Нейо Марш

Перчатка для смуглой леди

Глава первая

Мистер Кондукис

1

— «Дельфин?» — переспросил вахтер. — Ах да, «Дельфин». Ключи у нас, как и положено. Надумали взглянуть?

— Да, надумал, с удовольствием бы взглянул, с вашего разрешения, разумеется, — пробормотал Перегрин Джей, удивляясь про себя, почему подобные разговоры всегда ведутся в прошедшем времени. — То есть я хочу его осмотреть, если вы не возражаете.

Вахтер скорчил гримасу, которую с одинаковым успехом можно было принять как за усмешку, так и за нервный тик, нажитый на службе. Он взглянул на Перегрина, и тот сообразил, что с виду явно не тянет на перспективного клиента.

— Он, кажется, продается? — спросил Перегрин.

— Точно, продается, — снисходительно подтвердил вахтер и вновь принялся изучать документ, лежавший перед ним на столе.

— Так я могу взглянуть?

— Прямо сейчас? — Если можно.

— Ну, я, право, не знаю… У нас сейчас ни одного свободного человека, — произнес вахтер и хмуро уставился на окно, по которому грязными струями стекал дождь.

— Послушайте, — сказал Перегрин, — «Дельфин» — старый театр, а я работаю по театральной части. Вот мое удостоверение. Если вам этого мало, позвоните моим агентам или нынешнему менеджеру в «Единорог», и они скажут вам, что я честный, трезвый и работящий человек, довольно сносный режиссер и драматург, обладаю еще массой положительных качеств и мне вполне можно доверить ключи от «Дельфина» на один час. Я бы очень хотел его осмотреть.

Лицо вахтера приняло непроницаемое выражение.

— Да, конечно, — проворчал он и отодвинул в сторону удостоверение, продолжая искоса поглядывать на него, словно опасаясь, что документ может внезапно растаять в воздухе. Вахтер насупился, глубоко задумался и наконец принял взвешенное решение. — Уж так и быть, мистер… э-э-э… Конечно, это против правил, но мы рады быть полезными.

Он повернулся к грязно-белой доске. Ключи, висевшие на ней, напоминали горностаевые хвостики на замызганном лоскуте от мантии.

— Так, «Дельфин», — протянул вахтер. — Ага, вот они.

Он снял с гвоздя связку ключей и бросил ее Перегрину через стол.

— Возможно, открыть будет нелегко, мы не смазываем замки регулярно. Нас не часто беспокоят с осмотром… Порою кажется, что бомбардировки только вчера прекратились, — сделал он попытку пошутить.

— А тем временем четверть века прошло, — отозвался Перегрин, забирая ключи.

— Вот именно. Какое зрелище было! Я тогда под стол пешком ходил… Вы знаете дорогу туда, мистер… э-э… Джей?

— Под стол? — пошутил Перегрин.

Вахтер скорчил гримасу.

— В «Дельфин», — буркнул он.

— Да, спасибо.

— Вам спасибо, сэр. — Вахтер вдруг впал в чрезвычайную вежливость, в которой, однако, явственно сквозило абсолютное неверие в возможности Перегрина как покупателя. — Ужасная погода. Так вы не забудете вернуть ключи?

— Не сомневайтесь, — пропищал вдруг Перегрин заячьим голосом, сам не зная почему.

— Погодите, мистер Джей, — встрепенулся вахтер, когда Перегрин был уже в дверях. — Вы там повнимательнее. Смотрите под ноги. Особенно на сцене, она сильно разрушена.

— Спасибо, я буду осторожен.

— Там такая дыра, вроде колодца, — продолжал вахтер, воздевая указательный палец. — Ее вообще-то заделывали, но давно это было. Будьте осмотрительны.

— Хорошо.

— И еще… Я не в ответе за то, что вы там увидите. Знаете ли, бродяги туда забираются. Им ведь не запретишь. Один помер там с год назад.

— Даже так?

— Ну да второй раз такого не случится.

— Будем надеяться.

— Мы не можем им помешать, — сердито сказал вахтер. — Уж не знаю, как они туда проникают. Через разбитое окно, наверное, или что-то в этом роде. Трудно везде поспеть.

— Да, конечно, — согласился Перегрин и вышел из конторы.

Дождь на улице Речников падал сплошной косой стеной. Капли разбивались о тротуар, лупили по окнам и дверям и с такой силой стучали по зонту, что, казалось, ткань не выдержит и лопнет. Перегрин слегка наклонил зонт, заслоняя лицо от холодных струй. Из-под зубчатого намокшего края, словно на не полностью открытом киноэкране, он видел рябую от дождя Темзу, беспорядочными волнами набегавшую на гранит набережной.

Прохожих было мало. Мимо проезжали фургоны, замедляя скорость на подъеме. По обеим сторонам улицы торчали непонятного предназначения здания — пакгаузы? судовладельческие конторы? Ниже по реке маячил синий фонарь речной полиции. Перегрин миновал дверь с аккуратной вывеской: «Порт города Лондона», рядом висела другая, выполненная старомодной вязью: «Речная компания. Оплата постоя. Представительства судовладельцев. Справочное бюро».

Улица резко повернула влево и шла теперь параллельно реке. Перегрин поднял зонт — и словно взметнулся вверх занавес, а за ним возник «Дельфин». В этот момент дождь внезапно прекратился.

И даже выглянуло солнце. Тусклые лучи скользнули по зданию «Дельфина», высветив его на радость жадно всматривавшемуся Перегрину. Вон там он стоит, большой, внушительный и жалкий, предмет зависти и тайной страсти молодого человека, посвятившего себя театру. Соседние дома заслоняли большую часть театра, видна была лишь кованая узорная решетка на верхушке башни. Перегрин ускорил шаг, пока наконец не добрался до развороченной бомбами площадки. Слева находилась пивная под названием «Друг речника», а напротив — величественный искалеченный «Дельфин».

Перегрин представил себе, как в один прекрасный день сотню лет тому назад лодочники и матросы, торговцы судами, клерки, моряки дальнего плавания, возвратившиеся из чужих земель, и прочие прибрежные обитатели взглянули вверх и увидели «Дельфина». Они увидели его флаг, развевающийся на ветру, и залюбовались кариатидами с деликатно позолоченными локонами и сосками. Мистер Адольфус Руби собственной персоной («наш замечательный мистер Руби») стоял на улице Речников, заложив большие пальцы под мышки, с сигарой в уголке рта, шляпой, лихо заломленной набекрень, и не сводил больших, выпученных, как у паука, глаз со своего любимейшего детища — дворца утонченных и оригинальных развлечений. «О-хо-хо! — подумал Перегрин. — А теперь здесь стою я, но, увы, на мне нет лакированных штиблет мистера Руби, и кариатиды таращатся на меня пустым взглядом».

Правда, хорошо, что они вообще уцелели, по две с каждой стороны портика. Фигуры кариатид заканчивались на талии, нижняя часть тела была стыдливо прикрыта гипсовыми завитками, напоминавшими украшения на тортах. Закопченные головы и руки поддерживали изящный балкон из кованого железа, и, хотя в лепнине кое-где зияли прорехи, кариатиды и сейчас выглядели вполне достойно. Пристрастное воображение Перегрина очистило их от сажи, а затем восстановило элегантную вывеску: двух приплясывающих китообразных чудищ и надпись посередине, выполненную позолоченными буквами: «Театр «Дельфин»».

Несколько минут Перегрин разглядывал театр с противоположной стороны улицы. Солнце уже ярко сияло, отражаясь на водной глади, металле судов и мокрых крышах; над булыжниками перед театром начали подниматься легкие струйки пара. Загалдели чайки, где-то прогудела баржа.

Перегрин пересек узкую влажную улочку и вошел под портик.

Портик пестрел старыми объявлениями, включая уведомление о продаже. Оно успело сильно выцвести и обтрепаться по краям — видимо, висело здесь давно. «Ценная недвижимость» — гласило уведомление.

«Почему же в таком случае театр до сих пор не продан? — удивился Перегрин. — Почему ни один предприимчивый делец не ухватился за ценную недвижимость и не превратил «Дельфин» в груду развалин?»

Были и другие древние объявления. «Сенсация!» — возвещало одно из них, но продолжение отсутствовало, и теперь оставалось лишь гадать, о каком необычайном событии шла речь. — «Пошел…» — было выведено мелом на одной из дверей, но кто-то стер окончание надписи и взамен начертал более расхожий в народе вариант. Все это выглядело довольно удручающе.

Но когда Перегрин подошел к дверям, он обнаружил высоко на фронтоне, вне досягаемости досужих рук, обрывок афиши, из тех, что любовно коллекционируют театралы, а владельцы художественных салонов превращают в абажуры.

СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам уважаемых зрителей!!!

Мистер Адольфус Руби

представляет

Возобновленный спекта…

На этом афиша обрывалась.

Когда, размышлял Перегрин, откликнулся мистер Руби на эти многочисленные просьбы? В восьмидесятых годах прошлого столетия? Перегрин знал, что мистер Руби дожил до десятых годов нового века, а в пору расцвета своей деятельности купил, переделал и украсил «Дельфин», добавив лепных гирлянд и рога изобилия, утопающих в завитушках кариатид, морских зверюшек и прочей позолоты и мишуры к прежней более скромной элегантности узорчатых решеток и гладких поверхностей. Когда же он переделал театр? Продал ли он, разорившись, «Дельфин», а если продал, то кому? Известно, что накануне второй мировой войны здание служило складом торговцу ветошью.

И кому теперь принадлежит земля, на которой стоит «Дельфин»?

Перегрин без труда подобрал ключ к большому врезному замку главного входа. Ключ был так велик, что мог бы висеть на связке какого-нибудь тюремщика в спектаклях мистера Руби. Дальше начались трудности: ключ никак не хотел поворачиваться в замке. Надо было одолжить у вахтера масленку! Перегрин продолжал возиться с замком, когда за его спиной раздался голос:

— Что, приятель, медвежатником заделался?

Перегрин обернулся и увидел человека в фуражке как у лодочника и лоснящемся синем костюме. Мужчина был уже не молод, краснолиц, голубоглаз и держался с добродушной бесцеремонностью.

— Тебе нужна отмычка-люкс, — со свистящей хрипотцой в голосе посоветовал он.

Перегрин недоуменно уставился на незнакомца.

— Масло, корешок. Смазать надо, — пояснил тот.

— Ах да, конечно, я тоже так думаю.

— А что за дела вообще-то? Решил поживиться тамошним добром?

— Я хочу осмотреть помещение, — пробормотал Перегрин. — А. черт, попробую лучше со служебного входа.

— Дай-ка пособлю распотрошить лавку.

Перегрин отступил назад, и мужчина склонился над замком. Он пошевелил ключом, сначала осторожно, потом поднажал.

— Безнадега, — просипел он. — Ща.

Незнакомец пошел прочь, пересек улицу и сгинул между двумя низкими домами в узком проходе, ведущем к реке.

«Провались все пропадом! — подумал Перегрин. — Он забрал ключ!»

Два огромных грузовика, крытые брезентом, с ревом проползли по улице Речников мимо театра. Высокие двери задрожали, и кусок штукатурки упал на руку Перегрина. «Дельфин» медленно умирает, — с ужасом подумал он. — Слишком много выпало на его долю потрясений».

Когда проехал последний грузовик, Перегрин вновь увидел незнакомца с банкой и птичьим пером в одной руке и ключом в другой. Мужчина пересек улицу и вошел под портик.

— Я вам очень признателен, — сказал Перегрин.

— Пустяки, ваше королевское высочество, — отозвался незнакомец. Он смазал замок и после непродолжительных манипуляций повернул ключ. — Прошу любить и жаловать.

Затем он отодвинул задвижку, язычок внутри замка громко щелкнул. Незнакомец толкнул дверь, и та слегка подалась.

— Идет как по маслу, — сказал мужчина. — Ну, мне пора, труба зовет.

— Погодите, — остановил его Перегрин. — Вот, выпейте за мое здоровье. — И он впихнул три полукроны в руку незнакомца.

— Никогда не откажусь, мистер. Спасибочки. Вот повезло так повезло.

Перегрин жаждал поскорее открыть дверь, но опасался, что незнакомец, малый явно любопытный, может увязаться за ним. Перегрин хотел осматривать «Дельфин» в одиночестве.

— Вы работаете где-то неподалеку? — спросил он.

— В проезде Карбой. У братьев Фипс. Лекарства и прочая дребедень. Я там сторожем. Прежде на лихтере служил, да дыхалка подвела. Ну, прощайте, сэр. Счастливо повеселиться с тамошними призраками. Желаю здравствовать.

— До свидания и спасибо.

Дверь с жутким скрипом отворилась, и Перегрин вошел в здание.

2

Ставней на окнах не было, и, несмотря на изрядный слой грязи, они пропускали достаточно света, чтобы можно было хорошенько разглядеть фойе. Оно оказалось на удивление просторным. Две лестницы с очаровательными коваными перилами поднимались полукругом и заканчивались круглой лестничной площадкой. Высоко над ней терялся в полумраке купол театра. Перегрин задрал голову, и ему показалось, что он различает в темноте люстру.

В глубине, по обеим сторонам фойе, едва различимые в потемках, угадывались два коридора, которые, по всей видимости, вели в ложи и оркестровую яму. Вход в партер, очевидно, находился где-то снаружи. Справа высилась весьма затейливая касса, несомненно, плод фантазии мистера Руби. Парочка непременных купидончиков с беззаботными улыбками на пухлых личиках повисли над решеткой кассы; подразумевалось, будто они подсчитывают дневную выручку. В темном углу виднелся бюст Шекспира из папье-маше на покосившемся пьедестале. Грязные, обшитые панелями стены, вероятно, когда-то были выкрашены в розовый цвет и позолочены.

Вонь стояла ужасная: крысы, гниль, грязь и, как предположил Перегрин, неистребимый запах бездомных, о которых говорил вахтер. Но как же восхитительно должен был выглядеть театр во времена королевы Виктории, даже невзирая на сомнительного вкуса декор мистера Руби! И как он удивительно хорошо сохранился!

Перегрин повернул к правой лестнице и увидел две надписи: «Бельэтаж» и «Парижский бар». Художник подрисовал снизу две указующие руки с кружевными манжетами на запястьях. Куда сначала — наверх или в оркестр? Наверх, решил Перегрин.

Он прошел мимо почерневших, осыпавшихся панелей, отметив про себя воздушную легкость лепнины, разделявшую их. Поднимаясь по лестнице, провел пальцем по железным перилам, но быстро отдернул руку, испачкавшись в невидимой пыли, и оказался в фойе бельэтажа. Обнаружилось, что обе лестницы вели с противоположных сторон на балкон, служивший продолжением основной лестничной площадки, которая нависла над нижним фойе, словно крыша портика. Три невысокие ступеньки вели с балкона на лестничную площадку. Вся конструкция держалась на весьма изящных железных колоннах.

В бельэтаже было значительно темнее, и Перегрин мог различить лишь парижский бар. Полки были на месте, но стойка исчезла. Видимо, весьма приличный кусок красного дерева либо украли, либо продали. Под ногами лежал изъеденный молью ковер, с окон свисали превратившиеся в лохмотья занавеси. Стекла, видимо, уцелели, поскольку уличный шум едва доносился сюда. Возможно, окна были забиты досками. Вокруг царили необычайная тишина, духота, затхлость, небытие.

«Даже мышь не прошмыгнет», — подумал Перегрин, и в это мгновение услышал дробное шуршание лапок. Что-то скользнуло по его ноге. Молодого человека резко передернуло, он сам удивился такой реакции. Он затопал ногами и едва не задохнулся в поднявшемся облаке пыли.

Перегрин направился к бару. Из темноты навстречу ему вышел подозрительный тип.

— Эй! — сдавленным голосом произнес Перегрин. Он остановился, незнакомец — тоже. Перегрин не смог бы сказать, сколько секунд он простоял, пытаясь унять сильно бьющееся сердце, пока не сообразил, что видит свое отражение.

В заднюю стенку бара было вставлено зеркало.

— Тьфу! — сплюнул Перегрин, готовый лягнуть себя за промашку.

Перегрин недавно бросил курить. Если бы у него сейчас были при себе сигареты, он непременно бы жадно затянулся. Вместо затяжки он засвистел, но звук в этом захламленном помещении звучал так глухо и уныло, что Перегрин умолк и направился через фойе к ближайшей двери, ведущей в зрительный зал.

Первое впечатление было ужасным. Он напрочь забыл о попадании бомбы, и поток солнечного света, лившийся сквозь проем в крыше театра, явился для него полной неожиданностью. Все выглядело как на рисунке углем, изображающем артобстрел: луч прожектора засек цель, находившуюся на пустой сцене. Там, в круге неяркого света, стоял сломанный стул, словно все еще дожидаясь одного из «замечательных актеров» мистера Руби. Позади стула чернело пятно с неровными краями. Казалось, там пролили ведро с краской. Перегрин не сразу догадался, что это, должно быть, та самая дыра, о которой говорил вахтер. Из-за потока света ее трудно было хорошенько разглядеть.

За исключением сверкающего пятна на сцене зрительный зал выглядел мрачно. Он имел классическую форму подковы и вмещал, по оценке Перегрина, около пяти сотен зрителей. Перегрин заметил, что плюшевые спинки кресел были отделаны металлом и что в зале четыре ложи. Над просцениумом свисала рваная бахрома — все, что осталось от занавеса.

Перегрин обошел бельэтаж и толкнул дверь директорской ложи. В нос ударила жуткая вонь. Перегрин попятился назад, открыл другую дверь в стене бельэтажа и обнаружил за ней железную лестницу, ведущую на сцену.

Перегрин неуклюже спустился по лестнице. Железные ступеньки, хоть и покрытые толстым слоем пыли, глухо позванивали под ногами.

Теперь он был на сцене, там, где и должен быть человек театра, и сразу почувствовал себя свободнее. Он даже развеселился, представив себя, хотя бы отчасти, хозяином театра. Перегрин вгляделся в поток солнечного света, в котором плясали, плавали, трепетали потревоженные его присутствием пылинки. Он встал на освещенное место рядом со сломанным стулом и посмотрел на зрительный зал. Контрасты света и тени производили странный завораживающий эффект, зал казался призрачным, и Перегрин смог легко вообразить его заполненным зрителями мистера Руби. Касторовые шляпы, капоры, шали, пелерины. Шелест программок. Ряды бледных кругов вместо лиц. «Потрясающе!» — подумал Перегрин и, для того чтобы охватить взглядом весь зал, сделал шаг назад.

3

Падать неожиданно даже с невысокой ступеньки всегда неприятно. Но упасть так, как рухнул Перегрин, — в глубокую яму, наполненную холодной смердящей водой, — чудовищно, кошмарно, все равно что провалиться в небытие. Несколько секунд Перегрин осознавал только то, что ему было нанесено оскорбление действием. Он тупо смотрел на безумный вихрь пылинок в луче света. Ощутив скользкое дерево под пальцами, затянутыми в перчатку, ухватился покрепче. Вокруг была ледяная зловонная вода, он погрузился в нее по горло и висел на руках.

«О господи! — подумал Перегрин. — И почему я не какой-нибудь Джеймс Бонд? Почему я не могу с помощью одних рук выбраться на поверхность? Господи, не дай мне утонуть в этой навозной жиже. Господи, не дай мне пасть духом».

Впрочем, все не так плохо, решил Перегрин, вес его тела — одиннадцать стоунов[1] — не приходился целиком на руки. Его поддерживало на поверхности то, во что он провалился. Но что это было? И где он находился? В театральной уборной, превращенной подземными водами в колодец? Лучше не рассуждать. Лучше действовать. Он пошевелил ногами, и жуткие, отвратительные волны всколыхнулись до подбородка. Нащупать твердой опоры под ногами ему не удалось. «Как долго я смогу так висеть?» — подумал он. Хрестоматийная строчка всплыла в памяти: «Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?»[2]

Что ему следует предпринять? Может быть, уподобиться лягушке, выпрыгивающей из воды? Стоит попробовать. По крайней мере, он сможет получше ухватиться за край. И он попробовал: оттолкнулся от воды, подпрыгнул и уперся ладонями в край сцены. На секунду ему показалось, что он вот-вот выберется, но ладони в насквозь промокших перчатках соскользнули назад по обветшалому краю. Он вновь пребывал в подвешенном состоянии. Вахтер? Если Перегрин долго не появится в конторе, пошлет ли вахтер кого-нибудь выяснить, почему он не вернул ключи? Но когда? Когда? И зачем он только отослал того малого с масленкой, что служит у братьев Фипс? Джоббинса. Может, стоит крикнуть? Существует ли на самом деле разбитое окно, через которое пробираются внутрь бродяги? Перегрин сделал глубокий вдох, и, раздувшись таким образом, слегка приподнялся над водой.

— Эй! Сюда! Джоббинс! — закричал он изо всех сил.

Крик прозвучал нелепо и поразительно глухо. Выдохнув, Перегрин вновь погрузился на прежний уровень.

Когда попытался прыгнуть, он возмутил не только воду. Неразличимый во тьме мягкий предмет плескался возле самого его подбородка. Вонь стояла омерзительная. Я не могу, подумал он, я не выдержу здесь. Пальцы его уже замерзли, руки одеревенели. Скоро, очень скоро, он перестанет ощущать руками край, останется только боль, и пальцы разожмутся. И что тогда? Плавать на спине в этой тошнотворной жиже и медленно замерзать? Задрав голову, Перегрин посмотрел на свои вытянутые руки. Ситуация предстала в совершенной очевидности: мышцы предплечья и кистей были страшно напряжены, пальцы ныли, а вокруг разливалась гниющая вода. Перегрин висел, потеряв счет времени, и вдруг понял, что наступает ужасный момент, когда тело перестанет его слушаться. Необходимо было что-то сделать. Немедленно. Еще одна попытка? Если бы было от чего оттолкнуться! А что, если до дна всего несколько дюймов? Но что представляло собой дно? Пол гримерной? Проход под сценой? Люк со сплошными стенками? Перегрин вытянул ноги и ничего не нащупал. Вода подступила ко рту. Он согнул ноги, оттолкнулся, подтянулся на руках и вынырнул из воды. Показался зрительный зал. Если бы он смог опереться локтями на край… Не вышло.

Но в тот момент, когда перед глазами смутно мелькнули бельэтаж и партер, он услышал звук, протяжный скрип, а еще через долю секунды увидел… что? Полоску света? И вновь услышал — кто-то кашлянул.

— Эй! — закричал Перегрин. — Сюда! Скорее! На помощь!

Он погрузился в воду и снова висел на пальцах. Но кто-то явно ходил по зданию. Шаги, приглушаемые ошметками ковра.

— Сюда! Ко мне, пожалуйста! На сцену.

Шаги замерли.

— Эй, вы слышите меня?! Ради бога, подойдите. Я провалился под сцену. Я тону. Почему вы не отвечаете? Кто вы?

Вновь зашлепали шаги. Где-то рядом хлопнула дверь. Та самая, через которую прошел он сам, сообразил Перегрин. Человек поднимался по лестнице. Вот он идет по сцене. Наконец-то.

— Кто вы? — спросил Перегрин. — Осторожнее, здесь дыра. И мои руки. Они в перчатках. Не наступите на мои руки. Помогите мне выбраться отсюда. Но будьте осторожнее. И скажите хоть что-нибудь.

Он запрокинул голову, вглядываясь в поток света. Чьи-то руки накрыли его пальцы, а затем обхватили запястья. В пятне света возник черный силуэт широкоплечего мужчины в шляпе. Перегрин вперился взглядом в лицо человека, но никак не мог его разглядеть.

— Это не трудно, — скороговоркой продолжал он. — Если вы сумеете хоть чуть-чуть подтянуть меня вверх, я выберусь.

Голова исчезла. Руки ухватились несколько иначе, и человек наконец заговорил:

— Отлично. Давайте.

Перегрин еще раз совершил прыжок, который сделал бы честь даже самой резвой лягушке, его подхватили под мышки, помогли вылезти на край сцены, и он распластался у ног своего спасителя. Он увидел дорогие ботинки, идеальные стрелки на брюках и полы пальто из тонкой шерсти. Перегрина била дрожь.

— Спасибо, — проблеял он. — Вы не представляете себе, как я вам благодарен. Господи, как же от меня несет.

Он встал на ноги.

Спасшему его безукоризненно одетому незнакомцу было на вид около шестидесяти. Перегрин наконец увидел лицо своего спасителя и подивился его необычайной бледности.

— Вы, видимо, мистер Перегрин Джей, — произнес тот. Голос звучал монотонно, бесстрастно и безапелляционно.

— Да, я… А откуда?..

— Мне сказали в агентстве недвижимости. Вам надо принять ванну и переодеться. Моя машина ждет на улице.

— Я не могу сесть в чью-либо Машину в таком виде. Извините, сэр, — отказался Перегрин. Его зубы отбивали чечетку. — Вы необыкновенно добры, но…

— Подождите секунду. Или нет. Идемте к выходу.

Перегрин, повинуясь жесту незнакомца, направился к двери, за которой была лестница, мужчина последовал за ним. Протухшая вода стекала с Перегрина, капала с кончиков перчаток, хлюпала и выплескивалась из ботинок. Они спустились и, пройдя через ложу и коридор, выбрались в фойе.

— Побудьте пока здесь. Я вернусь через минуту. — Незнакомец вышел под портик, оставив дверь открытой.

У входа Перегрин увидел «даймлер» с шофером за рулем. Перегрин стал подпрыгивать и размахивать руками, разбрызгивая вокруг воду, и тучи пыли осели на его промокшей одежде. Его спаситель вскоре вернулся вместе с шофером, который нес меховой коврик и теплое пальто.

— Полагаю, вам лучше раздеться, надеть вот это и закутаться в ковер. — Незнакомец протянул вперед руки, как будто собирался помочь Перегрину. Казалось, в нем борются искушение и отвращение. К своему изумлению, Перегрин заметил в его глазах нечто похожее на мольбу.

— Позвольте мне…

— Но, сэр, это невозможно. До меня противно дотрагиваться.

— Будьте так любезны…

— Нет, нет, это уж слишком.

Незнакомец повернулся и отошел. Руки он держал за спиной. Перегрин с некоторым удивлением отметил, что они дрожали. «О Боже! — подумал Перегрин. — Ну и денек сегодня. Надо что-то придумать и отделаться от него, но что?..»

— Позвольте вам помочь, — обратился шофер к Перегрину. — Вы, похоже, совсем окоченели?

— Я справлюсь. Мне бы только помыться.

— Не беспокойтесь, сэр. Все будет как надо. Оставьте одежду здесь, сэр. Я присмотрю за ней. А ботинки, наверное, лучше не снимать. Пальто вас маленько согреет, и ковер теплый. Готовы, сэр?

— Я не хочу быть вам обузой. Если бы я мог взять такси…

Незнакомец обернулся и посмотрел не в лицо Перегрину, но на его плечо.

— Я умоляю вас принять мое приглашение.

Весьма обеспокоенный экстравагантностью фразы, Перегрин не нашелся, что ответить.

Шофер быстро пошел вперед и открыл дверцы машины. Перегрин увидел газеты, разложенные на полу и заднем сиденье салона.

— Пожалуйста, проходите, — сказал его спаситель. — Я последую за вами.

Перегрин, шаркая ногами, прошел через портик и упал на сиденье. Подкладка пальто прилипла к телу. Перегрин получше закутался в ковер и попытался унять стучавшие зубы.

Какой-то мальчишка закричал: «Эй, глядите! Посмотрите на этого парня!» На улице появился сторож братьев Фипс и уставился на машину. Несколько человек остановились и показывали друг другу пальцем на Перегрина.

Когда его хозяин вышел из-под портика, шофер запер двери театра. Держа смердящую одежду Перегрина на вытянутой руке, он положил ее в багажник и сел за руль. В следующий момент они уже ехали по улице Речников.

Спаситель Перегрина сидел молча, глядя прямо перед собой. Перегрин выждал несколько секунд, а затем, пытаясь, и не без успеха, совладать со своим голосом, сказал:

— Я причиняю вам столько хлопот.

— Нет.

— Если бы… если бы вы были столь любезны отвезти меня в театр «Единорог», там я бы смог…

По-прежнему не поворачивая головы, мужчина произнес с чрезвычайной вежливостью:

— Я и впрямь буду вам весьма признателен, если вы позволите мне… — Он умолк, пауза длилась неоправданно долго. Затем он громко и отчетливо закончил: — …спасти вас. То есть я желал бы предоставить вам свой кров и услуги, чтобы вы привели себя в порядок. Я буду очень расстроен, если вы откажетесь. Страшно расстроен.

С этими словами он обернулся. Перегрин никогда не видел более неподходящего случаю выражения лица. Казалось, человек готов заплакать.

— Я несу ответственность, — продолжал странный незнакомец. — Если вы не дадите мне возможности исправить ошибку, я буду испытывать… чувство вины.

— Ответственность? Но…

— Нам недолго ехать. Друри-плейс[3].

«О черт! — подумал Перегрин. — Ну и вляпался же я». Впрочем, вполне вероятно, что наиболее очевидное объяснение поведения незнакомца окажется ложным, спаситель Перегрина, возможно, всего-навсего душевнобольной человек, а шофер за ним присматривает.

— Я все-таки не понимаю, сэр… — начал Перегрин и осекся: на переднем сиденье о чем-то беззвучно беседовали.

— Слушаюсь, сэр, — сказал шофер, подъехал к агентству недвижимости и вышел из машины. В окне над крашеным подоконником возникло испуганное лицо сурового стража. Лицо исчезло, и мгновение спустя вахтер выскочил из конторы и, обогнув машину, подбежал к хозяину «даймлера».

— Сэр, мне очень, очень жаль, что так случилось, — подобострастно затараторил он. — Весьма прискорбно, уверяю вас. Но, как я уже сказал вашему шоферу, я предупреждал посетителя. — До сих пор он не смотрел на Перегрина, но теперь глянул на него с упреком. — Я предупреждал вас.

— Да-да, — подтвердил Перегрин. — Так оно и было.

— Вот, видите. Спасибо. Но уверяю вас…

— Хватит. Была проявлена вопиющая халатность. До свидания. — Голос незнакомца резко переменился, теперь он говорил так холодно и жестко, что Перегрин невольно вытаращил глаза. Вахтер же отпрянул, словно его пырнули ножом. Машина тронулась с места.

Заработала отопительная система. К тому времени, когда они пересекли реку, Перегрин уже немного согрелся и его начало клонить в сон. Незнакомец больше не проронил ни слова. Когда взгляд Перегрина случайно упал на зеркало заднего вида, расположенное на стороне пассажира, он обнаружил, что за ним наблюдают с явным отвращением. Или нет. Почти со страхом. Перегрин быстро отвернулся, но краем глаза заметил, как рука в перчатке изменила угол поворота зеркала.

«Ну ладно, — подумал озадаченный Перегрин, — я моложе и сильнее него. Думаю, я смогу за себя постоять, но ситуация, конечно, идиотская. Стоит раздеть человека, и он превращается в посмешище. Хорошо же я буду выглядеть, если брошусь бежать по Парк-лейн в добротном макинтоше и меховом коврике… К тому же и то и другое является собственностью моего преследователя!»

Они уже ехали по Парк-лейн, затем свернули в боковую улочку, а оттуда в тупик под названием Друри-плейс. Машина остановилась. Шофер вышел и позвонил у двери дома № 7. Когда он вернулся к машине, дверь отворилась и на пороге показался слуга.

Спаситель Перегрина произнес сравнительно бодрым тоном:

— Идти недалеко. По ступенькам и — прямо в дом.

— Прошу вас, сэр, — сказал шофер, открывая дверь. — Чуть-чуть осталось.

Деваться было некуда. Из прохожих на улице оказалось лишь трое элегантных мужчин, мальчик-посыльный и дама в чрезвычайно облегающем наряде и с маленькой собачонкой на руках.

Перегрин вылез из машины и, вместо того чтобы опрометью ринуться в дом, повел себя как высокий гость. Он нарочито медленно поднимался по ступенькам, оставляя за собой вонючие следы, а меховой коврик волочился за ним наподобие шлейфа. Слуга посторонился, давая ему пройти.

— Спасибо, — с достоинством проговорил Перегрин. — Как видите, я упал в грязную воду.

— Вижу, сэр.

— Провалился по горло.

— Как неприятно, сэр.

— Думаю, не мне одному, — заметил Перегрин.

Появился хозяин.

— Прежде всего вам надо принять ванну, — сказал он, — и что-нибудь горячительное, чтобы унять дрожь. Позаботьтесь, Мосон.

— Конечно, сэр.

— А потом зайдите ко мне.

— Слушаюсь, сэр.

Слуга отправился наверх. Спаситель Перегрина вел себя сейчас как совершенно нормальный человек, и Перегрин подумал, уж не примерещилось ли ему всякое в результате пережитого ужаса. Хозяин говорил что-то об эффективности горькой соли, добавленной в ванну, о кофе с ромом. Перегрин слушал в оцепенении.

— Мне и вправду очень жаль, что я доставил вам столько хлопот. Вам, должно быть, противно иметь со мной дело, а ведь во всем виноват я сам.

— Но почему?!.. Да, Мосон?

— Не поднимется ли наш гость наверх, сэр?

— Конечно, конечно. Отлично.

Перегрина проводили наверх, в жаркую, приятно пахнущую ванную.

— Я подумал, что вы, сэр, не будете возражать против запаха сосны, — сказал Мосон. — Надеюсь, температура воды юс устраивает? Могу я пожелать вам легкого пара, сэр?

— Можете, — растроганно отозвался Перегрин.

— Видимо, я могу уже забрать коврик и пальто. И ботинки, — добавил Мосон. невольно изменив интонацию. — Банное полотенце на вешалке, горячий ром с лимоном рядом с ванной. Будьте так любезны, сэр, позвоните, когда будете готовы.

— Готов к чему?

— Одеться, сэр.

Похоже, выяснять, во что одеться, стало бы пустой тратой времени, посему Перегрин сказал лишь «спасибо». Мосон тоже сказал «спасибо» и вышел.

Ванна оказалась несравненным блаженством. Аромат сосны. Удобная щетка на длинной ручке. Мыло с сосновым запахом. И горячий ром с лимоном. Перегрин перестал дрожать, намылился с ног до головы, растер себя щеткой так, что кожа покраснела, окунулся в воду, вынырнул, выпил и попытался трезво оценить ситуацию. Это ему не удалось. Слишком много всего случилось. Через некоторое время он сообразил, что у него начинает кружиться голова. Нехотя, с отвращением, Перегрин встал под холодный душ, который привел его в норму. Растеревшись полотенцем и облачившись в махровый халат, он позвонил. Чувствовал он себя великолепно.

Вошел Мосон, и Перегрин сказал ему, что хотел бы позвонить, чтобы ему привезли одежду, не признаваясь, что на самом деле он толком не знал, куда звонить. Джереми Джонса, с кем он вместе снимал квартиру, наверняка нет дома, а домработница сегодня выходная. В театр «Единорог»? Кто-нибудь там должен быть, но кто?

Мосон проводил его в спальню, где был телефон. Кроме того, на кровати была разложена одежда.

— Думаю, размер вам подойдет, сэр, — сказал Мосон. — Мой хозяин надеется, что вы не откажетесь временно воспользоваться этой одеждой.

— Да, но послушайте…

— Мой хозяин будет очень признателен, если вы не станете возражать. Что-нибудь еще, сэр?

— Честное слово, я…

— Мистер Кондукис рад приветствовать вас в своем доме, сэр, и надеется, что вы спуститесь к нему в библиотеку.

Кондукис? Кондукис! С тем же успехом Мосон мог бы сказать «Онассис». Неужели это действительно был мистер Василий Кондукис? Чем больше Перегрин размышлял над этим вопросом, тем больше склонялся к положительному ответу. Но что, скажите на милость, понадобилось мистеру Василию Кондукису в разрушенном театре на южном берегу Темзы в пол-одиннадцатого утра, когда по всем правилам он должен был предаваться порочной праздности, плавая на собственной яхте где-нибудь в Эгейском море? И что ему, Перегрину, понадобилось в доме мистера Василия Кондукиса, сверкавшем (как вдруг осенило молодого человека) той изысканной и неподдельной роскошью, с которой Перегрин никогда не рассчитывал где-либо столкнуться, разве что на страницах определенного сорта романов. Впрочем, подобную литературу он все равно не читал.

Он оглядел комнату и почувствовал, что ему следовало бы скорчить презрительную мину. Мол, знаем мы, откуда взялось все это богатство. Затем он взглянул на одежду, лежавшую на кровати, и у него возникло впечатление, что ему предложили сыграть роль в костюмном спектакле. Он рассеянно взял в руки пестрый галстук, положенный рядом с рубашкой из плотного шелка, и прочел на этикетке: «Шарве». Где он читал про Шарве?

«Не хочу это надевать», — подумал Перегрин, сел на кровать и набрал подряд несколько номеров. Безуспешно. В театре не отвечали. Тогда он оделся. Хотя костюм был сшит в несколько консервативном стиле, Перегрин, к собственному изумлению, выглядел в нем весьма прилично. Даже ботинки пришлись впору.

Заготовив короткую речь, Перегрин спустился вниз, где его поджидал предупредительный Мосон.

— Вы сказали «мистер Кондукис»? — спросил Перегрин.

— Да, сэр, мистер Василий Кондукис. Будьте любезны, следуйте за мной, сэр.

Мистер Кондукис стоял перед камином в комнате, называемой библиотекой. Перегрин недоумевал, как он умудрился не узнать человека, чьи фотографии так часто появлялись в газетах, чему, по слухам, сам объект пристального общественного внимания решительно противился. У мистера Кондукиса был оливковый, почти смуглый, цвет лица и неожиданно светлые глаза. Ничего особенного Перегрин в них не усмотрел, такие глаза и кожа могли быть у кого угодно. Однако линия рта привлекала внимание, она свидетельствовала одновременно о жестокости и ранимости. Тяжелый подбородок, черные курчавые волосы, седеющие на висках, и общее впечатление огромного богатства.

— Входите, — пригласил мистер Кондукис. — Да, входите.

Говорил он мягким тенорком. Был ли заметен иностранный акцент? Пожалуй, только легкая шепелявость.

Перегрин подошел к камину. Взгляд мистера Кондукиса был упорно направлен на руки гостя.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Пришли в себя?

— Да, спасибо. Не знаю, как вас благодарить, сэр. А что касается одежды, которую вы мне одолжили, то мне все-таки кажется…

— Она подошла?

— Да, спасибо.

— Это самое главное.

— Если не считать того, что она принадлежит вам, — сказал Перегрин, сопровождая высказывание легким смешком, дабы оно не прозвучало чересчур напыщенно.

— Я же говорил вам, я несу ответственность. Вы могли… — Тут голос изменил мистеру Кондукису, и он закончил фразу, беззвучно шевеля губами: — … утонуть.

— Поговорим начистоту, сэр! — приступил Перегрин к произнесению заготовленной речи. — Вы спасли мне жизнь. Сколько бы я мог провисеть на руках, пока бы они мне не отказали? А затем… затем и в самом деле утонул бы в этой отвратительной жиже.

— И виноват был бы я, — чуть слышно произнес мистер Кондукис.

— Но почему?! Какое вы имеете отношение к дыре на сцене «Дельфина»?!

— Это моя собственность.

— О, да это же замечательно! — воскликнул Перегрин, прежде чем успел подумать, как будут восприняты его слова.

— Почему вы так считаете?

— Я хотел сказать, как замечательно владеть таким очаровательным маленьким театром.

— В самом деле? — Мистер Кондукис смотрел на Перегрина с полнейшей невозмутимостью. — Замечательно? Очаровательный? Вы, должно быть, занимаетесь историей театра?

— Не совсем. То есть я не специалист по истории театра. Да, в общем, вовсе к ней отношения не имею. Но я работаю в театре, и меня страшно привлекают старые здания.

— Понимаю. Выпьете со мной? — предложил мистер Кондукис, не оставляя деревянной манеры держаться. — Уверен, вы не откажетесь. — И он направился к столику с подносом.

— Ваш слуга уже снабдил меня очень крепким и удивительно бодрящим горячим ромом с лимоном.

— Уверен, вам не повредит еще один коктейль. Здесь для него есть все необходимые ингредиенты.

— Совсем чуть-чуть, — попросил Перегрин. Он ощущал некую расслабленность, в голове слегка шумело, но он по-прежнему чувствовал себя великолепно.

Мистер Кондукис занялся выпивкой. Он приготовил для Перегрина дымящийся ароматный коктейль, а себе налил из кувшина. «Ячменного отвара?» — подумал Перегрин.

— Присядем. — Он бросил на Перегрина быстрый, ничего не выражающий взгляд и произнес: — Вы, наверное, недоумеваете, почему я оказался в театре? Речь идет о сломе и новом строительстве. Я сейчас прокручиваю в голове этот вопрос и хотел вновь осмотреть место. В агентстве недвижимости мне сказали, что вы направились туда.

Он сунул два пальца в карман жилета и вытащил визитную карточку Перегрина. В руках мистера Кондукиса она выглядела чудовищно неопрятно.

— Вы хотите снести «Дельфин»? — спросил Перегрин и ужаснулся нарочитой развязности, прозвучавшей в его голосе. Он глотнул рома. Напиток оказался необычайно крепким.

— Вам не нравится эта затея, — заметил мистер Кондукис скорее утвердительным, чем вопросительным тоном. — Есть ли у вас на то причина, кроме любительского интереса к подобным зданиям?

Будь Перегрин абсолютно трезв и облачен в свою собственную одежду, возможно, он пробормотал бы какую-нибудь ничего не значащую фразу и постарался побыстрее убраться из дома мистера Кондукиса, чтобы более никогда не встречаться с его хозяином. Однако несколько чуждые ему обстановка и одеяние сделали свое дело.

Перегрин взволнованно заговорил. Он говорил о «Дельфине» и о том, как, должно быть, выглядел театр во времена Адольфуса Руби, столь пышно украсившего его. Описал, каким, прежде чем провалиться в яму, представил себе зрительный зал — чистым, сверкающим в огнях люстр, уютным, заполненным публикой, переговаривающейся в ожидании спектакля. Он сказал, что таких театров, как «Дельфин», больше не осталось и что у него отличная планировка и на удивление большая сцена, на которой можно ставить любые пьесы.

Перегрин увлекся и позабыл о мистере Кондукисе, а также о том, что ром больше пить не следовало. Он говорил без умолку и уже ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вы только подумайте, — восклицал Перегрин, — там можно было бы устроить сезон комедий Шекспира! Представьте себе «Двенадцатую ночь» в «Дельфине»! А если бы еще у нас была баржа… — мы бы назвали ее «Серый дельфин», — то публика могла бы прибывать в театр по воде. Перед представлением мы поднимали бы флаг с ужасно симпатичным дельфинчиком. И мы играли бы эти комедии легко, живо, изящно и с тем упоением, с которым никогда, никогда не играются пьесы другого автора!

Теперь он расхаживал по библиотеке Мистера Кондукиса, рассеянно взирая на тисненые переплеты собраний сочинений и на картину, которую позже припомнит с изумлением. Он размахивал руками. Он кричал.

— Никогда прежде в Лондоне не было такого, никогда с тех пор, как Бербедж[4] переехал с театром из Шордича в Саутуорк. — Оказавшись рядом со своим стаканом, Перегрин одним махом опрокинул в себя его содержимое. — И заметьте себе, никакой особой элегантности. Никакого шика, боже сохрани! И никаких стилизаций тоже, просто хороший театр, где хорошо делают свое дело, и все. А кроме того, — не унимался Перегрин, — театр, где ставят пьесы, которые не принадлежат ни к какому методу или движению, направлению, периоду или любой другой напасти. Вот что важно.

— Вы опять имеете в виду Шекспира? — послышался голос мистера Кондукиса. — Если я правильно вас понял.

— Конечно, его! — Перегрин вдруг вспомнил о присутствии мистера Кондукиса. — О черт!

— Что-нибудь не так?

— Боюсь, я немного пьян, сэр. Ну не то чтобы пьян, но несколько потерял контроль. Я очень извиняюсь. Думаю, мне пора домой. Вещи, которые вы мне столь любезно одолжили, я, разумеется, верну. При первой же возможности. Так что, если вы меня простили…

— Кем вы работаете в театре?

— Я ставлю пьесы и сам написал две.

— Я ничего не знаю о театре, — веско произнес мистер Кондукис. — Вы пользуетесь каким-либо успехом?

— В общем да, сэр. Я так думаю. Конечно, пробиться нелегко, я не богач, но дела идут неплохо. Последние три месяца у меня работы хоть отбавляй, думаю, я сейчас на подъеме. По крайней мере, надеюсь, что так оно и есть. До свидания, сэр.

Перегрин протянул руку. Мистер Кондукис отшатнулся от нее с выражением едва ли не ужаса на лице.

— Прежде чем вы уйдете, — сказал он, — я хотел бы показать вам одну вещь, которая вас наверняка заинтересует. Можете уделить мне еще немного времени?

— Разумеется.

— Эта вещь находится здесь, — пробормотал мистер Кондукис и подошел к бюро, являвшего собой, по мнению Перегрина, баснословную редкость. Он последовал за хозяином и увидел, как тот открывает ящичек, выстланный тонким шелком.

— Какая красивая вещь, — сказал Перегрин.

— Красивая? — переспросил мистер Кондукис с тем же недоумением, с каким он и раньше переспрашивал своего гостя. — Вы говорите о бюро? Его отыскали по моему заказу. Сам я ничего не смыслю в подобных делах. Но не бюро я вам хотел показать. Взгляните-ка вот на это. Давайте придвинем стол.

Он вынул из ящичка маленький деревянный письменный прибор викторианской эпохи, сильно подержанный, заляпанный пятнами и не представлявший, на взгляд Перегрина, никакой ценности. Видимо, им когда-то пользовался ребенок. Мистер Кондукис положил прибор на стол, стоявший у окна, и придвинул к нему стул. У Перегрина возникло такое чувство, словно все, что он видит, происходит во сне, но сон этот снится не ему, а кому-то другому. «Да нет, со мной все в порядке, — подумал он, — я не слишком пьян. Я в том завидном, хоть и смешном, состоянии, когда кажется, что все к лучшему в этом лучшем из миров».

Он сел за стол, а мистер Кондукис, стоя поодаль на приличном расстоянии, открыл маленький прибор, нажал ухоженным большим пальцем на деревянную пластину, и снизу выскочило второе дно. Хорошо знакомое и немудреное устройство, недоумевал Перегрин, неужто этим его хотели удивить? В тайнике лежал сверток размером не более половинки селедки и приблизительно такой же формы. Выцветший темно-желтый шелк был перевязан обрывком потрепанной ленточки. Мистер Кондукис взял в руку нож для разрезания бумаги. «Всему, чем он владеет, — подумал Перегрин, — нашлось бы место в музее. Это напрягает». Хозяин дома воспользовался ножом как раздаточной вилкой, приподняв на лезвии шелковый сверток и подавая его, словно официант в ресторане, Перегрину.

Сверток соскользнул с ножа, упал несколько в стороне от того места, где прежде лежал, и под ним обнаружился выцветший лист бумаги. Перегрин, которому уже трудновато было удерживать зрение в фокусе, увидел, что на листке было написано меню и стояла дата шестилетней давности. Перед глазами расплылся заголовок: «Паровая яхта «Каллиопа». Отплытие из Вильфранша. Праздничный ужин» — и чья-то эффектная и неразборчивая подпись, сделанная наискось поверх дюжины других автографов. Большая белая рука быстро накрыла листок, а затем убрала его.

— Это ерунда, — быстро проговорил мистер Кондукис, — к делу совершенно не относится.

Он подошел к камину, голубоватое пламя взметнулось и стало красным. Мистер Кондукис вернулся к столу.

— Интерес представляет сверток. Откройте его, пожалуйста.

Перегрин с готовностью дернул за кончики ленты, и шелковый сверток раскрылся. В нем лежала перчатка.

Детская перчатка. Заляпанная пятнами, по всей видимости оставленными водой, она была цвета старого пергамента и покрыта мелкими морщинками, словно лицо древнего старца. Перчатку украшала изящная вышивка из миниатюрных роз, золотых и алых. К конической краге была приделана золотая кисточка, почерневшая от времени и растрепавшаяся. Перегрин в жизни не видел вещи, которая бы так тронула его сердце.

Под перчаткой лежали два сложенных листка бумаги, сильно выцветших.

— Прочтите их, пожалуйста, — попросил мистер Кондукис. Он вновь отошел к камину.

Перегрин коснулся перчатки и ощутил необычайную тонкость кожи. «Козленок, — подумал он. — Перчатка сделана из кожи козленка. Разве она не высыхает с годами?» Но нет, на ощупь кожа была мягкой, податливой, словно козленка только что закололи. Перегрин осторожно вытащил листки из-под перчатки. Бумага порвалась на сгибах и была покрыта бурыми пятнами. Он развернул больший листок, и тот распался на две половинки. Перегрин сосредоточился, и ему удалось разобрать слова:

«Эта перчаточка и записка при ней была подарена моей прапрабабушке ее лучшей подругой, мисс или миссис Дж. Харт. Моя дорогая бабушка не раз говаривала, что перчатка принадлежала Шекспиру. Взгляните особо на метку изнутри краги.

М. И.

23 апреля 1830 г.»

Записка представляла собой маленький обрывок бумаги. Сильно поблекшая надпись была сделана столь угловатым и неразборчивым почерком, что Перегрин сначала принял буквы за иероглифы и подумал, что ему их ни за что не прочесть. Но затем ему показалось, что он начинает различать буквы, которые постепенно сложились в слова. В библиотеке царила тишина. Слышно было, как потрескивает огонь. В комнате наверху раздались и смолкли шаги. Перегрин слышал, как бьется его сердце.

Он читал:

«Сработана моим отцом для моего сына к его XI годовщине и с той поры не надевана».

Перегрин сидел в некотором оцепенении и смотрел на перчатку и документы. Мистер Кондукис оставил нож для разрезания бумаги на столе. Перегрин просунул кончик из слоновой кости в крагу, осторожно приподнял и вывернул ее. Внутри была метка, сделанная тем же неразборчивым почерком — Г. Ш.

— Но как… — отрешенно произнес Перегрин, — как она к вам попала? Кому она принадлежит?

— Мне, — словно издалека послышался голос мистера Кондукиса, — естественно.

— Но… где вы ее нашли?

Последовало долгое молчание.

— В море.

— В море?

— Во время путешествия шесть лет назад. Я купил ее.

Перегрин взглянул на хозяина дома. Как побледнел мистер Кондукис и как странно держится!

— Ящичек, то есть этот дорожный письменный прибор, — сказал он, — был семейной реликвией. Прежний владелец обнаружил второе дно лишь незадолго до…

Мистер Кондукис умолк.

— Незадолго до чего? — подхватил Перегрин.

— Незадолго до своей смерти.

— Вы показывали перчатку специалистам? спросил Перегрин.

— Нет. Несомненно, стоит обратиться в какой-нибудь музей или, например, к Сотби.

Он говорил так бесстрастно, так монотонно, что Перегрин вдруг усомнился, осознает ли мистер Кондукис, чем владеет. Перегрин стал подыскивать соответствующие выражения, чтобы выяснить это обстоятельство, не обидев гостеприимного хозяина, но тот продолжил:

— Я не слишком вдавался в подробности, но, как я понимаю, возраст мальчика в год его смерти и возраст, указанный в записке, совпадают, а дедушка действительно был перчаточником.

— Да.

— Инициалы же на краге действительно соответствуют инициалам ребенка.

— Да. Гамнет Шекспир.

— Именно, — подытожил мистер Кондукис.

Глава вторая

Мистер Гринслейд

1

— Я все знаю, Джер, — сказал Перегрин, — можешь не повторять как попугай. Я знаю, что жульничества вокруг Шекспира всегда хватало, а после четырехсотлетнего юбилея, похоже, стало еще больше. Я знаю, как малевали якобы старинные портреты с особым упором на большие залысины, как подделывались подписи, как выплывали на свет божий «украденные и неизвестные ранее копии», как вдруг обнаруживались документы, оказывавшиеся подделкой, и много чего другого. Можно привести кучу доводов против того, что перчатка подлинная. Но ты пойми, когда передо мной выложили все эти вещи, у меня голова пошла кругом.

— И не только от них, я думаю. Ты чуть не утонул, почти напился, разоделся в шмотки миллионера и, кроме того, все время был на стреме, опасаясь приставаний со стороны хозяина дома.

— Нет, он не из таких, я почти уверен.

— Но ты же сам говорил, что вел он себя по меньшей мере странно.

— Ужасно странно, но он не голубой.

— Что ж, тебе виднее, — сказал Джереми Джонс, склонился над рабочим столом и сделал аккуратную прорезь в куске картона. Он работал над макетом для клубной постановки исторической пьесы. Секунду спустя он отложил в сторону бритву и взглянул на Перегрина.

— Ты смог бы ее нарисовать? — спросил он.

— Можно попытаться.

И Перегрин попытался. На самом деле он очень отчетливо помнил перчатку и сделал довольно приличный рисунок.

— На вид все в порядке, — сказал Джереми. — Конец шестнадцатого века. Выделана как надо. Кисточка, вышивка, расширение у запястья. А какая кожа?

— О, тончайшая. Желтая, мягкая, сморщенная и старая-престарая.

— Перчатка, возможно, действительно принадлежит елизаветинской эпохе, но письмо — наверняка подделка.

— Но почему ты так уверен? Никто ведь не пытался нажиться на этих вещах.

— А вот об этом ты ничего не знаешь. У кого твой приятель Кондукис купил их?

— Он не сказал.

— И кто такая М. И., — чья дорогая бабушка говаривала, что перчатка принадлежала Шекспиру?

— Откуда мне знать! Но вспомни, прапрабабушка получила все это добро от некоей миссис Дж. Харт. А Джоан Харт…

— Урожденная Шекспир, которой брат по завещанию отписал носильные вещи. Такие «убедительные» детали — не проблема для ловкого мошенника. Но конечно, специалистам перчатку и записку показать следовало бы.

— Я же тебе говорил, я предлагал ему. «Почему бы не отнести реликвии в музей Виктории и Альберта», — сказал я. А он глянул на меня так, как он умеет, исподтишка, пугливо, пустыми глазами… я даже не могу толком описать этот взгляд… и замкнулся, словно устрица.

— Уже само по себе подозрительно, — усмехнулся Джереми и продолжил: — «Жаль, не видал я!»

— Что ж, тогда я тебе отвечу: «Вас бы дрожь взяла».

— «Все может быть»[5]. Что мы знаем о Кондукисе?

— Точно не припомню, — сказал Перегрин. — Он вроде бы из тех жутких магнатов. Что-то я читал о нем в воскресном приложении к «Санди»[6]. О том, как он ненавидит быть на виду и шарахается от всех, как Грета Гарбо. И как он не участвует ни в каких светских развлечениях, но считается весьма щедрым филантропом, хотя не афиширует свою благотворительность. Кажется, мать у него русская, отец англо-румынского происхождения.

— На чем он разбогател?

— Не помню. Разве не на нефти, как обычно? «Таинственный Мидас» — таков был заголовок статьи, и его фотография рядом, на которой он выглядел ужасно мрачно, а также байка о том, как он пытался увильнуть от фотокамеры, но фотограф все-таки щелкнул его на крыльце банка. Я прочел обо всем этом в очереди у дантиста.

— Не женат?

— Кажется, нет.

— Как ты с ним расстался?

— Он просто вышел из комнаты, а потом пришел его слуга и сказал, что машина ждет меня, чтобы отвезти домой. Он отдал мне мою кошмарно вонючую записную книжку и сказал, что одежду отослали в чистку, но предполагается, что она испорчена безнадежно. Я пробормотал что-то о мистере Кондукисе, но слуга сказал, что мистер Кондукис беседует с Нью-Йорком и «поймет», если я уйду не попрощавшись. После чего я убрался. Мне, наверное, следует отправить ему открыточку с благодарностями.

— Наверное. Значит, он владеет «Дельфином» и собирается снести его, чтобы построить на его месте еще один железобетонный улей?

— Сейчас он «прокручивает в голове этот вопрос».

— Чтоб у него мозги заклинило, — высказал пожелание Джереми Джонс.

— Джер, ты должен пойти и посмотреть на него, — сказал Перегрин. — Ты обалдеешь. Кованые железные перила, купидоны, кариатиды. Этакая чудная смесь из модных штучек начала и середины викторианской эпохи, архитектура же просто божественная. О господи, как подумаю, что можно было бы из него сделать…

— А этот отвратительный дряхлый Крез…

— Лучше не говори.

И два молодых человека, единодушные в своем возмущении и отчаянии и полные неистраченного энтузиазма, обменялись понимающими взглядами.

Они вместе учились в театральной школе, и оба решили, что по своим склонностям и возможностям более годятся для постановочной работы, нежели для актерской. Джереми стал художником-декоратором, а Перегрин — режиссером. Они работали вместе и порознь над спектаклями-однодневками, затем их стали приглашать более престижные театры в провинции и, наконец, их заметили и в Лондоне. Оба были более или менее известны в театральном мире, и оба время от времени переживали тоскливые нервозные простои. В настоящий момент Перегрин довел до благополучного завершения постановку в театре «Единорог» и подвергся мучительному испытанию дебютом в качестве автора пьесы, прошедшей за пределами Лондона. Джереми был занят обдумыванием декорации для театра масок, которую он собирался представить на международный конкурс театральных художников.

Он недавно стал совладельцем маленького магазинчика на Уолтон-стрит, где продавали, по его собственному выражению, «классное барахло: кошельки времен короля Якова, корсажи и чудные гульфики». Джереми был фанатиком подлинности вещей и в последнее время начал приобретать репутацию эксперта.

Большая часть заработка Джереми и Перегрина шла на плату за квартиру и ее обстановку. Дружба их крепла день ото дня, чего никак нельзя было сказать об их финансовом положении. Что касается женщин, то оба друга переживали сейчас период разочарований. Джереми недавно расстался со взбалмошной блондинкой. Перегрин, который был вынужден терпеть неожиданные визиты капризной дамы, воспринял их разрыв с облегчением.

Сам Перегрин мирно, без скандалов порвал с одной актрисой, которая, к счастью, обнаружила, что ей не менее скучно с Перегрином, чем ему с ней. Они расстались почти без обид друг на друга, и сейчас сердце Перегрина было свободно, чему он был несказанно рад.

Перегрин был высок, темноволос, в его внешности и манерах проскальзывало что-то мальчишеское. Невысокий рыжеволосый Джереми держался грубовато, пряча под нарочитой суровостью влюбчивость и душевную ранимость. Они были ровесниками, обоим исполнилось двадцать семь. Квартира, которую они снимали, находилась на последнем этаже бывшего склада на восточном берегу Темзы. Именно из окна квартиры примерно неделю назад Перегрин, на досуге разглядывая в бинокль окрестности, заметил здание «Дельфина», догадался о его предназначении и вычислил местонахождение старого театра.

— Мне и сейчас нравится на него смотреть, — сказал он, подходя к окну. — Вон он. Я провел там самые жуткие полчаса в моей жизни, меня должно воротить от него, как черта от ладана, но я же люблю его еще больше, чем прежде. Знаешь, если Кондукис снесет «Дельфин», честное слово, я не смогу здесь оставаться, не выдержу такого зрелища.

— Может, устроить засаду и броситься ему в ноги с воплями: «О, сэр, будьте так добры, пощадите «Дельфин», умоляем вас!»

— Я могу тебе точно сказать, какова будет реакция. Он отвернется от нас, как от смердящих попрошаек, и скажет своим загробным голосом, что ничего не смыслит в таких делах.

— Интересно, сколько это может стоить?

— Реставрация? Наверняка сотни тысяч, — мрачно ответил Перегрин. — Интересно, думали ли об этом в Управлении государственными театрами. И вообще, кому-нибудь приходила в голову такая идея? Существует ли какое-нибудь общество по охране древних памятников?

— Существует. Но «я ничего не смыслю в таких делах», — насмешливо напомнил Джереми и занялся макетом.

С некоторой долей сожаления, в котором он бы и под пыткой не признался, Перегрин начал укладывать вещи мистера Кондукиса. Костюм из черного как уголь твида, был сшит потрясающим портным. Перегрин выстирал и выгладил носки, белье, рубашку, которые он носил в течение сорока минут, и взял у Джереми коробку, предназначавшуюся для упаковки макета.

— Я найму посыльного, — сказал он.

— Это еще зачем?

— Не знаю. Мне неудобно тащиться самому.

— Все, что от тебя требуется, — отдать коробку расфуфыренному лакею.

— Я буду чувствовать себя идиотом.

— Сдурел, — отозвался немногословный Джереми.

— Я не хочу туда возвращаться. Все было так странно. Необыкновенно, конечно, но в то же время как-то страшновато. Этакая сказка на современный лад.

— Ошалевший молодой драматург и добросердечный отшельник.

— Не знаю, добросердечен ли мистер Кондукис, но должен признать, что действительно ошалел, увидев перчатку. Знаешь что?

— Что?

— В связи с перчаткой у меня возникла идея.

— Надо же. И что за идея?

— Пьесы. Я не хочу ее сейчас обсуждать.

— И не надо раньше времени болтать, — согласился Джереми. — Разговорами можно все загубить.

— Золотые слова.

Оба замолчали. Снизу послышалось металлическое позвякивание почтового ящика.

— Почту принесли, — заметил Джереми.

— Вряд ли что-нибудь есть для нас.

— Счета.

— Глядеть на них не хочу. Мне страшно, — вздохнул Перегрин.

— А может, там письмо от мистера Кондукиса с предложением усыновить тебя.

— Ха-ха-ха.

— Пойди и посмотри, — сказал Джереми. — Ты действуешь на нервы своим нытьем. Пробежка вниз по лестнице и обратно пойдет тебе на пользу.

Перегрин дважды прошелся по комнате и рассеянно вышел за дверь. Он медленно спустился по скрипучей лестнице и сунул руку в почтовый ящик. Там лежали три счета (два из них предназначались лично ему) и письмо. На конверте было отпечатано: «Перегрину Джею, эсквайру. Послано с нарочным».

Сам не зная почему, Перегрин не вскрыл конверт сразу. Он вышел на улицу и побрел по почти пустынному тротуару, пока не дошел до проема между домами, откуда был виден Саутуорк. Впоследствии он говорил, что в тот момент его муза-потаскушка, как он любил ее называть, ерошила длинными ногтями его волосы. Перегрин стоял, тупо уставясь на склад, за которым маячил «Дельфин». Возможно, там же располагалась контора братьев Фипс, где работал давешний малый с масленкой, Джоббинс. Ветер с реки дул Перегрину прямо в лицо. Ниже по течению раздались гудки. И почему, вдруг заинтересовался Перегрин, все речники начинают гудеть одновременно? Правую руку он держал в кармане пиджака, перебирая пальцами письмо.

Со странным предчувствием удивительных перемен он резким движением вытащил письмо из кармана и вскрыл конверт.

Пятью минутами позже Джереми услышал грохот входной двери и топот по лестнице. Перегрин появился бледный как смерть и явно лишившийся дара речи.

— Господи, ну теперь-то что стряслось? — изумился Джереми. — Кондукис попытался тебя похитить?

Перегрин сунул ему в руку письмо.

— Вот, — сказал он. — Прочти, черт возьми.

«Уважаемый мистер Джей, — прочел Джереми. — Мистер В. М. Дж. Кондукис поручил мне уведомить вас о том, что он заинтересовался вопросом о театре «Дельфин», предмете вашей с ним сегодняшней беседы. Мистер Кондукис хотел бы обсудить вопрос в деталях. С этой целью он предлагает вам явиться в контору фирмы «Консолитейтид Ойлс» для переговоров с мистером С. Гринслейдом, которому поручено заниматься этим вопросом. Адрес фирмы и сопроводительная записка прилагаются.

Я взял на себя смелость назначить вашу встречу с мистером Гринслейдом на завтра (в среду) в 11.30. Если это время вас не устраивает, будьте добры позвонить секретарю мистера Гринслейда сегодня до 5.30 вечера.

Мистер Кондукис просил меня убедить вас не беспокоиться о предметах гардероба, которые он был рад предложить вам после крайне неприятного инцидента, ответственность за который, по искреннему убеждению мистера Кондукиса, лежит исключительно на нем. Он понимает, что ваши вещи безнадежно испорчены, и надеется, что вы позволите ему компенсировать ваши потери таким образом, хотя полностью осознает небезупречность подобного жеста. Одежда, между прочим, совершенно новая. Однако, если у вас возникнут иные соображения, мистер Кондукис готов возместить вам убытки более общепринятым способом.

Мистер Кондукис не будет вступать с вами в прямые контакты по поводу проблем, которые могут возникнуть в связи с театром «Дельфин», и не желает, чтобы его беспокоили по этому делу. Мистер Гринслейд наделен всеми полномочиями для ведения переговоров на всех уровнях.

С уважением, искренне ваш

М. Смайтимен

(личный секретарь мистера Кондукиса)»

— Быть такого не может, — произнес Джереми, гладя из-под очков.

— Может. Ты ведь сам видишь.

Джереми перечел письмо.

— Ладно, — сказал он, — по крайней мере, он не желает тебя видеть. Мы возвели на него напраслину.

— Слава богу, мне не придется встречаться с ним.

— Ты, видно, был потрясающе красноречив, мой бедный Перегрин.

— Не помню, но похоже на то. К тому же я был под мухой.

— Сдается мне, — вдруг ни с того ни с сего брякнул Джереми, — он однажды пережил кораблекрушение.

— Кто?

— Кондукис, балда. Кто же еще? На своей яхте.

— Его яхта называлась «Каллиопой»?

— Именно. Она затонула, я точно знаю.

— Возможно, неприятность со мной напомнила ему о пережитом.

— Послушай, — сказал Джереми, — с чего это мы так разволновались? Что, собственно, происходит? Ты осматривал разрушенный театр, упал в гнилую жижу, из которой тебя извлек владелец здания, оказавшийся мультимиллионером. Ты в своей незамысловатой манере произнес речь о необычайных достоинствах «Дельфина», а богач задумался, не выгоднее ли использовать здание, чем просто его снести, и направил тебя к одному из своих клевретов. Из-за чего дергаться-то?

— Любопытно, понравился бы мне М. Смайтимен, если бы я с ним познакомился, и не ополчусь ли я на С. Гринслейда с первой же секунды. Или он на меня.

— Да какая разница, черт побери? Ты придаешь слишком большое значение личным отношениям. С женщинами ведешь себя по-дурацки. Теперь вот заподозрил бедного мистера Кондукиса в неблаговидных намерениях, а он даже видеть тебя больше не желает!

— Как ты думаешь, оставить этот шикарный наряд? — спросил Перегрин с ноткой счастливого изумления в голосе.

— Конечно. С твоей стороны было бы грубостью, мелочностью и даже вульгарностью вернуть сей дар в придачу с чванливой запиской. Старина Кондукис хочет подарить тебе новехонькие тряпки, потому что свои ты загубил в выгребной яме. Ты должен принять подарок, а не швырять ему в лицо, словно он хотел дать тебе на чай.

— Если бы ты его увидел, то не стал бы называть его стариной. Более неуютного человека я не встречал.

— Пусть так, но к мистеру Гринслейду в роковой час 11.30 тебе следует явиться при полном параде.

— Я так и сделаю, разумеется, — сказал Перегрин, помолчав. — Ты заметил, он ни словом не упоминает о перчатке и записке?

— Заметил.

— Я попытаюсь уговорить С. Гринслейда отдать их на экспертизу в музей Виктории и Альберта.

— И правильно сделаешь.

— Да, так я и поступлю. Ладно, Джер, ты прав — ни к чему из мухи делать слона. Если по какой-то дикой, потрясающей, невероятной случайности мне удастся что-нибудь предпринять, чтобы спасти «Дельфин», то мне больше ничего и не надо. Однако все это будет лишь Маленькой удивительной интерлюдией, а жизнь течет своим чередом. Вот пачка счетов.

— По крайней мере, — подытожил Джереми, — новый счет от твоего портного придет не скоро.

2

Мистер Гринслейд был лыс, бледен, одет со вкусом и блистал отсутствием особых примет. Его кабинет отличался некрикливой роскошью; впрочем, вся контора производила то же впечатление достатка и основательности. Под рукой мистера Гринслейда лежала папка с бумагами, за его спиной висела картина известного художника, а перед ним на стуле сидел Перегрин, пытавшийся применить разом все актерские приемы по достижению состояния раскованности.

— Мистер Джей, — начал Гринслейд, — вы, конечно, полностью осознаете тот факт, что не будь вашей вчерашней беседы с мистером Кондукисом, эта встреча не состоялась бы.

— Думаю, да.

— Отлично. Я располагаю кратким изложением вашего… э-э… назовем это предложением, которое вы сделали мистеру Кондукису. Вот как интерпретировал вас мой патрон.

Мистер Гринслейд надел очки и принялся читать.

— «Мистер Джей предложил реставрировать театр «Дельфин» и основать в нем труппу для постановки произведений Шекспира и других пьес, имеющих высокое культурное значение. Мистер Джей полагает, что здание «Дельфина» принадлежит к культурному наследию и представляет значительную ценность с исторической точки зрения».

Гринслейд взглянул на Перегрина.

— Таково было ваше предложение?

— Да, все правильно, если не считать того, что я ненавижу слово «культура».

— Мистер Джей, мне неизвестно, насколько вы информированы о том, чем занимается мистер Кондукис.

— Я… я только знаю, что он… он…

— Очень богат и живет отшельником? — подсказал мистер Гринслейд с легкой заученной улыбкой.

— Да.

— Да. — Гринслейд снял очки и положил их точно в центре бювара. Перегрин подумал, что услышит сейчас нечто глубоко личное о мистере Кондукисе. Но Гринслейд произнес лишь: «Хорошо» — и, помолчав немного с важной миной, вежливо попросил Перегрина рассказать о себе. Где он учился, например, где работал в последнее время. Просьба была высказана исключительно ровным тоном.

Перегрин рассказал, что родился и окончил школу в Новой Зеландии. Получив стипендию для обучения театральному искусству, приехал в Англию и здесь остался.

— Я, разумеется, в курсе ваших успехов на театральном поприще, — заметил мистер Гринслейд, и Перегрин предположил, что он провел нечто вроде конфиденциального расследования.

— Мистер Джей, — продолжал Гринслейд, — мне поручено сделать вам предложение. Возможно, вам покажется, что мы чересчур забегаем вперед, но мистер Кондукис скор на принятие решений. Дело вот в чем. Мистер Кондукис готов рассмотреть вопрос о воссоздании театра, разумеется, если будет получен благоприятный отзыв архитектора, специалистов по строительству и необходимые разрешения. Он профинансирует предприятие. Но при одном условии.

Мистер Гринслейд приумолк.

— При одном условии? — повторил Перегрин ломким, как у подростка, голосом.

— Именно. Условие таково. Вы лично возьмете на себя управление «Дельфином». Мистер Кондукис предлагает вам на условиях, которые нам еще предстоит обговорить, заняться организацией театра, его художественной политикой, набором труппы и постановкой спектаклей. Вам предоставят свободу действий в пределах определенной суммы, которую обозначат в контракте. Я буду рад услышать, что вы думаете об этом — на данный момент пробном, по понятным причинам — предложении.

Перегрин, подавив дикое желание разразиться безумным смехом, посмотрел прямо в глаза непроницаемому и мудрому мистеру Гринслейду и произнес:

— Притворяться было бы глупо. Признаюсь, я страшно изумлен и обрадован.

— Правда? — подхватил Гринслейд. — Прекрасно. В таком случае, продолжим предварительное обсуждение вопроса. Между прочим, я представляю интересы мистера Кондукиса в некоторых делах. Если дело дойдет до подписания контракта, полагаю, мне придется обратиться к вашим агентам?

— Да, их имена…

— Спасибо, — перебил Гринслейд. — Господа Слейд и Оппингер, если не ошибаюсь?

— Все правильно, — подтвердил Перегрин, стараясь припомнить, не упомянул ли он в пьяном экстазе в доме Кондукиса имена своих агентов, но решил, что речь, скорее всего, о них не заходила.

— И еще одна проблема. — Гринслейд открыл ящик стола и, невольно повторяя движения своего патрона предыдущим утром, извлек маленький викторианский письменный прибор. — Как я понял, вы уже знаете, что здесь хранится, и даже высказали некоторую озабоченность подлинностью содержимого прибора.

— Я сказал, что вещи следовало бы показать специалистам.

— Именно. Мистер Кондукис согласен с вами и желает знать, не соблаговолите ли вы заняться этим вопросом.

— Перчатка и документы застрахованы? — спросил несколько ошарашенный Перегрин.

— Они внесены в общий полис, но целевая страховка не проводилась, поскольку неизвестна их цена.

— Я думаю, такая большая ответственность…

— Мне понятны ваши колебания. Я и сам высказывал подобные опасения мистеру Кондукису. Однако он не изменил своего решения просить вас взяться за это дело.

Наступило продолжительное молчание.

— Сэр, — Перегрин посмотрел собеседнику прямо в глаза, — зачем мистер Кондукис затеял все это? Почему он дает мне если не возможность, то по крайней мере шанс заняться столь безумно ответственной работой? Какие мотивы им движут? Я не такой идиот, — продолжал он с прямотой, которая так шла ему, — чтобы предположить, будто я произвел на него впечатление сколь-либо соизмеримое с предложениями, которые вы мне только что сделали, и я… я… — он почувствовал, что краснеет, и смущенно умолк.

Мистер Гринслейд наблюдал за ним с повышенным интересом, манипулируя в то же время своими очками. Он повертел их в руках, затем водрузил не без изящества на подставку для карандашей и произнес, видимо обращаясь к очкам:

— Разумный вопрос.

— Надеюсь.

— Но именно на него я ответить не в состоянии.

— Вот как?

— Я буду с вами откровенен, мистер Джей, — бесстрастным тоном продолжал Гринслейд. — Я пребываю в полном недоумении по поводу шагов, предпринятых мистером Кондукисом. Однако если я правильно понял ваши опасения, то могу уверить вас, что они беспочвенны. — Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, Гринслейд превратился в добродушного грубоватого малого. — Он не по этой части, — сказал он и взял очки с подставки.

— Я очень рад слышать это.

— Так вы займетесь реликвиями?

— Да.

— Великолепно.

3

Эксперт, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.

— Значит, так, — начал он. — Думаю, мы можем с определенностью сказать, что перчатка сделана в конце шестнадцатого или в начале семнадцатого века. В свое время она подверглась воздействию соленой воды, но не слишком сильно. Можно предположить, что она была каким-то образом защищена. Письменный прибор сильно загрязнен. Что касается букв «Г. Ш.» с внутренней стороны краги, то я не в состоянии дать авторитетного заключения, но, разумеется, могу обратиться к кому следует. А что касается этих двух действительно необычайных документов, их надо исследовать и подвергнуть серии тестов — инфракрасному облучению, спектографии и тому подобное, — что не входит в мою компетенцию, как вы знаете. Если они подделаны, это несомненно обнаружится.

— Не подскажете ли, куда мне обратиться, чтобы провести всестороннее исследование документов?

— О, думаю, тесты могут быть проведены здесь, у нас. Но мы хотели бы получить письменное разрешение владельца, страховку и тому подобное. Вы пока ничего не рассказали об истории находки.

— Расскажу обязательно, — заверил Перегрин, — но с одной оговоркой. Владелец, или, точнее, его поверенный, дал мне разрешение раскрыть имя заказчика только при условии, что вы будете держать эту информацию при себе вплоть до окончательного завершения исследований. Владелец… Постороннее любопытство вызывает у него почти маниакальный ужас. Думаю, вам станет все ясно, когда я назову его имя.

Эксперт очень пристально взглянул на Перегрина.

— Хорошо, — сказал он после продолжительной паузы. — Я готов соблюсти конфиденциальность в том, что касается имени вашего патрона.

— Его зовут мистер Василий Кондукис.

— Боже правый!

— Именно, — сказал Перегрин, подражая манере Гринслейда. — А теперь я расскажу вам все, что знаю об истории находки.

И Перегрин пустился в подробные объяснения.

Эксперт слушал в полном изумлении.

— Действительно, очень странно, — заметил он, когда Перегрин закончил.

— Уверяю вас, я ничего не выдумал.

— Конечно, конечно, я уверен. Разумеется, я слышал о Кондукисе. А кто не слышал? Вы представляете себе, какой шум поднимется, если вещи окажутся подлинными?

— Только об этом и думаю. Я хочу сказать, вот они лежат перед нами — детская перчатка и записка, предлагающая поверить в то, что однажды летним утром 1596 года страдфордский ремесленник изготовил пару перчаток и подарил их своему внуку, проносившему их всего один день, а затем…

— Скорбью наполнился дом по умершему младенцу?

— Да. Прошло много времени, двадцать лет, и отец мальчика написал завещание, отписав носильные вещи своей сестре, Джоан Харт, и составив для ее сведения вот эту записку. Я хочу сказать, его рука оставила след на этом обрывке бумаги, если, конечно, перед нами не подделка.

А затем, два века спустя, некто с инициалами И. М. кладет перчатку и записку в викторианский письменный прибор с уведомлением о том, что прапрабабушка получила эти вещи от Дж. Харт, а бабушка говаривала, что они принадлежат Шекспиру. Вполне вероятно, что речь идет о Джоан Харт. Она умерла в 1664 году.

— Я бы не стал полагаться на такие свидетельства, — сухо заметил эксперт.

— Конечно, вы правы.

— Говорил ли что-нибудь мистер Кондукис об их стоимости? Даже если существует хотя бы малейший шанс, что они чего-то стоят, то… Я не стану утверждать, что могу определить их цену в деньгах, но мы здесь не можем не думать об этом.

Несколько секунд Перегрин и эксперт молча поедали друг друга глазами.

— Полагаю, у него есть соображения на этот счет, — сказал Перегрин, — но должен заметить, что в данном случае он проявляет некоторое легкомыслие по отношению к своей собственности.

— Мы легкомыслия не допустим, — заверил его эксперт. — Я выдам вам квитанцию и попрошу задержаться, пока вещи не будут надежно упрятаны.

Он склонился на секунду над маленькой сморщенной перчаткой.

— Неужто она подлинная! — пробормотал он.

— Я понимаю вас, — взволнованно подхватил Перегрин. — Страшно подумать, что тогда обрушится на нас: оголтелое любопытство, алчность, зависть.

— И не за такое убивали, — небрежно заметил эксперт.

4

Месяц спустя Перегрин, измученный, с коричневатыми кругами под глазами, поставил точку в своей новой пьесе и приписал внизу: «Занавес». Вечером он прочел пьесу Джереми, который одобрил ее.

От мистера Гринслейда не было ни слуху ни духу. Здание «Дельфина» по-прежнему стояло на своем месте. Джереми спрашивал в агентстве недвижимости разрешения осмотреть его, но ему сказали, что они более не распоряжаются театром и, по всей видимости, он снят с продажи. Разговаривали с Джереми довольно сухо.

Молодые люди иногда в разговоре вспоминали о «Дельфине», но удивительная интерлюдия Перегрина теперь представлялась странно нереальной, и порою Перегрину казалось, что он все выдумал.

В предварительном заключении о перчатке и документах эксперты музея написали, что в ходе проведения тестов не выявлено никаких следов подделки чернил или бумаги и к настоящему моменту не имеется никаких доводов против аутентичности исследуемых вещей. Специалист по старинным документам и почерку находится сейчас в Америке, и по возвращении с ним проконсультируются. Если его заключение будет положительным, соберется совет экспертов.

— Ну что ж, — сказал Джереми, — по крайней мере, они не выставили вас немедленно вон с вашим барахлишком.

— По крайней мере.

— Ты пошлешь заключение Гринслейду?

— Разумеется.

Джереми накрыл веснушчатой рукой рукопись Перегрина.

— А что ты скажешь об открытии «Дельфина» в это же время ровно через год премьерой «Перчатки», новой пьесы Перегрина Джея?

— Иди ты!

— А почему бы и нет? В конце концов, что нам мешает, черт побери, наметить актеров? Давай-ка подумаем.

— Я уже подумал.

— Дай взглянуть.

Перегрин вытащил помятый листок бумаги, покрытый его неразборчивым почерком.

— Послушай, — сказал он, — я знаю, что скажут. Что все это уже было и не раз. Более того, пьеса станет любимой мишенью для изощренных насмешек шекспироведов и прочих любителей. Один состав действующих лиц чего стоит: Анна Хатэвей[7] и вся остальная команда. Знаешь, мою пьесу выставят на посмешище. Она провалится еще до премьеры.

— Лично я не вижу никакой лубочной белиберды в диалогах.

— Да, но представлять на сцене самого Шекспира… Какая наглость!

— Он позволял себе подобные вещи. Разве нельзя сказать: «Ну и ну! Вывести на сцену Генриха VIII! Ладно, давай ближе к делу, кого ты наметил на роль Шекспира?

— По-моему, и так ясно.

— Каким он был? Рассерженным молодым человеком елизаветинской эпохи? Одиноким. Удачливым. Рисковым. Блистательным, как дневное светило. Пегас в стойле Хатэвей. Жутко сексуальным и выглядел точно так, как на портрете Графтона, которому я безоговорочно верю.

— Я тоже. Ну так что же, кто похож на него лицом, и темпераментом?

— О боже! — произнес Джереми, заглянув в список актеров.

— Именно, — подхватил Перегрин. — Я же говорил, что и так ясно.

— Маркус Найт, черт возьми.

— Разумеется! Он вылитый Шекспир на портрете Графтона, а что до темперамента! Вспомни его Готспера[8], и Генриха V[9], и Меркуцио[10]. А Гамлет? Я уж не говорю о его Пер Гюнте.

— Сколько ему лет?

— Сколько бы ни было, по нему не определишь. Он может выглядеть и стариком, и юношей.

— Найт — дорогая штучка.

— Ну да ведь это все не всерьез.

— Разве не с его подачи при каждой постановке возникают крупные грязные склоки?

— С его.

— И разве не он каждый раз подрывает сплоченность труппы?

— Подрывает.

— А помнишь тот случай, когда он прервал спектакль и велел опоздавшим после антракта сидеть спокойно или убираться к чертовой матери?

— Отлично помню.

— И как остальные актеры в едином порыве покинули сцену?

— Фиаско случилось при мне, я делал ту постановку.

— А теперь, говорят, когда его обошли с рыцарским званием в последнем заходе, он стал совсем невыносим.

— Да, я знаю, он совершенно помешался на рыцарстве.

— Что ж, — сказал Джереми, — тебе решать. Я смотрю, ты объединил пылкого юношу, возлюбленного друга и «мистера В. Х.»[11] в одном лице?

— Все так.

— Как ты посмел! — проворчал Джереми.

— И большим безумствам свидетели мы были.

— Верно. В результате получилась весьма любопытная роль. Каким ты его видишь?

— Очень светловолосым. Очень мужественным. И очень дерзким.

— В. Хартли Гроув?

— Возможно. По типу подходит.

— Разве он не отъявленный проходимец?

— Бывает, досаждает.

— А как насчет смуглой леди[12]? Так называемой Розалин? Здесь написано Дестини Мед.

— Да, я бы предпочел Дестини. У нее в голове кирпич вместо мозгов, но она умеет создать впечатление потаенной страстности и прямо-таки неукротимой женственности. Она может сыграть что угодно, если ей объяснить на самом простом английском и очень-очень медленно. Кроме того, она живет с Марко.

— Это может оказаться и плюсом, и минусом. Следующая — Анна Хатэвей.

— О, любая нормальная актриса с заурядной внешностью и хорошим напором, — сказал Перегрин.

— Вроде Герти Брейси?

— Да.

— Джоан Харт — лакомый кусочек. Я знаю, кто должен ее сыграть. Эмили Данн. Ты знаком с ней? Она помогает в нашем магазине. Ты видел ее в каком-то телевизионном шоу, и она тебе понравилась. В Стратфорде она неплохо справлялась с нериссами, гермиями и селиями[13]. Впиши ее в список.

— Ладно. Вот, жирной точкой я подписал ей приговор.

— С остальными, похоже, трудностей не будет, но сердце кровью обливается, как подумаешь о ребенке.

— Он умирает еще в первом акте.

— Лучше бы он вовсе не появлялся. Мне страшно представить себе этакого чахлого недоросля, выпендривающегося на сцене.

— И конечно, имя у него будет Гэри.

— Или Тревор.

— Ну да черт с ним.

— А кому ты поручишь художественное оформление?

— Не будь идиотом — конечно, тебе.

— Это было бы интересно, — сказал Джереми, усмехаясь. — Заметь, было бы.

— Не волнуйся, инстинкт подсказывает мне, что ничего не получится ни с перчаткой, ни с театром, ни с пьесой. Это вроде наваждения, к реальности отношения не имеет.

Внизу брякнули крышкой почтового ящика.

— Вот оно. Судьба стучится в твою дверь, — сказал Джереми.

— Мне уже все равно, — отозвался Перегрин. — Однако из чистого благородства я спущусь за письмами.

Он сошел вниз, взял почту, в которой для себя ничего не обнаружил. Наверх он поднимался медленно. Открывая дверь, с деланным равнодушием произнес:

— Как я и предсказывал, никаких неожиданностей. Все, окончен бал, погасли свечи. На почту смотреть противно, такая скука!.. Ох, извини!

Джереми разговаривал по телефону.

— Вот, уже пришел, — сказал он. — Секундочку.

Зажав трубку рукой, Джереми прошептал:

— Мистер Гринслейд желает побеседовать с тобой. Он просто душка сегодня.

Глава третья

Вечеринка

1

«Год назад, — размышлял Перегрин, — февральским утром я стоял вот здесь, на улице Речников. Солнце вышло из-за туч и позолотило башенку покалеченного «Дельфина». Мое сердце пело, когда я любовался им! Я вспоминал о мистере Руби и желал оказаться на его месте. И вот, Бог тому свидетель, я снова стою здесь, словно Золушка, осчастливленная доброй феей, только подарены мне не хрустальные туфельки, а лакированные штиблеты мистера Руби».

Он смотрел на отреставрированных кариатид, на пляшущих морских чудищ и позолоченную надпись, на ослепительно чистый фронтон, изящные кованые решетки, и все ему здесь нравилось.

«Что бы ни случилось, — подумал он, — сегодня самый счастливый день в моей жизни. Что бы ни случилось, я буду вспоминать этот день и говорить: «В то утро я познал блаженство».

Пока он так стоял, на улице появился служащий братьев Фипс.

— Привет, начальник, — обратился он к Перегрину.

— Доброе утро, Джоббинс.

— Выглядит как конфетка, а?

— Просто великолепно.

— Да уж, совсем другое дело. Не то что годик назад, когда вы там искупались.

— Верно.

— Кхе-кхе… Вам, случайно, не нужен сторож? Работы вот-вот закончатся. Дневной или ночной. В любое время.

— Думаю, понадобится. А почему вы спрашиваете? Есть на примете порядочный человек?

— Себя хвалить вроде бы негоже.

— То есть вы сами хотите занять это место?

— Не буду ходить вокруг да около, начальник, именно этого я и хочу. Там, в моей нынешней конторе, чересчур сыро для моей дыхалки. У меня хорошие рекомендации, начальник. Многие могли бы замолвить за меня словечко. Так как вы на это смотрите? С положительной стороны или с отрицательной?

— Думаю, с положительной, — улыбнулся Перегрин.

— Так вы не забудете про меня?

— Не забуду, — пообещал Перегрин.

— Желаю здравствовать, начальник, — просиял Джоббинс и удалился в переулок, где находился склад братьев Фипс.

Перегрин пересек тротуар и вошел под портик театра. На стене висело объявление в рамке:

ТЕАТР «ДЕЛЬФИН»

ПОВТОРНОЕ ОТКРЫТИЕ

В НОВОМ СОСТАВЕ

А прямо над объявлением трепетал обрывок викторианской афиши, которую Перегрин обнаружил в свой первый незабываемый визит.

СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам уважаемых зрителей!!!

Мистер Адольфус Руби…

Когда маляры чистили и красили фасад, Перегрин велел им оставить случайно сохранившийся обрывок в неприкосновенности. «Он исчезнет отсюда вместе со мной», — сказал он Джереми.

Перегрин открыл двери парадного входа. На них красовались новые замки, а самим дверям, отмытым и отскобленным, был возвращен первоначальный достойный вид.

В фойе кипела жизнь. Здесь красили, наносили позолоту, полировали, расставляли мебель. Повсюду стояли стремянки, лестницы, висели люльки. Огромная люстра сверкающей грудой лежала на полу. Два толстеньких купидончика, умытые и приукрашенные, сияли улыбками над обновленной кассой.

Перегрин поздоровался с рабочими и поднялся по изгибающейся лестнице.

Зеркало в фигурной раме осталось на прежнем месте, в задней стенке бара, но теперь собственное отражение надвигалось на Перегрина через отполированную до блеска стойку из красного дерева, с медными уголками. Бар сиял разноцветьем напитков. «Просто, удобно и никакой дешевки», — подумал Перегрин.

Работы наверху были закончены, оставалось лишь расстелить ковер. Джереми и его помощник, молодой декоратор, с согласия Перегрина выбрали для помещения классические цвета — малиновый, золотистый и белый, а на обоях буйно цвели неистребимые дамасские розочки. Перегрин пересек фойе и вошел в дверь с табличкой «Администрация».

«Дельфин» принадлежал фирме «Театр Дельфин инкорпорейтед», дочернему предприятию «Консолитейтид Ойлс». Фирму, вообще говоря, основал мистер Гринслейд, дабы всячески способствовать претворению в жизнь проекта «Дельфин». В кабинете администрации за новеньким столом сидел Уинтер Морис, весьма деловитый театральный администратор. На работу его рекомендовал Перегрин, и Гринслейд соблаговолил взять Мориса, подвергнув его не одному утомительному собеседованию и наведя о нем справки, где только было возможно. Во время ремонта и реставрации мистер Кондукис оставался невидимым и неслышимым, однако он не ставил палки в колеса, наоборот, благодаря его могуществу работа шла без сучка без задоринки и все проблемы решались с удивительной легкостью. Морис занимался театральным хозяйством и полным обеспечением постановок, заключал контракты с актерами, художниками, костюмерами, руководил служащими и рабочими сцены, общался с прессой и, кроме того, умело и деликатно использовал каждую мелочь, которая могла бы пойти на пользу театру.

Невысокий подвижный человек, с бледным лицом и густой курчавой шевелюрой, он в редкие часы досуга увлекался коллекционированием антиквариата.

— Доброе утро, Уинти.

— А, это ты, Перри. — Приветствие Мориса прозвучало скорее как констатация факта.

— Можешь меня чем-нибудь порадовать?

Морис покачал головой.

— Пока не забыл. Нам нужен сторож, дневной или ночной, дворник, вахтер или что-нибудь в этом роде?

— Будет нужен через несколько дней.

Перегрин рассказал ему о Джоббинсе.

— Хорошо, — сказал Морис. — Если у него с рекомендациями все в порядке. Теперь моя очередь. Ты утвердил состав труппы?

— Нет еще. Я пока в сомнениях.

— Что ты думаешь о Гарри Гроуве?

— Как об актере?

— Да.

— Как актера я его ценю.

— Тем лучше. Он принят в труппу.

— Уинти, что все это значит?

— Директива, мой дорогой, или что-то вроде этого. Из главной конторы.

— В отношении В. Хартли Гроува?

— Просмотри-ка свою почту, думаю, там будет что-нибудь на сей счет.

Перегрин подошел к своему столу. Он давно научился отличать корреспонденцию мистера Гринслейда и теперь торопливо выбрал из пачки нужное письмо.

«Дорогой Перегрин Джей!

Работы под вашим руководством продвигаются весьма удовлетворительно и согласно плану. Мы очень довольны общей идеей и воплощением первоначального проекта и одобряем решение об открытии театра премьерой вашей новой пьесы, особенно если учесть ваш нынешний успех в театре «Единорог». Мы хотели бы в сугубо неофициальном порядке попросить вас обратить внимание на В. Хартли Гроува, актера, как вы должно быть, знаете, достаточно известного и опытного. Мистер Кондукис лично будет весьма рад, если вы не забудете о Гроуве при формировании труппы.

С наилучшими пожеланиями

искренне ваш,

Стэнли Гринслейд»

Когда Перегрин дочитал записку, его вдруг охватила глубокая тревога. Острота чувства была совершенно непропорциональна причине, вызвавшей его. Нигде так часто не используют личные связи и не проталкивают своих людей, как в театре. Найти способ быть представленным режиссеру или администратору, дабы заполучить роль в постановке, — обычное дело для актера. Несколько секунд Перегрин с ужасом раздумывал, уж не движет ли им ревность, а может быть, власть, столь непостижимым и странным образом оказавшаяся в его руках, уже успела развратить его. Но нет, решил он по зрелом размышлении, у него были более веские основания, чтобы отрицательно отнестись к просьбе Гринслейда. Перегрин обернулся к Морису. Тот наблюдал за ним с легкой улыбкой на губах.

— Мне это не нравится, — сказал Перегрин.

— Вижу, мой мальчик. Можно ли узнать почему?

— Можно. Мне не нравится репутация В. Хартли Гроува. Я стараюсь не обращать внимания на сплетни в театре и не скажу, что верю всему, что говорят о Гарри Гроуве.

— А что о нем говорят?

— Неизвестно, чего от него ждать. Он как-то играл в моей постановке, да и прежде я с ним встречался. Он преподавал постановку голоса в нашей театральной школе и исчез, проработав лишь неделю. Как к этому относиться? Думаю, большинство женщин находят его привлекательным. Я не могу сказать, — продолжал Перегрин, ероша волосы, — что в те дни, когда мы работали вместе, он делал что-то предосудительное, и должен признаться, что лично я нахожу его забавным. Но кроме двух женщин в труппе, его никто не любил. Те двое тоже говорили, что терпеть его не могут, но надо было видеть, как они исподтишка переглядывались.

— Это, — сказал Морис, взяв письмо со своего стола, — практически приказ. Полагаю, что ты получил такой же.

— Да, черт побери.

— До сих пор тебе предоставлялась полнейшая свобода, Перри. Конечно, это не мое дело, но, честно говоря, мой мальчик, я в жизни не видал ничего подобного. Ты и главный управляющий театром, и режиссер, и автор. Да когда такое бывало!

— Не знаю, бывало такое или нет, — сказал Перегрин, глядя в упор на администратора, — но я надеюсь, что получил все это благодаря моей репутации как режиссера и драматурга. Я верю, что так оно и есть. Другого мало-мальски разумного объяснения я не нахожу, Уинти.

— Конечно, конечно, старина, тут и говорить не о чем, — поспешил согласиться Уинтер Морис.

— Что касается В. Хартли Гроува, то боюсь, мне не отвертеться. Собственно говоря, он будет очень неплох как мистер В. Х. Это его роль. Но мне это не нравится. Господи, — воскликнул Перегрин, — мало я взвалил на себя, взяв Маркуса Найта, равного по склочности трем примадоннам, на главную роль? Чем я провинился, что мне в придачу подсовывают еще и Гарри Гроува?

— Наш Великий Актер уже затевает интригу. Звонит мне два раза на дню и оспаривает каждый пункт контракта.

— И кто побеждает?

— Я, — сказал Уинтер Морис. — Пока.

— Молодец.

— Меня уже с души воротит, — признался Морис. — Собственно, контракт у меня здесь, могу показать. — Он порылся в кипе документов, лежавших на столе. — Он его все-таки подписал, но никак не может этого пережить. А подпись у него! Нам пришлось чуть ли не целую страницу для нее выделить. Взгляни-ка.

Размашистая и совершенно неразборчивая подпись и впрямь занимала на удивление много места. Перегрин мельком взглянул на нее и вдруг заинтересовался.

— Где-то я ее уже видел, — сказал он. — Очертаниями напоминает смерч.

— Такое раз увидишь, никогда не забудешь.

— Я видел ее совсем недавно, — продолжал Перегрин, — но где, не могу вспомнить.

На лице Уинтера Мориса появилось скучающее выражение.

— Он подписал тебе программку? — ехидно спросил он.

— Нет, с театром это не связано… Ну ладно, бог с ней. Карусель закрутится с первой же репетиции. Он, конечно, захочет, чтобы я переписал его роль, сделал бы ее более выразительной, колоритной, сочной. Я и так в дурацком положении. Строго говоря, драматург не должен ставить собственные опусы. Он слишком нежно к ним относится. Но такое и раньше случалось, и я готов повторить подвиг предшественников. С Марко или без него. Он очень похож на графтоновский портрет Шекспира. У него божественный голос и колоссальные заслуги. Он великолепный актер, и роль исключительно ему подходит. Если мы с ним сцепимся, то в выигрыше не окажется никто, но, черт возьми, я готов к бою.

— Правильно мыслишь, — сказал Морис. — Не сдавайся, мой мальчик, не сдавайся.

Перегрин уселся за свой стол. Вскоре зазвонил зуммер, и секретарша, молодая женщина, присланная Гринслейдом и располагавшаяся в отдельном закутке, сказала: «Мистер Джей, вас спрашивают из музея Виктории и Альберта»[14].

Перегрин воздержался от дежурной шутки: «Всегда к услугам Ее величества и принца-консорта». Слишком много он ждал от этого звонка.

— О да, спасибо, — сказал он, и его соединили с экспертом.

— Мистер Джей, — начал эксперт, — у вас есть время выслушать меня?

— Конечно.

— Я подумал, что лучше сначала переговорить с вами. Разумеется, мы пришлем вам официальный отчет для передачи вашему патрону, но я просто… — продолжал эксперт, и его голос, как заметил с нарастающим волнением Перегрин, дрогнул, — … случилось нечто невероятное. Впрочем, я буду краток. Записка была всесторонне исследована. Три специалиста сравнивали ее с известными документами и нашли достаточно совпадений, чтобы с полной ответственностью настаивать на идентичности автора. Кожа, бумага и чернила также не вызывают сомнений в подлинности; за исключением пятен от соленой воды, иных чужеродных наслоений на них не обнаружено. Невероятно, но факт, мой дорогой мистер Джей, перчатка и записка, кажется, действительно являются тем, за что их выдавали.

— Я чувствовал, что так оно и есть, а теперь не могу поверить в это, — сказал Перегрин.

— Вопрос в том, что с ними делать?

— Вы можете оставить их пока у себя?

— Мы готовы сделать это. Мы даже согласились бы, — в голосе эксперта послышалось подобие смешка, — оставить их у нас навсегда. Однако думаю, мое начальство после соответствующих консультаций сделает предложение мистеру… э-э… владельцу. Через вас, разумеется, и — я полагаю, это будет правильно — мистера Гринслейда.

— Хорошо. И никакой информации в прессе.

— Боже сохрани! — пронзительно возопил эксперт. — И речи быть не может. Представить страшно! — Он помолчал. — Вы, случайно, не в курсе, он подумывает о продаже?

— На сей счет мне известно столько же, сколько и вам.

— Понятно. Ну что ж, заключение и все сопроводительные документы вы получите в течение следующей недели. Должен признаться, я позвонил вам просто потому, что… короче говоря… я тоже, как и вы, видимо, страстный обожатель.

— Я написал пьесу о перчатке, — сказал Перегрин, поддаваясь порыву. — Мы открываем ею театр.

— Правда? Пьеса? — голос эксперта поскучнел.

— Это не какая-нибудь новомодная белиберда! — закричал Перегрин в трубку. — Это своего рода знак преклонения. «Пьеса?» Да, пьеса!

— О, извините! Конечно, конечно.

— Ладно, спасибо, что позвонили.

— Не за что.

— До свидания.

— Что? Ах да, конечно, до свидания.

Перегрин положил трубку и обнаружил, что Уинтер Морис не сводит с него глаз.

— Тебе надо знать об этом, Уинти, — сказал Перегрин. — Но, как ты слышал, никакой информации для прессы. Это касается нашего могущественного патрона, так что смотри, никому ни звука.

— Хорошо, буду нем как рыба.

— Не выдашь тайну?

— Ни за что, клянусь честью.

И Перегрин начал рассказывать. Когда он закончил, Морис вцепился руками в свои черные кудри и застонал.

— Но послушай, послушай! Какой материал! Какой повод для разговоров о нас! Пьеса называется «Перчатка», а настоящая перчатка у нас. Величайшая шекспировская реликвия всех времен. Перчатка в «Дельфине»! Предложения из Америки. Письма в газеты: «Шекспировская реликвия должна остаться в Англии». «Цена на перчатку «Дельфина» растет!» Сбор средств. Да мало ли что еще. Ах, Перри, родной мой, милый, милый Перри, какие возможности открываются, а мы должны хранить тайну!

— Уймись, Уинти, все бесполезно.

— Бесполезно? Да пользы хоть отбавляй! К нашему великому человеку нужно найти подход. Он должен понять. Его надо заставить действовать. Ты знаком с ним. Что может заставить его действовать? Послушай, он финансовый гений, он не может не понимать своей выгоды. Подумай, если с умом подойти к этому делу, выбрать правильный момент и обнародовать эту историю, какой будет шум, какая реклама!.. Перри…

— Ну хватит, — твердо сказал Перегрин.

— Ох-ох-ох!

— Я скажу тебе, Уинти, что будет. Он заберет ее обратно, прижмет к своей бесчувственной груди и запрет в бюро времен Людовика …надцатого, и нам больше никогда не увидеть перчатки юного Гамнета Шекспира.

Однако вскоре выяснилось, что Перегрин заблуждался.

2

«Лишь одна осталась, — звучным голосом читал Маркус Найт. — Спрячь ее куда-нибудь. Я не в силах глядеть на нее. Спрячь».

Он положил копию пьесы Перегрина на стол, и шестеро других членов труппы последовали его примеру. Послышался шелест отпечатанных на машинке листков.

— Спасибо, — сказал Перегрин. — Вы мне очень помогли. Прочитали прекрасно.

Он обвел взглядом присутствующих. Огромные черные глаза Дестини Мед были с трепетным обожанием устремлены на Перегрина. Сейчас она походила на полупомешанную и чувственную средневековую святую. Перегрин отлично понимал, что это ничего не значит. Поймав его взгляд, Дестини поднесла пальцы к губам, а затем медленно протянула вперед руку.

— Милый Перри, — негромко прозвучал ее прославленный, с легкой хрипотцой голос, — что мы можем сказать? Нет слов. Нет слов.

Сделав очаровательно-беспомощный жест, она посмотрела на других актеров, и те откликнулись восклицаниями и междометиями, смысл которых было трудно разобрать.

— Мой дорогой Перегрин, — начал Маркус Найт (и Перегрин подумал: «Ни у кого нет такого голоса»). — Мне нравится пьеса. Я вижу в ней большие возможности. Я увидел их сразу, после первого чтения, поэтому я и согласился играть в твоем спектакле. И мое мнение, клянусь, не изменилось. Я с большим волнением и интересом жду, когда мы приступим к работе.

Сам король не мог бы высказаться более величественно и великодушно.

— Я очень рад, Марко, — отозвался Перегрин.

Тревор Вир, профессионал одиннадцати лет, скорчил ехидную гримасу и подмигнул Эмили Данн, но та не обратила на него никакого внимания. Она не пыталась встретиться глазами с Перегрином и, похоже, была и вправду взволнована.

В. Хартли Гроув не без изящества откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по копии пьесы. Перегрин рассеянно отметил про себя, что костяшки пальцев у него как у кулачного бойца. Гроув сидел, приподняв брови, и легкая улыбка блуждала на его губах. Он был очень недурен собой, блондин с широко расставленными светло-голубыми глазами и неуловимо-нахальным выражением лица.

— Изумительно, — сказал он. — И мне очень нравится мой мистер В. Х.

Герти Брейси, поправляя волосы и выпрямляясь, спросила:

— Я права, Перри? Анну Хатэвей нельзя играть как отрицательный персонаж? Я хочу сказать, она ведь не стерва?

«С ней у меня будут проблемы, печенкой чую», — подумал Перегрин.

— Конечно, ей несладко пришлось, — осторожно ответил он.

— Интересно, что Джоан Харт сделала с перчатками? — задумчиво произнес Чарльз Рэндом, и Перегрин замер.

— Но, дорогой мой, никаких перчаток на самом деле не было, не так ли? — вмешалась Дестини Мед. — Или были? Это историческая пьеса?

— Нет, кисонька, не было, — поспешил успокоить ее Чарльз Рэндом. — Я просто вошел в роль, фантазирую. Извини.

Маркус Найт метнул на него испепеляющий взгляд, всем своим видом показывая, что актерам, исполняющим второстепенные роли, не следует отвлекаться на посторонние темы во время обсуждения пьесы. Рэндом, белесый молодой человек, покраснел. Он должен был играть доктора Холла в первом акте.

— Понятно, — сказала Дестини. — Значит, перчаток на самом деле не было? Ни в Стратфорде, ни где-либо еще?

Перегрин смотрел на нее и дивился. Она была необыкновенно красива, но глупа, как овца. Черты ее прекрасного лица были словно выточены ангелом. Глаза — бездонные колодцы, рот, когда он складывался в улыбку, заставлял трепетать сердца мужчин, и хотя у нее нельзя было отнять изрядной доли здравого смысла, профессиональной ловкости и инстинктивной актерской техники, но ее мозги могли воспринять лишь одну мысль единовременно, и то если эту мысль ей разжевали, как жвачку. На сцене, где бы она ни находилась, пусть даже на самом невыигрышном и плохо освещенном месте, и что бы ни делала, хотя бы просто молчала, все глаза все равно устремлялись на нее. Размышляя таким образом о непроходимой глупости Дестини Мед, Перегрин вдруг заметил, что Маркус Найт, В. Хартли Гроув и, что самое ужасное, Джереми Джонс завороженно внимают привыкшей к поклонению красавице, в то время как Гертруда Брейси не сводит с нее взгляда, исполненного ничем иным, как бессильной злобой.

Настал момент начать один из тех предпостановочных, призванных внушать оптимизм разговоров, к которым актеры, как правило, относятся очень серьезно. Однако Перегрин чувствовал, что на сей раз от него ждут большего, нежели обычного приглашения к работе: «Ну, ребята, все вы талантливы, давайте вникать в текст» — и прочих ритуальных фраз. Обхватив руками листки с пьесой, Перегрин заговорил, и никогда прежде его слова не звучали столь искренне и весомо:

— Сегодня я испытываю особую радость. — Он помолчал и, позабыв о заранее подготовленной речи, продолжил: — Особую радость, потому что сегодня мы присутствуем при возрождении чудесного театра, театра, о котором я долго и страстно мечтал и не надеялся, что мои мечты когда-либо сбудутся. И что же, я получил работу в этом театре, мне доверили репертуарную политику и постановку пьес и — что уж совсем невероятно — предложили открыть сезон премьерой моей новой пьесы… Надеюсь, вы поверите мне, когда я скажу, что все это заставляет меня испытывать не только огромную гордость, но и беспредельное удивление, а также — хотя подобное чувство обычно не свойственно режиссерам и даже вредит их профессии — глубокое смирение.

Возможно, было бы более дальновидно с моей стороны вести себя как ни в чем не бывало и делать вид, что иного я и не ожидал, но я все-таки хочу сказать вам — наверное, в первый и последний раз, — что до сих пор не могу поверить своему счастью. Я не первый драматург, которому не дает покоя человек из Стратфорда, и, уверен, не последний. В пьесе я попытался… впрочем, вы, надеюсь, поняли, что я попытался сделать, — показать борение страстей в душе этой уникальной личности. Безудержная чувственность сочеталась в нем с абсолютным отсутствием сентиментальности: пестрые маргаритки и синие фиалки растут на навозе. Его единственным отдохновением, единственной отдушиной была любовь к сыну Гамнету. Смерть мальчика привела к страшному взрыву, и, когда Розалин (я всегда думал, что «смуглую леди» звали Розалин) натягивает перчатку Гамнета, наступает кризис. Это телесное вторжение, совершенное с его согласия, приводит его в состояние, сходное с тем, которое вывернуло наизнанку Тимона афинского[15], заставив его испытать ненависть к себе, в пламени которой сгорели все прежние страсти. Я высказал предположение, что для такого человека единственным спасением является его работа. Он хотел бы стать Антонием для своей Клеопатры-Розалин[16], но отдаться безоговорочно чувственности мешает его гений и, кроме того, расчетливость буржуа, которым он никогда не переставал быть.

Перегрин умолк. Сказал ли он что-нибудь существенное? И стоит ли продолжать? Вряд ли.

— Я не стану дольше умствовать, — сказал он. — Я лишь хочу надеяться, что мы вместе с вами в процессе работы выясним, о чем эта пьеса.

Он вдруг почувствовал прилив огромной нежности к присутствующим, что нередко случается в театре.

— Я надеюсь также, — продолжал он, — что мы станем трудиться в полном согласии. Не часто выпадает в жизни стоять у истоков нового театра. Говорят, дельфины — умные и покладистые создания. Давайте будем хорошими дельфинами и станем работать слаженно. Удачи вам.

Ответом ему были благодарные отклики актеров, в свою очередь пожелавших Перегрину удачи. Все пребывали в приподнятом радостном настроении, даже взаимные трения были на время позабыты.

— А теперь, — предложил Перегрин, — посмотрим на декорации, сделанные Джереми Джонсом, а потом — самое время выпить за успех предприятия. Сегодня у нас особый день.

3

После читки пьесы в фойе бельэтажа состоялась вечеринка, устроенная фирмой-патронессой не без изыска и размаха. Бар работал на всю катушку. Бармен был одет в белоснежную рубашку, яркий, огненного цвета жилет, из кармашка которого высовывались часы на цепочке. Ему помогал юноша с засученными до плеч рукавами, совсем как у трактирного слуги из «Нашего общего друга»[17]. К вполне современной одежде официантов были добавлены викторианские детали. Стойка из красного дерева была уставлена шампанским в медных ведерках со льдом, фойе украшали исключительно алые розы в листьях папоротника, других цветов не было.

Хозяином вечеринки был мистер Гринслейд. Кроме актеров, Джереми, Уинтера Мориса, рекламных агентов, директора сцены и его помощника, среди присутствующих оказались шесть невероятно важных персон из числа финансовых воротил, поддерживающих театры, направляющих прессу и пребывающих обычно в столь заоблачных сферах, что для простых смертных они остаются невидимыми. Как выразился ошалевший Морис, «Мы бы в жизни с ними не столкнулись, по нашим дорожкам такие не ходят». Из реплики, брошенной вскользь Гринслейдом, Перегрин догадался, что эти люди появились здесь не без ведома мистера Кондукиса, разумеется отсутствовавшего. И действительно, один из высокопоставленных гостей подтвердил в разговоре, что слух о мистере Кондукисе как о добром гении «Дельфина», давно стал всеобщим достоянием.

— Новая фантазия В. М.К. — промолвила важная шишка. — Мы были все потрясены.

«Кто это «мы»?» — подумал Перегрин.

— Впрочем, — продолжала шишка, — каждый развлекается по-своему.

Перегрин подумал, что, пожалуй, никогда прежде его не оскорбляли столь невинным тоном.

— Для нас театр — дело жизни, — сказал он.

Важная шишка глянула на него с шутливым интересом.

— Правда? Ну что ж, я могу понять. Надеюсь, у вас все идет хорошо. Но честно говоря, я изумлен такой прихотью В. М.К. Я и не предполагал, что он способен поддаваться прихотям.

— Я почти не знаю мистера Кондукиса, — сказал Перегрин.

— А кто может сказать, что знает его? — подхватила важная шишка. — Он — живая легенда своего времени, и, что самое удивительное, в этой легенде каждое слово чистая правда.

Весьма довольный своим афоризмом, гость хохотнул и величественно отошел в сторону, оставив после себя аромат сигары, шампанского и самой лучшей мужской косметики.

«Если я когда-нибудь стану столь же сказочно богатым, — задумался Перегрин, — превращусь ли я в такого же индюка? Или это неизбежно?»

Он обнаружил, что стоит рядом с Эмили Данн, той, что помогала в магазине Джереми и которая должна была играть Джоан Харт в «Перчатке». Роль она получила после прослушивания, к тому же Перегрин видел ее прежде в роли Гермии в постановке «Сна в летнюю ночь»[18].

У нее были темные глаза и чувственный рот. Перегрин находил ее очень неглупой девушкой, и ему нравился ее глубокий голос.

— Принести вам шампанского? — спросил Перегрин. — И не хотели бы вы чего-нибудь перекусить?

— Да и нет, спасибо, — ответила Эмили. — Ваша пьеса просто замечательная. И роль мне нравится. Поверить не могу своему везению. А еще я не могу поверить, что нахожусь в новом Дельфине».

— Мне показалось, что вы читали с явным удовольствием и с очень верной интонацией. Жаль, что Джоан была сестрой Уильяма, потому что она была единственной женщиной из его окружения, кто мог бы стать ему хорошей женой.

— Да, вы правы, жаль. Вам нравятся такие вечеринки?

— Не особенно, но я каждый раз надеюсь, а вдруг понравится.

— А я даже надеяться перестала… Знаете, я хочу вам кое-что рассказать о «Дельфине». Когда я работала в «Русалке» год назад, я часто смотрела из окна на «Дельфин», расположенный на противоположном берегу реки. И вот однажды я пересекла мост Черных братьев, пришла на улицу Речников и долго стояла и смотрела на него. А потом один очень старый рабочий сцены рассказал мне, что его отец работал на занавесе у Адольфуса Руби. А еще у меня есть книжка. Я купила ее в одной дешевой лавчонке, она называется «Котурны и подмостки». Написана ужасно, но в ней есть очень хорошие фотографии, а «Дельфин» выглядит лучше всех.

— Покажете мне ее.

— Обязательно.

— У меня тоже есть, что рассказать о «Дельфине». Как жаль, что мы не встретились тогда на улице Речников, — сказал Перегрин. — Вам нравятся эскизы Джереми? Пойдемте посмотрим на них.

Эскизы были развешаны по фойе и удачно освещены. Джереми поступил весьма разумно: персонажи были запечатлены в простых позах и выглядели изящно, выразительно и грациозно. Перегрин и Эмили довольно долго разглядывали их, когда Перегрин вдруг сообразил, что ему следовало бы заняться и другими гостями. Эмили, по-видимому, пришла в голову та же мысль.

— Мне кажется, Маркус Найт хочет с вами переговорить, — сказала она. — Похоже, он чем-то недоволен.

— О черт! Определенно недоволен. Извините.

Найт бросал на Перегрина взгляды, исполненные великодушной приязни и в то же время легкого негодования. Он был центром группы, состоявшей из Уинтера Мориса, миссис Гринслейд, хозяйки вечеринки, великолепно одетой и чрезвычайно светской дамы, Дестини Мед и одного из высокопоставленных гостей, взиравшего на Дестини так, словно уже приобрел ее в свою собственность.

— А, Перри, дорогой мой! — Маркус Найт, приветственным жестом поднял бокал. — Прошу простить меня, — весело обратился он к остальной компании. — Если я не сцапаю его прямо сейчас, он улизнет от меня навеки.

К некоторому изумлению миссис Гринслейд, Найт поцеловал ей руку.

— Чудный, чудный вечер, — сказал он и отошел. Перегрин заметил, как миссис Гринслейд, глядя на высокопоставленного гостя, на долю секунды сделала большие глаза.

«Мы забавляем ее», — угрюмо подумал Перегрин.

— Перри, — начал Найт, взяв собеседника под руку, — нам надо обстоятельно, не торопясь поговорить о твоей замечательной пьесе. И я не кривлю душой, пьеса и в самом деле замечательная.

— Спасибо, Марко.

— Не здесь, конечно, — свободной рукой Найт обвел фойе, — и не сейчас. Но очень скоро. А пока я хотел бы высказать одну мысль.

«Так, — пронеслось в голове у Перегрина. — Начинается».

— Мысль вот какая, возможно, над ней стоит задуматься. Тебе не кажется — заметь, я не требую никаких выгод для себя лично, — тебе не кажется, дорогой Перри, что во втором акте ты чересчур долго держишь Шекспира за сценой? Я хочу сказать, создав такое огромное напряжение…

Перегрин слушал знаменитый голос, смотрел на красивое, тонко вылепленное лицо с благородным лбом, наблюдал за движением губ, изумляясь тому, как точно изгиб верхней губы воспроизводил очертания рта Шекспира на гравюре Друшаута и так называемом «графтоновском» портрете. «Я не должен ссориться с ним, — подумал Перегрин. — У него есть известность, внешность и редчайший голос. Господи, дай мне силы».

— Я хорошенько обдумаю твое предложение, — сказал он, понимая, что и Найт отлично сознает, что никаких изменений сделано не будет.

С величественной снисходительностью похлопав Перегрина по плечу, Найт воскликнул:

— Согласие нам необходимо, как птицам в одном маленьком гнездышке.

— Совершено верно, — подтвердил Перегрин.

— И еще одно, дорогой мой, но это уже строго между нами. — Он увлек Перегрина в коридор, ведущий в ложи. — Я с удивлением обнаружил, — сказал он, выразительно понизив голос, — что в нашу труппу вошел В. Хартли Гроув.

— Он прочел свою роль довольно хорошо, ты не находишь?

— По-моему, слушать было невыносимо, — сказал Найт.

— Разве? — холодно отозвался Перегрин.

— Дорогой мой, ты вообще что-нибудь знаешь о Гарри Гроуве?

— Только то, что он вполне приличный актер, — ответил Перегрин. — Марко, не кати бочку на Гроува. К твоему сведению, — я буду страшно признателен, если это останется строго между нами, исключительно между нами, Марко, — не я принял его в труппу. Это было сделано по желанию начальства. Во всем остальном мне не чинили препятствий, и, если бы я даже захотел, я не смог бы противостоять им.

— Так этого типа тебе навязали?

— Можно и так сказать.

— Ты должен был отказаться.

— У меня не было на то ни одной разумной причины. Он вполне подходит для этой роли. Умоляю тебя, Марко, не устраивай скандала с самого начала. Подожди, пока у тебя появится реальный повод.

Несколько секунд Перегрину казалось, что Найт собирается продемонстрировать свой огненный актерский темперамент во всей красе. Но Перегрин был уверен, что Найт мечтает сыграть Шекспира, и, хотя даже в темноватом коридоре был явственно виден сигнал опасности — медленно приливающая краска к скульптурному лику Маркуса, — обычный взрыв не последовал. Вместо этого Найт миролюбиво обратился к Перегрину:

— Послушай, ты думаешь, я капризничаю. Позволь сказать тебе, Перри…

— Я не хочу выслушивать сплетни, Марко.

— Сплетни! Боже мой! Тот, кто обвиняет меня в распускании сплетен, наносит мне невыносимое оскорбление. Сплетни! Я хочу рассказать тебе истинный факт: Гарри Гроув…

В коридоре лежал толстый ковер, и они не услышали приближения шагов. Могло бы случиться непоправимое, если бы Перегрин не заметил тень, скользнувшую по позолоченной панели. Он сжал локоть Найта, и тот умолк.

— Могу я спросить, чем вы тут занимаетесь? — раздался голос Гарри Гроува. — Сплетничаете?

Он говорил легкомысленным насмешливым тоном, держался почти развязно, однако его манеры вовсе не казались оскорбительными.

— Перри, — продолжал Гроув, — это восхитительный театр. Я хочу обойти его и все как следует разглядеть. Почему бы нам не устроить вакхическую процессию и не пройтись по театру и вокруг, разбивая бокалы с шампанским и распевая безумно-непристойный гимн? Разумеется, впереди будет шествовать наш великий, величайший актер. Или нами должна предводительствовать чета Гринсливов?

Нелепая идея прозвучала столь забавно, что пребывавший в нервном напряжении Перегрин невольно рассмеялся.

— Прошу прощения, — с достоинством произнес Найт и удалился.

— «Он оскорбился. И уходит прочь»[19]. Знаешь, он не любит меня. Сильно не любит.

— Тогда не раздражай его, Гарри.

— Думаешь, лучше не надо? Но он так и напрашивается, разве нет? Впрочем, ты, конечно, прав. Кроме всего прочего, я не могу себе этого позволить. Грингидж может вышвырнуть меня. — И Гарри нахально воззрился на Перегрина.

— Если он не вышвырнет, то это сделаю я. Будь умницей, Гарри. А мне пора вернуться в гущу событий.

— Я оправдаю ваши ожидания, Перри. Я всегда оправдываю чужие ожидания.

В добродушном тоне Гроува Перегрину почудилась угрожающая нотка.

Вернувшись в фойе, Перегрин обнаружил, что веселье достигло апогея. Манеры присутствующих теперь резко отличались от общепринятых. Каждому, кто хотел быть услышанным, приходилось кричать и почти всем хотелось бы присесть. Важные шишки стояли отдельной кучкой, словно сверкающая и недоступная галактика, а остальные возбужденно обсуждали театральные дела, стараясь перекричать друг друга. Перегрин увидел, как миссис Гринслейд что-то сказала мужу, наверняка речь шла о том, что гостям пора бы расходиться. Перегрин решил, что будет лучше, если Дестини Мед и Маркус Найт покажут пример вежливости. Перегрин заметил их стоящими в сторонке и понял, хотя не мог их слышать, что Найт с раздражением объясняет Дестини, почему он настроен против В. Хартли Гроува. Она слушала его со всепоглощающим сочувствием и в то же время то и дело кокетливо скашивала глаза, и всегда в одном и том же направлении. Она явно старалась, чтобы Найт не заметил ее маневра.

Перегрин обернулся, чтобы узнать, кому адресовано ее внимание, и увидел Гарри Гроува, стоявшего у входа в коридор. Широко открыв глаза и весело улыбаясь, он в упор смотрел на Дестини Мед. «Черт побери, — подумал Перегрин. — И что теперь?»

Эмили Данн, Чарльз Рэндом и Герти Брейси беседовали с Джереми Джонсом. Джереми возбуждено жестикулировал, огненная шапка рыжих волос колыхалась во все стороны, бокал, зажатый в руке, описывал беспорядочные круги. Затем Джереми запрокинул голову, и его громкий хохот перекрыл остальной шум. Поскольку его друг всегда много смеялся, когда у него начинался новый роман, Перегрин от всей души понадеялся, что объектом его увлечения не стала Эмили. Однако вряд ли это была Герти. Возможно, Джереми просто надрался.

Но нет. Зеленые выпуклые глаза Джереми смотрели поверх голов его собеседников, и взгляд их несомненно был направлен на Дестини Мед.

«Нет, он не может быть таким идиотом, — с тревогой подумал Перегрин. — Или может?»

Слегка удрученный и смутно предчувствующий предстоящие сложности, Перегрин совсем расстроился, когда в поле его зрения попала Герти Брейси. Теперь ему стало казаться, что он стоит на площадке, по которой вовсю рыщут огни прожекторов. Взгляды актеров, подобно лучам, блуждали по фойе, пересекались, отмечали цель и вновь разбегались в разные стороны. Луч Герти, например, впился в Гарри Гроува и с разъяренным упорством преследовал объект. Перегрин вдруг с ужасом припомнил, что кто-то говорил ему, будто Гарри и Герти были любовниками и сейчас переживают разрыв. Тогда он не придал значения этому слуху. Но что, если так оно и есть? Добавят ли ему проблем отношения этой парочки?

«Или у меня начинается нечто вроде профессионального невроза? — задумался Перегрин. — Не примерещилось ли мне все это: и то, что Джереми пялится на Дестини, и что Дестини и Гарри строят друг другу глазки, и что Герти пожирает Гарри яростным взглядом, а Маркус, наложивший лапу на Дестини, опасается в Гарри соперника? Может, это на меня так подействовало шампанское мистера Кондукиса?»

Он пробрался к Дестини и сказал, что, похоже, все уже устали и только и ждут знака от нее и Маркуса, чтобы разойтись. Обе звезды были очень польщены. Они сосредоточились, словно перед выходом на сцену, и, с ловкостью заправских регбистов воспользовавшись образовавшимся просветом, устремились к миссис Гринслейд.

Перегрин по пути наткнулся на юного Тревора Вира и его мамашу, жуткую даму по имени миссис Блюит. Ее пришлось пригласить, и, благодарение богу, она не слишком напилась. Одета она была в черное атласное платье с изумрудной отделкой, а на ее соломенных волосах красовалась весьма причудливая зеленая шляпка. Тревор в классических традициях театральных вундеркиндов нарядился в костюм, являвшийся современным эквивалентом одеянию юных героев прошлого века, однако налет богемности тоже присутствовал. Волосы Тревор гладко зачесал назад, а вместо галстука повязал шейный платок. Мальчик, попадавший по возрасту под закон о детях-актерах, изо всех сил старался выглядеть старше своих лет. Посему смерть персонажа Вира в первом акте во многих отношениях облегчала Перегрину жизнь.

Миссис Блюит с удручающей настырностью профессиональной мамаши, широко улыбаясь, загородила Перегрину дорогу. Тревор взял мать под руку и тоже улыбался режиссеру. На театральной сцене можно встретить много очень милых детей, воспитанных замечательными родителями. Но все они оказались заняты, и роль Гамнета Шекспира получил Тревор, который, следовало отдать ему должное, обладал незаурядным талантом. Он прославился в киноверсии библейских сказаний, сыграв Самуила в детстве.

— Ах, это вы, миссис Блюит, — пробормотал Перегрин.

— Наконец-то мне представился случай поблагодарить вас за приглашение работать с вами, — заговорщицким тоном начала миссис Блюит. — Конечно, роль небольшая, Тревору и не такое по плечу. Тревор привык к главным ребячьим ролям, мистер Джей. А сколько у нас было предложений…

И далее в том же духе. У Тревора, оказывается, развилась сердечная недостаточность. Конечно, ничего серьезного, поспешила заверить Перегрина миссис Блюит, Тревор никогда не сорвет спектакль по болезни, но их врач, в котором и Тревор, и она сама души не чают, — в голове Перегрина возникли чудовищные ассоциации — отсоветовал пока браться за крупную, требующую большого эмоционального напряжения роль…

— Да ладно тебе, мама, — вмешался Тревор, с противной миной подмигивая Перегрину.

Тот извинился, сказав, что, похоже, все начали расходиться, а ему надо переговорить с мисс Данн до того, как она уйдет.

Насчет Эмили все было чистой правдой. Он хотел пригласить ее к себе и поужинать вместе с ней и Джереми. Но прежде чем он успел добраться до Эмили, его остановила Герти Брейси.

— Ты, случайно, не видел Гарри? — спросила она.

— Я видел его пару минут назад. Возможно, он уже ушел.

— Возможно, ты прав, — сказала она с такой злостью, что Перегрин отпрянул. Он увидел, что губы Герти дрожат и в глазах стоят слезы.

— Поискать его? — предложил Перегрин.

— Ну уж нет, — ответила Герти. — Только не это, спасибо. — Она с усилием попыталась взять себя в руки. — Не обращай внимания, все это ерунда, гроша ломаного не стоит. Чудесный вечер. Жду не дождусь, когда мы начнем работать. Знаешь, я вижу в бедной Анне большие глубины.

Она подошла к балюстраде и осмотрела внимательно нижнее фойе, где толпились перед выходом из театра гости. Перегрин отметил, что она не слишком твердо держалась на ногах. Последняя пара важных шишек спустилась вниз, а из актеров оставались лишь Чарльз Рэндом и Гертруда. Она склонилась над балюстрадой, держась за нее обеими руками. Если она высматривала Гарри Гроува, то ее постигла неудача. Неловким движением она повернулась, махнула Перегрину рукой в длинной черной перчатке и поплелась к выходу. Она наверняка не попрощалась с хозяевами вечера, но, возможно, оно и к лучшему. Перегрин подумал, не поймать ли для нее такси, но услышал, как Чарльз Рэндом сказал: «Эй, Герти, дорогая, подвезти тебя?»

Джереми ждал Перегрина, но Эмили Данн уже ушла. Почти все уже разошлись. У Перегрина вдруг стало тяжело на душе, и накатило какое-то тревожное предчувствие.

Он подошел к миссис Гринслейд и протянул руку.

— Замечательно, — сказал он. — Как нам вас отблагодарить?

Глава четвертая

Репетиции

1

— Кто это там бредет вприпрыжку по аллее?

— Вприпрыжку? Где? А, вижу. Дама в костюме для верховой езды. Она хромает, господин Уильям. Она ранена. Смотрите, она не может опираться на ногу.

— Однако она умеет превратить недостаток в достоинство, господин Холл, изящества у нее не отнять. Лицо у нее испачкано. И грудь. Воронье перо на снежной равнине.

— Земля. Грязь. И на одежде тоже. Она, должно быть, упала.

— Осмелюсь утверждать, ей нередко приходится падать.

— Она входит в калитку.

— Уилл! ГДЕ ты, Уилл!

— Боюсь, нам опять придется прерваться, — замахал руками Перегрин. — Герти! Попроси ее выйти на сцену, Чарльз, пожалуйста.

Чарльз Рэндом открыл дверь, ведущую за кулисы.

— Герти, дорогая!

Появилась Гертруда Брейси, губы ее были крепко сжаты, а в глазах полыхал огонь. Перегрин прошагал по центральному проходу и положил руки на загородку оркестровой ямы.

— Герти, радость моя, — начал он, — опять вернулась прежняя интонация? Сладкая, как мед, милая, доброжелательная, разве она может кого-нибудь хоть капельку задеть? Ты должна раздражать, должна быть грубой. Шекспир не сводит глаз со смуглого создания, которое сейчас войдет вприпрыжку в его жизнь, и страсть мертвой хваткой сожмет его душу. Он трепещет, охваченный предчувствием, все его существо напряжено, и в это напряжение жутким диссонансом врывается голос — голос его жены, сварливый, требовательный, властный и всегда слишком громкий. Так нужно играть, Герти, разве ты не понимаешь? Она должна бесить. Она должна оскорблять.

Он замолчал. Герти не проронила ни слова.

— Иначе это играть нельзя, — подытожил Перегрин.

Снова молчание.

— Ну хорошо, попробуем еще раз. Марко, пожалуйста, со слов «кто это там». Герти, будь добра, вернись за кулисы.

Она удалилась.

Маркус Найт с деланным смирением закатил глаза, воздел руки к небу и бессильно опустил их.

— Хорошо, дорогой Перри, — сказал он, — будем повторять столько раз, сколько потребуешь. Правда, кое-кому уже становится невмоготу, но ты не обращай внимания.

Марко был не единственным, кому становилось невмоготу, Герти была способна довести режиссера-автора до отчаяния. Побывав на гастролях в Америке, она приобщилась там к священному «Методу», что означало непрерывное шушуканье с любым, кто соглашался ее выслушать, и беззастенчивое копание в личных воспоминаниях, дабы прошлый опыт смог подсказать соответствующее состояние для нынешней роли.

— Она словно роется в лавке старьевщика, — говорил Гарри Гроув Перегрину, — и откапывает там дико причудливые вещи. Каждый день мы видим что-нибудь новенькое.

Работа с Герти шла медленно, а незапланированные паузы, которые она то и дело брала, чтобы докопаться до истины, мешали актерам сыграться. «Если она и дальше будет продолжать в таком духе, — подумал Перегрин, — то доведет себя до изнеможения, но публика не оценит се жертвы».

Что до Маркуса Найта, то от него уже исходили опасные сигналы грядущего взрыва. Его смиренность напоминала предгрозовое затишье, но Перегрин счел за благо делать вид, что ничего особенного не происходит.

Впрочем, пока Марко вел себя на удивление мирно, и Перегрин старался не замечать маленькой жилки, бившейся на его шее.

«Кто это там…»

Когда снова дошли до реплики Герти, она прокричала ее из-за кулис без всякого выражения и с явной неохотой.

— Боже праведный на небесах! — взревел вдруг Маркус Найт. — Сил больше нет терпеть! Что, скажите мне ради всех святых мучеников, я должен делать? С кем я живу, с ведьмой или с безмозглой голубицей? Уважаемый автор и режиссер, талант и опыт подсказывают мне, что сейчас наступает важный момент. Мне нужна подпитка, о господи, подпитка, меня нужно подвести к реплике. Я должен показать, каков я есть. Меня нужно задеть за живое. И черт побери, я задет, но чем! — Он шагнул к двери, за которой стояла Герти Брейси, и распахнул ее настежь. Герти выглядела одновременно испуганно и решительно. — Кудахтаньем курицы-наседки! — прорычал Марко ей прямо в лицо. — Что вы за актриса, милочка? И женщина ли вы? Неужели никто не бросал вас, не смеялся над вашими чувствами? Неужели вам неведомо, какая черная злоба терзает душу покинутой женщины?

Где-то в первых рядах зрительного зала раздался смех Гарри Гроува. Его смех нельзя было спутать ни с чьим другим — легкий, веселый, издевательский, очень заразительный, но, конечно, не для того, кто его вызвал. К несчастью, оба, и Найт, и Гертруда Брейси, приняли насмешку на свой счет, хотя и по совершенно противоположным причинам. Найт резко развернулся на каблуках, подошел к краю сцены и прорычат во тьму зала: «Кто смеется? Покажитесь! Я требую!»

Смех стал еще громче и выше по тону, а затем невидимый и явно довольный Гарри Гроув произнес:

— О боже, какое зрелище. Король дельфинов в ярости.

— Гарри, — Перегрин повернулся спиной к сцене, тщетно пытаясь разглядеть обидчика, — ты профессиональный актер, и тебе должно быть отлично известно, что твое поведение непростительно. Я вынужден просить тебя извиниться перед труппой.

— Перри, милый, перед всей труппой или только перед Герти, которая якобы никогда не испытывала терзаний покинутой женщины?

Прежде чем Перегрин успел ответить, на сцену выскочила Гертруда и стала бешеным взглядом рыскать по залу. Когда ей удалось засечь Гроува в задних рядах партера, она вперила в него указательный палец и разразилась тем душераздирающим криком, которого от нее никак не могли добиться на репетиции: «Это преднамеренное оскорбление!» Затем ударилась в слезы.

Далее события приняли оборот, непостижимый для человека, непосвященного в обычаи профессионального театра. Найт и мисс Брейси внезапно стали союзниками. Только что нанесенные друг другу обиды были забыты, словно их и не было. Оба действовали в полном единении: Гертруда посредством жалобных жестов взывала к справедливости, Маркус отвечал ей полным пониманием. Она рыдала. Он целовал ей руку. С проворностью артистов варьете они повернулись к залу и одновременно приставили к глазам руки козырьком, словно исполняли шутливый матросский танец. По центральному проходу веселой походкой шел Гроув.

— Я приношу свои извинения, — сказал он, — Маркусу, Герти и всем. Мне действительно очень жаль, и я готов выразить свои сожаления, приняв любую из известных мне семнадцати скорбных поз. Сейчас я отправлюсь за кулисы, и пусть меня там сожрет червь раскаяния. Можно ли от меня требовать большего? Вы мне все равно не поверите, если я скажу, что не вы рассмешили меня и что такое больше не повторится. Но я готов на все, чтобы заслужить ваше прощение.

— Уймись, — вмешался Перегрин, стараясь говорить с несвойственной ему начальственной строгостью. — Ты и в самом деле отправишься сейчас за кулисы и останешься там до тех пор, пока не понадобишься. В перерыве я поговорю с тобой. А пока не желаю ни видеть, ни слышать тебя до твоего выхода на сцену. Понятно?

— Мне очень жаль, — спокойно ответил Гроув. — Правда. — И он отправился за кулисы через ту самую дверь, которой в свое время воспользовался мистер Кондукис, когда вытаскивал Перегрина из ямы.

— Марко и Герти, — воззвал Перегрин, и оскорбленные актеры хмуро взглянули на него, — надеясь на ваше великодушие, я прошу у вас то, чего не имею права просить. Я надеюсь, вы забудете об этом достойном сожаления инциденте, словно его никогда и не было.

— Или этот человек, или я. Никогда за все мое существование на профессиональной сцене…

Найт продолжал бушевать. Гертруда слушала с мрачным одобрением, поправляя грим. Остальные вели себя тихо, как мышки. В конце концов Перегрину удалось добиться перемирия, и они снова начали с фразы «Кто это там бредет вприпрыжку по аллее?»

Ссора удивительным образом привела к желаемому результату. Гертруда, в душе которой, видимо, произошел процесс эмоционального переключения, выдала свою закулисную реплику со всей злостью законченной стервы.

— Но, дорогой, — взмолилась Дестини Мед несколькими минутами позже, пожирая Перегрина огромными черными глазами. — Вприпрыжку? Я? В первое мое появление на сцене? Неужели это необходимо? Ведь это же выход! И вприпрыжку!

— Дестини, лапочка, ничего не поделаешь, он сам ее так описывал.

— Кто?

— Шекспир, дорогая. Она ходила вперевалку, задыхаясь, лицо ее бледнело, на нем вздувались вены, а глаза едва не вываливались из орбит.

— Как странно.

— Дело в том, что все это ему казалось чрезвычайно сексуально привлекательным.

— Я не понимаю, как я смогу быть сексуальной, если буду скакать на одной ножке, пыхтеть и сопеть, как кит. Нет, правда.

— Дестини, послушай, у него есть строчки о том, как он ее увидел впервые. Она шла по улице, хромая, тяжело дыша, но он в этом несовершенстве увидел победительную силу. Вот поэтому я заставил ее свалиться с лошади и пойти вприпрыжку по аллее.

— Он был немного не в себе?

— Разумеется, нет, — вмешался Маркус.

— Ну, я просто так спросила. Перчатки и все прочее…

— Послушай, дорогая, вот ты входишь, смеющаяся, запыхавшаяся…

— И прыгаю. Нет, честное слово!

— Хорошо, — сказал Маркус. — Мы все понимаем, что ты хочешь сказать, но послушай. Ты выглядишь великолепно. Бледность и румянец поочередно сменяют друг друга, грудь высоко вздымается. У него были совершенно нормальные реакции. Ты ошеломила его, разве ты не понимаешь? Ты ошеломила меня.

— Прыжками?

— Да, — раздраженно ответил Маркус. — Как и всем остальным. Давай, дорогая, не упрямься, твой выход.

— Дестини, милая, — сказал Перегрин, — ты в бархатном платье с глубоким декольте, маленькой шляпке с пером и мягких туфельках, и ты прекрасна, прекрасна. Молодой доктор Холл вышел, чтобы помочь и поддержать тебя. Чарльз, поди возьми ее под руку. Да, вот так. Постарайся не стеснять ее движений. Теперь дверь открывается, и мы видим тебя. Великолепно! Ты стоишь в потоке света. И он видит тебя. Шекспир то есть. И ты говоришь. Ты поняла, Дестини, да? Ты говоришь… Давай, дорогая.

«Я пришла нарушить ваше уединение, господин Шекспир, перескочив через порог, как скворец».

— Хорошо, и ты сразу поняла, что поймала его.

— Поймала?

— Зацепила.

— Я должна это показать?

— Да. Ты довольна. Ты знаешь, что он знаменит, и хочешь похвалиться им перед В. Х. Марко, ты выходишь вперед, тебя вынудили, и предлагаешь помощь. Ты смотришь на нее. А ты, Дестини, идешь к нему, спотыкаешься, едва не падаешь и прижимаешься к нему. Он ужасно, ужасно спокоен. Так, Марко, так. Изумительно. А ты, Дестини, дорогая, просто молодец. Молодец. Это именно то, что нам нужно.

— Могу я присесть или мне до бесконечности сопеть у него на груди?

— Посмотри ему в лицо. Дай ему наглядеться на тебя. Засмейся. Нет, не так, дорогая. Не громко. Гортанным смехом.

— Более сексуально?

— Да, — сказал Перегрин и провел руками по волосам. — Именно, более сексуально.

— А потом я сажусь?

— Да. Он помогает тебе сесть. В центре. Холл придвигает тебе стул. Чарльз!

— А нельзя ли, — перебил Маркус, — поставить стул слева от центра? Понимаешь, Перри, милый, я забочусь о Десси, так ей будет проще, и мизансцена будет лучше выглядеть. Я посажу ее вот так. — Марко необыкновенно изящным жестом придвинул стул, усадил Десси и сам оказался в центре сцены.

— Марко, милый, мне кажется, что первый вариант лучше.

— Перри, давай попробуем иначе. В том, что мы сейчас сделали, мне видится какая-то фальшь.

Некоторое время они препирались из-за коронного места в центре. Перегрин принял окончательное решение в пользу Маркуса. Его вариант был действительно лучшим. Вышла Гертруда, затем Эмили, очень милая в роли Джоан Харт и, наконец, Гарри Гроув. Он вел себя прилично и отыграл роль мистера В. Х. с блеском. Перегрин начал думать, что, в конце концов, он написал уж не такую плохую пьесу и что, если повезет, ему удастся удержать труппу в руках.

Он слышал краем уха, что кто-то вошел в партер. Все актеры были на сцене, и Перегрин предположил, что это Уинтер Морис или Джереми, который часто заглядывал, особенно когда репетировала Дестини.

Они снова прогнали целиком всю сцену, затем вернулись к более ранней сцене между Эмили, Маркусом и невозможным Тревором, в которой мальчик Гамнет получает на свое одиннадцатилетие в подарок от дедушки пару вышитых перчаток из козлиной кожи. Маркусу и Перегрину удалось с помощью строжайшей требовательности сладить с воинственным эксгибиционизмом Тревора, и сцена прошла довольно хорошо. Они сделали перерыв на обед. Перегрин задержал Гарри Гроува и задал ему головомойку, к которой тот отнесся столь добродушно, что Перегрин поневоле быстро смягчился. Отпустив Гарри, он с неудовольствием обнаружил, что того дожидается Дестини. А где же Маркус Найт и почему он не подтверждает свои права собственника на ведущую актрису? Объяснение содержалось в словах Дестини: «Дорогой, король дельфинов отправился на какую-то шикарную встречу в клуб. Куда мы пойдем?»

Новый занавес был полуопущен, свет на сцене погашен, директор сцены ушел, и слышно было, как в отдалении хлопнула дверь служебного входа.

Перегрин двинулся по залу, решив выйти через парадный выход, и столкнулся лицом к лицу с мистером Кондукисом.

2

Перегрину почудилось, будто время повернулось вспять, и снова, как год и три недели тому назад, он стоит в проходе разбомбленного зала и с него стекает грязная вонючая вода. Казалось, что мистер Кондукис одет в тот же безукоризненный костюм и ведет себя с той же необъяснимой странностью. Он даже, как и тогда, невольно сделал шаг назад, словно Перегрин собирался его в чем-то обвинить.

— Я видел, как вы упражнялись, — бесцветным голосом проговорил мистер Кондукис, словно речь шла об обучении игре на фортепьяно. — Не могли бы вы уделить мне несколько минут, я хотел бы кое-что с вами обсудить. Пройдемте в ваш кабинет?

— Конечно, сэр, — сказал Перегрин. — Извините, я не видел, как вы вошли.

Мистер Кондукис не обратил внимания на его слова. Он разглядывал, по-видимому с абсолютным равнодушием, обновленный зал: малиновый занавес, люстры, сверкавший позолотой орнамент, зачехленные и готовые к приему зрителей ряды кресел.

— Вы довольны реставрацией? — спросил он.

— Вполне. Постановка будет готова вовремя, сэр.

— Будьте любезны, идите первым.

Перегрин припомнил, что и в их первую встречу Кондукис всегда пропускал его вперед, определенно не желая, чтобы кто-либо находился у него за спиной. Они поднялись наверх. В кабинете Уинтер Морис диктовал письма. Перегрин бросил на него взгляд, несколько смятенный, но столь выразительный, что Морис поспешно вскочил.

Мистер Кондукис вошел в кабинет, ни на кого и ни на что не глядя.

— Это наш администратор, сэр. Мистер Уинтер Морис, мистер Кондукис.

— Да-да, доброе утро, — сказал Кондукис и отвернулся. Однако в его манере не чувствовалось и намека на намеренную грубость. «Ей-богу, старина, — заметил позже Морис, — зря я почтительно удалился, мог бы остаться и послушать вашу беседу. Он все равно меня в упор не замечал».

Морис и секретарша быстренько собрались и отправились обедать.

— Присаживайтесь, сэр.

— Нет, спасибо, я ненадолго. Речь идет о перчатке и документах. Мне сказали, что их подлинность установлена.

— Да, сэр.

— Ваша пьеса основана на этой находке?

— Да.

— Я обсудил рекламную кампанию с Гринслейдом и двумя знакомыми, имеющими опыт в такого рода предприятиях, — он назвал имена двух столпов театрального бизнеса, — и поразмыслил о ее проведении. Мне пришло в голову, что при правильном подходе к делу перчатка и история се обнаружения могла бы стать главной темой в рекламе пьесы и театра.

— Действительно, могла бы, — с жаром подхватил Перегрин.

— Вы согласны со мной? Я подумал, что стоит рассмотреть вопрос о том, чтобы приурочить публикацию о находке к открытию театра и выставить перчатку и документы, приняв соответствующие меры безопасности, на обозрение публики в фойе.

Перегрин заметил, изо всех сил стараясь казаться беспристрастным в суждениях, что подобная акция в качестве предварительной рекламы вызовет сенсацию. Мистер Кондукис быстро взглянул на него и снова уставился в пространство. Перегрин спросил, уверен ли владелец сокровищ в безопасности затеваемого предприятия. Мистер Кондукис ответил короткой справкой о встроенных сейфах особого типа, производство которых, как удалось уразуметь Перегрину, его собеседник в значительной мере финансировал.

— Вашим представителем по связям с прессой и рекламе является мистер Конвей Бум, — монотонно продолжал мистер Кондукис.

— Да, именно так его зовут, — отозвался Перегрин, которому вдруг на секунду почудилось, что он слышит ироническую нотку.

Однако мистер Кондукис невозмутимо добавил:

— Мне известно, что он сведущ в театральном деле, однако в связи с несколько необычным характером материала, который мы предполагаем использовать, я предложил Гринслейду объединить усилия мистера Бума и рекламной фирмы «Мейтланд», являющейся одним из моих дочерних предприятий. Он согласился.

«Попробовал бы он не согласиться», — подумал Перегрин.

— По поводу безопасности я также собираюсь обратиться к моему знакомому из Скотленд-ярда — суперинтенданту Аллейну.

— Да, конечно.

— Также встает проблема страховки, поскольку коммерческую ценность предметов невозможно определить. Мне сказали, что, как только об их существовании станет известно, предположительная реакция будет беспрецедентной. Особенно со стороны Соединенных Штатов Америки.

— Мистер Кондукис, — сказал Перегрин после долгого молчания, — я не могу удержаться, чтобы не задать вам один вопрос. Я понимаю, что это не мое дело, и все же… Вы хотели бы… для вас имеет какое-либо значение, где будут находиться перчатка и записки — на родине владельца или в другой стране?

— На моей родине? — спросил Кондукис таким тоном, словно сомневался, есть ли у него родина.

— Нет, прошу прощения, я имел в виду первоначального владельца.

Перегрин поколебался немного, но, не совладав с собой, разразился взволнованной речью о необходимости пребывания реликвий в Англии. Он видел, что его слова не производят ни малейшего впечатления, и жалел о своей несдержанности. Ситуация приобретала несколько постыдный оттенок.

Мистер Кондукис, не меняя выражения лица, дождался, пока Перегрин закончит, и произнес:

— Это сентиментальный подход к делу, в то время как речь идет о финансовых интересах. Ни с какой другой точки зрения я вести беседу не могу. История, романтика, национальные сантименты не по моей части. Я ничего не смыслю в таких делах. — И вдруг к несказанному изумлению Перегрина добавил с неуловимой переменой интонации: — Я терпеть не могу светлые перчатки. Ненавижу.

На секунду Перегрину показалось, что он заметил страдание на лице этого странного человека, однако в следующее мгновение решил, что надо быть полным идиотом, чтобы предположить нечто подобное. Мистер Кондукис жестом дал понять, что разговор окончен. Перегрин открыл дверь, но передумал и снова закрыл ее.

— Еще один вопрос, сэр, — сказал он. — Могу я рассказать актерам о документах и перчатке? Перчатки для спектакля будут сделаны нашим художником, Джереми Джонсом, он специалист в своем деле. Если мы выставим оригинал в фойе, он должен будет скопировать его с предельной точностью. Ему надо будет пойти в музей и осмотреть перчатку. И для него это станет таким событием, что я не могу гарантировать его молчания. К тому же, сэр, я уже рассказал ему о перчатке в тот день, когда вы мне ее показали. Насколько я помню, вы не просили меня хранить тайну. О заключении экспертов я не говорил никому, кроме Мориса и Джонса.

— Некоторая утечка информации на данном этапе, видимо, неизбежна и при правильном использовании вряд ли принесет вред, — сказал мистер Кондукис. — Вы можете посвятить труппу во все обстоятельства, однако строго предупредив, что информация на данный момент исключительно конфиденциальна, и особо оговорить условие: я не желаю, чтобы меня хотя бы в малейшей степени беспокоили по этому вопросу. Я понимаю, что вскоре всем станет известно, кто владелец перчатки; собственно, это уже известно определенному кругу людей. Это неизбежно. Однако ни при каких обстоятельствах я не собираюсь давать интервью или делать заявления для прессы. Мои служащие со своей стороны позаботятся об этом. Надеюсь, что и вы будете соблюдать осторожность. Мистера Бума проинструктируют. До свидания. Будьте любезны… — Едва заметным жестом он приказал Перегрину идти вперед. Тот повиновался.

На лестничной площадке они столкнулись нос к носу с Гарри Гроувом.

— Пр-р-ривет, Перри, — сказал Гарри, лучезарно улыбаясь. — Мне нужно срочно позвонить. Мы с Дестини… — Он резко умолк, игриво взглянул через плечо Перегрина на мистера Кондукиса и сказал: — Ах, что я наделал! Я просто гений по попаданию в неловкие ситуации. Мой единственный талант.

— Доброе утро, Гроув, — отозвался мистер Кондукис, глядя прямо перед собой.

— И вам, доброе утро, сказочный волшебник, меценат, луч надежды и все такое прочее, — продолжал Гарри. — Вы пришли, чтобы взглянуть на ваше последнее детище, ваш драгоценнейший «Дельфин»?

— Да, — произнес Кондукис.

— Посмотрите на нашего дорогого Перри! — воскликнул Гарри. — Он онемел от моей непростительной фамильярности. Правда, Перри?

— Не первый раз, — ответил Перегрин и почувствовал, что стал жертвой ситуации, которую должен был предотвратить.

— Ну что ж, — сказал Гарри, переводя взгляд с одного на другого и явно забавляясь, — мне не следует умножать список моих прегрешений, а также заставлять даму ждать. — Он повернулся к мистеру Кондукису и с покаянным видом почтительно произнес: — От всей души надеюсь, что вы будете довольны нами, сэр. Как это, должно быть, чудесно — использовать свою власть для спасения тонущего театра, вместо того чтобы утопить его окончательно. И это тем более удивительно, что у вас нет никаких личных интересов в нашем неприличном ремесле, не так ли?

— Я почти ничего не знаю о театре.

— Разумеется, театр и нефть — две вещи несовместимые, — продолжал Гарри. — Или вы по судостроительной части, сэр? Всегда забываю. Как ваша яхта, она по-прежнему ваша гордость? Но я, похоже, задерживаю вас. До свидания, сэр. Передайте привет миссис К. Г. Пока, Перри.

Он сбежал вниз по лестнице к парадному входу и исчез из вида.

— Я опаздываю, — сказал мистер Кондукис. — Будьте любезны…

Они спустились вниз, пересекли фойе и оказались под портиком. У входа стоял «даймлер» с шофером, знакомцем Перегрина. При виде машины Перегрин испытал странное чувство: на секунду он вдруг утратил ощущение реальности и ему почудилось, что его сейчас снова увезут на Друри-плейс.

— До свидания, — повторил мистер Кондукис.

Он уехал, а Перегрин присоединился к Джереми Джонсу в их излюбленной закусочной на Саррейской набережной.

3

Сразу после перерыва Перегрин рассказал актерам и Джереми Джонсу о перчатке и документах, ответом ему были заинтересованные возгласы. Дестини Мед, узнав, что перчатка «историческая», страшно разволновалась и втемяшила себе в голову, что она будет использована в постановке в качестве реквизита. Маркус Найт был слишком рассержен, чтобы выразить нечто большее, нежели формальный интерес. Пятью минутами ранее он увидел, как Дестини возвращалась с обеда в компании неугомонного В. Хартли Гроува. Гертруда Брейси пребывала в дурном расположении духа по той же причине.

Услышав о перчатке, Гарри Гроув проявил огромное любопытство и объявил в свойственной ему манере высказываться невпопад: «Надо сообщить миссис Констанции Гузман».

— При чем здесь миссис Констанция Гузман? — спросил Перегрин.

— На сей счет лучше обратиться к королю дельфинов, — последовал ответ.

Гроув упорно заменял имя Маркуса Найта прозвищем, что явно выводило последнего из себя. Найт побагровел до корней волос, и Перегрин счел за благо лишить Гарри слова.

Лишь двое членов труппы, Эмили Данн и Чарльз Рэндом, были чистосердечно тронуты сообщением Перегрина, и за их реакцией было любо-дорого наблюдать. Рэндом не уставал повторять: «Не может быть! Ну конечно, теперь понятно, что тебя вдохновило. Но… это невероятно! Неслыханно!» Перегрина радовало его сбивчивое бормотание.

Щеки Эмили порозовели, глаза сияли, что Перегрина порадовало еще больше.

Уинтер Морис, приглашенный на собрание, пребывал в неописуемом возбуждении.

— И что это означает? — сказал он наконец, немного успокоившись. — Это означает, что мы займем все первые полосы, но пресса будет требовать еще и еще.

Юный Тревор Вир не присутствовал, поскольку для него на сегодня репетиции закончились.

Перегрин обещал добиться от музейных работников допуска для Джереми к перчатке в любое время и так часто, как тот захочет. Морис должен был связаться с Гринслейдом и обсудить вопросы безопасности хранения реликвий в театре, актеров же предупредили о необходимости временно хранить тайну, хотя и намекнули о том, что некоторая утечка информации могла бы быть весьма желательной, если только она не приведет к нарушению покоя мистера Кондукиса.

Дневная репетиция прошла гладко, возможно, сказалось впечатление от удивительной шекспировской находки. Перегрин начал выстраивать второй акт и был в восторге от того, как Маркус Найт подходит к своей роли.

Маркус принадлежал к числу тех актеров, в игре которых невозможно понять, в какой момент предварительная подготовка и техника переходят в мерцающий накал страсти, доступный лишь выдающимся лицедеям. На первых репетициях Найт позволял себе необычайные вещи: он кричал, подчеркивал интонацией непонятно по какому принципу выбранные слова, делал странные, почти мистические жесты, смущал коллег закрытыми глазами и молитвенно сложенными у подбородка руками. Но погруженность в себя неизменно сменялась удивительной потрясающей вспышкой. Благодаря таким вспышкам Найт, еще молодой человек, сумел стать выше многих других актеров. Когда заканчивался инкубационный период, Маркус раскрывался в роли полностью и с неизменной яркостью. «А в этой пьесе, — подумал Перегрин, — он просто вызовет фурор».

Во втором акте «смуглая леди» завладевала перчатками умершего мальчика Гамнета — зловещий отзвук романтических сцен в пьесах великого англичанина. Далее бесстыдная дама непрестанно подшучивает над поэтом, пока он наконец не избавляется от наваждения, «расплатившись ценой растраты духа»[20]. Действие оканчивалось яростным чтением сонета, и Маркус Найт делал это великолепно.

В. Хартли Гроув в роли мистера В. Х. расположился в кресле у окна и, обмениваясь заговорщицкими взглядами с Розалин, тайком пожимал ее руку в перчатке. Занавес опустился под неожиданный взрыв хохота Гроува. Перегрин не мог не задуматься, что, как это нередко случается в театре, ситуация в пьесе словно в кривом зеркале отразила эмоциональные взаимоотношения актеров. Он полагал, вопреки распространенному мнению, что подобное пересечение реальности и фантазии вредит искусству. Непереваренные куски слишком свежего опыта скорее подавляют, нежели раскрепощают актера. Если Маркус Найт будет постоянно испытывать раздражение от неустанных заигрываний Гарри Гроува с Дестини, его нервы могут не выдержать, что пагубно отразится на исполнении им роли Шекспира, которого Розалин обманывает с В. Х.

Однако до сих пор все шло отлично. Актеры показывали великолепную игру, а Дестини, почти не улавливая глубинный смысл сцены, была воплощением победительной чувственности. Такой напор мог бы заставить горюющего отца стащить перчатки с рук мертвого ребенка, не то что просто отдать их несравненной возлюбленной.

«Она действительно роковая женщина, — как-то сказал про нее Джереми Джонс. — Ни дать ни взять. И не имеет значения, гусыня она или гений. В ее привлекательности есть что-то сверхъестественное».

«Хотел бы я, чтобы ты представил, — сказал тогда Перегрин, — как она будет выглядеть лет через двадцать: фарфор во рту, щеки, натянутые на уши, и куриные мозги, усохшие до размера горошины».

«Болтай себе сколько влезет, — отозвался Джереми, — меня не колышет».

«Надеюсь, ты не рассчитываешь на успех?»

«Не рассчитываю, что нет, то нет. Она с таким усердием морочит голову великому актеру и забавляется с резвунчиком Гроувом, что для меня не остается ни времени, ни места».

«О боже, боже», — вздохнул Перегрин, и на том разговор закончился.

Сам Перегрин, несмотря на несколько обескураживающих неудач, не прекращал попыток зазвать Эмили Данн в гости, и она наконец согласилась. Джереми, под чьим руководством создавались декорации в мастерской неподалеку, должен был зайти в «Дельфин», чтобы вместе с ними отправиться домой. Перегрину показалось, что предполагаемое присутствие Джереми повлияло на решение Эмили. Более того, он слышал, как она в разговоре с Чарльзом Рэндомом бросила: «Я собираюсь сегодня к Джереми». Перегрин был страшно раздосадован.

Джереми не подвел, явился в театр за пять минут до окончания репетиции и уселся в первом ряду партера. Когда репетиция подошла к концу, Дестини знаком подозвала Джереми, и тот поднялся на сцену через боковую дверь. Перегрин увидел, как Дестини положила руки на плечи его друга и заговорила, глядя ему прямо в глаза. Джереми покраснел до корней своих рыжих волос и бросил быстрый взгляд на Перегрина. Затем Дестини взяла его под руку и прошлась с ним по сцене, не переставая говорить. Через несколько минут они расстались и Джереми подошел к Перегрину.

— Послушай, друг, — сказал он, стараясь держаться с шутливой развязностью. — Выручай, будь человеком.

— Что случилось?

— Дестини вздумалось устроить вечеринку, и она приглашает меня. Слушай, Перри, ты не возражаешь, если я соглашусь? Еды дома полно. Вы с Эмили прекрасно обойдетесь без меня.

— Она решит, что ты ведешь себя как скотина, — рассердился Перегрин, — и будет права.

— Ничего подобного. Она будет в восторге. Она к тебе идет в гости, а не ко мне.

— Я в этом не уверен.

— На самом деле ты должен быть мне жутко благодарен.

— Эмили подумает, что все специально подстроено.

— Ну и что? Ей будет приятно. Послушай, Перри, я… мне надо торопиться. Мы все едем в машине Дестини, она уже на выходе. Ладно, я переговорю с Эмили.

— Да уж, переговори. Вот только что ты ей скажешь!

— Все будет в лучшем виде. Я обещаю.

— Как же! — Перегрин глянул на порозовевшее от волнения веснушчатое лицо друга; на нем была написана трогательная радость. — Ладно, извинись перед Эмили и вали на свою вечеринку. Я думаю, ты нарываешься на неприятности, но это не мое дело.

— Да хоть на что-нибудь нарваться, — сказал Джереми. — Спасибо, парень. Век не забуду.

— Не за что, — ответил Перегрин.

Пока Джереми разговаривал с Эмили, Перегрин оставался в зале. Эмили стояла спиной к нему, и он не мог увидеть ее реакцию, но Джереми не переставал улыбаться. Перегрин недоумевал, как его друг выйдет из положения, когда ему вдруг пришло в голову, что он ни при каких обстоятельствах не смог бы кривить душой перед Эмили.

Дестини разыгрывала сногсшибательный спектакль перед Маркусом, Гарри Гроувом и присоединившимся к ним Джереми. Маркус держался с видом хозяина, и она вела себя с ним словно покорная наложница. Но Перегрин заметил, что она то и дело поглядывала на Гарри, слегка округляя глаза и напуская на себя неприступный вид, который провоцировал сильнее, чем если бы она бросилась ему на шею и сказала: «Я твоя». Она также одаривала благосклонными улыбками бедного Джереми. Они возбужденно беседовали, строя планы на вечер. Вскоре они покинули театр, выйдя через запасной выход.

Эмили все еще была на сцене.

«Ну вот, — подумал Перегрин, — сейчас начнется».

Он пошел по проходу, направляясь к двери в ложе, через которую можно было подняться на сцену. Каждый раз, выбирая этот путь, он вспоминал об ощущениях, испытанных им во время первого визита в «Дельфин». В звуке собственных шагов по звонкой непокрытой ковром лестнице ему мерещилась поступь невидимого мистера Кондукиса, идущего к нему на помощь.

По этой причине он слегка вздрогнул, когда, закрыв за собою дверь, и вправду услышал шаги наверху узкой и темной винтовой лестницы.

— Эй, — позвал он, — кто там?

Шаги замерли.

— Я поднимаюсь, — предупредил Перегрин, не желая столкновения в темноте.

Дверь, ведущая на сцену, была слегка приоткрыта, пропуская полоску света. Перегрин увидел, что кто-то топчется в нерешительности, спускаться или нет, стоя в темноте перед дверью.

— Я как раз собиралась спуститься, — раздался голос Гертруды Брейси.

Она распахнула дверь и отступила на сцену, чтобы дать Перегрину пройти. Когда он поравнялся с ней, она задержала его, тронув за руку.

— Разве ты не идешь на маленькую дурацкую вечеринку к Дестини? — спросила она.

— Такие развлечения не по мне.

— Не пригласили? Как и меня?

— Точно, — с деланной беззаботностью ответил он, чувствуя себя неловко под взглядом Герти. Она наклонилась к нему.

— Знаешь, что я думаю о мистере В. Хартли Гроуве? — тихо спросила она.

Перегрин покачал головой, и тогда она сказала ему. За годы работы в театре Перегрин успел привыкнуть к ненормативной лексике, но восемь слов, произнесенных Гертрудой Брейси о Гарри Гроуве, заставили его слегка отпрянуть.

— Герти, дорогая!

— О да, «Герти, дорогая». Не беспокойся, дорогая Герти отлично понимает, что она говорит.

Она повернулась к нему спиной и пошла прочь.

4

— Эмили, — сказал Перегрин, когда они поднимались вверх по улице Речников, — надеюсь, ты не возражаешь, что мы остались вдвоем. И надеюсь, не усматриваешь тут никакого подвоха. Вроде того, что я специально избавился от Джереми, чтобы без помех наброситься на тебя. Не то чтобы эта идея претила мне, но, честное слово, у меня не хватило бы духу пуститься на столь банальную хитрость.

— Надеюсь, — с достоинством ответила Эмили.

— И правильно. Наверное, ты заметила, что происходит с Джереми?

— Трудно не заметить.

— Действительно, трудно, — вежливо согласился Перегрин.

И вдруг без всякого на то повода они разразились смехом. Перегрин взял девушку за руку.

— Подумать только! — воскликнул он. — Вот мы идем здесь, в двух шагах отсюда «Лебедь», «Роза» и «Глобус»[21]. Шекспир, должно быть, тысячи раз проходил этим путем после репетиций в театре. Мы занимаемся тем же, что и он, и как было бы здорово, если бы, как в его времена, не было моста Черных братьев и нам пришлось бы плыть по реке!

— Приятно находиться в компании человека, не слишком зацикленного на великом поэте и отличающего поклонение от идолопоклонства, — сказала Эмили.

— Он был единственным в своем роде, так почему бы не поклоняться ему? Ты заметила, Эмили, что у талантливых людей все всегда получается более или менее ровно, в то время как гений постоянно на грани оглушительного провала?

— В пример можно привести некоторые места из «Цимбелина»[22].

— Да, видимо, гений всегда немного не в ладах со вкусом.

— В любом случае, интеллектуальный снобизм ему не присущ.

— О, разумеется.

— Ты доволен тем, как идут репетиции? — В общем, да.

— Наверное, всегда испытываешь немного странное чувство, когда отдаешь собственное творение в плавильную печь или в кузницу, называемую театром. Особенно, если, будучи режиссером, ты сам являешься этой плавильной печью.

— Пожалуй. Видеть, как твое драгоценное создание обрабатывают, пропускают через личности актеров, превращая в нечто совершенно отличное от того, что ты написал. И приходится мириться с этим, потому что чем больше изменений, тем лучше. У меня иногда возникает удивительное ощущение, что режиссер во мне никак не связан с драматургом, и я начинаю сомневаться, знаю ли я, о чем пьеса.

— Могу себе представить.

Они шли, беседуя в полном согласии, двое мыслящих муравьев, движущихся на восток против вечернего потока себе подобных, направляющихся прочь из Сити. Когда они достигли моста Черных братьев, центр почти опустел, и на маленькой улочке, где обитали Перегрин и Джереми, не было ни души. Они поднялись в квартиру, сели у окна, попивая сухое мартини и пытаясь разглядеть «Дельфин» на дальнем берегу реки.

— Ты никому не проговорился о документах и перчатке, — сказала Эмили. — Интересно, как тебе удалось, ведь это такое потрясающее событие. Ты, наверное, едва не взорвался от переполнявших тебя эмоций.

— Ну, я всегда мог поделиться с Джереми. И с экспертом, конечно.

— Как странно, — произнесла Эмили.

Она встала коленями на диван, положила руки на спинку и уперлась в них подбородком. Ее лицо, имевшее форму сердечка, выглядело очень молодо.

Перегрин понимал, что ему необходимо выяснить ее мнения и настроения, что она любит и что не любит, откуда родом и была ли влюблена, а если была, то что она об этом думает.

— Как странно, — повторила Эмили. — Вон там, на Хенли-стрит, жил Джон Шекспир, сделавший перчатки для внука. Он сам их сделал или поручил работнику?

— Сам. В записке сказано: «Сработаны моим отцом».

— А почерк такой же неразборчивый и зигзагообразный, как и его подписи?

— Да, но не совсем такой же. Почерк человека не всегда похож на его подпись. Однако все эксперты сошлись во мнении, обнаружив определенные доказательства сходства.

— Что он сделает с ними, Перри? Продаст за бешеные деньга или он все-таки подумывает оставить их здесь? О, — воскликнула Эмили, — они должны остаться здесь!

— Я пытался поговорить с ним на эту тему, но он был непроницаем, как бетонная стена.

— Джереми будет рвать и метать, если реликвии продадут за границу, — сказала Эмили.

— Джереми?

— Да. У него пунктик на утрате национального достояния. Я ни капельки не удивлюсь, если обнаружится, что портрет Веллингтона Гойи украл Джереми. Просто для того, чтобы сохранить его для Англии.

Эмили снисходительно усмехнулась, и Перегрину почудилась в ее смехе особая собственническая нежность. Он сильно расстроился. Эмили все говорила и говорила о Джереми, о его магазине и хранящихся там сокровищах и о том, как он был обеспокоен идеей рекламной кампании.

— Неужели ты не видишь, — добавила Эмили, — что он способен ворваться в берлогу мистера Кондукиса и потребовать, чтобы тот не выпускал реликвии из рук?

— Надеюсь, ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Он фанатик.

— Ты хорошо его знаешь, не правда ли?

— Довольно хорошо. Я помогаю иногда в магазине. Они ведь специалисты по старинным костюмам. Конечно, большая часть работы достается напарнику, потому что Джереми занят в театре, но в промежутках между контрактами он много делает. Я учусь у него всяким премудростям, например, как придать прежний блеск картинам и как обновлять переплеты. У него есть удивительные гравюры и книги.

— Знаю, — коротко ответил Перегрин. — Я бывал там.

Эмили повернула голову и задумчиво посмотрела на него.

— Сейчас он совершенно помешался на перчатках для спектакля. Говорит, что у него есть пара перчаток времен короля Якова, очень маленьких, и он думает, что они подойдут, если убрать бисер и вышить их в точности как вышита перчатка Гамнета.

— Знаю, слыхал.

— Он позволит мне помогать ему.

— Поздравляю.

— Спасибо. Он мне очень нравится, и я от всей души желаю ему удачи с Дестини, если уж он так в нее влюблен, но, боюсь, ничего у него не выйдет.

— Почему?

— Он очень милый, но ему чего-то не хватает. По крайней мере, я так думаю.

— Правда? — почти закричал Перегрин, испытывая огромное облегчение. Он принялся без умолку болтать о перчатке, пьесе и о том, что у них припасено на ужин. Он позволил себе невероятную экстравагантность, накупив, по его мнению, самой вкусной еды: копченого лосося, переложенного икрой, холодную куропатку и продукты для двух салатов. К счастью, их вкусы с Эмили, видимо, совпали. Они запивали лосося ликером «Доктор Бернкаслер», и он им так понравился, что они прикончили всю бутылку, закусывая холодной куропаткой. Поскольку Джереми сбежал, им досталась и его порция, и они выпили и съели все без остатка.

Убрав со стола, они вновь вернулись к дивану у окна и смотрели, как темнеет вода в Темзе и на набережной зажигаются фонари. Перегрину очень хотелось обнять Эмили. Он наблюдал за ней и говорил все меньше и меньше. Наконец, он накрыл ее руку своей. Эмили, выпростав ладонь, ответила дружеским пожатием и сложила руки на груди.

— Мне очень нравится здесь, — сказала она, — но я не хотела бы задерживаться допоздна. До Хэмстеда так долго добираться.

— Но я отвезу тебя. Джереми не взял машину. Она прячется в маленьком дворике за углом.

— Это великолепно. Но все равно мне нельзя засиживаться.

— Как бы я хотел, чтоб ты осталась здесь навеки.

— Звучит словно коронная песенка в шикарном музыкальном шоу.

— Эмили, у тебя кто-нибудь есть?

— Нет.

— А список претендентов имеется?

— Нет, Перегрин.

— А особые предпочтения?

— Тоже нет.

— Неужто ты все еще ведешь себя как школьница?

— Почему бы и нет?

— Что ж, — вздохнул Перегрин, — оригинально, ничего не скажешь.

— Я вовсе не собиралась сводить с ума и возбуждать страсти своей оригинальностью.

— Именно этого я и боялся. Что ж, ладно, сейчас я зажгу свет и покажу тебе фотографии.

— И отлично сделаешь, — сказала Эмили.

Они рассматривали альбомы, говорили о театре, и наконец Эмили встала и твердо заявила, что теперь ей уж точно надо ехать.

Перегрин с несколько рассеянным видом подал ей пальто, а потом долго слонялся по квартире, открывая и закрывая ящики и перебирая одежду в поисках своего макинтоша.

Когда он вернулся в комнату, Эмили стояла, засунув руки в карманы, и смотрела в окно.

— И все-таки это некрасиво с твоей стороны: иметь пушистые волосы, хрипловатый голос, такое лицо, фигуру и голову и даже не задумываться о том, какое впечатление ты производишь на других.

— Я прошу прощения.

— Полагаю, ты откажешь мне в «единственном, но страстном поцелуе?»

— Ладно, — согласилась Эмили. — Но только страсти вложи поменьше.

— Эмили! — пробормотал Перегрин, обнаружив к собственному изумлению, что у него перехватило дыхание.

Когда они подъехали к се дому в Хэмстеде, она опять поблагодарила его за вечер, а Перегрин опять ее поцеловал, но на сей раз в щеку.

— Так мне будет легче заснуть, — сказал он. — Спокойной ночи, милая Эмили.

— Спокойной ночи, Перегрин.

— Знаешь что?

— Что?

— Через две недели у нас премьера.

5

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПОДАРОК ПОКЛОННИКАМ ШЕКСПИРА

ПОТРЯСАЮЩЕЕ ОТКРЫТИЕ

«БЕСЦЕННЫЕ ВЕЩИ», — УТВЕРЖДАЮТ ЭКСПЕРТЫ

ТАИНСТВЕННАЯ ПЕРЧАТКА

КЕМ ОНА НАЙДЕНА?

НЕОБЫКНОВЕННАЯ НАХОДКА В «ДЕЛЬФИНЕ»

ОТКРЫТИЕ ВЕКА

ЭКСПЕРТЫ ЕДИНЫ ВО МНЕНИИ: НИКАКОГО МОШЕННИЧЕСТВА

УМИРАЮЩИЙ СЫН ШЕКСПИРА

ПИСЬМО, НАПИСАННОЕ РУКОЙ ПОЭТА

ПОЧЕРК ШЕКСПИРА,

СОМНЕНИЙ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ

ДРАМАТУРГ ДЖЕЙ ЧЕРПАЕТ ВДОХНОВЕНИЕ В РЕЛИКВИИ

Важное открытие

Всесторонние исследования удовлетворили самых известных ученых и экспертов…

Перчатка, письмо — сенсация

«Это самое счастливое событие в моей жизни», — сказал высокий долговязый молодой человек, драматург Перегрин Джей.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ПЕРЧАТКА ИЗ «ДЕЛЬФИНА»?

ВНИМАТЕЛЬНО, ПОДСКАЗКА

«КОММЕНТАРИЕВ НЕ БУДЕТ», — СКАЗАЛ КОНДУКИС

СКАЗОЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ИЗ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

ТАЙНА ПЕРЧАТКИ «ДЕЛЬФИНА»

«Решения о продаже нет. Возможно, она уйдет в Штаты», — говорит секретарь Кондукиса.

Скоро

Восстановленный театр «Дельфин» на набережной открывается в четверг новой пьесой «Перчатка», написанной и поставленной Перегрином Джеем. Сюжет основан, несомненно, на выдающемся открытии…

Завтрашняя премьера

Театр «Дельфин» под покровительством Ее величества. «Перчатка» Перегрина Джея. Перчатка, принадлежавшая Шекспиру, и документы будут выставлены для обозрения в фойе. Все билеты на следующие четыре недели проданы. Заказы принимаются.

6

— Вы нам так помогли, — сказал Джереми Джонс молодому ассистенту в музее. — Позволили работать с перчаткой, потратили на нас столько времени, вот мисс Данн и решила, что вам, возможно, будет интересно взглянуть на то, что в результате получилось.

— Спасибо. Мне очень любопытно.

— Это всего лишь реквизиты, знаете ли. — Джереми открыл картонную коробку. — Но я приложил больше усилий, чем обычно, потому что в первых рядах партера их будут сравнивать с оригиналом.

— И потому, что тобой двигала любовь, — сказала Эмили. — Ведь это основная причина, Джереми, не так ли?

— Что ж, возможно. Вот они.

Он развернул старинный шелк и показал пару перчаток, лежавших рядом. Ассистент склонился над ними.

— Думаю, передние ряды партера останутся вполне довольны, — сказал он. — Очень хорошие копии. Все повторено в точности и отлично сделано. Где вы брали материалы?

— Из запасов. Кусочек шелка там, крупинку жемчуга здесь. В основном они, конечно, не четырехсотлетней давности. Блестки прошлого века, как видите.

— На расстоянии не отличишь. Надеюсь, вы никогда не поддадитесь искушению заняться антикварными подделками, мистер Джонс, — с шутливой строгостью произнес ассистент. — У вас бы слишком хорошо получилось.

— Я даже шуток на эту тему не выношу.

— Хорошо. Как я понимаю, завтра сюда пришлют машину. Я должен буду отвезти перчатку в театр и проследить, чтобы ее поместили в безопасное место. Не составите ли вы мне компанию? Я не хотел бы оставаться с реликвией наедине. Возможно, это излишняя предосторожность, но вокруг нее столько шума.

— Я с удовольствием приду.

— В театре будет некое лицо, ответственное за правильную установку сейфа и сохранность перчатки. Кто-то из полиции, как я слышал.

— Знаю, — сказал Джереми. — Я рад, что они проявляют осторожность.

7

Волнения перед премьерой вызывали у Перегрина не сердечные припадки, но самую банальную тошноту.

В полседьмого утра в четверг он взглянул на себя в зеркало в ванной и увидел вытянутое пожелтевшее лицо, испещренное преждевременными морщинами, и мешки под глазами странного мышиного цвета. Покрытые щетиной щеки обвисли, губы утратили естественную яркость. На Перегрина смотрел тупой заморенный урод.

Генеральная репетиция закончилась пять часов назад. Через четырнадцать часов поднимется занавес, а еще через двадцать четыре часа Перегрин будет вжимать голову в плечи под перекрестным огнем утренних газет.

«О господи, и зачем я ввязался в это!»

Грядущий день и вечер представлялись нескончаемой мучительной пыткой, занятость не принесет забвения, безделье не развлечет. Перегрин знал, что его ждет сегодня: он будет заказывать цветы, посылать и получать телеграммы, отвечать на телефонные звонки. Он будет бродить в одиночестве по своему любимому театру, не находя себе места, не в силах сосредоточиться на какой-нибудь мысли, а при встрече с кем бы то ни было — с Уинти Морисом, директором сцены или одним из шныряющих вокруг собирателем сплетен — будет отвечать холодно и невпопад. И время от времени прикладываться к бутылке с отвратительным лекарством белого цвета.

Перегрин попытался снова заснуть, но у него ничего не вышло. Он встал, побрился, вновь увидев в зеркале свою жуткую физиономию, принял ванну, оделся, и на него вдруг навалилась страшная усталость и сонливость. Он лег, но в тот же миг ощутил непреодолимое желание пройтись.

Поднявшись, Перегрин приложил ухо к двери Джереми, услышал его храп и потихоньку спустился вниз. Он сдался на милость города.

Его встретила свежесть раннего утра, река, переулки, лестницы и улицы. Ясный солнечный день обещал быть теплым. Он дошел до проема, откуда на другом берегу Темзы открывался вид на Саутуорк: Свежевыкрашенное здание и купол «Дельфина» были сейчас хорошо видны, а позолоченный флагшток сверкал так ярко, словно его подсвечивали.

Перегрин увидел, как вверх по флагштоку пополз рулон ткани, который развернулся в новенький флаг: черный дельфин на золотом фоне. Джоббинс был начеку. Часы на Биг Бене и других башнях Сити пробили восемь. У Перегрина сильнее забилось сердце и застучало в висках. Великий город предстал перед ним во всей красе и славе. Перегрина охватила чистая светлая радость, трепетное предчувствие удачи, в котором он боялся себе признаться.

Он был необыкновенно счастлив. Он любил все человечество и готов был заключить в объятия любого, а особенно Эмили Данн. Перегрин вернулся домой. Бегом взбираясь по ступеням, он напевал арию из «Риголетто».

— Ты выглядишь как пес, стянувший сахарную косточку, — сказал Джереми, — а поешь, как беззаботная пташка. Неужто ты можешь веселиться в такой день?

— Как видишь, могу.

— Да продлится веселие твое вовеки.

— Аминь.

Завтрак Перегрин съесть не смог. Даже кофе вызывал у него отвращение. В девять он отправился в театр. Джереми должен был приехать в театр к десяти, а вместе с ним Эмили и ассистент из музея с перчаткой и документами. Джереми тоже дергался и нервничал перед премьерой.

В «Дельфине» Перегрин застал предпраздничную суету. Уборщицы и цветочницы трудились не покладая рук. Поднимаясь наверх, Перегрин услышал телефонный звонок. Телефон умолк и зазвонил снова. Бар был забит коробками, картонными упаковками, вокруг сновали мужчины без пиджаков. На самой верхней площадке лестницы распаковали два ящика, извлекли из них пару чугунных пьедесталов и водрузили на каждый по бронзовому толстенькому дельфину. Это был подарок от мистера Кондукиса, который, несомненно, поручил Гринслейду обратиться к «самому лучшему умельцу». В результате дельфины абсолютно не сочетались с интерьером театра, однако сами по себе выглядели достаточно прилично, чтобы не казаться смешными и свести на нет старания дизайнеров.

Перегрин предложил поставить их в фойе бельэтажа, по бокам ступенек, ведущих на балкон.

Через фойе Перегрин прошел в свой кабинет. Уинтер Морис сидел за столом. Он был не один. Очень высокий, элегантный и внушительный с виду человек встал навстречу Перегрину.

«О боже, — подумал Перегрин, — еще один шикарный приятель Кондукиса? Или надсмотрщик над нами, как бы мы не оплошали в присутствии небожителей?»

— Привет, Перри, старина, — сказал Морис. — Рад тебя видеть. Мистер Перегрин Джей, суперинтендант Аллейн.

Глава пятая

Кульминация

1

Аллейн не впервые сталкивался с миром театра. Ранее он участвовал в четырех расследованиях, где актеры «играли» главные роли. В результате коллеги стали иронически величать Аллейна экспертом по лицедеям.

Однако вовсе не его репутация стала причиной командировки в «Дельфин». Лет пять назад дом мистера Кондукиса был ограблен. Дело поручили Аллейну, и тот проявил себя блестяще: в течение двадцати четырех часов преступники были пойманы, а награбленное возвращено владельцу. Мистера Кондукиса тогда не было в Лондоне. Вернувшись, он пригласил суперинтенданта к себе, возможно, с намерением познакомиться поближе. Видимо, манеры Аллейна заставили его передумать и ограничиться исключительно кислыми поздравлениями, прозвучавшими так, словно мистер Кондукис с трудом их из себя выдавливал. Аллейн остался далеко не в восторге от такого приема.

Следующая встреча произошла в результате письма, направленного непосредственному начальнику Аллейна и подписанного Кондукисом с просьбой о совете и помощи по обеспечению безопасности шекспировских реликвий.

— Он требует тебя, Рори, — сказал начальник. — Разумеется, на такие мелочи, как твое звание и положение, ему наплевать. Во всех остальных отношениях ты самый подходящий человек для такой работы, если учесть твое театральное прошлое и увлечение Шекспиром. Эти чертовы реликвии — лакомый кусочек, навару с них может быть больше, чем с Большого ограбления поезда. Посоветуй-ка ему обратиться в приличную частную фирму и оставить нас ради всего святого в покое.

— Я бы с удовольствием так и сделал.

— Врешь. Тебе до смерти хочется взглянуть на эти штучки.

— Но мне до смерти не хочется снова встречаться с Кондукисом.

— Почему? Чем он плох, кроме того, что от него за милю несет деньгами?

— Ничем.

— Ладно, выясни-ка лучше, когда реликвии привезут в театр, и проследи, чтобы все было сделано как надо. Ни к чему нам еще один украденный Гойя или что-нибудь похуже.

Так Аллейн появился в «Дельфине» в девять часов утра в день премьеры.

Для перчаток и документов была сделана выемка в стене зала, расположенная довольно высоко над балконом, который в свою очередь находился на три ступеньки ниже фойе бельэтажа. В выемку поместили большой стальной сейф, наружная стенка которого была заменена выпуклым стеклом. Противоположная стенка с дверцей выходила в бельэтаж и была скрыта под панелью. Между окошком и наружной поверхностью стены балкона находились раздвижные стальные дверцы, управляемые электрическим переключателем, расположенным в задней части выемки. Когда дверцы раздвигались, внутри сейфа загоралась замаскированная лампочка. Таким образом, реликвии были хорошо видны с лестницы, с балкона и даже с более дальнего расстояния, из фойе.

Конструкция сейфа была хорошо знакома Аллейну. Цифровой замок с пятизначным кодом. Заказчик сам выбирал код, который основывался на ключевом слове и его цифровой записи. Например, все буквы в алфавите последовательно помечались цифрами от 1 до 0, от А до Й первая десятка, от К до У — вторая и так далее. Получалось, что каждой цифре соответствовало несколько букв. Таким образом, если ключевым словом был «крест», то на замке набиралась комбинация из цифр 17689.

По указанию Джереми стальной сейф был выложен плотным желтым шелком, на дне установили нечто вроде наклонной доски на шарнирах, которую можно было приподнимать и опускать. На ней и расположили перчатку и письма. Джереми сделал красивую надпись, излагавшую историю реликвий, и вставил ее в рамку. Надпись поместили под выемкой. Во время представлений стальные дверцы должны были раздвигаться, дабы публика могла любоваться сокровищами.

Аллейн тщательно осмотрел сейф и место его расположения и обнаружил сверх ожидания, что все было сделано достаточно разумно. На свете существовало не слишком много преступников-виртуозов, способных справиться с цифровым замком такого качества. Тут понадобился бы крупный умелец. При попытке проникнуть в театр включалась сигнализация. Для управления светом внутри сейфа и раздвижными дверцами не требовалось открывать сейф, выключатель находился в стене. Аллейн обратил внимание администрации на то, что, встав на чьи-либо плечи, можно дотянуться до стекла, разбить его и вынуть содержимое сейфа; следовательно, нужна охрана. Ему сказали, что, пока реликвии находятся в театре, на площадке будет постоянно находиться охранник. Аллейну представили Джоббинса, бывшего служащего братьев Фипс, в новой с иголочки униформе. Он должен был стоять на посту с четырех до полуночи, когда его сменит специально обученный охранник. Джоббинс будет ночевать в театре в пустующей театральной гримерной, дабы оказать помощь в случае необходимости. В восемь утра на пост заступает второй охранник и остается в фойе до прихода Джоббинса. В обязанности последнего также входило запирание дверей и подключение сигнализации после окончания спектакля.

К тому времени как Перегрин вошел в кабинет, Аллейн успел выяснить все, что касалось цели его визита. Они пожали друг другу руки, и суперинтендант отметил смертельную бледность молодого человека и круги под глазами. «Бедняга, — подумал он. — Предпремьерная лихорадка».

— Мистер Аллейн ознакомился с предпринятыми нами мерами предосторожности и полагает, что мы отлично справились, — сказал Морис. — Он хочет дождаться, пока сокровища благополучно не поместят в сейф. — Зазвонил телефон. — Извините.

— У вас, наверное, дел по горло, — обратился Аллейн к Перегрину. — Не обращайте на меня внимания. Если можно, я хотел бы осмотреть ваш прелестный театр. Какую огромную работу вы проделали.

Перегрин совсем иначе представлял себе полицейских в штатском. Аллейн был уже у двери, когда Перегрин сказал: «Я провожу вас, сэр».

— Вы чересчур любезны. Я просто хотел побродить по театру. У вас и без меня забот хватает.

— Напротив. Все заботы взял на себя Морис, а моя проблема в том, что мне, в сущности, нечего делать, — возразил Перегрин. — Я с удовольствием проведу вас по «Дельфину».

— Что ж, в таком случае…

Экскурсия получилась весьма увлекательной. Аллейн проявлял искреннее любопытство и столь удивительную осведомленность, что Перегрин прямо-таки наслаждался беседой с ним. Он заговорил о пьесе, о том, как он осуществлял ее постановку и что послужило толчком к ее написанию — перчатка Гамнета Шекспира, впервые увиденная Перегрином в доме мистера Кондукиса.

Аллейн знал об условиях завещания поэта и о том, что Джоан Харт наследовала носильные вещи. Складывалось впечатление, что Аллейн знаком с пьесами Шекспира и обстоятельствами его жизни не хуже самого Перегрина.

Аллейн, в свою очередь, проникся симпатией к нервному, умному и скромному молодому человеку. Он от всей души надеялся, что Перегрин написал и поставил хорошую пьесу. Аллейн задал несколько вопросов, в которых ощущалось понимание сути дела и пристрастность поклонника великого поэта, и уже через десять минут Перегрин беседовал с суперинтендантом полиции с невероятной для столь краткого знакомства легкостью и откровенностью. Перегрин говорил быстро и взволнованно, слова лились сплошным потоком и звучали признанием в любви к «Дельфину».

— Может быть, пройдем за кулисы? — предложил Перегрин. — Или… подождите секунду. Я подниму железный занавес, чтобы вы взглянули на декорации Джереми Джонса для первого акта.

Оставив Аллейна в партере, он прошел через боковую дверь и нажатием кнопки поднял затейливо украшенный противопожарный занавес. Затем он поднялся на сцену и стал лицом к зрительному залу. Он часто пользовался боковой дверью и лестницей за ней, но сейчас у него кровь стучала в висках. Нервное истощение — кажется, так это называется? Даже голова немного кружилась.

Рабочие, убиравшие наверху, открыли окно, и на сцену обрушился, поток солнечного света, в котором плясали сонмы пылинок.

— Что-нибудь не так? — совсем рядом раздался низкий звучный голос. Аллейн стоял у оркестровой ямы, опершись на перегородку.

— Нет… все в порядке, не беспокойтесь. Просто я вдруг вспомнил о своем первом визите в «Дельфин».

То ли потому, что напоминание было слишком неожиданным, то ли потому, что в последние дни Перегрин мало ел и почти не спал, но он внезапно ощутил страшную слабость. Аллейн и не предполагал, что и без того бледный молодой человек может побледнеть еще сильнее, однако именно это и случилось с Перегрином. Он опустился на сундук елизаветинских времен, сделанный Джереми, и провел рукой по губам. Когда он поднял голову, Аллейн стоял уже на сцене. «Точно на том месте, где была дыра», — подумал Перегрин.

— Знаете, — сказал он, — под вашими ногами находится небольшой каменный колодец, в нем есть дверь. Раньше он использовался как люк, из которого появлялся Арлекин или призрак отца Гамлета и прочие невероятные существа по одному и скопом. О боже.

— Посидите отдохните. Вы перенапряглись.

— Вы так думаете? Не знаю. Но вот что я вам скажу: все эти долгие годы после бомбежки колодец постепенно наполнялся грязной и вонючей водой, и однажды утром я чуть не утонул в нем.

Аллейн слушал рассказ Перегрина, а Перегрин слушал себя, и ему казалось, что его голос исходит откуда-то со стороны. Абсолютное спокойствие и отрешенность овладели им, и он ясно осознал, что за прошедшие год и три месяца в тайных глубинах его души сформировался зловещий образ мистера Кондукиса. Он пребывал в потемках подсознания, неузнанный и неназванный, но переутомление и страх, мучившие Перегрина, заставили его выйти на свет. Молодой человек испытывал огромное облегчение, рассказывая этому странному полицейскому о том, что случилось с ним в то утро. Он завершил свой рассказ, не упустив ни одной детали, а потом, чуть помолчав, добавил:

— И все это я должен был держать в секрете. Только Джереми Джонс знал, и вот я нарушил клятву, но мне наплевать. Теперь я чувствую себя лучше.

— Должен заметить, что и цвет лица у вас стал не таким зеленым. Вы, верно, совсем вымотались на этой постановке?

— Ну, так всегда бывает.

— Не надо было мне таскать вас по всем этим лестницам. Где переключатель железного занавеса? Сбоку? Да, вижу. Не двигайтесь, я сам. Конечно, профсоюз может на меня ополчиться, ну да ладно.

Железный занавес медленно опустился. Аллейн посмотрел на часы. Вот-вот должны были приехать из музея.

— Несомненно, ваше знакомство произошло при очень странных обстоятельствах, но если бы не оно, не было бы всего этого: театра, вашей пьесы и сегодняшней премьеры.

— И сегодняшней премьеры. О господи!

— А не пойти ли вам домой и соснуть часок-другой?

— Нет, спасибо. Я в полном порядке. Извините мое странное поведение, — сказал Перегрин, потирая лоб. — Ума не приложу, зачем я надоедал вам своими байками. Надеюсь, вы не выдадите меня мистеру Кондукису?

— Тайна сойдет со мной в могилу, — шутливым тоном пообещал Аллейн.

— Я уж не стану объяснять, какой он странный человек.

— Я встречался с мистером Кондукисом.

— Как вы думаете, он чокнутый? Или негодяй? Или просто могущественный богач?

— Я не смог классифицировать его.

— Когда я спросил его, где он нашел сокровища, он ответил: в море. Так и сказал: в море. Разве не странно?

— Не на яхте ли «Каллиопа» он тогда плыл?

— Яхта «Каллиопа»? Секундочку, что я о ней слышал? — Перегрин задумался. Он чувствовал себя совершенно отрешенным от окружающей обстановки, он расслабился, ему хотелось поболтать, но он не был уверен, что если встанет, то у него не закружится голова. — Яхта «Каллиопа», — повторил он.

— Это его собственная яхта, она потерпела кораблекрушение и разломилась надвое в тумане у мыса св. Винсента.

— Теперь я вспомнил. Неужели?..

На улице, у входа в театр, послышались голоса.

— Думаю, сокровища прибыли, — сказал Аллейн. — Вы останетесь здесь отдохнуть или пойдете со мной их встречать?

— Пойду с вами.

В нижнем фойе они увидели Эмили, Джереми Джонса и ассистента из музея. Ассистент держал в руках металлический ящик. Уинтер Морис прибежал сверху встретить их. Все поднялись в кабинет, ситуация вдруг обрела оттенок официальности и торжественности. Ассистента представили собравшимся. Он поставил металлический ящик на стол Перегрина, открыл замок, откинул крышку и отступил в сторону.

— Думаю, — сказал он, оглядывая присутствующих и останавливая взгляд на Перегрине, — следует осуществить формальную передачу ценностей. Будьте любезны, осмотрите содержимое ящика и удостоверьтесь в том, что вещи не повреждены.

— У нас Джереми специалист по этой части, — сказал Перегрин. — Думаю, он знает каждый стежок, каждое пятнышко на перчатке.

— Вы правы, — с чувством подтвердил ассистент. — Мистер Джонс, тогда, может быть, вы?

— С удовольствием, — отозвался Джереми.

Он вынул из ящика портативный письменный прибор и положил его на стол.

Перегрин поймал взгляд Аллейна.

— Видите пятна? — пробормотал он. — Они от воды. Говорят, от морской.

Джереми открыл тайник, и его тонкие, пожелтевшие от никотина пальцы развернули шелк, в который были упакованы перчатка и два обрывка бумаги.

— Вот они, — сказал он. — Можно их вынуть?

— Пожалуйста.

С огромной осторожностью Джереми извлек из тайника реликвии и выложил их на стол.

— А теперь, — с улыбкой сказал ассистент, — моя миссия может считаться исполненной. Вот официальная расписка, мистер Морис, будьте любезны, распишитесь.

Пока Морис расписывался, Перегрин сказал Аллейну: «Подойдите и посмотрите».

Аллейн подошел к столу, отметив про себя, что Перегрин встал рядом с мисс Эмили Данн, что в пристальном взгляде Джереми Джонса, устремленном на перчатку, мелькнула страсть фанатика, что Уинтер Морис надулся от важности, словно обладал какими-то правами собственности на реликвии, а Эмили Данн явно обрадовалась, увидев рядом Перегрина. Аллейн склонился над записками и перчаткой и пожалел, что он не один в комнате. Он опасался, что от него ждут выражения бурных восторгов и прочих подходящих случаю банальностей. Но чувства, вызываемые подобными реликвиями, слишком трепетны, неопределенны и деликатны, чтобы объявлять о них вслух. Что толку в высказываниях типа: «Рука великого мастера водила по этой бумаге, сохранившей до нашего времени ее тепло» или «Четыреста лет назад пальцы больного мальчика заполнили собой эту перчатку, а два столетия спустя некая дама с инициалами М. И. написала маленький меморандум для потомков». Аллейн от всей души желал, чтобы пьеса Перегрина совершила чудо и развеяла ощущение смерти, исходившее от записки Шекспира и перчатки юного Гамнета. Он взглянул на Перегрина.

— Спасибо, что позволили поглядеть на них поближе.

— Вы должны проследить за их помещением в сейф.

— Я к вашим услугам.

Уинтер Морис пыжился и суетился. Джереми, поколебавшись, положил реликвии на папку для бумаг. Обсудив с музейным работником температурные условия хранения и риск пожара, все торжественной процессией двинулись в бельэтаж, Джереми нес папку с перчаткой и документами.

— Направо, — скомандовал Морис, хотя всем было прекрасно известно, куда идти.

Панель в стене бельэтажа была отодвинута, дверца сейфа открыта. Джереми вытащил из сейфа подставку в виде мольберта, обитую черным бархатом, и в центре ее наклонной поверхности аккуратно расположил перчатку, а по обеим сторонам от нее документы.

— Надеюсь, ворс бархата будет удерживать их, — сказал он. — Я сделал наклонную поверхность, чтобы было лучше видно. Поехали.

Мягким движением он вдвинул подставку в сейф.

— Как управляться с наружными дверцами? — спросил он.

— Там, слева, есть кнопка, — засуетился Морис. — На внутренней поверхности стены. Дай мне.

— Пожалуйста, Уинти.

Морис просунул пальцы между сейфом и стеной. Зажглась невидимая лампочка, и стальные дверцы с легким шипением раздвинулись.

— Отлично! — воскликнул Морис. — Ну разве это не здорово?

— Отсюда нам ничего не видно, Уинти, — сказал Перегрин. — Мы выйдем и посмотрим снаружи.

— Ты прав, — согласился Джереми. — Выйдите все и скажите мне, не нужно ли увеличить наклон. Рассыпьтесь по фойе.

— Главное, чтобы все были при деле, — мягко заметил Аллейн.

Джереми, вздрогнув, оглянулся на него и затем усмехнулся.

— Старший инспектор потешается над нами. Эмили, останься в дверях, дорогая, будешь связной между мной и остальными в фойе.

— Хорошо.

Все разошлись по разным местам. Морис отправился в дальний угол фойе бельэтажа. Перегрин стоял на балконе, а музейный работник спустился ниже по лестнице. Аллейн прохаживался по бельэтажу до двери и обратно. Он отлично понимал, что все эти люди, за исключением музейного работника, заняты весьма необычным для них делом и потому чрезвычайно внутренне напряжены, но суровая самодисциплина заставляет их держать себя в руках. «И такие ситуации для них не редкость, — подумал он. — Своего рода профессиональный риск. Но они закаленные бойцы и всегда готовы вступить в бой».

— Наклон должен быть больше, Джер, — послышался голос Перегрина. — И положи вещи повыше на подставке.

Музейный работник, стоявший на нижней ступени лестницы, произнес нечто невнятное.

— Что он говорит? — спросил Джереми.

— Он говорит, что снизу почти ничего не видно, но, вероятно, с этим ничего не поделаешь, — сказала Эмили.

— Секундочку. — Джереми полез в сейф. — Увеличить наклон… О черт, они упали.

— Помочь тебе? — спросила Эмили.

— Не надо. Скажи им, чтобы оставались на местах.

Аллейн приблизился к сейфу. Джереми Джонс, держа на коленях подставку, деликатными движениями расправлял перчатку и документы на бархатистой поверхности.

— Я надеялся обойтись без этого чертова полиэтилена, но, похоже, не выйдет, — сердито проговорил он.

Джереми накрыл реликвии пленкой и укрепил ее кнопками с бархатными головками. Затем он вернул подставку в сейф, угол наклона был почти прямым. Из фойе послышался одобрительный гул.

— Они говорят, получилось здорово, — передала Эмили.

— Закрыть сейф?

— Да.

— Запереть на замок?

— Уинти говорит «да».

Джереми захлопнул стальную дверцу и повернул замок.

— Теперь давай пойдем и посмотрим. — И они с Эмили направились в фойе.

Аллейн вышел из тени, отодвинул панель в стене и осмотрел сейф. Он был действительно крепко заперт. Аллейн вернул панель на место, повернулся и увидел на расстоянии полутора десятков шагов в проходе, ведущем к ложам, мальчика. Тот стоял, сунув руки в карманы и наблюдая за Аллейном. На вид мальчику было лет двенадцать, и одежда на нем была весьма недешевая.

— Привет, — сказал Аллейн. — Откуда ты взялся?

— Неважно, — ответил мальчик. — А вам что за дело?

Аллейн подошел к нему. Хорошенькое личико, большие глаза и нахальная, довольно злая улыбка.

— Вам что за дело? — повторил мальчишка. — И на что вы уставились? Разумеется, я не хотел быть невежливым.

Дикция у него была отличная.

— На тебя, — ответил Аллейн.

С лестничной площадки раздался голос Перегрина: «Где суперинтендант Аллейн?»

— Здесь! — откликнулся Аллейн и повернулся к выходу.

— О-о-о, прошу прощения, — удивленно протянул Тревор Вир. — Вы, наверное, сыщик из Скотленд-ярда. И как я мог так забыться! Пора уж мне научиться вести себя повежливее!

Аллейн вышел в фойе. К компании присоединились вновь прибывшие Маркус Найт и Дестини Мед.

Над балконом, между двумя лестницами, светился экран, с которого присутствовавшие не сводили жадных глаз. Картинка оставалась неизменной: черно-желтый фон, символизирующий геральдические цвета господина из Стратфорда, а на нем два обрывка бумаги, покрытые поблекшими чернилами, и маленькая детская перчатка.

Джереми притащил из кабинета пояснительную надпись, вставленную в рамку, и укрепил ее под экраном.

— Замечательно, — сказал музейный работник. — Поздравляю вас, мистер Джонс, лучшей экспозиции не придумать.

Он сунул квитанцию в нагрудный карман и попрощался.

— Великолепно, Джер, — сказал Перегрин.

По балкону медленно прошелся Тревор Вир и грациозно облокотился о балюстраду.

— Сдается мне, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь, — любой ловкий жулик вскроет этот ящик с закрытыми глазами. Детские игрушки.

— Что ты здесь делаешь, Тревор? — нахмурился Перегрин. — Тебя не вызывали.

— Я только зашел посмотреть, нет ли мне писем, мистер Джей.

— Почему ты не в школе?

— Вчера вечером я себя неважно чувствовал. В школе ко мне относятся с пониманием.

— Тебе здесь не место. Лучше иди домой и отдохни.

— Хорошо, мистер Джей. — Неотразимая улыбка осветила фотогеничное лицо Тревора. — Я хотел пожелать вам, и актерам, и всем самой большой удачи. Мама желает вам того же.

— Спасибо. С пожеланиями можно было и не торопиться. Иди домой.

Тревор, по-прежнему улыбаясь, поплелся вниз.

— Милый маленький кукленок, — ехидно произнес Джереми.

— Уинти, на улице люди с фотоаппаратами, — сказала Эмили.

— Пресса, дорогая, — отозвался Морис. — Надо же сделать снимки. Позировать будут Маркус и Дестини.

— Как же мы будем позировать, когда экран так высоко? — заметил Найт.

— Снова все вынуть?

— Надеюсь, — вдруг сказал Джереми, — кто-нибудь знает, как открыть сейф. Я запер его, как вы помните.

— Не беспокойся, — сказал Морис, по мере приближения торжественной минуты напускавший на себя все больше важности. — Я знаю. Все было продумано в верхах, и Гринслейд, разумеется, ввел меня в курс дела. На самом деле тип кода был предложен самим Великим и Ужасным. Все построено на ключевом слове. Придумываешь слово из пяти букв…

Парадная дверь открылась, и в фойе ввалилось несколько репортеров и два фотографа.

— …каждой букве соответствует цифра. Мистер Кондукис сказал, что наиболее подходящим и символичным словом будет, конечно…

— Мистер Морис.

Уинтер Морис осекся и резко обернулся на голос. К нему медленно направлялся Аллейн.

— Скажите, когда была установлена цифровая комбинация на замке? — спросил он.

— Несколько дней назад. Три или четыре. Почему вы спрашиваете?

— Вы обсуждали механизм замка с вашими коллегами?

— Ну… так, в общих чертах, только в общих чертах.

— Не кажется ли вам, что будет весьма разумно, если об этом слове из пяти букв будете знать только вы?

— Но я… мы все здесь…

— Видите ли, это обычная практика.

— Да, но мы — другое дело. Я хочу сказать, мы все здесь…

— Попробую убедить вас. — Аллейн сделал надпись на обратной стороне конверта. — Такую комбинацию вы придумали?

Морис взглянул на конверт.

— Черт!

— Будь я на вашем месте, я бы придумал другое, менее очевидное слово, переменил шифр и держал бы рот на замке. — Аллейн зачеркнул надпись на конверте и положил его в нагрудный карман. — У вас посетители, — дружелюбным тоном заметил он.

Он подождал, пока сделают снимки, и вовсе не удивился тому, что на площадке вновь появился Тревор Вир. Мальчишка с очаровательной застенчивостью побеседовал с репортером, в котором он инстинктивно определил человека, принимающего решения, и все кончилось тем, что Дестини Мед и Тревор в обнимку с серьезным видом разглядывали перчатку, пока сверкали фотовспышки и щелкали камеры.

Лучший снимок, сделанный в то утро, вышел под заголовком: «Исполнитель детской роли, Тревор Вир с Дестини Мед и перчаткой Шекспира. «Когда я гляжу на нее, мне прямо-таки хочется плакать», — говорит юный Тревор».

2

Перегрин ответил на десяток чрезвычайно умных вопросов и так никогда не смог припомнить, что же он говорил. Поклонившись, он сделал шаг назад и увидел себя в зеркале бара: высокий, долговязый и насмерть перепуганный молодой человек во фраке. Все двери были широко распахнуты, театр наполнялся невнятным приглушенным гулом.

Мистер Кондукис, с орденскими ленточками в петлице, обратился к Перегрину со словами:

— Мне следует пожелать вам успеха.

— Сэр, я вам так благодарен…

— Не за что. Я должен идти.

Для мистера Кондукиса была приготовлена королевская ложа.

Перегрин направился к левой двери бельэтажа.

— Ни пуха вам, ни пера, — произнес низкий голос.

Перегрин поднял голову и увидел импозантного мужчину в смокинге, при ближайшем рассмотрении оказавшегося суперинтендантом Аллейном. Его сопровождала очаровательная дама.

Аллейн со спутницей вошел в зал.

Перегрин слушал национальный гимн через закрытые двери. Он чувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Когда зрители уселись, он проскользнул в бельэтаж, а потом вниз к директорской ложе. Джереми был уже там.

— Начинается, — сказал он.

— Начинается.

3

«Мистер Перегрин Джей успешно балансирует между слащавой стилизацией под старину и вульгарной модернизацией. Диалоги звучат безыскусно и сильно, нередко поражая глубоким психологизмом. Сентиментальности нет и следа. С тех пор как был написан сонет CXXIX, тема мести оскорбленного сластолюбца не раскрывалась столь ярко».

«После дешевых поделок и сомнительных исторических постановок, которые лепят бравые ребята от шоу-бизнеса, я с ужасом думал о грядущей премьере в заново отделанном «Дельфине». Однако спектакль не раздражает. Он приносит удовольствие. Он даже волнует. Кто бы мог подумать…»

«Маркус Найт делает на сцене невозможное. Он создает весьма убедительный образ великого поэта».

«В порядке исключения громкая реклама не обманула и не подсунула нам недоброкачественный продукт. Пьеса может постоять сама за себя».

«Чего? Ни одного матерного слова? И никаких наркотиков? И голубых тоже нет? Ну ладно. Но гляди, приятель, если ты меня надул…»

«Перегрин Джей представил на суд зрителей тонкое, стройное и почти клиническое исследование страсти, потрясающее своей драматической напряженностью. Волнующий и восхитительный спектакль».

«Избегая открытой декларативности, пьеса вносит свой вклад в острую критику нравов британского среднего класса».

«…B фойе ее встретил мистер Василий Кондукис и препроводил в ложу, убранную, ко всеобщему изумлению, белоснежными ландышами, Она была одета в…»

«Успех пьесе обеспечен».

4

Шесть месяцев спустя Перегрин, прочитав за завтраком письмо, полученное с утренней почтой, положил его на стол и взглянул на Джереми.

— Все.

— Что «все»?

— Решение принято. Кондукис продает реликвии. Американскому коллекционеру.

— Бог мой!

— Гринслейд, как обычно, сообщает новости. Переговоры зашли так далеко, что он полагает необходимым уведомить меня о возможном результате.

Краска медленно приливала к лицу Джереми. Он краснел так, как краснеют рыжеволосые веснушчатые люди, становясь розовато-лиловым.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он. — Это не должно произойти. Такое нельзя позволить. Этот человек — чудовище.

— Похоже, Британский музей и музей Виктории и Альберта сделали все, что могли. Национальный профсоюз тоже вмешался, но все впустую.

Джереми разразился страстной речью преданного искусству художника, которому противостоит весь остальной мир.

— Но почему! У него денег куры не клюют. У него их столько, что миллионом больше, миллионом меньше, разницы никакой. Зачем ему еще? Слушай, допустим, он не хочет держать у себя записку, написанную рукой Шекспира, и перчатку Гамнета Шекспира. Отлично! Пусть отдаст их в Стратфорд или в музей Виктории и Альберта. Как было бы чудесно. За это его произведут в пэры, и ради бога!

— Пусть он сделает то, пусть сделает это. Он поступит так, как сочтет нужным, совета ни у кого спрашивать не будет.

— Ты должен пойти к нему, Перри. В конце концов, ты и «Дельфин» принесли ему прибыль. Полные сборы в течение полугода, а зрителей не убывает. Маленькая труппа. Огромный успех и все прочее.

— И актеры, готовые перегрызть друг другу глотку.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Дестини, вальсируя, меняет партнера, Найта на Гарри Гроува, Гертруда и Марко ведут себя как разъяренные фурии… — Перегрин умолк на секунду. — Ну и всякое другое.

— Среди всякого другого мои напрасные ухаживания за Дестини? Зря ты не сказал об этом вслух. Мне не смутить покой гигантов, уверяю тебя.

— Прости, Джер.

— Ладно, прощаю, но ты отправишься к Кондукису.

— Я не могу.

— Почему, черт возьми?!

— Джер, я говорил тебе, у меня от него мурашки по коже. Я ничем ему не обязан и не хочу стать обязанным. А еще меньше я хотел бы прийти к нему с протянутой рукой.

— Но почему бы не попросить?

— Потому что он может не отказать.

— Ладно, если он не старый педик, а ты уверяешь, что он в этом смысле чист, то какого черта? Ты совершенно согласен со мной в отношении перчатки и документов, по крайней мере, ты так говоришь. Они должны остаться среди соотечественников Шекспира, в его родном городе или столице страны, короче, здесь. Так надо же что-то делать!

— Сколько можно упрашивать его? Я уже пытался, помнишь, когда он приходил в «Дельфин». Уж как я рассыпался, какие доводы приводил, а он смотрел на меня как на пустое место. Больше не хочу.

Джереми вышел из себя.

— Тогда, черт возьми, я пойду к нему! — закричал он.

— Он тебя не примет.

— Я устрою сидячую забастовку на его крыльце.

— И возьмешь в руки знамя?

— Если понадобится, я возьму в руки кувалду.

Поведение Джереми столь удивительно соответствовало полушутливому предсказанию Эмили, что Перегрин решил принять меры и унять друга.

— Ради бога, не кипятись, — твердо произнес он. — Ты говоришь глупости, и тебе это отлично известно.

Они оба вышли из себя и теперь кричали друг на друга. Им пришлось замолчать, когда в комнату вошла новая домработница, весьма чинная дама, приходившая на целый день. Они расхаживали по отремонтированной и заново обставленной квартире, курили трубки и старались не смотреть друг на друга. Перегрин первым почувствовал раскаяние. Он сам был по уши влюблен в Эмили Данн, но до сих пор его поощряли более чем сдержанно, посему он от всей души сочувствовал Джереми, хотя и сокрушался о друге, попавшем в сети Дестини. Оба приятеля, в соответствии с возрастом, не обладали особой ловкостью в сердечных делах и были намного менее опытны, чем можно было судить по их разговорам.

Наконец Джереми остановился и произнес:

— Эй!

— Эй.

— Я, кажется, перегнул палку.

— Все нормально, Джер.

— Про сидячую забастовку я говорил не всерьез.

— Неужели?

Джереми пристально смотрел на друга.

— В общем, я думаю, — со странной интонацией произнес он, — что забастовка была бы излишней.

— Ты так думаешь? Но… тогда я не понимаю тебя.

— Ладно, забудь.

— Хорошо, — сказал ошарашенный Перегрин. — В таком случае довожу до твоего сведения, что перчатку и документы заберут из сейфа на этой неделе и заменят увеличенной фотографией. Гринслейд пришлет двух своих людей за ними.

— Куда их денут?

— Он говорит, что сначала их поместят в сейф в его конторе. Они, вероятно, будут проданы по личной договоренности, но если и появятся на Сотби, то результат окажется тем же самым. Покупатель хочет заполучить их во что бы то ни стало.

Джереми расхохотался.

— Похоже, ты рехнулся, — сказал Перегрин.

5

Вечер накануне того дня, когда шекспировские реликвии должны были покинуть театр «Дельфин», выдался теплым и очень тихим. В воздухе чувствовалось приближение грозы, и к ночи она разразилась. Во время третьего акта в удивительном соответствии происходящему на сцене прямо над крышей театра раздались гулкие раскаты грома.

— Перестарались они там, наверху, со звуковыми эффектами, — сказал Морис Перегрину. Они выпивали, сидя в кабинете.

Последовала серия великолепных ударов, а затем послышался шум ливня. Перегрин вышел в фойе бельэтажа. Джоббинс стоял на посту на площадке под застекленной стенкой сейфа.

Перегрин приложил ухо к двойным дверям бельэтажа. До него донеслись странные безликие голоса, произносившие диалог, написанный им самим. Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Пора.

— Спокойной ночи, Джоббинс, — сказал Перегрин и направился вниз.

Машины, ожидавшие у подъезда, блестели под дождем. Он слышал звук, с которым вода падала в воду, в иссиня-черный поток реки. Билетер из партера приготовился открыть двери. Перегрин проскользнул в задние ряды зрительного зала. На сцене у окна с эркером сидел человек из Стратфорда, склонившись над столом. Он писал сонет, и скрип пера по пергаменту был отчетливо слышен, когда опускался занавес.

Актеров вызывали семь раз, выходить на поклоны они могли бы до бесконечности. Несколько женщин в заднем ряду плакали. Высморкавшись и спрятав носовые платки, они принялись громко аплодировать.

Перегрин поспешно вышел из зала. Дождь перестал, когда он бежал по переулку к служебному входу. Незначительная реплика была пропущена, и он хотел переговорить с помощником режиссера.

После разговора с помощником Перегрин остался за кулисами, рассеянно прислушиваясь к привычным звукам, доносившимся из гримерных и фойе. Из-за реликвий каждый вечер по окончании спектакля театр тщательно обыскивался, и Перегрин лично следил за тем, чтобы обыск проводился добросовестно. Он слышал, как переговаривались служители, идя вдоль рядов в зале и накрывая кресла чехлами. За кулисами процедурой руководил помощник директора сцены. Покончив с осмотром, рабочие сцены ушли. Небольшая вереница закулисных посетителей пробиралась по коридору, отыскивая выход. Как нелепо они всегда выглядели среди декораций и реквизитов.

В гримерной Дестини собралась веселая компания. Перегрин слышал легкий язвительный смех Гарри Гроува и восклицания гостей. Появилась Гертруда Брейси и, немного позже, Маркус Найт, оба выглядели свирепо. Перегрин посоветовал им идти через главный вход. В переулке, куда выходила служебная дверь, стояли лужи и текли ручьи.

Они прошли через боковую дверь на сцене и спустились в партер. Между ними, похоже, сложился некий странный союз, когда стороны не слишком доверяют друг другу. Перегрин подозревал, что время от времени они позволяют себе с возмущением обсуждать поведение Дестини и Гарри Гроува.

Чарльз Рэндом, как обычно сдержанный и невозмутимый, воспользовался служебным выходом, а затем появилась Эмили.

— Привет, — сказала она. — Ты заблудился в потемках?

— Я жду тебя. Хочу пригласить на ужин в новое бистро в самом конце улицы Речников. У него милое название «Братишка дельфина». Они получили разрешение работать до двенадцати, и сегодня у них маленький праздник в честь открытия. Они меня пригласили. Соглашайся, Эмили.

— Спасибо, я польщена и тронута.

— Замечательно! — воскликнул Перегрин. — И дождь, кажется, прекратился. Погоди минутку, я посмотрю.

Он побежал к служебному входу. Вода все еще струилась по тротуару, но на небе ярко светили звезды. Появилась Дестини в сопровождении своих шикарных приятелей, и сразу поднялась ужасная суматоха. Заметив Перегрина, она остановилась и представила его всей компании. Перегрин услышал «Абсолютно потрясающе» и «Мне так понравилось», «Божественно». Они удалились, напоминая друг другу о лужах. Гарри Гроув произнес: «Тогда я съезжу за ней, если ты, конечно, настаиваешь. До скорого, прелесть моя». — «Не задерживайся», — крикнула ему вслед Дестини. Перегрин услышал, как тронулась с места спортивная машина Гарри.

Сказав вахтеру на служебном входе, что он может закрывать лавочку и уходить, Перегрин вернулся к Эмили. Подходя к погруженным в темноту декорациям, он уловил легкий шум — кажется, хлопнула дверь сбоку от сцены. Словно кто-то прошел через нее и тихонько прикрыл. Наверняка сквозняк.

Эмили стояла на сцене среди декораций. Противопожарный занавес был опущен, в глубине сцены светилась лишь одна тусклая лампочка, кругом было темно и тихо.

— Я всегда подозревала, что декорации выглядят совсем иначе, когда мы уходим и предоставляем их самим себе, — сказала Эмили. — Словно они живут своей жизнью и ждут нас.

— Другая реальность?

— Да, и более впечатляющая реальность. Кажется, что они дышат.

Легкое движение воздуха у самого верха решетки подтвердило фантастическое предположение Эмили.

— Пойдем, — сказал Перегрин. — На дворе прекрасная звездная ночь, и до бистро два шага.

Он взял ее за руку и повел к боковой двери на сцене, и вдруг оба услышали хлопок.

Они замерли, спрашивая друг друга: «Что это?»

— Где-то в зале? — предположила Эмили.

— Да. Наверное, там Уинти или кто-нибудь еще.

— Разве они все не ушли?

— Значит, не ушли.

— А что это был за звук?

— Похоже, сиденьем хлопнули, — сказал Перегрин.

— Да, мне тоже так показалось.

— Подожди минутку.

— Ты куда? — с тревогой спросила Эмили.

— Недалеко. Хочу взглянуть.

— Ладно.

Перегрин открыл боковую дверь при сцене. Мерцающий свет от маленькой лампочки в глубине сцены почти не доходил сюда, но у Перегрина был с собой фонарик. По ступенькам можно было спуститься в партер или подняться к ложам бельэтажа. Перегрин двинулся вниз, в партер. Ряды кресел стояли в полной темноте. Он опустил сиденье, а потом отдернул руку, и сиденье с хлопком вернулось в первоначальное положение. Именно такой звук они слышали.

— Эй, кто здесь? — позвал Перегрин, но его слова потонули в вязкой тишине.

Он включил фонарик и повел лучом по стенам и зачехленным креслам. Пройдя по центральному проходу, он вышел в фойе. Там было пусто, горело всего несколько ламп, парадные двери были заперты.

— Джоббинс! — позвал Перегрин.

— А? — раздался голос Джоббинса с лестничной площадки. — Это вы, начальник? Что-нибудь не так?

— Я слышал, как сиденье хлопнуло. В зале.

— Неужто, начальник?

На лестнице появился Джоббинс. На нем было нестерпимо яркое в коричневую, черную и белую клетку пальто, вязаная шапочка и войлочные шлепанцы.

— Боже! — вырвалось у Перегрина. — Куда это вы собрались, на прогулку или поразвлечься? Тогда где же ваш котелок и бабочка?

— Да ладно вам, начальник, — просипел Джоббинс. — Знал бы, что вы здесь, быстренько переоделся бы. Уж простите мой прикид. Подарочек от кореша и очень кстати. Холодновато становится, — продолжал он, спускаясь. — К полуночи, когда мой сменщик приходит, совсем замерзаю. Так что вы там говорили насчет сиденья?

Перегрин объяснил. К его изумлению, Джоббинс толкнул дверь зала, вошел и громко прохрипел: «Эй, там, выходи! Давай. Ты меня слышал!»

Ответом ему была тишина. Затем раздался встревоженный и растерянный голос Эмили: «Что происходит?» Она на ощупь пробиралась по проходу.

— Все в порядке, — крикнул Перегрин. — Сейчас разберемся. — И, повернувшись к Джоббинсу, спросил: — А что, собственно, происходит? Похоже, вы знаете.

— Еще б не знать, — хмуро отозвался Джоббинс. — Это помирающий вундеркинд чудит, вот что. Он и раньше так делал, никакого сладу с ним нет.

— Что делал?

— Болтался здесь. Его мамаша бренчит на электрогитаре в забегаловке на том берегу, заканчивает в одиннадцать, и ненаглядный сыночек отправляется ее встречать. А пока ему делать нечего, он тут ползает по театру, изображая из себя то грабителя, то призрака. Он отлично знает, что я не могу покинуть пост, вот и прячется в разных темных местах. Руки вверх, вопит, не двигаться. И воет, и ползает под сиденьями, и притворяется, будто его душат. Попадись он мне, я его точно придушу, этого паршивца.

Где-то в глубине сцены раздался жалобный вой, затем взрыв сатанинского хохота и мяуканье, а потом они услышали, как громко хлопнула дверь.

— Смылся. — Джоббинс разразился жуткими ругательствами.

— Я поймаю этого маленького мерзавца, — разозлился Перегрин и, не подумав, кинулся к парадной двери, запертой на три замка.

— Вам за ним не угнаться, начальник, — сказал Джоббинс. Голос у него почти сел от крика. — Он уж полквартала пробежал, несется на всех парах. Мамочка ждет его в конце улицы, когда трезвая.

— Завтра я ему задам, — сказал Перегрин. — Ладно, Джоббинс. Я позабочусь о том, чтоб вам больше не докучали. Впрочем, это ваш последний вечер на посту.

— Верно, сэр. Последний выход в эпохальной роли.

— Еще раз до свидания.

— До свидания. Будьте здоровы.

Перегрин вошел в партер.

— Эмили! — позвал он. — Где ты, моя девочка?

— Здесь, — сказала Эмили, идя по проходу.

— Ты видела этого стервеца?

— Нет. Я была внизу, а он спустился из бельэтажа. Я слышала его шаги.

Перегрин взглянул на часы. Пять минут двенадцатого. Он взял девушку за руку.

— Черт с ним, — сказал он, — нам надо бежать. Мы потеряли уйму времени. Они закрывают в полночь. Пойдем.

Они захлопнули за собой дверь служебного входа. Ночь была по-прежнему прекрасной и довольно теплой. Поднявшись по улице Речников, они зашли в бистро с новенькой освещенной вывеской «Братишка дельфина».

В бистро было людно, шумно и очень темно. Два официанта, одетые как рыбаки, в узкие джинсы, полосатые тельняшки и колпаки, сновали между столиками. Барельеф дельфина в университетской шапочке подсвечивался снизу.

Когда глаза привыкли к темноте, молодые люди увидели Дестини и троих поклонников ее таланта. Они расположились за столиком под изображением дельфина, и вид у них был такой, словно своим присутствием они осчастливили заведение. Дестини помахала коллегам рукой, гримаса на ее лице должна была означать, что она сама не понимает, как сюда попала.

Перегрин и Эмили ели запеченного палтуса, пили светлое пиво, танцевали на пятачке и от души веселились. Вскоре Дестини и ее друзья ушли. Проходя мимо молодой пары, Дестини сказала: «Милые мои! Мы так надеялись, что… но молчу, молчу». Они удалились, громко рассуждая о том, что будут есть, когда доберутся до дома Дестини в Челси. Без десяти двенадцать Перегрин обратился к Эмили:

— Послушай, почему ты такая суровая при старшем дельфине и такая игривая при младшем?

— Частично из-за твоего положения, да и здесь я себе не слишком много позволяю.

— Позволяешь. По крайней мере, когда мы танцевали. Не в первый же танец, правда, но десять минут назад позволила.

— Я развлекаюсь и очень благодарна тебе за это.

— Я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь?

— Очень нравишься.

— Только не надо говорить таким тоном, словно ты хочешь, чтобы я поскорее от тебя отвязался.

— Извини.

— А при чем тут мое положение? Ты что, боишься, что такие люди, как Герти, например, станут обвинять тебя в использовании режиссера в корыстных целях?

— Да, боюсь.

— Какая глупость. «Говорят? Что говорят? Пусть говорят».

— Неудачный пример. Такие реплики обычно произносят хамы и убийцы.

— Ну и что? Послушай, Эмили, я думаю, что ты самая привлекательная девушка на свете. Не надо краснеть и хмуриться. Я знаю, что не имею на тебя никаких прав. Эмили, — Перегрин повысил голос, стараясь перекричать крещендо саксофониста, — послушай, я люблю тебя.

Маленький оркестр лихо отыграл последние такты и умолк. Признание Перегрина прозвучало сольным выступлением.

— Полагаю, что теперь нам лучше попросить счет, — сказала Эмили.

Перегрин был так смущен, что не стал возражать. Они покинули «Братишку дельфина», заверив обеспокоенного владельца, что обязательно заглянут еще раз.

Они намеревались пройтись до моста Черных братьев, взять машину Перегрина и Джереми и поехать в Хэмстед.

Однако, выйдя из бистро, угодили в потоп. Ни плаща, ни зонта у них при себе не было. Молодые люди жались к стене и рассуждали о том, можно ли сейчас найти такси. Перегрин вернулся в бистро и попытался вызвать такси по телефону, но ему сказали, что в ближайшие двадцать минут машины не будет. Когда он вернулся к Эмили, дождь немного стих.

— Знаешь что, — предложил Перегрин, — у меня в кабинете есть зонт и дождевая накидка. Давай пробежимся до театра, разбудим Джоббинса и заберем их. Смотри, дождь почти перестал.

— Тогда вперед.

— Осторожней, не поскользнись.

Взявшись за руки, они бросились бежать, громко шлепая каблуками по воде, вниз по улице Речников. Добежав до поворота, они завернули за угол и остановились у «Дельфина». Они смеялись, приключение развеселило их.

— Послушай! — воскликнула Эмили. — Перегрин, прислушайся. Кто-то еще бежит под дождем.

— По переулку, что ведет от служебного входа.

— Верно.

Шаги бегущего по мокрой мостовой становились все громче и громче. Из переулка на дорогу выскочил человек, рот его был широко открыт в беззвучном крике.

Увидев молодых людей, он бросился к Перегрину и схватил его за лацканы пальто, тяжело дыша ему прямо в лицо. Это был ночной сторож, сменявший Джоббинса.

— О господи! — забормотал он. — Да что же это, мистер Джей, боже правый!

— Что с вами, черт возьми? В чем дело? Что случилось?

— Убийство, — произнес сторож, и его губы задрожали. — Вот что случилось, мистер Джей. Убийство.

Глава шестая

Катастрофа

1

Пропуская их через служебный ход, сторож — его звали Хокинс — все время повторял, визгливо подвывая, что на работу он опоздал не по своей вине. И вообще, он ни в чем не виноват. Всем известно, что он не переносит вида крови. Перегрин, пытавшийся выяснить у него имя жертвы, большего добиться не смог. Хокинс был почти невменяем.

Через служебный вход они прошли в темный зал и по проходу в фойе. Им показалось, будто они и не уходили из театра.

— Подожди здесь, — сказал Перегрин Эмили. — У кассы. Дальше не ходи.

— Если хочешь, я пойду с тобой.

— О боже, нет. Ни за что, мисс.

— Оставайся здесь, Эмили. Или подожди в партере. Да, лучше подожди в партере. — Он распахнул двери в зал и пропустил Эмили. — Ну, Хокинс.

— Идите один, мистер Джей. Я не могу. Я не должен. Меня тошнит, мне плохо, честное слово.

Перегрин взбежал по изящно изогнутой лестнице на балкон, туда, где был установлен сейф с реликвиями и куда вели обе лестницы. На площадке было темно, но у Перегрина был фонарик. Луч метнулся по стене и упал на распростертое тело.

Джоббинс в пестром пальто и шлепанцах лежал на полу. Вязаная шапочка удержалась на голове, но в ней зияла дыра, словно кости черепа порвали ее. На раскрошенном, словно ледяная корка, и залитом кровью лице уцелел лишь один глаз, смотревший в никуда.

Рядом валялся бронзовый дельфин, дружелюбно ухмылявшаяся мордочка была испачкана густой отвратительной жижей.

Стены и вещи медленно поплыли перед глазами Перегрина, словно он производил панорамную съемку кинокамерой. Взгляд зафиксировал квадратное пятно света на противоположной стене, отбрасываемое источником, расположенным над балконом. Внизу, под лестницей, он увидел макушку Хокинса. Перегрин подошел к балюстраде и ухватился за нее, с трудом подавив приступ тошноты. Собравшись с силами, он глухо произнес:

— Вы позвонили в полицию?

— Надо позвонить, да? Надо доложить? — лепетал Хокинс, не двигаясь с места.

— Стойте, где стоите, я сам позвоню.

В нижнем фойе, рядом с кассой находился городской телефон. Перегрин сбежал вниз и, стараясь унять дрожь в руке, набрал всем известный номер. Как быстро и деловито ему ответили!

— Никакой надежды на то, что он выживет, сэр?

— Да нет же, о господи. Я ведь сказал вам.

— Пожалуйста, ничего не трогайте. Через несколько минут прибудет помощь. Каким входом можно воспользоваться? Спасибо.

Перегрин повесил трубку.

— Хокинс, — сказал он, — идите к служебному входу и впустите полицию. Давайте.

— Да-да, конечно, мистер Джей, конечно.

— Да идите же, черт бы вас побрал.

Как включить свет в зале? Есть ли выключатель в фойе или надо идти за кулисы? Конечно, должен быть, но Перегрин не мог припомнить, где он расположен. Как глупо! Эмили там одна, в темном партере. Перегрин направился в зал и обнаружил девушку стоявшей в дверях.

— Эмили?

— Я здесь, все в порядке.

Он взял ее руки в свои.

— Плохо дело, — торопливо пробормотал он. — Очень плохо, Эмили.

— Я слышала, что ты говорил по телефону.

— Они вот-вот будут здесь.

— Ясно. Убийство. — Последнее слово Эмили произнесла по складам.

— Нельзя сказать наверняка.

Они разговаривали только для того, чтобы не молчать. У Перегрина звенело голове, и он ощущал пронизывающий холод. Он подумал, что близок к обмороку, и протянул руки к Эмили. Они обняли друг друга.

— Мы должны вести себя так, как положено в таких случаях, — сказал Перегрин. — Спокойно. Собранно. В общем, так, как никто от людей нашей профессии не ожидает.

— Ты прав. Нам надо держаться.

Перегрин склонился к Эмили.

— Хорошо, что ты рядом.

Из зала донесся еле слышный звук: прерывистое дыхание и редкие слабые стоны. Оба прислушались.

С тяжелым предчувствием Перегрин отстранился от девушки.

Он зажег фонарик и пошел по центральному проходу. Над ним нависал балкон бельэтажа. Под кромкой балкона Перегрин остановился. Луч фонарика наткнулся на маленькое тело, оно едва дышало, издавая слабые звуки. Опустившись на колени, Перегрин увидел перед собой мальчика. Ребенок был без сознания.

— Тревор, — произнес Перегрин. — Тревор.

Сзади послышался голос Эмили: «Его убили? Он умирает?»

— Не знаю. Что нам делать? Вызвать «скорую»? Снова позвонить в полицию? Что?

— Не трогай его. Я позвоню в «скорую».

— Хорошо.

— Слышишь? Сирена.

— Это полиция.

— Я все равно позвоню, — сказала Эмили и вышла.

И в тот же момент, ни секундой позже, «Дельфин» наполнился полицейскими в форме, с массивными шеями и плечами и невозмутимыми голосами. Перегрин поздоровался с сержантом.

— Вы за главного? После того как я звонил вам, мы обнаружили кое-что еще. Мальчика. Раненого, но живого. Он вон там.

Сержант взглянул на Тревора.

— Возможно, ранение серьезное. Вы не трогали его, сэр?

— Нет. Эмили… мисс Данн, она пришла сюда со мной… звонит сейчас в «скорую».

— Можно зажечь свет?

Перегрин, вспомнив наконец, где выключатель, зажег люстру в зале. Полицейские продолжали прибывать. Перегрин вернулся к сержанту. Тот приказал одному из подчиненных оставаться рядом с мальчиком и докладывать о любых изменениях в его состоянии.

— Я хотел бы взглянуть на тело, — сказал сержант.

Эмили, стоя в фойе, разговаривала по телефону: «Это срочно. Очень срочно, Пожалуйста».

— Позвольте, мисс. — Сержант взял у нее трубку. — Полиция на проводе, — произнес он внушительным тоном. — Они будут через пять минут, — повернулся он к Эмили.

— Слава богу.

— Пойдемте, мистер Джей. — Он выяснил у Перегрина, как его зовут, сразу же после своего появления в театре.

— Можно мне вернуться к мальчику? — спросила Эмили. — Он может прийти в сознание и испугаться. Я знаю его.

— Отличная мысль, — одобрил сержант, излучая профессиональную сердечность. — Побудьте с мальчиком, мисс…

— Данн.

— Мисс Данн. Вы, наверное, члены труппы?

— Да, — сказал Перегрин. — Мы были в новом ресторанчике на улице Речников и вернулись сюда, чтобы укрыться от дождя.

— Вот как? Понятно. Хорошо, мисс Данн, оставайтесь с мальчиком, а когда приедет «скорая», расскажете им все, что знаете. Идемте, мистер Джей.

Мысль о возвращении на балкон в верхнем фойе показалась Перегрину чудовищной.

— Да, я провожу вас. Если вы не возражаете, я не… — Ему стало стыдно, он вел себя как Хокинс. — Это ужасно… Простите, я замешкался, нам сюда.

— Вверх по лестнице? — вежливо поинтересовался сержант, словно спрашивая, как пройти в туалет. — Не беспокойтесь, мистер Джей, я поднимусь один. Знаете ли, чем меньше следов, тем лучше для нас.

— Да, конечно, я совсем забыл.

— Подождите меня здесь, пожалуйста.

— Да, спасибо.

Сержант недолго пробыл на площадке. Перегрин не мог удержаться, чтобы не наблюдать за ним, и увидел, что полицейский, как и он сам, не стал подниматься в бельэтаж. Вернувшись вниз, сержант прошел к телефону, бросив по дороге Перегрину озабоченным тоном: «Очень неприятная история, сэр, не так ли?»

Перегрин плохо слышал, о чем сержант говорил по телефону, до него долетали лишь отдельные слова: «Сторож, кажется… Джоббинс… и мальчик… похоже на то. Хорошо, сэр. Да. Да. Хорошо…» И дальше, после паузы, полилась скороговорка, в которой очень отчетливо прозвучало слово «кража».

Прежде Перегрин ни за что на свете не поверил бы, что потрясение, каким бы сильным оно ни было, или зрелище, пусть даже самое удручающее, могло бы настолько притупить его восприятие. Там, на стене, противоположной той, где помещались реликвии, сверкал квадрат отраженного света, а над головой, когда он стоял над мертвым Джоббинсом, горела лампа, потому что стальные дверцы сейфа были раздвинуты, в то время как они должны были быть закрыты и…

Перегрин глухо застонал и ринулся вверх по лестнице.

— Минутку, сэр, подождите.

— Перчатка, — сказал Перегрин. — Документы и перчатка. Я должен взглянуть. Мне надо посмотреть.

Сержант подошел к нему. Широкая ладонь мягко, но крепко сомкнулась на предплечье Перегрина.

— Понимаю, сэр, понимаю. Но, видите ли, туда пока нельзя. Подите к своей девушке и несчастному мальчику. А если вы беспокоитесь о содержимом застекленного шкафчика, то сразу могу вам сказать: его открыли с обратной стороны, а вещи, видимо, пропали.

Перегрин издал нечленораздельное восклицание и поплелся в зал известить Эмили.

Следующие полчаса молодые люди пребывали в глубокой растерянности и отчаянии. Им пришлось взять себя в руки и ответить на вопросы сержанта, который аккуратно внес их показания в записную книжку. Перегрин, тупо уставясь на массивный указательный палец сержанта, прижатый к голубому переплету в том месте, где была изображена корона, рассказал о том, кто и когда заступал на пост и кого следует проинформировать о случившемся, а именно: мистера Гринслейда и мистера Кондукиса. О ближайших родственниках Джоббинса Перегрин ничего не знал.

— Он был симпатичным малым, — сказал он, словно подобное признание могло помочь следствию. — Колоритная личность. Очень симпатичный человек.

Полицейских в театре становилось все больше и больше: неторопливые люди в штатском, самым старшим среди них был дивизионный суперинтендант по имени мистер Гибсон. Перегрин и Эмили слышали, как он брал показания у Хокинса. Тот плакал и говорил, что его пытаются взять на пушку.

Приехала «скорая». В присутствии молодых людей Тревора осторожно осмотрели. Мальчик тяжело дышал, из-под прикрытых век с густыми ресницами виднелись белки глаз. Появился доктор. Перегрин слышал, как кто-то сказал, что он главный врач округа. Мистер Гибсон поинтересовался у него, есть ли надежда на то, что мальчик придет в сознание. Врач не дал прямого ответа, сказав, что у Тревора сильное сотрясение мозга.

— У него сломаны ребра и правая нога, — продолжал он, — а на щеке здоровенный синяк. Чудо, что он вообще жив. Что касается внутренних повреждений, они будут выявлены после тщательного обследования. Отвезите его в больницу св. Теренсия. — Он повернулся к Перегрину. — Вы знаете его ближайших родственников?

Перегрин чуть было не брякнул: «Слишком хорошо», но сдержался.

— Да, я знаком с его матерью.

— У вас есть ее адрес? — спросил мистер Гибсон. — И номер телефона?

— Да, в кабинете, наверху. Хотя подождите секундочку, в моей записной книжке есть данные на всех актеров труппы. Вот, пожалуйста, миссис Блюит.

— Наверное, вам стоит позвонить ей, мистер Джей. Ее следует немедленно поставить в известность. В чем дело, мистер Джей?

— Она обычно встречает его. В конце улицы. Я… О боже, бедный Джоббинс говорил мне об этом. Интересно, что она сделала, не увидев сына в условленном месте? По идее, она должна была прийти в театр.

— Мы можем забрать мальчика? — деловито перебил главный врач.

— Конечно, доктор. А вы поезжайте с ними, — обратился Гибсон к констеблю, который все это время находился при Треворе. — Не спускайте с него глаз, прислушивайтесь к каждому вздоху, возможно, он шепнет что-нибудь. Если какая-нибудь накрахмаленная мымра станет гнать вас из палаты, не поддавайтесь. Мы должны узнать, как он получил повреждения. Не оставляйте его ни на секунду.

Куском мела, крошившегося от прикосновения к ковру, мистер Гибсон обвел контуры худенького тела ребенка.

— Теперь все, — сказал комиссар, и мальчика унесли.

Главный врач сказал, что сам обследует Тревора, и вышел вместе с сержантом. Гибсон собрался было последовать за ними, когда Перегрин и Эмили окликнули его.

— Да, мистер Джей? Мисс Данн? Вы хотели мне что-то сказать?

— Мы только хотели спросить, — начала Эмили, — известно ли вам, что мистер Родерик Аллейн… то есть суперинтендант Аллейн… наблюдал за установкой сейфа, в котором лежали вещи. Те, что были украдены.

— Рори Аллейн! — воскликнул комиссар. — Неужели? Но почему именно он?

Перегрин объяснил.

— Я думаю, — сказал он в заключение, — что мистер Василий Кондукис, владелец реликвий…

— Я догадался об этом.

— …попросил мистера Аллейна о личном одолжении, по долгу службы он не был обязан помогать нам. Суперинтендант очень заинтересовался реликвиями.

— Это на него похоже. Что ж, спасибо, — не слишком довольным тоном произнес мистер Гибсон. — А теперь позвоните, пожалуйста, миссис Блюит. Она проживает в моем округе, как я понимаю, недалеко от комиссариата. Если она не найдет машину, чтобы поехать в больницу, скажите, что мы предоставим ей транспорт. Нет, подождите. Пожалуй, я пошлю к ней женщину-полицейского. Лучше смягчить удар.

— А не позвонить ли ей сначала? Просто предупредить, что к ней сейчас придут, — предложила Эмили. — Я могла бы сама к ней пойти.

Мистер Гибсон посмотрел на нее и сказал, что, по его мнению, Перегрину и Эмили лучше пока оставаться в театре, но позвонить они, конечно, могут, после того как он сам переговорит по телефону. Размеренным шагом он направился в фойе. Через несколько минут молодые люди услышали, как открылась парадная дверь и мистер Гибсон приветствовал прибывшее подкрепление.

— Все кажется таким нереальным, — произнесла Эмили.

— Ты устала?

— Нет.

— Я должен позвонить Гринслейду, — вдруг вспомнил Перегрин. — О черт, ему надо сообщить!

— А мистеру Кондукису? В конце концов, его это больше всех касается.

— Им займется Гринслейд. Эмили, ты что-нибудь понимаешь? Я — нет. Не могу поверить в то, что случилось. Джоббинс. Этот жуткий мальчишка. Записка Шекспира и перчатка. Смерть, увечья, кража. Какое же свинство! И на что только способны люди? Что превращает нас в чудовища?

— Откуда нам с тобой знать. Мы можем лишь догадываться.

— Но мы играем это. Это наш исходный материал… Убийство. Насилие. Воровство. Разнузданная чувственность. Мы относимся к таким вещам как к чему-то само собой разумеющемуся. Мы применяем к ним систему Станиславского, ищем мотивы поступков, подбираем соответствующие ассоциации. Мы стараемся проникнуть в характер Макбета или Отелло, охотника за ведьмами или инквизитора, или врача-убийцы из Освенцима и иногда воображаем, что добились успеха. Но стоит столкнуться с этим в реальности, мы теряемся, мы чувствуем себя раздавленными, словно по нам танк проехал. Мы ни на что не способны. За нас действует суперинтендант Гибсон, только ему под силу вернуть реальности смысл.

— От всей души желаю ему удачи, — с отчаянием произнесла Эмили.

— Удачи? Ты желаешь ему удачи? Хорошо, пусть ему повезет.

— Наверное, я уже могу позвонить миссис Блюит.

— Я пойду с тобой.

Фойе было ярко освещено, всюду раздавались голоса, по лестнице, на площадке которой лежал Джоббинс, сновали люди, сверкали фотовспышки. Перегрин с горечью припомнил день открытия театра. Голоса старшего инспектора Гибсона и главного врача округа четко выделялись в общем гуле. Перегрин уловил еще один незнакомый голос, звучавший довольно спокойно. Внизу у парадного входа стоял констебль. Перегрин сказал ему, что мистер Гибсон разрешил им воспользоваться телефоном, и констебль очень любезно ответил, что никаких препятствий тому он не видит.

Перегрин смотрел, как Эмили набирает номер и ждет, прижав трубку к уху. Она была очень бледна, ее волосы после дождя покрылись мелкими тончайшими завитками, уголки рта были опущены, словно у обиженного ребенка. До Перегрина доносились долгие гудки. Эмили, глядя на него, покачала головой, когда на другом конце провода вдруг ответил сердитый голос. После непродолжительного разговора Эмили положила трубку, видимо, так и не добившись миссис Блюит.

— Ответил мужчина, — сказал она. — Похоже, домовладелец. Он был в бешенстве. Сказал, что миссис Блюит пошла в гости после работы и не встретила Тревора. Говорит, она пьяна в стельку и ее пушкой не разбудишь. Он повесил трубку.

— Женщине из полиции придется попотеть. Разбужу-ка я Гринслейда. Он живет в каком-то невероятном районе в окружении биржевых маклеров.

Телефонный аппарат у Гринслейдов, видимо, стоял рядом с кроватью. До Перегрина долетал раздраженный и полусонный голос миссис Гринслейд.

— Заткнись, дорогая, — оборвал ее супруг. — Хорошо, Джей, я сейчас буду. Аллейн в курсе?

— Не думаю. Я сказал полицейским, что Аллейн мог бы быть полезен.

— Ему необходимо сообщить. Выясните, сделано ли это. Я немедленно выезжаю.

— «Выясните», — сердито повторил Перегрин, повесив трубку. — Не могу я же указывать полицейским, кого им вызывать. Как я могу выяснить, извещен ли Аллейн?

— Очень просто, — отозвалась Эмили, и подобие улыбки мелькнуло на ее лице. — Просто посмотри туда.

Констебль, стоявший у главного входа, открыл дверь и впустил старшего инспектора Аллейна, прибывшего в самом отвратительном расположении духа.

2

Аллейн вместе с инспектором Фоксом допоздна проторчали на работе. День выдался неудачным. Приехав домой, он с порога услышал телефон, громко выругался и снял трубку. Одновременно с ним подняла трубку его жена Трой, находившаяся в спальне.

Звонил непосредственный начальник Аллейна. Суперинтендант слушал его с тяжелым чувством: «…ну и поскольку ты знаком с Кондукисом и участвовал в установке сейфа, Фред Гибсон решил нам позвонить. Он не застал тебя на работе, ты только что ушел. Учитывая все обстоятельства, думаю, тебе стоит принять участие в расследовании. Дело нешуточное. Убийство, которое может стать двойным, если мальчик умрет. И кража этих проклятых редкостей».

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Ладно, займусь.

— Ты уже поставил машину в гараж?

— Нет еще. Спасибо за заботу.

Аллейну было не впервой после тяжелого рабочего дня вместо отдыха вновь отправляться на работу. Ему потребовалось пять минут, чтобы переговорить с женой, быстро побриться и снова сесть в машину. Прошло всего полчаса, как он покинул Скотленд-ярд, и вот он снова ехал на службу. Дождь прекратился, пустынные улицы поблескивали мокрым асфальтом.

Аллейн готов бы сам себе двинуть по физиономии. Ну почему, почему он не настоял на своем в отношении сейфа, дурацкого окошка и смехотворного цифрового замка? Почему не вмешался, почему не указал на недостаточность принятых мер? Он припомнил, что сделал немало критических замечаний, но укорял себя за то, что не пошел дальше. Он должен был позвонить Кондукису и посоветовать ему не выставлять на всеобщее обозрение шекспировские реликвии. Он должен был надавить на этого болвана администратора, выдумавшего идиотское ключевое слово, которое любой сообразительный мерзавец разгадает в пять минут, и потребовать замены шифра. Тот факт, что он предостерег Уинтера Мориса, хотя ему не было дано никакого права на подобные действия значения не имел. Он должен был использовать весь свой авторитет.

А теперь бедолага сторож был убит. И возможно, тот противный мальчишка, что нагрубил ему тогда в «Дельфине», тоже. А перчатка Гамнета Шекспира и записка, написанная его отцом, спровоцировав все эти преступления, исчезли. Подъезжая к портику театра «Дельфин», Аллейн подумал, что ему не было так тошно на душе с тех пор, как он сопровождал в Кейптаун убийцу-маньяка.

Он вошел в театр, столкнулся лицом к лицу с Перегрином и Эмили, увидел, как они бледны и расстроены, и уловил в них ту странную заторможенность, которая часто овладевает людьми, внезапно столкнувшимися с преступлением и насилием. Тогда он подавил эмоции и обратился в опытного полицейского, чей профессионализм он однажды насмешливо определил как прогрессирующую способность замечать все меньше и меньше с неуклонно возрастающей точностью.

— Плохи дела, а? — сказал он, обращаясь к молодым людям. — Что вы тут делаете?

— Мы пришли сюда сразу после того, что случилось, — ответил Перегрин.

— Вы неважно выглядите. Лучше подите посидите где-нибудь. Привет, Фред, — поздоровался Аллейн с дивизионным суперинтендантом Гибсоном, стоявшим у подножия лестницы. — С чего начнем?

Взглянув на балкон и не дожидаясь ответа, он стал подниматься по лестнице. Гибсон последовал за ним.

Среди полицейских и фотографов находился пожилой коренастый светловолосый мужчина с посеребренными сединой усами.

— Привет, — бросил ему Аллейн. — И вы здесь.

— Да, мистер Аллейн, — отозвался инспектор Фокс. — Даже опередил вас. Я был еще в Скотленд-ярде, когда туда позвонили, и начальник велел мне присоединиться к вам. Зачем, не знаю. Думаю, мистер Гибсон тоже не знает.

— Чем больше народу, тем веселее, — мрачно сказал Гибсон. — Дельце, похоже, непростым будет.

— Ладно, — сказал Аллейн, — дайте-ка взглянуть.

— Мы накрыли его, — произнес Гибсон, — мебельным чехлом. Выглядит он соответственно. Впрочем, я и хуже видывал.

— Очень неприятный вид, — подтвердил Фокс и кивнул одному из полицейских. — Давай, Бейли.

Сержант Бейли, специалист по отпечаткам пальцев, откинул чехол с тела Джоббинса.

Сторож лежал на спине, кровавое месиво на лице застыло в ужасной маске, единственный неповрежденный глаз был широко раскрыт. Расстегнутое пальто в кричащую клетку было вздернуто вверх и собралось комом на пояснице. Под пальто виднелся грязный белый свитер и довольно щегольский желтый шарф с вышитой буквой «Г». Он был запачкан кровью. Свитер в багровых пятнах также задрался вверх. Рубашка из шотландки, заправленная в брюки, туго перетянутые ремнем и натянувшиеся на лодыжках раскинутых ног, производила по контрасту почти домашнее уютное впечатление.

Аллейн взглянул на тело, выждал немного и спросил:

— Его фотографировали? Отпечатки сняли?

— Все сделано.

— Я бы хотел произвести кое-какие измерения. А потом его можно убрать. Я видел на улице фургон для перевозки трупов. Скажите своим. — Сержант двинулся вниз по лестнице. — Только постарайтесь, чтобы те молодые люди не видели, как его будут выносить.

Он протянул руку, и Фокс подал ему стальную рулетку. Они измерили расстояние от разбитой головы до трех ступенек, ведущих в фойе бельэтажа, и обозначили положение тела. Джоббинса унесли, главный врач тоже уехал. Аллейн взглянул на бронзового дельфина, поблескивавшего на ковре.

— А вот и орудие убийства, — заметил Гибсон, хотя объяснений никому не требовалось.

Постамент, находившийся в левом углу, упал и лежал поперек ступенек. Дельфин валялся ниже на площадке, совсем близко от темного пятна на малиновом ковре, оставленного головой Джоббинса. Двойник дельфина по-прежнему как ни в чем не бывало стоял в забавной позе на собственном постаменте у стены. На лестнице, на четвертой ступеньке сверху, валялась большая кружка, из которой пролилась жидкость, ниже еще одна и небольшой жестяной поднос.

— Его пост, — начал Аллейн, — находился на балконе под…

Он поднял глаза. Зияющая пустота сейфа была все еще ярко освещена.

— Верно, — подтвердил Гибсон. — Он должен был дежурить здесь до прихода в полночь сменщика, некоего Хокинса.

— Где этот Хокинс?

— А-а, — презрительно отозвался Гибсон. — Ревет, как дитя малое. Совсем парень расклеился.

— Похоже, он с самого начала повел себя глупо, — осуждающим тоном вставил Фокс. — Опоздал. Пришел сюда, на балкон, увидел погибшего и с воплем бросился бежать прочь из театра.

— Так оно и было, — подтвердил Гибсон. — И если бы он не столкнулся с мистером Джеем и его подружкой, то, наверное, до сих пор бежал бы как сумасшедший, а мы пребывали бы в полном неведении.

— Значит, в полицию звонил Джей? — спросил Аллейн.

— Да.

— А что у них с сигнализацией?

— Отключена. Кнопка находится на стене за кассой.

— Знаю, мне показывали. Рассказывай дальше, Фред.

— Сюда послали сержанта, ему потребовалась помощь. Я получил распоряжение, приехал, и мы обыскали помещение. Думали, что преступник где-нибудь прячется, но нет. Либо он убрался до прихода Хокинса, либо ускользнул, когда тот бился в истерике. Дверь главного входа была закрыта, но не заперта. Они говорят, что она была заперта; видимо, через нее он и смылся.

— А мальчик?

— Да, теперь о мальчике. По словам мистера Джея, мальчишка — настоящий бесенок. У него была привычка прятаться в зале после спектакля и валять дурака. Джоббинс жаловался, что мальчишка достает его, изображая привидение и все такое прочее. Именно этим парень занимался, когда мистер Джей и мисс Данн собрались идти ужинать. Джей пытался поймать его, но было темно, а после нескольких мяуканий они услышали, как хлопнула дверь служебного входа, и решили, что мальчик ушел. Оказалось, они ошиблись.

— Хорошо. Я хотел бы поговорить с Хокинсом, Фред.

Хокинс сидел в зале. Он обладал простоватой наружностью, а покрасневшие глаза, распухший нос и обвисшие губы делали его внешность еще менее привлекательной, Хокинс скорбно взглянул на Аллейна, заговорил о расшатанных нервах и опять заплакал.

— Снова пришли терзать меня, — хныкал он. — Я пережил такой шок, мне нужен врач, а вместо этого я подвергаюсь ужасному обращению. Я буду жаловаться. Вы должны отпустить меня домой.

— Скоро отпустим, — пообещал Аллейн. — Даже отвезем, после того как вы мне спокойно расскажете о том, что произошло.

— Я уже рассказывал! Сколько можно!

— Погодите, я понимаю, что вы чувствуете себя ужасно, и с нашей стороны неприлично вас задерживать, но, видите ли, мы надеемся на вашу помощь.

— Не надо мне зубы заговаривать. Знаю я полицейских. Сначала они говорят о помощи, а потом — бац! — суют тебе под нос расписку о невыезде.

— Нет, этого не будет. Послушайте… Я сейчас расскажу, как я себе представляю случившееся, а вы исправите меня, если я ошибусь. Хорошо?

— Откуда я знаю, что вы там наговорите!

— Да никто вас ни в чем не подозревает, — вмешался Фокс. — Сколько можно повторять!

— Ничего, ничего, все в порядке, — успокаивающим тоном сказал Аллейн. — Теперь слушайте, Хокинс. Вы пришли в театр. Когда? Без десяти двенадцать?

Хокинс начал громогласно жаловаться на автобусы и грозу, но в конце концов ему пришлось признаться, что, когда проходил по улице Речников, он слышал, как часы пробили двенадцать.

— И вы вошли в театр через служебный вход. Кто вас впустил?

Оказалось, что никто не впускал. У Хокинса был ключ. Захлопнув за собой дверь, он свистнул и крикнул «привет». Довольно громко, как догадался Аллейн, поскольку Джоббинс был на посту на балконе, а Хокинс хотел дать ему знать о своем приходе, подозревая, что Джоббинс сыт по горло его опозданиями. Дверь он запер на замок и задвижку. Хокинс рассказывал неохотно, то и дело горестно жалуясь на судьбу. Постепенно он разгорячился и заявил, что случившееся наверняка самым ужасным образом скажется на всей его дальнейшей жизни. Аллейн слушал с неизменным сочувствием и интересом, подбадривая лестными замечаниями. Хокинс смотрел на суперинтенданта полными слез глазами. Он подошел к самой ужасной части своего повествования. В бутафорской было темно, поэтому он включил фонарик и прошел в зал. Там он сразу заметил тусклый свет в бельэтаже и увидел, к своему большому изумлению, Генри Джоббинса в новом ярком пальто, сидевшего в первом ряду бельэтажа.

— Вы нам об этом ничего не говорили! — воскликнул Гибсон.

— А вы не спрашивали.

Фокс и Гибсон тихо выругались.

— Продолжайте, — попросил Аллейн.

— Я сказал: «Это ты, Ген?» — а он ответил: «А кто же еще?» Тогда я извинился за опоздание и предложил выпить чаю, он согласился. Я пошел в бутафорскую и заварил чай.

— Сколько времени у вас на это ушло?

— Там стоит старый электрический чайник. Он медленно нагревается.

— Хорошо. А затем?

— О боже, боже…

— Я понимаю, но все же продолжайте.

Хокинс сказал, что поставил на поднос две чашки чая и понес их через зал в нижнее фойе, а потом стал подниматься с ними по лестнице.

Тут он опять принялся стонать и плакать, но в конце концов выдавил из себя, что, увидев труп, выронил поднос и кинулся к главному входу, но открыть его не смог. Тогда он бросился в зал, через боковую дверь на сцене добрался до служебного входа и, выбежав на улицу, столкнулся с Перегрином и Эмили. Аллейн записал его адрес и отпустил домой.

— Маленький бедняжка, — бросил Гибсон.

— Говоришь, вы обыскали театр, — сказал Аллейн. — С какой целью, Фред?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как я понимаю, вы искали убийцу. А как насчет всего остального?

— Остального?..

— Например, перчатки и двух обрывков бумаги.

Последовало короткое молчание.

— У нас было мало времени, — сказал Гибсон. — Разумеется, мы их поищем.

— Вы полагаете, что, если его застали врасплох, он мог их выронить? — спросил Фокс.

— Надежда, конечно, слабая, но чем черт не шутит, — отозвался Аллейн. Он посмотрел на сержанта Бейли и фотографа, сержанта Томпсона, старых сотрудников Скотленд-ярда. — Вы осмотрели дельфина?

— Как раз собирались этим заняться, когда вы пришли, сэр, — ответил Томпсон.

— Сначала сфотографируйте его, не трогая. Вид у него, конечно, убийственный, но, возможно, на нем есть что-нибудь, кроме крови. Постаментом тоже, разумеется, надо заняться. Интересно, сколько эта штуковина весит?

Аллейн поднялся по лестнице, взял второго дельфина и взвесил его в руке.

— Упитанное животное, — сказал он.

— Полагаете, его использовали как дубину? — спросил Фокс.

— Воспользоваться им мог только физически тренированный человек, Братец Лис. — Аллейн поставил дельфина на место. — Симпатяга и вполне пришелся к месту. — Обернувшись к Гибсону, он спросил:

— Какие предприняты меры, Фред?

— Мы разослали запросы по округам, видел ли кто подозрительного человека неподалеку от «Дельфина» или в его окрестностях. Он может быть запачкан кровью или сильно возбужден. Пока никаких известий. Рори, я бы очень хотел уйти. У меня было тяжелое дежурство сегодня. Драка на бутылках и поножовщина в «Коте и вороне» с возможным смертельным исходом, три взлома и предполагаемое отравление мышьяком. Думаю, ты и без меня управишься.

— Ладно, Фред, проваливай. Буду держать тебя в курсе.

— Тогда спокойной ночи и спасибо.

После ухода Гибсона Аллейн сказал:

— Давайте взглянем на место, где лежал мальчик, а потом переговорим с Перегрином Джеем и мисс Данн. Сколько у вас здесь людей? — спросил он сержанта.

— Четверо, сэр. Один в фойе, один у служебного входа, третий с Хокинсом, а четвертый вроде как приглядывает за мистером Джеем и мисс Данн.

— Хорошо. Человек у служебного входа пусть останется на посту, а остальным следует заняться тщательным обыском помещения. Начните с бельэтажа. Где лежал мальчик?

— В партере, сэр. В центральном проходе, прямо под кромкой бельэтажа.

— Скажите, чтобы никто не прикасался к балюстраде. Идемте, Фокс.

Когда Аллейн и Фокс вошли в ярко освещенный зал, первыми им бросились в глаза Перегрин и Эмили, являвшие собой довольно трогательное зрелище. Они сидели в заднем ряду у прохода. Голова Перегрина склонилась на плечо девушки, обнимавшей его за плечи. Перегрин крепко спал. Эмили поймала взгляд Аллейна, тот кивнул. Они с Фоксом прошли дальше по проходу, туда, где мелом был очерчен контур тела Тревора.

— И что сказал доктор? Разбитая голова, сломанные бедро и ребра, кровоподтек на щеке и возможные внутренние повреждения?

— Верно, — подтвердил Фокс.

Аллейн взглянул на спинку кресла, нависавшую над тем местом, где была голова мальчика.

— Взгляните, Фокс.

— Вижу. Пятно все еще мокрое.

— Именно.

Они сделали несколько шагов и, задрав головы, посмотрели на бельэтаж. Трое полицейских, включая сержантов Томпсона и Бейли, проводили тщательный обыск.

— Бейли, — позвал Аллейн, слегка повысив голос.

— Да, сэр?

— Осмотрите участок балюстрады над нами, не повреждена ли обивка.

Наступило долгое молчание, которое нарушил лишь тихий голос Эмили: «Все в порядке. Спи».

Бейли перегнулся через балюстраду.

— Мы кое-что нашли, мистер Аллейн. Две линии следов, частично затертых. Следы идут не прямо, но наискосок, по направлению к внешнему краю, и напоминают отпечатки ногтей, а также имеются пятна, похоже, от обувного крема.

— Отлично. Вы и Томпсон, займитесь следами.

— Ну-ну, значит, он упал? — покачал головой Фокс.

— Похоже на то. Падение с бельэтажа с высоты двадцати футов. Думаю, на ногти мальчика никто не обратил внимания. Кто его нашел?

Фокс движением головы указал на Перегрина и Эмили.

— Их отослали сюда, чтобы они не мешались в фойе, — сказал он.

— Пора с ними побеседовать, Фокс.

Перегрин проснулся. Они сидели с Эмили, взявшись за руки, и походили на бездомных бродяг, особенно Перегрин с выросшей за ночь щетиной и темными кругами под глазами.

— Простите, что вам пришлось так долго ждать, — сказал Аллейн. — Думаю, вы пережили большое потрясение. Сейчас мистер Фокс прочтет ваши показания, которые вы дали мистеру Гибсону и сержанту, а вы скажете, правильно ли они записаны.

Фокс прочел, и молодые люди подтвердили, что все верно.

— Отлично, — продолжал Аллейн. — У меня к вам только один вопрос. Кто-нибудь из вас обратил внимание на ногти Тревора Вира?

Молодые люди с недоумением уставились на старшего инспектора.

— Ногти? — тихо переспросили они.

— Да. Вы нашли его, а вы, мисс Данн, оставались с ним все время, пока его не увезли.

Эмили потерла глаза, словно смахивая слезу.

— Боже, я должна взять себя в руки, — сказала она. — Да, конечно, я оставалась с ним.

— Возможно, вы держали его за руку, как обычно делают у постели больного ребенка?

— Тревора трудно назвать ребенком, — вставил Перегрин. — Он родился взрослым. Извините.

— Но я действительно держала его за руку! — воскликнула Эмили. — Вы правы. Я пощупала пульс, а потом уже не выпускала его руку.

— Вы смотрели на нее?

— Специально не смотрела. Не разглядывала. Хотя…

— Да?

— Помнится, я взглянула на нее. Я погладила его руку и подумала, какая она пухлая, совсем детская, а потом я заметила… — Она задумалась.

— Да?

Мне показалось, что у Тревора под ногтями следы помады или красного грима, но это была грязь. Ворсинки.

— Вот что я вам скажу, мисс, вы заслужили медаль, — серьезно проговорил Аллейн. — Фокс, ступайте в больницу св. Теренсия и велите им во что бы то ни стало вычистить ногти мальчика. Скажите нашему полицейскому, что он сам может этим заняться, и все, что нароет, пусть сложит в конверт в присутствии свидетеля. Пошевеливайтесь. Если старшая медсестра забьется в истерике, приструните ее. Отправляйтесь.

Фокс удалился почти бегом, однако не теряя достоинства.

— Вы тоже можете идти, — сказал Аллейн. — Где вы живете?

В ответ ему назвали Блэкфрайер и Хэмстед.

— Мы можем приютить тебя, Эмили, — сказал Перегрин. — Джереми и я.

— Я хотела бы поехать домой, Перри. Вызови мне такси, пожалуйста.

— Мы развезем вас, — предложил Аллейн. — Мне пока торопиться некуда, а на улице полно наших машин.

— Я должен дождаться Гринслейда, Эмиля, — сказал Перегрин.

— Да, конечно.

— Тогда, мисс Данн, мы подкинем вас в Хэмстед, — решил Аллейн. — Где сержант?

— Взгляните, сэр, — неожиданно раздался голос сержанта, вошедшего в зал из фойе.

— Что случилось? — спросил Аллейн. — Что у вас там?

Огромные ручищи сержанта были сложены ковшиком, словно он нес беспокойное живое существо, готовое в любой момент сбежать.

— Седьмой ряд партера, сэр, в центральном проходе, — доложил сержант. — На полу, примерно в шести футах от того места, где лежал мальчик. Там валялась черная бархатная подставка, смахивающая на мольберт, а рядом кусок полиэтилена.

Он раскрыл ладони, словно книгу, и все увидели маленькую сморщенную перчатку и два обрывка пергамента.

— Это то, что мы искали, сэр?

3

— Я вижу только одно объяснение случившемуся, мой дорогой Аллейн, — сказал мистер Гринслейд, с трудом сдерживаясь. — Мальчик, который был, по словам Джея, неприятным и непослушным ребенком, хлопнул дверью, чтобы все подумали, что он ушел, но на самом деле остался и, каким-то образом узнав комбинацию шифра, ограбил сейф. Джоббинс поймал его с поличным, видимо, он заметил мальчика с балкона. Когда Джоббинс погнался за ним, мальчик, возможно случайно, опрокинул постамент, и статуэтка дельфина обрушилась на сторожа. Перепугавшись, он бросился в бельэтаж, намереваясь оттуда спуститься в зал, но в панике не заметил балюстрады, налетел на нее, оставив след от ногтей, и, перекувырнувшись, свалился в партер. Падая, он выронил подставку с перчаткой и бумагами, и они тоже рухнули в проход.

Мистер Гринслейд, выглядевший по причине небритости непохожим на себя, развел руками и откинулся на спинку кресла Уинтера Мориса. Перегрин сидел за своим столом, Аллейн и Фокс устроились на двух более скромных стульях, предназначенных для посетителей. Было двадцать минут четвертого, в воздухе висел густой запах сигаретного дыма и алкоголя.

— Вы не отвечаете, — заметил Гринслейд. — Вы не согласны со мной?

— Как рабочая версия ваша теория выглядит достаточно привлекательно. Она стройная и четкая. И не предполагает дальнейших усилий. Нам лишь остается ждать, пока мальчик придет в себя и выздоровеет, чтобы отправить его в колонию для несовершеннолетних за убийство.

— Вот чего я не понимаю… — начал Перегрин, но осекся. — Извините.

— Нет-нет, продолжайте, — подбодрил его Аллейн.

— Мне непонятно, почему мальчик, взяв перчатку и документы, вернулся в фойе бельэтажа, где его наверняка должен был увидеть Джоббинс. Почему он не спустился через бельэтаж в зал, а оттуда через боковую дверь к служебному входу?

— Возможно, он хотел похвастаться, или… Вы правы, — сердито заметил Гринслейд. — Ваши возражения не лишены оснований.

— И еще одно, — продолжал Перегрин. — Я должен был раньше об этом сказать. В полночь Джоббинс всегда звонил в полицию и пожарным с ежедневным докладом. Он пользовался телефоном в нижнем фойе.

— Прекрасно, — сказал Гринслейд. — У мальчика была возможность сбежать незамеченным. Ваше мнение, Аллейн?

— Следователю в принципе не рекомендуется высказываться, — небрежным тоном заметил Аллейн. — Но поскольку посетители бистро и несчастный Хокинс исключили Джея из числа подозреваемых, а вы лично находились за тридцать миль отсюда…

— Я бы попросил!

— …то у меня нет причин, чтобы не поделиться с вами некоторыми сомнениями. Каким образом мальчик, сжимая в руках добычу и находясь лицом к балюстраде, умудрился поцарапать ногтями обивку, да так, что царапины идут не поперек, а вдоль балюстрады, немного отклоняясь к внешней стороне? К тому же там есть след от обувного крема — видимо, мальчик задел ногой за обивку. Все эти следы никак не сочетаются с прыжком в зал вниз головой. Зато они отлично сочетаются с такой картиной: мальчика ударили по лицу, он упал на балюстраду, его подняли и столкнули вниз. Возражения мистера Джея также весьма разумны. Сейчас у меня нет на них ответов, надо подумать. Далее, если мальчик — убийца и вор, то кто тогда отодвинул задвижку и поднял решетку на двери главного входа? Кто оставил ключ в замке и захлопнул дверь снаружи?

— Неужто дверь была открыта?

— Полиция нашла ее открытой.

— Я… я не заметил этого, — сказал Перегрин, потирая рукой глаза. — Наверное, я пребывал в шоке.

— Наверное.

— Джоббинс запирал дверь на задвижку и опускал решетку после того, как все уходили, и мне кажется, что он всегда вешал ключ в углу за кассой. Нет, — медленно произнес Перегрин, — мальчик никак не мог открыть дверь. Одно с другим не сходится.

— Вот именно, не сходится, — мягко заметил Аллейн.

— Какие действия вы намерены предпринять? — спросил Гринслейд.

— Те, что обычно предпринимаются в таких случаях. Боюсь, дело выглядит довольно запутанным. Конечно, на постаменте или дельфине могут обнаружиться следы, но я склонен думать, что скорее всего на них ничего нет. Возможно, на сейфе есть опечатки, но пока сержант Бейли ничего не нашел. Вызывает интерес кровоподтек на лице мальчика.

— Если он придет в себя, — сказал Перегрин, — он нам все расскажет.

— Только в том случае, если он сам ни в чем не виноват, — упрямо стоял на своем Гринслейд.

— Сотрясение мозга — вещь непредсказуемая, — отметил Аллейн. — А пока нам придется допросить всех членов труппы, рабочих сцены, служащих и всех прочих.

— Допросить?

— Необходимо выяснить, кто и где был в момент совершения преступления. Вы могли бы мне помочь, — обратился Аллейн к Перегрину. — Если не считать мальчика, вы и мисс Данн последними покинули театр. Конечно, если кто-то не затаился в ожидании вашего ухода, что вполне вероятно. Вы не могли бы вспомнить, когда и через какую дверь уходили другие актеры?

— Думаю, могу, — нахмурился Перегрин.

Эмоциональная усталость обернулась нервным возбуждением, такое же состояние повышенной восприимчивости он частенько испытывал после затянувшихся генеральных репетиций. Он поведал о мерах предосторожности, предпринимаемых после каждого спектакля. Помещение тщательно обыскивается рабочими сцены и служителями. Перегрин был уверен, что никому из зрителей не удалось бы спрятаться в театре.

Он деловито и точно описал, как ушли рабочие и как Гертруда Брейси и Маркус Найт вышли вместе через зал, чтобы избежать луж. Вслед за ними появился Чарльз Рэндом, он был один и воспользовался служебным входом. Потом из гримерной вышла Эмили и осталась с Перегрином за кулисами.

— А потом, — продолжал Перегрин, — появились Дестини Мед и Гарри Гроув с компанией. Они, по всей видимости, собирались устроить вечеринку. Они вышли через служебный вход, и я слышал, как Гарри крикнул, что собирается привезти какую-то вещь, а Дестини просила его не задерживаться. И в тот момент — я как раз выглянул на улицу, чтобы узнать, что там творится, — в тот момент мне показалось… — Он умолк.

— Что вам показалось?

— Я подумал, что боковая дверь на сцене приоткрылась. Хотя мне не очень хорошо было видно. Если так оно и было, то ее наверняка приоткрыл этот несчастный мальчишка.

— Но вы не видели его?

— Нет, только слышал. — И Перегрин рассказал, как он спустился в зал и о чем разговаривал с Джоббинсом. Аллейн попросил его повторить еще раз, желая удостовериться, что все понял правильно.

— Вы бросились ловить мальчика, не так ли? После того, как он мяукнул и хлопнул дверью?

— Да. Но Джоббинс сказал, что за ним не угнаться. Поэтому мы распрощались и…

— Да?

— Так, вспомнил кое-что. Знаете, что мы сказали друг другу на прощание? Я сказал: «Это ваше последнее дежурство», а он ответил: «Точно. Последний выход». Ведь сегодня реликвии должны были забрать и Джоббинсу больше не пришлось бы торчать на балконе.

Гринслейд и Фокс откликнулись негромкими соответствующими фразами. Аллейн помолчал немного и спросил:

— Значит, попрощавшись, вы с мисс Данн ушли. Через служебный вход?

— Да.

— Он был заперт, когда вы уходили?

— Нет. Хотя погодите минутку. Думаю, дверь была на замке, но не на задвижке. Хокинс вошел через нее, у него был ключ. Он хороший работник из уважаемой фирмы, что бы вы о нем ни подумали, глядя на его поведение сегодня. Он зашел и закрыл дверь на задвижку.

— Да, об этом он нам рассказал, — заметил Аллейн. — Вспомнили что-то еще?

— Вроде бы нет, — ответил Перегрин. — Но все равно у меня такое чувство, что я что-то упускаю. Какую-то деталь.

— С чем она связана?

— Не знаю… Наверное, с мальчиком.

— С мальчиком?

— Мне кажется, что в тот момент я как раз думал о постановке «Вишневого сада», но… нет, пожалуй, это не имеет отношения к делу.

— Знаю, что вас это не касается, Аллейн, — вмешался мистер Гринслейд, — но я хотел бы обсудить один вопрос с Джеем. Я хотел бы знать, что будет со спектаклем. Ведь сезон еще не кончился. Я не знаком с театральной практикой.

— В театральной практике, — не без язвительности ответил Перегрин, — не часто сталкиваются с насильственной смертью одного из служащих.

— Я понимаю.

— Но, конечно, — продолжал Перегрин, — определенная точка зрения имеется…

— Именно. Э-э… «представление продолжается», — несколько смущенно процитировал Гринслейд.

— Думаю, оно должно продолжаться. У Тревора есть дублер. Завтра… нет, сегодня воскресенье, и у нас есть время собраться с силами. — Перегрин внезапно умолк и повернулся к Аллейну. — Если, конечно, у полиции нет возражений.

— Сейчас трудно сказать, но думаю, к вечеру понедельника ситуация определится. Наверное, вы хотели бы знать наше решение заранее. Пока могу лишь вам посоветовать готовиться к спектаклю. Если что-нибудь изменится, мы немедленно дадим вам знать.

— Нужно столько успеть до понедельника, — произнес Перегрин с видом человека, внезапно сделавшего неприятное открытие. — Там… там, на площадке бог знает что творится.

— Боюсь, нам придется забрать часть ковра с собой, мои парни займутся этим. Вы сумеете заменить его к завтрашнему вечеру?

— Думаю, да, — ответил Перегрин, потирая лицо руками. — Да, конечно, мы что-нибудь придумаем.

— Мы также забрали бронзового дельфина.

Перегрин велел себе не думать о Джоббинсе. Он должен держаться, иначе его опять затошнит.

— Забрали? — пробормотал он. — Да, понимаю.

— Если на сегодня все… — Гринслейд поднялся. — Надо сообщить мистеру Кондукису, — вздохнул он, и вдруг на его лице появилось выражение ужаса. — Пресса! О боже, пресса!

— Пресса, — подхватил Аллейн, — сидит в засаде перед театром. Мы сделали заявление, в котором говорится, что с ночным сторожем «Дельфина» произошел несчастный случай, но причины случившегося пока неизвестны.

— Так долго не продлится, — проворчал Гринслейд, натягивая пальто. Он оставил Аллейну свой номер телефона, с мрачным видом попросил Перегрина держать его в курсе дела и ушел.

— Не смею вас больше задерживать, — обратился Аллейн к Перегрину, — но я хотел бы сегодня же побеседовать со всеми актерами. Я вижу здесь список адресов и телефонов. Если никто не будет возражать, я предпочел бы не навещать каждого по отдельности, но пригласить всех сюда, в «Дельфин». Так мы сэкономим время.

— Я могу позвонить им.

— Спасибо за помощь, но лучше это сделает официальное лицо.

— Да-да, конечно.

— Можете сообщить им о случившемся и предупредить о том, что они понадобятся, но саму встречу организуем мы. Сегодня утром часов в одиннадцать. Идет?

— Я должен быть с ними, — сказал Перегрин. — Если можно.

— Пожалуйста, — разрешил Аллейн. — Спокойной ночи.

Перегрин рассеянно отметил про себя, что никогда прежде не видел лица, которое бы так меняла обычная улыбка. Воодушевленный этим явлением, он протянул руку.

— Спокойной ночи, — грустно улыбнулся он. — Одно служит утешением во всем этом кошмаре.

— Что же это?

— Вот. — Перегрин с нежностью посмотрел на маленькую перчатку и два обрывка бумаги, лежавшие перед Аллейном на столе Уинтера Мориса. — Знаете, если бы они пропали, то я в самом деле рехнулся бы. Вы… вы позаботитесь о них?

— Непременно, — заверил Аллейн.

После ухода Перегрина Аллейн так долго оставался молчалив и неподвижен, что Фокс решил кашлем напомнить о себе.

Аллейн склонился над реликвиями. Он вынул лупу из кармана и, аккуратно вывернув крагу, исследовал буквы «Г. Ш.», швы на перчатке и орнамент на тыльной стороне.

— Что случилось, мистер Аллейн? — спросил Фокс. — Что-нибудь не так?

— О-хо-хо, дорогой мой Братец Лис, боюсь, вы правы. И боюсь также, Перегрину Джею в утешении отказано.

Глава седьмая

Воскресное утро

1

— Я не стал стучать тебе, когда пришел, — сказал Перегрин. — Решил, что нет смысла. Все равно уже светало. Просто оставил записку, чтобы ты разбудил меня в семь. И, как ни странно, я заснул. И спал очень крепко.

Джереми стоял спиной к Перегрину, глядя в окно спальни.

— Это все? — спросил он.

— То есть?

— Больше ничего не случилось?

— Господи, тебе мало?!

— Не в этом дело, — сказал Джереми, не оборачиваясь. — Я хотел узнать, ты видел перчатку?

— Видел, я же тебе сказал. Сержант принес ее Аллейну вместе с документами, а потом Аллейн положил все на стол Уинти.

— Она не повреждена?

— Кажется, нет. Я ее не разглядывал. Мне бы все равно не позволили. Отпечатки пальцев и все такое. Они прямо-таки помешаны на отпечатках.

— Что они собираются делать с реликвиями?

— Не знаю. Наверное, отправят их в Скотленд-ярд до окончания следствия, а потом вернут Кондукису.

— Да, Кондукису.

— Мне надо вставать, Джер. Я должен созвониться с Уинти, актерами, дублером и узнать о состоянии мальчика. Слушай, ты ведь знаком с человеком, который поставил нам ковры. Позвони ему домой и скажи, что он просто обязан прислать нам рабочих завтра утром или лучше сегодня вечером. Необходимо заменить два или три квадратных ярда ковра на балконе. Мы заплатим им как за сверхурочные или как они захотят.

— На балконе?

— Да, — нервной скороговоркой пояснил Перегрин. — Ковер, что лежал под стеной, где был сейф. Там все в крови и мозгах Джоббинса. Весь ковер.

Лицо Джереми стало серым.

— Извини, конечно, я позвоню. — И он вышел из комнаты.

Приняв ванну и побрившись, Перегрин проглотил с отвращением два сырых яйца, политых ворчестерским соусом, и принялся звонить по телефону; неполадки со звуком на линии отнюдь не облегчали ему задачу. Было двадцать минут восьмого.

На южном берегу Темзы, в Саутуорке, суперинтендант Аллейн, оставив инспектора Фокса договариваться о дневных встречах, отправился в больницу св. Теренсия, где его проводили в палату Тревора Вира. Мальчик лежал за ширмой, тяжело дыша и не подавая иных признаков жизни. Что происходило сейчас в его отключенном сознании? У его кровати сидел констебль в форме, каску он сунул под стул, в руке держал блокнот. Аллейна сопровождали палатная медсестра и врач.

— Как видите, он в тяжелом состоянии, — сказал врач. — Он упал на ноги, и позвоночник вошел в основание черепа. Возможно, он также сильно ударился копчиком. Насколько мы можем судить, значительных внутренних повреждений не наблюдается. Правое бедро и два ребра сломаны. Сильные кровоподтеки. Можно сказать, ему чертовски повезло. Упасть с высоты двадцати футов!

— А что вы скажете насчет синяка на щеке?

— Вот тут возникают затруднения. Вряд ли это след от удара о спинку или ручку кресла. Скорее всего, мальчику со всего размаха двинули по физиономии. Хотя определенно утверждать не могу. Сэр Джеймс смотрел его. — Сэр Джеймс Кертис являлся патологом министерства внутренних дел. — Он полагает, что синяк на щеке — след кулака.

— Ага, значит, таково его мнение. Думаю, бесполезно спрашивать, когда мальчик придет в сознание?

— Абсолютно бесполезно, сказать ничего нельзя.

— А много ли он сможет вспомнить?

— Обычно события, непосредственно предшествовавшие инциденту, напрочь выпадают из памяти.

— Увы.

— Что? Ах да, потеря памяти для вас является крайне огорчительным явлением.

— Весьма. Можно ли измерить рост мальчика и длину рук?

— Его нельзя беспокоить.

— Знаю, но если бы можно было на минутку снять с него покрывало… Это очень важно.

Молодой врач задумался на секунду, затем кивнул сестре, и та откинула одеяло.

— Я вам очень благодарен, — сказал Аллейн три минуты спустя, накрывая мальчика.

— Если я вам больше не нужен…

— Да, большое спасибо, не буду вас задерживать. Спасибо, сестра. Я лишь переговорю с констеблем и уйду.

Во время измерения Тревора констебль стоял за кроватью.

— Вы тот парень, что приехал со «скорой»? — спросил Аллейн.

— Да, сэр.

— Вас надо сменить. Вы слышали об инструкциях мистера Фокса касаемо ногтей мальчика?

— Да, сэр, слышал, но уже после того, как мальчика вымыли.

Аллейн шепотом выругался.

— Но я случайно заметил… — Констебль с невозмутимым выражением лица вынул из кармана кителя сложенный листок бумаги. — Когда мы ехали в «скорой», сэр, мальчика накрыли одеялом, но одна рука свисала, и я заметил, что у него грязь под ногтями, как это часто бывает у мальчиков, однако сами ногти обработаны, Бесцветный лак и все такое. Тогда я пригляделся и увидел, что два ногтя сломаны, а остальные вроде как забиты красными ворсинками. Я вычистил их перочинным ножом. — И констебль скромным жестом подал Аллейну сложенный листок бумаги.

— Как вас зовут? — спросил Аллейн.

— Грантли, сэр.

— Хотите перейти в уголовный розыск?

— Очень хочу.

— Когда будете писать заявление о переводе, обратитесь ко мне за рекомендацией.

— Спасибо, сэр.

Тревор Вир издал продолжительный вздох. Аллейн взглянул на полуприкрытые глаза, длинные ресницы, пухлые губы, столь неприязненно улыбавшиеся в то утро в «Дельфине». Теперь это был просто рот больного ребенка. Аллейн коснулся холодного, покрытого испариной лба мальчика.

— Где его мать? — спросил Аллейн.

— Говорят, едет.

— Я слышал, с ней нелегко. Не оставляйте мальчика, пока вас не сменят. Если он заговорит, записывайте.

— Мне сказали, что он вряд ли скоро заговорит, сэр.

— Знаю, знаю.

Появилась медсестра с подносом, накрытым салфеткой.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — я ухожу.

Он отправился в Скотленд-ярд, подкрепившись по дороге кофе и яичницей с беконом. Фокс уже был на работе. Он появился в кабинете Аллейна как всегда спокойный, рассудительный, подтянутый и чрезвычайно опрятный. Фокс кратко изложил последние новости. Близких родственников у Джоббинса, похоже, не было, но хозяйка «Друга речника» слышала, как он упоминал о двоюродном брате, служившем начальником шлюза близ Марлоу. Рабочие сцены и служители были проверены и исключены из списка подозреваемых. По их словам, ежевечерний осмотр театра всегда проводился с особой тщательностью.

Бейли и Томпсон закончили снимать отпечатки в театре, но ничего значительного не обнаружили. Из гримерных также ничего интересного извлечь не удалось, если не считать записки, написанной Гарри Гроувом и адресованной Дестини Мед, которую та беззаботно сунула в коробку с гримом.

— Очень откровенная записка, — с неодобрительной миной заметил Фокс.

— О чем же он откровенничает?

— О сексе.

— Вот как. Для нас это интереса не представляет?

— В отношении расследования, никакого, мистер Аллейн.

— Как насчет комнаты Тревора?

— Он делит ее с Чарльзом Рэндомом. У мальчишки там куча комиксов с ужасами. Некоторые из них, американского производства, вполне попадают под закон об импорте детской литературы. В одном рассказывается о весьма мускулистой особи женского пола по имени Жах, на самом деле она вампир. Дама режет на части олимпийских чемпионов и всюду оставляет свой автограф, написанный кровью, — «Жах». На мальчика, видимо, эта выдумка произвела глубокое впечатление. Он намалевал «Жах» поперек зеркала в гримерной красной помадой, и мы обнаружили то же слово на зеркалах в туалете и на стене одной из лож наверху. Надпись на стене стереть пока не удалось.

— Поросенок несчастный.

— Хозяйка «Друга речника» полагает, что он плохо кончит, и во всем винит его мать. Где-то она права. Мамаша играет на электрогитаре в клубе со стриптизом, любит приложиться к бутылке, сына забирает из театра через раз, и мальчик болтается беспризорным. Так сказала миссис Дженси.

— Миссис?..

— Дженси. Хозяйка пивной. Славная женщина. Блюиты живут неподалеку от нее, где-то за улицей Табард.

— Что еще?

— Пальчики. Ничего сенсационного. Бейли взял несколько очень четких контрольных образцов из гримерных. Верх постамента заляпан отпечатками зрителей, наполовину стертыми уборщицами.

— Для нас ничего нет?

— Похоже, нет. Вполне разумно предположить, — со свойственной ему невозмутимостью и рассудительностью продолжал Фокс, — что, если мальчик хотел отомстить Джоббинсу и толкнул постамент, мы должны были обнаружить на нем два четких отпечатка ладоней. Ничего подобного, однако: сверкающая чистотой поверхность. На ковер, конечно, надежды нет. Наши ребята забрали загрязненную часть. Что-нибудь не так, мистер Аллейн?

— Все в порядке, Братец Лис, кроме слова «загрязненный».

— Я слишком сильно выразился? — удивленно осведомился Фокс.

— Наоборот, чертовски умеренно.

— Что ж, — сказал Фокс, подумав немного, — вы лучше меня разбираетесь в словах, конечно.

— Что отнюдь не дает мне права рассуждать как напыщенный идиот. Вам придется сделать несколько звонков. Кстати, вы завтракали? О, не рассказывайте. Уверен, хозяйка «Друга речника» накормила вас до отвала свежайшими яйцами.

— Миссис Дженси была столь любезна, что предложила мне позавтракать.

— В таком случае вот список актеров и администрации с телефонными номерами. Вы займетесь первой половиной, а я — второй. Попросите их, используя ваш прославленный такт, прийти в театр к одиннадцати часам. Думаю, Перегрин Джей уже их предупредил.

Однако Перегрин не предупредил Джереми, поскольку не предполагал, что Аллейн захочет его видеть. На звонок ответил Джереми. Перегрин заметил, как побелело лицо друга. «Невероятно, — подумал он, — держу пари, у него зрачки сузились». Его охватило неприятное тоскливое предчувствие, в котором он отказывался себе признаться.

— Да, конечно, обязательно, — сказал Джереми и положил трубку. — Они хотят, чтобы я тоже пришел в театр.

— Не понимаю зачем. Ведь тебя не было там вчера вечером.

— Не было. Я сидел дома, работал.

— Может быть, они хотят, чтобы ты проверил, все ли в порядке с перчатками.

Джереми едва заметно вздрогнул, легкое непроизвольное движение. Сжав губы и приподняв белесые брови, он произнес: «Возможно» — и вернулся к рабочему столу в другом конце комнаты.

Перегрин не без труда дозвонился до миссис Блюит; дама обрушилась на него с пространной тирадой, в которой очевидная расчетливость и непомерная алчность были лишь слегка замаскированы горестными волнениями о сыне. Она определенно страдала глубоким похмельем. Договорившись о встрече, Перегрин передал ей мнение врачей и заверил, что для мальчика будет сделано все возможное.

— Они напали на след мерзавца?

— Возможно, это был несчастный случай, миссис Блюит.

— В таком случае администрация несет полную ответственность, имейте в виду.

На том разговор закончился.

Перегрин обернулся к Джереми. Тот склонился над столом, но, по всей видимости, не работал.

— С тобой все в порядке, Джер?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты неважно выглядишь.

— На себя посмотри, ты выглядишь не лучше.

— Согласен.

Перегрин помолчал немного и спросил:

— Когда ты поедешь в театр?

— Мне велено явиться к одиннадцати.

— Я отправлюсь пораньше. Аллейн займет наш кабинет, актеры же могут сидеть в фойе бельэтажа или разойтись по гримерным.

— Их, возможно, запрут, — сказал Джереми.

— Кого? Актеров?

— Гримерные, болван.

— Они могут так сделать, хотя и совершенно непонятно зачем. Как они говорят, таков порядок.

Джереми не ответил. Перегрин заметил, как он провел рукой по губам и на секунду закрыл глаза. Затем он вновь склонился над работой. Он обтачивал кусок бальсового дерева бритвой, насаженной на ручку. Рука Джереми дрогнула, лезвие соскочило. Перегрин невольно вскрикнул. Джереми резко развернулся на стуле.

— Сделай мне одолжение, Перри, вали отсюда.

— Ладно. До скорого.

Перегрин, встревоженный и обеспокоенный, вышел на пустынную улицу. По выходным жизнь в их районе замирала. Воскресную тишину настойчиво тревожили лишь звучавшие вразнобой церковные колокола.

До одиннадцати часов делать было нечего. «Не пойти в ли в церковь? — подумал Перегрин, но отсутствие привычки к посещению церквей помешало осуществить эту мысль. — Ума не приложу, что со мной происходит. Я привык принимать решения, находить выход из любой ситуации». Но сейчас решения принимали за него и ситуация вышла из-под контроля Перегрина; не мог же он относиться к суперинтенданту Аллейну как к взбунтовавшемуся актеру.

«Я знаю, что сделаю, — подумал Перегрин. — У меня в запасе два часа, я пойду пешком, как какой-нибудь герой Филдинга или Диккенса. Пойду на север, туда, где Хэмстед и Эмили. Если натру мозоли, сяду в автобус или спущусь в метро, а если время будет поджимать, возьму такси. И мы с Эмили вместе поедем в «Дельфин».

Приняв решение, он воспрял духом. Перейдя мост Черных братьев, он пошел по Блумсберри к Мэрилбоуну и Майдавейл. Его мысли были заняты Эмили, «Дельфином» и Джереми Джонсом.

2

У Гертруды Брейси была особая манера: она бросала острый пронзительный взгляд на собеседника и через секунду отворачивалась, резко дергая головой. В результате ее визави испытывал чувство неловкости, подозревая, что за манерами дамы скрывается не столько суетливость и непоседливость, сколько глубокое недовольство окружающими. Она то и дело улыбалась с вызывающим видом и за словом в карман не лезла. Аллейн, привыкший не доверять первым впечатлениям, предположил, что мисс Брейси из тех, кто любит сводить счеты.

Подтверждение своему мнению он обнаружил в поведении ее коллег. Актеры, собравшиеся воскресным утром в «Дельфине», расположились в кабинете администрации с уверенностью и раскованностью, свойственными людям их профессии, однако в их глазах мелькало беспокойство, а в великолепно поставленных голосах проскальзывали скорбные нотки. Настороженность была особенно заметна в Дестини Мед, поскольку та не брала на себя труд ее скрывать. Закутанная в меха, в перчатках чуть ли не до плеч, она сидела откинувшись в кресле и время от времени посматривала на Гарри Гроува, который, поймав ее взгляд, широко улыбался в ответ. Когда Аллейн принялся допрашивать мисс Брейси, Дестини Мед и Гарри Гроув снова переглянулись: она — со значением приподняв брови, он — явно забавляясь в предвкушении скандала.

Маркус Найт выглядел так, словно ему нанесли непростительное оскорбление, и в то же время он, по-видимому, опасался, что мисс Брейси может зайти слишком далеко в своих высказываниях на щекотливые темы.

Чарльз Рэндом наблюдал за ней с выражением тревоги и неодобрения, а Эмили Данн — с очевидным огорчением. Уинтера Мориса, казалось, раздирали противоречия: в смятение чувств вторгались деловые соображения. Он глянул на мисс Брейси так, словно она помешала ему производить невероятно важные вычисления. Перегрин, сидевший рядом с Эмили, уставился на собственные сцепленные пальцы, время от времени поглядывая на соседку. Он внимательно слушал вопросы Аллейна и ответы Гертруды. Джереми Джонс, устроившийся несколько поодаль остальных, сидел выпрямившись, словно аршин проглотил, и не сводил глаз со старшего инспектора.

Общей чертой у всех этих людей была смертельная бледность, очевидная у мужчин и предполагаемая у женщин.

Аллейн кратко и последовательно изложил события минувшей ночи, уточнил у всех по очереди, когда они покинули театр накануне вечером, и принялся за выяснения их дальнейших передвижений, начав с мисс Брейси. Ее ответы и вызвали те реакции, о которых было сказано выше.

— Мисс Брейси, полагаю, вы и мистер Найт вместе уходили из театра. Верно?

Оба кивнули.

— И вы вышли через зал, не через служебный вход?

— Нам Перри так посоветовал, — сказал Маркус Найт.

— В переулке у служебного входа стояли лужи, — пояснила мисс Брейси.

— И вы вместе вышли через парадную дверь?

— Нет, — хором откликнулись они, и мисс Брейси добавила: — Мистер Найт зашел в кабинет администрации.

Произнося эти слова, она обошлась без фырканья, но ее интонация определенно предполагала, что тут есть над чем посмеяться.

— Я заглянул к администрации по делу, — высокомерно заявил Найт.

— Вы пришли сюда, в этот кабинет, чтобы переговорить с мистером Морисом?

— Да, — сказал Уинтер Морис.

Найт медленно и с достоинством кивнул.

— Значит, поднимаясь наверх, вы прошли мимо Джоббинса?

— Я… ах да. Он стоял на площадке под сейфом с реликвиями.

— Я тоже видела его наверху, — подтвердила мисс Брейси.

— Как он был одет?

— Как обычно, — ответили они в один голос, явно удивившись вопросу. — В форму.

— Мисс Брейси, как вы вышли из театра?

— Через маленькую дверь главного входа. Я открыла ее и захлопнула за собой.

— Вы заперли ее?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Собственно говоря, я… я открыла ее еще раз.

— Зачем?

— Я хотела узнать время, — ответила она, определенно испытывая неловкость. — В фойе висят часы.

— Джоббинс закрыл эту дверь на задвижку и опустил решетку, после того как все ушли, — вставил Уинтер Морис.

— Во сколько это было?

— Примерно десятью минутами позже. Мы с Марко… с мистером Найтом выпили по стаканчику и вместе вышли. Джоббинс шел следом за нами, и я слышал, как он гремел решеткой и задвижками… Боже! — вдруг воскликнул Морис.

— Да?

— Сигнализация! Он включал ее, после того как запирал дверь. Почему она не сработала?

— Потому что кто-то ее заранее отключил.

— Господи!

— Давайте вернемся к Джоббинсу. Как он был одет, когда вы уходили?

— Я не видел его, когда мы спускались по лестнице, — ответил Морис тоном человека, чье терпение долго, но тщетно испытывают. — Возможно, он зашел в туалет. Я крикнул ему «до свидания», и он откликнулся сверху. Мы постояли немного под портиком, и тогда я услышал, как он запирает дверь.

— Когда вы, мистер Джей, увидели его примерно десятью минутами позже, на нем были пальто и шлепанцы?

— Да, — сказал Перегрин.

— Спасибо. Как вы добрались до дома, мисс Брейси?

У нее был мини-автомобиль, который она поставила на площадке, очищенной от развалин. Между пивной и театром.

— Были там еще машины, принадлежавшие вашим коллегам?

— Естественно, — сказала Гертруда. — Я же первая уходила.

— Вы узнали их?

— О да, думаю, узнала. Там были и другие, незнакомые мне машины, но… я видела… — она обернулась к Найту и произнесла снисходительно-дружелюбным тоном: — Твою машину, Маркус.

— Какой марки машина мистера Найта?

— Понятия не имею. Какой, Маркус?

— «Ягуар», дорогая.

— А другие машины? — настаивал Аллейн.

— Но я и в самом деле не помню. Кажется, я заметила твою машину, Чарльз, — сказала мисс Брейси, взглянув на Рэндома. — Да, точно, я видела ее, потому что она уж слишком бросается в глаза.

— Какой марки?

— Понятия не имею.

— Старый-престарый скоростной спортивный «моррис», — пояснил Рэндом. — Выкрашенный в ярко-красный цвет.

— А машина мисс Мед была там?

Дестини Мед широко раскрыла глаза, подняла руку в элегантной перчатке, стянутой браслетами, и медленно покачала головой. Жест должен был означать безмерное изумление. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, Гертруда Брейси, издав короткий презрительный смешок, сказала:

— Ах, эта, ну конечно, была. Весь из себя шикарный автомобиль, стоявший прямо под портиком, словно его подали для особы королевских кровей.

На Дестини она не смотрела.

— Дестини нанимает машину, не правда ли, радость моя? — вмешался Гарри Гроув. Его легкий развязный тон, свидетельствовавший о близости к примадонне, вызвал немедленную реакцию у Маркуса Найта и Гертруды Брейси: оба свирепо уставились в пространство.

— А другие машины, мисс Брейси? Например, автомобиль мистера Мориса там был?

— Не помню. Я не разглядывала машины специально и вообще не обратила на них внимания.

— Мой автомобиль был там, — сказал Уинтер Морис. — Я оставил его за театром в довольно темном месте.

— Когда вы уходили, мистер Морис, оставались ли перед театром другие машины, кроме вашей и мистера Найта?

— Не знаю. Возможно, были. Ты не помнишь, Марко?

— Нет, — вяло и несколько уклончиво отозвался Найт. — По крайней мере, не помню. Ты ведь сам сказал, было темно.

— Мне показалось, что я видел твой «мини», Герти, — сказал Морис, — но, видимо, мне только показалось. Ты ведь уехала до нас.

Гертруда Брейси метнула на Аллейна сердитый взгляд.

— Я не могу поклясться в точности своих слов, — повысила она голос. — Я не обратила внимания на машины, у меня… — она резко взмахнула руками, — …голова была другим занята.

— Насколько мне известно, — продолжал Аллейн, — автомобилей мисс Данн и мистера Джея не было перед театром?

— Верно, — ответила Эмили. — У меня вообще нет машины.

— А я свою оставил дома, — сказал Перегрин.

— Где она стояла, пока мистер Джонс не взял ее? — словно невзначай спросил Аллейн.

— Я не брал машины, — возразил Джереми. — Я был дома, работал весь вечер.

— Один?

— Абсолютно.

— Что касается машин, то осталось лишь выяснить про автомобиль мистера Гроува. Вы, случайно, не обратили внимания на машину мистера Гроува, мисс Брейси?

— О да! — громко сказала Гертруда, в привычной манере окинув инспектора быстрым неодобрительным взглядом. — Я видела ее.

— Какой она марки?

— «Пантера-55», — не задумываясь ответила Гертруда. — Открытый спортивный автомобиль.

— Вам, похоже, хорошо знакома эта машина, — непринужденным тоном заметил Аллейн.

— Знакома? О да, — с язвительной усмешкой повторила мисс Брейси. — Она мне знакома. Или, точнее, была знакома.

— Вы, кажется, невысокого мнения о «пантере» мистера Гроува?

— Машина тут ни при чем.

— Дорогая, какое богатство оттенков в твоей речи, — сказал Гарри Гроув. — Ты, случайно, не училась в Королевской академии драматического искусства?

Дестини Мед разразилась серебристым смехом, но посреди прославленного стаккато осеклась, проглотив половину. Морис сдержанно фыркнул.

— Вы не находите, что сейчас не время разыгрывать комедию? — нарочито тихо вопросил Маркус Найт.

— Конечно, — подхватил Гроув. — Совершенно с тобой согласен. Но ты скажешь нам, когда пора начинать?

— Если меня будут публично оскорблять… — взяла высокую ноту мисс Брейси.

— Послушайте, — решительно вмешался Перегрин, — не забывайте, пожалуйста, что мы присутствуем при полицейском расследовании по делу, которое может оказаться убийством.

Все посмотрели на него так, словно он сказал чудовищную грубость.

— Мистер Аллейн, — продолжал Перегрин, — решил на первом этапе следствия созвать нас вместе, всех, кто был вчера в театре и ушел незадолго или сразу после случившегося несчастья. Я правильно вас понял? — обратился он к Аллейну.

— Совершенно правильно, — подтвердил Аллейн, испытывая разочарование оттого, что Перегрин, вероятно руководствуясь самыми благими намерениями, подавил в зародыше начинавшуюся свару, которая могла оказаться весьма полезной следствию. Теперь придется искать другие подходы.

— Эта встреча, — продолжал суперинтендант, — при удачном исходе должна избавить вас от дополнительных проверок и перепроверок и сократить время вашего общения с полицией. Альтернативой ей является разговор с каждым по отдельности, пока остальные дожидаются в фойе.

Наступила короткая пауза, нарушенная Уинтером Морисом.

— Вполне разумно, — сказал Морис под одобрительное бормотание труппы. — Сейчас не время демонстрировать темперамент, ребята. Соберитесь.

Аллейн готов был треснуть его по голове.

— Совершенно справедливо, — сказал он. — Продолжим? Думаю, вы все поняли, зачем я расспрашивал о машинах. Очень важно выяснить, когда и в какой очередности вы покинули театр и мог ли кто-нибудь из вас вернуться в интересующее нас время. Да, мисс Мед?

— Я не хотела бы встревать, — сказала Дестини. Прикусив нижнюю губу, она беспомощно взирала на Аллейна. — Но… я не совсем понимаю.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Можно? Видите ли, все говорят, что Тревор, известный своим отвратительным характером, украл реликвии, а потом убил бедного Джоббинса. Я знаю, что этот ужасный мальчишка способен на многое. Конечно, никогда нельзя сказать наверняка, но если дело обстоит таким образом, то какая разница, когда мы уходили и на каких машинах уезжали?

Аллейн ответил, тщательно подбирая слова, что пока выводы делать рано и следует хорошенько во всем разобраться, но он надеется, его поймут правильно и воспользуются возможностью доказать, что их не было в театре между одиннадцатью часами, когда Перегрин и Эмили ушли из театра, и пятью минутами первого, когда Хокинс выскочил на улицу, громко крича об убийстве.

— А пока, — продолжал Аллейн, — мы уяснили лишь тот факт, что, когда мисс Брейси вышла из театра, все остальные были еще там.

— Только не я, — подал голос Джереми. — Я же сказал вам, я был дома.

— Да, вы так сказали, — согласился Аллейн. — Было бы неплохо, если бы кто-нибудь подтвердил ваше заявление. Вам никто не звонил с одиннадцати до двенадцати вечера?

— Если и звонили, то я не помню.

— Понятно, — сказал Аллейн.

Он вновь принялся уточнять очередность, в какой актеры покидали театр, пока не было твердо установлено, что вслед за Гертрудой и Маркусом вышел Чарльз Рэндом и отправился в бар, находившийся неподалеку от дома, где Рэндом снимал квартиру на время работы в «Дельфине». Он, как обычно, поужинал там. За Чарльзом последовала Дестини Мед с друзьями, все они вышли через служебный вход и около часа провели в «Братишке дельфина», откуда поехали домой к Дестини. Там к ним присоединились еще полдюжины гостей, с которыми Дестини была почти незнакома, а также Гарри Гроув, вышедший из театра вместе с ними, но по просьбе Дестини ездивший к себе в Кэнонбери за гитарой. Оказывается, Гарри Гроув был известен как сочинитель песен, в которых он, — Дестини явно цитировала кого-то, — в таких выражениях прославляет всякого рода олимпийцев, что им лучше бы больше не спускаться с Парнаса на землю.

— Какая потеря для ночных клубов, — сказал Маркус Найт, ни к кому конкретно не обращаясь. — И зачем рваться на сцену при таких возможностях заработать.

— Уверяю тебя, дорогой Марко, — подхватил Гроув, — что только цензура стоит между мною и огромным состоянием.

— После окончания спектакля, — продолжал Аллейн, — кто-нибудь из вас видел или говорил с Тревором?

— Я, естественно, — отозвался Чарльз Рэндом. Его порывистость и застенчивость не слишком сочетались с мужественным обликом, но назвать такую манеру женственной было бы преувеличением. — Я делил с ним гримерную. Не хочу показаться последней скотиной, но только падение с высоты двадцати футов может заставить его замолчать.

— Он малевал на зеркале?

— Нет, — удивился Рэндом. — Что малевал? Лозунги?

— Не совсем. Слово «жах». Красной помадой. — Он то и дело вопит: «Жах!» Наберет полную грудь воздуха и орет. Наверное, из комиксов понабрался.

— Он говорил когда-нибудь о реликвиях?

— Говорил, — неохотно отвечал Рэндом. — Он любит болтать языком про то, как любой дурак может проникнуть в сейф и… Ну да это к делу не относится.

— И все-таки расскажите поподробнее.

— Он просто выпендривался, но часто повторял, что любой, у кого есть мозги, может разгадать шифр.

— И делал вид, что он-то уж его разгадал?

— Ну, в общем, да.

— А он, случайно, не выдал вам эту великую тайну?

Рэндом, кровь с молоком, слегка побледнел.

— Нет, — сказал он. — Но если бы даже и выдал, я бы все равно не обратил внимания. Я ни за что не поверю, что Тревор знал шифр.

— Но ты, милый Чарльз, должен был знать, не так ли? — произнесла Дестини с милостивой снисходительностью звезды к исполнителю эпизодических ролей. — Ты постоянно носишься с этими дурацкими головоломками из журналов для умников. Так что шифр как раз по твоей части.

Замечание Дестини вызвало всеобщее замешательство, наступила тишина.

— Помнится, — обратился Аллейн к Уинтеру Морису, — я рекомендовал вам заменить ключевое слово и сделать его менее очевидным. Вы последовали моему совету?

Уинтер Морис поднял брови, покачал головой и взмахнул руками.

— Я все время собирался это сделать. А потом мы узнали, что реликвии скоро увезут… Ну знаете, как это бывает. — Он на секунду закрыл лицо руками. — Как это бывает, — повторил он, и всем стало не по себе.

— В то утро, когда устанавливали сейф, — продолжал Аллейн, — в театре, кроме вас и мальчика, присутствовали все те, кто находится сейчас здесь, за исключением мисс Брейси, мистера Рэндома и мистера Гроува. Так, мисс Брейси?

— О да, — язвительно отозвалась Гертруда. Реакция, на которую старший инспектор и рассчитывал. — Должны были делать снимки. Меня не позвали.

— Дорогая, всего две фотографии, — сказал Морис. — Дестини и Марко с перчаткой. Ты же знаешь!

— Конечно, конечно.

— А мальчишка подвернулся под руку, вот они его и взяли.

— Я вдруг вспомнил, что Тревор наплел газетчикам, — вставил Гарри Гроув. — Мол, когда я гляжу на перчатку, мне прямо-таки хочется заплакать.

— Как же так? — вдруг воззвал к присутствующим Маркус Найт. — Разве мальчик не находится в критическом состоянии и не может в любую минуту умереть? Или я ошибаюсь мистер… э-э… суперинтендант… э-э… Аллейн?

— Его жизнь по-прежнему в опасности, — подтвердил Аллейн.

— Спасибо. У кого-нибудь сохранилось еще желание острить по поводу мальчика? — осведомился Найт. — Или фонтан веселья наконец иссяк?

— Если ты имеешь в виду меня, — подхватил Гроув, нисколько не обидевшись, — то я заткнул свой фонтан. Больше никаких шуток.

Маркус Найт молча сложил руки на груди.

— Мисс Мед, мисс Данн, мистер Найт, мистер Джей и мистер Джонс… и мальчик, конечно, — все присутствовали при обсуждении кода замка, — сказал Аллейн. — Как я понимаю, речь о замке зашла не впервые. Сейф к тому времени уже несколько дней как был установлен, и его надежность наверняка была предметом дискуссий. Вы слыхали от мистера Мориса, что у замка пятизначный код, основанный на ключевом и очень простом слове. Мистер Морис также говорил, пока я не перебил его, что ключевое слово, предложенное мистером Кондукисом, само напрашивается для замка этого сейфа. Кто-нибудь из вас размышлял о том, какое это слово? Или делился своими соображениями?

Наступило продолжительное молчание.

— Естественно, мы обсуждали код, — скорбным тоном произнесла Дестини Мед. — Мужчины вообще разбираются в таких вещах. Буквы и цифры, и цифр меньше, чем букв, и все такое. Но ни у кого из нас и в мыслях не было что-нибудь сделать, я уверена. Правда, все думали…

— О чем все думали… — начал Маркус Найт, но Дестини холодно взглянула на него и сказала:

— Пожалуйста, не перебивай, Марко. У тебя такая ужасная привычка — перебивать. Пожалуйста.

— Боже! — произнес Найт. Он был неподвижен и грозен, как неразорвавшаяся бомба.

— Все думали, — продолжала Дестини, глядя на Аллейна широко раскрытыми глазами, — что этим простым словом должна быть «перчатка»[23]. Но насколько я знаю, шифра так никто и не вычислил.

Гарри Гроув громко расхохотался.

— Дорогая, ты неподражаема! — Он поднес к губам ее руку в перчатке и поцеловал, затем сдвинул перчатку пониже и поцеловал внутреннюю сторону запястья, а затем заявил присутствующим, что не променяет Дестини на всех клоунов на свете.

Гертруда Брейси, сидевшая нога на ногу, резким движением поменяла ноги местами. Маркус Найт поднялся, повернулся к стене и с пугающим безразличием принялся разглядывать рисунок в рамке, изображавший «Дельфин» во времена Адольфуса Руби. На его шее под побагровевшей щекой учащенно бился пульс.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Вы все думали, что «перчатка» подходящее слово. Так оно и было на самом деле. Кто-нибудь разгадал код и вычислил цифровую комбинацию?

— Тише, мыши, кот на крыше! — весело крикнул Гарри Гроув.

— Вы преувеличиваете, — немедленно возразил Аллейн. — Если, конечно, учитывая смехотворность предпринятых мер безопасности, вы не сплотились в банду грабителей. Если кто-нибудь разгадал комбинацию, то этот человек наверняка не удержался бы и поделился открытием с другими. Не так ли, мистер Рэндом?

Чарльз Рэндом сначала откликнулся междометием. Затем он быстро взглянул на Аллейна, помолчал, а потом разразился скороговоркой:

— Честно говоря, я догадался. Меня всегда интересовали всякие коды и шифры, и я слышал, как все кругом болтают о замке сейфа и о том, что ключевым словом должна быть «перчатка». Мне приходилось подолгу ждать выхода на сцену, сидя в гримерной, вот я и развлекался расшифровкой. Я подумал, что шифр может быть одним из тех, когда пишут три ряда цифр от 1 до 0, а под ними буквы в алфавитном порядке, а потом вместо букв в ключевом слове подставляют цифры. Каждой букве соответствуют две или три цифры.

— Все правильно. И что у вас получилось?

— 72525 или, если алфавит был написан в обратном порядке, 49696.

А если алфавит писали под первым рядом цифр в обычном порядке, под вторым — в обратном, а под третьим — опять в обычном?

— Тогда 42596, что кажется более правдоподобным, потому что в этой комбинации нет повторяющихся цифр.

— Как ты все это запомнил! — воскликнула Дестини и обвела взглядом остальных актеров. — Ну разве не удивительно! Я не могу запомнить ни один телефонный номер, даже свой собственный.

Уинтер Морис развел руками и посмотрел на Аллейна.

— Но конечно, — сказал Рэндом, — в таком коде может быть множество комбинаций, и, возможно, мои догадки ошибочны.

— Скажите, вы и мальчик играете в одних и тех же сценах? Помнится, что так оно и есть.

— Да, — хором подтвердили Перегрин и Рэндом, а последний добавил: — Я не оставлял никаких записок в гримерной, Тревору нечего было прочесть. Он пытался выпытать у меня шифр, но я полагал, что ему ни в коем случае не стоит его знать.

— А вы кому-нибудь рассказывали о своих вычислениях?

— Нет, — ответил Рэндом, глядя прямо перед собой. — Я ни с кем не обсуждал код. — Он посмотрел на своих коллег. — Вы все можете подтвердить.

— Ну и дела! — воскликнула Гертруда Брейси и рассмеялась.

— Разумное решение, — пробормотал Аллейн, и Рэндом взглянул на него.

— Мне кажется… — с беспокойством начал он.

— Вы что-то еще хотите мне сказать?

Последовавшую паузу заполнила Дестини.

— Нет, вы должны согласиться, что Чарльз у нас ужасно умный! — произнесла она с видом человека, сделавшего потрясающее открытие.

— Возможно, нет необходимости обращать на это ваше внимание, но если бы я попытался украсть реликвии, то не сказал бы вам то, что сказал, и уж тем более то, что собираюсь сказать, — продолжил Рэндом.

Следующую паузу нарушил инспектор Фокс, который, сидя у дверей, вел себя так тихо, что о его присутствии успели позабыть.

— Разумное замечание.

— Спасибо, — вздрогнув, ответил Рэндом.

— И что же вы собираетесь сказать мне, мистер Рэндом? — спросил Аллейн.

— А то, что какой бы комбинация ни была, Тревор ее не знал. Он вовсе не такой шустрый, как кажется. Он блефовал. Когда он опять завелся про то, какая ерунда этот шифр, я разозлился — мальчик страшно надоедлив — и пообещал, что дам ему фунт, если он скажет мне комбинацию. Ну и все, что он мог ответить, было «ой-ей-ей, меня так просто не проведешь» и так далее. — В подражание Тревору Рэндом слегка приподнял одно плечо и говорил гнусавым голосом. — Он постоянно лез в мои ящик с гримом и доводил меня этим до бешенства. Однажды я здорово рассвирепел и… ну, это к делу не относится… но я начал трясти его, и он выпалил номер — 55531. И тут нас позвали на сцену.

— Когда это было?

— Позавчера. — Рэндом повернулся к мисс Брейси. — Комната Герти рядом с моей. Думаю, она слышала шум.

— Конечно, слышала. Вопли за стенкой не слишком помогают вжиться в роль, по крайней мере мне.

— В ее безумии есть Метод. Или безумие в Методе? — спросил Гарри Гроув.

— Хватит, Гарри.

— Хорошо, Перри, не сердись.

— Вы только что утверждали, мистер Рэндом, — продолжил Аллейн, — что мальчик не знал комбинации.

— Не знал. Он назвал не то число, — торопливо пояснил Рэндом.

— Но почему ты так уверен, что число неправильное? — вмешалась Дестини Мед.

— Это номер телефона «Дельфина», дорогая, — улыбнулся Гроув. — 55531. Вспомнила?

— Разве? Ах да. Ну конечно.

— Он был испуган и выпалил первое, что пришло ему в голову, — проворчал Рэндом.

— Вы действительно напугали его? — спросил Аллейн.

— Да, устроил ему маленький ужастик. Если бы он знал, он сказал бы. — И Рэндом громко добавил: — Тревор не знал комбинации и не мог открыть замок.

— Он все время приставал ко мне, чтобы я дал ему подсказку, — произнес Уинтер Морис. — Стоит ли говорить, что я этого не сделал.

— Вот именно, — подхватил Рэндом.

— Не понимаю, почему ты так уверен, Чарли, — вмешался Перегрин. — Он мог просто дурачить тебя.

— Если бы он знал комбинацию и собирался совершить кражу, — изрек Найт, вновь усаживаясь в кресло, — он наверняка не сказал бы тебе правильное число.

Заявление Найта было встречено одобрительным гулом.

— И вообще, — заметил Гроув, — ты не можешь быть уверен, Чарльз, что ты сам правильно угадал комбинацию и даже тип кода. Или можешь? — усмехнулся Гарри. — А ты не пытался проверить, Чарльз? Может, ты немножко подправил замочек? До того, как в сейф положили реликвии?

Рэндом глянул на Гроува так, словно собирался ударить его. Поджав губы, он помолчал некоторое время, а потом заговорил, обращаясь исключительно к Аллейну.

— Я не верю, что Тревор открыл сейф, и, следовательно, я абсолютно уверен, что он не убивал Джоббинса. — С вызывающим видом он пожал плечами.

— Надеюсь, ты понимаешь, что следует из твоих слов, Чарльз? — спросил Уинтер Морис.

— Понимаю.

— Тогда я должен признать, что у тебя странное представление о лояльности по отношению к твоим коллегам.

— Одно с другим не связано.

— Не связано! — воскликнул Морис и с беспокойством посмотрел на Аллейна.

Суперинтендант никак не отреагировал на реплику администратора. Он молчал, положив руки на стол и сцепив пальцы.

Великолепный голос Маркуса Найта нарушил тишину.

— Может, я очень тупой, — тут все присутствовавшие повернули к нему головы, — но я не понимаю, куда нас может завести признание Чарльза. Если будет доказано, что мальчик не покидал театра и что все двери были заперты, а ключ от служебного входа был только у Хокинса, то откуда, черт побери, мог взяться третий человек?

— Возможно, кто-нибудь из зрителей остался? — осенило Дестини. — Ну знаете, как это бывает? Притаился?

— Билетеры, служители, Джоббинс и бригада рабочих сцены после каждого спектакля проверяют все закоулки в зале и за кулисами, — сказал Перегрин.

— Ну тогда, может, убийца — Хокинс? — продолжала Дестини, словно обсуждая детективный сериал. — Об этом вы не подумали? — обратилась она к Аллейну, который счел за благо не отвечать.

— Ну, я не знаю, — не унималась Дестини. — Кто мог это сделать, если не Тревор? Вот о чем нам надо спросить себя. Я уверена, хотя и не знаю почему, и говорите что хотите, но самое главное — мотив… — Она умолкла и с обворожительной гримасой взглянула на Гарри Гроува. — Только не смейся, это лишь предположение… Мало ли что бывает… Почему бы не предположить, что преступник — мистер Кондукис.

— Моя дорогая девочка…

— Дестини, честное слово!

— Ради бога, радость моя!..

— Я понимаю, это звучит глупо, — сказала Дестини, — но других предположений, кажется, нет, а он был в театре.

3

Тишина, наступившая после высказывания Дестини, была столь глубокой, что Аллейн услышал скрип карандаша по бумаге, которым Фокс делал пометки.

— Вы хотите сказать, мисс Мед, что мистер Кондукис был в зале? — спросил суперинтендант. — Не за кулисами?

— Именно, в зале. В верхней директорской ложе. Я заметила его при первом же выходе на сцену. Чарльз, я ведь шепнула тебе, когда ты поддерживал меня. «Явление Господне, — сказала я, — в директорской ложе».

— Мистер Морис, вы знали, что мистер Кондукис в зале?

— Нет, но директорская ложа всегда в его распоряжении, — сказал Морис. — Он пользуется ей, когда захочет. Присылает друзей и, насколько мне известно, иногда сам приходит, потихоньку проскальзывая в зал. Он не желает, чтобы мы знали о его визитах. Не любит шума.

— Значит, никто не видел, как он пришел и ушел?

— Насколько я знаю, никто.

— Я полагала, что наш таинственный мистер В. Х. пользуется особой благосклонностью патрона, — громко произнесла Гертруда Брейси. — Прямо-таки шекспировский мотив. Возможно, он прольет свет на ситуацию.

— Моя милая Герти, — весело отозвался Гарри Гроув, — все-таки тебе следует удерживать свою буйную фантазию в границах разума. Мисс Брейси, — сказал он, обращаясь к Аллей ну, — видимо, намекает на тот несомненный факт, что мистер Кондукис весьма любезно порекомендовал меня администрации театра. Я оказал ему услугу когда-то, и он был настолько мил, что отблагодарил меня. Герти, дорогая, я понятия не имел о том, что он в зале, пока ты не прошипела эту новость, склонив голову на грудь короля дельфинов в конце первого акта.

— Мистер Найт, — спросил Аллейн, — вы знали, что мистер Кондукис в ложе?

Глядя прямо перед собой и четко выговаривая слова, словно он намеревался оскорбить кого-то, Найт произнес: «Это стало очевидным».

Дестини Мед, также не поворачивая головы ни вправо, ни влево и старательно артикулируя, заметила: «Чем меньше об этом будут говорить, тем лучше».

— Несомненно, — свирепо подтвердил Найт.

Дестини рассмеялась.

— Да, но… — начал Уинтер Морис и осекся. — Впрочем, неважно. Продолжайте.

— В любом случае все это совершенно не имеет значения, — с раздражением произнес Джереми Джонс. Он так долго молчал, что звук его голоса вызвал некоторое замешательство.

Аллейн поднялся во весь свой немалый рост и вышел на середину комнаты.

— Думаю, наша встреча не прошла даром, мы с вами вместе выяснили что могли. Сейчас мистер Фокс прочтет вам свои заметки. Если кто-то захочет внести поправки, не стесняйтесь.

Фокс по-домашнему уютным голосом прочел то, что записал, и не услышал никаких возражений. Когда он закончил, Аллейн обратился к Перегрину:

— Наверное, вы хотели бы сделать объявление для труппы?

— Можно? — поднялся Перегрин. — Спасибо.

Аллейн и Фокс отошли в дальний угол кабинета для короткого совещания. Актеры, не обращая более никакого внимания на полицейских, все как один повернулись к Перегрину, который объяснил им, что роль Тревора передана дублеру и сцены с ним будут репетироваться завтра утром.

— Все, занятые в этих сценах, пожалуйста, завтра к десяти часам, — сказал Перегрин. — И еще одно: пресса. Мы должны быть с ними очень осторожными, не так ли, Уинти?

К Уинтеру Морису немедленно вернулась уверенность профессионала, знающего, как разговаривать с актерами, чтобы их не обидеть. Он спросил их, не хотят же они в самом деле, чтобы в прессе появились порочащие театр статьи. Несомненно, к ним станут приставать с расспросами. Ему самому постоянно звонят. Направляющая линия поведения такова: мы скорбим о потере, но комментариев не будет.

— Вы все ушли, — разъяснял Морис. — Вас здесь не было. Вы, конечно, слышали о случившемся, но никаких предположений высказать не можете. — Тут все посмотрели на Дестини.

Он продолжал в том же духе, пока не стало ясно, что этот умный и в сущности очень добрый человек не сможет, как ни старается, остановиться вовремя и пустится в деловитые рассуждения о том, что катастрофа, при условии разумного поведения труппы и администрации, с точки зрения кассовых сборов может обернуться своей противоположностью. «Но нам это не нужно», — поспешно добавил он, смутился сам и поверг в смущение большинство своих слушателей. Только Гарри Гроув, как всегда, хихикнул.

— Как все, однако, замечательно складывается, — сказал он. — Лучше не придумаешь. Нам не хватало только кровавого убийства, чтобы поднять сборы, а малютка Тревор пусть лежит в больнице, сколько ему влезет. Великолепно.

С этими словами он обнял Дестини Мед за плечи. Примадонна с мягкой укоризной взглянула на него, похлопала по пальцам и освободилась из объятий.

— Дорогой, ты плохо себя ведешь, — сказала она и пошла прочь. Поймав злобный взгляд Герти Брейси, Дестини произнесла с очаровательной любезностью: — Не правда ли, он такой ужасный?

Мисс Брейси не нашлась, что ответить.

— Похоже, я впал в немилость у Его величества, — намеренно громким шепотом сказал Гроув. — Великий король дельфинов вот-вот взорвется.

Найт пересек кабинет и вплотную подошел к Гроуву, который был на три дюйма ниже. Аллейну припомнилась сцена из пьесы Перегрина, в которой великий поэт вот так же стоял вплотную к светскому денди, в то время как «смуглая леди», существо намного более хитроумное, чем актриса, столь красочно воплощавшая ее образ, затаившись, наблюдала за соперниками.

— Вы, — надменно начал Маркус Найт, — самая отвратительная личность — я не могу оказать вам честь и назвать вас актером, — с которой мне когда-либо приходилось вместе выходить на сцену, о чем я глубоко сожалею.

— Что ж, — добродушно заметил Гроув, — почему бы не возглавить список отверженных. Ведь попасть в список приближенных у меня перспектив нет. В отличие от вас, мистер Найт. — Он широко улыбнулся Дестини. — Ну да ничего, вы обязательно станете сэром Найтом еще до того, как окончится столетие.

— Гарри, — сказал Перегрин, — я устал просить тебя об извинениях за крайне непрофессиональное поведение, и мне начинает казаться, что ты, в конце концов, всего лишь любитель. Будь добр, подожди в фойе, пока мистер Аллейн не вызовет тебя. И никаких возражений. Вон.

Гарри посмотрел на Дестини, скорчил горестную гримасу и вышел.

— Мне очень жаль, что вы стали свидетелем этой маленькой ссоры, — пробормотал Перегрин, обращаясь к Аллейну. — Мы закончили. Что теперь?

— Женщины и Рэндом могут идти, остальные мужчины пусть подождут на площадке.

— Я тоже?

— Если вы не против.

— Конечно, нет.

— Вы будете как бы сдерживающим началом.

— Сдерживающим реакции?

— Ну….

— Хорошо, — сказал Перегрин. — С кого начнем?

— Минутку. — Аллейн повернулся к группе актеров. — Будьте любезны пройти в фойе бельэтажа. Мистер Джей объяснит вам, в чем дело.

Перегрин вывел актеров в фойе.

Они стали кучкой у закрытого бара, и каждый старался не смотреть в сторону балкона. С нижней из трех ступенек, ведущих к фойе, и с того места, где лежал Джоббинс, убрали ковер. Полицейские застелили оголенный пол брезентом. Стальные дверцы сейфа, расположенного в стене над площадкой, были закрыты. Площадку от стены отделяли три ступеньки и узкая полоса пола, где соединялись две половины фойе бельэтажа, в каждую из них вела отдельная дверь.

— Я не пойду по этой лестнице, — сказала Дестини Мед.

— Мы можем пройти вдоль стены к другому пролету, — предложила Эмили.

— Мне все равно придется ступить на площадку. Я не могу. Гарри! — Она обернулась, не сомневаясь, как обычно, что нужный ей человек всегда окажется под рукой, и обнаружила, что Гарри Гроув ее не слышит. Сунув руки в карманы, он стоял в раздумьях перед закрытой дверью кабинета.

Вперед выступил разъяренный и раскрасневшийся Маркус Найт.

— Может, ты мне позволишь проводить тебя? — сказал он и зло рассмеялся.

Дестини холодно посмотрела на него.

— Как это мило с твоей стороны. Я и не рассчитывала. — Она отвернулась и оказалась лицом к лицу с Джереми Джонсом.

Веснушчатое лицо Джереми порозовело, просительное выражение застыло на нем.

— Через фойе и боковую дверь в сцене, — робко сказал он. — Можно мне?..

— Джереми, милый. Конечно, конечно. Я знаю, это глупо, но… уж такой я человек. Спасибо, ангел мой. — И Дестини взяла Джереми под руку.

Они вошли в бельэтаж. Слышно было, как они пробирались к лестнице, ведущей к сцене.

— Ну что ж, я пошел, — сказал Чарльз Рэндом и, поколебавшись секунду, сбежал по ступеням, покрытым брезентом, свернул к лестнице и спустился на первый этаж. Гертруда Брейси постояла немного рядом с оставшимся в одиночестве бронзовым дельфином, взглянула на него, а потом на то место, где стоял его двойник. Поджав губы, с высоко поднятой головой, она намеренно медленным, твердым шагом направилась вниз.

Все это не укрылось от внимания Перегрина Джея.

Он остановил Эмили, собравшуюся уходить.

— Ты в порядке, Эмили?

— Да, все нормально. А ты как?

— Когда вижу тебя, мне становится легче. Пообедаем вместе? Но я не знаю, сколько времени пробуду здесь. Ты, наверное, проголодалась?

— Не сказала бы, что умираю от голода.

— Есть все равно надо.

— Ты не можешь сказать, когда освободишься. В бар идти не стоит, в «Братишку дельфина» тоже. Там полно репортеров и любопытных. Лучше я куплю булочек с ветчиной и пойду к пристани, что за проездом Фипсов, — предложила Эмили. — Там есть такая низкая стена, на которой можно посидеть.

— Я присоединюсь к тебе, как только смогу. Не слопай все булочки и не задерживайся здесь. На реке сейчас чудесно.

— Посмотри-ка, — сказала Эмили. — Гарри опять что-то задумал!

Гарри стучал в дверь кабинета администрации. Видимо, в ответ на приглашение, он открыл дверь и вошел.

Эмили вышла из театра через бельэтаж и проход в сцене. Перегрин присоединился к кипевшему от злости Маркусу Найту и озабоченному Уинтеру Морису. Вскоре вернулся Джереми, сиявший от счастья.

В кабинете Гарри Гроув беседовал с Аллейном.

Перед суперинтендантом был теперь совсем другой человек — простой, искренний, откровенный.

— Думаю, я не слишком хорошо зарекомендовал себя в качестве заявителя, но несколько минут назад — после того как меня отсюда с позором выставили — я кое-что вспомнил. Возможно, к делу это не относится, но я все-таки расскажу, а решать будете вы.

— Именно такое отношение к полиции мы и хотим всем вам внушить, — сказал Аллейн.

Гарри улыбнулся.

— В таком случае я начинаю. Я слышал, что когда ночной сторож… забыл, как его зовут…

— Хокинс.

— Когда Хокинс нашел Джоббинса и, вероятно, когда вы увидели его, на нем было демисезонное пальто.

— Да.

— Такое в крупную коричневую и белую клетку с черными вкраплениями?

— Точно.

— Можно сказать, слишком яркое, кричащее?

— Пожалуй, можно так сказать.

— Так вот, это пальто подарил ему я в пятницу вечером.

— Ваша метка все еще стоит на внутренней стороне кармана.

Гарри, открыв рот, уставился на Аллейна.

— А я-то летел к вам на всех парусах, — сказал он. — Но ветер изменил мне. Погребу-ка я прочь, пыхтя на веслах. Извините, мистер Аллейн. Заключительная ремарка: уходит с удрученным видом.

— Нет, не спешите, раз уж пришли. Я хотел бы знать, почему вы решили, что пальто имеет отношение к делу. Садитесь. Доверьтесь нам.

— Вы серьезно? — удивился Гарри. — Спасибо, я с удовольствием.

Он сел и посмотрел Аллейну прямо в лицо.

— Я не всегда веду себя так плохо, как сегодня, — сказал он и торопливо продолжил: — Так вот, про пальто. Я не придал этому факту большого значения, но вы, видимо, им заинтересовались, потому что у всех выспрашивали, во что был одет Джоббинс. Я не совсем понял, к чему вы клоните, однако подумал, что будет лучше, если вы узнаете, что пальто до вечера пятницы принадлежало мне.

— А почему, скажите на милость, вы сразу не сказали, когда все тут сидели?

Гарри густо покраснел. Глотнув воздуха, он быстро и словно нехотя заговорил:

— Все страшно потешались над моим пальто. В такой милой сердечной манере благовоспитанных мальчиков из частных школ. Ужасно симпатичные ребята. Всегда готовы немножко повеселиться. Думаю, излишне говорить, что сам я к питомцам старой доброй частной школы не принадлежу. И если уж совсем начистоту, старой доброй государственной школы тоже не закончил, как великий король дельфинов.

— Найт?

— Точно, но он не любит вспоминать о том, чей он питомец.

— Он вам не нравится?

— Я ему намного больше не нравлюсь, — сказал Гарри, коротко рассмеявшись. — Знаю, я выгляжу не очень приятно. Видите ли, мистер Аллейн, перед вами еще одно дитя трущоб с еловым пеньком вместо головы на плечах. Недостаток воспитания я восполняю шутовством.

— Но, — мягко возразил Аллейн, — разве в актеры идут исключительно выходцы из Итона?

— Конечно, нет, — усмехнулся Гарри. — Но уверяю вас, у людей со связями имеется достаточно более действенных и менее бросающихся в глаза приемов, чтобы вышибить всякую шушеру из финальной сцены битвы за Армагеддон. И меня, как законченного аутсайдера, тошнит от их круговой поруки. Извините. Несомненно, вы сами питомец. Итона, я имею в виду.

— Значит, вы в душе рассерженный молодой человек? Верно?

— Местами. Я получаю компенсацию. Они боятся моего языка, или мне хочется думать, что боятся.

Он помолчал немного и продолжил:

— Но все, что я здесь наговорил, к Перегрину Джею не относится. К нему у меня нет претензий. Он никогда не задевал мое нижне-средне-классовое самолюбие, а я не цеплялся к нему. Джей — одаренный драматург, хороший режиссер и добропорядочный гражданин. С Перри все в порядке.

— Хорошо. Давайте вернемся к остальным. Вы полагали, что они все насмехаются над вашим пальто?

— Они не уставали разыгрывать комедию. Чарльз притворялся, что ослеплен великолепным зрелищем. Гертруда, лапушка, содрогалась, как погремушка. Ну и многое другое. Даже дама моего сердца выразила неудовольствие и умоляла выбросить мой шикарный клетчатый макинтош. Так я и поступил. Генри Джоббинс частенько вздыхал и охал, жалуясь на сквозняки и никудышную дыхалку, вот я и сделал широкий жест, который вполне мог себе позволить. Мол, тебе оно нужнее, чем мне, бери, приятель. Снял и отдал ему, хотите верьте, хотите нет. Никакого благородства с моей стороны не было, — громко добавил Гарри. — Я просто избавился от надоевшей, вульгарной безвкусной вещи, к тому же мой подарок приняли с благодарностью. Он был хорошим малым, старина Генри.

— Кто-нибудь знал об этом неожиданном подарке?

— Нет. Хотя, наверное, его сменщик, Хокинс, знал. Джоббинс говорил мне, что парень чуть с катушек не слетел, когда увидел его в новом пальто в пятницу вечером.

— И больше никто не знал?

— Я просил Джоббинса никому не говорить. Я бы не перенес новый всплеск веселья по поводу подарка. — Гарри искоса посмотрел на Аллейна. — А вы опасный человек, суперинтендант. Не своим делом занимаетесь. Вы бы имели сногсшибательный успех, сидя за решеткой исповедальни.

— Комментариев не будет, — сказал Аллейн, и оба рассмеялись.

— Послушайте, мог ли кто-нибудь искать вас в фойе наверху после спектакля? — спросил Аллейн.

— Вполне, — ответил Гарри. — Сразу после спектакля. Уинтер Морис, например. Я работал в телевизионном шоу, и мне часто звонили. У них всегда в последний момент что-нибудь меняется, поэтому я договорился, чтобы мне звонили в театр, и после спектакля заглядывал к администрации, узнать, не было ли мне звонков.

— Понятно.

— Но прошлым вечером я там не болтался, потому что телевизионная халтура кончилась. И кроме того, я должен был ехать к Десси Мед. Она устраивала вечеринку и велела мне притащить гитару, вот я и помчался за ней в Кэнонбери.

— Вы приехали к Дестини Мед до того, как она вернулась домой с друзьями, или после?

— Мы прибыли почти одновременно. Я как раз ставил машину, когда они появились. Они немного посидели в маленькой забегаловке на улице Речников.

— Кто-нибудь видел или слышал вас в вашей квартире в Кэнонбери?

— Сосед сверху, возможно, слышал меня. Он жалуется, что я бужу его по ночам. В моей берлоге зазвонил телефон, когда я был там. Примерно около одиннадцати. Не туда попали. Думаю, я разбудил его, но точно не знаю. Я недолго пробыл дома, только успел налить себе выпить, умылся, взял гитару и помчался назад.

— Как зовут вашего соседа сверху?

Гарри назвал имя.

— Надеюсь, я все-таки разбудил его, брюзгу старого, — весело сказал он.

— Сейчас выясним. Фокс?

Мистер Фокс набрал номер соседа Гарри, представившись телефонистом, проверяющим неисправную линию. Ему удалось добиться нужной информации: сосед действительно слышал звонок в квартире Гарри в одиннадцать часов, когда он уже погасил свет.

— Что ж, благослови его Господь, — сказал Гарри.

— Вернемся к вашему пальто. Был ли в его кармане шелковый шарф?

— Был. С изящной буквой «Г», вышитой любящей, хотя и несколько хищной и цепкой ручкой. Инициалы у нас, по крайней мере, были одинаковы. Генри Джоббинс сиял как медный таз, бедный дуралей.

— Он вам очень нравился?

— Я уже сказал, он был хорошим малым. Мы с ним нередко выпивали по пинте в баре, и он рассказывал о том, как плавал по реке. Странно, но мне кажется, я ему нравился.

— Что в этом странного?

— О, я здесь жутко непопулярен, — ответил Гарри. — Меня на полном серьезе не любят. Я просто гений по части внушения неприязни. Даже мистер Кондукис, — Гарри широко раскрыл глаза, — хотя и помогает мне из благодарности, на дух меня не переносит, уверяю вас.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В пятницу днем, — не задумываясь ответил Гарри.

— Вот как?

— Да. Я бываю у него время от времени. В конце концов, он ведь нашел мне работу. Я говорил вам, что мы с ним дальняя родня? Повторяю: дальняя.

— Нет.

— Правильно, я об этом особенно не распространяюсь. Даже я, — сказал Гарри, — иногда знаю, когда надо промолчать.

Глава восьмая

В воскресенье днем

1

— Что вы думаете о нашем посетителе, Братец Лис?

— Странный малый. С коллегами он вел себя совсем иначе, задиристо, нахально. Какой-нибудь комплекс неполноценности, наверное. Но вы, конечно, заставили его разговориться.

— Думаете, с ним все ясно?

— Вы про пальто? А что тут может быть неясного, и, если я правильно вас понял, мистер Аллейн, мне кажется, ваши подозрения несколько надуманны. С таким же успехом, — разволновался Фокс, — вы можете подозревать кого угодно. Мистера Найта, эту остроносую даму, мисс Брейси, или даже мистера Кондукиса.

— Что ж, Фокс, все они так или иначе входят в поле нашего зрения. В пальто или без пальто.

— Вы правы, — неохотно согласился Фокс. — Входят. — Вздохнув, он важно произнес: — Полагаете, он пытался морочить нам голову?

— Такое на него похоже. Как бы то ни было, у меня есть одно соображение. На балконе довольно темно, даже когда сейф открыт и освещен.

— Как включается внутренний свет? Я не успел взглянуть.

— В углублении в стене бельэтажа есть кнопка. Вор не учел тот факт, что, когда нажимаешь на кнопку, стальные дверки раздвигаются и в сейфе загорается свет.

— Как в холодильнике.

— Да. Вероятно, в субботу вечером здесь произошло следующее. Двери, ведущие из бельэтажа в верхнее фойе, были закрыты, зал погружен в темноту. Вор притаился в бельэтаже. Он услышал, как ушли Джей и мисс Данн, захлопнув за собой служебный вход. Выждав до полуночи, он подкрался к той двери, которая находится ближе к сейфу, и прислушался. Джоббинс как раз звонил пожарным и в полицию с докладом. Вы проверяли, он и вправду звонил. С этим, по крайней мере, полная ясность.

— Джоббинс позвонил сначала в полицию, а потом в пожарную охрану, и пожарнику показалось, что Джоббинс оборвал разговор на полуслове.

— Именно. До сих пор мы основывались на подтвержденных фактах, но дальше — и я, черт побери, отдаю себе в этом отчет — пойдут одни догадки. Наш преступник выбрал момент, чтобы открыть панель в стене — она не запирается — и набрать комбинацию цифр. Он уже отключил сигнализацию внизу. Скорее всего, у него был фонарик, но я готов поспорить, что намеренно или случайно он коснулся кнопки внутреннего света и, сам того не ведая, раздвинул стальные дверки и зажег свет в сейфе. Если он сделал это случайно, то он не понял, что произошло, пока не открыл сейф и не потянулся за черной бархатной подставкой с реликвиями, и тут он вдруг обнаружил, что видит через стекло верхнее фойе и балкой.

— А также квадрат отраженного света на противоположной стене.

— Тусклый, как затертый медяк, однако достаточно яркий, чтобы привлечь внимание Джоббинса.

— А теперь началась игра воображения.

— Знаю, старина, знаю.

— Что происходит? Малый решает, что надо рвать когти. Но зачем он вышел в фойе? — Фокс невозмутимо смотрел на своего шефа. — Вот что непонятно. С его стороны невероятная глупость. Он ведь знает, что Джоббинс где-то неподалеку.

— Объяснение может быть только одно, Фокс. Он взял добычу и собрался закрыть сейф, и заднюю, и передние дверцы. Но сначала надо снять добычу с подставки, и в этот момент его прерывают. Он слышит голос, мяуканье, шорох. Что-нибудь в этом роде. Он оборачивается и видит, что за ним наблюдает юный Тревор Вир. Он думает, что Джоббинс внизу, у телефона. Он бросается к дальней двери, ведущей в фойе, думая спрятаться в каком-нибудь темном углу, прежде чем Джоббинс поднимется наверх. Тогда Джоббинс, обнаружив в бельэтаже юного Тревора, решил бы, что он преступник. Но наш малый опоздал. Джоббинс, увидев, что в сейфе горит свет, опрометью бросился наверх. Он погнался за вором, и тот толкает на него постамент, а бронзовый дельфин накрывает сторожа. В фойе вышел Тревор, он свидетель. Вор бросается на него. Мальчик скрывается в бельэтаже и бежит по центральному проходу. Преступник наступает ему на пятки. Он догоняет мальчика в самом низу ступенек. Происходит борьба, во время которой мальчик хватает подставку. Полиэтилен рвется, и реликвии падают на пол. Вор бьет мальчика по лицу. Тот падает на балюстраду лицом вниз и цепляется за бархатную обивку. Вор хватает мальчика за гитаны, перекидывает через балюстраду и бросает вниз, поэтому ногти мальчика и оставили несколько искривленный след на обивке. И тут со стороны служебного входа появляется Хокинс.

— Ну вы отрываетесь будь здоров, — сказал Фокс, любивший иногда вставить модное жаргонное словечко. — Сколько времени все бы это заняло?

— С того момента, как он набрал шифр, не больше пяти минут. Если не меньше.

— Значит, сейчас, скажем, пять минут первого.

— Скажем, между 12 и 12.10.

— Тэкс, — сказал Фокс, и на его честной физиономии появилось лукавое выражение. — А в 12.05 или 12.10 Хокинс открывает служебный вход, идет в зал и болтает с покойником, который стоит за балюстрадой бельэтажа.

— Вижу, вы сегодня настроены пошутить, — заметил Аллейн. — Так вот что я вам отвечу, мистер Остряк: Хокинс болтал с человеком, одетым в новое пальто Джоббинса. Только пальто Хокинс и мог распознать в едва освещенном бельэтаже. И человек этот не обязательно был Джоббинсом. Так что, как видите, Гарри Гроув не зря нам рассказал про пальто.

— Погодите, не спешите.

— Вы считаете, что я увлекся?

— Именно, мистер Аллейн.

— Конечно, увлекся, все это из области чистой фантазии. Если вы можете придумать что-нибудь получше, я с удовольствием вас выслушаю.

— Если бы только паренек пришел в себя, — проворчал Фокс, — тогда все стало бы на свои места.

— Возможно.

— При чем здесь пальто? Каким боком оно относится к вашей истории? Убийца теряет добычу, сбрасывает вниз мальчика и слышит, как Хокинс открывает служебный вход. Отлично! Он выскакивает в фойе. Тогда почему бы ему не смыться через дверь в главном входе?

— Нет времени. Он знает, что буквально через несколько секунд Хокинс пересечет зал и окажется в фойе. Вспомните, сколько запоров на двери. Врезной замок, ключ от которого висит на крючке за кассой. Две грязные тяжелые задвижки и железная решетка. Ему не успеть.

— Значит, вы в своем воображении нарисовали такую картину: он стаскивает пальто с мертвеца, надевает его, перепачканное кровью и бог знает чем еще…

— Только снаружи. И я предполагаю, он вытаскивает из кармана шарф, чтобы прикрыть им собственную одежду.

— Ага. Значит, он, приодевшись, возвращается в фойе и велит Хокинсу заварить чай.

— Хриплым надсадным голосом, надо полагать.

— И что дальше? Вы меня ужасно развлекли, мистер Аллейн. Продолжайте.

— Хокинс идет в бутафорскую и заваривает чай, на что у него уходит не менее пяти минут. Наш клиент возвращается к мертвецу, снова натягивает на него пальто, а на шею накидывает шарф. Вы заметили, как было надето пальто на Джоббинсе: оно задралось и сбилось в комок на пояснице. При падении такого не могло бы случиться.

— Черт, упустил. А ведь очевидный факт.

— Закончив возиться с пальто, наш клиент идет вниз, берет ключ, отпирает замок, отодвигает задвижки, поднимает решетку, выходит на улицу и захлопывает дверь. Вполне возможно, что Хокинс, занятый приготовлением чая на другом конце здания, вообще не услышал шума, а если и услышал, не обеспокоился. Наш клиент хладнокровный малый, что и говорить, но появление Тревора, а затем Хокинса и, самое главное, осознание того, что он сделал — он не собирался убивать, — выбили его из колеи. И кое-чего он так и не совершил.

— Не подобрал вещички?

— Точно. Они полетели вниз вместе с Тревором.

— Ему крупно не повезло, — сухо заметил мистер Фокс. Несколько секунд он задумчиво смотрел на Аллейна.

— Вот что я вам скажу, и заметьте, я пошел у вас на поводу. Если это был Джоббинс, а не убийца, напяливший пальто Джоббинса, то тогда преступление было совершено после разговора Джоббинса с Хокинсом и до того, как Хокинс вернулся с подносом и обнаружил тело.

— И совершено оно кем-то, кто прятался где-то рядом на бельэтаже, и, подслушав разговор, умудрился набрать комбинацию шифра, открыть сейф, достать добычу, убить Джоббинса, едва не убить Тревора, отпереть все замки на двери и слинять — и все это в течение пяти минут, пока Хокинс кипятил чай.

— Да, — поразмыслив сказал Фокс, — это невозможно. Голову даю на отсечение, невозможно… А что у вас теперь на уме? — спросил он, подозрительно взглянув на шефа.

— Пригласите Джереми Джонса и узнаете, — сказал Аллейн.

2

Выйдя из кабинета администрации, Гарри Гроув расплылся в улыбке.

— Держу пари, вы уже подумали, что я отправился стучать на вас, — весело сказал он. — Ничего подобного, смею вас уверить. Сказал только, что вы меня на дух не переносите, чего, впрочем, они никак не могли не заметить.

— Они не могли заметить то, чего не существует в природе, — сердито сказал Перегрин. — Я вполне переношу твой дух, Гарри. Но думаю, что ты становишься жутким занудой, когда изображаешь из себя трудного ребенка. Твое поведение бывает идиотски дурашливым и порою оскорбительным, но сказать, что я тебя не переношу, я не могу. Ты мне даже нравишься.

— Перри, какое великолепное самообладание! А ты, Джереми?

Джереми, явно не расположенный к беседе, раздраженно воскликнул:

— Господи, да в чем дело! Городите всякую чушь.

— А ты, Уинти? — спросил Гарри.

Морис холодно взглянул на него.

— Мне что, больше делать нечего? Чушь. — Он развел руками. — Я слишком занят, чтобы ненавидеть кого-нибудь.

— Так, в отсутствие Чарли и девочек остается спросить лишь короля дельфинов.

Как только Гарри вышел из кабинета, Маркус Найт переместился на дальний конец фойе бельэтажа. Услышав последние слова Гарри, он повернулся и с достоинством произнес:

— Я решительно отказываюсь принимать участие в подобного рода опросе. — И смазал все впечатление, закричав: — И я не желаю больше терпеть эту глупую, унизительную, нелепую кличку!

— Бум-м! — сказал Гарри. — Мы ударили во все колокола. Какой звук, какая мощь! Жаль, тебя не слышат в Букингемском дворце. Ну да мне пора. Желаю здравствовать… — Процитировав любимое присловье Джоббинса, он резко умолк и явно расстроился. — Я не хотел, вырвалось невзначай.

Стоило Гарри удалиться, как Маркус Найт немедленно перешел в наступление. Перегрин видел, что он дошел до точки, до высшего градуса бешенства. Однако Маркус не кричал и не скандалил, он мягко вразумлял. Он говорил тихим бесцветным голосом, почти не жестикулировал и, хотя под побагровевшей щекой явственно билась жилка, сохранял внешнюю невозмутимость.

— Возможно, сейчас не самый подходящий — на самом деле абсолютно неподходящий — момент для обсуждения дальнейшего участия этого человека в постановке. Как мне было дано понять, интриган был принят в труппу по наущению сверху. Я буду весьма признателен, Уинти, если ты при первой же возможности сообщишь руководству о моем намерении прервать срок действия контракта в самом ближайшем будущем, если Хартли Гроув не будет уволен.

При обычных обстоятельствах Найт бы сейчас величественно удалился, оставив всех стоять с раскрытыми ртами. Он обвел быстрым взглядом двери и лестницу и, в качестве альтернативы, опустился на один из викторианских диванчиков, которые по приказанию Джереми были расставлены по всему фойе. Найт восседал на диване в позе, в высшей степени достойной и. заставлявшей вспомнить о древних греках, однако, глядя на него, казалось, что, если его тронуть, он зашипит.

— Мой милый, милый Перри и мой дорогой Уинтер, — с чувством произнес он. — Пожалуйста, считайте мое решение окончательным. Мне очень, очень, очень жаль, что так случилось. Но ничего не поделаешь.

Перри и Морис незаметно переглянулись. Джереми, выглядевший совершенно подавленным с тех пор, как он, проводив Дестини, вернулся в фойе, глубоко вздохнул.

— Марко, нельзя ли пока отложить обсуждение этого вопроса? — тяжело вздохнул Перегрин. — Я уповаю на твое великодушие. Ужасное преступление, случившееся здесь прошлой ночью, повергло нас в чудовищную растерянность. Я принимаю все твои возражения против Гарри. Он ведет себя возмутительно, и при обычных обстоятельствах ему было бы давным-давно указано на дверь. Если он и дальше будет продолжать в том же духе, я переговорю с Гринслейдом, а если и он не посмеет вмешаться, пойду к самому Кондукису и скажу, что я не в состоянии более выносить его протеже. Но пока, пожалуйста, Марко, прояви терпение.

Найт взмахнул рукой. Великолепный жест можно было понять двояко. Он мог означать как величественный отказ от дальнейшего спора, так и непримиримую ярость. Уставившись в потолок, Найт сложил руки на груди и скрестил ноги.

Уинтер Морис поглядел на Перегрина, закатил глаза и едва заметно покачал головой.

Из кабинета вышел инспектор Фокс и объявил, что суперинтендант Аллейн будет весьма признателен, если мистер Джереми Джонс уделит ему несколько минут.

Перегрин, глядя, как Джереми входит в кабинет, испытал острую безотчетную тревогу.

Аллейн сидел за столом Уинтера Мориса, перед ним лежал раскрытый блокнот, а рядом номер «Таймс». Джереми застыл на пороге. Аллейн пригласил его сесть и предложил сигарету.

— Я перешел на трубку. Впрочем, все равно спасибо.

— Я тоже. Курите, если хотите.

Джереми вытащил трубку и кисет. Его жесты были точны, но немного скованны.

— Я попросил вас зайти, — начал Аллейн, — дабы обсудить с вами одно предположение, которое может оказаться совершенно несостоятельным. Тогда вам придется простить меня. Вы делали декорации для постановки, не так ли?

— Да.

— Должен заметить, что они мне показались удивительно сообразными с пьесой. Мне всегда нравится, когда фон служит лишь отражением характера и атмосферы действия, когда его не выпячивают, не делают вещью в себе.

— Так часто бывает.

— Но не в данном случае. Вы и Джей вместе снимаете квартиру, не так ли? Видимо, вы тесно сотрудничали во время работы над пьесой?

— О да, — сказал Джереми и, словно спохватившись, что его сочтут чересчур неразговорчивым, добавил: — Мы вполне сработались.

— Говорят, вы владеете частью симпатичного магазинчика на Уолтон-стрит и являетесь специалистом по истории костюма.

— Это слишком сильно сказано.

— Как бы то ни было, вы проектировали костюмы и реквизит для спектакля?

— Да.

— Перчатки, например, — сказал Аллейн и убрал газету со стола.

Перчатки, используемые в постановке, лежали рядышком на рабочей папке Уинтера Мориса.

Джереми промолчал.

— Удивительно точные копии. И разумеется, — продолжал Аллейн, — я видел, как вы укладывали настоящую перчатку и документы на бархатную подставку и устанавливали ее в сейфе. Я был здесь в то утро шесть месяцев назад, вы, должно быть, помните.

Джереми приподнялся на стуле и снова сел.

— Помню, — подтвердил он.

Аллейн достал из открытого портфеля сверток из папиросной бумаги, положил его на стол ближе к Джереми и осторожно раскрыл. На бумаге лежала маленькая, сморщенная, заляпанная пятнами, вышитая перчатка с кисточкой.

— Это она? — спросил Аллейн.

— Я… да, — ответил Джереми, побелев как полотно.

— Та перчатка, которую вы положили на бархатную подставку вместе с двумя документами и накрыли куском полиэтилена, закрепив его кнопками с бархатистыми головками?

— Да.

— А затем, отодвинув панель в стене, вы установили подставку внутри сейфа, который сами же заботливо выложили золотистым шелком. Вы нажали на выключатель, посредством которого раздвигаются стальные дверцы на внешней стороне сейфа. Дверцы раскрылись, и внутри, за наклонным передним стеклом, зажегся свет. Затем вы захлопнули сейф и заперли его на замок. И Перегрин Джей, Уинтер Морис, Маркус Найт, Тревор Вир, мисс Дестини Мед и мисс Эмили Данн стояли, по вашей просьбе, в разных точках фойе и балкона и восхищались экспозицией. Все правильно?

— В конце концов, вы же были тогда здесь.

— Именно, был. Я оставался в бельэтаже, как вы помните, и подошел к вам, когда вы заново укладывали реликвии на подставке. — Он чуть помолчал, давая Джереми возможность высказаться, но поскольку тот не отвечал, продолжил: — Прошлой ночью реликвии и бархатная подставка с прозрачным покрытием были найдены в центральном проходе партера, неподалеку от того места, где лежал пострадавший мальчик. Вещи упали с подставки, обитой черным бархатом. Я принес перчатку сюда и тщательно ее осмотрел.

— Знаю, что вы сейчас скажете, — произнес Джереми.

— Не сомневаюсь. Сначала меня встревожил запах. По долгу службы я очень чувствителен к запахам, и мне показалось, что от перчатки исходит не совсем чистый, беспримесный аромат древности. Впечатление портил едва уловимый запашок рыбьего клея и краски, который заставил предположить, что к перчатке прикасаюсь руки мастера, привыкшего, также по долгу службы, возиться с подобными субстанциями.

Джереми сжал пальцы. Его ногти были окрашены почти в такой же цвет, как у Тревора, но только под ними не было ворса бархатной обивки.

— Итак, сегодня утром я достал лупу и хорошенько осмотрел всю перчатку. Я вывернул ее наизнанку. Святотатство, скажете вы. Я пришел к выводу, что это и в самом деле очень старая перчатка, которую в свое время переделывали и заново украшали. А затем на внутренней стороне, там, где вышита буква… Посмотрите, я покажу вам.

Аллейн осторожно вывернул крагу перчатки.

— Видите? Он попал в шов и накрепко застрял в нем, впрочем, он очень тонкий. Маленький волосок, человеческий и — это отчетливо видно — рыжий.

Он положил перчатку на папиросную бумагу.

— Эта перчатка скопирована намного тщательнее, чем те, что используются на сцене, хотя и они очень хороши. Удивительная работа. Выставленная напоказ под стеклом, довольно высоко над головами, она абсолютно неотличима от настоящей. — Аллейн в упор взглянул на Джереми. — Зачем вы это сделали?

3

Джереми сидел, сложив руки замком и глядя в пол. Шапка огненно-рыжих волос резко выделялась на окружающем фоне. Аллейн заметил, что на плечи замшевой куртки Джереми упало несколько медных волосков.

— Клянусь, это не имеет никакого отношения к Джоббинсу и мальчику, — сказал молодой человек.

— Весьма существенный момент, но следовало бы его прояснить поподробнее.

— Можно пригласить сюда Перри?

Аллейн задумался на секунду, потом кивнул Фоксу, и тот вышел.

— Пусть узнает все сейчас, чем потом от кого-нибудь, — сказал Джереми.

Перегрин вошел, посмотрел на Джереми и встал с ним рядом.

— Что случилось? — спросил он.

— Я собираюсь сделать заявление, так, кажется, это называется. Я хочу, чтобы ты его услышал.

— Ради бога, Джер, не будь идиотом. Какое заявление? О чем? Почему?

Перегрин увидел на столе помятую перчатку и две перчатки из реквизита. Они так и лежали, как Аллейн их положил.

— Что все это значит? — возмутился Перегрин. — Кто посмел так обращаться с перчаткой Гамнета?

— Никто, — сказал Джереми. — Это не перчатка Гамнета. Это чертовски хорошая подделка. Я ее сделал, и ты должен об этом знать.

Последовало долгое молчание.

— Ты идиот, Джер, — медленно произнес Перегрин. — Невероятный идиот.

— Вы собирались рассказать нам свою историю, мистер Джонс?

— Да, пожалуй, начну.

— Инспектор Фокс будет делать заметки, которые вам потом предложат подписать. Если по ходу заявления я замечу, что деяния, в которых вы собираетесь признаться, попадают под статью о задержании, я предупрежу вас.

— Да, хорошо. — Джереми взглянул на Перегрина. — Все в порядке, меня не арестуют. И ради бога, перестань на меня пялиться. Поди сядь где-нибудь. И слушай.

Перегрин сел на краешек собственного стола.

— Это началось, когда я ходил в музей Виктории и Альберта делать рисунки перчатки для постановки. Эмили Данн, которая время от времени помогает в магазине, набрала кучу старинного барахлишка, из которого мы и выбирали подходящий материал для копий. Мы нашли подходящую пару, кучу шелка для вышивки, золотую проволоку и немного поддельных драгоценностей, всего этого вполне хватало на копии. Но в процессе поисков материала я наткнулся вот на эту. — Джереми кивком указал на одиночную перчатку, лежавшую на столе. — Она подлинная, если иметь в виду время ее изготовления; возможно, лет на пятьдесят моложе шекспировской. Перчатка для маленькой женской руки. У нее была и крага, и кисточка, только вышивка совсем иная. Я… Наверное, я помешался на настоящей перчатке. Я очень, очень тщательно ее перерисовал. Помнишь, Перри, на рисунке она выглядела как в жизни, ее хотелось потрогать. И все время, пока я работал над реквизитом, шли разговоры о том, что Кондукис продает перчатку частному коллекционеру из США.

Дальше Джереми заговорил быстро и обращаясь исключительно к Аллейну.

— У меня бзик на исторических сокровищах, находящихся вне страны их создания. Будь моя воля, я бы завтра же вернул Афинам весь древнегреческий мрамор. Я начал делать копию, сначала просто ради спортивного интереса. Думал подшутить над Перегрином или отправить ее на экспертизу в музей. Мне повезло, я нашел подходящий шелк, золотую и серебряную проволоку и все прочее. Настоящий старинный материал. Я делал ее почти у тебя под носом, Перри, пару раз ты чуть меня не застукал, но так ни о чем и не догадался. Но тогда у меня не было намерения — ни малейшего — совершить подмену.

— А что вы вообще собирались с ней сделать, кроме того, чтобы использовать для розыгрышей? — спросил Аллейн.

Джереми покраснел до корней своих огненных волос.

— Я думал подарить ее Дестини Мед.

Перегрин издал слабый стон.

— И почему вы передумали?

— Как вы, наверное, догадались, я подменил перчатку в то утро, когда в театр привезли оригинал для устройства экспозиции. Укладывать вещи в сейф поручили мне. Я захватил с собой копию, решил, что наступил подходящий момент для моего маленького шутливого эксперимента. Короче, я воспользовался случаем и применил некоторую ловкость рук. Все получилось ужасно легко, никто, даже вы, ничего не заметили. Я собирался выставить копию на обозрение и, если никто не заметит подделки, вытащить оригинал из кармана, посмеяться над всеми, мол, «а вещичка-то вот она», потом положить настоящую перчатку в сейф, а копию подарить Дести ни. Я думал, что розыгрыш удастся на славу: присутствие суперинтенданта уголовного розыска, эксперта, всеобщие оханья и аханья, щелканье фотоаппаратов, Маркус, принимающий изысканные позы, — и все это ради моей подделки.

— Очень мило и остроумно, — сказал Перегрин. — Тебе бы с Гарри Гроувом в паре выступать.

— Ну а потом начался разговор о том, так уж ли надежен сейф, и вы, мистер Аллейн, сказали Уинти насчет замка и что вы в два счета разгадали комбинацию. Я подумал: да это же кошмар, мы нарываемся на неприятности. Перчатку украдут, как «Герцога» Гойи, но в отличие от «Герцога» она исчезнет навсегда. Я был уверен, что Уинти не соберется поменять шифр. И тогда… на меня вдруг что-то нашло, я действовал по наитию… я никому не сказал о подделке, решил, что оставлю в экспозиции копию, а о сохранности оригинала позабочусь сам. Я как следует упаковал его и положил в банковский сейф. Он в полном порядке, уверяю вас. Я собирался заменить копию оригиналом в тот момент, когда будут вывозить реликвии. Наверняка освобождать сейф поручили бы опять мне, и я смог бы воспользоваться возможностью повторить тот же трюк и совершить обратную замену — копию на оригинал. А потом… потом случилась эта жуткая катастрофа.

— Теперь я понимаю, почему ты себя так странно вел в пятницу, — заметил Перегрин.

— Теперь, конечно, понимаешь. В пятницу, — обратился Джереми к Аллейну, — Перегрин сообщил мне, что Кондукис продал или почти продал перчатку частному коллекционеру из Америки.

Джереми встал и принялся с рассеянным видом прохаживаться по кабинету. Аллейн подпер подбородок рукой, Фокс поглядывал на присутствующих поверх очков, Перегрин ерошил волосы.

— Ты, должно быть, совсем потерял голову, — сказал Перегрин.

— Называй это как хочешь. Я отлично понимаю, что я совершил. Получается, что я как бы украл перчатку.

— Как бы? — повторил Аллейн. — Никаких «как бы» в данном случае быть не может. Вы фактически украли перчатку. Если я правильно вас понял, вы решили держать оригинал у себя, а коллекционер пусть тратит целое состояние на подделку.

Джереми взмахнул руками.

— Я не знаю, я еще ничего не решил.

— Вы не знаете, что вы намеревались сделать с перчаткой Гамнета Шекспира?

— Именно. Если бы не случился этот дикий ужас с Джоббинсом и мальчиком, я стал бы ответственным за передачу реликвий в руки владельца, и я не знаю, что бы я сделал. Наверное, я принес бы перчатку Гамнета с собой. Но заменил бы я ее?.. Думаю, заменил бы… Я просто не знаю.

— Вы всерьез предполагали иную линию поведения? Предположим, вы оставили оригинал у себя, и что тогда? Тряслись бы над ним всю оставшуюся жизнь?

— НЕТ! — закричал Джереми. — Нет! Только не это, такого бы я никогда не сделал. Я бы выждал немного, посмотрел бы, как повернутся события, а потом… потом…

— Вы понимаете, что если бы покупатель получил вашу копию, то какой бы замечательной она ни была, опытный эксперт немедленно обнаружил бы подделку.

— Любопытно, что бы в этом случае стал делать всемогущий Кондукис, — вдруг усмехнулся Джереми. — Вернул деньги или уперся бы: мол, продал оригинал, чему есть многочисленные авторитетные свидетельства.

— Сейчас важнее выяснить, что стали бы делать вы.

— Я сказал: не знаю. Положился бы на авось, действовал бы по обстоятельствам… Л может, инсценировать кражу с целью выкупа? Позвонить Кондукису и сказать, изменив голос, что, если он поклянется оставить перчатку в Англии, ему ее вернут. И тогда пусть Кондукис делает с ней что хочет.

— Он поклянется, заберет перчатку и продаст, — усмехнулся Перегрин. — У тебя точно с головой плохо.

— Где находится ваш банковский сейф? — спросил Аллейн.

Оказалось, неподалеку от их дома.

— Скажите, — продолжал Аллейн, — как я могу проверить, что вы рассказали нам правду? В конце концов, вы пустились в откровения только после того, как я обнаружил подделку. Откуда мне знать, что вы не собирались загнать перчатку какому-нибудь проходимцу на черном рынке? Вы знаете, что такой рынок, где втайне торгуют историческими сокровищами, существует?

— Да, — громко и отчетливо произнес Джереми. — Отлично знаю.

— Ради бога, Джер, заткнись. Заткнись.

— Прочему я должен заткнуться? Не только я слышал о миссис Констанции Гузман, кое-кто из актеров тоже.

— Миссис Констанция Гузман? — переспросил Аллейн.

— Слегка чокнутая миллионерша, которая гоняется за антиквариатом по всему миру.

— Вот как?

— Гарри Гроув много чего о ней знает. А также, — с вызовом добавил Джереми, — Марко и Чарли Рэндом.

— И что же вам о ней известно?

— Если верить Гарри, — начал Джереми возбужденным тоном, в котором проскальзывала недоверчивая ирония, — она с распростертыми объятиями принимала Марко, когда он целый сезон блистал в Нью-Йорке три года назад. Гарри был тому свидетелем. Вроде бы эта миссис Гузман, дама пятидесяти пяти лет, страшная как смертный грех и жутко напористая, влюбилась в Марко до безумия. Буквально до безумия. Она обладательница известной коллекции картин и других предметов искусства. Так вот, она устроила роскошный прием, роскошный даже для нее, и, когда все стали расходиться, задержала Марко. Видимо, желая его завоевать, она потащила Марко к себе в комнату, сказав, что хочет показать ему сокровища, которые никогда никому до сих пор не показывала.

Джереми умолк. Уголок рта Аллейна дернулся, а правая бровь поползла вверх. Фокс откашлялся. Перегрин устало произнес: «Ну конечно».

— Я говорю о настоящих сокровищах, — с достоинством продолжал Джереми, — в буквальном и точном смысле слова. Заперев двери, миссис Гузман показала Маркусу Найту ювелирные изделия, табакерки, редкие книги, изделия Фаберже, и все на сто процентов подлинное. Каждая вещь коллекционная. Она призналась, что все это хозяйство куплено на подпольном интернациональном черном рынке. Многие из вещей были в свое время украдены. Ее агенты шныряют по всей Европе и Дальнему Востоку. Она держит эти вещи только для того, чтобы тайком любоваться ими, а Марко показала их затем, чтобы привязать его к себе. А потом она набросилась на него с совершенно откровенными намерениями. Она перла как танк, ему с трудом удалось улизнуть, по крайней мере, он так говорит, хотя страху натерпелся. Тогда они с Гарри приятельствовали, и однажды за рюмкой он рассказал Гарри об этом приключении.

— А когда и кто рассказал вам?

— Вспомнил! — воскликнул Перегрин. — Это было в тот день, когда я рассказывал актерам о перчатке!

— Точно. Гарри сказал тогда, что миссис Констанции Гузман необходимо сообщить о находке, и метнул взгляд, такой, как бы насмешливый, в сторону Маркуса, и тот побагровел. Вечером Гарри, Чарли Рэндом и я отправились в бар, где Гарри и поведал нам о происшествии с миссис Гузман. Должен сказать, что он страшно забавно передразнивал миссис Гузман: «Но я хотшу придадлежать вам. Я джаджу быть в вашей власти. Ах, деужели вы предадите меня. Ах, какой вы деотразимый мужтшина».

Перегрин раздраженно фыркнул.

— Да, — отозвался Джереми, — зная твое отношение к театральным сплетням, я не стал пересказывать тебе эту историю.

— Кто-нибудь еще в группе слышал ее? — спросил Аллейн.

— О да, уверен, — ответил Джереми.

— Несомненно, Гарри рассказал Дестини, — заметил Перегрин к явному огорчению Джереми. — Да, рассказал, на какой-нибудь вечеринке.

— Вам придется пойти в банк в сопровождении офицеров полиции, взять перчатку и передать ее им. От вас также потребуется подробное письменное заявление. Сейчас я не могу сказать, будет ли вам предъявлено обвинение. На мой взгляд, ваши поступки граничат с безумием. Формально, но вашему собственному признанию, вы совершили кражу.

Джереми, побледнев так, что веснушки на его лице стали похожи на коричневые конфетти, повернулся к Перегрину и пробормотал еле слышно:

— Мне было так плохо. Я хотел отвлечься. Я был жутко несчастен.

Он направился к двери. Фокс, двигавшийся весьма проворно, несмотря на свой рост и габариты, опередил его.

— Минутку, сэр, будьте добры подождать, — мягко произнес он.

— Все в порядке, Фокс, — сказал Аллейн. — Мистер Джонс, я вас прошу отправиться сейчас в банк, там вас встретят двое наших людей, возьмите перчатку и поезжайте с ней и сопровождающими в Скотленд-ярд. На сегодня все. До свидания.

Джереми быстро вышел. Они слышали, как он пересек фойе и сбежал вниз по лестнице.

— Вы не могли бы немного задержаться, Джей? — сказал Аллейн. — Фокс, предупредите коллег, пожалуйста.

Фокс подошел к телефону и забубнил в трубку, переговариваясь со Скотленд-ярдом.

— Этот молодой дуралей — ваш близкий друг? — спросил суперинтендант.

— Да. Мистер Аллейн, я понимаю, что мои слова для вас мало что значат, но я хотел бы сказать вам одну вещь, если можно.

— Конечно, почему бы нет?

— Что ж, спасибо, — немного удивленно поблагодарил Перегрин. — На самом деле две вещи. Во-первых: из того, что Джереми наговорил вам, следует, что у него не было никакого мотива для ограбления сейфа. Верно?

— Если все, что он сказал, правда, то мотива действительно не было. Если же он признал лишь то, что и так вот-вот должно было проясниться, и скрыл все остальное, то мотив легко вообразить. Между прочим, мотивы — вещь в полицейской работе вторичная. Сначала нужно подобрать факты, которые бы не противоречили друг другу. Каково ваше второе соображение?

— Боюсь, оно не слишком убедительно в свете того, что вы только что сказали. Джереми, как вы заметили, мой ближайший друг, и поэтому меня должно считать пристрастным. Но тем не менее я хотел бы довести до вашего сведения, что Джереми один из самых добронравных людей, каких вам приходилось встречать. Он порывист, вспыльчив, как все рыжеволосые. Ранимый. Но он очень благороден и абсолютно не способен совершить то, что было содеяно здесь вчера вечером. Я уверен в Джереми так же, как в себе. Прошу прощения, — не без пафоса продолжал Перегрин, — я понимаю, что подобные рассуждения полицией не учитываются, но, если вы захотите спросить любого, кто знаком с этим чудаком, вы услышите такое же мнение.

— От имени грубого и тупого полицейского, — весело сказал Аллейн, — я выражаю вам огромную благодарность. Отнюдь не всегда самые здравые наблюдения исходят от незаинтересованных свидетелей, и мне было очень приятно узнать, что вы думаете о Джереми Джонсе.

— Извините, — пробормотал Перегрин, с недоумением глядя на Аллейна.

— Не за что извиняться. Однако прежде чем мы продолжим опрашивать ваших коллег, не будете ли вы так добры прокомментировать ситуацию с Найтом, Мед, Брейси и Гроувом? В чем там дело? Брошенная характерная актриса и оскорбленный ведущий актер? Соблазненная ведущая актриса и неотразимый молодой герой? Или я ошибаюсь?

— Не понимаю, зачем спрашивать, когда вы сами обо всем столь быстро догадались, — язвительно заметил Перегрин.

— А блестящий молодой художник страдает без всякой надежды на ответное чувство?

— Да. Вы необыкновенно проницательны.

— Ладно, оставим их пока в покое, — сказал Аллейн. — Известно ли вам имя американского покупателя перчатки?

— Нет. Он хочет остаться инкогнито. По крайней мере, так мне говорил Гринслейд.

— Это, случайно, не миссис Констанция Гузман?

— О боже, я не знаю, — сказал Перегрин. — Понятия не имею. Мистер Кондукис вряд ли знаком с ней. Впрочем, знакомство в таких делах значения не имеет.

— Думаю, что он все-таки с ней знаком. Она была среди гостей на «Каллиопе», когда яхта потерпела крушение.

— Погодите. Я что-то припоминаю. Погодите.

— С удовольствием погожу.

— Я сейчас вспомнил — возможно, это не имеет никакого отношения к делу, — но я вспомнил один инцидент во время репетиции, когда Кондукис пришел в театр, чтобы сообщить мне о своем решении выставить реликвии на обозрение публики. Мы беседовали, и тут появился Гарри. Он, как всегда, снял, как начищенный башмак, и вовсе не стеснялся патрона. Поздоровался с ним, словно с вновь обретенным родственником, спросил, давно ли тот плавал на яхте в последний раз, и сказал что-то вроде «передайте привет миссис К. Г.» Конечно, на свете тысячи миссис К. Г., но когда вы упомянули яхту…

— Интересно. И как Кондукис воспринял его слова?

— Как он все воспринимает, кисло.

— А что вы знаете об услуге, оказанной ему Гроувом?

— Ничего.

— Не шантаж, случайно, как вы думаете?

— О нет! И Кондукис не голубой, если вы на это намекаете. И уж тем более Гарри. И я уверен, Гарри — не шантажист. Он чудной малый и страшно достает всю труппу. Как слепень. Но я не думаю, что он так уж плох. На самом деле, нет.

— Почему?

Перегрин задумался.

— Мне кажется, — произнес он наконец с удивленным видом, — потому что я действительно нахожу его забавным. Когда он начинает валять дурака в театре, я прихожу в ярость и набрасываюсь на него, как ястреб, но он ляпнет что-нибудь немыслимое, и я останавливаюсь на лету, и мне хочется рассмеяться. — Он перевел взгляд с Аллейна на Фокса. — Случалось ли в вашей практике, чтобы клоун вроде Гарри был посажен за убийство?

Аллейн и Фокс, казалось, мысленно перебирают эпизоды из своей профессиональной деятельности.

— Не могу припомнить, — осторожно начал Фокс, — чтобы я находил забавным осужденного убийцу, а вы, мистер Аллейн?

— Я тоже, — согласился Аллейн, — но полагаю, что наличие или отсутствие комического дара вряд ли может служить контрольным испытанием на невиновность.

Перегрин впервые за день улыбнулся.

— Вы знали, что мистер Гроув состоит в отдаленном родстве с мистером Кондукисом? — спросил Аллейн.

— Не знал, — изумился Перегрин. — Кто вам такое сказал?

— Мистер Гроув.

— Вы меня ошарашили. Думаю, Гарри врет. Хотя, конечно, — сказал Перегрин после продолжительной паузы, — этим все и объясняется. Или не все?

— Что именно?

— Нажим руководства, рекомендация-приказ взять его в труппу.

— Да-да. Кстати, что вам известно из его прошлого?

— Он называет себя старым борстальонцем[24], но я ему ни на йоту не верю. Гарри у нас немного сноб, только вывернутый наизнанку.

— Похоже на то.

— Думаю, он когда-то служил в авиации, потом играл то здесь, то там без особого успеха, пока наконец не прославился в «Подвальной лестнице». Он говорил мне как-то, что было время, когда он долго не мог найти работу по специальности, настолько долго, что успел побывать водителем грузовика, стюардом и даже официантом в заведении со стриптизом, где на чай ему давали больше, чем он когда-либо зарабатывал произнесением реплик.

— Когда это было?

— Как раз перед тем, как он прославился, примерно шесть лет назад. Он уволился с одной работы и, прежде чем впрячься в другую, прошелся по театральным агентам. Поход завершился главной ролью в «Подвальной лестнице». Такова театральная жизнь.

— Да, конечно.

— Я могу идти? — спросил Перегрин после наступившей паузы.

— Я хочу попросить вас еще об одном одолжении. Я знаю, у вас полно своих забот, изменения в составе, проблемы с труппой, но, если у вас выдастся свободный часок, не могли бы вы сесть и подробно описать ваши встречи с мистером Кондукисом и приключения прошлой ночью. Подробно. Возможно, вы вспомните какие-нибудь детали, на которые раньше, в суматохе и волнении, не обратили внимания.

— Вы и вправду думаете, что Кондукис как-то замешан в событиях прошлой ночи?

— Понятия не имею. Но о нем все время упоминают. Прежде чем сбросить его со счетов, следует убедиться в его непричастности. Вы напишете?

— Должен сказать, что ваша просьба мне отвратительна.

— А труп Джоббинса вам не отвратителен? — спросил Аллейн.

— Как бы ни разворачивались события прошлой ночью, — расстроенно произнес Перегрин, — и кто бы ни перевернул бронзового дельфина, я не верю, что это было преднамеренное хладнокровное убийство. Я думаю, увидев, что Джоббинс погнался за ним, похититель перевернул постамент в отчаянной попытке задержать преследователя. Так я думаю и хочу заявить, что не стану участвовать в его поимке, кто бы он ни был, Тревор или кто другой.

— Отлично. А если это не Тревор, тогда что вы будете думать? Найдется ли место мальчику между вашим отвращением и сочувствием к маленькому человеку? Как могло случиться, что мальчика сбросили с бельэтажа? И поверьте мне, его сбросили. Он чудом остался жив, после того как его кокнули о ряды кресел, как яйцо. Да, — продолжал Аллейн, наблюдая за Перегрином, — сравнение в дурном вкусе. Но убийство — это всегда преступление в дурном вкусе. Вы в этом сами убедились. — Он помолчал немного и добавил: — Я перегнул палку, извините.

— Не нужно быть столь прямолинейным, — сказал Перегрин. — Это тошнотворно.

— Ладно, подите суньте два пальца в рот. А если передумаете, сядьте и напишите все, что вы, черт возьми, можете вспомнить о Кондукисе и обо всем остальном. А теперь можете идти, если вам так хочется. Проваливайте отсюда.

— Напоминаю вам, вы гоните меня из моего собственного кабинета. Почему я должен торчать на лестнице?

Аллейн рассмеялся.

— Вы меня уели, — сказал он. — Впрочем, уверяю вас, лучше торчать на лестнице, чем в приемной Скотленд-ярда. Ну да ладно, у меня к вам еще одно дельце. Что вы можете рассказать, если, конечно, ваш желудок снова не возмутится, о других членах труппы? — Аллейн предостерегающе поднял руку. — Я знаю, они вам не посторонние люди, но я не прошу вас доносить на них. Имейте в виду, Джей, в преступлении подозревается член вашей гильдии, вашей масонской ложи, если можно так выразиться, и вам не избежать толков и слухов. За исключением вас, мисс Данн и мисс Мед, чье алиби представляется вполне удовлетворительным, и, возможно, Гарри Гроува, среди вашей труппы нет ни одного человека, включая Уинтера Мориса и Джереми Джонса, кто совершенно не мог бы убить Джоббинса и напасть на мальчика.

— Не понимаю, почему вы так решили. Их всех, кроме Тревора, видели, когда они уходили. Я видел их. Двери были заперты на задвижки и решетки.

— Служебный вход был заперт, но не на задвижку и решетку. Хокинс открыл его собственным ключом. Маленькая дверь в главном входе была не заперта, когда уходила мисс Брейси, и оставалась таковой, пока не ушли Морис и Найт. Они слышали, как Джоббинс опускал решетку.

— Значит, они тут ни при чем.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Попробуйте представить себе, как все было. Джоббинс еще жив. Кто-то стучит в маленькую дверь главного входа. Джоббинс спускается. Знакомый голос просит открыть — какой-нибудь актер забыл деньги в гримерной или что-нибудь в этом роде. Джоббинс впускает его. Посетитель идет за сцену, говоря, что выйдет через служебный вход. Джоббинс возвращается на пост. В полночь он, как обычно, звонит с докладом, и вот тут-то все и происходит.

— Как вы узнали?

— Господи помилуй, дорогой мой, для знаменитого драматурга у вас странное представление о логике. Я ничего не знаю. Я лишь показал вам, насколько несостоятельны ваши рассуждения о запертых дверях. А возможно, все случилось иначе и намного проще. Пока можно только гадать. Но дело не в этом, я хочу донести до вас одну простую мысль: если вы замкнетесь и не пророните ни слова о членах вашей труппы, вы, наверное, поступите очень порядочно и благородно и, вероятно, спасете от расправы зарвавшегося убийцу, но вы не поможете снять подозрения с остальных шестерых. Семерых, включая Кондукиса.

Перегрин погрузился в раздумья.

— Думаю, в ваших речах много блудливой казуистики, — произнес он наконец. — Но пожалуй, вы меня убедили. Однако предупреждаю, вы наняли не того человека. У меня чудовищно плохая память. С момента катастрофы я мучительно пытаюсь что-то вспомнить, но никак не могу. Думаете, мне удастся извлечь эти воспоминания из глубин памяти? Вряд ли.

— А с чем они связаны?

— С шумом, который производил Тревор, кажется. И с Кондукисом тоже. С тем утром, когда он показал мне перчатку. Правда, тогда я был пьян и мои показания ненадежны. Тем не менее скажите, что вы хотите узнать, а я подумаю, что вам ответить.

— Как мило с вашей стороны, — сухо заметил Аллейн. — Начнем с… да с кого хотите. С Маркуса Найта. Что еще о нем известно, кроме того, что пишут в прессе? О магазинчике канцелярских принадлежностей, который держал его папаша, и о том, как он поднялся к вершинам славы, пожалуйста, не надо. У него и в самом деле неуравновешенный характер?

— Ну если вы только об этом хотите знать! — с облегчением воскликнул Перегрин. — Он — бочка с порохом, и кто от него только не терпел, но он столь великолепный актер, что приходится мириться с его выходками. На самом деле думаю, что он хороший человек и коллекционирует марки, но критику даже в самых ничтожных дозах абсолютно не выносит, следует немедленный взрыв. Неблагоприятный отзыв для него смерть, и он тщеславен, как павлин. Говорят, в глубине души он ангел, правда, до глубин часто бывает трудно добраться.

Аллейн подошел к фотографиям, висевшим на противоположной стене: все члены труппы в костюмах, на каждой фотографии автограф. Маркус Найт был снят так, что снимок удивительно напоминал известный портрет Шекспира. Перегрин присоединился к Аллейну.

— Потрясающе, — сказал Аллейн. — Какое сходство! Вам крупно повезло. — Он повернулся к Перегрину и обнаружил, что тот тоже не сводит глаз с фотографии, однако не сам Найт его заинтересовал, но его автограф.

— Размашисто! — сухо прокомментировал Аллейн.

— Да, но не в этом дело. Что-то меня в нем беспокоит. Черт! Не могу вспомнить.

— Вспомните еще. А пока скажите, Гроув частенько задирает Найта? Я имею в виду болтовню про короля дельфинов и прочую ерунду.

— Довольно часто. Гарри трудно унять.

— Если Найт такой вспыльчивый, то почему, скажите на милость, он не хлопнет дверью? Почему он до сих пор терпит?

— Наверное, — простодушно ответил Перегрин, — ему нравится роль. Почему же еще?

— Мой дорогой Джей, я прошу прощения. Ну конечно, ему нравится роль. Наверняка она станет лучшей в его списке, если не считать шекспировских постановок.

— Вы правда так думаете?

— Разумеется.

Перегрин выглядел растроганным и счастливым.

— Ну вот, — сказал он. — Вы меня окончательно покорили.

— Да какая разница, что я думаю! Вы и сами знаете, насколько хороша ваша пьеса.

— Знаю, но мне нравится, когда мне говорят об этом. Из чего можно сделать вывод, что мы с Марко где-то похожи.

— Дестини Мед была его любовницей?

— О да. Связь была довольно прочной, пока Гарри не бросил бедную Герти и не пустился охмурять Дестини. Мы предполагали, что отношения в труппе сложатся наилучшим образом при наличии двух счастливых парочек, Дестини и Марко с одной стороны, Гарри и Герти — с другой. Не тут-то было. Когда актеры в труппе начинают менять партнеров, жди беды. А если учесть способность Марко воспламеняться от любой ерунды, может случиться все, что угодно. Нам остается только молиться.

— Мисс Мед, она… кажется, не принадлежит к числу интеллектуалов.

— Она очень глупа, — задумчиво произнес Перегрин. — Но настолько глупа, что ее глупость граничит с чудом. Милая Десси. И конечно, — добавил он, — она немножко притворяется. Наверняка немножко притворства в ее поведении есть.

— Как же вам удалось сделать с ней такую сложную роль?

— Особых проблем не было. Вы просто говорите: «Дорогая, ты печальна. Ты страдаешь, твои страдания невыносимы», и ее глаза немедленно наполняются слезами. Или: «Дорогая, ты повела себя очень умно, разве ты не видишь, ты обвела всех вокруг пальца», и она становится хитрой, как мартышка. Или еще проще: «Милая, ты сводишь его с ума», и пусть она стоит как статуя, но от нее исходит неотразимое очарование. Она делает, а публика за нее додумывает.

— Она закатывает скандалы?

— Только ради проформы, когда вообразит, что пора напомнить о себе. Десси вполне благодушна.

— Она отшвырнула Найта сразу или процесс шел постепенно?

— Постепенно. Это было заметно на репетициях. В любовных сценах. Обнимая его, она принималась разглядывать свои ногти или снимать кусочки туши с ресниц. Потом она стала просить пропускать объятия, говоря, что ей надо сосредоточиться на внутреннем подходе к роли. Чушь, конечно, никакого внутреннего подхода у нее никогда не было. Только инстинкт, подкрепленный великолепной техникой и несомненными внешними данными звезды.

— Я слышал, она дважды разведена и живет одна?

— Ну да… официально.

— Что-нибудь еще?

— Она страстный игрок, наша Десси. Играет во все и везде, на бирже, скачках и в казино, разумеется. На самом деле игра и была причиной ее второго развода. Муж не смог вынести бесконечные вечера за рулеткой и покером.

— Она удачливый игрок?

— Боюсь, она и сама не знает, такой туман у нее в голове.

— А мисс Брейси?

— Это совсем другая история. Я ничего не знаю о прошлом Герти, но она и в самом деле являет собой великолепный образчик брошенной женщины. Ее поведение не всегда столь смехотворно, как сегодня, но она никак не может уняться, в ней все бурлит, как в ведьмином котле. Она и Марко демонстрируют две стороны отвергнутой любви. Марко — ходячее воплощение оскорбленного самолюбия и невероятного унижения. Он не может понять, как такое могло случиться. Очень трогательно то обстоятельство, что он до сих пор не обозлился на Десси. Но я сильно опасаюсь, что однажды он взбесится и набросится на Гарри.

— Полезет в драку?

— Да, хук слева, хук справа. В то время как Герти ни словом не выдает своего отношения к счастливой сопернице, но постоянно жалит и кусает неверного любовника.

— Значит, мисс Мед обоими потерпевшими прощена, а Гроув является объектом обоюдной неприязни.

— Вы нарисовали прямо-таки идиллическую картину.

— Найт и мисс Брейси ненавидят Гроува черной ненавистью? Или это слишком сильно сказано?

— Нет, но… — Перегрин вдруг опомнился. — Да зачем вам все это? Как отношение Марко и Герти к Гроуву связано с убийством?

— По-видимому, никак. Остался Рэндом. Будут какие-нибудь комментарии?

— Чарли? С ним никаких проблем. Он, как вы могли заметить, не на все сто процентов мужчина, ну и что? В театре он свои пристрастия не проявляет. Мы могли со спокойной душой позволить ему переодеваться в одной комнате с мальчиком.

— Увлечения?

— Вы уже знаете, заумные кроссворды, шифры и старинные рукописи. Говорят, он сведущ в антиквариате, наш Чарльз. По словам Джереми, он один из тех, кто обладает безошибочным чутьем на раритеты. Все свободное время он проводит в копеечных лавчонках на Чэринг-кросс-роуд. Хороший, дисциплинированный актер. Частная школа и академия драматического искусства.

— Члены труппы знали друг друга до «Дельфина»?

— О да. Кроме Эмили, она начинающая, — с нежностью произнес Перегрин, — и пока мало с кем знакома в театральных кругах.

— Скажите, вы обращали внимание на верхнюю одежду Гарри Гроува?

— На днях я увидел его в такой расписной штуковине, от которой у меня долго потом в глазах рябило, и слышал, как актеры подшучивали над Гарри.

— Что это была за штуковина?

— Я особенно не разглядывал… — Перегрин осекся и с ужасом посмотрел на Аллейна. — О нет! Не может быть. Это невозможно.

— Что именно?

— На… на Генри Джоббинсе?

— Гроув подарил пальто Джоббинсу в пятницу вечером, потому что оно никому не нравилось. Вы не знали об этом?

Перегрин покачал головой.

— Понять не могу, — медленно произнес он, — просто не понимаю, как же я не узнал его на бедном Джоббинсе. Я ведь даже отпустил шутку насчет пальто, а Джоббинс сказал, что это подарок.

— Возможно, с шарфом пальто выглядело несколько иначе?

— Шарф? Разве на Джоббинсе был шарф?

— А разве нет? Ярко-желтый шарф.

— Погодите. Да, конечно, — Перегрин болезненно побледнел. — Я вспомнил. Я видел шарф. Потом.

— А раньше? Когда вы с Джоббинсом говорили?

— Раньше не помню, его не было видно.

— Пожалуйста, не рассказывайте никому про пальто, Джей. Это очень важно. Даже, — дружелюбным тоном добавил Аллейн, — вашей Эмили.

— Хорошо. Могу я узнать, почему это так важно?

Аллейн объяснил ему.

— Понятно. Но что вам это даст?

— Если никто не знает о подарке…

— Ах да. Я совсем отупел.

— Ну вот теперь и впрямь все. Простите, что отнял у вас столько времени.

Перегрин направился было к двери, но передумал и вернулся.

— Я постараюсь удовлетворить самым высоким требованиям в моей Кондукисиаде. Или Кондукисее?

— Или Кондукисизме. Неважно. Я рад, что вы согласились помочь. Спасибо. Надеюсь, я получу ваше творение, как только оно будет готово?

— Разумеется. Где вас можно будет найти?

— Я пробуду здесь еще некоторое время, а потом мои передвижения будут зависеть от обстоятельств. Мы оставим в театре дежурного, узнаете у него, где меня найти. Вы действительно ничего не имеете против моего предложения?

— Нет, если мои воспоминания смогут хоть чем-то помочь.

— Ну наконец-то! — воскликнул Аллейн. — Тогда я надолго не прощаюсь. Будьте добры, выходя, пригласите сюда мистера Найта.

— Обязательно. Сейчас половина первого, — сказал Перегрин. — Он, наверное, уже нервничает.

— Правда? Пусть войдет.

Глава девятая

Воинствующий Маркус

1

Маркус не столько нервничал сам, сколько пытался заставить нервничать других. Он выглядел надменным и грозным, он снисходил к окружающим с небывалой высоты. Когда Аллейн извинился за то, что заставил его так долго ждать, Найт сделал жест рукой, который, видимо, означал: «Забудьте. Однако…»

— В нашем деле никогда не знаешь заранее, сколько продлится та или иная беседа, — заметил Аллейн.

— От моего внимания не ускользнул тот факт, — сказал Найт, — что кое-кто поспешил почтить вас визитом.

— Вы имеете в виду Хартли Гроува? — отозвался Аллейн. — Да, ему пришла в голову одна мысль.

— Ему нередко приходят в голову разные мысли, и большинство из них крайне возмутительны.

— Правда? Эта мысль была вполне безобидной. Я хотел вас спросить, вы обращали внимание на его пальто?

Мистер Найт обращал внимание на пальто мистера Гроува, что и подтвердил кратким и безмерно неприязненным ответом.

— Чему тут удивляться? — сказал он. — Очередное проявление его натуры. Боже, что за одеяние! Какая безвкусица!

Нетрудно было догадаться, что Найт не знает о подарке, сделанном Гроувом сторожу.

Аллейн коротко расспросил Найта о его передвижениях в субботу вечером. Найт на своем «ягуаре» поехал из театра домой, где, как обычно, прислуга, итальянская супружеская пара, подала ему ужин. Он полагает, что прибыл домой в пол-одиннадцатого, и больше никуда не выходил, но у него нет тому бесспорных доказательств.

Совершенная непогрешимая мужская красота не относится к разряду распространенных явлений. Маркус Найт был наделен ею в огромной мере. Его овальное лицо с тонким чертами, изящный нос, слегка раскосые глаза и пышные блестящие волосы могли бы стать предметом мечтаний живописца эпохи Возрождения или, например, неизвестного художника, написавшего портрет неизвестного человека, который позже стали называть графтоновским портретом Шекспира. Идеальное телосложение, угадывавшееся сквозь любую одежду, и грация пантеры дополняли его облик. Сколько ему было лет? За тридцать? Меньше? А может, сорок? Это не имело значения.

Аллейн, высоко оценив удивительное воплощение образа Шекспира, осторожно перевел разговор на работы коллег Найта. Ведущий актер обнаружил абсолютно эгоистическое, однако весьма проницательное понимание пьесы и нескрываемую профессиональную ревность к достижениям других актеров, в особенности Гарри Гроува. По мнению Найта, Гроув неверно понял роль мистера В. Х. Исполнитель работал на дешевый эффект, впадая в вульгарность и даже иногда в непристойность.

Аллейн заговорил о краже перчатки и документов. Найт выразил радость по поводу повторного счастливого обретения реликвий и принялся с крайней озабоченностью расспрашивать Аллейна, точно ли они не повреждены, существует ли абсолютная уверенность на этот счет. Аллейн подтвердил, что с реликвиями все в порядке, и завел речь об их баснословной стоимости. Найт несколько раз серьезно кивал, медленно и с необыкновенно значительным видом, который, по наблюдениям Аллейна, любят на себя напускать люди актерской профессии. Кивки более походили на поклоны.

— Уникальные вещи, — сказал Найт, мелодично растягивая слова. — У-ни-каль-ные!

«Любопытно, — подумал Аллейн, — что бы он сказал, если б знал о подмене, совершенной Джереми».

— Ну что ж, — непринужденным тоном заметил он, — по крайней мере, мистер Кондукис и его загадочная американская покупательница могут спать спокойно.

— Покупательница?

— Я употребил существительное в женском роде? — воскликнул Аллейн. — Странно. Наверное, вспомнил о миссис Констанции Гузман.

В переменах, которые затем произошли во внешности Найта, было что-то захватывающее. Его лицо то наливалось темно-малиновой краской, то смертельно бледнело. Он сдвинул брови, приподнял верхнюю губу. Аллейн мог только пожалеть, что роль Уильяма Шекспира не предполагала возможности продемонстрировать физические признаки ярости.

— Что, — прогремел Найт, вставая, — что этот человек, Гроув, рассказал вам?! Я требую ответа. Что он рассказал?

— О миссис Констанции Гузман? Ничего. Что с вами?

— Вы лжете!

— Вы ошибаетесь, — сдержанно произнес Аллейн. — Гроув не упоминал ее имени. Уверяю вас. Просто она очень известный коллекционер. А в чем, собственно, дело?

Найт молча испепелял его взглядом. Фокс прочистил горло.

— Поклянитесь, — на тихой и низкой ноте начал Найт, постепенно доводя звук до крещендо, — поклянитесь, что имя этой женщины не… э-э… не было… э-э… упомянуто в связи с моим собственным именем. Здесь в этой, комнате, сегодня. Клянетесь?

— Нет, поклясться не могу. На самом деле ее имя было упомянуто.

— Все знают! — взревел Найт. — Вся презренная шайка! Он трепал своим грязным языком повсюду. Не пытайтесь возражать мне. Он предал меня. Я доверился ему, о чем глубоко сожалею. Проявление слабости. С моей стороны. Тогда я не знал, каков он на самом деле: лживый, лживый человек. — Найт направил указательный палец на Аллейна. — Ей… мисс Мед… Дестини он тоже рассказал? Можете не отвечать. Я вижу по вашему лицу. Рассказал.

— Я не беседовал с мисс Мед, — покачал головой Аллейн.

— Они вместе смеялись, — прорычал Найт. — Надо мной!

— Мне понятна ваша реакция, — сказал Аллейн, — но, прошу прощения, насколько мне известно, она не имеет никакого отношения к нашему делу.

— Имеет! — пылко возразил Найт. — Черт возьми, имеет, и я скажу вам почему. Я обязал себя сдерживаться, я не позволял себе говорить об этом человеке. Проявлял щепетильность, не желая, чтобы меня заподозрили в пристрастности. Но теперь, теперь! Я скажу вам, что думаю. Я абсолютно убежден, что если, как вы настаиваете, этот несчастный мальчик не виновен и подвергся нападению человека, убившего Джоббинса, и если он придет в сознание и вспомнит, кто напал на него, то он без всякого сомнения укажет пальцем на В. Хартли Гроува. Попомните мои слова!

Аллейн, пять минут назад догадавшийся, к чему клонит разбушевавшийся Найт, помолчал, сколько требовалось, с потрясенным видом, а затем спросил Маркуса, есть ли у него какие-нибудь причины, кроме тех, торопливо добавил Аллейн, которые он уже высказал, для обвинения Гарри Гроува в убийстве. Оказалось, что особых причин нет. Кроме туманных и невнятных намеков на репутацию и сомнительное прошлое Гроува, Найт не смог предъявить ничего. По мере того как гнев Найта стихал, а стихал он очень медленно, сила аргументов ослабевала. Маркус заговорил о Треворе Вире и сказал, что не может понять, почему Аллейн исключает возможность кражи реликвий Тревором, его последующей стычки с Джоббинсом, опрокидывания постамента на сторожа и бегства через бельэтаж, столь стремительного, что мальчик, наткнувшись с разбега на балюстраду, не удержался и рухнул вниз. Аллейну вновь пришлось доказывать несостоятельность подобных рассуждений.

— А почему никто из зрителей не мог спрятаться где-нибудь во время спектакля?

— Джей утверждает, что такого не могло быть. Театр тщательно обыскали, и служащие по обе стороны занавеса подтверждают его слова.

— По вашему мнению, — сказал Найт, вновь начиная с угрожающим видом кивать головой, — преступление совершено одним из нас?

— Обстоятельства предполагают именно такое решение.

— Я столкнулся с ужасной дилеммой, — сказал Найт и немедленно принял вид человека, столкнувшегося с ужасной дилеммой и измученного сомнениями. — Аллейн, как поступить? С моей стороны тщетно притворяться и скрывать свое отношение к этому человеку. Я знаю, что он недостойный мерзавец. Я знаю…

— Минутку. Вы опять о Гарри Гроуве?

— Да. — Найт несколько раз кивнул — О нем. Я сознаю, что меня могут счесть пристрастным вследствие личных обид, которые он мне нанес.

— Уверяю вас…

— А я уверяю вас, и с полнейшим на то основанием, что в труппе только один человек способен на преступление. — Найт в упор смотрел на Аллейна. — Я изучал физиогномику, — неожиданно заявил он. — Когда я был в Нью-Йорке, — на секунду его лицо приняло свирепое выражение, которое тут же исчезло, — я познакомился с выдающимся ученым, графом фон Шмидтом, и серьезно увлекся его учением. Я учился, наблюдал, сравнивал и приходил к определенным выводам. Их справедливость неоднократно доказана практикой. И я абсолютно убежден — аб-со-лют-но, — что когда вы видите пару необычно круглых глаз, довольно широко расставленных, очень светло-голубых, лишенных глубины, остерегайтесь. Остерегайтесь! — повторил он и с размаху опустился в кресло.

— Чего? — осведомился Аллейн.

— Предательства. Непостоянства. Полной беспринципности. Отсутствия всяких этических норм. Я цитирую фон Шмидта.

— Боже мой.

— А что касается Кондукиса! Но оставим это. Оставим.

— Вы и в мистере Кондукисе обнаружили те же черты?

— Я… я не знаком с мистером Кондукисом.

— Разве вы не встречались?

— Формальная встреча. На открытии театра.

— А прежде?

— Возможно. Много лет назад. Я предпочитаю не вспоминать о том случае. — Найт махнул рукой, словно отгонял муху.

— Могу я спросить, почему? — заинтересовался Аллейн.

После длительной и многозначительной паузы Найт произнес:

— Однажды я был его гостем, если это можно так назвать, и был подвергнут возмутительно пренебрежительному отношению, которое меня не удивило бы, если бы в то время я был знаком со Шмидтом. Я полагаю, сочинения Шмидта должны стать обязательным чтением для служителей закона. Надеюсь, вы не обиделись на мои слова? — с барственной снисходительностью добавил он.

— Нисколько.

— Отлично. Я вам еще нужен, старина? — с неожиданным дружелюбием спросил Найт.

— Думаю, нет. Хотя — поверьте, я бы не стал задавать вопроса, если бы он не имел непосредственного отношения к делу, — не могли бы вы уточнить, действительно ли миссис Констанция Гузман призналась вам в том, что покупает ворованные предметы искусства на международном черном рынке?

Попытка окончилась провалом. Лицо Найта побагровело, в глазах засверкали молнии. И в то же мгновение к нему вернулись робость и беспокойство, которые Найт тщательно старался скрыть.

— Комментариев не будет, — сказал он.

— Даже самого незначительного намека?

— Вы с ума сошли, — величественно произнес он, и на том был отпущен.

2

— Что скажете, старина Фокс, запутанное дельце нам попалось на сей раз?

— Запутанное, — с чувством согласился Фокс. — Как было бы хорошо, — тоскливо добавил он, — если бы все можно было свести к простой краже, попытке поймать вора и нанесению телесных повреждений.

— Это было бы замечательно, да не получится. Никак. И прежде всего потому, что кража исторических ценностей всегда усугубляется тем обстоятельством, что добычу невозможно сбыть по обычным каналам. Ни один нормальный профессиональный скупщик, если, конечно, у него нет особых клиентов, не притронется к записке Шекспира или перчатке его сына.

— Значит, преступление совершил либо маньяк, ворующий, чтобы в одиночестве упиваться сокровищами, либо маньяк типа молодого Джонса, ворующего ради славы Англии, либо высококлассный прожженный профессионал со связями в верхах международного рэкета. А заказ поступил от кого-нибудь вроде миссис Гузман, кому миллионы дают право на любые мании и кому плевать на то, откуда берутся вещички.

— Верно. Или кражу совершил похититель, желающий получить выкуп. А также, возможно, вор-любитель, которому известны наклонности миссис Гузман, и потому он не сомневается, что сможет впарить ей добычу за большие деньги.

— Таких, пожалуй, наберется вагон и маленькая тележка, поскольку Гроув раззвонил о приключении Найта с миссис Гузман всему свету. Вот что я вам скажу, мистер Аллейн, я не сильно удивлюсь, если мистер Найт как следует отделает мистера Гроува. Шуточки мистера Гроува, похоже, доводят его до белого каления. Вам так не кажется?

— Мне кажется, — сказал Аллейн, — нам обоим следует не забывать, что мы имеем дело с актерами.

— А что в них такого особенного?

— Надо всегда помнить, что главное, чему обучают актеров, это выражать эмоции. На сцене или вне ее они привыкли давать волю своим чувствам, то есть изливать их свободно, выплескивать, не стесняясь и с максимальным воздействием на окружающих. В то время как вы, и я, и любой не-актер изо всех сил старается сгладить или окрасить иронией свои эмоциональные проявления, актер, даже когда он не доигрывает, всегда сможет убедить нас, простых смертных, что он дошел до крайности. На самом деле ничего подобного. Он просто пользуется профессиональными навыками, как на сцене перед благодарной публикой, так и в жизни.

— И как же тогда расценивать поведение мистера Найта?

— Когда он багровеет и принимается изрыгать проклятия в адрес Гроува, это означает, что, во-первых, он вспыльчив, патологически тщеславен и охотно демонстрирует свой темперамент, а во-вторых, он хочет, чтобы вы осознали до глубины души, как зол и опасен он может быть. Но это вовсе не значит, что, когда гнев уляжется, мистер Найт непременно станет претворять в жизнь свои угрозы, и это также не означает, что он поверхностный или лицемерный человек. У него такая работа — заставлять публику трепетать, и даже испытывая подлинные страдания, он будет выражать свои эмоции так, словно находится на сцене, поскольку в каждом человеке он видит зрителя.

— Таких людей называют экстравертами?

— Да, старина Фокс, именно таких. Но вот что интересно: когда речь зашла о Кондукисе, Найт стал очень необщителен и уклончив.

— Видимо, полагает, что Кондукис его оскорбил или что-то в этом роде. Вы думаете, Найт всерьез поносил Гроува? Ну, то что он прирожденный убийца, и вся эта болтовня о светлых глазах? Потому что, — значительным тоном продолжал Фокс, — все это чушь собачья, не существует внешних характеристик, по которым можно было бы определить убийцу. Вот вы все время повторяете, что никто не обладает искусством распознавать душу человека по его лицу. Думаю, в отношении убийц это очень верно. Хотя, — добавил он, широко раскрывая глаза, — мне всегда казалось, что у сексуальных маньяков во внешности есть что-то общее. Тут я физиогномику допускаю.

— Ну да бог с ней, с физиогномикой, расследованию она все равно помочь не может. Есть новости из больницы?

— Никаких. Они бы сразу позвонили, если что.

— Знаю. Знаю.

— Что будем делать с Джереми Джонсом?

— О черт, действительно, что? Наверное, изымем перчатку и документы, зададим ему взбучку и на том отпустим. Я поговорю о нем с начальством и, вероятно, должен при первой же возможности поставить в известность Кондукиса. Кто у нас остался? Малыш Морис. Пригласите его в собственный кабинет. Надолго мы его не задержим.

Уинтер Морис пребывал в расстроенных чувствах.

— Черт знает что творится, — устало сказал он. — Чистый балаган. Заметьте, я не жалуюсь и никого не виню, но что, скажите на милость, опять вывело Марко из себя? Извините, вам своих забот хватает.

Аллейн постарался его утешить, усадил за собственный стол, проверил алиби, которое было не хуже и не лучше, чем у других, и заключалось в том, что, приехав из театра домой, Морис застал жену и детей уже крепко спящими. Когда он заводил часы, он заметил, что они показывали без десяти двенадцать. Анекдот о Найте и Гузман он слыхал.

— Ужасно неприятная и грустная история, — сказал Морис. — Бедная женщина. Знаете, у некрасивых и чувственных женщин вечно проблемы. Марко следовало держать язык за зубами и ни за что на свете не рассказывать Гарри. Конечно, Гарри тоже хорош, ему бы только посмеяться, но Марко должен был молчать. Подобные истории мне не кажутся забавными.

— Говорят, что она призналась Найту в том, что оптом скупает ценности из-под музейного прилавка.

— У всех свои слабости, — развел руками Морис. — Она любит красивые вещи и в состоянии заплатить за них. Уж Маркусу Найту грех жаловаться.

— Однако! — воскликнул Аллейн. — Интересная точка зрения на черный рынок! Кстати, вы знакомы с миссис Гузман?

У Мориса были широкие веки. Сейчас они слегка опустились.

— Нет, — ответил он. — Лично не знаком. Ее муж был необыкновенным человеком. Равный Кондукису и даже выше.

— Выбился из низов?

— Будем говорить «взошел». Он достиг невероятного.

Аллейна эта фраза, казалось, позабавила. Заметив это, Морис произнес с легким вздохом: «О да! Эти гиганты! Сплошное великолепие!»

— Давайте говорить начистоту и, разумеется, строго конфиденциально, — сказал Аллейн. — Как по-вашему, сколько человек в театре знали комбинацию замка?

Морис покраснел.

— Да уж, тут мне гордиться нечем, верно? Ну, во-первых, Чарли Рэндом, он сам признался. Он правильно догадался, как вы несомненно поняли. Он говорит, что никому не проболтался, и лично я этому верю. Чарли — малый неразговорчивый, о себе не распространяется и в чужие дела не лезет. Уверен, он абсолютно прав: мальчик не знал комбинации.

— Почему вы так уверены?

— Я же говорил, противный мальчишка все время приставал ко мне по поводу шифра.

— Значит, вы пребывали в полной уверенности, что только вам и мистеру Кондукису известна комбинация замка?

— Не совсем так, — уныло сказал Морис. — Видите ли, в то утро они все поняли, что ключевое слово напрямую связано с постановкой, и… и однажды Десси спросила меня: «Это «перчатка», Уинти? Мы все голову ломаем. Поклянись, что не «перчатка»». Ну вы знаете Десси. Она Великого Магистра масонской ложи расколет. Видимо, я немного растерялся, тогда она засмеялась и поцеловала меня. Знаю, знаю. Я должен был изменить комбинацию. Но… в театре как-то не принято подозревать в каждом бандита с большой дороги.

— Понимаю. Мистер Морис, большое вам спасибо. Думаю, мы можем наконец вернуть кабинет в ваше распоряжение. Вы были очень любезны, предложив нам его.

— Пустяки, говорить не о чем. Пресса — вот наша основная головная боль. Правда, у нас полный аншлаг на ближайшие четыре месяца. Если людям не придет в голову сдавать билеты, мы выкарабкаемся. Хотя никогда нельзя знать заранее, как поведет себя публика.

Они оставили его в состоянии хмурой озабоченности.

Фойе бельэтажа опустело. Аллейн задержался на минуту, обвел взглядом закрытый бар, три низкие ступеньки, ведущие на балкон и к двум лестницам, изящными дугами уходившими вниз, к главному входу, запертый сейф в стене над балконом, осиротевшего бронзового дельфина и две двери бельэтажа. Кругом было тихо, немного душно и прохладно.

Аллейн и Фокс спустились по трем покрытым брезентом ступенькам на балкон. Внезапно до них долетел легкий шорох. Аллейн не стал спускаться, но подошел к краю балкона, положил руки на железные узорчатые перила и заглянул вниз, туда, где был главный вход.

Его взгляд упал на тулью кокетливой черной шляпки, сверху фигура женщины под ней казалась невероятно приземистой.

Несколько мгновений фигура была неподвижна, затем шляпка качнулась назад и появилось лицо, точно белый диск. Лицо было повернуто к Аллейну.

— Вы меня ищете, мисс Брейси?

В знак согласия лицо качнулось сначала назад, потом вперед. Губы шевелились, но слов не было слышно.

Аллейн велел Фоксу оставаться на месте, а сам спустился по правой изогнутой лестнице.

Гертруда Брейси стояла неподвижно, ее сухощавая фигура нелепо контрастировала с пухлыми купидончиками, нависшими над кассой, и стройными кариатидами, покорно взвалившими на себя груз балкона, и тем не менее, подумалось Аллейну, в облике Герти было нечто напоминавшее о прошлом веке: она походила на девушку из викторианской пьесы или романа, попавшую в беду.

— Что с вами? — спросил Аллейн. — Вам нехорошо?

Она и вправду выглядела больной. Уж не показалось ли Аллейну, что она слегка пошатнулась, а потом постаралась взять себя в руки.

— Вам надо сесть, — сказал Аллейн. — Позвольте помочь.

Приблизившись к ней, он учуял запах бренди и заметил затуманенный взгляд. Герти ничего не ответила, но позволила отвести себя к одному из плюшевых диванов, расставленных Джереми вдоль стен. Она села, держась очень прямо. Уголок ее рта немного опустился, словно оттянутый невидимым крючком. Она нащупала свою сумочку, вынула пачку сигарет и взяла одну. Аллейн поднес ей огонь. Ей стоило немалого труда прикурить. Она выпила больше, чем следовало. И где только умудрилась найти выпивку днем в воскресенье, подумал Аллейн. Наверное, подружка Фокса, миссис Дженси, хозяйка «Друга речника», проявила сочувствие.

— У вас неприятности? — спросил Аллейн.

— Неприятности? Какие неприятности? Я не боюсь неприятностей, — покачала головой Герти. — Они мои верные спутники.

— Вы не хотите рассказать, в чем дело?

— Дело не в том, что я вам расскажу. Дело в том, что он рассказал. Вот, что важно.

— Мистер Гроув?

— Мистер В. Хартли Гроув. Знаете что? Он чудовище. Понятно? Не человек, а чудовище. Жестокое. Боже, — сказала она, и уголок рта снова дернулся вниз, — каким жестоким может быть этот человек!

Глядя на нее, Аллейн подумал, что и в ней самой не слишком заметны любовь и доброта.

— Что, — спросила она, с трудом произнося слова, — он говорил обо мне? Что он говорил?

— Мисс Брейси, мы вовсе не говорили о вас.

— О чем же вы говорили? Почему он так долго у вас пробыл? Долго, ведь правда? Почему?

— Он рассказывал о своем пальто.

Она глянула на Аллейна и шумно затянулась сигаретой, словно держала во рту кислородную трубку.

— Он рассказал вам про шарф?

— Желтый шарф с буквой «Г»?

Герти издала звук, походивший на смех.

— С вышитой буквой, — сказала она. — А кто вышивал? Его преданная Гертс. Боже, какой идиот! И он продолжает его носить. Накидывает на шею, как удавку, надеюсь, задохнется когда-нибудь.

Она откинулась назад, положила голову на малиновый плюш и закрыла глаза. Левая рука соскользнула с колен, и сигарета выпала из пальцев. Аллейн поднял ее и бросил в стоявший рядом ящик с песком.

— Спасибо, — сказала Герти, не открывая глаз.

— Почему вы задержались? Что вы хотите мне сказать?

— Задержалась? Когда?

— Сейчас.

— Вы имеете в виду тогда.

Слышно было, как тикают часы над кассой. Вверху, под потолком, раздался хруст, шла усадка здания.

— Вы вернулись в театр?

— Спряталась. В нижней раздевалке.

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Потому что это неважно, — очень четко произнесла Гертруда.

— Или потому, что это слишком важно?

— Нет.

— Вы слышали или видели кого-нибудь, когда были в нижнем фойе?

— Нет. Да, слышала. Уинти и Марко в кабинете наверху. Они выходили, и тогда я сбежала. Смылась, прежде чем они меня увидели.

— Еще кого-нибудь видели? Джоббинса?

— Нет, — быстро ответила она.

— Там был еще кто-то, верно?

— Нет. Нет. Нет.

— Отчего же вы так расстроены?

Герти собралась было что-то ответить, но прикрыла рот рукой, встала и слегка покачнулась. Когда Аллейн протянул руку, чтобы поддержать ее, она отшатнулась и бросилась бежать, спотыкаясь, к маленькой двери в главном входе. Дверь была не заперта. Герти распахнула ее и так и оставила. Аллейн стоял на пороге, а Герти пятилась от него к колоннам портика. Когда она поняла, что суперинтендант не собирается за ней гнаться, она с безумным видом вяло взмахнула рукой и побежала к автомобильной стоянке. Аллейн успел увидеть, как она втиснулась в свой мини-автомобиль. Пассажирское место было занято. Человек, сидевший там, посмотрел на Аллейна и отвернулся. Это был Чарльз Рэндом.

— Задержать ее? — спросил неслышно подошедший Фокс.

— Нет. Зачем? Пусть идет.

3

— Думаю, это все, — сказал Перегрин, отложил ручку, размял пальцы и посмотрел на Эмили.

С пристани на проезде Фипсов, откуда их выгнали ветер и сомнительные запахи, молодые люди вернулись в квартиру Перегрина и Джереми. Пока Эмили готовила обед, Перегрин трудился над воспоминаниями о своих встречах с мистером Кондукисом. О Джереми не было ни слуху ни духу.

— Вспомни школу. «Сочинение на тему «Как я провел каникулы». Пишите кратко и по существу».

— А у меня получился какой-то поток воспоминаний, — подхватил Перегрин, — и вовсе не кратко. Взгляни.

— Не сомневаюсь, мистер Аллейн будет доволен. «Тянет на «отлично», но над почерком надо бы поработать». Ты уверен, что не забыл какую-нибудь совершенно пустяковую деталь, которая и окажется ключом к разгадке тайны?

— Тебе бы все шутить. Вовсе не уверен. О том, как я чуть не утонул, я, кажется, все написал, но вот с визитом на Друри-плейс управиться труднее. Я ведь чуть ли не с порога напился. Как странно все было, — сказал Перегрин. — Точно, он вел себя ненормально. Знаешь, Эмили, мне теперь кажется, что он действовал словно не по своей воле. Словно не я, а он пережил шок, а потом, как курица, которой отрубили голову, суетился чисто машинально. Он был подавлен, в то время как я — просто пьян. Или мне теперь так кажется?

— Но в чем выражалось его странное поведение?

— В чем? Ну, например, там было старое меню с яхты «Каллиопа». Оно лежало на столе, он схватил его и бросил в огонь.

— Если ты пережил кораблекрушение, когда судно треснуло у тебя под ногами и пошло ко дну, думаю, не очень-то приятно натыкаться на вещи, которые об этом напоминают.

— Конечно, но у меня сложилось такое впечатление, что не в самом меню было дело, а в том, что на нем… — Перегрин умолк и, широко раскрыв глаза, уставился в пространство. После длительной паузы, он ошарашенно произнес: — Кажется, вспомнил.

— Что?

— То, что было на меню. Автографы. Ну знаешь, гости расписались. И… Эмили, слушай.

Эмили выслушала.

— Не знаю, какое это имеет значение, — сказала она, — но на всякий случай запиши.

Перегрин последовал ее совету.

— И еще одно, — сказал он. — По поводу прошлой ночи. Мне не дает покоя один момент. Я тогда был в зале, а ты выходила из-за кулис. И туг Тревор начал бузить, мяукал, хлопал дверью. Я помню, что я вдруг подумал о «Вишневом саде». Ну не то чтобы всерьез задумался, а так, мысль мелькнула.

— О «Вишневом саде»?

— Да… Черт, как бы я хотел его поставить!.. Так вот, — возбужденно продолжал Перегрин, — а потом в памяти вдруг всплыла цитата, не помню откуда: «Исчез, лишь»… кажется, «аромат и»… что-то еще. И эти смутные, словно сон, воспоминания не отпускали меня, пока мы шли по переулку до улицы Речников. Почему? Что их вызвало?

— Вряд ли они могут быть связаны с Тревором и Джоббинсом.

— Знаю. Но я не могу отделаться от дурацкого ощущения, что какая-то связь существует.

— Не старайся вспомнить, тогда все само собой получится.

— Ладно. Как бы то ни было, сочинение о каникулах закончено. Интересно, Аллейн еще в театре?

— Позвони.

— Хорошо. А что за сверток ты таскаешь с собой целый день?

— Покажу, когда ты позвонишь.

Дежурный полицейский в «Дельфине» ответил, что Аллейн уехал в Скотленд-ярд. Перегрин дозвонился туда с удивительной быстротой.

— Я написал, — сказал он. — Принести вам?

— Буду вам очень признателен. Спасибо, Джей. Вспомнили что-нибудь еще?

— Боюсь, нового не слишком много. — В телефонной трубке затрещало и зазвенело.

— Что? — переспросил Аллейн. — Что там бренчит? Я не расслышал. Ничего нового?

— Есть новое! — вдруг заорал в трубку Перегрин. — Есть. Вы напомнили мне. Я напишу. Есть. Есть. Есть!

— Вы прямо как рок-певец голосите. Я буду здесь приблизительно в течение часа. Спросите на входе, вам объяснят, как пройти. До скорого.

— Ты вспомнил? — воскликнула Эмили. — Что? Расскажи.

И когда Перегрин рассказал, она тоже вспомнила.

Он открыт свой отчет и принялся лихорадочно дописывать. Эмили разворачивала сверток. Когда Перегрин закончил делать добавления и развернулся на стуле, он обнаружил перед собой акварель с изображением шикарного джентльмена. Его волосы были зачесаны вверх и стояли петушиным гребнем. Бакенбарды завивались, словно стальные пружинки, а выпуклые глаза гордо взирали из-под невероятно густых бровей. Одет он был в сюртук на атласной подкладке, нестерпимо яркий жилет, из кармашка которого свисали три цепочки для часов, в галстуке торчала бриллиантовая булавка, а руки были унизаны перстнями. Панталоны на штрипках были заправлены в лакированные штиблеты, а изящно изогнутой рукой в лиловой перчатке джентльмен придерживал цилиндр с загнутыми полями. Одну ногу он поставил прямо, а другую согнул, являя собой прямо-таки потрясающее зрелище.

Джентльмен стоял на фоне здания, обозначенного легкими, тонкими штрихами, в котором Перегрин безошибочно узнал дорогой его сердцу «Дельфин»!

— Эмили! Неужели?.. Да это же…

— Взгляни.

Перегрин подошел поближе. Да, в нижнем углу стояла надпись, сделанная карандашом и выцветшая от времени: «Мистер Адольфус Руби, владелец театра «Дельфин». Серия «Исторические портреты». 23 апреля 1855 г.»

— Это подарок, — сказала Эмили. — Я хотела подарить его тебе на первое полугодие «Дельфина». Жаль, что оно омрачено такими ужасными обстоятельствами. Я собиралась вставить рисунок в рамку, но потом решила не откладывать, надо же было тебя хоть чем-нибудь порадовать.

Перегрин бросился ее целовать.

— Эй! — отстранилась Эмили. — Успокойся.

— Любовь моя, где ты его достала?

— Чарли Рэндом рассказал мне о нем. Он обнаружил рисунок во время своей очередной вылазки в антикварные лавчонки. Какой Чарли странный, правда? Он ему оказался не нужен. Вещи с датировкой позже 1815 года его не интересуют. Вот он и достался мне.

— И ведь это не репродукция, это оригинал. Господи! Мы вставим его в рамку и повесим… — Перегрин на секунду задумался, — …повесим на самом видном месте. Джереми до небес подпрыгнет!

— Где он, кстати?

— У него дела. Думаю, он скоро вернется. Эмили, вряд ли я осмелюсь рассказать кому-нибудь то, что сейчас расскажу тебе, посему считай мое признание выражением особой благосклонности. Знаешь, что натворил Джереми?

И он рассказал Эмили о Джереми и перчатке.

— Он, должно быть, рехнулся, — спокойным тоном заметила Эмили.

— Должно быть. И кто знает, что Аллейн решит с ним сделать. Но кажется, мой рассказ не произвел на тебя потрясающего впечатления?

— Ну… в общем, да. Когда мы занимались реквизитом, Джереми непрерывно говорил о перчатке. Он прямо-таки помешался на вопросе о том, кто владеет ценностями. Бзик какой-то, правда? Гарри как-то сказал, что цена на такого рода вещи вздувается искусственно и в принципе глупо платить за них огромные деньги. Если он хотел задеть Джереми, то более чем преуспел. Джереми взбесился. Я думала, они подерутся. Что с тобой, Перри? Я что-то не то сказала?

— Нет-нет, все в порядке.

— Конечно, сказала, — расстроилась Эмили. — Джереми твой лучший друг, а я говорю о нем как о постороннем чудаке. Извини.

— Не надо извиняться. Я лучше всех его знаю. Но как бы я хотел, чтобы ничего подобного с ним никогда не случилось.

Перегрин подошел к окну и посмотрел туда, где за рекой виднелся «Дельфин». Прошлым вечером, всего шестнадцать часов назад, по погруженному во тьму зданию театра расхаживал человек в нелепом пальто. Всего лишь прошлым вечером… Он взглянул вниз, на улицу. Со стороны моста появилась огненно-медная голова, крепко сидящая на широких плечах и снабженная парой торчащих ушей. Она напоминала древнегреческую амфору.

— Вот он идет, — сказал Перегрин. — Значит, его не задержали.

— Мне пора.

— Нет, не уходи. Я повезу мою писанину в Скотленд-ярд. Поедем со мной, возьмем машину, и я подброшу тебя домой.

— Но разве у тебя не полно дел? Телефонные звонки и прочая беготня. Как Тревор?

— Туда я уже звонил. Никаких изменений. Проблемы с мамашей, требует компенсации. Слава богу, с ней будут разбираться Гринслейд и Уинти. Мы хотим сделать все, как положено, и даже немного больше, но ей подавай все золото мира.

— О боже.

— А вот и Джер.

Вошел Джереми. Выглядел он унылым и довольно несчастным.

— Извини, — сказал он. — Я не знал, что ты уже… О, привет, Эмили.

— Привет, Джер.

— Я ей все рассказал, — предупредил Перегрин.

— Большое спасибо.

— Ну не надо уж так переживать!

— Джереми, я никому не скажу. Правда.

— Да ради бога, — повысил голос Джереми. — Несомненно, вы оба удивлены, увидев меня на свободе. Меня отпустили, задав такую выволочку, после которой и обезьяна бы облысела.

— Мы приятно удивлены и обрадованы, — сказал Перегрин. — Где добыча?

— В полиции.

— Тебе нужна машина, Джер? Мне нужно ехать в Скотленд-ярд, — сказал Перегрин и объяснил причину визига. Джереми заявил, что Перегрин может забирать машину, и добавил, что, очевидно, явился сильно не вовремя, спугнув парочку. Стоя посреди комнаты, он смотрел им вслед.

— Он в ярости, — сказала Эмили, забираясь в машину.

— Уж не знаю, в каком он настроении, но ему крупно повезло, что он сейчас не сидит в камере. Поехали.

4

Прочитав отчет Перегрина, Аллейн с удовлетворением хлопнул по нему рукой.

— Очень интересно, Фокс, — сказал он. — Советую прочесть.

Он бросил отчет на стол коллеге, набил трубку и направился к окну. Как Перегрин Джей часом раньше, он тоже смотрел на Темзу и думал о том, как тесно связано с рекой дело, которое они сейчас расследовали, словно его выбросило приливом на берег, где они его и подобрали. Генри Джоббинс, старый матрос, почти всю жизнь провел на реке. Перегрин Джей и Джереми Джонс жили неподалеку от набережной. Напротив их дома возвышалось здание «Дельфина», и развевающийся флаг театра отлично был виден с реки. За Табард-стрит, в Бороу, окопалась миссис Блюит, в то время как ее ужасный Тревор лежал без сознания в больнице св. Теренсия на южном берегу. И если уж продолжать перечисления до конца, лениво подумал Аллейн, то и Скотленд-ярд, где они с Фоксом служили, стоял у самой реки.

— Но с мистером Кондукисом, — пробормотал он, — мы заберемся далеко на запад, туда, где рекой и не пахнет.

Он взглянул на Фокса. Тот, нацепив очки и высоко приподняв брови, с озабоченным видом, который он всегда принимал при чтении, изучал отчет Перегрина.

Зазвонил телефон, Фокс потянулся к трубке.

— Кабинет суперинтенданта. Что? Сейчас узнаю. — Прикрыв трубку огромной ладонью, Фокс сказал: — Это мисс Дестини Мед. Вас спрашивает.

— Ну и ну! Интересно, чего ей надо. Ладно, я поговорю с ней.

— Послушайте, — возбужденно проговорила Дестини, когда Аллейн взял трубку. — Я знаю, что вы очень, очень добрый человек.

— Разве? Откуда вы узнали?

— Я чую людей шестым чувством. Вы не будете смеяться надо мной? Обещаете?

— Поверьте, у меня и в мыслях не было.

— И вы не откажете мне. Вы придете, и мы с вами мило поболтаем, и вы скажете мне, что все пустяки, что все дело в моем глупом воображении. Приходите в шесть, или раньше, или когда вам будет удобно, но приходите, пожалуйста. Я прошу вас. Прошу.

— Мисс Мед, — сказал Аллейн, — я чрезвычайно тронут вашим приглашением, но я на службе и, боюсь, у меня нет времени.

— На службе! Но вы целый день были на службе. Ваша жизнь хуже актерской. Неужели такое возможно?

— То, о чем вы хотите поговорить, имеет отношение к расследованию?

— Это имеет отношение ко МНЕ! — воскликнула Дестини, и Аллейн представил себе, как округлились ее глаза.

— Может быть, вы скажете мне по телефону, — предложил Аллейн. Он взглянул на Фокса, который, сдвинув очки на нос, с невозмутимым видом уставился на начальника, слушая разговор. Аллейн скосил глаза на телефон и слегка вытянул губы в трубочку.

— Нет, по телефону не могу. Это так сложно. Послушайте, я понимаю, у вас дел по горло, и я бы ни за что, ни за что на свете не попросила бы вас, если бы… — Очаровательный голос неожиданно взметнулся вверх, к менее мелодичному регистру. — Я волнуюсь. Я боюсь. Мне страшно. Мне угрожают. — Аллейн услышал отдаленный удар и мужской голос. Дестини Мед зашептала в трубку: — Пожалуйста, пожалуйста, приходите. — В трубке раздались щелчок и короткие гудки.

— Ох уж мне эти служители Мельпомены! — сказал Аллейн. — Наша милая дама решила, видимо, что ей позволено водить за нос кого угодно. Или она всерьез напугана? Но если это розыгрыш, придется проучить ее так, что она надолго забудет все, чему ее учили в театральной школе. Когда мы должны быть у Кондукиса? В пять? Сейчас полтретьего. Найдите машину, старина Фокс, мы едем в Челси.

Пятнадцать минут спустя они вошли в гостиную мисс Дестини Мед.

Довольно роскошное убранство комнаты несколько раздражало непогрешимостью вкуса: серовато-молочные занавеси, вкрапления розоватого шелка, атлас приглушенных тонов, тарелки севрского фарфора на стенах и невероятное количество орхидей. Посреди гостиной стояла Дестини Мед в узком платье без рукавов и с норковым воротником. Она была явно не рада инспектору Фоксу.

— Как мило, как мило, что вы пришли, — сказала она, протягивая руку Аллейну то ли для поцелуя, то ли для пожатия. — Здравствуйте, — бросила она Фоксу.

— Итак, мисс Мед, — деловито начал Аллейн, — в чем дело? — Он напоминал себе повзрослевшего Гамлета.

— Пожалуйста, садитесь. Пожалуйста. Я так ужасно расстроена, мне просто необходим ваш совет.

Аллейн сел, куда ему было указано, в кресло со стеганой обивкой из розового бархата. Мистер Фокс занял самое простенькое из кресел, а мисс Мед опустилась на диван, подобрала ноги, стройные и ухоженные, облокотилась на валик дивана и воззрилась на Аллейна. Ее волосы, выкрашенные в иссиня-черный цвет для роли «смуглой леди», с правой стороны свисали занавеской, наполовину скрывая щеку. Она подняла руку к щеке, но отдернула, словно боялась обжечься. С левой стороны волосы были зачесаны за ухо, украшенное массивной бриллиантовой серьгой.

— Все так сложно, — произнесла она.

— Может быть, ударим прямой наводкой?

— Ударим? О, я понимаю. Да-да. Я должна перейти к делу, да?

— Если не трудно.

Она по-прежнему не сводила глаз с Аллейна.

— Это касается… — начала она, и в ее голосе прозвучало явное недовольство присутствием Фокса. — Это касается МЕНЯ.

— Вас?

— Да. Боюсь шокировать вас своей откровенностью… О нет, зачем я так сказала? Кто, как не вы, может понять… — она описала рукой круг — …все. Я знаю, вы можете. Я бы не пригласила вас сюда, если бы это было не так. Понимаете, мне больше не к кому обратиться.

— О, неужели?

— Да-да, это правда, — с жаром повторила Дестини. — Совершенно не к кому. Я в полной растерянности. Казалось, все шло по совершенно естественному и неизбежному пути. Потому что — я знаю, вы согласитесь со мной — человек не должен противиться неизбежному. Существует судьба, и когда в нашей жизни произошли перемены, мы оба, он и я, смело пошли им навстречу. Мы были, — неожиданно добавила она, — словно Антоний и Клеопатра. Я забыла нужную строчку. Кажется даже, из постановки ее выкинули, но она точно объясняет суть дела, и я говорила ему об этом. Ах, Клеопатра, — задумчиво произнесла Дестини, и такова была ее красота и профессиональные навыки (впрочем, удачная поза тоже способствовала метаморфозе), что она на долю секунды предстала перед своими гостями коварной царицей Нила. — Но теперь, — недовольным тоном продолжала она, указывая на коробку с сигаретами, до которой не могла дотянуться с дивана, — он стал таким странным и жестоким, я просто не узнаю его. Я в шоке. И, как я вам уже говорила по телефону, мне страшно.

Когда Аллейн наклонился вперед, поднося ей зажигалку, ему почудилось, что мисс Мед смотрит на него настороженно, словно оценивая произведенное ею впечатление, но она моргнула и одарила его взглядом, который можно было отнести к шедеврам драматического искусства.

— Мисс Мед, мы хотели бы услышать более точные объяснения, — сказал Аллейн. — Скажите, почему и кого именно вы боитесь?

— Как же не бояться? Он перешел все мыслимые границы. Явился почти без предупреждения; конечно, у него есть свой ключ, и, как назло, моя прислуга сегодня выходная. А потом, после всего, что между нами произошло…

Она повернула голову и великолепным жестом откинула волосы с правой щеки, предоставив ее Аллейну для обозрения.

— Смотрите, — сказал она.

Сомнений быть не могло, мисс Мед получила довольно сильный удар в челюсть. Она вынула серьгу из правого уха, но от нее на шее осталась царапина, щека начала распухать и покраснела.

— Что вы скажете на это? — спросила она.

— Неужели это сделал Гроув! — воскликнул Аллейн.

Дестини уставилась на него. Что было в ее взгляде: жалость? презрение? или всего лишь изумление? Ее губы дрогнули, и она рассмеялась.

— Милый вы мой, — сказала она. — Гарри? Да он и мухи не обидит. Нет-нет, мой дорогой, это Маркус Найт. Его знак.

Аллейн переваривал информацию, а мисс Мед, явно забавляясь, наблюдала за ним.

— Вы не поведаете нам, — произнес он наконец, — что вызвало ссору? Я хочу сказать, почему именно сегодня? Насколько я знаю, вы с Найтом расстались.

— Я рассталась, — ответила Дестини, — по он, как видите, нет. Это страшно усложняет жизнь. И потом, он все время отказывался отдавать ключ. Сейчас, правда, отдал. Швырнул им в меня. — Она рассеянным взглядом обвела гостиную. — Бросил, не глядя, и, наверное, что-нибудь разбил. Он такой эгоист.

— Так что же, по-вашему, послужило причиной взрыва?

— Ну… — Она отпустила волосы, и те вороновым крылом прикрыли щеку. — Разное. Гарри, конечно, доводил его до бешенства. Со стороны Гарри это было нехорошо, я постоянно твердила ему, чтобы он перестал. А потом эта история с орхидеями вчера вечером. Ужасно неловко получилось.

— С орхидеями? — Аллейн перевел взгляд на великолепный букет в венецианской вазе.

— Да, — подтвердила Дестини. — Васс прислал мне их во время спектакля. Я сунула визитную карточку за декольте, ну знаете, как делали викторианские куртизанки, и в самой длинной любовной сцене Маркус заметил ее и выхватил, я даже не успела глазом моргнуть. Он бы не так разозлился, если бы они не поскандалили на яхте тыщу лет назад. Он прежде не догадывался, что я настолько хорошо знаю Васса. Лично, я имею в виду. Васси не хотел афишировать наше знакомство, и я уважаю его желание. Я понимаю. Мы просто встречаемся иногда без всякой помпы. Он поразительно умный человек.

— Васси? Васс?

— На самом деле, Василий. Я зову его Васс. Мистер Кондукис.

Глава десятая

Понедельник

1

Когда Фокс и Аллейн выходили от мисс Мед, внизу, в подъезде, они столкнулись с невысоким пожилым человеком в старомодном пальто и бесформенной шляпе. В руках у него был большой конверт, он, казалось, сверял по нему адрес.

— Простите, джентльмены, — сказал он, притрагиваясь к полям шляпы, — вы не знаете, случайно, проживает ли здесь некая дама по имени Мед? Номер дома вроде бы правильный, но я не вижу ни таблички с именем, ни какого иного указателя.

Фокс ответил ему, и мужчина поблагодарил.

— Когда они вышли на улицу, Аллейн спросил:

— Вы узнали его?

— Мне кажется, я его где-то встречал, — ответил Фокс. — Кто он? Похож на бродягу.

— Он и есть бродяга. Это мистер Гримбол, который лет двадцать назад весьма преуспевал в подпольном игорном бизнесе.

— Господи помилуй! — отозвался Фокс. — Ну и память у вас!

— Разве Перегрин Джей не говорил, что Мед азартный игрок?

— Черт меня побери! Подумать только! Мало всего, так еще и притоны! Интересно, знает ли мистер Кондукис… — И Фокс разразился возмущенными восклицаниями праведника.

— Мистером Кондукисом мы займемся лишь через полтора часа, — остановил его излияния Аллейн. — Перестаньте кудахтать и садитесь в машину. Доедем до ближайшего телефона и позвоним в управление. Возможно, есть новости.

— О мальчике?

— Да, да. О мальчике. Поехали.

От телефонной будки к машине Фокс возвращался умеренно быстрым шагом.

— Только что позвонили из больницы, — сказал он. — Они полагают, что мальчик приходит в себя.

— Гоните что есть мочи, — бросил Аллейн шоферу, и через пятнадцать минут в сопровождении медсестры и дежурного врача они вошли в палату детской хирургии больницы св. Теренсия, где за ширмами лежал Тревор.

Констебль Грантли вновь заступил на дежурство. Увидев Аллейна, он поспешно освободил стул. Аллейн сел.

— Что-нибудь есть?

Грантли показал ему блокнот.

— «Это красивая перчатка, — прочел Аллейн, — но она не согревает мне руку. Снимите ее».

— Он это сказал?

— Да, сэр. Больше ничего, сэр. Только это.

— Строчка из его роли.

Глаза Тревора были закрыты, он ровно дышал. Сестра убрала ему волосы со лба.

— Он спит, — сказал врач. — Его нельзя будить. Возможно, когда он проснется, с ним будет все в порядке.

— Если не считать провала в памяти?

— Верно.

Десять минут прошли в почти полной тишине.

— Мам, — произнес Тревор. — Эй, мам. — Он открыл глаза и уставился на Аллейна. — В чем дело? — спросил он и увидел форму Грантли. — Легавый. Я ничего такого не сделал.

— Не беспокойся, — сказал врач. — Ты упал и сильно расшибся, и мы за тобой ухаживаем.

— А-а, — выдохнул Тревор и закрыл глаза.

— Черт, опять заснул, — рассеянно прошептал Грантли. — Вот те здрасьте.

— Потише, — шикнул на него Фокс.

— Простите, мистер Фокс.

— Можно с ним поговорить? — осведомился Аллейн.

— Его нельзя тревожить. Если это так важно…

— Важнее быть не может.

— Полицейская ищейка, — произнес Тревор.

Аллейн обернулся и увидел, что мальчик смотрит на него.

— Точно, — сказал он. — Мы с тобой раньше встречались.

— Да. А где?

— В «Дельфине». Наверху, в бельэтаже.

— Да, — слабым голосом отозвался Тревор, стараясь выдерживать «крутую» интонацию. В его глазах мелькнуло сомнение, он нахмурился. — В бельэтаже, — повторил он, запинаясь.

— Чего там только не происходит, в бельэтаже, правда?

Самодовольным тоном, но по-прежнему не слишком уверенно Тревор произнес:

— И не говорите. Повсюду в театре такое происходит.

— «Жах»?

— Да. Жах, — подтвердил он и усмехнулся.

— Здорово ты заморочил Джоббинсу голову.

— А то.

— Что ты делал?

Растянув губы, Тревор издал воющий звук: «У-у-и-и».

— Подражал привидениям, — сказал он. — Понятно?

— А что еще?

Наступила продолжительная пауза. Грантли поднял голову. В глубине палаты, за ширмами, звякнула тележка.

— Дз-и-м-м.

— Это их совсем сразило, — сказал Аллейн.

— И не говорите. Такое началось! Куда там!

— Как ты это делаешь? Просто губами?

Врач сделал шаг к кровати. Сестра, строго поглядывая на Аллейна, кашлянула.

— Вам не нравится? — спросил Тревор. — Моя мама играет на электрогитаре. — И добавил с озадаченным видом: — Эй! И за это меня ударили? Или как?

— Ты упал, но немножко позже. Ты помнишь, куда ты пошел, после того как хлопнул дверью служебного входа?

— Нет, — раздраженно ответил Тревор. Он вздохнул и закрыл глаза. — Сделайте одолжение, отцепитесь от меня, — сказал он и снова уснул.

— Боюсь, на этом все. — Врач был настроен решительно.

— Можно вас на два слова? — обратился к нему Аллейн.

— Да, конечно. Сестра, вы знаете, что делать. С мальчиком все идет нормально.

— Держите ухо востро, Грантли, — бросил Аллейн.

Врач провел его в кабинет, расположенный у входа палату Доктор был молод, и, хотя он ревностно исполнял свои обязанности, ситуация явно интриговала его.

— Послушайте, — начал Аллейн, — я хотел бы услышать ваше беспристрастное профессиональное мнение. Вы полагаете, что мальчик вряд ли помнит то, что непосредственно предшествовало падению. Но сможет ли он вспомнить события последних нескольких минут?

— Может быть. Глубина «провала» непредсказуема.

— Вам не показалось, что еще чуть-чуть, и он бы вспомнил?

— Трудно сказать. У меня сложилось впечатление, что ему не хватает сил напрячься и вспомнить.

— А если столкнуть его лицом к лицу с человеком, напавшим на сторожа, он узнает его и вспомнит то, чему был свидетелем?

— Не знаю. Я не специалист по амнезии или по последствиям мозговой травмы. Спросите кого-нибудь другого. — Врач поколебался и медленно произнес: — Вы хотите знать, окажет ли шок при виде нападавшего стимулирующее воздействие на память мальчика?

— Мне нужно, чтобы он вспомнил, как напали не на него, но на Джоббинса. Возможно, это воспоминание не так уж глубоко запрятано, возможно, оно близко к краю провала.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Вы позволите перевести мальчика в отдельную палату, скажем, завтра, и навестить его троим или максимум четверым посетителям? Они зайдут один за другим, каждый не задержится более пяти минут.

— Нет. Мне очень жаль, но пока рано.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Если честно, разве это может повредить?

— Я не имею права отдать такое распоряжение.

— А кто имеет?

Врач выдохнул весьма известное имя.

— Он сейчас в больнице?

Врач посмотрел на часы.

— Только что окончилось совещание глав отделений. Видимо, он у себя.

— Попробую сразиться с ним. Где его кабинет?

— Да, но послушайте…

— Черт побери! — воскликнул Аллейн. — Я умею молоть языком не хуже него. Покажите дорогу, будьте любезны.

2

Десять минут пятого, — сказал Аллейн, сверяясь с Биг Беном. — Неплохо бы подвести кое-какие итоги.

Они снова сидели в машине.

— Вы договорились о представлении в палате мальчика, мистер Аллейн?

— О да. Великий махараджа оказался тишайшим человеком и к тому же давним знакомым. Замечательный пример того, как действуют старые школьные связи, которые так ненавидит Гарри Гроув. Должен заметить, я понимаю Гарри. Мы пошли в палату, он осмотрел Тревора. Тот не спал, просиял, как медный пятак, выпендривался изо всех сил и требовал хороший обед. Эксперт решил вопрос в нашу пользу. Мы можем привести гостей завтра в полдень. Не во время часов посещения. Попросим Перегрина Джея известить актеров и составить расписание. На этой стадии я пока не хочу вмешиваться. Мы прибудем прямо на представление. Джей должен будет сказать им правду: мальчик не помнит, что произошло, но есть надежда, что встреча с остальными членами труппы возбудит цепь ассоциаций, которая приведет к восстановлению памяти.

— Одному из них эта затея не понравится.

— Верно. Но отказаться от визита в больницу нельзя, не вызвав подозрения.

— Нервишки могут подвести, и малый даст деру. Никогда не знаешь, что могут выкинуть люди с таким темпераментом, — сказал Фокс. — Хотя мы постарались себя обезопасить.

— Если кого и подведут нервишки, то только не мисс Дестини Мед. Что вы думаете о сцене в ее гостиной, Фокс?

— Ну, начать с того, что дамочка была очень раздосадована моим присутствием. По моему мнению, мистер Аллейн, она плохо представляла себе, что означает опека полиции, и воображала, что вы просто-напросто явитесь с частным визитом. А уж как она вас завлекала? На сто миль невооруженным глазом было видно.

— Посдержаннее, Фокс.

— Дальше, из ее слов получается, что мы разминулись с мистером Найтом на какие-нибудь несколько секунд. Выходит, он ей позвонил и оскорбил до такой степени, что она решила вызвать вас. Однако он не заставил себя ждать и явился, пока она еще с вами разговаривала.

— И между ними началась дикая ссора, в результате которой Найт украсил щеку мисс Мед синяком. После чего он громко хлопнул дверью, а мы упустили его, опоздав на пару минут.

— Похоже, ей в голову не пришло позвонить мистеру Гроуву и попросить о защите, — заметил Фокс. — Только о вас вспомнила.

— Полагаю, как раз в эту минуту она звонит Гроуву. Надеюсь, он знает, как с ней управляться.

— Есть только один способ управиться с дамами такого типа, — сказал Фокс. — Я не о синяках и фингалах говорю. Гроув наверняка его знает.

— Через полчаса мы будем беседовать с Кондукисом, Фокс, и вряд ли разговор получится легким.

— И я того же мнения, черт возьми, — с чувством согласился Фокс. — А как насчет орхидей и их неафишируемых встреч время от времени? Эй! — воскликнул он. — Знает ли мистер Гроув о мистере Кондукисе и знает ли мистер Кондукис о мистере Гроуве?

— Который, заметьте себе, является дальним родственником мистера Кондукиса. Л кто их разберет, Фокс. Пока ясно лишь одно: Найт знает о том и другом и ведет себя соответственно: рвет страсть в клочья.

— Уму непостижимо, как члены этой шайки уживаются друг с другом… Заявления об увольнении должны бы сыпаться на администрацию, как листья осенью. Но, как они любят повторять, «представление продолжается».

— И очень удачное представление, — заметил Аллейн, — с выигрышными ролями и хорошей прессой. Но я думаю, даже они не стерпят, когда разбой дойдет до предела.

— Зачем мы едем к мистеру Кондукису, задаю я себе вопрос, — рассуждал Фокс. — Под каким соусом мы себя подадим? Разве он имеет отношение к расследованию?

— Поскольку он был в театре и знает комбинацию замка, то имеет.

— Возможно.

— Он мне представляется очень странным персонажем, Фокс. Холоден как рыба, но далеко не столь бесчувствен. Никаких сведений о прошлом, ни о происхождении богатства, ни даже о национальности. Паспорт у него британский. Он унаследовал одно состояние и сделал бог ведает сколько еще, каждое вдвое больше предыдущего. Большую часть времени он проводил за границей, а также на «Каллиопе», пока она не треснула пополам у него под ногами в густом тумане. Это случилось шесть лет назад. Что вы думаете о меню, которое видел у него Джей?

— Удивительное совпадение, если Джей не ошибся. Имена двух человек, связанных с нашим делом.

— Мы можем проверить список пассажиров в архиве. Но на самом деле это не такое уж совпадение. Люди в мире Кондукиса предпочитают держаться тесной богатой компанией. После катастрофы, разумеется, велось расследование, но Кондукис не смог в нем дать показания. Он лечился в санатории на Лазурном берегу, страдая от физического перенапряжения и сильного шока.

— Возможно, — предположил Фокс, — отсюда и пошли его странности.

— Возможно. Он действительно ненормальный, что верно, то верно. Рассказ Джея о его поведении в то утро… Черт меня побери, — вдруг произнес Аллейн, — со всеми потрохами!

— Что опять? — невозмутимо осведомился Фокс.

— Может быть, все это сентиментальная чушь, но тем не менее послушайте.

Фокс выслушал.

— Что ж, — сказал он, — вы все время повторяете, что не надо фантазировать, но ваши выдумки мне всегда кажутся надежнее любых фактов. Хотя эта, последняя, вряд ли приблизит нас к аресту преступника.

— Как знать, Фокс, как знать.

Они поговорили еще минут пять, проглядывая заметки Перегрина, затем Аллейн посмотрел на часы и заявил, что им пора ехать. На полпути к Друри-плейс он спросил:

— Вы проверили весь реквизит в театре? Никаких музыкальных инструментов?

— Ни единого.

— Джей мог бы заставить Уилла распевать свои стихи вместо серенады перед «смуглой леди», аккомпанируя себе на лютне. Но он этого не сделал.

— Возможно, мистер Найт не умеет петь.

— Вот тут вы, наверное, правы.

Они въехали на Парк-лейн и свернули к Друри-плейс.

— Думаю, точкой опоры для нас станут заметки Перегрина Джея. Я собираюсь уцепиться за них, как в свое время цеплялся за спасательный плот мистер Кондукис.

— Я все-таки не совсем понимаю, какой линии мы будем придерживаться, — не унимался Фокс.

— Линию мы позволим ему выбрать самому, — ответил Аллейн. — Для начала. Идемте.

Мосон впустил их в дом, блиставший ненавязчивым великолепием, и бледный молодой человек вышел им навстречу. Аллейн припомнил его по своему первому визиту. Молодой человек был секретарем Кондукиса.

— Мистер Аллейн. И мистер… э?

— Инспектор Фокс.

— Да. Здравствуйте. Мистер Кондукис ждет вас в библиотеке. Он очень расстроен случившимся. Ужасно расстроен, особенно из-за мальчика. Разумеется, мы послали цветы и прочее в таком роде и находимся в постоянном контакте с театром. Несомненно, мистер Кондукис сделает все, что в его силах. Что ж, пройдемте? Возможно, вы найдете его несколько странным сегодня, мистер Аллейн. Он страшно переживает.

По коврам, заглушавшим шага, они прошли к двери библиотеки. Часы мелодично пробили шесть.

— К вам старший офицер полиции Аллейн и инспектор Фокс, сэр.

— Да, спасибо.

Мистер Кондукис стоял в дальнем углу библиотеки. Видимо, в ожидании посетителей он смотрел в окно. В вечернем свете длинная комната напоминала кабинет какого-нибудь академика прошлого столетия. Изысканная мебель принадлежала к разным периодам, но создавала общее впечатление утонченной старины и строгости. Мистер Кондукис вполне вписывался в интерьер. Он мог бы служить живым воплощением могущества и богатства.

Когда, повернувшись, мистер Кондукис двинулся им навстречу, Аллейн подумал, уж не болен ли хозяин дома, или же на его лицо просто падает свет, отраженный от стен цвета зеленых яблок. В петлице его пиджака благоухала гардения, а из нагрудного кармашка высовывался уголок малинового шелкового платка.

— Добрый вечер, — сказал мистер Кондукис. — Спасибо, что нашли время зайти ко мне, рад новой встрече с вами.

Он протянул руку, большую и белую. Однако рукопожатие оказалось мимолетным, мистер Кондукис поспешно отдернул руку.

Вошел Мосон, неся поднос с напитками. Поставив поднос на столик, он задержался на секунду и, поймав взгляд хозяина, удалился.

— Вы выпьете, — утвердительным тоном произнес мистер Кондукис.

— Спасибо, нет, — отказался Аллейн. — К сожалению, мы на службе. Но вы не смотрите на нас, угощайтесь.

— Я категорически не пью, — сказал Кондукис. — Присядем?

Они сели, утонув в малиновых кожаных креслах.

— Вы дали понять, что желаете нас видеть, сэр, — сказал Аллейн, — но в любом случае мы просили бы о встрече. Видимо, лучше всего начать с вопросов, которые могли возникнуть у вас по поводу этого прискорбного дела, а затем, с вашего позволения, мы хотели бы уточнить некоторые моменты, интересующие нас.

Мистер Кондукис поднес ко рту сложенные замком ладони и глянул поверх них на Аллейна. Затем он уставился на свои пальцы. «Наверное, так он выглядит, когда просчитывает в уме свои гигантские сделки», — подумал Аллейн.

— Я очень озабочен случившимся, — сказал мистер Кондукис. — Театр — моя собственность, его деятельность находится под моим контролем. Я профинансировал постановку. Перчатки и документы принадлежат мне. Следовательно, я имею полное право на получение подробных сведений от вашего департамента или в данном случае, поскольку делом занимаетесь вы, от вас.

Говорил он безоговорочно властным и авторитетным тоном. Аллейн вдруг ощутил огромную внутреннюю силу, исходившую от человека, сидящего напротив него.

— Боюсь, я не уполномочен делать подобные заявления по требованию частных лиц, — с необыкновенной дружелюбностью возразил Аллейн, — даже если они являются владельцами предприятия или собственности, особенно в случае смертельного исхода и подозрения на применение насилия, случившихся на территории собственности. Но с другой стороны, я, как уже говорил, буду рад выслушать любые вопросы, которые вы мне пожелаете задать.

И подумал: «Он как ящерица или хамелеон, короче, как животное, которое почти не мигает. Никогда не знаешь, когда последует бросок».

Мистер Кондукис не выразил ни согласия, ни возражения. Судя по его реакции, можно было предположить, что он вообще не слышал Аллейна.

— Вы считаете, — произнес он, — что смертельный исход и травма мальчика вызваны актом насилия?

— Да.

— И совершил его один и тот же человек?

— Да.

— У вас имеется обоснованное мнение, почему он это сделал?

— Мы пришли к некоей рабочей гипотезе.

— В чем она состоит?

— Я могу лишь сказать, что оба нападения явились следствием самозащиты.

— Самозащита человека, застигнутого в момент кражи?

— Видимо, да.

— Вы знаете, кто этот человек?

— Почти уверен, что знаю. Но утверждать наверняка не могу.

— Кто он?

— Об этом в интересах следствия я должен умолчать. Пока.

Мистер Кондукис в упор посмотрел на Аллейна, если взгляд абсолютно ничего не выражающих глаз, направленный на объект, можно назвать «взглядом в упор».

— Вы говорили, что хотели встретиться со мной? Зачем?

— По нескольким причинам. Первая касается вашей собственности — перчатки и документов. Как вам известно, их нашли, но, думаю, вы должны знать, как обстояли дела на самом деле.

И Аллейн поведал мистеру Кондукису историю о Джереми Джонсе и подмене. Он мог бы поклясться, что хозяин дома воспринял его рассказ со сладостным облегчением, словно преступник, услышавший об отсрочке приговора. Толстые белые пальцы разжались. Кондукис издал долгий, едва слышный вздох.

— Вы арестовали его?

— Нет. Разумеется, мы забрали перчатку. Она сейчас в сейфе Скотленд-ярда вместе с документами.

— Удивительно, как вы, суперинтендант уголовного розыска, могли хотя бы наполовину поверить его россказням.

— Тем не менее я склонен верить Джонсу.

— Тогда я склонен думать, что вы либо невероятно глупы, либо беспричинно уклончивы, и в любом случае некомпетентны.

Атака удивила Аллейна. Он не ожидал, что противник с неподвижными, почти немигающими глазами столь скоро перейдет к нападению. Словно почувствовав его реакцию, мистер Кондукис переложил одну ногу на другую и произнес:

— Я слишком сурово выразился, прошу прощения. Позвольте объяснить мою точку зрения. Разве вы не видите, что история, сочиненная Джонсом, — вынужденный экспромт? Он не подменял настоящую перчатку поддельной полгода назад. Он убил Джоббинса, был замечен мальчиком и попытался убить и его. В стычке он потерял копию, но, если бы ему не помешали, несомненно, положил бы ее в сейф, а настоящую перчатку он забрал и отнес в банк.

— Предварительно упаковав с тщательной предосторожностью в четыре слоя обертки и поместив в отдельную коробку, запечатав ее?

— Он мог сделать это ночью, прежде чем Джей вернулся домой.

— Мы можем порасспросить служащих в банке. Джонс говорит, что он клал перчатку на хранение шесть месяцев назад в присутствии свидетеля.

— Свидетель мог не знать, что сверток пуст.

— По более глубокому размышлению, — сказал Аллейн, — уверен, вы придете к выводу, что ваша теория несостоятельна. Она ведь и впрямь несостоятельна.

— Почему?

— Вам пояснить, сэр? Если, как Джонс утверждает, он забрал перчатку шесть месяцев назад и не собирался пока признаваться в обмане, у него не было ни малейшей необходимости в дальнейших действиях. Если мысль о краже пришла ему в голову недавно, он прекрасно мог бы совершить подмену во время извлечения реликвий из театрального сейфа, ответственным за которое наверняка бы назначили его. У него не было никакой нужды прокрадываться глубокой ночью в театр и рисковать быть пойманным. Да и зачем, скажите на милость, полгода назад он связался с крючкотворами из банка? Только для того, чтобы арендовать сейф и положить туда «куклу»?

— Он фанатик. Он прислал мне письмо с пространными рассуждениями о продаже вещей американским заказчикам. Он даже пытался, как мне сказали, добиться встречи со мной. Мой секретарь может показать вам письмо. Оно в высшей степени экстравагантно.

— Мне было бы интересно взглянуть на него.

Последовала короткая пауза. «Он грозный противник, но менее стойкий, чем я ожидал. Он сдает позиции».

— У вас есть еще вопросы? — осведомился Аллейн.

Неизвестно, являлись ли неожиданные паузы одним из стратегических приемов мистера Кондукиса. Как бы то ни было, в ответ на вопрос он погрузился в молчание, которое Аллейн выдержал с невозмутимым спокойствием. Освещение в длинной зеленой комнате изменилось, небо за окнами потемнело. Там, у окна, сидя за антикварным столиком, Перегрин Джей впервые увидел документы и перчатку. А напротив, с левой стороны у стены, под картиной — наверняка кисти Кандинского — стояло бюро времен Людовика …надцатого, из которого мистер Кондукис извлек реликвии. Фокс, сидевший поодаль и, как обычно, совершивший маленькое чудо и став невидимкой, негромко покашлял.

Мистер Кондукис пошевелился.

— Я хотел бы получить информацию о дальнейшем представлении пьесы и ситуации с актерами.

— Как я понимаю, сезон будет продолжаться. Мы ни в коей мере не собираемся препятствовать работе театра.

— Воспрепятствуете, если арестуете члена труппы.

— Его или ее заменит дублер.

— Ее, — произнес мистер Кондукис голосом напрочь лишенным всякой интонации. — О дамах, разумеется, речь идти не может.

Он подождал ответа, но Аллейн решил, что теперь его очередь держать паузу, и промолчал.

— Мисс Дестини Мед звонила мне, — продолжал мистер Кондукис. — Она чрезвычайно расстроена случившимся. Она сказала, что вы навестили ее сегодня днем, в результате чего она сейчас пребывает в совершенном изнеможении. Уверен, нет никакой необходимости доводить ее до такого состояния.

Аллейн на секунду представил себе, какова была бы реакция мистера Кондукиса, если бы он и Фокс разразились в ответ громким смехом.

— Мисс Мед отнеслась к нашему визиту с пониманием и была изумительно откровенна. Мне жаль, что беседа утомила ее.

— Мне больше нечего сказать.

Мистер Кондукис встал. Аллейн тоже.

— Боюсь, у меня есть, — сказал он. — Я на службе, сэр, и это расследование.

— Я ничем не могу помочь расследованию.

— Когда мы убедимся в этом, мы оставим вас в покое. Лучше решить наши проблемы здесь, а не в Скотленд-ярде, не правда ли?

Мистер Кондукис подошел к подносу с напитками и налил себе стакан воды. Затем вынул из кармана жилета миниатюрную золотую коробочку, вытряхнул на ладонь таблетку, проглотил ее и запил водой.

— Извините, — сказал он. — Время приема лекарства.

«Язва?» — подумал Аллейн.

Мистер Кондукис обернулся к нему.

— Разумеется, я всегда готов помочь вам и лишь сожалею, что не в состоянии быть хотя бы в малейшей степени полезным. Восстановлением «Дельфина» и последующей эксплуатацией театра я руководил через доверенных лиц. Если не считать знакомства и единственной непродолжительной беседы с мистером Джеем, я, в сущности, лично не контактировал с членами администрации и труппы.

— За исключением, возможно, мисс Мед.

— Именно так.

— И мистера Гроува.

— Я был знаком с ним прежде. Он должен навестить меня сегодня.

— Кажется, вы состоите с ним в родстве?

— В отдаленном.

— Так он и сказал, — непринужденно продолжал Аллейн. — Кажется, мистер Маркус Найт тоже был вам представлен?

— Почему вы так решили?

— Перегрин Джей узнал его автограф на меню, которое вы уничтожили на глазах мистера Джея.

— Молодой человек был не в себе в то утро.

— Вы хотите сказать, сэр, что он ошибся и Найта не было среди ваших гостей на «Каллиопе»?

После долгой паузы Мистер Кондукис ответил:

— Он был моим гостем. Вел себя неприлично. Вообразил, что им пренебрегают, и устроил скандал. Я предложил ему покинуть яхту в Вильфранше.

— И таким образом он избежал катастрофы.

— Да.

Мистер Кондукис снова сел, на сей раз на стул. Он сидел, выпрямив спину, но, словно сообразив, что его поза производит впечатление напряженности, скрестил ноги и сунул руки в карманы брюк. Аллейн стоял в нескольких шагах от него.

— Я собираюсь задать вопрос, — сказал он, — который может оказаться чрезвычайно неприятен вам. Я хочу услышать о карнавальной ночи на борту «Каллиопы».

Аллейну приходилось видеть людей, сидевших в той особого рода неподвижности, которая напала теперь на мистера Кондукиса. Так сидят в камерах в здании суда, ожидая возвращения присяжных. Во времена, когда применялась смертная казнь, по рассказам тюремных надзирателей, так сидели люди в ожидании отсрочки приговора. Аллейн видел легкие ритмичные движения шелкового малинового платка и слышал дыхание мистера Кондукиса, каким бы бесшумным оно ни было.

— Это случилось шесть лет назад, не так ли? — начал Аллейн. — И в ночь карнавала произошла катастрофа.

В знак согласия мистер Кондукис на секунду прикрыл глаза, но не проронил ни слова.

— Была среди ваших гостей на яхте миссис Констанция Гузман?

— Да, — равнодушным тоном ответил Кондукис.

— Вы сказали мистеру Джею, что купили шекспировские реликвии шесть лет назад.

— Правильно.

— Были ли они с вами на борту яхты?

— Почему вы так решили?

— Потому что Джей нашел под перчаткой обеденное меню с «Каллиопы». Ему показалось, что в заглавии стояло «Вильфранш». То самое меню, которое вы сожгли в камине.

— Меню, видимо, случайно попало в письменный прибор. Оно неприятно напомнило о злосчастном путешествии.

— Значит, письменный прибор и его содержимое были на яхте?

— Да.

— Могу я спросить почему, сэр?

Мистер Кондукис пошевелил губами, затем сжал их и снова пошевелил.

— Я купил их у… — он с резким звуком прочистил горло — …у человека, бывшего на яхте.

— Можно ли узнать, кто этот человек?

— Я забыл.

— Забыли?

— Не помню его имени.

— Это был Найт?

— Нет.

— Существуют морские архивы, мы можем справиться в них. Не молчите, пожалуйста.

— Он был членом команды. Он попросил меня о встрече и показал письменный прибор, который хотел продать. Ему он достался, как я понял, от хозяйки меблированных комнат. Я решил, что содержимое почти наверняка ничего не стоит, но все же дал ему денег, столько, сколько он запросил.

— И сумма составила?..

— Тридцать фунтов.

— Что стало с этим человеком?

— Утонул, — глухим сдавленным голосом ответил мистер Кондукис.

— Каким же образом письменный прибор и его содержимое оказались спасены?

— Ума не приложу, какой фантастический поворот мысли заставил вас вообразить, что все это имеет отношение к расследованию.

— Я надеюсь доказать вам, что имеет. Уверен, что связь существует.

— Письменный прибор был со мной на палубе. Я показывал его содержимое некоторым моим гостям, мне было интересно узнать их мнение.

— Миссис Гузман видела реликвии?

— Возможно.

— Она заинтересовалась?

Выражение, промелькнувшее на лице мистера Кондукиса, Аллейн позже охарактеризовал как «сугубо деловое».

— Она коллекционер.

— Не высказывала ли она желания купить их?

— Высказывала. Но я был не склонен продавать.

Аллейну вдруг пришло в голову любопытное соображение.

— Скажите, — спросил он, — вы и ваша собеседница были в карнавальных костюмах?

Мистер Кондукис глянул на него с презрительным недоумением.

— Миссис Гузман была, кажется, в андалузском наряде. На мне было домино поверх вечернего костюма.

— Вы оба были в перчатках?

— Нет! — громко произнес Кондукис и добавил: — Мы играли в бридж.

— На ком-нибудь из гостей были перчатки?

— Дурацкий вопрос. Возможно, на ком-нибудь были.

— Экипаж тоже был в карнавальных костюмах?

— Разумеется, нет!

— Стюарды?

— Одеты как лакеи в восемнадцатом веке.

— В перчатках?

— Не помню.

— Почему вы так не любите светлые перчатки, мистер Кондукис?

— Понятия не имею, — затаив дыхание произнес тот, — к чему вы клоните.

— Вы сказали Перегрину Джею, что терпеть их не можете.

— Личное предубеждение, я не могу объяснить его.

— Не обеспокоили ли вас в ночь катастрофы чьи-то руки в перчатках? Мистер Кондукис, вам нездоровится?

— Я… Нет, нет, я здоров. Вы настойчиво расспрашиваете об эпизоде, прискорбном для меня, трагическом эпизоде, который я болезненно пережил и который потряс меня до основания.

— Я не стал бы этого делать, если бы мог. Боюсь, я должен продолжать. Будьте добры, расскажите подробнее, что случилось в момент катастрофы с вами и людьми, находившимися рядом или появившимися рядом позднее?

На мгновение Аллейну показалось, что Кондукис откажется отвечать, разразится криком или просто выйдет из комнаты, предоставив их самим себе. Однако он не сделал ничего подобного. Бесцветным монотонным голосом он принялся быстро перечислять известные факты. Он говорил о тумане, о неожиданном появлении танкера перед «Каллиопой», о разрушении яхты. Он говорил о пожаре, о нефтяной пленке на воде и о том, как он вдруг увидел внизу прямо под собой деревянный плот из плавательного бассейна и как палуба пошла вертикально вверх, и он заскользил по ней и очутился на плоту.

— Письменный прибор по-прежнему был при вас?

Аллейн правильно угадал. Кондукис сжимал его под мышкой, по-видимому совершенно бессознательно. Когда он рухнул на плот, прибор оказался под ним, потом у него были синяки. Правой рукой он ухватился за веревочную петлю, находившуюся сбоку. Рядом с плотом возникла миссис Гузман и вцепилась в другую петлю. Аллейн представил себе крупный нос, разинутый рот, мантилью, прилипшую к массивной голове и колыхавшиеся на воде кипу мокрых черных кружев и белое тело.

Рассказ прервался столь же неожиданно, как и начался.

— Все. Нас подобрал танкер.

— Были ли на плоту еще люди?

— По-видимому. Я плохо помню. Я потерял сознание.

— Другие мужчины? Миссис Гузман?

— Видимо. По крайней мере, мне так говорили.

— Должен заметить, вы подвергали себя опасности. Плот не рассчитан на большую нагрузку. Сколько человек он может выдержать?

— Я не знаю, не знаю, не знаю.

— Мистер Кондукис, когда вы увидели руки Перегрина Джея в перчатках, цепляющиеся за край дыры на сцене, и услышали его крик о помощи, его слова о том, что он утонет, если вы его не спасете, не напомнила ли вам эта ситуация…

Мистер Кондукис поднялся и принялся пятиться к бюро, словно человек на кинопленке, прокручиваемой назад. Фокс тоже встал и скользнул ему за спину. Мистер Кондукис вынул из нагрудного кармана шелковый малиновый платок и поднес его ко рту, над верхней губой блестели капельки пота. Лоб также прорезали струйки пота, смуглая кожа на лице натянулась, и отчетливо проступили скулы.

— Замолчите, — сказал он. — Да, замолчите.

Кто-то вошел в дом. В отдалении раздался громкий голос, но слов разобрать было нельзя.

Дверь отворилась, и в библиотеке появился новый посетитель.

— Ты рассказал им! — завопил мистер Кондукис. — Ты предал меня! Клянусь, я жалею, что не убил тебя!

Фокс обхватил его сзади. Кондукис перестал сопротивляться почти сразу.

3

Тревор, по предложению Аллейна, должен был сидеть в постели. Его перевели в отдельную палату, помогли сесть и подоткнули подушками. Через кровать, на уровне живота мальчика, был перекинут столик, чтобы складывать на него подношения визитеров. Состояние Тревора значительно улучшилось, он был склонен покомандовать, правда, пока ему недоставало сил развернуться в полной мере.

Отдельная палата была небольшой, но в углу стояла ширма, за которой находился инспектор Фокс. Он спрятался там прежде, чем привезли мальчика. Его большие ноги в начищенных ботинках прикрывал чемодан Тревора. Аллейн устроился на стуле у кровати.

Заставив Аллейна поклясться в том, что полиция его ни в чем не подозревает, Тревор весьма красноречиво и очень подробно повторил рассказ о своих проделках в опустевшем театре, однако, дойдя до того момента, когда он, находясь в бельэтаже, услышал в отдалении телефонный звонок, не захотел или не смог продолжить повествование.

— Больше я ничего не помню, — с важностью сказал он. — Я потерял сознание. Я получил сотрясение мозга. Доктор говорит, что я был в ужасном состоянии. Послушайте, шеф, а куда я упал? Как все было?

— Ты упал в партер.

— Да ну!

— Правда.

— В партер! С ума сойти! По почему?

— Именно это я и хочу выяснить.

Тревор скосил глаза в сторону.

— Старый Генри Джоббинс меня прищучил? — спросил он.

— Нет.

— Или Чаз Рэндом?

На лице Тревора появилось выражение тайного злорадства, которое, словно отвратительное родимое пятно, портило хорошенькую физиономию мальчика. Тревор хихикнул.

— Чаз от меня на стенку лез. Послушайте, шеф, это Чаз меня уделал, точно вам говорю. Я его достал так, что он света белого не взвидел.

Слушая Тревора, Аллейн машинально отметил про себя, как сквозь тонкий слой дрессировки, полученной в театральной школе, пробивается неистребимая натура уличного мальчишки. Как бы Тревор старательно ни артикулировал гласные, как бы четко ни произносил согласные, Аллейну все равно слышалось «га-а-рю… тэ-ак… шта…». Смысл речей заглушал правильную дикцию.

— Кое-кто из труппы придет навестить тебя, — сказал Аллейн. — Им нельзя надолго задерживаться здесь, но все хотят пожелать тебе скорейшего выздоровления.

— Буду рад, — снисходительно признался Тревор. Он был чрезвычайно доволен собой.

Аллейн еще немного побеседовал с мальчиком, внимательно наблюдая за ним, затем, сознавая, что задуманное мероприятие может окончиться весьма плачевно, сказал:

— Послушай, Тревор, я хочу просить тебя о помощи в очень сложном и важном деле. Если мое предложение тебе не понравится, мы оставим тебя в покое. Но с другой стороны…

Он умолк. Тревор с заносчивым видом посмотрел на него.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — развязно произнес он. — В чем проблема, шеф? Вперед, поехали.

Через десять минут стали появляться посетители, их встречал Перегрин Джей. Накануне Аллейн предупредил его: «Скажите им, что Тревор хотел бы увидеться с каждым на несколько минут, и установите очередность. Соберите их всех в холле в конце коридора».

Посетители принесли подарки.

Первым вошел Уинтер Морис с коробкой глазированных фруктов. Он положил ее на столик и затем встал у изножия кровати. На Морисе был шерстяной костюм в черную и белую клетку и темно-красный галстук. Волосы, аккуратно подстриженные, завивались на лбу и за ушами. Склонив голову набок, он глядел на Тревора.

— Ну-ну, — произнес он. — Наша звезда поправляется. Хорошо быть знаменитым, правда?

Тревор отвечал томно и величественно, но не прошло и пяти минут, как он упомянул о своем агенте, который непременно свяжется с мистером Морисом по поводу компенсации и проследит, чтобы все было в порядке.

— Ну вот, будешь ты еще и об этом беспокоиться, — сказал Морис, уклончиво поглядывая на Тревора. — Мы сделаем все как надо.

— Надеюсь, мистер Морис, — ответил Тревор. Он положил голову на подушку и прикрыл глаза. — Чудно, каким я слабым стал. Ну да это долго не продлится. Мои врачи ходят с такими серьезными физиономиями. Чудаки.

— Ты словно играешь конец первого акта, — сказал Морис. — Но я не должен тебя утомлять.

Он на цыпочках отошел от кровати и, проходя мимо Аллейна, подмигнул — тяжелое белое веко опустилось на глаз.

Джереми Джонс сделал миниатюрные фигурки персонажей пьесы и укрепил их на крошечной сцене.

— Какая красота, — сказал Тревор. — Ох, мистер Джонс, вы не пожалели времени. Положите на столик, пожалуйста.

Джереми поставил игрушку на столик. Тревор смотрел ему в лицо.

— У вас такие ловкие руки, правда, мистер Джонс?

Джереми подозрительно глянул на него, вспыхнул и сказал, обращаясь к Аллейну:

— Я не должен задерживаться.

— Не уходите, — попросил Тревор. — Пока.

Джереми неловко переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая на Аллейна и не зная, о чем говорить с больным. Перегрин постучал в дверь, открыл ее, увидев друга, извинился и снова вышел в коридор.

— Я хочу поговорить с мистером Джеем, — заволновался Тревор. — Немедленно! Позовите его обратно.

Джереми вернул Перегрина и, кивнув Аллейну, воспользовался возможностью сбежать. Перегрин был без подарка, поскольку сделал подношение раньше.

— Послушайте, — начал Тревор. — Чего стоит этот малый? Мой дублер. Он играет сегодня вечером?

— Да, с ним все в порядке, — ответил Перегрин. — Роль знает назубок и, похоже, будет выглядеть вполне прилично. Не беспокойся.

Тревор гневно уставился на него.

— А как насчет афиш? Что будет стоять в программках?

— В них будет подписано: «По причине болезни Тревора Вира роль исполняет…» Ну ты знаешь.

— Что пишут в прессе? Мне на дают газет, — ворчливо жаловался Тревор. — И куда только мой агент смотрит? Мама говорит, что мне специально не приносят газеты, не хотят, чтобы я их увидел. Послушайте, мистер Джей…

— Тебе дадут газеты, — вмешался Аллейн.

Перегрин подождал, пока войдет Чарльз Рэндом.

— Если я вам понадоблюсь, — обратился он к Аллейну, — я в коридоре.

Рэндом принес несколько сомнительного вида комиксов.

— Зная твои литературные вкусы, — сказал он Тревору. — Хотя я их не одобряю.

Тревор указал на столик. Когда Рэндом приблизился, мальчик принял лукавый вид.

— Правда, мистер Рэндом, — протянул он, — не стоило так беспокоиться.

Они уставились друг на друга. Рэндом стоял совсем близко от мальчика, он был сдержан, замкнут и насторожен. Тревор взирал на него с несколько нахальным видом.

— У тебя синяк на щеке, — сказал Рэндом.

— Ерунда. Вы бы видели остальное!

— Уймешься хотя бы на некоторое время.

— Точно.

Рэндом медленно повернул голову и взглянул на Аллейна.

— Полиция, я вижу, проявляет большой интерес.

— Обычная процедура, — отозвался Аллейн. — Ничего более.

— В классном исполнении. — Рэндом поспешно отпрянул от Тревора, когда тот захихикал и открыл комикс.

— О, здорово! — воскликнул он. — Это про Жах. 3-з-з-йок! — Он погрузился в чтение.

— Ну что ж, — вздохнул Рэндом, — в таком случае я покидаю вас. Если, конечно, — добавил он, — суперинтендант не захочет арестовать меня.

Тревор, не отрываясь от комикса, произнес:

— С полицией никогда не знаешь, правда? Пока, до скорого.

Рэндом направился к двери.

— Поправляйся поскорее, — пробормотал он.

Тревор поднял глаза и подмигнул.

— Да уж не заставлю себя долго ждать.

Открыв дверь, Рэндом столкнулся на пороге с мисс Брейси. Оба одновременно произнесли: «О, привет», и Рэндом добавил:

— Это все больше становится похоже на французский водевиль. Персонажи заглядывают и выбегают. Потрясающий ритм.

Оба рассмеялись с понимающим видом, и Рэндом вышел.

Герти повела себя так, словно никогда прежде не встречалась с Аллейном. Она сдержанно поздоровалась, явно ожидая, что он оставит ее наедине с Тревором. Аллейн вежливо ответил, предложил стул, стоявший при кровати, призвал Тревора обратить внимание на новую посетительницу и отошел к окну.

— Тебе пришлось повоевать, а, милый? — Мисс Брейси подошла к кровати и положила на столик маленький сверток.

Тревор подставил щеку для поцелуя. Их лица приблизились друг к другу, разъединились, и мисс Брейси опустилась на стул.

— Я не буду долго сидеть, тебя нельзя утомлять, — сказала она. Герти казалась вполне спокойной, и лишь время от времени дергавшийся уголок рта заставил Аллейна предположить, что перед визитом она прибегла к укрепляющему средству. Она вежливо справилась о здоровье Тревора, и тот с энтузиазмом поведал, как он себя чувствует и что принимает. И с важностью отметил, что это самое тяжелое сотрясение мозга, какое когда-либо в этой больнице видели.

— Я вам сейчас такую историю расскажу, закачаетесь, — сказал он. — Я захотел…

Он резко замолчал. На его лице мелькнуло озадаченное выражение.

— Я решил поразвлечься немного, — снова начал он. — Ну вы понимаете, мисс Брейси, просто так, для смеха. Прикалывал старого Джоббинса.

— Да? — отозвалась мисс Брейси. — Ты не должен был так поступать, милый.

— Но, — продолжал Тревор, нахмурясь, — вы же видели, вы ведь там были. Разве нет? — неуверенно добавил он.

Герти старательно избегала взгляда Аллейна.

— Ты все еще не в себе, — сказала она. — Тебе нельзя беспокоиться.

— Но разве вас там не было, мисс Брейси? Внизу? В фойе? Разве нет?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, дорогой.

— Я сам не понимаю. Не совсем уверен. Но вы были там.

— Я пробыла в нижнем фойе в субботу вечером всего несколько минут, — громко сказала она, — как я уже говорила полицейским.

— Да, я знаю, где вы были, — подхватил Тревор. — Но где был я?

— Ты не видел меня. Тебя там не было. Не думай об этом.

— Но я был. Был.

— Я, пожалуй, пойду. — Мисс Брейси поднялась со стула.

— Нет! — почти прокричал Тревор. Он ударил своим маленьким кулаком по столику, и маленькая вселенная Джереми рассыпалась. — Нет! Вы должны остаться, пока я не вспомню.

— Думаю, вам следует остаться, мисс Брейси, — подтвердил Аллейн. — Правда.

Она попятилась от кровати. Тревор слегка вскрикнул.

— Вспомнил! — сказал он. — Вы тогда тоже так делали и смотрели вверх… на него. Смотрели вверх и пятились назад и вроде как хныкали.

— Тревор, замолчи. Замолчи. Ты ошибаешься, ты все забыл.

— Вы всегда так делаете, мисс Брейси. Выслеживаете Гарри. Ведь это же правда, мисс Брейси? Хвостом за ним ходите. Вы вышли из нижнего туалета и посмотрели вверх и увидели его. А потом открылась дверь кабинета и появились мистер Найт и мистер Морис, и вы… вы быстренько смылись, мисс Брейси. И я тоже! Шмыгнул обратно в бельэтаж, никто и не заметил. Вспомнил, — повторил бесконечно довольный собой Тревор, — вспомнил.

— Как ты узнал, что это Гарри? — спросил Аллейн. — Ведь наверху было темно.

— Как я узнал Гарри? По его шикарному пальто. Класс! Такое пальто за милю видно.

— Это неправда, — быстро забормотала Герти. Спотыкающимся шагом она подошла к Аллейн и вцепилась в его пиджак. — Это неправда. Он не понимает, что говорит. Это был не Гарри. Не слушайте его. Клянусь, это был не Гарри.

— Вы совершенно правы, — сказал Аллейн. — Вы думали, что видели Гарри на балконе, но это был Джоббинс. Гроув подарил ему свое пальто.

В течение нескольких секунд она продолжала по инерции цепляться за пиджак, а потом безвольно опустила руки. Она глянула на Аллейна, и ее лицо исказилось гримасой. Она готова была разрыдаться.

— Вам пришлось нелегко, — сказал Аллейн. — Очень нелегко. Но все образуется. И черная полоса проходит.

— Позвольте мне уйти, пожалуйста.

— Да, — разрешил Аллейн, — теперь можете идти.

Когда она вышла, сгорбившись, сморкаясь и, видимо, невольно стараясь произвести максимальное впечатление на зрителей, Аллейн обернулся к Тревору и обнаружил, что тот с безмятежным спокойствием читает комиксы.

— Обязательно надо принять всех? — спросил он. — Мне начинает надоедать эта бодяга.

— Ты устал?

— Нет, но я читаю. — Мальчик скосил глаз на сверток, принесенный мисс Брейси. — Надо бы взглянуть, — сказал он и развязал ленточку. — Где она такое откопала? — удивился Тревор и снова принялся за комиксы.

— А ты изрядный поросенок, — заметил Аллейн. — Сколько же тебе лет?

— Одиннадцать лет и три месяца, — отозвался Тревор, жуя глазированную сливу.

В коридоре послышался легкий шум. Перегрин просунул голову в дверь.

— Марко и Гарри здесь, — сказал он и закатил глаза.

Когда Аллейн подошел к двери, Перегрин прошептал:

— Марко не желает ждать. Он вообще не хотел приходить. А Гарри заявляет, что сейчас его очередь. Он снова играет в свои дурацкие игры, подначивает Найта.

— Велите ему заткнуться и подождать, а то я его арестую.

— Сейчас я бы вам только спасибо сказал.

— Попросите Найта войти.

— Ладно.

— Кондукис не появлялся?

— Нет.

На сей раз Маркус Найт воздержался от демонстрации признаков эмоционального беспокойства: горящих глаз, багровых щек, пульсирующей жилки и звенящего голоса. Напротив, он был бледен и тих, насколько вообще мог быть тих Маркус Найт. Он положил подарок на заполненный до отказа столик — фрукты, свежие и в позолоченной корзинке, небрежно взъерошил кудри Тревора, и тот немедленно принял вид, напоминавший одновременно о юном Гамнете и Поле Домби.

— О, мистер Найт, — сказал он, — честное слово, вы не должны были. Вы так добры. Виноград! Потрясающе!

Последовала довольно высокопарная беседа о здоровье, во время которой Найт по крайней мере половину своего внимания уделял Аллейну. Тревор пожаловался, что соскальзывает вниз, и попросил своего знаменитого гостя помочь ему приподняться. Когда Найт не слишком охотно склонился над ним, Тревор с восторгом посмотрел ему в лицо и обнял за шею.

— Прямо как в конце первого акта, правда, мистер Найт? Только перчатки не хватает.

Найт поспешно высвободился из объятий. Сомнение отразилось на лице Тревора.

— Перчатка, — повторил он. — Что-то случилось с настоящей, да? Но что?

Найт вопросительно взглянул на Аллейна. Тот сказал:

— Тревор не помнит последней части своих приключений в театре в субботу вечером. Кажется, Джей объяснил вам, что мы надеемся, кто-нибудь из вас поможет мальчику восстановить память.

— Я вспоминаю все больше и больше, — важно произнес Тревор. — Я вспомнил, что слышал мистера Найта в кабинете мистера Мориса.

Маркус Найт явственно напрягся.

— Думаю, вы в курсе, Аллейн, что мы с Морисом ушли из театра около одиннадцати.

— Он нам сказал, — подтвердил Аллейн.

— Отлично. — Возвышаясь над Тревором, Найт попытался мягко вразумить его, соответствующая интонация далась ему нелегко. — Если ты, мой мальчик, шпионил за нами, когда мы с мистером Морисом были в кабинете, и слышал наши голоса, то ты, несомненно, видел, как мы ушли.

Тревор кивнул.

— Вот так, — сказал Найт и, обернувшись к Аллейну, развел руками.

— Можно уйти и вернуться, — раздался юношеский дискант. Аллейн глянул на Тревора и увидел совершенный образчик озадаченной невинности — нахмуренные брови, палец, приставленный к губам.

— Что ты, черт побери, хочешь этим сказать! — взвился Найт.

— Это относится к тому, чего я не могу вспомнить. Кто-то вернулся.

— Я не в силах понять, Аллейн… — начал Найт.

— Мне кажется… я не хочу… вспоминать… об этом.

— Ну вот видите. Это возмутительно. Мальчик будет травмирован. Я решительно отказываюсь принимать участие в этом опасном и незаконном эксперименте. Не беспокойся, малыш, с тобой все в порядке. Не старайся вспомнить.

— Почему?

— Потому что я так тебе говорю! — прорычал Найт и направился к двери. Там он задержался. — Я артист, — неожиданно перешел он на приглушенный тон, звучавший намного более грозно, чем пронзительный крик. — Через восемь часов я появлюсь перед публикой в роли, требующей гигантской самоотдачи. Более того, я буду вынужден отыграть тонкую, глубокую, чрезвычайно трогательную сцену с начинающим дерзким мальчишкой, о чьих возможностях и недостатках я пока не имею ни малейшего представления. Мои нервы напряжены до предела. В последние двое суток я прошел через все муки ада. Меня оскорбили. Предали. Надо мной издевались. Мне угрожали. И теперь этот нелепый, бессмысленный и возмутительный вызов ради удовольствия полиции. Хватит, суперинтендант Аллейн, кончено. Я подам официальную жалобу. А пока — прощайте.

Он порывисто распахнул дверь, но не хлопнул ею, а закрыл, не торопясь и позволив присутствующим ощутить всю силу его гнева.

— Как эффектно, — пробормотал Тревор, зевая над комиксом.

В коридоре послышались аплодисменты, ругань и быстро удаляющиеся шаги.

Аллейн открыл дверь и обнаружил Гарри Гроува, негромко хлопающего в ладоши, и Маркуса Найта, шагающего прочь по коридору.

— Ну разве он не великолепен? — сказал Гарри. — Честное слово, вам следует признать свое поражение. — Он вытащил пакет из кармана. — Детская рулетка. Пусть Тревор вычислит способ, как разбогатеть. Это правда, что вы устроили нечто вроде парада с целью опознания?

— Можно и так сказать, — согласился Аллейн.

— Вы полагаете, — продолжал Гарри, меняясь в лице, — что этот несчастный, но надоедливый мальчишка вдруг укажет на одного из нас пальцем и провозгласит звонким голосом: «Я все вспомнил. Он убийца».

— Задумка была примерно такой.

— Тогда я сразу признаюсь, мне страшно.

— Входите и покончим с этим.

— Ладно. Но хочу вас предупредить: пацан вполне способен устроить представление, притвориться, что все вспомнил, и ложно обвинить кого-нибудь. Особенно, — мрачно добавил Гарри, — если речь идет обо мне, потому что он знает, что, пригвоздив меня к позорному столбу, получит громкие похвалы и возгласы одобрения от всей команды и капитана включительно.

— Тем не менее рискнем. Входите.

Аллейн открыл дверь и следом за Гарри вошел в комнату.

Тревор снова соскользнул с подушек, провалившись, словно котенок, во врачующий сон. Гарри резко остановился, глядя на мальчика.

— Он выглядит таким милым и симпатичным, — прошептал Гарри. — Можно подумать, что он и вправду такой. Он действительно спит или притворяется?

— Дремлет. Если вы нагнетесь к нему, он проснется.

— Это преступление — будить больного ребенка.

— И все-таки я вас прошу сделать это. У него синяк на щеке, мы все голову ломаем, где он мог его получить. Может, у вас найдутся какие-либо соображения по этому поводу. Взгляните поближе.

За дверью звякнула тележка и покатилась вниз по коридору. На реке раздался гудок баржи. Часы на Биг Бене пробили один раз, перекрывая многоголосый, несмолкаемый лондонский шум.

Гарри положил пакет на столик.

— Взгляните на синяк на его лице. Его закрывают волосы. Отодвиньте их и посмотрите.

Гарри склонился над мальчиком и протянул руку.

За ширмой, стоявшей в углу комнаты, раздался одинокий протяжный звук: «Дзи-и-м-м…»

Тревор открыл глаза, увидел перед собой Гарри и закричал.

Глава одиннадцатая

Представление продолжается

1

Гарри Гроув не доставил хлопот. Когда Тревор закричал, он отшатнулся, побелев как полотно, но, однако, сумел выдавить улыбку.

— Не сомневаюсь в том, что сейчас последует, — сказал он Аллейну. — Вы предупредите меня о моих правах и предложите пройти в ближайший полицейский участок. Не забудьте уведомить Перегрина. Ему надо будет связаться с моим дублером.

И сообразно с порядком, принятым в таких случаях, его увели.

По предложению Аллейна, актеры собрались не в Скотленд-ярде, а в «Дельфине». Здесь к ним впервые присоединился их работодатель, мистер Кондукис. Они сидели в фойе бельэтажа. Внизу, к главному входу, уже начинала потихоньку стекаться публика.

Перегрин вызвал дублера Гарри Гроува, который вместе с новым мальчиком репетировал сейчас за противопожарным занавесом под руководством помощника режиссера.

— Полагаю, будет справедливо, — начал Аллейн, — если вы услышите подробное объяснение тому, что случилось в субботу вечером, поскольку каждый из вас так или иначе оказался втянут в это дело. Факты, на мой взгляд, таковы. Должен заметить, что Гарри Гроув в основном подтвердил их.

Гроув вышел из театра вместе с мисс Мед и ее друзьями, сказав, что отправится в Кэнонбери за гитарой. На самом деле он заранее принес гитару в театр и спрятал ее в шкафу для щеток в бутафорской комнате, где она и была обнаружена непозволительно любопытным Тревором. Гроув сел в свой открытый спортивный автомобиль, проехал один квартал и оставил машину в проезде Фипсов. Он вернулся в театр через дверь в пивном входе. Мистер Морис и мистер Найт еще не ушли, и дверь была открыта. Возможно, его видел Джоббинс, но не придал его появлению значения, поскольку Гроув часто заглядывал в кабинет администрации, справиться, не звонили ли ему. Мисс Брейси его не видела, она приняла за него Джоббинса, поскольку тот был в пальто Гроува.

Гроув переждал в укрытии неудачную попытку поймать Тревора, а когда все стихло, решил, что в театре никого не осталось, кроме Джоббинса. В одиннадцать часов он набрал свой собственный номер и довольно скоро положил трубку, дабы у его беспокойного соседа создалось впечатление, что на звонок ответили.

Видимо, он испытал шок, когда услышал, как Тревор, продолжая дурачиться, щипнул гитарную струну. Именно этот штрих в ваших воспоминаниях, Джей, навел меня на мысль, что Гроув не поехал за гитарой к себе домой, потому что инструмент уже был в театре. Секунду спустя он услышал, как хлопнула дверь служебного входа, и решил, подобно мистеру Джею, мисс Данн и Джоббинсу, что Тревор ушел. Но Тревор, потихоньку прокравшись назад, тоже прятался в зале, подглядывая и прислушиваясь. Он видел мисс Брейси внизу. Позже, по его словам, он заметил Гроува и начал следить за ним, как герой из его любимых комиксов. Он рассказал, как Гроув прокрался к шкафу со щетками, взял гитару и, промелькнув тенью по боковому проходу, положил инструмент наготове в нижнем фойе. Видимо, по неосторожности он задел струну, и она зазвучала.

Перегрин издал короткий возглас, но, когда Аллейн посмотрел на него, сказал: «Нет, ничего, продолжайте».

Аллейн продолжил:

— Оставив гитару, Гроув вернулся к лестнице, ведущей со сцены в бельэтаж, поднялся по ней и выждал до полуночи, притаившись в верхней ложе. И все это время Тревор следит за ним, выглядывает, вынюхивает.

В полночь Джоббинс покинул пост под реликвиями и пошел вниз звонить в полицию и пожарным. Гроув бросается к панели в стене, открывает ее и, пользуясь фонариком, набирает комбинацию. После того, как сейф был установлен, и до того, как в него положили реликвии, в театре много говорили о его надежности и, разумеется, о коде и ключевом слове. В этот период сейф не охранялся, и думаю, Гроув немало поэкпериментировал после репетиций в поисках нужной комбинации.

Уинтер Морис стукнул кулаком по лбу и застонал. Маркус Найт воскликнул: «О боже!»

Он открыл сейф, вынул подставку с ее содержимым и только тогда сообразил, что нажал на кнопку, с помощью которой раздвигаются стальные дверки и зажигается внутренний свет. В этот момент Тревор, подкравшийся довольно близко (как и ко мне в то утро, когда устанавливали сейф), произнес в своей любимой манере: «3-з-з-йок. Жах».

Гроув, должно быть, пережил кошмарные мгновения. Он обернулся, увидел мальчика, стоявшего в темном бельэтаже, и бросился в фойе, прижимая к груди добычу. Однако там он обнаружил, что Джоббинс бежит вверх по лестнице, намереваясь перехватить его. Он толкнул постамент с дельфином, который упал на Джоббинса. В это время из бельэтажа вышел Тревор и увидел лежащего окровавленного Джоббинса. Тревор до сих пор не слишком в этом уверен, но ему кажется, что он закричал. Гроув погнался за ним, мальчик помнит, как бежал по центральному проходу бельэтажа. Гроув настиг его внизу. Тревор говорит — и, наверное, это правда, — что он выхватил подставку у Гроува и сбросил ее вниз, прежде чем Гроув успел ее отнять. Последнее, что он помнит — лицо Гроува, нависшее над ним. Сегодня утром Тревор опять увидел с близкого расстояния лицо человека, напавшего на него, и это зрелище в сочетании с одиноким звуком гитарной струны, произведенным моим коллегой Фоксом, который скромно прятался за ширмой, восполнили пробел в памяти мальчика.

— И легкий аромат, — громко произнес Перегрин, — и чудный, чудный звук.

— Это цитата из Обри[25], не так ли? — спросил Аллейн. — Но разве там не «странный» аромат?

Перегрин взглянул на него.

— Точно, именно «странный». Вы совершенно правы, но почему я напрочь позабыл об этом звуке, понять не могу. Я слышал его, когда Джоббинс гонялся за Тревором.

— И кроме того, на этой протяжной ноте падает занавес в «Вишневом саде», — заметила Эмили.

— Так ты догадалась, Эмили? — спросил Перегрин.

— Догадалась.

— К чему все эти отступления? — уныло осведомился Найт.

— Я продолжу, — сказал Аллейн. — После короткой драки Гроув, совсем отчаявшись, избавляется от Тревора, сбросив его в партер. Он слышит, как Хокинс открывает дверь служебного входа, и опять бросается в фойе. Гроув знает, что Хокинс пройдет прямо к посту и ему не хватит времени, чтобы забрать гитару, взять ключ, отпереть замок, отодвинуть задвижки и поднять решетку на двери в главном входе. На площадке лежит тело, одетое в его собственное диковинное пальто. Он стаскивает пальто с Джоббинса, достает шарф из кармана, чтобы прикрыть им свою одежду, и снова входит в темный бельэтаж, намереваясь прикинуться Джоббинсом. Хокинс, находившийся уже в партере, видит его, обращается к нему как к Джоббинсу, и идет заваривать чай за кулисы. Гроув, воспользовавшись передышкой, вновь напяливает на тело пальто, хватает гитару, отпирает дверь и выходит на улицу. Он едет в Челси, где ему предназначено стать душой компании, собравшейся у мисс Мед.

— И он был душой компании, знаете ли, — прошептала Дестини. — Был.

Она сжала руки, поднесла их к лицу и зарыдала. Найт, издав невнятный возглас, подошел к ней.

— Успокойся, дорогая, — сказал он. — Успокойся. Надо быть выше этого. Надо забыть.

Мистер Кондукис откашлялся. Дестини бросила на него взгляд, невероятно красноречиво свидетельствовавший о высоких чувствах, но к кому обращены были эти чувства, оставалось только гадать. Мистер Кондукис отвернулся.

— Преступление, разумеется, задумывалось как кража, — сказал Аллейн. — Гарри Гроув многое знал о миссис Констанции Гузман. Он знал, что за украденную реликвию она заплатит безумные деньги.

Найт, целовавший руки Дестини, слегка застонал и содрогнулся.

— Но думаю, он знал о ней намного больше, — продолжал Аллейн. — Она была гостем на яхте мистера Кондукиса шесть лет назад, когда «Каллиопа» потерпела крушение у мыса св. Винсента. Тогда же, шесть лет назад, Гроув переживал тяжелое время, ему приходилось браться за любую работу. Он водил грузовик, работал официантом в баре со стриптизом. И стюардом. — Аллейн повернулся к мистеру Кондукису. — Я собирался спросить вас вчера, когда нашу встречу прервал Гроув, был ли он стюардом на «Каллиопе»?

На мистера Кондукиса никто не взглянул.

— Да, — подтвердил он.

— Как это случилось?

— Он нашел способ дать о себе знать. Его отец был моим отдаленным и не слишком желательным родственником. Я полагал, что это вовсе не причина, чтобы брать его на работу, но он доказал, что может быть полезным.

— Он продал вам перчатку и документы?

— Да.

— За тридцать фунтов?

— Я уже говорил.

Маркус Найт, чья манера поведения по отношению к мистеру Кондукису являла собой странную смесь высокомерия и смущения, громко произнес: «Я не верю в это».

— Чему вы не верите, мистер Найт? — спросил Аллейн.

— Что он был на борту… судна.

— Вы чересчур недолго пробыли на яхте, чтобы заметить его присутствие, — холодно процедил мистер Кондукис.

— Я пробыл там достаточно долго, чтобы… — начал Маркус на высокой ноте, но умолк. — Но неважно, неважно.

Аллейн встал. Его примеру последовали все остальные, кроме мистера Кондукиса.

— Не буду вас дольше задерживать, — сказал Аллейн. — Я хочу сказать о том, как мне жаль, что подобное случилось в вашем театре, и выразить надежду, что постановка переживет все бури и напасти. Уверен, что так оно и будет. Я несколько превышу свои полномочия, если скажу, что Гроув согласился не оспаривать обвинение. Он собирается признать, что взял реликвии, перевернул бронзового дельфина и подрался с мальчиком. Защита станет доказывать, что он действовал инстинктивно, в целях самозащиты, без намерения убить. Если придерживаться такой линии, то суд продлится недолго, потребует опроса немногочисленных свидетелей и не привлечет к себе большого внимания.

— Почему он решил держаться такой линии? — спросил Морис. — Почему не хочет добиваться оправдательного приговора?

— Я спрашивал его об этом. Он сказал, что ему все осточертело, и добавил, — произнес Аллейн со странной интонацией, — что так будет лучше для Уильяма Шекспира, мистера Перегрина Джея и «Дельфина».

Глаза всех членов труппы наполнились слезами.

Когда актеры ушли, Аллейн обернулся к мистеру Кондукису.

— Вы говорили, что хотите мне что-то сказать, сэр.

— Я хочу вас кое о чем спросить. Он говорил обо мне?

— Немного. Сказал, что вы больше друг другу ничего не должны.

— Я найму для него адвоката. Скажите ему об этом.

— Хорошо.

— Что-нибудь еще?

— Он сказал, что он — привожу дословно — «больше не снимет перчатки с руки». Он просил передать вам вот это.

Аллейн подал мистеру Кондукису конверт. Тот уже собрался было сунуть конверт в карман, но передумал, вскрыл его и прочитал короткое послание. Затем передал листок Аллейну.

«Похоже, — прочел Аллейн, — мы с вами оба стали жертвами неконтролируемых желаний. Данное обстоятельство привело меня к нелепой мысли, что вы, как говорят, «поймете». Не беспокойтесь, я сыт по горло всем этим и хочу поставить точку».

Внизу кто-то свистнул, пересек фойе и хлопнул дверью. В «Дельфине» все стихло.

— Он уцепился за плот, — сказал мистер Кондукис, — и попытался забраться на него. Он бы перевернул его. Я ударил его по пальцам письменным прибором и решил, что утопил его. Его руки были в перчатках. Они разжались и соскользнули с плота, окрасив воду кровью. Никто не видел. С тех пор он меня шантажировал.

2

— Билеты не сдают, — сказал Уинтер Морис, с удовлетворением хлопнув рукой по отчетам о кассовых сборах. — И шума очень немного. Понять не могу почему.

— Возможно, рука Кондукиса?

— Очень может быть. Власть, — сказал Морис, — портит, говорят. Возможно. Но иногда она бывает очень кстати.

Он побежал наверх, напевая.

— Все-таки, — сказал Перегрин Эмили, — я надеюсь, что дело не в руке Кондукиса. Я надеюсь, что дело в «Дельфине». И в нас. Ты знаешь, я уверен, он задержался, чтобы сделать признание Аллейну.

— В чем?

— Кто знает! Мне кажется, что это связано с яхтой. Он так странно выглядел, когда речь зашла о ней.

— Возможно, — задумчиво произнесла Эмили, — ты напомнил ему о катастрофе. В то утро.

— Я? Каким образом?

— Ну, — неопределенно сказала Эмили, — люди тонут или почти тонут, и хватаются за что-нибудь твердое. Возможно, он был рад, что спас кого-то. Или что-то в этом роде.

— Может быть, — отозвался Перегрин.

Он обнял Эмили, и она прильнула к нему. Они обручились и были счастливы.

Молодые люди посмотрели на пухлых купидончиков, кариатид, портрет Адольфуса Руби, вывешенный на самом видном месте, на изящно изогнутые лестницы. Бронзовых дельфинов убрали, а на месте сейфа висел коллаж, сделанный Джереми Джонсом: графтоновский портрет Шекспира в окружении знаменитых актеров, игравших в пьесах великого барда.

— Если ты принадлежишь театру, — сказал Перегрин, — ты принадлежишь ему целиком.

Они вышли под портик.

Перед театром стоял огромный «даймлер» с шофером за рулем. Шикарный автомобиль словно служил заставкой к действиям пьесы, и Перегрин вдруг подумал, уж не вознамерился ли мистер Кондукис вновь отвезти его на Друри-плейс.

— Это машина Десси? — спросила Эмили.

Однако на заднем сиденье расположилась вовсе не Дестини Мед, но крупная и удивительно некрасивая дама, сверкавшая бриллиантами, в норковом манто и шляпе с перьями.

Она постучала по стеклу и поманила Перегрина пальцем.

Когда Перегрин приблизился к машине, дама опустила стекло и произнесла низким голосом:

— Давердое, вы можете помочь мне. Сегодня утром я приехала из Америки. Я хочу уздать о шекспировских реликвиях. Медя зовут миссис Кодстанция Гузман.

Примечания

1

Мера веса. 1 стоун равен 6,35 кг.

2

Уильям Шекспир, «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

3

Улица в богатом районе Лондона.

4

Бербедж, Ричард, английский актер и друг У. Шекспира.

5

Цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

6

Популярная английская газета.

7

Жена Уильяма Шекспира.

8

Персонаж пьесы У. Шекспира «Генрих IV».

9

Герой исторических хроник У. Шекспира.

10

Персонаж пьесы «Ромео и Джульетта» У. Шекспира.

11

Предполагаемые адресаты различных сонетов Шекспира.

12

«Смуглая леди сонетов» — предполагаемый адресат некоторых сонетов У. Шекспира.

13

Женские роли второго плана в шекспировских пьесах.

14

Музей, основанный в XIX веке королевой Викторией и ее мужем принцем-консортом Альбертом.

15

Тимон афинский — герой одноименной пьесы У. Шекспира.

16

Антоний и Клеопатра — герои одноименной пьесы: У. Шекспира.

17

«Наш общий друг» — роман Чарльза Диккенса.

18

«Сон в летнюю ночь» — комедия-сказка У. Шекспира.

19

Цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

20

Перефразировка первой строки сонета CXXXIX У. Шекспира.

21

Названия старинных театров в Лондоне.

22

Пьеса У. Шекспира.

23

«Перчатка» по-английски «glove».

24

Борстальское учреждение — пенитенциарное учреждение для малолетних преступников.

25

Обри Джон — собиратель древностей, автор сборника, посвященного сновидениям и призракам.

Content

Нейо Марш
Перчатка для смуглой леди

Глава первая Мистер Кондукис

1

2

3

Глава вторая Мистер Гринслейд

1

2

3

4

Глава третья Вечеринка

1

2

3

Глава четвертая Репетиции

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая Кульминация

1

2

3

4

5

Глава шестая Катастрофа

1

2

3

Глава седьмая Воскресное утро

1

2

3

Глава восьмая В воскресенье днем

1

2

3

Глава девятая Воинствующий Маркус

1

2

3

4

Глава десятая Понедельник

1

2

3

Глава одиннадцатая Представление продолжается

1

2

Примечания