокожим, ведь комментировать ваши тексты в сети будут в основном злые тролли: приличным людям это ни к чему.

Иногда «интернетный» инструментарий одновременно И УСЛОЖНЯЕТ, И УПРОЩАЕТ ЖИЗНЬ. С источниками, к примеру, стало можно связываться не только по телефону, многим удобнее общаться в чатах или соцсетях. Сам я не даю телефонных интервью, а пользуюсь только чатом Skype: если быстро печатаешь, он сохраняет динамику живого разговора, но позволяет интервьюеру, если надо, собраться с мыслями, а его собеседнику — оперативно отредактировать сказанное. И главное: потом не нужно требовать текст на согласование, журналист может просто скопировать его из чата! Удобно, что и говорить. А кому-то так, наоборот, труднее работать — например, журналистам, привыкшим полагаться на свое обаяние больше, чем на качество вопросов.

Ну и, конечно, возможность найти в интернете почти любую информацию и любые цитаты — это, казалось бы, невиданное удобство, но кажущаяся легкость отучает проверять найденное — и конфузов вроде случая с Чапман и Сноуденом становится все больше.

Последний, окончательный «прогиб под интернет» — это личная конвергенция. Нынешний ремесленник, если хочет играть по тем же правилам, что и блогеры, должен и снимать неплохо, и графики рисовать, и, к примеру, демотиваторы придумывать. Ну да, должен. Как бы ни старались мы сохранить чистоту нашей специализации, это теперь бессмысленно. Хотя писать лучше, чем делаешь все остальное, — по-прежнему нормально, потому что основой любого сообщения всегда останется текст. С прочими навыками можно ведь и переборщить.

В прошлом году The New York Times изготовила образцово-показательный мультимедийный проект под названием Snow Fall: рассказ о снежной лавине в горах недалеко от Сиэтла, похоронившей лыжников и сноубордистов, и о чудесном спасении последних выживших. По мере того, как пролистываешь текст на сайте газеты, сами собой запускаются видеофайлы, идет снег и крутятся вихри на спутниковых метеокартах. Медиа будущего, космос!

Snow Fall, над которым целая команда работала несколько месяцев, был суперпопулярен, его прочитали сотни тысяч раз. Но лично мне спецэффекты в осовном мешали читать захватывающий текст. Видео, картинки, карты — все это прекрасно, когда мирно ждет своей очереди внутри текста, а не лезет на первый план, пытаясь управлять логикой просмотра. Слишком много денег, людей и умений, сконцентрированных там, где не надо и десятой части, способны скорее отпугнуть, чем привлечь.

Впрочем, жить во время технологической революции прекрасно тем, что ни один формат еще не окостенел, ни одна идея не может пока считаться нереалистичной, все находится в движении. Для хорошего ремесленника это прекрасная ситуация, потому что он никогда не перестает осваивать ремесло — как любой часовщик или столяр.

«Сказал отец

Что все прошло

Всему конец

А нам — повезло»,

— пел Леонид Федоров на стихи Дмитрия Озерского. Это про нас.

17. Назад, к гадзетте

В предыдущих главах этого трактата — ведь «Ремесло» представляет собой по форме классический средневековый трактат, такой, как писали во времена могущества цехов, — речь шла об идеологии и базовой технике ремесленника. Следующие главы — скорее об организационной стороне нашего ремесла и немного о коммерции, на которой оно держится. Коллеги, цитируя какие-нибудь мои слова или комментируя передвижения, часто называли меня медиаменеджером. Вступать в споры по поводу этого определения было лень, и я пропускал его мимо ушей. Хотя на самом деле кто такой менеджер? Это такое офисное животное в костюме, которое тщится чем-то управлять или торговать. Торговать я с детства не люблю и оттого плохо умею. Что же касается управления, на мой взгляд, мотивированные люди в нем не нуждаются, а если предприятие набирает в сотрудники хомячков, в 18:00 с топотом проносящихся по лестнице вниз, никакой менеджмент его не спасет.

Между тем у меня в подчинении бывали отделы, целые редакции и даже бизнес-единицы. Мне кажется, что я понял некоторые принципы, по которым хорошие (и плохие) ремесленники сбиваются в стаи, и что можно делать человеку, оказавшемуся по какой-то причине в неуютном положении начальника, а чего ему делать не стоит.

Пожалуй, главное, что я осознал, — это бесперспективность изготовления СМИ «на коленке» или, выражаясь моднее, бутстрэппинга в медиа. Без денег можно сделать прекрасный личный блог, но тогда деньги на жизнь придется все равно брать где-то еще — прямой рекламой в блоге жив не будешь, а скрытая противоречит основам ремесла. Серьезный проект требует вложений — в первую очередь в людей, производящих контент и продающих рекламу, а там уж понемногу в такие вещи, как маркетинг, программирование или физическая дистрибуция.

Раз нужны деньги, требуется некая бизнес-модель. Их в нашем деле всего три:

1. Дойка папика.

2. Рекламная модель.

3. Тиражная/подписная модель.

На первом случае я подробно остановлюсь в следующей главе, в которой пойдет речь об отношениях редакции с владельцем СМИ. Но в целом здесь все понятно интуитивно: кто-то дает деньги, редакция их тратит.

Получать прибыль в медиа сложно, и счет медийных проектов, способных содержать себя, а заодно подкармливать икрой инвесторов, в развитой стране идет на тысячи, не десятки тысяч. Между тем даже в России зарегистрировано под 100 00 °CМИ. Конечно, часть из них давно не существует, но подавляющее большинство «живых» прибыли не приносит. Их кто-то содержит: государство Россия, как, к примеру, холдинг ВГТРК, дважды телеграфное агентство ИТАР-ТАСС и его близнеца РИА «Новости», местные власти — как большинство региональных газет, меценаты — как телеканал «Дождь».

Обсуждать превратности такого финансирования не так уж интересно: оно зависит в целом от слепого везения и часто превращает журналистов в обслуживающий персонал, потому что они чувствуют себя объектами благотворительности, а не ремесленниками, производящими ценный продукт.

Замечу только, что государственное финансирование совсем уж противно самой природе нашего ремесла. Если миссия журналистики в том, чтобы защищать слабых от сильных, ремесленник не может брать деньги у государства, потому что оно сильнее всех. Этот единственный аргумент убивает для меня все мотивы и резоны, о которых говорят работники госСМИ. Все они государственные служащие, часть репрессивного аппарата, который, конечно, стоит на защите добропорядочных граждан — но лишь до определенной черты, которая практически всеми государствами давно пройдена. Любому государству нужна пропаганда и не нужно свободное распространение информации. Поэтому первые английские газеты, например, печатались в Голландии.

Работать журналистом на государство, на мой взгляд, позорнее, чем служить самому бессовестному из частных капиталистов. Потому что он — не самая хищная рыба в пруду. А государство — самая.

Кстати, самая первая европейская прото-газета была именно государственной — ежемесячную рукописную Notizie Scritte издавали власти Венеции. И продавали по одной гадзетте — по названию этого медяка, как известно, стали именовать и формат. Но выходило это «издание» во времена, когда ни правил, ни принципов, ни самого нашего ремесла еще толком не было (кстати, почему журналистику называют второй древнейшей профессией? Существует она не дольше, чем периодика, — чуть больше 500 лет).

Вторая модель — рекламная — гораздо интереснее «благотворительной», ведь это все-таки уже бизнес.

Реклама в периодических изданиях появилась только в середине XVII века и еще долго — до середины XIX века — не была серьезной частью бизнес-модели. Потом Эмиль де Жирарден уполовинил цену подписки на свою La Presse до 40 франков, добывая остальные деньги продажей рекламы — и понеслось.

Я начинал работать в медиа, когда качественная, то есть нацеленная на думающих читателей пресса процентов на 70–90 зависела от рекламных поступлений. Еще в 1997 году реклама приносила газетной компании The New York Times Company 70 % выручки. Читатели же — подписчики и розничные покупатели — напрямую приносили 23 %. И вот этих читателей — вернее, контакты с ними — рекламные отделы продавали корпорациям.

В прессе никогда не работал принцип «чем дешевле один контакт, тем выгоднее покупать рекламу». Рекламодатели платили за доступ к умным людям, «принимающим решения» (у меня до сих пор скулы сводит от этой фразы), даже если этих людей было совсем мало. На первом этапе существования редакция полностью зависела от владельца, бренда и квалификации продавцов — именно в таком порядке. Работать надо было в большой медиакомпании: у нее обычно имелись терпеливые и хорошо понимающие продукт владельцы, сильные бренды или способность покупать лицензии на них и лучшие продавцы, способные на личных связях выбивать рекламные бюджеты у агентств и напрямую у серьезных корпоративных клиентов. Я сталкивался с такими гениальными продавцами в компании Independent Media; они были лучшими коммуникаторами, чем любой журналист, и могли продать эксимосу холодильник, но их усилия были бы бессмысленными без брендов, которым доверяли рекламодатели, — поэтому Independent Media покупала лицензии на знаменитые иностранные журналы и вступала в пертнерство со знаменитыми иностранными газетами. Владелец компании Дерк Сауэр продал на $1,5 млн рекламы в еще не вышедшую газету «Ведомости», просто рассказывая рекламодателям, что это единственное в мире партнерство между Financial Times и The Wall Street Journal, которые повсюду конкурируют, а в Москве, вот, объединили усилия.

В самом деле, если ты работаешь в какой-нибудь BMW, ты доверяешь таким же сильным международным маркам. А если, скажем, в «Вимм-билль-данне» — то хочешь к ним приобщиться. Обе эти компании были среди первых рекламодателей «Ведомостей».

А что же самый важный для ремесленников фактор — качество продукта? В отсутствии внятных методов его измерения, какие дает сейчас Интернет, качество было вопросом личного вкуса редактора, владельца — и тех же самых рекламодателей. Были ли «Ведомости» качественной газетой в первые три года жизни, когда я имел к ним отношение? Я считаю, что да; корпоративная иерархия Independent Media тоже так считала и рекламодатели — как частные лица и читатели — соглашались. Газету хвалили умные люди, которых я уважал, и читали другие умные люди. Но мое ощущение, что продукт — качественный, было субъективным. И это — прямое следствие рекламной модели.

Она и сейчас отлично работает в «брендовых» глянцевых журналах: в сентябрьский номер 2013 года американский Vogue продал 665 страниц рекламы, второй результат за всю 212-летнюю историю издания.

Но люди, эти журналы выпускающие, не понимают толком, хорошо ли то, что они делают. И если рекламодателям того же Vogue застит глаза бренд, то остальным приходится бороться за продажи на стагнирующем рынке. В январе-июне 2013 года объем рекламы в российских журналах упал на 2 %, а за 2012 г. вырос всего на 1 %.

Думаю, застой скоро обернется падением: новые поколения читателей все хуже понимают бумагу, а рекламировать роскошь в сети трудно — нет тактильных ощущений от «богатого» продукта, да и пробничек с духами между страницами сайта не приклеишь. Одновременно корпорации, которые раньше были крупнейшими рекламодателями, активно пытаются выходить на клиентов напрямую — через соцсети, блоги и оффлайновые акции, которые СМИ освещают бесплатно, потому что они поражаю и воображение. Прыжок Феликса Баумгартнера из стратосферы устроил производитель энергетических напитков Red Bull; это было дорого, но дешевле, чем покупать повсюду рекламу.

А еще каждому изданию, желающему работать по рекламной модели, теперь приходится конкурировать с Google, у которого от рекламы — почти все доходы, а аудитория не просто гигантская, но и отлично изученная путем, если честно, жестоких нарушений приватности. Таких возможностей у СМИ, конечно, нет.

Рекламная модель умирает. У The New York Times Company, которая рекламу продавать умеет получше многих, рекламные доходы в 2012 году упали на 6 %, и выручка от подписки впервые с незапамятных времен превысила рекламную. В 2013 году уже практически невозможно продать инвестору проект нового СМИ, которое зарабатывает исключительно — или почти исключительно — на рекламе. Рынок онлайн-рекламы растет, но в основном за счет «контекста». Каждый, кто занимается этим бизнесом, задумывается о том, как брать деньги за сам продукт.

Возникает, понятное дело, соблазн «джинсы» и ее мягкой разновидности — контентных спецпроектов, главная цель которых — не сделать нечно нужное читателю, а потрафить спонсору так, чтоб читателю не было противно. Скрытую рекламу проще продавать: маркетологи клиента верят в убедительность журналистского текста. Обратная сторона медали понятна: читатель быстро распознает заказные материалы и перестает доверять изданию, отчего оно теряет аудиторию и с трудом продает «честную» рекламу. Я видел редакции, изнуренные и высосанные изнутри «джинсой». В них работали усталые, изолгавшиеся, циничные люди, знавшие гораздо больше, чем могли написать: это были скорее пиарщики, чем мои товарищи по цеху. Парадоксальным образом, зарабатывали они всегда хуже коллег из изданий, где «джинсы» не было. Это были терминально больные редакции, которые можно было вылечить только долгой лаской (на которую я, к сожалению, не способен) или атомной бомбой.

Если не реклама и не «джинса», то что? Третья модель: платный контент.

Я заплатил чуть больше $300 за годовую электронную подписку на нужную мне по работе Financial Times. Таких, как я, у газеты больше 300 000. В доинтернетные времена я не подписался бы на FT: что мне толку в Москве от трехдневной, а то и недельной давности лондонских новостей? А теперь газета дотянулась до моих денег. И 61 % выручки FT Group в 2012 году — это доходы от продажи контента, а всего 39 % — от продажи рекламы. Половина выручки — от цифровой подписки.

Схема, по которой работают высокоприбыльная FT и многие другие западные не газеты уже, а скорее сайты с быстро теряющими смысл бумажными изданиями, разумна и понятна мне как потребителю. В газете можно бесплатно читать любые тексты, пока не выберешь определенную квоту. Тогда, если хочешь считать дальше, придется подписываться. Издатель говорит читателю: вижу, что мой продукт тебе по нраву и ты много пользуешься им. Ну что же, помоги теперь финансировать его производство.

На мой взгляд, вот эта конкретная схема именно в таком виде — единственная жизнеспособная бизнес-модель для современного СМИ. Но с ней есть одна серьезная проблема.

Дорого продавать контент могут только издания, которые давно и много на него тратят. Та же New York Times Company потратила в 2012 году почти $444 млн на зарплаты и премии — в основном сотрудникам, производящим контент: по моему опыту, в расходах на штат медиапроекта примерно две трети приходится на редакцию. Что же тут удивляться, что выручка от подписки у компании — $953 млн?

Если бы The New York Times и The Boston Globe, которые издает The New York Times Company, были новыми СМИ и тратили столько на контент, им пришлось бы годами терпеть огромные убытки, пока читатели прониклись бы к этому контенту доверием и любовью. Владелец, который хочет создать новую машину по продаже контента, должен быть исключительно терпеливым человеком. Входной порог в медиаотрасли стал невероятно высоким.

Чтобы создать в Москве 2013 года редакцию, способную производить качественный новостной контент в достаточных для заметности на рынке количествах, надо примерно $2,5 млн в год. Между тем изданий, у которых доходы от подписки превышают рекламные, среди московских качественных СМИ нет. Ни одного. Есть только «желтые» СМИ, у которых практически отсутствуют рекламные доходы, — рекламодатели не хотят марать свои бренды о гнусноватый контент, — но есть большие тиражи; у них, однако, проблемы с будущим: платят за бумажную «Комсомолку» или «Твой день» люди, не привыкшие получать новости из Интернета, а таких все меньше. В сети же таблоиды продаются плохо, да и дешевле качественных изданий: FT берет $6 в неделю, а, к примеру, развеселая The Sun — $1,6 в месяц.

Нынешние «Ведомости» неплохо торгуют электронными подписками по тому же принципу, что и FT, — я вот на них подписан, и многие мои знакомые тоже. Но финансовые результаты «Ведомости» не публикуют, а по сведениям «изнутри» рекламные доходы по-прежнему доминируют в бизнес-модели.

Даже если не принимать в расчет политические проблемы СМИ в России времен третьего путинского срока (медиа сейчас — это бизнес для бесстрашных), понятно, что сделать заметный, сильный медийный проект сейчас почти никто не может себе позволить. Нынешние стартапы — это либо маленькие сайтики с дешевыми командами, которые надеются непонятно за счет чего набрать популярность и вырасти, но редко планируют когда-либо продавать свой контент, либо по сути филантропические проекты вроде того же «Дождя», на которые годами тратятся миллионы долларов просто потому, что владельцу продукт нравится.

Вполне возможно, что медийный рынок оказался сейчас в той фазе, когда новых проектов попросту не нужно. Существующие, уже набравшие аудиторию, должны научиться брать за доступ к контенту больше денег, чем получают за рекламу. Так уже делают по-настоящему мощные ремесленные организации вроде FT и The New York Times, обладающие долгой традицией, огромным журналистстким штатом и обремененные многочисленными строгими правилами. Здесь из крупных проектов выживут только ближайшие аналоги этих организаций — да и то лишь если всерьез озаботятся механикой продажи, сделают ее понятной и логичной, как у FT.

Возвращение нашего цеха к исконной модели — продал газету, получил гадзетту — проходит болезненно, но это здоровое явление. Журналист, чья продукция придётся за деньги читателю, скорее будет испытывать гордость за свою работу, чем раб рекламной лампы.

18. Дело хозяйское

В первой главе этой книги я уже вспоминал, как замминистра связи Алексей Волин вдруг решил резать правду-матку перед полным залом журфаковских преподавателей: объяснил, например, что никакой миссии у журналиста нет, хватит, мол, этих мерехлюндий. «Молодые журналисты должны знать, что они будут писать о том, что им скажет владелец, то есть хозяин», — заявил Волин среди прочего.

Я хочу сразу успокоить молодых журналистов: не обязательно. Писать придется более или менее то, что скажет главный редактор. На роли главреда мы еще остановимся в следующих главах. А сейчас речь пойдет о взаимоотношениях главреда с собственником.

С формальной точки зрения тут все просто. В российском Законе о СМИ есть статья 18 «Статус учредителя», и в ней говорится: «Учредитель не вправе вмешиваться в деятельность средства массовой информации, за исключением случаев, предусмотренных настоящим Законом, уставом редакции, договором между учредителем и редакцией (главным редактором)». Законом, по сути, никакие такие случаи не предусмотрены, уставы редакций — обычно типовые документы, используемые только при регистрации СМИ, — тоже обычно не дают учредителю, то есть владельцу, права вмешиваться в контент. Да и в бумажных договорах с главредами ничего подобного никогда не прописывают.

Но у закона, кроме буквы, есть дух, и устные, «понятийные» договоренности между главредом и владельцем обычно и определяют, придется ли журналистам, молодым и не очень, «писать о том, что им скажет хозяин».

Однажды, уже в эпоху густого путинско-медведевского застоя, я собеседовался на должность главного редактора одного довольно крупного интернет-ресурса. С издателем мы довольно быстро нашли общий язык, осталось поговорить с владельцем. Человек он был известный и богатый; я никогда до тех пор не видал его «живьем» и, как это часто бывает с такими людьми, при встрече сразу проникся к нему симпатией. Говорил он прямо, по делу, хорошо понимал, что ему нужно, не был заносчив. В мягкой, но деловой манере объяснил, что некоторые темы будут запретными, а другие должны до публикации обсуждаться с ним или издателем. «У меня большой бизнес, в нем работает несколько десятков тысяч человек, — сказал он. — Страна у нас такая, что всякое может быть, и рисковать этими людьми я не могу». В чем-то я понимал его логику, — того, что случилось со многими людьми Ходорковского во время разгрома ЮКОСа, этот человек своим не желал. Но за мной не стояли десятки тысяч работников, и я спросил, как быть с журналистской независимостью. С необходимостью, так сказать, беречь честь с молоду.

— А у меня, — сказал мой собеседник спокойно, — целки нет. Я единоросс.

Я благодарен этому владельцу СМИ не за офер, от которого пришлось отказаться, а за то, что он честно рассказал об ограничениях, существовавших — и поныне существующих — в его организации. Нарваться на собственника, который такие вещи скрывает, — худшее, что может случиться.

Нанимаясь куда-то главным редактором, нужно максимально четко договориться с собственником «на берегу» — не только о деньгах, то есть о зарплате и о редакционном бюджете, но и об ожиданиях владельца от главреда и продукта. Если придется идти на какие-то компромиссы, надо обдумать их заранее, чтобы они не стали сюрпризом.

Я работал главредом или редакционным директором в восьми проектах, у которых были очень разные владельцы — от потерявшего большую часть состояния банкира до крупной транснациональной корпорации. Вот типология владельцев и их уполномоченных представителей, которая сложилась у меня в голове по результатам многолетнего общения с этими людьми. Список привожу в порядке убывания вредности. Вы заметите, что в нем нет такого мощного работодателя, как государство. Это потому что, как я уже писал в предыдущей главе, оно вообще никуда не годится как владелец СМИ: ведь оно заинтересовано в распространении не информации, а пропаганды. На мой взгляд, журналисты, работающие в госструктурах, — вне ремесла, как и пиарщики, но я надеюсь, что лучшие из них когда-нибудь вернутся в цех.

Итак:

1. Олигарх. В прежние времена эти люди покупали или создавали СМИ для защиты своего бизнеса от других олигархов и их людей во власти. Миллиардер, соавтор «залоговой» приватизации середины 90-х Владимир Потанин в одном из ранних интервью так прямо и сказал: медиа нужны для защиты бизнеса. Потанин с другим олигархом, Владимиром Гусинским, защищали свои бизнесы друг от друга так, что щепки летели. Гусинский, как известно, впоследствии пострадал за использование своих СМИ для продвижения одних политиков в ущерб другим, а именно неприметному питерскому чиновнику по имени Владимир Путин. А Потанин продолжал инвестировать в медиа — только всякий раз подчеркивая, что в неполитические. Вот мультики, музыка — это не страшно и не больно. Олигархов, которые по нынешним временам владеют «политизированными» медиа, об этом кто-то попросил: по своему выбору они в эту опасную трясину никогда бы не полезли. Не тщеславный и прагматичный Алишер Усманов, к примеру, «держит» «Коммерсант», чтобы тот не достался нехорошим людям и не ругался на Путина матом (за фотографию в журнале «Власть», на которой изображен был избирательный бюллетень с краткой инструкцией, куда Путину следовало бы пойти, Усманов уволил главреда «Власти» Максима Ковальского). На таких владельцев, к счастью, мне работать не пришлось даже в молодости, хоть и доводилось с ними встречаться — упомянутый выше единоросс принадлежит, например, к их числу. Эти хозяева щедро платят — некоторые известные московские журналисты, например, до сих пор живут в подаренных им Гусинским квартирах, — но слова Волина относились к олигархам более, чем к любой другой категории владельцев. Работать у них — значит делать то, что им нужно, и не делать того, что для них вредно, и плевать на читателей. Столько денег, сколько у олигарха уже есть, они все равно никогда не принесут.

Работать на олигарха может только главред, готовый либо к самоцензуре (выучил интересы хозяина и не трогает), либо к постоянным окрикам, на которые придется оперативно и подобострастно реагировать. Есть, конечно, исключения — Сергей Пархоменко, например, утверждает, что ни разу не прогибался по владельца журнала «Итоги» Гусинского (и квартиру, кстати, не принял от него). Но тогда надо, чтобы главред был почти во всем согласен с олигархом.

2. Самодур. Этот персонаж — бизнесмен «от сохи», он знает, как надо делать. Он и медиабизнес завел себе, потому что видел, какие у других сайты да журналы, но считает, что может сделать лучше, дешевле и доходнее. Он любитель объяснять редактору, что ему не нужен, к примеру, арт-директор: «Вот я же сам научился верстать в этом, как его, квак-экспрессе, и ты научись». Платить он готов только за то, что кажется правильным и нужным ему самому. Он и есть настоящий главред, который принимает все решения, определяет политику, все видит и знает. Иногда, надо сказать, у таких получаются яркие проекты, потому что они на самом деле талантливые бизнесмены. Таблоидный король Арам Габрелянов — пожалуй, ярчайший пример такого владельца. Делать у него можно только то, что он приказал, и так, как он считает нужным. Хотите прочувствовать, каково с ним работать, найдите в Интернете аудиозапись планерки, которую ведет Габрелянов, матеря на чем свет стоит своих редакторов: «Мне вот никто шанса не давал, знаете, никто, бл…дь, в жизни не давал шанса! Я сам шел напролом, через уголовные дела, бл…дь, через пи…диловку сына губернатора в кабинете, я сам шел! Вы че думаете, просто так, бл…дь, Арама Ашотовича пригласили на день рождения к [замглавы администрации президента Алексею] Громову, бл…дь? Потому что я въе…вал 25 лет, бл…дь, на это, а вы хотите, не въе…вая, сидеть, бл…дь, из огня каштаны таскать. Ни…уя не выйдет, бл…дь! Или вы че думаете, вы въе…ваете, что ли, щас?…уй на рыло, бл…дь, кто здесь въе…вает!»

С таким владельцем можно работать, только совершенно не обладая чувством собственного достоинства. Конечно, не все им обременены, но большинство представителей нашего цеха все же стараются сохранить к себе уважение.

3. Светский лев. Этот тип собственника был особенно широко распространен в 90-е годы, но часто встречается и сейчас, в том числе среди людей, которые сами СМИ не владеют, но представляют интересы корпоративных владельцев. СМИ нужны такому человеку, потому что быть медиамагнатом — это полезно с социальной точки зрения.

«Светский лев» — название условное: главное, что такой человек через владение СМИ повышает свой вес в том или ином сообществе или даже входит в это сообщество «с нуля».

Издатель модного журнала, хозяин сайта, который все читают по ссылкам на Фейсбуке, — такой человек зван на все правильные тусовки, ему все рады, все, кого наш герой побаивался, пока не заработал денег торговлей какими-нибудь гвоздями или цементом, хотят попасть в журнал и подлизываются.

Видал я и богатых персонажей, которые благодаря медийному бизнесу начинают общаться с интеллектуалами, раньше воротившими от них, необразованных, нос. Это не всегда понты, люди действительно работают над собой, выспрашивают, какие книги им прочитать, и действительно читают не только чтобы щегольнуть цитатой.

Есть еще политическая разновидность светского льва — это обычно депутат, который, становясь владельцем СМИ, приобретает особый вес среди себе подобных.

В целом это не худшие владельцы, потому что их интересы совпадают с интересами главреда, желающего сделать популярное, модное, но не желтое СМИ. Эти хозяева не боятся политической фронды — в обществе она только придает им веса — а бизнес их часто недостаточно велик, чтобы его интересы вступали в конфликт с редакционной независимостью.

Проблемы начинаются, если редакция ненароком заденет кого-то из важных для владельца светских — или политических — знакомых. По мере того, как таких знакомых становится все больше, множатся и неприятные ситуации. Владелец начинает настойчиво предлагать дать слово кому-то из приятелей или написать об интересном благотворительном проекте другого. Если главред отказывается, с ужасом представляя себе, на что будут похожи такие материалы с точки зрения читателей, раздосадованный владелец начинает подчеркнуто разговаривать с главредом на бизнес-языке: мол, что-то ты, брат, свои KPI не выполняешь, а EBITDA у тебя и вовсе никуда. В этот момент главреду пора уходить: ничего хорошего уже не будет.

Работать с таким хозяином может и мастер-ремесленник. Только ему надо понимать, что такая работа — не очень надолго. Полезно представлять себя персонажем компьютерной игры, у которого ограниченное число «жизней».

4. Корпорация. Мне довелось работать в двух таких — Sanoma и Axel Springer. Это отличные владельцы для главреда, желающего делать СМИ по своему усмотрению. Единого хозяина здесь, понятно, нет, — есть советы директоров и всяческое коллегиальное руководство, цель которого — сделать так, чтобы перед высшим начальством не отвечал по возможности никто. Соблюдать корпоративные процедуры, правильно планировать и отчитываться — не так уж сложно. Это вам не выслушивать матерщину Самодура, не думать о тысячах заложников-работников Олигарха, не отслеживать, с кем Светский лев обнимался на последней тусовке журнала GQ. В редакционную политику начальство корпораций старается не вмешиваться — незачем, не дай бог, выйдет скандал. Менеджеры таких компаний к тому же часто высокопрофессиональные люди, просто без особых предпринимательских талантов. Работать с ними бывает удобно и приятно. В «Шпрингере» я многому научился с точки зрения ремесла.

Помимо всего прочего, большие корпорации умеют и любят обеспечивать работникам комфортные условия. Тут и хорошие «белые» зарплаты, и соцпакеты, и удобные офисы — нанимать редакцию на таких условиях для главреда одно удовольствие.

Вот только немалую часть времени у главреда издания, работающего в такой конторе, занимает «офисный футбол». Он тоже полноправный участник бюрократических игрищ и обязательной подковерной грызни и лизни. Он должен знать о скрытых интересах всех смежников — рекламной службы, отдала дистрибуции, производственников, финансовой группы — и понимать, кто к кому ходит просить, предлагать и жаловаться. Он должен просиживать задницу на многочасовых «митингах», рисовать презентации, месяцами согласовывать бюджеты. Короче, требуются социальная изворотливость и много терпения. Результат, впрочем, обычно стоит затраченных усилий.

5. Меценат. Это редчайший, драгоценный тип владельца: человек, которому нравится, как работает та или иная редакция, и он помогает ей преодолевать превратности судьбы вроде растущего порога вхождения на рынок, инертности рекламодателей и собственного раздолбайства. От Светского льва Меценат легко отличим: у него отсутствуют амбиции и он обычно не хочет «светиться». Медиамеценатом был, например, покойный сооснователь «Яндекса» Илья Сегалович, который о своих безвозмездных вложениях в СМИ не распространялся, и я тоже не буду. Меценат тратит деньги на медиа без всяких внешних условий — просто верит в их социальную роль и хочет быть причастным к ее выполнению. Главная проблема с такими людьми в том, что они смертны. Найти другого мецената взамен прежнего никому еще на моей памяти не удавалось.

Работать с Меценатом — мечта любого мастера-ремесленника, только есть опасность потерять квалификацию. Все-таки быть реципиентом благотворительности — не то же самое, что делать рыночный продукт.

6. Профессионал. Этот, мой любимый тип владельца воплощал в себе Дерк Сауэр, основатель издательского дома Independent Media. Я уже не раз упоминал его в этой книге и скажу еще раз, что больше ни с кем мне не было так комфортно работать. Саэур и сам был редактором, прежде чем заложил дом, чтобы открыть медиакомпанию в Москве в самом начале 90-х. Он понимал, как устроен этот бизнес в условиях зрелого рынка, и старался не понижать планку. При этом не обладал апломбом Самодура: в понятных ему этических и профессиональных рамках он допускал любые структурные и контентные эксперименты. Сауэр спрашивал с редакторов за результат ровно тогда, когда спрашивать уже было можно, а перед тем проявлял уважение и давал работать. Больше того, он служил для своих редакторов надежной «крышей» от претензий со стороны чиновников и рекламодателей, флегматично выслушивая вопли и брань, только чтобы, дождавшись конца извержения, кротко объяснить, что так уж устроены настоящие медиа.

У владельца-профессионала всегда есть журналистский опыт, и не в какой-нибудь богом забытой региональной газете, а в серьезном СМИ. Он коллега, представитель одного с главредом цеха, и это дорогого стоит. У такого человека обычно нет интересов вне медиа, и это помогает исключить конфликты, которые обычно сильнее всего портят главреду жизнь.

Мне повезло оказаться в компании Сауэра в 1994 году. С тех пор я так и не нашел второго такого владельца СМИ, хотя имел дело и с еще одним интересным профессионалом — основателем Украинского медиахолдинга Борисом Ложкиным. Он тоже был когда-то талантливым редактором и хорошо понимал разные грани своего бизнеса. Тоже не вмешивался в дела моей редакции, хоть иногда и горько жаловался, когда на него давили извне. Тоже не проявлял склонности к самодурству.

Надо сказать, что и Сауэр, и Ложкин продали свои бизнесы. Владелец-профессионал много работает, потому что ему это нравится и потому что его цель — заработать побольше денег тем, что он хорошо умеет. Но именно поэтому годам к 50, а то и раньше, он устает. На его место непременно приходит представитель одного из вышеописанных типов, и это всегда ухудшение, пусть и не всегда фатальное.

Понимать, каков у вашего СМИ владелец, чем он мотивирован и чего в связи с этим захочет от главреда, полезно и рядовым сотрудникам редакции. Меня часто удивляло нежелание профессиональных журналистов разобраться в структуре собственной компании, узнать побольше о владельце, хотя бы мысленно представить его героем статьи. Думали бы об этом побольше — реже бы жаловались на неожиданные закрытия редакций, скандалы со снятием материалов и появлением «джинсы», «протекающие» на головы сотрудников капли нелогичного начальственного гнева.

Ну и неужели не интересно узнать, то ли требует писать главред, чего от него хочет «хозяин»? Ведь слова Волина, уверяю вас, справедливы далеко не во всех редакциях, применимы далеко не ко всем собственникам.

19. Заповеди главреда

Так получилось, что большую часть моей жизни в ремесле я провел в должности главного редактора. Впервые эту должность я занял в 26 лет в забытой теперь всеми газете «Капитал», а «Ведомости» наша команда запускала, когда мне было 27. Иным из коллег эта участь выпадала, когда они были еще моложе: Александр Локтев, о котором я уже упоминал в этой книге, возглавил редакцию «Коммерсанта» в 26, Владимир Бородин руководил «Известиями» в 25, Тамара Бабакова стала главредом украинского еженедельника «Фокус» в 22, Илья Красильщик и Шахри Амирханова в 21 год начальстовали, соответственно, в журналах «Афиша» и Harper’s Bazaar. Теперь молодые главреды — не редкость: вместо того чтобы десятилетиями нарабатывать мастерство, довольно неопытные люди оказываются во главе больших команд, делающих сложные журналистские продукты. Наверное, можно даже говорить, что это отдельная профессия. На одной закрытой встрече московских главредов с важным чиновником в начале 2000-х чиновник попросил, чтобы, не дай бог, ничто из сказанного не оказалось назавтра на страницах изданий. «Как можно, мы же главные редакторы, а не журналисты», — серьезно произнес один из участников встречи. Я аж чаем поперхнулся; теперь понимаю: можно и так. Я видел успешных главредов-менеджеров, главредов-пиарщиков, главредов-политиков, главредов-идеологов.

Для меня все эти функции — чужие. Мне кажется, главред — это как, к примеру, ювелир Михаил Перхин, чья мастерская сделала для Фаберже некоторые из императорских яиц. Начальник артели, сам способный выполнять ручную работу, человек, не отрывающийся от ремесла. Чтобы быть таким главредом, надо все-таки и репортером несколько лет поработать.

В 2011 году сайт Openspace.ru собрал от 10 главредов по десять «заповедей». Мои такие (буду комментировать по ходу):

1. Не прогибаться перед собственником и издателем, принимать решения только по профессиональным критериям. (Это урок из предыдущей главы. По закону за главредом последнее слово по важнейшему для СМИ вопросу — что публиковать, а что нет. Этим правом надо иметь смелость пользоваться, исходя при этом только из своего представления о том, что нужно и что не нужно читателю. Собственно, право в некотором смысле решать за читателя — довольно экзотическая, но все же привилегия главреда, за которую не грех и побороться. Иногда ведь читатель и не знает, что именно ему нужно, пока кто-то ему не покажет, — вот тут-то у СМИ и появляется возможность сделать что-то полезное, что-то изменить в мозгах той части аудитории, которая к изменениям открыта).

2. Не лезть в коммерческие дела, если не просят, не пускать коммерсантов в редакционные дела, даже если просятся. («Китайская стена» должна быть одинаково непроницаемой с обеих сторон. Рассказывают, что в 2011 году заместитель главного редактора «Газеты. ру» Роман Баданин потребовал от рекламного отдела убрать с сайта рекламу партии «Единая Россия», которую он считал позорной для ресурса. Последовал конфликт с издателями, и Баданина уволили. Если он и вправду требовал снять баннер, с ним поступили правильно: если мешать коммерсантам размещать на принадлежащих им площадях все, за что они могут получить деньги, они тут же придут за «твоими» площадями, и тебе будет нечего возразить: ты же лезешь в их дела! Помогать продавцам можно, разве что когда они попросят, к примеру, поделиться контактами или сходить на встречу с важным клиентом, чтобы рассказать ему про издание).

3. Ничего никогда не бояться, не думать, что будет, если напечатать какой-нибудь достоверный материал. (Тут все и так ясно. Страх ведет к самоцензуре. Единственный легитимный вопрос для редактора — правда ли то, что написано, и если правда — совершенно неважно, кому она выгодна).

4. Если собственник, издатель или какие-нибудь внешние люди льют на тебя кислотный дождь, не позволять ему просачиваться на команду. (Для меня это самый важный принцип: главреду платят больше, чем репортерам, которые нередко больше работают, как раз по той причине, что он должен держать над редакцией своего рода зонтик, внушать сотрудникам уверенность в том, что они не одни, что тот, кто стоит за ними, сделает все, чтобы выручить их в трудной ситуации. Без такой уверенности непонятно, зачем хорошему журналисту работать именно в этой редакции. Сейчас редакторы задавленных цензурой СМИ часто распекают репортеров после звонков из Кремля или от собственника, — эти люди, на мой взгляд, трупы с точки зрения ремесла).

5. Отказаться от корпоративной машины, личной секретарши, кабинета. Сесть в одну комнату с репортерами или как минимум с другими редакторами. (Казалось бы, не так уж важно, где сидит главный редактор. Но ты не чувствуешь редакцию, когда сидишь отдельно от нее, не можешь что-то на лету подсказать, помочь нужной ссылкой или телефонным номером, утешить, посоветовать. В кабинет не всякий ведь понесет свои слезы и неудачи, а сидя в ньюсруме со всей командой, многое замечаешь и выбираешь, в чем участвовать, а в чем нет. Жаль, что сейчас повсюду ликвидируют курилки: я в них много поработал, придумал сотни поворотов тем, вытер декалитры девичьих слез. На мой взгляд, если главред не участвует в производственной текучке, его работа во многом теряет смысл и главредские функции берет на себя кто-то другой — тот, кто сидит с журналистами рядом. Когда редакция слишком большая и всех журналистов невозможно охватить взглядом, полезно посадить вместе всех ключевых редакторов. В «Ведомостях» комната, где они все собраны, именуется Аквариумом — у нее всегда была стеклянная стена, через которую видно ньюсрум. По крайней мере с самыми важными участниками процесса главред в такой комнате общается постоянно. Некоторые любители кабинетов жалуются на шум, на то, что их отвлекают, — у этих людей проблемы с ремесленными навыками. Нормальный журналист способен — и любит — писать в любых условиях, делать несколько дел одновременно. Я не раз видел, как вновь пришедший редактор забивается в кабинет — и жизнь редакции идет своим чередом. Окрестр тоже ведь может играть, не глядя на дирижера, — но так слушатели лишаются особенной трактовки произведения, за которую и дирижеру, и главреду деньги платят).

6. Обязательно редактировать какое-то количество текстов руками. (Журналистика — это ремесло. Ремесленник будет уважать другого ремесленника, только если тот продемонстрирует впечатляющие навыки. Если главный редактор не в состоянии улучшить тексты своих журналистов, непонятно, почему в названии должности присутствует слово «редактор». Улучшение должно быть очевидно автору, или, по крайней мере, редактор должен быть способен убедительно объяснить, почему он что-то меняет, что-то выбрасывает, а где-то требует добрать материал. «Должностным авторитетом» не задавишь неуважение со стороны авторов. А ведь довольно часто бывает, что рядовые журналисты — не менее, а то и более квалифицированные ремесленники, чем главред. В «Ведомостях» я платил большую зарплату правительственному корреспонденту Александру Беккеру, чем получал сам: я никогда не смог бы принести из Белого Дома те эксклюзивы и блестящие интервью, которые притаскивал Саша. Он просто не хотел быть начальником. А мое право начальствовать он и другие асы признавали, потому что я правильно задавал вопросы, представлял себе, как украсить сданный впопыхах текст, как соорудить материал из кусочков, собранных разными журналистами. Иначе говоря, умел на приемлемом для них уровне делать их работу. Так же, кстати, и программистам бессмысленно назначать ничего не понимающего в их деле начальника: будут посмеиваться за спиной и обманывать, глядя в глаза. В редакции такое не менее опасно).

7. Ответсек — это ты. (О структуре редакции мы поговорим в следующей главе. Здесь достаточно, наверное, сказать, что наем ответственного секретаря — или, если речь идет о сайте, отдельного выпускающего — это капитуляция со стороны главреда. Он должен сам контролировать все редакционные процессы, понимать систему дедлайнов и, в идеале, присутствовать при сдаче в печать каждого номера бумажного издания. Иначе будут проблемы, как со знаменитым текстом Владислава Бородулина в «Коммерсанте» о том, как тогдашний премьер-министр Евгений Примаков не полетел в Штаты, узнав об американских бомбардировках Сербии. Главный редактор газеты Раф Шакиров не только не присутствовал при сдаче номера — до него не смогли дозвониться, чтобы обсудить эмоциональный текст, в котором Бородулин писал: «Евгений Примаков уже в самолете, летящем в Вашингтон, отменил свой визит в США. Тем самым премьер-министр России сделал свой выбор — выбор настоящего коммуниста. Большевика, готового полностью пренебречь интересами свой Родины и народа в угоду интернационализму, понятному только ему и бывшим членам КПСС». Текст, открывавший номер, с утра поразил главреда, который потом извинялся перед Примаковым; Бородулину пришлось в скором времени редакцию покинуть. Всего этого безобразия можно было избежать, если бы главред делал свое дело, выпускал газету, знал, что в ней на первой полосе. Если ты это делаешь, ответственный секретарь — или «выпускающий», как ни назови — тебе ни к чему).

8. Доверять своему арт-директору. (Артдир — это тоже в некотором роде главный редактор, только он редактирует визуальную часть издания. Наняв человека, которому он готов это доверить, главред, по сути, берет на себя обязательство ему верить, не контролировать его по пустякам, дать право принимать решения — например, какой может, а какой не может быть обложка журнала. В идеале главред и арт-директор — это важнейший альянс в редакции: оба они разными средствами стремятся донести до читателей некий единый образ издания. Если доверительные отношения с артдиром не складываются, надо искать другого).

9. Максимально тщательно обсуждать темы до того, как журналисты начнут над ними работать. Говорить с журналистами по мере работы над материалом. (Это обычная редакторская функция. Я верю, что главный редактор — такой же редактор, как и прочие, просто он берет на себя самые важные материалы, а иногда «затыкает дыры», когда кто-то из линейных редакторов в отпуске или занят чем-то полезным. С этими материалами надо делать обычную линейную работу — не только чтобы коллеги не теряли к главреду профессиональное уважение, но и чтобы не терять квалификацию. Мало ли чем еще придется заниматься в жизни; я, например, сейчас зарабатываю на хлеб сочинением колонок, и редактируют меня, — так вот, я знаю, о чем думает редактор, читая мой текст, и умею угадывать вопросы заранее. А не вел бы репортеров сам — мучился бы теперь, как мучились со мной некоторые из них, не умея только мне ответить).

10. Знать как можно больше про личную жизнь своих журналистов. Быть готовым им помочь в нестандартных ситуациях. (Мне эта функция всегда давалась плохо: я нелюдим, у меня низкий эмоциональный интеллект. К счастью, рядом во всех проектах оказывались более одаренные с этой точки зрения люди. С их помощью мне иногда удавалось помочь людям, не решавшимся об этом попросить, — когда деньгами, когда изменением режима, когда переводом на другую работу. Ждешь, когда попросят, — будешь терять ценных людей, часами уговаривать их не уходить. А то и прозеваешь «бунт на корабле»: кто-нибудь хитрый настроит команду против тебя и подсидит. У меня была такая ситуация, когда человек, — вполне квалифицированный, — которого пристроил в редакцию один из акционеров, занялся политическими играми, в итоге которых видел себя главредом. Мне рассказали, я в открытую, довольно резко поговорил с ним, и он прекратил попытки сесть на мое место, а вскоре ушел из редакции. Если бы не было у меня доверительных отношений с коллегами, так бы и не понял, что происходит).

Это — мои представления о функциях главреда. Моя гораздо более удачливая преемница на посту главреда «Ведомостей» Татьяна Лысова, понятное дело, в чем-то мыслит похоже, но у нее несколько другая десятка:

1. Умей вежливо говорить «нет» кому угодно.

2. Не дружи с героями публикаций.

3. Смотри на свое издание глазами читателя.

4. Следи за настроениями и интересами своей аудитории.

5. Подвергай сомнению все, не верь до конца никому.

6. Работай руками, а не лицом на тусовках.

7. Будь готов признать и исправить ошибку. Изданий без ошибок не бывает.

8. Не забывай, что без своих журналистов ты — никто. В лучшем случае — бывший хороший журналист.

9. Право на ошибку есть у всех, включая главного редактора.

10. Помни: все, что ты говоришь, даже твоя личная точка зрения, обязательно будет трактоваться как позиция твоего издания.

Гораздо более «социальная», чем я, Лысова хорошо понимает, что дружба — опасная штука, большой шаг к самоцензуре. Поэтому так важно умение говорить «нет» — но говорить так, чтобы не обидеть.

А вот еще подборка «заповедей» из того материала — но только тех, с которыми я согласен. Остальные гуглите сами.

Андрей Горянов, главред Slon.ru:

Рвать каноны. Делать все не так, как делают другие. Постоянно придумывать что-то новое: формы, ходы, повороты. Придуманные форматы быстро перенимаются, поэтому нельзя стоять на месте — каждый день надо делать новые шаги.

Максим Ковальский, бывший главред журнала «Власть»:

Не бойся обвинений в джинсе. Тебя будут обвинять в публикации заказных материалов, поскольку пресса в целом считается продажной. Однажды, в начале 2000-х, мы напечатали статью, в которой рассказывалось, что для создания ягодного цвета и запаха производители йогуртов используют каких-то специальных толченых жучков (тогда это не было широко известным фактом). Вскоре в одной из федеральных газет нас обвинили в публикации заказухи и даже догадались, откуда растут ноги. Жучки в йогурте — это очевидный заказ. Чей же? Давайте подумаем. Люди едят йогурт на завтрак. А что еще люди едят на завтрак? Правильно, яйца. Теперь понятно: куриное лобби через прессу мочит йогуртовое.

Лучше пропустить тему, чем пропустить говно.

Не заставляй подчиненных работать. Огромного количества времени и усилий начальства в организациях чиновничьего типа требует контроль за работой подчиненных, которые всегда норовят минимизировать свои трудозатраты. В журнале бессмысленно держать таких людей. Пусть работают только те, кому не лень и интересно. Их и контролировать не надо. Остальные отсеются сами собой.

Твое время целиком принадлежит твоим подчиненным. Любой сотрудник, принимающий участие в работе над номером, вправе обратиться к тебе с вопросом. Единственным основанием для того, чтобы отложить его немедленное рассмотрение, может служить рассмотрение другого вопроса, заданного другим сотрудником. Если ты отмахиваешься от вопросов, ты демотивируешь сотрудников.

Галина Тимченко, главред «Ленты. ру»:

Будь тверд, спокоен и угрюм. Как только главред выдохнул и решил, что сделал издание своей мечты и может наслаждаться плодами своего труда, издание явно начинает болеть. Иногда умирает.

Не нужно навязывать журналисту тему. Если ему неинтересно что-то писать, никому не будет интересно это читать.

Не бывает удобных журналистов, лучшие тексты, как правило, пишут довольно неприятные люди. Хороший человек — это не профессия.

Сергей Пархоменко, бывший главный редактор журнала «Итоги»:

Крайне важно уметь иногда посмотреть на совершенно готовую, сделанную работу, полюбоваться тем, как все аккуратно прилажено, как все отшлифовано, начищено, упаковано, — и решительно выкинуть к чертовой матери. И начать сначала. Совершенно сначала. Точно так же важно уметь, если надо, сменить первополосную «шапку» ежедневной газеты на совершенно другую за час до подписания, еженедельного журнала — за четыре часа, а ежемесячника — за сутки.

Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под каким предлогом нельзя разрешать людям в редакции пить водку непосредственно на рабочем месте. Если для этого потребуется драться — надо драться. Если при этом обзывают «держимордой» — надо пропускать мимо ушей.

Я не зря привожу здесь эти цитаты — большинство из них еще пригодится нам в разговоре о том, что такое хорошая и плохая редакция.

20. Мы — секта

«Я все еще помню, с каким трепетом вошла в холл дома номер 444 по Мэдисон = авеню и увидела на стене обложку за эту неделю, увеличенную и подсвеченную. Снаружи имя Newsweek украшало верхушку здания. Его было видно за много кварталов. Мне было 22 года, когда меня наняли секретарем к редактору отдела национальных новостей…»

Так начинаются восмпоминания о журнале Newsweek Элинор Клифт, одного из самых авторитетных политических журналистов Америки. Клифт проработала в журнале полвека, застала и шикарный ресторан Top of the Week на верхушке редакционного здания, оформленный великим архитектором Юймин Бэем, — там брали интервью у Роберта Кеннеди, — и номера в Уолдорф-Астории для сотрудников, задержавшихся допоздна при сдаче номера, и книги из собственного материала, которые Newsweek выпускал по итогам президентских выборов.

Теперь нет больше такого журнала. Но Клифт было что вспомнить — и про щедрость издателей, и про милые странности редакторов, и про самоотверженность коллег.

А вот, казалось бы, совсем другая история — про редакцию, не просуществовавшую и двух лет. «Никто вне стен здания не знал, чем мы занимаемся… Офис был распланирован как попало, места на всех не хватало, было ощущение стартапа — мы и работали как стартап. В те первые несколько месяцев у нас были еженедельные happy hours и посиделки. Я терроризировал коллег, запуская над столами AR-дрон первого поколения. Наша первая праздничная вечеринка была прямо в офисе. Я выиграл конкурс на самый уродливый свитер, обогнав издателя. Мы все нажрались, а некоторые потом заснули в баре».

Это Питер Ха, бывший редактор отдела технологий в запущенной News Corp. Руперта Мердока Ipad-газете The Daily. Проект сдулся быстро, но тем, кто в нем работал, было интересно вместе, и воспоминания у них остались в целом приятные.

Ну и третий сентиментальный рассказ — моего двоюродного брата, Алексея Бершидского.

«Вспоминал сегодня те первые дни в октябре 93-го. Комендантский час, нас развозят по домам по пустым темным улицам на „жигулях“ — „четверках“. А мы делаем это новое телевидение. То есть я-то, сопляк 20-летний, не делаю, конечно. Я так, мимо стою, патроны подтаскиваю. А делают звезды, небожители, с которыми и по одним коридорам-то ходить неловко. И молодые да ранние делают, замечательные ребята-корреспонденты, которым тоже респект и уважуха. И, помню, огромная честь тогда — просто быть, если что, на подхвате». Это Леша про телекомпанию НТВ — не нынешнюю, понятно.

Ни одно СМИ — не навсегда. Какому-то суждено прожить почти 90 лет, как Newsweek, другое просуществует год с небольшим и закроется, не оправдав коммерческих ожиданий инвестора, третье вроде бы и живо — называется так же, даже логотип похож, — но на самом деле умерло или переродилось внутри. Смысл существования СМИ, однако, не только в коммерческом или концептуальном успехе, но и в том, чтобы те, кому довелось работать в редакции, вспоминали о ней с благодарностью и ностальгией.

Тем, кто рассматривает журналистику только как бизнес, эта мысль может показаться крамольной или просто нелепой: ведь СМИ создаются ни в коем случае не для своих сотрудников!

Это как посмотреть. Иной раз совсем нежизнеспособен проект — а и читатели его помнят, и идеи подхватываются, не умирают, и бывшая команда, разбредясь по рынку, делает его в целом лучше. Это я и про «старое НТВ», и про недолговечный журнал «Столица», когда-то выходивший в ИД «Коммерсант», и, скажем, про еженедельник SmartMoney, главным редактором которого я когда-то был. Издатели-то, может, ничего и не заработали, а в целом медийная поляна чем-то да обогатилась.

Понятно, что с такой идеей нельзя браться за выпуск СМИ, но именно то, как чувствуют себя люди в редакции и чему они там учатся, становится иной раз главным и вовсе не бессмысленным итогом деятельности.

Сейчас я прячусь за чужими спинами, хотя у меня полно собственных сентиментальных воспоминаний. И о первом составе «Ведомостей», практически жившем в редакции — уходить оттуда не очень-то и хотелось. И о первом «Слоне», у которого редакции вовсе не было — вся работа шла через скайп и админку сайта, а встречались люди только в питейном заведении Rosso&Bianco на Садовом кольце, где тогдашний старший редактор Ольга Романова договорилась с владельцами, чтоб наших пускали сидеть, стучать по клавиатуре и пить только чай. И о SmartMoney, моем любимом проекте, в котором четыре редактора — Саша Малютин, Володя Федорин, Юра Грановский и я — пытались придумать неповерхностную деловую журналистику на русском языке. И о русском Newsweek, в котором команда выпустила 15 номеров «в стол» до официального выхода — и все равно сохранилась.

Но я не буду ни лить слезы, ни вспоминать веселые эпизоды из редакционной жизни. Эта книга — не мемуары.

Уже потом, когда либо не было самих изданий, либо делали их уже другие люди, совсем по-другому, я слышал от бывших коллег: «Это было лучшее место работы». Не забывая делить сказанное минимум на два, я все же радовался: что-то из этих редакций люди приносили с собой в новые.

Хорошая редакция — это не совсем место работы, конечно. Это всегда секта. Вот ее признаки.

1. Общая идея. Все или хотя бы большинство работающих в редакции должны верить в некую базовую миссию издания. «Ведомости» в свое время делались как первая в России ежедневка, в которой нельзя ничего разместить за деньги, кроме модульной рекламы. Отсутствие джинсы, непрогибаемость, честность с собой и с источниками — это и нынешние редакционные ценности. Наши журналисты — а прежний опыт у всех был разный — отказывались от взяток, в несколько раз превышавших годовой доход, потому что были в хорошем смысле сектантами. Никаких особых проповедей читать людям не пришлось — достаточно было дать им ощущение свободы и не показывать дурного примера. Сейчас, когда я об этом рассказываю, мне часто не верят: цинизма вокруг в 2013 году гораздо больше, чем в 1999–2000 м. Однако старожилы подтвердят: этический «цемент» в редакции имелся.

Впрочем, объединяющие ценности могут быть и не этического свойства: в SmartMoney, к примеру, мы стремились писать так, чтобы профессионал любой отрасли, читавший наш текст, не мог счесть его наивным. Я по утрам, до начала рабочего дня, читал коллегам лекции по бухгалтерии и финансам — пересказывал то, чему меня учили в бизнес-школе, — и народ приходил послушать и старался разобраться: многим хотелось разговаривать с источниками на равных и потом гордиться получившимся текстом. Получалось, конечно, не всегда, но старались все ключевые люди.

Мне нравится, когда удается создать некий заговор: журналисты видят, что не так в других местах, и стараются сознательно делать иначе. Многие используют в качестве «цемента» конкуренцию — обогнать всех на «поляне», написать первыми обо всем важном. Я тоже прибегал к этому трюку в «Ведомостях», но с тех пор понял его нелепость. По нынешним временам большая аудитория не у первого текста на тему, а у лучшего из 10 первых: так действуют социальные сети и dark social. Умные журналисты это видят и недоумевают, почему начальство настаивает на бессмысленной гонке. Так из редакции секту не сделаешь.

В иных изданиях цементирует не столько какой-то набор рабочих ценностей, сколько принадлежность почти всех сотрудников к одной субкультуре: есть целые редакции хипстеров (продукты LookAtMedia, «Большой город») или леваков (The Guardian), гламурных дам (Vogue) или йогов (Yoga Journal). Делать сайт или журнал для таких, как ты, — приятно и удобно.

Так или иначе, людей должна объединять какая-то идея, кроме своевременного получения зарплаты. Иначе это будет не совсем редакция, скорее «трудовой коллектив». Высказывания главных редакторов, которые я цитировал в предыдущей главе, это часто отражение «сектантских» ценностей.

2. Общая среда обитания. В хорошей редакции комфортно жить, как в какой-нибудь коммуне хиппи. Лучшие редакции — это открытые ньюсрумы, где люди сживаются с соседями, знают их привычки, слабости и увлечения, постоянно обсуждают и работу, и просто новости, и житейские истории. Здесь есть пара спальных мест, на которых можно перекантоваться, если домой ехать слишком поздно или не хочется. Здесь все время наливают чай и кофе, желательно хорошие, — эти два напитка всегда бесплатны. Здесь хорошо устроена техподдержка: если с компьютером что-то не так, не приходится ждать админов часами, да и сами машины, мониторы, клавиатуры — такие, какие люди купили бы себе, если бы выбирали сами. Теперь уже правильно позволять людям приносить свою технику, хотя большинство все еще ждет, что их обеспечат, и экономить на этих разовых тратах совершенно ни к чему: в рабочем процессе недостаток комфорта обойдется дороже. Здесь продуман вопрос записи с телефонов, стоят удобные стулья и соблюдается санитарная норма «плотности населения» — 4,5 кв. м на человека. Нет никаких идиотских офисных ограничений вроде дресс-кода или запрета развешивать по стенам любые плакаты, флаги, головы убитых оленей и что еще людям в голову взбредет. Вообще, хорошая редакция — это никогда не офис: здесь кладут ноги на столы, месяцами не убирают бумажные залежи, и — я убежден, что так должно быть — матерятся. Не обязательно все, но те, для кого это естественно. Офисная политкорректность — хорошая штука для корпораций, но не для коммун. В редакциях, где я работал, всегда много и весело ругались матом. Мне встречались люди, которые поначалу жаловались и краснели; через месяц они либо матерились громче всех, или умели пропускать ругань мимо ушей, или работали где-то еще, и никому было не жалко, что они не задержались.

В хорошей редакции часто создается внутренний жаргон, имеют хождение непонятные посторонним слова и выражения. В киевском «Фокусе» имело хождение слово «пепяка» означавшее любую штуковину или элемент оформления. В «Ленте. ру» нечто убедительно выглядящее, но бессмысленное, называют словом «лукэндфил». Кто придумал тот или иной «термин», никто уже не помнит, словечки передаются «из поколения в поколение».

Редакция — это коммуна, в которой частного пространства у людей почти нет, но им оно и не очень нужно (хотя я знал одного репортера, который запирался в туалете, чтобы обдумать текст, — ему бывало органически необходимо побыть одному). Максим Ковальский, «выросший» в ИД «Коммерсант», когда это еще была мощная секта — даже Леонид Парфенов снял о ней фильм, — не напрасно писал, что время главреда должно «полностью принадлежать его подчиненным». А как иначе: «начальник» и «подчиненные» на самом деле члены коммуны.

3. Сеть социальной поддержки. В хороших редакциях люди проводят вместе не только рабочее, но и свободное время. Вместе ходят на концерты, в бары, на футбол. И их не надо заставлять или уговаривать: сами хотят. Хорошо, если вместе тусуются не только журналисты и редакторы, но и визуальная служба: так бывает крайне редко, но если уж получилось — такой редакции все нипочем. Это, впрочем, только начало; плоха та редакция, которая не самоорганизуется в критической ситуации, — условно, не выстраивается в очередь сдавать кровь, если на кого-то из коллег напали бандиты, не собирает без напоминания деньги на похороны кого-то из близких. Если девушку-репортера бьет пьяный бойфренд, ее коллегам по правильной редакции на это не наплевать. А в ситуации, когда коллективная помощь не требуется, в правильной редакции всегда можно найти кого-то одного, кто поможет — или просто даст выплакаться в жилетку, или задействует свои связи, чтобы сделать что-то нестандартное.

4. Сухой закон в рабочее время. Одна только вещь совершенно недопустима в редакционной «коммуне» — выпивка во время работы. Помните цитату Сергея Пархоменко в предыдущей главе? «Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под каким предлогом нельзя разрешать людям в редакции пить водку непосредственно на рабочем месте». В газете «Сегодня», где Пархоменко работал до того, как стал главредом, нередко выпивали до сдачи номера, и хотя редакция газеты состояла из сильнейших профессионалов своего времени и была, по отзывам в ней работавших, настоящей сектой, водка ее ослабляла и вызывала постоянные конфликты. Ни один журналист не хочет, чтобы над его текстом тупил пьяный редактор. Ни один редактор не желает принимать бессвязную писанину персонажа, слишком близко к сердцу принявшего книги Хантера Томпсона, и тем более задавать этому персонажу дополнительные вопросы. Каких дров может наломать бухой верстальщик, нечего и говорить. (Помянул бы здесь пьяного корректора, но ни разу в жизни такого чуда не видел).

В одной из редакций — в какой, не скажу — мне не удалось внедрить правило Пархоменко. Я уговаривал, ругал, материл двух ценных коллег, которые взяли за правило пить водку за обедом, а потом возвращаться на работу, — все было без толку. Я до сих пор считаю, что проект прожил бы дольше, если бы я сумел настоять на своем.

В наше время «нулевую терпимость» надо, наверное, распространить на любые психоактивные вещества, кроме марихуаны. У меня бывали сотрудники, которые употребляли ее на работе, и хотя скорости это им не прибавляло, оснований для жесткого запрета я не вижу. А вот от тяжелых наркотиков, к которым я отношу и алкоголь, вред очевидный и страшный.

Пятым признаком секты, наверное, могло бы стать наличие харизматического лидера, но я не верю в его необходимость. Хорошо, если главреда уважают и он включен во все неформальные процессы в редакции, но это только бонус. Я видел редакции, в которых главреды менялись, а организм секты сохранялся и главредов тоже «напитывал» общими ценностями. Вот старый «Коммерсант», к примеру, был таким.

Впрочем, самому мне всегда было удобнее использовать диктаторские полномочия главреда, чем проводить часы и дни в поисках консенсуса. Только в SmartMoney я старался этого избегать (о том, как там была устроена работа, речь пойдет в следующей главе). А в «Слоне» к примеру, с нежеланием тратить время на согласования с коллегами была связана моя серьезная неудача как главреда. Через год после запуска сайта я предложил коллегам переключиться с сочинения традиционных текстов, которых, на мой вкус, стало многовато, на сбор и литературную обработку «показаний» экспертов, бизнесменов, участников событий. Некоторым не понравилась эта идея: они решили, что от них теперь требуется не журналистская, а секретарская работа. Со мной стали общаться посредством официальной переписки, требовали от инвестора, Александра Винокурова, чтобы он заменил меня как главреда, но увольняться сами не желали — требовали компенсаций. Винокуров тогда поддержал меня: новая схема позволяла срезать расходы. Из редакции ушли со скандалом девять человек. Это была серьезная потеря: на некоторых из них я привык полагаться. Кроме того, это были люди, от которых во многом зависела магия редакции, ее целостность как секты.

«Слон» выжил и здравствует до сих пор, уже в следующей инкарнации. Скандалы, конфликты, расколы не мешают, в конечном счете, продолжению проекта и не разрушают продукт: он может даже улучшиться. Но магия уходит, секта разрушается. Бывшие сотрудники «Слона» с ностальгией вспоминают именно первый состав, до раскола. Про «лучшее место работы» я слышал и от некоторых из девятерых ушедших.

Когда у создателя НТВ Владимира Гусинского отобрали бизнес за долги госструктурам, много говорили об «уникальном журналистском коллективе» НТВ. Сейчас это выражение или аббревиатуру УЖК употребляют только с иронией: мол, что вообще может быть уникального в любом коллективе. Этот разбежится — другой наберем. Но вот мой двоюродный брат Леша, работавший и на «том», и на более позднем НТВ редактором, и сейчас помнит именно редакцию, сложившуюся там в самом начале. Большинство ее сотрудников до сих пор на телевидении, многие сделали карьеру, но наверняка и они тоже понимают, что стояло за технически неверным словом «уникальный». Секта, коммуна, нечто большее, чем совокупность наемных сотрудников. Правильная редакция.

21. Небизнес-процессы

Весной 2013 года исполнительный директор Газеты. ру Дмитрий Сергеев в своем Фейсбуке объяснил увольнение главного редактора Михаила Котова. «Сегодня утром на планерке я был представлен в должности исполнительного директора Газеты. ру с прямым подчинением всех отделов, — писал Сергеев. — Ранее все отделы подчинялись главному редактору, и он отвечал за все, что происходило на Газете. Теперь по новой структуре редакция, разработка, маркетинг и коммерция подчиняются непосредственно мне. С категорическим несогласием выступил Михаил Котов, заявив, что он не может далее продолжать работать в подобных условиях и просит об увольнении по собственному желанию. Почему мое назначение вызвало такую бурю негодования со стороны Миши, я объяснить не могу. За те полтора года, что нам довелось работать вместе, никаких проблем или серьезных разногласий у нас не было. Были разные взгляды на определенные бизнес-процессы, но не более того».

Самое интересное было впереди. Кто-то из комментаторов спросил Сергеева: «Дима, а что за бизнес-процессы в редакции происходят?» Исполнительный директор отвечал: «Все очень просто — работа службы новостей, службы выпуска, загруженность сотрудников, штатные и внештатные сотрудники и т. д. Газета. ру сейчас производит всего лишь 100 новостей в день. Это неприемлемо для издания такого уровня. Этот бизнес-процесс нужно менять. Смотреть на сотрудников, их занятость, загрузку, источники информации и т. д.»

Я исправил здесь грамматические ошибки в тексте Дмитрия Сергеева; дело не в них: он ни черта не понимает в том, как работают редакции. Никаких бизнес-процессов в них не бывает, потому что это не корпоративного типа структуры. В бизнес-школе у меня был предмет под названием Organizational Behavior — организационное поведение. Редакция, к которой применимо это словосочетание, — мертвый организм, не способный никого удивить. Сейчас я попытаюсь объяснить, какие процессы на самом деле существуют в редакции. Начну немного издалека.

В колонке для украинского Forbes Елена Евграфова, моя бывшая подчиненная, а ныне главный редактор русской версии Harvard Business Review, так вспоминала первые месяцы существования «Ведомостей», в которых мы оба приступили к работе еще до запуска: «Я помню, как с нуля создавались бизнес-процессы в газете, где я работала. Главный редактор, молодой человек, немного панк и левак, презирающий все, сковывающее свободу личности, искренне верил, что команде единомышленников правила не нужны. Довольно скоро стало ясно, что если установленных правил нет, каждый начинает изобретать собственные. Тогда появилась „догма“ (свод инструкций о том, как писать заметки), книга стиля (правила относительно языка и словоупотребления), затем был введен порядок сдачи полос в корректуру и на верстку, а также определено множество других мелких процессов, без которых никакое дело не может нормально развиваться».

Эти воспоминания, мягко говоря, не совпадают с моими (и нет, я никогда в жизни не был леваком). Уже не раз упоминавшуюся в этой книге Догму, включающую руководство по стилю, мы с коллегами написали чуть ли не первым делом. Да и порядок сдачи материалов, конечно, тоже установили загодя — иначе газету не получилось бы сдавать. Мы скопировали систему у The Moscow Times, в которой некоторые из нас работали. Я потом воспроизводил эту схему с небольшими изменениями во всех печатных изданиях, которые редактировал и консультировал. На самом деле это просто каталог с папками на сервере. Папки такие (названия могут варьироваться, но принцип всегда один):

1. ТЕКСТЫ

2. РЕДАКТУРА

3. В КОРРЕКТУРУ

4. ИЗ КОРРЕКТУРЫ

5. ИЛЛЮСТРАЦИИ

6. ВЕРСТКА

В первую папку я, собрав заявки с отделов, выкладывал расписание номера — какие материалы на какие полосы ожидались. Заявку писали в едином формате, вот таком:

КОНФЕТЫ (Иванов, 3000) — Главный санитарный врач Геннадий Онищенко запретил ввоз украинских сладостей.

Автору Иванову из этой строчки было ясно, что ему надо написать 3000 знаков текста, а файл назвать «конфеты». Свой исходный текст Иванов писал и постоянно сохранял (в конце 90-х постоянное нажатие cmd-S было у нас вроде нервного тика: это теперь текст почти невозможно потерять) в папке ТЕКСТЫ. Закончив, перекладывал файл в РЕДАКТУРУ. Там текст правил редактор и либо возвращал его автору на доработку — в ТЕКСТЫ — или перемещал файл В КОРРЕКТУРУ, снабдив название файла двумя новыми элементами — номером страницы и своими инициалами: 11/конфеты/лб. Заметив новое поступление, корректоры совершали с текстом свои манипуляции и изрыгали его ИЗ КОРРЕКТУРЫ со своими инициалами: 11/конфеты/лб/дф. Там текст подхватывал верстальщик и, совместив его с иллюстрацией (в папке ИЛЛЮСТРАЦИИ фотослужба использовала те же имя файла и номер страницы), заверстывал в полосу — в старые времена в QuarkXpress, в более новые — в нынешнем индустриальном стандарте, Adobe InDesign. Файлы верстки, названные по номерам страниц, «жили» в соответствующей папке.

Шесть папок — вот и все. Админку сайта, кстати, можно максимально приблизить к этой системе, снабдив системой «флажков» или цветов для каждого этапа, предшествующего публикации материала.

Вы спросите: а как же автоматизированные редакционные системы, которыми сейчас пользуются все большие ребята, еще выпускающие бумажные издания? И даже «Ведомости»? Отвечу: я никогда не видел в них пользы. Практика показывает, что чем примитивнее редакционный процесс, тем он лучше работает. А исключение той небольшой путаницы, которая всегда возникает, когда люди делают что-то по-простому, «на коленке», не стоит тех денег, за которые производители этих систем их продают.

Хотите называть такое «бизнес-процессом» — называйте. Формальное определение: бизнес-процесс — это совокупность взаимосвязанных мероприятий или задач, направленных на создание определенного продукта или услуги для потребителей. Создаем продукт для читателей? Значит, вот, участвуем в бизнес-процессе.

На мой взгляд, однако, к редакционным процессам применять такой подход вредно. Продукт в штучном режиме создает каждый ремесленник. А процессы направлены скорее не на результат — изготовление некоей пригодной для продажи втулки — а на то, чтобы ремесленникам было удобно и интересно, чтобы ничто им не мешало. Это не общие бизнес-процессы, это скорее антураж для нескольких десятков личных процессов, нацеленный на то, чтобы процессы эти приносили удовольствие участникам. Иногда — извращенное.

Введенный мною в SmartMoney запрет на использование пиарщиков в качестве источников вроде бы мешал репортерам работать, как они привыкли, но в итоге хороший репортер получал удовольствие от того, что, приложив больше усилий, находил более информированного собеседника. А плохой все равно не получает настоящего удовольствия от работы, хоть вводи ему правила, хоть нет.

Та же история с нормами выработки и другими элементами бизнес-процессов, которые иногда вроде бы вводятся в редакции. От журналистов Forbes.ua я требовал по два материала в день; почти никто, естественно, так много не сдавал. Однако создавалось напряжение, позволявшее получать удовольствие от «полной выкладки»: когда стараешься сделать больше, чем можешь, быстрее накачивается репортерский мускул. Кому такое не нравилось, отсеялись еще до старта, остались только настоящие маньяки.

BDSM? Ну да, не без этого. Ремесленник всегда немного мазохист, иначе бы он не совершенствовался часами в своем деле, а легко соглашался стать шестеренкой в бизнес-процессе какого-нибудь офиса.

Я не столько устанавливал беспрекословные правила, сколько призывал каждого из коллег придумать для себя какие-то рамки. С собой я это тоже проделывал: например, не уходил до сдачи номера, ставил себе задачу отредактировать определенное количество текстов и успеть написать колонку. Люди, практиковавшие самодисциплину, больше успевали и были надежнее. Но люди, у которых это не получалось, иногда оказывались полезнее: природный дар никто ведь не отменял. Я знал журналистов, органически неспособных прийти на работу раньше часа дня — но сдававших, пусть и под самый дедлайн, великолепные материалы. И знал дисциплинированных «жаворонков», которых приходилось часами править. Знал алкашей, непонятно откуда извлекавших умопомрачительные эксклюзивы, и паинек, годных только на то, чтобы собирать скучный пазл из готовых деталек.

Возвращаясь к колонке Лены Евграфовой: она рассказывает не ту историю, которую помню я, но кое-что уловила правильно. Я действительно не верю в жесткие правила и прописанные процессы применительно к редакциям. Вот в розничном банкинге, например, необходимы подробные регламенты и разветвленные инструкции, почти как в «Макдоналдсе» — иначе и клиенты будут недовольны, и деньги не заработаются. А управлять журналистами, да и любыми ремесленниками — дизайнерами, ювелирами, краснодеревщиками, — все равно что пасти котов. Их производственный процесс — личный и штучный. Тексты, фотографии, любые медиапродукты — не втулки, они все разные. Поэтому загонять производство в какие бы то ни было жесткие рамки контрпродуктивно.

Я и всегда догадывался о чем-то подобном, но теперь точно знаю: процессы в редакции должны быть самыми примитивными и необременительными, а правила имеет смысл устанавливать только как ориентиры. Кому-то они помогут, кто-то обойдет их и все равно сделает хорошую работу.

Само слово «управление» едва ли применимо к ремесленным артелям, к каковым относятся и редакции. Авторитет руководителя может быть основан на его прежних достижениях, очевидном умении делать работу не хуже, а, желательно, лучше подчиненных, а также на том, в конце концов, что он умеет договорится с инвесторами и коммерческой стороной бизнеса и вовремя платить штатным сотрудникам зарплату, а внештатным — гонорары. А не на умении выстраивать процессы, как во многих более технологичных сферах деятельности.

Именно поэтому я считаю, что структура редакции должна быть максимально плоской. Больше двух этажей подчинения — это слишком. В SmartMoney и «Слоне» я избавился от такой штатной единицы, как редактор отдела, и думаю, что даже в большой редакции это ненужная должность. Журналистский состав вполне можно без всяких лишних этажей поделить на редакторов (включая главного) и репортеров. У каждого редактора в «Слоне» и SmartMoney была «семья» (в мафиозном понимании этого слова), состоявшая из журналистов, освещавших определенные темы. Каждой «семье» надо было сдавать приблизительно постоянное количество материалов. Как именно — решалось внутри «семьи».

Я убедился, что эта система хорошо работает. Коллеги, у которых в редакциях много иерархических этажей — корреспондент, старший корреспондент, зам. редактора отдела, редактор отдела, зам. главного редактора, первый зам. главного редактора, главный редактор — говорили мне, что в такой системе легче мотивировать людей, создавая видимость карьерного роста. Добавил к зарплате пару сотен долларов, зато сделал человека аж целым заместителем редактора отдела — он и счастлив. На мой взгляд, это чепуха: не обманешь так ни мозг, ни желудок. Да и должности для визитных карточек можно раздавать, не меняя структуры. Одного журналиста, сильно интересовавшегося названием своей должности, я принял на работу герцогом. Отдел кадров сопротивлялся, но мне удалось их убедить. Правда, хотя должность герцога была внесена в штатное расписание, до записи в трудовой книжке дело не дошло: сотрудник согласился быть корреспондентом.

Разве что в визуальной службе имеет смысл несколько более хитрая система подчинения. Я считаю, что правильно подчинять фотослужбу арт-директору, который, в свою очередь, должен слушаться главного редактора. Хорошо, когда у издания единая визуальная концепция и ее в конечном счете определяет один человек — артдир. Впрочем, полезно дать артдиру свободу самому придумывать, как будет работать его структура, и ничего не навязывать. В SmartMoney артдир Катерина Кожухова взяла на работу штатного иллюстратора — блестящего Геру Мурышкина, который рисовал все время и везде, даже отпечаток донца кофейной чашки на листе бумаги превращал, сам того не замечая, в картинку. Менеджер сказал бы — излишество. Допустим; но Кожухова не стала нанимать верстальщиков — с технической версткой у нее справлялись сами дизайнеры. После кризиса 2008 года, во времена сокращений, это стало нормой в правильных редакциях; больше того, дизайнеры стали выполнять и предпечатную подготовку.

Устраивать редакционные процессы — это как мостить тропинки, уже протоптанные людьми там, где им удобно ходить. Будет ли это хорошо для бизнеса? Только в том случае, если у ремесленников в редакции, включая главреда, правильное представление о том, что нужно рынку. Или скорее если то, что им интересно делать для себя, востребовано достаточным числом людей вне редакции. Если нет — никакие железные, идеально выстроенные процессы не помогут. Если да — такую редакцию надо холить и лелеять, избавляясь лишь изредка от тех, кто отбывает номер. В конечном счете, все сводится к ремеслу: если ремесленнику нравится его изделие, потребители тоже к нему потянутся. В последние годы много разговоров о коммодитизации медиапродукта. Я даже научился выговаривать это словосочетание, не переставая ухмыляться: господа менеджеры, это вы точно не про то, чем я занимался всю жизнь.

22. Вместо послесловия

Проститутку Машу мне припоминают до сих пор. Не в том смысле, что я с ней нехорошо обошелся или кому-то изменил, — ее сочли неуместной.

«В идеале центральный персонаж должен быть масштабной личностью — владельцем или топ-менеджером бизнеса, о котором идет речь, известным/медийным персонажем. Однако это не обязательно: если такой персонаж не вырисовывается, можно найти обычного человека, которого затрагивает новость, и использовать его в качестве центрального персонажа. Например, законодатель хочет запретить рекламу интим-услуг в газетах. Персонажем может быть как инициатор запрета, так и проститутка, которая до сих пор привлекала клиентуру через объявления в газетах. Ввести центральный персонаж имеет смысл в первом же абзаце. Например: „Проститутка Маша уже три года дает рекламу в „МК“. Теперь депутаты от „Единой России“, поссорившиеся с газетой, хотят заставить Машу искать иной способ привлечения клиентов, а „МК“ — замещать доходы от такой рекламы какими-то другими“».

Это отрывок из внутреннего документа газеты РБК daily, именуемого Конституцией. Мы с главредом газеты Петром Кирьяном писали его весной 2013 года: издатели позвали меня консультировать редакцию.

Моя роль свелась к двум простым вроде бы советам:

1. Перейти на выпуск по принципу Web First.

2. Сделать так, чтобы у каждого текста был герой.

Как любые нововведения, эти два многим не понравились. Некоторые редакторы — люди младше меня, казалось бы, хуже помнящие бумажные времена, — не понимали, как можно выкладывать газетные тексты на сайт по мере написания: ведь их же прочтут конкуренты, напишут такие же! Я говорил, что эксклюзивность больше не в самой новости, а в том, что с ней делает редакция, и качественный текст прочтет больше людей, чем «быстрый». Это, кстати, не для всех очевидная мысль — но последите за рейтингом самых читаемых текстов «Ведомостей»: нередко в него попадает и первоначальная новость, и ее «газетный» вариант, более развернутый и вдумчивый. Чаще всего второй выше первого. Например, 30 октября 2013 года в топе рейтинга было два текста Елизаветы Серьгиной о том, что Motorola выпустит телефон-конструктор, собираемый из сменных модулей. Более поздний и подробный — на 7-м месте, быстрая новость — на 13-м.

А еще я говорил, что история с героем нужна как раз для того, чтобы перестать все время думать о конкурентах, которые тексты строят совсем по другим принципам.

Тогда мне начинали возражать насчет героев. Говорили, что я предлагаю искусственную схему, которую невозможно соблюдать во всех текстах. Смеялись над бедной Машей. Не желали задавать источникам вопрос: «А кто придумал это нововведение?» или «А кто конкретно из менеджеров компании отвечает за этот проект?». Утверждали, что на эти вопросы никто не может ответить, и вообще какая разница. Я мог возразить только одно: за любым законом, любым корпоративным действием, любой сделкой, любым продуктом стоит какой-то конкретный человек. Даже продукты коллективного разума рождаются по чьей-то инициативе. Общались мы в основном по скайпу, но я ярко представлял себе, как мои собеседники крутят пальцем у виска.

Тем бы и закончилось, но Кирьян — к которому у его подчиненных было гораздо больше вопросов, чем ко мне, человеку постороннему, — упрямо гнул линию, о которой мы с ним договорились. Я бы так не сумел.

С января по сентябрь месячная посещаемость rbcdaily.ru выросла, по данным компании Gemius, на 32 % — больше, чем у всех прочих деловых сайтов. Кирьян написал в «Фейсбуке»: «Многим было тяжело привыкать и перестраиваться, кому-то не по душе, кому-то по стилю не нравилось. То, что вышли цифры по росту аудитории и РБК daily рвет, — это заслуга тех, кто не сдался, кто не забил, кто не стал формально подходить к работе — идее — концепции. Шаг за шагом, месяц за месяцем вы сделали то, что уже заметно, а завтра станет основополагающим для рынка правилом».

Мои два совета коллегам из РБК daily — это, собственно, главное, что я нынче думаю о том, как делать СМИ.

По нынешним временам одна редакция (а не несколько специально выделенных) должна делать СМИ сразу на нескольких платформах: бумага, сайт, может быть, приложение для мобильных устройств или даже телеканал. Написал текст, снял и смонтировал видео, записал любопытное аудио, изготовил инфографику, которой будут делиться в соцсетях, — выложи сразу на сайт, потом можно будет перепаковать для других сред. Таков нынешний день западных редакций вроде The Guardian, The Wall Street Journal, Bloomberg, The New York Times. В России и сопредельных странах некоторые уже тоже перешли на такую систему работы: производят материалы в режиме реального времени и собирают из них разные варианты одного СМИ. Как бы ни противны были думающему читателю и зрителю продукты Арама Габрелянова, технологически они устроены именно так — и это пример для подражания. Хорошие редакционные технологи могут быть носителями контентных идей, которые вам не близки, но это не повод игнорировать и их структурные решения.

Для более качественных с содержательной точки зрения изданий публикация эксклюзивов по мере производства — шанс когда-нибудь получить серьезный доход от платной электронной подписки, как это делают Financial Times и та же The New York Times. Понятно, за что подписчикам предлагается платить.

В украинском Forbes, где было две отдельных редакции — журнальная и для сайта, — я безуспешно убеждал издателей не просто объединить редакции, но и формировать печатный номер из материалов, уже вышедших на сайте. Я точно знаю, что это заметил бы мало кто из читателей. Когда в 2003 году мы с Максимом Кашулинским и Кириллом Вишнепольским делали первый пилотный номер российского Forbes, мы слепили новые тексты — но полностью из открытых источников: нас было всего трое, и на репортерскую работу не было времени. Мы порылись в архивах «Ведомостей» и «Коммерсанта», поиграли с цифрами в «экселе», построили десяток интересных графиков, придали найденным историям мало-мальски литературную форму. Подобрали фотографии. Упаковали, короче, общеизвестное.

Только что приехавший Павел Хлебников, которому мы рассказали, как делали пилот, переполошился: нельзя показывать такое фокус-группам, это подорвет репутацию журнала! Надо было видеть его лицо, когда участники обсуждения наперебой хвалили наши «рыбы» за эксклюзивность: «А мы-то и не догадывались!»

Профессиональная деформация часто мешает редакторам и издателям поверить в то, что обычный читатель не следит за новостным полем так же тщательно, как они. Если человек берет в руки бумажный журнал, он, скорее всего, не слишком активно следит за сайтом этого журнала, а если и следит, то точно не читает на нем всех текстов.

В общем, Кирьян прав — если сегодня мгновенная выкладка всего производимого в Интернет, а потом сбор других версий продукта из уже выложенного еще не стандарт для большинства устоявшихся изданий, то завтра непременно им станет. Одна редакция, много версий упаковки — это надолго, может быть, даже навсегда. Тем лучше должна быть сама редакция, и с технической, и с идеологической точки зрения — и как неформальная секта.

Я также убежден, что у любого СМИ должна быть какая-то передаваемая одним предложением уникальная «фишка». СМИ Габрелянова вот узнают первыми обо всех скандалах. «Ведомости» стараются быть серьезнее и надежнее всех. Сайт The Village рассказывает о городе хипстерам на их языке и в соответствии с их (суб)культурными запросами. «Фишка», которую решили внедрять Кирьян и компания, — персонализация, в которую я сейчас верю, как никогда. Если в тексте нет персонажа — или интересного, или «социально близкого», — внимание нынешнего избалованного, легко отвлекаемого читателя практически невозможно удержать. Это относится даже к колонкам, в которых роль персонажа должен выполнять хотя бы автор.

За два десятилетия в контентном бизнесе, как теперь бы сказали, а на самом деле — в ремесле, я пришел к парочке простых рецептов и нескольким десяткам технических соображений, с которыми вы уже ознакомились, если добрались до этого места в моем трактате. Не густо? Пожалуй. С другой стороны, будучи ремесленником, а не интеллектуалом-профессионалом, я не тратил много времени на рефлексию и не забивал себе голову теоретическими конструкциями. В основном — починял примус. В нашем ремесле почти все идеи и приемы простые для описания, но сложные в осуществлении. Навык, тренировка, практика бьют креативность.

Персонаж Антонио Бандераса в фильме «Отчаянный» коротко объяснил мальчишке секрет гитарного мастерства. «Practice, — сказал Десперадо. — Занимайся». Я старался.

Нынешняя, конца 2013 года, политическая и деловая ситуация в России выглядит так, будто шансов затеять здесь какие-то новые медийные проекты, у меня не будет еще долго, может быть, никогда. Но ремесло по-прежнему кормит меня и, скорее всего, будет кормить до конца моих дней. Я использую свои несколько несложных приемов — и мне приятно это делать, как культуристу — качаться, как столяру — лакировать отреставрированный комод, как скрипачу играть по памяти Баха.

Конечно, я жду, что маятник снова качнется в сторону свободы, как он качнулся уже однажды на моем веку, в конце 80-х — начале 90-х. Но практиковать наше ремесло можно всегда. Компромиссы — не обязательное условие.

Примечания

1

© РИА «Новости»

2

© Lenta.ru

3

© «Дождь»

4

в «Ведомостях» это главный редактор и его заместители. — Прим. авт.

Content

Леонид Бершидский
Ремесло. Главы 1–22

Предисловие

1. Ремесло, а не профессия

2. Зачем мы это делаем

3. Кодекс самоограничения

4. Как заявлять тему

5. Самокопание автора

6. Просто клади кирпичи: новостной текст

7. Жизнь после смерти: журнальный текст

8. Зовите меня Измаил

9. Кикер Достоевского

10. Язык твой — враг твой

11. Картинки вместо слов

12. Червь-долгожитель и его друзья

13. Несвятой источник

14. Церковь и государство

15. Soft-допрос

16. Мы в интернете, бэби

17. Назад, к гадзетте

18. Дело хозяйское

19. Заповеди главреда

20. Мы — секта

21. Небизнес-процессы

22. Вместо послесловия

Примечания