Элизабет Джордж

В присутствии врага

С любовью

памяти Фредди Ла Чепелла

1948–1994

В меру моих скромных сил хочу увековечить твое имя.

Господь с тобой, незабвенный Фредди.

Не распознать единственное зло,

Незримое ни ангелам, ни людям.

Притворству обмануть лишь

Бога не дано.

Джон Мильтон. «Потерянный рай»

Часть первая

Глава 1

Открыв глаза навстречу холоду и тьме, Шарлотта Боуин подумала, что умерла. Холод шел снизу и на ощупь был как земля в маминой теплице для цветочной рассады, где из-за вечно подтекающего наружного крана образовалось мокрое зеленое пятно с неприятным запахом. Тьма была повсюду. Чернота давила как тяжелое одеяло, и Шарлотта напряженно вглядывалась в нее, стараясь различить в пустой бесконечности хоть какие-то очертания, которые подсказали бы ей, что она не в могиле. Сначала она лежала не шелохнувшись. Боялась даже шевельнуть пальцем руки или ноги, чтобы не наткнуться на стенку гроба и чтобы не пришлось поверить, что смерть такая. Ведь она привыкла думать, что после смерти увидит святых и ангелов в солнечных лучах — они сидят на качелях и играют на арфах.

Шарлотта старательно прислушалась, но слушать было нечего. Она втянула носом воздух, но и запахов никаких не ощутила, кроме окружавшей ее со всех сторон затхлости. Так пахнет от старых камней, когда они покрываются плесенью. Она попыталась сделать глотательное движение и ощутила во рту легкий привкус яблочного сока. Этого было достаточно, чтобы она вспомнила.

Он дал ей яблочного сока, так? Отвинтил крышечку и протянул ей бутылку. На ее боках блестели бусинки влаги. Он улыбался и даже один раз потрепал ее по плечу. Сказал:

— Не надо волноваться, Лотти. Твоя мама не хочет, чтобы ты волновалась.

Мамочка. Вот из-за чего все получилось. Где же мамочка сейчас? Что с ней случилось? А с ней самой, с Лотти? Что случилось с Лотти?

— Произошел несчастный случай, — объяснил он тогда. — Я должен отвезти тебя к маме.

— Куда? — спросила она. — Где сейчас мамочка?

А потом громче, потому что ей не понравилось, как он на нее посмотрел, и вдруг засосало под ложечкой:

— Скажите мне, где мама! Скажите скорее!

— Все в порядке, — быстро проговорил он, оглядываясь вокруг. Ему стало неловко, что она так шумит. Маме тоже всегда это не нравилось. — Успокойся, Лотти. Она в правительственном убежище. Знаешь, что это значит?

Шарлотта покачала головой. В конце концов ей было всего десять лет, и по большей части деятельность правительства оставалась для нее тайной. И только одно она знала точно: работа в правительстве означает, что мама уходит, когда еще нет и семи утра, и приходит, когда она уже в постели. Мама уезжала в свой офис на площади Парламента, уезжала на совещания в Министерство внутренних дел, уезжала в палату общин. Во второй половине дня по пятницам она проводила прием избирателей своего округа Мерилбоун, а Лотти в это время готовила уроки, спрятанная от глаз в комнате с желтыми стенами, где обычно проходили совещания исполнительного комитета округа.

— Веди себя хорошо, — говорила обычно мама, когда в пятницу Шарлотта приходила сюда из школы. При этом мама многозначительно кивала в сторону комнаты с желтыми стенами. — И чтобы тебя не слышно было до самого ухода. Поняла?

— Да, мамочка.

И тогда мама улыбалась.

— Ну, поцелуй меня и обними, — говорила она, прервав свою беседу с приходским священником или с бакалейщиком-пакистанцем с Эдвер-роуд, или с местным учителем, или еще с кем-нибудь, кто приходил ради десяти драгоценных минут беседы с депутатом парламента от их округа.

Она подхватывала Лотти на руки и сжимала так, что ей становилось больно. Потом слегка шлепала ее по попке со словами: «А теперь все, уходи», поворачивалась к посетителю и с усмешкой говорила: «Ох, уж эти дети!»

По пятницам бывало лучше всего. После маминого приема они обычно ехали вместе домой, и Лотти рассказывала о том, как прошла у нее неделя. А мама слушала. Она то кивала, то шлепала Лотти по коленке, но ни на секунду не отрывала глаз от дороги, глядя на нее поверх головы шофера.

— Ну, мама, — вздыхала Лотти со страдальческим выражением лица после тщетных попыток переключить ее внимание с Мерилбоун-Хай-стрит на себя. Ведь маме вовсе не нужно было смотреть на дорогу, это же не она ведет машину. — Я же разговариваю с тобой. Что же ты там все высматриваешь?

— Неприятности, Шарлотта. Высматриваю неприятности. И было бы очень разумно с твоей стороны делать то же самое.

Неприятности, похоже, уже начались. Но «правительственное убежище», что же все-таки это означает? Может быть, это такое место, где прячутся, если кто-нибудь сбросит на них бомбу?

— Мы сейчас едем в убежище?

Лотти залпом выпила яблочный сок. Он был какой-то необычный, может быть, недостаточно сладкий, но она прилежно выпила его весь до конца, потому что знала, что взрослые не любят, когда дети бывают неблагодарными.

— Куда же еще, — сказал он. — Конечно, мы едем в убежище. Твоя мама нас там ждет.

И это все, что она могла четко вспомнить. А после все поплыло как в тумане. Пока они ехали по Лондону, веки становились все тяжелее, и через минуту ей уже показалось, что она не в силах поднять голову. Где-то в уголке сознания сохранилось воспоминание — кто-то сказал добрым голосом: «Вот и умница, Лотти. Поспи немного», и чья-то рука осторожно сняла с нее очки.

При этой мысли Лотти поднесла в темноте руки к лицу, стараясь прижимать их как можно ближе к телу, чтобы вдруг не наткнуться на стенки гроба, в котором она лежит. Ее пальцы коснулись подбородка, медленно по-паучьи поднялись к щекам, ощупали переносицу. Очков не было.

В темноте, конечно, все равно. «А если свет все же появится? — подумала она. — Только откуда может взяться свет в гробу?»

Лотти сделала неглубокий вдох. Потом еще один и еще один. «Сколько осталось воздуха, — подумала она, — на сколько еще хватит?.. Но почему? Почему?»

Она почувствовала, как ком подступает к горлу и в груди становится горячо. Защипало глаза. Нет, я не должна плакать. Нельзя плакать. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел… Хотя, что здесь видеть? Бесконечная чернота… И от этого опять у нее перехватило горло, стало горячо в груди и защипало глаза. «Нельзя, — подумала Лотти. — Нельзя плакать. Нет и нет».

* * *

Родни Аронсон водрузил свой необъятный литавропадобный зад на подоконник редакторского кабинета, чувствуя, как старомодные подъемные жалюзи царапают его спину через куртку сафари. Порывшись в одном из многочисленных карманов куртки, он выудил из него остатки шоколадного батончика Кедбери с цельными лесными орехами и с увлеченностью палеонтолога, скрупулезно счищающего пыль с найденных останков доисторического человека, развернул фольгу.

На другом конце комнаты, за столом для совещаний, «у кормила власти», как называл это Родни, вальяжно расположился Дэнис Лаксфорд. С треугольной улыбкой на хитроватом лице редактор слушал последний дневной отчет о том, что на предыдущей неделе на Флит-стрит окрестили «румбой мальчика-на-час». Доклад с достаточным воодушевлением делал лучший в «Сорс» журналист по расследованиям. Митчелу Корсико было двадцать три года — молодой парень с довольно идиотским пристрастием к ковбойским нарядам, с острым нюхом ищейки и тонкостью чувств барракуды. Это было именно то, что нужно в современном благодатном климате парламентских темных делишек, публичных нарушений закона и скандалов на почве секса.

— Согласно сделанному сегодня днем заявлению, — говорил Корсико, — наш уважаемый член парламента от Восточного Норфолка утверждает, что его избиратели единодушно его поддерживают. Он невиновен, пока не доказано обратное и т. д. и т. п. А доблестный председатель партии настаивает на том, что вся эта шумиха не что иное, как происки желтой прессы, которая, по его словам, в очередной раз пытается подорвать правительство.

Корсико быстро перелистал свои записи в поисках нужной цитаты. Найдя ее, он вновь водрузил на голову свой обожаемый стетсон, принял позу героя и продекламировал:

— Ни для кого не секрет, что средства массовой информации встали на путь свержения правительства. И это дело с мальчиком-на-час всего лишь еще одна попытка Флит-стрит подтолкнуть парламентские дебаты в нужном направлении. Но если средства массовой информации вознамерились уничтожить правительство, им придется сразиться не с одним достойным противником, готовым дать им отпор от Даунинг-стрит до Уайтхолла и Вестминстерского дворца.

Закрыв блокнот, Корсико сунул его в задний карман своих видавших виды джинсов.

— Так и кипит от благородного негодования, да?

Лаксфорд отклонил кресло назад, скрестив руки на своем чересчур впалом животе. В свои сорок шесть лет он был строен как подросток и к тому же мог похвастать великолепной шевелюрой пепельно-русых волос. У Родни мелькнула мрачная мысль, что его следовало бы умертвить из соображений гуманности. Это было бы проявлением милосердия по отношению к его коллегам вообще, и к Родни в частности, потому что тогда ему не приходилось бы тащиться в фарватере его элегантности.

— Нам нет нужды разваливать правительство, — сказал Лаксфорд, — мы можем сидеть и ждать, когда оно развалится само.

Он рассеянно поиграл своими шелковыми подтяжками с пестрым шотландским орнаментом.

— Мистер Ларнси по-прежнему настаивает на своей первоначальной версии?

— Вцепился, как клещами, — ответил Корсико. — Наш уважаемый член парламента от Восточного Норфолка повторил свое предыдущее заявление, как он выразился, об «этом досадном недоразумении, проистекающем из факта моего присутствия в автомобиле у Пэддингтонского вокзала в прошлый четверг ночью». Он настаивает, что собирал там данные для Распорядительного комитета по злоупотреблениям наркотиками и проституции.

— Существует ли этот Распорядительный комитет по злоупотреблениям наркотиками и проституции? — спросил Лаксфорд.

— Если и существует, можете не сомневаться, правительство его немедленно создаст.

Лаксфорд заложил руки за голову и еще немного отклонил кресло назад. Он выглядел в высшей степени довольным тем, как развивались события. За последний период, когда бразды правления находились в руках консерваторов, каких только разоблачительных статей не печаталось о них в бульварной прессе: тут были члены парламента с любовницами, члены парламента со своими незаконнорожденными детьми, члены парламента с проститутками по вызову, члены парламента, занимающиеся аутоэротизмом или сомнительными сделками с недвижимостью, наконец, члены парламента, имеющие подозрительные связи в промышленности. Но вот такое было впервые: член парламента от консерваторов был пойман, что называется, с поличным в районе Пэддингтонского вокзала в объятиях шестнадцатилетней проститутки мужского пола. Этот исходный материал сулил солидное увеличение тиража, и Родни уже видел, как Лаксфорд мысленно оценивает очередное повышение жалования, которое, вероятно, его ждет, когда будет подбит баланс и вычислена прибыль. Текущие события позволяли ему выполнить свое обещание вывести их газету «Сорс» на первое место по тиражу. Этот подонок был везунчиком, черт бы его побрал! Но, по мнению Родни, Лаксфорд не был единственным журналистом в Лондоне, способным вцепиться зубами в неожиданно подвернувшийся случай, как гончая в зайца, и выдрать из него сенсацию. Он не был единственным воителем на Флит-стрит.

— Еще дня три, и премьер-министр его сдаст, — пророчески объявил Лаксфорд. — На что спорим? — взглянул он в сторону Родни.

— Я бы сказал, три дня — это много, Ден, — Родни мысленно ухмыльнулся выражению лица Лаксфорда. Редактор терпеть не мог, когда его называли уменьшительным именем.

Прищурив глаза, Лаксфорд оценивал реплику Родни. «Он не дурак, наш Лаксфорд, — подумал Родни. — Он не взлетел бы так высоко, если бы не умел замечать подстерегающие его за углом опасности».

Лаксфорд опять переключился на репортера:

— Что у вас еще?

Корсико ногтем отчеркнул пункты своего отчета.

— Жена члена парламента Ларнси клялась вчера, что останется с мужем, но, по сведениям из одного моего источника, сегодня вечером она уезжает. В связи с этим мне понадобится фотограф.

— Родни это обеспечит, — сказал Лаксфорд, не взглянув в сторону своего зама. — Что еще?

— Ассоциация сторонников консервативной партии Восточного Норфолка сегодня проводит совещание с целью обсудить «политическую жизнеспособность» их члена парламента. Мне позвонил один человек, член этой ассоциации, он говорит, что Ларнси предложат выйти из игры.

— Что еще?

— Мы ожидаем комментариев премьер-министра. Ах, да, еще одно — анонимный звонок с утверждением, что Ларнси всегда интересовался мальчиками, даже в школе. А жена служила лишь ширмой с первого дня их супружеской жизни.

— А что насчет этого мальчика-на-час?

— Он пока что скрывается. В доме своих родителей в Южном Ламбете.

— Он собирается говорить? Или его родители?

— Над этим я пока работаю.

Лаксфорд опустил передние ножки стула на пол.

— Отлично, — сказал он и ехидно добавил со своей треугольной улыбкой: — Продолжай в том же духе, Митч.

Корсико шутливым жестом притронулся рукой к полям стетсона и направился к выходу. Он был у двери, когда она распахнулась и перед ними появилась шестидесятилетняя секретарша Лаксфорда с двумя пачками писем. Она направилась к столу для совещаний. В первой пачке конверты были вскрыты, секретарша положила их слева от Лаксфорда; во второй конверты оставались невскрытыми, на них виднелись пометки «лично», «секретно» или «только для главного редактора» — эти она положила справа. Затем секретарша вынула из редакторского стола нож для бумаг и положила его на стол для совещаний ровно в двух дюймах от стопки невскрытых конвертов. Она также взяла корзинку для бумаг и поставила ее рядом с креслом Лаксфорда.

— Что-нибудь еще, мистер Лаксфорд? — почтительно спросила она, как спрашивала каждый день перед уходом домой.

«Есть для вас работка, мисс Уоллес, — про себя ответил за него Родни. — На колени, женщина. И чтобы слышны были твои стоны, когда ты это делаешь». Не в силах сдержаться, он фыркнул, представив себе мисс Уоллес, разодетую, как всегда, в твидовый костюм с гармонирующим по цвету джемпером, при своих жемчугах, на коленях между бедер Лаксфорда. Пряча усмешку, Родни поспешно наклонил голову, углубившись в изучение остатков батончика Кедбери.

Лаксфорд уже перебирал нераспечатанные конверты.

— Позвоните перед уходом моей жене, — сказал он секретарше, — сегодня вечером я надеюсь вернуться не позднее восьми.

Мисс Уоллес кивнула и исчезла, бесшумно просеменив по серому ковру в своих как нельзя лучше подходящих для этого туфлях на мягкой каучуковой подошве. Впервые за день оставшись наедине с главным редактором. Родни соскользнул с подоконника, в то время как Лаксфорд взял в руку нож для разрезания бумаг и приступил к правой стопке. Родни никогда не мог понять, почему Лаксфорд предпочитал вскрывать личные письма сам. Принимая во внимание политическую направленность газеты — настолько левее от центра, насколько это возможно, чтобы не называться «красной», «комми»[1], «пинко» или какими-нибудь другими, далеко не лестными прозвищами — письмо с пометкой «лично» вполне могло бы оказаться бомбой. И гораздо разумнее было бы рисковать пальцами, ладонями или даже глазами мисс Уоллес, чем допустить, чтобы главный редактор газеты стал потенциальной мишенью для какого-нибудь психа. У Лаксфорда, конечно, на этот счет другое мнение. Не то, чтобы его волновала возможная опасность для мисс Уоллес, скорее всего он бы заявил, что в обязанности главного редактора входит проверка реакции читателей на его газету. «Сорс», — провозгласил бы он, — не собирается добиваться вожделенной победы в войне за тиражи в ситуации, когда ее главный редактор руководит своими войсками, находясь в тылу, а не на передовой. Ни один стоящий редактор не теряет контакта с читателями».

Родни наблюдал, как Лаксфорд внимательно изучает первое письмо. Он хмыкнул, смял его в комок и швырнул в мусорную корзину. Затем вскрыл конверт со вторым письмом и пробежал его глазами. Усмехнувшись, он отправил его вслед за первым. Лишь прочтя третье, четвертое и пятое письма и приступив к шестому, он нарочито рассеянным, по мнению Родни, тоном спросил:

— Да, Род. Тебя что-то беспокоит?

Да, Родни кое-что беспокоит, а именно — тот пост, который занимает сейчас Лаксфорд, «властитель первый среди равных», «мастер», «старший префект», «многоуважаемый» главный редактор «Сорс». Полгода назад Родни затерли, оттолкнули от повышения в должности, которого он, черт возьми, вполне заслуживал, и утвердили Лаксфорда. А председатель с бесстыжей рожей сказал своим хорошо поставленным голосом, что ему «не достает необходимого чутья, чтобы провести в «Сорс» кардинальные изменения».

— Чутья какого рода? — вежливо осведомился Родни, когда председатель совета акционеров бросил ему эту новость.

— Чутья убийцы, — ответил тот. — У Лаксфорда этого предостаточно. Только вспомните, что он сделал с «Глоуб».

С «Глоуб» он сделал следующее: взял этот чахнущий бульварный листок, занятый главным образом сплетнями о кинозвездах и елейными рассказами о королевской семье, и превратил его в самую читаемую в стране газету. Но добился он этого не за счет повышения ее профессионального уровня — для этого он был слишком созвучен влияниям времени. Просто Лаксфорд решил аппелировать к самым низменным инстинктам читателей. Он предложил им ежедневное блюдо из скандалов, интимных похождений политиков, примеров лицемерия и ханжества среди служителей англиканской церкви и рассказов о показном и в высшей степени случайном благородстве обычного человека. В результате читатели Лаксфорда рыдали от восторга, и каждое утро миллионы людей швыряли свои тридцать пять пенсов. Как будто бы редактор «Сорс» в одиночку — а не весь штат редакции, и не Родни в том числе, у которого ровно столько же мозгов и на пять лет больше опыта — держал в своих руках ключи к их симпатиям. И в то время, как эта крыса купалась в славе своего все возрастающего успеха, остальные лондонские таблоиды — малоформатные газеты, лезли из кожи вон, чтобы не отстать. Все они вместе показывали правительству нос и говорили «поцелуй меня в задницу» каждый раз, когда оно грозило установить над ними элементарный контроль. Но глас народа немного значил в Вестминстере. Во всяком случае, когда пресса вздрючивала премьер-министра, каждый раз один из его соратников по партии высказывался в его защиту, демонстрируя тем самым изначально лицемерную сущность консервативной партии.

Нельзя сказать, что Родни Армстронгу было тягостно видеть, как идет ко дну корабль государственной машины тори. Он всегда, со дня получения своего первого избирательного бюллетеня, голосовал за лейбористов или, на худой конец, за либеральных демократов. И думать, что создавшийся в данный момент климат политической напряженности пойдет на пользу лейбористам, было для него крайне приятно. Так что при других обстоятельствах Родни бы только радовался ежедневным спектаклям — пресс-конференциям, оскорбительным телефонным звонкам, требованиям чрезвычайных выборов и зловещим предсказаниям результатов грядущих через несколько недель местных выборов. Но в данных обстоятельствах, когда Лаксфорд оказался у руля, где, возможно, пробудет неопределенно долго, преграждая тем самым путь наверх ему самому. Родни выходил из себя. Он говорил себе, что причиной его раздражения является тот факт, что как журналист он превосходит Лаксфорда. Но на самом деле он просто завидовал.

Родни работал в «Сорс» с шестнадцати лет, прошел путь от мальчика на побегушках до заместителя главного редактора — второго лица в газете и, заметьте, только благодаря своей силе воли, целеустремленности и таланту. Он должен был получить руководство газетой, и все это знали. Включая и самого Лаксфорда. Вот поэтому главный редактор сейчас так внимательно смотрит на него, со своей лисьей хитростью старается прочесть его мысли и ждет, что он ему ответит. «Вам не достает чутья убийцы», — сказали ему однажды. Что ж, хорошо, очень скоро все увидят правду.

— Тебя что-то беспокоит, Родни? — повторил Лаксфорд прежде, чем снова углубиться в свою корреспонденцию.

«Твоя должность», — снова подумал Родни. Но сказал другое:

— Эта история с мальчишкой-проституткой. Я думаю, уже время притормозить.

— Почему?

— Дело устаревает. Мы разрабатываем эту историю с пятницы. Вчера и сегодня не было ничего, кроме пережевывания воскресных и понедельничных сообщений. Я знаю, что Митч Корсико напал на след чего-то нового, но пока он это не раздобыл, я считаю, мы должны сделать перерыв.

Лаксфорд отложил в сторону письмо номер шесть и потеребил свои сверхдлинные — его фирменный знак — бакенбарды; это, как знал Родни, должно было означать, что «главный редактор обдумывает мнение подчиненного». Затем он взял конверт номер семь и вставил нож для разрезания бумаг под его отворот. Отвечая Родни, он как бы замер в этой позе.

— Правительство само поставило себя в это положение. Премьер-министр заявил о своей приверженности основополагающим британским ценностям, не так ли? И всего два года назад, так? Мы всего лишь выясняем, что же, по всей видимости, означает для тори приверженность основополагающим британским ценностям. Матушка-зеленщица со своим благоверным, а так же их дядюшка-сапожник и дед-пенсионер, все они думали, что это означает приверженность порядочности, «Боже, храни королеву» в кинотеатрах после сеанса. Но наш член парламента от тори, кажется, думает по-другому.

— Верно, — кивнул Родни. — Но хотим ли мы выглядеть так, будто пытаемся свалить правительство с помощью бесконечных разоблачительных статей о том, что делает один слабоумный член парламента с собственным пенисом в свободное от работы время? У нас, черт побери, есть и еще кое-что в запасе, чтобы использовать против тори. Так почему мы не…

— В последнюю минуту решил вспомнить о понятиях морали и этики? — иронически поднял бровь Лаксфорд и, вернувшись к своему письму, разрезал конверт и вынул из него сложенный вдвое листок. — Не ожидал от тебя такого, Род.

Родни почувствовал, как его бросило в жар.

— Я только хочу сказать, что если мы собираемся использовать тяжелую артиллерию против правительства, то, может, было бы неплохо сначала подыскать цели более значительные, чем трахание на стороне членов парламента. Газеты уже не первый год занимаются этой темой, и что это нам дало? Эти болваны по-прежнему у власти.

— Осмелюсь заметить, наши читатели ценят, что мы идем навстречу их интересам. Какие, ты говоришь, были у нас последние тиражи? — Это был обычный тактический ход Лаксфорда. Он никогда не задавал подобные вопросы, если не знал на них ответа. И как бы подчеркивая сказанное, он опять переключил внимание на зажатое в руке письмо.

— Я не говорю, что мы должны смотреть сквозь пальцы на происходящее вокруг внебрачное трахание. Я понимаю, это наш хлеб насущный. Но если мы просто раскрутим эту историю, как будто это правительство… — Родни понял, что Лаксфорд его вовсе не слушает, а вместо этого, нахмурившись, смотрит на письмо в руке. Он снова потрепал себя за бакенбарды, но на этот раз как сам жест, так и сопровождающая его задумчивость не были наигранными. Родни был в этом уверен. В его душе встрепенулась надежда. Предусмотрительно не дав ей проявиться в голосе, он произнес:

— Что-нибудь случилось, Дэн?

Пальцы, державшие письмо, скомкали его в кулаке.

— Чушь, — ответил Лаксфорд.

Он выбросил письмо в мусор вместе с другими, затем потянулся за следующим и разрезал конверт.

— Что за бред собачий! — воскликнул он. — Глас безмозглой толпы! — Он прочел следующее письмо и после этого сказал Родни: — Вот в чем мы различны. Ты, Род, по-видимому, считаешь, что наши читатели поддаются воспитанию. В то время как я вижу их такими, какие они есть. Наш народ — великий грязнуля и великий невежда. Ему нужно совать в рот его мнение чайной ложечкой, как теплую овсянку, — Лаксфорд оттолкнул свое кресло от стола для совещаний. — Есть еще что-нибудь на сегодня? Потому что, если нет, мне еще нужно сделать дюжину телефонных звонков и торопиться домой, к семье.

«Есть, разумеется — твой пост, — опять подумал Родни, — который по праву должен был достаться мне за двадцать два года преданного служения этой несчастной газетенке». Но произнес он совсем другое:

— Нет, Дэн, больше ничего. Пока ничего.

Он швырнул обертку от своего батончика в мусорную корзинку с выброшенными редакторскими письмами и направился к двери.

— Род, — окликнул его Лаксфорд, когда он уже распахнул дверь. И когда Родни обернулся, сказал: — У тебя шоколад на подбородке.

Когда Родни уходил, Лаксфорд улыбался.

* * *

Но улыбка мгновенно исчезла, как только дверь за ним закрылась. Дэнис Лаксфорд повернулся в своем вращающемся кресле к мусорной корзинке. Он вытащил из нее письмо, разгладил его на поверхности стола и прочел еще раз. Оно состояло из единственного предложения, которое не имело никакого отношения к мальчику-на-час, автомобилям и члену парламента Синклеру Ларсни.

Лаксфорд,

напечатай на первой странице, что признаешь своего первого ребенка, и Шарлотта будет освобождена.

Лаксфорд смотрел на записку, чувствуя, как в такт ударам сердца пульсирует свет в глазах и закладывает уши. Он лихорадочно оценивал десяток возможных версий, но все они были настолько маловероятны, что единственный вывод, к которому он пришел, был очень прост: письмо не что иное, как блеф. Тем не менее он из предосторожности рассортировал остальное содержимое корзинки так, чтобы не нарушить очередность, в которой он выбрасывал дневную почту. Вынув конверт, в котором пришла записка, он внимательно изучил его: часть почтового штемпеля в виде неполной, в три четверти окружности рядом с маркой для местных писем. Оттиск был блеклым, но достаточно разборчивым, чтобы Лаксфорд смог разглядеть, что письмо было опущено в Лондоне.

Лаксфорд откинулся на спинку кресла. Он снова перечитал первые восемь слов: «напечатай на первой странице, что признаешь своего первого ребенка». «Шарлотта», — подумал он.

В течение последних десяти лет он разрешал себе вспоминать о Шарлотте не чаще раза в месяц. Но и эти минутные признания своего отцовства он хранил втайне от всех, включая и мать Шарлотты. Все остальное время он заставлял свою память как бы не замечать существования девочки. Никогда, ни одной живой душе он не говорил о ней. Иногда ему вообще удавалось забыть, что он отец двоих, а не одного ребенка.

Взяв со стола письмо и конверт, он подошел с ними к окну и посмотрел вниз, на Фаррингтон-стрит, откуда доносился приглушенный шум транспорта.

Он понимал, что кто-то очень близко от него, где-нибудь на Флит-стрит или на Уэппинг, а может быть, подальше — в этой взмывшей ввысь стеклянной башне на Собачьем острове — ждет, когда он сделает неверный шаг. Кто-то там — весьма сведущий в том, как история, совершенно не относящаяся к текущим событиям, раскручивается в прессе, возбуждая жадный интерес у публики к скандальному грехопадению — предвкушает, как он в ответ на это письмо по оплошности выдаст себя и тем самым раскроет связь между ним самим и матерью Шарлотты. Как только он это сделает, пресса не упустит свой шанс. Одна из газет опубликует разоблачительную статью. К ней присоединятся другие. А оба они — и он сам, и мать Шарлотты — будут расплачиваться за совершенные когда-то ошибки. Ее в наказание пригвоздят к позорному столбу, за этим последует незамедлительное отстранение от политической власти. Его потери будут более личного плана.

С горькой самоиронией он отметил, что его бьют его же оружием. Если бы правительству не грозил еще больший урон в случае раскрытия правды о Шарлотте, Лаксфорд был бы готов предположить, что письмо отправлено с Даунинг-стрит, десять, — побудь, мол, хоть раз в нашей шкуре. Но правительство было не в меньшей степени заинтересовано в сохранении тайны об отцовстве Шарлотты, чем сам Лаксфорд. А если правительство не причастно к этому письму с его невнятно выраженной угрозой, тогда стоит подумать, кто еще из его врагов мог это сделать.

Их было множество. Среди самых разных слоев общества. Алчущие, нетерпеливые, они только того и ждут, что он выдаст себя.

Дэнис Лаксфорд слишком долго играл в журналистские игры и слишком хорошо знал их специфику, чтобы допустить неверный шаг. Если бы он не владел в совершенстве методами, которые используют журналисты, чтобы докопаться до интересующей их информации, он вряд ли сумел бы остановить неуклонное падение тиража «Сорс». Поэтому он решил выкинуть это письмо и забыть о нем, и пусть его недруги катятся ко всем чертям. А если он получит еще одно такое письмо, то выбросит и его точно так же.

Он снова скомкал письмо и отвернулся от окна, намереваясь швырнуть его в корзинку, как и все прочие. Но в этот момент взгляд его упал на стопку писем, уже распечатанных его секретаршей. Мелькнула мысль о возможном существовании еще одного письма, на этот раз умышленно не помеченного словом «лично», чтобы его мог вскрыть любой. Оно также могло быть направлено Митчелу Корсико или кому-то еще из репортеров с острым нюхом на моральное разложение. И уж это письмо не будет таким неясным. В нем все мысли будут изложены четче и откровеннее. Там будут названы имена, приведены даты и названия мест, и то, что началось как блеф из нескольких слов, превратится в полнозвучный вопль «Ату его!» и общенародное движение правдоискателей.

Он может это предотвратить. Для этого нужно всего лишь позвонить по телефону и получить ответ на единственно возможный в данном случае вопрос: «Ив, ты кому-нибудь говорила? Кому-нибудь? Когда-нибудь? За последние десять лет — о нас? Ты говорила о нас?»

И если — нет, это письмо не что иное, как попытка вывести его из равновесия, и, стало быть, этому не следует придавать большого значения. Если же говорила, ей необходимо знать, что им обоим предстоит выдержать серьезную осаду.

Глава 2

Проведя со своими зрителями необходимую подготовку, Дебора Джеймс разложила на одном из рабочих столов в лаборатории мужа три большие черно-белые фотографии. Поправив лампы дневного света, она отступила на шаг назад, ожидая оценок мужа и его коллеги по работе, леди Хелен Клайд. Вот уже четыре месяца Дебора занималась этой новой серией фотографий и была вполне довольна результатами. В то же время она все сильнее ощущала в себе потребность вносить больший финансовый вклад в их семейный бюджет. Причем ей хотелось, чтобы этот вклад был регулярным, а не ограничивался случайными гонорарами за разовые издания, которые до сих пор ей удавалось заполучить, обивая пороги рекламных агентств, комитетов поддержки молодых дарований, издательств и редакций журналов. Деборе уже начинаю казаться, что эти последние несколько лет после окончания учебы она только и делает, что таскает свою папку с фотографиями из одного конца Лондона в другой, в то время как ей хотелось бы добиться успеха, занимаясь фотографией как искусством. Ведь у других, от Штиглитца до Мэплторпа, это получалось. Так почему она так не может?

Прижав ладонь к ладони, Дебора ждала, что скажет ей муж или Хелен Клайд. Весь день они занимались анализом показаний Саймона в суде, которые он дал две недели назад по водно-гелиевым взрывчатым веществам, а после этого намеревались перейти к изучению следов инструментов на металлической кромке круглой дверной ручки с целью обосновать версию защиты на предстоящем процессе по делу об убийстве. Проработав в поте лица с девяти утра до половины десятого вечера лишь с короткими перерывами на ленч и обед, сейчас они, казалось, были не прочь прерваться, во всяком случае по виду Хелен это можно было предположить.

Саймон склонился над портретом бритоголового из Национального фронта. Хелен изучала девочку из Вест-Индии — огромный Юнион Джек развевался в ее руках. И бритоголовый, и девочка располагались на фоне больших треугольников крашеного холста, который соорудила Дебора.

Видя, что и Саймон, и Хелен молчат, она сказала:

— Понимаете, я хочу, чтобы фотографии отражали сущность персонажа. Я не хочу, как раньше, объективизировать предмет. Фон тоже очень важен — это тот холст, над которым я работала в саду в феврале, — помнишь, Саймон? Но эта сущность персонажа проявляется особым образом при портретной съемке. Объект не может спрятаться. Он или она не может исказить свое «я», потому что затвор фотокамеры для получения нужной мне экспозиции срабатывает слишком медленно, и объект не в состоянии притворяться столь долгое время. Вот. А вы что думаете?

Она убеждала себя, что ей не важно, что они думают. Благодаря этому новому подходу она кое-чего достигла и намерена продолжать свои поиски. Но будь у нее чье-то беспристрастное суждение, что ее работы действительно хороши, это очень помогло бы. Даже если этот кто-то ее собственный муж, от которого меньше всего можно ожидать, что он будет искать недостатки в результатах ее усилий.

Саймон отошел от бритоголового и направился к третьему портрету — растафариец в роскошной, расшитой бисером шали поверх сплошь драной футболки.

— Где ты их выискала, Дебора? — спросил он.

— В Ковент-гарденс, у театрального музея. Знаешь, я бы еще хотела поснимать бездомных у церкви святого Ботолфа, — сказала Дебора, глядя, как Хелен перешла к другому снимку. От нетерпения ей хотелось грызть ногти, но она сдерживала себя.

Наконец Хелен подняла голову:

— По-моему, замечательно.

— Да? Ты в самом деле так считаешь? То есть, я хочу сказать, ты действительно думаешь… Понимаешь, ведь они довольно разные, не так ли? И мне хотелось… В общем… Я использую «Полароид» двадцать на двадцать четыре дюйма, и здесь я специально оставила следы от перфорации и от химикатов на отпечатках, потому что хочу, чтобы они как бы подтверждали, что это фотоснимки. Они — искусственная реальность, в то время как сами персонажи — правда. По крайней мере… В общем, мне бы хотелось так думать… — Дебора отбросила с лица густые медно-рыжие пряди. Слова опять подвели ее. Так бывало всегда. Дебора вздохнула. — Вот что я пытаюсь…

Муж обнял ее за плечи и звучно чмокнул в висок.

— Отличная работа, — сказал он. — Сколько ты наснимала?

— О, десятки, сотни. Ну, может, не сотни, но очень много. Я только сейчас начала делать такие большие отпечатки. И, если честно, очень надеюсь, что они подойдут для… выставки в какой-нибудь галерее, галерее искусств. Потому что это все-таки тоже искусство и… — она замолчала, уловив краешком глаза какое-то движение.

Дебора обернулась к двери лаборатории и увидела, что ее отец, давно ставший своим в семействе Сент-Джеймсов, неслышно поднялся на верхний этаж их дома на Чейн-Роуд.

— Мистер Сент-Джеймс, — произнес Джозеф Коттер, как и прежде не называя Саймона по имени. Несмотря на то, что Саймон и Дебора были женаты уже довольно давно, он все никак не мог привыкнуть к тому, что его дочь стала женой его молодого работодателя. — К вам гости. Я провел их в кабинет.

— Гости? — переспросила Дебора. — Я не слышала, чтобы… Разве был звонок в дверь, пап?

— А этим гостям звонить незачем, — ответил Коттер.

Он подошел к столу и, сдвинув брови, принялся разглядывать фотографии Деборы.

— Вот этот — отвратный тип, — заметил он по поводу бритоголового негодяя из Национального фронта. Затем, обращаясь к мужу Деборы, сказал: — Это Дэвид. И с ним какой-то его приятель, разодетый как пижон, с цветными подтяжками и в шикарных туфлях.

— Дэвид? — воскликнула Дебора. — Дэвид Сент-Джеймс? Здесь, в Лондоне?

— Здесь, в доме, — ткнув указательным пальцем вниз, подтвердил Коттер. — И, как всегда, одет — хуже некуда. Где этот парень берет такое барахло — не представляю. На скотном дворе, должно быть. Вы кофе будете пить? Эти двое, похоже, от чашечки не отказались бы.

С возгласами: «Дэвид! Дэвид!» — Дебора уже спускалась по лестнице.

— Кофе? Да, пожалуй, — проговорил Саймон. — И, зная брата, я бы попросил вас принести остатки того шоколадного торта. — Затем, обращаясь к Хелен, добавил: — Тогда, пожалуй, на сегодня хватит. Поедешь домой?

— Сначала дай мне поздороваться с Дэвидом, — Хелен выключила лампы и повела Сент-Джеймса к лестнице, по которой он стал спускаться неторопливо и осторожно, приволакивая больную левую ногу в ортопедическом аппарате. Коттер последовал за ними.

Дверь в кабинет была открыта. Из него послышался голос Деборы:

— Дэвид, как ты здесь оказался? Почему не позвонил? Надеюсь, с Сильви и детьми все в порядке?

Дэвид приложился к щеке своей невестки.

— Все нормально, Деб, у всех все нормально. Я приехал на конференцию по евро-торговле. Там меня и перехватил Дэнис. А вот и Саймон. Познакомьтесь — Дэнис Лаксфорд — мой брат Саймон. Моя невестка. А это Хелен Клайд. Как поживаешь, Хелен? Мы столько лет не виделись, правда?

— Мы виделись в прошлый «День подарков»[2], — ответила Хелен. — В доме твоих родителей. Но там была такая сутолока, что твою забывчивость я прощаю.

— Очень может быть, я в тот день почти не отходил от буфетного стола — перехватывал кое-какие крохи, — Дэвид обеими руками похлопал себя по наметившемуся брюшку — единственному, что отличало его от своего младшего брата. Во всем остальном он и Саймон, как и все дети Сент-Джеймсов, были внешне удивительно похожи, с одинаковыми вьющимися черными волосами, одного роста, с резкими чертами лица и одинаковым цветом глаз, казавшихся то серыми, то синими. Его одежда соответствовала описанию Коттера — она, действительно, была странновата. От биркенстокских сандалий и связанных «ромбиками» носков до твидового пиджака и рубашки-водолазки Дэвид был олицетворением эклектики, его манера одеваться приводила в отчаяние всю семью. Он был гениален в бизнесе. С тех пор, как его отец удалился от дел, он увеличил вчетверо доходы от семейной транспортной компании. Но по его внешнему виду никто бы этого не сказал.

— Мне нужна твоя помощь, Маймон, — Дэвид уселся в одно из двух кожаных кресел возле камина и с уверенностью человека, привыкшего управлять сотнями подчиненных, предложил сесть всем остальным. — Сказать точнее, твоя помощь нужна Дэнису. И поэтому мы здесь.

— Помощь какого рода? — Сент-Джеймс внимательно посмотрел на человека, пришедшего с его братом.

Тот стоял несколько в стороне от прямого света лампы, у стены, на которой Дебора время от времени вывешивала свои новые работы. Лаксфорд, как заметил Сент-Джеймс, был очень подтянутым мужчиной, средних лет, относительно невысокого роста. Его щегольской синий блейзер, шелковый галстук и бежевые брюки выдавали в нем франта. На лице его читалось выражение легкого недоверия, к которому в последний момент добавилась доля скептицизма. Сент-Джеймс понял причину последнего — каждый раз, сталкиваясь с этим, он испытывал мгновенное чувство обиды — Дэнису Лаксфорду требовалась помощь, но он не был готов принять ее от инвалида. Сент-Джеймсу захотелось сказать: «Это всего лишь нога, мистер Лаксфорд. А мозги у меня работают нормально». Однако он подождал, когда тот заговорит первым. Хелен и Дебора устроились тем временем на диване и кушетке.

По-видимому, Лаксфорду не очень понравилось, что женщины, судя по всему, обосновались, чтобы участвовать в разговоре.

— Это личное дело, — начал он. — И крайне конфиденциальное. Я бы не хотел…

— В этих людях можешь не сомневаться, — прервал его Дэвид Сент-Джеймс. — Уж кто-кто, а они-то не продадут твою историю газетчикам. Берусь утверждать, они даже не знают, кто ты такой, — и, обращаясь к остальным, спросил: — А на самом деле, вы знаете, кто он? Ладно, я по лицам вижу, что не знаете.

Дэвид принялся объяснять. Он и Лаксфорд вместе учились в Ланкастере, были противниками по дискуссионному клубу и приятелями на пирушках после сдачи экзаменов. Все эти годы после окончания университета они поддерживали связь, радуясь успехам в карьере друг друга.

— Дэнис — писатель, — сказал Дэвид, — к тому же лучший из всех, кого я знаю. Он приехал в Лондон, чтобы оставить свой след в литературе, но его заманила в свои сети журналистика, там он и остался. Начинал он в качестве политического обозревателя в «Гардиан». А теперь он главный редактор.

— Там же, в «Гардиан»? — спросил Сент-Джеймс.

— В «Сорс», — ответил Лаксфорд с таким видом, будто бросал вызов каждому, кто отважится на комментарии. Начать в «Гардиан» и закончить в «Сорс», конечно, головокружительным скачком карьеры не назовешь, но Лаксфорд, очевидно, не был расположен обсуждать эту тему.

Дэвид, как бы не замечая этого, кивнул в сторону Лаксфорда:

— Да, Саймон, полгода назад он возглавил «Сорс» после того, как вывел на первое место «Глоуб». В «Глоуб» он был самым молодым главным редактором в истории Флит-стрит, не говоря уж о том, что и самым удачливым. Каким остается и по сей день. Это признала даже «Санди таймс». Они посвятили ему целый журнальный разворот. Когда это было, Дэнис?

Лаксфорд пропустил вопрос мимо ушей. Его как будто раздражали восхваления Дэвида. Казалось, он несколько секунд колебался.

— Нет, — наконец произнес он, обращаясь к Дэвиду. — Из этого ничего не выйдет. Слишком многое поставлено на карту. Мне не следовало сюда приходить.

Дебора встрепенулась.

— Мы можем уйти, — проговорила она. — Правда же, Хелен?

Сент-Джеймс внимательно присматривался к Лаксфорду и что-то в нем — может быть, эта привычка своевольно манипулировать ситуацией — заставило его сказать:

— Мы с Хелен работаем вместе, мистер Лаксфорд. И если вам нужна моя помощь, в той же мере это относится и к ней, даже если в данный момент вам это и не нравится. Кроме того, как правило, я привлекаю к работе и свою жену.

— Ну что ж, — вздохнул Лаксфорд, намереваясь уйти.

Дэвид Сент-Джеймс жестом остановил его.

— Так или иначе, тебе придется кому-то это доверить, — сказал он и, обращаясь к брату, продолжил: — Сложность в том, что здесь поставлена на карту карьера одного тори.

— Следовало бы ожидать, что это вас только обрадует, — сказал Сент-Джеймс Лаксфорду. — «Сорс» никогда не делал секрета из своих политических пристрастий.

— Но сейчас речь идет не о карьере какого-то тори вообще, одного из многих, — пояснил Дэвид. — Скажи ему, Дэнис. Он может помочь. Выбирай: или он, или совершенно незнакомый человек, который, возможно, не обладает порядочностью Саймона. Или, конечно, можешь обратиться в полицию. Ты знаешь, к чему это приведет.

Пока Дэнис Лаксфорд оценивал возможные варианты, Коттер принес кофе и шоколадный торт. Он поставил поднос на низкий столик перед Хелен и обернулся к двери, где маленькая длинношерстная такса с надеждой следила за происходящим.

— Эй, Пич, — сказал Коттер, — разве я не велел тебе оставаться на кухне?

Собака вильнула хвостом и залаяла.

— Ох, и любит она шоколад, — объяснил Коттер.

— Она все любит, — поправила его Дебора, подходя к Хелен, чтобы принимать у нее налитые чашки.

Коттер подхватил на руки собаку и вышел из комнаты. Вскоре они услышали его шаги вверх по лестнице.

— Молоко, сахар, мистер Лаксфорд? — с просила Дебора вполне дружелюбно, будто Лаксфорд не подвергал сомнению ее честность всего несколько минут назад. — Может быть, кусочек торта? Его испек мой отец. Он великолепный кулинар.

Было очевидно, что Лаксфорд понимает, что его согласие разделить с ними трапезу — в данном случае кофе с тортом — означало бы перейти ту черту, которую он предпочел бы не переходить. И все же он согласился. Подойдя к дивану, он присел на краешек и углубился в свои мысли, в то время как Дебора и Хелен раздавали чашки с кофе и торт. Наконец он сказал:

— Ладно. Я понимаю, что выбора у меня практически нет.

Он полез во внутренний карман своего блейзера, при этом стали видны его разноцветные подтяжки, так поразившие Коттера. Достав из кармана конверт и передав его Сент-Джеймсу, он пояснил, что письмо пришло с сегодняшней дневной почтой.

Сент-Джеймс изучил сам конверт, затем вынул его содержимое. Прочтя короткое послание, он сразу же подошел к своему рабочему столу и какое-то время копался в боковом ящике. Достав из него пластиковый конверт, он положил в него листок с письмом.

— Кто-нибудь еще дотрагивался до него? — спросил он.

— Только вы и я.

— Хорошо, — Сент-Джеймс передал конверт Хелен и спросил Лаксфорда: — Кто такая Шарлотта? И кто ваш первый ребенок?

— Она, Шарлотта. Ее похитили.

— Вы не обращались в соответствующие инстанции?

— Мы не можем обратиться в полицию, если вы это имеете в виду, мы не можем допустить, чтобы дело получило огласку.

— Никакой огласки не будет, — заметил Сент-Джеймс. — Закон предписывает, чтобы дела о похищении оставались в тайне. Вам ведь это известно не хуже, чем мне, не так ли? Я полагал, газетчики…

— И, кроме того, мне еще известно, что полиция держит газеты в курсе событий, давая им ежедневные сводки по делам о похищениях, — резко ответил Лаксфорд. — Хотя при этом все понимают, что ничего не попадет на газетные страницы, пока жертва не возвратится в семью.

— Но тогда в чем же дело, мистер Лаксфорд?

— В том, кто является жертвой.

— Ваша дочь?

— Да, моя и Ив Боуин.

Хелен встретила взгляд Сент-Джеймса, возвращая ему конверт от письма похитителя. Он заметил, как приподнялись ее брови.

— Ив Боуин? — повторила Дебора. — Что-то не припомню… Саймон, ты ее знаешь?

— Ив Боуин, — ответил ей Дэвид, — парламентский заместитель министра внутренних дел — младший министр. Она сторонница самой непримиримой позиции в правительстве консерваторов. Перспективная, многообещающая фигура, она с поразительной быстротой поднимается по ступенькам политической лестницы, чтобы стать второй в истории страны Маргарет Тэтчер. Ив Боуин — член парламента от округа Мерилбоун, и именно там, по всей вероятности, исчезла ее дочь.

— Когда я обнаружил это среди своей почты, — Лаксфорд указал рукой на письмо, — я немедленно позвонил Ив. Честно говоря, я полагал, что это блеф. Я думал, что кто-то каким-то образом связал наши имена. Думал, что кто-то пытается заставить меня среагировать так, чтобы выдать наши с ней прошлые отношения. Думал, кому-то нужны доказательства, что Ив и я связаны через Шарлотту, и версия о похищении Шарлотты плюс моя реакция на нее стали бы этими недостающими доказательствами.

— Но зачем кому-то могут быть нужны доказательства вашей связи с Ив Боуин? — спросила Хелен.

— Чтобы продать эту историю средствам массовой информации. Мне не нужно вам рассказывать, как бы это обыгрывалось в прессе, если бы стало известно, что я — из всех людей именно я — отец единственного ребенка Ив Боуин. Особенно после того, как она… — казалось, он безуспешно пытается подыскать выражение помягче.

Саймон Сент-Джеймс закончил его мысль, не прибегая к эвфемизмам:

— После того, как она в прошлом использовала факт рождения внебрачного ребенка для достижения своих собственных целей?

— Она сделала его своим знаменем, — согласился Лаксфорд. — Можете себе представить, какой шабаш поднимут газеты вокруг этого скандала, когда окажется, что в великом грехопадении Ив Боуин замешан такой человек, как я.

Сент-Джеймсу нетрудно было это представить. Депутат парламента от Мерилбоуна уже давно подавала себя в образе падшей женщины, которая вернулась к праведной жизни, отвергла аборт как решение, отражающее размывание моральных ценностей в обществе, и которая сейчас, имея незаконнорожденного ребенка, ведет себя надлежащим образом. Наличие внебрачного ребенка, а также тот факт, что она проявила впечатляющее благородство, никогда не называя имя отца, сыграло по меньшей мере значительную роль при ее избрании в парламент. Она громогласно проповедовала нравственность, религию, незыблемость семейных уз, основополагающие ценности британского общества, превозносила монарха и государство. Словом, выступала за все то, что «Сорс» высмеивал в политиках-консерваторах.

— Эта история сыграла ей на руку, — заметил Сент-Джеймс. — Политик, публично признавший свои недостатки — избиратель не может не попасться на эту удочку. Не говоря уж о премьер-министре, который стремится укрепить свое правительство представительницами женского пола. Кстати, ему известно, что ребенок похищен?

— Никому в правительстве об этом не сообщалось.

— А вы уверены, что ее похитили? — Сент-Джеймс указал на лежащее у него на коленях письмо. — Оно написано печатными буквами. Так вполне мог бы написать ребенок. Не может ли оказаться, что это затеяла сама Шарлотта? Она знает о вас? Не может ли это быть попыткой как-то повлиять на мать?

— Разумеется, нет. Бог мой, ей ведь только десять лет. Ив никогда ей не говорила.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Абсолютной уверенности, конечно, нет. Я только могу полагаться на слова Ив.

— А сами вы никому не говорили? Вы женаты? Может быть, вы говорили своей жене?

— Я не говорил никому, — твердо заявил Лаксфорд, как бы не замечая первых двух вопросов. — Ив утверждает, что тоже никому не говорила, но, вероятно, она допустила какую-то оплошность и когда-то что-то просочилось — упоминание вскользь, случайное замечание. И, должно быть, это стало известно тому, кто имеет на нее зуб.

— А есть такие, кто имеет зуб против вас? — бесхитростный взгляд темных глаз Хелен и простодушное выражение лица как бы подтверждали, что она не имеет ни малейшего понятия об основополагающем принципе работы «Сорс» — первыми откапывать грязь и первыми ее публиковать.

— Надо полагать, каждый второй, — признал Лаксфорд. — Но если выплывет на свет, что отец внебрачного ребенка Ив Боуин — я, вряд ли это повредит моей карьере. Учитывая несходство наших политических взглядов, на какое-то время я стану объектом насмешек, но на этом все и кончится. Ив, а не я, окажется в весьма уязвимом положении.

— Но тогда почему письмо было послано вам? — спросил Сент-Джеймс.

— Нам обоим. Мне пришло по почте. Ей письмо, по словам ее экономки, передали с посыльным где-то в середине дня.

Сент-Джеймс еще раз осмотрел конверт, в котором пришло письмо Лаксфорда. Судя по штемпелю, оно было отправлено двумя днями раньше.

— Когда исчезла Шарлотта? — спросил он.

— Сегодня днем. В районе между Блэндфорд-стрит и Девоншир-Плейс-Мьюс.

— Требований о выкупе не было?

— Только требование публично признать отцовство.

— И выполнить его вы не готовы.

— Нет, я готов. Конечно, я бы предпочел этого не делать, это причинит мне кучу неприятностей, но я готов. Это Ив не желает и слышать об этом.

— Вы виделись с ней?

— Разговаривал по телефону. После этого я позвонил Дэвиду. Вспомнил, что его брат… Я знал, что вы имеете какое-то отношение к уголовным расследованиям или, во всяком случае, имели. И я подумал, возможно, вы сумеете помочь.

Сент-Джеймс, покачав головой, вернул письмо и конверт Лаксфорду.

— Нет, этим должен заниматься не я. Этим мог бы заняться, не придавая дела огласке…

— Послушайте, — Лаксфорд, до этого не притронувшийся ни к кофе, ни к торту, сейчас потянулся к своей чашке. Сделав большой глоток, он поставил чашку на блюдце. Немного кофе выплеснулось, намочив ему пальцы, но он даже не заметил.

— Вы и не представляете, как в наше время работают газеты. Полицейские сначала отправятся в дом Ив, и об этом, действительно, никто не узнает. Но им придется говорить с ней не один раз, и они не захотят ждать ее часами, пока она не приедет в свой дом в Мерилбоуне. Тогда они просто-напросто заявятся к ней в министерство внутренних дел, благо оно расположено не слишком далеко от Скотланд-Ярда. И, Бог знает, чем все закончится, если только сейчас мы не направим все по другому руслу.

— Скотланд-Ярд и министерство внутренних дел — одна компания, как вам должно быть известно, и своих подводить не будут. Но даже если бы дело обстояло иначе, следователи не пошли бы к ней в форме.

— Вы в самом деле думаете, что их можно узнать только в форме? — спросил Лаксфорд. — Любой журналист с первого взгляда узнает копа. Таким образом, коп заявится в министерство внутренних дел и спросит младшего министра. Его увидит корреспондент какой-нибудь газеты. Кто-то из работников министерства — секретарша, делопроизводитель, вахтер, служащий пятого разряда, у которого много долгов и мало денег — будет не прочь подзаработать. Неважно как, но это случится. Кто-то доложит корреспонденту. И все внимание его газеты будет нацелено на Ив Боуин. «Кто же такая эта женщина? — начнет спрашивать газета. — Что происходит, если этим интересуется полиция? И, кстати, кто, все-таки, отец ребенка?» И тогда установить связь Шарлотты со мной будет всего лишь вопросом времени.

— Если вы никому не говорили, это маловероятно, — сказал Сент-Джеймс.

— Не имеет значения, что я говорил или не говорил, — ответил Лаксфорд. — Важно то, что говорила Ив. Она уверяет, что не делала этого, но я убежден в обратном. Ведь кто-то об этом знает. Кто-то затаился и ждет. Привлечь к делу полицию — а именно на это рассчитывает похититель — это как раз то, что нужно, чтобы история прямиком попала в прессу. И если так случится — с Ив будет кончено. Ей придется оставить пост младшего министра и, можно предположить, она потеряет место в парламенте. Если не прямо сейчас, то на следующих выборах.

— Если только не станет объектом симпатий публики, в этом случае все пойдет ей только на пользу, — заметил Сент-Джеймс.

— В высшей степени нелепое предположение, — сказал Лаксфорд. — На что вы намекаете? Она все-таки мать Шарлотты.

Дебора, сидевшая на кушетке напротив мужа, повернулась к нему и встала.

— Саймон, можно тебя на минутку? — спросила она.

Сент-Джеймс видел, что его жена крайне взволнована. Он сразу же пожалел, что разрешил ей участвовать в этом разговоре. Лишь только услышав, что речь идет о ребенке, он должен был отослать ее из комнаты под любым предлогом. Дети и ее неспособность родить ребенка были для нее самой больной темой.

Он вышел вслед за ней в столовую. Она стояла спиной к столу, опираясь ладонями о его полированную поверхность.

— Я знаю, о чем ты думаешь, но это не то. Тебе не нужно оберегать меня, — проговорила она.

— Я не хочу вмешиваться в это дело, Дебора. Слишком большой риск. И если что-то случится с девочкой, я не хочу, чтобы это было на моей совести.

— Но, мне кажется, это не совсем обычное похищение ребенка, не так ли? Никто не требует выкупа, а всего лишь опубликовать сведения. Не угрожает смертью. Если ты им не поможешь, они обратятся к кому-то другому, вот и все — ты же знаешь.

— Или в полицию, куда им и следовало прежде всего обратиться.

— Но ты раньше занимался работой такого рода. И Хелен тоже. Конечно, это было давно, но раньше ты это делал. И делал хорошо.

Сент-Джеймс не ответил. Он знал, что ему следует делать — то, что он уже сделал. Сказать Лаксфорду, что он не хочет принимать участия в этом деле. Однако Дебора неотрывно смотрела на него, и на лице ее отражалась абсолютная вера в своего мужа. Вера, что в нужный момент он поступит правильно и мудро.

— Ты можешь назначить какой-то крайний срок, — рассуждала она. — Можешь… А что, если ты скажешь, что уделишь этому один день? Два дня? Чтобы напасть на след. Поговорить с людьми, которые ее знают, еще что-то — ну, я не знаю. Чтобы что-то сделать. Потому что, если ты сделаешь хотя бы это, ты, по крайней мере, будешь знать, что расследование идет правильно, а тебе ведь именно это важно, правда? Быть уверенным, что все делается так, как надо.

Сент-Джеймс прикоснулся к ее щеке. Она была горячей. Глаза казались слишком большими. Несмотря на свои двадцать пять лет она сама выглядела почти ребенком. Нет, ему вообще не следовало позволять ей слушать историю Лаксфорда, опять подумал он. Надо было отослать ее заниматься своими фотографиями. Надо было настоять. Надо было… Сент-Джеймс резко изменил ход своих мыслей. Дебора права, ему всегда хотелось оберегать и защищать ее, это было его страстным желанием. Быть на одиннадцать лет старше своей жены и знать ее с рождения — это обстоятельство не всегда способствовало их семейному счастью.

— Ты им нужен, — убеждала она. — Я думаю, тебе следует им помочь. Хотя бы поговорить с матерью девочки. Послушать, что она скажет. Это ты мог бы сделать сегодня же вечером. Ты и Хелен могли бы поехать к ней. Прямо сейчас, — она сжала его ладонь, все еще гладившую ее по щеке.

— Два дня я не могу обещать, — сказал он.

— Это не имеет значения. Важно, что ты за это берешься. Ведь ты берешься, правда? Я уверена, ты не пожалеешь.

«Что я уже делаю», — подумал Сент-Джеймс, однако кивнул в знак согласия.

* * *

У Дэниса Лаксфорда было предостаточно времени, чтобы привести в порядок свои чувства и переживания, пока он не вернулся домой. Он жил в Хайгейте, довольно далеко к северу от Челси, где на берегу реки стоял дом Сент-Джеймса. Ведя свой «порше» в потоке машин, он старался собраться с мыслями, чтобы создать такое прикрытие, за которым, как он надеялся, его жена ничего не сможет увидеть. Он позвонил ей после разговора с Ив, объяснил, что приедет позднее, чем предполагал:

— Извини, дорогая. Возникли кое-какие сложности. Наш фоторепортер сейчас в южном Лембете, ждет, когда этот мальчик-на-час, партнер Ларсни, выйдет из дома своих родителей; у меня тут и репортер наготове на случай, если парень сделает заявление; мы держим печатные станки насколько это возможно, чтобы материал пошел в утренний выпуск. Мне нужно быть здесь, на месте. Я спутал тебе все карты на сегодняшний вечер?

Фиона заверила, что нет. Когда зазвонил телефон, она как раз читала Лео книжку или, точнее, читала вместе с Лео, потому что никто не мог читать для Лео, если он хотел делать это сам.

— Он выбрал Джотто, — со вздохом призналась Фиона. — Опять. Мне бы очень хотелось, чтобы его заинтересовал другой период развития искусства. От этого чтения о религиозной живописи меня клонит в сон.

— Это должно бы тебя радовать, — сказал Лаксфорд, стараясь придать голосу интонации искренней заинтересованности, хотя на самом деле подумал он совсем другое: «Не лучше ли было бы в его возрасте читать о динозаврах, о звездах, об охотниках на диких зверей? О змеях и лягушках, наконец? Какого черта восьмилетний ребенок читает о художнике четырнадцатого века? И почему его мать потворствует этому?»

«Они чересчур близки друг другу», — уже не в первый раз подумал Лаксфорд.

Лео и его мать слишком похожи в духовном плане. Мальчику, несомненно, пойдет на пользу учеба в школе Беверсток, куда он отправится уже осенью. Эта идея не очень-то нравится Лео, а Фионе — и того меньше, но Лаксфорд твердо знал, что это пойдет на благо им обоим. Разве Беверсток не принес пользу ему самому? Разве не сделал из него мужчину? Дал ему правильное направление? И разве не учеба в частной школе вдали от дома помогла ему занять его теперешнее положение?

Он прогнал от себя мысль о своем, в буквальном смысле, «теперешнем» положении — сегодня вечером, сейчас, в данную минуту. Он должен стереть из памяти письмо и все, что за этим последовало. Только так он мог сохранить фасад своего прикрытия. Однако мысли, как маленькие волны, с плеском набегали на преграды, которые он выстраивал, чтобы сдержать их. И главным были воспоминания о разговоре с Ив.

Он не общался с ней с того дня, когда она сказала, что беременна — много, много лет назад, через пять месяцев после той памятной конференции консерваторов, на которой они познакомились. Если точнее, познакомились они раньше, он знал ее еще по университету, знал лишь мимоходом, как сотрудника газеты, находил ее внешность в той же мере привлекательной, в какой ее политические взгляды — отталкивающими. Когда он увидел ее в Блэкпуле среди седовласых, в серых костюмах и большей частью с серыми лицами политических воротил от консервативной партии, то испытал в равной мере как симпатию к ней, так и отвращение. Но в то время они были коллегами-журналистами: он уже два года возглавлял «Глоуб», она была политическим обозревателем «Дейли телеграф», и нередко на дружеских вечеринках с коллегами они имели возможность столкнуться лбами и мнениями по поводу явного засилья консерваторов у рычагов власти. За тесными интеллектуальными контактами последовали контакты физические. И если бы это случилось только один раз, тогда можно было бы найти хоть какое-то оправдание — припишите это излишкам выпитого спиртного и избытку плотских желаний и забудьте об этом. Так ведь нет — их бурная скоропалительная связь продолжалась все время, до конца конференции. А в результате появилась Шарлотта.

О чем он тогда думал? К моменту этой конференции он уже около года был знаком с Фионой, собирался на ней жениться, поставил себе цель — завоевать ее доверие и сердце, не говоря уж о ее роскошном теле, и вот при первой же возможности он перепутал все планы. Правда, не до конца, потому что Ив не только не собиралась за него замуж, но даже и слушать не хотела о замужестве, когда он, узнав, что она беременна, впопыхах сделал ей предложение. У нее были свои планы — политическая карьера. И выходить замуж за Дэниса Лаксфорда — такой шаг в эти планы не вписывался.

— Бог мой! — сказала она тогда. — Неужели ты и в самом деле думаешь, что я свяжусь с королем желтой прессы только ради того, чтобы вписать в свидетельство о рождении моего ребенка имя мужчины? Ты, должно быть, еще более не в своем уме, чем этого требуют твои политические взгляды.

И они расстались. В последующие годы, когда она поднималась по ступеням власти, он иногда говорил себе, что Ив с успехом сделала то, чего сам он не сумел — прооперировала свою память и удалила из нее бесполезный придаток своего прошлого.

Но, как выяснилось, когда он позвонил ей, дело обстояло не совсем так. Возможно, существование Шарлотты не позволяло ей окончательно выкинуть его из памяти.

— Что тебе нужно? — спросила она, когда ему, в конце концов, удалось застать ее в кабинете главного партийного организатора в палате общин. — Зачем ты мне звонишь? — ее голос звучал тихо и отрывисто. В трубке слышны были и другие голоса.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— По правде говоря, я аналогичного желания не испытываю.

— Это касается Шарлотты.

Он слышал ее дыхание. Но голос ее не изменился.

— Она к тебе не имеет никакого отношения, и ты это знаешь.

— Ивелин, — поспешно проговорил он. — Я понимаю, мой звонок как гром среди ясного неба…

— И в удивительно удачный момент.

— Извини, я слышу, что ты там не одна. Ты не можешь перейти к другому телефону?

— И не подумаю.

— Я получил письмо. С разоблачением.

— Вряд ли этому стоит удивляться. Надо полагать, письма, разоблачающие тебя в чем-то, стали для тебя обычным явлением.

— Кто-то узнал.

— Что?

— О нас. О Шарлотте.

Это, видимо, испугало ее, но только на мгновение. Сначала она молчала. Ему показалось, он слышит, как она барабанит пальцами по микрофону телефонной трубки. Потом она резко проговорила:

— Чушь.

— Послушай. Просто послушай, — он прочел ей короткую записку. Выслушав, она ничего не сказала. Где-то там, в кабинете рядом с ней послышался взрыв мужского хохота. — Там написано: «первого ребенка». Кто-то об этом знает. Ты кому-нибудь говорила?

— Освобождена? — переспросила она. — Шарлотта будет освобождена?

Опять воцарилось молчание, и Лаксфорду показалось, что он почти слышит, как работает ее мозг, просчитывая возможный урон своему престижу и оценивая масштаб его неприятных политических последствий.

— Дай мне свой телефон, — наконец проговорила она, — я перезвоню.

Она действительно перезвонила, но на этот раз у телефона была совсем другая Ив.

— Дэнис, черт побери! Что ты устроил?

Ни плача, ни страха, ни материнской истерики, ни биения себя в грудь кулаком, ни ярости. Всего лишь несколько слов. И конец его надеждам, что кто-то блефует. Видимо, никто не собирался блефовать. Шарлотта действительно исчезла. Кто-то украл ее, кто-то или тот, кого нанял этот «кто-то», кто знает правду.

И эту правду нужно было скрыть от Фионы. За десять лет их супружеской жизни она сделала для себя святой обязанностью ничего от него не утаивать. Было невыносимо думать, что станет с существующим между ними доверием, если раскроется эта единственная тайна, которая у него есть от нее. Плохо уже одно то, что он стал отцом ребенка, которого так никогда и не видел. Но этому Фиона, может быть, и сумеет найти оправдание. Однако сделать ребенка в разгар ухаживания за ней самой, когда крепли их отношения, завязывались их узы… С этого момента она всегда будет рассматривать все, что между ними происходит, как разновидность фальши. А фальшь — это то, что она никогда не сможет простить.

Лаксфорд свернул с Хайгейт-роуд. Он сделал крюк по Милфилд-лейн вдоль Хэмпстед Хит, где маленькие мелькающие огоньки, двигающиеся по тропинке у прудов, напоминали ему, что велосипедисты все еще наслаждались теплом конца мая, несмотря на поздний час и темноту. Когда за зарослями бирючины и остролиста показалась кирпичная стена, ограничивающая его владения, он сбавил ход. Свернув, он въехал в ворота и медленно подрулил по пологому въезду к вилле, где они жили вот уже восемь лет.

Фиона была в саду. Издалека Лаксфорд различил движение ее белого муслинового халата на фоне изумрудно-черных папоротников. Лаксфорд поспешил к ней. Он шел по плиткам дорожки, и подошвы его туфель отпечатывались на их поверхности, уже покрытой ночной росой. Даже если его жена и слышала звук подъехавшего автомобиля, то виду не подала. Она направлялась к самому большому дереву в саду — раскинувшемуся зонтиком грабу, под которым у края садового пруда стояла деревянная скамейка.

Когда он подошел, она сидела, свернувшись калачиком, на скамейке, и ее длинные ноги манекенщицы с точеными ступнями прятались под складками халата. Волосы были собраны заколкой сзади, и первое, что он сделал, присев на скамейку и нежно поцеловав ее, это вынул заколку, чтобы они свободно упали ей на грудь. Сейчас он почувствовал то же возбуждение, какое испытывал всегда по отношению к ней, какую-то смесь благоговения, желания и изумления перед тем, что это восхитительное создание на самом деле его жена.

Он был благодарен темноте, которая облегчила ему первые секунды встречи. Он был также благодарен жене, решившей выйти на воздух, потому что ее сад — наивысшее достижение ее домашней деятельности, как она любила его называть — помог ему отвлечь ее.

— Тебе не холодно? — спросил он. — Хочешь накинуть мой пиджак?

— Такая прекрасная ночь, — ответила она. — Оставаться в доме было просто невыносимо. Как ты думаешь, если в мае такая великолепная погода, значит, нужно ждать ужасного лета?

— Как правило, так и бывает.

Гладь пруда разорвала выскочившая на поверхность рыбка, шлепнув хвостом по плавающему листу водяной лилии.

— Это плохое правило, несправедливое, — сказала Фиона. — Теплая весна должна быть предвестником жаркого лета, — она жестом указала в сторону стайки березок в низине, ярдах в двадцати от их скамейки, — соловьи в этом году опять прилетели. И еще семейство луговых чеканов — мы с Лео наблюдали за ними сегодня днем. Мы в это время кормили белок. Дорогой, надо будет отучить Лео кормить белок с руки. Я все время твержу ему об этом. А он спорит, что такой болезни, как бешенство, в Англии не существует. И еще — не хочет учитывать опасность, которой он подвергает животное, когда приучает его к слишком тесному контакту с человеком. Может быть, ты поговоришь с ним еще раз?

Если он и собирался поговорить с Лео о чем-нибудь, подумал Лаксфорд, то уж никак не о белках. Проявлять любопытство к животным, слава Богу, вполне нормально для подрастающего мальчика.

А Фиона продолжала говорить. Лаксфорду почудилось в ее голосе скрытое волнение, что несколько встревожило его, пока он не понял, о чем идет речь.

— Он опять говорил о Беверстоке. Дорогой, ему в самом деле очень не хочется туда ехать. Неужели ты не заметил? Я объясняла ему десять раз, что когда-то это была твоя школа, спрашивала, разве он не хочет стать выпускником Беверли, как и его отец? Он отвечает — нет. Это его не привлекает. И какая разница — вот, например, дедушка — не выпускник Беверли и дядя Джек — тоже, а они без этого прекрасно обходятся.

— Фиона, мы уже говорили об этом.

— Ну, конечно, говорили, дорогой. И не раз. Я только хотела сообщить тебе о мнении Лео, чтобы ты был готов к этому утром. Он объявил, что собирается поговорить с тобой об этом за завтраком, как он выразился, как мужчина с мужчиной. Конечно, если ты встанешь раньше, чем он уйдет в школу. Я сказала ему, что сегодня ты приедешь поздно. Послушай, дорогой, это соловей… Ах, какая прелесть! Удалось вам взять это интервью?

Лаксфорд почти остолбенел. Ее голос звучал так спокойно. Он наслаждался мягкостью ее волос, лежащих у него на ладони. Он пытался определить, какими духами от нее пахнет, вспоминал о том, как они в последний раз занимались любовью в саду. Поэтому он упустил момент перехода на другую тему, это свойственное женщинам незаметное переключение передач во время беседы.

— Нет, — ответил он, продолжая говорить правду и радуясь тому, что существует такая правда, о которой он может ей рассказать. — Этот парень все еще прячется. Мы решили выпускать номер без него.

— Представляю, какая досада — потратить целый вечер впустую.

— Треть моего рабочего времени тратится впустую. А еще одна треть идет на то, чтобы решить, чем заполнить оставшееся пустым место на первой странице завтрашнего номера. Родни советует притормозить с этой историей. Мы с ним сегодня об этом потолковали.

— Он звонил тебе вечером. Может быть, как раз по этому поводу. Я ему объяснила, что ты еще в редакции. Он сказал, что звонил туда, но тебя не застал. По твоему прямому телефону никто не отвечал. Что-то около половины девятого. Наверное, ты куда-нибудь вышел перекусить?

— Наверное. Значит, в половине девятого?

— Да, он так сказал.

— Примерно в это время я проглотил сэндвич, — Лаксфорд поерзал на скамейке, чувствуя себя крайне неудобно. До этого он никогда не лгал жене, во всяком случае, никогда после одной единственной лжи о той бесконечно скучной конференции тори в Блэкпуле, сыгравшей столь роковую роль. Но тогда Фиона еще не была его женой, так что можно считать, это не имело прямого отношения к вопросу о честности и верности, не так ли? Вздохнув, он поднял с земли небольшой камешек и щелчком большого пальца отправил его в пруд. Какое-то время он наблюдал за возникшей суматохой на поверхности воды, когда рыбы ринулись к этому месту в надежде схватить букашку.

— Нам нужно отдохнуть, — произнесен, — где-нибудь на юге Франции. Взять напрокат машину и махнуть в Прованс. Там снять домик на месяц. Этим летом. Что ты на это скажешь?

Она тихонько рассмеялась. Он почувствовал ее прохладную ладонь на шее. Ее пальцы перебирали его волосы.

— Да разве ты сможешь взять отпуск на целый месяц? Уже через неделю ты начнешь сходить с ума от скуки без своей газеты. Не говоря уж о волнениях при мысли о том, как Родни Аронсон энергично втирается в доверие ко всем, от председателя совета до уборщицы. Ты же знаешь, как он метит на твое место.

«Да, — подумал Лаксфорд, — именно этого и добивается Родни Аронсон».

Он отслеживает каждый шаг, каждое решение Лаксфорда с первого дня его появления в «Сорс». И только того и ждет, что Лаксфорд допустит какую-нибудь ошибку, чтобы доложить о ней председателю совета и тем обеспечить свое собственное будущее. Если бы существование Шарлотты Боуин можно было считать этой самой ошибкой… Но невозможно предположить, что Родни мог знать о Шарлотте. Совершенно невозможно. Ис-клю-че-но.

— Ты что-то все молчишь, — заметила Фиона. — Очень устал?

— Просто думаю.

— О чем?

— Как мы в последний раз занимались любовью в саду. Не могу вспомнить, когда это было. Помню только, что тогда шел дождь.

— В прошлом сентябре, — сказала она.

Он взглянул на нее через плечо.

— Ты помнишь.

— Там, в березах, где трава выше. Мы прихватили с собой вино и сыр. А из дома доносилась музыка. И мы взяли из багажника твоей машины этот старый плед.

— Взяли?

— Да, взяли.

При свете луны она была великолепна. Как произведение искусства, чем она в действительности и была. Ее полные зовущие губы, алчущий поцелуя приоткрытый рот, ее точеное тело были безмолвным искушением.

— Этот плед, — Лаксфорд кивнул в сторону гаража, — он все еще там, в багажнике.

Ее полные губы дрогнули.

— Так сходи за ним, — предложила она.

Глава 3

Ив Боуин, парламентский заместитель министра внутренних дел и член парламента от Мерилбоуна с шестилетним стажем, жила в Девоншир-плейс-Мьюз, лондонском переулке, где вдоль булыжной мостовой стояли некогда конюшни и гаражи, теперь перестроенные в жилые дома. Ее дом располагался в северо-восточной части квартала. Это было внушительное трехэтажное строение из красного кирпича с фасадом двойной ширины, белыми деревянными переплетами и крышей из сланцевых плиток. С террасы под крышей свешивались гирлянды плюща.

До того, как выехать из Челси, Сент-Джеймс переговорил с госпожой младшим министром. Сначала позвонил ей Лаксфорд, но он только сказал:

— Ивелин, я тут кое-кого нашел. Тебе нужно с ним поговорить, — и, не ожидая ее ответа, передал трубку Сент-Джеймсу.

Состоявшийся между ними разговор был краток: он заедет, чтобы поговорить с ней немедленно, с ним будет его коллега, не хочет ли младший министр сообщить ему что-либо до их приезда?

Вместо ответа она резко спросила:

— Как вы познакомились с Лаксфордом?

— Через моего брата.

— Кто он?

— Бизнесмен, приехал сюда на конференцию. Из Саутхемптона.

— У него могут быть свои корыстные цели?

— По отношению к правительству? Министерству внутренних дел? Сомневаюсь.

— Хорошо. — Она четко продиктовала свой адрес и закончила тоном заговорщика: — Не подпускайте к этому Лаксфорда. Если, когда вы подъедете, окажется, что за домом следят, проезжайте мимо — встретимся позже. Вам все ясно?

Все было ясно. Добросовестно выждав четверть часа после отъезда Дэниса Лаксфорда, Сент-Джеймс и Хелен Клайд отправились в Мерилбоун. Было одиннадцать с минутами, когда они свернули с главной улицы в квартале Девоншир-плейс-Мьюз, и, только проехав его весь от начала до конца, проверяя, не слоняется ли кто-нибудь поблизости от дома, Сент-Джеймс затормозил свой старенький «эм-джи» перед домом Ив Боуин.

Над входной дверью горел свет. Изнутри другой светильник бросал неровные полоски света на выходившие на улицу задернутые окна первого этажа. Как только они позвонили в дверь, немедленно послышались быстрые шаги по мраморному или кафельному полу прихожей. Хорошо смазанный язычок замка отодвинулся. Дверь распахнулась.

— Мистер Сент-Джеймс? — спросила Ив.

Она отступила в тень, как только лучи света упали на нее, и сразу же после того, как Сент-Джеймс и Хелен вошли в дом, захлопнула дверь и заперла ее на замок. Сказав: «Сюда, пожалуйста», — она повела их направо через прихожую с коричневым кафельным полом в гостиную, где на журнальном столике рядом с креслом стоял открытый портфель, из которого вывалились картонные папки, страницы машинописного текста, вырезки из газет, записки о телефонных сообщениях, какие-то документы, брошюры. Ив Боуин рывком закрыла портфель, не утруждая себя запихиванием внутрь вывалившегося наружу содержимого. Она взяла толстый зеленый бокал с белым вином, осушила его и налила себе еще из бутылки, стоявшей в ведерке на полу.

— Интересно было бы узнать, сколько он платит вам за этот фарс? — спросила она.

Сент-Джеймс растерялся.

— Простите?

— За всем этим, конечно, стоит Лаксфорд. Но по выражению вашего лица я вижу, что он еще не поставил вас об этом в известность. Очень умно с его стороны.

Она села туда же, где, по-видимому, сидела перед их приходом, и указала им на диван и кресла, имевшие вид сшитых вместе огромных янтарно-желтых подушек. Поставив стакан на колени, она обеими руками старалась удержать его на элегантной узкой юбке своего черного, в тонкую полоску костюма. Глядя на это, Сент-Джеймс вспомнил недавно прочитанное интервью с младшим министром, вскоре после того, как с подачи правительства она заняла свою теперешнюю должность заместителя министра внутренних дел. Никто не скажет, что она пытается привлечь к себе внимание на манер своих коллег женского пола по палате общин, заверяла она. Она не видит необходимости выряжаться в ярко-красное в надежде выделиться таким образом среди мужчин. Она может этого добиться с помощью своего интеллекта.

— Дэнис Лаксфорд — это человек без совести, — отрывисто проговорила она. Ее слова были пропитаны враждебностью, тон — ледяной. — Он — дирижер этого оркестра. Нет, конечно же, не непосредственно. Пожалуй, воровать десятилетних детей прямо с улицы — это, возможно, слишком даже для него, готового опуститься до любой подлости. Однако вам не следует заблуждаться, — он держит вас за дурака и пытается то же сделать со мной. Но я этого не допущу.

— Почему вы считаете, что он в этом замешан? — Сент-Джеймс сел на диван, оказавшийся на удивление удобным, несмотря на свою бесформенность, и устроил поудобнее свою больную ногу. Хелен осталась стоять там, где была — у камина, рядом с коллекцией выставленных в нише призов и наград. Отсюда ей было удобнее наблюдать за миссис Боуин так, чтобы это не слишком бросалось в глаза.

— Потому что только двое на целом свете знают, кто отец моей дочери. Один из них — я. Второй — Дэнис Лаксфорд.

— А сама ваша дочь, она знает?

— Конечно же, нет. Ни в коем случае. Я не допускаю мысли, что она могла сама как-то узнать.

— Может быть, ваши родители, родственники?

— Нет, мистер Сент-Джеймс. Никто, кроме Дэниса и меня, — она сделала небольшой глоток из бокала. — Это же цель его газетенки — свалить правительство. В данный момент обстоятельства сложились как нельзя лучше, чтобы сокрушить консервативную партию раз и навсегда. Можете мне поверить, у него именно такие намерения.

— Я не прослеживаю логики.

— Все выстраивается весьма складно, разве нет? Исчезновение моей дочери. Записка мнимого похитителя в его руках. Требование огласки в этой записке. И все это следует буквально по пятам за фортелями Синклера Ларсни с несовершеннолетним мальчишкой в Пэддингтоне.

— Мистер Лаксфорд не похож на человека, затеявшего похищение ребенка ради выгоды бульварных газет, — заметил Сент-Джеймс.

— Не для бульварных газет вообще, во множественном числе, — парировала она, — а для одной единственной, совершенно определенной газетенки. Он вряд ли допустит, чтобы конкуренты увели у него из-под носа его лучшую историю.

— Но, по-моему, он беспокоился о соблюдении тайны не меньше, чем вы.

— Вы что, занимаетесь изучением человеческого поведения, мистер Сент-Джеймс? Кроме всех прочих ваших достоинств?

— Полагаю, это вполне разумно — оценивать людей, обращающихся ко мне за помощью, прежде чем давать им свое согласие.

— Какая дальновидность! Когда у нас будет больше времени, я, может быть, спрошу вас, какую оценку выдаете мне, — она поставила стакан с вином рядом со своим портфелем. Затем сняла круглые очки в черепаховой оправе и потерла стекла о подлокотник кресла как бы для того, чтобы отполировать их, одновременно изучая Сент-Джеймса. Черепаховая оправа была примерно того же цвета, что и ее прямые, стриженые «под пажа» волосы, и когда она вновь одела очки, они коснулись ее челки, настолько длинной, что она закрывала ее брови.

— Разрешите задать вам один вопрос. Вам не кажется странным тот факт, что мистер Лаксфорд получил эту записку о похищении по почте? — спросила она.

— Безусловно, — сказал Сент-Джеймс. — На письме стоит вчерашний штемпель. А отправили его, возможно, днем раньше.

— В то время, когда моя дочь находилась дома в целости и сохранности. Таким образом, анализируя это обстоятельство, мы должны согласиться, что, отправляя письмо, похититель был совершенно уверен в успехе задуманного.

— Или, — продолжил Сент-Джеймс, — мы имеем дело с похитителем, которому в случае неудачи с похищением неважно, получено письмо или нет. Это возможно в том случае, если похититель и получатель письма — одно и то же лицо. Или если похититель был нанят получателем.

— Значит, вы понимаете.

— Я тоже обратил внимание на штемпель, миссис Боуин. И у меня нет привычки всему верить на слово. Я готов согласиться, что Дэнис Лаксфорд может быть каким-то образом к этому причастен. Но я имею те же основания подозревать в этом и вас.

Ее губы искривила мгновенная усмешка. Она резко кивнула.

— Ну, хорошо, хорошо, — проговорила она, — вы не такой уж безропотный прислужник Лаксфорда, как он предполагает. Я думаю, вы подойдете.

Она встала с кресла и подошла к трапециевидной бронзовой скульптуре, стоявшей на подставке в простенке между двумя окнами. Наклонив скульптуру и вынув из-под нее конверт, она передала его Сент-Джеймсу, после чего вернулась в свое кресло.

— Его доставили сегодня в течение дня. Возможно, между часом и тремя. Моя экономка, миссис Мэгваер — она взяла выходной на один день — обнаружила его, когда вернулась после своего еженедельного визита к букмекеру. Она положила его вместе с остальной почтой — можете посмотреть, на нем значится мое имя — и забыла о нем, пока я не позвонила ей в семь вечера и не спросила о Шарлотте уже после того, как мне позвонил Дэнис.

Сент-Джеймс осмотрел конверт, переданный ему Ив Боуин. Это был обычный белый дешевый конверт, какой можно купить где угодно — от магазина «Бутс» до ближайшего газетного киоска. Натянув на руки резиновые перчатки, он вытряхнул из конверта его содержимое, развернул единственный находившийся там листок бумаги и положил его в пластиковую обложку, захваченную из дома. Сняв перчатки, он прочитал короткую записку:

Ив Боуин,

если хочешь узнать, что случилось с Лотти,

позвони ее отцу.

— Лотти, — заметил Сент-Джеймс.

— Так она себя называет.

— А как называет ее Лаксфорд?

Вопрос не поколебал уверенности Ив Боуин в причастности к делу Лаксфорда.

— Разузнать имя не так уж трудно, мистер Сент-Джеймс, — ответила она. — Совершенно очевидно, что кто-то это сделал.

— Или знал о нем и раньше.

Сент-Джеймс передал письмо Хелен. Она молча прочла его, потом сказала:

— Вы говорите, миссис Боуин, что позвонили миссис Мэгваер сегодня в семь вечера. То есть прошло уже несколько часов после исчезновения вашей дочери. Миссис Мэгваер этого не заметила?

— Заметила.

— Но не известила вас?

Госпожа младший министр ответила не сразу. Сев поудобнее в кресле, она сделала глубокий вдох, что можно было бы принять и за вздох.

— За прошлый год — с тех пор как я начала работать в министерстве внутренних дел — было несколько случаев, когда Шарлотта проявляла непослушание. И миссис Мэгваер знает, что она сама должна разбираться с выходками Шарлотты, не беспокоя меня на работе. Она полагала, что и это — одна из проделок Шарлотты.

— Почему?

— Потому что по средам после школы у нее урок музыки и нельзя сказать, что Шарлотта его очень любит. Она нехотя плетется туда каждую неделю и обычно накануне грозит, что или сама бросится в канализационный люк, или же отправит туда свою флейту. Поэтому, когда сегодня она не вернулась сразу же после своего урока, миссис Мэгваер решила, что Шарлотта опять принялась за свои фокусы. Было уже около шести, когда она начала обзванивать одноклассниц Шарлотты, подозревая, что вместо своего урока музыки она пошла к кому-нибудь из них.

— Значит, она ходит на урок музыки одна? — уточнила Хелен.

За этими словами Хелен госпожа член парламента сразу же угадала еще невысказанный, но неизбежный второй вопрос: неужели десятилетняя девочка бегает одна, без присмотра по улицам Лондона?

— Дети в наше время ходят группами. Так что Шарлотта вряд ли могла оказаться одна. А когда это все же бывает, миссис Мэгваер старается сопровождать ее.

«Старается», — это слово не ускользнуло от внимания Хелен.

— Шарлотте, знаете ли, не очень нравится, когда ее ведет на буксире толстая ирландка в вытянутых рейтузах и побитой молью вязаной кофте. И вообще, что мы здесь обсуждаем, — мои методы воспитания или как нам найти ребенка?

Сент-Джеймс скорее почувствовал, чем увидел реакцию Хелен на эти слова. Казалось, даже воздух сгустился от смеси раздражения одной из женщин и недоверия к ней другой. Ни одно из этих чувств, однако, не приблизит их к решению проблемы. Сент-Джеймс решил направить разговор в другое русло.

— Но, и узнав, что Шарлотта не пошла ни к одной из своих подруг, миссис Мэгваер все же не позвонила вам?

— После одного случая, произошедшего в прошлом месяце, мне пришлось особо подчеркнуть, что она ответственна за мою дочь.

— Что за случай?

— Обычное проявление тупого упрямства, — госпожа член парламента опять сделала глоток вина. — Шарлотта спряталась в школьной котельной — она учится в школе святой Бернадетты на Блэндфорд-стрит — потому что не хотела идти на прием к психотерапевту. Она каждую неделю ходит к нему на прием и отлично знает, что должна это делать, но примерно раз в месяц ей приходит в голову воспротивиться. Так случилось и на этот раз. Когда Шарлотта в нужное время не появилась дома, чтобы затем в сопровождении экономки отправиться к психотерапевту, миссис Мэгваер в панике позвонила мне. Я должна была уехать с работы, чтобы ее разыскивать. После этого случая мне пришлось поговорить с миссис Мэгваер и уточнить, каковы ее обязанности по отношению к моей дочери. А также, на какое время суток эти ее обязанности распространяются.

Такой подход госпожи младшего министра к воспитанию детей поставил Хелен в тупик. Казалось, она готова задать собеседнице еще несколько вопросов. Сент-Джеймс поспешил опередить ее. Не стоило ставить младшего министра в положение обороняющейся стороны. По крайней мере, пока.

— Где именно проходят ее уроки музыки? — спросил он.

Она ответила, что это недалеко от начальной школы святой Бернадетты в квартале под названием Кросс-Киз-Клоуз, в нескольких минутах ходьбы от Мерилбоун-Хай-стрит. Шарлотта ходила туда пешком каждую среду сразу же после уроков. Ее учителя музыки зовут Дэмьен Чемберс.

— Сегодня ваша дочь была на уроке музыки?

— Да, она была там. Начав в шесть часов поиски Шарлотты, миссис Мэгваер прежде всего позвонила мистеру Чемберсу. По его словам, девочка была на уроке и ушла в обычное время.

— Нам надо будет поговорить с ним, — заметил Сент-Джеймс. — Возможно, он поинтересуется, почему мы его расспрашиваем. Надеюсь, вы учитываете такую возможность и ее последствия?

Ив Боуин, по всей вероятности, уже смирилась с тем, что даже частное расследование исчезновения ее дочери не может проводиться без опроса тех, кто видел ее последними. И эти люди, несомненно, заинтересуются, почему человек с больной ногой и его компаньонка так суетятся, отслеживая каждый шаг ребенка. С этим ничего не поделаешь. Любопытство тех, кого будут опрашивать, может привести к тому, что они выскажут интригующие предположения какой-нибудь бульварной газетке, но мать Шарлотты, судя по всему, уже была готова к такому риску.

— При том способе расследования, к которому собираемся прибегнуть мы, все это останется на уровне догадок и не более того, — сказала она. — Догадки становятся фактами, только когда в дело вмешивается полиция.

— Из искры догадок тоже можно раздуть большой пожар, — возразил Сент-Джеймс. — Вам необходимо привлечь к этому делу полицию, миссис Боуин. Если не местную полицию, то Скотланд-Ярд. Благодаря вашему посту в министерстве внутренних дел у вас, я полагаю, там есть связи.

— Да, у меня там есть связи. И я не хочу, чтобы в это дело вмешивалась полиция. Об этом не может быть и речи.

Лицо ее выражало непреклонность. Сент-Джеймс и Хелен могли бы спорить с ней по этому поводу еще очень долго, но Сент-Джеймс понимал, что все их усилия окажутся напрасными. Найти ребенка, и найти как можно быстрее, — вот о чем следовало думать. Он попросил описать, как выглядела девочка в это утро, а также показать ее фотографию. Ив Боуин сказала, что утром дочку не видела — она никогда не виделась с Шарлоттой по утрам, так как обычно уезжала из дома до того, как та просыпалась. Но, разумеется, она была одета в свою школьную форму. Где-то в верхних комнатах должна быть ее фотография в школьной форме. Ив Боуин вышла, чтобы поискать снимок. Они слышали, как она поднимается по лестнице.

— Все это более чем странно, Саймон, — понизив голос, сказала Хелен, как только они остались одни. — Судя по тому, как она себя ведет, можно подумать, что… — она колебалась. — Ты не находишь ее реакцию на то, что случилось с Шарлоттой, довольно неестественной?

Сент-Джеймс встал и подошел к камину, посмотреть на призы. На них значилось имя Ив Боуин, и все они были присуждены за выездку лошадей. Казалось, именно в таком виде спорта она и должна была завоевать эти десятка полтора призов. «Интересно, ее подчиненные так же беспрекословно выполняют ее команды, как и лошади?» — подумал он.

— Хелен, она убеждена, что за этим стоит Лаксфорд, — сказал Сент-Джеймс. — Она уверена, что у него нет намерения причинить вред ребенку, он только хочет запугать мать. И она, очевидно, не хочет поддаваться этому страху.

— И все же было бы естественным ожидать, что сейчас, в узком кругу, ее самообладание даст одну-две трещинки.

— Она политик. И раскрывать свои карты не станет.

— Но речь идет о ее дочери. Почему она ходит по улицам одна? И чем занималась ее мать с семи вечера до настоящего момента? — Хелен указала рукой на стол, раскрытый портфель, вывалившиеся из него документы. — Не могу себе представить, как мать похищенного ребенка — неважно, кто ее похитил — может продолжать заниматься своей работой. Разве это естественно? Нет, все это совершенно неестественно.

— Полностью с тобой согласен. Но она отлично понимает, какое это должно производить на нас впечатление. Она бы не стала так быстро тем, кем является сейчас, если бы не умела заранее предвидеть реакцию на выбранную ею линию поведения.

Сент-Джеймс внимательно рассматривал фотографии, расставленные между горшками с комнатными растениями на узком, стеклянном с хромированными ножками столике. На одном из снимков он узнал Ив Боуин с министром внутренних дел, на другой — Ив Боуин с премьер-министром, на третьей — Ив Боуин в ряду почетных гостей на какой-то церемонии, где старшая дочь королевы обращается с приветствием к довольно малочисленной группке полицейских констеблей.

— Эта ее, как ты выразился, линия поведения, если хочешь знать мое мнение, выглядит, мягко выражаясь, странновато, — с изрядной долей иронии в голосе сказала Хелен.

В этот момент послышалось, как в замочной скважине входной двери повернулся ключ. Дверь открылась, затем захлопнулась. Опять послышался щелчок замка. По кафельным плиткам гулко простучали шаги, и в дверях гостиной появился человек — около шести футов роста, узкоплечий и худощавый. Ничего не говоря, он переводил свои светло-карие глаза с Сент-Джеймса на Хелен и опять на Сент-Джеймса. Выглядел он усталым, и его волосы цвета мореного дуба по-мальчишески топорщились, будто он взъерошил их руками.

Наконец он произнес:

— Добрый вечер. А где Ив?

— Наверху, — ответил Сент-Джеймс. — Пошла за фотографией.

— За фотографией? — он перевел взгляд на Хелен, потом опять на Сент-Джеймса. Очевидно, по выражению их лиц он что-то понял, так как его равнодушно-дружеский тон сменился мгновенной тревогой. — Что происходит? — в его вопросе слышались нотки агрессивной напористости человека, привыкшего, чтобы ему отвечали немедленно и с должным почтением. Даже правительственные министры, по-видимому, не принимали гостей около полуночи без серьезной на то причины. Обернувшись к лестнице, он резко окликнул: — Ив! — Затем обратился к Сент-Джеймсу: — С кем-нибудь что-то случилось? Ив в порядке? Премьер-министр…

— Алекс, — раздался голос Ив.

Сент-Джеймс слышал, как она спускается по лестнице.

— Что происходит? — бросился к ней Алекс.

Вместо ответа она представила его Хелен и Сент-Джеймсу:

— Мой муж, Александр Стоун.

Сент-Джеймс не мог вспомнить, чтобы ему доводилось читать о замужестве младшего министра, но когда Ив Боуин представила им своего мужа, он решил, что, должно быть, читал, но просто запрятал эту информацию куда-то в дальний уголок памяти, так как предположить, чтобы он напрочь забыл тот факт, что Александр Стоун — муж госпожи младшего министра, казалось маловероятным. Стоун был одним из ведущих предпринимателей страны. В частности, его интересы касались ресторанного бизнеса, ему принадлежали, по меньшей мере, полдюжины первоклассных заведений от Хаммерсмита до Холберна. Когда-то он был шеф-поваром, парнем из Ньюкасла, сумевшим избавиться от углекопского выговора за время своего блистательного восхождения от пироженщика в Браунз-отеле до преуспевающего владельца роскошных ресторанов. Несомненно, Стоун был живым воплощением идеалов консервативной партии: не имея никаких социальных или образовательных преимуществ и, разумеется, не претендуя на помощь государства, он добился успеха сам, олицетворяя возможности частного предпринимательства. Одним словом, подобрать лучшего мужа для члена парламента от партии тори было бы просто невозможно.

— Кое-что действительно случилось, — начала объяснять Ив Боуин, успокаивающим жестом прикоснувшись к его руке. — Боюсь, Алекс, это не очень приятная новость.

Опять Стоун посмотрел на Сент-Джеймса, потом на Хелен. Сент-Джеймс в тот момент пытался переварить информацию о том, что Ив Боуин, судя по всему, еще не сообщила мужу о похищении дочери. Как он мог заметить, Хелен была занята тем же. Лица их обоих открывали широкие возможности для изучения, и Александр Стоун потратил на это несколько секунд, при этом его собственное лицо резко побледнело.

— Отец? — произнес он. — Что с ним? Сердце?

— Нет, Алекс, с твоим отцом все в порядке. Шарлотта пропала.

Он остановил взгляд на жене.

— Шарлотта, — непонимающе повторил он. — Шарлотта, Шарли? Что с ней?

— Ее похитили.

Он выглядел совершенно ошеломленным.

— Что? Когда? Что происходит?

— Сегодня днем, после урока музыки.

Его правая рука поднялась к и без того взлохмаченным волосам и взъерошила их еще больше…

— Черт, Ив. Какого дьявола? Почему ты не позвонила? Я после двух был в «Кускусе», ты же знаешь. Почему ты мне не позвонила?

— Я сама это узнала только после семи. Все произошло так быстро.

— Вы из полиции, — бросил он Сент-Джеймсу.

— Никакой полиции, — сказала его жена.

Он обернулся к ней.

— Ты что, не в своем уме? Какого дьявола…

— Алекс, — голос госпожи члена парламента звучал тихо и требовательно. — Подожди меня, пожалуйста, на кухне. Может быть, приготовишь что-нибудь поесть? Через секунду я приду и все объясню.

— Объяснишь что? — загремел он. — Что за чертовщина происходит? Кто эти люди? Ив, я требую ответа.

— Ты его получишь, — она опять взяла его за локоть. — Пожалуйста, дай мне закончить здесь, я прошу тебя.

— Какого черта ты отсылаешь меня, как своего подчиненного?

— Алекс, это совсем не так, поверь мне. Позволь, сначала я закончу здесь.

Проворчав: «Проклятье», — Стоун пересек гостиную, прошагал через расположенную за ней столовую и вышел во вращающуюся дверь кухни.

Ив Боуин проводила его глазами. Из кухни послышалось хлопанье дверок буфета, громыхание кастрюль, шум текущей воды.

— Это Шарлотта, — Ив Боуин передала Сент-Джеймсу фотографию.

— Мне нужно ее расписание уроков на неделю. Список ее друзей. Адреса мест, где она бывает.

Она кивнула, хотя было видно, что в мыслях она сейчас на кухне со своим мужем.

— Конечно, — она вернулась к своему креслу, наклонилась, чтобы взять ручку и блокнот. Упавшие вперед волосы скрыли ее лицо.

Неизбежно напрашивающийся вопрос задала Хелен:

— Почему вы не позвонили своему мужу, миссис Боуин? Когда узнали, что Шарлотта пропала, почему вы не позвонили ему?

Ив Боуин подняла голову. Она выглядела совершенно спокойной, как будто те несколько секунд, пока она шла через комнату к креслу, она использовала, чтобы взять под контроль любые эмоции, способные ее выдать.

— Я не хотела, чтобы и он тоже стал одной из жертв Дэниса Лаксфорда, — проговорила она. — Мне кажется, их и без того достаточно.

* * *

Александр Стоун яростно принялся за дело. Он взбил красное вино со смесью оливкового масла, мелко нарезанных помидор, лука, петрушки и чеснока. Убавив огонь под сковородой, он шагнул от своей высокочтимой плиты — шедевра кухонного оборудования — к разделочной доске, где его нож обрушился на шляпки дюжины грибов. Смахнув их в миску, он понес ее к плите. Там уже закипала большая кастрюля воды. От нее прозрачными струйками поднимался к потолку пар, и это неотвратимо заставило его вернуться мыслями к Шарли. «Перья птицы-привидения» назвала бы она их, подтаскивая свою скамеечку к плите и болтая без умолку, как это обычно бывало, когда он хозяйничал на кухне.

«Господи, помилуй нас», — подумал он и с силой треснул себя кулаком по бедру. Ощутив жжение в глазах, он объяснил это тем, что его контактные линзы так реагируют на источаемые плитой жар и едкий запах кипящего лука и чеснока. Потом, назвав себя бесхребетным вруном, он бросил работу и опустил голову. Он дышал как бегун на длинной дистанции, но старался держать себя в руках. Надо постараться взглянуть правде в глаза: всех фактов он еще не знает и значит, только понапрасну тратит свою энергию на бессмысленную ярость. А от этого нет никакой пользы ни ему, ни Шарли.

«Ладно, — сказал он себе. — Согласен. Займемся делом. И подождем. Тогда увидим».

Он заставил себя отойти от плиты, вытащил из морозилки пакет тонкой лапши «феттучине», полностью развернул и приготовился бросить в кипящую воду. И тут вдруг заметил, что не ощущает от нее холода на ладони. Это открытие заставило его так быстро всыпать лапшу в кастрюлю, что фонтанчик кипятка брызнул ему на руку. Это он почувствовал и инстинктивно отпрыгнул от плиты как новичок, впервые попавший на кухню.

— Проклятье! — прошептал он. — Чтоб тебя!

Он подошел к висящему на стене у телефона календарю — хотел убедиться. Оставалась еще маленькая вероятность того, что на этот раз он не записал свое недельное расписание, что не оставил названия ресторана, повара и официанты которого проверялись им в тот день, что не оставил сведений о том, где его искать — для миссис Мэгваер, для Шарли, для жены, что забыл подумать о случайности, при которой его присутствие стало бы крайне необходимым… Но вот она, эта запись — на листе в квадратике под словом «среда» — «Кускус». Так же, как накануне было написано «Септер». Так же, как на завтра значилось «Демуазель». А это означало, что никаких оправданий нет. Означало, что все необходимые факты он знает. И, следовательно, он может дать волю своей ярости, может молотить кулаками по буфетам, швырять на пол стаканы и тарелки, запускать в стену вилки и ножи. Может даже перевернуть холодильник и растоптать ногами его содержимое…

— Они ушли.

Он резко обернулся — в дверях стояла Ив. Сняв очки, она устало протирала их черной шелковой подкладкой своего жакета.

— Не стоило готовить что-то новое, — сказала она, кивнув в сторону плиты. — Миссис Мэгваер наверняка оставила нам что-нибудь. Она всегда так делает — готовит что-нибудь для…

«Для Шарлотты». Она не произнесет эти два слова, потому что знает, что не должна произносить имя дочери. Произнесенное вслух имя даст ему возможность перейти в наступление, прежде чем она будет к этому готова. А она была искушенным политиком, который чертовски хорошо знает, как удержать первенство.

Как будто бы не замечая готовящейся на ее глазах еды, она прошла к холодильнику. Алекс молча наблюдал, как она достает две прикрытые тарелки, которые он уже успел проверить, несет их к кухонному столу и снимает крышки: вечернее угощение от миссис Мэгваер — макароны с сыром, смешанный овощной гарнир, отварной молодой картофель, щедро приправленный красным перцем.

— О, Боже, — сказала она, разглядывая кусочки «чеддера», густо покрывавшие склеившийся ком макарон.

— Я каждый день оставляю ей что-нибудь для Шарли, — сказал он. — И единственное, что от нее требуется, это разогреть, но она и этого не делает. Заявляет, что это «дрянь с мудреными названиями».

— А это разве не дрянь?

Ив вывалила содержимое обеих тарелок в кухонную раковину и щелкнула выключателем, предоставив измельчителю пищевых отходов поглотить все это. Вода все текла и текла, и Алекс наблюдал, как она смотрит на воду, зная, что она тянет время, чтобы подготовиться к неизбежному разговору. Ее голова была наклонена вниз, плечи опущены. Была видна ее шея, белая и беззащитная, она умоляла его о жалости. Но его это не тронуло.

Он подошел к ней, выключил измельчитель, закрутил кран. Потянув ее за руку, он развернул Ив лицом к себе. При этом он почувствовал, как напряжены ее мышцы. Он уронил руку.

— Что случилось? — требовательно спросил он.

— Только то, что я тебе сказала. Она исчезла. Это произошло по дороге домой после урока музыки.

— Мэгваер с ней не было?

— Очевидно, нет.

— Проклятье, Ив! Мы ведь уже говорили об этом. Если ей нельзя доверить…

— Она думала, Шарлотта будет с подругами.

— Она думала! Эта чертова дура думала! — опять его захлестнуло желание крушить все подряд. Окажись экономка сейчас рядом, он бы вцепился ей в горло. — Почему? — резко спросил он. — Нет, ты скажи мне, почему?

Ив не стала притворяться, что не понимает. Повернувшись, она обхватила себя руками за локти. Такая поза была выбрана не случайно. Она отделяла ее от него лучше, чем если бы Ив отошла в другой конец комнаты.

— Алекс, я должна была обдумать, как поступить.

Он был благодарен ей хотя бы за то, что сейчас она не пыталась развивать свою предыдущую ложь о том, что все произошло слишком быстро и поэтому у нее не было времени позвонить. Но это было слабым утешением, не дающим ростков, как зерно, упавшее в бесплодную землю.

— Что именно тебе нужно было обдумать? — спросил он подчеркнуто спокойно. — На мой взгляд, это простая задачка в четыре действия. — Поочередно отгибая пальцы на руке, он перечислил эти четыре действия: — Шарли украли. Ты звонишь мне в ресторан. Я заезжаю за тобой в министерство. Мы едем в полицию.

— Все не так просто.

— Ты, похоже, застряла где-то на первом этапе, я прав?

Ее лицо не изменилось. Оно по-прежнему выражало полнейшую невозмутимость, так необходимую в ее работе, и абсолютное самообладание, что быстро свело на нет остатки его собственного самообладания.

— Черт, так прав я или нет, Ив?

— Ты хочешь, чтобы я объяснила?

— Я хочу, чтобы ты мне сказала, какого дьявола здесь делали эти люди в гостиной. Я хочу, чтобы ты мне сказала, какого дьявола ты не позвонила в полицию. И я хочу, чтобы ты объяснила, Ив, — и давай без обиняков — почему ты не сочла нужным сообщить мне, что моя собственная дочь…

— Приемная дочь, Алекс.

— Боже правый! Значит, если бы я был ее настоящим отцом — а, по-твоему, это тот, кому принадлежала эта дерьмовая сперма — я бы удостоился сообщения, что мой ребенок исчез. Я тебя правильно понял?

— Не совсем. Отец Шарлотты знает об этом. Именно он позвонил мне и сообщил, что Шарлотту похитили. Я полагаю, он сам и устроил это похищение.

Как нарочно, в этот момент вода, в которой варилась лапша, стала убегать, выплескиваясь пеной через край и заливая горелку. С ощущением, что бредет, увязая по колено в овсяной каше, Алекс подошел к плите, машинально убавил огонь, помешал лапшу, поднял кастрюлю, поправил горелку. И все это время в ушах его звучало: «Отец Шарлотты, отец Шарлотты, отец Шарлотты». Аккуратно положив вилку для перемешивания лапши на место, он повернулся к жене. Светлокожая от природы, сейчас при свете лампы, она казалась мертвенно бледной.

— Отец Шарлотты, — произнес он.

— Он утверждает, что получил письмо с сообщением о похищении. Я получила такое же.

Алекс видел, как ее пальцы вцепились в локти. Этот жест говорил ему, что она готовится к серьезному шагу, требующему умственного или эмоционального напряжения. И он понял, что худшее ему еще предстоит услышать.

— Продолжай, — ровным голосом проговорил он.

— Разве ты не хочешь заняться своей лапшой?

— У меня что-то пропал аппетит. А у тебя?

Она покачала головой. Потом она на минуту вышла в гостиную. Во время ее отсутствия он в оцепенении стоял перед плитой, машинально помешивая соус и лапшу, и размышляя, когда теперь ему снова захочется поесть. Она вернулась с откупоренной бутылкой вина и двумя бокалами, поставила их на стойку, прилегавшую к плите, налила их и подвинула один к нему.

Он понял, что она не скажет, пока он не заставит ее это сделать. Она будет говорить о чем угодно — о том, что могло случиться с Шарли, в какое время, о том, в каких выражениях ей об этом сообщили. Но она не назовет имени, если только он сам не потребует этого. Все семь лет их знакомства и шесть лет супружества личность отца Шарлотты была единственным секретом, который она ему не открыла. И тогда Алексу казалось, что он не вправе настаивать на этом. Отец Шарли, кем бы он ни был, являлся частью прошлого Ив, Алекс же хотел быть только частью ее настоящего и будущего.

— Зачем он ее украл?

Она ответила без всяких эмоций, просто перечислила выводы, к которым пришла раньше.

— Потому что он хочет, чтобы публика знала, кто ее отец. Потому что он хочет еще больше досадить тори. Потому что, если правительство будет и дальше сталкиваться со скандалами на почве секса, подрывающими веру людей в избранных или должностных лиц, премьер-министр будет вынужден назначить досрочные выборы, и тори их проиграют, чего этот человек и добивается.

Алекс выхватил из всего сказанного только два слова, задевшие его сильнее всего и сообщившие ему больше всего о том, что она прятала все эти годы.

— Скандалы на почве секса?

Ее губы безжалостно скривились.

— Да, скандалы на почве секса.

— Ив, кто он?

— Дэнис Лаксфорд.

Это имя ему ни о чем не говорило. После стольких лет страха, стольких лет размышлений, переживаний, любопытства он, наконец, услышал это проклятое имя, и оказалось, что оно ни черта не значит. Он понял, что она заметила его недоумение. Иронически усмехнувшись, как бы в ответ своим мыслям, она подошла к маленькому кухонному столику в эркере, выходившем в сад за домом. Рядом с одним из стульев стояла плетеная газетница. Здесь миссис Мэгваер держала низкопробную печатную продукцию, которой развлекалась во время своих традиционных чаепитий, ежедневно устраиваемых ею часов в одиннадцать, между первым и вторым завтраком. Из этой газетницы Ив извлекла газету, подошла с ней к стойке и разложила ее перед Алексом.

На первой странице сверху на ярко-красном фоне ядовито-желтыми буквами было выведено — «Сорс». Под названием газеты трехдюймовый заголовок кричал: «Пагубная страсть парламентария». Ниже располагались две цветные фотографии. На одной из них Синклер Ларсни, член парламента от Восточного Норфолка, с весьма мрачным видом выходил из какого-то здания в сопровождении седовласого пожилого джентльмена, отмеченного поясняющей надписью: «Председатель окружного комитета избирателей»; на другой был изображен пурпурно-красный «ситроен», подпись под снимком гласила: «Передвижное любовное гнездышко Синклера Ларсни». Остальная часть первой страницы посвящалась перечню публикаций этого номера: «Выиграйте райское путешествие (с. 11), «Завтрак с вашей любимой звездой» (с. 8) и «Суд над крикетным убийцей приближается» (с. 29).

Алекс хмуро уставился на газету, вопиюще безвкусную и крикливую, как, вероятно, и было задумано. Истеричными и крикливыми заголовками она старалась привлечь к себе внимание, и он вполне мог представить, как ее расхватывают тысячи жители пригородов, когда ищут что-нибудь развлекательное для чтения в электричке. Однако уже сама ее низкосортность говорила об ограниченном уровне воздействия ее на общественное мнение. В конце концов, кто еще читает это дерьмо, кроме таких людей, как миссис Мэгваер, которых вряд ли назовешь интеллектуальной элитой общества?

Ив вновь вернулась к плетеной газетнице. Она откопала еще три экземпляра «Сорс» и аккуратно разложила их на стойке перед мужем. Заголовок «Последний скелет в шкафу премьера: ближайший помощник пойман с поличным!» занимал всю первую страницу, «Парламентарий тори: в отставку из-за любовника!» — украшал вторую страницу и «Королевские отпрыски: кто по ночам согревает принцессу?» — бросался в глаза с третьей.

— Я не понимаю, — сказал Алекс. — Твой случай — это совсем другое. За что могут газеты ополчиться на тебя? Пусть ты совершила ошибку, забеременела. У тебя родился ребенок. Но сейчас ты воспитываешь дочь, заботишься о ней. Ты продолжаешь жить нормальной жизнью. Из этого не сделаешь газетного скандала.

— Ты действительно не понимаешь?

— А что тут понимать?

— Дэнис Лаксфорд. Это его газета, Алекс. Отец Шарлотты издает эту газету. И он издавал другую, не менее отвратительную, как раз тогда, когда у нас с ним… — она быстро заморгала глазами, и на какое-то мгновение ему показалось, что она теряет контроль над собой. — Он и тогда занимался именно этим: издавал бульварную газету, раскапывал самые грязные сплетни, позорил любого, кого хотел унизить — и все это в то время, когда у нас с ним была эта мимолетная связь в Блэкпуле.

Оторвав от нее взгляд, Алекс снова посмотрел на газеты. Если бы сейчас он не слышал все это собственными ушами, то отказался бы верить. Ив сделала какое-то движение, он снова перевел на нее взгляд, увидел, что она подняла свой стакан с вином и держит его так, словно собирается произнести тост, но тоста не прозвучало. Вместо этого она проговорила:

— Жила-была Ив Боуин, будущий член парламента от тори, будущий младший министр, будущий премьер; ультраконсервативная, верящая, что Бог — основа всего, маленькая добродетельная журналисточка, в то же время изображавшая чудище о двух спинах с королем желтой прессы. Бог мой, вот уж найдется чем поживиться газетным волкам. И этот будет вожаком стаи.

Алекс не знал, что сказать, потому единственное, что он ощущал в этот момент, это что его сердце быстро покрывается коркой льда. Даже его слова были какими-то неживыми:

— В то время ты еще не была членом парламента.

— Незначительная разница, которую читатели с готовностью упустят из виду, можешь не сомневаться. Они будут гоготать от восторга, представляя, как мы с ним, сгорая от страсти, крались по коридору отеля в Блэкпуле на наши свидания; воображая меня распростертой на гостиничной кровати, алчущей близости с ним. А на следующее утро я привожу себя в порядок, чтобы выглядеть мисс недотрогой перед своими коллегами. И я живу все эти долгие годы со своей тайной. И действую так, будто считаю аморальным и предосудительным все, за что выступает этот человек.

Алекс во все глаза смотрел на нее. Он вглядывался в такие знакомые черты: эти прямые волосы, ясные карие глаза, немного острый подбородок, немного тонкая верхняя губа. «Это моя жена, — подумал он. — Это та женщина, которую я люблю. С ней я такой, каким не бываю больше ни с кем. Но знаю ли я ее?»

— Разве ты не?.. Разве тогда ты не?.. — невнятно пробормотал он.

Ее глаза потемнели. И когда она заговорила, голос звучал странно, будто издалека.

— Как ты можешь даже спрашивать такое, Алекс?

— Потому что я хочу знать. Я имею право знать.

— Знать — что?

— Что ты за человек, черт возьми.

Она не ответила, но посмотрела на него долгим взглядом, потом сняла с плиты кастрюлю, отнесла ее к раковине и вывалила лапшу «феттучине» в дуршлаг. Подняв несколько лапшинок на вилку, спокойно сказала:

— Ты переварил свою лапшу, Алекс. Не ожидала, что ты способен на такую оплошность.

— Ответь мне, — настаивал он.

— Думаю, я только что это сделала.

— Значит, ошибкой была беременность, но не выбор партнера, — продолжал он. — Ты отлично знала, кто он такой, когда спала с ним. Ты не могла не знать.

— Да, знала. Ты хочешь, чтобы я тебе сказала, что для меня это не имело значения?

— Я хочу, чтобы ты сказала правду.

— Хорошо. Для меня это не имело значения. Я хотела заниматься с ним любовью.

— Почему?

— Он завладел моим разумом. Это то, чем большинство мужчин предпочитает не утруждать себя, когда они стараются соблазнить женщину.

Алекс ухватился за это слово, как за соломинку.

— Он соблазнил тебя.

— В первый раз — да. А потом — нет. Потом желание было взаимным.

— Значит, ты трахалась с ним не один раз?

Вопреки его ожиданиям, ее не задело это слово.

— Я трахалась с ним каждую ночь, пока шла конференция. И почти каждое утро — тоже.

— Великолепно.

Он собрал разложенные газеты, положил их обратно в плетеную газетницу. Потом подошел к плите, схватил сковороду с соусом, вывернул ее в раковину и стал смотреть, как соус с бульканьем утекает в измельчитель. Она все еще стояла рядом с сушилкой для посуды. Он чувствовал ее близость, но был не в силах взглянуть на нее. Он испытывал такое ощущение, будто разуму его был нанесен смертельный удар. Все, что он сумел из себя выдавить, было:

— Значит, это он, Лаксфорд, украл Шарли.

— Он это подстроил. И если он публично признает, что является ее отцом — на первой странице своей газеты — тогда ее вернут.

— Почему ты не хочешь позвонить в полицию?

— Потому что я хочу заставить его раскрыть карты.

— Используя для этого Шарли?

— Используя Шарлотту? Что ты хочешь этим сказать?

При этих словах он снова обрел способность чувствовать, и это обрадовало его.

— Куда он ее упрятал, Ив? Понимает ли она, что происходит? Как она там — голодная, холодная, испуганная до смерти? Ее похитил на улице совершенно незнакомый человек. Ты хоть можешь думать о чем-нибудь другом, кроме спасения своей репутации? Кроме того, каким образом переиграть этого подонка Лаксфорда и заставить его раскрыть карты?

— Только не надо устраивать референдум по проблемам материнства, — спокойно сказала она. — Я в своей жизни совершила ошибку. И заплатила за нее. Я все еще расплачиваюсь за нее. И буду расплачиваться до самой смерти.

— Мы сейчас говорим о ребенке, а не об ошибке в суждениях и взглядах. О десятилетнем ре-бен-ке.

— И я намерена найти ее. Но сделаю это по-своему. И провалиться мне на этом месте, если я сделаю это так, как хочет он. Алекс, ты только взгляни на его газету, если не можешь разгадать, чего он от меня хочет. И прежде чем обвинять меня в вопиющем эгоизме, попытайся спросить себя, как скажется на Шарлотте газетная шумиха по поводу громкого сексуального скандала.

Он, конечно, это понимал. Одним из самых больших кошмаров в жизни любого политика было внезапное появление из шкафа скелета, который, как он полагал, давно и надежно похоронен. И после того, как этот скелет, отряхивая пыль и гремя костями, предстает перед публикой, он бросает тень подозрения на каждое действие, каждое замечание или намерение своего владельца. Его существование — даже если он всего лишь имеет косвенное отношение к владельцу — требует, чтобы отныне все мотивы его действий подвергались сомнению, комментарии изучались под микроскопом, предпринятые шаги отслеживались, письма анализировались, речи препарировались и все остальное как можно тщательнее разнюхивалось на предмет обнаружения запаха лицемерия. И эта слежка не прекращалась с кончиной владельца скелета. Она распространялась на каждого члена семьи того, чье имя и чья жизнь были запачканы грязью благодаря Богом данному читателям праву на информацию. На себе испытал это Парнелл. Также и Профьюмо. Йоу и Эшби обоим довелось почувствовать, как скальпель чересчур пристального внимания кромсал плоть их, как они полагали, частной жизни. Поскольку ни один из предшественников Ив в парламенте и среди членов королевской семьи не избежал публичных разоблачений и осмеяния, она знала, что и ее ждет та же участь. И уж, конечно, такой человек, как Лаксфорд, движимый двумя страстями — жаждой увеличения тиража и личной ненавистью к консерваторам, не упустит свой шанс.

Алекс чувствовал, будто на него давит огромная тяжесть. Его тело требовало действия. Мозг жаждал понимания, а сердце нуждалось в свободе. Он оказался зажат между отвращением и состраданием и чувствовал, что его раздирает в клочья внутренняя борьба между этими противоречивыми чувствами. Он попытался хотя бы на мгновение подчиниться чувству сострадания.

Дернув подбородком в сторону столовой, он спросил:

— Так кто это были? Эти мужчина и женщина?

По выражению лица жены он понял, что она восприняла его слова как свою победу.

— Он когда-то работал в Скотланд-Ярде. А она… Не знаю. Что-то вроде его помощницы.

— Ты уверена, что им это можно поручить?

— Да, уверена.

— Почему?

— Потому что, когда он попросил у меня расписание уроков Шарлотты, он заставил написать его дважды. Один раз обычным почерком, а второй раз печатными буквами.

— Не понимаю.

— Алекс, у него обе записки от похитителя: одну получила я, другую — Дэнис. Он хочет взглянуть на мой почерк. Хочет сравнить его с почерком записок. То есть, он допускает, что я могу быть к этому причастна. Он не доверяет никому. А это, я думаю, означает, что мы можем доверять ему.

Глава 4

— Было минут пять шестого, — сказал Дэмьен Чемберс. По его манере произносить гласные в нем безошибочно угадывался уроженец Белфаста. — Иногда она задерживается — знает, что другого урока до семи часов у меня нет, поэтому любит немного поболтаться здесь. Ей нравится, когда я играю на дудке, а она в это время — на ложках. Но сегодня она решила уйти сразу. Ну и ушла. Было примерно минут пять шестого.

Тремя тонкими пальцами он откинул назад редкие пряди рыжеватых волос, стянутых сзади в длинный хвост. Он ожидал следующего вопроса Сент-Джеймса.

Когда они нагрянули к учителю музыки Шарлотты, им пришлось буквально вытащить его из постели, однако он не проявлял недовольства их вторжением. Только переспросил:

— Пропала? Лотти Боуин пропала? Черт!

И извинившись, что оставит их на минутку, быстро поднялся наверх. Послышался звук сильной струи воды, бьющей о ванну. Дверь открылась, затем закрылась опять. Прошла минута. Снова открылась и закрылась дверь. Шум воды прекратился. Он шумно сбежал по лестнице вниз. На нем был одетый на голое тело длинный халат в красную клетку, из-под которого виднелись голые щиколотки. На ногах были рваные кожаные шлепанцы.

Дэмьен Чемберс жил в одном из крошечных домишек квартала Кросс-Киз-Клоуз с лабиринтами узких, выложенных булыжником мостовых, со старинными уличными фонарями и сомнительной атмосферой, заставлявшей случайного прохожего оглядываться через плечо и ускорять шаг. Сент-Джеймс и Хелен не смогли проехать сюда на машине — для их «эм-джи» здесь не хватило бы места, и если бы даже он въехал сюда, то потом не смог бы развернуться. Поэтому они оставили машину на Булстроуд-плейс, у выезда на главную улицу, и пешком, пробираясь по запутанным переулкам, не без труда нашли дом номер 12, в котором проживал учитель музыки Шарлотты.

Сейчас они сидели с ним в его столовой, размером не превышавшей купе старого железнодорожного вагона. На ограниченном пространстве комнаты уживались спинет, электронный синтезатор, виолончель, две скрипки, арфа, тромбон, мандолина, цимбалы, два кривобоких пюпитра. И все было в пыли. Сент-Джеймс и Хелен присели на скамеечку для пианино, Дэмьен Чемберс примостился на краешке металлического стула. Он сидел, глубоко запрятав руки под мышки, в результате чего казался еще меньше своих пяти футов и пяти дюймов.

— Она хотела учиться играть на тубе, — сказал он. — Ей нравилась ее форма, она говорила, что тубы похожи на золотые слоновые уши. На самом деле они, конечно, не золотые, а латунные, но Лотти не любит обращать внимание на мелочи. Я бы, конечно, мог учить ее играть на тубе — я могу учить играть почти на любом инструменте — но ее мама не согласилась. Сначала она сказала — на скрипке, и мы попробовали, — полтора месяца, пока Лотти не довела родителей до помешательства своим визгом. После этого ее мама согласилась на фортепиано, но у нее в доме не нашлось места для фортепиано, а Лотти отказалась готовить домашние задания по музыке в школе. Тогда мы перешли на флейту — маленькая, ее легко переносить и не очень громкий звук. Мы с ней уже почти год прозанимались на флейте. Успехи, правда, невелики, потому что она мало работает. И ее лучшая подружка — девочка по имени Брита — терпеть не может слушать, а всегда только хочет, чтобы Лотти играла. Я имею в виду играла с ней, а не на флейте.

Сент-Джеймс достал из кармана пиджака список, составленный для него Ив Боуин, пробежал его глазами.

— Брита, — произнес он.

Этого имени в списке не было. С некоторым удивлением он обнаружил, что в нем значатся только взрослые, с которыми встречалась Шарлотта, и указаны их профессии — учитель танцев, психотерапевт, руководитель хора, учитель музыки. Сент-Джеймс нахмурился.

— Ну да, Брита. Я не знаю ее фамилии. По словам Лотти, это такая плутовка, что вам ее нетрудно будет найти, если захотите с ней поговорить. Они с Лотти все время замышляют какие-нибудь каверзы: то конфеты стащат, то надоедают пенсионерам, лезут в букмекерские конторы, куда им входить не положено, а то и проскользнут в кино без билета. Разве вы не знаете о Брите? Миссис Боуин вам не рассказывала?

Его руки зарылись глубже под мышки. В результате плечи еще больше ссутулились. В такой позе Дэмьен Чемберс, которому, должно быть, было не меньше тридцати, выглядел скорее сверстником Шарлотты, а не мужчиной, по возрасту годившимся ей в отцы.

— Во что она была одета, когда вышла от вас сегодня? — спросил Сент-Джеймс.

— Во что одета? В свою одежду, во что же еще? Она здесь ничего не снимала. Даже свою вязаную кофту.

Сент-Джеймс поймал устремленный на него нетерпеливый взгляд Хелен. Он показал Чемберсу фотографию, полученную от Ив Боуин.

— Да, — сказал учитель музыки, — именно так она и была всегда одета. Это ее школьная форма. Противный цвет, этот зеленый, правда? Выглядит плесенью. Он ей не очень-то нравился. А волосы у нее сейчас короче, чем на снимке. Она как раз подстриглась в прошлую субботу. Стрижка примерно как у «Биттлз» в молодости, вы меня понимаете, этакий голландский мальчик. Она как раз ворчала по этому поводу сегодня, что из-за этого стала похожа на мальчишку. И еще, что теперь, когда ее так обкорнали, ей нужно носить серьги и красить губы, чтобы было видно, что она девочка. Она сказала, что Сито — так она называет своего отчима, но, я думаю, вы уже в курсе, не так ли? Это от папасито — она ведь учит испанский. Так вот, Сито ей сказал, что серьги и губная помада больше не являются основными признаками для определения пола их владельцев. Хотя, я не думаю, что она на самом деле поняла, что он имел в виду. На прошлой неделе она стащила у матери губную помаду. И пришла на урок с накрашенными губами. Она была похожа на маленького клоуна, потому что, когда красилась, у нее не было с собой зеркала, и получилось криво-косо. Я тогда отправил ее наверх, в туалет, чтобы она полюбовалась на себя в зеркало, посмотрела бы, как себя разукрасила.

Он кашлянул в рукав, сунул кулак опять под мышку и начал постукивать ногой.

— Это, конечно, единственный раз, когда она поднималась наверх.

Чувствуя, как напряглась сидящая рядом на скамеечке Хелен, Сент-Джеймс продолжал наблюдать за учителем музыки, размышляя над возможными причинами его волнения, в том числе и над тем, кто или что заставило его метнуться наверх, когда они вошли.

— Эта девочка, Брита, она когда-нибудь приходила с Шарлоттой на уроки? — спросил он.

— Почти всегда.

— А сегодня?

— Да, во всяком случае Лотти сказала, что Брита пришла с ней.

— Сами вы ее не видели?

— Я ее в дом не впускаю. Она слишком отвлекала бы Лотти. — Обычно она остается ждать ее в пабе «Принц Альберт». Сидит там за столиками на тротуаре. Вы, должно быть, их видели — на Булстроуд-плейс, на углу.

— Там она и была сегодня?

— Лотти сказала, что она ждет, поэтому так торопилась уйти. А кроме, как там, ждать больше негде, — он задумался, втянув губы и прикусив их зубами. — Вы знаете, я бы не удивился, если бы узнал, что Брита как-то с этим связана. Я имею в виду, с этим побегом Лотти. Она ведь убежала из дома, не так ли? Вы сказали, что она пропала, но вы ведь не думаете, что здесь — как вы это называете — грязная игра. — Произнося последние два слова, он поморщился. Пристукивание ногой стало сильнее. — Извините, — сказал он. — Я что-то разнервничался.

— Да, — кивнула Хелен, — это заметно. Почему?

— Это выставляет меня в дурном свете, не так ли? Вся эта история с Лотти. Возможно, я последний, кто ее видел. Это выглядит как-то не очень красиво.

— Но мы пока не знаем, кто видел ее последним, — заметил Сент-Джеймс.

— И если это попадет в газеты… — Чемберс сильнее обхватил себя руками. — Я даю уроки музыки детям. Вряд ли моим занятиям пойдет на пользу, если станет известно, что одна из моих учениц исчезла сразу после урока. Я бы не хотел, чтобы так случилось. Я живу здесь тихо и спокойно и хотел бы, чтобы и дальше так было.

В этом есть здравый смысл, должен был согласиться Сент-Джеймс. Для Чемберса на карту сейчас была поставлена его возможность зарабатывать средства к существованию. И, несомненно, само их присутствие здесь, как и эти вопросы о Шарлотте, наглядно подтверждают, как легко он может все это потерять. Тем не менее его волнение по поводу их визита казалось чрезмерным.

Сент-Джеймс объяснил Чемберсу, что, кем бы ни оказался похититель Шарлотты — если предположить, что она была похищена, а не прячется сейчас у одной из своих подружек — он должен был хорошо знать ее маршрут из школы на урок музыки и оттуда — домой.

Чемберс согласился. Но ее школа находится в пяти минутах ходьбы от его дома и путь сюда может быть только один — тот, каким пришли Сент-Джеймс и Хелен, так что для изучения маршрута Лотти много времени похитителю не понадобилось бы, заключил он.

— Вы не заметили кого-нибудь, кто бы без дела слонялся здесь поблизости эти дни? — спросил Сент-Джеймс.

У Чемберса был такой вид, будто он готов сказать «да», лишь бы отвести подозрения от себя самого. Однако он ответил, что никого не видел. — Конечно же, — продолжал он с надеждой, — в квартале появлялись пешие полицейские — как их не заметить — забредали и случайные туристы — свернут не там и окажутся в Мерилбоуне вместо Риджент-парка. Но кроме них, да еще обычных прохожих — почтальонов, дворников и рабочих, собирающихся у паба «Принц Альберт» во время ленча, не было никого хоть сколько-нибудь подозрительного. Хотя, с другой стороны, не часто выходил из дома, так что вам, мистер Сент-Джеймс, было бы лучше поспрашивать еще и у соседей. Кто-нибудь ведь должен был что-то видеть, не так ли? Как может ребенок вот так просто пропасть, чтобы никто ничего не заметил? Если она действительно исчезла. Потому что она может находиться у Бриты. Это может быть очередной проделкой Бриты.

— Но это еще не все, мистер Чемберс, верно? — сказала Хелен тоном мягкого сочувствия. — Вы ведь хотите еще что-то нам сообщить?

Чемберс посмотрел на нее, перевел взгляд на Сент-Джеймса. Тот спросил:

— В доме есть еще кто-то, не так ли? Тот, к кому вы бегали наверх, чтобы что-то сказать, когда мы пришли.

Дэмьен Чемберс покраснел как помидор.

— Это не имеет к делу никакого отношения. Честно, — проговорил он.

Понизив голос, он рассказал, что ее зовут Рейчел, Рейчел Моунтбаттен. Она, конечно, не родственница ему — скрипачка из филармонии. Они знакомы уже давно — несколько месяцев. Сегодня поздно ужинали в ресторане. Потом он пригласил ее зайти выпить чашечку кофе, она, казалось, с радостью согласилась. И когда он предложил ей подняться наверх, в его комнату… Они первый раз были вот так, вместе. Он так ждал этого. И тут раздался их стук в дверь. А теперь вот — эта история.

— Дело в том, что Рейчел… она не совсем свободна, — объяснил Чемберс. — Когда вы постучали, она подумала, что это ее муж. Хотите, я позову ее? Но лучше не надо. Тогда, наверное, у нас с ней все будет кончено. Но если нужно, я схожу за ней. Только не думайте, — добавил он, — что я хочу использовать ее как алиби или там что-то подобное, если уж до этого дойдет. Я имею в виду, если в алиби окажется необходимость. Но ведь дело обстоит совсем не так, правда?

Но из-за Рейчел, продолжал он, ему хотелось бы оставаться в стороне от этого дела, как бы оно ни повернулось. Он понимает, что это звучит бессердечно, а ему вовсе не безразлична судьба девочки, но эти его отношения с Рейчел для него ужасно важны… Он надеется, что они его поймут.

По дороге к машине Хелен сказала:

— Все любопытнее и любопытнее, тебе не кажется? Что-то не так с матерью. Что-то не так с мистером Чемберсом. Может, нас используют?

— Для чего?

— Не знаю, — она скользнула в «эм-джи» и, подождав, пока он тоже сядет в машину и включит зажигание, продолжала: — Никто не ведет себя так, как можно было бы ожидать. Ив Боуин, чья дочь исчезла прямо с улицы, не хочет, чтобы к делу привлекалась полиция, хотя при ее положении в министерстве внутренних дел могли быть задействованы лучшие силы Скотланд-Ярда и при этом внешне все было бы тишь да гладь. Дэнис Лаксфорд, который, казалось бы, должен вцепиться в эту историю, ничего не собирается с ней делать. Дэмьен Чемберс с любовницей в верхней комнате — а я готова спорить, он не собирался ее нам показывать — боится, что его имя свяжут с исчезновением десятилетней девочки. Если это и в самом деле исчезновение. Потому что, может быть, и нет. Может быть, каждый из них знает, где сейчас Шарлотта. Может быть, именно поэтому Ив Боуин была так спокойна, а Дэмьен Чемберс так нервничал в то время, как можно было бы ожидать, что все будет как раз наоборот…

Сент-Джеймс вел машину по направлению к Уигмер-стрит. Ничего не ответив, он свернул к Гайд-парку.

— Тебе не хотелось браться за это дело, верно? — спросила Хелен.

— У меня нет опыта в этой области, Хелен. Я судебный эксперт, а не частный сыщик. Дайте мне отпечатки пальцев или пятна крови, и я смогу найти ответы на полдюжины вопросов. Но подобное дело не по мне.

— Но тогда почему? — она внимательно смотрела на него. Он чувствовал, как она со своей обычной проницательностью читает его мысли.

— Дебора, — произнес он. — Я пообещал ей, что поговорю с Ив Боуин, только и всего. Обещал, что постараюсь убедить ее обратиться в полицию.

— Это ты уже сделал, — заметила Хелен.

Они преодолели транспортную пробку у Марбл-арч и свернули на Парк-Лейн с ее цепочкой ярко освещенных отелей.

— Что же тогда дальше? — спросила Хелен.

— Мы можем пойти двумя путями. Или вести дело самим, пока Ив Боуин не сдастся, или передать его в Скотланд-Ярд, не дожидаясь ее согласия. — Оторвав взгляд от дороги, он посмотрел на Хелен. — Мне не нужно объяснять тебе, насколько прост был бы второй путь.

— Я должна подумать.

Как только Хелен закрыла за собой дверь парадного в доме, где была ее квартира, она сбросила с ног туфли.

— О, блаженство! — прошептала она, ощутив долгожданное освобождение от мучительного рабства в угоду божеству моды. Подхватив с пола туфли, она устало прошлепала босыми ногами по мраморному полу вестибюля и поднялась по ступенькам в свою квартиру — шесть комнат на втором этаже старинного, в позднем викторианском стиле здания. Окна ее гостиной выходили на прямоугольник зелени — Саут-Кенсингтонз-Онслоу-сквер. В окнах, как она успела заметить с улицы, горел свет. Поскольку таймер она не устанавливала и не включала свет перед тем, как поехать в лабораторию к Саймону сегодня утром, этот мерцающий сигнальным огнем через прозрачные занавески балконной двери свет подсказал ей, что у нее гость. И этим гостем мог быть только один человек.

Держа в руке ключ, она постояла в нерешительности перед дверью, взвешивая слова Саймона. Действительно, как просто было бы привлечь к делу Скотланд-Ярд, не сообщая об этом Ив Боуин и не имея на то ее согласия, особенно если учесть, что инспектор уголовной полиции этого ведомства сейчас ждет ее за этой тяжелой дубовой дверью.

Достаточно сказать одно слово Томми — и больше ничего не надо. Дальше он всем займется сам — позаботится, чтобы были приняты необходимые меры; там, где полиция сочтет нужным, будут установлены подслушивающие устройства; проведут проверку всех, кто хоть как-то связан с младшим министром, редактором «Сорс» и их дочерью; подвергнут скрупулезному анализу оба письма, завтра же утром целая армия констеблей из уголовной полиции высыпет на улицы в Мерилбоуне, опрашивая возможных свидетелей исчезновения девочки, прочесывая каждый дюйм квартала в поисках ключа к разгадке случившегося с Шарлоттой Боуин накануне. Описание девочки будет введено в главный полицейский компьютер. Делу будет придан статус первостепенной важности, и к операции подключат лучшие силы. Сам Томми, возможно, и не будет в этом задействован. Несомненно, дело передадут более влиятельным, чем он, лицам в Скотланд-Ярде. Как только он сообщит им, что похищена дочь Ив Боуин. Что, разумеется, означает, что Скотланд-Ярд приступит к расследованию в соответствии с заведенным порядком. А это, в свою очередь, означает, что средства массовой информации будут немедленно проинформированы.

Хелен, сдвинув брови, смотрела на лежащий в ладони ключ. Если бы она могла быть уверена, что этим будет заниматься Томми и только Томми… Но вряд ли она может быть в этом уверена, не так ли?

Распахнув дверь, она окликнула его по имени.

— Я здесь, Хелен, — отозвался он, и она пошла на звук его голоса в кухню.

Без галстука, в рубашке с закатанными по локоть рукавами и расстегнутым воротом, он дежурил у тостера. Рядом, на кухонном столе, стояла наготове открытая банка «Мармайта»[3]. В руке Томми держал пачку бумаг, читая одну из них, и свет кухонной лампы поблескивал на его светлых разлохмаченных волосах. Он взглянул на нее поверх очков, когда она вошла и швырнула туфли на пол.

— Ты так поздно, — сказал он, кладя бумаги на столик, а на них сверху — очки. — Я уже почти отчаялся тебя дождаться.

— Надеюсь, это не твой обед?

Плюхнув сумку с плеча на стол, она просмотрела дневную почту, вытащила письмо от своей сестры Айрис и подошла с ним к Томми. По своему обыкновению он запустил руки ей в волосы — его теплая ладонь легла ей сзади на шею — и поцеловал ее. Сначала в губы, потом в лоб, потом опять в губы. Она разорвала конверт, одновременно спрашивая:

— Ведь не обед, правда? — И когда он не ответил ей сразу, продолжила: — Томми, скажи мне, неужели это весь твой обед? Ты просто невозможный человек. Почему ты не ешь как следует?

Он прижался губами к ее виску.

— Я не замечаю, как летит время, — его голос звучал устало. — Почти весь день и часть вечера я провел с государственными обвинителями по делу Флемминга: дача показаний всеми сторонами, зачитывание обвинений, предъявления требований защитой, представление отчетов, организация пресс-конференции… Я просто забыл.

— Забыл поесть? О, Боже, ну как такое возможно? Ты что, не замечаешь, что проголодался?

— Людям свойственно забывать, Хелен.

— Г-мм. Мне — нет.

— Да, уж это мне доподлинно известно.

Подрумяненный ломтик хлеба выскочил со щелчком из тостера. Томми поймал его вилкой и намазал «Мармайтом». Облокотившись о кухонный стол, какое-то время он молча жевал, после чего воскликнул с искренним удивлением:

— Боже правый, какая гадость! И как только я мог это есть в Оксфорде?

— В двадцать лет вкусовые ощущения другие. Если бы у тебя была сейчас бутылка дешевого портвейна, ты бы почувствовал себя снова как в молодости.

Хелен развернула письмо.

— Что нового? — спросил он.

Она пробежала несколько строк глазами, потом пересказала ему:

— Пишет, сколько телят уже родилось на ранчо в этом году. Рада без памяти, что пережила еще одну зиму в Монтане. Отметки в школе у Джонатана могли бы быть и получше, и не думаю ли я, что его следует отправить в Англию учиться в школе-интернате. Ни в коем случае! Мамочка погостила отлично, но только благодаря присутствию Дафны, которая не давала им вцепиться друг другу в горло. Спрашивает, когда я их навещу. При этом, кажется, я могу и тебя взять с собой, потому что, как она пишет, «теперь эти ваши дела приобрели официальный статус». Спрашивает, когда наша свадьба, так как минимум три месяца перед этим ей придется сидеть на диете, прежде чем она сможет показаться в обществе.

Хелен сложила письмо и сунула его обратно в конверт. Она опустила неумеренные восторги своей сестры по поводу помолвки Хелен с Томасом Линли, восьмым графом Ашертоном, а также жирно подчеркнутые слова «наконец, наконец, наконец» с дюжиной восклицательных знаков и довольно неприличное замечание о том, как теперь изменится ее жизнь, по выражению Айрис, «с Линли на поводке».

— Вот и все, — закончила она.

— Я, вообще-то, имел в виду сегодняшний вечер, — прожевав, заметил Томми. — Что нового?

— Сегодняшний вечер? — Хелен хотела, чтобы ее слова звучали безразлично, но получилось, по ее же мнению, нечто среднее между наигранной беззаботностью и признанием вины.

Лицо Томми чуть заметно изменилось. Она старалась уверить себя, что это скорее смущение, чем подозрительность.

— Ты что-то сегодня заработалась, — заметил он. Его карие глаза внимательно смотрели на нее.

Чтобы спрятаться от их испытующего взгляда, Хелен пошла за чайником, потом возилась, наливая его водой и подключая шнур в розетку. Резко поставив его на стол, она смахнула рукой капли воды, выплеснувшиеся из носика, взяла жестяную коробочку с чаем и положила несколько ложек в заварной фарфоровый чайник.

— Кошмарный день, — вздохнула она, засыпая заварку. — Следы инструментов на металле. Я смотрела в микроскоп, пока круги не пошли перед глазами. Но ты же знаешь Саймона. Зачем заканчивать в восемь вечера, если можно еще поработать часа четыре, пока не упадешь от усталости? Хорошо еще, что мне удалось уломать его на два перерыва, чтобы поесть, но это только благодаря тому, что Дебора была дома. Он по отношению к еде такой же разгильдяй, как и ты. В чем дело, почему мои знакомые мужчины с таким отвращением относятся к еде?

Хелен чувствовала, как Томми следит за ней, пока она закрывает крышкой коробку с чаем и ставит ее обратно в буфет. Она поставила две чашки на блюдца, достала из ящика буфета две чайные ложки.

— Дебора сделала несколько отличных снимков, — рассказывала она. — Я даже хотела захватить с собой один, чтобы ты посмотрел, да забыла. Ну, неважно, возьму завтра.

— Завтра тоже работаете?

— Боюсь, у нас там еще куча дел. Может быть, на несколько дней. А что? У тебя были какие-то планы?

— Корнуолл. Я думал, когда с этим делом Флемминга будет покончено…

Ее сердце радостно забилось от перспективы поехать в Корнуолл — солнце, морской ветер и Томми, мысли которого не прикованы к работе.

— Это так замечательно, дорогой!

— Ты сможешь освободиться?

— Когда?

— Завтра вечером. Или послезавтра.

Хелен не представляла, как она сможет это сделать. Но она также не представляла, как сможет сказать об этом Томми. Ее работу у Саймона можно было в лучшем случае назвать работой по свободному графику. Даже когда время поджимало или нужно было срочно представить в суд результаты экспертизы, прочитать в университете лекцию или подготовить курс, Саймон был самым сговорчивым работодателем — если вообще его можно было назвать работодателем по отношению к Хелен. За последние несколько лет работать вместе в его лаборатории стало для них привычкой. И это никогда не оформлялось официально. Так что едва ли это прозвучит убедительно для Томми, если она заявит, что Саймон не пойдет навстречу ее желанию поехать в Корнуолл на несколько дней. При обычных обстоятельствах он бы и слова не сказал, и Томми это было отлично известно.

Конечно, обстоятельства, с которыми они столкнулись сейчас, не были обычными. Потому что при обычных обстоятельствах она бы не стояла посреди кухни с нетерпением ожидая, когда закипит вода, чтобы у нее появился еще один повод увильнуть от необходимости придумывать такой вариант правды, который не был бы явной ложью. Потому что мысль о необходимости лгать Томми была ей невыносима. Потому что она понимала, что он распознает ее ложь и будет гадать о причинах, побудивших ее к этому. Потому что у нее было прошлое, почти так же богатое событиями, как и его собственное, а когда любовники начинают хитрить — любовники, обладающие сложным прошлым, в котором, к сожалению, не нашлось места друг для друга — всегда есть опасность, что что-то из этого прошлого неожиданно проскользнет в их общее настоящее. Не так ли происходит сейчас? И не об этом ли сейчас думает Томми?

«О, Боже, — подумала Хелен. У нее закружилась голова. — Закипит этот чайник когда-нибудь?»

— Мне понадобится полдня, чтобы поработать с документами на право наследования, если мы когда-нибудь до них доберемся, — говорил тем временем Томми, — но после этого все время — наше. И ты могла бы провести эту половину дня с мамой, да?

Могла бы, конечно, могла бы. Она не виделась с леди Ашертон — как бы сказала Айрис — с тех пор, как их «дела с Томми, наконец, приобрели официальный статус». Правда, они разговаривали по телефону. И обе согласились, что следует многое обсудить относительно будущего. Представлялся удобный случай это сделать. Мешало только одно — она не могла уехать. Во всяком случае завтра, а скорее всего, и послезавтра — тоже.

Что ж, пришел момент сказать Томми правду: «Мы тут расследуем одно дельце, дорогой, — Саймон и я. Что за дельце, спрашиваешь? Да ничего особенного, так, пустяки. Не о чем особенно беспокоиться. Правда».

И получится еще одна ложь. Ложь, помноженная на ложь — ужасающая путаница.

Хелен с надеждой посмотрела на чайник. Как бы в ответ на ее мольбу он начал пыхтеть. Наконец чайник выключился, и она бросилась заваривать чай.

А Томми все говорил:

— …и видимо, они решили нагрянуть в Корнуолл и отпраздновать там. Я думаю, это идея тети Аугусты. Она на все готова ради праздника.

— Тетя Аугуста? — переспросила Хелен. — О чем это ты, Томми? — и только теперь сообразила, что, пока она обдумывала, как бы получше ему соврать, он разглагольствовал об их помолвке. — Извини, дорогой, — сказала она. — Я немного отключилась — как раз думала о твоей маме, — она налила в заварочный чайник кипятку, энергично его встряхнула, пошла к холодильнику и долго там копалась в поисках молока.

Томми молча наблюдал, как она ставит фарфоровый чайники все, что нужно для чая, на деревянный поднос.

— Давай приземлимся в гостиной. К сожалению, дорогой, у меня кончился «Лэпсэнг Соучонг», придется тебе довольствоваться «Эрл Греем». — Она подхватила поднос, и тут он не выдержал:

— Что происходит, Хелен?

«Черт!» — подумала она, а вслух произнесла:

— А что, собственно, происходит?

— Не надо, — сказал он. — Я ведь не идиот. Что у тебя на душе?

Хелен вздохнула, решив прибегнуть к варианту полуправды.

— Нервы. Извини, — а про себя подумала: «Не давай ему возможности задавать вопросы». И, чтобы опередить его, быстро проговорила: — Наши отношения теперь стали другими. Наконец, все определено. И невольно думаешь, как все сложится.

— У тебя, кажется, душа в пятки уходит при мысли о предстоящей свадьбе?

— Душа в пятки? Вовсе нет, — улыбнулась она. — Но пятки у меня и без того болят. Не знаю, о чем я думала, покупая эти туфли. Травянисто-зеленые, в точности под цвет костюма, но такие несусветные мучения… Часам к двум я уже могла совершенно четко себе представить, что должны испытывать нижние конечности распятого на кресте. Иди-ка лучше, разотри эти мои бедные конечности. И расскажи, как у тебя прошел день.

Судя по тому, как Томми смотрел на нее, он на эту удочку не клюнул. Он сверлил ее своим взглядом инспектора уголовной полиции, и она поняла, что не сможет выйти сухой из воды. Хелен быстро повернулась и пошла в гостиную. Наливая чай, она спросила:

— Ну, как это дело Флемминга? Близко к завершению? — имея в виду расследование, отнимавшее у него так много времени последние недели.

Он не торопился присоединиться к ней. А, войдя, наконец, в гостиную, направился не к дивану, где на столике его ждал чай, а к торшеру. Включив торшер, он проделал то же самое с настольной лампой у кресла. Он зажигал и зажигал лампы, пока не исчезла последняя тень.

После этого он подошел к ней, но сел не рядом, а в кресло напротив, так, чтобы быть лицом к лицу. Она взяла свою чашку и начала пить чай.

Хелен знала, он будет добиваться от нее правды. Скажет: «Что же это на самом деле происходит, Хелен? И, пожалуйста, не пытайся мне лгать, потому что я всегда могу распознать ложь, мне ведь много лет приходилось общаться с лжецами самой высокой квалификации, и я бы хотел верить, что женщина, на которой я женюсь, не принадлежит к их числу, так что, если не возражаешь, может быть, прямо сейчас проясним ситуацию, потому что я уже начинаю иначе смотреть на тебя и на наши отношения, и пока мои сомнения существуют, наши дальнейшие отношения мне кажутся невозможными».

Но сказал он нечто совершенно другое. Хелен взглянула на него: ладони слегка зажаты между колен, лицо серьезно, а голос… В самом деле, его голос звучал нерешительно?

— Хелен, я знаю, что иногда слишком тороплю события. И мое единственное оправдание в том, что, когда речь идет о нас, я всегда спешу. Будто мне все время кажется, что нам не хватит времени и мы должны торопиться. Сегодня, сейчас, немедленно. Я всегда это чувствую, когда дело касается тебя.

Она поставила чашку на стол.

— Торопишь события? Не понимаю.

— Мне, вероятно, следовало позвонить тебе заранее, сказать, что я приеду. А я об этом не подумал, — он опустил глаза, разглядывая свои руки. Кажется, ему хотелось перевести разговор в более легкую тональность. — Послушай, нет ничего страшного, если ты сегодня предпочла бы… — Томми поднял голову, сделал глубокий вдох, потом резко выдохнул. — Проклятье! — вырвалось у него, — Хелен, может быть, сегодня вечером тебе хотелось бы остаться одной?

Она смотрела на него и чувствовала, как нежность теплыми потоками охватывает ее. В этом ощущении было нечто сходное с погружением в зыбучий песок, и хотя ее природа требовала немедленных действий, чтобы освободиться, сердце говорило ей, что она не в силах этого сделать. Хелен была практически неуязвима для неотразимых достоинств Томми, за которые другие называли его завидным женихом. Она не теряла голову от его внешней привлекательности, ее не интересовало его богатство. Страстность натуры временами начинала раздражать. Пылкость чувств льстила, но Хелен слишком хорошо знала, скольким другим женщинам довелось испытать ее на себе, чтобы придавать этому большое значение. Его ум, бесспорно, импонировал ей, но многие ее знакомые были столь же умны, столь же напористы и талантливы, как и Томми. И только перед одним его качеством Хелен не могла устоять. В мире решительных мужчин с пресловутой «жесткой верхней губой» она таяла как воск от проявления мужской незащищенности.

Встав с дивана, она подошла к нему, присела у его ног и заглянула в глаза.

— Остаться одной? — тихо проговорила она. — Меньше всего мне бы хотелось сегодня остаться одной.

* * *

На этот раз она проснулась от света. Он так ярко бил ей в глаза, что Шарлотта подумала, уж не святая ли Троица одаривает ее своей благодатью. Она вспомнила, как сестра Агнетис объясняла им, что такое святая Троица на уроке закона Божия в школе святой Бернадетты — рисовала треугольник, надписывала в каждом углу Бог отец, Бог сын и Бог Дух святой, а потом своим особенным золотисто-желтым мелом рисовала солнечные лучи, исходящие от треугольника. Только надо понимать, что это не лучи, объясняла сестра Агнетис, а Благодать Божия. И чтобы попасть на небеса, нужно точно знать, что такое Благодать Божия.

Лотти заморгала, не в силах вынести это белое свечение. Да, конечно же, это святая Троица, потому что она плавает и поворачивается в воздухе совсем как Бог, решила она. Из темноты вдруг раздался голос, совсем как Бог говорил с Моисеем из горящего куста:

— Вот тут кое-что есть. Поешь.

Сияние стало не таким ярким. Протянулась чья-то рука. Жестяная миска звякнула рядом с головой Лотти. Потом сам свет снизился до ее уровня и зашипел как воздух, выходящий из проколотой шины. Свет стукнулся об пол. Она сжалась от этого огня. Теперь, с некоторого расстояния она могла различить, что сверху огонь прикрыт шляпкой и держится на подставке. «Фонарь», — поняла она. А вовсе не Троица. И это означает, что она все еще жива.

Какая-то фигура, одетая в черное, с искаженными как в кривом зеркале очертаниями появилась в освещенном пятне.

— Где мои очки? — произнесла пересохшим ртом Лотти. — У меня пропали очки. Мне нужны очки. Я без них ничего не вижу.

— В темноте они не нужны, — ответил голос.

— Я не в темноте. Вы принесли свет. Поэтому отдайте мне очки, они мне нужны. Если не отдадите, я все про вас скажу. Вот увидите.

— Тебе вернут твои очки, когда будет нужно.

Послышался легкий стук, как будто он что-то поставил на пол. Высокое и цилиндрическое. Красное. «Термос», — подумала Лотти. Он снял крышку и налил в миску какую-то жидкость. Ароматную. Горячую. У Лотти заурчало в животе.

— Где моя мама? — требовательно спросила она. — Вы сказали — в правительственном убежище. Сказали, что везете меня к ней. Да, сказали! Но это никакое не убежище. Так где же она? Где?

— Угомонись.

— Я буду орать, если захочу. Мама! Мама! Мамочка! — она попыталась встать на ноги.

Быстро протянулась рука и зажала ей рот; в щеки, как тигровые когти, вцепились пальцы. Рука бросила ее на пол. Она упала на колени и острый край чего-то, похожего на камень, впился ей в ногу.

— Мамочка! — закричала она, когда рука отпустила ее. — Ма… — рука заставила ее замолчать, окунув ее голову в суп. Суп был горячий. Он обжигал. Она изо всех сил зажмурила глаза, закашлялась. Ее ноги дергались, ногти царапали его руки.

— Ну что, Лотти, теперь ты успокоилась? — проговорил он ей в ухо.

Она кивнула. Он поднял ее голову от миски. Капли супа стекали с ее лица на школьную форму. Все также кашляя, она вытерла лицо рукавом вязаной кофты.

Как бы ни называлось то, куда он ее привез, здесь было холодно. Откуда-то сильно дуло, но когда она попыталась оглядеться, оказалось, что ничего не видно кроме сияющего круга от фонаря. Даже этого человека она не видела целиком, а только его ботинок, согнутое колено и руки. Она отпрянула от них в сторону. Руки потянулись к термосу и долили супа в миску.

— Даже если будешь кричать, никто не услышит.

— Тогда почему вы меня остановили?

— Потому что я не люблю визжащих девчонок, — носком туфли он пододвинул к ней миску.

— Мне надо в туалет.

— Потом. Сначала ешь.

— Это что, яд?

— Ага. Очень ты мне нужна мертвая. Ешь.

Она огляделась.

— Но у меня нет ложки.

— Секунду назад ты обошлась без ложки. Ну-ка ешь, быстро.

Он отошел подальше от света. Лотти услышала, как он чиркнул спичкой, и увидела огонек. Он склонился над ним, и, когда опять повернулся к ней, она увидела горящий красноватым светлячком кончик его сигареты.

— Где моя мама? — повторила она, поднимая миску. Это был овощной суп, такой, как делала миссис Мэгваер. Лотти почувствовала, что проголодалась как никогда в жизни. Она глотала суп, пальцами запихивала овощи в рот. — Где моя мама? — опять спросила она.

— Ешь.

Она продолжала наблюдать за ним, поднося ко рту миску. Он был всего лишь тенью, а без очков казался ей к тому же довольно размытой тенью.

— Чего уставилась? Не можешь, что ли, смотреть куда-нибудь еще?

Она опустила глаза. И в самом деле, без толку пытаться его разглядеть. Единственное, что удается различить, это расплывчатый силуэт человека — голова, плечи, две руки, две ноги. Он предусмотрительно держался подальше от света.

И тут она поняла, что ее похитили. Она вздрогнула, вздрогнула так сильно, что суп выплеснулся из миски. Он потек по ее рукам на передник школьной формы. «Что бывает, когда людей похищают?» — начала думать она. Попыталась вспомнить. Обычно это делают из-за денег, не так ли? И прячут где-нибудь до тех пор, пока кто-нибудь не заплатит. Правда, у мамы денег не очень много. Но вот у Сито есть.

— Вы хотите, чтобы мой папа заплатил за меня?

Он хмыкнул.

— То, чего я хочу от твоего папы, к деньгам отношения не имеет.

— Но вы ведь меня похитили, разве нет? Потому что это никакое не убежище, и мамы здесь, конечно, нет. А если это не убежище и мамы здесь нет, значит вы меня украли из-за денег, да? Из-за чего же еще?

Она помнила, как сестра Агнетис ковыляла туда-сюда по классу, рассказывая им историю святой Марии Горетти, которую тоже украли. Разве не так началась та ужасная история? Кто-то похитил ее, кто-то, кому нужно было осквернить ее горячо любимый храм Святого Духа. Лотти осторожно поставила миску на пол. Руки были липкими от пролитого супа, и она вытерла их о форменный передник. Она точно не помнила, как именно был осквернен драгоценный храм Святого Духа, но если это имело отношение к поеданию овощного супа, предложенного незнакомцем, тогда, она знала, ей нужно отказаться.

— Я уже наелась, — сказала она и, вспомнив, добавила, — большое спасибо.

— Ешь все.

— Я больше не хочу.

— А я сказал, ешь все, до последней капли. Поняла? — он подошел и вылил остатки из термоса в миску.

Маленькие желтые бисеринки разбежались по поверхности супа. Они двигались друг к другу, образуя круг, похожий на ожерелье феи.

— Или ты хочешь, чтобы я тебе в этом помог?

Лотти не очень понравился его голос. Она знала, что он имеет в виду. Он опять окунет ее лицом в миску и будет держать так, пока она не захлебнется или не начнет есть. Захлебываться не хотелось, поэтому она взяла с пола миску. Господь простит ее, если она съест этот суп, не правда ли?

Закончив, она поставила миску на пол.

— Мне нужно в туалет, — проговорила она.

Он со стуком поставил что-то в освещенный фонарем круг. Это была еще одна миска, но глубокая и широкая с нарисованным веночком из маргариток и отогнутыми наружу краями, похожими на рот осьминога. Она смущенно смотрела на эту штуковину.

— Я больше не хочу супа, я съела все, что вы мне дали. Мне нужно в туалет.

— Делай, — сказал он. — Разве ты не знаешь, что это такое?

Она поняла, что он хочет сказать, что она должна сделать в эту миску, и сделать у него на глазах. То есть она должна перед ним спустить свои штанишки, присесть на корточки и писать, а он будет смотреть и слушать. Как миссис Мэгваер дома, встанет, бывало, за дверью туалета и кричит: «Ну как, голубушка, твой животик сработал?»

— Я так не могу, — сказала она. — Перед вами.

— Не можешь — не надо, — сказал он и убрал большую миску. В мгновение ока были также убраны маленькая миска, термос и фонарь. Стало темно. Что-то со свистом пролетело мимо и шлепнулось на пол рядом с ней. Она вскрикнула и отскочила. Над головой пронесся холодный поток воздуха, как будто пролетели призраки, вышедшие из могилы. Потом что-то лязгнуло, что-то скрипнуло, и она поняла, что осталась одна.

Она похлопала ладонью по полу там, где раздался звук упавшего «чего-то». Пальцы нащупали одеяло. Оно было колючее и пахло затхлостью, но она схватила его и прижала к себе, стараясь не думать, что может означать выдача одеяла для ее пребывания в этой темноте.

— Но я же хочу в туалет, — захныкала она и снова почувствовала ком в горле, и стало тесно в груди. «Нет, нет, — подумала она. — Я не должна, не должна реветь! Мне надо сходить в туалет».

Она опустилась на пол. Губы ее дрожали, глаза переполнились слезами. Она прижала ладонь к губам и с силой зажмурила глаза. Сделав глотательное движение, она попыталась отправить ком, застрявший в горле, обратно в желудок.

«Думай о хорошем», — сказала бы сейчас мама.

И она стала думать о Брите. Даже произнесла вслух ее имя. Только шепотом: «Брита. Моя самая, самая лучшая подруга Брита».

Потому что самое хорошее, о чем она могла подумать, была Брита. Как они вместе играли, проказничали, рассказывали всякие истории.

Она постаралась представить Бриту на своем месте. Что бы она сделала? Если бы оказалась сейчас здесь, в этой темноте?

«Сначала пописала бы, — подумала Лотти. — Да, Брита бы пописала. Она бы сказала: «Вы упрятали меня в эту темную дыру, мистер, но вы не сможете заставить меня плясать под вашу дудку». Поэтому я сейчас пописаю. Да, прямо здесь и прямо сейчас. И не в какую-то там миску, а прямо на пол».

Пол. «Брита бы сразу поняла, что это не гроб, — подумала Лотти, — потому что в гробу не бывает пола, а здесь пол все-таки есть. Такой твердый пол, как каменный. Только…»

Лотти вспомнила: это такой же пол, по какому он тащил ее тогда, точно такой же, и она ободрала себе коленку. Уж конечно, окажись на ее месте Брита, это было бы первое, что бы Брита сделала, если бы проснулась в этой темноте — попыталась бы разузнать, где находится. Она бы ни за что не стала просто валяться здесь и хныкать, как маленькая.

Лотти шмыгнула носом и принялась на ощупь обследовать пол. На нем были небольшие бороздки, должно быть поэтому она и ободрала коленку. Она провела пальцем по бороздкам — они образовывали прямоугольники. Рядом с первым был второй такой же, за ним еще.

— Кирпичи, — прошептала она. Брита могла бы ею гордиться.

Лотти начала думать о том, как этот кирпичный пол может помочь ей узнать, где она находится. Она понимала, что если будет двигаться слишком активно, то может удариться. Может споткнуться, упасть. Может полететь вниз головой в какой-нибудь колодец. Может…

«Колодец в темной комнате? — спросила бы Брита. — Нет, Лотти, это вряд ли».

Поэтому она и ползла на четвереньках, ощупывая пол руками, пока ее пальцы не наткнулись на что-то деревянное. Дерево было шершавым и утыканным холодными на ощупь шляпками гвоздей. Она ощупала его края и углы, провела руками по сторонам до верха. «Ящик, — решила она. — И не один. Их здесь несколько». Она обследовала их все, дюйм за дюймом.

Потом ее пальцы ощутили другую поверхность, она вертикально поднималась вверх от пола, была гладкой и округлой, и когда Лотти ткнула непонятный предмет кулаком, он сдвинулся с места с каким-то знакомым звуком. Этот звук напомнил ей о песке, соленых волнах и о веселых играх на морском берегу.

— Пластмассовое ведро, — с гордостью в голосе произнесла Лотти. Даже Брита не смогла бы сообразить так быстро.

Услышав, как что-то хлюпнуло внутри, она наклонилась и принюхалась — ничем не пахло. Тогда она макнула пальцы в жидкость и поднесла ко рту.

— Вода, — сказала она. — Ведро с водой.

И сразу поняла, что бы сейчас сделала Брита. Она бы сказала: «Слушай, Лотти, мне надо по-маленькому» — и помочилась бы в ведро.

Так Лотти и сделала. Сначала, наклонив ведро, она вылила из него воду, спустила штанишки и присела на край. Горячая струя брызнула из нее. Она, удерживаясь на краю ведра, положила голову на колени. Одна коленка, та, что она ободрала о кирпич, саднила. Лотти лизнула ссадину и ощутила вкус крови. Вдруг она почувствовала усталость. И страшное одиночество. Все мысли о Брите исчезли как лопнувшие мыльные пузыри.

— Я хочу к маме, — прошептала Лотти.

Но даже и теперь она точно знала, что сказала бы на это Брита: «А ты думаешь, мама не хочет, чтобы ты была с ней?»

Глава 5

Сент-Джеймс высадил Хелен и Дебору на Хай-стрит в Мерилбоуне перед магазином «Пампкин Гроусери», где пожилая дама с нетерпеливым фокстерьером на поводке придирчиво перебирала корзиночки с клубникой. Имея при себе фотографию Шарлотты Боуин Хелен и Дебора должны были обойти улицы вблизи начальной школы святой Бернадетты на Блэндфорд-стрит, крошечного домика Дэмьена Чемберса на Кросс-Киз-Клоуз и Девоншир-плейс-Мьюз у начала главной улицы. Перед ними стояли две задачи: найти кого-нибудь, кто мог видеть Шарлотту накануне днем, и составить план всех возможных маршрутов девочки от школы к Чемберсу и от него к своему дому. Их задачи касались Шарлотты. Задачей Сент-Джеймса было найти подругу Шарлотты, Бриту.

Накануне вечером, спустя много времени после того, как Сент-Джеймс подвез Хелен к ее дому, они с Деборой вернулись к себе, и она пошла спать, а он еще долго беспокойно бродил по комнатам. Остановившись в кабинете, он взял с полки почти наугад пару книг, налил себе рюмку бренди и попытался отвлечься. Потом пошел на кухню, приготовил себе чашку «Овэлтайна»[4], но пить не стал, минут десять побросал теннисный мячик с лестницы о заднюю дверь — к неописуемому собачьему восторгу Пича. Затем поднялся в спальню и какое-то время смотрел на спящую жену. И, наконец, добрался до своей лаборатории. На рабочем столе все еще лежали фотографии Деборы — так, как она разложила их раньше, и при включенном верхнем освещении он внимательно рассмотрел изображения девочки из Вест-Индии с английским флагом в руках. Ей было не больше десяти лет, решил он. Ровесница Шарлотты.

Сент-Джеймс отнес снимки в фотолабораторию Деборы, взял пластиковую обложку с записками, полученными Ив Боуин и Дэнисом Лаксфордом. Рядом положил написанный печатными буквами перечень, который составила для него Ив Боуин. Включив три мощные лампы, он вооружился лупой и принялся за изучение обеих записок и перечня.

Сначала он сконцентрировал свое внимание на сходстве. Поскольку повторяющихся слов в записках не было, ему пришлось обратиться к общим буквам. F, удвоенное t, w в начале слова и самая надежная буква при сличении почерка и дешифровке — буква е.

Перекладинка буквы f в записке для Лаксфорда полностью совпадала с перекладинкой f в записке для Боуин: в обоих случаях она как бы примыкала к последующей букве. Таким же образом были перечеркнуты удвоенные t в слове Шарлотта и Лотти. Буква в обоих письмах стояла совершенно отдельно, с закруглением внизу, и ничем не соединялась со следующей буквой. С другой стороны, нижнее закругление в е всегда соединялось с последующей буквой, в то время как верхнее закругление стояло отдельно и никогда не соединялось с предыдущей буквой. В целом шрифт обеих записок можно было определить как нечто среднее между печатными буквами и рукописными. Даже при поверхностном взгляде неспециалиста было очевидно, что обе записки написаны одной рукой.

Сент-Джеймс взял перечень, составленный Ив Боуин, и принялся выискивать едва заметные элементы сходства, которые даже при попытке изменить почерк скрыть было бы невозможно. Почерк — это подсознательное действие, и если специально не обращать внимание на каждое движение ручки или карандаша, человек, стремящийся изменить почерк, обречен сделать какие-то ошибки. Вот такие ошибки он и выискивал: особая петля в букве l, с какой точки начинается написание а или о, характер закругления в r точка его начала, сходство в удалении слов друг от друга, как отрывается ручка от бумаги в конце слова перед тем, как начать следующее.

Сент-Джеймс просмотрел отдельные буквы через лупу. Проверил каждое слово, измерил расстояние между словами, ширину и высоту букв. Все это он проделал с обеими записками и перечнем Ив Боуин. Результаты были теми же. Обе записки написаны одной рукой, но не рукой Ив Боуин.

Сент-Джеймс выпрямился, обдумывая, какие логические выводы из этого сравнительного анализа образцов почерка ему следует сделать. Если Ив Боуин говорила правду о том, что кроме нее только Дэнис Лаксфорд знал, кто отец Шарлотты, то следующим закономерным шагом было бы изучение почерка Лаксфорда. Однако путешествие по этому лабиринту каллиграфии до самого конца стало бы, вероятно, пустой тратой времени. Потому что, если Дэнис Лаксфорд действительно причастен к исчезновению Шарлотты, то при его журналистском опыте и знании методов работы полиции он вряд ли мог быть настолько глуп, чтобы писать своей рукой записки, извещающие о похищении.

Именно это и показалось Сент-Джеймсу странным, именно это вызвало его беспокойство — почему вообще эти записки были написаны от руки, а не были отпечатаны на машинке или составлены из букв, вырезанных из газеты или журнала. Это могло иметь одно из двух объяснений: или похититель уверен, что его не поймают, или же он уверен, что его не накажут, даже если правда о похищении раскроется.

В любом случае, кем бы ни был похититель Шарлотты, он отлично знал, каким путем обычно ходит девочка или предварительно узнал о нем, потратив значительное время на его изучение. В первом случае к делу должен быть причастен член семьи, хотя, возможно, и не непосредственно. Во втором случае существует большая вероятность, что похититель Шарлотты сначала выслеживал ее. При этом он наверняка должен был привлечь чье-то внимание и, прежде всего, внимание самой Шарлотты. Или ее подруги Бриты. Именно в связи с этим Сент-Джеймс отправился к Девоншир-плейс-Мьюз после того, как высадил свою жену и Хелен Клайд на Хай-стрит в Мерилбоуне.

Из-за закрытой двери дома Ив Боуин доносились звуки хора а капелла. Мощные мужские голоса выводили духовные песнопения, какие обычно можно услышать в соборах или монастырях. Когда Сент-Джеймс нажал на кнопку звонка, пение мгновенно смолкло. Через секунду послышался звук отпираемого замка, и дверь отворилась.

Сент-Джеймс ожидал увидеть Ив Боуин или ее мужа. Но перед ним стояла краснолицая женщина с фигурой, напоминавшей грушу. На ней был толстый оранжевый свитер и малиновые рейтузы с вытянутыми коленками.

— Нет-нет, никаких пожертвований, никаких чтений Книги Мормона, никаких свидетелей Иеговы, — выпалила она с таким выговором, будто всего на прошлой неделе приехала из ирландской глубинки.

Вспомнив описание, сделанное госпожой членом парламента, Сент-Джеймс понял, что это никто иной, как экономка миссис Мэгваер. Прежде чем она успела закрыть дверь, он представился и спросил дома ли Ив Боуин.

Тон миссис Мэгваер тотчас же изменился от раздраженного до спокойно-настойчивого.

— Вы тот джентельмен, который занимается делом Шарли?

Сент-Джеймс подтвердил. Экономка быстро отступила от двери, пропуская его в дом. Она провела его в гостиную, где из аудиоплейера со значительно уменьшенной громкостью лились звуки мрачно-торжественного Санктуса[5]. Рядом на журнальном столике был сооружен импровизированный алтарь. Две зажженные свечи трепетали по обе стороны распятия, за ними с одной стороны стояла статуя Девы Марии, простирающей вперед местами отбитые руки, а с другой — бородатый святой в зеленой шали, наброшенной на шафранового цвета одежды. Увидев этот алтарь, Сент-Джеймс обернулся к миссис Мэгваер и только теперь заметил, что в ее правой руке зажаты четки.

— Я сегодня исполняю обряды всех таинств, — угрюмо проговорила миссис Мэгваер, кивнув в сторону алтаря. — Радостное, скорбное и восславляющее — все три сразу. И я не поднимусь с колен, пока не сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть Шарли домой. Я молю об этом святого Иуду и Пресвятую Богородицу. Кто-нибудь из них позаботится о нашей Шарли.

То, что она уже поднялась с колен, хотя только что клялась не делать этого, миссис Мэгваер не смущало. Она подошла к плейеру и ткнула пальцем кнопку. Песнопения смолкли.

— Если уж у меня нет возможности пойти в церковь, я могу устроить ее здесь, у себя. Господь поймет меня. — Она поцеловала распятие на четках и с благоговением положила их к обутым в сандалии ногам святого Иуды, при этом позаботилась, чтобы ни одна бусинка не соприкасалась с другой и чтобы распятие лежало изображением вверх.

— Ее нет дома, — сказала она Сент-Джеймсу.

— Миссис Боуин нет дома?

— И мистера Алекса тоже.

— Они отправились искать Шарлотту?

Миссис Мэгваер опять притронулась своими толстыми пальцами к распятию. По ее лицу было видно, что она мысленно перебирает множество вариантов ответа в поисках наиболее приемлемого. Но, видимо, так и не найдя его, она, наконец, произнесла:

— Нет.

— Тогда где же они?

— Он поехал в какой-то из своих ресторанов. А она — в палате общин. Он хотел было остаться дома, но она сказала, все должно выглядеть, по возможности, как обычно. Поэтому-то я здесь, а не на коленях в церкви святого Луки, творя молитвы перед святым алтарем, как бы мне хотелось.

Она, очевидно, предвидела удивление Сент-Джеймса такой деловито-обыденной реакции родителей на исчезновение Шарлотты, потому что быстро добавила:

— Не думайте, молодой человек, что они такие уж бездушные. Вовсе нет. Миссис Ив позвонила мне сегодня ночью, в четверть второго. Я, конечно, больше не спала, а уж она, помоги ей Господь, даже и не пыталась заснуть. Я тоже глаз не сомкнула с вечера до утра. Она мне сказала, что вы будете разбираться с этим кошмаром с Шарли, и пока вы с этим разбираетесь, мы все — мистер Алекс, она сама и я — должны оставаться спокойными и заниматься каждый своим делом. Ради самой Шарли. Поэтому я здесь. А она — там, благослови ее Господь, на своей работе, пытается делать вид, что ее ничто в мире не волнует, кроме как провести еще один закон по ИРА[6].

Это сообщение вызвало живой интерес Сент-Джеймса.

— Миссис Боуин занимается разработкой законов по ИРА?

— Давно, с самого начала. Как только стала работать в министерстве внутренних дел два года назад, так и ушла по уши в этот антитерроризм, во всякое там запрещение владения Семтексом[7] да увеличение тюремного срока для ИРА. Будто нельзя найти этому решение попроще, а не болтать попусту в палате общин.

Сент-Джеймс понял, что здесь есть над чем поразмыслить — законодательство по ИРА — не шутка. Член парламента с четкой политической позицией не может, да, скорее всего, и не захочет скрывать свои взгляды по острым вопросам. Это и плюс к тому присутствие в ее доме ирландки, связанной хотя бы и косвенно с ее повседневной жизнью и жизнью ее ребенка, было достаточной причиной, чтобы усомниться, что Брита сможет помочь им в поисках Шарлотты.

— Если вы хотите поговорить, тогда лучше я в это время буду заниматься своим делом, — миссис Мэгваер жестом указала в том направлении, куда накануне вечером, выйдя из гостиной, прошествовал Алекс Стоун. — Может, за обычной работой мне станет легче, — и она повела его через столовую в суперсовременную кухню.

На одном из рабочих столов стояла открытая шкатулка из красного дерева со столовым серебром. Рядом располагалась невысокая склянка с чистящим средством и кучка потемневших тряпок.

— Все, как обычно по четвергам, — сказала миссис Мэгваер. — Не знаю, как миссис Ив удается держаться, но если уж она держится, так и я должна.

Открыв пузырек с чистящим средством, она положила крышечку на гранитную поверхность стола. Уголки ее рта опустились. Она плеснула зеленой жидкостью на тряпку и тихо произнесла:

— Ребенок ведь, совсем ребенок еще. Господи милосердный, помоги нам!

Сент-Джеймс сел возле стойки, являвшейся продолжением плиты. Он наблюдал, как миссис Мэгваер неистово трет тряпочкой большую салатную ложку.

— Когда вы в последний раз видели Шарлотту? — спросил он.

— Вчера утром. Отвела ее в школу, как обычно.

— Вы всегда ее отводите?

— Нет, только когда мистер Алекс не может. Но я бы не сказала, что отвожу ее или иду с ней — я иду за ней. Просто, чтобы убедиться, что она дойдет до школы, а не свернет куда не надо.

— В прошлом с ней такое бывало?

— Случалось. Ей не нравится школа святой Бернадетты. Она бы лучше пошла в государственную школу, но миссис Ив и слышать об этом не хочет.

— Миссис Боуин католичка?

— Миссис Ив всегда исполняла свой христианский долг, но она не католичка. По воскресеньям она всегда ходит в церковь святого Мерилбоуна.

— В таком случае странно, что она выбрала для своей дочери католическую школу.

— Она считает, что Шарли нужна дисциплина. А где же еще найдешь дисциплину, как не в католической школе.

— А вы что об этом думаете?

Прищурившись, миссис Мэгваер смотрела на ложку. Потом потерла ее выпуклую часть большим пальцем.

— Что я думаю?

— Шарлотте нужна дисциплина?

— Если ребенка воспитывать в строгости, какая ему еще нужна дисциплина, мистер Сент-Джеймс? Разве не так было с моими пятью детьми? Разве не так было с моими братьями и сестрами? Нас было восемнадцать душ в трех комнатах в Кантри-Керри. И нас не надо было шлепать по заднице, чтобы мы не свернули на кривую дорожку. Но времена изменились, и я не стану швырять камнями в честную благородную женщину за то, что она уступила своей человеческой слабости и родила этого ребенка. Господь прощает нам грехи наши, и он уже давно ее простил. Кроме того, что-то дается женщине от природы, а что-то — нет.

— Что именно?

Миссис Мэгваер с утроенным вниманием полировала ложку. Она провела коротко подстриженным ногтем большого пальца вдоль ручки ложки.

— Миссис Ив делает все, что может, — сказала она. — Делает все, что считает правильным. И всегда делала.

— Вы давно у нее работаете?

— С тех пор, как Шарли исполнилось полтора месяца. И такая она была малышкой крикунья, будто Господь послал ее на землю специально, чтобы испытывать материнское терпение. Она так и скандалила до тех пор, пока не научилась говорить.

— А как ваше терпение?

— Я пятерых одна вырастила — тут научишься терпению. Так что капризы Шарли мне были не в новинку.

Эмоции этой женщины казались вполне искренними, но Сент-Джеймс знал, что его дело — изучать улики, а не давать оценки свидетелям и возможным подозреваемым. Он вернул миссис Мэгваер к прежней теме, попросив вспомнить, не встретился ли им по пути кто-нибудь, наблюдавший за Шарлоттой, кто-то, показавшийся ей странным.

Прежде чем ответить, она какое-то время смотрела на шкатулку с серебром. Нет, она никого подозрительного не заметила, наконец сказала она. Но они шли по главной улице, а там всегда люди ходят туда-сюда, так ведь? Разносчики, велосипедисты, служащие спешат на работу, торговцы открывают свои лавки, кто бежит по утрам для здоровья, кто торопится на автобус или на метро. Она не заметила. Она об этом не думала, не старалась замечать. Она следила за Шарли и убедилась, что девочка дошла до школы. А еще она думала о том, что сегодня надо сделать, что приготовить Шарли на обед… И да простит ей Господь, что она недосмотрела, что не заметила дьявольских козней, что не уследила за Шарли, как должна была бы, за что ей и деньги платят, и доверяют, и за что…

Уронив вилку и тряпочку, миссис Мэгваер извлекла из рукава носовой платок и громко высморкалась.

— Господи, прошу тебя, не дай упасть волоску с ее головы. Мы уразумеем, что ты хотел нам этим сказать.

Сент-Джеймс не мог понять, какое более важное значение нужно усматривать в исчезновении ребенка, кроме ужаса самого исчезновения. Религия, как он давно решил для себя, ни в коей мере не объясняет тайн величайшей жестокости или бессмысленности жизни.

— До исчезновения Шарли, вероятно, была в компании с другой девочкой. Что вы можете сказать мне о девочке по имени Брита?

— Да немного. А хорошего — еще меньше. Буйный ребенок из разбитой семьи. Из того, что выболтала мне Шарли, я поняла, что ее мать больше интересуют танцульки в дискотеках, чем воспитание ребенка. Ничему хорошему от этой Бриты Шарли не научится.

— В каком смысле «буйная»?

— В смысле всяких проделок. И всегда старается втянуть в это дело Шарли, — объяснила миссис Мэгваер, — такая озорница, эта Брита. То стащит конфетку у уличных торговцев на Бейкер-стрит, то проскользнет без билета в музей мадам Тюссо. То в метро на стене фломастером распишется.

— Она подруга Шарлотты по школе?

— Да, разумеется. Дни Шарли с утра до вечера расписаны по минутам — миссис Ив и мистер Алекс об этом позаботились, так что единственное место, где она может завести подруг, это школа. Когда еще ребенок мог бы с ней общаться? — спросила миссис Мэгваер. И, как бы продолжая отвечать на следующий вопрос, добавила, что сама она не знает фамилии Бриты и даже не знакома с ней, но готова поспорить, что она из семьи иностранцев. — И живут, небось, на пособие. Всю ночь танцуют, весь день спят и получают помощь от государства без капли смущения.

Сент-Джеймс размышлял над этими новыми странными, вызывающими беспокойство фактами из жизни юной Шарлотты Боуин. В его собственной семье, когда он был ребенком, родители знали не только имена, адреса и номера телефонов всех его друзей, но, наверное, даже и их группу крови. И когда он однажды возмутился таким пристальным вниманием к его знакомым, мама сказала ему, что это прямая обязанность родителей как людей, отвечающих за его безопасность. А как же справлялись со своими обязанностями по отношению к Шарлотте Ив Боуин и Александр Стоун?

Как будто прочтя его мысли, миссис Мэгваер сказала:

— Миссис Ив следит, чтобы Шарли не болталась без дела. По понедельникам она идет после школы на урок танцев, по вторникам — к психоаналитику, в среду — музыка, в четверг — внеклассные занятия в школе. А в пятницу сразу после уроков она идет к маме в офис избирательного округа и остается там до вечера. Так что для подружек времени нет — только в школе, да и то под присмотром сестер-воспитательниц, так что это надежно. Должно быть надежным.

— Когда же Шарлотта играет с этой девочкой?

— Когда сумеет ухватить минутку. В школе во время «игровых дней». Перед дополнительными занятиями. Дети всегда находят время для друзей.

— А по выходным?

— Шарли проводит выходные с родителями, — объяснила миссис Мэгваер. — Или с ними обоими, или с мистером Алексом в каком-нибудь из его ресторанов, или с миссис Ив в офисе на Парламент-сквер. Выходные существуют для семьи, — сказала она, и по ее тону было ясно, насколько строго выполняется это правило. И, как бы подводя итог мыслям Сент-Джеймса, продолжила: — Они очень занятые люди. Им бы надо знать, с кем дружит Шарли. И чем она занимается, когда не с ними. А они не знают, поэтому так все и вышло. Прости их Господи, потому что не знаю, как сами они смогут себя простить.

Католическая женская школа святой Бернадетты располагалась на Блэндфорд-стрит, немного к западу от главной улицы и, пожалуй, в четверти мили от Девоншир-плейс-Мьюз: четырехэтажное кирпичное здание с крестами в качестве архитектурных украшений на фронтонах и статуей святой в нише над широким портиком. Школой руководили сестры ордена Святых мучеников. Это были женщины, чей средний возраст приближался к семидесяти годам. Они носили грубые черные одеяния, подпоясанные крупными четками, белые нагрудники и замысловатые головные уборы, чем-то напоминающие обезглавленных лебедей. Сестры поддерживали в школе безукоризненный порядок, в ней все сияло как отполированная церковная чаша. Стекла окон сверкали, стены были белоснежно чисты как душа примерного христианина, покрытые серым линолеумом полы блестели, а в воздухе пахло полиролью и дезинфекцией. И если атмосфера чистоты была чем-то, что дьяволу противопоказано, у него не оставалось никаких надежд на сделки с обитателями этой школы.

После короткой беседы с главой школы, монахиней по имени сестра Мария, которая слушала Сент-Джеймса, благочестиво сложив руки под нагрудником и буравя его острыми черными глазами, он, в ее сопровождении, поднялся на второй этаж и прошел по молчаливому коридору с закрытыми дверями, за которыми постигались азы наук. Сестра Мария остановилась у предпоследней двери и резко постучала, прежде чем войти. Весь класс — около двадцати пяти девочек, сидевших ровными рядами — скрипнув стульями, вскочил на ноги. В руках у всех были ручки-самописки и линейки.

— Доброе утро, сестра! — хором приветствовали они ее, на что монахиня ответила холодным кивком. Девочки неслышно опустились на стулья и продолжили свои занятия. По всей видимости, они были заняты педантичным вычерчиванием схем предложений. Их пальцы были перепачканы чернилами, вытекающими из вышеупомянутых ручек при вычерчивании надлежащих линий.

Сестра Мария тихонько поговорила с монахиней, проковылявшей ей навстречу к двери класса походкой человека, недавно перенесшего операцию по замене тазобедренного сустава. У нее было лицо цвета сушеного абрикоса и толстые, без оправы, очки. После обмена короткими фразами вторая монахиня кивнула и направилась к Сент-Джеймсу. Выйдя к нему в коридор, она закрыла за собой дверь, в то время как сестра Мария исполняла обязанности заменяющей учительницы.

— Я сестра Агнетис, — представилась монахиня. — Сестра Мария объяснила мне, что вы пришли по поводу Шарлотты Боуин.

— Она исчезла.

Монахиня поджала губы. Ее пальцы потянулись к четкам, опоясывавшим ее талию, и упали вниз.

— Очень на нее похоже, — сказала она. — Это меня не удивляет.

— Но почему же, сестра?

— Она стремится привлечь к себе внимание. В классе, в столовой, во время игр, за молитвами. Несомненно, это очередная ее проделка, чтобы оказаться в центре внимания. И это уже не в первый раз.

— Вы хотите сказать, Шарлотта убегала и раньше?

— Она и раньше выкидывала номера. На прошлой неделе, к примеру, принесла в школу косметику и накрасилась в туалете во время ленча. Когда она появилась в классе, у нее был вид клоуна, но ей этого и хотелось. Все, кто идет в цирк, хотят посмотреть на клоунов, разве не так? — сестра Агнетис замолчала, чтобы как в пещеру спуститься рукой в бездонную глубину своего кармана. Достав оттуда скомканную бумажную салфетку, она приложила ее к обеим сторонам рта, промокая собравшуюся в уголках слюну. — Она не может спокойно просидеть за партой и двадцати минут. То листает книги, то тычет чем-нибудь в клетку хомячка, то трясет банкой для пожертвований…

— Банкой для пожертвований?

— Для сбора денег на благотворительную деятельность, — пояснила сестра Агнетис и принялась развивать свою мысль в несколько другом направлении: — Ей хотелось быть старостой класса, и когда девочки отдали свои голоса другой кандидатуре, она просто впала в истерику, и ее пришлось отправить домой раньше времени. Она не стремится к аккуратности ни в себе самой, ни в своей работе. Она не следует правилам, если они ей не нравятся, а когда речь заходит об уроках закона Божия, она заявляет, что раз она не католичка, ее не нужно заставлять посещать их. Вот что получается, когда в школу принимают детей не католического вероисповедания. Это, конечно, не было моим решением. Мы здесь, чтобы служить обществу, — она положила бумажную салфетку обратно в карман и так же, как сестра Мария, сложила руки под нагрудником.

Пока Сент-Джеймс переваривал информацию, прикидывая, что это добавляет к его знаниям о Шарлотте, она продолжила:

— Вы, конечно, думаете, я слишком сурова в моих суждениях о девочке. Но я ни на секунду не сомневаюсь, что ее мама с готовностью подтвердит все, что я сказала о трудном характере этого ребенка. Она не раз приходила к нам с лекциями.

— Миссис Боуин?

— Я только в прошлую среду разговаривала с ней по поводу этой истории с косметикой и могу вас заверить, она строго наказала девочку — так, как и следовало ее наказать за то, что та взяла без спроса не принадлежащие ей вещи.

— Каким образом она ее наказала?

Руки сестры Агнетис, соскользнув со своего места под нагрудником, сделали жест, означающий, что такой информацией она не обладает.

— Как бы она ее ни наказала, этого было достаточно, чтобы утихомирить ребенка до конца недели. Разумеется, в понедельник она опять вела себя как прежде.

— То есть плохо?

— Я сказала — так, как прежде.

— Может быть, возникновению этих трудных моментов у Шарлотты способствуют ее одноклассницы? — спросил Сент-Джеймс.

Сестра Агнетис отнеслась к его предположению как к оскорблению:

— Мой класс отличается примерной дисциплиной, сэр.

Сент-Джеймс постарался успокоить ее.

— Я имел в виду одну школьную подругу Шарлотты. Очень возможно, что ей известно, где находится Шарлотта. Или, в крайнем случае, она, может быть, видела что-то по дороге домой из школы, что может подсказать нам, где ее искать. Ради этого я и пришел, чтобы поговорить с этой девочкой. Ее зовут Брита.

— Брита, — сестра Агнетис свела к переносице остатки бровей. Сделав шаг к маленькому окошку в двери ее классной комнаты, она заглянула внутрь, как бы в поисках названной девочки. — В моем классе нет никого по имени Брита, — сказала она.

— Возможно, это прозвище, — высказал предположение Сент-Джеймс.

Монахиня вернулась к окошку, опять окинула класс испытующим взглядом и произнесла:

— Может быть, Санпаоло. Британи Санпаоло.

— Я могу поговорить с ней?

Сестра Агнетис вызвала в коридор упитанную девочку с не по возрасту угрюмым лицом. Школьная форма едва не лопалась на ее теле. Волосы были слишком коротко подстрижены для такой круглой, как луна, физиономии, и, когда она говорила, на зубах у нее поблескивали ортодонтические скобки.

Британи не скрывала своего отношения к Шарлотте.

— Лотти Боуин? — недоверчиво произнесла она. — Она вовсе мне не подруга. Мы с ней совсем не дружим, — продолжала она, со свистом произнося звуки «с». — Меня от нее тошнит, — она бросила быстрый взгляд на сестру Агнетис и добавила, — простите, сестра.

— И, все равно, ты должна с ней дружить, — одернула ее сестра Агнетис. — И отвечай на вопросы, когда тебя спрашивают.

Британи рассказала Сент-Джеймсу немного, но сделала это так, будто с первых дней занятий ждала удобного случая, чтобы облегчить душу, наябедничав на Шарлотту. Лотти Боуин насмехается над другими ученицами, сообщила Британи. Она высмеивает их прически, их лица, то, как они отвечают в классе, сколько они весят и как говорят. А особенно, как показалось Сент-Джеймсу, она любит насмехаться над самой Британи. Мысленно поблагодарив в самых любезных выражениях сестру Агнетис зато, что она навязала ему этого несносного ребенка, и уже собираясь прервать ее занудное перечисление грехов Шарлотты Боуин — Лотти все время хвастается своей мамой, хвастается своими поездками с родителями во время каникул, хвастается подарками, которые ей дарят родители — когда Британи перешла к эффектной концовке и заявила, что никто Лотти не любит, никто не хочет с ней сидеть за ленчем, никто не хочет, чтобы она училась в их школе, никто не хочет с ней дружить… кроме этой тупицы Бригитты Уолтерс, но все знают, почему она подлизывается к Лотти.

— Бригитта? — переспросил Сент-Джеймс. Это уже прогресс. По крайней мере, в детском произношении имя Бригитта вполне могло звучать как Брита.

— Бригитта учится в классе сестры Винсент де Паул, — сообщила им Британи. — Они с Шарлоттой вместе поют в школьном хоре.

Пяти минут хватило, чтобы выяснить у сестры Винсент де Паул, равнодушно выслушавшей его старушки лет восьмидесяти с гаком, что Бригитты Уолтерс в этот день в школе на было. И никакой записки от родителей относительно ее болезни, разве можно ожидать другого отношения от родителей в наше время? Слишком заняты, чтобы позвонить, слишком заняты, чтобы интересоваться жизнью собственных детей, слишком заняты, чтобы проявить вежливость, слишком заняты, чтобы…

Сент-Джеймс поблагодарил сестру Винсент де Паул и, получив адрес и телефон Бригитты Уолтерс, поспешно ретировался.

Глава 6

— Итак, что там у нас на завтра? — спросил Дэнис Лаксфорд, ткнув пальцем в сторону Сары Хэплшорт, редактора отдела новостей. Она сдвинула языком жевательную резинку за щеку и взяла свои записи.

Все остальные, собравшиеся за столом в кабинете Лаксфорда, ожидали завершения их ежедневного совещания. Оно было посвящено содержанию завтрашнего номера «Сорс». Нужно было решить, как раскручивать сюжеты, и услышать решение Лаксфорда, что дать на первой странице. Отдел спорта требовал более подробного освещения событий в сборной команде Англии по крикету, но это предложение было встречено насмешливым гиканьем, несмотря на недавний трагический случай — гибель лучшего английского отбивающего мяч. По сравнению с историей этого мальчика-на-час, удушение знаменитого игрока в крикет было пустяшным делом, независимо от того, кто был арестован по обвинению в организации убийства. Кроме того, эта новость уже устарела и не могла тягаться по степени развлекательности с тщетными попытками тори овладеть ситуацией после скандала с Синклером Ларсни, когда его застукали с мальчиком-на-час в «ситроене» с запотевшими стеклами.

— У этого подонка даже машина не английская, — с глубоким возмущением заметила Сара Хэплшорт по поводу «ситроена», в котором эта парочка якобы «обсуждала проблему сексуальных домогательств», когда их беседа была так резко прервана местной полицией. Говоря, Сара карандашом указывала пункты в своем списке: — Ларсни встретился с комитетом избирателей своего округа. Точных сведений пока нет, но из одного надежного источника нам стало известно, что его собираются попросить выйти из игры. Судя по всему, Восточный Норфолк готов был бы в духе христианского всепрощения примириться с каким-то случайным увлечением — пусть, мол, не знающий за собой греха, первым бросит камень. Но, кажется, они собираются положить предел человеческим слабостям, если в дело замешаны женатые мужчины, подростки, закрытые автомобили и тесный телесный контакт, завершающийся передачей наличных. Основным вопросом, обсуждаемым в комитете, очевидно, является следующее: хотят ли они добиваться дополнительных выборов в то время, как популярность их члена парламента приближается к нулю. Если они не хотят, это выглядит так, будто их не заботит приверженность основополагающим британским ценностям. Если же они хотят, это означает потерю места в парламенте в пользу лейбористов, и они это понимают.

— Обычное политиканство, — обиженно пожал плечами редактор спортивного отдела.

— Сюжетец уже несколько выдохся, — добавил Родни Аронсон.

Лаксфорд не удостоил их ответом. Спортивный редактор был готов взойти на эшафот ради своей крикетной истории независимо от изменения текущей ситуации, а у Родни были собственные корыстные цели, не имеющие ничего общего с осевшей на этот сюжет пылью. Он весь день наблюдал за Лаксфордом как ученый за делящейся амебой, и в Лаксфорде росла уверенность, что эта слежка не имеет никакого отношения к содержанию завтрашнего номера «Сорс», но, безусловно, имеет самое прямое отношение к размышлениям о том, почему Лаксфорд целый день не ест, почему то и дело звонит по телефону и почему схватил утреннюю почту и просмотрел конверты с излишне пристальным вниманием.

— Мальчик-на-час раскланялся с публикой, — продолжала Сара Хэплшорт, — сделав заявление через своего отца. Смысл сказанного: Даффи[8] ужасно сожалеет о том, что приходится терпеть мистеру Ларсни. Даффи считает, что он вполне симпатичный тип.

— Даффи? — недоверчиво переспросил заведующий отделом иллюстраций. — Ларсни трахается с мальчиком-на-час по имени Даффи?

— Может, он крякает, когда кончает, — заметил коммерческий директор.

Со всех сторон раздался одобрительный гогот. Сара продолжала:

— Однако у нас все же есть цитата из сказанного этим парнем, которую, я думаю, мы можем использовать как развернутый заголовок. — И обратилась к спортивному редактору, который уже набрал в легкие воздух, чтобы снова отстаивать своего удушенного крикетиста: — Перестань, Уил. Будь реалистом. Мы шесть дней не снимали убийство Флемминга с первой страницы. Твой сюжет уже отработанный пар. А вот это… Ты только представь, как это пойдет с фотографией. Даффи беседует с прессой. Ему задают вопрос о его образе жизни. Что он испытывает, когда занимается этим в машине с господами зрелого возраста? И он отвечает: «Я же должен зарабатывать на хлеб». Это пойдет в заголовок. С соответствующим комментарием на шестой странице в том плане, до чего, мол, тори довели подростков своими злоупотреблениями в правительстве и неправильным управлением экономикой. Родни мог бы это написать.

— Был бы рад при любых других обстоятельствах, — добродушно сказал Родни. — Но это должно выйти за подписью Дэниса. Его перо намного острее моего, и тори заслуживают трепки от руки мастера. Что скажешь, Дэн? Ты готов? — говоря это, он одновременно засовывал в рот кусок шоколадки «Аэро». Изобразив на лице участливое выражение, Родни добавил: — Ты сегодня неважно выглядишь. Чем-то расстроен?

Лаксфорд наградил своего заместителя пятисекундным изучающим взглядом. Что Родни действительно хотелось бы сказать, так это: «Теряешь форму, Дэн? Спекся?» — но ему не хватило смелости быть столь откровенным. А Лаксфорд прикидывал, достаточно ли компромата накопилось в досье на Родни, чтобы можно было уволить это ничтожество, как он того заслуживает. Вряд ли. Уж слишком изворотлив.

Вслух Лаксфорд сказал:

— Ларсни занимает первую страницу. На ней пустите фотографию парня-на-час. Но прежде предоставьте мне макет заголовка и фотографии. Крикет верните в раздел спорта.

Потом, не заглядывая в свои записи, он прошелся по остальным разделам: бизнес, политика, международные новости, преступность. Он, конечно, мог бы взглянуть в записную книжку, не рискуя потерять уважение редакторов отделов, но ему хотелось показать Родни, чтобы тот запомнил раз и навсегда, кто чем управляет в «Сорс».

Послышалось обычное по окончании совещания шарканье ног, шум и гам, вплоть до свиста и кряканья. Отдел спорта ворчал что-то об «элементарной человеческой порядочности», фотоотдел кричал: «Где Диксон? Мне нужен увеличенный снимок Даффи!» Сара Хэплшорт собирала свои бумаги, перебрасываясь шутками с отделами преступности и политики. Все направились к двери, где им пришлось посторониться, пропуская секретаршу Лаксфорда.

Мисс Уоллес сказала:

— Вас к телефону, мистер Лаксфорд. Я ему уже говорила, что вы на совещании, и предлагала, чтобы он оставил свой телефон, но он не захотел. Он уже третий раз звонит. Я предложила ему не вешать трубку.

— Кто это? — спросил Лаксфорд.

— Он не назвался. Сказал только, что хочет поговорить с вами о… ребенке, — она прогнала с лица взволнованное выражение, помахав перед носом рукой, как будто воздух вокруг кишел мошками. — Именно так он выразился, мистер Лаксфорд. Я полагаю, он имеет в виду того молодого человека, который… тогда ночью на вокзале… — она покраснела. Уже не впервые Дэнис Лаксфорд с удивлением подумал, каким образом удается мисс Уоллес выживать в «Сорс» так долго. Она досталась ему по наследству от его предшественника, который в свое время успел вдосталь нахохотаться над ее тонкой чувствительностью. — Я говорила ему, что этим делом занимается репортер Митч Корсико, но он заявил, что больше чем уверен — вы не захотите, чтобы он разговаривал с мистером Корсико.

— Дэн, хочешь, я с ним поговорю? — предложил Родни. — Это не дело, чтобы всякий Том, Дик или Харри с улицы звонил, когда ему вздумается побеседовать с главным редактором.

Лаксфорд почувствовал, как у него засосало под ложечкой при мысли о том, что может скрываться за словами «хочет поговорить о ребенке».

— Я сам поговорю. Соедините меня, — сказал он, и мисс Уоллес пошла к своему столу, чтобы сделать как указано.

— Дэн, ты создаешь прецедент. Одно дело — читать их письма, но лично отвечать на звонки…

Раздался телефонный звонок.

— Я ценю твою заботу, Род, — Лаксфорд подошел к своему столу и взял трубку.

Очень может быть, что миссис Уоллес права, предполагая, что звонивший обладает информацией о мальчике-на-час, и этот звонок — не более, чем еще одна помеха в его насыщенном рабочем дне.

— Лаксфорд слушает.

Мужской голос спросил:

— Так где же статья, Лаксфорд? Если не напечатаешь статью, я убью ее.

* * *

Отменив одно совещание и отложив другое, Ив Боуин сумела попасть в «Хэрродс» к пяти часам, предоставив своему политическому помощнику колдовать над ее расписанием, обзванивать, извиняться, придумывать уважительные причины и кидать на нее испытующие взгляды, когда она приказала немедленно подать машину. От площади Парламента до министерства внутренних дел она вполне могла бы пройти пешком, и Джоел Вудворт знал это. Так же, как знал, что брошенное на ходу: «У меня срочное дело, отмените совещание в четыре тридцать» — не имело никакого отношения к правительственным делам.

Джоел, конечно, будет ломать над этим голову. Ее помощник по политическим вопросам отличался чрезвычайным любопытством ко всему, что касалось ее личной жизни. Но он не будет задавать вопросов, отвечая на которые ей пришлось бы прибегать к изощренной лжи. Он также не станет с кем-то делиться своими подозрениями относительно ее недавнего телефонного разговора. Он может как бы невзначай спросить после ее возвращения: «Как прошло совещание? Успешно?» — и попытаться определить, насколько правдив ее ответ. Он также может прозвонить по пунктам ее маршрута и поискать несовпадения между полученными сведениями и тем, что она ему говорила. Но к каким бы выводам Джоел ни пришел, он оставит их при себе. Он был живым воплощением девиза «За Королеву и Британию», не говоря уж о своем работодателе, и слишком ценил не бесспорную важность своей работы, чтобы рисковать ею, вызывая недовольство своей начальницы. По мнению Джоела Вудворта, лучше быть хотя бы частично информированным — особенно в ситуации, когда молчание и многозначительный кивок дадут понять простым смертным, что он — лицо, приближенное к заместителю министра внутренних дел — чем не знать ничего и полагаться только на свой интеллект и изворотливость при утверждении своего положения в министерской иерархии. Что же касается ее водителя, в его обязанности входит вести машину и только. Он уже вполне привык к тому, что в один и тот же день должен доставлять ее в столь удаленные пункты, как Бетнал-Грин, Мейфеар и Холлоуэй-призн, так что он вряд ли обратит особое внимание на приказание доставить ее в «Харродс».

Он подвез ее ко входу на Ханс-Крессент, ответив на ее: «Двадцать минут, Фред» — нечленораздельным бормотанием. Она нырнула в бронзовые двери, возле которых охранники бдительно выслеживали террористов, вознамерившихся нарушить поток покупательской активности, и прошла к эскалаторам. Несмотря на то, что было уже далеко за полдень, в магазине было полно народу, и она оказалась зажатой между тремя закутанными с ног до головы в полосатые покрывала женщинами и шумной компанией немцев, нагруженных хозяйственными сумками.

На пятом этаже она окольными путями пробралась через отделы нижнего белья, купальных костюмов, ряды девочек в соломенных шляпках и направилась в отдел ультрамодных новинок, где за стендом с черными джинсами, черными кофточками-топами на бретельках, черными короткими жакетами-болеро, черными жилетами и черными же беретами располагалось кафе «Уэй-ин», старавшееся угодить покупателям отдела — законодателям мод.

Дэнис Лаксфорд, как она заметила, был уже здесь. Ему удалось занять угловой столик, частично скрытый от глаз за огромной желтой колонной. Он пил что-то пенистое из высокого бокала, делая вид, что изучает меню.

Ив не видела его с того дня, когда сказала ему, что беременна. За последующие десять лет их пути могли бы пересекаться, особенно после того, как она избрала для себя карьеру политика, но она следила, чтобы этого не случалось. Он, по-видимому, был в не меньшей степени рад держаться от нее на расстоянии, и, поскольку его должность главного редактора «Глоуб», а позднее — «Сорс» не требовала от него тесного контакта с политиками, если самому ему этого не хотелось, он больше никогда не присутствовал на конференциях тори или других подобных мероприятиях, где они могли бы встретиться.

Он очень мало изменился, отметила она про себя. Все те же густые светлые волосы, также с иголочки одет, та же подтянутая фигура, те же длинные бачки. Даже — это она заметила, когда подошла к столику и он встал ей навстречу — все тот же неровный шрам сбоку на подбородке — память о школьной драке в первый месяц его учебы в мужской школе Беверсток. Тогда, больше десяти лет назад, в перерывах между любовными раундами в ее гостиничной комнате они сравнивали свои шрамы на лице. Ее интересовало, почему он не отрастит бороду, чтобы прикрыть свой шрам, а его — почему она носит слишком длинную челку, чтобы спрятать свой, звездочкой пересекавший ее правую бровь.

— Дэнис, — произнесла она вместо приветствия, не замечая протянутую им руку. Затем передвинула его бокал на другую сторону столика так, чтобы он, а не она, оказался лицом к посетителям отдела, поставила свой портфель на пол и села туда, где только что сидел он.

— Могу уделить тебе десять минут.

Она отодвинула меню к краю стола и сказала подоспевшему официанту:

— Кофе, черный. Больше ничего. — Потом, когда официант отошел, произнесла, обращаясь к Дэнису: — Если у тебя здесь наготове фотограф, поджидающий, чтобы запечатлеть нашу трогательную встречу для завтрашнего номера, очень сомневаюсь, что ты сумеешь многое выжать из моего затылка, и поскольку я не имею намерения покидать это здание в твоем обществе, у твоей читающей публики не будет другой возможности узнать, что между нами существует какая-то связь.

Дэнис, всегда доверявший своему необыкновенному таланту притворщика, и на этот раз, как заметила она, сумел изобразить на лице замешательство:

— Ради Бога, Ивелин, я звонил тебе совсем не для этого.

— Не считай меня круглой идиоткой. Мы оба знаем, каковы твои политические пристрастия. Ты бы хотел отправить правительство в отставку. Но тебе не приходило в голову, что ты рискуешь разрушить свою собственную карьеру, если станет известно, что ты имеешь отношение к Шарлотте?

— Я с самого начала сказал тебе, что готов признать перед всем миром, что я ее отец, если это нужно, чтобы…

— Я говорю не об этом, Дэнис. Старые истории далеко не так интересны, как текущие события. И тебе, конечно, это известно лучше, чем кому-либо. Нет, я говорю о более недавней связи, чем твое отцовство, — она чуть выделила голосом последнее слово и откинулась на спинку стула, так как принесли кофе.

Официант нажал на металлический плунжер кофеварки. Спросив Дэниса, не желает ли он еще один «Перье» и получив утвердительный ответ, он поспешил выполнять заказ. Дэнис в это время изучающе смотрел на Ив. Его лицо выражало недоумение, но он воздержался от комментариев, пока они снова не остались одни.

— Более близкой по времени связи между мной и Шарлоттой не существует, — сказал он.

Она задумчиво помешивала кофе, тоже наблюдая за ним. На его лбу, почти у кромки волос, кажется, выступили мельчайшие бусинки пота. «Что вызвало их появление? — думала она. — Усердие, с каким он притворствует, или опасение, что ему не удастся успешно довести до конца эту сцену, прежде чем в типографию попадет завтрашний номер его непристойной газетенки?»

— Боюсь, что более близкая по времени связь есть, — возразила она. — И я хочу, чтобы ты знал — твой план, так, как ты его задумал, не сработает. Ты можешь держать Шарлотту в заложницах сколько тебе угодно, Дэнис. Это не повлияет на конечный результат. Тебе придется ее вернуть. И я позабочусь, чтобы тебе предъявили обвинение в похищении. Что, смею предположить, не пойдет на пользу ни твоей карьере, ни твоей репутации. Хотя, разумеется, это даст потрясающий материал для газеты, редактором которой ты уже не будешь.

Он пристально смотрел ей в глаза. Она заметила, как расширились его зрачки. Несомненно, он пытался оценить, в какой степени ее слова — блеф.

— Ты сошла с ума! — воскликнул он. — Шарлотта не у меня. Я не держу ее у себя. Я не крал ее, черт возьми! Я… даже не знаю…

Смех за соседним столиком прервал его. Три покупательницы только что устало плюхнулись на свои стулья. Они громогласно обсуждали достоинства фруктового пирога по сравнению с лимонным тортом с точки зрения восполнения энергетических затрат после дня, проведенного в «Хэрродсе».

Подавшись вперед, Дэнис быстро проговорил:

— Проклятье! Ивелин, лучше послушай меня. Это правда. Правда. Шарлотта не у меня. Я понятия не имею, где она. Но кто-то это знает, и полтора часа назад он звонил мне.

— Как ты утверждаешь, — вставила она.

— Как было на самом деле, — возразил он. — Ради Бога, зачем бы я стал все это затевать? — он схватил салфетку и скомкал ее в руке. Потом продолжил более спокойно. — Постарайся выслушать меня, ладно? — Он оглянулся на соседний столик, где покупательницы громко высказывались в пользу лимонного торта, и снова повернулся к Ив.

Стараясь не привлекать внимания ни к своему лицу, ни к словам, как бы давая ей понять, что для него так же важно, как и для нее, чтобы никто не знал об их встрече (отлично сработано — мысленно поздравила она его), Дэнис пересказал ей разговор с похитителем.

— Он требует, чтобы публикация была в завтрашнем номере. Сказал: «Я хочу, чтобы сведения о твоем первом ребенке были в газете, Лаксфорд. И на первой странице. Я хочу, чтобы ты написал об этом сам, без обиняков и ничего не опуская. Особенно ее имя. Я хочу прочесть ее имя. Я хочу всю эту чертову историю целиком». Я объяснил ему, что это вряд ли возможно. Сказал, что сначала мне нужно поговорить с тобой. Что не меня одного это касается и что нужно принимать во внимание чувства матери.

— Как это благородно с твоей стороны. Ты всегда был готов встать на защиту чувств других людей, — Ив налила себе еще кофе и добавила сахара.

— Его это не тронуло, — сказал Дэнис, пропуская мимо ушей ее колкость. — Он спросил, с каких это пор меня начали волновать чувства матери.

— Не лишено проницательности.

— Да послушай же ты, наконец! Он сказал: «Разве ты когда-нибудь заботился о матери ребенка, Лаксфорд? Может, когда ты делал это дело? Или когда сказал ей «давай поговорим»? Вот и поговорили. Не смеши меня, ты, моралист хреновый». И это навело меня на мысль… Ивелин, должно быть, это кто-то, кто был тогда на конференции в Блэкпуле. Мы тогда с тобой много разговаривали. Так это начиналось.

— Я знаю, как это начиналось, — ледяным тоном проговорила она.

— Мы думали, никто нас не замечает, но, видимо, где-то мы допустили ошибку. И с того момента кто-то, затаившись, выжидал подходящего момента.

— Чтобы?

— Чтобы уничтожить тебя. Слушай, — Дэнис придвинул свой стул ближе к ней. Она успешно подавила в себе желание отодвинуться. — Несмотря на то, что ты думаешь о моих намерениях, это похищение не направлено против правительства в целом.

— Как ты можешь это оспаривать? Вспомни, как с пеной у рта твоя газетка кричала о Синклере Ларсни.

— Потому что данная ситуация ни в малейшей степени не напоминает случай Профьюмо. Да, дело Ларсни выставило правительство в идиотском виде с точки зрения приверженности к основополагающим британским ценностям, но маловероятно, что из-за этого правительство на самом деле падет. Этого не произойдет ни из-за Ларсни, ни из-за тебя. Это всего лишь сексуальные грешки. Речь не идет, скажем, о члене парламента, который лгал бы парламенту. В дело не замешаны русские шпионы. Так что это не тот сюжет. Это имеет личную направленность. Против тебя и твоей карьеры. И ты должна это понять.

Говоря, он порывисто протянул к ней руку через стол, и его пальцы сомкнулись на ее запястье. Она чувствовала жар его ладони, он быстро пробежал по телу и обжег горло.

— Убери свою руку, пожалуйста, — попросила она, глядя мимо него. И, поскольку он продолжал держать ее за руку, вновь посмотрела на него. — Дэнис, я сказала…

— Я слышал, что ты сказала, — проговорил он, не двигаясь. — Почему ты меня так ненавидишь?

— Не говори глупостей. Чтобы ненавидеть тебя, я должна была бы тратить время на то, чтобы думать о тебе. А я этого не делаю.

— Ты говоришь неправду.

— А ты занимаешься самообольщением. Убери руку, не то я оболью ее кофе.

— Я предлагал тебе жениться. Ты отказалась.

— Не надо пересказывать мне мою биографию. Она мне и без того хорошо известна.

— Значит, это не из-за того, что мы не поженились. Тогда, скорее всего, потому что ты с самого начала знала, что я не люблю тебя. Это оскорбляло твои пуританские принципы? И все еще оскорбляет. Обидно знать, что ты была для меня лишь мимолетной интрижкой? Что спала с мужчиной, который хотел только одного — переспать с тобой? Или, может быть, сам акт был меньшей обидой, чем сопутствующее ему наслаждение? Наслаждение, которое ты испытывала. То, что его испытывал я, само собой разумеется, это подтверждается фактом существования Шарлотты.

Ей захотелось ударить его. Не будь они в таком людном месте, она бы так и сделала. Руки чесались влепить ему увесистую пощечину.

— Я презираю тебя, — сказала она.

Он убрал руку.

— За какое из прегрешений? За то, что задел тебя тогда? Или сейчас?

— Ты не задеваешь меня. И никогда не задевал.

— Самообольщение, Ив. Разве это не твое любимое словечко?

— Да как ты смеешь?

— Смею — что? Говорить правду? Что было между нами, то было. И нам обоим это нравилось. Не надо переписывать историю потому, что ты бы предпочла, чтобы этого не было. И не надо ругать меня за то, что напомнил тебе о единственном, может быть, за всю твою жизнь счастливом времени.

Она оттолкнула свою чашку с кофе на середину стола. Угадав ее намерение, он успел вскочить на ноги. Бросив десятифунтовую бумажку рядом со своим бокалом «Перье», он сказал:

— Этот тип хочет, чтобы статья пошла в завтрашнем номере и чтобы на первой странице. Все, от начала до конца. Я готов ее написать. Я смогу задержать выпуск до девяти часов. Если решишь отнестись к этому серьезно, ты знаешь, где меня найти.

— Твое раздутое самомнение всегда было самой непривлекательной твоей чертой, Дэнис.

— А твоей — желание во что бы то ни стало оставить за собой последнее слово. Но в данном случае ты не сможешь стать хозяйкой положения. И было бы очень хорошо, если бы ты поняла это вовремя. В конце концов, на карту поставлена еще одна жизнь. Кроме твоей собственной.

Он повернулся и вышел из зала.

Она обнаружила, что мышцы шеи и плеч у нее задеревенели. Она размяла их пальцами. Все, абсолютно все, что она так презирала в мужчинах, нашло свое воплощение в Дэнисе Лаксфорде, и эта встреча только укрепила ее в таком мнении. Но она не смогла бы вскарабкаться до высоты своего теперешнего положения, если бы не умела противостоять попыткам мужчины взять над ней верх. И сейчас она также не намерена капитулировать. Он может пытаться манипулировать ею, подсовывая фальшивые записки от мнимых похитителей, пересказывая лживые фиктивные телефонные звонки, устраивая лживые демонстрации еще более лживой отцовской заботы. Он может пытаться воздействовать на ее материнский инстинкт, который, по очевидному его убеждению, изначально присущ женской природе. Он может разыгрывать возмущение, искреннее беспокойство или политическую дальновидность. Но ничто не может заслонить тот простой факт, что «Сорс» за те полгода, что ею руководит Дэнис Лаксфорд, сделала все, что в ее мерзких силах, чтобы унизить правительство, действуя на руку оппозиции. Она знает это так же хорошо, как любой другой, умеющий читать. И Лаксфорд смеет рассчитывать, что только потому, что ему удалось втянуть в это дело ее дочь, Ив Боуин будет стоять перед публикой, признаваясь в прошлых грехах, разрушать собственную карьеру и тем самым позволит, чтобы еще один гнусный тип прорвался к тому позорному столбу, к которому пресса намеревается пригвоздить правительство… Большей нелепости трудно и придумать.

А в конечном счете все это ради его газетенки. Ради победы в войне за тиражи, ради политических пристрастий, доходов от рекламы и редакторской репутации. Она просто стала пешкой в игре, которую затеял Дэнис Лаксфорд, чтобы прорваться к власти или удержать ее. Но только он допустил одну ошибку, полагая, что она позволит передвигать себя по клеткам доски так, как ему вздумается.

Он свинья. И всегда был свиньей.

Ив встала, взяла свой портфель и направилась к выходу из кафе. Дэнис ушел достаточно давно, поэтому она могла не опасаться, что кто-то свяжет ее присутствие в «Хэрродсе» с ним. «Жалкий тип, — думала она. — Не все у него в жизни будет получаться так, как он это задумал».

Родни Аронсон видел, но не верил своим глазам. С того момента, как только Лаксфорд вошел, Родни прятался за стеллажами одежды и стендами с черными головными уборами. Он пропустил момент появления женщины — его на несколько секунд согнал с наблюдательного пункта вспотевший парень — складской служащий, копавшийся в висящих на стойке черных двубортных блейзерах с серебряными пуговицами размером с шоколадную медальку. А когда этот мистер Потная спина, суетливо перевесив по-новому две стойки брюк, наконец убрался и Родни попытался толком разглядеть женщину, все, что ему удалось увидеть, была стройная спина в хорошо сшитом костюме и гладкопадающие волосы цвета осенних буковых листьев. Ему захотелось увидеть больше, но это не удавалось. Привлекать внимание Лаксфорда было слишком рискованно.

Одно дело — наблюдать, как тело Лаксфорда напряженно замирает при телефонных звонках, как он отворачивается в своем вращающемся кресле, чтобы спрятать лицо, или выпроваживает его из кабинета, коротко бросив: «Займись редакционной статьей о мальчике-на-час, Родни»; наконец, разыгрывая охотящегося кота, следить, как мышка-Лаксфорд выскальзывает из офиса и хватает такси на Ладгейт-Серкес, и ехать за ним в другом такси, как детектив в дешевом чернушном фильме. Все это было вполне оправданными действиями, удобно размещающимися под заголовком «Искренняя забота об интересах газеты». Но это… Это было крайне рискованно. То, как напряженно протекала беседа главного редактора «Сорс» с Волосами цвета осенних буковых листьев наводило на мысль, что это нечто большее, чем деловая встреча, которую можно было бы обрисовать председателю Совета «Сорс» как предательство интересов газеты. Родни, конечно, хотелось раскопать именно это. Тогда шанс сбросить Лаксфорда и по праву занять его место председательствующего на ежедневных совещаниях по текущим новостям был бы реален. Но встреча, свидетелем которой он стал — черт бы побрал эту безопасную дистанцию, которую он был вынужден держать — имела все характерные признаки любовного свидания: склоненные друг к другу головы, напряженно-приподнятые плечи в момент беседы, придвинутый поближе стул Лаксфорда и этот короткий миг нежного физического прикосновения — рука-на-запястье вместо рука-под-юбкой. И, наконец, самый неоспоримый признак из всех — приход по отдельности и уход тем же манером. Сомнений нет — старина Дэн позволяет себе шашни на стороне.

«Этот кретин, видимо, совсем рехнулся», — подумал Родни, следуя за женщиной на безопасном расстоянии и мысленно оценивая ее: стройные ноги, неотразимый маленький задик, да и все остальное, наверное, соответствующее, если не обращать внимания на строгий покрой ее костюма. Но не будем забывать, что, в отличие от Родни, который, переступая порог дома, попадал в объятия своей толстушки-Бетси, украшением домашнего очага Дэниса Лаксфорда была Фиона. Дивная, божественная Фиона. Фиона, чьи фотографии красовались на обложках модных журналов и кого за прелестнейшее личико называли просто «Щечки».

Какого еще черта нужно Лаксфорду, когда каждый вечер дома его ожидает Фиона? Родни мог только в своем пылком воображении представить, в каких одеждах, с каким настроением и нетерпением может такое чарующе-эфемерное создание, как Фиона, приветствовать своего господина и повелителя после его возвращения с Флит-стрит. Имея такое сказочное сокровище в своем доме, заводить шуры-муры на стороне?

Родни не мог взять в толк, чего ради мужчина может изменять такой женщине, как Фиона. Как только ему может прийти в голову подобное желание? Однако наличие небольшой интрижки на стороне было вполне подходящим объяснением недавнего волнения Лаксфорда, его подозрительной нервозности и таинственного исчезновения прошлым вечером. Его не было ни дома, если верить утверждениям его неотразимой супруги, ни на работе, если верить пронырам из отдела новостей, ни в машине, если верить телефону сотовой связи. Вчера вечером Родни предположил, что Лаксфорд выскользнул на обед. Но сейчас он был уверен, что, если Лаксфорд куда-нибудь и выскальзывал, то делал это с «Волосами цвета осенних листьев».

Лицо ее казалось чертовски знакомым, хотя Родни и не мог подобрать к нему имени. Но она была какой-то важной птицей. Известным юристом или членом какой-то корпорации.

На подходе к эскалатору он продвинулся к ней поближе. До сих пор ему удалось бросить только один беглый взгляд на ее лицо, когда она выходила из кафе; после этого пришлось довольствоваться только видом затылка. Если бы ему каким-то образом удалось рассмотреть ее секунд пятнадцать, он был уверен, что смог бы назвать ее имя.

Но это оказалось невозможным. Не сумев проскочить впереди нее на эскалатор, чтобы потом повернуться спиной по ходу движения и оказаться с ней лицом к лицу, теперь он не видел другого выхода. Ему пришлось ограничиться тем, чтобы плестись за ней в надежде, что она как-то сама себя выдаст.

В толпе покупателей она спустилась на эскалаторе до самого первого этажа и, как большинство из них, направилась к выходу. Это был сплошной бурлящий поток зеленых пакетов с покупками. Люди не переставали громко общаться на десятках самых разных языков, подкрепляя свои слова дикими жестами. Во второй раз в этот день Родни вспомнил, почему раньше он никогда не переступал порога «Хэрродса» — в первый раз он это сделал, когда ехал на эскалаторе вверх следом за Лаксфордом.

На первом этаже была соответствующая времени дня давка, толкающаяся масса покупателей пробивалась к дверям. Поскольку «Волосы цвета осенних листьев» двинулись к выходу вместе со всеми, Родни молил Бога, чтобы на улице она выбрала направление к станции метро Найтсбридж. Конечно, по ее манере одеваться можно было предположить, что она передвигается в лимузине, такси или собственной машине. Но некоторая надежда все же оставалась. Потому что, если она поедет в метро, он будет висеть у нее на хвосте. Ему лишь останется проводить ее до дому, и тогда установить ее личность будет простой формальностью.

Однако, добравшись до выхода на улицу секунд на десять позднее нее, он понял, что его надежды лопнули. Он обшарил глазами улицу в поисках волос знакомого цвета, с надеждой посмотрел на толпы людей, движущихся за угол Бэсил-стрит к станции метро Найтсбридж. Заметив среди них ее, он в первый момент подумал, что она собирается вместе со всеми спуститься в метро. Но пробежав за ней рысцой до поворота на Ханс-Крест, он увидел, что она решительным шагом приблизилась к черному «роверу», из которого уже вылезал шофер в темном костюме. Скользнув на заднее сиденье, она повернулась в сторону Родни, и он опять на мгновение увидел ее лицо.

Это лицо осталось у него в памяти: рамка прямых волос, очки в черепаховой оправе, полная нижняя губа, острый подбородок. Ее одежда говорила о власти, портфель в ее руке говорил о власти, она принимала позы власти, она и ходила особой, характерной для власти походкой. Она совсем не была такой, с какой, по его мнению, этот подонок Дэнис Лаксфорд мог пуститься во все тяжкие. Но, с другой стороны, несомненно, здесь имеет место чувство удовлетворения, когда он кладет на обе лопатки на матрац такую женщину. Сам Родни женщинами, стремящимися к власти, не увлекался. Но Лаксфорд, принадлежавший к тому же властному типу людей, возможно, находил особое возбуждающее удовольствие в том, что, во-первых, размораживал ее, во-вторых — соблазнял и в-третьих — покорял. Но кто же она?

Он следил, как ее «ровер» заскользил в вечернем потоке машин, двигаясь ему навстречу. Когда он поравнялся с ним, Родни переключил свое внимание на водителя и собственно на машину. Вот тогда-то он и разглядел номерной знак и, что еще более важно, три последние буквы на нем. При виде их его глаза округлились. Эта серия означала, что «ровер» принадлежит к совершенно определенному парку автомобилей. В прошлом Родни достаточно болтался на улицах Вестминстера, чтобы совершенно точно знать, кому принадлежат автомобили с такими номерами. Он почувствовал, как уголки его рта счастливо поползли вверх. Он услышал свой победный клич.

Машина скрылась за угол, но увиденное запечатлелось в голове Родни. Так же, как и мысли, вызванные этим.

Номера этой серии принадлежат правительству. И это значит, что «ровер» относится к парку правительственных машин, А это означает, что «Волосы цвета осенних листьев» — член правительства. А это означает — при этой мысли Родни не смог и не захотел сдерживать вопль радости — что Дэнис Лаксфорд, мнимый сторонник лейбористской партии, редактор лейбористской газеты, якшается с врагом.

Глава 7

Когда Сент-Джеймс сказал помощнику Ив Боуин по политическим вопросам, что он подождет возвращения госпожи члена парламента, тот наградил его неодобрительным взглядом.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Можете сесть вон там, — однако по выражению его лица можно было предположить, что присутствие Сент-Джеймса для него равноценно ядовитому газу, проникающему из системы центрального отопления здания. Он занялся своими делами с видом человека, стремящегося показать, какой помехой для каждого здесь является этот неурочный визит. Помощник много бегал и суетился: от телефона к факсу, от него к шкафам с папками, потом к огромного размера календарю на стене. Глядя на него, Сент-Джеймс вспомнил белого кролика из «Алисы», хотя внешне он был больше похож на флагшток с развевающимся на нем флагом волос цвета ирландского портера.

Молодой человек мгновенно вскочил на ноги, когда через двадцать минут после прибытия Сент-Джеймса в офис вошла Ив Боуин. Он встретил ее у двери со словами:

— Я уже собирался разыскивать вас с овчарками, — и принял из ее рук портфель. Затем продолжил, взяв со стола стопку записок с телефонограммами: — Заседание комиссии отложено на завтра. Дебаты в палате общин начнутся сегодня в восемь вечера. Делегация таможенников хочет включить в программу завтрак, а не обед. Ланкастерский университет хотел бы, чтобы вы выступили перед консервативной феминистской организацией в июне. И мистер Харви спрашивает, намерены ли вы дать ему ответ по вопросу о Солсбери в течение следующих десяти дней: действительно ли нам нужна еще одна тюрьма, и должна ли она находиться в его избирательном округе.

Резким движением Ив Боуин выхватила у него записки.

— Не думаю, что за последние два часа я разучилась читать, Джоел. Неужели вы не можете найти себе более полезного применения?

От такого нагоняя лицо помощника на мгновение исказил гнев. Он ответил строго официальным тоном:

— Вирджиния сегодня отсутствует, миссис Боуин. И я счел своим долгом, поскольку этот господин пожелал дожидаться вашего возвращения, не оставлять офис без присмотра.

Лишь при этих словах Ив Боуин заметила Сент-Джеймса, оторвав взгляд от записок. Не глядя на Джоела, она бросила:

— Сходите, пообедайте. Раньше восьми вы мне не понадобитесь. — Потом, обращаясь к Сент-Джеймсу, сказала: — Сюда, пожалуйста, — и провела его к себе в кабинет.

Деревянный письменный стол стоял напротив двери, Ив Боуин прошла к расположенному за ним небольшому бару и налила себе в пластмассовую чашку воды из термоса. Потом она пошарила рукой в ящике стола, достала пузырек аспирина и вытряхнула четыре таблетки себе на ладонь. Приняв их, она опустилась в зеленое кожаное кресло у стола, сняла очки и проговорила:

— Я слушаю.

Сначала Сент-Джеймс рассказал ей, что удалось раскопать Хелен и Деборе, проведя день в Мерилбоуне. Он встретился с ними в пять часов вечера в пабе «Восходящее солнце». Они, как и он, были удовлетворены тем, что собранная ими информация начинает складываться в схему, которая, возможно, поможет им выйти на след Шарлотты Боуин.

Девочку узнали по фотографии во многих магазинах. «Уж такая болтушка» или «Ну, очень разговорчивая, эта маленькая мисс», — обычно говорили о ней. И хотя никто не мог назвать ее имени, узнавшие ее люди могли с достаточной степенью достоверности сказать, когда видели ее в последний раз. В «Калифорнийской пицце» на Блэндфорд-стрит, музыкальном магазине «Колокольчик» на главной улице, «Золотой рыбке» и «Чипсах» на Мерилбоун-лейн. Что касается пиццерии и музыкального магазина, Шарлотта была там вдвоем с другой девочкой из школы святой Бернадетты, — ее подружка с радостной готовностью позволяла Шарлотте Боуин потратить на нее пачку пятифунтовых бумажек на пиццу и кока-колу — в первом заведении, на компакт-диски — во втором. Все это происходило соответственно в понедельник и во вторник перед исчезновением Шарлотты. В «Золотой рыбке» — магазине, ближайшем к дому учителя музыки и, следовательно, ближайшем к месту возможного похищения — они выяснили, что девочка регулярно посещала его по средам. В эти дни она высыпала на стеклянный прилавок пригоршню липких монеток и всегда покупала одно и то же — пакет чипсов и кока-колу. Она так щедро приправляла чипсы уксусом, что у создания с более тонкими вкусовыми ощущениями глаза бы на лоб полезли. Купленное она всегда забирала с собой. Когда у хозяина магазина спросили, была ли Шарлотта с другой девочкой, делая покупки, тот задумался, сказал сначала «нет», потом — «да», потом — «может быть» и, наконец, заявил, что точно сказать не может, потому что в его магазине всегда болтаются после уроков «эти маленькие шельмы» и теперь не отличишь, кто девочка, кто мальчик, не говоря уж о том, кто с кем пришел.

Тем не менее в пиццерии и музыкальном магазине Хелен и Дебора добыли описание девочки, которая была с Шарлоттой в дни перед ее исчезновением. У нее курчавые волосы, носит на голове то фуксиевый берет, то ярко-зеленую ленту, лицо веснушчатое, обгрызанные ногти. И так же, как Шарлотта, одета в форму школы святой Бернадетты.

— Кто это? — спросила Ив Боуин. — И почему она разгуливает с Шарлоттой в то время, как моей дочери положено быть на уроке танцев или у психоаналитика?

Бывали случаи, объяснил ей Сент-Джеймс, когда Шарлотта находилась в компании этой девочки до назначенных на вторую половину дня занятий. В обеих магазинах подтвердили, что девочки бывали там через полчаса после окончания уроков. Девочку, о которой идет речь, зовут Бригитта Уолтерс. Знакома ли с ней Ив Боуин?

Госпожа член парламента ответила, что не знакома. Она никогда не видела этой девочки. Она сама, по ее словам, редко имела возможность бывать с Шарлоттой, поэтому, когда удавалось выбрать время, она предпочитала провести его наедине с дочерью или с дочерью и мужем, а не в компании подружек Шарлотты.

— Значит, можно предположить, что Бриту вы тоже не знаете? — спросил Сент-Джеймс.

— Бриту?

Он пересказал все, что узнал о подруге Шарлотты.

— Сначала я думал, Брита и Бригитта — это одно и то же лицо, поскольку мистер Чемберс сказал нам, что Брита обычно провожает Шарлотту на ее уроки музыки по средам.

— Разве это не так?

В ответ на ее вопрос Сент-Джеймс рассказал о своей встрече с Бригиттой, которая пластом лежала в кровати с сильнейшей простудой в своем доме на Уимпол-стрит. Он беседовал с девочкой под бдительным взором ее кудрявой бабушки, сидевшей в углу комнаты в кресле-качалке как строгая дуэнья. Как только он перешагнул порог детской, так сразу понял, что это та самая безымянная подружка Шарлотты по «Калифорнийской пицце» и музыкальному магазину «Колокольчик». Хотя ее волосы не были курчавы как только что остриженное руно, хотя неоново-зеленая лента не украшала ее голову, она грызла ногти с невообразимой страстью и время от времени прерывала это занятие только ради того, чтобы ответить на его вопросы.

Сначала Сент-Джеймс подумал, что, найдя, наконец, Бриту, он напал на верный след. Но эта девочка была не Брита, и это прозвище также не имело к ней никакого отношения. У нее нет прозвища, сообщила она ему. Ее назвали в честь ее двоюродной бабушки, она шведка и живет в Стокгольме со своим четвертым мужем, с семью борзыми собаками и кучей денег. У нее больше денег, чем у Лотти Боуин, сказала она. Бригитта навещает свою двоюродную бабушку каждые летние каникулы вместе со своей родной бабушкой. А вот портрет двоюродной бабушки, если он хочет посмотреть.

Сент-Джеймс спросил девочку, не знает ли она Бриту. Да, она действительно, знает ее. Это подруга Лотти из какой-то обычной школы Мерилбоуна, сообщила она, бросив при этом многозначительный взгляд в сторону бабушки. Там у них обычные учителя, одетые как обыкновенные люди, а не старые почтенные леди, брызжущие слюной, когда говорят с ученицами.

— Вы не знаете, о какой школе могла идти речь? — спросил Сент-Джеймс у Ив Боуин.

Она задумалась.

— Скорее всего, это школа Джеффри Шенклинг, — сказала она. — Начальная школа на Кроуфорд-плейс, недалеко от Эдвард-роуд.

Она назвала школу Шенклинг — возможное место обучения Бриты, потому что Шарлотта хотела бы, чтобы и ее определили туда.

— Ей хотелось учиться там, а не в школе святой Бернадетты. На самом деле ей и сейчас этого хочется. Я не сомневаюсь, что некоторые ее проделки на то и направлены, чтобы ее исключили из частной школы, и мне пришлось бы определить ее в Шенклинг.

— Сестра Агнетис рассказала мне, что Шарлотта устроила там целый спектакль, когда принесла в школу вашу косметику.

— Она всегда без спроса сует нос в мою косметику. А если не в косметику, так в одежду.

— И это становится причиной скандалов?

Госпожа министр потерла над бровями большим и указательным пальцем, как бы прогоняя свою головную боль. И вновь одела очки.

— В смысле дисциплины Шарлотта не самый легкий ребенок. Такое впечатление, что у нее никогда не возникает желания быть послушной, вести себя как положено.

— Сестра Агнетис сообщила, что Шарлотта была наказана за то, что взяла вашу косметику. Она употребила выражение «строго наказана».

Прежде чем ответить, Ив Боуин смерила его спокойным взглядом:

— Я не привыкла смотреть сквозь пальцы, если моя дочь допускает непослушание, мистер Сент-Джеймс.

— Какова ее обычная реакция на наказание?

— Обычно она дуется. После чего начинает постепенно готовить себя к новому непослушанию.

— Она когда-нибудь убегала из дома? Или угрожала побегом?

— Я знаю, что вы женаты. У вас есть дети? Нет? Что ж, если бы они у вас были, вы бы знали, что самая частая угроза, которой ребенок отвечает на наказание за свои проступки, это: «Вот убегу из дома, тогда узнаешь. Ты еще пожалеешь, вот увидишь».

— Как могла Шарлотта познакомиться с этой девочкой, Бритой?

Госпожа член парламента встала. Она раздраженно подошла к окну, обхватив себя руками за локти.

— Я, разумеется, вижу, куда вы клоните. Шарлотта рассказывает Брите, что мама бьет ее — а именно так могла изобразить моя дочь те пять звонких шлепков по заднице, полученных ею после того, кстати, как она в третий раз стащила у меня помаду. Брита предлагает, чтобы они вдвоем слегка проучили мамочку, они удирают куда-то и ждут, пока мамочка усвоит преподанный ей урок.

— Над этим стоит подумать. Дети часто в своих действиях не понимают, как это скажется на их родителях.

— Часто? Нет, таким образом они поступают не часто, а всегда. — Она внимательно смотрела на лежащую внизу под окнами площадь Парламента. Потом взгляд ее переместился выше; казалось, она любуется готической архитектурой Вестминстерского дворца. Не отрывая от него глаз, Ив сказала: — Если эта девочка ходит в школу Шенклинг, Шарлотта могла познакомиться с ней в офисе моего избирательного округа. Она бывает там со мной каждую пятницу во второй половине дня. Брита, скорее всего, пришла с кем-то из родителей и слонялась без дела, пока мы разговаривали. И если она сунула нос в комнату для совещаний, то заметила Шарлотту, делающую там уроки. — Ив Боуин отвернулась от окна. — Но причем здесь Брита, кто бы она ни была? Шарлотта сейчас не с Бритой.

— И, тем не менее, мне нужно поговорить с ней. Я полагаю, что именно от нее мы могли бы получить описание похитителя Шарлотты. Возможно, она видела его вчера днем. Или раньше, если и до этого он следил за вашей дочерью.

— Вам нет необходимости разыскивать Бриту, чтобы получить описание того, кто украл Шарлотту. Его описание у вас уже есть, поскольку вы встречались с ним лично. Это Дэнис Лаксфорд.

Стоя у окна на фоне вечернего синеющего неба, она рассказала ему о своей сегодняшней встрече с Лаксфордом. Передала содержание рассказа Лаксфорда о телефонном звонке похитителя. Об угрозе жизни Шарлотты и о требовании, чтобы история ее рождения — включая все имена, даты и места действия — была напечатана на первой странице завтрашнего номера «Сорс» и была бы написана самим Дэнисом Лаксфордом.

Все мыслимые сигналы тревоги сработали в голове Сент-Джеймса, когда он услышал, что угрозы касаются жизни ребенка. Он твердо сказал:

— Это все меняет. Ваша дочь в опасности. Мы должны…

— Ерунда. Это Дэнис Лаксфорд хочет, чтобы я думала, что она в опасности.

— Миссис Боуин, вы ошибаетесь. Мы должны позвонить в полицию. Немедленно.

Она подошла к шкафчику, налила себе еще чашку воды из термоса, выпила ее до дна, в упор посмотрела на него и проговорила с абсолютным спокойствием:

— Мистер Сент-Джеймс, обдумайте все еще раз. Я хочу, чтобы вы поняли — мне ничего не стоит прекратить нежелательное вмешательство полиции в это дело — достаточно одного телефонного звонка. И, если вы считаете, что я не могу и не сделаю этого, занимая такое положение в министерстве внутренних дел, значит, вы не очень-то хорошо разбираетесь, кто здесь кому подчиняется.

Сент-Джеймс был крайне удивлен. Он не мог поверить, что человек, попавший в такую ситуацию, способен проявить подобное вопиющее отсутствие здравого смысла. Однако по мере того, как она продолжала излагать свои доводы, он не только понял до конца ситуацию, но также осознал, что для него остался открытым только один путь. Он проклинал себя за то, что позволил втянуть себя в эту чертову историю.

А миссис Боуин словно была свидетелем его размышлений и вывода, к которому он пришел, и тем временем продолжала:

— Можете себе представить, какой эффект на тиражи мистера Лаксфорда и на его доходы от рекламы возымела бы публикация этой истории. А то обстоятельство, что он сам является ее непосредственным участником, вряд ли сказалось бы отрицательно на читательском спросе. Как раз наоборот, его причастность к этому, вероятно, будет стимулировать интерес, и он об этом знает. О, да, сначала он будет слегка смущен, что его поймали с поличным, но в конце концов Шарлотта ведь является живым подтверждением его мужской неотразимости. Я думаю, вы со мной согласитесь — мужчины смущаются как подростки, когда публично демонстрируется их удаль в амурных делах, но потом это смущение быстро проходит. Однако женщине в нашем обществе приходится платить много большую цену за то, что ее публично разоблачают как грешницу.

— То, что Шарлотта незаконнорожденный ребенок, отнюдь не секрет.

— Безусловно. Секрет, однако, в том, кто ее отец. Именно это будет расценено как мой грех — крайне неудачный выбор любовника, бесспорно свидетельствующий о моем лицемерии. Потому что вопреки тому, что вы думаете, речь здесь идет о политике, мистер Сент-Джеймс. А не о жизни и смерти. И даже не о морали. А поскольку я политик не такого высокого ранга, как, скажем, премьер-министр, министр внутренних дел или министр финансов, публикация этой истории непосредственно после дела Синклера Ларсни с его мальчиком-на-час будет стоить мне моей карьеры. Да, я смогу какое-то время оставаться членом парламента от Мерилбоуна. В округе, где я победила с перевесом всего лишь в восемьсот голосов, меня вряд ли попросят уйти в отставку и тем самым создать необходимость дополнительных выборов. Но очень велик шанс, что я не буду выдвинута моим комитетом избирателей на следующих всеобщих выборах. Но даже если этого не произойдет, даже если правительству удастся выжить после этого последнего удара, до какого уровня политической власти, вы думаете, я смогу подняться после того, как моя связь с Дэнисом Лаксфордом станет достоянием общественности? Это совсем не тот случай. Если бы у меня был долгий роман и мое глупое женское сердечко разрывалось бы от любви к человеку, который не мог стать моим навсегда, но соблазнил как Тэсс из рода д'Эбервилей… Нет, это был просто секс, грубый, потный секс. И с кем? С открытым врагом консерваторов номер один. А теперь, мистер Сент-Джеймс, скажите, вы искренне полагаете, что за все это премьер-министр наградит меня орденом? Но зато какая история появится на первой странице! С этим вы, я уверена, согласитесь.

Сент-Джеймс видел, что ее трясет. Когда она отняла ладони от локтей, чтобы поправить очки, руки ее дрожали. Она обвела взглядом свой кабинет, как будто за множеством блокнотов, папок, докладов, писем, фотоснимков и вставленных в рамочку благодарностей уже видела границы своей политической жизни.

— Он чудовище, — сказала она. — Единственная причина, почему он не опубликовал это раньше — не было удобного момента. А теперь, после Ларсни и мальчишки, он есть.

— За последние десять лет в прессе появлялись и другие разоблачения о нарушениях общепринятых норм в сексуальных отношениях, — заметил Сент-Джеймс. — Трудно поверить, что Лаксфорд мог до сих пор выжидать.

— Взгляните на результаты опросов, мистер Сент-Джеймс. Рейтинг премьер-министра еще никогда не был таким низким. Лейбористская газета не могла выбрать лучший момент для нанесения удара по тори, рассчитывая, что этого будет достаточно, чтобы правительство пало. И, уверяю вас, ответственность за этот удар возложат на меня.

— Но если за всем этим стоит Лаксфорд, — рассуждал Сент-Джеймс, — он и сам многим рискует. Рискует отправиться в тюрьму за похищение, если нам удастся составить цепочку доказательств, ведущую к нему.

— Он газетчик, — ответила она. — Для них риск нечто само собой разумеющееся, если это сулит им сенсацию.

* * *

Желтой вспышкой мелькнувший в дверях лаборатории халат жены привлек внимание Сент-Джеймса. Он поднял голову. На фоне темного коридора, глядя на него, стояла Дебора.

— Ты идешь спать? — спросила она. — Вчера ты лег ужасно поздно. Сегодня опять засидишься?

Он положил лупу на пластиковую обложку с запиской о похищении, посланной Дэнису Лаксфорду, и, выпрямившись, поморщился от боли в затекших от неподвижности мышцах. Увидев, как он растирает себе шею, Дебора нахмурилась. Она подошла к нему и осторожно убрала его руки. Потом откинула в стороны его длинные волосы, с нежностью чмокнула в затылок и принялась за массаж сама. Подавшись назад, он позволял ей ухаживать за собой.

— Лилия, — прошептал он, чувствуя, как его мышцы начинают согреваться.

— Что — лилия?

— Твои духи. Они мне нравятся.

— Это хорошо, особенно, если они смогут заманить тебя в кровать в положенное время.

Он поцеловал ее ладонь.

— Смогут. И в любое время.

— Но все же это было бы удобнее делать в спальне.

— Многое было бы удобнее делать в спальне, — ответил он. — Хочешь, скажу что, например.

Она засмеялась, обвила руками за талию и крепко прижалась к его спине.

— Над чем ты работаешь? — спросила она. — За обедом ты все время молчал. Отец потом спрашивал, не разлюбил ли ты, случайно, его утку a l'orange. Я сказала ему, что, пока он готовит утку а l'orange из курицы, проблем не будет, все будет в порядке. Ты же знаешь, сказала я ему, Саймон никогда в жизни в рот не возьмет ни утки, ни кролика или оленятины. Отцу это не совсем понятно. Но он ведь никогда так не обожал Дональда, Тампера и Бэмби.

— Явный перебор с диснеевскими мультиками в детстве.

— М-м-да. Я и сама до сих пор не могу прийти в себя от смерти матери Бэмби.

— Не напоминай мне, — смеясь, сказал он. — Пришлось тебя, рыдающую, выводить из зала. Даже мороженое не помогло. Но, кстати, если бы ты тогда досидела до конца фильма, то увидела бы, что счастливый конец все-таки был.

— Но тогда это слишком напоминало мне о собственном горе.

— Да, потом я понял, конечно. Меньше года назад умерла твоя мама… Как я тогда сразу не сообразил? Думал: «Сделаю малышке Деборе подарок на день рождения — свожу ее на этот чудесный фильм. Я сам смотрел его в ее возрасте и был в полном восторге». Твой отец чуть не оторвал мне голову, когда я объяснил ему, почему ты так расстроилась.

— Он уже простил тебя. И я тоже. Но у тебя всегда возникали весьма странные идеи относительно празднования моего дня рождения: сходить посмотреть на мумии, посетить «комнату ужасов» в музее мадам Тюссо, посмотреть, как стреляют в маму Бэмби.

— Что говорит о моем полном неумении обращаться с детьми. Может быть, это даже к лучшему, что у нас нет… — он оборвал себя, схватил ее за руки, быстро прижал к себе. — Прости…

Она не сразу ответила, и он повернулся к ней, чтобы видеть ее лицо. Было заметно, что она мысленно анализирует его слова, проверяет их смысл и подтекст.

— Прости меня, — повторил он.

— Ты действительно так думаешь?

— Нет. Я просто болтал разную ерунду, без всякой цели. Потерял осторожность.

— Я не хочу, чтобы ты со мной был осторожным, — она отступила на шаг. Ее руки, еще так недавно согревавшие его, теребили концы пояса от халата. — Я хочу, чтобы ты был самим собой. И чтобы говорил то, что думаешь. Когда ты, наконец, перестанешь пытаться оберегать меня от этого?

Он задумался над ее вопросом. Почему люди прячут свои мысли от других? Почему не говорят прямо? Чего они боятся? Разумеется, потерь. Все этого боятся, хотя каждый старается пережить потерю, если она все же случается в его жизни. Деборе это известно лучше, чем кому-либо.

Он осторожно потянул ее за руку и почувствовал сопротивление.

— Дебора, прошу тебя. — Она приблизилась к нему. — Я хочу того же, что и ты. Но, в отличие от тебя, я не хочу этого больше всего на свете. То, чего я хочу больше всего на свете, — это ты. Каждый раз, когда ты теряла ребенка, я терял часть тебя. И я не хочу, чтобы так шло и дальше, потому что знаю, чем это может кончиться. И, если еще я мог как-то справиться с потерей части тебя, то знаю, что не справлюсь, если потеряю тебя всю. И это, любовь моя, голая и неприкрытая правда. Ты хочешь ребенка любой ценой. Я — нет. Для меня «любая» цена может оказаться слишком дорогой.

Ее глаза наполнились слезами, и он со страхом подумал, что их разговор опять пойдет по тому же болезненному кругу: они проспорят до рассвета, не придут ни к какому решению, это не принесет успокоения никому из них, а только подтолкнет ее к очередной длительной депрессии.

Но она, как это часто случалось, в очередной раз удивила его.

— Спасибо, — прошептала она, рукавом халата вытирая глаза. — Ты в самом деле самый лучший, самый замечательный.

— Признаться, сегодня я что-то не чувствую себя особенно замечательным.

— Да, я вижу. Тебя что-то мучает, я это заметила сразу, как только ты пришел. Что случилось?

— Меня все больше тревожит…

— Шарлотта Боуин?

Он рассказал ей о своем разговоре с матерью девочки, рассказал об опасности, угрожающей жизни Шарлотты. По тому, как ее ладонь медленно поползла вверх от шеи к губам, он понял, как поднимается в ней беспокойство.

— У меня не осталось выхода, — объяснил он. — Если ребенка нужно искать, это должен делать я.

— Может, позвонить Томми?

— Бесполезно. С ее положением в министерстве внутренних дел Ив Боуин может заблокировать любое полицейское расследование навечно. И она недвусмысленно дала мне понять, что так и поступит.

— Тогда что же мы можем сделать?

— Надеяться, что Боуин права, и исправно делать свое дело.

— Но ты не думаешь, что она права, да?

— Я уже не знаю, что думать.

Плечи Барбары опустились.

— О, Саймон! Боже мой, ведь это я во всем виновата, это из-за меня, правда?

Сент-Джеймс не мог отрицать, что занялся этим делом по ее настоянию, но он понимал, что мало выиграет и много проиграет, если будет гневно показывать пальцем на Дебору или на самого себя. Поэтому он сказал:

— Если смотреть на вещи здраво, следует признать, что некоторых успехов мы добились. Мы знаем, каким путем ходила Шарлотта домой из школы или с урока музыки. Знаем, в какие магазины она заходила. Мы отыскали одну из ее подруг и вышли на след другой. Но я не совсем уверен, туда ли мы держим курс, правильно ли мы выбрали направление поиска.

— Поэтому ты опять изучаешь записки?

— Я изучаю записки просто потому, что не знаю, что еще делать в данный момент. И это мне не нравится еще больше, чем то, на что я вообще потратил весь сегодняшний день.

Он потянулся к двум мощным лабораторным лампам, заливавшим стол ослепительным светом, и выключил их, оставив лишь более мягкое верхнее освещение.

— Наверное, такое состояние бывает у Томми, когда он занимается каким-то расследованием, — заметила Дебора.

— Ну и прекрасно, на то он и полицейский детектив. У него есть терпение, чтобы собирать факты, складывать их один к одному и обнаруживать улики. У меня такого терпения нет. И я сомневаюсь, что смогу его в себе выработать в моем возрасте, — Сент-Джеймс собрал пластиковые конверты, образец почерка Ив Боуин и положил все это на шкаф с папками, стоящий у двери. — И если это настоящее похищение, а не то, в чем убедила себя Ив Боуин, не мистификация, подстроенная Дэнисом Лаксфордом, чтобы с пользой для своей газеты лягнуть правительство — тогда нужно срочно разобраться, что же все-таки происходит. Но, кажется, кроме меня, никто такой необходимости не видит.

— Дэнис Лаксфорд, по-моему, видит.

— Но он так же непреклонен в своем суждении об этом деле, как и она. — Сент-Джеймс вернулся к лабораторному столу, подошел к жене. — Вот что волнует меня во всей этой истории. Я не люблю, когда меня что-то волнует и тем самым отвлекает от дела. Это мутит вокруг меня воду. И такой оборот мне уже совсем не нравится, потому что мои воды обычно так же кристально чисты, как воздух в горах Швейцарии.

— Потому что пули, волоски и отпечатки пальцев, с которыми ты привык иметь дело, с тобой не спорят, — заметила она, — у них нет своей точки зрения, которую им нужно было бы отстаивать.

— Да, я привык иметь дело с вещами, а не с людьми. Вещи, неподвижно лежащие под стеклом микроскопа или в хроматографе, помогают. А люди не хотят этого делать.

— Но в данный момент направление очевидно, не так ли?

— Направление?

— Ну да, направление действий. Мы должны заглянуть в школу Шенклинг. И потом, эти пустующие дома на Джордж-стрит.

— Подожди, о каких пустующих домах идет речь?

— Мы с Хелен тебе говорили о них сегодня, Саймон. Когда были там, в пабе, помнишь?

И тогда он вспомнил. Несколько заброшенных зданий недалеко от школы святой Бернадетты и дома Демьена Чемберса. Они обе, и Хелен, и Дебора, с энтузиазмом ухватились за эту мысль тогда в пабе, за чаем. Эти развалюхи находились вблизи возможного места похищения, подходили для того, чтобы прятать там ребенка, и в то же время имели слишком заброшенный и отталкивающий вид, чтобы случайному прохожему могло прийти в голову сунуть туда нос. Но для того, кто ищет, куда бы спрятаться, они были идеальным местом и также подходили в качестве недостающего элемента в загадке исчезновения Шарлотты. Обследование этих домов в перечне дел на сегодня не значилось, поэтому Хелен и Дебора решили оставить это на завтра, когда синие джинсы, легкие матерчатые тапочки, футболки и карманные фонарики облегчат их расследование. Сент-Джеймс недовольно вздохнул при мысли, что об этих строениях он начисто забыл.

— Вот тебе еще одна причина, почему я бы не смог стать хорошим частным детективом, — сказал он.

— Таким образом, направление действия у нас есть.

— От этого мне не легче.

Она взяла его за руку.

— Я верю в тебя.

Но голос ее выдавал тревогу, ведь шел уже второй день, как жизнь ребенка была в опасности.

* * *

Шарлотта вынырнула из сна также, как она выныривала из воды к лодке в Ферминбее, когда они поехали на каникулы в Гернси. Но в отличие от летних каникул в Гернси сейчас она вынырнула в темноту.

Рот был словно набит кошачьей шерстью. Глаза слипались, будто веки намазали клеем. Голова была тяжелее, чем куль, из которого черпала муку миссис Мэгваер, принимаясь за выпечку булочек. А руки так ослабели, что ими едва можно было ухватиться за вонючую шерсть одеяла, чтобы натянуть его повыше на дрожащее тело. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Ей даже показалось, что она слышит, как ее бабушка говорит дедушке: «Питер, пойди-ка посмотри на ребенка. По-моему, она захворала».

Сначала было так: у нее закружилась голова, потом начали дрожать ноги. Она не захотела сидеть на кирпичном полу и попыталась пробраться к ящикам, чтобы сидеть на них. Но каким-то образом сбилась с направления и споткнулась об одеяло, которое оставила на полу. Она про него совсем забыла. Его края намокли от воды, что она выплеснула из ведра, когда решила использовать его вместо унитаза.

При мысли о воде Лотти попробовала сделать глотательное движение. Если бы она не вылила ее тогда, сейчас у нее было бы, что пить. А теперь как знать, когда ей дадут воды, яблочного сока или хотя бы этого супа, чтобы прогнать изо рта кошачью шерсть.

Это Брита виновата. Лотти старалась заставить свой мозг ухватиться за эту мысль, а не проваливаться опять в темноту. Это Брита во всем виновата. Когда Лотти вылила воду, она это сделала, потому что так бы поступила Брита. Это было какое-то озорство, наглость, необдуманное действие.

Она всегда считает, что все знает, эта Брита. Всегда говорит: «Ты ведь хочешь, чтобы я была твоей лучшей подругой, правда?» Потому что, когда Брита говорила: «Сделай это, Лотти Боуин» или «Сделай сейчас же» — Лотти слушалась. Потому что это так здорово — быть чьей-то лучшей подругой. Лучшая подруга — это приглашения на дни рождения, игры в «давай притворимся, что…», хихиканье поздно вечером, когда по какому-то особому случаю остаешься у нее ночевать, это поздравительные открытки по праздникам и общие секреты. Больше всего на свете Лотти хотелось, чтобы у нее была лучшая подруга. Поэтому она всегда делала то, что требовалось, чтобы у нее была такая подруга.

Но, может, Брита не стала бы выливать ведро с водой. Может, она бы пописала прямо на его глазах в этот осминожий рот, который он перед ней поставил на пол. Писала бы и смеялась ему в лицо. Или, может, она бы стала искать что-нибудь подходящее, когда он ушел. Или ни о чем бы вообще не стала беспокоиться. Просто присела бы у тех деревянных ящиков и сделала. Если бы Лотти поступила таким образом, у нее была бы сейчас вода для питья. Эта вода, конечно, могла быть грязной. Могла быть противной. Но, по крайней мере, она прогнала бы кошачью шерсть изо рта.

— Холодно, — прошептала она. — Хочется пить.

Брита бы спросила, почему это она сидит на полу, если ей холодно и хочется пить. Брита бы сказала: «Что-то это не очень похоже на прогулку с пикником, Лотти. Так чего же ты сидишь, тихоня? Чего же ты такая послушная-препослушная?»

Лотти знала, что бы сделала Брита на ее месте. Вскочила бы на ноги и обследовала комнату. Нашла бы дверь, через которую он входил и уходил. Начала бы кричать, орать во все горло. Молотить кулаками в дверь. Она бы сделала все, чтобы ее заметили.

Лотти почувствовала, как закрываются ее глаза. Они слишком устали от борьбы с окружающей ее темнотой. Все равно, искать нечего. Она же слышала, как он запер дверь, когда уходил. Выхода нет.

Брита, конечно, никогда бы с этим не согласилась. Она бы сказала: «Нет выхода? Вот еще, глупости! Он же как-то вошел сюда. Он вышел. Найди эту дверь и сломай ее. Нельзя просто лежать и скулить, Лотти».

«Никто и не скулит», — подумала Лотти.

На что Брита сказала бы: «Нет, ты скулишь как младенец».

Лотти натянула на себя одеяло. Его мокрые от воды, холодные края коснулись ее ног. Она поджала ноги к животу, свернулась калачиком. Сжала пальцы в кулаки и спрятала их под подбородком. Прижала кулаки к горлу, чтобы не чувствовать, как хочется пить.

«Как младенец», — слышался ей насмешливый голос Бриты.

«Нет, не как младенец».

«Нет? Тогда докажи. Докажи, Лотти Боуин».

«Докажи» — именно так Брита добивалась всего, чего хотела. Докажи, что ты не маленькая, докажи, что хочешь быть моей лучшей подругой, докажи, что я тебе нравлюсь больше всех, докажи, что можешь хранить секреты. Докажи, докажи, докажи. Вылей весь шампунь в ванну, и пусть пена перетекает через край как снежная лавина. Стащи у мамы ее самую лучшую губную помаду и накрась ею губы в школе. Спусти в унитаз свои трусишки и бегай до вечера без них. Стащи для меня один «твикс», нет, стащи два «твикса». Потому что лучшие подруги могут и украсть что-нибудь ради друг друга. Это и называется быть лучшими подругами. Разве ты не хочешь быть чьей-то лучшей подругой?

Лотти хотела. Еще как хотела. А у Бриты были подруги. У нее была дюжина подруг. Так что, если Лотти тоже хочет обзавестись подругами, она должна стараться подражать Брите. О чем Брита не переставала твердить ей с самого начала.

Лотти попробовала приподняться, опираясь руками о кирпичный пол. Дурнота накатывала на нее морскими волнами. Она села, согнув коленки, опираясь об пол только ступнями ног и ягодицами. Когда голова перестала кружиться, она встала на ноги. Ее качнуло, но она не упала.

Встав, она не знала, что делать дальше. Нерешительно шагнула вперед, в темному, водя вокруг растопыренными пальцами, как жук усами. От холода ее била дрожь. Считая шаги, она прошла немного вперед.

«Что это за место? — думала она. — Это не пещера. Здесь темно, как в пещере, но в пещерах не бывает кирпичного пола и дверей. Так что же это? Где она?»

Руки наткнулись на что-то впереди. Стена. Ее поверхность на ощупь была знакомой — что-то, с чем она уже встречалась. «Кирпичи», — поняла она. Как слепой крот, она шарила по стене руками, сначала вверх, потом вниз. Она искала окно — ведь в стенах обычно бывают окна, не так ли? — забитое досками окно, где она найдет щелку и посмотрит наружу.

«Здесь нет окна, Лотти, — сказала бы Брита по поводу этих ее ощупываний и похлопываний. — Ты бы заметила щели, если бы они были — через них бы пробивался свет, а раз щелей нет, значит, нет и окна, и ты опять все делаешь по-дурацки».

Брита была права. Но Лотти нашла дверь, доски ее были шершавыми и пахли плесенью. Она обшарила ее вверх и вниз в поисках ручки. Найдя круглую ручку, начала крутить ее, но без всякого результата. Потом принялась стучать в дверь, кричать:

— Выпустите меня! Мама! Мамочка!

Никто не отвечал. Она прижала к двери ухо, но не услышала ровным счетом ничего. Она опять стала стучать в дверь. По глухому шуму от ударов ее кулаков она поняла, что дверь очень толстая, такая, как двери церкви. Церковь? Может, она в потайном склепе церкви?

«Там, где они хранят высушенных мертвецов?» — посмеялась бы над ней Брита. И стала бы выть и стонать как привидение. И носиться по комнате, накрывшись простыней.

При мысли о мертвецах и привидениях Лотти поежилась. Она опять принялась за свое обследование. «Выйти, выйти, выйти отсюда», — вертелось в голове. Она медленно двигалась вдоль стены, пока не ударилась обо что-то коленкой.

Лотти поморщилась от боли, но не вскрикнула и не застонала. Ее руки вытянулись вперед в поисках предмета, на который она наткнулась. Тоже дерево, но не такое шершавое, как ящики. Пальцы пробежали по его поверхности. Похоже на доску. Шириной в две ладони. Под ней другая доска, такой же ширины. А ниже — третья. Четвертая, кажется, шла по диагонали вверх к стене и была прикреплена к кирпичам.

«Ступеньки», — догадалась она.

Лотти попробовала взобраться по ним. Ступени шли вверх очень круто и больше напоминали стремянку, чем обычную лестницу. Ей пришлось использовать не только ноги, но и руки. Карабкаясь вверх, она вспомнила экскурсию в Гринвич на «Катти Сарк» — они тогда взбирались на корабль по такой же лестнице, как эта. Но ведь сейчас она, конечно, не на корабле, это ясно. Кирпичный корабль разве бывает? Он бы камнем пошел ко дну. Не продержался бы ни секунды. И потом, если бы это был корабль, она бы почувствовала, что под ним море. Качался бы пол. Она бы услышала, как скрипят деревянные мачты, и вдохнула бы соленый воздух. Она бы…

Лотти ткнулась головой в потолок и, удивленно ойкнув, присела. Подумала, что же это за лестница, которая ведет на потолок, вместо того, чтобы вести на лестничную площадку, где можно было бы колотить в дверь. Она знала, что без причины лестница к потолку вести не может. Значит, там должна быть какая-нибудь дверь, правда же? Может, похожая на крышку люка — такая, как в амбаре у дедушки, когда лезешь по приставной лестнице, чтобы попасть на сеновал.

Ее рука машинально протянулась к потолку над головой. В конце своего пути она стала осторожнее. Перемещая пальцы в направлении от стены, стала ощупывать потолок, наткнулась на что-то, напоминающее угол люка, обшитого досками. Потом второй угол. Она передвинула руки от противоположных углов к центру и толкнула. Пусть не слишком сильно, потому что ощущала в руках какое-то необычное покалывание, но все-таки толкнула.

И почувствовала, что крышка подалась. Передохнув, она попробовала еще раз. Дверь была такой тяжелой, будто на нее сверху специально чего-то навалили, чтобы она не смогла выбраться, чтобы осталась здесь, чтобы никому не мешала. Как всегда. От этой мысли она потеряла самообладание.

— Мама! — позвала она. — Мамочка, ты здесь? Мама! Мама!

Нет ответа. Лотти толкнула дверь еще раз. Потом поднялась повыше и надавила плечами и спиной. Она напрягалась изо всех сил, кряхтя так, как это делала миссис Мэгваер, когда двигала холодильник, чтобы вымыть за ним пол. Скрипнув, крышка люка откинулась.

Головокружение и слабость мигом прошли. Она сделала это, сделала! Сделала сама! Даже без советов Бриты.

Она вылезла через люк и очутилась в небольшой комнате. Здесь тоже было темно, почти как там, внизу, но все же не кромешная тьма. Футах в трех от нее можно было различить что-то похожее на расплывчатый черный прямоугольник в слабо светящейся пепельно-серой рамке. Она пробралась к прямоугольнику и обнаружила, что это окно в нише стены, плотно заколоченное, однако по краям все же мог пробиться свет — тот самый мерцающий серый свет, который она увидела — ночная темнота за окном, нарушенная луной и звездами, в отличие от сплошной стены мрака внутри.

В этой полутьме, благодаря серому мерцающему свету Лотти даже без очков смогла разглядеть очертания каких-то предметов. В центре комнаты был столб. Он был похож на майский шест, который она однажды видела в деревне на лужайке около дедушкиной фермы, но только намного толще. Над ним через всю комнату проходила толстая балка, а под балкой, едва различимое во мраке, располагалось нечто, похожее на огромное колесо, висевшее как летающая тарелка. Майский шест доходил до этого колеса и уходил выше, теряясь в темноте.

Лотти приблизилась к столбу и дотронулась до него рукой. Он был холодный, как металл, а не дерево. И такой шероховатый, как будто старый и ржавый. А вокруг основания что-то густое и липкое. Она прищурилась, изо всех сил стараясь разглядеть колесо. Кажется, по его краю шли огромные зубья, как у гигантской шестерни. «Какой-то столб и зубчатое колесо», — подумала она. Охватив столб рукой, она задумалась о своем открытии.

Однажды она видела, как устроены настольные часы, те, что стоят на каминной доске в бабушкиной гостиной, изогнутые в виде волны. Дядя Джонатан подарил их бабушке на день рождения, но они ходили плохо, потому что были антикварными. Поэтому дедушке пришлось разобрать их на кухонном столе. Там внутри были колесики, цеплявшиеся за другие колесики, и вместе они делали так, что часы тикали. Все эти колесики имели такую же форму — с зубцами по краю.

«Часы, — решила она. — Громадные часы». Она прислушалась, не раздастся ли тиканья. Но не услышала вообще никаких звуков — ни тиканья, ни постукивания, ни какого-либо движения колес. «Сломаны, — решила она, — как те каминные часы у бабушки, но только отличаются от бабушкиных тем, что эти часы огромные. Может, это церковные часы. Или башенные часы, которые красуются в центре площади. Или часы в замке».

Мысль о замке направила ее размышления в другом направлении — к подземным тюрьмам и камерам. К комнатам, освещенным пламенем камина, заполненным колесами и шестернями, острыми зубцами и крюками. К вопящим от ужаса пленникам и палачам в кожаных масках, требующих у них признания.

«Пытки», — подумала Лотти. И толстый столб, к которому она прислонилась, и гигантское колесо под ним приобрели совсем другое значение. Отдернув руку, она попятилась от столба. Ноги стали, как ватные. Лучше было бы не думать об этом.

Вдруг поток холодного воздуха с пола хлестнул ее по ногам. Потом внизу что-то громко хлопнуло. Следом за холодом опять пришла тишина, а за ней металлический скрежет.

Лотти увидела, что квадратное отверстие в полу, через которое она сюда пролезла, осветилось колеблющимся светом. Послышался шорох — кто-то двигался там, внизу, в тяжелой одежде. Потом мужской голос произнес:

— Где же эта… — и перекрылся грохотом падающих ящиков.

Он решил, что она убежала, подумала Лотти. А значит, отсюда можно убежать. И если только он не узнает, что она нашла ступеньки и забралась по ним, если только он не узнает, что она отыскала люк, тогда он уйдет ее искать вокруг дома, а она тем временем отыщет лазейку и убежит по-настоящему.

Лотти скользнула к люку и тихонько опустила его крышку. Она села на нее в надежде, что ее вес помешает ему открыть крышку, если он попытается.

Через щели в полу она увидела, что свет стал ярче. Ей слышны были его тяжелые шаги по ступенькам. Она затаила дыхание. Крышка люка приподнялась на четверть дюйма, опустилась, потом опять приподнялась на четверть дюйма.

— Черт, — сказал он. — Черт!

Крышка вновь опустилась. Лотти слышала, как он спускается по лестнице. Что-то скрипнуло, и свет погас. Входная дверь открылась и захлопнулась. Воцарилась тишина.

Лотти хотелось захлопать в ладоши. Хотелось закричать. Она совсем забыла о кошачьей шерсти во рту. Она откинула крышку люка. У Бриты не получилось бы лучше. Брита не сумела бы так его одурачить. Брита, может быть, треснула бы его по голове ведром и задала стрекача, но она бы никогда не додумалась обхитрить его, сделать так, чтобы он подумал, что она уже сбежала.

Внизу было темно, но теперь, когда Лотти знала, что скоро все это кончится, темнота не пугала ее. Она на ощупь спустилась по ступенькам и пробралась к куче ящиков. Вот где ее путь к спасенью. Ящики скрывали лазейку, как раз подходящую для нее по размеру.

Лотти толкнула плечом первый ящик. Вот Брита удивится, когда узнает об этом приключении. Вот Сито обрадуется, что Лотти победила. Вот мама будет гордиться, что ее родная дочь…

Неожиданно лязгнул замок.

Луч света метнулся и ударил ее в спину.

Лотти обернулась, прижав к губам сжатые в кулак руки.

— Только твой папа может освободить тебя отсюда, Лотти, — сказал он. — Сама ты этого не сделаешь.

Она зажмурилась. Он был весь в черном. Она не могла его рассмотреть, виден был только его силуэт за фонарем. Она опустила вниз сжатые в кулаки руки.

— Я смогу выбраться, — сказала она. — Вот увидишь. А когда выберусь, моя мама тебе задаст. Она работает в правительстве. Она сажает таких, как ты, в тюрьму. Запирает их в «Скрабз»[9]. Так она и с тобой сделает. Подожди, ты еще узнаешь.

— Неужели такое может случиться, Лотти? Нет, я не думаю. Во всяком случае, если твой отец расскажет всю правду, как это требуется. Он ведь ловкий парень, твой отец. Тот еще тип. Только никто об этом до сих пор не знал, а теперь у него есть шанс показать миру свое нутро. Он может рассказать правдивую историю и тем спасти своего детеныша.

— Какую историю? — спросила Лотти. — Сито не рассказывает историй. Истории рассказывает миссис Мэгваер. Она их сочиняет.

— Ладно, ты поможешь ему сочинить одну такую историю. Ну-ка, иди сюда, Лотти.

— Не буду, — проговорила Лотти. — Я хочу пить, а помогать я не буду. Дайте мне попить.

Он со стуком поставил что-то на пол и пододвинул носком ботинка на освещенное место. Красный высокий термос. Лотти нетерпеливо шагнула к нему.

— Правильно, — сказал он. — Но не сейчас. А после того, как поможешь отцу с его историей.

— Ни за что не буду тебе помогать.

— Не будешь? — он зашуршал где-то в темноте бумажным пакетом. — Пастушья запеканка. Холодный яблочный сок и горячая пастушья запеканка.

Лотти снова ощутила во рту кошачью шерсть, густую у неба и реже в горле. А в желудке пустоту, которой она до сих пор не замечала. Но при упоминании о пастушьей запеканке она почувствовала внутри такую гулкую пустоту, как в колоколе.

Лотти знала, что ей нужно повернуться к нему спиной и сказать, чтобы уходил. И если бы ей так не хотелось пить, если бы ее пересохшее горло могло сделать хотя бы глоток, если бы в желудке не началось урчание, если бы не дразнил этот запах запеканки, она бы, наверное, так и сделала. Она бы засмеялась ему в лицо. Она бы топала ногами, визжала и орала. Но этот яблочный сок, прохладный и сладкий. А потом еда…

Лотти шагнула в пятно света. Ладно. Она ему еще покажет. Она не боится.

— Что я должна делать? — спросила она.

— Ну, вот и умница, — усмехнулся он.

Глава 8

Было начало одиннадцатого, когда Александр Стоун перекатился к краю своей королевского размера кровати и уставился на цифровой будильник. Он с недоверием смотрел на красные цифры, пока их значение, наконец, не просочилось в его сознание.

— Проклятье, — пробормотал он.

Значит, он не проснулся, когда будильник Ив прозвонил на ее тумбочке у кровати как обычно, в пять. За это он должен благодарить опорожненную вчера почти на две трети бутылку водки.

Вчера около девяти вечера он пошел в кухню налить себе чего-нибудь выпить. Потом сидел за квадратным столиком в эркере и смотрел в сад. Сначала он смешал себе бокал водки с апельсиновым соком, затем перешел на водку в чистом виде. К тому моменту уже двадцать четыре часа он пребывал в состоянии, названном им «Правда, наконец». Но, зная эту правду, гадая, имеет ли она прямое отношение к исчезновению Шарли, и пытаясь избежать мыслей о том, какие выводы относительно этой правды следует ему сделать исходя из поступков и реакции жены, он чувствовал себя совершенно парализованным. Ему хотелось действий, но он не имел представления, какими эти действия должны быть. Слишком много вопросов ворочалось в его голове. И некому в доме было дать на них ответ. Ив пробудет в палате общин до поздней ночи. И тогда он решил выпить. Точнее, напиться. В тот момент это казалось естественным и единственно надежным способом забыть то, о чем он мог так и не узнать до конца дней.

«Лаксфорд, — думал он. — Дэнис, черт побери, Лаксфорд». До того вечера в среду он и понятия не имел, кто такой этот подонок, но с этого момента он не мог больше думать ни о чем другом, кроме Лаксфорда и его вторжения в их жизнь.

Стоун осторожно сел в постели — желудок немедленно отозвался на изменение положения дурнотой. Мебель в спальне, казалось, волнообразно пошатывается. Отчасти это объяснялось действием еще не перегоревшей в организме водки, отчасти тем, что он еще не одел свои контактные линзы.

Он дотянулся до халата и поднялся с постели. Стараясь подавить подступающую к горлу тошноту, добрался до ванной комнаты и открыл оба крана. Посмотрел на свое отражение в зеркале. Без линз оно казалось немного размытым, но вполне достаточным, чтобы увидеть воспаленные глаза, опухшее, помятое лицо после десятичасового пьяного забытья. «Выгляжу, как высохший коровий блин», — подумал он.

Он несколько минут плескал холодную воду себе в лицо. Потом вытерся насухо, одел контактные линзы и достал принадлежности для бритья. Сосредоточенно намыливая щеки, он попытался забыть о своей тошноте и головной боли.

Откуда-то снизу донеслись приглушенные звуки — нечто напоминающее церковное пение, но очень тихое. Ив, наверное, попросила миссис Мэгваер по возможности не шуметь. «Мистер Стоун вчера вечером плохо себя чувствовал, — должно быть, сказала она, прежде чем выйти из дома в обычный для нее предрассветный час. — Ему нужно выспаться. Я не хочу, чтобы ему мешали». И миссис Мэгваер, как и все, подчинилась ее невысказанному напрямую приказу.

— Тебе не имеет смысла встречаться с Дэнисом, — заявила она ему вчера. — С этим я должна разобраться сама.

— Будучи отцом Шарли последние шесть лет, я думаю, у меня есть, что сказать этому ублюдку.

— Копание в прошлом здесь не поможет, Алекс.

Это был еще один невысказанный напрямую приказ — держись подальше от Лаксфорда. Не касайся этой части моей жизни.

Но не таким человеком был Алекс, чтобы этого не касаться. Он не достиг бы своего положения в бизнесе, если бы уклонялся от дел, уступая другим право планировать стратегию и выигрывать сражения. Проведя бессонную ночь после исчезновения Шарли, лежа в постели, глядя в потолок и перебирая в уме один план за другим — которые, он был уверен, приведут к ее благополучному возвращению — вчера, по настоянию Ив и для ее спокойствия, он согласился поехать на работу, чтобы сохранить видимость нормального положения вещей, в чем, вероятно, она была крайне заинтересована. Но к девяти вечера его терпение лопнуло. И он решил не тратить так же впустую еще один день, а попытаться воплотить в жизнь хотя бы один из его планов. Он позвонил в кабинет Ив и настоял, чтобы ее елейно вежливый помощник передал для нее сообщение в палату общин.

— Передайте сейчас же, — сказал он Вудворту, когда тот начал плести череду оправданий, чтобы отложить выполнение поручения. — Живо! Срочное сообщение, понял?

В конце концов она позвонила ему в половине одиннадцатого, и по ее голосу он понял — она думала, что Лаксфорд смилостивился и отпустил Шарли.

— Ничего нового, — ответил он на ее тихий напряженный вопрос: «Что произошло?»

— Тогда почему ты звонил? — спросила она уже другим тоном, и это, вместе с выпитым спиртным, завело его.

— Потому что наша дочь пропала, — ответил он подчеркнуто вежливо. — Потому что я провел целый день на работе, занимаясь, как обычно, идиотскими делами. Потому что я не разговаривал с тобой с самого утра и хотел бы узнать, что, черт побери, происходит. Ив, у тебя с головой все в порядке?

Он представил, как она оглянулась через плечо, потому что ее тихий голос стал еще тише.

— Алекс, я звоню тебе по твоей просьбе из палаты общин. Ты понимаешь, что это значит?

— Можешь одергивать своих коллег. А со мной это не пройдет.

— Послушай, сейчас не время и не место…

— Между прочим, ты и сама могла бы мне позвонить. В любой момент за этот проклятый день. И это избавило бы тебя от необходимости перезванивать мне из твоей хреновой палаты общин, где, конечно, все прислушиваются к твоему разговору. Это прежде всего тебя волнует, Ив, не так ли?

— Ты что, пил?

— Где моя дочь?

— Я не могу заниматься этим в данный момент.

— Может, тогда мне к тебе туда приехать? Ты сможешь сообщить мне последнюю информацию об исчезновении Шарли в присутствии парламентских журналистов. Это станет сенсацией для прессы, не так ли? Ах, черт возьми, совсем забыл — этого-то ты как раз и не хочешь, верно?

— Не надо так со мной разговаривать, Алекс. Я знаю, что ты расстроен, и у тебя есть основания…

— Премного благодарен.

— Но ты должен понять, что единственный способ справиться с этим…

— Действовать так, как находит нужным Ив Боуин. Но скажи мне, до каких пор ты собираешься позволять Лаксфорду давить на тебя?

— Я встречалась с ним. Моя позиция ему известна.

Пальцы Алекса сжали телефонный шнур. Если бы это была шея Лаксфорда…

— Ты встречалась с ним? Когда?

— Сегодня днем.

— И?

— Он не намерен ее возвращать. Пока не намерен. Но в конечном счете ему придется ее вернуть, потому что я совершенно определенно ему заявила, что не собираюсь плясать под его дудку. Теперь все, Алекс? Я тебе сказала достаточно?

Она хотела закончить разговор. Было совершенно очевидно, что она хотела вернуться в зал заседаний. К дебатам, голосованию или другой возможности доказать, как легко она может разделаться с брехней своих оппонентов.

— Я хочу поговорить с этим подонком.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Не вмешивайся в это дело, Алекс. Пожалуйста, обещай мне, что не будешь вмешиваться.

— Я не переживу еще один такой день, как сегодня. Вся эта дерьмовая «работа-как-всегда». Притом, что Шарли неизвестно где… Нет, я так больше не могу.

— Хорошо. Не надо. Но не лезь к Лаксфорду.

— Почему? — не удержался он от вопроса. — Ты хочешь общаться с ним наедине? Чтобы только ты одна? Как в Блэкпуле, да, Ив?

— Ты сказал мерзость. Я заканчиваю разговор. Мы сможем его продолжить, когда протрезвеешь. Завтра утром.

И она положила трубку. А он пошел пить водку. И пил ее до тех пор, пока пол в кухне не начал ходить ходуном. Тогда он, шатаясь, поднялся по лестнице в спальню и, не раздеваясь, плюхнулся поперек кровати. В какой-то момент среди ночи он, должно быть, стащил с себя брюки, рубашку и туфли, потому что, когда утром выполз из кровати, на нем были только трусы и носки.

Проглотив шесть таблеток аспирина, он отправился обратно в спальню. Там он медленно оделся, ожидая, когда аспирин уймет раскаты грома в его черепе. Он прозевал утренний разговор с Ив, но, может, оно и к лучшему. В теперешнем своем состоянии он все равно бы не смог с ней тягаться. Надо признать, она была необычайно милостива к нему, позволив проспаться после попойки, вместо того, чтобы разбудить и продолжить разговор, на котором он сам так настаивал. Она бы смогла стереть его в порошок тремя-четырьмя фразами, не употребив на это и четверти своих интеллектуальных способностей. Означает ли это какую-то перемену в Ив и в их отношениях? Почему она предпочла на этот раз не демонстрировать ему свое право хозяина в доме? Потом ему пришло в голову, а почему он вообще думает над состоянием их брака, если никогда раньше над этим не задумывался. Но он знал ответ на эти вопросы, и, несмотря на свою попытку выбросить этот ответ из головы, он нашел его лежащим на столе, когда спустился вниз в кухню.

Миссис Мэгваер в кухне не было, но ее экземпляр «Сорс» лежал там, где она его оставила.

«Вот чертово совпадение», — подумал Алекс. Миссис Мэгваер приносит эту дерьмовую газетенку в их дом каждый день, вот уже столько лет. Но до вечера среды, когда Ив умышленно показала их ему, он ни разу не взглянул ни на одну из них. Бывало, ему попадалась на глаза какая-нибудь статейка, когда нужно было, к примеру, завернуть в газету кофейную гущу, и тогда он иронически думал о том, скольких мозговых клеток не досчиталась миссис Мэгваер, ежедневно поглощая это чтиво. И не более того.

Но теперь ему казалось, что этот таблоид имеет над ним какую-то магическую власть. Он подошел к столу и вперил взгляд в газету.

«Я же должен зарабатывать на хлеб?» — красовалось на первой странице под фотографией подростка в лиловой кожаной куртке, прогуливающегося по выложенной кирпичом дорожке от дома с террасой. Он самодовольно ухмылялся в объектив, как будто заранее знал, какой заголовок будет сопровождать снимок. Его звали Даффи Дьюкейн, и газета именовала его мальчиком-на-час. Именно его застали в машине с Синклером Ларсни, членом парламента от Восточного Норфолка. Из подписи под фотографией следовало, что обстоятельства жизни Даффи Дьюкейна — невозможность получить хорошее образование и найти хорошую работу, то есть принадлежность к тем, кто и в будущем обречен на безработицу — вынудили его зарабатывать себе средства к существованию, оказывая определенные интимные услуги. Если читатель имел желание обратиться к четвертой странице, он нашел бы там редакционную статью, громившую правительство, приведшее толпы шестнадцатилетних подростков на эту дорожку. «Вот до чего дошло дело» называлась статья. Но когда Алекс увидел, что под ней стоит подпись какого-то Родни Аронсона, а не Дэниса Лаксфорда, он пропустил ее, не читая. Потому что его интересовал Дэнис Лаксфорд. По причинам более значительным, чем его, Лаксфорда, политические пристрастия.

Как там она сказала — они трахались каждую ночь и еще каждое утро. И не потому, что этот подонок соблазнил ее, а потому что она сама этого хотела, хотела его. Они занимались этим как обезьяны, а кем был Лаксфорд и какие у него взгляды, ей было наплевать. Для того, что она от него хотела, это не имело значения.

Будто стараясь что-то отыскать, Алекс пролистал страницы газеты. Он не признавался себе, что именно ищет, но все равно продолжал искать. Просмотрев всю газету с первой до последней страницы, он порылся в плетеной газетнице и выбрал из нее все остальные экземпляры «Сорс», принесенные в дом миссис Мэгваер.

Он явственно видел перед глазами гостиничный номер с его оранжевыми занавесками и мягкой, с отделкой «под дуб», казенной мебелью. Он видел этот всегда бесивший его хаос, который устраивала Ив повсюду, куда бы ни приезжала: портфель, деловые бумаги, журналы, косметика, туфли — все вперемешку на полу, фен на туалетном столике, куча мокрых полотенец. Он видел передвижной столик на колесах с остатками ужина. В потоке света, оставленного гореть в ванной, он видел кровать со смятыми простынями. Казалось, видел даже ее, потому что за многие годы, что они вместе, хорошо знал, что колени ее будут подняты, ноги сцеплены в кольцо вокруг его тела, ладони в волосах или на спине, и она достигнет момента наслаждения на удивление быстро, вскрикнув от восторга и прошептав: «Дорогой». Нет, хватит, это уж слишком… Больше он уже ничего не видел.

С омерзением он смахнул стопку газет на пол. «Я должен думать о Шарли, — сказал он себе, стараясь, чтобы эта информация дошла до его сознания. — Ане об Ив. И не о том, что было одиннадцать лет назад, когда я не знал ее, даже не подозревал о ее существовании, когда все ее действия и знакомства меня совершенно не касались — когда, кем и чем она была…»

Но в этом — «была» — все и дело, не так ли? Кем и чем когда-то была его жена, кто и что она сейчас.

Алекс решил налить себе кофе. Стоя у раковины, он выпил его без молока и без сахара. Это было весьма кстати, так как отвлекло его, хотя бы на короткое время, от мучительных размышлений. Но как только он проглотил кофе, обжегшее небо и гортань, мысли его опять обратились к ней.

«Знаю ли я ее?» — подумал он. Возможно ли вообще ее знать? Она ведь, прежде всего, политик. И ей привычны хамелеонские требования ее карьеры.

Он задумался над ее карьерой и вытекающими из нее последствиями. Она стала членом мерилбоунской ассоциации консерваторов, тогда-то они и познакомились. Она выполняла поручения ассоциации, работая бок о бок с ним. Она так рьяно взялась за дело, не упуская ни одной возможности доказать свое усердие, что вопреки традициям окружная комиссия сама попросила ее внести свое имя в список кандидатов. Ив сделала это не по собственной инициативе. Он присутствовал на ее интервью перед выдвижением ее кандидатом от консервативной партии от округа Мерилбоун. Он слышал ее страстную речь в поддержку партийных идеалов. Он сам вполне разделял ее твердые принципы о значении семьи, о неоценимой важности мелкого предпринимательства, о пагубном влиянии правительственных субсидий, но он никогда бы не смог так ярко выразить свои взгляды, как это сделала она. Казалось, она знает, о чем собираются спросить ее члены окружной комиссии еще до того, как они сами это решат. Она говорила о необходимости установить порядок на улицах в ночное время, сделать их безопасными. Она поделилась своими планами увеличения числа сторонников консервативной партии в Мерилбоуне. Она рассказала, каким образом намерена оказывать поддержку премьер-министру. Она высказывала резкие суждения по вопросу о женах, подвергавшихся жестокому обращению со стороны своих мужей, о сексуальном образовании в школах, об абортах, о сроках тюремного заключения, о заботе о престарелых и немощных, о том, как взимать налоги и как расходовать полученные средства и даже как по-новому проводить избирательную кампанию. Она была умна и находчива и произвела впечатление на комиссию своим умением оперировать фактами. Алекс знал, у нее с этим никогда не было проблем, и именно поэтому он подумал: «Значит, то, что она сказала, она сказала намеренно? Была ли она при этом искренной?»

И он спросил себя, что для него больнее: то, что Ив, возможно, в действительности совсем не такая, как на словах, или же то, что она, как видно, отбросила все свои убеждения, когда захотела переспать с человеком, выступавшим против всего того, за что она боролась.

Потому что именно таким был Лаксфорд. Он бы не стал редактором такой газеты, если бы выступал за что-то другое. Что касается его политических взглядов, они не вызывают сомнения. Остается определить физическую природу самого человека. Потому что определить физическую природу, несомненно, означает — понять. А понять необходимо, если они собираются когда-нибудь добраться до сути… Отлично. Горько усмехнувшись, Алекс поздравил себя с полным распадом личности. Менее чем за полтора дня он успел деградировать от мыслящего человеческого существа до круглого идиота. То, что было сначала душераздирающим стремлением найти дочь и во что бы то ни стало спасти ее, превратилось в потребность неандертальца найти и уничтожить предыдущего дружка своей сексуальной партнерши. И не надо больше лгать насчет того, что встреча с Лаксфордом нужна, чтобы понять. Он хочет встретиться с Лаксфордом, чтобы измолотить его кулаками. И не из-за Шарли. Не из-за того, что он делает с Шарли. Но из-за Ив.

Алекс понял, что никогда не просил жену назвать имя отца Шарли потому, что на самом деле никогда не хотел этого знать. Знание требует реакции. А реакции именно на это самое знание он как раз и хотел бы избежать.

— Проклятье! — прошептал он и наклонился к раковине, опираясь руками на решетки для сушки посуды по обе стороны от нее. Может, действительно, ему, как и его жене, сегодня следовало пойти на работу. Там, по крайней мере, ему пришлось бы чем-то заниматься. Здесь же не было ничего, кроме собственных мыслей. И от них можно было сойти с ума.

Он должен что-то делать. Должен найти выход.

Алекс налил еще одну кружку кофе и выпил ее залпом. Обнаружилось, что голова уже не раскалывается и тошнота начинает утихать. Вспомнив о монастырском пении, которое он услышал, когда проснулся, он пошел на звуки, доносившиеся, кажется, из гостиной.

Миссис Мэгваер стояла на своих пухлых коленях перед кофейным столиком, где она установила распятие, несколько статуэток святых и свечи. Ее глаза были закрыты. Губы неслышно двигались. Через каждые десять секунд она передвигала пальцами бусинку четок, и слезы при этом ручьями текли из-под ее рыжеватых ресниц по круглым щекам, они капали на вязаную кофту, и по двум мокрым пятнам на ее необъятных грудях можно было судить о том, как давно она плачет.

Пение исходило из магнитофона — торжественные мужские голоса снова и снова повторяли нараспев слова miserere nobis[10].

Алекс латыни не знал, поэтому перевести не мог. Но слова звучали впечатляюще. И они помогли ему прийти в себя.

Он не может и дальше сидеть сложа руки. Он должен действовать и будет действовать. Не из-за Ив. И не из-за Лаксфорда. И не из-за того, что произошло между ними много лет назад и по какой причине. А из-за Шарли, которой нет дела до войны между ее родителями. И для Шарли он сумеет кое-что сделать.

* * *

Когда Лео вышел из кабинета дантиста, Дэнис Лаксфорд не сразу нажал на кнопку автомобильного сигнала, а подождал секунду. Его сын стоял в солнечном свете позднего утра, и его льняные волосы трепал ветерок. Он оглядывался по сторонам, недоуменно морща лоб. Мальчик ожидал увидеть «мерседес» Фионы, припаркованный в сотне метров от дома зубного врача, мистера Уилкота, где она его высадила час назад. И совсем не ожидал обнаружить, что его отец решил побеседовать с ним как мужчина с мужчиной за ленчем, прежде чем водворить его обратно в школу.

— Я заберу его, — сказал накануне Лаксфорд Фионе, когда она собиралась заехать за сыном и отвезти его обратно в школу. И видя, что Фиона замялась в нерешительности, продолжил: — Ты сказала, дорогая, что он хотел поговорить со мной. О Беверстоке, помнишь?

— Это было вчера утром, — напомнила она.

В ее словах не звучало упрека. Она не сердилась за то, что он не сумел встать вовремя, чтобы за завтраком поговорить с сыном. Не сердилась также и за то, что он вернулся вчера далеко за полночь. Фиона и не подозревала, что он понапрасну прождал звонка от Ив Боуин, надеясь получить согласие на то, чтобы напечатать правду о Шарлотте на первой странице своей газеты. Для нее прошлая ночь была очередным случаем неизбежного вторжения его служебных дел в их личную жизнь. Она знала, что его карьера требовала от него работы в самое разное время, поэтому, как обычно, просто перечислила факты: Лео сказал, что хотел бы поговорить с отцом два дня назад, сам Дэнис запланировал этот разговор на вчерашнее утро, а сейчас она не уверена, что сегодня Лео все еще хочет поговорить с ним. Для этого у нее есть основания. Мальчик так же изменчив, как английская погода.

Лаксфорд нажал на сигнал. Лео повернулся в его сторону. Ветер развевал его волосы, освещенные солнцем, и они образовали как бы сияющий ореол вокруг лица, осветившегося улыбкой. Это была неотразимая улыбка, так напоминавшая улыбку его мамы, и каждый раз при виде ее сердце Лаксфорда замирало, а разум требовал, чтобы Лео стал жестче, резче, чтобы ходил со сжатыми кулаками наготове и рассуждал как маленький задира. Естественно, Лаксфорд не хотел, чтобы его сын и вправду был задирой, но, если бы в нем было хотя бы немножко от задиры, хотя бы одна десятая доля, уже тогда его восприятие жизни не было бы для Лаксфорда источником беспокойства.

Лео помахал ему рукой. Забросив ранец на плечо и слегка подпрыгнув от радости, он направился к отцу. Его белая рубашка выбилась из брюк и с одного бока торчала из-под темно-синего школьного пуловера. Лаксфорду понравился его вид. Пренебрежение к аккуратности отнюдь не было характерно для Лео, но, несомненно, было свойственно любому обычному мальчишке его возраста.

Лео забрался в «порше».

— Папочка! — воскликнул он, но тут же поправил себя: — Папа. Слушай, а я ждал маму. Она сказала, что будет у булочной, вон там, — он ткнул пальцем в соответствующем направлении.

Лаксфорд искоса взглянул на руки Лео. Они были идеально чистыми, ногти аккуратно подстрижены. Лаксфорд присовокупил эту информацию ко всему остальному, что беспокоило его в собственном сыне. «А где же грязь? Где ссадины, заусенцы, пластыри? — с раздражением подумал он. — Проклятье, это же руки Фионы с длинными, сужающимися к концам пальцами и овальными ногтями с идеальными полумесяцами у основания…» Да была ли затрачена хоть капелька его собственных генов на создание его сына? Почему внешняя похожесть должна оборачиваться похожестью во всем остальном, размышлял Лаксфорд. Лео, судя по всему, унаследует от Фионы даже ее высокую гибкую фигуру, а не более крепкое отцовское телосложение. Лаксфорд провел немало часов в раздумьях о том, какое применение мог бы найти Лео своему телу. Ему хотелось видеть своего сына бегуном на длинные дистанции, прыгуном в высоту, в длину, прыгуном с шестом. И ему совсем не хотелось представлять своего сына тем, кем тому самому хотелось бы стать — танцором.

— Томми Гьюн довольно высокого роста, — заметила Фиона, когда Лаксфорд заявил: «Нет, нет и еще раз нет!» — по поводу пары туфель для степа, которые хотел бы получить Лео на день рождения. — И Фред Астор, разве он не был высоким, дорогой?

— Дело не в этом, — процедил тогда сквозь зубы Лаксфорд. — И, ради Бога, Фиона! Лео никогда не будет танцором, и чечеточные туфли ему не нужны.

Тогда Лео сам взялся за дело. Он приклеил суперцементом мелкие монетки к каблукам и носкам своих лучших туфель и энергично отбивал чечетку на кафеле в кухне. Фиона сочла этот его поступок проявлением изобретательности. Лаксфорд же назвал это непослушанием и порчей вещей и в качестве наказания на две недели лишил сына прогулок. При этом нельзя сказать, что такая мера наказания расстроила Лео. Он сидел в своей комнате, читал книги по искусству, ухаживал за своими зябликами и перебирал фотографии обожаемых им танцоров.

— По крайней мере, ему нравятся современные танцы, — говорила Фиона. — Это совсем не то, что учиться классическому балету.

— И речи быть не может, таково мое последнее слово, — заявил Лаксфорд и не поленился удостовериться, что школа для мальчиков Беверсток не включила в свой учебный план уроки танцев — будь то степ или что-то другое — с тех пор, как он там учился.

— Мы с мамой хотели зайти поесть поджаренных булочек с чаем, — сказал Лео. — После зубного врача. Но у меня рот ничего не чувствует, поэтому, думаю, вряд ли они доставят мне большое удовольствие. Посмотри-ка, пап, мой рот, он не выглядит как-то странно? Он совершенно ничего не чувствует, как чужой.

— Отлично он у тебя выглядит. А я думал, мы с тобой позавтракаем… Если ты можешь пропустить один урок и если твой рот тебя не слишком беспокоит.

— Ты еще спрашиваешь, — улыбнулся Лео. Повернувшись на сиденье, он пристегнул ремень безопасности. — Мистер Поттер хочет, чтобы на родительский день я пел соло. Он вчера мне об этом сказал. Мама тебе не говорила? Это будет аллилуйя, — он опять сел прямо. — То есть, я полагаю, это не совсем соло, потому что хор в это время тоже будет петь, но там есть одно место, где я пою совершенно один почти целую минуту. Надеюсь, это можно посчитать соло, правда?

Лаксфорду хотелось спросить, не мог ли его сын подготовить что-нибудь другое ко Дню родителей, например, придумать научный проект или произнести речь, призывающую одноклассников к политическому восстанию. Но он вовремя прикусил язык и завел машину, которая влилась в уличный поток.

— С нетерпением буду ждать твоего выступления, — произнес он и лживо добавил: — В Беверстоке я всегда хотел петь в хоре. Там прекрасный хор, но я не мог попасть в тон. Что бы я ни пел, всегда получалось как громыхание булыжников в ведре.

— В самом деле? — Лео отреагировал на ложь с обескураживающей проницательностью, также унаследованной им от матери. — Вот смешно. Я бы никогда не подумал, что тебе хотелось петь в хоре, папа.

— Почему бы нет?

Лео осторожно прижимал кончиками пальцев верхнюю губу, с любопытством выясняя степень онемения своего рта.

— После дантиста, я полагаю, губы можно измолоть в пюре и даже не заметить этого, — задумчиво проговорил мальчик. — Полагаю, можно даже их сжевать и проглотить, и тоже ничего не заметить. Невероятно, правда? — И сразу, опять так же, как делает его мать, неожиданный резкий поворот в разговоре, чтобы застать собеседника врасплох: — Я ожидал, ты скажешь, что это довольно по-девчоночьи — петь в хоре. Да, папа?

Но Лаксфорда не так-то просто было увести от выбранной им темы. И позволить своему сыну переключить разговор на анализ поведения отца он тоже не собирался. Достаточно того, что это делала Фиона.

— Я говорил тебе, что в Беверстоке теперь есть школьный клуб гребли на каноэ. Это новшество. Когда я там учился, этого не было. Они тренируются в бассейне — кстати, в одноместных каноэ — и каждый год совершают экспедиции на Луару. — Не проблеск ли интереса мелькнул на лице Лео? Лаксфорд решил, что это именно так, и продолжил, вдохновленный этим: — Гребля на каноэ входит в состав ККФ. Они сами делают эти каноэ. А во время пасхальных каникул неделю живут в лагере: лазят по горам, спускаются на парапланах, стреляют, учатся жить в палатках, оказывать первую помощь и все такое, представляешь?

Голова Лео поникла. Его пуловер задрался ремнем безопасности, пряжка брючного ремня оказалась снаружи, и он теребил ее пальцами.

— Тебе понравится, вот увидишь. Понравится даже больше, чем ты предполагаешь, — говорил Лаксфорд, стараясь показать своим тоном, что он исходит из счастливой уверенности в полном взаимопонимании и содействии со стороны Лео. Свернув у Хайгейт-хил, он поехал по направлению к главной улице. — Где бы нам позавтракать?

Лео пожал плечами. Лаксфорд видел, как он покусывает зубами верхнюю губу.

— Не делай этого, Лео. Во всяком случае, пока не отошла заморозка, — посоветовал Лаксфорд, и Лео, казалось, глубже вдавился в сиденье.

Поскольку от сына никакого предложения не последовало, Лаксфорд наугад втиснул свой «порше» на свободное место вблизи ультрамодного кафе на Понд-сквер и провел Лео в зал, не обращая внимания на то, что обычно беззаботно-веселая походка Лео превратилась сейчас в унылую поступь. Он провел его к столику, дал в руки глянцевое кремового цвета меню и прочитал вслух на световом табло названия предлагаемых сегодня блюд.

— Что будем заказывать? — спросил он.

Лео опять пожал плечами. Отложив меню и подперев рукой щеку, он принялся стучать каблуком по железной ножке стула. Потом вздохнул, свободной рукой повернул вазочку, стоявшую в центре стола, и переставил в ней несколько белых цветов и веточки зелени так, чтобы они красиво смотрелись под любым углом. Сделал он это совершенно неосознанно, подчиняясь велению своей натуры, чем поверг в ярость отца, у которого лопнуло терпение.

— Лео! — голос Лаксфорда начисто утратил нотки отцовского добродушия.

Мальчик поспешно отдернул руку от вазочки. Он взял меню, всем своим видом показывая, что изучает его.

— Я вот не могу понять… — тихо начал Лео и поджал нижнюю губу как бы в подтверждение того, что его мысли были мыслями про себя и касались только его самого.

— Что? — требовательно спросил Лаксфорд.

— Так, ничего, — его нога опять застучала по ножке стула.

— И все же, я хотел бы знать, что именно?

Лео повел носом в сторону цветов.

— Почему у маминых лунарий цветы мельче, чем у этих.

Подчеркнуто спокойно положив меню на стол, Лаксфорд перевел взгляд с цветов, название которых он не смог бы воспроизвести даже под страхом смерти, на приводившего его в бешенство сына. Необходимость школы для мальчиков Беверсток была очевидна. И чем скорее он отправится туда, тем лучше. Без этого через год-другой справиться со странностями Лео будет уже невозможно. И откуда только он узнает все эти проклятые названия? Фиона упоминала их, это правда, но она не заставляет Лео слушать лекции о чудесах ботаники, как не подталкивает к проглатыванию книг об искусстве или восхищению Фредом Астером. «Дэнис, это от меня не зависит, — не раз говорила она поздно вечером, когда Лео давно уже был в постели. — Он — самостоятельная личность и, поверь, очень милая личность, так зачем же ты стараешься сделать из него своего двойника?»

Но Лаксфорд не пытался сделать из Лео свою уменьшенную копию. Он лишь пытался сделать из него уменьшенную копию будущего взрослого Лео. Он не допускал мысли, что теперешний Лео — это личиночная стадия будущего Лео. Мальчику просто нужно правильное воспитание, твердая рука и несколько лет вне семьи — в школе.

Когда подошла за заказом официантка, Лаксфорд выбрал фирменную телятину. Лео передернул плечами:

— Это же коровий ребенок, папа, — и выбрал себе творожно-ананасовый сэндвич. — С чипсами, — добавил он и, обращаясь к отцу, с присущей ему честностью сказал: — Они за отдельную плату.

— Прекрасно, — согласился Лаксфорд.

Они заказали себе напитки, и, когда официантка ушла, оба уставились на лунарию, для которой Лео нашел более удачное положение.

Для ленча было еще слишком рано — полдень еще не наступил, так что большая часть зала была пуста. Только за двумя столиками были еще посетители, но и те в дальнем конце зала, за деревьями в кадках, так что найти более интересный объект для наблюдения они не могли. Что и к лучшему — решил про себя Лаксфорд, потому что им нужно, наконец, поговорить.

Он сделал первую попытку.

— Лео, я знаю, что ты не очень рад твоему отъезду в Беверсток — мама рассказала мне об этом. Но ты должен знать, что я не принял бы такого решения, если бы не был уверен, что так будет лучше. Это школа, в которой учился я сам, ты знаешь. И она мне очень помогла. Она закалила меня, научила твердости, внушила уверенность в себе. Так же она поможет и тебе.

Лео поступил именно так, как предполагала Фиона. Ритмично постукивая каблуком по ножке стула, он сказал:

— Дедушка не учился там. Дядя тоже не учился.

— Все правильно. Но я хочу, чтобы ты достиг большего, чем они.

— Разве это плохо — иметь магазин или работать в аэропорту?

Это были невинные вопросы, заданные спокойным невинным тоном. Но Лаксфорд не собирался вступать в дискуссию о магазине электробытовых приборов своего отца или работе своего брата в службе безопасности аэропорта «Хитроу». Лео был бы такой дискуссии рад, так как тем самым темой обсуждения стал бы не он, а кто-то другой, и, возможно, разговор принял бы совсем иное направление, если бы он сумел правильно разыграть карты. Но желание Лео в данный момент не могло быть решающим.

— Учиться в такой школе, как Беверсток — привилегия.

— Ты всегда говорил, что привилегии — это вздор, — заметил Лео.

— Я не имел в виду привилегии такого рода. Я хотел сказать, что возможность учиться в такой школе, как Беверсток, нужно ценить. Любой мальчик, если он в своем уме, был бы счастлив оказаться на твоем месте, — Лаксфорд смотрел, как его сын играет с вилкой и ножом, стараясь уравновесить нож между зубьями вилки. Лучшего способа выразить равнодушие к привилегии, о которой намеревался рассказать ему отец, придумать было бы невозможно. Однако Лаксфорд продолжал: — Обучение на самом высоком уровне, и все очень современно. Ты будешь работать с компьютерами. Будешь изучать последние достижения науки. У них есть центр технического творчества, там можно строить все, что душе угодно… даже вездеход на воздушной подушке, если ума хватит.

— Я не хочу уезжать.

— У тебя там появится множество друзей, и через год тебе так понравится, что ты даже не захочешь приезжать домой на каникулы.

— Я еще слишком маленький, — сказал Лео.

— Не говори глупостей. Ты почти в два раза выше всех твоих сверстников, а к осени, когда начнутся занятия, ты будешь на шесть дюймов выше любого из класса. Чего ты боишься? Что тебя будут задирать, так?

— Я слишком маленький, — настаивал Лео. Он сжался на своем стуле, не сводя глаз с созданной им скульптурной композиции из ножа и вилки.

— Лео, я уже говорил, что твой рост…

— Мне только восемь лет, — решительно заявил Лео. И посмотрел на отца своими небесно-голубыми глазами (черт меня побери, если и глаза у него тоже не Фионы), в которых стояли слезы.

— Ради Бога, только не надо плакать, — попросил Лаксфорд, результатом чего, конечно, явился поток слез. — Лео! — воскликнул Лаксфорд, с трудом сдерживая себя. — Ради Бога, Лео, перестань!

Мальчик уронил голову на стол. Плечи его тряслись.

— Прекрати, — прикрикнул на него Лаксфорд. — Сядь прямо. Немедленно.

Лео попытался взять себя в руки, но это ни к чему не привело. Сквозь всхлипывания он с трудом произнес:

— Я-я… н-н-не… не могу. Папочка, я н-не могу.

И как раз в этот момент с заказанной едой к ним подошла официантка.

— Может быть, мне?.. Может быть, вы?.. Он… — проговорила она и остановилась с тарелками в нерешительности в трех шагах от столика. Ее лицо расплылось в жалостливой улыбке. — Ах, бедняжечка, — проворковала она таким голосом, как будто обращалась к птичке. — Может, ему нужно что-то особенное?

«Крепкий спинной хребет ему нужен, хотя вряд ли это есть в вашем меню», — подумал Лаксфорд, а вслух сказал:

— Все в порядке. Лео, твой завтрак подан. Ну-ка, сядь прямо.

Лео поднял голову. Его лицо покрылось красными пятнами. Из носа капало. Он с трудом сдерживал всхлипывания. Лаксфорд извлек из кармана свой носовой платок и протянул ему.

— Вытри слезы и начинай есть.

— Может быть, ему понравится конфетка? — спросила официантка. — Хочешь конфетку, лапочка? — и опять Лаксфорду, понизив голос: — Что за прелестное личико! Ну, прямо, как ангелочек на картинке.

— Благодарю. У него есть все, что ему нужно в данный момент.

А после данного момента? Лаксфорд не знал. Он взял в руки вилку и нож и отрезал кусочек телятины. Лео тем временем безутешно рисовал соусом коричневые закорючки на горке чипсов. Потом поставил на место бутылку и посмотрел на тарелку — губы его дергались, он никак не мог успокоиться.

Лаксфорд принялся за телятину, которая, к его удивлению, оказалась сочной и необыкновенно вкусной.

— Лео, ешь свой завтрак.

— Я не хочу есть. У меня рот ничего не чувствует.

— Лео, я сказал, ешь.

Лео, шмыгнув носом, поддел на вилку один-единственный ломтик картошки, откусил от него едва заметный кусочек и стал жевать. Лаксфорд продолжал наблюдать за сыном.

Лео откусил еще один крошечный кусочек чипса, потом еще такой же. Он всегда умел мастерски продемонстрировать неповиновение через подчеркнутую покорность. Лаксфорд знал, что сумеет заставить его есть как положено, но ему не хотелось устраивать второй раунд публичных слез.

— Лео, — сказал он.

— Я ем.

Лео взял половинку сэндвича и повернул ее так, что часть творога и ломтик ананаса выскользнули из двух кусочков хлеба на скатерть.

— Гадость, — выпалил он.

— Ты ведешь себя, как… — Лаксфорд попытался найти подходящее слово, когда почти услышал рассудительный голос жены: «Он ведет себя как ребенок, потому что он и есть ребенок, Дэнис. Почему ты ждешь от него, что он будет таким, каким в свои восемь лет он быть не может? У него по отношению к тебе нет необоснованных ожиданий».

Лео сгреб рукой творог с ананасом и плюхнул их на тарелку с чипсами. Опять взял пузырек с коричневым соусом, полил из него на все это безобразие, потом перемешал указательным пальцем. Он старался вывести отца из себя, и Лаксфорд понимал это. Ему не нужно было читать одну из книг Фионы по психологии, чтобы это понять. И он не собирался позволить вывести себя из терпения.

— Я знаю, тебе страшно туда ехать, — проговорил он. И, увидев, что губы сына опять начали подергиваться, поспешно добавил: — Это нормально, Лео. Но Беверсток не так уж далеко. Ты будешь жить всего в восьмидесяти милях от дома.

Но по лицу мальчика он видел, что «всего восемьдесят миль» превратились для него в расстояние от земли до Марса, и мама его окажется на одной планете, а он — на другой. Лаксфорд понимал — чтобы он ни сказал, это не изменит тот факт, что, когда Лео поедет в Беверсток, Фиона не отправится с ним. Поэтому в заключение он сказал:

— Ты должен научится доверять мне, сын. Некоторые события происходят к лучшему. И, поверь мне, это — одно из них. А теперь — ешь свой завтрак.

Он переключил все свое внимание на собственный завтрак, тем самым давая понять, что разговор окончен. Но прошел он совсем не так, как бы ему хотелось, и каждая слезинка, скатившаяся по щеке Лео, говорила ему, что он в конец испортил эту встречу. Фиона еще напомнит ему об этом сегодня вечером.

Он вздохнул. Плечи его болели — это было физическим воплощением всей той тяжести, которую он нес на себе сейчас. Слишком многое тяготило его. Он не может одновременно разбираться с Лео, с Фионой, с внештатными шашнями Синклера Ларсни, с Ив, с сюрпризами, которых можно ожидать от Родни Аронсона, с анонимными письмами, с угрозами по телефону и, самое главное, с тем, что случилось с Шарлоттой.

Он пытался выбросить мысли о девочке из головы, и почти все утро ему это удавалось. Он убеждал себя, что в случае, если с ней что-то произойдет, грех за бездеятельность падет на голову Ивелин. Для него не было места в жизни дочери — по желанию ее матери — и сейчас, что бы он ни сделал, он так и останется для нее чужим. Он не ответственен за происшедшее с ребенком. И все же, по одной, но крайне важной причине, он несет всю ответственность за Шарлотту и понимает это.

Вчера ночью он сидел за своим рабочим столом, не сводя глаз с телефона, и повторял:

— Ну же, Ивелин, позвони мне. Позвони, — до тех пор, пока можно было не передавать газету в набор. Статья была написана, с именами, датами, указаниями мест действия. Единственное, чего не доставало — это ее звонка. Статья пошла бы на первой странице, как того требовал похититель, Шарлотта была бы освобождена и вернулась к ней домой. Но звонка так и не последовало. А газета вышла со статьей о «мальчике-на-час» на первой странице. И теперь Лаксфорд ждал, что случится что-то страшное.

Вчера днем он старался внушить себе, что похититель, скорее всего, отнесет этот сюжет в другую газету — логично предположить, что в «Глоуб». Но именно тогда, когда ему почти удалось убедить себя, что похитителю нужна была огласка фактов, неважно, в каком средстве информации, раздался этот телефонный звонок и голос на другом конце провода произнес опять:

— Если не напечатаешь статью, я ее убью. — И он не знал, какая часть фразы была наиболее важной для похитителя — угроза убить ребенка, необходимость опубликования истории или требование напечатать ее именно в газете Лаксфорда.

Теперь, не напечатав эту историю, он старается оправдаться ложной версией о своей непричастности.

То, что Ивелин делает то же самое, ничуть не уменьшало его тревоги. Она совершенно четко заявила ему в «Хэрродсе», что, по ее убеждению, за исчезновением Шарлотты стоит он сам, и исходя из этого она не попадется на удочку его обмана, уверенная в том, что он никогда не поднимет руку на собственного ребенка.

Сейчас, считал он, может быть только один выход. Нужно убедить Ивелин в ее ошибке. Нужно заставить ее изменить весь ход ее рассуждений, заставить ее понять, что он не такой, каким она его считает.

У него не было ни малейшего представления, как этого добиться.

Глава 9

Хелен Клайд не могла вспомнить, где она впервые услышала выражение «попасть в жилу». Возможно, в каком-то диалоге из американского детектива, которые она частенько смотрела с отцом в годы своей юности. Ее отец был более чем страстным поклонником киноэпопей о крутых парнях, бесстрашно борющихся с преступностью. И всякий раз, когда он не был занят тем или иным умопомрачительным финансовым проектом, он зачитывался Реймондом Чандлером и Дэшелом Хэмметом до одурения, пока по телевизору не начинали показывать в тысячный раз очередной фильм Хэмфри Богарта. Если у него была возможность посмотреть фильм Богарта, он предпочитал это всему остальному. А в те неприятные моменты, когда Сэм Спейд и Филипп Марлоу уезжали куда-то на задание, покидая Би-Би-Си, отец Хелен довольствовался бледными подделками более позднего времени. Вот откуда, должно быть, появилось это «попасть в жилу» — семечко из диалога, посеянное в ее памяти в часы, проведенные перед движущимися изображениями из электронно-лучевой трубки. Это семечко пустило росток и расцвело пышным цветом во время ее утренней активной деятельности в квартале Кросс-Киз-Клоуз в Мерилбоуне. И то, на что она победно напала во время беседы с обитателями дома номер 4, было именно той жилой.

Утром, в половине десятого в доме Сент-Джеймса они распределили задания между тремя исполнителями: Сент-Джеймс будет продолжать поиски Бриты — теперь уже в школе Джеффри Шенклинг; Дебора должна будет заполучить образец почерка Дэниса Лаксфорда с тем, чтобы исключить его из числа возможных авторов записок о похищении; Хелен будет опрашивать обитателей Кросс-Киз-Клоуза, не заметили ли они какого-нибудь подозрительного чужака в дни, предшествовавшие исчезновению Шарлотты.

— Что касается образца почерка Лаксфорда, возможно, в этом нет необходимости, — сказал им Сент-Джеймс. — Трудно поверить, что он мог написать записки собственноручно, если допустить, что это он украл девочку. Но для порядка мы должны исключить такую возможность. Так что, дорогая, если ты не возражаешь, наведайся в «Сорс».

Дебора всполошилась.

— Боже мой, Саймон! Я совсем не гожусь для таких дел, ты же знаешь. Ну, подумай, что я ему скажу?

— Я думаю, правду. Это его вполне устроит, — ответил Сент-Джеймс.

Однако Дебору это не убедило. Весь ее опыт такого рода деятельности пока что ограничивался единственным эпизодом имитации вторжения с целью ограбления в компании с Хелен почти четыре года назад, но даже и тогда Хелен совершала вылазку самостоятельно, а от Деборы требовалось только подстраховывать ее сзади.

— Дорогая, — уговаривала ее Хелен, — вспомни о мисс Мапл. Или о Таппенс. Ну, подумай о Таппенс. Или о Хэрриет Вейн.

В конце концов Дебора решила взять с собой в качестве прикрытия в бескрайнем царстве неизведанного свои фотоаппараты.

— Это же все-таки редакция газеты, — с жаром объясняла она Сент-Джеймсу и Хелен, чтобы они не вытолкнули ее из дома безоружной. — С ними я буду чувствовать себя увереннее. Я не буду казаться там чужеродным элементом. У них ведь там есть фотографы, правда? В редакции газеты — как же без фотографов? Конечно же, есть, десятки.

— Правильно! — воскликнула Хелен. — Ты пойдешь туда инкогнито. Это именно то, что нужно. И никто, увидев тебя, не узнает, зачем ты пришла. А мистер Лаксфорд будет так признателен за твою заботу о нем, что немедленно проявит готовность к сотрудничеству. Дебора, ты просто создана для заданий такого рода.

Дебора фыркнула от смеха. Она всегда с готовностью откликалась на шутки, легко выходя из состояния обычной сдержанности. Собрав свои фотокамеры, Дебора отправилась на задание. Сент-Джеймс и Хелен сделали то же самое.

Как только Сент-Джеймс высадил Хелен на углу Мерилбоун Хай-стрит и Мерилбоун-лейн, а сам направился в западную часть района к Эдвард-роуд, Хелен принялась задавать вопросы. Она начала с магазинов вдоль Мерилбоун-лейн — расспрашивала всех относительно исчезнувшей девочки, показывала ее фотографию, но имя предусмотрительно не называла. Основные надежды Хелен возлагала на владельцев «Голден Хинд фиш» и магазина чипсов. Поскольку по своему обыкновению Шарлотта заходила сюда по средам перед уроком музыки, лучшего места, чтобы поджидать ее и следить за ней, чем за одним из пяти шатких столиков в «Голден Хинд» трудно было придумать. Один был особенно удобен для того, чтобы подкарауливающий мог забиться в угол за игровой автомат и в то же время прекрасно видеть любого, кто бы заглянул сюда, прогуливаясь по Мерилбоун-лейн. Но хозяин магазина, несмотря на ободряющие, похожие на заклинания бормотания Хелен — это мог быть мужчина, это могла быть женщина, это вполне мог быть кто-то, кого вы раньше здесь никогда не видели, — хозяин отрицательно качал головой, продолжая лить масло в один из своих объемистых котлов. Может, кто-то новый и болтался здесь, сказал он, но откуда ему знать. Его магазин, слава Богу, не пустует даже и в такие времена, и если кто-то новый и заходил сюда, чтобы съесть славный кусок жареной трески, он вполне мог решить, что это один из конторских служащих с Булстроуд-плейс. Вот где ей нужно поспрашивать. У них там, в конторах, окна во всю стену и выходят на улицу. Он сам не раз видел, как какая-нибудь секретарша или, там, клерк пялятся из окон вместо того, чтобы заниматься своим делом.

— Поэтому-то, скажу вам, мисс, эта спятившая страна и летит ко всем чертям. На работу всем наплевать. Устраивают себе всякие неприсутственные дни. Каждый стоите протянутой рукой, норовит, чтобы ему правительство давало подачки.

Улучив момент, когда он набирал дыхание, чтобы продолжать разглагольствовать на излюбленную тему, и быстро поблагодарив, Хелен сунула ему в руки визитную карточку Сент-Джеймса — на всякий случай, если он что-нибудь вспомнит.

Административные здания, выходящие окнами на Булстроуд-плейс заняли у нее несколько часов. Ей пришлось использовать все свое умение, искусно сочетая убедительную правду и изворотливую ложь, чтобы преодолеть заграждения из секретарш и охранников и добраться до кого-нибудь, имеющего кабинет или рабочий стол у окна, выходящего на Булстроуд-плейс и Мерилбоун-лейн. Но и здесь она не получила ничего, кроме сомнительного приглашения на еще более сомнительную работу от какого-то любвеобильного служащего.

Не намного успешнее оказалась ее миссия в пабе «Принц Альберт», где хозяин заведения встретил ее вопрос скептическим смехом.

— Спрашиваете, не болтался ли кто-нибудь тут без дела? Кто-то, кто выглядел не совсем обычно? — хохотал он. — Лапочка, это ведь Лондон, не что-нибудь. И ко мне только те и заходят, кто болтается без дела. И кто может в наше время показаться необычным? Да заявись сюда хоть вампир с каплями крови на губах, я бы и то не заметил. Да-да, такие времена, что ничему не удивляешься. Единственное, что меня интересует — это может он заплатить за выпивку или нет.

После этого она начала свой малопонятный обход Кросс-Киз-Клоуз. Она еще никогда не бывала в квартале Лондона, так напоминавшем бы о логове Джека-Потрошителя. Даже среди бела дня это место действовало на нее угнетающе. Высокие дома стояли по обе стороны узких переулков, так что царивший здесь полумрак нарушали только редкие лучики, узкие, как лезвие ножа, да еще более редкие пятна света на ступеньках перед входом. Поблизости буквально не было ни души, и это, естественно, подсказывало мысль, что, если здесь появится незнакомец, его присутствие не останется незамеченным. Но возникала другая трудность: в большинстве этих жилищ, больше похожих на мышиные норы, никого не было дома.

Она пропустила дом Дэмьена Чемберса, хотя отметила про себя, что из-за закрытой двери раздавались звуки электрооргана. Сконцентрировав свое внимание на соседях учителя музыки, она обошла дома по обе стороны этого узкого как расщелина, вымощенного булыжником переулка. Ее единственными компаньонками были две кошки — одна рыжая, вторая — полосатая, и обе с выпирающими от худобы лопатками, да еще один маленький зверек с остроконечной мордочкой. Этот последний, ловко перебирая крошечными лапками, шмыгнул вдоль фасада одного из домов. Его присутствие наводило на мысль, что чем быстрее она унесет отсюда ноги, тем будет лучше.

Для начала Хелен показывала фотографию Шарлотты, объясняла, что девочка исчезла. При этом она обходила такие естественные вопросы, как «кто она такая» и «уж не украли ли ее». И уже после вступления переходила к сути дела: очень вероятно, что девочку похитили. Не видели ли вы кого-нибудь поблизости? Кого-то подозрительного? Кого-то, кто слишком долго слонялся здесь, в округе?

В домах под номерами 3 и 7 от двух женщин, чьи телевизоры по случайному совпадению оглушительно транслировали одно и то же ток-шоу, Хелен получила ту же информацию, что и от Дэмьена Чемберса в среду вечером: молочник, почтальон, случайный посыльный — только их они видели в своем квартале. В номере 6 и номере 9 ее встретили лишь тупыми озадаченными взглядами. Полдюжины других домов вообще не дали никакого результата из-за отсутствия в них жильцов. Но зато потом в номере 5 она попала в десятку. Сразу, лишь постучав в дверь, она поняла, что, возможно, нашла то, что нужно. Потому что, беспокойно взглянув наверх так, как она это делала все это время, блуждая по лабиринту переулков, Хелен заметила морщинистое лицо, тайком наблюдавшее за ней через щелку в занавесках единственного окна на втором этаже. Она приветственно помахала рукой, стараясь придать себе как можно более дружелюбный и безобидный вид.

— Можно минутку поговорить с вами? Пожалуйста, — крикнула она и заметила, как прищурились глаза в окне.

Хелен ободряюще улыбнулась. Лицо исчезло. Она постучала еще раз. Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь отворилась через цепочку.

— Огромное спасибо, — сказала Хелен. — Я отниму у вас не больше минуты, — и полезла в сумочку за фотографией Шарлотты.

Глаза на морщинистом лице с опаской следили за ней. Хелен не могла с уверенностью сказать, принадлежали они мужчине или женщине, поскольку одежда их владельца (или владелицы) не указывала на принадлежность к определенному полу — зеленый тренировочный костюм и кроссовки.

— Чего вам? — спросило Морщинистое лицо.

Хелен показала фотографию, рассказала об исчезновении Шарлотты. Морщинистое лицо протянуло руку в старческих пятнах за фотоснимком и зажало его между двумя пальцами с накрашенными ярко-красным лаком ногтями. Это, по крайней мере, снимало вопрос пола, если только бедняжка не была престарелым трансвеститом.

— Эта девочка исчезла, — объяснила Хелен. — Возможно, из Кросс-Киз-Клоуз. Мы стараемся выяснить, не прятался ли здесь, в округе, кто-нибудь на этой неделе.

— Это Пьюмен звонил в полицию, — сказала женщина, возвращая фотографию Хелен. Потом вытерла нос тыльной стороной руки и кивнула в сторону номера 4 на противоположной стороне переулка. — Пьюмен, — повторила она. — Не я.

— Звонил в полицию? Когда?

Она пожала плечами.

— Болтался тут какой-то бродяга поблизости в начале недели. Знаете, из этих — ходят, роются в мусорных ящиках, ищут, чего бы поесть. Пьюмену это не нравится. А кому понравится? Вот, видно, Пьюмен и позвонил в полицию.

Хелен старалась осмыслить полученную информацию. Испугавшись, что женщина сочтет сказанное достаточным и захлопнет дверь, она быстро заговорила:

— Так, вы говорите, здесь в округе ходил какой-то бродяга, миссис?..

Она с надеждой ждала, что женщина назовет свое имя, и это будет означать возрастающее доверие между ними. Морщинистое лицо, как видно, именем не обладала. Она пососала свои зубы и одарила Хелен выразительным, о многом говорящим взглядом, но среди этого многого не было места дружелюбию.

— Этот бродяга находился здесь несколько дней? — продолжала Хелен. — И Пьюмен… мистер Пьюмен? Он позвонил в полицию?

— Констебль его прогнал, — она ухмыльнулась. При виде ее зубов Хелен мысленно дала себе клятву чаще посещать дантиста. — А как же? Я сама видела. Этот малый полетел в мусорный бак и стал вопить что-то о «грубости полиции». А вообще-то, это он, Пьюмен, позвонил в полицию. Его и спрашивайте.

— Не могли бы вы описать…

— Гм-м. Могла бы, отчего бы нет. Такой представительный, деловой. Волосы черные, как его фуражка. Красивый, аккуратный — ничего не скажешь. Усики такие под носом. Взгляд такой строгий, в общем, выглядел как положено — не придерешься.

— Ах, Боже мой, извините, — Хелен старалась по-прежнему говорить терпеливо и любезно. — Я имела в виду этого бродягу, а не полицейского.

— А, этого… — женщина опять утерла нос. — Одежда коричневатая, вроде как у военных.

— Цвета хаки?

— Именно. Весь такой мятый, будто в ней и спал. Ботинки грубые. Без шнурков. Рюкзак или как там его… такой здоровый.

— Вещевой мешок?

— Ага.

Такое описание могло соответствовать тысячам мужчин, постоянно слоняющимся по улицам Лондона. Хелен попыталась выудить из собеседницы еще кое-что.

— Может быть, вы заметили еще какие-нибудь детали по внешнему облику? Волосы, к примеру, лицо, фигура.

Этого вопроса задавать не следовало. Женщина расплылась в ухмылке, и Хелен опять имела счастье насладиться видом ее зубов.

— Я больше смотрела на полицейского, чем на этого. Такая задница у этого копа — ну, просто прелесть. Я страсть, как люблю, когда у мужиков такая маленькая обтянутая задница, а вы?

— Несомненно. Я страстная поклонница мужских ягодиц, — сказала Хелен. — Ну, а что касается бродяги…

Она смогла вспомнить только волосы.

— Такие, пожалуй, седоватые. Торчали, как солома из-под вязаной шапки. А шапка… — она задумчиво провела ногтем указательного пальца по деснам над верхними зубами и внизу, между двумя передними резцами, — по цвету — темно-синяя. Пьюмен позвонил полицейским, когда он полез в его мусорный бак. Пьюмен, небось, лучше меня знает, как он выглядел.

Пьюмен, к счастью, и в самом деле знал. И, к еще большему счастью, оказался дома. Он сценарист, объяснил мистер Пьюмен, и Хелен прервала его работу на середине предложения, поэтому, если можно, покороче…

Хелен, не вдаваясь в долгие объяснения, сразу спросила о бродяге.

— О, да. Я его помню, — сказал Пьюмен и представил Хелен такое детальное описание, что она изумилась его наблюдательности.

Этому человеку, по словам Пьюмена, было лет пятьдесят-пятьдесят пять, примерно пять футов десять дюймов роста, лицо смуглое с резкими морщинами, как будто от долгого пребывания на солнце, губы так ужасно обветрены, что кажутся белыми от омертвевшей кожи, руки грубые, заскорузлые, на тыльных сторонах ладоней еще не зажившие порезы, брюки поддерживаются бордового цвета шнурком, продетым вместо ремня. И, в заключение сказал Пьюмен, один из его ботинков имеет утолщенную подошву.

— Как это?

— Ну, знаете, одна подошва примерно на дюйм толще, чем другая. Может быть, полиомиелит, перенесенный в детстве, — он по-мальчишески рассмеялся при виде изумления на лице Хелен. — Писатель, — произнес он в качестве пояснения.

— Простите, не поняла.

— Он мне показался интересным персонажем, поэтому, увидев, как он копается в мусоре, я набросал описание его внешности. Кто знает, может, когда-нибудь и пригодится.

— И, если верить вашей соседке, позвонили в полицию, — Хелен неопределенно махнула рукой в сторону противоположного дома, где, как она заметила, за ней наблюдали через щелку между занавесками.

— Я? — он пожал плечами и покачал головой. — Н-нет. Бедняга. Я бы не стал жаловаться на него копам. Вряд ли ему было чем поживиться в моем мусорном баке, но он был целиком к его услугам. Это, наверное, сделал кто-то другой. Возможно, миссис Шикель из дома 10, дальше по переулку. Она из тех, кому самим не пришлось хлебнуть лиха, все слишком легко давалось. Вы представляете, что это за люди, да? У них нет никакой терпимости к падшим. Должно быть, раз предупредила бедолагу — он не исчез, она и позвонила копам. И продолжала звонить до тех пор, пока они не приехали и не прогнали его отсюда.

— Вы видели, как его прогоняли?

Мистер Пьюмен ответил, что не видел. Видел только, как тот копался в мусоре. Мистер Пьюмен не мог точно сказать, сколько времени бродяга болтался в округе, но это было не один день. Потому что, несмотря на свое отсутствие терпимости по отношению к менее удачливым согражданам, миссис Шикель вряд ли бы позвонила в полицию только из-за одного случая незаконного проникновения в ее мусорный бак.

А не может ли он назвать точную дату, когда прогнали бродягу?

Мистер Пьюмен задумался, поигрывая зажатым между пальцами карандашом и, наконец, сказал, что это, должно быть, произошло пару дней назад. Может быть, в среду. Да, точно, в среду. Потому что его мама всегда звонит ему по средам, и когда он с ней разговаривал, то смотрел в окно и видел этого бедолагу. И, представьте, потом, позднее, он его уже не видел.

В этот момент Хелен и вспомнила о выражении американских детективов. Наконец она «попала в жилу». И это была крупная жила.

* * *

Появление хоть какой-то версии несколько смягчило разочарование, которое переживал сейчас Сент-Джеймс.

С утра с благословения директрисы школы Джеффри Шенклинг он успел побеседовать со всеми девочками от восьми до двенадцати лет, чьи имена хотя бы отдаленно напоминали имя или прозвище Брита. Перед его глазами прошли многочисленные Альберты, Бриджиты, Элизабет, Берты, Бабетты, Риты и Британи всевозможных рас, вероисповеданий и нрава. Одни были естественными, другие испуганными, третьи — чистосердечными, четвертые — радовались возможности пропустить урок. Но ни одна из них не знала ни Шарлотты Боуин, ни Лотти, ни Шарли. Как ни одна из них не бывала на приеме у Ив Боуин в пятницу днем с родителями, опекунами или знакомыми. Домой он вернулся со списком отсутствовавших в тот день учениц и их телефонами. Но что-то подсказывало ему, что школа Шенклинг — пустой номер.

— И если это так, нам не остается ничего другого, как проверить все остальные школы в Мерилбоуне, — сказал Сент-Джеймс, — а время идет. Что, конечно, на руку похитителю. Знаешь, Хелен, если бы у нас не было подтверждения из двух других источников, что у Шарлотты действительно есть подруга Брита, я был бы готов поспорить, что Дэмьен Чемберс состряпал ее прямо тогда же, в среду ночью, чтобы мы от него отвязались.

— И то, что он подсунул нам Бриту, тут же дало нам ложное направление поиска, так? — задумчиво заметила Хелен.

Они сидели в пабе «Восходящее солнце» на главной улице, Сент-Джеймс предавался размышлениям над кружкой Гиннеса[11], а Хелен подкрепляла силы бокалом белого сухого вина. Они оказались в пабе в самое спокойное время — промежуток между ленчем и обедом, так что кроме хозяина, протиравшего бокалы и ставившего их на полку, бар был в их полном распоряжении.

— Но мне как-то не верится, что он сумел сделать так, чтобы и миссис Мэгваер, и Бригитта Уолтерс подтвердили его историю о Брите. Зачем им это надо? — усомнился Сент-Джеймс.

— Миссис Мэгваер ирландка, верно? А Дэмьен Чемберс? Этот его акцент, он, несомненно, ирландский.

— Белфаст, — произнес Сент-Джеймс.

— Тогда, можно предположить, что их интересы совпадают.

Сент-Джеймс опять подумал о положении, занимаемом Ив Боуин в министерстве внутренних дел, и о том, что упомянула в разговоре миссис Мэгваер — об особом внимании госпожи члена парламента к положению дел в Северной Ирландии, о стремлении усилить нажим на ИРА.

— Тогда не вписывается Бригитта Уолтерс, — покачал он головой. — Как бы она смогла рассказать нам то же самое о Брите, если это выдумка?

— Может быть, нам следует расширить круг поиска Бриты, — предложила Хелен. — Мы считаем, что она школьная подруга или девочка, живущая по соседству. Но Шарлотта могла познакомиться с ней еще где-нибудь. А почему бы не в церкви, в воскресной школе? Или в хоре?

— Это Ив Боуин не упоминала.

— Скаутская организация?

— Она бы сказала.

— А что, если на занятиях танцами? Мы ведь не проверили ее танцевальную группу, хотя о ней-то как раз упоминалось не раз.

Действительно, танцы они упустили из виду, а это была реальная возможность. Кроме того, остается еще ее психотерапевт. Оба этих варианта, возможно, таят в себе разгадку, которую они ищут, так почему же ему так не хочется ими заниматься, подумал Сент-Джеймс. Он знал ответ на этот вопрос. Сжав пальцы в кулаки, он почувствовал, как кончики ногтей впились в ладони.

— Хелен, я не хочу больше этим заниматься, — сказал он.

— Что и говорить, это не облегчает жизнь ни тебе, ни мне, верно?

Он кинул в ее сторону быстрый взгляд.

— Ты сказала ему?

— Томми? Нет, — вздохнула Хелен. — Он, естественно, меня расспрашивал. Он же видит, что я сама не своя. Но на время мне удалось убедить его, что это всего лишь предсвадебные волнения. Я все еще сомневаюсь.

— В Томми?

— В необходимости моей свадьбы с Томми. В необходимости замужества вообще, замужества как точки на всем остальном. Все эти взаимные клятвы в любви до гроба меня несколько раздражают. Как я могу клясться в вечной любви к одному мужчине, если я не могу сохранить хотя бы на месяц приверженность к одной и той же паре серег? — Она резко отодвинула от себя бокал, как бы подчеркивая, что не имеет желания продолжать разговор на эту тему. — Но у меня есть кое-что, чтобы поднять наш боевой дух.

Она принялась рассказывать. И от ее слов, как тесто на дрожжах, настроение Сент-Джеймса стало подниматься. Обнаруженный на Кросс-Киз-Клоуз бродяга был первой информацией, которая могла состыковаться с уже имеющимися у них сведениями.

— А брошенные дома на Джордж-стрит? — задумчиво проговорил Сент-Джеймс после минутного размышления над сообщением Хелен. — Вчера вечером Дебора мне о них напомнила.

— Правильно, — поддержала Хелен. — Они могли служить отличной ночлежкой для бродяги, не так ли?

— Разумеется, для чего-нибудь они вполне могли служить, — согласился Сент-Джеймс и, допив свою кружку, добавил: — Тогда — вперед.

* * *

Дебора чувствовала, что теряет терпение. Она начала день с того, что два часа прождала Дэниса Лаксфорда в приемной «Сорс», разглядывая входящих и выходящих журналистов.

Все это время она через каждые полчаса справлялась у секретарши, но ответ был неизменно один и тот же — мистера Лаксфорда пока нет. И совершенно исключено, что он мог пройти через другой вход. Когда же Дебора настояла на том, чтобы та позвонила в кабинет Дэниса Лаксфорда и проверила, не прибыл ли он, девушка сделала это с подростковой бесцеремонностью:

— Пришел он там, наконец? — резко спросила она в телефонную трубку. На табличке значилось ее имя — Чэрити[12], что, по мнению Деборы, ей совсем не подходило.

Через час после обычного времени ленча Дебора вышла из здания редакции и отправилась подкрепиться. Это она смогла сделать в винном баре недалеко от Сент-Бридж-стрит, где тарелка фасоли, полная хлебница чесночного хлеба и бокал красного вина, никак не повлияв на свежесть ее дыхания, значительно подняли боевой дух. Она опять потащилась со своими фотокамерами на Фаррингтон-стрит.

На этот раз еще кто-то дожидался Дэниса Лаксфорда, о чем Чэрити поспешила проинформировать ее словами:

— Вернулись? Не хотите легко сдаваться? Ну, присоединяйтесь к толпе.

Дебора обнаружила, что среди многочисленных талантов Чэрити был и дар преувеличения. «Толпа» состояла из одного человека. Он сидел в приемной на краешке дивана. Каждый раз, когда кто-то входил через вращающуюся дверь, он, казалось, был готов вскочить навстречу.

Дебора любезно кивнула ему. Он нахмурился и, сдвинув рукав рубашки, взглянул на часы, после чего поднялся, подошел к столу секретарши и обменялся с ней несколькими резкими фразами. Та отвечала довольно запальчиво:

— Эй, ну-ка, поостыньте немного. Чего это ради мне вам врать, а? — И тут через главную дверь, наконец, вошел Дэнис Лаксфорд.

Дебора вскочила на ноги. Чэрити бросила мимоходом:

— Вот видите, — и окликнула его: — Мистер Лаксфорд!

Человек, ожидавший редактора у стола Чэрити, обернулся.

— Лаксфорд? — переспросил он.

Лаксфорда мгновенно насторожил его тон, из которого было ясно, что это отнюдь не дружеский визит. Он бросил взгляд на стоявшего у двери охранника. Тот двинулся вперед.

— Я Александр Стоун, муж Ив, — сказал мужчина.

Лаксфорд оглядел его, потом едва заметно кивнул охраннику, чтобы тот отошел.

— Пойдемте, — сказал он, поворачиваясь к лифтам, и в этот момент увидел Дебору.

Дебора сразу осознала — происходящее выше ее понимания. Бог мой, как это может быть, что муж Ив Боуин ожидает Лаксфорда. Муж Ив Боуин, который, если верить ее словам, даже не знал, что Дэнис Лаксфорд — отец ребенка. И вот, пожалуйста, он здесь, с таким железно-непроницаемым лицом, что Деборе нетрудно было догадаться — он узнал правду и все еще находится в процессе переваривания этой правды. А это означает — он способен на что угодно: наговорить грубостей, устроить скандал, драку. Он сейчас, что называется, сошел с катушек. И ее злая судьба — не говоря уж о поручении мужа — поставила ее в такое положение, что ей, возможно, придется иметь с ним дело.

Ей захотелось провалиться не только сквозь пол, но и дальше, прямо сквозь землю. Где бы она очутилась, если бы провалилась сквозь землю? В Китае? В Гималаях? Или, может быть, в Бангладеш?

Лаксфорд с любопытством взглянул на ее сумку с фотокамерами.

— Это что? — спросил он. — Есть новости?

— Лаксфорд, мне нужно с вами поговорить, — сказал Стоун.

— Поговорим позднее, — бросил через плечо Лаксфорд и обратился к Деборе: — Пойдемте в мой кабинет.

Но не для того пришел сюда Стоун, чтобы ждать в приемной. Когда двери лифта мягко отворились, он вслед за Деборой и Лаксфордом шагнул в кабину. Охранник опять сделал движение, подтверждающее его готовность вмешаться. Лаксфорд со словами: «Порядок, Джерри», — поднял руку и нажал на кнопку двенадцатого этажа.

В кабине больше никого не было.

— Так что? — спросил Лаксфорд Дебору.

Она представила, как бы это прозвучало: «Мне нужен образец вашего почерка, чтобы мой муж смог убедиться, что вы не похититель». Наверное, этого будет достаточно, чтобы Александр Стоун вцепился Лаксфорду в горло. Его и так почти трясет от ярости, так что сдержанность не помешает.

— Саймон просил меня заглянуть к вам, — сказала она. — Есть одна небольшая деталь, которую он бы хотел уточнить.

Стоун, казалось, начал понимать, что ее здесь присутствие имеет какое-то отношение к исчезновению его приемной дочери.

— Что вам известно? Что вы раскрыли? Какого черта вы ничего нам не сообщаете, что происходит? — набросился он на нее с вопросами.

Дебора разволновалась.

— Саймон вчера днем разговаривал с вашей женой. Она вам не говорила?

«Ясно, что не говорила, ну что я за бестолочь!» — ругала себя Дебора. Надеясь придать голосу доверительные интонации, она продолжила:

— На самом деле, он подробно доложил ей о состоянии дел у нее в кабинете. То есть, я хочу сказать, он ездил к ней туда и был у нее в кабинете, а не доложил о состоянии дел в ее кабинете.

«Прекрасно, — подумала она. — Высокопрофессионально», — Дебора прикусила зубами верхнюю губу — что угодно, лишь бы она не дергалась.

На шестом этаже двери лифта раздвинулись, взяв на борт двух мужчин и женщину. Это спасло Дебору от дальнейшего погружения в зыбучие пески слов. Вошедшие рассуждали о политике. Женщина спокойно говорила:

— Согласно надежному источнику… — на что мужчины многозначительно хмыкнули, и это заставило ее возразить: — Нет, вы послушайте, он был на обеде на Даунинг-стрит. И этот член парламента сказал кому-то за бокалом вина буквально следующее: «Публике неважно, кто, где и кого трахает, лишь бы налоги не увеличивались». Ну, конечно, все это было сказано потихоньку, но если только Митч сумеет раздобыть подтверждение, мы…

— Пэм, — прервал Лаксфорд. Женщина взглянула в его сторону. — Не сейчас.

Она перевела взгляд с него на его спутников и состроила на лице гримасу раскаяния, как бы извиняясь за свою неосмотрительность. Когда на двенадцатом этаже двери открылись, она исчезла в отделе новостей.

Лаксфорд провел Дебору и Александра Стоуна в свой кабинет, находившийся слева от лифтов в дальнем конце отдела. Несколько человек с блокнотами и какими-то бумагами сновали у стола его секретарши, и, когда Лаксфорд приблизился, грузный мужчина в куртке-сафари, выйдя вперед, произнес:

— Дэн! Какого… — он стрельнул взглядом на Дебору и Стоуна, уделив особое внимание сумке с фотокамерами Деборы, которую, по-видимому, посчитал предзнаменованием чего-то важного. — Я уже собирался проводить совещание отдела новостей без тебя.

— Отложи на час, — сказал Лаксфорд.

— Дэн, разумно ли это? Можем ли мы позволить себе еще одну задержку? Хватит с нас и вчерашней…

Лаксфорд направил Дебору и Стоуна в свой кабинет и, повернувшись на каблуках, сказал:

— У меня срочное дело, Родни. Совещание проведем через час. И если выпуск выйдет с опозданием, мир от этого не перевернется. Ясно?

— Еще за один день оплачивать сверхурочные, — заметил Родни.

— Да, еще за один день, — Лаксфорд захлопнул дверь. — Итак, — обратился он к Деборе.

Но тут вмешался Стоун.

— Послушай, ты, подонок, — спокойно проговорил он, преграждая Лаксфорду путь к столу. Он оказался, как заметила Дебора, дюйма на четыре выше редактора «Сорс», но и тот и другой были в хорошей форме. И Лаксфорд был не из тех, кто пасует перед попыткой запугать его.

— Мистер Лаксфорд, — отважно сказала Дебора, — конечно, это всего лишь формальность, но мне нужно…

— Что ты с ней сделал? — требовал ответа Стоун. — Что ты сделал с Шарли?

Лаксфорд не собирался уклоняться от ответа.

— Выводы Ивелин ошибочны, — заявил он. — Очевидно, я не сумел ее в этом убедить. Но, может быть, я смогу убедить вас. Сядьте.

— Нечего меня тут усаживать…

— Хорошо, тогда продолжайте стоять. Но отойдите с дороги, потому что я не привык, разговаривая, дышать кому-то в ноздри. И не собираюсь привыкать к этому.

Стоун не двинулся с места. Они стояли буквально лоб в лоб. На щеках Стоуна играли желваки. Лаксфорд напрягся. Но голос его оставался спокойным. — Мистер Стоун, постарайтесь понять — Шарлотта не у меня.

— Не пытайся убедить меня, что такой тип, как ты, остановится перед похищением десятилетнего ребенка.

— Хорошо, не буду. Но я скажу вам следующее. Прежде всего вы не знаете, какой я «тип». И, к сожалению, у меня нет времени, чтобы пролить свет на этот вопрос.

Стоун сделал непристойный жест в направлении стены по другую сторону стола совещаний. На ней красовался ряд вставленных в рамочки первых страниц газеты с самыми сенсационными историями, охватывающими все — от «жизни втроем», которой наслаждались три мнимо добродетельных звезды послевоенного телевизионного сериала под названием (что особенно забавляло газету) «Нет лучше дома, чем наш» до восторженных разоблачений телефонных разговоров по сотовой связи принцессы Уэльской.

— Какой еще свет нужно проливать? Этот яркий вклад в журналистику говорит сам за себя.

— Тем лучше, — Лаксфорд взглянул на часы. — Это сократит время нашей беседы. Перейдем сразу к делу, потому что у меня много работы и разговор с миссис Сент-Джеймс. Так для чего вы пришли?

Дебора, положив свою сумку с фотокамерами на бежевый диван у стены, решила, раз уж Лаксфорд упомянул о ней, не упустить своей возможности:

— Да, совершенно верно, — сказала она. — Мне необходимо будет…

— Такие типы, как ты, — Стоун подошел на опасно-близкое расстояние к Лаксфорду, — прячутся за своей работой, своими секретаршами, своим выговором выпускника привилегированной школы… Но я выведу тебя на чистую воду. Понял?

— Я уже говорил Ивелин, что готов написать все как было. Если она не сочла нужным растолковать это вам, не знаю, чем я могу вам в этом помочь.

— Не вмешивай в это дело Ив.

Лаксфорд на какую-то долю секунды приподнял бровь.

— Простите, мистер Стоун, — проговорил он и, обойдя его, пошел к своему столу.

Дебора с надеждой в голосе проговорила:

— Мистер Лаксфорд, не могли бы вы…

Стоун схватил Лаксфорда за руку.

— Где Шарли? — взревел он.

Глаза Лаксфорда впились в напряженное лицо Стоуна.

— Оставьте меня в покое. Я вам советую, не делайте того, о чем потом будете жалеть. Я не похищал Шарлотту и не имею ни малейшего понятия о том, где она сейчас находится. Как я уже объяснял Ивелин вчера, у меня нет оснований стремиться к тому, чтобы наше с ней общее прошлое обыгрывалось в прессе. У меня жена и сын, которым ничего не известно о существовании Шарлотты, и, поверьте, мне бы очень хотелось, чтобы так было и дальше. Вопреки тому, что, возможно, вы со своей женой об этом думаете. Если бы вы с Ивелин общались более регулярно, возможно, тогда вы бы знали…

Стоун сильнее сжал руку Лаксфорда выше запястья и резко дернул ее. Дебора видела, как в ответ сузились глаза Лаксфорда.

— И в это не касается, не вмешивай ее в это дело!

— Но она уже замешана в это, не так ли? Ведь это о ее ребенке идет речь.

— И твоем, — эти два слова Стоун произнес с омерзением. Он отпустил руку Лаксфорда, и тот прошел мимо к своему столу.

— Лаксфорд, кем нужно быть, чтобы стать отцом ребенка и стараться укрыться от этого факта? Кем нужно быть, чтобы увиливать от ответственности за прошлое? — негодовал Стоун.

Лаксфорд нажал на клавишу монитора компьютера и сгреб со стола пачку записок с телефонными сообщениями. Пролистав, он отложил их в сторону и проделал то же самое со стопкой невскрытых писем. Потом взял в руки пухлый почтовый конверт, лежавший под письмами, и, на секунду оторвав от него взгляд, сказал:

— Я вижу, именно прошлое волнует вас больше всего, а отнюдь не настоящее, не так ли?

— Какого дьявола, ты, ублюдок…

— Скажите мне, мистер Стоун, что же на самом деле беспокоит вас сегодня? Исчезновение Шарлотты или тот факт, что я трахался с ее матерью?

Стоун рванулся вперед. Дебора, сама удивляясь своей решительности, сделала то же самое. Подскочив к столу, Стоун выбросил вперед руки, чтобы схватить Лаксфорда. Дебора поймала его за левую руку и попыталась оттащить назад. Стоун обернулся к ней, очевидно, совсем забыв о ее присутствии. Его кулак был сжат, рука занесена. Он с размаха ударил. Дебора попыталась отскочить, но не успела. Сокрушительный удар пришелся в голову, сбоку. Этого было достаточно, чтобы она оказалась на полу.

Кроме звона в ушах Дебора услышала еще и проклятья. Потом голос Лаксфорда гаркнул:

— Охранника сюда! Быстро!

Она видела перед собой чьи-то ботинки, края брюк, слышала бормотания Стоуна:

— О, Господи! Проклятье, проклятье!

Потом она почувствовала чью-то руку на своей спине и плече и проговорила:

— Ничего, все в порядке. Правда, я вполне… ничего страшного…

Дверь кабинета отворилась. Другой мужской голос воскликнул:

— Дэн! Дэн! Боже, что здесь…

— Убирайся!

Дверь захлопнулась.

Дебора постаралась сесть. Она увидела, что это Стоун пытается помочь ей. Его лицо было серовато-бледным, как сырое тесто.

— Простите, я не хотел… Господи, что же это делается? — причитал он.

— Отойдите от нее, — прохрипел Лаксфорд. — Черт, я сказал, отойдите от нее.

Он помог Деборе встать, усадил ее на диван и, присев перед ней на корточки, заглянул в лицо. Потом, как бы отвечая на вопрос Стоуна, произнес:

— А делается вот что — оскорбление действием, так это называется.

Дебора протестующе подняла руку.

— Нет, не надо, пожалуйста! Я… просто, случайно оказалась на его пути… Он не знал…

— Не знал он, подонок… — проворчал Лаксфорд. — Ну-ка, дайте, я на вас посмотрю. Вы ударились головой? — он запустил пальцы в ее волосы и осторожными, уверенными движениями быстро ощупал ее череп. — Где-нибудь болит?

Дебора покачала головой. Она испытывала скорее душевное потрясение, чем боль, хотя понимала, что потом, возможно, придет и физическое страдание. И, кроме того, она была смущена. Ей всегда было крайне неприятно оказываться в центре внимания — тихонько раствориться, запрятаться в щелку было гораздо более в ее вкусе, — а ее неосознанная реакция на внезапный выпад Стоуна поставила ее именно в то положение, в каком ей совсем не хотелось оказаться. Рассчитывая, что Александр Стоун вряд ли выйдет из себя во второй раз за такой короткий срок, Дебора постаралась не упустить возможность сказать то, что должна была сказать:

— Я вообще-то пришла за образцом вашего почерка. Это просто формальность, но Саймон хочет… Понимаете, если он сможет хотя бы взглянуть на ваш почерк…

Лаксфорд быстро кивнул. По-видимому, это его ничуть не задело. — Разумеется. Мне следовало самому догадаться оставить ему образец в прошлый раз. У вас действительно все в порядке?

Кивнув, она для большей убедительности постаралась улыбнуться. Лаксфорд встал. Стоун, как она заметила, отступил в дальний конец кабинета, к столу для совещаний. Подтянув к себе стул, он тяжело опустился на него и охватил голову руками.

Лаксфорд взял лист бумаги и начал писать. Дверь кабинета отворилась. Охранник в форме спросил:

— Мистер Лаксфорд, есть проблемы?

Лаксфорд поднял голову от бумаги, секунду помедлил, оценивающе глядя на Стоуна, потом ответил:

— Будь поблизости, Джерри. Я позову, если будет нужно. — Охранник исчез. — Мне бы следовало сейчас выгнать вас вон, — обратился он к Стоуну, — что я и сделаю, можете не сомневаться, если вы не будете внимательно слушать.

— Буду, — выдавил из себя Стоун, не поднимая головы.

— Тогда слушайте. Кто-то украл Шарлотту. Кто-то угрожает убить ее. Этот кто-то требует правду об Ивелин и мне. Я не знаю, кто он, этот «кто-то», и я не знаю, почему он ждал до сих пор, чтобы начать этот шантаж, не прибегнув к нему раньше. Но сейчас он это делает. Мы можем или поверить в это и обратиться в полицию, или считать это блефом и не поддаваться на обман. Но, смею вас уверить, по моему мнению, это вовсе не блеф. Таким образом, Стоун, на мой взгляд, вы можете выбирать из двух вариантов. Или пойти домой и убедить свою жену, что ситуация крайне серьезна, или продолжать подыгрывать ей. Но тогда вы должны взять на себя ответственность за последствия. Я сделал все, что мог.

— Прямо в руки, — подавленно проговорил Стоун и с горькой иронией усмехнулся.

— Что?

— Дал пас прямо тебе в руки, — он поднял голову. — Скажешь, нет?

Лаксфорд скептически смотрел на него.

— Мистер Стоун, вы, конечно, понимаете… — начала Дебора.

— Не утруждайте себя, — прервал ее Лаксфорд. — Он сам себя наказал. Они оба себя наказали. Так что поберегите свое красноречие.

Он переключил внимание на пухлый пакет, который держал в руке. Пакет был скреплен скобками, и Лаксфорд надорвал обертку.

— Мне нечего больше сказать вам, мистер Стоун. Вы сами найдете дверь или вам помочь?

Не дожидаясь ответной реакции, он вытряхнул содержимое пакета и вперил в него взгляд. Дебора видела, как Лаксфорд судорожно сглотнул.

Она вскочила на ноги, еще довольно нетвердые.

— Мистер Лаксфорд, что там? — и потом, увидев, что лежит среди почтовых конвертов, быстро проговорила: — Нет-нет, не дотрагивайтесь!

Это был маленький магнитофон.

Глава 10

Родни Аронсон одним глазом смотрел на экран своего компьютера, а другим косил на дверь кабинета Лаксфорда — нелегкое занятие, если учесть, что его собственный кабинет находится на противоположной стороне отдела и пространство между ними занято письменными столами, шкафами с папками, компьютерными терминалами и беспрестанно перемещающимися в разных направлениях сотрудниками «Сорс». Большинство людей, собравшихся на совещание, узнав, что Лаксфорд отложил его на час, постепенно рассосалось. Если они и удивились решению редактора, вслух никто об этом не говорил. Но Родни медлил. Он успел хорошо рассмотреть лицо человека, сопровождавшего Лаксфорда — оно выражало такую с трудом сдерживаемую враждебность, что Родни решил поболтаться в тошнотворно аккуратном, игрушечном домике мисс Уоллес в надежде, что что-нибудь интересное все же произойдет.

И «что-нибудь» действительно произошло, но, когда Родни, услышав громкие возгласы и звук падающего тела, рванулся в дверь кабинета редактора, демонстрируя свою глубокую и неусыпную заботу о безопасности Лаксфорда, то меньше всего он ожидал увидеть там рыжеволосую женщину, распростертую на полу. Мистер «Враждебность» хлопотал около нее, из чего следовало, что как раз благодаря ему она и оказалась на полу. Что же, черт побери, происходит?

Когда Лаксфорд — в обычных условиях сама признательность — бесцеремонно выставил его из кабинета, Родни попытался проанализировать возможные варианты.

Рыжеволосая наверняка фоторепортер. Чем еще можно объяснить ее сумку с фотокамерами? Вероятно, она пришла, чтобы продать газете свои фотографии. «Сорс» постоянно покупал фотоснимки у внештатников, поэтому не было ничего необычного в том, что фотограф явился в редакцию с пачкой классных и потенциально опасных кадров кого-либо из знаменитостей, начиная от члена королевской семьи, допустившего отнюдь не королевские поступки, до политического деятеля в разгар возмутительной попойки. Но «свободные художники» с фотографиями на продажу обычно не совались с ними к главному редактору. Они его даже не видели. Они встречались с заведующим фотоотделом или одним из его заместителей.

Что же могло это означать? Лаксфорд проводил Рыжеволосую к себе в кабинет. Нет, было не совсем так — Лаксфорд торопливо запихнул Рыжеволосую в свой кабинет. И сделал это так, черт возьми, чтобы никто не успел перекинуться с ней словечком. Как и с мистером Враждебность, кстати сказать. Но кто же он такой?

Поскольку Враждебность аккуратно отправил Рыжеволосую в нокдаун, Родни мог предположить только одно — этот человек не хотел допустить, чтобы фотографии появились в газете. Из чего следовало, что он — важная птица. Но кто? Внешне на важную птицу он не тянет. А из этого, в свою очередь, следует, что на фотографиях он запечатлен с кем-то, чью честь обязан защищать.

Прелестная идея, ничего не скажешь. Может, времена рыцарства еще не канули в Лету. Но тогда стоит подумать, как же мог мистер Враждебность так вмазать женщине, что она оказалась на полу. Если следовать здравому смыслу, он должен был вмазать Лаксфорду.

Родни не спускал с голубчика Дэна глаз с того самого рандеву в «Хэрродсе». Вчера он провел весь вечер в редакции и позаботился о том, чтобы изрядно попортить Лаксфорду нервы, врываясь в его кабинет каждый час и поднимая шум по поводу того, когда же можно будет приступить к печатанию утреннего выпуска. Лаксфорд дважды предлагал ему отправиться домой, но Родни, продолжая болтаться в отделе, вынюхивал, почему Лаксфорд до опасного предела тянет с началом выпуска. В конце концов, ведь это его, Родни, долг — следить за состоянием дел в газете, не так ли? И если у Лаксфорда крыша поехала, а похоже, что именно так, то должен же быть кто-то поблизости, чтобы разобрать завал.

Родни решил, что задержка связана с той встречей в «Хэрродсе». Очевидно, он совершенно неправильно расценил тогда эту встречу. Если сначала он предположил, что Лаксфорд путается с этой женщиной, то потом, когда задержка с передачей номера в печать последовала непосредственно за этим свиданием, Родни круто изменил свое мнение.

Задержка, несомненно, была связана с какой-то статьей. И это — если отбросить момент нежного прикосновения к руке — означает нечто гораздо большее, чем любовные шашни. В конце концов, Лаксфорд имеет еженощный — не говоря уж о ежеутреннем и ежедневном — доступ к неотразимым прелестям Сказочной Фионы. А та женщина в «Хэрродсе» хоть и выглядела неплохо, и в подметки не годилась Дивной Жене.

Кроме того, она имела отношение к правительству, и это делает еще более вероятным возможность, что ей есть о чем рассказать. А если это так, то ее рассказ должен касаться самых важных «шишек»: министра финансов, министра внутренних дел или, может быть, даже самого премьер-министра. В самых сногсшибательных историях обычно бывали замешаны высокопоставленные мужи и их низкопоставленные сексуальные партнерши (или партнеры), особенно, если секреты, относящиеся к национальной безопасности, разглашались в ходе вступления или послесловия к самому акту. И вполне можно предположить, что женщина — член правительства, кипя от благородного феминистского гнева из-за бесчувственного отношения мужчин к ее сестрам, решилась выступить в роли доносчика. И если она собиралась заложить кого-то из верхушки, хотела обеспечить свою безопасность и анонимность и, самое главное, имела возможность обратиться непосредственно к главному редактору газеты, почему бы ей не передать этот материал прямо ему?

Конечно, конечно. Разве Лаксфорд не потел за своим компьютером, когда Родни вернулся вчера из «Хэрродса»? Из-за чего еще он мог бы задержать выпуск, если не ради подтверждения полученной информации? Лаксфорд не дурак. Он не станет публиковать разоблачение чьих-то закулисных похождений, не запасшись хотя бы двумя независимыми подтверждениями. Поскольку источник информации женщина, можно предположить, что она-то и является той самой униженной и оскорбленной. Лаксфорд был слишком хитрым газетчиком, чтобы попасться на удочку чьей-то жажды мести. Поэтому он ждал, задерживая выпуск газеты, и когда ему не удалось найти подтверждение ее обвинениям, он снял собственную статью.

Однако все это не дает ответа на вопрос: кто же, черт побери, она такая? С того момента, как он вернулся из «Хэрродса», Родни использовал каждую свободную минутку, чтобы с фанатичным терпением просматривать старые номера «Сорс» в поисках разгадки незнакомки. Если эта дама — член правительства, наверняка она когда-нибудь фигурировала водной из их статей. Вчера вечером в половине одиннадцатого он бросил это занятие, но сегодня всякий раз, когда позволяло время, возвращался к нему. Незадолго до полудня, слушая отчет Корсико о развитии событий в истории с мальчиком-на-час (Ларсни в конце концов встретился с премьер-министром, однако, комментировать эту волнующую встречу на Даунинг-стрит, десять отказался: Даффи Дьюкейн нанял агента, который готов обсудить условия эксклюзивного интервью, но это обойдется недешево), Родни выхватил из сообщения Корсико фразу «покопаться в библиотеке» и мысленно хлопнул себя по лбу. Какого дьявола он перетряхивал старые номера «Сорс» в поисках разгадки личности женщины из «Хэрродса», когда нужно было всего лишь спуститься на три этажа ниже, в редакционную библиотеку, пролистать справочник «Таймс» по палате общин и убедиться, действительно ли источник Лаксфорда член парламента, а не государственный служащий, имеющий доступ к правительственному автомобилю.

Там он ее и обнаружил — улыбающуюся с 357-й страницы, в своих слишком больших очках под длинной челкой. Ив Боуин, член парламента от округа Мерилбоун и заместитель министра внутренних дел. Прочтя эти сведения, Родни одобрительно присвистнул. Она в самом деле недурна, но, даже оставив в стороне Сказочную Фиону, теперь стало еще более очевидно, что Лаксфорд встречался с ней не из-за ее внешних достоинств.

Будучи младшим министром, Боуин занимает примерно третье или четвертое место в иерархии министерства внутренних дел. Это означает, что она постоянно общается с политиками и государственными деятелями самого высокого уровня, и, следовательно, то, что она предлагает Лаксфорду, — золото наивысшей пробы, решил Родни. Вот только как, черт побери, выяснить, о чем идет речь, чтобы как бы между прочим передать эту информацию председателю и тем самым создать себе репутацию безжалостной газетной ищейки, проницательного редактора и любимого доверенного лица сильных мира сего? Кроме сомнительной возможности прочесть в мыслях Лаксфорда код, дающий доступ к его компьютерному терминалу, — лишь тогда Родни имел бы шанс прочитать статью, которую писал главный редактор прошлым вечером — других вариантов у Родни не было. Но кое-чего он все же добился — докопался, что незнакомка — это Ив Боуин, и уже одному этому можно радоваться.

Установление ее личности — это первый верный шаг, своего рода отправной пункт. А дальше Родни напомнит нескольким парламентским корреспондентам, что за ними должок и настало время его вернуть. Он может связаться с кем-то из них по телефону и посмотреть, что можно раскопать таким путем. При этом надо быть крайне осторожным. Меньше всего ему бы хотелось навести на след сенсационного материала, готовящегося в «Сорс», другую газету. Но при тонком обращении… каким-то образом связывая свое любопытство с текущими событиями… может быть, намекая на намерение газеты исследовать роль женщин в парламенте, может быть, даже рискнув заявить, что он интересуется реакцией женщин на недавнюю «мартовскую лихорадку» парламентариев-мужчин. Наверняка он сумеет высмотреть какую-нибудь деталь, ничего не значащую для парламентского журналиста, а для Родни — знающего о тайной встрече Боуин с Лаксфордом и, следовательно, знающего, как расценить некоторые странности ее поведения, которые могли бы пройти незамеченными другими — означающую все.

Да, да. Вот оно, решение. Он потянулся к своему перекидному календарю. В этот момент в дверь кабинета сунулась Сара Хэплшорт, разворачивая на ходу жвачку «Риглис сперминт».

— Свершилось, — сказала она. — Звезда родилась.

Он непонимающе смотрел на нее, занятый мыслями о том, кого бы из парламентских журналистов лучше всего подцепить на эту удочку.

— Мечты дублера стали реальностью. — Локоть Сары выдвинулся в сторону кабинета Лаксфорда. — У Дэниса срочное дело. До конца дня его не будет. Ты оставлен за него. Совещание по новостям будем проводить здесь? Или воспользуемся его кабинетом?

Родни моргнул. Смысл слов Сары наконец дошел до него. Мантия власти опустилась на его плечи, и он медлил, наслаждаясь ее теплом. Потом он сделал все возможное, чтобы придать лицу выражение подобающей озабоченности, и произнес:

— Что-то срочное? Надеюсь, с семьей все в порядке? С женой? С сыном?

— Не могу сказать. Он отбыл с теми же мужчиной и женщиной, с которыми прибыл. Не знаешь, кто они такие? Правда не знаешь? Г-м. — Она посмотрела через плечо на отдел новостей. Ее следующая фраза прозвучала задумчиво: — Похоже, что-то надвигается. А ты что скажешь?

Меньше всего Родни хотел, чтобы Хэплшорт совала свой нос в это дело.

— Скажу, что нам надо готовить газету к выпуску. Совещание проведем в кабинете Дэна. Собери остальных. Через десять минут.

Когда она ушла оглашать его волю — как приятно было ему думать об этом в таких высокопарных выражениях — Родни вернулся к своему перекидному календарю и быстро перелистал его. Десяти минут, подумал он, более чем достаточно для телефонного звонка, который обеспечит его будущее.

* * *

То, что Хелен и Дебора описали ему как развалины, было на самом деле, по мнению Сент-Джеймса, развалинами в процессе образования. Они находились на Джордж-стрит, недалеко от претендующего на фешенебельность японского ресторана, располагавшего даже — невиданная роскошь — стоянкой для машин. Сент-Джеймс и Хелен там и оставили свой «эм-джи».

Джордж-стрит была типичной улицей современного Лондона, здесь можно было встретить все, от Объединенного банка Кувейта до заброшенных многоквартирных домов, ожидающих инвестиций в свое будущее. На первых этажах домов, к которым они с Хелен направились, были когда-то магазины. Проемы бывших витрин и дверей были заколочены металлическими листами и поверх них — досками крест-накрест. Но окна со второго этажа и выше не были ни заколочены, ни разбиты, благодаря чему квартиры над магазинами могли стать удобным убежищем для бродяг.

Сент-Джеймс оглядывал здания.

— Попасть внутрь с улицы невозможно, — заметила Хелен.

— Разумеется, они так тщательно заколочены. Но никто бы и не полез туда с улицы. Здесь чересчур людно. Слишком велик риск, что кто-нибудь увидит, запомнит, а потом позвонит в полицию.

— Позвонит в полицию?.. — Хелен перевела взгляд с развалин на Сент-Джеймса. Ее голос прерывался от волнения. — Саймон, ты в самом деле думаешь, что Шарлотта здесь, в одном из этих домов?

Сдвинув брови, Сент-Джеймс смотрел на брошенные дома. Ей пришлось окликнуть его по имени и повторить свой вопрос, прежде чем он ответил.

— Мы должны поговорить с ним, Хелен. Если он существует.

— Бродяга? Но если два человека независимо один от другого заявили, что видели его, как же он может не существовать?

— Да, я согласен, что они кого-то видели. Но не показалось ли тебе описание Пьюмена несколько странным?

— Только тот факт, что он смог описать бродягу так подробно.

— Это само собой. Но ты не находишь, что его описание удивительно типично, таким обычно люди представляют себе бездомного бродягу? Вещевой мешок, старая одежда цвета хаки, вязаная шапка, торчащие волосы, обветренное лицо. Особенно лицо. Запоминающееся лицо.

При этих словах лицо самой Хелен оживилось.

— Ты хочешь сказать, этот человек только нарядился бродягой? Лучшего способа не придумаешь, чтобы провести разведку местности за несколько дней.

— Конечно же, конечно! Он мог рыться в мусорных баках, а сам следил за передвижениями Шарлотты. Но он бы не смог похитить Шарлотту в этом одеянии, не так ли? Она бы его просто испугалась. Закатила бы скандал, который наверняка кто-нибудь запомнил бы. Значит, после того, как он хорошо изучил ее маршрут, он отбросил уже ненужный камуфляж и украл ее, так?

— Но ему понадобилось бы место, чтобы переодеться. И чтобы никто его при этом не видел — превратиться в бродягу, а потом в нужный момент стать обычным.

— Развалины, — произнесла она.

— Не исключено. Попробуем заглянуть туда?

Хотя бездомные, самовольно занимающие пустующие дома, находятся в стране под защитой закона, существует ряд формальностей, которые нужно выполнить, чтобы избежать обвинения в незаконном проникновении в чужое жилище. От них требуется сменить замки в дверях и повесить указатель, что они собираются занять это помещение. Все это необходимо сделать до вмешательства полиции. Но тот, кто не хотел бы привлекать к себе внимание, и особенно не желавший попадать в поле зрения местной полиции, не стал бы оспаривать свои права на квартиру или дом общепринятым образом. Скорее, он бы постарался сделать свое проживание по возможности не заметным, проникая в дом менее привычными способами.

— Давай попробуем зайти сзади, — предложил Сент-Джеймс.

Ряд пустующих домов был ограничен с обеих сторон проулками. Сент-Джеймс и Хелен выбрали ближайший из них и прошли по нему до небольшой квадратной площадки. С одной ее стороны располагалась многоэтажная автостоянка, две другие — ограничивались стенами зданий соседней улицы, а с четвертой — садики домов с Джордж-стрит. Эти задние садики были обнесены закопченой кирпичной стеной высотой не менее двенадцати футов, по верху которой проросла какая-то растительность, способная существовать без вмешательства садовника. Если бродяга не захватил с собой альпинистского снаряжения, чтобы перелезть через стену, он мог рассчитывать попасть внутрь только с ближнего конца переулка.

Здесь через незапертые деревянные ворота можно было попасть в маленький, окруженный кирпичными стенами внутренний дворик. Часть дворика была обнесена неприступной стеной. Этот внутренний дворик был забит всяким хламом, оставшимся от прежних жильцов — повсюду валялись старые тюфяки, пружинные матрасы, мусорные баки, обрывки шланга, старая детская коляска, сломанная стремянка.

Стремянка выглядела заманчиво, и Сент-Джеймс вытащил ее из-под матраса. Но оказалось, что дерево ее прогнило, а ступеньки там, где они вообще сохранились, едва ли могли выдержать ребенка, не говоря уж о полновесном взрослом мужчине. Сент-Джеймсу пришлось оставить этот вариант и подумать о большом брошенном баке для мусора. Он стоял за открытой створкой ворот внутреннего дворика.

— Он на колесах, — заметила Хелен. — Попробуем?

— Пожалуй, — ответил Сент-Джеймс.

Бак был ржавый. Казалось маловероятным, что его колеса способны вращаться. Но когда Сент-Джеймс и Хелен начали толкать его к стене садика, он на удивление легко покатился, будто его колеса специально только что смазали.

Установив бак в нужное положение, Сент-Джеймс увидел, что с его помощью вполне можно взобраться на стену. Он проверил прочность металлических стенок бака и его крышки. Они казались достаточно надежными. Потом поймал на себе озабоченный взгляд Хелен, меж сдвинутых бровей ее пролегла морщинка. Сент-Джеймс догадался, о чем она думает. «Это не самое подходящее занятие для человека в твоем положении, Саймон». Но вслух она, конечно, этого не скажет — не захочет ранить его самолюбие напоминанием об инвалидности.

— По-другому туда не попадешь, — ответил он на ее невысказанную тревогу. — Думаю, я с этим справлюсь, Хелен.

— Но как ты собираешься перелезать обратно, с той стороны?

— Там, в доме, найдется что-нибудь подходящее, что можно использовать. А если нет — придется тебе бежать за подмогой. — Его план показался ей сомнительным. — По-другому туда не попадешь, — повторил он.

Она подумала и, видимо, приняв его план, уступила.

— Разреши мне хотя бы помочь тебе перелезть, ладно?

Прикинув высоту стены и бака, Сент-Джеймс кивнул, принимая ее поправки к своему плану. Он неуклюже взобрался на крышку бака, подтянувшись на руках, натренированных за те годы, когда ноги пребывали в вынужденной бездеятельности. Стоя на крышке, он повернулся к Хелен и подтащил ее наверх к себе. Отсюда они могли дотянуться до верха кирпичной стены, но не могли заглянуть за ее край. Хелен права, признал Сент-Джеймс, — без ее помощи ему не обойтись.

— Сначала ты, — сказал он и подставил сцепленные ладони, чтобы она смогла опереться о них ногой. — Потом ты мне поможешь.

Он подсадил ее, она ухватилась за выступы известкового гребня стены. Покряхтывая и тяжело дыша, она оседлала стену. Затем, приняв более надежное положение, оглядела тыльную сторону дома и его задний сад.

— Так и есть, — проговорила она.

— Что?

— Кто-то был здесь, — в ее голосе слышался охотничий азарт. — С этой стороны к стене прислонен старый сервант, чтобы можно было перелезать туда и обратно без всяких проблем. Лезь сюда и посмотри. — Она протянула ему руку. — Тут и стул подставлен, чтобы спускаться с серванта. И даже след протоптан в траве. На мой взгляд, совсем свежий.

— Ухватившись правой рукой за стену, а левую протянув Хелен, Сент-Джеймс с усилием подтянулся наверх. Это далось ему нелегко, хотя минуту назад он уверял ее в обратном. Больная нога в ортопедическом аппарате, каким бы легким он ни был, отнюдь не облегчала его существование, и, когда операция по штурму стены была закончена, его лоб покрылся потом.

Зато теперь он увидел то, о чем она говорила. Сервант — такой старый, что можно было предположить, что он провел десятки лет в заднем саду еще во времена, когда дом был обитаем — видимо, подтащили из-под одного из окон, чем отчасти можно было объяснить след на траве, о котором упоминала Хелен. Действительно, этот след выглядел свежим. Там, где он проходил через заросли кустов, обломанные концы веток еще не успели побуреть на солнце.

— Попали в жилу, — пробормотала Хелен.

— Что?

— Так, ничего, — улыбнулась она. — Вылезти отсюда с помощью этого серванта будет нетрудно. Может, тогда я пойду с тобой?

Обрадовавшись такой возможности, он кивнул. Она слезла на прислоненный к стене сервант, с него — на стул. Сент-Джеймс последовал за ней.

Сад представлял собой квадратную площадку со сторонами чуть более двадцати футов. Он густо зарос сорняками, плющом и ракитником. Кустам, по-видимому, эта запущенность шла на пользу. Вспышки желтых соцветий солнечными отблесками горели вдоль трех сторон сада и у задней двери дома.

Дверь, как выяснилось, была более чем надежной — цельный стальной лист, вырезанный по размеру рамы и прикрепленный к ней болтами. Не было ни круглой дверной ручки, ни задвижки, чтобы открыть ее. Единственным способом проникнуть через эту дверь было бы отвинтить болты. Однако окна первого этажа с этой стороны не были заделаны столь же тщательно. Изнутри они были забиты досками, но стекла местами оказались выбиты, и после тщательного осмотра Сент-Джеймс обнаружил, что одна доска настолько расшатана, что через отверстие можно влезать и вылезать без особых трудов. Пока он отрывал доску, Хелен принесла стул.

— Если уж так замуровывать дверь, — сказала она, — то хозяевам стоило получше позаботиться и об окнах.

Подставив стул, Сент-Джеймс влез на подоконник.

— Возможно, они решили, что такая дверь уже сама по себе способна отпугнуть. Не думаю, что кому-то могло бы прийти в голову постоянно пользоваться таким способом для входа и выхода.

— Но в качестве временной меры, — задумчиво проговорила Хелен, — это отличный вариант, не так ли?

— Именно так, — согласился Сент-Джеймс.

Окно, как оказалось, вело в помещение, напоминавшее кладовую, где хранились самые различные предметы торгового оборудования для магазинов, занимавших здесь первый этаж. Серванты, шкафы, полки громоздились на пыльном линолеуме, по которому — он видел это даже в полумраке — тянулась цепочка следов.

Сент-Джеймс осторожно спустился с подоконника на пол, подождал Хелен и вынул из кармана фонарик. Он направил его луч вдоль цепочки следов, ведущей вглубь помещения.

Воздух в кладовой был пропитан запахом плесени и гниющего дерева. Осторожно пробираясь по коридору, ведущему в переднюю часть дома, они ощутили омерзительное зловоние экскрементов и мочи, бьющее в нос из туалета с испорченным унитазом, резкий запах штукатурки, идущий из дыр в стенах, и тошнотворный сладковатый смрад разлагающейся падали. Этот последний, по всей видимости, исходил от полуистлевшей крысы, которая валялась у лестницы, соединявшей помещения магазина и кладовки. Следы вели не в магазин, где было темно, как ночью, благодаря забитым металлическими листами окнам и двери, но поднимались вверх по лестнице. Прежде чем последовать за ними, Сент-Джеймс скользнул фонариком по комнате, раньше служившей торговым залом. Там не было ничего, кроме опрокинутой журнальной стойки, древнего ларя для хранения замороженных продуктов без крышки, пачки пожелтевших газет и около полудюжины измятых картонных коробок.

Сент-Джеймс и Хелен вернулись к лестнице и пошли по цепочке следов. При этом Хелен, содрогнувшись от отвращения, непроизвольно сжала локоть Сент-Джеймса.

— Боже, неужели эти мыши ползают здесь по стенам?

— Я бы сказал, крысы.

— Трудно представить, что кто-то в самом деле мог бы здесь жить.

— Конечно, это не «Савой».

Сент-Джеймс добрался до первого незабитого окна, через которое пробивались лучи предвечернего солнца.

На каждом этаже располагалась одна квартира. Следы, которыми они руководствовались, вели, казалось, и вверх и вниз по лестнице, местами перекрываясь на ступеньках. Они шли мимо квартиры второго этажа, где при беглом взгляде через болтавшуюся на одной петле дверь увидели лишь пустую комнату с надписью во всю стену аэрозольной краской: «Дьявольские убийцы копов — два» в окружении невообразимых иероглифов, понятных, должно быть, только собратьям по настенной живописи, и вспоротое оранжевое ковровое покрытие на полу. В этой квартире вряд ли можно было найти что-то достойное внимания, кроме внушительной кучи окурков, скомканных сигаретных пачек, пустых бутылок, пивных жестянок, бумажных стаканчиков и пакетов, а также зияющей дыры в потолке, из чего следовало, что осветительная арматура была похищена.

Квартира третьего этажа представляла собой примерно то же зрелище, с единственной разницей в цвете настенной надписи. Здесь выбор художников пал на красный цвет, что, видимо, вдохновило их наряду с иероглифами использовать более кровожадную символику. Слова «Дьявольские убийцы копов — два» сопровождались изображениями выпотрошенных полицейских. Здесь тоже пол был в дырах, и повсюду валялся мусор. Диван и кресло, стоящие по обе стороны от двери в кухню, местами были прожжены, причем одна из дыр была настолько большой, что свидетельствовала о настоящем пожаре.

Однако следы вели дальше, на верхний этаж дома, и там, в квартире четвертого этажа, терялись на остатках коврового покрытия. Здесь оно, как и в предыдущих двух квартирах, тоже было оранжевого цвета. И хотя можно было заметить, что его когда-то отдирали, сейчас оно вновь было разложено на своем месте. Покрытие не было распорото на куски, но его украшали старые пятна всевозможных оттенков и, должно быть, самого различного происхождения, от красного вина до собачьей мочи.

Как и в нижних квартирах, дверь здесь тоже была нараспашку, но все еще держалась на петлях. Кроме того, на двери снаружи, с краю были приделаны петли для замка: на косяке и на самой двери. Сент-Джеймс остановился и задумчиво потрогал одну из них, а Хелен тем временем прошла мимо него в комнату. Петли выглядели совершенно новыми, чистыми и без единой царапины.

Сент-Джеймс вслед за Хелен вошел в квартиру. Наличие петель предполагало, что где-то поблизости должен быть и висячий замок. Он огляделся. В отличие от двух других квартир мусора здесь не было, хотя стены украшали надписи и рисунки наподобие предыдущих. Ни на полу, ни на полках металлического стеллажа, прикрепленного к одной из стен, замка не оказалось. Тогда он прошел на кухню.

Заглянув в посудные шкафчики и на кухонные полки, он нашел алюминиевую кружку, щербатую вилку, несколько гвоздей и две грязные консервные банки. Из крана над раковиной капало; отвернув его, Сент-Джеймс обнаружил, что вода совершенно чистая — ни мути, ни ржавчины, как это бывает, если она застаивается в трубах год или больше.

Он вернулся в гостиную, а Хелен в этот момент вынырнула из спальни. Ее оживленное лицо свидетельствовало о сделанной находке.

— Саймон, ты заметил…

— Да, кто-то здесь побывал. И не просто заглянул с мародерскими целями, а жил некоторое время.

— Значит, ты был прав. Насчет бродяги.

— Возможно, это совпадение.

— Нет, не думаю, — она махнула рукой в сторону, откуда пришла. — Зеркало в ванной протерто. Но не все целиком, а только часть. Чтобы хватило увидеть свое отражение. — Она подождала реакции Саймона и, когда ее не последовало, нетерпеливо продолжила: — Если он гримировался под бродягу, ему ведь без зеркала было не обойтись, верно?

Такая возможность существовала, но Сент-Джеймсу не хотелось на основании лишь нескольких улик делать вывод, что они напали на след бродяги с первой же попытки. Он подошел к окну гостиной. Оно было покрыто слоем пыли и грязи, за исключением части одного из четырех стекол. Эта часть была вымыта дочиста.

Сент-Джеймс посмотрел через стекло. Он размышлял о явном отличии этой квартиры от остальных, о следах, о петлях и существующем где-то замке, на который недавно запирали входную дверь. Судя по всему, постоянно здесь никто не жил, об этом свидетельствовало отсутствие мебели, кухонной утвари, одежды и запаха продуктов. Но что кто-то останавливался здесь ненадолго и совсем недавно… Положенное на место ковровое покрытие, вода в трубах, отсутствие мусора — все это подсказывало именно такой вывод.

— Я согласен, что кто-то тут был, — сказал Сент-Джеймс, глядя через вымытый угол окна. Оно выходило на Джордж-стрит, и, если смотреть под определенным углом, был виден вход на автостоянку японского ресторана, где он оставил свой «эм-джи». Он чуть изменил положение, чтобы посмотреть прямо в этом направлении. — Но утверждать определенно, что это именно тот бродяга, я бы не… — он замолчал, прищурившись на нечто, замеченное им за автостоянкой через одну улицу в северном направлении. «Не может быть, — подумал он. — Это просто невозможно». И, тем не менее, это было именно так.

— В чем дело? — насторожилась Хелен.

Он молча взял ее за руку и потянул к окну. Поставив ее перед собой, он повернул ее голову в сторону японского ресторана и положил руки ей на плечи.

— Ресторан видишь? А стоянку за ним?

— Да, и что?

— Посмотри, что там за стоянкой. Видишь следующую улицу?

— Конечно, вижу. У меня зрение не хуже твоего.

— А здание на другой стороне улицы? Его ты видишь?

— Какое? А, это кирпичное? Со ступеньками у входа? Видны входные двери и несколько окон, — она обернулась к нему. — Ну и что? Что это за здание?

— Это Блэндфорд-стрит, Хелен. И то, что мы видим в окно, заметь, единственное чистое окно во всей квартире, это отлично просматриваемая с этой точки школа святой Бернадетты.

Глаза Хелен округлились. Она вновь повернулась к окну.

— Саймон! — воскликнула она.

* * *

Оставив Хелен на Онслоу-сквер, Сент-Джеймс разыскал свободное местечко для своего «эм-джи» на Лордшип-плейс и плечом открыл облезшую от дождей дверь, ведущую в задний сад его дома на Чейн-роуд. Коттер, как оказалось, хлопотал на кухне — скреб в раковине молодую картошку, а Пич сидел у его ног в надежде на подачку. Собака взглянула в сторону Сент-Джеймса и приветственно повиляла хвостом, но, очевидно, по ее мнению, теперешняя ее позиция у ног Коттера имела больше шансов увенчаться успехом. Другой домашний любимец — серый котище по кличке Аляска, примерно раза в два больше по размерам карликовой таксы — лежал, развалившись на подоконнике над раковиной. Он отреагировал на приход Сент-Джеймса с типично кошачьим равнодушно-скучающим видом: кончик его хвоста поднялся и тут же вновь опустился, после чего кот снова впал в обычное для него состояние полудремы.

— Наконец-то, — сказал Коттер, яростно атакуя темное пятнышко на картофелине.

Сент-Джеймс бросил взгляд на висевшие над плитой часы с выцветшим циферблатом. Время обеда еще не подошло.

— Есть проблемы? — спросил он.

Хмыкнув, Коттер ткнул картофелечисткой в сторону лестницы.

— Деб привела с собой каких-то двух типов. Они уже больше часа тут вас ждут. Может, часа два. Уже и чай пили, потом херес. Потом опять чай, потом опять херес. Один хотел, было, уйти, но Деб не отпустила. Так что — сидят, вас ждут.

— Кто они? — спросил Сент-Джеймс, подходя к раковине. Взяв пригоршню тертой моркови, он принялся ее жевать.

— Оставьте, — это к обеду, — остановил его Коттер. Плюхнув картофелину в кастрюлю с водой, он потянулся за следующей. — Один — тот тип, который был позавчера вечером. Ну, который приходил с Дэвидом.

— Дэнис Лаксфорд.

— А другого я не знаю. Но выглядит так, будто он динамитная шашка и того и гляди взорвется. Эти двое друг на друга волком смотрят с самого начала, как только пришли. Разговаривают сквозь зубы, будто стараются быть вежливыми, но только потому, что Деб не оставляет их одних, а то бы они по-другому поговорили.

Сент-Джеймс сунул остатки моркови в рот и пошел к лестнице, думая о том, во что же он втянул свою жену, когда попросил взять у Лаксфорда образцы почерка. Казалось, это совсем не сложное поручение. Так что же случилось?

Это он вскоре выяснил, увидев их в кабинете среди пустых чайных чашек и бокалов из-под хереса. Лаксфорд разговаривал с кем-то по телефону, сидя за столом Сент-Джеймса, Дебора нервно растирала костяшки пальцев правой руки левой ладонью, а третий из присутствующих — им оказался Александр Стоун — наблюдал за Лаксфордом, стоя у книжных полок, при этом на его лице была написана такая неприкрытая ненависть, что Сент-Джеймс удивился, как Деборе удавалось до сих пор держать его под контролем.

Увидев мужа, она вскочила с кресла.

— Саймон! Слава Богу, милый, — выпалила она с такой горячностью, что он сразу понял, насколько она взволнована.

Лаксфорд отрывисто говорил в трубку:

— Нет, я не разрешаю. Задержи до моего звонка… Это не подлежит обсуждению, Род. Тебе ясно, или я должен сказать по буквам, какие тебя ждут последствия, если ты поступишь по-своему?

Александр Стоун сказал, обращаясь, видимо, к Деборе:

— Наконец. Поставьте это ему, пусть прослушает, чтобы мы вывели Лаксфорда на чистую воду.

Дебора торопливо обрисовала Сент-Джеймсу ситуацию. Когда Лаксфорд закончил разговор, резко бросив трубку, Дебора подошла к столу за почтовым пакетом.

— Мистер Лаксфорд получил это сегодня днем.

— Выражайтесь точнее, если можно, — заметил Стоун. — Пакет находился на столе Лаксфорда сегодня днем. Положить его туда могли когда угодно. И кто угодно.

— Давайте не будем начинать все с начала, — сказал Лаксфорд. — Моя секретарша сообщила вам, мистер Стоун, что он был доставлен с посыльным в час дня.

— С посыльным, нанять которого могли вы сами.

— Ради Бога! — вздохнул Лаксфорд. Голос его выражал крайнюю степень усталости.

— Мы до него практически не дотрагивались, — Дебора передала пакет мужу, — но кассету прослушали, когда увидели, что это такое. Я нажимала на кнопку неотточенным карандашом — деревянным концом, не ластиком. — Последнюю фразу она проговорила скороговоркой, а потом, понизив голос, добавила: — Я правильно поступила? Я не была полностью уверена, но я подумала, мы должны, по крайней мере, знать, что там записано.

— Молодец, — похвалил ее Сент-Джеймс и, порывшись, достал из кармана резиновые перчатки. Натянув их, он извлек из пакета магнитофон и включил его на воспроизведение.

Пронзительный детский голосок произнес:

— Сито!..

— Господи!.. — Стоун отвернулся к книжной полке и взял с нее наугад какой-то том.

— Этот человек говорит, ты можешь выручить меня отсюда. Он говорит, ты должен рассказать всем какую-то историю. Говорит, ты должен сказать правду. Он говорит, ты еще тот тип, но никто об этом не знает, и ты должен рассказать правду, чтобы все узнали. Если ты расскажешь все, как нужно, Сито, он говорит, тогда ты спасешь меня.

Стоя у книжных полок, Стоун поднес кулак к глазам и опустил голову.

Послышался еле слышный щелчок, и тот же голос произнес:

— Сито, мне пришлось согласиться это записать, чтобы он дал мне сока, потому что я очень хочу пить. — Опять легкий щелчок. — Ты знаешь, какую историю он хочет от тебя? Я ему сказала, что ты не рассказываешь истории. Я сказала, что это миссис Мэгваер рассказывает истории. Но он говорит, ты сам знаешь, какую историю должен рассказать. — Еще щелчок. — У меня есть только одеяло, и тут нет туалета. Одни только кирпичи. — Щелчок. — Майский шест. — Щелчок. Запись оборвалась.

— Это голос Шарлотты? — спросил Сент-Джеймс.

Вместо ответа Стоун прорычал, обращаясь к книжным полкам:

— Ты, Лаксфорд, ублюдок. Я убью тебя.

Сент-Джеймс протянул руку, предотвращая этим ответ Лаксфорда. Он прослушал пленку еще раз, потом сказал:

— Вы слышали, — запись редактировали, но очень непрофессионально.

— И что из этого? — бросил Стоун. — Мы знаем, кто это делал.

— Можно допустить один из двух вариантов, — продолжал Сент-Джеймс. — Либо в распоряжении похитителя не было соответствующего оборудования, либо ему безразлично, что мы знаем о редактировании записи.

— А кирпичи и майский шест? — спросила Дебора.

— Оставлены, чтобы ввести нас в заблуждение, полагаю, так. Шарлотта думает, что таким образом она дает своему отцу подсказку, где ее искать. Но похититель уверен, что подсказка не поможет. Потому что она на самом деле находится не там, где ей кажется. — Сент-Джеймс обратился к Стоуну: — Дэмьен Чемберс сообщил мне, что она вас называет «Сито». — Стоун, не поворачивая головы, кивнул. — Поскольку она обращается именно так, похититель, очевидно, не успел еще сказать ей, кто в действительности ее отец. Можно предположить, он объяснил ей в общих чертах, о чем она должна говорить: ее отец должен публично рассказать правду в обмен на ее освобождение. Она считает, что это вы должны рассказать правду, а не мистер Лаксфорд.

Стоун сунул взятую с полки книгу на место.

— Только не говорите мне, что вы готовы поверить в эту чушь, — заявил он Сент-Джеймсу.

— Я готов допустить на время, что пленка подлинная, — объяснил Сент-Джеймс. — Подтверждаете ли вы, что это голос Шарлотты?

— Разумеется, это ее голос. Он ее где-то прячет. Он заставил ее сделать эту запись. А теперь мы все должны плясать под его дудку. Господи, Боже мой! Да вы только взгляните на пакет, если мне не верите: его имя, название газеты, улица — и больше ничего. Ни марки, ни штемпелей — ничего!

— Если пакет доставлен с посыльным, их может и не быть.

— А так же, если он сам себе его доставил. Или с помощью кого-то из своих подручных, — Стоун перешел от книжных полок к дивану и встал сзади него, вцепившись руками в спинку. — Да вы только взгляните на него. Проклятье, вы только взгляните! Вы что, не знаете, кто он? Не знаете, что он собой представляет, чего он хочет?

— Я хочу, чтобы Шарлотта была в безопасности, — сказал Лаксфорд.

— Ты хочешь напечатать свою мерзкую историю. Свою и Ив.

Сент-Джеймс решил вмешаться.

— Пожалуйста, пройдемте наверх, в лабораторию. — Потом, обращаясь к жене, добавил потише: — Ты вела себя героически, дорогая. Спасибо.

Она робко улыбнулась и выскользнула из комнаты, явно благодарная ему за возможность не участвовать дальше в этой заварухе.

Сент-Джеймс захватил магнитофон, пакет и образец почерка Лаксфорда в комнату на верхнем этаже дома. Лаксфорд и Стоун последовали за ним. Напряжение между ними было почти осязаемо. Ощущая его как колеблющийся туман, Сент-Джеймс изумлялся тому, каким образом Деборе удавалось успешно сдерживать этих двух мужчин, готовых измолотить друг друга в котлету.

— К чему все это? — спросил Стоун.

— Чтобы избавить меня от нескольких поводов для беспокойства, — ответил Сент-Джеймс.

Щелкнув выключателем, он зажег верхнее освещение лаборатории и подошел к одному из серых стальных шкафов. Достав оттуда штемпельную подушечку и полдюжины плотных белых карточек, он разложил их на рабочем столе, прибавил еще банку с порошком, большую мягкую кисть и фонарик, который он весь день носил в кармане.

— Пожалуйста, сначала вы, — обратился он к Лаксфорду, стоявшему прислонясь к косяку двери, в то время как Александр Стоун беспокойно шагал между столов, бросая сердитые взгляды на различные приборы и оборудование Сент-Джеймса. — Потом мистер Стоун.

— Что? — спросил Стоун.

— Отпечатки пальцев. Простая формальность, но я бы хотел, чтобы это было сделано. Мистер Лаксфорд…

Дэнис Лаксфорд посмотрел на Стоуна долгим взглядом и подошел к столу, предоставив Сент-Джеймсу снять его отпечатки пальцев. Этот взгляд должен был означать его полную готовность к сотрудничеству и отсутствие необходимости что-либо скрывать.

— Мистер Стоун?..

— Какого черта…

— Как он выразился, — прокомментировал Лаксфорд, вытирая краску с пальцев, — мы избавляем его от лишних поводов для беспокойства.

— Ч-черт, — выдохнул Стоун, однако подошел и тоже позволил снять с себя отпечатки.

Покончив с этим, Сент-Джеймс взялся за магнитофон. Сначала он осмотрел его, подсвечивая фонариком, стараясь отыскать отпечатки пальцев, которые становятся заметны при освещении под определенным углом. Потом, щелчком вынув кассету, проделал то же самое и с ней. И ничего не обнаружил.

В то время, как Лаксфорд и Стоун наблюдали за его работой, стоя у противоположных концов стола, он окунул кисть в порошок — для достижения наибольшего контраста с поверхностью он выбрал порошок красного цвета — и слегка припудрил поочередно все стороны магнитофона.

— Видимо, его тщательно вытерли, — отметил он, когда никаких отпечатков не проявилось и с помощью порошка.

Такой же обработке он подверг и крошечную кассету — и опять тот же результат.

— Так от каких же поводов для беспокойства, черт побери, мы вас избавляем? — спросил Стоун. — Он же не дурак. Он ни на чем не оставит своих отпечатков.

Сент-Джеймс одобрительно крякнул.

— Значит, один повод для беспокойства уже отпал, не так ли? Он, действительно, не дурак.

Перевернув магнитофон тыльной стороной вверх, он сдвинул крышку отделения для батареек, снял ее совсем и положил на стол. Затем осторожно, с помощью скальпеля вынул батарейки. Взяв в руку фонарик, он направил его луч на обратную сторону крышки и на две батарейки и улыбнулся увиденному.

— То есть не совсем дурак, — проговорил он. — Но и не из тех, кто может предусмотреть все.

— Отпечатки? — спросил Лаксфорд.

— Один превосходный образец на обратной стороне крышки. И несколько неполных на батарейках.

Он опять прибегнул к помощи порошка. Двое других молча наблюдали, как он осторожно проводил кистью вдоль линий отпечатка, сдувая потом излишки порошка. Он не сводил глаз с отпечатков, изучал их, восхищался ими, доставая ленту с липкой поверхностью, напоминающей медицинский пластырь. С обратной стороной крышки проблем не предвиделось. А вот с батарейками будет сложнее.

Он аккуратно приложил ленту к отпечаткам, проверяя, не осталось ли воздушных карманов. Затем прижал ленту сильнее. Потом, одним движением сняв ленту, он наложил ее отпечатками вниз на приготовленные заранее карточки. Быстро наклеил на них этикетки.

Указав на отпечаток с обратной стороны крышки отделения для батареек, он отметил, что бороздки идут вверх и внутрь.

— Большой палец, правая рука, — сказал он. — Остальные, с батареек, определить труднее, потому что они неполные. Пожалуй, указательный и большой пальцы.

Сначала Сент-Джеймс сравнил их с отпечатками Стоуна. Скорее, для большей убедительности, чем из реальной необходимости, он взял лупу — хотя и так было видно, что это не отпечатки Стоуна. С тем же результатом он проверил отпечатки Лаксфорда. Рисунки спирали на всех трех отпечатках — Стоуна, Лаксфорда и с магнитофона — были совершенно различны, один простой, другой — с неритмичным рисунком, третий — с двойным завитком.

Стоун, как бы прочтя на лице Сент-Джеймса сделанный им вывод, проговорил:

— Ничего удивительного. У него были сообщники. Должны были быть.

Сент-Джеймс ответил не сразу. Сначала он взял образец почерка Лаксфорда и сравнил его с записками от похитителя, полученными Ив Боуин и Лаксфордом. Не торопясь, он изучил написание букв, расстояние между словами, мельчайшие характерные особенности. Но и в этом случае он не смог обнаружить ничего общего.

Подняв голову, он сказал:

— Мистер Стоун, я взываю к вашему благоразумию, потому что вы единственный человек, которому, возможно, удастся убедить вашу жену. Если эта магнитофонная запись не убедила вас в необходимости срочно…

— О, Господи! — в голосе Стоуна слышалось больше изумления, чем возмущения. — И вы туда же. Хотя чему удивляться — ведь это он вас нанял. Так чего же еще можно от вас ожидать? Конечно, вы будете поддерживать его версию — что он тут ни при чем.

— Ради всего святого, Стоун, постарайтесь рассуждать здраво, — сказал Лаксфорд.

— Я и так рассуждаю здраво. Вы решили погубить мою жену и нашли для этого способ. А так же и подручных, готовых вам в этом помочь. А это, — отогнутым большим пальцем он обвел комнату, — это все — не больше чем декорации.

— Если вы так считаете, обратитесь в полицию, — сказал Сент-Джеймс.

— Конечно, — саркастически улыбнулся Стоун. — Вы нас поставили в такое положение, что это единственный выход. Но всем понятно, куда нас приведет обращение в полицию — прямехонько на страницы газет. Чего и добивается Лаксфорд. И все это — записки, кассета, отпечатки пальцев — не что иное, как часть сценария, написанного Лаксфордом. Но мы с Ив не намерены быть участниками этого балагана.

— Несмотря на то, что на карту поставлена жизнь Шарлотты? — не выдержал Лаксфорд. — Боже милостивый, одумайтесь. Неужели вы не понимаете, что может случиться так, что какой-то маньяк убьет ее.

Стоун резко повернулся в его сторону. Лаксфорд мгновенно принял стойку для отражения нападения.

— Мистер Стоун, послушайте, — сказал Сент-Джеймс. — Если бы мистер Лаксфорд хотел сбить нас со следа, он не стал бы делать это, оставляя на обратной стороне крышки один-единственный четкий отпечаток. Он бы позаботился, чтобы магнитофон весь был покрыт отпечатками. Этот отпечаток на крышке, а также отпечатки на батарейках свидетельствуют о том, что похититель допустил одну простую ошибку. Он не стал покупать новые батарейки, когда решил записать обращение Шарлотты, а просто проверил, годятся ли еще старые, которые уже были вставлены в магнитофон. Забыв при этом, что вставляя их — как давно бы это ни было — он оставил на них свои отпечатки пальцев, как и на обратной стороне крышки — вот как это получилось. Все остальное он делал в перчатках; кроме того, тщательно протер магнитофон и кассету. И я готов спорить, что, когда мы проверим на наличие отпечатков также и письма похитителя — а это вполне возможно, хотя и займет у нас несколько больше времени, чем то, которым мы располагаем — обнаружатся только мои отпечатки, а также самого мистера Лаксфорда на его письме и только отпечатки вашей жены — на ее. Таким образом, это не дает вам ничего нового и только приведет к задержке. Что, в свою очередь, хотите вы это слышать или нет, подвергнет жизнь вашей приемной дочери большой опасности. Я не предлагаю вам убедить вашу жену позволить мистеру Лаксфорду опубликовать эту историю в своей газете. Я предлагаю вам убедить ее обратиться в полицию.

— Это одно и то же, — ответил Стоун.

Лаксфорд, по-видимому, потерял терпение.

— У меня было десять лет, чтобы уничтожить вашу жену, — сказал он, стукнув кулаком по столу. — Десять проклятых лет, в течение которых я бы мог шлепнуть ее физиономию на первых страницах двух газет и тем самым стереть ее в порошок. Но я не сделал этого. Вам не приходило в голову, почему?

— Время не подошло.

— Слушайте, что я вам скажу! Вы утверждаете, что знаете, кто я. Хорошо, будем считать, что вы знаете. Я человек, которому не знакомы угрызения совести. И мне не нужно ждать, когда подойдет время. Если бы я хотел опубликовать историю моих отношений с Ивелин, я бы сделал это без лишних колебаний. Я не испытываю уважения к ней. Ее политическая деятельность вызывает у меня отвращение. Я знаю, кто она такая на самом деле, и, можете не сомневаться, я бы с радостью показал это всем. Но я этого не сделал. У меня возникало время от времени такое желание, но я этого не сделал. Так пораскиньте мозгами, спросите себя, почему.

— Зачем вам было позорить себя, если можно было этого избежать?

— Тут дело не во мне.

— Неужели? В ком же?

— О, Господи. В моей дочери. Потому что она — моя дочь, — Лаксфорд помолчал, как бы выжидая, пока сказанное дойдет до сознания Стоуна. За эти несколько мгновений, пока Лаксфорд не заговорил снова, Сент-Джеймс заметил в Стоуне едва заметное изменение, немного опустились плечи, а пальцы сжимались так, будто он хочет схватить ими что-то ускользающее от него. — Если бы я нацелил свой удар против Ивелин, — сказал Лаксфорд более спокойным тоном, я бы в конечном счете попал в Шарлотту. Зачем мне подставлять под удар собственного ребенка? Зная, что она моя дочь. Я живу в мире, созданном мной самим, мистер Стоун. И, можете мне поверить, я отлично знаю, как публичное разоблачение Ивелин, отрикошетив от нее, ударило бы по девочке.

— Ив говорила то же самое, — сказал Стоун. Голос его звучал бесцветно. — Она и шага не сделает как раз потому, что хочет защитить Шарли.

По виду Лаксфорда можно было предположить, что он собирается оспорить этот пункт. Но вместо этого он сказал:

— Значит, вы должны убедить ее сделать этот шаг. Сделать хоть какой-то шаг. Это единственный выход.

Стоун опустил кулаки на крышку рабочего стола. Он передвигал их вперед и назад, наблюдая за этим движением.

— Я молю Бога, чтобы он подсказал мне, что делать, — бормотал он сам себе, не отводя глаз от своих рук.

Остальные промолчали. Откуда-то с улицы донеслись детские восклицания: «Ты, врун! Как тебе не стыдно! Сказал, что не будешь, а сам начал. Я про тебя все скажу, вот увидишь!»

Стоун сделал глубокий вдох и, судорожно сглотнув, поднял голову.

— Разрешите, я от вас позвоню, — попросил он Сент-Джеймса.

Глава 11

Выходя из кабинета Ив Боуин, мистер Жванек испытывал явное удовлетворение, ведь сама депутат парламента от их округа выслушала его, посочувствовала и поклялась принять реальные меры по его жалобе: на недавно состоявшееся открытие видеосалона прямо под его квартирой в доме на Прейд-стрит. В его жилище и без того хватает шума от уличного движения, близости Паддингтонского вокзала и еженощного фланирования уличных шлюх обоего пола, на что полиция смотрит сквозь пальцы, не обращая внимания на его регулярные жалобы по телефону. Мистер Жванек, проживавший в трехкомнатной квартире со своей престарелой матерью, женой, шестью детьми и мечтами о лучшей жизни, быстро терял свои надежды, не говоря уж о терпении.

Изъясняясь на ломаном английском, он жаловался:

— Я приходит вам, как последняя надежда моей семьи, миссис Парламент. Мои соседи мне говорить, я рассказать вам депутату и получить помощь. Моя семья, мы не возражаем улицы, машины. Но для моих малышей не хорошо расти и видеть, что везде грех — эти люди, что продают себя на улицах. Эти молодые с их сигаретами и наркотиками в видеосалоне. Это не польза для моих детей. Мои соседи мне говорить, вы можете сделать другое. Вы можете сделать… — С трудом подбирая нужное слово, он теребил рукой отворот брюк у левой щиколотки, покоившейся на его правом колене. Он делал это в течение почти всей беседы, и к концу ее низ штанины имел совершенно жеваный вид. — Вы можете сделать, чтобы убрать этих плохих людей. Тогда мои дети растут, как они должны быть. У вас есть свои дети, миссис Парламент? — Он схватил со стола безупречную с политической точки зрения семейную фотографию Ив, на которой все трое — она сама, Алекс и Шарлотта — обаятельно улыбались. На серебряной рамке остался след его большого пальца размером с саперную лопату. — Это ваша семья? Ваши дети? Значит, вы меня понимать?

Ив, как положено, выразила сочувствие, сделала несколько уместных замечаний. Она сообщила ему, что существует специальная комиссия, занимающаяся изучением проблемы усиления контроля за поддержанием порядка в этом районе. Разъяснила также тот факт, что Прейд-стрит является не только местом процветания порока, но и деловым центром. И если она может дать мистеру Жванеку гарантии, что дополнительные крутые меры будут приняты против обитающих там торговцев живым товаром, то, к сожалению, не в ее власти управлять торговыми и зрелищными заведениями, расположенными на этой улице, поскольку именно эта улица отведена для такого рода заведений. Однако она может обещать, что местная полиция будет время от времени устраивать проверки самого видеосалона с целью выявления злоупотреблений наркотиками и случаев употребления спиртного в неподобающих местах, а также предотвращения пребывания детей и подростков вне дома в вечернее время. Она сказала, что, живя в большом городе, нужно быть готовым идти на компромиссы. И в жизни мистера Жванека этот видеосалон станет одним из таких компромиссов, по крайней мере, в данный момент.

По-видимому, беседа его удовлетворила. Он встал, улыбнулся и с жаром произнес:

— Какая великая страна! Чтобы человек, как я, говорить с миссис Парламент. Просто пойти, сесть и говорить самому миссис Парламент. Это великое дело.

Ив пожала ему руку так, как всегда во время приема пожимала руки избирателям своего округа по окончании визита: сжимая ладонь посетителя между двумя своими на манер сэндвича. Когда дверь за ним закрылась, она позвонила в приемную секретарше.

— Хочу несколько минут передохнуть, Нуала, — сказала она. — Сколько еще осталось?

На что Нуала, понизив голос, ответила:

— Шесть. И опять звонил мистер Вудворт. Он сказал, это очень срочно. И что вы должны позвонить ему, как только у вас будет перерыв.

— По поводу?

— Я спрашивала его, миссис Боуин, — ответила Нуала таким тоном, чтобы стало ясно, как неодобрительно она относится к пристрастию Вудворта разыгрывать из себя великого контрразведчика, делая секрет из самой простой информации, как будто каждый раз речь шла о вопросе национальной безопасности. — Если хотите, я дозвонюсь до него и потом переключу на вас.

— Сначала я приму еще одного посетителя.

Ив сняла очки и положила их на стол. Она находилась в офисе ассоциации избирательного округа с трех часов дня. Это был ее обычный пятничный прием, но ничто, кроме потока посетителей и назначенного с председателем ассоциации совещания, не было обычным. Вместо того, чтобы свободно управлять ходом беседы, имея наготове ответ на каждый вопрос или требование, она обнаружила, что не может сконцентрировать внимание. Не раз под предлогом того, что она записывает основные пункты, ей приходилось просить повторить вопросы и сделать пояснения. Все это считалось обычной практикой для встреч депутатов парламента со своими избирателями, но было совершенно необычным для Ив Боуин. Незаурядная память и удивительная гибкость ума всегда были предметом ее гордости. И то, что сейчас она испытывала затруднения в беседах с избирателями, на чьи жалобы ей следовало бы быстро отреагировать, занести в картотеку и решить вопрос с минимальными затратами умственной энергии, говорило ей, как легко это могло навести окружающих на мысль о ее душевном надломе, который она решительно намеревалась скрыть.

Чтобы подавить в себе волнение, вызванное исчезновением Шарлотты, она должна была постоянно чем-то заниматься. До сих пор ей это удавалось, но сейчас напряжение начинало брать над ней верх. И тот факт, что она не могла с ним справиться, угнетал ее сильнее, чем само исчезновение дочери. Прошло всего двое суток, как она пропала, и Ив понимала, что, если она хочет выиграть в этой борьбе с Дэнисом Лаксфордом, ей нужно приготовиться к длительной осаде. И единственным способом справиться с этим было полностью сконцентрироваться на текущих делах.

Именно по этой причине она не перезвонила Джоелю Вудворту. Нельзя было допустить, чтобы ее политический помощник, отрывая ее от дел, нарушал еще больше уже и без того нарушенный ритм ее обычной трудовой деятельности.

Через боковую дверь кабинета она выскользнула в коридор, который вел в заднюю часть дома. Здесь, закрывшись в туалете, она вымыла руки после липких рукопожатий мистера Жванека, наложила тонкий слой маскирующего карандаша под глазами. Прошлась розовой губной помадой по верхней губе. Смахнула волосок с плеча, поправила воротник блузки. Затем отступила от зеркала на шаг и оценивающе посмотрела на свое отражение. В норме, решила она. За исключением нервов — они расстроены, и уже давно, с того момента, как она вышла из своего кабинета на Парламент-сквер.

Встреча с журналисткой — это пустяк. Даже меньше, чем пустяк. Журналисты — и не только парламентские — каждый божий день атакуют депутатов. Они то просят коротко ответить на вопросы, то дать интервью, то поделиться сведениями о подоплеке событий, то подтвердить информацию. При этом они обещают анонимность, гарантируют точность изложения, клянутся, что умышленно назовут другой источник получения сведений. Журналисты всегда окружали ее, будь то в парламентском лобби палаты общин, в министерстве внутренних дел и Уайтхолле или же на Парламент-сквер, 1, слоняясь без дела и высматривая возможную жертву. Поэтому не было ничего необычного в том, что, когда она шла к выходу, опаздывая уже на час к началу приема в Мерилбоуне, в вестибюле к ней подошла журналистка. Необычным было то, что последовало за этим.

Ее зовут Диана Тарп, представилась она, хотя Ив без труда могла прочесть это на ее журналистском пропуске, висевшем на цепочке у нее на шее. Она представляет «Глоуб» и хочет договориться об интервью с заместителем министра внутренних дел. И, если миссис Боуин не возражает, как можно быстрее.

Ив была настолько удивлена такой лобовой атакой, что даже приостановилась, не дойдя до двери, за которой у края тротуара ждал ее «ровер» с водителем.

— Простите, — сказала она. И, прежде чем Диана Тарп успела что-либо сказать, продолжила: — Если вы хотите получить интервью, миссис Тарп, я бы предложила вам позвонить в мой офис, а не приставать ко мне на ходу с предложениями подобно женщине легкого поведения. Прошу извинить меня.

В момент, когда она уже поравнялась с журналисткой, та спокойно произнесла:

— Откровенно говоря, я думала, вы будете благодарны мне за то, что я подошла к вам вот так, неофициально, а не обратилась через персонал вашего кабинета.

Ив уже повернулась к двери, но замедлила шаг, потом остановилась.

— Что?

Журналистка окинула ее бесстрастным взглядом.

— Вы же знаете, миссис Боуин, как работают офисы. Журналист звонит, но точного сообщения не оставляет. Через пять минут об этом знает половина персонала, проходит еще пять минут, и все остальные тоже начинают ломать голову, в чем дело. Я подумала, вы предпочтете этого избежать — огласки и ненужных разговоров.

От ее слов Ив похолодела. Но за этим последовал прилив такой дикой ярости, что несколько секунд она молчала, не позволяя себе заговорить. Переложив портфель из одной руки в другую, она взглянула на часы, одновременно уговаривая свою кровь не приливать к лицу.

Наконец она произнесла:

— Боюсь, что в данный момент я не смогу уделить вам время, миссис… — она перевела взгляд на пропуск женщины.

— Тарп, — подсказала журналистка, — Диана Тарп, — таким тоном, что Ив поняла, разыгранный экспромт не убедил ее и не произвел нужного впечатления.

— Да, так вот. Если у вас нет желания договариваться об интервью через мой офис, миссис Тарп, дайте мне вашу визитную карточку, и я позвоню вам, когда смогу. Это все, что я могу вам обещать. А сейчас я уже и без того опаздываю к приему посетителей.

Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга как потенциальные противники, после чего Диана Тарп протянула ей свою карточку. Но даже и доставая ее из кармана, она не отводила глаз от лица Ив.

— Очень надеюсь дождаться вашего звонка, — сказала она.

Сидя на заднем сиденье «ровера», мчащегося в Мерилбоун, Ив рассмотрела карточку. На ней значились имя женщины, домашний адрес, рабочий телефон, телефон в офисе, номер пейджера и номер факса. Несомненно, в поисках сенсационного сюжета на любую тему и из любых источников, Диана Тарп старалась, чтобы связаться с ней не составляло проблем.

Ив медленно разорвала карточку пополам, потом еще пополам и еще. Когда клочки бумаги уменьшились до размеров конфетти, она собрала их в ладонь и, лишь только «ровер» подкатил к помещению ассоциации избирателей, выбросила их в сточную канаву, где ручеек рыжеватой воды тонкой струйкой пробивался к канализационному колодцу. С Дианой Тарп покончено, подумала Ив.

Все это ерунда, решила она сейчас. То, как эта журналистка подошла к ней, было необычным, но, может быть, просто таков ее стиль. Возможно, она работает над статьей о все возрастающем числе женщин в парламенте, о необходимости увеличения числа женщин-министров. Возможно, она исследует одну из десятков проблем, находящихся в ведении министерства внутренних дел. Ее могут интересовать изменения в иммиграционной политике, проблемы централизации управления или реформа мест лишения свободы. Она может захотеть обсудить позицию правительства по проблеме приема беженцев или постоянного прекращения огня с ИРА. Может, наконец, докапываться до какой-нибудь потенциально-грязной сенсации относительно МИ-5[13].

То есть это может быть все, что угодно, может быть, сущий пустяк. Просто это произошло в неудачный момент, поэтому она так разнервничалась.

Ив снова одела очки и поправила волосы, чтобы челка перекрывала шрам. Она сказала своему отражению в зеркале: «Член парламента, парламентский заместитель министра» — и, убедившись, что этот ее имидж в порядке, вернулась в кабинет и вызвала звонком следующего посетителя.

Беседа — непростой разговор с незамужней матерью (трое детей и четвертый на подходе), протестовавшей против ее теперешнего места в списке на получение муниципального жилья — была прервана Нуалой. На этот раз она не звонила по телефону, а тихонько постучала в дверь и открыла ее в тот момент, когда мисс Пегги Хорнфишер громогласно возмущалась:

— Так что ж, я, выходит, виновата, что у них у всех один и тот же отец? Почему из-за этого можно лишать меня права? Значит, если бы я спала с кем попало и нарожала детей неизвестно от кого, я была бы первой на очереди, так? Так. Мы обе это прекрасно знаем. Только не говорите мне, что я должна поговорить с членами совета. Я уже с ними наговорилась до посинения. Теперь вы с ними поговорите. На то мы вас и выбирали.

Произнесенное Нуалой: «Извините, миссис Боуин», спасло Ив от необходимости объяснять мисс Хорнфишер тонкости правил получения права на муниципальное жилье и его распределение. Но из самого факта личного появления Нуалы во время беседы следовало, что дело не терпит отлагательств.

Ив встала и пошла к выходу. За дверями кабинета секретарша сказала:

— Только что звонил ваш муж.

— Почему вы не соединили его со мной?

— Он не хотел, чтобы его соединяли. Он сказал, что вы должны немедленно ехать домой. Он тоже уже выезжает, и вы должны ждать его там. Это все.

Нуала неловко переминалась с ноги на ногу. Раньше ей уже приходилось разговаривать с Алексом, и она понимала, как это необычно для него — давать жене указания через секретаря, не поговорив с ней лично.

— Он больше ничего не сказал, — повторила она.

На какое-то короткое мгновение Ив охватила паника, но прежде всего ей пришло в голову то же, что и Алексу в среду вечером.

— Его отец нездоров, — объяснила она, демонстрируя великолепное самообладание, и вернулась в кабинет.

Там она принесла свои извинения мисс Хорнфишер, сопроводив их соответствующими обещаниями, и принялась складывать свои вещи в портфель, а мисс Хорнфишер вразвалку проковыляла к двери. Ив старалась не терять присутствия духа, даже когда мысли ее шарахались из стороны в сторону. Шарлотта, Алекс звонил из-за Шарлотты. Иначе он бы не стал передавать, чтобы она ехала домой. Значит, есть какие-то известия, есть новости. Лаксфорд смилостивился. Ив стойко держалась, она не уступила, не поддалась на уловки Лаксфорда, она стояла на своем, она показала ему, у кого больше пороха, она…

Зазвонил телефон.

— Что? — схватив трубку, резко спросила она.

— Это опять Джоел Вудворд, — сказала Нуала.

— Сейчас я не могу поговорить с ним.

— Миссис Боуин, он говорит, это срочно.

— О, черт! Соедините, — бросила она и через мгновение услышала голос Джоела. Пренебрегая, вопреки обыкновению, всякой субординацией, он кричал в трубку:

— Черт! Почему вы не отвечаете на мои звонки?

— Джоел, вы знаете, с кем разговариваете?

— Да знаю я, с кем разговариваю. И еще кое-что знаю. Здесь какая-то чертовщина происходит, что-то затевается. Думаю, вам будет небезынтересно узнать об этом.

* * *

Сент-Джеймс поехал вместе с Лаксфордом и Стоуном. Улицы были запружены потоками машин: вечер пятницы, люди спешат в театры и на концерты, да к тому же — месяц май, начало наибольшего наплыва туристов.

Сент-Джеймс ехал в машине Лаксфорда, Стоун — впереди. Лаксфорд, воспользовавшись радиотелефоном, позвонил жене и предупредил, что приедет позднее. Причины он не назвал.

— Фиона ничего не знает об этом, — пояснил он Сент-Джеймсу. — Не представляю, как мне ей об этом сказать. Господи, ну и передряга! — он не отрывал глаз от впереди идущей машины. — Вы тоже думаете, что я замешан в это дело? В то, что случилось с Шарлоттой?

— То, что я думаю, значения не имеет, мистер Лаксфорд.

— Вы жалеете, что ввязались в это дело.

— Да, жалею.

— Тогда почему вы за него взялись?

Сент-Джеймс посмотрел через боковое стекло. Они ехали мимо Гайд-парка. Меж рядов высоких ровных деревьев виднелись фигуры людей, все еще прогуливавшихся по дорожкам в лучах угасающего дня. С собаками на поводках. С малышами в сидячих колясках. Положив руки на плечи друг друга. Взгляд его скользнул по молодой женщине, поднимавшей высоко вверх ребенка — тот с восторгом принимал игру.

— Боюсь, мне будет слишком сложно это объяснить, — сказал он.

Лаксфорд не стал допытываться, и Сент-Джеймс был ему за это благодарен.

Когда они подъехали к дому Стоуна в Мерилбоуне, миссис Мэгваер как раз выходила из дверей. Желтый рюкзак висел у нее на плече, а пластиковый пакет болтался в руке. Она что-то говорила Александру Стоуну, пока Лаксфорд ставил машину на свободное место немного дальше по улице. Когда Сент-Джеймс и Лаксфорд вернулись к дому, она уже ушла.

— Ив дома, — сообщил Стоун. — Сначала войду я.

Они остались ждать на улице. Случайный автомобиль проехал по Мерилбоун-Хай-стрит. Обрывки приглушенных разговоров доносились до них из паба «Девоншир-Армз» на углу. И если не считать этого, в квартале было тихо.

Прошло несколько минут, прежде чем дверь отворилась.

— Проходите, — пригласил Стоун.

Ив Боуин ожидала их в гостиной. Она стояла рядом со статуэткой, из-под которой два дня назад достала письмо похитителя. Она выглядела уверенной и собранной, как воин перед рукопашной схваткой. Живое воплощение хладнокровия, которое неминуемо должно устрашить противника.

— Проиграйте кассету, — сказала она.

Сент-Джеймс включил магнитофон. Когда зазвучал пронзительный голосок Шарлотты, лицо Ив не дрогнуло, но Сент-Джеймсу показалось, что он заметил, как Ив судорожно сглотнула при словах девочки: «Сито, мне пришлось согласиться записать это, чтобы он дал мне сока, потому что я очень хочу пить».

Когда запись закончилась, Ив бросила Лаксфорду:

— Благодарю за информацию. И больше тебя не задерживаю.

— Ивелин, — рука Лаксфорда дернулась вверх, как будто он хотел дотронуться до нее, но они стояли в разных концах комнаты.

— Уходи.

— Ив, — вмешался Стоун. — Мы должны позвонить в полицию. Это не значит, что мы будем плясать под его дудку. Ему не нужно печатать эту статью.

— Нет, — отрезала она. Ее лицо оставалось таким же ледяным, как и ее голос. Сент-Джеймс заметил, что она не отводила глаз от лица Лаксфорда с момента их появления в доме. Они все четверо стоял и друг перед другом как актеры на сцене — каждый занял свое место и уже не покидал его: Лаксфорд — у камина, Ив — в противоположном конце комнаты, Стоун — у входа в столовую, Сент-Джеймс — у дивана. Он находился ближе всех к Ив Боуин и старался разгадать ее мысли, но она была осмотрительна как настороженная кошка.

— Миссис Боуин, — заговорил он, понизив голос, как говорят, когда хотят любой ценой сохранить спокойствие, — сегодня мы добились некоторых успехов.

— А именно? — она все еще смотрела на Лаксфорда. Воспринимая этот взгляд как вызов, Лаксфорд не отводил свой.

Сент-Джеймс рассказал ей о бродяге, чье появление в квартале подтвердили двое жителей Кросс-Киз-Клоуз. Рассказал и о полицейском, прогнавшем бродягу.

— Один из полицейских констеблей Мерилбоунского участка должен вспомнить этого человека и его внешность. Если вы позвоните туда, детективам не придется начинать расследование с нуля. У них уже будет хорошая зацепка.

— Нет, — заявила она. — Как бы ты ни старался, Дэнис, по-твоему не выйдет.

Казалось, это был не просто отказ действовать, но она вкладывала в эти слова какой-то особый смысл, понятный лишь Лаксфорду. Сент-Джеймс не мог разгадать, что она имеет в виду, но Лаксфорд, видимо, понял. Его рот приоткрылся, но он промолчал.

— По-моему, у нас нет выбора, Ив, — сказал Стоун. — Видит Бог, я не хочу подвергать тебя этому испытанию, но Лаксфорд считает…

Ее взгляд, быстрый, как пуля, выпущенная из пистолета, заставил его замолчать. «Измена, — прочел он в нем. — Предательство».

— И ты туда же, — произнесла она.

— Нет, Ив. Никогда. Я на твоей стороне.

Она тонко улыбнулась.

— Тогда знайте, — ее взгляд опять вернулся к Лаксфорду. — Одна из парламентских журналисток сегодня днем пыталась добиться от меня немедленного интервью. Очень подходящий момент, с учетом некоторых обстоятельств, не правда ли?

— Это ничего не значит, Ивелин, — произнес Лаксфорд. — Все-таки ты младший министр, черт возьми. Тебя, должно быть, постоянно осаждают журналисты.

— Она сказала «как можно раньше», — продолжала Ив, как бы не слыша слов Лаксфорда. — Не называя темы интервью сотрудникам моего аппарата, потому что, как она заявила, скорее всего, я сама не захочу, чтобы они были в курсе нашей беседы.

— Из моей газеты? — спросил Лаксфорд.

— Ты не настолько глуп. Из твоей прежней газеты. И мне это кажется очень забавным.

— Это простое совпадение. Странно, что ты этого не видишь.

— Я, возможно, так и подумала бы, если бы не все остальное.

— Что? — спросил Стоун. — Ив, что еще произошло?

— Сегодня, начиная с половины четвертого, мне звонили пять журналистов — к телефону подходил Джоел. Он говорит, они что-то пронюхали, все требуют информации. Джоел спросил, не знаю ли я, за чем они охотятся, и как ему поступать в этой ситуации внезапного всплеска интереса к… — «Что же могло их так заинтересовать, миссис Боуин?»

— Нет, Ив, — поспешно проговорил Лаксфорд. — Я не проговорился ни одной душе. Это не имеет никакого отношения к…

— Вон из моего дома, ублюдок, — спокойно сказала она. — Я скорее умру, чем уступлю тебе.

* * *

На улице Сент-Джеймс подошел к Лаксфорду, стоявшему рядом со своей машиной. Меньше всего он мог ожидать, что в нем шевельнется жалость к редактору «Сорс», но он действительно жалел его. Лаксфорд выглядел совершенно изможденным. Пятна пота величиной с тарелку темнели на его щегольской голубой рубашке. Он весь пропах этим запахом.

— Что же дальше? — проговорил Лаксфорд сдавленным голосом. — Я поговорю с ней еще раз.

— У нас нет времени.

— Я поговорю с ней прямо сейчас.

— Ее не переубедить.

Он обвел взглядом дом, но не получил от этого ничего нового, кроме того, что в гостиной зажегся дополнительный свет и еще один — в комнате наверху.

— Ей следовало сделать аборт, — сказал он. — Тогда, много лет назад. Не знаю, почему она этого не сделала. Я раньше думал — потому, что ей нужен был конкретный повод меня ненавидеть.

— За что?

— За то, что соблазнил ее. Или заставил захотеть, чтобы ее соблазнили. Вероятнее всего, второе. Иногда бывает, что люди ужасаются своему проснувшемуся желанию.

— Бывает. Поезжайте домой. Я подумаю, что еще можно сделать.

— Ничего, — произнес Лаксфорд.

— И, тем не менее, я попытаюсь.

Подождав, когда Лаксфорд уедет, он вернулся в дом. Дверь отпер Стоун.

— Я надеялся, что вы давно убрались, — процедил он сквозь зубы. — С нее хватит. Господи, когда я думаю, что сам чуть не купился на этот спектакль, мне хочется биться головой о стену.

— Мистер Стоун, я не поддерживаю чью-либо сторону, — сказал Сент-Джеймс. — Разрешите мне поговорить с вашей женой. Я еще не все рассказал ей о сегодняшнем расследовании, а, мне кажется, она должна это знать. Она имеет право на эту информацию. Вы не можете с этим не согласиться.

Прищурившись, Стоун оценивал слова Сент-Джеймса. Как и Лаксфорд, он выглядел совершенно измученным. Но на лице Ив Боуин, вспомнил Сент-Джеймс, не было и следа усталости. Она была готова провести еще пятнадцать раундов и выйти победителем.

Кивнув, Стоун отступил от двери. Он начал тяжело подниматься по лестнице, в то время как Сент-Джеймс вернулся в гостиную и попытался обдумать, что сказать и как поступить, чтобы заставить эту женщину предпринять хоть какие-то шаги, пока еще не поздно. Он заметил, что на кофейном столике, там, где располагался алтарь миссис Мэгваер, сейчас стояла шахматная доска. Фигуры, однако, были совершенно необычными. Сент-Джеймс взял в руки двух королей. Один из них изображал Гарольда Вильсона, второй — Маргарет Тэтчер. Он осторожно поставил их на место.

— Он заставил вас поверить, что его заботит судьба Шарлотты, не так ли? — Сент-Джеймс поднял голову. В дверях стояла Ив Боуин. Ее супруг стоял сзади, придерживая ее за локоть. — Могу вас заверить, это не так. Он даже никогда не видел ее. Казалось бы, за эти десять лет он мог хотя бы попытаться. Разумеется, я бы этого не допустила.

— Вероятно, он знал это.

— Вероятно.

Она прошла в комнату и села в то же кресло, что выбрала и тогда, в среду вечером. В свете настольной лампы ее лицо выглядело вполне спокойным.

— Он искусный притворщик, мистер Сент-Джеймс, и мне это известно лучше, чем кому-либо. Он может внушить вам мысль, что я затаила обиду на него за те наши отношения и их последствия. Ему хочется, чтобы вы рассматривали мое поведение как реакцию на собственную слабость, в силу которой много лет назад я пала жертвой его неотразимости. И в то время, как ваше внимание сконцентрировано на мне и моем отказе признать изначальную порядочность Дэниса Лаксфорда, он будет совершать закулисные маневры, доводя наши тревоги до нужной ему стадии.

Она положила голову на спинку кресла, закрыла глаза.

— С этой записью он неплохо придумал. Я бы и сама в это поверила, если бы не знала, что он способен на любую низость.

— Это был голос вашей дочери?

— О, да. Это была Шарлотта.

Сент-Джеймс прошел к дивану. Его больная нога казалась пудовой, спина болела от напряжения при перелезании через стену. Для полного комплекта неприятностей не хватало только мигрени. Необходимо было принять решение, и то, с каким нежеланием его тело подчинялось его приказам, говорило ему, как необходимо было принять это решение.

— Я расскажу вам все, что мне известно на данный момент, миссис Боуин.

— И потом уйдете. А мы уж тут сами разберемся.

— Хорошо. Я бы, сказать по совести, и не пытался вам в этом помочь.

— Значит, вы ему верите.

— Да, миссис Боуин, верю. Не могу сказать, что он мне нравится. Не могу сказать, что симпатизирую его взглядам. Я считал бы, что его газету следует стереть в порошок. Но я ему верю.

— Почему?

— Потому что, как он уже говорил, он мог напечатать эту статью еще десять лет назад. Он мог сделать это тогда, когда вы впервые баллотировались в парламент. У него нет причин публиковать эту статью сейчас. Кроме одной — спасти вашу дочь. Его дочь.

— Она не его дочь. Их связывает лишь биологическое родство. Шарлотта — дочь Алекса, — она открыла глаза и повернула к нему голову, не отрывая ее от спинки кресла. — Вы не разбираетесь в политике, не так ли?

— На вашем уровне? Полагаю — нет.

— Так вот, это — политика, мистер Сент-Джеймс. Как я говорила с самого начала, все это ради политики.

— Я так не считаю.

— Я знаю. Вот почему мы оказались в тупике, — она устало махнула рукой в его сторону. — Хорошо, изложите нам остальные факты. А потом уходите. Мы сами решим, что делать, а ваши руки останутся чисты — вы не будете причастны к принятию решения.

Александр Стоун присел на кресло у камина, напротив жены. Он сидел на краешке, уперев локти в колени, опустив голову и глядя в пол.

Освобожденный от ответственности, которую он с самого начала не хотел на себя брать, Сент-Джеймс вовсе не почувствовал облегчения. Наоборот, тяжесть, которая давила на него, ощущалась сильнее и болезненнее. Он попытался отделаться от этого ощущения. Это не его обязанность, твердил он себе. Но все же ему стоило неимоверных усилий заставить себя подавить чувство ответственности.

— Как мы с вами намечали, я был в школе Шенклинг, — начал он. При этих словах Александр Стоун поднял голову. — Разговаривал с девочками от восьми до двенадцати лет. Среди них нет той, кого мы ищем. У меня есть список отсутствовавших сегодня, если хотите, можете их обзвонить.

— О чем идет речь? — спросил Стоун.

— О подруге Шарлотты, — пояснила ему жена, беря из рук Сент-Джеймса список.

— Учитель музыки Шарлотты…

— Чемберс, — подсказал Стоун.

— Да, Дэмьен Чемберс, — продолжал Сент-Джеймс. — Он сообщил нам, что обычно по средам Шарлотта приходила к нему на уроки вместе с другой девочкой. Вероятно, эта девочка была с Шарлоттой и в прошлую среду. Мы ищем ее в надежде, что она сможет рассказать нам что-нибудь о случившемся в тот день. Однако пока нам не удалось ее найти.

— Но это описание бродяги, — вставила Ив Боуин, — оно может нам что-то дать.

— Да. И если вы сможете найти эту девочку и она подтвердит это описание — а может быть, подтвердит, что бродяга опять появился в квартале в то время, когда Шарлотта пошла на урок музыки — у вас будет более серьезная информация для полиции.

— Где еще ее можно искать? — спросила Ив Боуин. — Если не в школе святой Бернадетты и не в Шенклинг?

— В одной из других школ Мерилбоуна. Или возможны другие варианты. Кто-то, живущий по соседству. Ребенок, посещающий того же психотерапевта. Где-то же она должна быть.

Ив Боуин кивнула. Она задумчиво поднесла пальцы к виску.

— Мне раньше не приходило в голову, но это имя… Вы уверены, что тот, кого мы ищем, девочка?

— Имя несколько необычное, но все, с кем я разговаривал, утверждают, что это девочка.

В разговор вмешался Стоун.

— Необычное имя? Кто же это? Почему это кто-то, кого мы не знаем?

— Миссис Мэгваер знает ее. Или, по крайней мере, знает о ней. То же можно сказать о мистере Чемберсе и как минимум, об одной из школьных приятельниц Шарлотты. Вероятно, это девочка, с которой Шарлотта видится от случая к случаю.

— Кто она?

— Девочка по имени Брита, — сказала Ив Боуин мужу. — Аллекс, ты ее не знаешь?

— Брита? — Александр Стоун встал с кресла. Подойдя к камину, он взял фотографию малыша на качелях, за качелями стоял он сам, улыбаясь в объектив. — Господи! — произнес он. — Боже правый!

— В чем дело? — спросила Ив.

— Так вы потратили два дня на поиски Бриты? — устало спросил он Сент-Джеймса.

— В значительной мере — да. Пока мы не получили информацию о бродяге, это было единственное, чем мы занимались.

— Остается только надеяться, что ваша информация о бродяге более достоверна, чем сведения о Брите, — горько рассмеялся Стоун и положил фотографию лицом вниз на каминную доску. — Блестяще, — он взглянул на жену и отвел глаза. — Ив, где ты была? Где ты была, черт побери? Ты живешь в этом доме или только наносишь сюда визиты?

— О чем ты говоришь?

— Я говорю о Шарлотте. Я говорю о Брите. И еще о том, что у твоей дочери, моей дочери, нашей дочери — нет ни одной подруги на свете, а ты даже не знаешь об этом.

Сент-Джеймс почувствовал, как ледяной холодок пробежал по его жилам, когда то, что сказал Стоун, и то, что он подразумевал, начало обретать неумолимый смысл. Ив Боуин, в конце концов, сбросила маску холодного спокойствия.

— Это еще что? — возмутилась она.

— Это правда, — ответил Стоун. И опять рассмеялся, но на этот раз смех был тоном выше и балансировал на грани истерики. — Бриты не существует, Ив. Она никто. Никто. Ее нет. И твой частный сыщик потратил два дня на прочесывание Мерилбоуна в поисках выдуманной подруги Шарли.

Глава 12

— Брита, — прошептала Шарлотта. — Лучшая подруга Брита, — но губы запеклись и во рту было ощущение, будто он набит засохшими хлебными крошками. И она поняла, что Брита не сможет ее услышать и, самое главное — ответить.

Все ее тело ныло. Как бы она ни повернулась, что бы ни согнулась, было больно. Она не имела представления, сколько времени прошло с тех пор, как она записала пленку для Сито, показалось, что уже много дней, месяцев или даже лет. Казалось, прошла вечность.

Ее мучили голод и жажда. В глазах стоял туман. Он давил на веки, заполнял всю голову. Никогда еще она не чувствовала такой усталости. И если бы не эта разбитость во всем теле, не тяжесть в руках и ногах, она, наверное, была бы расстроена еще и тем, что в животе начало болеть, потому что он так давно не получал пастушьей запеканки и яблочного сока. Но вкус их все еще ощущался во рту — ведь правда же? — если провести языком по небу. Острая боль пронзила ее желудок. По-прежнему лежа на промокшем одеяле, она подтянула колени к подбородку и постаралась сдвинуться к середине, в результате одеяло немного сползло, оставив ее неприкрытой перед пронизывающей сыростью ее темницы.

— Холодно, — проговорила она, с трудом шевеля запекшимися губами, и попыталась плотнее запахнуть свою вязаную кофту. Одну руку она зажала между коленок, другую сунула в карман кофты, пытаясь согреть их.

И тут ее рука в кармане нащупала его. Ее глаза в темноте широко открылись от удивления: как она могла забыть о своем маленьком Виджи? Хороший она после этого друг. О себе подумала, жалела, что не может поговорить с Бритой, в то время как Виджи, конечно же, страдал от страха, голода, холода и жажды так же, как и сама Лотти.

— Прости меня, Виджи, — прошептала она, сжимая в руке игрушку — комочек глины, который, как подробно объяснил ей Сито, когда-то давным-давно сначала обожгли в специальной печи, покрыли глазурью, а потом положили в рождественскую хлопушку ребенку, который жил за десятки лет до рождения самой Шарлотты. Она ощупала бороздки на спинке Виджи и заостренный выступ с одного конца — его мордочку. Они с Сито увидели его однажды на витрине среди таких же крошечных фигурок в одном из магазинчиков Кэмден-Пэсидж, куда они отправились в поисках чего-то особенного в подарок маме к ее празднику — Дню матери.

— Ежик, ежик, — вскричала Лотти, указывая на крошечную фигурку. — Сито, он совсем как моя миссис Тигги-Винкл.

— Нет, Шарли, не совсем, — сказал тогда Сито.

И это была правда, потому что в отличие от миссис Тигги-Винкл у этого ежика не было полосатой юбочки, шапочки и пальтишка. У него не было ничего, кроме его ежиных иголок и самого главного — его милой ежиной мордочки. Но, несмотря на отсутствие приданого, он был все-таки ежиком, а ежики занимали в жизни Лотти совершенно особое место. Поэтому Сито купил его для нее и преподнес на раскрытой ладони. И с тех пор ежик как талисман всегда был с ней, путешествуя в ее кармане, куда бы она не отправлялась. Как это она умудрилась забыть о Виджи, ведь он был с ней все это время!

Лотти достала ежика из кармана и приложила к щеке. От этого прикосновения ей стало совсем грустно — он был холодным как лед. Она должна была согревать его. Должна была беречь его. Без нее он беззащитен, а она его подвела.

Она нашла на ощупь угол одеяла, завернула в него ежика. И, с трудом раздвигая губы — так они запеклись — проговорила:

— Вот, Виджи, ложись поудобнее. И не волнуйся. Скоро мы вернемся домой.

Потому что они должны вернуться домой. Она знала, что Сито расскажет историю, которую требует похититель, и тогда все закончится. Не будет больше ни темноты, ни холода. Не будет кирпичей вместо кровати и ведра вместо туалета. Только хорошо бы, чтобы Сито догадался попросить миссис Мэгваер помочь ему с историей, прежде чем рассказывать. Он был не очень-то хорошим рассказчиком, и его истории всегда начинались одинаково: «Жили-были один злой, уродливый, горбатый колдун и одна очень красивая маленькая принцесса с короткими темными волосами и в очках…» Если похитителю нужна какая-нибудь другая история, без помощи миссис Мэгваер Сито не обойтись.

Лотти попыталась сообразить, сколько времени прошло после того, как она сделала эту запись для Сито. Она попробовала рассчитать, сколько времени понадобится Сито, чтобы придумать историю после того, как он получит пленку. Попыталась определить, какого рода история понравилась бы похитителю больше всего; и еще она раздумывала, как сумеет Сито передать ему эту историю. Может, он тоже запишет ее на магнитофон, как она? Или расскажет по телефону?

Но она слишком устала, чтобы найти ответы на все эти вопросы. Она слишком устала даже для того, чтобы только предположить, какими могли бы быть эти ответы. Засунув одну руку поглубже в карман кофты, а вторую зажав между коленками, подтянутыми к животу, чтобы меньше ощущался голод, она закрыла глаза, стараясь заснуть. Потому что так устала. Так страшно, так кошмарно устала.

Свет и звук обрушились на нее одновременно. Они разразились, как удар молнии и гром, только в обратном порядке. Сначала раздались ужасный скрежет и оглушительный грохот, потом сквозь закрытые веки вдруг все стало красным и нестерпимо ярким, и Лотти открыла глаза.

Она охнула, потому что было очень больно от падающего на нее света. Не того искусственного свечения фонаря, а на этот раз настоящего света, идущего от солнца. Свет ослепительным потоком лился через открытую дверь, и секунду ничего другого не существовало — только свет, такой яркий, такой слепящий. Она, как крот, зажмурила глаза, отпрянула назад, вскрикнула: «А-ах!» — и свернулась в калачик.

Потом через прищуренные веки она увидела его. Он появился в дверном проеме и встал там в обрамлении света. В треугольный просвет, образованный его ногами, она увидела голубое и зеленое и подумала о дневном свете, о небе и траве. Но она не могла их различить, потому что у нее не было очков.

— Мне нужны очки, — с трудом выговорила она.

— Нет, — отрезал он. — Они-то как раз тебе не нужны. Своих очков ты не получишь.

— Но я…

— Заткни глотку!

Лотти съежилась под одеялом. Она видела его очертания, но из-за этого света сзади него — такого яркого, такого яростного, будто он хотел испепелить ее — она ничего больше не могла разглядеть. Кроме его рук. На них были перчатки. В одной руке он держал красный термос, в другой что-то похожее на трубку. Глаза Лотти с жадностью смотрели на термос. Сок, подумала она. Холодный, сладкий и мокрый. Но, вместо того, чтобы открыть термос и налить ей сока, он бросил в нее трубкой, та упала на кирпичный пол рядом с ее головой. Шарлотта изо всех сил прищурила глаза и тогда разглядела, что это газета.

— Твой отец не рассказал правды, — сказал он. — Он не рассказал ни слова. Плохи дела, Лотти.

В его голосе было что-то такое… Лотти почувствовала, как у нее защипало глаза и перехватило горло, как будто кто-то затолкнул туда ком.

— Я же пыталась вам объяснить, — пробормотала она. — Я пыталась сказать. Сито не умеет рассказывать истории, у него не получается.

— Вот в том-то и дело. Но ничего, ему нужно немножко помочь, тогда получится. Мы с тобой ему поможем. Ты готова?

— Я старалась сказать ему… — Лотти попыталась сглотнуть. Она протянула руки к термосу. — Пить, — попросила она. Ей хотелось поднять голову от пола, выбежать на свет, но она не могла этого сделать. Она уже ничего не могла. Она почувствовала, как слезы капают из ее глаз.

«Ревешь, как маленькая», — сказала бы Брита.

Он толкнул дверь ногой. Она отъехала, но закрылась не полностью. Осталась полоска света, указывающая Лотти направление. Эта полоска подсказывала, куда бежать.

Но слишком многое в ней болело, слишком многое не могло двигаться. Слишком многое изнемогало от жажды, голода и усталости. Кроме тою, он был от нее в трех шагах. В одно мгновение он сделал эти три шага, и рядом с ней оказались его ботинки и края брюк.

Он присел на корточки, и она, съежившись, отпрянула от него. Что-то твердое оказалось под головой, и она догадалась, что это Виджи. «Бедный Виджи, — подумала она. — Я была ему не очень хорошим другом». Она немного отодвинулась в сторону.

— Вот так-то лучше, — сказал он. — Когда ты не упрямишься, это лучше.

Как в тумане она увидела, что он открыл термос.

— Очки, — попросила она. — Дайте мне очки.

— Для этого тебе очки не нужны, — он подсунул левую руку ей под голову и приподнял ее.

— Отец должен был рассказать историю, — его пальцы сжались, они тянули ее за волосы. — Он нарушил правила.

— Пустите… — Лотти почувствовала, как дрожит все у нее внутри. Ноги судорожно дергались, руки вцепились в пол. — Больно… — вскрикнула она. — Не надо… Мама…

— Нет. Больно тебе не будет. Совсем нисколечко, вот увидишь. Хочешь попить?

Он все еще крепко держал се, но испуг немного прошел. В конце концов, он не собирался сделать ей больно.

Но, вместо того, чтобы налить сок из термоса в его похожую на стакан крышку, вместо того, чтобы поднести крышку ей ко рту, он сильнее сжал ее шею, запрокинул голову назад и поднес к ее рту сам термос. Наклонил его и начал лить.

— Глотай, — бормотал он, — глотай. Ты же хочешь пить. Все будет нормально.

Она кашляла, она плевалась, но глотала. Питье было холодное и жидкое, но это был не сок.

— Это не… — проговорила она.

— Не сок? На этот раз нет. Но все равно, жидкий, правда? И быстрый. Давай, давай, пей до конца.

Она попробовала сопротивляться, но каждый раз, когда она пыталась вывернуться, он только сильнее сжимал ее. И она поняла, что путь к свободе — в повиновении, нужно делать, как он говорит… Она пила за глотком глоток, а он все лил и лил.

И прежде, чем она успела что-то понять, ее подхватило и понесло, как на волнах. Она увидела сестру Агнетис, миссис Мэгваер, увидела маму, Сито и Фермайн-бей. А потом опять вернулась темнота.

Часть вторая

Глава 13

Было семнадцать пятьдесят пять, когда констебль уголовной полиции Робин Пейн, наконец, дождался телефонного звонка, которого ждал уже три недели, если считать со дня окончания специальных курсов, две недели — со дня своего официального назначения констеблем уголовной полиции и почти двадцать четыре часа после того, как он принял решение, что единственный для него способ избавиться от, как он это называл, «премьерной лихорадки» — это позвонить на дом своему новому начальнику, сержанту полиции, и потребовать, чтобы его подключили к расследованию первого же дела.

— Не терпится выслужиться? — проницательно спросил его сержант Стэнли. — Хочешь к тридцати стать начальником полиции?

— Я просто хочу использовать свои знания, сержант.

— Свои знания, говоришь? — сержант хохотнул. — Можешь мне поверить, сынок, у тебя возможностей применить свои знания будет еще хоть отбавляй, на любой вкус. Ты еще будешь проклинать тот день, когда решил подать заявление в отдел уголовного розыска.

Робин в этом сомневался, но, порывшись в своем прошлом, попробовал отыскать объяснение, которое будет понято и принято сержантом.

— Моя мать всегда поддерживала во мне желание самоутвердиться.

— У тебя для этого впереди годы и годы.

— Я знаю, но, все-таки, сэр?

— Все-таки, что, салага?

— Разрешите мне участвовать в расследовании следующего дела?

— Г-мм. Может быть. Поживем — увидим, — ответил тогда сержант. И, позвонив сейчас, чтобы удовлетворить просьбу Пейна, он закончил разговор словами: — Посмотрим, сыщик, как ты будешь самоутверждаться.

Когда узкая главная улочка поселка Уоттон-Кросс осталась позади, Робин признался себе, что его настоятельная просьба о подключении к первому же делу, возможно, была не самой удачной идеей. Его желудок терзали жестокие спазмы после съеденных на вечеринке по поводу помолвки матери шести подсохших сэндвичей. Благословенный звонок сержанта Стэнли спас его от малоаппетитного зрелища слюнявых лобзаний его матери со своим грузным, с блестящей лысиной суженым. Но сейчас взбунтовавшийся желудок, кажется, намеревался подтолкнуть эти сэндвичи наверх и извергнуть их наружу. Что может подумать о своем новоиспеченном помощнике сержант Стэнли, если Робину станет дурно при виде трупа?

А именно по этой причине вызвал его сержант — для осмотра трупа. По его словам, это был труп ребенка, найденный у берега канала Кеннет-Эйвон.

— Сразу за Аллингтоном, — сообщил ему Стэнли. — Там есть дорога, которая проходит мимо Мейнор-фарм, потом идет через поля и сворачивает на юго-запад, к мосту. Вот там и нашли тело.

— Я знаю это место.

За свои двадцать девять лет деревенской жизни Робин исходил всю округу вдоль и поперек. Пешие прогулки уже давно стали для него единственной и наилучшей возможностью убежать на какое-то время от матери с ее астмой. Достаточно было ему услышать название поселка — Китчен-Бэрроу-хилл, Уитч-Плантейшен, Стоун-Пит, Ферз-Налл, и перед глазами мгновенно возникала панорама нужного места. Один его школьный учитель назвал это «абсолютным географическим слухом».

«У вас призвание к топографии, картографии, географии, геологии — что вас больше привлекает?» Но ничто из перечисленного его не интересовало. Он хотел быть полицейским. Хотел бороться со злом. И даже не просто хотел, а горел страстным желанием бороться со злом.

— Буду на месте через двадцать минут, — сказал он сержанту. И нетерпеливо продолжил: — Но за это время там ничего важного не произойдет? Вы не будете без меня делать заключение и все такое?

Сержант Стэнли усмехнулся.

— Если я закончу расследование до твоего приезда, то тебе об этом не проболтаюсь. Так, говоришь, через двадцать минут?

— Могу даже раньше.

— Незачем убиваться, салага, не на пожар едешь.

Тем не менее Робин добрался за четверть часа: сначала свернул на север к Мальборо, потом сразу за самой почтой — на северо-запад и там срезал угол по проселочной дороге, пересекавшей покрытые буйной растительностью поля, холмы, бесчисленные могильные холмики, древние захоронения и другие исторические достопримечательности, которые вместе и составляют долину Уоттон. Он всегда считал эту долину тихим и уединенным местом, чаще всего именно сюда он убегал, чтобы побродить и успокоиться после случавшихся иногда размолвок, неизбежных, если живешь с больной матерью. Такой эта долина была и сейчас, на исходе майского дня, когда легкий ветерок пробегал по сенокосным лугам, а его больная мать должна была вскоре сойти с его рук. Конечно, этот Сэм Кори, с его похлопываниями по ляжкам, чмоканиями в шею, хитрыми перемигиваниями и туманными замечаниями о подпрыгивании на пружинном матрасе — «когда мы останемся наедине, моя ягодка» — был для нее не слишком удачной парой, к тому же он на двадцать лет старше матери. Робин не понимал, что она нашла в нем, но улыбался, когда это требовалось, и вовремя поднимал бокал с теплым шампанским за счастье молодых. А сразу после телефонного звонка он сбежал и сейчас старался выбросить из головы мысли о том, какие номера начали выкидывать эти двое, лишь только захлопнулась за ним дверь. Кому приятно думать о своей мамочке, развлекающейся с любовником, особенно с таким любовником. Это просто малопривлекательно.

Деревушка Аллингтон располагалась на повороте дороги, как сучок на изгибе ветки. Она состояла из двух ферм, чьи дома, сараи и другие службы были самыми существенными строениями в округе. Огороженный выгул служил границей деревеньки. В нем мычали коровы, каждая с раздутым от молока выменем. Обогнув выгул, Робин проехал через ферму Мэйнор-фарм, где измотанная женщина гнала по обочине детей к крытому соломой деревянному дому с кирпичным основанием.

Дорога, о которой упомянул сержант Стэнли, на самом деле была почти тропой. Она проходила перед двумя домами с крышами из красной черепицы и аккуратно врезалась в просвет между полями. По ее краям шли глубокие колеи от колес точно по ширине трактора, а по центру зеленела полоска травы. Изгородь из колючей проволоки по обе стороны дороги огораживала тщательно возделанные поля с зелеными всходами пшеницы высотой дюймов двенадцать.

Машина Робина тряслась по дороге, подпрыгивая на ухабах. До моста оставалось больше мили. Он осторожно вел свой «эскорт», надеясь, что подвеска не будет вконец испорчена ездой по этой сельской транспортной артерии.

Впереди дорога делала небольшой подъем, и это означало, что он подъезжает к насыпи Аллингтонского моста. По обе стороны от моста у полоски сухой белесой крапивы, служившей границей, стояли автомобили. Среди них были три патрульные полицейские машины, один фургон, а также синий мотоцикл «эриал-сквер-фор» — любимое средство транспорта сержанта Стэнли.

Робин затормозил за одной из патрульных машин. К западу от моста полицейские в форме, к которым совсем недавно принадлежал и он сам, прочесывали оба берега канала. Одна группа шла, внимательно глядя вниз, на тропинку, вьющуюся вдоль южного берега канала, другая дотошно проверяла высокую траву на противоположной стороне, в пяти метрах от первой. Фотограф как раз заканчивал свою работу за густыми зарослями тростника, в то время как судебный патологоанатом в белых перчатках и с черным кожаным чемоданчиком у ног терпеливо ждал поблизости. Кроме кряканья диких уток и чирков, плескавшихся в канале, других звуков не было слышно. Робин подумал, что это — уважение к смерти или просто сосредоточенность специалистов на своей работе. Он обтер ладони о брюки, чтобы избавиться от выступившего на них от волнения пота, сглотнул, приказывая желудку угомониться, и вышел из машины, чтобы встретиться лицом к лицу со своим первым убийством. Хотя пока что никто слово «убийство» не произносил, одернул он себя. Сержант Стэнли сказал всего лишь «мы обнаружили труп ребенка», а будет ли это рассматриваться как убийство или нет, зависит от медэкспертов.

Сержант Стэнли, как успел заметить Робин, был уже за работой. Он разговаривал у моста с молодой парой. Они так прижимались друг к другу, обняв один другого за талию, будто хотели согреться. Что тоже не исключено, потому что на каждом из них был минимум одежды: на женщине три черных треугольничка размером с ладонь, которые следовало считать купальным костюмом, на мужчине — белые шорты. Эта пара, очевидно, сошла на берег с прогулочной моторной лодки, причалившей поблизости, чуть восточнее тростника. Слово «молодожены», написанное кремом для бритья на ее окнах, объясняло причину их присутствия в этом месте. Плавание по каналу было популярным весенне-летним видом отдыха наряду с пешими походами по дорожкам вдоль канала, посещением шлюзов и ночевок под открытым небом.

Стэнли взглянул на подошедшего Робина, захлопнул блокнот, сказал молодой паре:

— Стойте здесь, никуда не уходите, — и сунул блокнот в задний карман джинсов. Порывшись в кожаной мотоциклетной куртке, он достал пачку «Эмбэссиз» и предложил Робину. Оба закурили.

— Там, — сказал сержант Стэнли, махнув рукой в сторону склона, спускавшегося к пешеходной тропе. Он держал сигарету большим и указательным пальцами и говорил в своей обычной манере — почти не раскрывая рта, как будто любая фраза заключала в себе тайну, известную только его собеседнику и ему самому.

— Медовый месяц проводят, — с усмешкой проговорил он, ткнув сигаретой в сторону лодки. — Напрокат взяли лодку, значит. И решили, что приставать к берегу на ночевку еще рано. А пейзажи, мол, не ахти какие, любоваться особенно нечем. В общем, нетрудно догадаться, что у них на уме было, когда останавливались, верно? — Какое-то время он смотрел в сторону лодки, потом сказал: — Ты только взгляни на нее, салага. Да на девушку, не на лодку. На де-вуш-ку.

Робин сделал, как ему было сказано. Купальные трусики девушки сзади представляли собой всего лишь малопристойную полоску ткани дюймовой ширины, которая исчезала между ее крепкими золотистыми ягодицами. На одной из этих ягодиц по-хозяйски расположилась рука молодого человека. Робин услышал, как сержант Стэнли со свистом глубоко вдохнул сквозь зубы.

— Самое время осуществить свое исключительное супружеское право, я так полагаю. Я бы тоже не возражал откусить кусочек от этой поджаристой булочки. Господи, за что такие муки? Какая задница! Что скажешь, салага?

— Я?

— Ну да, ты бы как, не прочь?

Робин знал, что покраснел до корней волос как помидор, и, чтобы скрыть это, опустил голову. Вместо ответа он ковырнул носком ботинка землю и стряхнул пепел с сигареты.

— Вот что здесь произошло, — продолжал сержант Стэнли, все так же произнося слова краешком рта. — Они причалили, чтобы немного поупражняться. За сегодня уже в пятый раз, да что с них возьмешь — молодожены. Он вылезает, чтобы привязать лодку — руки дрожат, член торчит, как перископ, высматривающий врага. Находит он, значит, место, чтобы вбить колышек для привязи — можешь посмотреть, вон там, на конце веревки, видишь? — но тут видит тело ребенка. Он вместе с Бронзовым задиком рванули, как ошпаренные, на ферму в Мейнор и позвонили оттуда по трем девяткам[14]. А теперь мне не терпится поскорее отсюда убраться, и не трудно догадаться, почему, а?

— Вы не думаете, что они могли быть как-то связаны?

— С этим? — сержант покачал головой. — Но друг с другом очень даже связаны. Некоторых даже обнаруженный труп не может остудить, ты понимаешь, о чем я говорю? — Стэнли отшвырнул окурок в сторону диких уток. Он зашипел, упав в воду. Одна из уток тут же схватила его.

— Мусорщики, — усмехнулся Стэнли. Обращаясь к Робину, он сказал: — Ну, пошли. Надо тебе взглянуть на твоего первого. Что-то ты неважно выглядишь, салага. Надеюсь, тебя от этого не вывернет, а?

Нет, заверил его Робин, ему не станет дурно. Просто он немного нервничает, вот и все. Оскандалиться в присутствии начальника — этого ему меньше всего хотелось, а страх оскандалиться постоянно держал его нервы в напряжении. Он хотел объяснить это Стэнли. Он также хотел поблагодарить сержанта уголовной полиции за то, что тот удовлетворил его просьбу и привлек к расследованию, но остановил себя. Для этого сейчас был неподходящий момент. В данных обстоятельствах, подумал он, констебль уголовной полиции должен заниматься другим, а не выражать благодарность.

Стэнли окликнул молодую пару, обнаружившую тело:

— Вы двое, далеко не уходите, я с вами еще не закончил, — и повел Робина вниз к пешеходной тропе. — Ладно, посмотрим, как у тебя котелок варит, — сказал он. — Вот это, — он указал рукой на полицейских по берегам канала, — скорее всего, бестолковое дело. Почему?

Робин посмотрел на констеблей, шагавших молча, шеренгой, соблюдая шаг. Они были поглощены своей работой, и ничто не могло отвлечь их.

— Бестолковое? — повторил Робин и, чтобы выиграть время, загасил сигарету о подошву ботинка. Окурок положил в карман. — Ну, я думаю, следов они там не найдут, если вообще они ищут следы. Слишком много травы на тропинке, слишком много цветов и бурьяна на берегу. Но… — он замолчал, раздумывая, следует ли ему исправлять то, что можно назвать поспешными выводами его начальника. Робин решил рискнуть. — Но они могут найти и другие вещи, кроме следов, если это убийство. Ведь это убийство?

Стэнли пропустил вопрос мимо ушей. Глаза его прищурились, а в углу рта уже торчала другая сигарета, еще не зажженная.

— Что?

— Если это убийство? Да что угодно. Волокна, окурки, оружие, этикетки, клок волос, пыж от дробовика — все что угодно.

Стэнли зажег сигарету пластмассовой зажигалкой, в виде женской фигуры, наклонившейся вперед, охватив себя за лодыжки. Пламя появлялось у нее меж ягодиц.

— Прекрасно, — сказал Стэнли, и Робин не понял, относится ли это к его ответу или к зажигалке.

Стэнли шагал по тропинке, Робин за ним. Они приближались к тростнику. Там патологоанатом продирался на берег канала через непроходимые заросли желтого селезеночника и первоцвета. Глина и водоросли налипли на его резиновые сапоги. Выше на берегу его ждали два судебных биолога с открытыми чемоданчиками для образцов. Рядом на тропе лежал наготове пластиковый мешок для перевозки трупов.

— Ну и? — произнес Стэнли, обращаясь к патологоанатому. Тот, по-видимому, прибыл на место происшествия прямо с теннисного корта — на нем были белые шорты, майка и лента на лбу, что совершенно не гармонировало с черными до колен сапогами.

— Есть вполне приличные морщины на обеих ладонях и на подошве одной ноги, — сказал он. — Тело находилось в воде часов восемнадцать. Самое большое — двадцать четыре.

Стэнли кивнул. Покатав сигарету между пальцами, он сказал Робину:

— Ладно, иди, взгляни, салага, — и улыбнулся патологоанатому. — Наш Робби в этом еще девственник, Билл. Хочешь поставить на него пять фунтов, что он нам сейчас устроит радугу цветов и звуков?

Неприязненное выражение мелькнуло на лице патологоанатома. Подойдя к ним ближе, он спокойно сказал Робину:

— Не думаю, чтобы вам стало дурно. Глаза, правда, открыты — это всегда действует, но признаков разложения пока нет.

Робин кивнул. Он сделал глубокий вдох и расправил плечи. Они наблюдают за ним — и сержант, и патологоанатом, не говоря уж о полицейских констеблях, фотографе и биологах — но он не покажет им ничего другого, кроме профессиональной деловитости.

Через густосплетение цветущих трав он спустился к берегу канала. Тишина вокруг него, казалось, еще более сгустилась, отчего многократно усилились звуки его собственного тела: шипением и свистом реактивного двигателя отдавалось в ушах дыхание, отбойным молотком стучало сердце, ноги с грохотом поваленных деревьев крушили стебли травы. Грязь оглушительно хлюпала и чавкала под подошвами ботинок, когда он подходил к зарослям тростника. Он обогнул их.

Тело лежало сразу же за ними. Сначала Робин увидел только одну ногу — выступая из воды, она раздвигала тростник, как будто ребенок хотел зацепиться за него. Потом другую ногу, которая была в воде и сморщилась на подошве, как сказал патологоанатом. Взгляд Робина переместился с ног выше на спину и голову. Голова была повернута на бок, глаза частично открыты и сильно гиперемированы. Короткие темные волосы, отнесенные течением в сторону, тихонько покачивались на поверхности воды.

Робин смотрел на труп, силясь сообразить, какой вопрос ему следует задать. Он знал, что этот вопрос ему известен, знал, что он где-то накрепко засел у него в голове, фактически спланирован заранее. Этот вопрос должен показать, что он сейчас на автопилоте. И в этот момент он увидел быстрый серебряный всплеск у полуоткрытого детского рта — рыба метнулась вверх, привлеченная мертвой плотью.

У него закружилась голова. Руки стали липкими. Однако удивительным образом мозг подключился к работе. Робин отвел глаза от трупа, нашел нужный вопрос и задал его спокойным, без дрожи голосом:

— Мальчик или девочка?

В ответ патологоанатом приказал полицейским:

— Принесите мешок, — и подошел к Робину, стоявшему у кромки канала. Один из полицейских расстегнул на мешке молнию. Двое других, в резиновых сапогах, вошли в воду. По кивку патологоанатома они перевернули тело.

— Предварительно — девочка, — ответил на вопрос патологоанатом, когда стал виден ее детский, лишенный волос пубис. Констебли перенесли тело в мешок, но, прежде чем они закрыли молнию, патологоанатом опустился на одно колено и надавил на грудь ребенка. Легкая пена, почти такая же, как мыльная, вылилась из одной ноздри.

— Утонула, — сказал он.

— Значит, не убийство? — спросил Робин сержанта Стэнли.

Стэнли пожал плечами.

— Это ты мне скажи, салага. Какие возможны варианты?

Когда тело убрали и судебные биологи спустились на берег со своими бутылочками и пакетами, Робин задумался над вопросом и возможными разумными ответами на него. Его взгляд упал на прогулочную лодку молодоженов, и он проговорил:

— Возможно, она была с кем-то из туристов, приехала отдыхать. И упала за борт.

Стэнли задумчиво кивнул, будто анализируя выдвинутую версию.

— Но информации о пропавшем ребенке не поступало.

— Может, кто-то столкнул ее за борт? От несильного толчка следов на теле могло и не остаться.

— Вполне возможно, — признал Стэнли. — Тогда это нужно считать убийством. Что еще?

— Она местная, жила поблизости. Может быть, в Аллингтоне? Или в Ол-Кэннингз? Можно пройти пешком через поля и попасть сюда из Ол-Кэннингз.

— Та же неувязка, что и раньше.

— Нет сообщений о пропаже?

— Точно. Еще варианты? — Стэнли ждал, не проявляя ни малейшего нетерпения.

Робин сформулировал последнюю версию, противоречащую предыдущим:

— Жертва преступления? Она не была… — он переминался с ноги на ногу, подыскивая приемлемое выражение, — не подверглась ли она вмешательству, сэр?

Стэнли вопросительно поднял бровь. Робин поторопился добавить:

— Я полагаю, она могла подвергнуться, не так ли? Хотя, на теле не было видно… при поверхностном осмотре…

Он сказал себе, что нужно собраться, и, откашлявшись, произнес:

— Возможно, имело место изнасилование, хотя на теле не обнаружено внешних следов насилия.

— Ссадина на колене, — заметил стоявший на тропе патологоанатом. — Небольшие синяки вокруг рта и на шее. Несколько частично заживших ожогов на щеках и подбородке — первой степени.

— И все же, — начал Робин.

— Изнасилования бывают разные, — заметил Стэнли.

— В общем, я полагаю… — Робин подумал, в каком направлении продолжать, и выбрал следующее: — У нас не слишком много данных, чтобы двигаться вперед, не так ли?

— А когда у нас не слишком много данных?

Ответ был очевиден:

— Мы ждем результатов вскрытия.

Стэнли салютовал ему, вскинув сложенные пальцы к виску.

— Когда? — спросил он у патологоанатома.

— Предварительное заключение будет готово завтра. Часам к десяти. Если, конечно, до этого времени не будет других вызовов. — Кивнув Робину и сержанту Стэнли, он сказал полицейским: — Давайте в машину, — и пошел вслед за ними к фургону.

Робин проводил их глазами. На мосту все еще ждали молодожены. Когда труп ребенка проносили мимо них, девушка уткнулась лицом в грудь мужа. Он прижал ее к себе, обнимая одной рукой за голову, другой — за бедра. Робин отвел взгляд.

— Что дальше? — спросил Стэнли.

— Мы должны узнать, кто она, — подумав, ответил Робин.

— А прежде?

— Прежде? Возьмем официальные показания у этой пары, дадим им расписаться. А потом проверим по компьютеру. Если в этом районе никто не объявлен пропавшим, возможно, она откуда-то еще и уже занесена в компьютер.

Стэнли застегнул молнию своей кожаной куртки и похлопал по карманам джинсов. Затем, достав кольцо с ключами, повертел им в воздухе.

— А до этого?

Вопрос поставил Робина в тупик. Он оглянулся на канал в поисках ответа. «Может, предложить обшарить дно канала, но зачем?» Стэнли смилостивился над ним.

— До показаний и до компьютера мы должны разобраться вот с этой компанией, — он указал пальцем в сторону моста.

Туда только что подкатила запыленная машина. Из нее уже выходили женщина с блокнотом и мужчина с фотоаппаратом. Робин увидел, как они поспешили к молодоженам и обменялись несколькими фразами, которые женщина занесла в блокнот. Фотограф защелкал фотоаппаратом.

Робин сказал:

— Газетчики? И как это они сумели так быстро пронюхать?

— Хорошо еще — не телевизионщики, — ответил Стэнли, — но тем не менее… — и пошел с ними разбираться.

* * *

Дэнис Лаксфорд притронулся рукой к покрасневшей щеке сына. Она была мокрой от слез. Он поправил одеяло у него на плечах, испытав при этом острое болезненное чувство. Это было отчасти сознание собственной вины, отчасти раздражение. Почему этому ребенку нужно всегда все усложнять, думал он.

Лаксфорд прошептал его имя, погладил светлые волосы Лео и присел на край его кровати. Лео не пошевелился. Он или крепко спал, или умел притворяться лучше, чем Лаксфорд предполагал. В любом случае продолжение разговора исключалось. Что, возможно, было и к лучшему, учитывая то, чем обычно кончались их дискуссии.

Лаксфорд вздохнул. Он подумал о коротком слове «сын» и обо всем том, что стоит за этим понятием: ответственность, требовательность, слепая любовь и тайные надежды. Почему он всегда предполагал, что отцовство будет даваться ему легко, подумал Лаксфорд. Почему, рассуждая об отцовстве, он всегда имел в виду только радости, которые оно приносит. Гораздо чаще оно оборачивается чередой нескончаемых забот. Это пожизненный долг, для исполнения которого от него требуется невероятная дальновидность, так как приходится постоянно вступать в бой с собственными желаниями и испытывать скудные запасы выдержки. Для одного человека — это слишком. Как другие справляются с этим, задал себе вопрос Лаксфорд.

Хотя бы часть ответа на этот вопрос была ему известна — у других нет таких сыновей, как Лео. Одного взгляда на спальню Лео было достаточно, чтобы прийти к такому выводу. Особенно, если вернуться в прошлое и вспомнить, как выглядела его собственная комната и комната брата, когда они были в возрасте Лео. А здесь — на стенах черно-белые кадры из фильмов, от Джинджер и Фреда в полном облачении до Джина, Деби и Дональда, отбивающего чечетку под дождем. Стопка книг по искусству на простом письменном столе из соснового дерева, рядом — планшет для рисования с наброском коленопреклоненного ангела — его безупречно круглый нимб над головой и кротко сложенные крылья давали повод предположить, что это копия с фрески четырнадцатого века. Клетка с зябликами: неизменно свежая вода, свежие зернышки, свежая бумага на дне клетки. Книжный шкаф с томами в жестких переплетах, расставленными по авторам от Даля до Диккенса. И в углу — деревянный сундук с темными железными петлями, в котором, как знал Лаксфорд, хранились совершенно забытые шар для крикета, теннисная ракетка, футбольный мяч, роликовые коньки, набор химических реактивов, коллекция солдатиков и маленький костюмчик, напоминающий пижаму, какие надевают классные каратисты.

— Лео, — негромко сказал он, — что нам с тобой делать?

«Ничего, — твердо ответила бы ему Фиона. — Ничего не нужно делать. С ним все в порядке. В полном порядке. Дело не в нем, а в тебе».

Лаксфорд постарался не думать об этой возможной оценке себя со стороны Фионы. Наклонившись, он приложился губами к щеке сына, выключил лампу на тумбочке у кровати и присел на край, ожидая, пока внезапная темнота в комнате сольется в его восприятии со светом, проникающим с улицы через задернутые шторы. Когда стали различимы очертания мебели и четкие контуры фотографий на стене, он встал и тихонько вышел из спальни.

Жену он застал внизу, на кухне. Она стояла к нему спиной, засыпая кофейные зерна в кофемолку. В момент, когда его нога ступила на кафельные плитки пола, она быстро включила кофемолку. Он ждал. Она налила воды в кофеварку «Капуцин». Вставила вилку в розетку. Насыпала свежесмолотый кофе в отделение с фильтром, примяла его как табак в трубке и нажала на кнопку пуска. Зажглась янтарная лампочка. Кофеварка заурчала. Фиона по-прежнему стояла не оборачиваясь, демонстративно ожидая свой кофе.

Он понял, что должно было это означать. Понял смысл невысказанного в словах послания, которое женщина передает мужчине, просто поворачиваясь к нему спиной, а не лицом. Несмотря на это, он подошел к ней. Положил руки ей на плечи. Отодвинул в сторону волосы. Поцеловал ее в шею. Может быть, подумал он, они смогут просто притвориться, будто ничего не произошло.

— Ты от этого не заснешь, — тихо проговорил он.

— Что меня вполне устраивает, — сегодня я не собираюсь спать.

Она не добавила «с тобой», но Лаксфорду не нужно было этих слов, чтобы точно понять ход ее мыслей. Он почувствовал, как напряглись ее мышцы под его пальцами… и опустил руки.

Высвободившись, она взяла чашку и подставила ее под один из носиков кофеварки. Струйка «экспрессо» зажурчала из фильтра.

— Фиона, — он ждал, когда она обернется.

Она не оборачивалась. Все ее внимание было устремлено на кофе.

— Мне очень жаль. Я не хотел его так расстраивать. Я не хотел, чтобы дело зашло так далеко.

— Тогда чего же ты хотел?

— Просто поговорить с ним. Я пытался это сделать за ленчем в пятницу, но мы тогда ни к чему не пришли. Я надеялся, что если мы попытаемся поговорить все вместе, втроем, то, может быть, нам удастся обойтись без этих сцен Лео.

— Которых ты не выносишь, верно? — она пошла к холодильнику и достала из него пакет молока. Налила тщательно отмеренное количество в небольшой металлический стакан, вернулась к кофеварке «Капуцин» и установила стакан на рабочую поверхность.

— Боже упаси, если восьмилетний ребенок закатит сцену, так, Дэнис? — она переключила кнопки и принялась взбивать молоко. Стакан неистово закрутился, со свистом вылетал горячий воздух, молоко начало вспениваться.

— В этом ты не права. Не так-то просто давать советы ребенку, который видит в каждой попытке побеседовать с ним повод для истерики.

— Истерики не было.

Она резко поставила сосуд со взбитым молоком на кухонный стол.

— Фиона.

— Не было.

Как еще, по ее мнению, можно это назвать, подумал Лаксфорд. Пятиминутное тщательно продуманное изложение достоинств и преимуществ школы для мальчиков Беверсток привело к тому, что Лео буквально растворился в слезах, как будто он был кубиком сахара, а его отец — горячим чаем. При этом слезы были только предвестником рыданий. Рыдания перешли в вопли. Затем последовало топание ногами об пол, а кулаки молотили в диванные подушки. Что же тогда называть истерикой, если не эту, приводящую в бешенство реакцию на все неприятное, столь характерную для Лео?

Беверсток вытравит из него это. В основном как раз по этой причине Лаксфорд решил во что бы то ни стало вырвать Лео из этой тепличной атмосферы, созданной для него Фионой, и окунуть в мир более суровой реальности. В конце концов, ему придется научиться жить в этом мире. Какой смысл позволять ему и дальше избегать того, с чем ему так или иначе необходимо будет справляться.

Лаксфорд, казалось бы, выбрал идеальный момент для обсуждения. Они все трое собрались вместе в столовой — счастливая семья перед приятным семейным ужином. Было подано любимое блюдо Лео — тикка из цыпленка[15], за которого тот энергично принялся, не переставая распространяться о документальном фильме Би-Би-Си о животных, посвященном семейству сонь, откуда он, по-видимому, сумел многое почерпнуть.

— Как ты думаешь, мамочка, мы сможем создать для них среду обитания у нас в саду? Как правило, они предпочитают старые здания. На чердаке или, знаешь, в пространстве между стенами. Но они такие симпатичные, и, я думаю, если нам удастся создать для них подходящую среду обитания, тогда через год или два…

И тут Лаксфорд решил, что настало время прояснить раз и навсегда, где будет находиться Лео через эти год или два, о которых он говорит. Начал Дэнис издалека.

— Я и не предполагал, Лео, что тебя интересуют естественные науки. Ты когда-нибудь задумывался о ветеринарии?

Лео одними губами повторил слово «ветеринария». Фиона бросила предупреждающий взгляд на Лаксфорда. Лаксфорд, решив не замечать его, уже несся дальше.

— Ветеринар — замечательная профессия. Она требует определенного опыта обращения с животными. И у тебя будет предостаточно возможностей получить такой опыт. Так что ко времени поступления в университет ты окажешься на две головы выше других абитуриентов. И что тебе особенно понравится в Беверстоке — так это их так называемая образцовая ферма. Я тебе о ней еще не рассказывал? — он не дал Лео возможности ответить. — Сейчас расскажу, — и начал свой монолог — хвалебную песнь достоинствам научного скотоводства. На самом деле он мало что знал о школьной образцовой ферме, но то, что не знал, он без смущения врал напропалую: холмы в лучах послеполуденного солнца, ветерок, радость от появления ягнят, вакцинация коров, выведение породы, кастрирование жеребцов. Животных — хоть отбавляй. Не сони, конечно. По крайней мере, специально их не разводят. Но в хозяйственных постройках, сараях, а может, даже на чердаках самих спальных корпусов случайно можно встретить и соню. В заключение он провозгласил: — Образцовая ферма — это один из клубов по интересам, это не является обязательным. Но через нее ты получишь такой опыт общения с животными, который, в конце концов, может стать решающим в выборе профессии на всю жизнь.

Пока он говорил, Лео перевел взгляд с отца на ободок стакана с молоком. Он не сводил глаз с этого ободка, тело его застыло в угрожающей неподвижности, и только одна нога ритмично постукивала об ножку стула — тук, тук, — громче, еще громче. Как объяснила потом Фиона, неподвижный взгляд, постукивание ногой и молчание были предупредительными сигналами. Но они также были дополнительной причиной раздражения отца. Проклятье, думал он. Другие дети уезжают из дома учиться в школы-интернаты каждый год. Сложат чемодан, насуют сластей в коробку, выберут любимый сувенир на память о доме — и только их и видели. На душе, может, и кошки скребут, но вида никто не подает, на лицах решимость и отвага. Потому что понимают, что родители лучше знают. А самое главное, обходятся без этих театральных сцен, к которым, по его твердому убеждению, неизбежно приводят все эти постукивания ногой — с той же неотвратимостью, как закат солнца приводит к наступлению ночи.

Он решил попытаться воздействовать положительной аргументацией.

— Лео, представь, сколько у тебя там появится новых друзей.

— У меня есть друзья, — произнес Лео, обращаясь к своему стакану с молоком. Причем произнес с тем эстуардским выговором, который начал входить сейчас в моду. Слава Богу, в частной школе его и от этого отучат.

— Подумай о верных школьных друзьях, которых ты сохранишь на всю жизнь. Я тебе рассказывал, со сколькими выпускниками Беверли я встретился за один только год. Я говорил тебе, какое влияние они оказывали на продвижение друг друга по службе, как заботились о карьере друзей.

— Мамочка не уезжала в частную школу. Она жила дома и ходила в обычную школу. И у нее была карьера.

— Разумеется. И очень хорошая. Но… — Бог мой, уж не собирается ли он стать манекенщицей, как его мать? Мало того, что он хотел пойти в профессиональные танцоры. Так теперь — манекенщица! Прохаживаться по подиуму — таз вперед, локти наружу, рубашка расстегнута, бедра вихляются и все тело — недвусмысленное приглашение выбирать товар. Чудовищная мысль. Лео стремится к этому не больше, чем к полетам на луну. Но если он будет настаивать… Лаксфорд резко притормозил свое разыгравшееся воображение.

— С женщинами все иначе, Лео, — мягко сказал он. — У них другой подход к жизни, поэтому и образование им нужно другое. Тебе необходимо мужское образование, а не девчоночье. Потому что тебе предстоит жить в мире мужчин, а не в мире женщин, верно? — Никакой реакции. — Лео, я спрашиваю, верно?

Лаксфорд поймал на себе взгляд Фионы. Это была запретная зона — настоящая трясина, и если он отважится туда углубиться, то рискует увязнуть в чем-то более серьезном, чем сцены Лео.

И тем не менее он рискнул. Этот вопрос должен быть решен, и не позднее, чем сегодня вечером.

— В мире мужчин необходимы такие черты характера, которые лучше всего воспитываются в частной школе. Это стойкость, уверенность в своих силах, сообразительность, умение повести за собой, способность принимать решения, правильная самооценка, чувство исторической реальности. Вот каким я хочу, чтобы ты стал. И, уж поверь мне, когда ты закончишь учебу в Беверстоке, ты сам будешь благодарить меня за дальновидность. Ты скажешь: «Отец, неужели я когда-то не хотел ехать учиться в Беверсток. Спасибо, что ты на этом настоял, когда я сам этого еще не понимал».

— Я не поеду, — сказал Лео.

Лаксфорд предпочел не акцентировать внимания на этом открытом вызове. Бросать открытый вызов не было в характере Лео, и можно было допустить, что он на самом деле не собирался демонстрировать откровенный бунт. Лаксфорд продолжал:

— Мы поедем туда заранее, до начала осеннего триместра и хорошенько все посмотрим. Тогда у тебя будет преимущество перед другими ребятами, когда они туда приедут. Ты сможешь сам им все показывать. Разве это не здорово?

— Не поеду, не поеду!

Второе «не поеду» было громче и решительнее первого. Это был световой сигнал, предшествующий бомбардировке, предварительный выстрел в воздух, чтобы осветить местность для последующей бомбовой атаки.

Лаксфорд постарался сохранить спокойствие.

— Ты поедешь, Лео, — сказал он. — Решение принято, и дискутировать по этому поводу уже не имеет смысла. Это естественно, что ты испытываешь нежелание. Возможно, даже страх. Как я уже говорил, большинство людей встречают перемены в жизни с замиранием сердца. Но как только у тебя будет возможность привыкнуть…

— Нет, — повторил Лео. — Нет, нет, нет!

— Лео.

— Не поеду, — он с раздражением оттолкнул стул от стола и встал, намереваясь уйти.

— Поставь стул обратно.

— Я уже закончил.

— Но я не закончил. И пока тебе не разрешили…

— Мама!

Обращение к Фионе — и все, что из этого следовало относительно характера их отношений — красной молнией пронзило мозг Лаксфорда. Он протянул руку, схватил сына за запястье и подтащил обратно к столу.

— Будешь сидеть до тех пор, пока тебе не разрешат встать, ясно?

Лео вскрикнул.

— Дэнис, — не выдержала Фиона.

— А ты не вмешивайся, — бросил он ей.

— Мамочка!

— Дэнис. Отпусти его. Ты делаешь ему больно.

Слова Фионы сработали как сигнал к действию. Лео заплакал. Потом заревел. Потом зарыдал. И то, что началось как беседа за ужином, быстро переросло в шумную ссору, в результате которой визжащего, топающего ногами и стучащего кулаками Лео отнесли в его комнату и оставили там. Учитывая его трепетное отношение к своим вещам, он вряд ли мог сделать что-либо большее, чем биться головой о подушки кровати. Что, судя по всему, он и делал до изнеможения.

Лаксфорд и его жена закончили ужин в молчании. Они убрали на кухне. Потом Лаксфорд дочитал до конца «Санди Таймс», а Фиона использовала гаснущий свет сумерек, чтобы поработать в саду у пруда. И вернулась в дом не раньше половины десятого. Только тогда он услышал шум воды, льющейся из душа, пошел проверить Лео и нашел его спящим. И в тысяча первый раз принялся раздумывать, как ему преодолеть разлад в семье, не прибегая к диктату, то есть не действуя как единовластный глава семейства, каких он всегда презирал.

Фиона наливала себе в чашку молоко. Она всегда жаловалась на несуразно высокую цену, которую приходится платить за кофе «капуцино» — треть чашки «эспрессо» и две трети чашки молочной пены консистенции одуванчикового пуха, поэтому сейчас она делала себе кофе с молоком, а не «капуцино». Отмерив три столовые ложки взбитого молока для верха, она смешала его с корицей. Потом методично вынула из кофеварки фильтр и отнесла его в раковину, всем своим видом давая понять: я сказала все, что хотела, и обсуждать больше нечего.

Дурак бросился бы вперед. Человек более умудренный понял бы намек. Лаксфорд решил разыграть первый вариант.

— Фиона, Лео необходима перемена. Ему необходима среда, в которой к нему будут предъявляться более высокие требования. Ему нужна атмосфера, которая придаст ему немного твердости. Ему необходимо общение со сверстниками из хороших семей с приличной репутацией. Беверсток принесет ему только пользу. Как ты этого не понимаешь?

Она взяла в руки чашку кофе с молоком и сделала несколько глотков, потом промокнула маленькой квадратной салфеточкой следы пены над верхней губой, прислонилась к кухонному столу, не делая попыток найти более удобное место в доме для такого разговора, как непременно бы поступил он, и она это знала.

Держа чашку на уровне груди, она внимательно изучала белую, с крапинками корицы, пену. Потом, продолжая глядеть вниз на пену, сказала:

— Какой же ты лицемер. Ты всегда твердил о равноправии, не так ли? Ты даже дошел до того, что решился продемонстрировать эту свою широту взглядов, женившись на девушке низкого происхождения…

— Прекрати.

— …из южной части Лондона, дочери водопроводчика и горничной из отеля. Бог мой, с другого берега Темзы! Где люди говорят «уборная» вместо «туалет» и ни с кем не случается нервных приступов, и они даже не знают, почему этим приступам следует случаться. И как ты решился на такой мезальянс? Как такое могло произойти при твоей убежденности — и теперь это стало совершенно очевидно — что в действительности тебе необходимо совсем другое — общество людей из хороших семей с приличной репутацией? Или ты сделал это просто на спор?

— Фиона, мое решение по поводу Лео не имеет никакого отношения к классовым различиям.

— Но эти твои мерзкие закрытые школы имеют самое прямое отношение к классовости. Они имеют самое прямое отношение к знакомствам с соответствующими людьми, к установлению нужных связей, приобретению подобающего выговора, подобающей манеры одеваться, сидеть, заниматься спортом, выбирать профессию. И общаться с остальными себе подобными из узкого круга избранных. И Бог с ними, с теми, кто пытается пробиться в жизни, полагаясь лишь на свой талант и свои человеческие качества.

Она виртуозно владела своим оружием. И оттого, что применяла его крайне редко, оно ранило особенно сильно. При ведении позиционной войны всегда так и поступают: выжидают удобный момент, уклоняясь от летящих снарядов, усыпляют бдительность противника дезинформацией, заставляя его поверить, что собственные силы невелики.

— Я желаю Лео только добра, — сказал Лаксфорд с жесткими нотками в голосе. — Ему необходимо более твердое воспитание, и он его получит в Беверстоке. Мне жаль, что ты этого не понимаешь.

Она подняла на него глаза. Посмотрела прямо в лицо.

— Ты хотел бы изменить его, вот что ты подразумеваешь под словом «добро». Тебя беспокоит, что он, по твоему мнению… Вероятно, ты бы выбрал сейчас слово «эксцентричный», не так ли, Дэнис? Вместо того слова, которое на самом деле подразумеваешь.

— Я хочу, чтобы он получил определенное направление развития. Здесь он этого не получает.

— Он развивается во многих направлениях. Просто ты их не одобряешь. Хотелось бы знать, почему, — она сделала глоток кофе.

Он почувствовал, что подошел к опасной черте. Однако отступить сейчас означало бы струсить, признать себя побежденным.

— Не разыгрывай из себя доморощенного психолога, — сказал он. — Можешь читать эту ерунду, если тебе так хочется. К твоему удовольствию, я против этого не возражаю. Но будь добра, не навязывай свои диагнозы нашим отношениям.

— Ты в ужасе, не так ли? — продолжала она, не обращая внимания на его слова. — Он любит танцы, любит птиц, мелких зверушек, любит петь в школьном хоре, любит средневековое искусство. Чем объяснить такие кошмарные наклонности твоего сына? Неужели порождение твоей плоти имеет гомосексуальные наклонности? А если это так, разве школа для мальчиков — не худшее окружение, в какое только можно его поместить? Или, может быть, ты рассчитываешь, что в первый же раз, как кто-то из старших мальчиков покажет ему, чем могут заниматься двое голых мужчин, он отшатнется, и страх чудесным образом вытеснит из его головы эти аномальные наклонности?

Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Он думал о том, что она может прочитать на его лице и догадывается ли она, как напряглось его тело и кровь стремительно прилила к конечностям. На ее лице он мог прочесть только то, что она старается оценить происходящее в нем.

— Надо полагать, из твоих книжек тебе хорошо известно, что некоторые вещи подавить невозможно, Фиона.

— Сексуальную ориентацию? Конечно, нет. Или, если она подавляется, то лишь относительно, на какое-то время. Но другое? Оно может исчезнуть навсегда.

— Что другое?

— Художник. Душа художника. Ты делаешь все возможное, чтобы уничтожить это в Лео. Я задаю себе вопрос, когда так случилось, что ты потерял это в себе.

Она вышла из кухни. Он слышал, как ее босоножки тихонько прошлепали по деревянному полу. Она направилась в сторону своей гостиной. Через окно кухни он видел, как вспыхнул свет в том крыле дома. Фиона подошла к окну и задернула занавески.

Он отвернулся. Но, отвернувшись, оказался лицом к лицу со своими мечтами, которыми он когда-то пренебрег. Ведь когда-то, давным-давно, ему хотелось оставить свой след в мире изящной словесности. Он стал бы Сэмюэлем Пипсом двадцатого века. У него есть писательский дар. Тогда эта идея стала его вторым «я». Он засыпал и просыпался с ней. «Лучший писатель из всех, кого я знаю», — сказал о нем на прошлой неделе Дэвид Сент-Джеймс. И во что все это вылилось?

Вылилось в то, что он стал реалистом. Ради того, чтобы добывать свой хлеб насущный, чтобы построить крышу над головой. Кроме того, это кончилось ни с чем не сравнимым наслаждением от обладания властью, но это уже вторично. Первично же то, что он повзрослел. Как взрослеют все, как должны взрослеть все, включая и Лео.

Лаксфорд решил, что его разговор с Фионой еще не окончен. Если она такая убежденная сторонница психоаналитических игр, она, вероятно, не станет возражать против анализа мотивов ее собственных поступков по отношению к сыну. Не мешало бы тщательно проанализировать ее собственное поведение. То, что она ставит себя между желаниями сына и мудростью его отца, тоже достойно быть объектом изучения.

Он отправился на поиски жены, готовясь к еще одному раунду словесного поединка. Однако, когда он услышал звук включенного телевизора, увидел мелькание темных и светлых отсветов на стене, его шаги замедлились и решимости сказать жене все до конца поубавилось. По-видимому, она расстроена сильнее, чем он предполагал. Фиона включала телевизор только тогда, когда хотела успокоить разыгравшиеся нервы.

Он подошел к открытой двери. Увидел ее, свернувшуюся в углу дивана, в обнимку с прижатой к груди подушкой. Желание воевать постепенно угасало и испарилось совсем, когда она заговорила, не поворачивая головы:

— Я не хочу, чтобы он уезжал. Не заставляй его, дорогой. Это неправильно.

За ней на экране телевизора мелькали кадры вечерних новостей. Лицо дикторши наплывом перешло в сельский пейзаж, снятый с воздуха. На экране появились изгибы реки, пересеченной мостами, лоскутные одеяла полей, машины, сгрудившиеся вдоль узкой дороги.

— У детей быстро все проходит, — сказал Лаксфорд жене. Он подошел к дивану и встал сзади. Притронулся к ее плечу. — Это нормально, что ты так держишься за него, Фи. Но ненормально, что ты поддаешься своему желанию, в то время как было бы лучше дать ребенку возможность приобрести новый жизненный опыт.

— Он слишком мал для нового жизненного опыта.

— Он отлично с этим справится.

— А если нет?

— Зачем нам забегать вперед?

— Я боюсь за него.

— На то ты и мать, — Лаксфорд обошел диван, сел рядом с ней, убрал из ее рук подушку, привлек к себе. Он поцеловал ее пахнущие корицей губы.

— Почему бы нам не выступить единым фронтом? По крайней мере, для начала, пока мы не увидим, что из этого получится?

— Иногда мне кажется, ты намерен уничтожить в нем все то, что в нем есть особенного.

— Если это особенное существует, и существует реально, его не уничтожить.

Повернув голову, она взглянула на него.

— Ты в самом деле в это веришь?

— Все, что во мне было когда-то, живо и сейчас, — ответил он, не задумываясь над тем, говорит он правду или лжет, желая лишь положить конец их враждебности. — И все, что есть особенного в Лео, останется в нем. Если это что-то сильное и настоящее.

— Восьмилетних мальчиков нельзя подвергать такому испытанию.

— Характер нужно испытывать. Какими бы ни были суровыми испытания, сильный характер выдержит.

— И поэтому ты хочешь, чтобы он через это прошел? Чтобы проверить его решимость оставаться тем, кто он есть?

Он посмотрел ей прямо в глаза и соврал, не испытывая ни малейших угрызений совести:

— Поэтому.

Он прижал ее к себе. Его взгляд упал на экран телевизора. На этот раз показывали женщину-репортера, говорившую что-то в микрофон, и спокойную гладь воды за ее спиной, которая с воздуха казалась рекой, а в действительности это был:

— … канал Кеннет-Эйвон, где сегодня во второй половине дня было обнаружено тело неизвестной девочки возраста предположительно от шести до десяти лет. Его случайно обнаружили мистер и миссис Эстебан Маркедас, молодожены, путешествующие на прогулочной моторной лодке от Ридинга до Бата. Происшествие квалифицируется как смерть при невыясненных обстоятельствах, и пока не принято решений относительно того, следует ли считать его убийством, самоубийством или несчастным случаем. Источники в полиции сообщают, что расследованием занимается местный отдел уголовного розыска, также в данный момент проверяются данные по центральному полицейскому компьютеру с целью установить личность ребенка. Всех, располагающих информацией, которая могла бы помочь полиции в расследовании, просят позвонить по телефону полицейского участка в Амесфорде, — она прочла телефонный номер, который также появился в нижней части экрана. В заключение репортер назвала свое имя и начальные буквы телеканала, после чего повернулась и окинула взглядом водную гладь, придав лицу выражение суровой торжественности, которое, по ее мнению, соответствовало ситуации.

Фиона продолжала что-то говорить, но смысл ее слов не доходил до Лаксфорда. В его ушах звучал мужской голос: «Если не напечатаешь историю, я убью ее, Лаксфорд», перекрывая голос Ив: «Я прежде умру, чем уступлю тебе», что, в свою очередь, перекрывало его собственный внутренний голос, повторявший только что услышанное им в новостях.

Он вскочил на ноги. Фиона окликнула его по имени. Он тряхнул головой, пытаясь изобрести какое-то объяснение. Единственное, что пришло ему в голову, было:

— Проклятье, я забыл сказать Родни кое-что насчет завтрашнего совещания.

И отправился искать телефон, расположенный как можно дальше от гостиной Фионы.

Глава 14

На следующий день, в пять часов инспектор уголовной полиции Томас Линли получил сообщение о смерти на канале. Он только что вернулся в Новый Скотланд-Ярд, завершив очередную беседу с государственным обвинителем. Линли никогда не стремился к расследованию громких убийств, и дело, которое сейчас обвинители подготавливали к суду — убийство одного из членов национальной команды по крикету — сделало его центром внимания вопреки его желанию. Однако интерес средств массовой информации начинал немного спадать по мере того, как дело двигалось к рассмотрению в суде. Вряд ли можно было ожидать, что этот интерес оживится до начала самого процесса. Поэтому сейчас у Линли было такое ощущение, будто он, наконец, сбросил тяжелый груз, который вынужден был нести вот уже несколько недель.

Инспектор прошел в свой кабинет, намереваясь навести в нем хоть какой-то элементарный порядок. За время последнего расследования хаос здесь достиг невероятных масштабов. К отчетам, запискам, протоколам допросов, документации с места совершения преступления и подборке газет, которые стали неотъемлемой частью его методики ведения дела, прибавились еще и новые материалы, так как вскоре после ареста преступника была упразднена комната в суде, где хранились схемы, графики, расписания, распечатки компьютерных данных, магнитофонные записи телефонных переговоров, папки и другая документация. Все это было доставлено к нему для сортировки, подшивки или пересылки по принадлежности. Он разбирался с этим материалом все утро, до того как пойти на встречу с обвинителями. И был полон решимости разделаться с ними полностью до конца рабочего дня.

Войдя в кабинет, он обнаружил, что кто-то решил разделить с ним бремя расчистки этих авгиевых конюшен. Его помощница, сержант уголовной полиции Барбара Хейверс, сидела, скрестив ноги, посреди кучи картонных папок. С сигаретой во рту, прищурившись, она разглядывала сквозь дым соединенные скрепками листы отчета, лежавшие у нее на коленях. Не поднимая головы, она спросила:

— И как вы с этим разбирались, сэр? Я уже час здесь копаюсь, и, что бы вы мне ни говорили о своей методе, для меня это темный лес. Кстати, первый раз я занимаюсь такой нудной работой. Мне пришлось кое-что предпринять, чтобы успокоить нервы. Введите меня в курс дела. В чем состоит ваш метод? Вот это — пачки на хранение или для передачи, или для разборки?

— Пока что просто пачки, — ответил Линли. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. — Я думал, вы уже уходите. Разве сегодня вечером вы не едете в Гринфорд?

— Да, но особой спешки нет. Когда приеду, тогда и приеду — вы же знаете.

Он знал. Мать Барбары содержалась в Гринфорде, в частном доме, владелица которого ухаживала за определенную плату за престарелыми, немощными или, как в данном случае, за людьми и психическими отклонениями. Хейверс совершала паломничества туда так часто, как только позволяла ее не подчиняющаяся никаким графикам служба, но, насколько мог понять Линли из лаконичных замечаний своей помощницы за шесть месяцев их совместной работы, каждый раз, отправляясь туда, она не была уверена, узнает ее мать или нет.

Барбара сделала глубокую затяжку и, уступая его невысказанному пожеланию, загасила сигарету о край металлической корзинки для бумаг. Потом бросила ее в мусор, проползла по россыпи папок, добралась до своей бесформенной матерчатой сумки с длинным ремнем. Покопавшись в ней, она извлекла пригоршню каких-то мелочей, среди которых выбрала смятый пакетик жвачки «Джуси фрут», развернула две пластинки и сунула их в рот.

— Как это вы его до такой степени запустили? — она обвела широким жестом кабинет и прислонилась спиной к стене. Потом поставила пятку левой ноги на носок правой, любуясь своей обувью. На ней были высокие красные кроссовки. Они выглядели довольно броско в сочетании с темно-синими брюками.

— Анархия захлестывает мир, — произнес Линли.

— Я бы сказала, захлестывает этот кабинет, — заметила она.

— Да, полагаю, ситуация несколько вышла из-под контроля, — улыбнулся он. — Но, по крайней мере, они не рассыпались по листочку, и это должно означать, что центр еще держит.

Брови ее сошлись на переносице, губы поджались, подбородок пополз к носу — она вгрызалась в его слова в поисках смысла.

— Как вы сказали, сэр?

— Так, поэзия, — ответил он. И, подойдя к своему столу, окинул мрачным взглядом груду конвертов, книги, карты и стопки документов. — «Все распадается, и центр уже не держит, анархия захлестывает мир» — это строчки из стихотворения.

— Ах, из стихотворения. Прелестно. Я не говорила вам, как высоко ценю ваши усилия по повышению моего культурного уровня. Надо полагать, Шекспир.

— Нет. Йетс.

— Тем лучше. Мне нравятся туманные литературные аллюзии. Но вернемся к более актуальным вопросам. Что мы будем со всем этим делать?

— Молить Бога о пожаре, — ответил он.

Негромкое покашливание у двери кабинета Линли привлекло их внимание. Перед их взорами предстал ярко-розовый двубортный костюм с кремовым шелковым жабо, пышно пенящимся из-под подбородка. В центре жабо примостилась старинная камея. Единственное, чего не хватало секретарше их начальника, так это широкополой шляпы — и тогда она была бы настоящей представительницей королевской семьи, нарядившейся для поездки на скачки в Аскот[16].

— Прискорбное состояние дел, инспектор уголовной полиции Линли, — Дороти Хэрриман меланхолично покачала головой при виде такого ужасающего беспорядка. — Вас следовало бы повысить в должности. Только суперинтендант Веберли мог бы устроить больший разгром. Правда, он обошелся бы меньшим количеством материала.

— Хотите нам помочь, Ди? — откликнулась с пола Хейверс.

Хэрриман подняла вверх ухоженные руки с накрашенными ногтями.

— Простите, сержант, меня ждут другие дела. И вас — тоже. Сэр Дэвид желает вас видеть. Обоих.

Хейверс боднула головой стену.

— Лучше пристрелите нас сразу, — простонала она.

— Не самая худшая мысль, — отозвался Линли.

Сэр Дэвид Хиллер лишь недавно получил повышение по службе, став помощником комиссара. Две последние стычки Линли с Хиллером были балансированием между нарушением субординации и открытыми боевыми действиями. Так что, чем бы ни объяснялся этот вызов к Хиллеру, ничего хорошего он не сулил.

— У него суперинтендант Веберли, — любезно сообщила Хэрриман, возможно, желая подбодрить. — И из самых достоверных источников мне стало известно, что они провели час за закрытыми дверями с наиважнейшей из важных персон, сэром Ричардом Хептоном. Он как пришел сюда пешком, так и ушел пешком. Что вы на это скажете?

— Поскольку министерство внутренних дел в пяти минутах ходьбы отсюда, я на это ничего не скажу, — ответил Линли. — Что тут можно сказать?

— Чтобы министр внутренних дел? Приходил пешком в Скотланд-Ярд? И запирался на целый час с сэром Дэвидом?

— Должно быть, он мазохист, — высказала предположение Хейверс.

— Минут через тридцать они послали за суперинтендантом Веберли и беседовали с ним еще полчаса. Потом сэр Ричард удалился. А потом сэр Дэвид и суперинтендант Веберли послали за вами обоими. Сейчас они ждут вас. Там, наверху.

«Наверху» означало — в новом кабинете помощника комиссара сэра Дэвида Хиллера, куда он переместился со скоростью молнии, как только его повышение получило официальное подтверждение. Из окон кабинета открывался безрадостный вид на электростанцию Бэттерси, а стены пока еще оставались пустыми. Но способствующие успехам в карьере фотографии в изобилии были разложены на полу, как будто кто-то решал, как расположить их наиболее выигрышным образом. Главное место среди них занимал увеличенный снимок сэра Дэвида, получающего рыцарское звание. Он стоял коленопреклоненный, сложив перед собой руки и склонив голову. Таким почтительным его уже давно никто не видел.

В этот день сам герой фотоснимков был в сером: сшитый на заказ костюм в точности того же оттенка, что и роскошная седеющая шевелюра. Он восседал за своим огромным, как футбольное поле, столом, сложив руки на книге записей в кожаном переплете таким образом, чтобы его перстень с печаткой сверкал в свете верхней лампы. Точно под прямым углом к краю книги записей лежал желтый блокнот, исписанный летящим самоуверенным почерком Хиллера.

Суперинтендант Веберли, непосредственный начальник Линли, неловко примостился на краешке стула с откидывающейся спинкой сверхсовременной конструкции, так импонирующей Хиллеру. В руке Веберли держал неразвернутую сигару, задумчиво катая ее между большим и указательным пальцами. В своем твидовом пиджаке с потертыми рукавами он выглядел здесь неотесанным мужланом.

Без всяких преамбул Хиллер сообщил Линли:

— Вчера вечером в Уилтшире было найдено тело ребенка. Десяти лет. Это дочь заместителя министра внутренних дел. Премьер-министр хочет, чтобы делом занимался Скотланд-Ярд. Того же хочет министр внутренних дел. Я предложил вас.

Сказанное немедленно вызвало подозрение у Линли. Хиллер никогда не предлагал его для ведения дела, если не замышлял какой-нибудь пакости. Хейверс, как он успел заметить, тоже почуяла недоброе — она бросила на него быстрый взгляд, как бы проверяя его реакцию. Хиллер, по всей видимости, уловил их недоверие, потому что отрывисто продолжил:

— Я понимаю, инспектор, в течение полутора лет мы были с вами не в лучших отношениях. Но в этом есть вина нас обоих.

Линли взглянул на него, готовясь спросить, какой смысл он вкладывает в слово «обоих». Хиллер, видимо, поняв это, продолжал:

— Возможно, моей вины больше. Мы все, когда требуется, выполняем приказы. И в этом я не отличаюсь от вас. Я бы хотел забыть о прошлом. Что было, то прошло, не так ли?

— Если вы поручаете мне ведение этого дела, я готов приступить к расследованию, — сказал Линли и добавил, — сэр.

— Вам придется не только расследовать его, инспектор. Но также и встречаться со мной, когда это необходимо, чтобы я мог готовить отчеты для премьер-министра и министра внутренних дел. Из чего следует, что вам уже не удастся придерживать информацию, как вы это делали в прошлом.

— Дэвид, — осторожно проговорил Веберли. «Начал не с той ноги», — говорил его тон.

— Я считаю, что сообщал об информации своевременно, как только она становилась мне известна, — подчеркнуто ровным голосом возразил Линли.

— Достаточно своевременно, когда я нажимал на вас, — сказал Хиллер. — Но на этот раз я бы хотел, чтобы мне не приходилось нажимать на вас. Это расследование будет в центре внимания, как под микроскопом. За ним будут следить все, от премьер-министра до тори-заднескамеечников. Мы не можем показывать им, что не в состоянии работать одной командой. Если это случится, чья-то голова полетит с плеч.

— Я понимаю, что поставлено на карту, — ответил Линли. На карту было поставлено буквально все, поскольку министерство внутренних дел прежде всего несло ответственность за деятельность Скотланд-Ярда.

— Отлично. Я рад, что вы это понимаете. Тогда, вот что. Менее часа назад министр внутренних дел приказал мне бросить на это дело лучшие силы. Я выбрал вас. — Никогда раньше Хиллер не позволял себе настолько приблизиться к комплименту. — Я понятно излагаю? — спросил он на случай, если Линли не понял, что таким образом заместитель комиссара косвенно воздал должное талантам своего подчиненного.

— Вполне, — кивнул Линли.

Хиллер начал перечислять подробности дела: дочь Ив Боуин, младшего министра внутренних дел, была похищена в прошлую среду в районе Мерилбоун, предположительно, по дороге от дома ее учителя музыки к себе домой. Через несколько часов были получены письма о похищении, выдвинуты требования. Была получена аудиозапись с голосом ребенка.

— Выкуп? — спросил Линли, уточняя требования похитителя.

Хиллер покачал головой. Похититель, сказал он, хотел, чтобы родной отец девочки напечатал статью об этом в прессе. Он не сделал этого, потому что этого не хотела мать. Через четыре дня после того, как впервые было выдвинуто требование, ребенок был найден мертвым.

— Убийство?

— Прямых доказательств этого пока нет. Но такая версия возможна.

Хиллер выдвинул один из ящиков стола, вынул из него папку и передал ее Линли. Кроме полицейского отчета в ней были официальные полицейские фотографии обнаруженного тела. Линли не спеша изучил их, обратив внимание на имя ребенка — Шарлотта Боуин — и номер дела, написанный на обороте каждого снимка. Значительных следов насилия, как он заметил, на теле не было. По внешним признакам можно было предположить, что речь идет о несчастном случае. Если бы не одна деталь.

— Отсутствует пена из носа, — сказал он, передавая снимки своей помощнице.

— Согласно отчету местного инспектора, патологоанатом извлек некоторое количество пены из легких, но только после нажатия на грудную клетку, — добавил Веберли.

— Это неожиданный оборот.

— Весьма, — подтвердил Веберли.

— Нам нужно следующее, — нетерпеливо вмешался Хиллер. Ни для кого не было секретом, что в работе его интересовало прежде всего не выяснение обстоятельств преступления, не показания свидетелей, не подтверждение алиби и не выявление и сопоставление фактов. Его коньком была сама политика ведения расследования, и данное конкретное дело обещало в этом плане почти неограниченные возможности. — Итак, вот что нам нужно, — повторил он. — Представитель Скотланд-Ярда на каждом уровне расследования, в каждом пункте и в каждом полицейском участке.

— Это как горячая картошка в руках, — заметила Хейверс, — хлопот не оберешься.

— Министра внутренних дел не интересует, чьи нежные чувства и в каком полицейском участке будут задеты, сержант. Он хочет, чтобы мы принимали участие в расследовании на каждом этапе, и, следовательно, так мы и поступим. Кто-то из наших людей будет находиться в Уилтшире, возглавляя этот участок расследования, кто-то будет руководить им в Лондоне, а кто-то будет осуществлять связь с министерством и премьером. Если у кого-то из наших сотрудников возникнут проблемы с местными структурами, мы сможем заменить его на другого, у кого таких проблем не будет.

Линли передал фотографии своему сержанту и спросил Хиллера:

— Что уже удалось выяснить мерилбоунской полиции?

— Ничего.

— Линли перевел взгляд с Хиллера на Веберли и отметил про себя, что Веберли вдруг вперился взглядом в пол.

— Ничего? — удивился Линли. — Кто является нашим представителем на местном участке?

— Его нет. Местная полиция не была задействована.

— Но вы сказали, девочка исчезла еще в прошлую среду.

— Верно. Родители ребенка не обращались в полицию.

Линли пытался вникнуть в смысл сказанного. Прошло пять дней с момента исчезновения девочки. По словам Хиллера и Веберли, одному из родителей поступали телефонные звонки. Была получена кассета с аудиозаписью. И еще раньше — письма. Похититель предъявил определенные требования. Ребенку было всего десять лет. И вот она умерла.

— Они что, сумасшедшие? — воскликнул он. — С кем мы имеем дело? У них пропал ребенок, а они и пальцем не пошевелили, чтобы…

— Это не совсем так, Томми, — поднял голову Веберли. — Они пытались получить какую-то помощь. И сразу же привлекли кого-то к расследованию. В тот же вечер, в среду. Просто это были не полицейские.

Выражение лица Веберли заставило Линли насторожиться. Он явственно почувствовал, что комплименты Хиллера в адрес его компетентности — это лишь прикрытие, и сейчас он узнает истинную причину, почему именно ему поручено это дело.

— Кто же? — спросил он.

Громко вздохнув, Веберли сунул сигару в нагрудный карман пиджака.

— В этом-то и есть загвоздка, — сказал он.

* * *

Линли вел свой «бентли» по направлению к Темзе, вцепившись руками в рулевое колесо. Он не знал, что и думать о том, что ему только что сказали, и поэтому изо всех сил пытался удержать себя от скоропалительных выводов. «Ты сначала доберись до места, — упрашивал он себя, — доберись целым и невредимым, не вмажься во что-нибудь по дороге, а потом уж задавай свои вопросы, пытайся разобраться».

Выйдя от Хиллера, Линли спустился в подземный гараж, к своей машине. Хейверс шла за ним по пятам.

— Сэр, послушайте, — окликнула она его и даже схватила за руку, видя, что он, погрузившись в свои мысли, не обращает на нее внимания. Но и тут он не остановился, и тогда она прибегла к другому средству — просто загородила ему путь своей коренастой фигурой. — Послушайте, — сказала она. — Вам не стоит браться за это в таком состоянии. Лучше сначала поостыньте. Поговорите с Ив Боуин. Послушайте ее версию происшедшего.

Он посмотрел на свою помощницу, опешив от ее такого поведения.

— Я абсолютно спокоен, Хейверс. Отправляйтесь в Уилтшир и занимайтесь там своим делом. А я займусь своим.

— Абсолютно спокойны? Черта с два! Да вы сейчас там таких дров наломаете. Вы и сами это понимаете не хуже меня. Если Боуин наняла его, чтобы разыскивать свою дочь — а именно так сказал Веберли несколько минут назад — тогда все, что делал Саймон, начиная с того момента, являлось профессиональной деятельностью.

— Согласен. И поэтому я бы хотел получить от него всю информацию. Мне кажется, это логично для начала.

— Перестаньте обманывать сами себя. Вы едете не ради информации. А ради мести. Это у вас на лице написано.

«Она просто свихнулась», — подумал Линли.

— Не говорите ерунды. Какая месть? За что?

— Это вам знать, за что. Вы бы видели свое лицо, когда Веберли сказал, что все они знали об этом еще с прошлой среды. У вас даже губы побелели, да до сих пор так и остались.

— Вздор.

— Да? Послушайте. Я знаю Саймона. Вы — тоже. Выдумаете, чем он занимался? Вы можете вообразить, чтобы он сидел сложа руки и ждал, когда девочку найдут мертвой за городом? Вы можете допустить, чтобы все произошло именно так?

— Произошло то, что ребенок погиб, — назидательным тоном заметил он. — И, я думаю, вы согласитесь с тем, что эту смерть можно было бы предотвратить, если бы Саймону, не говоря уж о Хелен, хватило дальновидности подключить полицию с самого начала.

Хейверс хлопнула себя по бедрам. Выражение ее лица говорило «Вот ты и попался», а вслух прозвучало:

— Вот в этом-то и дело. В этом причина вашего раздражения.

— Моего раздражения?

— Все дело в Хелен, а не в Саймоне. И даже не в смерти ребенка. Хелен была погружена в это дело по уши, до своих золотых сережек в восемнадцать карат, а вы об этом ничего не знали. Верно? Ну, что, я права, инспектор?

— Хейверс, — сказал Линли. — У меня дел по горло. Пожалуйста, дайте мне пройти. Потому что, если вы немедленно не уберетесь с дороги, может случиться так, что вас переведут на другое дело.

— Ладно, — уступила она. — Продолжайте обманывать себя. И, если вам так хочется, можете воспользоваться своим служебным положением и считать, что вопрос решен.

— Я полагаю, он действительно решен. И, поскольку это ваша первая возможность руководить хотя бы одной ветвью расследования, я бы вам посоветовал сначала хорошенько обдумывать свои действия и не выводить меня из себя.

Ее верхняя губа скривилась. Она тряхнула головой.

— Ну и ну! — проговорила она. — Да вы просто настоящий зануда.

Она повернулась и, закинув сумку на плечо, направилась к своей машине.

Линли сел в свою. Он завел ее с ласкавшим слух, хотя и совершенно ненужным, рычанием. Уже через минуту, выехав из подземного гаража, он мчался в направлении Виктория-стрит. Его мозг пытался углубиться в составление плана расследования. Но этому противилось сердце, которое, как проницательно заметила Хейверс — черт бы побрал ее интуицию — было всецело обращено к Хелен. Потому что Хелен преднамеренно лгала ему в прошлую среду вечером. Вся ее бессвязная болтовня о нервах, о предстоящем замужестве, об их совместном будущем была враньем, призванным скрыть от него то, чем были заняты она и Саймон. А результатом этой лжи и их с Саймоном трудов стала смерть десятилетнего ребенка.

Линли с силой нажал на акселератор. И оказался внутри ряда из восьми туристических автобусов, стремящихся вырваться из района, прилегающего к Вестминстерскому аббатству. И только тогда он осознал, что, учитывая время дня, ему следовало бы выбрать другой маршрут к реке. Но что сделано, то сделано и теперь у него предостаточно времени, чтобы поразмыслить о непостижимом поведении своих друзей и о том, куда это поведение их завело. Наконец ему удалось выбраться из пробки у Парламент-сквер и продолжить путь дальше, в Челси.

Улицы были битком забиты машинами. Приходилось все время бороться с автобусами и такси за место в ряду. У натянутых тросов и стройных башен моста Элберт-бридж он свернул в узкий полумесяц переулка Чейн-уок, с него на Чейн-роуд. Втиснув «бентли» в свободное пространство в конце узкой улочки, он вынул папку с делом о смерти Шарлотты Боуин. Он прошагал обратно в сторону реки к высокому, выкрашенному в темно-коричневый цвет кирпичному дому на углу Чейн-роуд и Лордшип-плейс. Кругом стояла удивительная тишина, и он мгновенно ощутил, как это спокойствие бальзамом льется на его душу. Наслаждаясь им, он сделал успокаивающий глубокий вдох. «Держись, — сказал он себе, — не теряй самообладания. Ты здесь для того, чтобы получить информацию, только и всего». Это наиболее логичный путь начала расследования, и он никому не даст повода говорить, что наломал дров. Совет его сержанта переговорить прежде всего с Ив Боуин свидетельствует лишь о ее неопытности. Нет смысла сначала встречаться с Ив Боуин, в то время как здесь, в этом доме, имеется вся необходимая информация, чтобы запустить в действие машину расследования. Вот и вся правда, А утверждения о том, что он, якобы, жаждет мести и лжет сам себе, ничего не стоят. Так? Так.

Он постучал в дверь молоточком. Немного подождав, нажал еще и на кнопку звонка. Послышался лай собаки, потом телефонный звонок. Голос Деборы произнес: «О, Господи, все сразу. — И обращаясь к кому-то: — Я иду к двери. Можешь взять трубку?»

Дверь отворилась. На пороге стояла Дебора — босая, в обрезанных выше колен джинсах, руки в муке и щедрые россыпи ее же на черной майке. Увидев его, Дебора просияла.

— Томми, вот сюрприз! — воскликнула она. — Мы как раз говорили о тебе пять минут назад.

— Мне нужно поговорить с Хелен и Саймоном.

Ее улыбка угасла. Она достаточно хорошо знала Томми. И по его тону — несмотря на все старания говорить спокойно — она поняла — что-то не так.

— На кухне. То есть в лаборатории. Я хочу сказать, Хелен на кухне, а Саймон в лаборатории. Мы с отцом как раз показывали ей, как… Томми, в чем дело? Что-нибудь случилось?

— Ты не сходишь за Саймоном?

Она заторопилась по ступенькам наверх. Линли пошел в глубь дома. Здесь лестница вела в расположенную в подвале кухню. Оттуда долетал смех Хелен и голос Джозефа Коттера. Коттер говорил:

— Тут все дело в белке. Они тогда хорошо румянятся, и корочка получается такая красивая, блестящая. Но сначала нужно отделить белки от желтков. Смотри, разбиваешь скорлупу, вот так, поперек. Берешь половинки, — вот так, потом перекладываешь желток туда-сюда, пока весь белок не выльется в чашку.

— Только и всего? Правда? — отвечала Хелен. — Бог мой, совсем просто. С этим и дурак справится. И даже я.

— Конечно, просто. Ну-ка, попробуй.

Линли спустился вниз по ступенькам. Коттер и Хелен трудились посреди кухни у кухонного стола, Хелен — завернутая в необъятный белый передник, Коттер — в рубашке с засученными по локоть рукавами. Все пространство стола между ними было уставлено мисками, формами для выпечки, коробками с изюмом, пакетами с мукой и множеством других компонентов. Хелен самозабвенно отделяла белки от желтков и сливала их в подставленную мисочку. На противнях уже лежали плоды их стараний — круглые кусочки теста диаметром с чайную чашку с вкраплениями изюма.

Маленькая такса Сент-Джеймсов первой обнаружила Линли. Она была занята тем, что слизывала мучную пыль с пола у ног Хелен, но, почуяв присутствие нового человека, посмотрела в его сторону и резко тявкнула.

Хелен подняла голову, держа в каждой руке по половинке яичной скорлупы. Как и у Деборы, ее лицо расплылось в улыбке.

— Томми, привет! Вообрази невозможное. Я на самом деле пеку булочки с изюмом.

— Нам надо поговорить.

— В данный момент я не могу. Мне сейчас будут показывать, как добавить последний штрих к моим шедеврам. Подожди, я только кончу отделять белки, в чем я, по-моему, достигла поразительных успехов. Надеюсь, Коттер это подтвердит.

Однако Коттер, по-видимому, лучше уловил интонацию Линли.

— Да я и сам могу это закончить, я мигом. Чего тут осталось? А вы идите с лордом Эшертоном.

— Ерунда, — отозвалась Хелен.

— Хелен, — произнес Линли.

— Я не могу оставить мои произведения в самый ответственный момент. Я уже почти все сделала и хочу довести их до ума. Томми, подожди меня. Хорошо, дорогой?

Это ласковое обращение царапнуло его по нервам.

— Шарлотта Боуин мертва, — сказал он.

Руки Хелен, все еще держащие яичную скорлупу, повисли в воздухе, потом опустились.

— О, Боже, — выдохнула она.

Коттер, явно пытавшийся определить, насколько сгущается атмосфера, подхватил на руки таксу, снял с крючка у задней двери ее поводок и вышел, не говоря ни слова. Через несколько секунд дверь, ведущая на Лордшип-плейс, со скрипом отворилась и следом захлопнулась.

— Вы понимали, что делаете? — спросил Линли. — Скажи мне, Хелен, пожалуйста.

— Что произошло?

— Я только что сказал тебе, что произошло. Девочка мертва.

— Как? Когда?

— Какое имеет значение как или когда? Важно то, что ее можно было спасти. Этого бы никогда не случилось. Сейчас, в этот момент, она могла быть снова со своей семьей, если бы у вас хватило здравого смысла сообщить полиции о том, что происходит.

Она чуть отпрянула назад. Ее слова прозвучали тихо и сбивчиво.

— Но это несправедливо. Нас попросили помочь… Они не хотели сообщать в полицию.

— Хелен, мне нет дела до того, о чем вас попросили. Ребенку угрожала смертельная опасность, и сейчас этот ребенок погиб. Его больше нет. И его уже не вернешь. Девочка утонула в канале Кеннет-Эйвон, и ее тело нашли в тростнике. Так, было ли…

— Томми, — окликнул его Сент-Джеймс с верхней ступеньки лестницы. Сзади него стояла Дебора. — Мы в курсе, — сказал он.

— Да вы хоть знаете, что произошло? — спросил Линли.

— Только что звонила Барбара Хейверс, — Сент-Джеймс начал неловко спускаться по лестнице в кухню. Следом шла Дебора. Ее лицо было того же цвета, что и пятна муки на майке. Они подошли к Хелен и встали рядом с ней у стола, напротив Линли.

— Мне очень жаль, — спокойно произнес Сент-Джеймс. — Я не хотел, чтобы кончилось этим. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Но тогда почему ты ничего не сделал, чтобы это предотвратить?

— Я пытался.

— Что ты пытался?

— Поговорить с ними обоими — с отцом и матерью. Пытался вразумить их. Уговорить обратиться в полицию.

— Но не заставить их и не действовать вопреки их желанию. Этого ты не пытался сделать.

— Сначала — нет, с этим я готов согласиться. Никто из нас не пытался действовать вопреки их воле.

— Никто из вас? — взгляд Линли метнулся к Деборе. Она теребила руками край майки и выглядела совершенно убитой. Он понял, что эти только что произнесенные слова Сент-Джеймса увеличивают их вину в сотни раз. — Дебора? — спросил он. — Дебора принимала участие в этом идиотизме? Боже правый, да вы что тут, совсем рехнулись? Если очень постараться, можно еще как-то понять участие Хелен, у нее есть хотя бы минимальный опыт работы. Но Дебора! Дебора. От нее не больше толку при расследовании похищений, чем от вашей комнатной собачки.

— Томми, — попыталась остановить его Хелен.

— Кто же еще? — продолжал он. — Кто еще принимал участие? Может быть, Коттер? Может, вы и его прихватили? Или только вы — трое кретинов, из-за которых дело кончилось смертью Шарлотты Боуин?

— Томми, ты сказал уже слишком много, — проговорил Сент-Джеймс.

— Нет, еще не слишком. И сомневаюсь, что когда-нибудь будет слишком. Вся ответственность лежит на вас, на вас троих, и я хочу, чтобы до вас дошло, за что именно, — он открыл захваченную с собой из машины папку.

— Не здесь, — предостерег его Сент-Джеймс.

— Да? Не хочется видеть, чем все это обернулось?

Линли швырнул фотографию на стол. Она легла как раз напротив Деборы.

— Взгляните, — сказал он, — вам полезно это запомнить на случай, если вы решите убить еще одного ребенка.

Дебора зажала кулаком рот, но это не помогло ей удержаться от всхлипываний. Сент-Джеймс оттащил ее от стола.

— Убирайся отсюда, — бросил он Линли.

— Не так-то просто будет меня выставить.

— Томми! — Хелен протянула к нему руку.

— Я должен узнать все, что известно тебе, — сказал он Сент-Джеймсу. — Я должен получить от тебя всю информацию, всю, до мельчайших деталей. И я не завидую тебе, Саймон, если ты хоть что-нибудь забудешь упомянуть.

Сент-Джеймс обнял жену, прижал ее к себе.

— Не сейчас, — медленно проговорил он. — Я не шучу, уходи.

— Не раньше, чем получу то, за чем пришел.

— По-моему, ты уже получил это, — отрезал Сент-Джеймс.

— Расскажи ему, Саймон, — попросила Дебора, на секунду оторвав лицо от плеча Сент-Джеймса. — Пожалуйста, расскажи ему все. Пожалуйста.

Линли следил, как Сент-Джеймс тщательно взвешивает варианты. Наконец он обратился к Хелен:

— Отведи Дебору наверх.

— Нет, пусть останется, — возразил Линли.

— Хелен, — повторил Сент-Джеймс.

Прошло несколько секунд, прежде чем Хелен решилась.

— Пойдем со мной, Дебора, — сказала она и, обращаясь к Линли, продолжила: — или, может быть, ты захочешь задержать нас? У тебя на это хватит силы, и, честно говоря, я не уверена, остановишься ли ты перед тем, чтобы ударить женщину. Поскольку больше, судя по всему, ты ни перед чем не останавливаешься.

Обняв Дебору за плечи, она медленно прошла мимо него к лестнице. Они вместе с Деборой поднялись наверх и закрыли за собой дверь.

Сент-Джеймс смотрел на фотографию. Линли заметил, как перекатываются желваки у него на щеках. С улицы донесся собачий лай. Коттер что-то крикнул. Сент-Джеймс, наконец, поднял голову.

— Это непростительно, — произнес он.

Хотя Линли знал, что имеет в виду Сент-Джеймс, он умышленно разыграл непонимание.

— Согласен, — ровным голосом произнес он. — Это непростительно. А теперь расскажи мне все, что знаешь.

Они меряли друг друга взглядами, стоя у противоположных концов стола. Линли ждал, размышляя, поможет ли ему его друг с информацией или отплатит молчанием. Прошло не меньше тридцати секунд, прежде чем Сент-Джеймс заговорил.

Не глядя на Линли, он кратко рассказал ему обо всем, что было, обрисовал каждый день, прошедший после исчезновения Шарлотты Боуин. Перечислил факты, показания свидетелей. Обосновал каждый предпринятый ими шаг. Назвал всех, так или иначе участвовавших в этом событии, и дал им оценку. И, закончив, все так же не сводя глаз с фотографии, сказал:

— Это все, Томми. А теперь уходи.

Линли понял, что пора смягчиться.

— Саймон, — начал он.

Сент-Джеймс прервал его:

— Уходи.

И Линли повиновался.

* * *

Дверь кабинета сейчас была закрыта. Когда Дебора впустила его в дом, дверь была открыта, из чего Линли сделал вывод, что именно туда увела ее Хелен. Не постучав, он повернул круглую дверную ручку.

Дебора сидела на кушетке, обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Хелен сидела напротив, на диване. Со словами: «Еще глоточек, Дебора», — она протягивала ей стакан, на что Дебора отвечала:

— Мне кажется, я больше не могу.

Линли окликнул Хелен по имени. В ответ на это Дебора повернулась спиной к двери. Хелен поставила стакан на тумбочку у дивана, успокаивающим жестом коснулась рукой колена Деборы и пошла навстречу Линли. Она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

— Я сорвался и сожалею об этом, — сказал Линли.

Она нервно усмехнулась.

— Нет, ты не сожалеешь. Полагаю, ты даже доволен. Надеюсь, тебе удалось как следует сорвать злобу.

— Перестань, Хелен. Выслушай меня.

— Скажи, у тебя остались еще какие-нибудь поводы, чтобы учинить нам разнос? Потому что было бы обидно, если бы ты так и ушел, не удовлетворив до конца свою жажду осуждать, наказывать, унижать.

— Хелен, у тебя нет права нарушать закон.

— Так же, как у тебя нет права выносить приговор.

— Но ребенок погиб.

— Не по нашей вине. И я отказываюсь, Томми. Я отказываюсь склонять голову, становиться на колени и просить твоего высочайшего прощения. В этой ситуации я не допустила никаких ошибок. Так же и Саймон. Так же и Дебора.

— За исключением твоей лжи.

— Лжи?!

— В прошлую среду, ночью, ты могла сказать мне правду. Я спрашивал тебя. А ты лгала.

Рука Хелен поползла наверх, к горлу. В тусклом свете коридорной лампы ее темные глаза стали еще темнее.

— Боже мой! — проговорила она. — Ты мерзкий лицемер. В это даже трудно поверить… — Ее пальцы сжались в кулак. — Все это не из-за Шарлотты Боуин, так? Это вообще не имеет отношения к Шарлотте Боуин. Ты пришел сюда и изрыгал гадости как прорванная канализационная труба из-за меня. Потому что я решилась иметь от тебя какие-то секреты. Потому что я не рассказала тебе о том, о чем ты просто не имел права знать.

— Ты что, сошла с ума? Ребенок погиб, Хелен. Погиб! Я думаю, тебе не надо объяснять, что это значит. Так какие могут быть разговоры о правах? Ни у кого, кроме того, кому грозит опасность, нет никаких прав, когда на карту поставлена жизнь.

— За исключением тебя. За исключением Томаса Линли, родившегося в рубашке лорда Эшертона. Вот откуда все идет: Боже всемогущий, оказались задеты твои права! А в данном конкретном случае — право знать. Но знать не о Шарлотте, потому что это лишь симптомы, но не сама болезнь.

— Не превращай это в рассуждения о наших отношениях.

— Мне не нужно ничего превращать. Это видно невооруженным глазом.

— Неужели? Тогда постарайся разглядеть и остальное. Если бы ты ввела меня тогда в курс дела, все могло окончиться по-другому. Она осталась бы жива. Была бы сейчас в своем доме, а не превратилась бы в утопленницу, найденную в канале.

— Только потому, что я сказала бы тебе правду?

— Это было бы хорошим началом.

— У меня не было выбора.

— Это был единственно возможный выбор, который спас бы ей жизнь.

— Да ну? — отступив на шаг, она одарила его пристальным взглядом, в котором читалась только жалость. — Это, конечно, удивит тебя, Томми, и даже станет ударом. Я сожалею, что именно мне приходится тебе об этом говорить, но ты вовсе не всемогущ, хотя и претендуешь на эту роль. Ты не Господь Бог. А теперь, с твоего позволения, я бы хотела проверить, как там Дебора, — Хелен взялась за ручку двери.

— Мы еще не кончили.

— Это ты так считаешь, а мне больше сказать нечего. Совсем.

Она закрыла за собой дверь, а он еще какое-то время тупо смотрел на темные узоры древесных волокон, борясь с растущим желанием ударить кулаком по твердым доскам. Он сам не заметил, как в какой-то момент их разговора его пальцы сжались в кулаки от потребности бить. Сейчас он остро ощутил эту потребность врезать кулаком в стену или в окно, чтобы и почувствовать боль, и причинить ее.

Он заставил себя отойти от кабинета. Заставил выйти на улицу. И уже там заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Он почти слышал голос сержанта Хейверс, оценивающий его разговор с друзьями: «Отличная работа, инспектор. Я даже кое-что для себя записала. Всех обвинили, всех оскорбили и всех от себя оттолкнули. Блестящий способ заручиться их поддержкой и помощью».

Но что еще он мог сделать? Поблагодарить за их бессмысленное вмешательство? Или вежливо проинформировать о безвременной кончине ребенка? Употребив это казенное, напыщенное и потому меньше ранящее выражение. Может быть, даже пожалеть их, чтобы они не чувствовали того, что, черт побери, должны сейчас чувствовать — ответственность за случившееся.

«Они сделали все, что могли, — сказала бы Хейверс. — Вы же слышали отчет Саймона. Они проверили все версии. Шаг за шагом проследили путь девочки в ту среду. Они показывали ее фотографии по всему Мерилбоуну, беседовали с людьми, видевшими ее последними. Что еще сделали бы вы, инспектор?»

Выявил бы связи, окружение. Обеспечил прослушивание телефонов. Послал дюжину констеблей уголовной полиции в Мерилбоун. Организовал показ фотографии девочки в теленовостях и попросил бы сообщить о ней всех, видевших ее. Ввел бы ее имя и описание в центральный полицейский компьютер. Хотя бы это, для начала.

«А если бы родители не захотели такого начала? — допытывалась бы Хейверс. — Тогда что, инспектор? Что бы вы сделали, если бы у вас тоже были связаны руки, как у Саймона?»

Но они не смогли бы связать ему руки так, как Саймону. Не позвонив в полицию, не сообщив о преступлении, потом пытаться диктовать, какими методами полиция должна вести расследование? Уж если не Хелен и Дебора, то, во всяком случае, Сент-Джеймс должен был это понимать. С самого начала они могли вести расследование совершенно по-другому, не так, как они это делали. И они все трое знали об этом.

«Но они дали слово…»

В ушах Линли еще слышались доводы Хейверс, но они становились все слабее и слабее. Опровергнуть последний из них было проще всего. Это данное слово ничего не стоит по сравнению с жизнью ребенка.

Линли сошел по ступенькам на мостовую. Он почувствовал облегчение от сознания собственной правоты. Подойдя к своему «бентли», он уже взялся за ручку дверцы, когда услышал, что кто-то окликнул его по имени.

К нему приближался Сент-Джеймс. Что-либо понять по выражению его лица было невозможно. Поравнявшись с машиной, он просто протянул Линли конверт из оберточной бумаги и добавил:

— Думаю, это тебе пригодится.

— Что это?

— Школьная фотография Шарлотты. Записки похитителя. Отпечатки пальцев с магнитофона. Отпечатки, которые я снял у Лаксфорда и Стоуна.

Кивнув, Линли принял от него пакет. И когда он это сделал, то, несмотря на уверенность, что был абсолютно прав, осуждая своих друзей и любимую женщину, почувствовал некоторое смущение перед открытым проявлением доброй воли со стороны Сент-Джеймса и всем, что из этого следовало. Это смущение раздражало его, напоминая, что в его жизни есть обязанности, которые часто оказываются неприятными и выходят за рамки его работы.

Он отвел глаза и устремил взгляд в дальний конец улицы, где Чейн-роуд делала резкий изгиб, в центре которого располагался старинный кирпичный дом в плачевно запущенном состоянии. Он мог бы стоить огромных денег, если бы кто-нибудь позаботился о его ремонте. Но сейчас его даже трудно было назвать жильем.

Вздохнув, Линли произнес:

— Черт возьми, Саймон, а чего ты от меня ждал?

— Наверное, честности.

Линли отвернулся. Но прежде чем он успел что-то ответить, Сент-Джеймс, опять перейдя на сухой тон официального ответа на требование Линли предоставить ему всю имеющуюся информацию, сказал:

— Я забыл одну вещь: Веберли неправ, полиция Мерилбоуна была, хоть и косвенно, задействована в расследовании. В тот день, когда украли Шарлотту Боуин, один полицейский констебль выдворил бродягу с Кросс-Киз-Клоуз.

— Бродягу?

— Возможно, он жил в одном из пустующих домов на Блэндфорд стрит. Я думаю, это следует проверить.

— Понял. Это все?

— Нет. Мы с Хелен допускаем, что он был вовсе не бродяга.

— Если не бродяга, то кто?

— Кто-то, не желавший, чтобы его узнали. Кто-то переодетый.

Глава 15

Родни Аронсон снял обертку с шоколадки «Кит-Кэт», отломил кусочек и сунул его в рот. Тая от наслаждения, он исследовал языком каждую восхитительную трещинку и выпуклость этого несравненного продукта искусного соединения какао и орехов. Этой послеобеденной порции «Кит-Кэта» (с употреблением которой Родни тянул до последнего момента, когда нечеловеческую потребность его тела в шоколаде уже нельзя будет не замечать) почти хватило, чтобы выкинуть Дэниса Лаксфорда из головы. Но лишь почти.

Сидя за столом в своем кабинете, Лаксфорд был занят изучением двух вариантов первой страницы завтрашнего номера, которые Родни только что представил ему по его требованию. Размышляя над макетами, редактор «Сорс» потирал большим пальцем правой руки шрам на подбородке, в то время как большой палец левой руки скользил по изгибам бицепса под рукавом белой рубашки. Казалось, он был идеальным воплощением сосредоточенности, но информация, которую Родни Аронсон сумел добыть за последние несколько дней, заставила его усомниться в подлинности этой сцены и предположить, что она была разыграна специально для своего заместителя.

Разумеется, редактор «Сорс» не знает, что Родни преследовал его как гончая лису, так что это его бдение над двумя макетами первой страницы может быть в достаточной степени подлинным. Однако сам факт существования двух вариантов ставил под вопрос мотивацию Лаксфорда. Он больше не мог настаивать на том, что материал о Ларсни и его партнере еще достаточно сенсационен, чтобы занять место на первой странице. Во всяком случае, после того, как новость о смерти дочери Боуин раскатами грома прокатилась по ущелью Флит-стрит как только было распространено официальное сообщение министерства внутренних дел. У Родни до сих пор стоят перед глазами удивленно поднятые брови и отвисшие челюсти сотрудников редакции, когда на совещании по текущим событиям Лаксфорд заявил, что он хочет пустить на первой странице — несмотря на горячую новость о Боуин — годичной давности фото Даффи Дьюкейна наедине с членом парламента Ларсни, которую один из сотрудников отдела сумел обнаружить после продолжительных археологических раскопок в фотоархиве газеты. Возможно, уступая перед ропотом протеста своих недоумевающих коллег, Лаксфорд приказал подготовить еще один макет — с фотографией заместителя министра внутренних дел — моментальный снимок, запечатлевший Боуин во время ее перехода из одного помещения в другое. Перед этим Лаксфорд заявил, что ему не нужны студийные или рекламные фотографии и он не собирается помещать ни одну из них на первой странице своей газеты в связи со смертью Шарлотты Боуин. Ему нужна свежая, сегодняшняя фотография. И если они не сумеют представить ему такую ко времени передачи материала в печать, им придется довольствоваться Синклером Ларсни и Даффи Дьюкейном, а материал о Боуин воткнуть куда-то внутрь газеты.

— Но это наша находка, — запротестовала Сара Хэплшорт. — А Ларнси — отработанный пар, какая разница, откуда мы взяли фотографию Боуин? Мы же собирались использовать школьную фотографию девочки, а она, конечно, не из тех, что сняты недавно. Так кого интересует, недавний ли это снимок матери?

— Меня это интересует, — возразил Лаксфорд. — Наших читателей интересует. Так что, если хотите печатать статью, добудьте для нее соответствующую фотографию.

Лаксфорд собирается загнать их в угол, заподозрил Родни. Он готов был спорить, что никто не сможет добыть свежую фотографию к нужному сроку.

Но, поспорив, он бы проиграл, потому что в тот же день, ровно в половине шестого Ив Боуин вынырнула из бокового подъезда министерства внутренних дел, и «Сорс», чьи штатные фотографы дежурили у каждого из мест возможного появления младшего министра — от Даунинг-стрит до ее оздоровительного клуба — умудрилась засечь, как министерский адвокат, придерживая ее под локоть, провел Ив Боуин к поджидавшей машине.

Это был четкий, ясный кадр. Правда, Боуин была не очень похожа на скорбящую мать — ни кружевного платочка у глаз, ни темных очков, чтобы скрыть покрасневшие веки. Однако никто бы не стал спорить, что это не героиня дня. Хотя по выражению лица Лаксфорда можно было предположить, что он намерен предпринять такую попытку.

— У вас есть распечатка на остальное? — спросил Лаксфорд, прочтя четыре небольших абзаца, втиснутых в пространство, оставшееся от заголовка. Выполненный в комбинации цветов, он гласил: «Дочь высокопоставленного члена парламента найдена мертвой!» Это была верная гарантия, что газете потребуется ровно столько времени для поиска своего покупателя, сколько нужно, чтобы передать из рук в руки тридцать пять пенсов. И «Ларсни с Даффи в более счастливые времена» не шли с этим ни в какое сравнение.

Из принесенной им пачки бумаг Родни выудил остальную часть распечатки. Это был черновик, который он заставил Сару Хэплшорт отпечатать, предвосхищая именно такое требование редактора. Лаксфорд прочел материал.

— Это верняк, — сказал Родни. — Мы базируемся на официальном сообщении и от него танцуем. Есть подтверждения на все. Новая информация ожидается.

Лаксфорд поднял голову.

— Какого рода информация?

Родни видел, что глаза Лаксфорда воспалены. И кожа под ними цвета сливовой шкурки. Приготовившись не упустить ни малейшего нюанса в поведении редактора, Родни беззаботно пожал плечами.

— Любая информация, какую придерживают копы и Боуин.

Лаксфорд аккуратно положил распечатку рядом с макетом первой страницы. Родни попытался истолковать для себя эту особую четкость его движений. Тянет время? Разрабатывает стратегию? Принимает решение? Что? Он подождал, когда Лаксфорд задаст следующий, логично вытекающий из первого вопрос: «Что заставляет вас думать, что они утаивают информацию?» Но вопроса не последовало.

— Обрати внимание на факты, Дэн, — сказал Родни. — Ребенок жил в Лондоне, но найден мертвым в Уилтшире, и это все, что мы узнали из официального сообщения министерства внутренних дел. Да еще упоминание о неких «таинственных обстоятельствах» и «ожидании результатов вскрытия». Не знаю, как ты расцениваешь этот вздор, но я лично считаю, что от него несет тухлятиной.

— Что ты предлагаешь делать?

— Кинуть на это дело Корсико. Что, — поторопился добавить Родни, — я уже и сделал. Он там, за дверью. Приехал как раз в тот момент, когда я нес тебе макеты. Позвать? — И Родни сделал жест рукой, что должно было означать его готовность пригласить к участию в обсуждении Митча Корсике — Он выжал их Ларсни все, что можно, — заметил Родни. — Я посчитал расточительностью не использовать его талант на то, что наверняка обернется еще большей сенсацией. Согласен? — он говорил так любезно, с таким искренним желанием докопаться до правды. Что еще мог сделать Лаксфорд, кроме как согласиться?

— Приведи его, — сказал Лаксфорд. Он откинулся в кресле, потирая большим и указательным пальцами висок.

— Ладно, — Родни сунул еще кусочек «Кит-Кэт» себе в рот. Он перекатил его за щеку, чтобы там шоколад мог медленно таять, постепенно проникая в организм, как введенный внутривенно наркотик. Он подошел к двери кабинета, распахнул ее и радостно крикнул: — Митч, голубчик! Иди-ка сюда. Расскажи папочке, что ты узнал.

Митч Корсико, ожидавший в приемной, подтянул свои джинсы, которые он постоянно носил без ремня, и зашвырнул огрызок яблока в корзинку для бумаг у стола мисс Уоллес. Потом схватил свою джинсовую куртку и, вытащив из ее кармана замусоленный блокнот, протопал по владениям мисс Уоллес ковбойскими сапогами, говоря на ходу:

— Думаю, у нас есть кое-что хорошенькое и весьма пикантное на завтра. И, могу гарантировать, пока что мы единственные владельцы. Мы можем задержать выпуск?

— Для тебя, мой мальчик, все что угодно, — сказал Родни. — Это касается Боуин?

— Кого же еще?

Родни закрыл дверь за молодым репортером. Корсико присоединился к сидящему за столом Лаксфорду.

Щелкнув пальцами в сторону макета и распечатки статьи о Боуин, Митч сказал:

— Это дело — такая лажа. Они дали нам один факт — труп, найденный в Уилтшире, а дальше, когда мы хотели получить более подробную информацию, развлекали нас заявлениями типа «имейте совесть». Нам пришлось порядком попотеть, чтобы получить хоть какие-то подробности. Они были готовы скорее костьми лечь, чем поделиться ими. Возраст ребенка, школа, где училась девочка, в каком состоянии найденное тело, где именно оно было найдено. Можно сказать, пришлось клещами вытаскивать каждое слово. Сара, наверное, вам рассказывала.

— Она только передала законченную статью, которая, должен сказать, лакомый кусочек, как никогда, — Родни подошел к столу Лаксфорда и оперся бедром об угол. Удивительно, как знание секретной информации вдохновляет человека. Вот, к примеру, он, проработал сегодня уже десять часов, но так бодр и весел, будто его хватит еще на столько же. — Введи нас в курс дела, — сказал он и, обращаясь к Лаксфорду, добавил: — Митч мне сказал, он кое-что раздобыл, что мы, возможно, захотим поместить вместе с этим, — он указал на макет с Боуин, демонстрируя свою уверенность в решении редактора относительно варианта первой страницы.

В этом вопросе выбора для Лаксфорда практически не оставалось, и Родни это хорошо знал. Он мог тянуть время, требуя подготовить два макета и раздобыть фотографию Боуин, рассчитывая, что эти требования невыполнимы, но теперь он зажат в угол. Он главный редактор газеты, но он подчиняется председателю, а председатель ожидает, что история Боуин пойдет на первой странице. Кому-то придется дорого заплатить, если харя Синклера Ларсни, а не фотография Ив Боуин украсит первую страницу утреннего выпуска, и платить будет Лаксфорд.

Родни был заинтригован странным поведением Лаксфорда. Почему он устроил намеренную проволочку с решением по первой странице? К тому же размышления об этом приобретали особую остроту в свете недавнего свидания Лаксфорда в «Хэрродсе» с одним из главных персонажей статьи. Насколько можно считать случайной его встречу с Ив Боуин всего за три дня до того, как ее дочь нашли мертвой? И как эта встреча соотносится с последовавшими за этим событиями. Под любым пустяковым предлогом Дэн задерживает передачу номера в печать; его посещают рыжеволосая фотокорреспондентка и незнакомец, который ей вмазал по голове; Дэн вылетает куда-то вместе с ними меньше чем через десять минут после мордобоя. А теперь — эта смерть… Родни провел почти все воскресенье, размышляя над вопросом, что же все-таки на уме у Лаксфорда, и когда разразилась эта сенсация с Боуин, он немедленно бросил на нее Корсико, зная, что, если где-то существует грязь, Митч — именно тот, кто лучше всех сумеет в ней покопаться.

А сейчас он подмигнул Корсико:

— Подавай свое блюдо на стол.

Корсико чуть помедлил, сжимая свой фирменный «стетсон». Потом посмотрел на Лаксфорда, как бы ожидая более официального приказания. Лаксфорд устало кивнул.

— Значит, так. Первое. В пресс-службе полиции Уилтшира — ни гу-гу, — начал Корсико. — Никаких комментариев, кроме основных фактов: кто обнаружил тело, во сколько, где, в каком состоянии и так далее. Боуин с мужем опознали тело вчера, около полуночи в Амесфорде. И вот здесь-то начинаются неожиданности, — он поерзал на стуле, будто устраиваясь поудобнее для приятной беседы. Лаксфорд впился глазами в репортера и уже не отводил их. Корсико продолжал: — Я попросил в пресс-службе дать мне обычные предварительные сведения: имя следователя, время проведения вскрытия, выводы патологоанатома, первоначальное заключение о времени смерти. На это я не получил никакого ответа. Они полностью перекрыли поток информации.

— Вряд ли это можно считать веским основанием для того, чтобы задерживать выпуск.

— Верно. Я знаю. Но подождите. Они любят водить нас за нос. Это нормальная борьба за влияние. Но у меня есть надежный источник в полицейском участке Уайтчепела. И она…

— Какое отношение ко всему этому может иметь Уайтчепел? — чтобы подчеркнуть свое раздражение, Лаксфорд взглянул на часы.

— Напрямую — никакого. Но подождите. Я позвонил ей и попросил копнуть в центральном полицейском компьютере, просто, чтобы получить основные сведения о ребенке. Но — вот здесь-то и начинается ерунда — в компьютере нет отчета.

— Какого еще отчета?

— Отчета об обнаружении тела.

— И это ты считаешь невероятным событием? Из-за этого я должен задерживать выпуск? Может, полиция просто не успела справиться со своей рутинной работой.

— Не исключено. Но также отсутствовал отчет о том, что девочка исчезла. Несмотря на то, что тело находилось в воде не менее восемнадцати часов — источнику в Уайтчепеле пришлось прилично потрудиться, чтобы раздобыть это для меня.

— Вот это уже лакомый кусочек, — сказал Родни и добавил, испытующе глядя на Лаксфорда: — Что бы это могло значить? Ты как думаешь, Дэн?

Лаксфорд не ответил на вопрос. Он сидел, подперев голову кулаками. Родни пытался разгадать его мысли. Лицо выражает скуку, но в глазах явная тревога. Кивком головы он велел Корсико продолжать.

Корсико воодушевился.

— Сначала я тоже подумал — что с того, что никто не заявил о пропаже ребенка. В конце концов были выходные. Может быть, какая-то неувязка. Родители думали, что ребенок у бабушки и дедушки. А те думали, что он у дяди с тетей. Ребенок, возможно, остался у кого-то ночевать и все такое… Но я решил, что не мешает все же проверить. И, оказалось, не напрасно. — Корсико открыл свой блокнот. Несколько листков вылетели на пол. Он подобрал их, сунул в карман джинсов. — Есть одна ирландка, она работает у Боуин в доме. Толстая дама в вытянутых леггинсах по имени Пэтти Мэгваер. Мы с ней душевно побеседовали через четверть часа после того, как министерство сделало заявление насчет ребенка.

— В доме Боуин?

— Я там был первым.

— Ну, молодец, мальчик, — пробормотал Родни.

Как бы изучая свой блокнот, Корсико скромно потупил взор. Потом продолжил:

— Вообще-то, я как бы разносил цветы.

— Изобретательно, — подмигнул ему Родни.

— И? — произнес Лаксфорд.

— Она в это время рьяно молилась, стоя на коленях в гостиной, и я сказал ей, что был бы просто счастлив присоединиться к ее молитвам — что, должен вам сообщить, заняло добрые четверть часа. А потом мы выпили чайку на кухне. Тут-то у нее язык и развязался, — он рывком развернул свой стул так, чтобы быть лицом к лицу с Лаксфордом. — Ребенок-то пропал еще в прошлую среду, мистер Лаксфорд. Предположительно, ее похитили прямо на улице, скорее всего, какой-то извращенец. Но госпожа член парламента и ее муж так и не сообщили об этом в полицию. Что вы об этом думаете?

Родни от удивления слегка присвистнул. Даже он не был готов к такому обороту событий. Он пошел к двери и распахнул ее, готовый позвать Сару Хэплшорт, чтобы перекроить первую страницу.

— Что ты делаешь, Родни? — спросил Лаксфорд.

— Хочу позвать Сару. Тут надо кое-что переделать.

— Закрой дверь.

— Но, Дэн…

— Я сказал, закрой дверь. И сядь на место.

Родни почувствовал, как в нем разгорается ярость. Этот тон, эта чертова уверенность Лаксфорда, что любая его команда будет выполнена, выводили его из себя.

— У нас в руках убойный материал, — сказал Родни. — Неужели по какой-то причине ты хочешь его снять?

Лаксфорд обратился к Корсико:

— Какие подтверждения этому у тебя есть? — спросил он.

— Какие подтверждения? — переспросил Родни. — Он же разговаривал с экономкой. Кто лучше нее может знать, что ребенок исчез, а в полицию не звонили?

— У тебя есть подтверждения? — повторил свой вопрос Лаксфорд.

У Родни вырвалось:

— Дэн! — он понял, что Лаксфорд зарежет статью, если Корсико не сумеет проявить изворотливость и дать все мыслимые и немыслимые обоснования.

Но Корсико с этим успешно справился.

— Я переговорил кое с кем в трех полицейских участках Мерилбоуна: Элбени-стрит, Гринбери-стрит и Вигмор-стрит. Ни в одном из них нет записей о чьих-либо заявлениях о пропаже ребенка.

— Потрясающе! — выдохнул Родни. Ему захотелось издать победный вопль, но он сдержался. Корсико, между тем, продолжал:

— У меня в голове не укладывалось: как родители могли не позвонить в полицию, если их ребенок исчез? — Он отклонил свой стул назад и сам ответил на свой вопрос: — Я подумал, таким образом могли бы поступить родители, которые хотели, чтобы она исчезла.

Лицо Лаксфорда по-прежнему ничего не выражало. Родни тихонько присвистнул.

— Тогда я подумал, мы выиграем эту игру, если я копну поглубже, что я и сделал, — сказал Корсико.

— И? — спросил Родни, видя, что рассказ начинает приобретать форму.

— И выяснил, что муж Боуин, один тип по имени Александр Стоун, вовсе не является отцом ребенка.

— Вряд ли это новость, — заметил Лаксфорд. — Любой, кто в курсе политических дел, мог сказать тебе это, Митчел.

— Да-а? Ну, а для меня это было новостью, а также интересным поворотом сюжета. И когда случается такой поворот, я имею привычку выяснять, куда он ведет. Так что я наведался в церковь святой Екатерины и разыскал свидетельство о рождении, чтобы узнать, кто ее настоящий отец. Потому что я подумал, может, мы захотим взять у него интервью, верно? Скорбящий отец, смерть ребенка и все такое, — он схватил свою джинсовую куртку и запустил руку в один карман, потом в другой. Достав свернутый листок бумаги, развернул его, разгладил на столе и передал Лаксфорду.

Родни ждал, затаив дыхание, предвкушая сенсацию. Лаксфорд пробежал глазами бумажку, поднял голову и произнес:

— Ну и?

— Что «ну и»? — спросил Родни.

— Она не указала имени отца, — пояснил Корсико.

— Это я и сам вижу, — сказал Лаксфорд. — Но поскольку она никогда публично не называла его имени, едва ли это окажется потрясающей неожиданностью.

— Может, это и не неожиданность. Но — возможная связь. И, главное, возможность раскрутить историю.

Лаксфорд вернул Корсико копию свидетельства. При этом он изучающе смотрел на молодого репортера, как смотрят на новые неизвестные формы жизни.

— Нет имени отца в свидетельстве о рождении. Нет сообщения в полицию о пропаже ребенка. Все это факты на одну и ту же тему — об утаивании информации, мистер Лаксфорд. Это превалирующая тема: тема рождения бедного ребенка — в начале, и тема ее смерти — в конце. На первых порах мы можем раскручивать историю вокруг этого. И если мы это сделаем — а редакционная статья о зловещих семейных секретах тоже получилась бы очень славной — то, можете мне поверить, даже последний олух сумеет откопать парочку мерзостей для «Сорс» о члене парламента Боуин. Потому что, если история Ларсни с его дружком — это мерило того, что мы можем ждать от наших читателей, то, как только мы раскрутим историю вокруг склонности Боуин утаивать жизненно важную информацию, каждый из ее врагов будет звонить нам с намеками, которые приведут нас именно туда, куда нам нужно.

— То есть куда? — спросил Лаксфорд.

— К виновной стороне. Что, могу поспорить, станет последней утаиваемой ею информацией, — Корсико растопыренной пятерней пригладил волосы — они немедленно заняли прежнее торчащее положение. — Понимаете, ее поведение можно было бы объяснить только в том случае, если бы она знала, кто похитил девочку. Или она сама устроила похищение. Только эти два варианта подходят как единственно возможное объяснение, почему она тут же не позвонила копам. Я бы сказал, еще и единственно разумные. И теперь, если мы сопоставим эту информацию с тем, что она хранила в секрете все эти годы имя отца, я думаю, вы понимаете, какие выводы напрашиваются?

— Честно говоря, нет.

Антенны Родни немедленно поползли вверх. Раньше ему уже приходилось слышать этот тон Лаксфорда — очень ровный и приторно вежливый. Лаксфорд разматывает веревку. И если это действительно так, Корсико схватит ее конец, обвяжет вокруг шеи и повесится. А вместе с ним пропадет и статья.

Родни попытался вмешаться, говоря, как он полагал, решительным тоном:

— Что ж, на данном этапе это вполне добротное репортерское расследование. Митч, конечно, будет продолжать его — не торопясь, шаг за шагом, получая все возможные подтверждения. Верно?

Корсико намека не понял.

— Слушайте, ставлю двадцать пять фунтов на то, что есть связь между исчезновением ребенка и его отцом, — запальчиво проговорил он. — И если мы хорошо покопаемся в прошлом Боуин, я ставлю еще двадцать пять, что мы найдем эту связь.

Родни всячески сигнализировал Корсико, чтобы тот заткнул фонтан своего красноречия. Он даже сделал характерный жест, проведя ладонью по горлу, призывая его замолчать, но репортер ничего не замечал, приводя все новые и новые аргументы. В конце концов, раньше Лаксфорду такая настойчивость всегда нравилась. По какой такой причине она могла не понравиться ему сейчас? Ведь они всего лишь копают под еще одного тори. Разве до сих пор Лаксфорд не радовался любым усилиям Корсико, направленным против тори?

— Но каким образом могли бы мы обнаружить эту связь? — продолжал он. — У нас есть дата рождения ребенка. Отсчитываем назад девять месяцев и начинаем разнюхивать, чем занималась Ив Боуин в это время. Я даже уже кое-что предпринял, — он перелистнул две странички своего блокнота, пробежал их глазами и сказал: — Ага, вот, «Дейли телеграф». Она была тогда политическим обозревателем «Дейли телеграф». Это наша отправная точка.

— И куда ты с нее отправляешься?

— Пока не знаю. Но я собираюсь поделиться с вами своими догадками.

— Пожалуйста, сделай одолжение.

— Она, надо полагать, спала в то время с кем-то из главных фигур консерваторов — чтобы легче было пролезть в список кандидатов от какого-нибудь округа. Ну, скажем, с министром финансов, внутренних дел, иностранных дел — с кем-то такого ранга. Платой за что было ее место в парламенте. Поэтому все, что от нас требуется, это узнать, с кем она там спала. И когда мы это выясним, дальше останется только окопаться у его крыльца и ждать, когда он сможет с нами побеседовать. Вот тогда мы и обнаружим связь, которую ищем, между этим, — он помахал свидетельством о рождении, — и смертью ребенка.

— Шарлотты, — сказал Лаксфорд.

— Что?

— Имя того ребенка. Ее звали Шарлотта.

— А, нуда, правильно — Шарлотта, — Корсико что-то нацарапал в своем блокноте.

Лаксфорд положил руки ладонями вниз на макет первой страницы, поправил его так, чтобы он лежал параллельно краю стола. В наступившей тишине стал вдруг сильнее слышен шум, долетавший из отдела: телефонные звонки, смех, чей-то вопль: «Ой, умираю! Черт, кто-нибудь, спасите — подкиньте сигаретку!»

«Именно умираю», — подумал Родни. Он представил, чем все это кончится, так же ясно, как следующий батончик «Кит-Кэт», который намеревался съесть, как только завершится совещание. Единственное, чего он пока не знал, как именно Лаксфорд собирается это провернуть. И редактор не замедлил прояснить этот вопрос.

— Я ожидал от тебя много большего, — сказал он Корсико.

Корсико перестал писать, но остался с ручкой, зажатой в руке.

— Что? — переспросил он.

— Лучшей репортерской работы.

— Почему? В чем…

— Лучшей работы, чем эти дерьмовые басни, которые ты мне здесь наплел, Митчел.

— Секунду, Дэн, — вмешался Родни.

— Нет, — остановил его Лаксфорд, — подожди. Вы оба подождите. Речь идет не о любом человеке с улицы, не о какой-нибудь законопослушной Люси, которая безропотно выполняет все, что ей скажут. Речь идет о члене парламента. И, опять же, не о любом члене парламента, а о заместителе министра. Ты на самом деле ждешь, что я поверю, чтобы заместитель министра внутренних дел позвонила в местный полицейский участок и сообщила о пропаже дочери? В то время как ей ничего не стоит лично встретиться с министром внутренних дел и попросить его заняться этим делом. И при этом потребовать соблюдения секретности в такой степени, в какой ей этого захочется. В этом проклятом правительстве, которое сделало секретность своим девизом. Она могла устроить так, чтобы этот случай рассматривался как дело первостепенной важности в Скотланд-Ярде и ни один полицейский участок в стране не узнал бы об этом; так какого черта ты думаешь, что какие-то участки в Мерилбоуне должны иметь сведения об этом среди своих записей? Неужели ты всерьез рассчитывал, что я напечатаю на первой странице статью, на основе которой мы раскрутим кампанию против Боуин, только потому, что она не позвонила местным бобби? — Он резко отодвинул стул назад и встал. — Что это за журналистская работа? Уходи, Корсико, и не возвращайся, пока не напишешь такую статью, которую можно печатать.

— А как насчет этого? — Корсико потянулся к копии свидетельства о рождении.

— Никак насчет этого. Это всего лишь свидетельство о рождении, в котором отсутствует имя отца. Таких, возможно, существует двести тысяч, и ни одно из них не является новостью. Вот когда ты добудешь запись выступлений министра внутренних дел или комиссара полиции, где они заявляют, что ничего не знали о похищении ребенка вплоть до его смерти — тогда у нас появится причина задерживать передачу номера в печать. А пока что, хватит отнимать у меня попусту время.

Корсико что-то начал говорить. Останавливая его, Родни поднял руку. Он с трудом мог поверить в то, что только что сделал Лаксфорд — использовать такой предлог, чтобы зарезать весь материал! Действительно ли ему этого хотелось? В этом следует убедиться.

— Ладно, Митчел, — сказал Родни, — давай вернемся к честной игре. Мы все проверяем и перепроверяем. Достаем еще три подтверждения. — И быстро, прежде чем Корсико успел что-либо возразить, спросил: — Так что у нас пойдет на первой странице, Дэн?

— Пустим статью о Боуин, так как есть. Без всяких изменений. И ни слова об отсутствии мифических полицейских отчетов.

— Черт! — выдохнул Корсико. — Мой материал верняк, я это знаю.

— Твой материал — навоз, — отрубил Лаксфорд.

— Это просто…

— Мы поработаем над ним, Дэн, — Родни подхватил Корсико под мышки и быстренько вытолкнул из кабинета, закрыв за собой дверь.

— Какого дьявола? — возмутился Корсико. — Мой материал — сенсация. Вы это знаете. Я знаю. К чему эта идиотская возня? Родни, послушай, если мы его не напечатаем, это сделает кто-то другой. Мне просто нужно взять этот материал и отнести его в «Глоуб». И продать им. Это же горячая новость, сенсация! И ни у кого этого нет, кроме нас. Проклятье, чтоб они все… Мне нужно было…

— Продолжай над этим работать, — спокойно сказал Родни, бросив любопытный взгляд на закрытую дверь кабинета Лаксфорда.

— Что? Я должен пытаться взять интервью у комиссара полиции, заставить его побеседовать со мной об одном из членов парламента? Чушь собачья.

— Нет. Забудь об этом. Продолжай расследование.

— Расследование?

— Ты считаешь, существует связь, не так ли? Ребенок, свидетельство о рождении и так далее?

Корсико выпрямился, расправил плечи. Если бы он имел привычку носить галстук, то сейчас, вероятно, поправил бы его узел.

— Стал бы я за этим гоняться, если бы ее не было.

— Тогда найди эту связь. И принеси мне.

— И что тогда? Лаксфорд…

— Пошли его к черту. Разнюхай историю. Остальное я беру на себя.

Корсико стрельнул взглядом в сторону редакторского кабинета.

— Она чертовски запутанная, эта история, — впервые в его голосе зазвучало некоторое смущение.

Родни схватил его за плечо и легонько подтолкнул.

— Верно, — поддакнул он. — Добудь этот материал. Напиши статью. И принеси мне.

— И тогда?

— Я найду, что с ней делать, Митч.

* * *

Дэнис Лаксфорд нажал на кнопку включения монитора своего компьютерного терминала и рухнул в кресло. На экране засветились цифры, но Лаксфорд не смотрел на них. Он включил монитор, просто чтобы было чем оправдать свою бездеятельность. Теперь он мог повернуться к экрану, изображая, что жадно вчитывается в бессмысленные комбинации букв, в случае, если кто-то вдруг войдет в кабинет, ожидая застать редактора «Сорс» за разработкой истории, которая в данный момент занимает каждого репортера в Лондоне. Митч Корсико был лишь одним из многих, усердно перелопачивающих жизнь Ив Боуин.

Лаксфорд понимал, насколько маловероятно, что Митч Корсико и Родни Аронсон поверили в разыгранную им сцену редакторского произвола. Возглавляя в течение многих лет «Глоуб» и «Сорс», он еще ни разу не снимал с печати статью, обещавшую столь же грандиозный скандальный успех, как этот рассказ о том, как член парламента Боуин не обратилась в местный полицейский участок по поводу похищения ее дочери. К тому же это был рассказ о тори. Он должен был бы восторгаться множеством великолепных возможностей, которые предоставляет ему эта история. Он должен был бы гореть неистовым желанием преобразовать открытие о том, что Ивелин не позвонила в полицию, в умное и нравоучительное обвинение в адрес партии тори в целом. Вот они, полюбуйтесь, превозносят до небес свою приверженность основополагающим британским ценностям, одна из которых, надо полагать, британская семья. И когда семье угрожают таким гнуснейшим образом — похищением ребенка — известный член правительства тори, как сообщают наши источники, не потрудился хотя бы подключить к поискам ребенка сотрудников собственного ведомства. Вот возможность раздуть скудные сведения в историю, которая еще раз изобразила бы тори как пустых болтунов, кем они в действительности и являются. И он не только не ухватился за эту возможность, он сделал все от него зависящее, чтобы уничтожить ее.

Лаксфорд понимал, что в лучшем случае он лишь выиграл немного времени. То, что Корсико так быстро раздобыл свидетельство о рождении, то, что у него был вполне логичный план раскопать прошлое Ивелин, подсказало Лаксфорду, как безосновательно было ожидать, что тайна рождения Шарлотты останется тайной и сейчас, когда она мертва. Митч Корсико обладает такой инициативностью, которую он, Лаксфорд, при других обстоятельствах только бурно приветствовал бы. Способность этого парня чутьем находить тропинку к правде приводила в изумление, а его неподражаемое умение обхаживать людей с тем, чтобы они сами сказали ему эту правду, было достойно восхищения. Лаксфорд мог помешать его расследованию, ставя определенные ограничения, высказывая лицемерные предположения о роли министра внутренних дел и Нового Скотланд-Ярда или приказывая парню перепроверять все подряд. Но он не мог совсем остановить ход расследования иначе, как выгнав его с работы. Что только подтолкнет его к тому, чтобы вместе со своим блокнотом и тонким нюхом на скандальные новости переметнуться к конкуренту — скорее всего, в «Глоуб». А уж у «Глоуб» не будет таких причин, как у Лаксфорда, чтобы срывать публикацию истории, обнажающей правду.

Шарлотта… Господи, подумал Лаксфорд, он даже никогда не видел ее. Видел лишь рекламную фотографию, распространявшуюся во время избирательной кампании Ивелин: кандидат в члены парламента позировала перед объективом в домашней обстановке в окружении улыбающихся любящих членов семьи. Это все, что он мог вспомнить. Даже и тогда, просматривая фотографии, он лишь бросил на этот снимок презрительный взгляд, каким одаривал всех кандидатов, позирующих перед всеобщими выборами. На самом деле он тогда даже не посмотрел на девочку. Не потрудился вглядеться в ее черты. Это была его дочь, но единственное, что он о ней знал, это имя. А теперь еще и то, что она умерла.

Тогда ночью, в воскресенье, он позвонил в Мерилбоун. Услышав в трубке голос Ив, коротко сказал:

— Сообщение в телевизионных новостях, Ивелин. Найдено тело.

— О, Боже! Ты просто чудовище. Ты готов на что угодно, лишь бы сломить меня, — ответила она.

— Нет! Послушай, это в Уилтшире — ребенок, девочка. Мертвая. Они не знают, кто она. Просили сообщить информацию. Ивелин! Ивелин.

Она бросила трубку. С тех пор он больше с ней не разговаривал.

Одна его часть говорила ему, что она заслуживает наказания. Заслуживает публичного осуждения. Заслуживает, чтобы каждый этап жизни Шарлотты, ее исчезновение и ее смерть были выставлены перед ее соотечественниками на обозрение и обсуждение. И, как следствие, она заслуживает, чтобы ее сбросили с ее облеченной властью должности. Но другая его половина не могла радоваться ее падению. Потому что ему хотелось верить, что, какими бы тяжкими не были ее грехи, она сполна за них заплатила смертью ребенка.

Тогда, в Блэкпуле, он любил ее не больше, чем она его. Их общение ограничивалось лишь слиянием тел, при этом желание обострялось полярной противоположностью их взглядов. У них не было ничего общего, кроме способности оспаривать противоположные точки зрения и желания выйти победителем из любого затеянного ими спора. Она была уверена в себе и сообразительна, и он, владевший словом как искусный фехтовальщик, ничуть не испугал ее. Их диспуты обычно заканчивались вничью, но он привык одерживать победы над своими противниками и, не преуспев в этом с помощью слов, решил прибегнуть к другому средству. Он был тогда достаточно молод и глуп и полагал, что подчинение женщины в кровати является декларацией мужского превосходства. Когда дело было сделано, он, преисполненный самодовольства, ожидал от нее сияющих глаз и томной улыбки, а впоследствии, как и подобает женщине, она должна была тихонько отползти в ближайшую щелку и впредь позволять ему безоговорочно и безраздельно царить среди своих коллег.

То, что после соблазнения она и не подумала отползать ни в какую щелку, то, что она продолжала вести себя так, будто между ними ничего не произошло; то, что ее ум стал острее, чем когда-либо, сначала привело его в ярость, а потом заставило еще больше хотеть ее. По крайней мере, в постели, думал он, между ними не будет равенства. По крайней мере, в постели все победы будут его. Мужчины должны повелевать, считал он, а женщины — подчиняться.

Но только не Ивелин. Чтобы он ни делал и чтобы она ни испытывала (а в этом он готов был поклясться) это никогда не лишало ее самообладания. Половой акт был для нее просто еще одним полем сражения, но оружием были не слова, а наслаждение.

Хуже всего, однако, было то, что она с самого начала прекрасно понимала, чего он добивается. И когда она пришла к нему в последний раз, в то последнее торопливое утро, когда им обоим нужно было успеть на поезд, она приподняла его голову, приблизила его лицо к своему и проговорила:

— Я не побеждена, Дэнис. Ни в чем. Даже в этом.

Ему было стыдно узнать, что результатом этих их совокуплений без любви стало зарождение новой невинной жизни. Настолько безразличны были ему тогда последствия его действий, что он даже не подумал о каких-то мерах предосторожности и не побеспокоился о том, принимает ли она какие-то меры. Ему никогда не приходило в голову подумать о том, чем они занимались, как об акте зарождения новой жизни. Он рассматривал это только как вопрос самоутверждения, как необходимый шаг, чтобы доказать ей — а прежде всего себе самому — собственное превосходство.

Он не любил ее. И не любил ребенка. Никто из них не был ему нужен. И если сначала он и испытывал какие-то уколы совести, то они быстро прошли после того, как он решил «позаботиться о финансовой стороне дела». В определенном смысле это означало, что его никогда лично не затронут ни она, ни ребенок. Поэтому сейчас, казалось бы, он не должен чувствовать ничего, кроме горечи и потрясения оттого, что ее не знающее сомнений упрямство стоило человеческой жизни.

Но правда состояла в том, что его переживания выходили далеко за рамки горечи и потрясения. Он был внутренне скован чувством вины, гнева, боли и раскаяния. Потому что твердо знал, что, будучи ответственным за жизнь ребенка, которого он никогда не пытался увидеть, он также несет ответственность и за смерть этого ребенка. И ничто теперь не сможет этого изменить. Никогда.

Подавленный случившимся, он пододвинул к себе клавиатуру компьютера, нажатием клавиши отыскал статью, которая могла бы спасти жизнь Шарлотты, прочел первую строчку: «Когда мне было тридцать шесть лет, от меня забеременела одна женщина». В тишине кабинета, изредка прерываемой лишь звуками, доносившимися из отделов газеты, в которую его наняли, чтобы вернуть ее почти из небытия, он произнес вслух последнюю строчку этой печальной истории: «Когда мне было сорок семь, я убил этого ребенка».

Глава 16

Добравшись до Девоншир-плейс-Мьюз, Линли заметил, что Хиллер, выполняя требование министра внутренних дел провести операцию быстро и эффективно, уже предпринял некоторые шаги. У въезда в переулок были установлены заграждения. Рядом с ними дежурил полицейский констебль, в то время как еще один констебль стоял на часах у входа в дом Ив Боуин. Перед заграждением выросла, выпирая на Мерилбоун-Хай-стрит, толпа представителей средств массовой информации. Это были команды телевизионщиков нескольких компаний, суетившиеся в сумерках с установкой подсветки для съемки своих телерепортажей, газетчики, выкрикивавшие вопросы к ближайшему от них констеблю, и фоторепортеры, караулившие возможность сфотографировать кого-нибудь, имеющего отношение к сенсационному делу.

Как только Линли остановил свой «бентли», чтобы предъявить удостоверение дежурному у заграждения, репортеры окружили машину. Наперебой посыпались вопросы. Признана ли версия убийства? Если да, то есть ли уже подозреваемые? Верны ли слухи о том, что дочь Боуин имела привычку убегать из дома всякий раз, когда была чем-то недовольна? Будет ли Скотланд-Ярд сотрудничать с местной полицией? Правда ли, что важные улики будут вывезены из дома Боуин сегодня вечером? Не скажет ли инспектор Линли несколько слов о возможной связи данного дела с такими проблемами, как жестокое обращение с детьми, торговля белыми рабами, поклонение сатанинским культам, порнография и ритуальные жертвоприношения. Имеются ли у полиции подозрения о причастности к делу ИРА? Подвергался ли ребенок хулиганским нападениям до этого случая?

— Никаких комментариев, — отрезал Линли. — Констебль, пожалуйста, очистите проход.

Сев в «бентли», он въехал в переулок Девоншир-плейс-Мьюз.

Выйдя из машины, Линли услышал приближающиеся к нему шаги. Из дальнего конца переулка к нему шел констебль уголовной полиции Уинстон Нката.

— Ну и? — спросил Линли у своего помощника.

— Пока счет не открыт, — Нката обвел взглядом улицу. — Во всех домах, кроме двух, жильцы на месте, но никто ничего не видел. Все они знали девочку. Похоже, она была такой говорливой пичужкой, рада была поболтать с каждым, кто готов слушать. Но никто не видел ее в прошлую среду, — Нката сунул маленькую записную книжку в кожаном переплете во внутренний карман куртки. Вслед за ней отправил туда же механический карандаш, предварительно аккуратно убрав грифель. — Я тут довольно долго беседовал с одним стариком — пенсионер, по болезни давно не встает с кровати. Это на втором этаже в доме двадцать один. Так он говорит, на прошлой неделе не было ничего из ряда вон… Все, как обычно — приходят, уходят. Почтальон, молочник, жители домов и так далее. И, по его словам, все уходы и приходы в доме Боуин случаются всегда в одно и то же время, точно, как по часам, так что если бы происходило что-то особенное, он бы заметил.

— Никто не упоминал о появлении в квартале бездомных бродяг? — Линли рассказал Нкате о том, что узнал от Сент-Джеймса.

Нката покачал головой.

— Нет, об этом никто и не заикался. Этот старый хрыч, о котором я говорил, уж он бы запомнил. Он все в округе знает, от и до. Доложил мне даже, кто не прочь поразвлечься с молодыми красавчиками, когда мужа нет дома. Что, как он утверждает, бывает по три-четыре раза в неделю.

— Ты, я смотрю, это хорошо запомнил?

Усмехнувшись, Нката протестующе поднял руку.

— Последнее время я чист, как свежевымытая тарелка. И уже полгода. К любимому сыночку моей мамочки никто не пристанет, если он сам этого не захочет. Можете не сомневаться.

— Приятно слышать такую новость. Кто-нибудь входил, выходил? — кивнул Линли в сторону дома Ив Боуин.

— Министр внутренних дел — пробыл почти час. Еще какой-то высокий, тощий тип, порядком обросший. Пробыл в доме минут пятнадцать, возможно, чуть больше. Принес с собой пачку книг и брошюр. Вышел вместе с толстухой — весьма на возрасте — с матерчатой хозяйственной сумкой. Провел ее к машине и только их и видели. По внешнему виду, я бы сказал — экономка. Рыдала в рукав своего свитера. А может, прятала лицо от фотографов.

— Все?

— Да, все. Разве что кто-нибудь спустился на парашюте в садик за домом. Что, по правде говоря, не исключаю. И как это они так быстро сюда прискакали? — удивился Нката оперативности репортеров.

— Меркурий помог или высадились с «Энтерпрайза» — выбирай, что хочешь.

— Вот если бы мне так везло. Я застрял в пробке напротив Букингемского дворца. Почему бы им не перенести его в какую-нибудь другую часть города? Торчит себе прямо посреди дороги, только движению мешает.

— Некоторые члены парламента, — заметил Линли, — сочли бы это вполне подходящей метафорой. Но, смею утверждать, только не миссис Боуин. Давай-ка, Уинстон, побеседуем с ней.

Прежде чем впустить их, констебль, стоявший у дверей, проверил удостоверение Линли. Внутри дома у лестницы сидела на плетеном стуле еще женщина-полицейский. Она разгадывала с энциклопедическим словарем кроссворд из «Таймс» и при виде Линли и Нката вскочила. Она провела их в гостиную, за которой находилась столовая. На столе был накрыт ужин: бараньи отбивные с подливкой, горошек, картошка и мятное желе. Рядом стоял и два прибора и откупоренная бутылка вина. Но ни к еде, ни к вину никто не притрагивался.

Обеденный стол располагался перед застекленной до пола дверью, ведущей в задний сад. Он был оформлен в виде внутреннего дворика, вымощенного коричневатым камнем с широким бордюром из ухоженных клумб и маленьким журчащим фонтанчиком посередине. В саду, за зеленым металлическим столиком, стоявшим слева от застекленной двери, сидела в густеющих сумерках Ив Боуин. Перед ней лежал открытый блокнот в переплете с тремя кольцами, а немного в стороне стоял наполненный до половины стакан с красным вином. Еще пять блокнотов лежали стопкой на стуле рядом с ней.

— Миссис Боуин, Новый Скотланд-Ярд, — произнесла констебль, и на этом ее представление закончилось. Когда Ив Боуин подняла голову, констебль попятилась назад и вернулась обратно в дом.

— Я уже говорил с мистером Сент-Джеймсом, — сказал Линли после того, как назвал себя и представил ей своего помощника. — Нам необходимо поговорить с вами откровенно. Возможно, вам это будет тяжело, но другого варианта не существует.

— Так, значит, он все рассказал вам, — Ив Боуин не посмотрела ни на Линли, ни на Нкату, уже успевшего достать из кармана свою записную книжку в кожаном переплете и привести в боевую готовность карандаш. Однако она по-прежнему не отрывала глаз от лежащей перед ней страницы блокнота. Быстро темнело, и читать было уже невозможно, поэтому она не пыталась показать, что занята чтением, а просто водила пальцем по кромке листа, ожидая, что скажет Линли.

— Да, рассказал, — подтвердил Линли.

— И в какой степени вы уже успели поделиться этими сведениями с прессой?

— Если вас беспокоит именно это, могу сказать, что не в моих привычках делать сообщения для прессы.

— Даже в том случае, если они гарантируют вам анонимность?

— Миссис Боуин, я не заинтересован в том, чтобы передавать ваши секреты прессе. При любых условиях. По правде говоря, меня вообще не интересуют ваши секреты.

— И даже за деньги, инспектор?

— Именно так.

— И даже, если они предложат вам больше, чем вы зарабатываете как полицейский? Не станет ли приличного размера взятка — скажем, три-четыре месячных оклада — тем условием, при котором вы вдруг обнаружите в себе жадный интерес к моим секретам?

Линли скорее почувствовал, чем увидел, что Нката смотрит на него. Он знал, каких слов ждет от него констебль: слов, выражающих возмущение инспектора уголовной полиции Линли оскорбительными предположениями о его непорядочности, не говоря уж о негодовании лорда Эшертона по поводу более серьезного оскорбления, нанесенного его банковскому счету. Однако он сказал:

— Меня интересует то, что произошло с вашей дочерью. Если ваше прошлое имеет к этому отношение, в конце концов оно станет известно широкой публике. И вы должны быть к этому готовы. Но, осмелюсь предположить, это будет меньшим потрясением, чем то, что уже произошло. Могли бы мы поговорить об этом?

Она удостоила его оценивающим взглядом, из которого он не узнал ничего о ней самой — ни намека на эмоции в спокойных глазах за стеклами очков. Но, очевидно, она пришла к какому-то решению, потому что чуть заметно дернула подбородком вниз, что должно было восприниматься как кивок, и произнесла:

— Я позвонила в полицию Уилтшира. И вчера ночью мы сразу же выехали для опознания.

— Вы сказали «мы»?

— Мой муж и я.

— Где сейчас находится мистер Стоун?

Ее веки опустились. Она потянулась рукой к стакану, но пить не стала.

— Алекс наверху. Принял снотворное и заснул. Когда вчера он увидел Шарлотту… Я, честно говоря, думаю, что всю дорогу до Уилтшира он надеялся, что это не она. И, вероятно, сумел убедить себя в этом. Поэтому, когда, в конце концов, увидел ее, реакция была ужасной, — не отрывая стакан от стола, она подвинула его ближе к себе так, что он проехался по его стеклянной поверхности. — Я полагаю, мы привыкли слишком многого ждать от мужчин и слишком мало — от женщин.

— Никто из нас не знает, как он будет реагировать на смерть близкого, пока этого не случится, — сказал Линли.

— Вероятно, вы правы. Полицейские в Уилтшире считают, что она утонула. Но больше они нам ничего не сказали. Ни где, никогда, ни как. Особенно — последнее, что я нахожу довольно странным.

— Они должны дождаться результатов вскрытия, — пояснил Линли.

— Сначала сюда позвонил Дэнис. Заявил, что узнал об этом из теленовостей.

— Лаксфорд?

— Да, Дэнис Лаксфорд.

— Мистер Сент-Джеймс сказал мне, что вы подозревали Лаксфорда в причастности к этому делу.

— Подозреваю, — поправила Ив Боуин. Она отняла руку от стакана и начала складывать бумаги на столе движениями сомнамбулы. Линли подумал, не напилась ли она тоже снотворного, так медленно она справлялась со своей задачей. — Как я понимаю, инспектор, на данный момент вы не располагаете доказательствами, что Шарлотта была убита, верно?

Линли не хотелось излагать свои подозрения, основанные только на фотографии.

— Определенно сказать что-либо о причинах смерти можно будет только после вскрытия.

— Да. Конечно, официальное мнение полиции — я понимаю. Но я видела тело. Я… — кончики ее пальцев, прижатые к столу, побелели. Через мгновение она продолжила, но за эти несколько секунд они явственно услышали приглушенный гул голосов репортеров, толпившихся неподалеку, на Мерилбоун-Хай-стрит. — Я видела все тело, а не только лицо. На нем не было никаких следов. Нигде. Никаких существенных следов. Она не была связана. Не была утоплена с помощью какого-то груза. Она не отбивалась от кого-то, кто бы удерживал ее под водой. О чем это говорит вам, инспектор? Мне это говорит о несчастном случае.

Линли не стал открыто возражать ей. Ему было интереснее узнать, куда она клонит с этим своим заключением, чем оспаривать ее ошибочное утверждение о возможности несчастного случая.

Она сказала:

— Я думаю, его план провалился. Он намеревался удерживать ее, пока я не сдамся и не соглашусь на его требование публичного признания. И тогда он бы отпустил ее невредимой.

— Мистер Лаксфорд?

— Он бы не стал убивать ее или приказывать кому-то убить. Она нужна ему живой, чтобы заставить меня действовать по его указке. Но по какой-то причине все получилось не так. И она погибла. Она не понимала, что происходит. Может быть, была напугана. Может быть, ей удалось убежать. Это было бы очень на нее похоже — убежать. Может быть, она бежала. Было темно. Это происходило за городом. Местность ей незнакомая. Она даже не знала, что там канал, потому что никогда прежде не бывала в Уилтшире.

— Она умела плавать?

— Да. Но если она бежала… Если бежала, упала, ударилась головой… Надеюсь, вы понимаете, что могло с ней произойти.

— Мы не исключаем никакой возможности, миссис Боуин.

— Значит, вы рассматриваете возможность участия Дэниса?

— Как и любую другую.

Она перевела взгляд на свои бумаги, как бы впервые заметив, что аккуратно складывает их.

— Других возможностей нет.

— Мы не можем сделать такой вывод без всестороннего изучения всей информации, — он пододвинул к себе один из стульев, стоявших вокруг столика, кивком пригласил Нкату сделать то же самое. — Я вижу, вы взяли работу домой, — сказал он. — Полагаю, ваши служебные обязанности весьма обширны.

— Нет, вы полагаете другое — что я бессердечна. Было бы вполне логично прийти к такому выводу, не так ли? Вы должны наблюдать за тем, как я себя веду. Это входит в ваши служебные обязанности. И, вероятно, вы задаете себе вопрос, что же я за мать. Вы ищете кого-то, похитившего мою дочь, и на основании всего того, что вам известно, вы можете предположить, что все это устроила я сама. Иначе как бы я смогла сидеть сейчас, перебирая бумажки, будто ничего не произошло? Я не похожа на человека, демонстрирующего бурю чувств, готового от отчаяния рвать на себе волосы, не так ли?

Линли подался вперед и положил руки рядом с ней на стопку бумаг.

— Поймите меня правильно. Не каждое мое замечание следует воспринимать как приговор, миссис Боуин.

— В моем окружении это так.

— Вот об этом, о вашем окружении, мы и должны поговорить.

Лежавшие поверх стопки бумаг ее руки начали судорожно сжиматься, как будто она хотела скомкать документы. Казалось, ей стоило немалых усилий заставить себя расслабиться.

— Я не плакала. Она — моя дочь. Но я не плакала. Он смотрит на меня, ждет моих слез. Потому что тогда он сможет меня утешать. А без этого он в полной растерянности. Он утратил точку опоры. Ему не за что уцепиться. Из-за того, что я не плачу.

— Вы все еще находитесь в шоке.

— Нет. И это хуже всего — не быть в шоке, когда все этого ждут — врачи, члены семьи, коллеги. Все они ждут, чтобы я продемонстрировала приемлемую и достаточно очевидную реакцию — признаки материнского горя, чтобы они знали, как действовать дальше.

Линли понимал, что не имеет смысла описывать ей бесконечное разнообразие человеческих реакций на внезапную смерть, которое ему довелось видеть за многие годы. Действительно, он ожидал встретить не такую реакцию матери на гибель десятилетней дочери, но он знал, что это отсутствие эмоций не делает ее реакцию менее естественной. Он также видел, что Нката отметил это для протокола, так как он начал писать, едва только Ив Боуин заговорила.

— Мы займемся проверкой мистера Лаксфорда, поручим это специальному человеку. Но я бы не хотел выделять его среди других возможных подозреваемых. Если похищение вашей дочери было первым шагом к тому, чтобы убрать вас с политической арены…

— Мы должны рассмотреть, кто еще, кроме Дэниса, в этом заинтересован, — закончила она за него. — Верно?

— Да, мы должны это рассмотреть. А так же мотивы, приведшие кого-то к решению отстранить вас от власти. Зависть, алчность, политические амбиции, месть. Возможно, вы сильно мешали кому-то из оппозиции?

Ее губы тронула мимолетная ироническая усмешка.

— В парламенте врагов нужно искать не среди оппозиции, сидящей напротив, инспектор. Враги сидят сзади, среди своих же товарищей по партии.

— Удобнее нанести удар в спину, — заметил Нката.

— Именно так.

— Ваше продвижение к вершинам власти было относительно быстрым, не так ли? — спросил Линли.

— Шесть лет.

— Со времени вашего первого избрания? — Она кивнула, ион продолжил: — Нельзя сказать, что вы долго пребывали в стажерах. Многие другие сидят на задних скамьях десятилетиями, не так ли? Те, кто, возможно, намеревался пробиться в правительство раньше вас?

— Я не первая, кто, будучи молодым членом парламента, одним прыжком обогнал своих коллег с большим парламентским стажем. Это вопрос способностей, а также амбиции.

— Согласен. Но кто-то с не меньшими амбициями и считающий себя не менее способным, возможно, почувствовал горечь во рту, когда вы, словно играя в чехарду, одним прыжком перемахнули через его спину на свое место в правительстве. И горечь могла перерасти в непреодолимое желание сбросить вас с этого места, используя известную ему информацию о личности отца Шарлотты. И, если дело обстоит именно так, мы должны искать кого-то, кто тоже был в Блэкпуле на той конференции.

Откинув назад голову, Ив Боуин пристально посмотрела на него и с некоторым удивлением сказала:

— Значит, мистер Сент-Джеймс рассказал вам все, так?

— Я говорил вам, что беседовал с ним.

— Все же я почему-то думала, что он мог опустить некоторые наиболее щекотливые подробности.

— Я не мог бы рассчитывать на успех расследования, не располагая сведениями о том, что в Блэкпуле вы и мистер Лаксфорд были любовниками.

Она протестующе подняла палец.

— Сексуальными партнерами, инспектор. Уж кем-кем, а любовниками мы с Дэнисом Лаксфордом не были никогда.

— Называйте это как хотите, но кому-то известно, что происходило тогда между вами. Этот некто выполнил простое арифметическое действие…

— Или выполнила, — заметил Нката.

— Или выполнила, — согласился Линли. — Кем бы ни был этот человек, ему известно, что результатом ваших отношений стала Шарлотта. Следовательно, он был тогда, много лет назад, в Блэкпуле. Ему, видимо, есть что с вами делить. И, очень вероятно, он хочет занять ваше место.

Она углубилась в свои мысли, оценивая его догадки о возможном похитителе.

— Первый, кто хотел бы занять мое место, это Джоел. В конечном счете, через него проходит большинство моих дел. Но я не могу допустить и мысли, что он…

— Джоел? — переспросил Нката, держа наготове карандаш. — Фамилию, пожалуйста, миссис Боуин.

— Вудворт. Но он для этого слишком молод. Ему сейчас всего двадцать девять. Он не мог быть на той конференции в Блэкпуле. Если, конечно, там не был его отец. Тогда он мог поехать с отцом.

— Кто он?

— Джулиан. Полковник Вудворт. Он председатель ассоциации избирателей моего округа. Уже десятки лет он является партийным активистом. Не знаю точно, был ли он тогда в Блэкпуле, но такая возможность существует. Так же, как и по отношению к Джоелу, — она подняла свой стакан, но вновь пить не стала, а просто держала его перед собой обеими руками и как бы обращалась к нему. — Джоел — мой помощник. Он лучше, чем кто-либо, знает распорядок моей работы. Он также знаком с Алексом и Шарлоттой. Это входит в его обязанности. Но чтобы совершить такое… Как бы он мог это сделать? Он находился в Лондоне. Присутствовал на работе. Все это время.

— И в выходные дни? — спросил Линли.

— Что вы имеете в виду?

— Тело было найдено в Уилтшире, но это еще не означает, что там ее и держали со среды. Она могла находиться где угодно, даже здесь, в Лондоне. Ее могли привезти в Уилтшир в какой-то момент в выходные дни.

— Вы хотите сказать, уже после того, как она умерла? — спросила Ив Боуин.

— Не обязательно. Если ее прятали где-то в городе, но по каким-либо обстоятельствам дело приняло опасный оборот, ее могли перевезти.

— Тогда тот, кто это сделал, должен был знать Уилтшир. Если ее прятали там, прежде чем… прежде чем это случилось.

— Да. Прибавьте еще и это к нашему нерешенному уравнению. Некто, связанный с блэкпульским периодом. Некто, кому внушает зависть ваше теперешнее положение. Некто, имеющий свои корыстные цели. И, наконец, некто, знающий Уилтшир. Джоел знаком с Уилтширом? Или его отец?

Она смотрела на свои бумаги, потом вдруг устремила взгляд в пространство. Как бы разговаривая сама с собой, она произнесла:

— Джоел как-то упоминал… В четверг вечером… он сказал…

— Этот тип, Вудворт связан с Уилтширом? — переспросил Нката, прежде чем сделать очередную запись.

— Нет, это не Джоел, — она внимательно пересмотрела вынутые из блокнота листы и сунула их обратно на прежнее место. Потянулась за следующим из лежащей на стуле стопки. — Речь шла о тюрьме. Он не хочет, чтобы ее строили. Он несколько раз просил меня встретиться с ним по этому вопросу, но я отложила встречу, потому что… Блэкпул. Конечно же, он был в Блэкпуле.

— Кто? — спросил Линли.

— Элистер Харви. Он был тогда в Блэкпуле. Я брала у него интервью для «Телеграф». Я попросила у него интервью. В то время он был недавно избран в парламент, высказывался прямо и резко. Очень четко выражал свои мысли. Умен, красив. Любимчик партии. Ходили слухи, что вскоре его назначат парламентским заместителем министра иностранных дел, и даже прочили ему лет через пятнадцать пост премьер-министра. Поэтому мне хотелось написать о нем политический очерк. Он согласился, и мы договорились о встрече. У него в номере. Я сначала не придала этому значения. Пока он не начал действовать.

«Вы должны познакомиться со мной, — сказал он, — но долг платежом красен, не так ли, так что мне бы хотелось познакомиться с вами. Узнать вас по-настоящему».

— Наверное, я тогда засмеялась ему в лицо. Не думаю, что я взяла на себя труд изображать непонимание, чтобы помочь ему сохранить лицо. Предложения такого рода всегда вызывали во мне возмущение, — она отыскала то, что ей было нужно во втором блокноте, взятом из стопки. — Да, что касается тюрьмы. Вопрос об этом рассматривается вот уже два года. Это будет дорогостоящее сооружение, по последнему слову техники, рассчитанное на три тысячи заключенных. И, если ему не удастся повлиять на решение, она будет строиться в округе Элистера Харви.

— Который расположен? — спросил Линли.

— В Уилтшире.

* * *

Нката, согнувшись в три погибели, втиснул свое долговязое тело в «бентли», при этом одна его нога все еще оставалась снаружи. Удерживая записную книжку на колене, он продолжал писать.

— Напиши так, чтобы это было удобоваримо для Хиллера, — сказал ему Линли. — И чтобы утром это было у него. Да постарайся сам с ним не встречаться. Он будет следить за каждым нашим шагом, но нужно попытаться удержать его на расстоянии.

— Точно, — Нката поднял голову и взглянул на фасад дома Ив Боуин. — Что вы об этом думаете?

— Сначала Уилтшир.

— А этот тип, Харви?

— Это отправная точка. Я брошу на это дело Хейверс, пусть копнет на месте.

— А здесь?

— Мы будем копать, — Линли обдумал все, что рассказал ему Сент-Джеймс. — Начни с проверки двойных связей, Уинстон. Нам нужно знать, кто связан с Боуин и одновременно с Уилтширом. У нас уже есть Харви, но, на мой взгляд, все это звучит слишком складно, чтобы быть правдой, верно? Так что, проверь Лаксфорда и обоих Вудвортов. Займись учителем музыки Шарлотты, Чемберсом, поскольку он был последним, кто ее видел. Проверь экономку, Мэгваер. Проверь отчима, Александра Стоуна.

— Думаете, он не настолько вырубился, как в этом хотела убедить нас миссис Боуин?

— Я думаю, что все возможно.

— Включая и участие самой Боуин.

— Проверь и ее. Если министерство внутренних дел подыскивало место в Уилтшире для строительства тюрьмы, они, вероятно, посылали туда комиссию для изучения местных условий. И если она входила в состав этой комиссии, у нее могло быть некоторое представление о местности. И она вполне могла знать, где приказать кому-то держать ее дочь, если за похищением стоит она сама.

— Тут слишком много почему, шеф. Если она сама устроила похищение, что она от этого выигрывает?

— Она политик до мозга костей. И любой ответ на этот вопрос тоже лежит в сфере политики. Зато легко понять, что она теряет.

— Если бы Лаксфорд напечатал эту статью, она уже была бы политическим трупом.

— Предполагается, что ход наших рассуждений будет именно таким, верно? Все внимание направлено на то, что она теряет. И, по словам Сент-Джеймса, каждый из главных действующих лиц, за исключением учителя музыки, прежде всего подчеркивал как раз это. Возьмем это себе на заметку. Но обычно бывает полезно пройти и другой дорогой, не столь густо уставленной указателями. Так что давай копнем и в этом направлении — что член парламента Боуин выигрывала бы.

Нката закончил свои записи обязательной аккуратной точкой. Заметив нужную страницу тоненькой ленточкой-закладкой, он положил книжку и карандаш обратно в карман. Потом, выйдя из машины, еще раз внимательно посмотрел на дом младшего министра, где одинокий констебль стоял, скрестив руки на груди.

Наклонившись к открытому окну машины, он сделал еще одно последнее замечание:

— Может оказаться так, что дело дрянь, инспектор?

— Оно уже дрянь, — ответил Линли.

* * *

Поездка в Гринфорд, расположенный к западу от ее жилья в Чок-фарме, привела Барбару Хейверс на шоссе М-4 много позднее часа пик. Однако вскоре она обнаружила, что ее скрупулезный выбор времени особых результатов не дал. Произошедшее почти у самого въезда в Ридинг столкновение между «рэндж-ровером» и грузовиком, перевозившим помидоры, превратило стремительный поток машин на автостраде в степенную процессию, ползущую по ярко-красной жиже. Когда она увидела бесконечную, до самого горизонта цепочку тормозных огней, Барбара переключила передачу, нажала на кнопку радиоприемника своего «мини» и поймала станцию, которая проинформировала ее, что — черт побери! — происходит впереди. После этого она расположилась поудобнее в расчете на длительное ожидание. Перед тем, как выехать из дома, она сверилась с картой и знала, что от автострады можно отказаться и, в случае необходимости, попытать счастье на дороге А-4. Но это означало бы двигаться против основного потока, что всегда малоприятно, когда хочешь наверстать потерянное время.

— Проклятье, — выругалась она. Ей и через сто лет не выбраться из этой передряги. А желудок требует немедленного к себе внимания. Конечно, перед выездом ей следовало пошарить в холодильнике и хоть что-нибудь перехватить, но в тот момент проглоченный в спешке обед ей казался куда менее важным делом, чем возможность выехать в Гринфорд, чтобы сообщить матери великую новость. «Мне поручено вести отдельный этап расследования, мама». Разве это не говорит о повышении ее профессионального мастерства? Любое более значительное задание, чем принести для Линли пару сэндвичей с пятого этажа, было существенным событием в жизни Барбары, и ей не терпелось поделиться этим с кем-нибудь.

Сначала она попыталась сообщить новость соседям. Для этого по пути к своему собственному крошечному жилищу в глубине сада на Итон-Виллас она остановилась у старинного здания в эдвардианском стиле и заглянула в квартиру на первом этаже. Но ни Хамиды Хадиях, которая в свои восемь лет чаще других была ее подружкой по пикникам на лужайке, походам в зоопарк и лодочным прогулкам в Гринвич, ни ее отца Тамуллы Азара не было дома, чтобы выразить должный восторг по поводу ее достижений. Поэтому, сложив в сумку брюки, пуловеры, белье и зубную щетку, она отправилась в Гринфорд, чтобы рассказать об этом матери.

Она застала миссис Хейверс вместе с ее компаньонками по Хоторн-Лодж в отгороженной части комнаты, служившей столовой. Они сидели вокруг стола, и их хозяйка, Флоренс Мэджентри — она же их нянечка, их наперсница, организатор их занятий и одновременно их ласковая тюремщица — помогала им собирать объемную головоломку. Судя по картинке на коробке, Барбара поняла, что в собранном виде это должно было представлять собой викторианский особняк. Но в данный момент все это выглядело как руины после бомбежки.

— Эта работа не каждому по плечу, она требует от нас больших усилий, — объясняла миссис Фло, приглаживая и без того безупречно гладкие седые волосы, аккуратно собранные на затылке. — Мы передвигаем пальцы по всей поверхности детали, и наш мозг осуществляет связь между формой, которую мы видим, формой, которую мы воспринимаем на ощупь, и формой, которая требуется, чтобы решить головоломку. И когда мы это сделаем, у нас получится великолепное здание, не так ли, мои дорогие?

Остальные женщины, сидевшие за столом, что-то одобрительно забормотали. И даже совершенно слепая миссис Пендлбери, чей вклад в эту деятельность сводился к тому, что она раскачивалась на стуле, подпевая непременно желавшей остаться со своим парнем Тэмми Уинетт, голос которой доносился из старенькой стереомагнитолы. Миссис Пендлбери тоже держала в руках деталь головоломки, но не определяла на ощупь ее форму, а прижимала к щеке, напевая «Как трудно иногда быть женщиной…»

«Кто спорит», — подумала Барбара. Она села рядом с матерью на стул, который ей уступила миссис Фло.

Миссис Хейверс отдавалась игре с энтузиазмом. Она деловито пыталась собрать одну из стен особняка и при этом доверительно сообщала миссис Сэлкилд и миссис Пендлбери, что этот особняк, который они сейчас строят, ну совершенно такой же, как тот, в котором она останавливалась, когда гостила в Сан-Франциско прошлой осенью.

— Такой прекрасный город! — восторгалась она. — Вверх и вниз по склону ездит великолепный фуникулер, над заливом взмывают ввысь морские чайки. А мост «Золотые ворота»! Когда туман окутывает его, как белая сахарная вата… Это незабываемое зрелище.

В действительности она никогда не была там, но в ее представлении она побывала везде, и у нее хранилось с полдюжины альбомов, до отказа набитых рекламными проспектами туристических агентств, из которых она благоговейно вырезала фотографии в доказательство своих поездок.

— Мама, — окликнула ее Барбара. — Я решила к тебе заехать по дороге в Уилтшир. Я веду расследование.

— В графстве Уилтшир есть городок Солсбери, — объявила миссис Хейверс. — А в нем собор. Я там венчалась с моим Джимми, разве ты не знаешь? Я тебе не говорила? Конечно, собор не в викторианском стиле, как этот прелестный особняк… — отвернувшись от Барбары, она потянулась за другой деталью головоломки.

— Мама, — снова позвала ее Барбара. — Мне хотелось тебе рассказать. Это же первый раз — мне дали самостоятельное расследование. Инспектор Линли ведет его здесь, а мне дали вести другую часть. Мне, понимаешь? Я сама руковожу расследованием.

— Собор в Солсбери имеет изящный шпиль, — продолжала миссис Хейверс более категоричным тоном. — Его высота четыреста четыре фута. Это самый высокий шпиль в Англии. Само здание собора совершенно уникально, потому что было спроектировано как единое целое и строилось сорок лет. Но подлинной гордостью собора является…

Барбара взяла мать за руку. Миссис Хейверс замолчала, взволнованная и смущенная этим неожиданным жестом.

— Мам, ты слышала, что я тебе сказала? Мне дали вести дело. Сегодня вечером я уезжаю. И меня не будет несколько дней.

— Величайшее сокровище собора, — упрямо продолжала миссис Хейверс, — это одна из трех авторских копий Великой Хартии вольностей. Подумать только! Когда я и Джимми были там в последний раз — в этом году мы отпраздновали тридцать шестую годовщину нашей свадьбы — мы все ходили и ходили вблизи собора, а потом пили чай в прелестном маленьком кафе на Эксетер-стрит. Правда, кафе не было викторианским, в отличие от этой замечательной головоломки, которую мы сейчас составляем. Головоломка изображает особняк в Сан-Франциско. Совершенно такой же, как тот, где я останавливалась прошлой осенью. Сан-Франциско такой чудесный город. Вверх и вниз по склону ездит великолепный фуникулер. А мост «Золотые ворота», когда спускается туман… — высвободив из ладоней Барбары свою руку, она установила деталь на нужное место.

Барбара наблюдала за ней, зная, что и мать краешком глаза поглядывает на нее, пытаясь пробиться через путаницу в своей голове, чтобы выудить из нее имя или название, которое можно было бы присвоить этой полноватой и не слишком ухоженной женщине, подсевшей к ней за стол. Иногда она узнавала в Барбаре свою сестру Дорис, погибшую еще во время второй мировой войны. Бывали случаи, когда просто узнавала свою дочь. А иногда, так, как сейчас, болтала без умолку, по-видимому, полагая, что таким образом ей удастся уйти от неизбежного признания, что она и понятия не имеет о том, кто такая Барбара.

— Наверное, я недостаточно часто навещаю ее, да? — спросила Барбара миссис Фло. — Раньше она меня узнавала. Когда мы жили вместе, она всегда меня узнавала.

Миссис Фло сочувственно вздохнула.

— Разум — это загадка, Барби. Вы не должны осуждать себя за то, что изменить не в вашей власти.

— Но если бы я приезжала почаще… Ведь вас она всегда узнает, правда? И миссис Сэлкилд. И миссис Пендлбери. Потому что видит вас каждый день.

— Но у вас нет такой возможности — видеться с ней каждый день, — возразила миссис Фло. — И вы в этом не виноваты. Никто в этом не виноват. Просто такова жизнь. Когда вы выбирали для себя профессию детектива, вы же не знали, что ваша мамочка дойдет до такого состояния, верно? Вы не старались от нее избавиться, не так ли? Вы просто шли избранным путем.

Но если честно, призналась себе Барбара, то в глубине души она была рада сбросить с плеч эту тяжелую ношу. И эта радость была для нее второй причиной неотступного чувства вины. А первой причиной были длительные промежутки времени, отделявшие одно ее посещение Гринфорда от другого.

— Вы делаете все, что можете, — сказала миссис Фло.

На самом деле Барбара знала, что это не так.

Сейчас, зажатая на автостраде между автоприцепом и дизельным грузовиком, она думала о своей матери и своих несбывшихся ожиданиях. Какой реакции она ждала от матери, когда объявила ей о своей радости? «Я буду вести часть расследования». — «Это замечательно, дорогая. Неси скорей шампанское!»

Дурацкая мысль. Барбара нашарила в сумке сигареты, продолжая одним глазом следить за дорогой. Закурив, она глубоко затянулась, в одиночестве предаваясь приятным мыслям о предстоящем относительно самостоятельном расследовании. Естественно, она будет работать в контакте с местным отделением уголовной полиции, но отчитываться будет только перед Линли. И, поскольку он надежно застрянет в Лондоне, сражаясь с Хиллером, львиная доля расследования достанется ей: место преступления, оценка доказательств, результаты вскрытия, поиски места, где прятали ребенка, прочесывание местности для сбора возможных улик. И установление личности похитителя. Она была полна решимости докопаться до этого раньше Линли. Сейчас у нее для этого лучшие возможности. И если ей удастся, это станет самым удачным ходом в ее карьере. «Под-фар-тило», — сказал бы Нката. «Вот и отлично, — подумала она. — Давно пора».

Наконец она смогла свернуть с шоссе М-4 на повороте номер двенадцать, чуть западнее Ридинга, и оказалась прямо на дороге А-4, ведущей в городок Мальборо, к югу от которого расположен Уоттон-кросс, где в полицейском участке она должна была встретиться с местными сыщиками, участвующими в расследовании. Она приехала с большим опозданием, поэтому, когда, наконец, юркнула в мышиную норку автостоянки за приземистым кирпичным строением, в котором размещался полицейский участок Уоттон-кросса, то подумала, не перестали ли они уже ее ждать. Участок был темным и выглядел необитаемым — в чем нет ничего необычного для деревни после захода солнца. Единственной машиной на стоянке, кроме ее собственной, был потрепанный «эскорт» почти в таком же плачевном состоянии, как и ее «мини».

Она поставила машину рядом с «эскортом» и плечом открыла дверь. С минуту она разминала затекшие мышцы, признаваясь себе, что работа на пару с Линли все же имеет отдельные преимущества, не последним из которых является его роскошный автомобиль. Барбара подошла к зданию участка и заглянула внутрь через запыленное стекло запертой задней двери.

За дверью был коридор. Двери по обе стороны коридора были открыты, но на полу не было квадратных отсветов.

Наверняка они оставили мне записку, подумала Барбара. И внимательно обследовала бетонную ступеньку у задней двери, проверяя, не сдуло ли записку ветром. Но ничего, кроме смятой жестянки из-под «пепси» и трех использованных презервативов, не обнаружила. Безопасный секс — это прекрасно, но трудно понять, почему его сторонники не в состоянии сочетать гигиену полового акта с гигиеной окружающей среды. Перед главным входом в участок сходились три дороги, ведущие в Уоттон-кросс. Они сливались, образуя деревенскую площадь, в центре которой возвышалась мрачная статуя какого-то короля. Монарх выглядел крайне несчастным, возможно, потому что его память увековечили в таком глухом деревенском захолустье. Сжимая меч в одной руке и щит в другой, он уныло взирал на полицейский участок. Его корона и плечи были непочтительно испещрены голубиным пометом. За ним, через улицу, виднелась проливающая свет на личность короля вывеска: «Герб короля Альфреда». Этот паб, видимо, давал приличную прибыль в ночное время, если судить по ревевшей из открытых окон музыке и мельканию фигур. Барбара наметила для себя бар как следующий этап поисков ее полицейских собратьев, если и главный вход в участок результатов не даст.

Примерно так и получилось. Аккуратно написанное печатными буквами объявление на дверях гласило, что все, нуждающиеся в помощи полиции вне часов работы участка, должны обращаться по телефону в полицию Амесфорда. Все же, хотя и без всякого энтузиазма, Барбара постучала в дверь — просто на всякий случай, если вдруг ожидающая ее команда решила прилечь вздремнуть. Когда в ответ на ее стук ни в одном окне не вспыхнул свет, она поняла, что ей ничего другого не остается, как храбро окунуться в толпу и музыку «Герба короля Альфреда». Мелодия отдаленно напоминала известный шлягер «Настроение», как если бы его с большим энтузиазмом, хотя и не очень точно, исполнял духовой оркестрик семидесятилетних музыкантов с минимальным объемом легких.

Барбара терпеть не могла заходить в пабы одна. Ее всегда выводил из себя момент, когда оценивающие взгляды всех посетителей обращались к вошедшему. Но ей придется привыкать к оценкам, если она взялась вести расследование в Уилтшире. Так что для начала «Герб короля Альфреда» был ничуть не хуже, чем любое другое место.

И она решительно направилась на другую сторону улицы. Ее рука машинально потянулась к сумке за сигаретами, чтобы никотином подкрепить свое мужество. И — увы! Она похолодела — ее сумка! Мысленно проследив весь свой путь, Барбара поздравила себя как главного растяпу уилтширской команды с тем, что, торопясь вручить верительные грамоты и схватиться за работу, она оставила дверь машины открытой, сумку на сиденье, а ключи — какая любезность с ее стороны — в замке зажигания.

— Вот чертовщина, — пробормотала она.

Она торопливо зашагала обратно. Свернула за угол здания участка, проскочила на подъездную дорогу, обогнула мусорный бак и вбежала на крошечную стоянку. Вот когда она благословила свои маленькие, в бесшумных кроссовках, ноги. Потому что около ее «мини» стоял, наклонившись к открытой дверце, одетый в темное мужчина и, насколько она могла разглядеть, деловито рылся в ее сумке.

Глава 17

Барбара ринулась к нему. Он был здоровый детина, но у нее было преимущество — внезапность и злость. Издав боевой клич, достойный самого высококлассного мастера боевых искусств, она обхватила вора за туловище, выдернула из машины и с силой шваркнула об нее.

— Полиция, щенок! Попробуй только глазом моргнуть!

Потеряв равновесие, парень не только моргнул глазом, но и просто грохнулся лицом на землю. Он скорчился от боли, как будто приземлился на камень, потом, казалось, потянулся рукой к правому карману брюк. Барбара наступила ему на руку.

— Кому сказано, не двигаться!

— Мое удостоверение… в кармане, — глухо выговорил он.

— Вот как? Удостоверение? — ехидно передразнила она. — Удостоверение карманника? Мелкого вора? Грабителя машин? Или еще чего?

— Полицейского.

— Полицейского?

— Именно. Могу я встать? Или хотя бы повернуться?

«Проклятье, ну что за невезуха, — подумала она, — хорошенькое начало». Потом недоверчиво спросила:

— Тогда зачем шарил в моих вещах?

— Хотел узнать, кому принадлежит машина. Могу я встать?

— Оставайся на месте. Повернуться можешь, но оставайся на земле.

— Ладно, — он не двинулся.

— Слышал, что я сказала?

— Вы все еще стоите на моей руке.

Барбара поспешно убрала свою кроссовку с его кисти.

— И чтоб без резких движений, — предупредила она.

— Понял, — ответил он. Со стонами он перевалился на бок, потом на спину. Лежа на земле, он рассматривал ее.

— Я констебль уголовной полиции Робин Пейн, — представился он. — И что-то мне подсказывает, что вы из Скотланд-Ярда.

* * *

Он был похож на Эррола Флина в молодости, но с большей приверженностью к усам. И одет он был не в черное, как Барбаре показалось сначала, а в асфальтового цвета брюки и темно-синий джемпер с вырезом, в котором виднелась белая рубашка. Ее воротник, так же как джемпер и брюки, в данный момент были испачканы грязью — последствие падения. Из левой щеки сочилась кровь — возможно, поэтому он так скорчился, когда она отшвырнула его.

— Ничего, — сказал он, заметив, как исказилось при взгляде на него лицо Барбары. — Я бы сделал то же самое.

Через секунду они уже были в помещении участка. Констебль Пейн открыл дверь и пошел в какую-то комнатушку, напоминавшую комнату для стирки в старых домах. Там он открыл краны, и вода потекла в подобие бетонного корыта с пятнами на стенках. Зеленый кусок мыла с грязными разводами лежал на покрытой ржавчиной металлической мыльнице рядом с кранами, и, прежде чем воспользоваться им, Пейн вынул из кармана брюк перочинный нож и обскоблил его со всех сторон. Пока вода в кранах нагревалась, он стянул с себя джемпер и со словами: «Подержите минутку, ладно?» — сунул его Барбаре. Потом умылся.

Барбара огляделась вокруг, ища чем бы ему вытереться. Единственно подходящим для этой цели предметом был мятый кусок махровой ткани, но он был такой грязный и от него так несло плесенью, что она даже и представить не могла, как можно было бы использовать его в качестве полотенца.

«Эх, черт», — подумала Барбара. Увы, она не из тех женщин, которые носят с собой надушенные батистовые платочки на такие случаи, как этот, а скомканную бумажную салфетку из кармана ее куртки вряд ли можно предложить для завершения туалета. Она уже посматривала на полураспечатанный ролик бумаги для факса, оценивая его абсорбирующую способность (в данный момент он использовался для того, чтобы подпереть дверь), когда Пейн, подняв голову, провел мокрыми руками по волосам и тем самым разрешил проблему. Затем, вытащив рубашку из брюк, он использовал ее полы как полотенце.

— Извини, — сказала Барбара, когда он вытер лицо. Она скользнула взглядом по его груди и отметила про себя — неплохо, достаточно растительности, чтобы выглядеть привлекательным, но не такое обилие, чтобы наводить на мысль о нашем возможном родстве с обезьянами. — Я заметила тебя в моей машине и отреагировала почти автоматически.

— Что значит настоящая тренировка, — ответил он, заправляя рубашку в брюки. — Это говорит о вашем опыте, — он невесело улыбнулся, — и об отсутствии его у меня. Поэтому-то вы в Скотланд-Ярде, а я — нет. Сколько вам лет? Я ожидал, что приедет кто-нибудь лет под пятьдесят, как мой сержант.

— Тридцать три.

— Здорово! Видно, вам везет.

Принимая во внимание свой пестрый послужной список в Новом Скотланд-Ярде, Барбара вряд ли применила бы по отношению к себе это слово — «везет». Только последние два с половиной года, что она работает с Линли, ей начало немного везти.

Пейн взял из ее рук джемпер и несколько раз встряхнул его. Натянув его на себя, он еще раз провел пятерней по волосам и сказал:

— Так, теперь поищем аптечку. Где-то она здесь была…

Он принялся рыться на загроможденной всякой всячиной полке под единственным в комнатушке окном. На пол свалилась полуоблысевшая зубная щетка.

— А, вот она, — обрадованно воскликнул Пейн, извлекая покрытую слоем пыли голубую жестяную коробку. Там он нашел пластырь, которым тут же и залепил ссадину на щеке. И с улыбкой взглянул на Барбару.

— Давно вы уже там?

— Где?

— В Новом Скотланд-Ярде?

— Шесть лет.

Он тихонько присвистнул.

— Впечатляет. Вы ведь сказали, что вам тридцать три.

— Верно.

— И когда вы стали констеблем уголовной полиции?

— Когда мне было двадцать четыре.

Его брови поползли вверх. Он хлопнул ладонями по бедру.

— А я им стал всего три недели назад. То есть когда закончил курсы. Да вы, наверное, и сами догадались, правда? О том, что я новичок. Потому, как я повел себя там, у вашей машины.

Он расправил джемпер на плечах. Плечи тоже ничего, обметила про себя Барбара.

— Двадцать четыре, — повторил он с оттенком восхищения. — Мне сейчас двадцать девять. Как выдумаете, это слишком поздно?

— Поздно для чего?

— Чтобы метить туда, где работаете вы, в Скотланд-Ярд. Я, вообще-то, туда нацелился, — он по-мальчишески поддал носком ботинка отстающий кусок линолеума. — Я хочу сказать, конечно, не сейчас, а когда стану достаточно опытным.

Барбара не знала, что ответить. Не докладывать же ему о том, что удача обычно не сопутствовала ей в работе.

— Так, говоришь, ты работаешь констеблем уголовной полиции всего три недели? Это твое первое дело?

— Сержант Стэнли немного злится, что кого-то прислали из Лондона руководить расследованием. Он ждал вас здесь вместе со мной до половины девятого, а потом смылся. Велел передать вам, что, если он вам сегодня понадобится, вы можете найти его дома.

— Я застряла в пробке на шоссе.

— А я подождал до четверти десятого, потом подумал, может, вы проехали прямо в Амесфорд, в наше отделение полиции. Так что я и сам, было, туда собрался. А вы как раз в этот момент появились. Я увидел, как вы крадетесь вокруг дома, подумал, вдруг это вор какой-то хочет залезть.

— А ты где в это время был? В доме?

Он усмехнулся, потер рукой затылок и в смущении опустил голову.

— Сказать по правде, я в этот момент мочился — там, за сараем, возле стоянки. Я уже вышел, чтобы ехать в Амесфорд, и подумал, проще помочиться в бурьяне, чем снова отпирать да запирать участок. Я даже и не слышал, как вы подъехали. Вот болван, да? Пойдемте сюда, пожалуйста.

Пройдя в переднюю часть дома, они вошли в полупустой кабинет, всю обстановку которого составляли письменный стол, шкафы с папками да карта военно-геодезического управления на стене. В углу томился пыльный филодендрон. На его горшке красовалась выведенная от руки надпись: «Окурки и кофейную гущу не бросать. Я настоящий».

«Кто в этом сомневается», — подумала Барбара. Растение имело такой же плачевный вид, как большинство из ее собственных объектов комнатного цветоводства.

— Почему нам нужно было встречаться здесь, а не в Амесфорде? — спросила она.

— Так решил сержант Стэнли, — пояснил Робин. — Он подумал, может, вы захотите сначала осмотреть место преступления. Я имею в виду, утром. Чтобы получить представление. Это в пятнадцати минутах езды отсюда. А Амесфорд еще в восемнадцати милях к югу.

Барбара знала, что такое еще восемнадцать миль по сельской дороге — добрые полчаса езды. Она бы с радостью приветствовала предусмотрительность сержанта Стэнли, будь у нее больше уверенности в его намерениях. Демонстрируя большую решительность, чем у нее была на самом деле, и понимая, как в действительности ей этого не хочется, Барбара заявила:

— Кроме того, я хочу присутствовать на вскрытии. На какое время оно назначено?

— Завтра утром, — Пейн положил перед ней небольшую стопку конвертов, захваченных им из своей машины. — Так что придется вставать с петухами, чтобы успеть сначала осмотреть место преступления. У нас, кстати, уже есть кое-какой предварительный материал.

Барбара просмотрела полученные конверты. В них был второй комплект фотографий места преступления, еще одна копия полицейского протокола показаний парочки, обнаружившей тело, детальные фотоснимки, сделанные в морге, подробное описание тела: рост, вес, особые приметы на теле, шрамы и т. д. и комплект рентгеновских снимков. В отчете также указывалось, что была взята кровь на токсикологический анализ.

— Наш специалист хотел провести вскрытие побыстрее, — сказал Пейн, — но из министерства внутренних дел передали, что нужно ждать до вашего приезда.

— На теле не было никакой одежды? — спросила Барбара. — Надеюсь, ваши люди обыскали всю прилегающую территорию?

— И ничего, — ответил Пейн. — В воскресенье ночью ее мать дала нам подробное описание, что было надето на девочке в момент исчезновения. Мы все записали, но найти пока ничего не удалось. Ее мать сказала, — тут он подошел к Барбаре и перелистнул несколько страниц отчета, опершись животом о край стола, — сказала, что в момент похищения на девочке были еще очки и была школьная сумка с эмблемой школы на внутренней стороне. Также при ней должна была быть флейта. Эта информация была передана вместе со всем остальным другим подразделениям. Нам еще удалось выяснить вот что, — он пролистнул еще несколько страниц, чтобы найти нужное место, — тело пролежало в воде двенадцать часов. И до момента смерти она находилась где-то рядом с тяжелым машинным оборудованием.

— Почему вы так решили?

Пейн пояснил. Первый вывод был сделан на основании следующего: в волосах ребенка была обнаружена безжизненная блоха. Помешенная под часовое стекло, она через час с четвертью после пребывания в водах канала Кеннет-Эйвон ожила, а это именно то время, которое требуется насекомому, чтобы ожить после воздействия на него в течение двенадцати часов вредной или жидкой среды. Второй вывод был сделан на основании обнаруженного под ногтями девочки на руках чужеродного вещества.

— Какого вещества? — спросила Барбара.

— Продукт переработки нефти, содержащий стеариновую кислоту и гидроокись лития, а также другие вещества с труднопроизносимыми названиями. В общем, это то, что используется для смазки тяжелых машин и оборудования.

— Под ногтями у Шарлотты Боуин?

— Именно, — подтвердил он. — Это вещество используют на тракторах, комбайнах и тому подобных машинах, — объяснил он и, указав рукой на подклеенную местами карту военно-геодезического управления, продолжил: — В округе сотни ферм, десятки — только в непосредственной близости от места события, но мы разбили всю территорию на сектора и с помощью дополнительных сил из Солсбери, Мальборо и Суиндона прочешем все, проверим, нет ли каких доказательств, что ребенок был там. Это идея сержанта Стэнли. Наши группы по прочесыванию начали действовать вчера, и если повезет… Конечно, кто знает, что они могут обнаружить? Хотя это может занять уйму времени.

Барбаре послышались в его голосе нотки сомнения в правильности подхода сержанта, и она спросила:

— Вы с этим планом не согласны?

— Это, конечно, нудная работа, но ее нужно выполнить. Хотя… — он подошел к карте.

— Хотя что?

— Не знаю. Так, некоторые соображения.

— Может, поделишься?

Он в нерешительности смотрел на нее. Она могла с уверенностью сказать, о чем он сейчас думает. Один раз за этот вечер он уже свалял дурака, и сейчас ему не очень хочется оказаться в таком же положении снова.

— Забудь об автостоянке, констебль, — предложила она. — Мы оба наломали дров. Что там у тебя на уме?

— Ладно, — решился он. — Но это всего лишь мои предположения, — он показал места на карте. — Здесь, в Коут, расположены очистительные сооружения сточных вод. На канале вплоть до Каен-Хилл имеется двадцать девять шлюзов. Это около Дивайсиз. Есть насосные установки, насосы с ветряными двигателями — это здесь, около Ор, а также здесь, около Уоттон-риверз.

— Я это вижу на карте. И что? — спросила Хейверс.

Он поднял руку, вновь обращая ее внимание на карту.

— У нас есть стоянки грузовиков, есть мельницы, тоже ветряные, как и насосы — это в Провендере, Уилтоне, Блэкленде, Уоттоне. Есть лесопилка в Ханистрит и есть пристани, где можно взять напрокат моторную лодку, если хочешь покататься по каналу, — он обернулся к ней.

— Ты хочешь сказать, что любое из этих мест могло стать источником смазки, обнаруженной под ногтями девочки? Местом, где ее удерживали? Кроме ферм?

Он виновато взглянул на нее.

— Думаю, да, сэр, — поймав себя на последнем слове, он окончательно смутился, — извините, мэм… то есть сержант… шеф.

Барбара поняла, какое это странное ощущение, когда на тебя смотрят как на начальника. Почтительное отношение приятно, но неизбежная вследствие этого дистанция приводила ее в замешательство.

— Можешь называть меня Барбара, — и она с преувеличенным вниманием принялась разглядывать карту, как бы не замечая смущения констебля.

— Речь идет о тяжелом оборудовании, а это можно найти в любом из названных мест, — сказал Пейн.

— Но сержант Стэнли не поручал своим людям проверку всех этих мест?

— Сержант Стэнли… — Пейн опять замялся. Он слегка постукивал передними зубами, как бы не решаясь на откровенные высказывания.

— Так что он?

— Ну, это как лес и деревья. Он услышал про осевую смазку, и это для него значит ось, что означает колеса, что означает фермы, — Пейн разгладил рукой завернувшийся уголок карты и с помощью канцелярской скрепки попытался закрепить его в нужном положении. Он с такой увлеченностью углубился в это занятие, что Барбара поняла, какую неловкость он испытывает от этого разговора. — А, черт, может, он и прав. У него за плечами десятки лет работы, а я в этом деле, если уж на то пошло, хуже новичка. Как вы, наверное, успели заметить. Хотя я все-таки думал… — он плавно перешел от разглаживания карты к изучению своих ботинок.

— Об этом, конечно, стоило упомянуть, Робин. Все эти места, которые ты перечислил, тоже нужно проверить. И лучше, если эту идею подскажу сержанту я, а не ты. Потому что, когда это дело закончится, тебе нужно будет продолжать с ним работать.

Пейн поднял голову. На лице его было выражение благодарности и облегчения. Барбара уже и не помнила, каково это — быть новичком в работе и так стремиться к успеху. Она обнаружила, что симпатизирует констеблю, относится к нему с какой-то сестринской теплотой. Он казался ей сообразительным и учтивым. И если он научится справляться со своим смущением, из него и в самом деле может выйти стоящий детектив.

— Что-нибудь еще? — спросила она. — Потому что, если это все, мне нужно поскорее добраться до своей берлоги. Я еще должна позвонить в Лондон, узнать, как продвигаются там дела.

— Да, до вашей берлоги, — повторил он. — Конечно.

Она ждала, что он сообщит ей, где амесфордский отдел уголовной полиции предполагает ее разместить, но он явно не хотел делиться с ней этими сведениями. Какое-то время он переминался с ноги на ногу, потом достал из кармана ключи от машины и начал крутить их в руках.

— Неловко получается, — наконец пробормотал он.

— Что, мне негде остановиться?

— Нет, есть где… Но только… Мы думали, вы будете старше, понимаете?

— Ну, и куда же вы меня собирались поселить, в дом для престарелых?

— Нет. В мой дом.

— В твой?

Он начал объяснять, что там постоянно живет его мама, что дом — настоящий пансионат с ночлегом и завтраком и включен в справочник для автомобилистов, выпущенный автомобильной ассоциацией, что у Барбары будет отдельная ванная (ну, не совсем ванная, на самом деле это душ, если она не против), что настоящего отеля в Уоттон-кросс нет, хотя есть четыре комнаты над пабом, и если она предпочитает… Потому что ей только тридцать три, а ему двадцать девять, и если ей кажется это не очень приличным, что он и она… в одном доме…

Из паба «Герб короля Альфреда» все еще неслись оглушающие звуки «Желтой подводной лодки», усиленные эхом узкой деревенской улицы. По энтузиазму, с которым играл оркестр, вряд ли можно было предположить, что они скоро угомонятся.

— Где твой дом? — спросила Барбара. — Далеко отсюда?

— На другом конце деревни.

— Годится, — согласилась она.

* * *

Войдя в спальню Шарлотты, Ив Боуин не стала зажигать свет. Такова была сила привычки. Возвращаясь из палаты общин обычно далеко за полночь, она всегда заглядывала к дочери. Такова была сила долга. Мать должна заходить проверять ребенка, возвращаясь, когда он уже давно спит. Ив — мать, Шарлотта — ребенок, следовательно, Ив должна заглянуть к Шарлотте. Она обычно бесшумно отворяла дверь спальни. Поправляла, если было нужно, одеяло. Подбирала с пола плюшевую миссис Тигги-Винкл и водворяла ее на место, к семейству других так любимых Шарлоттой ежиков. Она проверяла, установлен ли будильник Шарлотты на нужное время. А потом шла к себе.

Но она никогда не стояла у кровати дочери, глядя на нее и размышляя о ее младенчестве, детстве, грядущей юности и о том, как из девочки она превратится в девушку, а после — в женщину. Она не изумлялась переменам, происходящим с возрастом в дочери. Не вспоминала их прошлую жизнь, не фантазировала об их с ней будущем. О своем будущем — да. Это были не просто фантазии. Она действовала, разрабатывала планы, схемы, манипулировала, противоречила, убеждала, сражалась, выигрывала, порицала. Но что касается будущего Шарлотты… Она говорила себе, что будущее Шарлотты в руках самой Шарлотты.

Ив прошла в конец темной комнаты. В изголовье узкой кровати среди груды подушек в цветных наволочках устроилась миссис Тигги-Винкл. Ив рассеянно взяла в руки пушистую игрушку и запустила пальцы в ее густой косматый мех, присела на кровать, потом прилегла среди подушек, все еще держа в руках миссис Тигги-Винкл. Она думала.

Ей не следовало тогда оставлять ребенка. Она поняла это в тот самый момент, когда врач воскликнула: «Ах, что за прелестная девочка!» — и положила измазанное кровью, теплое, барахтающееся существо ей на грудь, а потом прерывающимся от волнения голосом произнесла: «Я хорошо знаю, что чувствуешь в такой момент — у меня своих трое». И все, кто был в комнате — а казалось, что их несколько десятков — начали говорить что-то подобающее моменту о прекрасном мгновении, о чуде рождения новой жизни, о счастье благополучно произвести на свет здоровенькую, отлично сложенную и громко орущую девочку. Чудесно, изумительно, замечательно, восхитительно, невероятно, потрясающе… Никогда еще всего за пять минут Ив не слышала столько хвалебных эпитетов по отношению к событию, терзавшему ее тело в течение двадцативосьмичасовой агонии, после которой в ней осталось лишь желание покоя, тишины и, прежде всего, одиночества.

Ей хотелось крикнуть: «Уберите ее, избавьте меня от нее!» Она чувствовала, что теряет самообладание. Эти слова рвались наружу, поднимаясь от кончиков пальцев к губам. Но она была из тех женщин, которые даже в самых крайних ситуациях помнят о необходимости сохранять свой имидж. Поэтому она дотронулась рукой до головки, потом до плечиков визжащего младенца и одарила зрителей лучезарной улыбкой. Чтобы, когда придет время и бульварные газеты начнут жадно копаться в ее прошлом в поисках лакомых кусочков, способных помешать ее восхождению к власти, они ничего не смогли бы получить от тех, кто присутствовал при появлении на свет Шарлотты.

Обнаружив, что беременна, она размышляла над возможностью сделать аборт. Однажды, стоя в толпе пассажиров переполненного вагона метро на Бейкерлу-лайн, она прочитала туманное рекламное объявление, наклеенное на оконное стекло: «Центр по охране здоровья женщины в Лембете: у вас есть выбор», и подумала, не совершить ли ей короткую поездку в южный Лондон и тем самым избежать нескончаемых трудностей, которые беременность внесет в ее жизнь. Можно было записаться на прием под чужим именем. Она даже подумала, как можно для этого случая изменить внешность и сымитировать акцент. Но потом отвергла эту идею, как истеричные выдумки женщины, обусловленные гормональными расстройствами. «Не принимай поспешных решений, — сказала она себе. — Обдумай каждый вариант и прикинь, к чему каждый путь может привести».

Когда она обдумала все возможности, то поняла, что единственно безопасный путь — это родить ребенка и оставить его у себя. Аборт мог быть легко использован против нее в будущем, когда она будет преподносить себя как убежденного поборника нерушимости семейных уз. Другой возможностью было бы отдать ребенка на усыновление, но в этом случае ей не удалось бы воспользоваться в предвыборной кампании имиджем «работающей матери, такой же, как многие из вас», а она уже строила такие планы. Можно было бы также надеяться на выкидыш, но Господь наградил ее отменным здоровьем, и все ее органы были в отличном рабочем состоянии. И, кроме того, факт выкидыша в ее биографии мог породить ненужные пересуды и сомнения относительно ее будущего: не сделала ли она — будущая мать-одиночка — чего-нибудь такого, чтобы спровоцировать выкидыш? Не связано ли это с наркотиками, алкоголем или еще какими-то сомнительными действиями, которые нужно было бы расследовать. А сомнения всегда пагубны для политика.

Первоначально она собиралась сохранить имя отца в секрете от всех, включая и самого отца. Но неожиданная встреча с Лаксфордом через пять месяцев после Блэкпула положила конец ее намерению. Дэнис был не дурак. Она заметила, как его взгляд пробежал по ее фигуре и остановился на лице, и сразу поняла, к какому выводу он пришел. Она извинилась перед членом парламента, чьим мнением в тот момент интересовалась для «Телеграф», ушла в лобби для депутатов, принялась писать там записку другому члену парламента и уже при готовилась опустить ее в соответствующую ячейку, когда перед ней оказался Лаксфорд.

— По-моему, нам надо пойти выпить по чашечке кофе, — сказал он тогда.

— Не думаю, — ответила она. Он взял ее за локоть. — Может, ты просто поместишь объявление в газетах, Дэнис?

Не глядя на десятки снующих рядом людей, он отпустил ее руку.

— Мне очень жаль, — произнес он.

— Не сомневаюсь, — ответила она.

Ивелин дала ему понять, что его вмешательство в жизнь их ребенка никогда не будет приветствоваться. И, если не считать одного телефонного разговора через месяц после рождения Шарлотты, когда он безуспешно попытался обсудить с ней «финансовые вопросы» своего участия в воспитании дочери, больше он не отваживался вмешиваться в их жизнь. Несколько раз она допускала такую возможность. Сначала, когда баллотировалась в парламент. Потом — когда вскоре после этого вышла замуж. Но, поскольку он этого не сделал и прошло уже много лет, она решила, что свободна. «Мы никогда не сможем освободиться от своего прошлого», — подумала Ив в темной комнате Шарлотты. И еще раз она призналась себе — ей не следовало рожать ребенка.

Она повернулась на бок. Подложила под подбородок миссис Тигги-Винкл. Подтянула к себе ноги и сделала глубокий вдох. От плюшевого ежика слегка пахло арахисовым маслом. Тем самым, про которое она сотни раз твердила Шарлотте, чтобы та не ела его в спальне. Опять Шарлотта ее не послушала? Испачкала дорогую игрушку — покупку из «Селфридж», несмотря на запрет матери. Ив наклонилась к ежику, зарылась лицом в ставший жестким мех и несколько раз быстро подозрительно нюхнула. Определенно, он пахнет…

— Ив! — послышались его быстрые шаги по комнате. Ив ощутила на плече его руку. — Не надо. Не надо так — одной, — муж пытался повернуть ее к себе лицом. Потом, почувствовав, как напряглось ее тело, проговорил: — Разреши мне помочь тебе, Ив.

Она была благодарна темноте и ежику, в шерсти которого можно спрятать лицо.

— Я думала, ты спишь, — сказала она.

Кровать прогнулась под его тяжестью, когда он сел на край. Склонившись, он прижался к ней всем телом и обхватил ее руками.

— Прости меня, — тихо проговорил он, и она почувствовала тепло его дыхания на своей шее.

— За что?

— За то, что сорвался.

Она слышала, с каким напряжением он произнес эти слова. Она пыталась придумать, как объяснить ему, что ее не нужно успокаивать, особенно, если это дается ему такой дорогой ценой, но не сумела.

— Я был не готов, — продолжал он. — Я не думал, что все так кончится, — он сжал ее руки, державшие ежика. — Господи, Ив! У меня даже при одном ее имени такое чувство, будто я падаю в бездонный колодец.

— Ты любил ее, — шепотом произнесла она.

— Просто не знаю, что мне делать, чтобы помочь тебе.

Она одарила его единственной правдой:

— Никто и ничто мне не в силах помочь, Алекс.

Его губы прижались к ее затылку. Руки так сильно сжали ее пальцы, что костяшки больно впились друг в друга, и она вцепилась зубами в ежика, чтобы не закричать.

— Ты должна прекратить это, — говорил он. — Ты обвиняешь себя. Не надо. Ты делала так, потому что думала, так будет лучше. Ты не знала, что может случиться. Не могла знать. А я слушал, соглашался — никакой полиции. Так что мы оба виноваты, если уж на то пошло. Я не позволю тебе нести это бремя одной. Будь они прокляты, — на слове «прокляты» его голос дрогнул.

Заметив это, она подумала, как же он сможет держать себя в руках последующие дни. Она понимала, что необходимо сделать так, чтобы он не оказывался один на один с журналистами. Иначе им не составит труда докопаться, что она не сообщила в полицию об исчезновении Шарлотты. И как только эта кость попадет к ним, они будут грызть ее до тех пор, пока не доберутся до заветной сердцевины — причины, почему она держала полицию в неведении. Одно дело, если они будут осаждать со своими вопросами ее — она привыкла отражать атаки прессы. Но даже если бы она не обладала искусством правдоподобной лжи, она, прежде всего, — мать жертвы, и поэтому, если она не пожелает отвечать на вопросы, которые выкрикивают ей репортеры на улице, никто не скажет, что она намеренно избегает их. А вот Алекс — совсем другое дело. Она представила его, осажденного сворой журналистов, которые наперебой выкрикивают свои вопросы, один возмутительнее другого. Ей представилось, как он разъярится, потеряет самообладание и, в результате, история, которой они добиваются, выплеснется наружу. «Я вам скажу, почему мы не позвонили в эту дерьмовую полицию», — рявкнет он, сам загоняя себя в ловушку. И потом, вместо того, чтобы прибегнуть к увертке, бухнет правду. Не потому, что ему хотелось этого, не преднамеренно. Начнет с чего-нибудь вроде: «Мы не позвонили в полицию из-за таких сволочей, как вы, ясно?» — после чего они непременно поинтересуются, что он имеет в виду. «Из-за вашей погони за этой проклятой историей. Господи, спаси и помилуй, когда вы гоняетесь за своими чертовыми историями». — «Так, значит, вы старались спасти миссис Боуин от истории? Почему? Что за история? Ей есть что скрывать?» — «Нет. Нет!» И тут они ринутся на него все разом, с каждым вопросом петля вокруг скрываемых фактов будет затягиваться все туже. Он, возможно, не расскажет им всего. Но расскажет достаточно, поэтому важно, просто необходимо, чтобы он не имел встреч с прессой.

Ему нужно дать еще одну таблетку снотворного, решила Ив. Может быть, даже две, чтобы он проспал всю ночь. Сон также необходим, как и тишина. Без этого рискуешь потерять над собой контроль. Ив попыталась подняться, опершись на локоть. Взяв его руку, она быстро прижала ее к своей щеке и положила на кровать.

— Куда ты?

— Хочу принести те таблетки, что нам оставил врач.

— Пока не надо.

— Нервное истощение нам не поможет.

— Но таблетки просто все откладывают на потом, пойми.

Ее охватило беспокойство. Ив старалась прочесть по его лицу, что он хочет этим сказать. Но темнота, спасавшая ее, так же спасала и его.

Он сел на кровати. Какое-то время смотрел на свои длинные ноги, вероятно, собираясь с мыслями. Наконец, он помог ей подняться и сесть рядом с ним. Обняв ее обеими руками, он заговорил прямо ей в ухо:

— Ив, послушай. Тебе здесь нечего бояться. Поняла? Со мной тебе нечего бояться. Ты в абсолютной безопасности.

«В безопасности», — подумала она.

— Здесь, в этой комнате, ты можешь позволить себе расслабиться, дать волю слезам. Наверное, я не чувствую то же, что и ты. Не могу чувствовать. Я не ее мать. Я и не пытаюсь понять, что может чувствовать в такие минуты мать. Но я любил ее, Ив, — он замолчал. Она слышала, как он судорожно сглотнул, стараясь справиться со своим горем. — Если ты будешь продолжать пить таблетки, ты будешь просто откладывать необходимость пройти через эту боль. Вот что ты делала, ведь так? И ты это делала, потому что я отошел от тебя. Потому что сказал тебе вчера, что на самом деле ты не жила в своем доме. И не знала по-настоящему Шарли. Господи, я сожалею об этом. У меня просто вырвалось. Но я хочу, чтобы ты знала, что я здесь, с тобой. И это место, где ты можешь разрешить себе заплакать.

Алекс опять замолчал. Она знала, чего он ждет от нее: чтобы она повернулась к нему, чтобы умоляла утешить ее, демонстрируя с достаточной достоверностью свое горе. Другими словами, она должна перестать натягивать шляпу до бровей и, по крайней мере, своим поведением выражать переживания, если уж не может это сделать в словах.

— Дай волю своим чувствам, — прошептал он. — Я здесь, с тобой.

Ее мозг лихорадочно искал выхода. Найдя его, она опустила голову и заставила тело расслабиться.

— Не могу, — она громко вздохнула. — Это такая тяжесть, Алекс.

— Это естественно. Ты можешь давать выход своим чувствам постепенно, понемногу. У нас впереди вся ночь.

— Ты будешь со мной?

— Зачем ты спрашиваешь?

Алекс обнимал ее. Она тоже обвила рукой его шею. И сказала, прижавшись к его плечу:

— Я все думала — это мне нужно было умереть. Не Шарлотте, а мне.

— Это нормально. Ты же ее мать.

Он тихонько укачивал ее в своих объятиях. Она повернула к нему голову.

— Я чувствую, что внутри у меня все умерло. Какая разница, если бы умерло и все остальное?

— Я понимаю тебя.

Он погладил ее волосы, положил руку на шею ниже затылка. Ив подняла голову.

— Алекс, не отпускай меня. Не давай мне сорваться.

— Да.

— Оставайся со мной.

— Всегда, ты же знаешь.

— Пожалуйста.

— Да.

— Будь со мной.

— Конечно.

Когда их губы встретились, это казалось логическим завершением их разговора. А дальше было просто.

* * *

— Так что они разделили всю территорию на сектора, — говорила Хейверс в трубку, — местный сержант — один тип по фамилии Стэнли — поручил констеблям проверить каждую ферму. Но Пейн думает…

— Кто такой Пейн? — спросил Линли.

— Констебль уголовной полиции, который встретил меня в участке Уоттон-Кросс, он служит в отделе уголовных исследований в Амесфорде.

— Понятно — Пейн.

— Так вот, он считает, что нельзя ограничиваться только осмотром ферм. Потому что машинная смазка у нее под ногтями могла быть и из других источников: шлюзы вдоль канала, лесопилка, мельница, жилой автоприцеп, пристань… По-моему, в этом что-то есть.

Линли задумчиво взял в руки магнитофон, лежавший на столе среди трех фотографий Шарлотты Боуин, переданных ее матерью, конверта, полученного от Сент-Джеймса в Челси, фотографий и отчетов, собранных Хиллером, и в спешке нацарапанном им резюме того, что он услышал на кухне у Сент-Джеймса. Было десять сорок семь, и он как раз допивал чашку остывшего кофе, когда Хейверс позвонила из своего временного жилища в Уилтшире с коротким сообщением: «Я остановилась в местном пансионе, с ночлегом и завтраком, называется «Небесный жаворонок», сэр». В той же сжатой манере она назвала свой номер телефона и после этого перешла к собранным ею фактам. По ходу ее сообщения он сделал несколько записей, отметив для себя осевую смазку, блоху, приблизительное время пребывания тела в воде и выслушивал перечисление названий поселков от Уоттон-Кросс до Дивайзис, когда ее рассуждения относительно узости подхода сержанта Стэнли к расследованию наткнулись на что-то, что он уже слышал в этот вечер.

— Не вешайте трубку, сержант, — сказал он и нажал на кнопку воспроизведения магнитофона, включив запись голоса Шарлотты Боуин.

— Сито, этот человек говорит, ты можешь выручить меня отсюда. Он говорит, ты должен рассказать всем какую-то историю. Говорит…

— Это голос девочки? — спросила на другом конце провода Хейверс.

— Подожди, — остановил ее Линли. Он включил перемотку вперед. На какое-то мгновение детский голос превратился в мышиный писк. Он опять нажал на воспроизведение.

— …и тут нет туалета. Одни только кирпичи. И майский шест.

Линли нажал на «стоп».

— Слышала? По-моему, это она пыталась сказать, где ее держат.

— Она сказала «кирпичи и майский шест». Ясно, записала. Хотя не представляю, что бы это значило.

Послышался приглушенный мужской голос. Линли слышал, что Хейверс прикрыла трубку рукой. Потом она опять заговорила другим тоном.

— Сэр, вы слушаете? Робин считает, что кирпичи и майский шест подсказывают нам направление.

— Робин?

— Робин Пейн. Констебль уголовной полиции здесь, в Уилтшире. Я остановилась в пансионе его матери «Небесный жаворонок», я вам уже говорила. Хозяйка пансиона — его мать.

— Ах, да.

— В деревне нет гостиницы, и, поскольку Амесфорд отсюда в восемнадцати милях, а место преступления здесь, я подумала…

— Ваша логика безупречна, сержант.

— Ладно. Да. Правильно. — Она начала перечислять запланированное на завтра. Сначала — место преступления, второе — вскрытие, третье — встреча с сержантом Стэнли.

— Пошарьте также вокруг Солсбери, — посоветовал Линли и рассказал об Элистере Харви, о его антипатии к Ив Боуин, о присутствии в Блэкпуле одиннадцать лет назад и возражениях против строительства тюрьмы в его округе. — Харви — наша первая прямая ниточка между той конференцией тори и Уилтширом, — заключил Линли. — Может быть, лежащая слишком на поверхности, но мы должны ее проверить.

— Ясно, — сказала Хейверс. — Харви, Солсбери, — пробормотала она, и Линли представил, как она царапает что-то в своей записной книжке. В отличие от книжки Нкаты, она у нее в картонной обложке и с торчащими загнутыми уголками. «Иногда кажется, — подумал он, — что эта женщина живет в другом веке».

— У вас ведь есть радиотелефон в машине, сержант? — добродушно осведомился он.

— А ну их в задницу, — ответила она все тем же учтивым тоном. — Я их терпеть не могу, все эти штуковины. Как у вас прошло с Саймоном?

Уклоняясь от прямого ответа, Линли перечислил все основные факты своего конспекта и закончил следующим:

— Он нашел на магнитофоне отпечатки пальцев. В отделении для батареек, на основании чего полагает, что отпечаток подлинный, а не подставка. С-04 над ним работает, но, если они выдадут нам имя и мы обнаружим, что за похищением стоит какой-нибудь матерый рецидивист, не сомневаюсь, что кто-то нанял его для этого дела.

— Что может опять вывести нас на Харви.

— Или на любого другого — учитель музыки, Вудворт, Стоун, Лаксфорд, Боуин. Нката сейчас проверяет всех.

— Ну, а как Саймон? — вновь спросила Хейверс. — Все в порядке, инспектор?

— В порядке, — сказал Линли. — Там все нормально.

Он положил трубку. Допил остатки кофе, теперь уже совершенно холодного, и вытряхнул гущу в мусорную корзинку. Минут десять, пока он перечитывал полицейский отчет из Уилтшира, ему удавалось прогонять от себя мысли о своем разговоре с Сент-Джеймсом, Хелен и Деборой. Затем он добавил несколько строчек к своим заметкам, разложил все материалы, относящиеся к делу по отдельным аккуратным папкам. И, наконец, признавшись, что больше не может избегать мыслей о том, что произошло между ним и его друзьями в Челси, вышел из офиса.

Он убеждал себя, что на сегодня хватит. Что он устал. Что ему нужно отдохнуть и отвлечься. Выпить рюмку виски. У него есть новый немецкий компакт-диск, который он еще не слушал, и пачка невскрытых конвертов с бумагами, присланными из дома в Корнуолле. Ему нужно ехать домой.

Но, чем ближе к Итон-Террас, тем отчетливее он понимал, что должен ехать к Онслоу-сквер. Он пытался сопротивляться этому желанию, говоря себе снова и снова, что с самого начала был прав. Но получалось так, будто его машина едет по собственной воле, потому что, несмотря на его решимость ехать домой, промочить горло виски и успокоить растревоженную душу музыкой Мусоргского, он обнаружил, что находится не в Белгрэви, а в южном Кенсингтоне, и заезжает на свободное для парковки место в нескольких десятках шагов от дома Хелен.

Она была в спальне. Но не в постели, несмотря на поздний час. Дверцы платяного шкафа были открыты, ящики комода вытащены на пол, и все выглядело так, будто она не то с опозданием проводит генеральную весеннюю уборку, не то взялась за пересортировку своего гардероба. Объемистая картонная коробка располагалась между комодом и шкафом. В эту коробку она укладывала тщательно сложенный прямоугольник фиолетового шелка, в котором он узнал ее ночную рубашку. Там уже лежали и другие ее вещи, столь же аккуратно сложенные.

Он окликнул ее. Она не подняла головы. Сзади нее, на кровати, он увидел разложенную газету, и когда она заговорила, ее слова, очевидно, относились к содержанию какой-то статьи.

— Руанда, — произнесла она, — Судан, Египет. Я здесь, в Лондоне, прожигаю жизнь, не испытывая финансовых затруднений благодаря заботам отца, а они там умирают с голоду или от болезней — дизентерии, холеры, — она наконец взглянула в его сторону. Ее глаза сверкали, но не от счастья. — Какая ужасная судьба, не так ли? Я здесь с кучей добра, а они там — и у них ничего нет. Я нахожу это несправедливым, так что же мне делать, чтобы хоть как-то исправить положение?

Хелен подошла к шкафу, достала из него пеньюар того же фиолетового цвета, что и ночная рубашка. Разложила его на кровати, завязала пояс бантом и принялась складывать.

— Что ты делаешь, Хелен? — удивился он. — Я надеюсь, ты не собираешься…

Она подняла к нему лицо, и печальное выражение ее глаз заставило его замолчать.

— Отправиться в Африку? Предложить кому-то мою помощь? Я, Хелен Клайд? Какая абсурдная мысль.

— Я не имел ввиду…

— Боже милостивый, конечно! Ведь если я это сделаю, то могу испортить свой маникюр. — Она положила пеньюар к другой одежде, вернулась к шкафу, перебрала пять вешалок и вытащила кораллового цвета сарафан. — И все же ты хотел сказать, что это было бы так не похоже на меня, чтобы я помогала кому-то, рискуя своими ногтями?

Она принялась складывать сарафан. Тщательность, с которой она укладывала каждую вещь, подсказала ему, как необходимо им поговорить. И он заговорил.

Она оборвала его:

— Так вот я и подумала, что могу хотя бы послать им что-то из одежды. По крайней мере, это в моих силах. И, пожалуйста, не говори, что это нелепо.

— У меня и в мыслях этого не было.

— Я понимаю, как это, должно быть, выглядит: Мария-Антуанетта потчует крестьян пирожными. Что может сделать какая-нибудь неимущая африканка с шелковым пеньюаром, в то время, как ей не хватает еды, медикаментов и крыши над головой, не говоря уж о надежде?

Закончив с сарафаном, она положила его в коробку. Потом вернулась к шкафу и перебрала еще несколько вешалок. Выбрала шерстяной костюм, отнесла его на кровать, прошлась по нему щеткой, проверила, все ли пуговицы на месте, обнаружила, что одной не хватает, пошла к комоду, порылась в одном из ящиков, стоящих на полу, и отыскала маленькую плетеную корзиночку. Достала из нее иголку и катушку ниток. Дважды попыталась вдеть нитку в иголку, но не смогла.

Линли подошел к ней. Взял из ее рук иголку.

— Не надо так из-за меня. Ты была права. Я завелся из-за того, что ты мне солгала, а не из-за смерти девочки. И очень сожалею об этом, — признался он.

Она опустила голову. Свет лампы, стоящей на комоде, упал на ее волосы коньячного оттенка.

Он продолжал:

— Мне хочется верить, что то, что ты увидела сегодня вечером — это худшее, каким я могу быть. Во всем, что касается тебя, я не могу с собой справиться. На меня накатывает что-то дикое, необузданное, оно заставляет меня забыть о воспитании и хороших манерах. В результате получилось то, что ты видела. Я понимаю, гордиться тут нечем. Прошу тебя, прости меня за это. Пожалуйста.

Она не ответила. Линли хотелось обнять ее. Но он не двинулся с места, потому что вдруг, впервые в жизни, ему стало страшно, что она оттолкнет его. Что тогда ему останется делать? И он, как милости, ждал ее ответа.

Когда она заговорила, голос ее звучал очень тихо, голова наклонена, глаза устремлены на коробку с одеждой.

— Сначала то, что я испытывала, был справедливый гнев. Да как он смеет, думала я. Он что, считает, что ему, как господу Богу, все позволено?

— Ты была права, — согласился Линли. — Да, Хелен, ты была права.

— Но окончательно добила меня Дебора, — Хелен закрыла глаза, как бы прогоняя навязчивое видение, откашлялась, чтобы стряхнуть напряжение. — С самого начала Саймон отказывался браться за это дело. Он сразу посоветовал им обратиться в полицию. Но Дебора уговорила его попробовать разобраться. И теперь она считает себя виноватой в смерти Шарлотты. Она даже не позволила Саймону забрать эту злосчастную фотографию. Унесла ее с собой наверх.

Раньше Линли казалось, что хуже того, что он испытал после случившегося между ними, уже быть не может. Теперь он понял, что ошибался.

— Я постараюсь это как-то уладить. С ними. С нами.

— Ты нанес Деборе смертельный удар, Томми. Не знаю, в чем тут дело. Но Саймон знает.

— Я поговорю с ним. С ними обоими. Вместе. По отдельности. Я сделаю все, что будет нужно.

— Да, тебе необходимо будет это сделать. Но думаю, что Саймон пока не захочет тебя видеть.

— Я пережду несколько дней.

Он ждал, что она подаст ему знак, хотя и понимал, что, делая так, проявляет трусость. И когда так и не дождался, понял, что следующий шаг, каким бы трудным он не был, придется сделать ему самому. Он поднял руку к ее узким, беззащитным плечам.

Она спокойно сказала:

— Сегодня мне бы хотелось побыть одной, Томми.

— Хорошо, — кивнул он. Хотя это было вовсе не хорошо. И никогда не будет для него хорошо. И ушел в ночь.

Глава 18

Когда на следующее утро в половине пятого зазвонил будильник, Барбара Хейверс проснулась так, как делала это всегда — испуганно вскрикнула и рывком села в кровати, как будто хрупкое стекло ее сна разбилось от удара молотком, а не от звука. Нащупав кнопку и приглушив звонок, она, мигая, уставилась в темноту. Тоненькая полоска тусклого света шириной в палец пробивалась в щель между занавесками. Посмотрев на нее, она недоуменно сдвинула брови. Черт возьми, она не на Чок-фарм, а если не там, то где же? Барбара рассортировала свои мысли, расставив их по порядку — Лондон, Хиллер, Скотланд-Ярд, шоссе. Потом она вспомнила океан подушечек с кружевами, мягкие диваны и кресла, обтянутые мебельным ситцем, сентиментальные афоризмы, вышитые на салфеточках, и цветастые обои. Ярды цветастых обоев, а можете мили. Пансион «Небесный жаворонок», сделала вывод Барбара. Она в Уилтшире.

Барбара перекатилась на край кровати и дотянулась рукой до выключателя. Зажмурившись от яркого света, она на ощупь добралась до задней спинки кровати, где висел черный клеенчатый плащ, который в поездках заменял ей халат. Шурша накинутым плащом, она прошла к умывальнику, открыла кран и, набравшись смелости, посмотрела в зеркало.

Она не могла бы сказать, что было хуже: зрелище ее опухшей после сна физиономии с вмятинами от подушки на щеке или отражение все тех же небесно-жаворонковых цветастых обоев. В данном случае это были желтые хризантемы, бледно-сиреневые розы, голубые бантики и, в нарушение всяких законов ботаники и здравого смысла — голубые и зеленые листья. Этот прелестный мотивчик повторялся на покрывале и занавесках с такой настойчивостью, что наводил на мысль о потерявшей рассудок Лауре Эшли Барбара почти слышала, как все эти туристы-иностранцы, жаждущие ознакомиться с жизнью и бытом местных жителей, восхищаются якобы подлинно английским духом этого пансиона. «О, Фрэнк, именно таким должен быть настоящий английский сельский домик, не так ли? Какая прелесть! Как мило! Просто восхитительно!»

Какая гадость, подумала Барбара. И, кроме того, это никакой не сельский домик, а солидный кирпичный дом на выезде из деревни на шоссе Бербидж-роуд. Но о вкусах не спорят, не так ли? А мать Робина Пейна ее дом, кажется, вполне устраивает.

— Мама в прошлом году сделала косметический ремонт, — объяснил Робин, провожая ее в комнату.

На двери, к счастью не оклеенной обоями, висела небольшая керамическая тарелочка, из которой Барбара узнала, что ее апартаменты называются «Приют сверчка».

— Под чутким руководством Сэма, конечно, — добавил Робин, закатив глаза к потолку.

Вчера вечером Барбара встретила их обоих — Коррин Пейн и Сэма Кори, ее «суженого», как она его называла. Они оба были горазды целоваться и миловаться, что каким-то образом сказывалось на общей атмосфере пансиона. И как только Робин провел Барбару от машины в кухню и оттуда в гостиную, эта парочка поспешила сообщить ей о своей взаимной привязанности. Коррин была для Сэма его «сладкой ягодкой», а Сэм для нее был «парнишечкой». И пока Коррин не увидела пластырь, прикрывающий ссадину на щеке сына, они не сводили глаз друг с друга.

Этот пластырь на какое-то недолгое время отвлек их от похлопываний, пожиманий рук, щипков и чмоканий в щечку. Только заметив пластырь, Коррин вскочила с дивана с восклицанием:

— Робби! Что же ты сделал со своим личиком?

Потом велела «парнишечке» принести йод, спирт и вату, чтобы мамочка могла позаботиться о своем бесценном мальчике. Но прежде чем Сэм Кори успел исполнить ее поручение, у нее от волнения начался приступ астмы и, крикнув: «Я сейчас, моя сладкая ягодка», ее «суженый» вместо этого отправился на поиски ингалятора. Пока Коррин благодарно вдыхала лекарство, Робин поспешил увести Барбару из комнаты.

— Извините, — сказал он, понизив голос, когда они поднялись по лестнице. — Они не всегда такие. Просто они только что отпраздновали свою помолвку. Поэтому сейчас немного перебирают со всеми этими нежностями.

Барбара подумала, что «немного» — это мягко сказано.

Поскольку она на это ничего не ответила, Робин продолжал бормотать какие-то жалкие оправдания:

— Наверное, надо было поселить вас в «Гербе короля Альфреда» наверху, да? Или в отеле в Амесфорде? Или, может, в другом пансионе. А здесь, конечно, уж слишком… И они, конечно, тоже… это слишком. Но он здесь не всегда бывает, и я думал…

— Порядок, Робин. Все отлично, — успокоила его Барбара. «Они просто сюсюкающие лицемеры», — хотелось ей сказать, но вместо этого произнесла: — Они влюблены друг в друга. Знаешь, как это бывает, когда влюбляешься, — как будто сама она это знала.

Робин на какое-то короткое время замешкался, прежде чем открыть перед ней дверь и, кажется, впервые взглянул на нее как на женщину, что привело ее в непонятное смущение.

— А вы ничего, симпатичная, — сказал он. Потом, поняв, как может быть воспринято его замечание, поспешил добавить: — Вот. Ваша ванная рядом. Надеюсь… Ну, вообще… Ладно, спокойной ночи.

После чего он открыл ей дверь и, чтобы «дать ей возможность обустроиться», сразу торопливо ушел, внезапно превратившись в угловатую фигуру из одних локтей и коленок.

Что ж, подумала Барбара, она уже обустроилась, насколько это возможно, в комнате под названием «Приют сверчка». Ее вещи лежат в ящике комода. Рубашки и брюки развешаны в шкафу. Зубная щетка стоит в стакане рядом с раковиной.

Она как раз чистила зубы с обычным утренним рвением, когда раздался стук в дверь, и затем задыхающийся женский голос спросил:

— Барбара, вы готовы к утреннему чаю?

С пеной от зубной пасты на губах Барбара открыла дверь. На пороге стояла Коррин Пейн с подносом в руках. Несмотря на несусветно ранний час, она была полностью одета, накрашена и тщательно причесана. Если бы не другое платье на ней и не по-новому уложенные в замысловатую прическу каштановые волосы, можно было бы предположить, что она вообще не ложилась.

Миссис Пейн слегка запыхалась, но, войдя, одарила ее радостной улыбкой и бедром закрыла за собой дверь. Она поставила поднос на комод.

— Ох, надо немного передохнуть, — и прислонилась к комоду, тяжело дыша. — Весна и лето — это хуже всего, — посетовала она. — В воздухе полно пыльцы. — Потом махнула рукой в сторону подноса. — Вот чай, пейте. Это мигом взбодрит.

Барбара, полоща рот, подозрительно поглядывала на миссис Пейн. Ее дыхание напоминало свист воздуха, выходящий из надутого шара. Вот будет хорошенькое дело, если с ней случится приступ в то время, когда Барбара будет благополучно заглатывать чашку китайского чая «Формоза Оуоулонг».

Но через секунду, во время которой Барбара услышала мягкие шаги по коридору за ее дверью, Коррин сказала:

— Все — уже лучше. Гораздо лучше, — и действительно, ее дыхание стало тише. — Робби уже на ногах. Как правило, он относит чай постояльцам, — она налила Барбаре крепкого чаю. — Но я всегда возражаю, чтобы он относил чай молодым леди. Что может быть хуже, если мужчина видит женщину утром неприбранной, когда она еще не привела себя в должный вид, правда?

Единственный случай десятилетней давности, когда Барбара была с мужчиной, к утру отношения не имел, поэтому она только заметила:

— Утро. Вечер. Какая разница? — и плеснула себе молока в чашку.

— Это потому, что вы еще молоды и кожа у вас свежа как персик… Кстати, сколько вам лет? Надеюсь, вы не обидитесь на меня за такой вопрос?

Барбара быстро прикинула, стоит ли сбросить несколько годков. Но, поскольку она уже сообщила о своем возрасте Робину, не было смысла врать его матери.

— Ах, — отозвалась на это Коррин. — Я помню свои тридцать три — чудесный возраст.

Почему бы и не помнить, отметила про себя Барбара, с тех пор прошло не так уж много времени. Самой Коррин было, вероятно, немногим больше сорока пяти — обстоятельство, еще вчера вечером удивившее Барбару. Потому что ее собственной матери было уже шестьдесят четыре. И, поскольку они с Робином почти одного возраста, Барбара не ожидала, что его мать так молода. Очевидно, она родила его, будучи почти подростком. С несвойственной для нее горечью Барбара подумала, как это, должно быть, здорово, когда мать еще в расцвете лет, полная сил, а не на склоне жизни, отступающая перед своим старческим слабоумием.

— Сэм намного меня старше, — продолжала Коррин. — Вы, наверное, заметили, не так ли? Забавно, как все это получилось. Я раньше думала, что никогда не смогу полюбить лысеющего мужчину. У отца Робби были очень густые волосы. Просто непроходимые дебри. Везде, — она разгладила рукой кружевную салфетку на комоде. — Но Сэм, он так добр ко мне, с таким терпением относится к этому, — она тремя пальцами дотронулась до ямки у шеи. — Поэтому, когда он в конце концов сделал мне предложение, что я могла еще ответить, кроме «да». Думаю, так будет лучше, потому что это освободит Робина. И он сможет жениться на Селии. Она очаровательная девушка, эта Селия. Ну, совершенно очаровательная. Такая милая. Она невеста Робби, вы знаете?

Ее ласковый тон не мог обмануть Барбару. Она встретила ее взгляд и прочла в нем непреклонную решимость. Ей захотелось сказать: «Не волнуйтесь, миссис Пейн. Я не собираюсь гоняться за вашим сыном. А даже если бы и собиралась, он вряд ли бы клюнул на мои сомнительные прелести». Но вместо этого, сделав еще глоток чая, она проговорила:

— Я сейчас натяну на себя что-нибудь и через секунду спущусь вниз.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась Коррин. — Робби уже готовит вам завтрак. Надеюсь, вы ничего не имеете против бекона и яичницы? — и, не дожидаясь ответа, вышла.

Как только Барбара спустилась по лестнице в столовую, из кухни появился Робин. В одной руке он нес сковородку, из которой вытряхнул на тарелку яичницу из пары яиц. И, глядя за окно на все еще черное ночное небо, произнес:

— Скоро рассветет. Нам нужно торопиться, если вы все еще хотите попасть на канал к пяти часам.

Вчера вечером, когда они шли от машины к дому, она сказала ему, что хотела бы посмотреть на место преступления в то самое время суток, когда тело попало в воду. Робин передернул плечами.

— Это значит, нужно выехать отсюда без четверти пять.

— Прекрасно, не забудь завести будильник, — ответила Барбара, и он понял, что протестовать бесполезно. А сейчас он выглядел так, будто вставать затемно было для него делом привычным. Хотя от Барбары не ускользнуло, как он подавил зевок, прежде чем, пожелав ей приятного аппетита, вернулся на кухню.

Барбара принялась за яичницу. Она быстро умяла ее и, поскольку поблизости не было никого, кто бы мог отметить ее плохие манеры, подобрала желток кусочком поджаренного хлеба. Потом запихнула в рот бекон, запила все это апельсиновым соком и на этом с завтраком было покончено. Барбара с любопытством посмотрела на свои часы. На трапезу ушло три минуты — почти личный рекорд.

По дороге к месту преступления Пейн был молчалив. К своей радости Барбара обнаружила, что он курит, так что они вместе выкурили по сигарете, успешно заполнив его «эскорт» канцерогенами. После первых минут езды и безмолвного втягивания никотина он свернул с Мальборо-роуд на дорогу поуже, которая вела мимо деревенской почты дальше в поля.

— Я раньше здесь работал, — неожиданно заговорил он, кивнув на здание почты. — Думал, навсегда здесь застрял. Поэтому я так поздно попал на службу в уголовную полицию, — он посмотрел в ее сторону и, по-видимому, торопясь пояснить только что сказанное и рассеять ее возможные сомнения, быстро продолжил: — Но я прошел специальные курсы, так что не совсем профан.

— Первое расследование всегда самое трудное, — заметила Барбара. — Я помню, как у меня это было. Думаю, с тобой все будет нормально.

— У меня было сдано пять экзаменов по программе средней школы, — серьезно продолжал он. — Я думал попробовать в университет.

— Отчего же не попробовал?

Он стряхнул пепел с сигареты в узкую щель чуть опущенного бокового стекла.

— Астма — такая вещь. То хуже, то лучше. Последние годы у матери было несколько тяжелых приступов, и я считал, что не могу оставить ее одну, — он взглянул на Барбару. — Наверное, это звучит так, будто я держусь за ее подол?

Вряд ли, подумала Барбара. Она вспомнила свою мать, точнее, обоих родителей, и годы, когда она, уже взрослая, жила в родительском доме в Эктоне до и после смерти отца, будучи заложницей слабого здоровья одного из родителей и умственного помутнения второго. Никто лучше ее не может понять, что такое жить как на привязи. Но она предпочла сказать:

— Теперь у нее есть Сэм, так что твоя свобода уже не за горами.

— Вы имеете в виду «парнишечку»? — с иронией спросил он. — О, да, конечно. Если свадьба состоится, я буду отрезанный ломоть. Если свадьба состоится.

Он произнес это так, как будто уже бывал близок к свободе много раз, но его надежды и планы рушились. Селия, подумала Барбара, кем бы она ни была, должна обладать целеустремленностью и терпением прирожденного оптимиста.

Дорога проходила по мосту через канал Кеннет-Эйвон.

— Уилкет, — назвал Робин поселок из нескольких крытых соломой домиков, разбросанных по берегу канала, как бусины разорванного ожерелья. Он сказал, что до места уже недалеко, и в свете приборного щитка Барбара взглянула на свои часы. Было четыре пятьдесят две. Идем точно по расписанию, подумала она.

Дорога свернула на запад. К югу лежали поля пшеницы, голубоватой в свете нарождающегося дня. Она волнами перекатывалась от ветра. К северу поднимались невысокие холмы, их очертания в сумерках напоминали головы лошадей с развевающимися гривами и внушали суеверный страх.

Когда они въехали в Аллингтон, небо начало менять свой цвет, переходя от черного к серовато-сизому, как оперение голубей на Трафальгарской площади.

— Подъезжаем, — произнес Робин, но прежде чем везти Барбару прямо на место, он сначала объехал вокруг поселка, показывая два подъезда к нему с основного шоссе. Один располагался дальше на север и проходил мимо Парк-фарм и десятка домиков с оштукатуренными стенами и красными черепичными крышами. Второй был ближе к Уилкоту — именно этим путем они и приехали. Они миновали Мейнор-фарм, дома, сараи и другие хозяйственные постройки, которые прятались за кирпичными стенами, поросшими зеленью.

Оба подъезда соединялись на проселочной дороге, именно по ней они и направились. До места осталось не больше полутора миль.

Барбара старалась получше рассмотреть и запомнить окрестности. Даже в пять утра в трех домах горел свет. Снаружи никого не было видно, но, несомненно, если в этот час в воскресенье здесь проехала машина, кто-то мог это слышать, мог видеть ее и нужно только правильно задать вопрос, чтобы запустить механизмы памяти в действие.

— Люди из отдела уголовных расследований опросили всех из этих домов? — спросила она.

— Первым делом, — Робин переключил рычаг на первую передачу, машина резко накренилась.

Барбара схватилась за приборный щиток.

— Возможно, нам придется побеседовать с ними еще раз.

— Это, конечно, можно.

— Они могли забыть. Ведь кто-то наверняка уже не спал в то утро. Вот сейчас, например, многие уже на ногах. И если мимо проезжала машина…

Робин присвистнул сквозь зубы. Это было выражением сомнения, не высказанного в словах.

— Что? — спросила она.

— Вы забыли. Это было утро воскресенья, когда тело скинули в воду.

— И?

Он сбавил скорость перед рытвиной размером с кратер вулкана.

— Вы ведь городская, так? Воскресенье в деревне день отдыха, Барбара. Фермеры встают до зари шесть дней в неделю. А на седьмой делают то, что предписал Господь, то есть спят подольше. Ну, может быть, в полседьмого кто и встанет, но чтобы в пять? Только не в воскресенье.

— Черт, — процедила она сквозь зубы.

— Да, это не облегчает нам работу, — согласился он.

Там, где дорога поднималась к мосту, он прижался к левой обочине насколько это было возможно и выключил мотор, машина, трижды чихнув, остановилась. Они вышли из салона в прохладу раннего утра.

— Сюда, вниз, — показал Робин и повел ее к другой стороне моста, где по склону, густо поросшему травой, можно было спуститься к тропе, идущей вдоль берега.

Здесь обильно рос тростник, окаймляя луговое разнотравье. Розовые, белые и желтые пятна полевых цветов пестрели на темной зелени берегов. В зарослях тростника обосновались какие-то водоплавающие птицы, и их внезапные крики, когда они взлетали в воздух, казались единственными звуками во всей округе. Западнее и восточнее моста две моторные лодки стояли на якоре у берега канала, и когда Барбара повернулась, чтобы спросить о них Робина, он объяснил ей, что это путешественники, а не постоянные жители. Их здесь не было в тот день, когда обнаружили тело. Их не будет здесь уже завтра.

— Путешествуют по каналу до Брэдфорда на Эйвоне, — сказал он. — А кто в Бат или в Бристоль. Эти лодки снуют по каналу туда и сюда с мая по сентябрь. А на ночь пристают к берегу — там, где можно причалить. В основном, городские. Как вы, — улыбнулся он.

— Где они берут моторные лодки?

Робин вынул пачку сигарет, предложил ей. Сначала поднес спичку к ее сигарете, закрывая пламя от ветра своей рукой поверх ее руки. Его кожа была гладкой и прохладной.

— Берут напрокат, — ответил он на ее вопрос. — Почти в любом месте, где канал проходит вблизи поселка, кто-нибудь дает лодки напрокат.

— Где, например?

Он покатал сигарету между большим и указательным пальцами, размышляя над ее вопросом.

— Ну, например, в Хангерфорде. Потом Кинтбери, Ньюбери, Дивайзис, Брэдфорд-на-Эйвоне. Даже в Уоттон-Кроссе. Там тоже есть прокат моторных лодок.

— В Уоттон-Кроссе?

— Там дальше по Мальборо-роуд есть пристань. В том месте, где канал проходит через деревню, тоже можно взять напрокат лодку.

Насколько сложно и запутанно это дело, подумала Барбара. Прищурившись, она посмотрела сквозь сигаретный дым на проселочную дорогу, по которой они приехали.

— Куда она ведет, если проехать дальше?

Робин проследил за ее взглядом и рукой с зажатой сигаретой махнул в сторону северо-востока.

— Дальше, через поля, в кленовую рощицу протяженностью в три четверти мили.

— А там что?

— Просто деревья. Да изгороди по границам полей. Больше ничего. Мы там были в воскресенье днем, когда прочесывали округу. Можем съездить, посмотреть, если хотите, когда рассветет.

Небо на востоке действительно становилось все светлее, веер бледно-серых полос прорезал черно-сизую, как голубиные перья, темноту. Барбара взвешивала предложение. Она знала, как невыгодно их положение в этом расследовании. Прошло пять дней с момента исчезновения Шарлотты, если считать и сегодняшний — то шесть. Двое суток прошло после обнаружения тела, и один Бог знает, сколько с момента ее смерти. И с каждым часом след преступника становится все холоднее, воспоминания людей все более тусклыми, а вероятность успешно завершить дело все слабее. Барбара это понимала. Однако она понимала и то, что ей очень не хочется проходить там, где уже прошли другие. Почему? — спрашивала она себя. Хотя ответ был ей известен. Сейчас ей предоставлялся шанс показать себя, оставить свой след — впрочем, так же, как и констеблю Пейну, — и она была намерена использовать его наилучшим образом.

Однако следовало признать, что стремление к нехоженым тропам могло не пойти на пользу интересам семьи Шарлотты Боуин и правосудия.

— Ну, если ваши ребята там ничего не нашли… — сказала она.

— Абсолютно — ни пылинки, ни соринки.

— Тогда будем исходить из того, что имеем.

До этого они прошли несколько шагов по тропинке вдоль канала к тому месту, где у тростника было обнаружено тело. Сейчас Барбара шла обратно к мосту — арочному кирпичному сооружению, под которым бетонная перемычка образовывала узкую полку над водой. Барбара щелчком отправила окурок в воду и, заметив, что Робин поморщился, проговорила:

— Извини, но здесь все еще темно, а мне нужно было посмотреть… — Вода текла на запад. — Можно предположить два варианта, — она похлопала рукой по арке моста над их головами. — Он оставляет машину наверху, спускается по тропинке, прячется с телом под мост. Сколько времени его не видно, секунд десять? Он бросает здесь тело в воду, и течением его относит к тростнику.

Она медленно прошла обратно к тропинке. Робин последовал за ней. В отличие от нее он загасил свою сигарету о каблук ботинка и положил окурок в карман. Перед лицом такой скрупулезной заботы об окружающей среде Барбара настолько устыдилась, что почти была готова броситься в воду вслед за своим окурком. Однако вместо этого сказала:

— Или он привез ее на моторной лодке и сбросил за борт через — как там это называется — корма, хвостовая часть?

— Корма.

— Да, правильно. Он сбросил ее через корму и просто-напросто поплыл дальше, как любой другой отдыхающий на канале.

— Значит, нам нужно проверить еще и все места проката моторных лодок.

— Похоже, что да. Сержант Стэнли даст для этого людей?

Он постучал передними зубами точно так же, как сделал это вчера вечером, когда зашла речь о том, как сержант Стэнли ведет расследование.

— Это означает «нет»?

— Что «это»? — смущенно спросил он.

— То, что ты делаешь своими зубами.

Он дотронулся до них языком и рассмеялся.

— От вас ничего не ускользнет. Придется следить за собой в оба.

— Смею надеяться. Так что сержант? Давай, Робин, не смущайся. Это же не проверка на лояльность. Мне нужно знать реальное положение дел.

Его уклончивый ответ дал ей ту информацию, которую она хотела получить:

— Я думаю, мы можем сделать так: я могу сегодня кое-что разведать. А вы — вы ведь хотели присутствовать на вскрытии, верно? И сержант Стэнли после этого захочет с вами поговорить. У вас есть вопросы, которыми, по мнению Скотланд-Ярда, вам нужно заняться. Вам нужно куда-то позвонить, с кем-то переговорить. Написать какие-то отчеты. Ну, и я вот что предлагаю: я бы мог повозить вас по округе — можете не сомневаться, буду рад это делать — и быть вашим помощником. Или быть вашими глазами и ушами — там, — он поднял подбородок, показывая в направлении дороги, машины, Уилтшира.

Она не могла не восхититься его дипломатичностью. После окончания расследования она вернется в Лондон, а ему предстоит продолжать работать с сержантом Стэнли. И если он хочет продвигаться по службе в отделе уголовных расследований, то сохранение неустойчивого равновесия этих взаимоотношений должно быть его первейшей заботой. Они оба это понимали — и Пейн, и Барбара.

— Хорошо, — сказала она, — это меня устраивает, — и пошла вверх по склону к дороге. Сзади были слышны его более тяжелые шаги. Поднявшись наверх, она обернулась. Он взглянул на нее.

— Робин, а из тебя, я думаю, получится неплохой сыщик.

Он блеснул белозубой улыбкой и быстро опустил голову. Было все еще довольно темно, но Барбара не сомневалась, что, будь немного посветлее, она увидела бы, как он покраснел.

* * *

— Клянусь Богом, я этого не делал! — кипятился Митч Корсико. — Ты что думаешь, я ненормальный! Думаешь, я хочу сам себе перерезать глотку? — в волнении он подтянул вверх джинсы и принялся шагать туда-сюда, насколько это позволяло весьма ограниченное пространство кабинета Родни Аронсона. Сам Родни наблюдал за репортером отдела журналистских расследований, сидя за своим рабочим столом, и слушал поскрипывания его ковбойских сапожек. С обычным вниманием и аккуратностью Родни развернул батончик «аэро» ровно настолько, сколько нужно, чтобы откусить один раз.

— Я не могу не вспоминать твоих вчерашних угроз. Митч, — произнес Родни с кусочком шоколада за щекой. — Ты, конечно, понимаешь нашу озабоченность.

Слово «нашу» не прошло мимо ушей Корсико.

— Но ты на самом деле не передал Лаксфорду то, что я… Проклятье, Родни! Ведь Лаксфорд не думает, что я… оказался предателем, правда? Ты же понимаешь, я просто выпускал пар.

— Гм-м, — промычал Родни. — Но факт остается фактом…

Он предоставил экземпляру утреннего выпуска «Глоуб» — главного соперника «Сорс» — закончить предложение за него. Газета лежала у него на столе. На ее первой странице, рядом со сделанным с помощью телеобъектива фотоснимком, на котором член парламента Ив Боуин выходила из машины около своего дома в Мерилбоуне, набранный двухдюймовыми буквами заголовок кричал: «Похищена дочь члена парламента — родители не заявили в полицию!» «Глоуб» буквально упивался той же Историей, которую предлагал днем раньше Митчел Корсико, а Лаксфорд гневно отверг.

— Эту информацию мог раздобыть кто угодно, — оправдывался Корсико. — Возможно, я вышел на нее первым, но…

— Возможно?

— Ладно, черт с ним, не возможно, а первым. Но это еще не значит, что я был единственным, кому экономка рассказала эту историю. Она была так расстроена, словно речь шла о ее собственной дочери. Она могла рассказать то же самое любому, кто был готов ее сочувственно слушать.

— Гм-м, — опять промычал Родни. Он давно усвоил, что выглядеть задумчивым не хуже, чем в действительности быть им. Таким образом, издав звук, который должен был означать глубокую задумчивость, он соединил пальцы обеих рук в виде ромба и разместил их под подбородком. — Что же делать, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Корсико. — Лаксфорд это уже видел?

Вместо ответа Родни приподнял плечо.

— Я с ним поговорю. Он понял, что я обезьянье дерьмо, но он также знает, что я не мог отнести свою статью в другую газету.

— Имя автора статьи не указано, Митч. Надеюсь, ты понимаешь, как все это выглядит?

Корсико схватил газету со стола Родни, пробежал глазами первую страницу. Там под заголовком, где обычно помещалось: «Эксклюзивный материал репортера такого-то», ничего не было. Он отшвырнул газету.

— Так что ты этим хочешь сказать? Что я передал статью в «Глоуб», попросил напечатать ее без указания имени автора и уведомил, что пересаживаюсь на их корабль, как только извещу об этом Лаксфорда? Оставь, Родни. Постарайся рассуждать здраво. Если бы я хотел это сделать, я бы подал заявление об уходе вчера же вечером. И ты бы сейчас сидел здесь и смотрел на мое имя на первой странице этой газетенки.

Он опять беспокойно заметался по кабинету. За стеклянной перегородкой шла обычная работа, но поглядывание сотрудников в сторону кабинета заместителя главного редактора подсказало Родни, что не он один в курсе удачного хода «Глоуб». При взгляде в их сторону головы тут же опускались. Все они испытывали одно и то же отвратительное чувство. Когда тебя опережают с сенсацией, это так же противно, как когда уличают в ошибках, пожалуй, даже хуже. Потому что газеты с неточными фактами все же распродаются.

Родни сорвал еще полоску обертки с батончика «аэро» и языком направил очередной кусочек шоколада за щеку. Его дантист предупреждал Родни, что если он не прекратит сосать шоколад за щекой, то годам к шестидесяти останется без жевательных зубов. Ну и черт с ними, подумал Родни. Случаются в жизни вещи и похуже, чем необходимость обзавестись фарфоровыми челюстями.

— Похоже, дело плохо, — сказал Родни. — На данный момент твоя репутация здесь весьма сильно подмочена.

— Прекрасно, — пробормотал Корсико.

— Так что тебе нужно срочно подготовить статью для нас. В завтрашний номер — срочно.

— Да? А как же Лаксфорд? Вчера он об этом и слышать не хотел, — он ткнул пальцем в экземпляр «Глоуб», — без подтверждения от Скотланд-Ярда, что Боуин не направилась прямиком на Виктория-стрит в обход местных копов. С чего это ты думаешь, что сегодня что-то изменилось? Только не говори мне, что кто-то из Скотланд-Ярда и впрямь подтвердил историю «Глоуб». Это откровенная лажа, и я на нее не куплюсь.

— Но это вполне возможно, — произнес Родни. И многозначительно добавил: — Любители потрепаться есть везде, Митч. Тебе, я надеюсь, это хорошо известно.

Тот факт, что Корсико понял намек Родни, подтверждался его ответом.

— О'кей, о'кей, — проговорил он, — значит, вчера я просто трепался, а потом, когда вышел отсюда, то совершенно раскис.

— Вместо того, чтобы работать, искать подтверждение своей информации, как, я полагаю, тебе велено было поступить, — Родни неодобрительно поцокал языком. — Мы не хотим, чтобы подобное повторялось и впредь. Я не хочу. Мистер Лаксфорд не хочет. Председатель не хочет. Ты меня понял?

Корсико сунул левую руку в задний карман джинсов. Извлек оттуда свой блокнот.

— Ладно, но все не так уж плохо, как кажется. Мы уже получили кое-какую конфиденциальную информацию из надежного источника — я же говорил, что так оно и будет.

Родни решил, что настал момент смягчиться, и дружелюбным тоном проговорил:

— Отлично. Я могу передать эту новость наверх. И непременно это сделаю. Не сомневаюсь, она их обрадует. Так, что там у тебя?

— Частично объективные наблюдения, частично бред собачий, частично — предположения, — Корсико облизнул губы, потом кончики пальцев, чтобы перелистнуть страницы своего блокнота. — Сначала объективные наблюдения. Известно, что ребенок незаконнорожденный, что Боуин никогда не упоминала имя отца, ребенок ходил в монастырскую католическую школу. Дальше бред собачий: то, что произошло — заговор религиозных фанатиков, и в течение следующих двадцати четырех часов будет похищен еще один ребенок, культ сатаны, который приносит в жертву детей, вышел на охоту. С этим же можно связать белое рабство, а в основе всего, конечно, детская порнография. Плюс обычные чокнутые, которые звонят в газету, сообщая, что видели похитителя, признаются в преступлении или приписывают себе отцовство.

— Ну разве не жалкие людишки, — пробормотал Родни.

— Очень верно замечено, — подтвердил Корсико, не отрывая глаз от своих заметок. Ногтем указательного пальца он пощелкивал по страничке блокнота. Этот нервный жест не ускользнул от внимания Родни.

— Ну, а то, что ты назвал предположением, Митч? Наша история нам все еще нужна.

— Это еще в зачаточной стадии. К публикации пока не готово.

— Понял. Продолжай.

— Так. Я здесь с самого утра и посему этого не видел, — он удостоил «Глоуб» кивком головы. — У меня было свидетельство о рождении ребенка — копия из церкви святой Катарины, помните?

— Вряд ли я мог это забыть. Ты узнал еще что-нибудь?

Корсико достал из кармана рубашки карандаш, сделал в блокноте пометку, потом сунул карандаш под свой «стетсон» и приподнял поля.

— Я занимался арифметикой.

— Арифметикой?

— В связи с беременностью Боуин. Если ребенок родился не преждевременно, то девять месяцев назад было тринадцатое октября. Ради шутки я просмотрел архивные микрофильмы — узнать, что тогда происходило, за две недели до и через две недели после тринадцатого, — он наклонился к блокноту. — Снежная буря в Ланкашире, взрыв бомбы в пабе в Сент-Албанс. Убийца-рецидивист, изучение передачи генетических признаков, дети из пробирки…

— Митчел, может, ты не заметил, я уже засучил рукава. Так что нечего меня потчевать подробностями своего исследования. Перейдешь ты, наконец, к делу?

Корсико поднял голову от своих записей:

— Конференция тори…

— И что?

— Октябрьская конференция тори в Блэкпуле — вот что происходило за девять месяцев до рождения ребенка Боуин. Мы уже знаем, что в то время она была политическим обозревателем «Телеграф». Можно предположить, что в качестве обозревателя она освещала ход конференции. И действительно, дело обстояло именно так. Я узнал об этом из архива «Телеграф» четверть часа назад. — Корсико захлопнул блокнот. — Так что вчера я был не так уж далек от истины, верно? Каждая партийная шишка побывала в Блэкпуле за время конференции. И с одним из них она путалась.

Родни не мог не восхититься упорством этого парня. Он обладал напористостью, решительностью, жизнестойкостью молодости. Занеся информацию о конференции в свой мысленный архив — на случай, если понадобится в будущем, Родни сказал:

— Но к чему ты клонишь, Митч? Одно дело предаваться догадкам о личности отца, другое дело — знать это. Сколько высокопоставленных тори было в Блэкпуле? Сотни две партийных функционеров и сотни две членов парламента? С чего ты предлагаешь начать поиск?

— Сначала я хочу взглянуть, что за статейки Боуин присылала с конференции. Постараюсь проверить, освещала ли она работу какого-то определенного парламентского комитета. Возможно, она брала у кого-то интервью и попалась таким образом на крючок. Поговорю с парламентскими корреспондентами, узнаю, нет ли чего-нибудь у них.

— Для начала неплохо, — признал Родни, — но чтобы подготовить статью к завтрашнему номеру…

— Да, правильно, с этим материалом мы не можем выйти к публике. По крайней мере, пока не можем. Но я позвоню моим источникам прямо сейчас. Посмотрим, чем они меня порадуют.

Родни кивнул и поднял благословляющим жестом руку. Из чего Корсико заключил, что их беседа закончена.

У дверей кабинета Корсико обернулся.

— Род, ты ведь не думаешь, что я в самом деле передал статью в «Глоуб», правда?

Родни заставил свои лицевые мышцы перестроиться на выражение неподдельной искренности.

— Митчел, — проговорил он, — можешь мне поверить, я убежден, что ты не передавал эту статью в «Глоуб».

Подождав, когда за репортером закроется дверь, он снял оставшуюся обертку со своего шоколадного батончика «аэро». Написал на ее обратной стороне «Блэкпул» и «13 октября», сложил квадратиком и сунул в карман. Потом отправил в рот последний кусочек шоколада, усмехнулся и потянулся к филофаксу и телефону.

* * *

Найти фотографии было не трудно. Ивелин всегда была на виду. Находясь на государственной службе и стремительно делая блестящую карьеру, за последние шесть лет она стала главным объектом не одной газетной публикации. И, давно зная, как важен для политического деятеля соответствующий имидж, она обычно позировала перед объективом со своей семьей.

Три из этих фотографий лежали сейчас на столе Дэниса Лаксфорда. И в то время, как за стенами его кабинета сотрудники «Сорс» занимались своими каждодневными делами, он изучал фотографии своей дочери.

На одной из них она сидела на пухлой подушке напротив Ивелин и ее мужа, расположившихся на диване. На другой она сидела на лошади, держась за ее гриву, а Ив, в бриджах для верховой езды, вела лошадь по кругу. На третьей Шарлотта сидела за столом, якобы делая уроки — с огрызком карандаша в руке, в то время как ее мать склонилась к ней, указывая пальцем на что-то в ее тетради.

Лаксфорд выдвинул один из ящиков стола и какое-то время рылся в нем, пока не нашел лупу, которой он пользовался, читая мелкий шрифт. Он приложил лупу к фотографиям, вглядываясь в лицо Шарлотты.

Сейчас он смотрел на нее фактически в первый раз в жизни, потому что раньше, лишь кинув беглый взгляд на фотоснимки Шарлотты вместе с матерью, он отбрасывал их как и прочее политическое месиво, предназначенное для скармливания массам. Но сейчас он увидел, что в ней воплотились его черты. У нее были волосы и глаза матери, но все остальное неоспоримо выдавало ее принадлежность к роду Лаксфордов. Тот же подбородок, что и у его сестры, те же, что у него, широкие брови, те же нос и рот, что у Лео. Каждая черточка в ней указывала на то, что она его дочь, так же безошибочно, как если бы ей было дано его имя, а не отказано в нем.

И он ничего не знал о ней — ее любимый цвет, номер обуви, сказки, которые она любила, чтобы ей читали перед сном. Он не имел ни малейшего представления, о чем она мечтала, к чему стремилась, как менялась с возрастом. Эти знания были неразрывно связаны с ответственностью. Отбросив одно, он потерял право и на другое.

Да, он вежливо приподнимал шляпу перед своим отцовством, совершая ежемесячные визиты в банк Беркли, чтобы, одев на четверть часа на себя цепи родительских забот, сделать очередной взнос и на том успокоиться. Этим его участие в жизни дочери и ограничивалось. Точнее было бы назвать это неучастием, формальная цель которого состояла в том, чтобы позаботиться о будущем Шарлотты после его смерти, а истинной целью было непрерывно воздействовать успокоительным бальзамом на свою совесть в течение всей жизни. Ему всегда казалось, что это единственно правильное решение. Ивелин выразила свое желание достаточно определенно. И, поскольку он уже отвел ей роль пострадавшей стороны, проявив тем самым, как ему хотелось верить, нетипичный для мужчины эгоцентризм, он решил, что ему остается лишь позаботиться о том, чтобы выполнить ее желание. А сделать это было так просто, поскольку выразила она его в одной короткой фразе: «Держись от нас подальше, Дэнис». И он был счастлив поступать именно таким образом.

Лаксфорд разложил фотографии на столе. Снова тщательно рассмотрел каждую через лупу, потом проделал это еще и еще раз. И обнаружил, что ему хотелось бы знать, любила ли девочка, фотографии которой он изучает через увеличительное стекло, музыку, ненавидела ли капусту брокколи, отказывалась ли есть грибы, косолапила ли при ходьбе, читала ли «Хроники Нарнии», гоняла ли на велосипеде, падала ли с него? Ее черты говорили о том, что она его дочь, но он совершенно не знал девочку, и это заставляло его признать, что она никогда не была его дочерью. Сейчас этот факт так же очевиден, как и за четыре месяца до ее рождения.

«Держись от нас подальше, Дэнис».

Вот и отлично, подумал он тогда.

И вот, его дочь умерла. Умерла именно потому, что он держался подальше, как ему было сказано. Если бы он тогда отказался подыгрывать ей, Шарлотту вообще бы не похитили. Не было бы требований о признании отцовства, потому что эти сведения ни для кого, включая Шарлотту, не составляли бы тайны.

Лаксфорд дотронулся до ее волос на фотоснимке и подумал, какими они были на ощупь. Он не мог себе этого представить. Он не мог представить себе ни одной детали. Бесконечность этого незнания жгла его. Так же, как понимание того, как это незнание повлияло на его истинную ценность как личности.

Лаксфорд положил лупу на один из снимков. Сжал пальцами переносицу и закрыл глаза. Всю свою жизнь он стремился к власти. Но в этот момент он искал только молитвы. Где-то же должны существовать слова, которые смогли бы успокоить его…

— Я бы хотел поговорить, Дэнис.

Он резко поднял голову, инстинктивно прикрыв рукой разложенные на столе фотографии. В дверном проеме его кабинета стоял единственный человек, который мог посметь открыть дверь, не постучав или не попросив мисс Уоллес позвонить и сообщить главному редактору о своем прибытии. Этим человеком был председатель «Сорс» Питер Огилви. Он произнес:

— Можно? — и бросил взгляд своих бесстрастных серых глаз на стол для совещаний. Вопрос был чисто формальным. Огилви имел намерение войти в кабинет независимо оттого, приглашают его или нет.

Лаксфорд поднялся из-за стола. Огилви прошел вперед. Его уникальные лохматые брови так давно не приводились в порядок, что напоминали меховое боа, извивающееся через весь его лоб. Они встретились на середине кабинета. Лаксфорд протянул руку. Председатель шлепнул в нее сложенную трубочкой газету.

— Двести тысяч экземпляров, — проговорил Огилви. — Разумеется, двести тысяч сверх обычного дневного тиража, Дэнис. Но это лишь одна из причин моей озабоченности.

Огилви обычно предпочитал не вмешиваться в конкретные дела газеты. У него были более важные заботы, чем ежедневные тиражи «Сорс», и он, как правило, общался с сотрудниками газеты из своего огромного кабинета, размещавшегося в его доме в Хартфордшире. Он был прагматиком, интересы которого концентрировались почти исключительно на прибылях и убытках.

Кроме сообщения о резком изменении прибылей только одно событие могло привести Огилви в лондонский офис «Сорс». Случай, когда газету опережают с публикацией сенсационного материала — это суровая правда жизни, и Огилви, занимавшийся печатным бизнесом, как иногда казалось, со времен Чарлза Диккенса, первым бы признал этот факт. Но если газету опередили с публикацией статьи, способной вымазать дегтем тори — это было для него совершенно неприемлемо. Поэтому Лаксфорд сразу понял, что вложил Огилви в его руку. Это был утренний выпуск его прежней газеты «Глоуб» с заголовком о том, что член парламента Боуин не пожелала известить полицию о похищении своей дочери.

— На прошлой неделе мы опережали все газеты страны с сообщениями о Ларсни и его мальчике-на-час, — сказал Огилви. — Что же на этой неделе? Сдаем позиции?

— Нет. У нас был этот материал. Я сам снял его.

Реакция Огилви проявилась только в его глазах. На мгновение они чуть-чуть сузились. Это можно было принять за непроизвольное сокращение мышц.

— Является ли это проявлением верности прежним хозяевам, Дэнис? Может быть, вы все еще по каким-то причинам связаны с «Глоуб»?

— Не хотите ли кофе? — спросил Лаксфорд.

— Я бы предпочел правдоподобное объяснение.

Лаксфорд прошел к столу для совещаний и опустился на стул. Кивком головы он пригласил Огилви последовать его примеру. Переходя работать к Огилви, он прекрасно знал, что показать малейшую слабость в присутствии председателя означало бы вызвать к жизни его пристрастие пройтись кнутом по спинам подчиненных.

Огилви, нахмурив брови, подошел к столу и отодвинул стул.

— Рассказывайте.

Что Лаксфорд и сделал. Когда он пересказал председателю свой разговор с Корсико и объяснил причины, почему он снял эту статью, Огилви с истинно журналистской проницательностью остановился на самом щекотливом моменте.

— До сих пор вы печатали статьи и без многочисленных подтверждений. Что помешало вам сделать это сейчас?

— Положение Боуин в министерстве внутренних дел. Мне казалось вполне обоснованным заключение, что она через голову полиции обратилась непосредственно в Скотланд-Ярд. Напечатать статью, обвиняющую ее в бездеятельности, а потом стирать с лица разбитые яйца, когда какая-нибудь шишка из Скотланд-Ярда бросится на ее защиту, размахивая журналом для записи посетителей и заявляя, что она побывала у него уже через десять минут после того, как узнала о похищении девочки, — вот чего мне не хотелось.

— Однако в ответ на публикацию «Глоуб» этого не последовало, — заметил Огилви.

— Могу лишь предположить, что «Глоуб» получила подтверждение от кого-то из Скотланд-Ярда. Я дал указание нашему репортеру сделать то же самое. И если бы он представил его мне вчера до десяти вечера, я бы напечатал эту историю. Но он этого не сделал. Больше по этому поводу мне сказать нечего.

— Нет, есть еще кое-что, — возразил Огилви.

Лаксфорд забеспокоился, но с помощью своего кресла продемонстрировал председателю полную безмятежность: откинулся на спинку и погладил себя по животу. Он не попросил Огилви разъяснить, что тот подразумевает под «еще кое-что», но просто ждал, когда его собеседник продолжит.

— Мы хорошо поработали с материалом о Ларсни, — сказал Огилви. — И сделали это без многократных подтверждений. Я прав? Лгать не имело смысла, поскольку одного разговора с Сарой Хэплшорт или Родни Аронсоном было бы достаточно, чтобы разоблачить его.

— Да, вы правы.

— Тогда скажите мне вот что, успокойте мою душу. Скажите мне, что в следующий раз, когда мы схватим этих болванов-тори за одно место, вы сообразите, как поступить дальше. И вы больше не позволите «Миррор», «Глоуб», «Сан» или «Мейл» оказывать на вас давление. И не попятитесь назад, требуя подтверждения из трех, тринадцати или тридцати источников, черт побери!

На последней фразе голос Огилви патетически взвился вверх. Лаксфорд заметил:

— Питер, вы не хуже меня знаете, что ситуация с Ларсни была совсем иной, чем с Боуин. В его случае многократные подтверждения были не нужны. Не было ничего, в чем можно было бы усомниться. Его застали в машине с расстегнутой ширинкой и детородным органом во рту у шестнадцатилетнего мальчишки. А в случае с Боуин единственное, чем мы располагали, это заявление для прессы от министерства внутренних дел. Все остальное — это нечто среднее между туманными намеками, сплетнями и неприкрытыми инсинуациями. Когда я располагаю какими-то фактами и уверен, что это действительно факты, я допускаю их публикацию на первой странице нашей газеты. Если же нет… — он опустил кресло в первоначальное положение и в упор посмотрел на председателя. — Если вы не удовлетворены моей работой по руководству газетой, тогда вам нужно подумать о том, чтобы подыскать другого редактора.

— Дэн. Ох, извините. Я не знал, что… Здравствуйте, мистер Огилви.

Родни Аронсон превосходно выбрал момент. Заместитель редактора стоял, держась за ручку двери, которую Огилви оставил полуоткрытой, чтобы его реплики на повышенных тонах долетали до сидевших в отделе и поднимали их боевой дух. Расплывшаяся физиономия Родни просовывалась в щель двери.

— В чем дело, Родни? — строго спросил Лаксфорд.

— Извините. Я не хотел помешать вам. Дверь была открыта, и я не знал… Мисс Уоллес куда-то отлучилась.

— Весьма интригующее событие. Спасибо, что проинформировал нас.

Губы Родни искривились в тонкой улыбке, которая никак не соответствовала гневно раздувшимся ноздрям. Лаксфорд видел, что Родни не собирается смириться с насмешками над ним в присутствии председателя, не попытавшись предпринять каких-то ответных шагов.

Его заместитель учтиво произнес:

— Да, действительно. Извините. Я не знал. — И тут же, демонстрируя свой излюбленный прием, добавил: — Я просто подумал, вы захотите узнать, что у нас тут затевается в связи с делом Боуин.

Исходя из предположения, что это его замечание дает ему право на вход в кабинет Лаксфорда, он прошел к столу и занял место точно напротив председателя.

— Ты был прав, — сказал он Лаксфорду. — Министр внутренних дел действительно разговаривал со Скотланд-Ярдом по поводу Боуин. Побывал там лично, собственной персоной. Наш источник подтвердил это, — он сделал паузу, как бы признавая мудрость Лаксфорда, задержавшего историю, которую напечатал «Глоуб».

Но Лаксфорд знал, что от Родни менее всего можно ожидать, что он будет стараться укреплять авторитет своего начальника в глазах Огилви, рискуя тем самым приуменьшить собственную значимость. Поэтому мысленно он приготовился к неминуемой атаке, приведя себя в боевую готовность.

— Но вот что интересно, — продолжил Родни. — Министр внутренних дел совершил свой визит в Скотланд-Ярд лишь вчера, во второй половине дня. До этого в Скотланд-Ярде и слыхом не слыхивали об исчезновении ребенка. Так что статья Митча была просто находкой.

— Родни, не хватало нам еще тратить время на подтверждение сенсационных открытий других газет, — заметил Огилви. И, обращаясь к Лаксфорду, добавил: — Хотя, если вы сумели получить подтверждение сегодня, интересно было бы узнать, почему вы не могли этого сделать вчера.

— Митч вчера с полудня до полуночи мотался как загнанная лошадь, но все напрасно. Его источники ничего не могли сообщить.

— Значит, нужно искать новые источники.

— Совершенно с вами согласен. И когда он увидел сегодня утром первую страницу «Глоуб», он решил во что бы то ни стало добыть подтверждение. После того, как я в своем кабинете наставил его на путь истинный.

— Следует ли мне заключить на основании вашей улыбки, что у вас есть еще что-то? — спросил Огилви.

Лаксфорд заметил, что Родни не смог отказать себе в победоносном взгляде, брошенном в его сторону, который, однако, он поспешил скрыть за демонстрацией предупредительности, острым кинжалом вонзившейся между ребер Лаксфорда.

— Пожалуйста, поймите меня, мистер Огилви, — проговорил Родни. — Дэн, может быть, не захочет печатать этот новый материал, и я не буду возражать против его решения, если таковое последует. Мы только что получили информацию от нашего источника в Скотланд-Ярде, он, возможно, единственный, кто согласился нам кое-что рассказать.

— Что за информация?

Родни пробежал кончиком языка по губам.

— Он утверждает, что существовали письма похитителя. Два письма. Они были получены в тот же день, когда пропал ребенок. Таким образом, вне всякого сомнения, Боуин знала, что ребенок похищен, и, тем не менее, не предприняла ничего, чтобы задействовать полицию.

Лаксфорд слышал, как Огилви сделал глубокий вдох, и, прежде чем председатель успел что-то сказать, заговорил сам:

— Возможно, Род, она звонила кому-то другому. Ты или Митчел рассматривали такой вариант? — спросил он спокойным ровным тоном.

Огилви не дал Родни ответить. Подняв большую костлявую ладонь, председатель какое-то время размышлял над полученной информацией. Его взгляд был устремлен вверх, но не к небу, ища совета у Всевышнего, а на стену, где в металлических рамках были выставлены первые страницы лучших, принесших наибольшую прибыль номеров «Сорс».

— Если миссис Боуин позвонила кому-то еще, — задумчиво произнес он, — я предлагаю дать ей возможность самой сообщить нам об этом. И если ей будет нечем ответить на нашу статью, тогда этот факт наряду с остальными мы сможем предоставить вниманию читателей. — Взгляд Огилви упал на Родни. — И каково их содержание?

Родни выглядел озадаченным. Он потирал рукой подбородок, стараясь выиграть время и скрыть свое смущение.

— Мистер Огилви спрашивает о содержании записок от похитителя, — проговорил Лаксфорд с холодной вежливостью переводчика.

Тон сказанного не остался незамеченным для Родни.

— Мы не знаем, — ответил он. — Знаем только, что их было две.

— Понятно, — Огилви немного помолчал, выбирая возможный вариант действий. Наконец, он огласил свое решение: — Этого материала достаточно, чтобы построить на нем статью. Ваш парень занимается этим?

— Обязательно, — подтвердил Родни.

— Чудесненько, — Огилви поднялся. Повернувшись к Лаксфорду, он протянул ему руку. — Положение, стало быть, выправляется. Надеюсь, у меня есть все основания полагать, что мне не придется снова приезжать в город?

— Любой материал должен иметь прочное обоснование, — ответил Лаксфорд, — только тогда он будет напечатан в газете.

Огилви кивнул.

— Отлично сработано, Родни, — сказал он задумчивым тоном, как бы оценивая относительную роль каждого из них двоих в газете, и вышел из кабинета.

Лаксфорд вернулся к своему столу, смахнул фотографии Шарлотты в плотный бумажный конверт и убрал увеличительное стекло обратно в ящик. Затем нажал на кнопку монитора своего компьютера и опустился в кресло.

Родни приблизился к нему.

— Дэн, — произнес он нарочито небрежным тоном.

Лаксфорд проверил расписание назначенных встреч и внес в него ненужные поправки. Нужно проучить Родни, поставить его на место, уже не в первый раз подумал он. Но не мог решить, каким образом следует это сделать, так как его голова была сейчас занята поиском вариантов возможных действий Ивелин, которые помогли бы ей не стать мишенью для прессы. В то же время он сам не мог понять, почему его вообще заботит ее участь. В конце концов, в этом деле она сама себе вырыла могилу и… При мысли о могиле холодок пробежал у него по спине и болезненно сжалось сердце. Могила была вырыта не для Ивелин. И не она одна принимала в этом участие.

— …В основном, именно поэтому. И я уверен, ты поймешь и одобришь, что я не был до конца откровенен с Огилви сейчас, — говорил Родни.

— Что? — поднял голову Лаксфорд.

Солидная часть мясистого бедра Родни покоилась на крае редакторского стола.

— Мы пока не располагаем всеми фактами. Но Митч идет по следу, так что я готов поспорить, что через день вся правда будет в наших руках. Ты знаешь, Дэн, иногда я чувствую, что просто люблю этого парня как собственного сына.

— О чем это ты, Родни?

Родни откинул голову назад. «Ты что же это, не слушал, Дэн? — было написано у него на лице. — Что-то тебя мучает».

— О конференции тори в Блэкпуле, — мягко ответил он, — где кто-то сделал Боуин ребеночка. Как я только что сказал, она была там. Освещала конференцию для «Телеграф». А началась эта конференция ровно за девять месяцев до рождения ее ребенка. Митч сейчас идет по следу.

— По какому следу? — спросил Лаксфорд.

— По какому? — повторил Родни с едва заметной насмешкой. — По следу папаши, разумеется, — он бросил восхищенный взгляд на вставленные в рамочки первые страницы газеты. — Ты только представь, как это скажется на тираже, если мы получим эксклюзивный материал по этому делу, Дэн! Таинственный любовник Боуин дает интервью «Сорс»! Я не хотел говорить Огилви об этой истории о папаше. Зачем нам это нужно, чтобы он потом каждый день капал нам на мозги, когда, может быть, еще ничего не выйдет. И тем не менее… — он шумно вздохнул, как бы подтверждая готовность «Сорс» копаться в прошлом видных деятелей страны, выискивая то самое жемчужное зерно, благодаря которому ее тиражи взлетят до восьмизначных чисел. — Когда мы его напечатаем, это будет как взрыв атомной бомбы, — проговорил он. — А мы ведь его напечатаем, правда, Дэн?

Лаксфорд не отвел глаза под взглядом Родни.

— Ты же слышал, что я сказал Огилви. Мы напечатаем все, что имеет подтверждение.

— Отлично, — снова выдохнул Родни. — Потому что это… Дэн, я не знаю, что это, но я нутром чую, что мы вышли на что-то, чему цены нет.

— Отлично, — кивнул Лаксфорд.

— Нет, правда. Это на самом деле так, — Родни направился к двери. Но здесь он остановился. Подергав себя за бороду, он сказал: — Дэн, черт возьми. До меня сейчас только дошло. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Это же ты, тот, кого мы ищем, верно?

Лаксфорд почувствовал, как холодок пробежал по всему телу, от лодыжек к гортани. Он не произнес ни слова.

— Ты можешь помочь нам, то есть помочь Митчу.

— Я? Каким образом?

— С этой конференцией тори. Я забыл сказать. После разговора с Митчем я потребовал кое у кого в «Глоуб» вернуть должок и получил возможность покопаться в их микрофильмах.

— Да? И что из этого?

— Полно, Дэн. Не скромничай. Конференция тори в Блэкпуле? Неужели это ни о чем тебе не напоминает?

— А должно?

— Я очень на это надеюсь, — его зубы блеснули как у акулы. — Как же ты это не помнишь? Ты же сам был тогда там, писал редакционные статьи для «Глоуб».

— Был там, — произнес Лаксфорд, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Именно так. Митч, вероятно, захочет поговорить с тобой. Так почему бы тебе не сесть и не подумать хорошенько о том, кто же это путался тогда с Боуин, — он со значением подмигнул и вышел из кабинета.

Глава 19

Барбара вытерла краем джемпера холодный пот со лба, поднялась с колен. Злясь на себя как никогда, она спустила воду в унитазе, глядя, как потоки воды смывают малопривлекательное содержимое ее желудка водоворотом забвения.

Она мысленно встряхнула свое тело, приказав себе действовать как руководитель группы по расследованию убийства, а не как разнюнившийся подросток, у которого дрожат коленки.

Посмертное вскрытие, сказала она себе резко. Что это? Просто обследование трупа, предпринятое для определения причины смерти. Это необходимый этап при расследовании убийства. Это операция, которая проводится профессионалами в поисках любых подозрительных процессов, которые могли привести к преждевременному прекращению функций организма. Короче говоря, это крайне важный шаг для поимки убийцы. Да, конечно, это означает потрошить человеческое тело, но это так же и поиск истины.

Барбара хорошо это понимала. Так почему же, думала она, ей оказалось не под силу это испытание — вскрытие тела Шарлотты Боуин.

Вскрытие производилось в больнице святого Марка в Амесфорде, выстроенной в стиле французского замка и представлявшей собой архитектурный памятник эдвардианской эпохи. Патологоанатомы работали быстро и профессионально, но, несмотря на деловую обстановку, первоначальный торакально-абдоминальный разрез привел к тому, что руки Барбары покрылись предательским потом. Она сразу поняла, что может не выдержать.

Лежащее на столе тело Шарлотты Боуин не имело никаких следов насилия, если не считать небольших синяков вокруг рта, красноватых пятен ожогов на щеках и подбородке и подсохшей ссадины на коленке. Девочка выглядела скорее спящей, чем мертвой. Поэтому мысль о том, что это перламутровое тело будет разрезано, воспринималась как оскорбительное святотатство. Но патологоанатом произвел разрез, бесстрастно сообщая о том, что видит, в микрофон, висевший у него над головой. Как тонкие ивовые прутики он раздвинул ее ребра и вынул для осмотра внутренние органы. К тому времени, как он извлек мочевой пузырь и отправил его содержимое на анализ, Барбара поняла, что не сможет выдержать то, что должно за этим последовать — разрезание кожи на волосистой части головы, когда отодвигаются мягкие ткани, обнажая маленький детский череп и тонко визжит пила, врезающаяся в кость, чтобы проникнуть к мозгу.

«Неужели все это нужно? — хотелось крикнуть ей. — Черт бы вас всех побрал, мы и так знаем, как она умерла!»

Но на самом деле они не знали. Они могли высказывать догадки, основанные на состоянии ее тела, и месте, где оно было найдено, но точный ответ, который был им необходим, мог быть получен только после обязательного акта научного расчленения трупа.

Барбара знала, что сержант уголовной полиции Рег Стэнли наблюдает за ней. Со своего места возле весов, на которых взвешивался каждый орган в отдельности, он мог подмечать любое изменение выражения ее лица. Он явно ждал, когда она выбежит из комнаты, зажав руками рот. И если она так сделает, он сможет пренебрежительно хмыкнуть ей вслед — что, мол, еще можно ждать от женщины? Барбаре не хотелось предоставлять ему повод высмеять ее перед людьми, с которыми она должна будет работать в Уилтшире, но она знала, что в конце концов ей придется выбирать: дожидаться, пока ее позорно вырвет прямо на пол здесь или уйти в надежде, что успеет найти туалет раньше, чем ее вырвет в коридоре.

Однако после некоторых размышлений — при том, что желудок схватывало все сильнее, горло сжимал спазм, а комната начинала кружиться перед глазами — она поняла, что возможен и другой вариант.

Она демонстративно посмотрела на часы, изображая, что вдруг вспомнила о каком-то деле, постаралась усилить впечатление, полистав записную книжку и сообщила о своем намерении Стэнли, жестами изображая телефонный разговор — одна рука поднесена к уху, а губы беззвучно шепчут: «Нужно позвонить в Лондон». Сержант кивнул, но его язвительная улыбка говорила, что ее старания его не убедили. «Пошел ты…» — подумала она.

И сейчас в туалете она прополаскивала рот. Горло ее горело. Она набрала в сложенные ладони воды и жадно выпила. Потом плеснула в лицо, вытерлась мятым голубым полотенцем, которое вопреки всяким правилам антисептики висело здесь на кронштейне, и прислонилась к серой стене спиной.

Она не почувствовала облегчения. Ее желудок избавился от своего содержимого, но на сердце по-прежнему была тяжесть. Разум твердил ей: сосредоточься на фактах. А душа противилась, повторяя: она была еще совсем ребенком.

Барбара сползла по стене на пол и уткнулась головой в коленки. Она ждала, пока успокоится желудок и пройдет дрожь в ногах.

Девочка была такой маленькой. Сорок восемь дюймов роста, меньше шести стоунов веса[17]. С запястьями чуть толще двух пальцев взрослого, с тонкими, как у птички, косточками. С узкими покатыми плечиками и перламутровой наготой совершенно не развитого детского пубиса.

Как легко было ее убить.

Но кто и как это сделал? На ее теле нет следов борьбы, нет характерных травм. От него не исходит предательский запах миндаля, чеснока или грушанки. В крови не обнаружено остатков моноокиси углерода, нет синюшности лица, губ или ушей.

Барбара посмотрела на часы. Должно быть, они уже кончили. И нашли какой-то ответ. Тошнит, не тошнит, а она должна присутствовать там, когда патологоанатом будет делать предварительное заключение. Насмешка, которую она заметила в глазах стоявшего напротив нее через стол сержанта Стэнли, говорила ей, что она вряд ли может рассчитывать на то, что он подробно ознакомит ее с информацией.

Преодолевая слабость, она встала. Подошла к висевшему над раковиной зеркалу. Под рукой не было ничего, что бы помогло ей исправить цвет лица, так что, поняла она, придется рассчитывать только на свои скромные артистические способности, чтобы притворством постараться развеять неизбежные подозрения сержанта Стэнли о том, что ее только что вырвало в туалете. Да, и ничего с этим не поделаешь.

Сержанта она встретила в коридоре, меньше чем в пяти шагах от женского туалета. Стэнли притворялся, что пытается побольше открутить кран старомодного фаянсового фонтанчика для питья, чтобы получить более сильную струю. Когда Барбара подошла ближе, он, оставив свое занятие, выпрямился и проворчал:

— Тьфу ты, дурацкая штуковина. — И делая вид, что только сейчас ее заметил, спросил: — Ну, как, позвонили?

При этом он выразительно поглядывал на дверь туалета, будто хотел сказать, что ему доподлинно известно местонахождение каждой телефонной будки в Уилтшире и «там, за дверью, барышня, никаких телефонов нет», — говорило его лицо.

— Порядок, — сказала Барбара и прошла мимо него в комнату, где проводилось вскрытие. — Давайте продолжим с этим делом.

Открывая дверь, она собралась в комок, готовясь увидеть самую ужасную картину. Однако с облегчением отметила, что правильно оценила время, истекшее с момента ее ухода. Вскрытие было закончено, труп убран и единственным напоминанием о том, что происходило, был накрытый листом нержавеющей стали стол. Технический служащий поливал его струей воды из шланга. Красноватые от крови потоки струились по металлической поверхности и утекали через канавки и отверстия по краям стола.

Однако другое тело уже поджидало патологоанатома. Оно лежало на тележке, частично закрытое зеленой простыней. С большого пальца правой ноги свисала бирка.

— Билл, — крикнул один из служащих за перегородку в дальнем конце помещения. — Я вставил в магнитофон новую пленку, так что мы готовы и ждем тебя.

Мысль о том, что ей придется выдержать еще одно вскрытие, прежде чем она получит информацию о предыдущем, Барбару не прельщала, поэтому она направилась прямиком к загородке. Внутри нее патологоанатом, прихлебывая из кружки, смотрел миниатюрный телевизор, на экране которого двое вспотевших мужчин сражались в теннисном матче. Звук был выключен.

— Ну, давай же ты, олух, — бормотал он. — Ты же знаешь, у сетки он ас. Так будь агрессивнее, заставь его защищаться. Давай! — он поприветствовал теннисиста поднятой кружкой. При виде Барбары и сержанта Стэнли патологоанатом улыбнулся: — Я поставил пятьдесят фунтов на этот матч, Рег.

— Тебе нужно основать акционерное общество анонимных игроков.

— Нет, мне просто нужно капельку удачи.

— Все так говорят.

— Потому что так оно и есть, — Билл выключил телевизор и кивнул Барбаре.

По выражению его лица она поняла, что он собирается спросить, полегчало ли ей, а она не считала, что ей следует давать сержанту Стэнли пищу для подозрений. Поэтому, вынув из сумки на длинном ремне записную книжку и чуть наклонив голову в сторону лежавшего на тележке за загородкой второго трупа, она сказала:

— В Лондоне ждут моих сообщений, но я постараюсь не отрывать вас надолго от работы. Что вы можете мне сказать?

Билл взглянул на Стэнли, как бы спрашивая у него, кто здесь главный. Барбара почувствовала, что за ее спиной сержант жестами передал ему необходимую информацию, потому что патологоанатом приступил к отчету:

— Все поверхностные признаки соответствуют, хотя ни один из них не выражен достаточно ярко… — Он с готовностью перевел это вступительное замечание на общедоступный язык: — Все явления, видимые невооруженным глазом, хотя и не так явно, как обычно, подтверждают одну причину смерти. Сердце было расслаблено. С правой стороны ушко предсердия и желудочек переполнены кровью. Легочные альвеолы эмфизематозные, легкие бледные. Трахея, бронхи и бронхиолы заполнены пеной. Их слизистая красного цвета и гиперемирована. Под плеврой петехиальных кровоизлияний не обнаружено.

— Но что все это значит?

— Она утонула, — Билл опять отпил кофе из своей кружки.

— Точное время?

— Когда речь идет об утопленнике, точного времени назвать невозможно. Но я бы сказал, что она умерла приблизительно за двадцать четыре — тридцать шесть часов до того, как было найдено тело.

Барбара быстро посчитала в уме и сказала:

— Но тогда она должна была быть в канале уже в субботу утром, а не в воскресенье, — соображая, что, следовательно, кто-нибудь в Аллингтоне вполне мог видеть проезжавшую машину, на которой привезли девочку на место убийства. Потому что, по словам Робина, в субботу фермеры встают как обычно — в пять. Это только в воскресенье они позволяют себе выспаться. — Она обернулась к Стэнли. — Нам понадобятся люди, чтобы вернуться в Аллингтон и опросить всех жителей близлежащих домов. На этот раз, имея в виду субботу, а не воскресенье. Потому что…

— Я этого не говорил, сержант, — мягко остановил ее Билл.

Барбара вновь обратила свое внимание к нему.

— Не говорили чего?

— Я не говорил, что она находилась в канале в течение двадцати четырех — тридцати шести часов, прежде чем ее нашли. Я сказал — она умерла за этот срок до того, как ее нашли. Мои соображения относительно времени, которое она находилась в канале, не изменились — я по-прежнему считаю, что это около двенадцати часов.

Барбара тщательно обдумала его слова.

— Но вы сказали, она утонула.

— Да, верно, она утонула.

— Но тогда из ваших слов следует, что кто-то нашел ее тело в воде, достал, вытащил из канала, а потом снова вернул туда?

— Нет. Из моих слов следует, что она вообще утонула не в канале, — он допил остатки кофе и поставил кружку на телевизор. Потом подошел к шкафчику и, порывшись в картонной коробке, достал из нее чистые резиновые перчатки. Хлопая перчатками о ладонь, он сказал: — Что происходит при типичном утоплении? Единичный глубокий вдох жертвы под водой вносит в легкие инородные частицы. Под микроскопом жидкость, взятая из легких жертвы, подтверждает присутствие этих инородных частиц — водоросли, ил, диатомеи. В данном случае эти водоросли, ил и диатомеи должны были бы совпадать с водорослями, илом и диатомеями из образца воды, взятой из канала.

— Они не совпадают?

— Именно так. Потому что их вообще там не было.

— Означает ли это, что она не сделала, как вы это назвали, «единичного вдоха» под водой?

Он покачал головой.

— Это автоматическое респираторное действие, сержант, — часть терминальной асфикции. В любом случае, вода в легких была, так что мы знаем, что она вдохнула ее после погружения. Но, по результатам анализа, вода в ее легких не совпадает с водой канала.

— То есть, как я понимаю, вы хотите сказать, она утонула где-то еще?

— Да.

— Можно ли определить по составу воды из ее легких, где это произошло?

— Можно было бы, при определенных обстоятельствах. Но в данном случае — нет.

— Почему?

— Потому что жидкость в ее легких соответствует водопроводной воде. Таким образом, она могла погибнуть где угодно. Ее могли утопить, держа голову под водой в ванне, в унитазе или даже в раковине умывальника. Можно допустить также, что она утонула в плавательном бассейне. Хлор быстро улетучивается, и мы бы не нашли его следов в тканях тела.

— Но если все произошло так, — сказала Барбара, — если ее держали вниз головой, не должно ли остаться на теле каких-то характерных признаков? Синяков на шее и плечах? Следов от веревок на запястьях и щиколотках?

Патологоанатом натянул на правую руку резиновую перчатку и разгладил ее на пальцах.

— Держать ее вниз головой было не нужно.

— Почему?

— Потому что она была без сознания, когда ее опустили под воду. Именно поэтому, как я уже говорил, все характерные признаки утопления выражены слабее, чем обычно.

— Без сознания? Но вы не упомянули ни об ударе по голове, ни…

— Ей не наносили удара, чтобы она потеряла сознание, сержант. Ей, надо заметить, не было нанесено каких-либо повреждений ни до, ни после смерти. Но из отчета токсикологов следует, что ее тело было насыщено бензодиазепином. Токсичная доза, если принять во внимание ее вес.

— Токсичная, но не смертельная, — уточнила Барбара.

— Верно.

— Как вы это назвали? Бензо… как дальше?

— Бензодиазепин. Это транквилизатор. Конкретно этот называется диазепам, хотя вам он, возможно, знаком под другим, более часто встречающимся названием.

— Каким?

— Валиум. По количеству этого вещества в крови, а также по слабовыраженным признакам утопления мы можем сделать вывод, что в момент погружения под воду она была без сознания.

— И в канал попала уже мертвой?

— Да, конечно. Она была мертва, когда попала в канал. И уже была мертва в течение, я бы сказал, двадцати четырех часов.

Билл надел вторую перчатку. Порылся в шкафчике в поисках респиратора и кивнул в сторону основного помещения:

— Боюсь, этот, следующий, будет с душком.

— Мы уже уходим, — ответила Барбара.

* * *

На обратном пути к автостоянке Барбара раздумывала о значении открытий патологоанатома. Если раньше она считала, что они, хоть и медленно, но продвигаются вперед, то сейчас, судя по всему, они вернулись назад, к нулевой отметке. Водопроводная вода в легких Шарлотты Боуин означала, что ее могли держать до ее смерти в самых различных местах. И преступление могло быть совершено в Лондоне с той же вероятностью, что и в Уилтшире. А если это так, если девочка была убита в Лондоне, то можно предположить, что и прятали ее и убили там, а потом отвезли тело на канал Кеннет-Эйвон. Валиум тоже подсказывал такой вариант — транквилизаторы нередко выписываются жителям столицы, чтобы помочь им справиться с проблемами большого города. Единственное, что требовалось лондонцу, похитившему и разделавшемуся с Шарлоттой, это иметь некоторое представление об Уилтшире. Таким образом, с полным основанием можно допустить, что не имело никакого смысла прочесывание местности, проведенное сержантом Стэнли, а также то, что он задействовал десятки полицейских на поиски места, где могли удерживать Шарлотту Боуин. И уж совершенно бесполезным кажется ее собственное согласие на предложение Робина Пейна. Он мог потратить впустую целый день, обследуя пристани, места проката лодок, не говоря уж о лесопилках, шлюзах, ветряных мельницах и бассейнах.

Какое никчемное, бестолковое использование личного состава, думала она. Они ищут иголку, которой, возможно, и не существует, в стоге сена размером с графство Айл-оф-Уайт.

Чтобы двигаться вперед, нам нужна какая-то зацепка, говорила она себе. Отыскать свидетеля похищения, найти какой-то предмет из одежды Шарлотты, обнаружить один из ее учебников. Что-то еще, кроме тела со следами густой смазки под ногтями. Что-то, что связало бы найденное тело с местом.

Что же это может быть, думала она. На этой огромной площади — если вообще преступление совершено здесь, а не в Лондоне — как, скажите на милость, могут они его найти?

Впереди, у ступенек лестницы, ждал ее сержант Стэнли. Наклонив голову, он закуривал сигарету. Сержант протянул ей свою пачку, что она восприняла как безмолвное перемирие между ними. Пока не увидела его зажигалки — голая женщина, согнувшаяся в талии, и огонек выстреливает у нее между ягодиц.

«Тьфу, мерзость», — подумала Барбара. Ее желудок все еще не успокоился, перед глазами плыли круги, а разум старался разобраться с фактами. И вот, пожалуйста, ей приходится терпеть компанию этого мистера Женоненавистника, нарядившегося сержантом Плодом. Он ждет, что она покраснеет, а потом сделает какое-нибудь ультрафеминистское замечание, чтобы пересказать это потом своим дружкам в отделе уголовных расследований и посмеяться.

«Ну ладно, — подумала она. — Буду рада услужить, болван». Она взяла зажигалку у него из рук. Повернула ее. Погасила пламя, зажгла снова, погасила опять.

— Чрезвычайно любопытно, — сказала она. — Просто невероятно. Интересно, вы обратили внимание?

Он заглотнул наживку.

— На что?

Она начала наматывать леску.

— Если вы спустите брюки и выставите задницу, эта зажигалка будет точь-в-точь ваша копия, сержант Стэнли, — она шлепнула зажигалку ему в руку. — Спасибо за сигарету, — и пошла к своей машине.

* * *

Развалины на Джордж-стрит буквально кишели полицейскими и криминалистами группы по обследованию места происшествия. Со своими инструментами, бутылочками, конвертами и сумками они суетились в доме, который до этого осматривали Сент-Джеймс и Хелен. На верхнем этаже они сворачивали ковровое покрытие, чтобы взять его для анализа в лаборатории. Особое внимание уделялось поиску отпечатков пальцев.

После того, как они нанесли черную пыль на деревянные панели, переплеты рам, косяки и ручки дверей, подоконники, водопроводные краны, оконные стекла и зеркало, проявились отпечатки. Их было множество — десятки, сотни. Они выглядели разорванными на части крыльями угольно-черных насекомых. Криминалисты снимали отпечатки, регистрировали их, причем не только те, что относились к тому же типу, что и найденные Сент-Джеймсом на крышке отделения для батареек магнитофона. Вполне можно было предположить, что в похищении Шарлотты Боуин участвовал не один преступник. И четкий отпечаток мог вывести их на одного из них и стать тем шансом, который они ищут. Если, конечно, окажется, что развалины имеют отношение к делу.

Линли просил их обратить особое внимание на два места: зеркало в ванной и водопроводные краны под ним, а также окно, выходящее на Джордж-стрит, где было отмытое стекло, явно, чтобы наблюдать через просвет между домами за школой святой Бернадетты на Блэндфорд-стрит. Сам Линли трудился в крошечной как спичечный коробок кухне, осматривая буфет и ящики стола, в надежде найти что-то, ускользнувшее от внимания Сент-Джеймса.

Вещей здесь было немного, и Линли должен был признать, что Сент-Джеймс с присущей ему скрупулезностью и вниманием к деталям, аккуратно перечислил все во время их разговора накануне днем. В одном из буфетов стояла красная металлическая кружка, в ящике лежали одна единственная вилка с погнутыми зубьями и пять ржавых гвоздей, на кухонном столе стояли две грязные банки. Больше ничего не было.

Под звук капающей из крана воды Линли наклонился к пыльному столу и обследовал его более тщательно. Он осмотрел его поверхность на уровне глаз, ища что-то примечательное, незамеченное им на фоне пестрого жаростойкого пластика — проследил глазами от стены к внешнему краю стола, потом от внешнего края к полоске металла, которой была прикреплена раковина. И тут он это увидел. Небольшой кусочек голубоватого цвета — немногим больше крошки — застрял в узкой щели между металлической полоской вокруг раковины и поверхностью стола.

С помощью тонкого лезвия из комплекта для криминалиста он осторожно поддел голубой кусочек и вытолкнул его из убежища. От него исходил слабый лекарственный запах. И когда Линли, положив его на ладонь, слегка поцарапал ногтем, он легко раскрошился. «Остатки наркотика? — подумал он. — Или какое-то моющее средство?» Он положил крошки в пузырек, надписал этикетку и передал в руки одного из криминалистов для скорейшего анализа.

Затем он вышел из квартиры в душный коридор. Из-за того, что окна были забиты досками, вентиляция в здании практически отсутствовала. Смрад от крыс, разлагающейся пищи и экскрементов висел в воздухе, усиленный теплом поздней весны. Именно это обстоятельство и комментировал констебль уголовной полиции Уинстон Нката, когда, поднимаясь по лестнице, встретился с Линли, спускавшимся в квартиру третьего этажа. Зажав нос и рот идеально выглаженным белым платком, констебль пробормотал:

— Не дом, а выгребная яма.

— Лучше смотри, куда ступаешь, — посоветовал ему Линли. — Бог знает, что может быть на полу под этим мусором.

Нката пробрался к двери квартиры, куда вошел Линли, и приблизился к нему.

— Надеюсь, эти ребята получат доплату как за участие в боевых действиях.

— Это все входит в круг их обязанностей. С чем ты пришел?

Лавируя между наиболее крупными кучами мусора которые просеивали полицейские отдела криминалистики, Нката подошел к окну, открыл его, впустив в комнату чуть заметную струйку воздуха. Но это, судя по всему, его удовлетворило, потому что, все еще морщась от запаха, от все же отнял платок от лица.

— Я тут пообщался с местными копами, — сказал он. — Квартал Кросс-Киз-Клоуз относится к участку на Вигмор-стрит. Кто-то из полицейских должен был видеть этого лоботряса, о котором говорил Сент-Джеймс.

— И? — спросил Линли.

— Глухо, — ответил Нката. — Ни один из их штатных копов не помнит, чтобы он прогонял какого-то бездомного из квартала. У них сейчас запарка — туристский сезон и все такое, и они не подсчитывают, когда и скольких бродяг им приходится шугануть с улиц. Так что никто не берется утверждать, что такого случая не было. Но также никто и не соглашается дать нашему художнику описание и составить портрет этого бездомного.

— Глухо, — подтвердил Линли. Растаяли их надежды получить приличное описание бродяги.

— Как я и предполагал, — улыбнулся Нката и потянул себя за ухо. — Поэтому я позволил себе некоторые вольности.

В прошлом благодаря своим вольностям Нката сумел добыть немало важнейшей информации. Линли с интересом взглянул на него:

— Ну?

Констебль уголовной полиции полез в карман куртки. Дело было так: он пригласил на завтрак в кафе одного из их художников — по тому, как Нката быстро наклонил голову вниз, Линли понял, что речь идет о представительнице прекрасного пола. По дороге они заглянули в Кросс-Киз-Клоуз к тому сценаристу, который дал Хелен Клайд описание бродяги, выдворенного из кривых переулков квартала в тот самый день, когда исчезла Шарлотта Боуин. Художница взялась за работу, писатель подсказывал ей характерные детали, и через некоторое время им удалось получить довольно похожий портрет. Позволив себе еще одну маленькую вольность и проявив при этом достойную восхищения инициативность, Нката предусмотрительно попросил художницу нарисовать второй портрет, но уже без лохматых волос, бакенбард и вязаной шапки, то есть без всего этого предположительно маскировочного антуража.

— И вот что у нас получилось, — он вручил Линли два рисунка.

Линли внимательно изучал их, а Нката тем временем продолжал: он сделал копии обоих, он раздал их полицейским, в данный момент прочесывающим улицы с целью определить место, откуда была похищена Шарлотта. Он также передал копии полицейским, проверяющим близлежащие ночлежки для бездомных, на случай, если там кто-то сможет его опознать.

— Пошлите кого-нибудь с рисунками к Ив Боуин, — сказал Линли. — Пусть покажут их также ее мужу и экономке. И тому джентльмену, о котором ты мне вчера говорил — любителю понаблюдать за улицей из окна. Вдруг кто-то из них сумеет нам что-нибудь подсказать.

— Понял, — ответил Нката.

На лестничной площадке двое криминалистов трудились над свернутым в рулон ковровым покрытием из верхней квартиры. Он, как невыполненное обязательство, непосильной тяжестью давил на их плечи. Один из полицейских крикнул:

— Держись, Макси. Сейчас попробую развернуться, — и они, пошатываясь, направились к лестнице. Линли поспешил им на помощь. Нката, хотя и с меньшей готовностью, присоединился к ним.

— Разит собачьей мочой, — сказал он.

— Да он ею насквозь пропитан, — заметил Макси. — Ну и запашок теперь будет от твоей куртки, Винни.

Остальные захохотали. Спотыкаясь, ворча и натыкаясь на углы в полутемном коридоре, они добрались до первого этажа. Здесь, по крайней мере, было чуть больше света и воздуха, так как, чтобы попасть в дом, металлические листы и доски с двери главного входа пришлось снять. Они пронесли рулон через эту дверь и забросили его в ожидавший на улице фургон. После этого Нката долго и тщательно отряхивался.

Стоя на тротуаре, Линли обдумывал то, что сказал ему Нката. Действительно, толпы туристов бродят в квартале в поисках Риджент-парка, музея восковых фигур или планетария и, конечно, запомнить случайного бродягу, которому было приказано проваливать восвояси, местным полицейским было бы трудно. Можно, однако, предположить, что кто-то из них узнает его с помощью рисунка.

— Тебе придется переговорить с местной полицией еще раз, Уинстон. Покажи портрет в их клубе, в столовой. Может, это встряхнет их память.

— Тут добавилось еще одно обстоятельство, — заметил Нката. — И, боюсь, вы от него будете не в восторге. Они взяли на службу двадцать добровольцев.

Линли потихоньку выругался. Двадцать специальных констеблей-добровольцев из числа жителей района, которые носят форму и совершают обход, как любой другой полицейский! Это означает еще двадцать человек, которые предположительно могли видеть бродягу. Казалось, с каждым часом сложности возрастают в геометрической профессии.

— Придется распространить рисунок и среди них тоже, — сказал Линли.

— Не беспокойтесь. Будет сделано, — Нката снял куртку и осмотрел ее там, где к нему прикасался рулон коврового покрытия. Удовлетворенный увиденным, он вновь облачился в нее и не пожалел нескольких минут на то, чтобы поправить манжеты рубашки. Потом оценивающим взглядом окинул здание, откуда они только что вышли, и спросил Линли:

— Вы думаете, это то место, где держали ребенка?

— Не знаю, — ответил Линли. — Возможно. Как возможно, что это происходило в любом другом месте в Лондоне. Не говоря уж об Уилтшире, — машинально он пошарил рукой в кармане пиджака, где раньше, до того, как полтора года назад он бросил курить, у него всегда лежала пачка сигарет. Удивительно, до чего живучи привычки. Ритуал поджигания конца тонкой трубочки, заполненной табаком, каким-то образом был связан для него с процессом мышления. И ему было нужно выполнить первое, чтобы стимулировать второе. По крайней мере, такое у него было ощущение в моменты, подобные теперешнему.

Должно быть, Нката это понял, потому что, порывшись в кармане брюк, извлек на свет карамельку «Опал-фрут». Не говоря ни слова он протянул ее Линли и поискал другую для себя. Они молча развернули леденцы. А сзади, за их спинами, в брошенном доме продолжалась работа подразделения криминалистов.

— Возможны три мотива, — проговорил Линли. — Но только один из них выглядит достаточно убедительно. Можно утверждать, что все это дело — провалившаяся попытка увеличить тиражи «Сорс».

— Едва ли провалившаяся, — заметил Нката.

— Провалившаяся в том смысле, что в намерения Дэниса Лаксфорда не могло входить убийство ребенка. Но если принять за основу эту версию, мы все равно должны докопаться, почему он это сделал. Не стоял ли Лаксфорд на грани увольнения? Не отхватил ли другой бульварный листок часть их рекламы? Какие события в его жизни могли подтолкнуть его к похищению?

— Может быть, оба эти обстоятельства, — предположил Нката. — И сложности с работой, и уменьшение доходов от рекламы.

— Или же оба преступления — и похищение, и убийство были задуманы Ив Боуин, чтобы оказаться в центре внимания и стать объектом всеобщего сочувствия.

— Ну, это уж слишком, — усомнился Нката.

— Да, слишком. Для обычной женщины. Но она — политик. И хочет стать премьер-министром. Она уже на скоростной магистрали, но, может быть, ей не терпится поскорее добраться до цели. Она подумала, как бы ей срезать угол, и ответом стала ее дочь.

— Для этого нужно быть не женщиной, а чудовищем. Это противоестественно.

— А разве она показалась тебе естественной?

Нката задумчиво сосал свой леденец.

— Тут надо вот что учитывать, — наконец сказал он. — Белые женщины, я с ними дел не имею. Черная женщина честно говорит, что она хочет и когда… И даже как — да, да, она даже скажет мужчине, как. Но белая женщина? Нет, белые женщины — это тайна. Белые женщины мне всегда казались холодными.

— Ну, а Ив Боуин? Казалась она тебе холоднее, чем другие?

— Казалась. Но, с другой стороны, эта холодность, возможно, определяется ее положением. Все белые женщины, на мой взгляд, холодны как лед к своим детям. Так что, если хотите знать мое мнение, она была как раз такой, какой и должна быть.

Пожалуй, подумал Линли, это более точная оценка госпожи младшего министра, чем его собственная.

— С этим я согласен. И в результате остается мотив номер три. Кто-то поставил себе цель отстранить миссис Боуин от власти. Как она и подозревала с самого начала.

— Кто-то, кто был в Блэкпуле, когда она развлекалась с Лаксфордом, — добавил Нката.

— Кто-то, кто рассчитывает выиграть от ее падения, — уточнил Линли. — Ты уже проверил прошлое Вудворта?

— Следующий пункт в моем списке, — сообщил Нката.

— Займись этим, — Линли выудил из кармана ключи от машины.

— А вы сами?

— Я хочу нанести визит Элистеру Харви. Он из Уилтшира, его никак не назовешь другом Боуин, и он был в Блэкпуле на той конференции тори.

— Вы думаете, он тот, кто нам нужен?

— Он политик, Уинстон, — сказал Линли.

— Разве это не мотив?

— Несомненно, — ответил Линли. — И почти для всего.

* * *

Линли нашел члена парламента Элистера Харви в Центральном клубе, расположенном в пятнадцати минутах ходьбы от Парламент-сквер. Клуб размещался в бывшей резиденции одной из любовниц короля Эдварда VII. Здание представляло собой изумительное по красоте сооружение с карнизами Уайетта, веерообразными окнами Адамса и потолками Кауфмана. Его элегантная архитектура, начиная от лепных украшений и кончая коваными решетками и перилами, была данью прошлому Англии — эпохе Регентства и короля Георга. Но оформление интерьера заставляло вспомнить как о прошлом, так и о настоящем. Там, где когда-то в огромной гостиной на втором этаже клуба размещался гарнитур хепплуайтской мебели и разодетые по последней тогдашней моде обитатели степенно наслаждались послеобеденным чаем, сейчас помещение больше напоминало улицу в час пик, запруженную всевозможными тренажерами и мокрыми от пота мужчинами в шортах и футболках, крякающими от усилий при поднятии, толкании и выжимании различных грузов и пружин, а также приседающих, отжимающихся и разминающихся.

Элистер Харви был среди них. В спортивных трусах, кроссовках и с повязкой из махровой ткани на лбу, чтобы впитывать пот, стекавший вниз от его тщательно уложенных седеющих волос, член парламента, голый до пояса, трудился на «бегущей дорожке». Она располагалась перед зеркальной стеной, благодаря чему тренирующиеся могли следить за своим отражением и размышлять о своем физическом совершенстве или отсутствии такового.

По-видимому, именно этим занятием был поглощен Харви, когда Линли приблизился к нему. Он бежал, согнув в локтях руки, прижимая их к бокам, не отводя при этом глаз от своего отражения в зеркале. Уголки его губ были приподняты не то в улыбке, не то в гримасе, и в то время, как ноги глухо стучали по быстро движущейся дорожке, он дышал ровно и глубоко, как человек, которому приятно испытывать выносливость своего тела.

Когда Линли достал свое удостоверение и показал ему, держа на уровне глаз Харви, член парламента не прекратил бег. Он также не проявил озабоченности этим визитом полиции. Лишь пробурчал:

— Как они пропустили вас внизу? Что, черт побери, у нас происходит с правом на частную жизнь? — он говорил с безошибочно узнаваемым сочным выговором выпускника школы Уикхемист. — Я еще не закончил. Вам придется подождать семь минут. Кстати, кто вам сообщил, где меня искать?

По виду Харви можно было предположить, что он с огромным удовольствием выкинет с работы маленькую, похожую на мышку секретаршу, которая с перепугу при виде полицейского удостоверения Линли поделилась с ним этой информацией. Поэтому Линли сказал:

— Ваше расписание не является большим секретом, мистер Харви. Мне бы хотелось с вами поговорить.

Харви, никак не отреагировав на то, что полицейский продемонстрировал ему свой столь же породистый выговор выпускника частной школы, ограничился короткой репликой:

— Я уже вам сказал — когда закончу, — и прижал вспотевший правый кулак к верхней губе.

— Боюсь, у меня нет времени ждать. Следует ли мне задавать вопросы здесь?

— Я забыл уплатить штраф за парковку в неположенном месте?

— Возможно. Но это не входит в компетенцию отдела уголовных расследований.

— Отдел уголовных расследований, вот как? — Харви продолжал бежать с той же скоростью, бросая фразы между ритмичными вдохами. — Уголовное расследование чего?

— Похищения и смерти дочери Ив Боуин, Шарлотты. Поговорим об этом здесь или вы предпочитаете, чтобы наша беседа проходила в каком-то другом месте?

Харви, наконец, оторвал глаза от собственного отражения в зеркале и перевел их на Линли. Несколько мгновений он испытующе смотрел на него, в то время как у соседнего тренажера кривоногий господин с выпирающим брюшком взобрался на «бегущую дорожку» и начал возиться с ее приборным щитком. Заурчав, она включилась. Господин ойкнул и побежал.

Нарочито громко, так, чтобы было слышно если не всему залу, то, по крайней мере, бегуну на дорожке рядом, Линли сказал:

— Вы, мистер Харви, конечно слышали, что в воскресенье вечером, в Уилтшире была найдена мертвой девочка. Это произошло, как я полагаю, не очень далеко от вашего дома, в Солсбери, — он похлопал рукой по карману, как бы в поисках блокнота, чтобы записать слова Элистера Харви. И тем же голосом продолжал: — Скотланд-Ярду хотелось бы знать…

— Хорошо, — резко оборвал его Харви. Он переключил скорость на тренажере. Его бег начал замедляться. Когда дорожка остановилась, он сошел с нее и проговорил: — У вас утонченность манер викторианского уличного торговца, мистер Линли, — потом схватил белое полотенце, висевшее на поручне тренажера и, растирая свои голые руки, добавил: — Я собираюсь принять душ и переодеться. Вы можете пойти со мной, если хотите потереть мне спину, или подождите в библиотеке. Решайте сами.

Как выяснилось, название «библиотека» было эвфемизмом, заменявшим слово бар, хотя в качестве реверанса в сторону названия на столе красного дерева в центре комнаты лежали разложенные веером газеты и журналы, а вдоль стен тянулись книжные полки с солидными томами в кожаных переплетах, наводившими на мысль, что едва ли кто-то открывал их в нашем столетии. Не прошло и десяти минут, как появился Харви. По дороге к столу, за которым сидел Линли, он остановился, чтобы обменяться парой слов с восьмидесятилетним старцем, раскладывающим пасьянс с проворством, которое делало ему честь. Затем он задержался у столика, за которым двое юношей в костюмах в полоску изучали «Файненшел таймс» и вводили информацию в портативный компьютер. Одарив их своими мудрыми замечаниями, Харви сказал бармену:

— Пеллигрино с лаймом, Джордж. Льда не надо, — и, наконец, подошел к Линли.

Сняв свою спортивную одежду и переодевшись, теперь Харви предстал в облачении члена парламента. На нем был темно-синий костюм, чуть-чуть не новый, ровно настолько, чтобы предположить, что сначала его обнашивал для него семейный слуга. Рубашка, как заметил Линли, прекрасно оттеняла голубые глаза ее владельца. Харви выдвинул стул из-за стола и, усевшись, расстегнул пиджак, после чего дотронулся рукой до узла галстука и пробежал по всей его длине.

— Может быть, вы объясните мне, чем вызван ваш интерес к моей персоне в связи с этим делом?

В центре стола стояла плоская ваза со смесью различных орехов. Харви выбрал из нее пять кешью и положил себе на ладонь.

— Как только я узнаю, почему вы здесь, буду более чем счастлив ответить на ваши вопросы.

«Отвечать на мои вопросы вам придется в любом случае», — подумал Линли, но сказал следующее:

— Вы вправе позвонить своему адвокату, если сочтете это необходимым.

Харви забросил один из орехов себе в рот. Поиграл оставшимися на ладони.

— Для этого потребуется определенное время. А вы, если не ошибаюсь, только что упомянули, что его у вас не так много. Давайте не будем играть друг с другом в игры, инспектор Линли. Вы занятой человек, я тоже. Должен сказать, у меня совещание через двадцать пять минут. Так что я могу уделить вам десять. И советую употребить их с наибольшей пользой.

Бармен принес ему заказанную воду Пеллигрино и налил бокал. Поблагодарив его кивком головы, Харви провел ломтиком лайма по краю бокала, потом бросил кусочек фрукта в воду. Кинул еще один кешью себе в рот и медленно разжевал, наблюдая за Линли, как бы проверяя его реакцию.

Не было смысла устраивать словесный поединок, особенно в ситуации, когда противник Линли был готов добиваться победы любой ценой. Поэтому Линли сказал:

— Вы открыто высказывались против строительства новой тюрьмы в Уилтшире.

— Да, высказывался. Это может дать моему округу несколько сот новых рабочих мест, но ценой разрушения еще большего количества акров земли долины Солсбери, не говоря уж о том, что в округе появятся крайне нежелательные элементы. Мои избиратели с полным основанием выступают против строительства. А я выражаю их волю.

— Это, насколько я понимаю, приводит вас к трениям с министерством внутренних дел, и особенно с Ив Боуин.

Харви покатал на ладони оставшиеся кешью.

— Но вы же не хотите сказать, что по этой причине я организовал похищение ее дочери, не так ли? Вряд ли это стало бы действенным подходом к проблеме переноса тюрьмы в другое место.

— Мне бы хотелось более подробно узнать о ваших отношениях с миссис Боуин.

— У меня нет с ней никаких отношений.

— Как я понимаю, впервые вы с ней встретились в Блэкпуле около одиннадцати лет назад.

— Разве? — на лице Харви появилось выражение искренней растерянности, хотя Линли очень хотелось видеть за этой его растерянностью свойственное политику умение лицемерить.

— На конференции тори. В то время она была там в качестве политического обозревателя «Телеграф». И брала у вас интервью.

— Не припоминаю. За последние десять лет я дал сотни интервью. Вряд ли можно предполагать, что я запомнил их все в деталях.

— Возможно, результат его освежит вашу память. Вы хотели заняться с ней сексом.

— Неужели? — Харви поднял свой бокал с Пеллигрино и сделал несколько глотков. Казалось, он в большей степени заинтригован, чем задет разоблачением Линли. Наклонившись через стол, он выбрал из вазы еще несколько кешью. — Что ж, это меня не удивляет. Она была не первой из журналисток, кого бы я захотел затащить в кровать после интервью. Кстати, попытка увенчалась успехом?

— По словам миссис Боуин — нет. Она вас отвергла.

— Вот как? Скорее всего, я не приложил достаточных усилий, чтобы соблазнить ее. Она не в моем вкусе. Вероятно, я просто хотел проверить, какова будет ее реакция на предложение переспать, но не стремился действительно это сделать.

— А если бы она согласилась?

— Я никогда не поддерживал идею воздержания, инспектор.

Он посмотрел в дальний конец комнаты, в сторону проема, скрывавшего окно в обрамлении старинного красного бархата. Через окно был виден цветущий сад, светло-лиловые соцветия глицинии как гроздья винограда склонялись к стеклу.

— Скажите, — продолжил Харви, отворачиваясь от цветов, — вы предполагаете, это я похитил ее дочь в отместку за то, что она отвергла меня в Блэкпуле? Заметьте, факт, которого я не помню, но готов допустить, что он мог иметь место.

— Как я уже говорил, в Блэкпуле она была журналистом «Телеграф». С тех пор ее положение довольно существенно изменилось. А вот ваше, к примеру, совсем не изменилось.

— Инспектор, она женщина. Ее вес в политике возрастал в большей степени именно поэтому, а не по причине особых талантов, коими я не обладаю. Я — так же, как и вы, кстати, и как все наши собратья — жертва феминистского требования, чтобы больше женщин занимали ответственные посты.

— Значит, если бы она не занимала свой ответственный пост, его бы занял мужчина.

— И был бы безумно счастлив.

— И, возможно, этим мужчиной были бы вы?

Харви покончил со своими кешью и вытер руки салфеткой.

— Какой вывод мне следует сделать из этого замечания? — спросил он.

— Если бы миссис Боуин пришлось уйти со своего поста в министерстве внутренних дел, кто бы от этого выиграл?

— Так, значит, вам представляется, что я жду своего часа как дублерша, которая отчаянно надеется, что ее «чтоб ты провалилась» в адрес примадонны сработает лучше, чем пожелание ей успеха. Я прав? Не трудитесь отвечать. Я не дурак. Но ваш вопрос говорит о том, как слабо вы разбираетесь в политике.

— И, тем не менее, может быть, вы все же ответите.

— Я не противник феминизма как такового, но я придерживаюсь того мнения, что это движение выходит из-под контроля, особенно в парламенте. У нас есть более важные вопросы, чтобы тратить на них время, чем дискуссии по поводу того, следует ли продавать тампоны и колготки в Вестминстерском дворце и не открыть ли ясли для членов парламента-женщин с маленькими детьми. Это резиденция правительства, инспектор. А не отдел социальных услуг.

Добиться прямого ответа от политика, подумал Линли, все равно, что тыкать в скользкую змею зубочисткой.

— Мистер Харви, я не хочу, чтобы вы опаздывали на заседание комиссии. Пожалуйста, ответьте на вопрос: кто при этом выигрывает?

— Вам бы, конечно, хотелось, чтобы я бросил тень на себя самого, не так ли? Но я ничего не выиграю, если Ив Боуин уйдет со своего поста. Она женщина, инспектор. Если вы хотите знать, кто больше всего выиграет, если она уйдет в отставку с поста младшего министра, вам нужно обратить свое внимание на других женщин в палате общин, а не на мужчин. Премьер-министр не заменит женщину, назначенную на высокий пост, мужчиной, независимо от его деловых качеств. В создавшейся в настоящее время ситуации, при его теперешнем рейтинге по опросам этого случиться не может.

— А если она вообще оставит пост члена парламента? Кто выиграет в этом случае?

— При ее положении в министерстве внутренних дел она обладает гораздо большей властью, чем могла бы когда-либо получить в качестве простого члена парламента. Если вас интересует, кто выигрывает при ее уходе в отставку, поищите их среди людей, жизнь которых больше всего задевает ее присутствие в министерстве. Я к ним не принадлежу.

— Кто к ним принадлежит?

Обдумывая вопрос, он опять потянулся к вазе и выбрал себе два грецких ореха.

— Заключенные. Иммигранты, коронеры[18], нелегальные работодатели, — он уже подносил орех ко рту, но вдруг резко остановился и опустил руку.

— Кто-то еще?

Харви аккуратно положил орех рядом со своим бокалом. И проговорил скорее себе самому, чем Линли:

— Действия такого рода… То, что случилось с дочерью Ив, не похоже на их обычный почерк. Кроме того, в теперешней обстановке сотрудничества… Но если бы она ушла в отставку, у них стало бы одним врагом меньше…

— У кого?

Он поднял голову.

— Сейчас, в обстановке объявленного прекращения огня и ведения переговоров, я не думаю, что им в самом деле хотелось бы все испортить. И все же…

— Прекращение огня? Переговоры? Вы говорите о…

— Да, — серьезно сказал Харви. — Об ИРА.

* * *

Как он объяснил, Ив Боуин уже давно придерживается одной из самых жестких линий в парламенте по отношению к Ирландской республиканской армии. И определенные сдвиги к миру, происходящие в Северной Ирландии, не уменьшили ее подозрений относительно истинных намерений бунтовщиков. На словах, в публичных выступлениях она, конечно, поддерживала попытки премьер-министра мирно решить ирландский вопрос. А в личных беседах она не раз заявляла о своей убежденности, что ИНЛА, всегда отличавшаяся большим экстремизмом, чем временная ИРА, неизбежно переформируется и выплывет как разрушительная сила, активно противодействующая развитию мирного процесса.

— Она считает, что правительство должно принимать более активные меры по подготовке к моменту, когда переговоры будут прерваны и ИНЛА примется за дело, — сказал Харви. — По ее мнению, правительство должно решать возможные проблемы на стадии их зарождения и не подвергать страну риску в течение еще одного десятилетия.

— Какие конкретные меры она предлагает правительству, чтобы достичь этого? — спросил Линли.

— Рассмотреть возможности расширения полномочий RUC и увеличения численности войск в Ольстере. И все это, заметьте, тайком, на публике по-прежнему заявляя о своей решительной приверженности переговорному процессу.

— Рискованная политика, — заметил Линли.

— И не только это.

Харви рассказал еще о том, что от Ив Боуин исходило предложение увеличить число полицейских осведомителей в Килбурне. В их обязанности входило бы выявлять лондонских сторонников группировок ИРА, выступающих против основного курса и намеревающихся контрабандно ввозить на территорию Англии оружие, взрывчатку и террористов в предвидении провала их надежд на то, что они смогут добиться своих целей путем мирных переговоров.

— Из всего этого следует сделать вывод, что она не верит в возможность найти мирное решение, — произнес Линли.

— Вы это верно заметили. Ее официальная позиция состоит из двух положений. Во-первых, как я уже говорил, правительство должно быть готово к тому моменту, когда переговоры с Шин Фейн будут прерваны. Во-вторых, те шесть графств, которые решили остаться в составе Британской империи, волей Господа заслуживают защиты со стороны Британской империи до последнего. Такие чувства довольно распространены среди тех, кому хочется верить, что в наше время Британская империя еще существует.

— Вы не разделяете ее взглядов.

— Я реалист, инспектор. За два десятка лет ИРА ясно продемонстрировала, что они не исчезнут только потому, что мы будем при каждом удобном случае сажать их в тюрьму без права на защиту. Прежде всего, они ведь ирландцы. Они постоянно размножаются. Вы сажаете в тюрьму одного, а на его месте уже десяток новых — производят потомство под портретом папы римского. Нет, единственный разумный путь покончить с этим конфликтом — это попытаться найти решение путем переговоров.

— Чего Ив Боуин как раз и не хотелось бы.

— Лучше смерть, чем позор. Несмотря на то, что она заявляет на публике, в душе она полагает, что если мы ведем переговоры с террористами сейчас, то до чего мы дойдем через десять лет? — Взглянув на часы, он допил свой бокал и встал из-за стола. — Это для них не типично — похищать и убивать детей известных политических деятелей. И, кроме того, я убежден, что это событие, каким бы ужасным оно не было для Ив, не могло бы заставить ее отказаться от своей позиции. Если только с этим событием не связано что-то, чего я не знаю…

Линли не ответил.

Харви застегнул пиджак, поправил галстук.

— В любом случае, — сказал он, — если вы ищете того, кто серьезно выиграет от ее отставки, вы должны принять во внимание ИРА и отколовшиеся от нее группы. Они могут быть везде, вам это известно. Никто лучше не сумеет незаметно внедриться во враждебную среду, чем ирландец, у которого есть для этого причины.

Глава 20

Краешком глаза Александр Стоун увидел миссис Мэгваер. Он стоял в спальне Шарлотты, глядя на ее одежду, висящую в шкафу, когда экономка появилась в дверях. В одной руке она держала пластмассовое ведро, в другой сжимала охапку тряпок. Последние два часа она занималась мытьем окон. Когда она отскребала грязь и полировала стекла, ее губы двигались в беззвучной молитве, а из глаз капали слезы.

— Я вам не помешаю, мистер Алекс? — Ее подбородок задрожал, когда она окинула взглядом комнату, где все вещи Шарлотты лежали точно так, как она оставила их почти неделю назад.

— Нет, ничего, проходите, — проговорил Алекс, преодолевая тупую боль в горле. Он протянул руку к висящей в шкафу одежде, провел пальцами по красному бархатному платью с кремовым кружевным воротником и такими же манжетами — рождественский наряд Шарлотты.

Миссис Мэгваер неуклюже, вразвалку вошла в комнату. Вода в ее ведре плескалась, как содержимое желудка пьяницы. Как и содержимое его собственного желудка, хотя на этот раз причиной страданий не было выпитое спиртное.

Он потянулся к детскому клетчатому пледу, слыша у себя за спиной звуки раздвигаемых занавесок, затем по приглушенным шорохам догадался, что миссис Мэгваер перекладывает с подоконника на кровать мягкие игрушки Шарли. При мысли о кровати он сильно зажмурился. Вчера ночью здесь, в этой самой комнате, он трахался со своей женой, неистово доводя ее до наивысшей стадии оргазма. Как будто не произошло ничего такого, что навсегда изменило их жизнь. Как он мог?

— Мистер Алекс! — миссис Мэгваер окунула одну из своих тряпок в ведро, потом отжала и сейчас держала ее, скрученную как веревку, в покрасневшей руке. — Я не хочу усиливать ваши страдания. Но я слышала, что час назад звонили из полиции. У меня тогда не хватило духу вторгаться в переживания миссис Ив и спрашивать ее об этом. Я думаю, может, вы найдете способ, как рассказать мне об этом, чтобы не причинять вашей несчастной душе еще больших страданий… — ее глаза переполнились слезами.

— В чем дело? — его голос прозвучал, вопреки его желанию, резко, потому что меньше всего ему сейчас хотелось стать объектом чьего-то сострадания.

— Тогда, может, вы расскажете мне, как это все произошло с Шарлоттой? Я уже говорила, я знаю только то, что прочла в газетах, и мне не хотелось спрашивать миссис Ив. Не подумайте, мистер Алекс, что я из любопытства спрашиваю об этом кошмаре. Я же не упырь какой-то, мне просто будет легче молиться за упокой ее души, если я буду знать, как это было.

«Как это было с Шарли», — подумал Алекс. Вспомнил, как она семенила за ним вприпрыжку, чтобы не отстать, когда они вместе шли на прогулку, как он учил ее готовить цыпленка под лаймовым соусом — первое блюдо, готовить которое когда-то научился сам, как выбирали вместе с ней больницу для ежика, и как он смотрел на ее странствия между клеток — маленькие кулачки прижаты к худенькой детской груди. «Вот как это было с Шарли», — подумал он. Но он понимал, о чем спрашивает его экономка. Этот вопрос был задан не о жизни Шарлотты.

— Она утонула.

— В том месте, которое показывали по телевизору?

— Они не знают, где. Уилтширские полицейские утверждают, что ее сначала усыпили транквилизатором. Потом утопили.

— Господи, помилуй нас, грешных, — изменившись в лице, миссис Мэгваер отвернулась к окну. Она терла мокрой тряпкой стекло, причитая: — Пресвятая Богородица, спаси…

Алекс слышал ее прерывистое дыхание. Потом она взяла сухую тряпку и принялась драить ею мокрое стекло. Она тщательно протирала углы, где обычно скапливается сразу бросающаяся в глаза грязь. Но он слышал, как она шмыгает носом, и понял, что она опять плачет.

— Миссис Мэгваер, вам не нужно, как раньше, приходить сюда каждый день.

Она повернулась к нему. Лицо ее выражало растерянность.

— Вы ведь не хотите сказать, что прогоняете меня?

— Господи, нет, конечно. Я имел в виду, что если вам нужно взять дополнительные выходные…

— Нет. Никаких дополнительных выходных мне не нужно, — она вернулась к своим окнам и намочила тряпку для следующего стекла. Она вымыла его с той же тщательностью, что и первое, и потом нерешительно проговорила, еще более понизив голос: — Мистер Алекс, простите меня, ради Бога. Но Шарли… с ней ничего не сделали? Она не была… Прежде, чем она умерла, он ничего с ней не сделал?

— Нет, — сказал Алекс. — Признаков этого обнаружено не было.

— Слава тебе, Господи милосердный, — пробормотала миссис Мэгваер.

Алексу хотелось спросить ее, как вообще Господи милосердный мог допустить такое, чтобы лишили жизни ребенка. Какой смысл милостиво уберегать ее от ужасов изнасилования, содомии или еще чего-то, если она должна была кончить жизнь утопленницей в канале Кеннет-Эйвон? Но, вместо этого, он тупо, как автомат, вернулся к одежде и постарался выполнить данное ему Ив поручение.

— Завтра нам отдадут тело, — сказала она ему утром. — Нам нужно передать что-то из одежды в морг, чтобы там ее одели для похорон. Ты об этом позаботишься, Алекс? Боюсь, сейчас я еще не в состоянии перебирать ее вещи. Ты это сделаешь? Пожалуйста.

Она красила волосы в ванной. Стояла у раковины с полотенцем на плечах. Делила волосы на идеально ровные пряди обратным концом расчески и выжимала краску из пластмассового пузырька на кожу головы. У нее даже было нечто похожее на маленькую малярную кисть, которой она точными движениями покрывала корни волос.

Он наблюдал за ней в зеркало. Он не заснул вчера ночью после того, что было. Она убеждала его принять снотворное, но он не хотел больше иметь дело ни с какими таблетками, о чем ей так и сказал. Она пошла спать. А он бродил по дому — из их спальни в комнату Шарли, из комнаты Шарли в гостиную, из гостиной в столовую. Там он сел у окна и смотрел в сад, где в этот предрассветный час не было ничего, кроме неясных очертаний и теней. А потом он увидел ее в ванной, спокойно красящей волосы. Его руки и ноги парализовала страшная усталость, и отчаяние все сильнее сдавливало сердце.

— В чем, ты хочешь, чтобы она была одета? — спросил он.

— Спасибо, дорогой, — она накапала краску на пробор ото лба к макушке, прошлась по нему кисточкой. — У нас будет официальная траурная церемония, поэтому нужно подобрать что-то соответствующее.

— Официальная церемония? Я не думал, что…

— Я хочу, чтобы была официальная церемония, Алекс. Если мы этого не сделаем, создастся впечатление, что мы стараемся что-то спрятать от публики. А это не так. Поэтому нужно, чтобы была официальная церемония, и Шарлотта должна быть одета во что-то подобающее.

— Что-то подобающее, — повторил он, ощущая себя ее эхом; ему не хотелось думать, потому что он боялся того, куда могут привести его эти мысли. Он с трудом выдавил из себя: — Что ты предлагаешь?

— Ее бархатное платье. То, с прошлого Рождества. Вряд ли она из него выросла, — Ив запустила конец расчески в волосы и отделила новую аккуратную прядь. — Нужно будет также найти ее черные туфли. И чулки — в ящике. Пожалуй, подойдут те, что с бантиками у щиколотки. Но смотри, чтобы тебе не попались с дыркой на пятке. Без белья, наверное, можно обойтись. И неплохо было бы ленту для волос, если сумеешь найти подходящую к платью. Попроси миссис Мэгваер, чтобы она для тебя выбрала.

Он наблюдал за ее руками, мелькавшими с ловкостью профессионала. Она уверенно манипулировала пузырьком с краской, расческой, кисточкой — умело, быстро, четко.

— В чем дело? — спросила она у его отражения в зеркале, когда он не тронулся с места, чтобы идти выполнять поставленную перед ним задачу. — Почему ты так на меня смотришь, Алекс?

— У них есть какие-нибудь зацепки? — он знал ответ заранее, но ему нужно было о чем-нибудь спросить ее, потому что задать вопрос и услышать ответ было, как ему казалось, единственным способом, благодаря которому он будет в состоянии понять, кто и что она на самом деле. — Ничего не нашли? Только машинная смазка у нее под ногтями?

— Я Ничего от тебя не скрываю. Ты знаешь столько же, сколько и я. — Она заметила, что он наблюдает за ней. На какое-то мгновение она перестала заниматься своими волосами. Он вспомнил, как она всегда завидовала, что у него в его сорок восемь лет ни сединки в волосах, в то время как у нее с волосами начались нежелательные превращения, когда ей не было и тридцати двух. Как много раз он, в ответ на эти реплики, говорил: «Зачем вообще тебе их красить? Кому это важно, какого цвета у тебя волосы? Мне, ей-Богу, все равно». «Спасибо, дорогой, — ответила она тогда, — но мне не нравится седина, так что, пока я могу как-то от этого избавляться и придать им максимально естественный цвет, я буду это делать». Обычно в таких случаях он думал, что это врожденное женское тщеславие заставляет Ив прибегать к краске, так же, как заставляет носить длинную челку, чтобы прикрыть шрам, пересекающий бровь. Но сейчас он видел, что ключевые слова, которые он мог бы использовать, чтобы понять ее, всегда были одними и теми же — «максимально естественный». И не умея понять их истинный смысл, он не понимал и ее. Вплоть до настоящего момента. Но даже и сейчас он не был уверен, что понял ее.

— Алекс, ты что так в меня вперился? — спросила она.

Очнувшись от своих мыслей, он сказал:

— Правда? Извини. Я просто задумался.

— О чем?

— Об окраске волос.

Он заметил, как дрогнули ее веки. Она с профессиональной быстротой просчитывала, в каком направлении может повернуться их разговор в зависимости от того, что она ответит. Раньше он бесчисленное количество раз видел, как она это делает, разговаривая с избирателями, журналистами, политическими противниками.

Она аккуратно отложила пузырек, кисть и расческу. Потом повернулась к нему.

— Алекс, — ее лицо было спокойно, голос звучал вкрадчиво. — Ты знаешь не хуже меня, что мы должны найти способ жить дальше.

— То, что было прошлой ночью — это тот самый способ жить дальше?

— Мне очень жаль, что ты не смог заснуть. Я и сама пережила прошлую ночь только благодаря тому, что приняла снотворное. Ты мог сделать то же самое. Я просила тебя принять таблетку. И, по-моему, это несправедливо — считать, что только потому, что я смогла заснуть, а ты — нет…

— Я говорю не о том, что ты смогла заснуть, Ив.

— Тогда о чем же?

— О том, что произошло до этого. В комнате Шарли.

По движению ее головы можно было предположить, что эти слова задели ее, но она просто констатировала:

— Мы занимались любовью в комнате Шарлотты.

— На ее кровати. Да. Это тоже было способом научиться жить дальше? Или чем-то еще?

— Что ты хочешь этим сказать, Алекс?

— Я просто думаю, зачем ты хотела, чтобы я трахал тебя прошлой ночью?

Она дала его словам повиснуть в воздухе между ними, в то время как ее губы беззвучно произнесли слово «трахал», как будто она собиралась эхом повторять за ним то, что он говорит, как это только что делал он сам. Под ее правым глазом дернулась жилка.

— Я не хотела, чтобы ты трахал меня, — спокойно проговорила она. — Я хотела, чтобы ты занимался со мной любовью. Мне казалось… — она отвернулась от него. Взяла в руки пузырек с краской и расческу, но не поднесла их к волосам. И даже не подняла опущенной головы. Поэтому все, что он видел, это отражающиеся в зеркале аккуратные ряды покрытых краской волос. — Ты был мне нужен. Это давало мне возможность забыть. Забыть хотя бы на полчаса. Я не думала тогда, что мы в комнате Шарлотты. Ты был рядом, ты обнимал меня. Вот что мне было важно в тот момент. Я весь день избегала встреч с прессой, разговаривала с полицейскими, я пыталась… О Боже! Я пыталась забыть, как выглядела Шарлотта, когда мы опознавали ее тело. Поэтому, когда ты лег рядом, обнял меня и сказал, что я должна позволить себе то, что все время запрещаю — чувствовать… Алекс, я подумала… — она подняла голову. Он видел, как подергиваются уголки ее губ. — Прости меня, если это было неправильно — хотеть любви там, в ее комнате. Но ты был мне нужен.

Они посмотрели друг на друга в зеркале. Он понял, как сильно, как отчаянно ему хочется верить, что она говорит правду.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы я смогла стать такой, какой мне необходимо было стать. Чтобы ты обнимал меня. Чтобы помог забыть хотя бы на мгновение. По этой же причине сейчас я занимаюсь вот этим, — она указала на краску, расческу и кисточку. — Потому что это единственный способ… — она судорожно сглотнула. На ее шее напряглись мышцы, голос срывался, когда она говорила: — Алекс, мне кажется, только так я смогу выдержать…

— О, Господи! Ив! — он повернул ее лицом, прижал к себе, не замечая краски, которая осталась на его руках и одежде. — Прости меня. Я просто страшно устал и плохо соображаю… Я ничего не могу с собой поделать. Куда бы ни посмотрел — везде она.

— Тебе нужно немного отдохнуть, — сказала она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Обещай, что сегодня примешь на ночь эти таблетки. Ты не можешь свалиться сейчас. Мне нужно, чтобы ты был сильным, потому что я не знаю, сколько еще времени я сама смогу быть сильной. Обещай мне. Скажи, что примешь таблетки.

То, о чем она его просила, было таким пустяком. И ему действительно был нужен сон. Поэтому он согласился. И пошел, как ему было сказано, в комнату Шарли. Но его руки были выпачканы краской с волос Ив, и когда он протянул их к вешалкам в шкафу и увидел коричневые подтеки, за которыми не видно было цвета его кожи, он понял, что ни одна таблетка, ни даже пять не смогут избавить его от тяжких сомнений, которые терзали его душу, лишая сна.

Миссис Мэгваер что-то продолжала говорить ему, стоя у окна в комнате Шарлотты. Он уловил последние слова:

— …такая упрямица, когда дело касалось одежды, правда?

Он заморгал от боли в глазах.

— Я задумался. Извините.

— Ваш ум так же страдает, как и ваше сердце, мистер Алекс, — пробормотала экономка. — Вам не за что передо мной извиняться. Я просто болтала, что на ум придет. Да простит меня Господь, но, по правде говоря, иногда разговор с другим человеком дает большее облегчение, чем с господом Богом.

Оставив свое ведро, тряпки и окна, она подошла и встала рядом с ним. Взяла из шкафа маленькую белую блузку с длинными рукавами и крошечными пуговками впереди сверху донизу. Ее круглый ворот был надорван по краю.

— Шарли ненавидела эти школьные кофты, — проговорила она. — Святые сестры, конечно, хотят как лучше, но, Бог знает, что иногда приходит им в голову. Они сказали девочкам, что нужно носить эти кофты застегнутыми наглухо до самого верха ради сохранения чистоты, непорочности. И если девочки этого не делали, им ставили плохую отметку в журнале по поведению. Наша Шарли не хотела получать плохих отметок по поведению, но она не выносила, когда ворот очень туго сжимает шею. Поэтому воротник рвала каждый раз. Видите, как эта верхняя пуговица болтается на одной нитке? И строчка распорота? Она так делала с каждой кофтой — засунет пальцы за воротник и тянет. Она, наша Шарли, ненавидела эти кофты так, будто они посланы самим дьяволом.

Алекс взял из ее рук блузку. Было ли это игрой его болезненного воображения или запах до сих пор сохранился на ткани, он не знал, но кофточка пахла Шарли. Казалось, она пропитана этими запахами маленькой девочки: лакричные конфеты, школьные ластики, карандашные стружки.

— Они ей были не по размеру, — говорила миссис Мэгваер. — Придет, бывало, домой, сбросит форму, швырнет ее на пол, а кофту — сверху. Иногда даже топтала ее ногами, прямо в туфлях. А туфли, Боже ж ты мой, как она их тоже не любила!

— Что она любила? — ему следовало бы это знать. Он должен был знать. Но не мог вспомнить.

— Вы имеете в виду из одежды? — спросила миссис Мэгваер. Она уверенным движением сдвинула в сторону вешалки с платьями, юбками, строгими жилетами и вязаными кофтами и сказала: — Это.

Алекс посмотрел вниз на выцветший ошкошский[19] комбинезон. Миссис Мэгваер порылась в куче одежды и вытащила полосатую футболку.

— И это. Шарли носила их вместе. С кроссовками. Кроссовки она тоже любила. Она их носила без шнурков, чтобы языки торчали наружу. Я ей сколько раз говорила, что барышни не должны одеваться как мальчишки-сорванцы. Но, скажите мне, разве Шарли интересовало, как должны одеваться барышни?

— Комбинезон, — проговорил он. Нуда, конечно. Он видел ее в нем сотни раз. Слышал, как Ив говорила: «Ты не пойдешь с нами в таком виде, Шарлотта Боуин», — каждый раз, когда Шарли вприпрыжку сбегала по лестнице и выскакивала из дверей дома к машине. «Нет, поеду, поеду!» — упрямо настаивала Шарли. Но Ив всегда умела добиться своего, и в результате, ворча и гримасничая, Шарли появлялась в идеальном, как с модной картинки, платье с кружевом — в своем рождественском платье — и черных лакированных туфлях. «Оно меня душит», — стонала Шарли и, сердито хмурясь, дергала за воротник. Наверное, так же, как дергала ворот своих белых школьных блузок, которые нужно было носить застегнутыми до самого верха по причинам благочестия, и чтобы ни одной плохой отметки не стояло против ее фамилии в журнале по поведению.

— Я, пожалуй, возьму это, — Алекс снял комбинезон с вешалки. Свернул его вместе с футболкой. Увидел в углу шкафа кроссовки без шнурков, взял их тоже. «Пусть хоть раз, — подумал он, — перед Богом и всеми Шарли будет одета в то, что она любила».

* * *

В Солсбери, в округе члена парламента Элистера Харви Барбара Хейверс без особого труда нашла помещение ассоциации избирателей. Но когда она, показав свое удостоверение, попросила сообщить ей обычную информацию об их члене парламента, то натолкнулась на упорное сопротивление председателя ассоциации. Миссис Агата Хау носила прическу, вышедшую из моды как минимум пятьдесят лет назад, и пиджак с подложенными плечами как будто прямо из фильма Джона Кроуфорда. Только услышав слова «Новый Скотланд-Ярд» в сочетании с именем их глубокоуважаемого члена парламента, она отказалась давать какую-либо информацию и только согласилась подтвердить, что мистер Харви действительно находился в Солсбери на прошлой неделе с ночи четверга до вечера воскресенья. «Как обычно, ведь он наш член парламента, не так ли?» Но ее губы непреклонно сжались, когда Барбара потребовала получить от нее дополнительные сведения. Она ясно дала понять, что ни лом, ни взрывчатка, ни открытые угрозы относительно ее отказа содействовать полиции не заставят эти губы открыться. Во всяком случае, пока миссис Хау «лично не переговорит с нашим мистером Харви». Она была из тех женщин, которых Барбаре всегда непреодолимо хотелось давить каблуком; из тех, кто полагал, что их паршивое элитарное образование дает им право смотреть свысока на остальное человечество.

Пока миссис Хау выясняла по своему журналу, где она может найти своего члена парламента в Лондоне в это время дня, Барбара сказала:

— Ладно. Поступайте, как знаете. Но вам, возможно, будет интересно узнать, что это очень ответственное расследование. Журналисты так и снуют за всеми по пятам, шагу не дают ступить. Так что или вы побеседуете со мной сейчас, и я уберусь восвояси, или вы потратите, может быть, несколько часов на розыски Харви, в результате чего пресса обнаружит, что он стал объектом нашего внимания. Из этого получится прекрасный заголовок в завтрашних газетах: «Харви под прицелом». Кстати, с каким перевесом он был избран?

Глаза миссис Хау сузились до толщины волоска.

— Да вы что же это, в самом деле пытаетесь меня запугать?! Да как вы смеете? Чтобы какая-то…

— Думаю, вы собирались сказать «сержант», — прервала ее Барбара. — «Чтобы какая-то сержант уголовной полиции», верно? Да, конечно, я понимаю ваше возмущение. Грубиянки вроде меня врываются к вам и оскорбляют вашу чувствительную душу. Но время для нас играет не последнюю роль, и я хотела бы, по возможности, выполнять свои обязанности.

— Вам придется подождать, пока я переговорю с мистером Харви, — настаивала миссис Хау.

— Исключено. Мой шеф в Скотланд-Ярде требует от меня ежедневных отчетов, и я должна рапортовать ему… — Барбара для большей убедительности взглянула на стенные часы, — да вот, как раз почти сейчас. Мне бы не хотелось сообщать ему, что председатель ассоциации избирателей в округе мистера Харви не желает оказывать содействие полиции. Потому что это бросит тень на самого мистера Харви. И все начнут ломать голову, что же это он такое скрывает? А поскольку мой шеф передает сообщения для прессы каждый вечер, имя мистера Харви вполне может появиться в газетах уже завтра. Если, конечно, обстоятельства не сложатся по-другому.

Миссис Хау вняла голосу разума, но она не зря была председателем местной ассоциации консерваторов. Она умела совершать сделки и четко изложила свои требования: услуга за услугу и вопрос за вопрос. Она желала знать, о чем идет речь. Это свое желание она выразила довольно завуалированно:

— Для меня интересы нашего избирательного округа превыше всего. Я забочусь прежде всего о них. Если по каким-либо причинам мистер Харви столкнется с какими-то препятствиями на пути служения нашим интересам…

«Сколько пустых слов», — подумала Барбара. Но смысл она поняла. И сделка состоялась. Миссис Хау узнала от нее, что речь идет о расследовании, занимающем сейчас главное место в телевизионных новостях и в утренних, а также в вечерних газетах — похищение и убийство десятилетней дочери младшего министра внутренних дел. Барбара не сообщила миссис Хау ничего такого, что она сама не могла бы узнать из газет, если бы занималась не только тем, что следила за перемещениями мистера Харви в Лондоне, доводя до белого каления престарелую секретаршу местного окружного комитета. Но Барбара изложила все эти сведения с таким таинственным видом — «только между нами, дорогая» — что, очевидно, это выглядело достаточно убедительно для председателя окружного комитета, чтобы и она, в свою очередь, поделилась с ней кое-какой информацией.

Как вскоре обнаружила Барбара, миссис Хау недолюбливала мистера Харви. Он был слишком падок на дам, как кот на сливки. Но он умел найти подход к избирателям и ему удалось отразить две серьезные атаки со стороны либеральных демократов, в этом плане следовало отдать ему должное.

Он родился в Уорминстере, учился в частной школе Винчестер, а затем в университете Иксетер. Он изучал экономику, с успехом управлял портфелем ценных бумаг в банке Беркли здесь, в Солсбери, многое делал для партии и, в конце концов, выдвинул себя в качестве кандидата в парламент. Тогда ему было двадцать девять лет. И вот уже тринадцать лет он остается членом парламента.

Восемнадцать лет он женат на одной и той же женщине. У них, как и подобает политическому деятелю, двое детей — мальчик и девочка, и когда дети не уезжают из дома на учебу в школу-интернат — а в данный момент это именно так — они живут с матерью недалеко от Солсбери в деревушке под названием Форд — на семейной ферме.

— На ферме? — удивилась Барбара. — Так Харви что, фермер? По-моему вы сказали, что он был банкиром.

Ферма была унаследована его женой от своих родителей. Семейство Харви проживает в доме, но земли обрабатываются арендатором. Почему — миссис Хау сама хотела бы это знать. Она сморщила нос — так ли важна эта ферма?

Барбара не могла дать окончательного ответа на этот вопрос даже тогда, когда сорок пять минут спустя увидела эту ферму. Она располагалась на самом краю деревни, и когда Барбара остановила свой «мини» во внутреннем дворе фермы, единственными живыми существами, появившимися ей навстречу, была шестерка упитанных белых гусей. Они подняли такой гвалт, который, казалось, должен был всполошить всю округу. Однако никто не вышел ни из сарая с прислоненными к стене вилами, ни из внушительного кирпичного дома с черепичной крышей, из чего Барбара сделала вывод, что на всей ферме, а может быть, и на прилегающих к ней полях и пастбищах, кроме нее, нет ни души. Не выходя из машины, вблизи которой, не уступая в громкости доберману, свирепо гоготали гуси, Барбара осмотрелась вокруг. Ферма состояла из нескольких построек — дом, сарай, старый каменный амбар и еще более старая, сложенная из кирпича голубятня. Эта последняя привлекла ее внимание. Она была цилиндрической формы с крытой сланцем крышей и куполом без стекол, через который птицы легко проникали внутрь. С одной стороны она густо заросла плющом. На крыше, в местах, где сланцевые плитки были или сняты, или разбиты, зияли прогалы. Глубоко утопленная в нишу дверь, серая от времени, с наростами лишайника, выглядела так, будто за последние двадцать лет ее не открывали.

Что-то в облике голубятни вызывало отклик в ее памяти. Барбара перечислила в уме все детали, чтобы выяснить, что же именно: сланцевая крыша, фонарный купол, густые заросли плюща, разбитая дверь… Что-то, о чем упоминал сержант Стэнли, упоминал патологоанатом, упоминал Робин Пейн, упоминал Линли…

И все без толку — она не могла вспомнить. Но вид голубятни настолько растревожил Барбару, что она открыла дверцу машины навстречу клювам разгневанных гусей.

Их гогот перерос в неистовый ор. Никакие овчарки не могли бы с ними сравниться. Барбара открыла бардачок и порылась в его содержимом, надеясь найти что-нибудь съедобное, чтобы отвлечь их внимание, пока она произведет разведку. Ее руки наткнулись на полпакета соленого хрустящего картофеля, который она искала прошлой ночью и жалела, что не нашла, когда оказалась в транспортной пробке без всякой надежды на ресторан. Она попробовала ломтик. Немного залежался, но какого черта? Она протянула руку через открытое окно и высыпала картошку на землю как жертвоприношение их птичьему богу. Гуси немедленно занялись угощением — хотя бы на время проблема была решена.

Барбара для соблюдения формальности позвонила в дверь дома. Подкрепила звонок жизнерадостным: «Эй, есть кто-нибудь?» — в дверь сарая. Прошла через весь двор и не торопясь приблизилась, наконец, к голубятне, как будто осмотр этого строения явился естественным результатом ее прогулки.

Круглая дверная ручка свободно болталась в досках двери. С нее осыпалась ржавчина. Ручка не хотела поворачиваться, но, когда Барбара налегла плечом на дверь, та со скрипом отворилась дюймов на семь, но дальше уже двигаться не могла из-за перекоса подгнивших от дождей досок и неровностей каменного пола. По внезапному хлопанью крыльев Барбара поняла, что голубятня еще, хотя бы частично, используется. Когда вылетела последняя птица, она протиснулась внутрь.

Свет, тусклый от поднявшейся в воздух пыли, пробивался через купол и щели крыши. Он освещал расположенные ярусами ящики для гнезд. Каменный пол был усеян комками голубиного помета, в центре располагалась лестница с тремя сломанными ступеньками, которая когда-то использовалась для сбора яиц — в те времена, когда голуби и горлицы разводились как домашняя птица.

Барбара, стараясь не наступить в свежий помет, пробралась к лестнице. И увидела, что, хотя наверху лестница прикреплялась с помощью выступающей перекладины к вертикально стоящему столбу, по замыслу она не была неподвижной. Скорее, наоборот, ее конструкция предполагала движение по периметру голубятни, давая тем самым возможность сборщику яиц легко добираться до всех гнезд, обрамлявших стены голубятни, начиная с высоты двух футов от пола до самой крыши, расположенной футах в десяти.

Лестница, как обнаружила Барбара, несмотря на ее возраст и состояние, еще могла вращаться. От толчка Барбары она скрипнула и нерешительно сдвинулась. Благодаря вертикальному шесту ее движение следовало изгибу кирпичной стены. Самодвижение обеспечивалось при помощи примитивной шестеренчатой передачи, размещенной в куполе.

Барбара перевела взгляд с лестницы на шест. Потом с шеста на гнезда. Там, где некоторые из них обвалились от времени и не были заменены, виднелась необработанная кирпичная кладка стен. Стены были шероховатыми на вид и там, где они не были испачканы пометом, в слабом освещении казались краснее, чем снаружи, освещенные солнцем. Как странно смотрелся этот красный цвет. Как будто это вовсе и не кирпич. Как будто это…

И тут она вдруг вспомнила. Ну да, конечно, кирпичи. Кирпичи и шест. Она явственно слышала записанный на пленку голос Шарлотты, когда Линли дал ей прослушать запись по телефону: «…одни только кирпичи… и майский шест…», — говорила девочка.

Переведя взгляд с кирпичей на стоящий в центре голубятни шест, Барбара почувствовала, как волосы зашевелились у нее на затылке. «Господи, Боже мой, — подумала она, — это же то самое!» Она, было, рванулась к двери, но в этот момент заметила, что гуси совершенно смолкли. Напрягая слух, она постаралась уловить хоть какие-то звуки. Ей бы хватило хотя бы тихого сытого погогатывания. Но не было ничего. «Не может быть, чтобы они до сих пор ели эту картошку, ведь так? — подумала она. — Потому что так надолго ее бы не хватило». Это навело ее на мысль, что, когда она вошла в голубятню, кто-то бросил им еще горсть корма. А из этого следует, что она уже не одна на ферме. И, в свою очередь, это говорит о том, что, если она не одна и если тот, кто появился там, снаружи, также заинтересован в тишине, как и она сама, значит, сейчас, в этот самый момент, он крадется от сарая к дому, от дома к амбару. Сжимая в руке поднятые вилы или огромный разделочный нож, дико сверкая глазами — Энтони Перкинс, который явился, чтобы разрезать на кусочки Дженет Ли. С той лишь разницей, что Дженет Ли была в тот момент в душе, а не на голубятне. И считала себя в полной безопасности, в то время как Барбара совершенно точно знает, что это не так. Особенно здесь. Где все — местоположение, само строение, кирпичи и шест — взывает к ее способности делать логические выводы. И в то же самое время грозит обрушиться на нее с ее мокрыми от пота ладонями и дрожащими коленками.

«Проклятье, — подумала Барбара. — Сейчас же возьми себя в руки, дура набитая!»

Ей нужно добиться, чтобы команда криминалистов обследовала это строение. Нужно найти что-нибудь подтверждающее присутствие здесь Шарлотты: следы густой смазки, волосок с головы, волокна ткани от одежды, отпечатки пальцев, капли крови из ссадины на коленке — вот что сейчас необходимо. Но чтобы все это организовать, нужно действовать очень тонко и дипломатично, как с сержантом Стэнли, который вряд ли радостно воспримет ее директивы, так и с миссис Элистер Харви, которая, более чем вероятно, снимет телефонную трубку, позвонит мужу и предупредит его.

Сначала надо связаться со Стэнли. Нет смысла охотиться за миссис Харви и раньше времени греть сковородку, когда курица еще не снеслась.

Выйдя на улицу, Барбара обнаружила, что молчание гусей объяснялось чрезвычайно просто. Ее машина стояла таким образом, что солнце, отражаясь от ржавеющих крыльев, образовало на земле островок тепла, и на этом-то островке довольные гуси нежились среди остатков предложенного Барбарой угощения: картофельных ломтиков с солью и уксусом.

Поглядывая то на гусей, то на сарай, то на поля за ним, то на дом, она на цыпочках подобралась к «мини». Поблизости не было ни души. Вдали промычала корова, и высоко над головой пролетел самолет, но кроме этого — никого и ничего.

Стараясь не производить лишнего шума, она скользнула в машину. Сказала гусям: «Простите, ребята» — и завела мотор. Птицы дико всполошились, неистово захлопали крыльями, зашипели, загоготали как нечистая сила. Преследуя машину Барбары, они выскочили со двора на лужайку. Здесь она нажала ногой на акселератор, мигом проскочила деревеньку Форд и помчалась по дороге в Амесфорд в нетерпеливые объятия сержанта Стэнли.

Сержант восседал в рабочей комнате, принимая в качестве свидетельств почтения доклады от двух подразделений полицейских, все последние полтора суток в поте лица трудившихся над проверкой местности в своих секторах в соответствии со схемой самого сержанта Стэнли. Люди из сектора номер 13, отрезок Дивайзис — Мелкшем, не могли сообщить ничего, за исключением неожиданного ареста владельца мотофургона, который, судя по всему, промышлял подпольной торговлей разнообразным запрещенным товаром, от марихуаны до капсул с барбитуратом.

— Торговля на автостоянке в Мелкшеме, — с удивлением пояснил один из констеблей. — И, представьте, прямо за главной улицей. Он сейчас в камере.

Достижения команды из сектора номер 5, отрезок Чиппенхейм — Кан, были не многим лучше. Но они подробнейшим образом перечисляли сержанту Стэнли каждый свой шаг. Барбара уже была готова столкнуть их силой со стульев и взашей выгнать из комнаты, чтобы, наконец, получить возможность организовать направление группы криминалистов на ферму Харви, когда вдруг, распахнув настежь двери, в комнату ворвался один из констеблей сектора 14.

— Мы его взяли, — объявил он.

Это заявление заставило всех, включая и Барбару, вскочить с мест. До этого она, испытывая свое терпение, пыталась дозвониться до Робина Пейна в ответ на его звонок. Очевидно, он звонил из телефонной будки в маленьком кафе в Мальборо, о чем она смогла догадаться из разговора с несколько слабоумной официанткой, которая подошла к телефону, когда Барбара позвонила по указанному номеру. Немалых усилий ей также стоило направить молодую девицу-констебля поинтересоваться школьным прошлым Элистера Харви в Винчестере. Но сейчас система секторов сержанта Стэнли, похоже, принесла свои плоды.

Стэнли махнул рукой, приказывая замолчать тем, кто еще продолжал говорить. Все это время он сидел за круглым столом, складывая из коллекции деревянных зубочисток стены бревенчатой хижины, что, однако, не мешало ему слушать доклады. Но теперь он встал.

— Давай, Фрэнк, — приказал он.

Фрэнк без всяких вступлений взволнованным голосом выпалил:

— Мы его взяли, сержант. Он в комнате для допросов номер три.

Барбара представила себе ужасающее зрелище — Элистер Харви, закованный в ножные кандалы, без права на поручительство и на представительство адвоката.

— Кого взяли? — спросила она.

— Эту сволочь, которая украла ребенка, — ответил Фрэнк, бросив презрительный взгляд в ее сторону. — Он механик из Коута, работает с тракторами, у него гараж около Спэниэль Бридж. Ровно в одной миле от канала.

Комната взорвалась. Все, не исключая и Барбару, бросились штурмовать карту военно-геодезического управления. Фрэнк показывал место указательным пальцем, под ногтем которого полумесяцем засохла горчица.

— Вот прямо здесь, — констебль указал на длинный участок дороги, ведущей от деревни Коут на север к поселку Бишопс Кэннинг.

Если считать вдоль трассы канала, Спэниэль Бридж находился в трех с половиной милях от того места, где нашли Шарлотту, но если воспользоваться тропинками и проселочными дорогами, то до того же места было не более полутора миль.

— Этот паразит заявляет, что якобы ничего не знает. Но у нас есть улики против него, и он готов к допросу с пристрастием.

— Отлично, — сержант Стэнли потер руки, как будто готовясь принять гостя. — Какая, говоришь, комната для допросов?

— Номер три, — ответил Фрэнк. И добавил пренебрежительно: — Подлец дрожит как осиновый лист, сержант. Еще немного на него нажать, и он расколется. Могу спорить.

Сержант Стэнли расправил плечи, готовясь приступить к выполнению задач и.

— Какие улики? — спросила Барбара.

Ее вопрос остался без ответа. Стэнли направился к двери. Барбара почувствовала, как у нее закипает внутри.

— Не торопись, Рег, — резко окликнула она его. И когда сержант нарочито медленно развернулся в ее сторону, сказала: — Фрэнк, ты говорил, у вас есть улики против этого типа… Как, хотя бы, его зовут?

— Шорт. Говард.

— Прекрасно. Так что же это за улики, которые у вас есть против Говарда Шорта?

Фрэнк вопросительно посмотрел на сержанта Стэнли, ожидая указаний. Стэнли в качестве ответа слегка вздернул подбородок. То, что Фрэнку понадобилось разрешение Стэнли, привело Барбару в ярость, но она сочла за благо сделать вид, что не обратила внимания, и спокойно ждала ответа.

— Школьная форма, — ответил констебль. — Нашли у этого типа в гараже. Говорит, что собирался использовать ее как тряпки. Но на ней пришиты метки ребенка Боуин, вот такого размера.

* * *

Сержант Стэнли отправил на место происшествия, в гараж Говарда Шорта на выезде из Коута, группу криминалистов. После этого отправился в комнату для допросов номер три. Барбара не отставала от него ни на шаг. Она выбрала момент и сказала:

— Мне нужна еще одна группа в Форд. Там голубятня с…

— Голубятня? — Стэнли остановился. — Какая еще, к черту, голубятня?

— У нас есть запись голоса девочки, — объяснила она, — сделанная за день или два до ее смерти. Она там говорит о месте, где ее держат. Эта голубятня совпадает с ее описанием. Я хочу, чтобы группа экспертов отправилась туда. Сейчас же.

Стэнли наклонился к ней. В первый раз она заметила, как он внешне неприятен. С этого близкого расстояния она могла видеть волоски на его шее и оспины вокруг рта.

— Согласовывай это со своим шефом. Я не собираюсь гонять экспертов по всей округе, потому что тебе это ударило в голову.

— Сделаешь так, как я сказала. А если не сделаешь…

— То что? Ты наблюешь мне на ботинки?

Она схватила его за галстук.

— Твои ботинки не пострадают, — прошипела она. — Но вот за кое-что другое не могу поручиться. Так что? Мы выяснили, кто что должен делать?

Стэнли дыхнул ей в лицо застарелым табачным духом.

— Поостынь, — спокойно предложил он.

— Пошел ты, знаешь куда? — толкнув его в грудь, она отпустила галстук. — Послушай мой совет, Рег. В этой войне ты не выиграешь, и не надейся. Постарайся это понять, прежде чем я сделаю так, чтобы тебя отстранили от дела.

Щелкнув своей зажигалкой с женским задом, он прикурил сигарету.

— Мне надо вести допрос, — он говорил с уверенностью человека, прослужившего в полиции долгие годы. — Хочешь поприсутствовать? — И пошел по коридору, бросив на ходу секретарше, спешившей куда-то с планшетом: — Принеси-ка нам кофе — комната три.

Барбара приказала своему гневу угомониться. Как ей хотелось бы вцепиться в эту рябую физиономию Стэнли, но не имело смысла сходиться с ним лицом к лицу. Ясно, что он не намерен уступить, хотя его противник и женщина. Ей нужно использовать другие средства, чтобы утихомирить эту сволочь.

Она прошла за ним по коридору и свернула направо в комнату для допросов. Там, на краешке пластмассового стула сидел Говард Шорт — парень лет двадцати с небольшим, с выпученными по-лягушачьи глазами, одетый в рабочий комбинезон, весь пропитанный маслом. На голове бейсбольная кепка с надписью спереди «Смельчаки». Он держался руками за живот.

Прежде чем Стэнли или Барбара успели что-либо сказать, он заговорил сам:

— Это все из-за той девочки, да? Я знаю, что да. Я это понял, когда тот парень обшарил мой ящик с тряпками. И нашел это.

— Что? — спросил Стэнли. Он пододвинул стул и протянул Шорту свою пачку сигарет, предлагая закурить.

Говард затряс головой. Он сильнее прижал руки к животу.

— Язва.

— Что?

— Больной желудок.

— Забудь о нем. Так что они нашли в твоем ящике с тряпками, Говард?

Парень посмотрел на Барбару, как бы желая убедиться, что кто-нибудь все-таки будет на его стороне.

— Что было в ящике, мистер Шорт? — спросила она.

— Это, — проговорил он. — То, что они нашли. Форма, — он скрючился на стуле и застонал. — Я ничего не знаю о ребенке. Я просто покупаю…

— Зачем ты ее украл?

— Я не крал.

— Где ты держал ее? В гараже?

— Я никого не держал… никаких девочек. Я узнал об этом по телевизору, как все. Клянусь, я ее в глаза не видел. Ни разу.

— Однако тебе понравилось ее раздевать. Ты неплохо повеселился, когда раздел ее догола?

— Я? Да никогда! Никогда я этого не делал.

— Так ты что же, девственник, Говард? Или, может, педик? Как это может быть? Совсем не любишь девочек?

— Люблю я девочек. Но только, я хотел сказать…

— Маленьких? Маленьких девочек тоже любишь?

— Я не крал этого ребенка.

— Но ведь ты знаешь, что ее украли? Как же так?

— Из новостей по телевизору. Из газет. Это все знают. Но я к этому делу не имею никакого отношения. Я только взял ее форму…

— Значит, ты знал, что она ее, — перебил его Стэнли. — С самого начала знал, так?

— Нет!

— Кончай врать. Будет лучше, если расскажешь нам всю правду.

— Я и хочу это сделать. Я же говорю, что эти тряпки…

— Ты хочешь сказать, форма. Школьная форма девочки. Школьная форма погибшей девочки, Говард. Твой гараж ведь находится всего в миле от канала, верно?

— Я никогда этого не делал, — повторил Говард. Он согнулся вперед, нажимая на свои руки и тем самым увеличивая давление на желудок. — Ужасно болит, гад, — пробормотал он.

— Нечего перед нами в игры играть, — бросил ему Стэнли.

— Пожалуйста, дайте мне воды, запить таблетки, — Говард отнял руку от живота, пошарил в кармане комбинезона и вытащил пластмассовую коробочку с таблетками.

— Сначала разговор, потом таблетки, — заявил Стэнли.

Барбара рывком распахнула дверь в коридор, чтобы попросить воды. Секретарша, которой Стэнли велел принести кофе, стояла на пороге с двумя пластмассовыми чашечками в руках. Барбара улыбнулась, вполне искренне произнесла:

— Огромное спасибо, — и передала свою чашку механику. — Вот, — сказала она, — запейте этим таблетки, мистер Шорт, — и, вытащив стул из-за стола, поставила его рядом с трясущимся парнем. — Вы можете рассказать нам, где взяли школьную форму?

Говард сунул в рот две таблетки и запил их кофе. Стул Барбары стоял так, что это заставило парня повернуть к ней свой стул, предоставив Стэнли обозревать его профиль. Барбара мысленно похлопала себя по плечу за такой искусный маневр по смене власти.

— На благотворительной распродаже, — ответил Говард.

— На какой благотворительной распродаже?

— На церковном празднике. У нас каждую весну бывает церковный праздник, в этом году он пришелся на воскресенье. Я отвозил туда бабушку, потому что ей нужно было поработать час в чайной палатке. Не было смысла везти ее на праздник, возвращаться домой, а потом опять ехать за ней, поэтому я решил подождать там. Вот тогда я и купил эти тряпки. Их продавали на благотворительной распродаже. В пластиковых пакетах. Каждый по полтора фунта. Я купил три, потому что они мне нужны для работы. И потом, эти деньги пойдут на благое дело, — простодушно добавил он, — они собирают деньги на восстановление одного из окон в алтаре.

— Где? — спросила Барбара. — В какой церкви, мистер Шорт?

— В Стэнтон-Сент-Бернард. Там как раз живет моя бабушка, — он перевел глаза с Барбары на сержанта Стэнли. — Я говорю правду. Я ничего не знаю о форме. Я даже не знал, что она в пакете, пока копы не вытряхнули все на пол. Я этот пакет даже еще и не открывал. Клянусь, я не вру.

— Кто проводил распродажу? — вклинился Стэнли.

Говард облизал губы, посмотрел на Стэнли, потом снова на Барбару.

— Какая-то девушка. Блондинка.

— Твоя подружка?

— Я ее не знаю.

— И не пробовал заговорить с ней? Не выспрашивал имя?

— Я только купил у нее тряпки.

— И не заигрывал, не думал, как бы покрутить с ней?

— Нет.

— Почему? Слишком стара для тебя? Тебе нравятся помоложе?

— Я ее вообще не знаю, ясно? Я только купил эти тряпки, на благотворительной распродаже, я уже говорил. Я не знаю, где они их берут. Я не знаю, как звали ту девушку, которая их мне продала. Она просто продавала вещи, забирала деньги и отдавала пакеты. Если вы хотите еще что-то узнать, вам, наверное, лучше бы спросить…

— Защищаешь, значит, ее? — перебил его Стэнли. — Это почему же, Говард, ты ее защищаешь?

— Я только стараюсь помочь вам! — крикнул Шорт.

— Да уж, конечно. Готов спорить, ты взял форму девочки и сунул ее к тряпкам, которые купил на распродаже.

— Не делал я этого!

— Готов так же спорить, что ты украл ее, напоил наркотиками и утопил.

— Нет!

— Также…

Барбара встала, дотронулась до плеча Шорта.

— Спасибо за помощь, — твердо проговорила она. — Мы проверим все, что вы сказали, мистер Шорт. Сержант Стэнли? — она наклонила голову в сторону двери и вышла из комнаты.

Стэнли тоже вышел вслед за ней в коридор. Она слышала, как он ругнулся:

— …твою мать! Если этот стервец думает, что…

Она резко обернулась к нему.

— То, что думает «этот стервец», не так важно. Ты сам начни, наконец, думать. Так запугать свидетеля! Эдак мы тут такой бардак устроим… Уже почти устроили.

— И ты поверила в эту брехню о палатках и блондинках? — фыркнул Стэнли. — Да он по уши в дерьме.

— Если он виноват, мы прижмем его к ногтю. Но сделаем это по закону. Или никак. Понял? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Так что отправь эту школьную форму на экспертизу, Рег. Пусть проверят каждый дюйм. Мне нужны волоски, частички кожи, кровь, грязь, смазка, сперма. Мне нужно собачье дерьмо, коровий навоз, лошадиный навоз, птичий помет и все что угодно, что только ни обнаружат на ней. Понятно?

Верхняя губа Стэнли презрительно вздернулась.

— Не трать вхолостую мой личный состав, Скотланд-Ярд. Мы знаем, что это ее одежда. Если потребуется проверка, мы покажем вещи ее матери.

Барбара встала в шести дюймах от него.

— Да, правильно, знаем. Знаем, что это ее вещи. Но мы не знаем, кто ее убийца, Рег, не так ли? Поэтому мы возьмем эту одежду и будем искать, чесать, трясти, смотреть под микроскопом, с помощью волоконной оптики и лазера делать все возможное, чтобы найти ниточку, которая выведет нас к убийце, будь это Говард Шорт или принц Уэльский. Я понятно изложила, или тебе нужно письменное распоряжение от твоего начальника?

Стэнли медленно цыкнул уголком рта.

— Ладно, — сказал он и вполголоса добавил, — в гробу я тебя видел, начальник дерьмовый.

— Размечтался, — бросила Барбара.

Она повернулась и пошла обратно в комнату для допросов. «Где же, черт возьми, находится этот Стэнтон — Сент-Бернард?» — размышляла она.

Глава 21

Несмотря на то, что в данный момент технический служащий развешивал фотоснимки, отобранные помощником комиссара сэром Дэвидом Хиллером, сам помощник комиссара не пожелал откладывать по этой причине свое ежедневное ознакомление с ходом расследования. Он также не пожелал перейти в другое помещение, поскольку в этом случае не смог бы руководить правильным размещением этой фотолетописи своей жизни. Так что Линли был вынужден, надрывая голос, докладывать у окна, раздражаясь от того, что Хиллер то и дело прерывал его, да к тому же не в связи с содержанием доклада. Реплики Хиллера относились к служащему, который пытался развесить фотографии таким образом, чтобы на стекла не попадали прямые солнечные лучи, освещавшие кабинет после полудня. Ведь, как известно, солнечные лучи не только портят фотографии — их отблески мешали бы посетителям кабинета восхищаться тем, кто на них изображен.

Закончив, наконец, доклад, Линли ждал замечаний заместителя комиссара. Потирая пальцами подбородок, Хиллер любовался через окно прозаическим видом на электростанцию Бэттерсен и размышлял над услышанным. Когда он заговорил, то делал это, едва раскрывая рот, как бы подчеркивая конфиденциальность информации.

— Через полчаса у меня пресс-конференция. Мне надо подбросить им чего-нибудь пожевать, чтобы хватило до завтрашнего дня, — в его устах это прозвучало так, словно он размышлял, какую наживку бросить акулам. — Что скажете насчет этого механика из Уилтшира? Как там его зовут?

— Сержант Хейверс считает, что он не причастен. Она передала школьную форму девочки на экспертизу, возможно, ее результаты дадут нам что-то новое. Но она предполагает, что экспертиза лишь подтвердит, что механик не имеет отношения к делу Шарлотты Боуин.

— И все же… — проговорил Хиллер. — Приятно иметь возможность сказать, что кто-то из наших людей там, на месте, помогает местной полиции в их расследовании. Она проверяет его прошлое?

— Мы проверяем прошлое у всех.

— И?

Линли не хотелось выкладывать все, что он узнал. Хиллер имел склонность прихвастнуть перед прессой, и все якобы во имя авторитета Скотланд-Ярда. Газеты уже и без того знают слишком много и заинтересованы не в том, чтобы добиться торжества справедливости, а, скорее, в том, чтобы история завершилась раньше, чем их конкуренты до нее доберутся.

— Мы отслеживаем связь Блэкпул — Боуин — Лаксфорд — Уилтшир.

— Отслеживание связи не поможет нам показать себя в выгодном свете перед прессой и общественностью, инспектор.

— Наш отдел С-04 работает с отпечатками пальцев из Мерилбоуна, и у нас есть нарисованный по описанию портрет возможного подозреваемого. Скажите им, что мы анализируем улики. Потом представьте рисунок. Думаю, это их удовлетворит.

Хиллер испытующе посмотрел ему в лицо.

— Но у вас есть что-то еще, не так ли?

— Ничего определенного.

— Я полагал, что выразился достаточно ясно, когда поручал вам ведение этого дела. Я не хочу, чтобы вы придерживали информацию.

— Нет смысла мутить воду предположениями, — ответил Линли и добавил, — сэр, — чтобы сгладить ситуацию, не проясняя ее.

— Гм-м, — Хиллер знал, что в устах Линли «сэр» отнюдь не означает дружеское расположение. Казалось, он собирается ответить приказом, который доведет их разногласия до открытой ссоры. Но внезапный стук в дверь кабинета известил их о вторжении его личного секретаря. Чуть приоткрыв дверь, она объявила:

— Сэр Дэвид, вы просили напомнить вам за тридцать минут до начала пресс-конференции. Гример уже ждет.

Линли с трудом удержался от улыбки при мысли о Хиллере, нарумяненном и с накрашенными ресницами, позирующем перед камерами репортеров из теленовостей. Он сказал:

— Тогда не смею мешать, — и воспользовался удобным моментом, чтобы ретироваться.

Вернувшись к себе в кабинет, Линли застал Нкату сидящим за его столом с телефонной трубкой в руке.

— Констебль уголовной полиции Уинстон Нката, — говорил он. — Нката, Н-к-а-т-а. Передайте ему, что нам нужно переговорить, хорошо? — Нката положил трубку. Увидев Линли в дверях, он начал подниматься с кресла.

Линли махнул ему рукой, чтобы оставался на месте, и сел на другой стул — напротив, там, где обычно сидела Хейверс.

— Ну? — спросил он.

— Есть кое-что по связи Боуин — Блэкпул, — ответил Нката. — Председатель ассоциации избирателей ее округа был на той конференции тори. Некий полковник Джулиан Вудворт. Вы его не знаете? Мы с ним очень мило побеседовали в Мерилбоуне сразу после того, как я оставил вас в этом брошенном доме.

Полковник Вудворт, как рассказал Нката, был отставным военным лет семидесяти. В прошлом преподаватель военной истории, он вышел в отставку в шестьдесят пять лет и переехал в Лондон, чтобы быть ближе к сыну.

— Души в нем не чает, в своем Джоеле, — сказал Нката о сыне полковника, — у меня такое впечатление, что полковник ради него готов на все. Он добился для парня этой должности у Ив Боуин, вы знаете. И брал его с собой в Блэкпул, на эту конференцию тори.

— Джоел Вудворт был там? Сколько ему тогда было лет?

— Всего девятнадцать. Он в это время поступил в Лондонский университет, чтобы изучать политику. И до сих пор в свободное время работает над докторской диссертацией, с двадцати двух лет. Если верить сведениям из аппарата Боуин, там он в данный момент и находится. Он был следующим в моем списке, но я никак не мог его засечь. С двенадцати дня пытался.

— Есть какая-нибудь связь с Уилтширом? Какие-либо причины у того или другого Вудворта стремиться сбросить Ив Боуин?

— Над Уилтширом я еще работаю. Но, должен сказать, у полковника есть свои планы для Джоела. В сфере политики. И ему не важно, что об этом думают другие.

— Парламент?

— В точку. И, кроме того, он не в восторге от миссис Боуин.

Полковник Вудворт, продолжал Нката, имел твердые убеждения относительно того, где место женщины — оно не в политике. Сам полковник трижды женился и трижды овдовел, и ни одна из его жен не испытывала потребности самоутверждаться в какой-либо другой области, кроме домашнего очага. Признавая, что у Ив Боуин «котелок варит получше нашего премьера», он также признавал, что недолюбливает ее. Но полковник Вудворт обладал достаточным цинизмом, чтобы понимать, что для сохранения в округе власти консерваторов они должны выставить на выборы наилучшего из всех кандидата, даже если этот наилучший кандидат лично ему не слишком симпатичен.

— Он хотел бы ее кем-то заменить? — спросил Линли.

— Спит и видит, как бы заменить ее на своего сыночка, — ответил Нката. — Но это не сможет произойти, если что-то или кто-то не отстранит от власти Боуин.

Интригующее сообщение, подумал Линли. И подтверждает ту же мысль, что и сама Ив Боуин высказала другими словами: «В политике под маской друзей прячутся злейшие враги».

— А что Элистер Харви? — спросил Нката.

— Скользкий как уж.

— Политик.

— Кажется, он ничего не знает о Боуин и Лаксфорде в Блэкпуле. Утверждает даже, что не знал, что Боуин была там.

— Вы ему верите?

— Если честно, в тот момент верил. Но потом позвонила Хейверс.

Линли пересказал Нкате, что сообщила ему Хейверс, закончив словами:

— Она сумела также раскопать кое-что о жизни Харви в Винчестере. В перечне его увлечений фигурирует почти все, что только можно предположить. Но особенно интересным кажется одно его увлечение: последние два года обучения там он активно участвовал в работе экологических экспедиций и походов. Большинство этих походов проходили в Уилтшире, на равнине Солсбери.

— Значит, местность ему знакома?

Линли протянул руку через стол к сколотым веером запискам о телефонных сообщениях, лежавшим рядом с телефоном. Одев очки, он пролистал записки и спросил:

— Есть что-нибудь новое о бродяге?

— Пока ничего. Но еще рано. Мы все еще не смогли разыскать всех специальных констеблей с Вигмор-стрит, чтобы показать им рисунок. И никто из парней, проверяющих местные ночлежки, еще не отчитывался.

Линли бросил записки с сообщениями на стол, снял очки и потер глаза.

— Похоже, мы продвигаемся со скоростью улитки.

— Хиллер? — мудро спросил Нката.

— Как обычно. Он бы хотел, чтобы мы закруглились с этим в двадцать четыре часа, во славу родного Скотланд-Ярда. Но он знает, каковы реальные трудности, и не собирается оспаривать, что мы оказались в весьма невыгодном положении.

Линли подумал о репортерах, которых он встретил у дома Ив Боуин накануне вечером, о газетных киосках сегодня утром: «Охота полицейских идет полным ходом» и «Член парламента заявила — никаких полицейских» пестрели доски объявлений, рекламирующих содержание главной публикации дня.

— Черт бы их побрал, — пробормотал он.

— Кого это? — осведомился Нката.

— Боуин с Лаксфордом. Завтра ровно неделя со дня похищения. Если бы они заявили в первые же часы, когда ребенок исчез, мы бы уже все распутали. А сейчас получается, что мы подогреваем остывший след, опрашиваем возможных свидетелей, у которых нет интереса к делу и не о чем рассказать, просим их вспомнить что-то, что они, может быть, видели шесть дней назад. Это сумасшествие. Мы надеемся только на удачу, и мне это не очень нравится.

— Но нам должно повезти, в большинстве случаев так и бывало, — Нката откинулся назад в кресле Линли. Ему очень подходило это место за столом. Он вытянул руки, закинул их за голову. Улыбнулся. Эта улыбка говорила Линли — я знаю, у вас имеется что-то еще.

— Имеется. Ох, имеется.

— И?

— Это Уилтшир.

— Связь Уилтшира с кем?

— Вот здесь-то и начинаются настоящие загадки.

* * *

Уличные пробки не давали им двигаться ни на Уайтхолле, ни на Стренде, но благодаря этому продвижению черепашьим шагом между полными остановками Линли получил возможность прочесть статью, которую Нката откопал в приложении к «Санди Таймс», когда интересовался прошлым подозреваемых. Она была написана полтора месяца назад, называлась «Изменить лицо таблоида» и посвящалась Дэнису Лаксфорду.

— Семь полных страниц, — заметил Нката, когда Линли пролистал ее и пробежал глазами абзацы. — Счастливая семья, работа, досуг. С описанием прошлого каждого из них, от и до. Чудесно.

— Это, может быть, тот самый прорыв, которого мы ждем.

— Я так и подумал, — согласился Нката.

В «Сорс» полицейское удостоверение Линли не произвело большого впечатления на секретаршу в приемной, которая наградила его взглядом, говорившем: «И не таких видали». Она позвонила наверх и лаконично сообщила в крошечный микрофончик:

— Копы. Скотланд-Ярд. — Потом добавила, хохотнув: — Нет, все так, вы правильно поняли, милочка.

Круглым детским почерком она выписала им временные пропуска для посетителей и вложила их в пластиковые футлярчики.

— Одиннадцатый этаж, — сказала она. — Поднимайтесь на лифте. И не высматривайте, чего вам не положено, ясно?

Когда на одиннадцатом этаже двери лифта раздвинулись, их встретила седая женщина. Она была немного сутуловата, как будто от многолетнего сидения за пишущей машинкой, компьютером или у картотеки. Женщина представилась им как мисс Уоллес, личный, доверенный и конфиденциальный секретарь редактора «Сорс» мистера Дэниса Лаксфорда.

— Нельзя ли мне самой проверить ваши удостоверения? — спросила она, и ее увядшие щеки затряслись как бы от сознания дерзости своего вопроса. — Осторожность не бывает излишней, когда речь идет о посетителях. Вы, конечно, понимаете — соперничество газет…

Линли еще раз продемонстрировал свое удостоверение, Нката сделал то же самое. Мисс Уоллес самым тщательным образом изучила оба документа и только после этого пробормотала:

— Очень хорошо, — и повела их к кабинету редактора.

Должно быть, собачья работка — вывешивать грязное белье правительства на всеобщее обозрение. И умудренные жизненным опытом бульварные газеты полагают, что, когда речь идет о владении сенсацией, подозревать можно всякого, даже людей, заявляющих, что они полицейские.

Лаксфорд сидел в своем кабинете за столом для совещаний, беседуя с двумя сотрудниками, которые возглавляли отделы тиражирования и рекламы, судя по графикам, таблицам, схемам и макетам страниц. Сначала, когда мисс Уоллес прервала их разговор, распахнув дверь со словами:

— Очень прошу меня извинить, мистер Лаксфорд, — редактор ответил на это резким:

— Черт побери, Уоллес, я думал, что достаточно ясно сказал, чтобы меня не отрывали.

В его голосе звучала страшная усталость. Глядя из-за спины секретарши, Линли заметил, что и вид у него был немногим лучше.

— Они из Скотланд-Ярда, мистер Лаксфорд, — пояснила мисс Уоллес.

Тираж и Реклама переглянулись — такой оборот событий вызвал у них жгучий интерес.

— Закончим с этим позднее, — бросил им Лаксфорд и не поднялся со своего места во главе стола для совещаний до тех пор, пока они и мисс Уоллес не вышли из кабинета. Но даже и поднявшись, он остался у стола с разложенными на нем графиками, схемами, таблицами и макетами страниц.

— Это станет достоянием всего отдела не позднее чем через сорок пять секунд. Предварительно позвонить вы, конечно, не могли? — резко произнес Лаксфорд.

— Совещание по проблеме тиражей? — спросил Линли. — Как идут дела в последнее время?

— Вы пришли не для того, чтобы обсуждать наши тиражи, не так ли?

— Тем не менее меня это интересует.

— Почему?

— Тираж для газеты — это все, верно?

— Полагаю, вы это и сами знаете. От тиража зависит доход от рекламы.

— А тираж зависит от качества материала. Его достоверности, содержания, глубины, — Линли снова, в который уже раз, достал свое удостоверение, и, пока Лаксфорд его рассматривал, сам он рассматривал Лаксфорда. Одет с иголочки, но цвет лица ужасный.

— На мой взгляд, увеличение тиража — одна из главных забот редактора, — сказал Линли. — Вы сосредоточили свое внимание именно на этом, если судить по тому, что я только что прочел в приложении к «Санди Таймс». Несомненно, вы намерены и дальше добиваться их увеличения.

Лаксфорд протянул инспектору его удостоверение, и тот положил его в карман. Нката подошел к стене у стола для совещаний. На ней висели в рамочках первые страницы газеты. Линли прочел заголовки: в одном речь шла о члене парламента тори и его четырех любовницах, второй касался измышлений на темы любовных историй принцессы Уэльской, в третьем говорилось о телезвездах из добропорядочной, предназначенной для семейных просмотров послевоенной драмы, про которых выяснилось, что они «живут втроем». «Здоровое чтение, сопровождающее не менее здоровый завтрак из овсяных хлопьев», — подумал Линли.

— К чему все эти разговоры, инспектор? — спросил Лаксфорд. — Вы же не можете не видеть, что я занят. Может быть, перейдем сразу к делу?

— Дело касается Шарлотты Боуин.

Лаксфорд быстро перевел взгляд с Линли на Нкату. Нет уж, без дураков, они не получат от него ни капли информации, пока он не узнает, чем они уже располагают.

— Мы знаем, что вы отец девочки, — сказал Линли. — Миссис Боуин подтвердила это вчера вечером.

— Как она? — Лаксфорд взял со стола один из графиков, но смотрел не на него. Он смотрел на Линли. — Я звонил ей. Она не перезвонила мне. Я не разговаривал с ней с вечера воскресенья.

— Полагаю, она сейчас переживает шок, — ответил Линли. — Она не думала, что все так обернется.

— У меня была готова эта статья, — произнес Лаксфорд. — Я бы напечатал ее, если бы она дала добро.

— Не сомневаюсь, — кивнул Линли.

Заметив сухость, с какой это было сказано, Лаксфорд внимательно посмотрел на него.

— Зачем вы пришли?

— Поговорить о Беверстоке.

— О Беверстоке? Ради всего святого, какое отношение… — Лаксфорд взглянул на Нкату, как будто ожидал от констебля ответа.

Нката просто выдвинул стул и сел. Потом достал из кармана записную книжку, карандаш и приготовился записывать слова Лаксфорда.

— Вы поступили в школу для мальчиков Беверсток в возрасте одиннадцати лет, — начал Линли, — и проучились там до семнадцати. Вы постоянно жили там.

— Что из этого? Какое это имеет отношение к Шарлотте? Если не ошибаюсь, вы сказали, что приехали поговорить о Шарлотте.

— За эти годы вы были участником группы под названием «Следопыты» — это общество археологов-любителей. Правильно?

— Мне нравилось копаться в земле. Как и большинству мальчишек. Не вижу, какое это может иметь значение для вашего расследования.

— Члены этого общества следопытов много путешествовали, не так ли? Изучали курганы, карьеры, каменные круги и тому подобное? Знакомились с рельефом местности?

— Если и так, то что? Я не улавливаю какой-либо связи.

— И вы были президентом общества последние два года учебы в Беверстоке, не так ли?

— Я также был редактором «Беверкийского альманаха» и «Оракула». И, чтобы завершить вашу многообещающую картину моих школьных дней, инспектор, могу сказать, что я терпел неизменные поражения при попытках попасть в первую сборную по крикету. А теперь, скажите на милость, я ничего не упустил?

— Только одну деталь, — сказал Линли. — Местоположение школы.

Брови Лаксфорда на мгновение сдвинулись. Взгляд стал задумчивым.

— Уилтшир, — произнес Линли. — Школа Беверсток находится в Уилтшире, мистер Лаксфорд.

— В Уилтшире много чего находится, — заметил Лаксфорд. — И большинство из этих объектов гораздо более примечательные, чем Беверсток.

— Не буду спорить. Но они не обладают преимуществом Беверстока, не так ли?

— Каким же это преимуществом?

— Преимуществом располагаться менее чем в семи милях от места, где было найдено тело Шарлотты Боуин.

Лаксфорд медленно положил на стол график, который все это время держал в руке. Он встретил заявление Линли полнейшим молчанием. На улице, одиннадцатью этажами ниже, «скорая помощь» потребовала своим мелодичным сигналом очистить перед ней дорогу.

— Вы, конечно, скажете, это чистое совпадение? — спросил Линли.

— Так оно и есть, вы это сами знаете, инспектор.

— Я не убежден в этом.

— Но вы же не можете всерьез полагать, что я имею какое-то отношение к случившемуся с Шарлоттой. Это совершенно безумная идея.

— А что именно в этой идее безумно? То, что вы причастны к ее похищению или что причастны к ее смерти?

— И то и другое. Кем вы меня считаете?

— Человеком, озабоченным тиражами своей газеты. И, следовательно, человеком, которому нужна такая история, какой ни у кого нет.

Лаксфорд протестовал. А, может быть, пытался что-то скрыть от Линли. Но, несмотря на это, его взгляд на секунду упал на лежащие на столе графики и схемы. И этот единственный взгляд вместил в себя больше информации, чем все то, что он бы мог сказать.

— На каком-то этапе, — продолжал Линли, — Шарлотта должна была быть вывезена из Лондона на машине.

— Я к этому не имел отношения.

— И, тем не менее, я бы хотел взглянуть на вашу машину. Вы ее оставили где-то поблизости?

— Я требую адвоката.

— Разумеется.

Лаксфорд прошел к своему столу. Порылся в бумагах и извлек телефонную книгу в кожаном переплете. Одной рукой открыл ее, другой схватил телефонную трубку. Он успел нажать две кнопки, когда Линли снова заговорил:

— Констебль Нката и я, конечно, должны будем дождаться адвоката. А это, вероятно, займет время. Поэтому, если вас беспокоит, как сотрудники отдела будут интерпретировать наш визит, вы, возможно, подумаете и о том, как они истолкуют наше бездельничанье под дверями вашего кабинета, пока вы ждете адвоката.

Редактор нажал еще четыре кнопки. Потом его рука повисла в воздухе, прежде чем он нажал седьмую. Линли ждал его решения. Он видел, как вена бьется на виске Лаксфорда.

Лаксфорд бросил трубку на рычаг.

— Хорошо, — согласился он, — я отведу вас к машине.

Это был «порше». Он стоял менее чем в пяти минутах ходьбы от здания «Сорс» на закрытой автостоянке, пропахшей мочой и бензином. Они шли туда молча, Лаксфорд на несколько шагов впереди. В кабинете он остановился только, чтобы надеть пиджак и сказать мисс Уоллес, что его не будет минут пятнадцать. Идя с ними к лифту, он не смотрел ни направо, ни налево, и когда бородатый мужчина в куртке сафари окликнул его из дверей кабинета в дальнем конце отдела: «Дэн, можно тебя на два слова?», Лаксфорд не удостоил его внимания. Как, впрочем, и всех остальных.

Машина стояла на пятом уровне гаража, зажатая между грязным «рендж ровером» и белым фургоном с надписью «Гурман на ходу». Когда они подошли, Лаксфорд вынул из кармана маленький пульт дистанционного управления. Это нужно было, чтобы отключить противоугонную систему «порше». Резкий икающий гудок эхом отозвался в бетонном строении.

Констебль Нката не ждал особого приглашения. Надев перчатки, он открыл дверь автомобиля и скользнул в кабину. Он исследовал содержимое перчаточника и содержимое консоли между сиденьями. Он поднимал коврики перед сиденьями водителя и пассажира. Он запускал руки в углубления в дверях. Затем он вышел из машины и сдвинул сиденье вперед, чтобы получить доступ к пространству в ее задней части.

Не говоря ни слова, Лаксфорд наблюдал за этой процедурой. Где-то поблизости послышались чьи-то четкие шаги, но он не обернулся, чтобы проверить, не следит ли кто-то за поисками Нкаты. Его лицо оставалось бесстрастным. Невозможно было сказать, что происходит под этой флегматичной внешней оболочкой.

Подошвы туфель Нкаты скребли по бетону, когда он втискивал свое долговязое тело в машину. Он удовлетворенно крякнул, на что Лаксфорд ответил:

— Вряд ли вы можете рассчитывать найти в моей машине что-либо имеющее отношение, хотя бы отдаленное, к вашему расследованию. Если бы я собирался перевозить десятилетнего ребенка из города, я бы не стал использовать собственную машину, верно? Я же не идиот. И сама мысль прятать Шарлотту в «порше» абсурдна. В «порше» — вы подумайте сами. В нем не хватит места даже для…

— Инспектор, — перебил Нката. — Кое-что нашел. Под сиденьем.

Пятясь, он вылез из машины. В его зажатом кулаке был какой-то предмет…

— Это не может иметь отношения к Шарлотте, — произнес Лаксфорд.

Но он ошибался. Выпрямившись, Нката показал Линли то, что нашел. Это были очки. Круглые, в черепаховой оправе, они были почти точной копией тех, что носила Ив Боуин. С той единственной разницей, что эти были детского размера.

— О, Господи, что это? — в голосе Лаксфорда звучало удивление. — Чьи они? Как они попали в мою машину?

Нката положил очки в платок, протянутый ему Линли на ладони.

— Смею предположить, что это очки Шарлотты Боуин, и мы получим этому подтверждение, — сказал Линли. Он кивнул Нкате и добавил: — Констебль. Будьте любезны…

Нката прочел текст «предостережения при аресте»[20]. В отличие от Хейверс, которая всегда наслаждалась драматизмом ситуации, с выражением читая это с обложки своей записной книжки, Нката просто монотонно повторил слова на память.

— Вы что, совсем рехнулись? — возмутился Лаксфорд. — Вы же знаете, я к этому не причастен.

— Возможно, теперь вы захотите позвонить своему адвокату, — проговорил Линли. — Он может встретить нас в Скотланд-Ярде.

— Кто-то подложил мне очки в машину, — настаивал Лаксфорд. — Вы же знаете, все получилось именно так. Кто-то, кому нужно, чтобы все это выглядело так, будто…

— Распорядись, чтобы изъяли машину, — приказал Линли Нкате. — Позвони в лабораторию, пусть они подготовят все необходимое, чтобы ею заняться.

— Понял, — ответил Нката.

Он отправился выполнять поручение, кожаные подошвы его туфель звучали как бубны, когда он шел, печатая шаг по бетонному полу, звук эхом отдавался от потолка и стен.

— Вы идете на поводу у преступника, кем бы он не был, — пытался убедить инспектора Лаксфорд. — Он подложил мне очки в машину. Он ждал момента, когда вы на них наткнетесь. Он знал, что, в конце концов, вы ко мне явитесь, и вы так и сделали. Неужели вы этого не понимаете? Вы пляшете под его дудку.

— Машина была заперта, — заметил Линли. — И поставлена на сигнализацию. Вы сами ее отключили.

— О, Господи! Она заперта не все время.

Линли подошел к «порше» и захлопнул дверцу.

— Машина закрыта не всегда, — повторил Лаксфорд с нескрываемым волнением в голосе. — И не всегда включена сигнализация. Очки можно было сунуть туда в любой момент.

— Когда именно?

Редактор будто проглотил язык. Очевидно, он не ожидал, что его аргумент вызовет такую быструю реакцию.

— Когда ваша машина остается не запертой и не поставленной на сигнализацию? — повторил Линли. — Не думаю, чтобы вам было трудно ответить на этот вопрос. Машина дорогая. Это не какая-то рухлядь, которую можно оставить незапертой на улице, в гараже или где-нибудь на автостоянке. Так где же вы оставляете ее не запертой и без сигнализации, мистер Лаксфорд?

Губы Лаксфорда беззвучно двигались, но слова он так и не произнес. Он заметил капкан за секунду до того, как он захлопнулся, но понял, что отступать, пытаясь избежать его челюстей, уже поздно.

— Так где? — настаивал Линли.

— У себя дома, — наконец произнес Лаксфорд.

— Вы в этом уверены?

Лаксфорд молча кивнул.

— Понятно. В таком случае, полагаю, нам необходимо поговорить с вашей женой.

* * *

Дорога до Хайгейта казалась бесконечной. Это был прямой участок пути в северо-западную часть Лондона, через Холберк и Блумсберн, но он проходил по наиболее перегруженным артериям города. В этот вечер ситуация осложнилась еще и аварией — сгоревшим автомобилем к северу от Рассел-сквер. Линли выбирался из пробки, удивляясь терпению сержанта Хейверс — как она может это выносить, ежедневно приезжая в Вестминстер из Чок-фарм, квартала, который они миновали после сорока минут передвижения.

Лаксфорд говорил мало. Он попросил разрешения позвонить жене и предупредить, что приедет в сопровождении инспектора уголовной полиции Скотланд-Ярда, но Линли ему в этом отказал. Когда же редактор сказал:

— Мне нужно ее подготовить. Она ничего об этом не знает. Ни об Ив. Ни о Шарлотте. Мне необходимо ее подготовить, — Линли ответил, что его жена, возможно, знает много больше, чем он думает. Именно по этой причине они к ней и едут.

— Это нелепость, — утверждал Лаксфорд. — И если вы действительно полагаете, что Фиона каким-то образом причастна к тому, что случилось с Шарлоттой, вы просто сумасшедший.

— Скажите, — в ответ проговорил Линли, — вы уже были женаты на Фионе во время этой Блэкпульской конференции тори?

— Не был.

— Были ли у вас с ней какие-то отношения?

Лаксфорд помолчал минуту и ответил:

— В то время я не был женат на Фионе, — как будто сам по себе этот факт давал ему право на связь с Ив Боуин.

— Но Фиона знала, что вы были в Блэкпуле? — продолжал Линли.

Лаксфорд ничего не ответил. Линли посмотрел на него и заметил, как побелела кожа вокруг его губ.

— Мистер Лаксфорд, ваша жена знала…

— Хорошо, я скажу. Да, она знала, что я был в Блэкпуле. Но это все, что она знала. Больше ничего. Она никогда не интересовалась политикой.

— Насколько вам это известно, она никогда не интересовалась политикой, — уточнил Линли.

— О, Господи, она была манекенщицей. Ее жизнь, весь мир ее заключался в ее лице, ее теле. Она раньше даже не ходила голосовать — до того, как мы с ней познакомились, — Лаксфорд устало откинулся на сиденье. — Блестяще, — проговорил он. — Теперь я обрисовал ее полной идиоткой.

Не отрывая головы от спинки сиденья, он повернул ее налево и тоскливо посмотрел в окно. Сейчас они проезжали Кемден-Лок Маркет, где у края тротуара стоял жонглер, подкидывая вверх допотопные оловянные тарелки.

Больше до самого Хайгейта Лаксфорд не произнес ни слова. Его дом, точнее, вилла располагалась на Милфилд-лейн, напротив прудов, служивших восточной границей Хемпстед Хита. Когда Линли свернул между двумя кирпичными столбами, обозначавшими подъездную аллею к дому, Лаксфорд попросил:

— Разрешите мне хотя бы пройти в дом первым и сказать ей несколько слов.

— Боюсь, это невозможно.

— Неужели у вас нет ни капли порядочности, черт побери? Мой сын сейчас дома. Ему восемь лет. Он совершенно невиновен. Вы что, хотите, чтобы я и его сделал участником этого представления, которое вы решили устроить?

— Я постараюсь следить за своими словами в его присутствии. Вы можете отправить сына в его комнату.

— Не думаю, что…

— Это все, что я могу вам обещать, мистер Лаксфорд.

Линли поставил машину за «мерседес-бенцем» последней модели, который стоял под портиком. Фасад портика был обращен к палисаднику перед домом, больше напоминавшему заповедник дикой природы, чем традиционный тщательно вылизанный газон с ухоженным цветочным бордюром. Выйдя из «бентли», Лаксфорд пошел к краю палисадника, где вымощенная каменными плитами дорожка исчезала в кустах.

— В это время они обычно ходят кормить птиц.

Он окликнул жену по имени. Потом позвал сына. Когда в ответ из гущи деревьев никто не откликнулся, Лаксфорд повернул обратно к дому. Входная дверь была закрыта, но не заперта. Она вела в вестибюль с мраморным полом, в центре которого лестничный пролет вел на второй этаж дома.

— Фиона! — позвал Лаксфорд.

Его голос, отраженный от каменного пола и оштукатуренных стен, звучал как-то непривычно. Опять никто ему не ответил.

Линли закрыл за ними дверь. Лаксфорд прошел в сводчатый проход слева от них. Здесь располагалась гостиная с эркерными окнами, позволявшими ее обитателям в полной мере наслаждаться видом прудов на вересковой пустоши. Лаксфорд, не переставая, звал жену.

В доме царила абсолютная тишина. Лаксфорд бродил по своей просторной вилле, переходя из одной комнаты в другую, и чем дальше он ходил, тем очевиднее становилось Линли, что поездка в Хай-гейт была напрасной. К счастью или к несчастью, было ясно, что Фионы Лаксфорд в доме нет, и она не сможет ответить на его вопросы. Когда Лаксфорд спустился вниз по лестнице, Линли сказал ему:

— Вы хотели позвонить своему адвокату, мистер Лаксфорд. Он может встретиться с нами в Скотланд-Ярде.

— Они должны быть здесь, — сдвинув брови, Лаксфорд смотрел из гостиной, где ждал его Линли, на вход с его массивной дверью. — Фиона не могла уйти, не заперев дверь. Они должны быть здесь, инспектор.

— Возможно, она подумала, что заперла ее.

— Она не могла этого подумать. Она бы знала. Дверь запирается ключом. — Лаксфорд подошел к двери и распахнул ее. Позвал жену по имени, на этот раз громче. Выкрикнул имя сына. Быстро спустился по подъездной аллее к повороту с дороги, где у самой границы его владений стояло низкое белое строение. Оно включало в себя три гаража. Под внимательным взглядом Линли Лаксфорд вошел в него через зеленую дверь — незапертую зеленую дверь, отметил Линли. Это, возможно, послужит некоторой слабой поддержкой версии Лаксфорда относительно того, как очки Шарлотты могли попасть в его машину.

Линли стоял под портиком. Его взгляд скользил по палисаднику. Инспектор думал, как настоять на том, чтобы Лаксфорд запер дом и опять сел к нему в «бентли», чтобы ехать в Скотланд-Ярд. Его взгляд упал на стоящий перед ним «мерседес». Он решил проверить утверждения редактора о том, где и когда его машина бывает незапертой. Попробовал переднюю дверь. Она открылась. Линли сел в машину.

Его колено задело какой-то предмет у рулевой колонки. Послышалось приглушенное позвякивание. Ключи от машины на большом латунном кольце торчали в замке зажигания.

На полу, со стороны сиденья для пассажира лежала женская сумка с длинным ремнем. Он открыл ее, проверил содержимое: компактная пудра, несколько тюбиков губной помады, щетка для волос, темные очки, чековая книжка и кожаный кошелек. Он взял в руки кошелек. В нем были пятьдесят пять фунтов, кредитная карточка «виза» и водительские права на имя Фионы Говард Лаксфорд.

В нем начала рождаться тревога. Линли вылезал из машины с сумкой в руке, когда увидел спешащего по подъездной аллее Лаксфорда.

— Иногда во второй половине дня они уезжают на велосипедах. Фиона любит ездить в Кенвуд-хаус, а Лео обожает смотреть на картины. Я подумал, может быть, они уехали туда, но их велосипеды… — тут его взгляд упал на сумку.

— Она была в машине, — объяснил Линли. — Взгляните. Это ее ключи?

Выражение лица Лаксфорда не требовало дальнейших пояснений. Лишь увидев ключи, он опустил руки на капот машины, окинул взглядом палисадник и проговорил:

— Что-то случилось.

Линли обошел вокруг «мерседеса». Передняя шина была спущена. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть ее получше. Провел пальцами по протектору, следя за их перемещением. Нашел первый гвоздь примерно на одной четверти высоты шины. Потом второй и третий гвозди вместе, дюймов на шесть выше первого.

— В это время дня ваша жена обычно бывает дома? — спросил он.

— Всегда, — ответил Лаксфорд. — Она любит проводить время с Лео, когда он возвращается после школы.

— Когда у него кончаются уроки?

Лаксфорд поднял голову. У него был взгляд затравленного зверя.

— В половине четвертого.

Линли взглянул на часы. Было уже больше шести. Его тревога усилилась.

— Может быть, они вместе куда-то пошли, — высказал он предположение.

— Она бы не оставила свою сумку. И ключи в машине. И дверь дома незапертой. Она не могла так поступить. С ними что-то случилось.

— Я уверен, этому найдется какое-нибудь простое объяснение. Иногда кажется, что кто-то пропал, а он все это время был занят каким-то вполне логичным занятием. Занятием, о котором запаниковавший супруг обязательно бы вспомнил, если бы, прежде всего, не ударялся в панику.

Линли размышлял, чем могла бы сейчас заниматься Фиона Лаксфорд.

— Передняя шина спущена, — сообщил он Лаксфорду. — Она напоролась на три гвоздя.

— Три?

— Поэтому, может быть, она пошла куда-то с мальчиком пешком?

— Кто-то проткнул ее, — проговорил Лаксфорд. — Ну да, кто-то нарочно проткнул шину. Послушайте, это же очевидно, кто-то проткнул шину.

— Необязательно. Если она собиралась поехать за ним в школу и увидела, что шина спущена, она…

— Нет, она не собиралась, — Лаксфорд прижал пальцы к закрытым глазам. — Она не собиралась, ясно? Я не разрешил ей заезжать за ним.

— То есть?

— Я хочу, чтобы он ходил пешком. Чтобы ходил пешком в школу. Это ему полезно. Я сказал ей, что это ему полезно, это укрепит его мышцы. О, Боже. Где они?

— Мистер Лаксфорд, давайте пройдем в дом и посмотрим, может быть, она оставила вам где-нибудь записку.

Они вернулись в дом. Не теряя спокойствия, Линли подсказывал Лаксфорду все возможные места, где его жена могла бы оставить записку. Они вместе прошли от комнаты для тренировок в подвале до башенки третьего этажа. И ничего не нашли. Нигде.

— Сегодня ваш сын не должен был ехать на прием к врачу? — спросил Линли. Они в это время спускались по лестнице. Лицо Лаксфорда блестело от пота. — Или, может быть, ваша жена? К терапевту или к дантисту? Куда-то, куда они могли поехать на такси ил и на метро? А может быть, автобусом?

— Без сумки? Без денег? Оставив ключи в машине? Это абсурд.

— Давайте проанализируем все возможности, мистер Лаксфорд.

— И пока мы тут анализируем эти чертовы возможности, она неизвестно где… Лео неизвестно где… Что же это делается! — Лаксфорд с силой ударил кулаком по перилу лестницы.

— Ее родители живут где-то поблизости? Или ваши?

— Поблизости никто не живет. Нет никого. И ничего.

— Не могла она поехать с мальчиком проведать кого-то из знакомых, коллег? Если она обнаружила правду о вас и Ив Боуин, она вполне могла решить, что ей с сыном…

— Она не обнаружила никакой правды! Этого не может быть. Никоим образом она не могла обнаружить правду. Она должна была находиться в доме или в саду, или кататься на велосипеде вместе с Лео.

— Она не ведет дневник? Тогда мы могли бы…

Входная дверь резко распахнулась. Они оба обернулись, когда от сильного толчка она отлетела к стене и ударилась об нее. В дом ворвалась женщина. Высокая, с растрепанными светло-русыми волосами, в испачканных грязью бордовых леггинсах она тяжело дышала, прижимая руки к груди, как будто ее сердце готово было выскочить наружу.

— Фиона! — воскликнул Лаксфорд и рванулся к ней по ступенькам. — Скажи мне ради всего святого…

Она подняла голову. Линли увидел, что ее лицо мертвенно бледно.

— Дэнис, — выдохнула она, и он подхватил ее на руки. — Лео! — воскликнула женщина. В ее голосе звучала близкая истерика. — Дэнис, это Лео. Это Лео, Лео!

Она поднесла свои сцепленные руки к его лицу, разжала их. Маленькая детская школьная кепка упала на пол.

* * *

Из ее обрывочных фраз, прерываемых судорожными вздохами, они поняли следующее. Она ожидала Лео самое позднее к четырем. Когда он не пришел и к пяти, она, рассерженная его беспечностью, решила поехать за ним в школу и как следует проработать его — он же знает, что ему следует идти из школы прямо домой. Но когда она попыталась выехать на «мерседесе», то уже на подъездной аллее обнаружила, что колесо спущено, поэтому отправилась пешком.

— Я прошла по всем маршрутам, где только мог пойти он, — сказала Фиона и перечислила их мужу, как бы в доказательство своих слов. Она сидела на самом краешке дивана в гостиной, ее руки, сжимавшие бокал с виски, который налил ей Лаксфорд, сильно дрожали. Он сидел перед ней на корточках, придерживая ее руку с бокалом, и время от времени убирал падающие на лицо волосы. — И когда я прошла по ним всем — по каждому возможному маршруту — я вернулась домой через кладбище. И вот кепка… кепка Лео… — она поднесла бокал с виски ко рту. Ее зубы неровно стучали о край.

Лаксфорд, казалось, понял то, что она не хотела облекать в слова.

— На кладбище? — спросил он. — Ты нашла там кепку Лео, на кладбище?

Слезы хлынули из ее глаз.

— Но Лео знает, что ему нельзя ходить через Хайгейтское кладбище одному, — озадаченно произнес Лаксфорд. — Я говорил ему, Фиона, я говорил ему много раз.

— Конечно, он знает. Но он же мальчик. Маленький мальчик. Он любопытный. А кладбище… Ну, ты сам знаешь, какое оно… Все заросло травой, дикое. Как будто специально создано для приключений. Он проходит мимо него каждый день. Наверное, подумал…

— О, Господи! Так он что, говорил тебе, что хочет пойти туда?

— Говорил мне? Дэнис, он ведь вырос рядом с этим кладбищем, практически, за забором. Он видел его. Интересовался могилами и подземельями. Он много читал о статуях и…

Лаксфорд вскочил на ноги. Сунув руки в карманы, он отвернулся от жены.

— Что? — спросила она, и в ее голосе послышалась еще большая паника. — Что? Что?!

Он резко обернулся к ней.

— Ты внушила ему эту мысль?

— Какую?

— Сходить и посмотреть могилы, подземелья, испытать приключения на кладбище. Ты внушила ему эту мысль, Фиона. Поэтому он пошел.

— Нет! Я просто отвечала ему. Отвечала на его вопросы.

— Чем подстегивала его любопытство, будоражила воображение.

— Что я должна была делать, когда мой сын задавал мне вопросы?

— И это привело к тому, что он перелез через стену.

— Ты хочешь свалить ответственность на меня? Ты, который сам настаивал, чтобы он ходил из школы пешком? Ты просто категорически требовал, чтобы я не баловала его тем, что…

— А это, несомненно, привело его прямо в лапы какого-то извращенца, решившего поменять во второй половине дня Бромптонское кладбище на Хайгейт.

— Дэнис!

Линли решил вмешаться:

— Вы потеряли контроль над собой, мистер Лаксфорд. Может быть, все совсем не так и случившемуся есть какое-то очень простое объяснение.

— К дьяволу ваши простые объяснения.

— Мы должны обзвонить приятелей мальчика, — продолжал Линли. — Мы должны поговорить с директором школы Лео и его учителем. Прошло только два часа со времени, когда он должен был быть дома и, может быть, нет оснований впадать в панику.

Как бы в подтверждение слов Линли зазвонил телефон. Лаксфорд в два прыжка пересек комнату и схватил трубку. Хриплым голосом он произнес:

— Алло!

Кто-то говорил на другом конце провода. Лаксфорд поднял левую руку к трубке и приставил ее рупором к микрофону.

— Лео! — крикнул он. Его жена вскочила на ноги. — Где ты находишься, черт побери? Ты хоть представляешь, как заставил нас волноваться?

— Где он? Дэнис, дай я с ним поговорю!

Лаксфорд поднял руку, жестом остановив жену. Секунд десять он молча слушал. Потом опять крикнул:

— Кто? Лео, кто? Проклятье, скажи, где… Лео! Лео!

Фиона выхватила у него трубку. Она кричала в микрофон имя сына. Потом слушала, но явно напрасно. Трубка выпала из ее рук на пол.

— Где он? — спросила она мужа. — Дэнис, что случилось? Где Лео?

Лаксфорд обернулся к Линли. Его лицо казалось гипсовой маской.

— Его украли, — проговорил он. — Кто-то похитил моего сына.

Часть третья

Глава 22

— Это сообщение почти слово в слово совпадало с тем, что Лаксфорд получил по поводу Шарлотты, — говорил Линли Сент-Джеймсу. — Разница лишь в том, что на этот раз ребенок сам передал его.

— Признай своего первого ребенка на первой странице? — спросил Сент-Джеймс.

— С небольшим изменением. По словам Лаксфорда, Лео сказал: «Тебе нужно напечатать историю на первой странице, папочка. Тогда он меня отпустит», — это все.

— По словам Лаксфорда, — повторил Сент-Джеймс. Он видел, что Линли следит за ходом его мысли.

— Когда жена Лаксфорда схватила трубку, телефон уже молчал. Таким образом, действительно, получается, что он единственный из нас троих, кто разговаривал с мальчиком, — Линли взял в руку широкий бокал из тонкого стекла, который поставил для него Сент-Джеймс на кофейный столик в своем кабинете на Чейн-роуд. Линли задумался, глядя на его содержимое, как будто ответ, который он искал, мог плавать на его поверхности. Линли выглядел совершенно измотанным, отметил про себя Сент-Джеймс. Постоянное предельное напряжение не было редкостью при его методах ведения дел.

— Не очень приятная мысль, Томми.

— И еще более неприятная, если учесть, что эта история, которую наш предполагаемый похититель желает видеть на первой странице, на самом деле появится в газете Лаксфорда завтра. Времени было вполне достаточно, чтобы, как только стало известно про Лео, он смог изменить первую страницу и отправить ее в печать в таком варианте. Все пришлось как нельзя кстати, верно?

— Что ты успел сделать?

Линли сказал, что, несмотря на свое беспокойство и все усиливающиеся подозрения относительно Дэниса Лаксфорда, он сделал все то, чего требовала от него ситуация. Таким образом, к Хайгейтскому кладбищу были посланы полицейские, чтобы искать там ключ к исчезновению мальчика. Другие полицейские проверяли маршруты, какими мог пойти Лео, выйдя из своей школы на Честер-роуд. В средства массовой информации переданы фотографии мальчика, которые будут показаны в вечерних новостях на случай, если кто-то его где-нибудь видел. Подключены устройства для прослушивания всех входящих телефонных разговоров Лаксфорда.

— Мы также взяли на экспертизу гвозди из колеса и проверили «мерседес» на отпечатки пальцев. Хотя все это, вероятно, мало что сможет нам дать.

— Ну, а «порше»?

— Очки на самом деле Шарлотты — Ив Боуин это подтвердила.

— Она знает, где ты их нашел?

— Я не сказал ей.

— Возможно, она с самого начала была права насчет Лаксфорда. Его участия в этом деле. И его мотивации.

— Возможно. Но если это так, то мы имеем дело с таким виртуозом притворства, которому люди вроде Бланта и в подметки не годятся, — Линли поболтал бренди в бокале и выпил его залпом. Потом поставил бокал на стол и наклонился вперед, опершись локтями о колени. — С-04 передал нам результаты экспертизы отпечатков пальцев. Тот, кто оставил свои пальчики на магнитофоне, наследил и в брошенном доме на Джордж-стрит. Один отпечаток на крае зеркала, второй — на подоконнике. Это твоя заслуга, Саймон. Не знаю, когда бы мы добрались до этих развалин, а может, и вообще бы не добрались, если бы ты не подсказал.

— Благодари Хелен и Дебору. Они наткнулись на эти развалины на прошлой неделе. И обе настаивали, чтобы я их осмотрел.

При этих его словах Линли опустил голову, разглядывая свои руки. Сзади него, за окном, сгущалась ночная темнота, чуть разбавленная светом уличного фонаря у соседнего дома. Оба молчали. Тишина в доме нарушалась только звуками музыки, долетавшими с верхнего этажа, где Дебора работала в затемненной фотолаборатории. Узнав мелодию, Сент-Джеймс испытал некоторую неловкость. Это была ода Эрика Клэптона, посвященная потерянному сыну. Сент-Джеймс пожалел, что вообще упомянул о Деборе.

Линли поднял голову.

— Объясни мне, что я сделал? Хелен мне сказала, что я нанес ей смертельный удар.

Сент-Джеймса слегка задела непреднамеренная ирония этих слов. Но он понимал, что не может объяснить Линли все, предав тем самым доверие жены.

— Она очень болезненно реагирует, когда дело касается детей. Ей все еще хочется иметь ребенка. А процесс усыновления ползет примерно с той же скоростью, что муха по липучке.

— Она связала мои слова об убийстве детей с проблемами, которые были у нее с беременностью?

Проницательное замечание Линли показывало, как хорошо он знает Дебору. Кроме того, по мнению Сент-Джеймса, он был слишком близок к истине. Преодолевая боль незажившей раны, от которой он, как ему казалось, оправился, по крайней мере, еще год назад, он проговорил:

— Все не так просто.

— Я не хотел обидеть ее. Она должна это понять. В тот момент я ничего не соображал, меня занесло. Но это было из-за Хелен, а не из-за Деборы. Я бы хотел извиниться перед ней.

— Я передам ей то, что ты сказал.

По лицу Линли можно было предположить, что он собирается настаивать на своем. Но в их дружбе существовали границы, которые он не мог перейти. Сейчас был один из таких случаев, и они оба это знали. Линли встал со словами:

— В тот вечер я не смог справиться со своим раздражением. Хейверс предупреждала меня, советовала не ехать, но я ее не послушал. Мне очень жаль, что все так получилось.

— Я не настолько давно ушел из метеослужбы, чтобы забыть, что такое давление, — произнес Сент-Джеймс.

Он проводил Линли к выходу и вышел за ним в прохладу ночи. Влажный воздух коснулся его лица, как будто туман поднимался от протекающей неподалеку Темзы.

— Хиллер взял под свой контроль связь со средствами массовой информации, — сказал Линли. — Хотя бы это не на моих плечах.

— Но кто взял под контроль Хиллера?

Они засмеялись как единомышленники, понимающие друг друга. Линли достал из кармана ключи от машины.

— Сегодня днем он хотел сообщить им об одном подозреваемом — механике, которого Хейверс откопала в Уилтшире — у него в гараже нашли школьную форму Шарлотты Боуин. Правда, насколько мне известно, больше ничего, — он задумчиво смотрел на свои ключи в руке. — Слишком все разбросано — от Лондона до Уилтшира, и, Бог знает, сколько промежуточных пунктов между ними. Мне бы хотелось сконцентрироваться на Лаксфорде, на Харви, еще на ком-то, но я уже начинаю думать, что за этим стоит не один человек.

— Так же думала и Ив Боуин.

— Очень может быть, что она была права. Хотя и не в том смысле, как она себе это представляла.

Он пересказал Сент-Джеймсу то, что сообщил ему член парламента Элистер Харви о Боуин и ИРА с ее отколовшимися группировками. И закончил словами:

— ИРА никогда не действовала такими методами — не похищала и не убивала детей. И мне хотелось бы отбросить эту мысль. Но, боюсь, я не могу этого сделать. Так что мы отрабатываем и эту версию тоже.

— Их экономка — ирландка, — подсказал Сент-Джеймс. — Дэмьен Чемберс — тоже. Это учитель музыки.

— Тот, кто последним видел Шарлотту, — заметил Линли.

— На всякий случай имей в виду — у него белфастский акцент. Пожалуй, я бы скорее заподозрил его.

— Почему?

— У него в доме кто-то был в ту ночь, когда мы с Хелен пришли к нему. Кто-то был наверху. Он утверждал, что это женщина, и объяснил свою нервозность неудачей первой ночи: все якобы было готово к соблазнению и вдруг являются незнакомцы, чтобы допрашивать об исчезновении одной из его учениц.

— На мой взгляд, реакция вполне естественная.

— Вполне. Но существует другая связь между Чемберсом и тем, что случилось с Шарлоттой Боуин. Мне это не приходило в голову, пока ты не упомянул об ИРА.

— Какая?

— Имя. В записке, которую получила Боуин, Шарлотта названа именем Лотти. Но из всех, с кем я общался, беседовал о девочке, только Дэмьен Чемберс и ее одноклассницы называли ее Лотти. Так что я бы на твоем месте копнул Чемберса поглубже.

— Еще одна возможная версия, — согласился Линли.

Попрощавшись, он пошел к своей машине. Сент-Джеймс подождал, пока Линли отъедет, потом повернулся и направился обратно в дом.

Он еще застал Дебору в лаборатории наверху. Но музыка уже была выключена. Дебора уже кончила проявление пленок, и дверь теперь была приоткрыта, он видел, что, несмотря на поздний час, она продолжает работать. Дебора сидела, склонившись над рабочим столом, изучая что-то через увеличительное стекло. Один из ее старых пробных отпечатков, решил он. У нее была такая привычка — проверять рост своего мастерства, постоянно сравнивая свой теперешний уровень с прежним.

Углубившись в свое занятие, она не слышала, как он окликнул ее. Войдя в лабораторию, он увидел через ее плечо, чем она так поглощена. И мгновенно понял, что не может сказать ей о похищении второго ребенка. Она смотрела не на свой старый пробный отпечаток. Нет, через увеличительное стекло она изучала фотографию тела Шарлотты Боуин, которую в гневе бросил перед ней на стол Линли тем вечером.

Сент-Джеймс протянул руку к лупе. Дебора вскрикнула и уронила ее на фотографию.

— Ты напугал меня!

— Заходил Томми. Уже ушел.

Ее веки опустились. Пальцы беспрестанно поглаживали край фотоснимка.

— Он извиняется за то, что сказал тебе тогда, Дебора. Это получилось под горячую руку. На самом деле он так не думает. Он собирался подняться сюда, чтобы поговорить с тобой самому, но я подумал, будет лучше, если я передам тебе его слова. Или ты бы предпочла, чтобы он пришел?

— Не важно, что Томми думает или не думает. Важно другое: то, что он сказал — правда. Я убиваю детей, Саймон. И ты, и я, мы оба это знаем. А Томми не знает лишь одного — что Шарлотта Боуин была не первой.

Сент-Джеймс почувствовал, как у него резко падает настроение. «Не надо снова!» — кричал его рассудок. Ему хотелось выбежать из комнаты и переждать, пока Дебора выйдет из своего очередного приступа депрессии. Но из любви к ней он заставил себя остаться и быть с ней терпеливым и разумным.

— Прошло уже столько времени. Сколько лет тебе нужно, чтобы простить себя?

— Я не могу уложиться в тот временной предел, который ты мне установил, — ответила она. — Чувства — это не научные формулы. Ты не испытываешь угрызений совести и можешь сохранять душевный покой. А я — нет. То, что происходит внутри нас, по крайней мере, внутри меня — это совсем не похоже на движение молекул, Саймон.

— Я не утверждаю, что похоже.

— Нет, утверждаешь. Ты смотришь на меня и думаешь: «Ну что, прошло уже столько лет с тех пор, как она сделала аборт. Согласно моим подсчетам, этого более чем достаточно, чтобы все забыть». И ты сам успешно забыл все, что я пережила с тех пор. Сколько раз после этого мы с тобой пытались… пытались, и у нас не получалось. Из-за меня.

— Дебора, мы уже не раз говорили об этом. И ни к чему не пришли. Это совершенно бесполезно. Я не виню тебя. И никогда этого не делал. Так почему ты сама не перестаешь винить себя?

— Потому что это мое тело. Потому что это моя вина, моя ошибка, моя, понимаешь?

— А если бы она была моей?

— Что? — в ее голосе прозвучала внезапная настороженность.

— Ты бы хотела, чтобы я мучил себя упреками? Ты бы хотела, чтобы я рассматривал каждую свою ошибку, каждое неправильное решение как еще одно последствие неспособности моего тела родить? Разве это можно считать рациональным мышлением?

Он почувствовал, как она уходит от разговора. Выражение ее лица стало отчужденным, и она замкнулась в себе.

— Вот в чем источник нашего конфликта, — проговорила она. — Ты хочешь, чтобы я мыслила рационально.

— Вряд ли можно отрицать, что это безосновательно.

— Ты не хочешь, чтобы я чувствовала.

— Я хочу, чтобы ты задумалась о том, что ты чувствуешь. И ты еще не ответила на мой вопрос.

— Какой?

— Ты бы хотела, чтобы я себя мучил? Из-за чего-то, что не в состоянии сделать мое тело. Из-за чего-то, чему причиной был я сам, но что исправить сейчас совершенно не в моей власти. Ты бы хотела, чтобы я из-за этого мучился?

Она молчала. Ее голова опустилась. Дыхание стало прерывистым.

— Конечно же, нет. Как можно об этом спрашивать? Ах, конечно же, нет, нет! Саймон, прости меня!

— Тогда давай больше не будем об этом вспоминать, ладно?

— Давай попробуем. Я попробую. Но это… — она дотронулась до головы Шарлотты на фотографии. Сделала глубокий вдох. — Вот из-за чего все это получилось — я попросила тебя взяться за это дело. Ты не хотел. И не стал бы этого делать. Ноя попросила, и ради меня ты согласился.

Он взял фотографию, обнял жену за плечо и вывел ее из темной комнаты в свою лабораторию, расположенную за ней. Положил фотографию Шарлотты лицом вниз на ближайший рабочий стол и начал говорить, приблизив губы к волосам Деборы:

— Послушай, любимая. Мое сердце всецело в твоей власти, и я никогда не стану этого отрицать. Но я сам управляю своим разумом и волей. Ты могла попросить меня заняться исчезновением Шарлотты Боуин, но само по себе это не делает тебя ответственной. Потому что окончательное решение я принял сам. С этим мы, наконец, разобрались?

Она повернулась к нему лицом и оказалась в его объятиях.

— Это потому, что ты такой, — прошептала она в ответ на невысказанный им вопрос. — Мне так хочется иметь от тебя ребенка, потому что ты такой, потому что ты так много для меня значишь. Если бы ты был другим, наверное, меня бы это не волновало.

Он сильнее прижал ее к себе. Он позволил своему сердцу открыться и проклял все последствия, которые несет с собой любовь.

— Дебора, поверь, — сказал он ей в ответ, — сделать ребенка — это не самое трудное в любви.

* * *

Дэнис Лаксфорд нашел жену в ванной комнате. Женщина-полицейский, сидевшая на кухне, смогла ему сказать лишь, что Фиона попросила оставить ее одну и пошла наверх, поэтому первое, куда бросился Лаксфорд в поисках жены после того, как вернулся из «Сорс», была спальня Лео. Но там было пусто. Он тупо посмотрел на открытую книгу по искусству на столе Лео, на неоконченный рисунок Богоматери Джотто с младенцем Христом на руках и отвернулся, чувствуя, будто сгустки крови сжимают ему грудь. Он понял, что ему необходимо остановиться и подождать, пока он снова сможет вздохнуть свободно.

Лаксфорд проверил все остальные комнаты. Тихим голосом он звал жену, потому что ему казалось, что сейчас нужна тишина. И даже если бы это было не так, это единственное, что он мог сделать. Он заглянул в кабинет, в комнату для шитья, в комнату для гостей и в спальню. И, наконец, нашел ее в ванной. Она сидела на полу в темноте, уткнув голову в колени и обхватив ее руками. Лунный свет, проходя через листву за окном, создавал кружевные блики на мраморе пола. В полумраке он разглядел рядом с ней смятую целлофановую обертку от печенья с джемом и пустой бумажный пакет из-под молока. Он ощущал зловонный запах рвоты, распространявшийся в воздухе каждый раз, когда его жена делала выдох.

Лаксфорд подобрал с пола обертку от печенья и бумажный пакет и бросил их в корзинку для мусора. Увидел рядом с Фионой еще неоткрытый пакет булочек с инжиром, поднял его с пола и тоже отправил в мусор, прикрыв сверху другой оберткой в надежде, что она не найдет их позднее.

Потом он присел на корточки перед женой. Когда она подняла голову, даже в полумраке ванной он различил капельки пота на ее лице.

— Не смей больше делать это с собой, — сказал ей Лаксфорд. — Завтра он будет дома. Я тебе обещаю.

Ее взгляд был тупо неподвижен. Она как во сне протянула руку за булочкой с инжиром и обнаружила, что ее нет.

— Я хочу знать, — сказала она. — Я хочу знать сейчас.

Накануне он ушел из дома, ничего ей не объяснив. На ее отчаянные вопли: «Что происходит? Где он? Что ты делаешь? Куда ты едешь?» — он только прокричал ей в ответ, что она должна держать себя в руках, что должна успокоиться и дать ему возможность поехать в редакцию, чтобы напечатать историю, которая вернет их сына домой. Она кричала: «Какая история? Что происходит? Где Лео? Какое он имеет отношение к истории?» Она вцепилась в него руками, чтобы он не уходил, не оставлял ее одну. Но он вырвался и оставил ее одну, и бросился на такси обратно в Холборн, проклиная полицию, оставившую его без «порше». А теперь он должен был тащиться в старом «остине» с водителем, не вынимающим сигареты изо рта.

Сейчас Лаксфорд опустился на пол. Он лихорадочно думал, как рассказать ей обо всем том, что произошло за последние шесть дней, а так же о событиях почти одиннадцатилетней давности, ставших их предысторией. И он понял, что ему нужно было просто взять с собой статью из «Сорс» и дать ей прочитать. Это было бы проще, чем безуспешно пытаться искать способ смягчить удар, когда она узнает о той лжи, с которой он жил больше десяти лет.

— Фиона, — сказал он. — Одиннадцать лет назад, когда я был на политической конференции, от меня забеременела одна женщина. Родился ребенок — девочка по имени Шарлотта Боуин. В прошлую среду ее похитили. Похититель требовал от меня, чтобы я признался, что являюсь ее отцом. И чтобы я сделал это на первой странице своей газеты. Я не сделал этого. В воскресенье вечером девочка была найдена мертвой. Тот самый человек — тот, кто похитил Шарлотту — сейчас украл Лео. Он добивается этой статьи в газете. Поэтому завтра я ее напечатаю.

Губы Фионы раскрылись, чтобы что-то сказать, но она ничего не смогла произнести. Потом ее глаза медленно закрылись, и она отвернулась от него.

— Фи, тогда у меня с этой женщиной просто… так получилось, — пробормотал он, — мы не были влюблены друг в друга, это почти ничего не значило. Пролетела между нами какая-то искра, и мы не прошли мимо нее.

— Пожалуйста, — проговорила она.

— Ты и я — мы тогда не были женаты, — продолжал он, стремясь как можно скорее все прояснить. — Мы были знакомы, но между нами еще ничего не было. Ты сказала, что еще не готова к этому. Ты помнишь?

Она подняла руку и, сжав пальцы, спрятала ее у себя на груди.

— Это был только секс, Фиона. Секс и больше ничего. Только и просто-напросто секс. Без любви. То, что случилось, и о чем мы оба потом забыли.

Он уже наговорил лишнего, но не мог остановиться. Он искал правильные слова, чтобы, услышав их, она была бы вынуждена ответить, подать ему какой-то знак, что поняла или простила его.

— Мы ничего не значили друг для друга, — говорил он, — мы были просто мужчина и женщина в постели. Просто… не знаю, как тебе еще объяснить. Просто были…

Она опять резко повернулась к нему. Впилась взглядом в его лицо, как бы стараясь на нем прочесть правду. И сказала лишенным выражения голосом:

— Ты знал о ребенке? Эта женщина сказала тебе о нем? Ты знал о нем все это время?

У него мелькнула мысль солгать. Но он не мог заставить себя сделать это.

— Да, она сказала мне.

— Когда?

— Я знал о ребенке с самого начала.

— С самого начала… — она прошептала эту фразу, как бы вдумываясь в ее смысл. Проговорила ее еще раз. Потом подняла руку над головой, где над ней свешивалось с кронштейна толстое зеленое полотенце. Она стащила его вниз, скомкала в руках. И расплакалась.

Чувствуя себя несчастным, Лаксфорд потянулся к ней, чтобы обнять ее. Она отшатнулась от него.

— Прости меня, — проговорил он.

— Значит, все было ложью.

— Что «все»?

— Наша жизнь. Кем мы были друг другу.

— Нет, это не так.

— Я ничего от тебя не скрывала. Но все напрасно, потому что ты все это время… Кем ты был на самом деле?.. Мне нужен мой сын, — закричала она. — Где Лео? Мне нужен мой сын. Сейчас.

— Завтра утром он будет здесь. Клянусь тебе, Фи. Жизнью клянусь, Фи.

— Ты не можешь, — всхлипывала она. — Это не в твоей власти. Он сделает то, что сделал с тем ребенком.

— Нет. С Лео все будет хорошо. Я выполнил его требование. Я не сделал этого для Шарлотты, но сейчас я это сделаю.

— Но она мертва. Он убил ее. И теперь он не только похититель, но и убийца. Как же ты можешь верить, что теперь, когда на нем убийство, он и вправду отпустит Лео?

Он сжал ее руки.

— Послушай, что я тебе скажу. Кто бы ни украл Лео, у него нет оснований причинять ему вред, потому что у него нет ничего против меня. То, что произошло с Шарлоттой, произошло потому, что он хочет навредить ее матери и нашел для себя такую возможность. Она член правительства, младший министр. Кто-то копался в ее прошлом и каким-то образом разузнал обо мне. Этот скандал, — учитывая кто я и кто она, что между нами было и в каком свете она это выставляла все эти годы, — этот скандал уничтожит ее карьеру. Вот ради чего все это было подстроено — чтобы покончить с Ив Боуин. Она была готова идти на риск, оставляя все в тайне, когда пропала Шарлотта. Она убедила меня сделать то же самое. Но я не собираюсь молчать сейчас, когда кто-то похитил Лео. Так что ситуация совсем другая. И Лео не пострадает.

Она прижимала полотенце ко рту. И смотрела на него поверх скомканной ткани. Огромные, испуганные глаза. Она походила на попавшее в западню животное перед лицом смерти.

— Фиона, верь мне, — убеждал ее Лаксфорд. — Я скорее умру, чем допущу, чтобы кто-то нанес вред моему ребенку.

Смысл произнесенных им слов дошел до его сознания прежде, чем тишина успела сомкнуться за ними. По ее лицу он видел, что она тоже поняла этот смысл. Он безвольно опустил руки. Его собственное утверждение и заключавшийся в нем приговор его поведению сокрушили его.

И он высказал вслух то, о чем, по его убеждению, думала сейчас его жена — лучше уж было сказать это самому, чем услышать от нее.

— Да, она тоже была моим ребенком. И я ничего не сделал. Хоть она и была мой ребенок.

Душевные муки захлестнули его. Те муки, которые ему с трудом удавалось подавлять в себе с того момента, как он увидел передачу новостей в воскресенье ночью, и со страхом подумал, что случилось худшее. Но сейчас она, эта боль, усилилась чувством вины за то, что он отрекся от порожденной им жизни. Боль обострялась еще и сознанием того, что его бездеятельность в прошедшие шесть дней подставила теперь под удар его сына. Он отвернулся от жены, не в силах больше выносить ее взгляд.

— Господи, прости меня! — вырвалось у него. — Что я наделал!

Они сидели рядом в темноте. В дюйме друг от друга. Но не прикасались друг к другу. Потому что он не осмеливался, а она не хотела этого. Лаксфорд знал, о чем сейчас думает его жена: Шарлотта плоть от плоти его ребенок, так же как и Лео. И он не бросился ей на помощь, какими бы ни были последствия. Но он не знал, к какому выводу она пришла, кем теперь считала его, человека, с которым ее связывали десять лет супружеской жизни. Ему хотелось заплакать, но он уже давно потерял способность очищать свою душу через проявление эмоций. Невозможно идти по той дороге, которую он выбрал много лет назад, приехав в Лондон, и при этом оставаться существом, способным чувствовать. И если он не знал этого раньше, то узнал сейчас — это невозможно. Еще никогда он не ощущал себя таким подавленным.

— Я не могу сказать, что ты в этом не виноват, — прошептала Фиона. — Мне бы хотелось, Дэнис, но я не могу.

— Я и не жду этого. Я мог что-нибудь сделать. Но позволил себе идти у нее на поводу. Это было легче, потому что, если бы все обошлось, ты и Лео никогда бы не узнали правды. Этого-то я и хотел.

— Лео, — с запинкой произнесла Фиона. — Лео был бы рад иметь старшую сестру. Думаю, он очень был бы рад. А я… я бы смогла простить тебе все.

— Кроме лжи.

— Может быть. Не знаю. Сейчас я не могу об этом думать. У меня все мысли о Лео. Что с ним происходит. Как он, наверное, сейчас напуган. Как одинок и встревожен. Только об этом я могу сейчас думать. И о том, что, может быть, уже слишком поздно.

— Я верну Лео, — сказал Лаксфорд. — Он не должен причинить ему вреда. Иначе он не получит того, чего хочет. А он это получит завтра утром.

Фиона продолжала говорить свое, будто не слыша слов Лаксфорда.

— Но я одно не могу понять — как вообще это могло случиться. Школа недалеко, меньше мили от дома. На всем пути улицы вполне безопасны. Спрятаться негде. Если бы кто-то схватил его прямо на улице, на тротуаре, люди бы это увидели. Даже если бы кто-то заманил его на кладбище, кто-то другой должен был это заметить. И если бы мы нашли этого человека…

— Полиция уже ищет.

— …тогда мы бы нашли Лео. Но если никто не видел… — она споткнулась на этом слове.

— Не надо, — попросил Лаксфорд.

Но она продолжала:

— Если никто не видел ничего необыкновенного, тогда… неужели ты не понимаешь, что это должно означать?

— Что?

— Это означает, что тот, кто похитил Лео, был ему знаком. С незнакомым он бы по своей воле не пошел, Дэнис.

* * *

Родни Аронсон безразлично махнул рукой Митчу Корсико, когда тот вошел в винный бар на Холборн-стрит. Репортер кивнул в подтверждение того, что он заметил Родни, остановился перекинуться парой слов с двумя коллегами из конкурирующей фирмы — газеты «Глоуб» и уверенно, с видом человека, который знает, что он, наконец, нашел то, что искал всю жизнь, зашагал через завесу сигаретного дыма. Его ковбойские сапожки выбивали радостный ритм на грубо обтесанных каменных плитах пола. Лицо сияло. Он выглядел так, будто готов вот-вот отделиться от земли и взлететь. И совершенно напрасно.

— Спасибо, что согласился встретиться, Род, — Корсико снял шляпу и рывком отодвинул стул от стола. Он по-ковбойски перекинул через него ногу и уселся.

Родни кивнул. Подцепив вилкой очередной кружок кальмари, он отправил его в рот, запив глотком Кьянти. Он надеялся сегодня прилично набраться, но пока что дешевое вино просто хлюпало в его желудке, не производя никакого эффекта на голову.

Корсико пробежал глазами меню и небрежно отложил его в сторону. Бросив проходящему официанту пижонское: «С двойным верхом без корицы, шоколадные «бискотти», — он полез в карман за своим блокнотом. При этом он беспокойно оглянулся на репортеров «Глоуб», с которыми только что разговаривал при входе, и на посетителей за соседним столиком — не подслушивают ли. Три толстухи с теми некрасивыми стрижками, которые для Родни всегда ассоциировались с радикальными феминистками и агрессивными лесбиянками, сидели за ближайшим к ним столиком, и из того, что они говорили об «этих мерзавках, которые только и думают, как бы схватить мужика за одно место», Родни с уверенностью заключил, что их ни в малейшей степени не заинтересуют сведения, которые Корсико непременно хотел выложить ему в надежном, но нейтральном месте. Однако он дал возможность молодому журналисту насладиться моментом таинственности и ничего не сказал, когда тот, ссутулившись, наклонился вперед над столом и блокнотом, как бы защищая свою информацию от посторонних глаз.

— Черт возьми, Родни, — произнес Корсико, и Родни заметил, что он говорит краешком рта — ни дать ни взять — Алек Гиннес во время тайной встречи на публике с весьма ценным секретным агентом. — Я нашел то, что искал. Это сенсация! Ты просто не поверишь.

Родни ткнул вилкой в очередной кружок кальмари, добавил красного перца, чтобы сделать еще острее и без того перченую подливку. Если вино не действует на его голову так, как бы ему хотелось, тогда, может, хотя бы перец подействует на его чрево.

— Так что же это? — осведомился он.

— Я начал с той конференции тори в Блэкпуле, так?

— Я помню.

— Я порылся в статьях «Телеграф» об этой конференции. В тех, что она писала до, во время и после, так?

— Митч, мы это уже проходили.

После информации, полученной им два часа назад, мысль, что Корсико настаивал на тайной встрече всего лишь ради того, чтобы пересказать ему то, что он уже знает, была более чем неприятна для Родни. Это был прямо-таки удар по мозгам. Он сосредоточенно жевал.

— Подожди, — сказал Корсико. — Я сравнил эти статьи с самой конференцией. И с тем, что происходило в жизни персонажей статей до, во время и после конференции.

— И?

Увидев официанта, подходившего с заказанным им двойным «капуцино» и шоколадным «бискотти», Корсико схватил со стола свои записи. Кофе ему подали в огромной чашке размером с таз для умывания. Официант сказал:

— На здоровье.

— Корсико опустил в чашку нечто, напоминающее медицинский шпатель, которым пользуются врачи, когда смотрят горло, но покрытый пластмассовыми кнопками.

— Сахар, — пояснил он, перехватив вопросительный взгляд Родни. Он поболтал палочкой, двигая ее вверх и вниз подобно туалетному вантузу. — Он растворяется в кофе.

— Круто, — хмыкнул Родни.

Двумя руками Корсико поднес чашку «капуцино» ко рту, потом вытер рукавом своей клетчатой ковбойки образовавшиеся усы из молочной пены. Пил он весьма звучно, с отвращением отметил Родни. Нет ничего более неаппетитного, чем слушать, как кто-то громко отхлебывает и глотает питье, когда сам собираешься поесть.

— Она строчила статьи об этой конференции в таком количестве, словно речь шла о сенсации века, — продолжал Корсико. — Как будто боялась, что кто-то не оплатит ей счет за расходы на поездку, если она не сумеет отработать свои блэкпульские загулы. Каждый день кропала от одной до трех статей! Черт, ты можешь в это поверить? И все — такая скучища. У меня сто лет ушло на то, чтобы прочитать их и потом сопоставить с более или менее интересными событиями в жизни главных игроков. Но я выдержал до конца, — полистав, он раскрыл свой блокнот в нужном месте и как сигарету сунул в рот палочку песочного печенья в шоколаде. С хрустом надавил на нее зубами. Крошки полетели вокруг.

Родни стряхнул одну со своего живота.

— И? — спросил он.

— Премьер-министр, — проговорил Корсико. — Конечно, в то время он не был премьером, но это только усиливает пикантность ситуации, верно? Это означает, что при его теперешнем положении ему есть что скрывать.

— Как ты к этому пришел? — с любопытством осведомился Родни, которого всегда изумляли замысловатые зигзаги человеческого воображения.

— Волка ноги кормят, должен тебе сказать, — Корсико опять звучно отхлебнул «капуцино» и вернулся к своим записям. — Через две недели после той конференции в Блэкпуле будущий премьер и его жена разъехались.

— Неужели?

Корсико ухмыльнулся. Кусочек шоколада застрял у него между зубами.

— Что, не знал об этом, да? Они жили врозь девять месяцев и, как нам известно, разводом это не закончилось. Но я подумал, девять месяцев — интересный срок. Если учесть некоторые события, тебе не кажется?

— Для меня девять месяцев ассоциируются с разными вещами, — сказал Родни. Он закончил с кальмари и налил себе последний бокал вина. — Может, ты мне скажешь, о чем весь этот колокольный звон возвещает?

— Подожди, сейчас узнаешь, — Корсико, довольный собой, поерзал на стуле. — Я поговорил с пятью горничными отеля, в котором проводилась эта конференция. Три из них до сих пор работают там. И две из этих трех подтвердили, что с премьер-министром была женщина — по вечерам, заметь, то есть не в связи с какими-то официальными делами. И это не была его жена. Ну вот — теперь, что я предлагаю сделать завтра: прихватить несколько фотографий Боуин и съездить с ними в Блэкпул. Посмотрим, может быть, я смогу получить подтверждение от какой-то из горничных, что Боуин была его птичкой. Если хоть одна подтвердит…

— Что ты им пообещал?

На лице Корсико мгновенно появилось озадаченное выражение. Он громко жевал, размышляя над вопросом.

— Мы заплатим им как за материал для статьи или просто запишем им их пятнадцать минут где-нибудь внутри «Сорс»?

— Эй, Род, — запротестовал Корсико. — Если им будет оплачиваться официально, они захотят получить компенсацию за стресс. Мы ведь всегда играли по таким правилам, верно?

Родни вздохнул.

— Не верно.

Он вытер рот своей салфеткой и, скомкав, бросил ее на стол. Пока Корсико обескураженно моргал глазами, явно не в состоянии понять это внезапное изменение в издательской политике газеты, Родни полез в один из своих бездонных карманов куртки-сафари цвета хаки и достал из него завтрашний номер «Сорс» с переделанной первой страницей. Она попала ему на глаза благодаря звонку одного редактора отдела новостей, плодами преданности которого Родни удавалось пользоваться в обмен на многолетнее молчание о его «маленьких радостях жизни» водном из самых сомнительных ночных заведений Сохо. Родни выложил ее на стол перед репортером и сказал:

— Может, тебе будет интересно взглянуть — только что отпечатанная, как говорится, прямо из-под пресса, еще тепленькая.

Родни наблюдал, как Корсико читает то, что сам он выучил почти наизусть, пока дожидался его в баре. Заголовок буквами в четыре с лишним дюйма и сопровождающая его фотография сами по себе говорили уже почти все. Фраза «В игру вступает отец внебрачного ребенка Боуин» объясняла, почему первую страницу украшает физиономия Дэниса Лаксфорда. Увидев это, Корсико машинально потянулся рукой за своим «капуцино». Он читал и громко прихлебывал из чашки. И только один раз остановился, поднял глаза и произнес:

— Ни фига себе! — но тут же, не дожидаясь ответной реплики, вернулся к газете. «Именно так, — подумал Родни, — будет читать ее каждый, кому она попадет в руки, как только утром газета появится в продаже. Она перекроет тиражи «Глоуб», «Миррор» и «Сан» по меньшей мере на миллион. Она потянет за собой в качестве дополнительной информации следующие истории. И номера, в которых они появятся, тоже перекроют тиражи «Глоуб», «Миррор» и «Сан»».

Родни хмуро наблюдал, как Корсико, претворяя в жизнь мечту каждого автора статьи, жадно перепрыгнул с первой страницы к продолжению в середине газеты. Закончив читать, он откинулся на спинку стула и уставился на Родни.

— Ну и ну, — смог только произнести он. — Родни, черт побери!

— Именно, — согласился Родни.

— Почему он это сделал? Я хочу сказать, он что, в последний момент решил стать порядочным человеком или как?

«Или как, — подумал Родни, — определенно «или как»». Свернув газету, он положил ее обратно в карман.

— Проклятье, — выругался Корсико. — Черт, вот гадство! Я мог поклясться, что этот мой материал о премьер-министре надежен, как… — он взглянул на Родни. — Стоп, подожди-ка секунду. А ты не думаешь, что Лаксфорд прикрывает Даунинг-стрит, нет? Слушай, Родни, может, он тайный тори?

— Тайный — нет, — ответил Родни, но репортер не уловил его иронии.

— Конечно, наши тиражи теперь поползут как на дрожжах, да? А председатель будет целовать его в задницу. Но с тех пор, как Лаксфорд пришел, тиражи росли постоянно. Так почему же он это сделал, какого дьявола все это значит?

— Это значит, — сказал Родни, отодвигая свой стул от стола и делая знак официанту принести счет, — что официально перестрелка закончена. Пока.

Корсико непонимающе посмотрел на него.

Родни объяснил:

— Черные шляпы и белые шляпы. В городе аферистов, в пустыне Сахара, в преисподней. Можешь выбирать то, что тебе больше нравится. Все равно выходит одно и то же.

— Что? — настаивал Корсико.

Родни взглянул на счет и полез за деньгами. Он бросил на стол двадцать фунтов так, будто выбросил полотенце на ринг, признавая поражение.

— Парни в черных шляпах победили.

Глава 23

В конце аллеи, ведущей к «Небесному жаворонку», Барбара выключила зажигание своего «мини». Сказать о ее состоянии, что она была измотана, означало бы не сказать ничего. Она была обессилена, разбита, доведена до ручки и до точки. Барбара равнодушно слушала, как двигатель машины еще добрых секунд пятнадцать кашлял, прежде чем, наконец, смирился с тем, что его лишил и топлива. Когда это чудо современной механики в конце концов угомонилось, она выключила фары и распахнула дверцу машины. Но не вышла из нее.

День и без того получился — хуже некуда. А теперь, когда она поговорила с Линли и узнала новость об исчезновении Лео Лаксфорда, он рухнул в непролазное болото. Разговор состоял из краткого перечисления инспектором фактов, прерываемого ее собственными восклицаниями: «Что? Вот чертовщина! Что?». У них нет никакой зацепки относительно возможного местонахождения восьмилетнего сына Лаксфорда, сказал ей Линли в заключение, и единственное, чем они располагают, это свидетельство его отца, что он разговаривал с ребенком по телефону.

— Ну, и что вы об этом думаете? — спросила его Барбара. — Чем пахнет этот Лаксфорд теперь?

Ответ Линли был лаконичен. Они не могут идти на риск, рассматривая это дело как-то иначе, чем похищение. Этим он и собирается заниматься в Лондоне одновременно с делом Боуин и в связи с ним. А она должна продолжать вести расследование убийства в Уилтшире. Почти наверняка оба эти случая взаимосвязаны. Потом он спросил, что нового у нее.

Она была вынуждена признаться в худшем. После ее последнего столкновения с сержантом Стэнли по поводу отправки группы криминалистов, она взялась за амесфордское отделение уголовных расследований. Она сцепилась с сержантом Стэнли и также поругалась с его начальником из-за нежелания сотрудничать, проявленного сержантом Стэнли. Она не стала рассказывать Линли о зажигалке Стэнли или о его к ней отношении. Это вряд ли вызвало бы у Линли сочувствие. Он бы сказал, что если она хочет чего-то добиться в области, преимущественно принадлежащей мужчинам, то должна научиться сама давать пинка под зад, а не ждать, пока это сделает за нее вышестоящий начальник из Скотланд-Ярда.

— Так, значит, обычная рабочая обстановка, да?

Барбара передала ему остальную информацию, составлявшую ее унылый дневной отчет. Она добилась, чтобы криминалистов отправили в Форд, осмотреть голубятню на ферме Элистера Харви, выглядевшую так многообещающе. Жена Харви с готовностью дала свое любезное разрешение на осмотр строения, но это не убедило Барбару в полной невиновности Харви в исчезновении и смерти ребенка. Наоборот, Барбара заключила, что жена Харви или прекрасная актриса, или она ничего не знает о его гнусных деяниях за ее спиной. А поскольку трудно поверить, что десятилетнюю девочку можно было держать взаперти на голубятне всего лишь в тридцати ярдах от фермерского дома и чтобы миссис Харви об этом ничего не знала, серьезные обстоятельства требовали столь же серьезных выводов: пока остается шанс, что Шарлотту прятали на голубятне, Барбара должна настоять, чтобы голубятню проверили.

Это мероприятие никакого результата не принесло, если не считать того, что криминалисты начали испытывать к ней открытую неприязнь. Что было сущей ерундой по сравнению с реакцией самих голубей.

Единственным проблеском света в конце дневного туннеля разочарований была информация от судебного эксперта, что состав вещества, найденного под ногтями у Шарлотты Боуин, полностью совпадал с составом смазки, обнаруженной в гараже Говарда Шорта в Коуте. Но оба эти образца представляли собой обычную осевую смазку, и Барбара была вынуждена признать, что обнаружение такой смазки у человека под ногтями или где-то еще в сельской местности, где кругом фермы, было таким же потрясающим открытием, как, к примеру, найденная рыбья чешуя на подошве у грузчика с Биллингейтского рынка.

Ее единственной надеждой на прорыв теперь оставался констебль Пейн. За день она получила от него четыре телефонных сообщения, каждое из которых говорило о его передвижениях по округе. Первое пришло из Мальборо. Следующие — из Суиндона, Чиппенхема и Уорминстера. Во время этого последнего его звонка им, наконец, удалось поговорить лично. Это произошло довольно поздно вечером, когда Барбара после полного поражения с голубятней Харви вернулась в полицейский участок Амесфорда.

— Вы, похоже, совсем устали, — заметил Робин.

Барбара кратко пересказала ему события дня, начав со вскрытия и закончив бесполезной тратой времени и людских ресурсов на голубятне. Он все это молча выслушал, стоя в своей телефонной будке, мимо которой с рычанием проносились грузовики, и, когда она закончила, хитровато спросил:

— А сержант Стэнли циник и грубиян, не так ли? — он не дал ей времени ответить. — Он всегда такой, Барбара. Это не из-за вас. Он так обращается со всеми.

— Ладно, проехали, — Барбара вытряхнула из пачки сигарету и закурила. — Нельзя сказать, чтобы у нас здесь совсем не за что было ухватиться, — она сообщила ему о школьной форме Шарлотты Боуин, о том, где она была найдена и где, по заявлению механика Говарда Шорта, он ее взял.

— У меня тут есть собственные версии, — заметил Робин. — Местным полицейским пришлось отвечать на такие вопросы, какие сержанту Стэнли и в голову не приходили.

Только это и сказал. Но в его голосе звучало возбуждение, которое он, казалось, стремился спрятать, считая такие эмоции неподходящими для констебля уголовной полиции.

— Мне нужно еще кое-что проверить здесь, — добавил он. — И если подтвердится, вы первая об этом и узнаете.

Барбара была благодарна ему за его решение. За этот день она успела сжечь если и не весь, то больше половины моста к Стэнли и его начальнику. Сейчас было бы здорово что-то получить — приличную зацепку, какую-нибудь улику, показание свидетеля. Это могло бы загладить урон, который она нанесла сегодня своей репутации, бесполезно послав криминалистов на голубятню.

Остаток дня и часть вечера она провела за перелопачиванием отчетов констеблей, все еще без устали отрабатывающих систему секторов Стэнли. Кроме механика со школьной формой Шарлотты, они ничего не нашли. Как только она поговорила с Линли и узнала о похищении Лео Лаксфорда, она вызвала все группы в участок, ознакомила с информацией о втором похищении и раздала фотографии мальчика и описание его примет.

Сейчас она с большими усилиями вылезла из «мини» и побрела в темноте к дому, заранее собираясь с духом перед очередным погружением в ночной кошмар «Небесного жаворонка» в стиле Лоры Эшли. Коррин Пейн еще утром дала ей ключ от передней входной двери, поэтому Барбара направилась туда вместо того, чтобы проходить через кухню, как она это сделала прошлым вечером, когда приехала с Робином. Однако в гостиной горел свет, и, когда она повернула ключ в замочной скважине и распахнула дверь, задыхающийся астматический голос Коррин спросил:

— Роби, это ты? Иди сюда, дорогой мой мальчик, посмотри, какой тебя ждет сюрприз.

Это приглашение заставило Барбару остановиться. По ее телу пробежала дрожь — слишком много раз она слышала так похожие на эти слова: «Барби! Барби, это ты? Иди посмотри, иди посмотри…» — и слишком много раз она откликалась, шла к матери и находила ее блуждающей по необъятному пространству своего усиливающегося слабоумия: то планируя поездку в отпуск в места, которых никогда не видела, то с нежностью раскладывая и складывая одежду брата, умершего два десятилетия назад, а то неуклюже сидящей на кухонном полу, делающей куличики из муки, сахара и варенья прямо на грязном желтом линолеуме.

— Робби? — голос Коррин звучал с придыханием, казалось, несколько минут с ингалятором пошли бы ей на пользу. — Это ты, родной? Мой Сэмми только что ушел, но у нас есть и другой гость. Я ей категорически заявила, что не отпущу ее, пока ты не вернешься. Ты, конечно, захочешь повидаться с ней прямо сейчас.

— Это я, миссис Пейн, — откликнулась Барбара. — Робин все еще работает.

— А… — произнесла Коррин, выразив этим свое бесконечное разочарование. Всего лишь эта мошка — так следовало это понимать.

Она сидела за карточным столом посередине комнаты. На нем шло сражение в «скрэббл». Противником Коррин была молодая хорошенькая женщина с веснушками и модно уложенными волосами цвета шампанского. По телевизору, стоявшему в нише мебельной стенки, по развлекательному каналу «Скай ченел» показывали старый фильм с Элизабет Тейлор. Звук был отключен. Барбара посмотрела на экран. Утопающая в шифоне Элизабет Тейлор, Питер Финч в смокинге, вопиюще ненатуральные декорации джунглей и хмурый туземец-дворецкий. «Слоновая тропа» — решила она. Ее всегда восхищала кульминационная сцена фильма, когда толстокожие гиганты в конце концов разносят виллу Питера Финча в щепки.

К карточному столу был придвинут третий стул, и небольшая табуреточка для раскладывания на ней букв все еще стояла рядом, обозначая место, где сидел Сэм Кори. Коррин перехватила взгляд Барбары, устремленный на это третье место, и как бы невзначай убрала лишний планшет для букв, чтобы Барбара, чего доброго, не засела за игру в надежде удвоить или утроить счет. Барбара, по правде говоря, была сущим дьяволом по части буквы «х», и Коррин, должно быть, интуитивно это поняла.

— Познакомьтесь, это Селия, — представила Коррин свою партнершу по игре. — Я, наверное, вам уже говорила, что она и Робби…

— Ах, миссис Пейн, пожалуйста, не надо, — Селия смущенно засмеялась, и на ее круглых щечках проступил легкий румянец. Она была пухленькой, но не толстой — из тех женщин, каких привычно видеть обнаженными на живописных полотнах — одалиска, возлежащая на роскошном ложе. Так значит, это будущая невестка, подумала Барбара. Почему-то ей было приятно узнать, что Робин Пейн не принадлежит к тем мужчинам, которые предпочитают женщин с фигурой как палка от метлы.

Она протянула через стол руку и представилась:

— Барбара Хейверс, Скотланд-Ярд, отдел уголовных расследований, — и следом подумала, зачем она добавила это последнее, как будто ей нечего больше про себя сказать.

— Вы здесь из-за этой девочки, не правда ли? — спросила Селия. — Это так ужасно.

— Убийство всегда ужасно.

— Ну, наш Робин доберется до истины, — решительно заявила Коррин. — Можете не сомневаться, — она бросила на доску две буквы «к» и «о» перед «п». Старательно подсчитала свои очки.

— Вы работаете вместе с Робином? — продолжала Селия. Она протянула руку за печеньем, разложенным веночком на тарелке, разрисованной цветами, и деликатно откусила кусочек. Барбара сунула бы его себе в рот целиком, смачно разжевала и запила любой жидкостью, попавшейся под руку. В данном случае это был бы чай — из чайника, прикрытого стеганой грелкой. Эта чайная грелка, как все прочее в доме, была плодом творчества все той же Лоры Эшли. Барбара отметила про себя, что Коррин не бросилась снимать грелку с чайника, чтобы предложить ей чашку чая.

Она поняла, что ей время уйти со сцены. Если вырвавшееся у Коррин: «А…» — не подсказало ей этого, то теперешнее пренебрежение правилами гостеприимства было достаточно выразительным.

— Робби работает под руководством сержанта, — пояснила Коррин, — и она им очень довольна, не так ли, Барбара?

— Он хороший полицейский, — ответила Барбара.

— Ну, конечно же, хороший. Он был первым в классе в школе сыщиков. Не прошло и двух дней, как окончил курсы, и вот, пожалуйста, уже расследует дело. Я правильно говорю, Барбара? — она пристально следила за Барбарой, явно проверяя ее реакцию. Возможно, реакцию на высказанную ей оценку способностей Робина.

Круглые щечки Селии стали еще круглее, голубые глаза сияли. Вероятно, от мысли о непременном успехе ее возлюбленного в избранной им области.

— Я знала, что он добьется успеха в уголовной полиции. Я ему это сказала еще до того, как он пошел на курсы.

— И заметьте, это не просто какое-то дело, — продолжала Коррин, будто не замечая слов Селии, — но именно это дело. Дело, которое ведет Скотланд-Ярд. И это дело, дорогая моя, — она похлопала руку Селии, — обеспечит успех нашему Робби.

Селия обаятельно улыбнулась, чуть прикусив зубами нижнюю губку, как бы стараясь скрыть свой восторг. Тем временем на экране слоны начинали терять терпение. Один особенно крупный самец уже ломился к изгороди имения, следуя вековому пути на водопой, который отец Питера Финча так самонадеянно перегородил своей роскошной виллой. Двадцать две минуты до того, как слоны все разнесут, подумала Барбара. Она видела этот фильм не менее десяти раз.

— Что ж, остается пожелать вам спокойной ночи, — сказала она. — Если Робин вернется в течение следующего получаса, передайте ему, чтобы зашел ко мне. Нам нужно кое с чем разобраться.

— Я непременно передам ему, но, полагаю, нашего Робби может кое-что задержать здесь, — Коррин многозначительно кивнула в сторону Селии, изучавшей свои фишки. — Он ждет, пока немного освоится на новой работе. И как только разберется, найдет свое место, тогда сделает решительные шаги в жизни. Изменит свою жизнь навсегда. Правда же, дорогая? — и опять похлопала Селию по руке. Селия улыбалась.

Барбара, запнувшись на мгновение, проговорила:

— Да, конечно. Поздравляю. Всего наилучшего, — и почувствовала себя полной идиоткой.

— Спасибо, — пролепетала Селия и аккуратно положила шесть фишек на разграфленную доску. Барбара взглянула на слово. Селия добавила к составленному Коррин «коп» свои буквы, получив «копуляция». Коррин несколько сконфуженно сдвинула брови и протянула руку за словарем.

— Ты уверена, дорогая?

Барбара видела, как округлились ее глаза, когда она прочла определение. Она также заметила оживление на лице Селии, которое та немедленно спрятала, как только Коррин закрыла словарь и посмотрела в ее сторону.

— Это что-то связанное с горообразованием, не так ли? — спросила Селия с притворно невинным видом.

Коррин проговорила:

— О, Господи, — и приложила руку к груди. — О, Господи… Мне нужно… О, Господи… хоть один вдох…

Выражение лица Селии изменилось. Она вскочила со стула. Коррин, задыхаясь, пробормотала:

— Так внезапно, дорогая… Куда я положила… Где мой живительный источник… Может быть, Сэмми переставил?

Селия сумела быстро отыскать ингалятор около телевизора. Она поспешно передала его Коррин и, пока та мощно вдувала лекарство себе в рот, успокаивающе поддерживала ее под руку. По виду Селии можно было понять, что она раскаивается из-за «копуляции», ставшей причиной приступа Коррин.

Забавно, подумала Барбара. Так, вероятно, и будет складываться их жизнь в течение следующих тридцати или около того лет. Интересно, сама Селия это понимает?

Барбара услышала, как открылась и тут же с шумом захлопнулась входная дверь через кухню. Селия вернулась на свое место за столом. Послышались быстрые шаги, и Робин резко спросил:

— Мама, ты здесь? Барбара уже вернулась?

По выражению лица Коррин Барбара поняла, что задавать такой вопрос ему не следовало. Но зато и ответа на него не потребовалось, потому что Робин уже стоял в дверях гостиной. Он весь, с ног до головы, был пыльным и грязным, в волосах запуталась паутина. Но, улыбнувшись Барбаре, он сказал:

— Вот вы где. Я сейчас вам такое скажу! Стэнли лопнет, когда узнает.

— Робби, дорогой, — произнесла Коррин, задыхающимся и усталым голосом, стараясь переключить внимание сына с Барбары на карточный стол, за которым сидела Селия. Та встала.

— Здравствуй, Роб, — проговорила она.

— Селия, — произнес он и перевел несколько смущенный взгляд со своей суженой на Барбару.

— Я как раз уже собиралась наверх. С вашего позволения… — начала Барбара.

— Нет, вы не можете, — Робин умоляюще смотрел на нее. Потом обратился к Селии: — Извини, у меня очень важное дело. Я не могу его вот так прервать, — на его лице выразилась надежда, что кто-нибудь выручит его из этой щекотливой ситуации.

Коррин явно не собиралась этого делать, Селия не хотела. А Барбара, хоть и сочувствовала ему чисто по-дружески, но не знала, как ему помочь. Всякие словесные пируэты были не по ее части, ими виртуозно владели такие женщины, как Хелен Клайд.

— Селия ждет тебя с половины девятого, Робби, — произнесла Корри. — Мы с ней очень мило провели вечер. Я ей сказала, что она слишком давно не появлялась у нас в «Небесном жаворонке», и я уверена, ты сумеешь это исправить теперь, когда начал работать в отделе уголовной полиции. Недалек день, сказала я ей, когда Роби оденет тебе на пальчик кое-что совершенно особенное.

На лице Робина отразилось страдание, на лице Селии — унижение и обида. Барбара почувствовала, что у нее вспотел затылок.

— Да, конечно, — проговорила она по возможности дружелюбным тоном и решительно повернулась к лестнице. — Что ж, тогда спокойной ночи. Робби, мы можем поговорить и…

— Нет! — он рванулся за ней.

— Робби! — воскликнула Коррин.

— Роб! — крикнула Селия.

Но Робин уже поднимался по лестнице вслед за Барбарой. Она слышала его шаги за спиной, слышала, как он настойчиво повторяет ее имя. Он догнал ее прямо у двери комнаты и схватил за руку. Но тут же отпустил, когда она обернулась к нему.

— Слушай, — сказала она. — Получается какая-то глупость, Робин. С тем же успехом, что и здесь, я могла бы жить в Амесфорде. И после сегодняшнего вечера, думаю, так будет лучше.

— После сегодняшнего вечера? — он посмотрел в сторону лестницы. — Почему? Из-за этого? Вы имеете в виду Селию? Маму? Забудьте, все это не имеет значения.

— Не думаю, что Селия или твоя мама с тобой согласятся.

— Черт с ними с обеими. Мне не до них. Во всяком случае, сейчас, сегодня вечером, — он вытер лоб рукавом рубашки — Я нашел, Барбара. Я мотался целый день. Облазил каждую дыру, о какой только мог вспомнить. И, черт побери, я нашел это.

— Что? — не поняла она.

Его грязное лицо осветилось победной улыбкой.

— То место, где держали Шарлотту.

* * *

Александр Стоун смотрел, как его жена кладет телефонную трубку на рычаг. Что-либо понять по выражению ее лица было не возможно.

Он услышал только конец разговора.

— Не звони мне. Никогда больше не звони мне. Что тебе нужно? — Потом она заговорила так, будто слова застревали в горле: — Что с ним произошло? Когда?.. Ах ты, подлый, низкий… И не пытайся убедить меня… Ты ублюдок. Мерзкий ублюдок, — эту последнюю фразу она почти выкрикнула. И зажала кулаком рот, чтобы сдержаться. Алекс слышал, как мужской голос продолжал горячо что-то говорить. Ив положила трубку. Она стояла не двигаясь, но ее била дрожь, как будто электрические разряды, проходя через ее тело, не давали ей двинуться с места.

— В чем дело? — спросил ее Алекс.

Перед тем, как раздался звонок, они уже легли в постель. На этом настояла Ив. Она сказала, что у него усталый вид, и сама она совершенно без сил, так что им обоим необходимо отдохнуть, если они хотят выдержать предстоящие им в эти дни тяготы траурных церемоний. Но он понимал, что они поднялись в спальню больше не ради отдыха, а ради возможности избежать разговора. Здесь в темноте один из них или они оба могли лежать без движения, глубоко дыша, притворяясь спящим и не разговаривая. Но не успели они погасить свет, как зазвонил телефон.

Преодолев нервное оцепенение, Ив поднялась с кровати. Она накинула халат и завязала пояс. Но при этом так яростно дергала за шелковый шнур, что это выдало ее с головой.

— Что случилось? — повторил Алекс.

Она подошла к стоявшим в ряд у стены платяным шкафам. Открыла дверцы. Швырнула на кровать черное платье-пальто и бросила на пол пару туфель.

Алекс тоже поднялся. Он взял ее за локоть. Она отдернулась.

— Черт возьми, Ив, я спрашиваю…

— Он публикует статью.

— Что?

— То, что слышал. Этот мерзкий грязный таракан публикует статью. На первой странице. Завтра. Он думал, — при этих словах ее черты исказились от горечи. — Он, видишь ли, думал, что лучше сообщить мне заранее. Чтобы я подготовилась к встрече с другими журналистами.

Алекс посмотрел на телефон.

— Так это был Лаксфорд?

— Кто же еще? — Она подошла к комоду, выдвинула ящик. Его заклинило, и она со стоном рванула его на себя. Порывшись в нем, достала белье, комбинацию, колготки. Бросила их на кровать рядом с платьем. — Он с самого начала обращался со мной как с дурой. А сегодня он думает, что совсем меня прикончил. Но меня еще рано хоронить. Рано. И он об этом скоро узнает.

Алекс пытался составить из кусочков полученных сведений единое целое, но одного явно не хватало.

— Статью? — повторил он. — О тебе и о нем? В Блэкпуле?

— О, Господи! О какой еще статье может идти речь, Алекс? — она начала натягивать белье.

— Но Шарли…

— При чем тут Шарли? Дело не в Шарли. Как ты не можешь этого понять? Сейчас он заявляет, что похищен его несчастный сын, и похититель требует от него той же истории. Все так удачно складывается, — она подошла к кровати, сунула руки в платье-пальто, рывком подложила на место подплечники, застегнула золотые пуговицы.

Алекс ошеломленно смотрел на нее.

— Сын Лаксфорда? Похищен? Где? Когда?

— Какая разница? Лаксфорд где-нибудь его спрятал, а теперь использует так же, как собирался использовать похищение Шарлотты.

— Что же ты собираешься делать?

— А как ты думаешь, что я собираюсь делать? Я собираюсь его опередить.

— Как?

Она сунула ноги в туфли и в упор посмотрела на него.

— Я не уступила, когда он украл Шарлотту. Он собирается использовать это в свою пользу. Он хочет с помощью этой истории выставить меня варваром: Шарлотта исчезает, от него требуют статьи, я отказываюсь содействовать ему в этом, несмотря на его отчаянные мольбы. И, в противоположность моему варварству, — добродетели Лаксфорда: он собирается сделать для спасения своего сына то, чего я не сделала для своей дочери. Теперь ты понимаешь, наконец, что происходит, или я должна сказать это тебе по буквам? Он будет выглядеть как святой Христофор с младенцем Иисусом на плечах, а я — как Медея. Но только в том случае, если я ничего не сделаю, чтобы остановить его.

— Мы должны позвонить в Скотланд-Ярд, — Алекс рванулся к телефону. — Мы должны проверить, правда ли то, что он сказал. Действительно ли мальчика похитили…

— Его не похитили! И если мы позвоним в полицию, это нам ничего не даст. Потому что, можешь не сомневаться, на этот раз Лаксфорд продумал все, до последней детали. Он запрятал своего маленького монстра куда-нибудь подальше. Потом позвонил в полицию и разыграл комедию. И пока мы с тобой теряем время, болтая о том, на что он способен и почему, он уже написал историю, и она уже сходит с печатных станков и через семь часов появится на улицах. Если я не предприму каких-то шагов. Что я и намерена сделать. Ясно? Теперь ты все понял?

Алекс понял. Он понял это по жесткой линии ее подбородка, по напряженной спине и плечам, по неподвижному взгляду ее глаз. Он понял все. Но вот чего он не мог понять — что же мешало ему разобраться в этом раньше?

Он почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Необъятность пространства охватывала и поглощала его. Издалека он услышал свой голос:

— Куда ты собралась, Ив? Что ты хочешь делать?

— Хочу потребовать кое у кого возврата долгов, — она пошла в ванную и, как он мог видеть, быстро наложила косметику на лицо. Делала она это сейчас без своей обычной уверенной точности — просто прошлась по щекам румянами, макнула несколько раз тушью по ресницам и мазнула помадой по губам. Покончив с этим, провела щеткой по волосам и взяла с полки над раковиной очки — она всегда клала их туда перед сном.

Потом вернулась в спальню.

— Он допустил одну ошибку — кроме того, что случилось с Шарлоттой, — сказала она. — Он решил, что я бессильна. Решил, что я не найду, куда и когда мне пойти. Но он ошибается. И сможет убедиться в этом уже через несколько часов. Если выйдет по-моему — а можешь не сомневаться, так и будет — я добьюсь такого запрета, что он не сможет напечатать ни слова из этой истории, так же как и из любой другой, в ближайшие пятьдесят лет. Это будет его конец. Такой, какого он и заслуживает.

— Я понимаю, — проговорил Алекс и, хотя сознавал, что его вопрос не имеет смысла, отчаянное желание услышать от нее хоть что-то приближающееся к правде, заставило его спросить: — А как же Шарли?

— Что «как же Шарли»? Она мертва. Она стала жертвой этого заговора. И единственное, что в наших силах, это сделать так, чтобы ее смерть не стала напрасной. А иначе, если я не остановлю ее отца и не сделаю этого немедленно, так и получится.

— Ради себя самой, — проговорил Алекс. — Ради своей карьеры. Ради своего будущего. Но не ради Шарли.

— Да, правильно. Разумеется. Ради моего будущего. А ты чего ждал? Что я уползу в норку и буду делать то, что хочет от меня Лаксфорд, из-за того, что ее убили? Ты этого хотел?

— Нет. Я не хотел этого. Но я только думал, что на время траура…

Она угрожающе шагнула к нему.

— Не смей со мной так! Не смей говорить мне, что я чувствую, а что нет! Не смей говорить мне, кто я!

Он поднял руки как бы сдаваясь.

— Я не буду этого делать. Сейчас не буду.

Она подошла к тумбочке у кровати, взяла свою сумочку.

— Поговорим потом, — бросила она и вышла из комнаты.

Алекс слышал ее шаги по лестнице. Слышал, как отпиралась входная дверь. Через несколько секунд ее машина тронулась с места. На ночь журналисты оставили свои позиции, так что у нее не будет проблем с выездом из переулка. Куда бы она ни поехала, никто не увяжется за ней следом.

Алекс опустился на край кровати. Уронив голову на руки, он смотрел вниз, на ковер, на ступни своих ног на ковре — такие белые и такие бесполезные. Его сердце ощущало ту же болезненную пустоту после ухода жены, как и эта комната и весь этот дом. Он страдал от необъятности этой пустоты внутри себя и удивлялся, как ему удавалось обманывать себя так долго.

Он находил оправдание каждому настораживающему предупреждающему знаку, который она ему подавала. Думал, что через несколько лет она научится доверять ему так, чтобы открыть свое сердце. Она просто осторожна, и эта осторожность — естественное следствие выбранной ею для себя карьеры. Но со временем она забудет свои опасения и сомнения, она позволит своей душе подняться ввысь и слиться с его душой. А когда произойдет это единение душ, они возведут на этом основании свой новый дом, где будут семья, будущее, любовь. Нужно только быть терпеливым, говорил он себе. Нужно только показать ей, как глубоко он ей предан. И когда он сумеет это сделать, они заживут по-новому, более полной и богатой жизнью, в которой главным будут дети — братья и сестры Шарлотты, и они с Ив будут постоянно с ними, радуясь полнокровному счастью.

Все было ложью, сказкой, которую он рассказывал сам себе, когда не хотел видеть реальные разворачивающиеся перед глазами события. На самом деле люди не меняются. Они просто меняют свой внешний облик, когда считают, что так им удобнее, или когда обстоятельства заставляют их захлопнуть створки раковины. Та Ив, которую он любил, в действительности была не более реальна, чем Дед Мороз, русалка или Старуха с косой. Алекс был фантазером. И когда она играла роль, которую он для нее сочинил, она была настолько же порождением его фантазии, насколько он сам этого хотел. Так что лгал он. И последствия этой лжи — тоже его.

Он тяжело поднялся на ноги. И так же, как его жена, пошел к шкафу для одежды и начал одеваться.

* * *

Робин Пейн гнал машину. Он ехал на запад по шоссе Бербидж-роуд с сумасшедшей скоростью. При этом он быстро, взахлеб, перечислил ей свои поездки по округе за день. Все дело в кирпичах и майском шесте — так сказал он Барбаре. Потому что, когда он об этом услышал, у него появилась масса новых предположений, но прежде чем заносить их в список как места возможного пребывания Шарлотты, ему захотелось их обследовать. Ведь вся округа — фермерские владения, туманно пояснил он. Пшеница для них самая главная статья дохода.

— Какое отношение имеет пшеница к Шарлотте Боуин? — спросила Барбара. — При вскрытии ничего не…

— Подождите, — попросил ее Робин. Было ясно, что для него наступил звездный час победы. И ему хочется насладиться им на все сто процентов.

Он побывал везде, объяснял Робин. На западе — до самого Фрешфорда, на юге — до Шафтсбери, но поскольку у него появилось некоторое представление о том, что надо искать, благодаря кирпичам и майскому шесту, упомянутым девочкой — не говоря уж о пшенице — поиски охватывали огромную территорию, но не такое уж огромное количество объектов. И все же, так или иначе, ему пришлось облазить десятки мест, поэтому он и выглядит сейчас таким грязнулей.

— Куда мы едем? — спросила Барбара. Они мчались по неосвещенной дороге, по краям которой стеной стояли деревья.

— Недалеко, — бросил он.

Когда они миновали деревню — десяток кирпичных домов с соломенными крышами — она рассказала ему обо всем, что произошло за это время в Лондоне, перечислила все подробности, полученные от Линли. И когда она закончила рассказ, не забыв ничего — от идентичности отпечатков пальцев до поиска бродяги, то в заключение сообщила ему об исчезновении Лео Лаксфорда.

Робин Пейн вцепился в руль.

— Еще один? — переспросил он. — На этот раз мальчик? Что же это происходит?

— Он может быть в Уилтшире, как и Шарлотта.

— Когда он пропал?

— После четырех дня, — она видела, как, нахмурившись, он что-то обдумывает.

— Что? — спросила она.

— Я просто подумал, — Робин переключил передачу, они свернули налево, двигаясь теперь на север по узкой дороге с указателем Грейт-Бедуин. — По времени не совсем совпадает, но если он — как там его зовут?

— Лео.

— Если Лео похитили около четырех, я подумал, его могли спрятать там же — там, где прятали Шарлотту. И если бы похититель успел перевезти его до того, как я туда добрался… Я бы сам нашел его — прямо на месте, — он махнул рукой в темноту за лобовым стеклом. — Но его там не было, — он с шумом выдохнул. — Черт, может, это совсем и не то место и я понапрасну потащил вас среди ночи — вдруг все окажется пустым номером?

— Это будет у меня не первый пустой номер за сегодняшний день, — сказала Барбара. — Но на этот раз хотя бы в приличной компании, так что давай уж доиграем до конца.

Дорога еще сузилась и превратилась в проселочную. Фары высвечивали только колею, обрамлявшие ее с двух сторон, увитые плющом деревья и границу чьих-то фермерский владений, начинавшихся сразу за деревьями. Поля здесь, как и в Эллингтоне, были покрыты высокими всходами, но, в отличие от Аллингтона, они были засеяны не травами на фураж, а пшеницей.

На подъезде к следующей деревне дорога сузилась еще больше. У самого края дороги, на пологом склоне показались разбросанные то там, то тут домики. Потом их стало больше, и они образовали еще одну кирпично-соломенную деревню, где дикие утки кряквы дремали на берегу пруда, и паб под названием «Лебедь» закрывался на ночь. Его последние огни погасли, когда Робин и Барбара проскочили мимо, двигаясь все так же на север.

Примерно в полумиле за деревней Робин сбавил скорость. Когда он сделал поворот направо, дорога оказалась настолько узкой и заросшей, что Барбара подумала, что не заметила бы ее среди ночного ландшафта, будь она одна. Затем дорога, вся в выбоинах, обозначенная с одной стороны блеском проволочного заграждения, с другой — шеренгой серебристых берез, резко пошла на подъем. Поле за изгородью сплошь поросло сорняками.

Они подъехали к просвету между березами, Робин свернул в него, и по кочкам они потряслись дальше. Деревья здесь были густыми, но под влиянием постоянных ветров приобрели своеобразную форму — они склонялись к тропе как старые подагрики.

Тропа закончилась у проволочной изгороди с двумя столбами и старой покосившейся калиткой из жердей. К этой калитке и повел Робин Барбару. Но предварительно он порылся в багажнике «эскорта», вынул из него фонарик и передал ей. Сам же взял походную лампу и, качнув ею, сказал:

— Сюда, пожалуйста.

Это «сюда» провело их через старую калитку, которую Робин отпихнул в бугор высохшей грязи. За воротами был выгул для овец, в центре которого вздымалось в небо гигантское коническое сооружение. В темноте оно казалось космическим кораблем, спустившимся на землю. Это строение располагалось на самом высоком в округе месте, и с трех сторон его лежали едва различимые в темноте поля, в то время как с четвертой, возможно, ярдах в пятидесяти виднелся силуэт полуразрушенного дома у дороги, по которой они приехали — свидетельство того, что когда-то здесь жили люди.

Стояла абсолютная тишина. В ночном воздухе чувствовалась прохлада. Тяжелый запах влажной земли и овечьего навоза висел над ними как разбухшее облако, готовое пролиться дождем. Барбара поморщилась. Жаль, что она не догадалась взять с собой куртку, чтобы спастись хотя бы от холода. А уж запах она как-нибудь перетерпит.

Через густые заросли травы они пробрались к сооружению. Барбара подняла фонарик, чтобы осветить его снаружи, и увидела кирпичную стену. Она взмывала вверх в темноту и завершалась белым металлическим куполом, напоминавшим горку мороженого. Под углом вверх и вниз от крыши торчали расщепленные остатки четырех длинных деревянных лопастей, когда-то покрытые по всей длине деревянными заслонками. Сейчас там, где за долгие годы ураганы выдрали часть заслонок, зияли дыры, но все-таки первоначальную форму лопастей представить было не трудно. Поэтому, как только луч ее фонарика упал на них, Барбара мгновенно поняла, что находится перед ней.

— Ветряная мельница, — проговорила она.

— Для пшеницы, — Робин взмахнул своей незажженной лампой, охватывая жестом не только поля, простирающиеся к югу, востоку и западу, но и темное строение, возвышавшееся к северу от них, у дороги. — Были времена, когда по берегам реки Бедуин стояло много водяных мельниц — до того, как отвели воду, чтобы построить канал. Когда это случилось, вместо них понастроили вот такие мельницы, как эта. И они неплохо работали, пока не появились крупные вальцовые мельницы. И теперь они потихоньку разрушаются, если только кому-то не придет в голову спасти их. Вот эта уже лет десять как брошена. Так же и дом — там, у дороги.

— Тебе знакомо это место?

— Еще бы, — усмехнулся он. — Как и любое другое в радиусе двадцати миль от дома, куда семнадцатилетний гуляка может водить свою подружку в летние ночи. Когда живешь в деревне, иначе не бывает, Барбара. Каждый знает куда пойти, если ему хочется немного поразвлечься. Наверное, в городе тоже так?

Вряд ли она могла это знать. Ни охи-вздохи под луной, ни шуры-муры по темным углам никогда не были ее обычным занятием. Однако она с готовностью подтвердила:

— Да уж, конечно.

Робин улыбнулся, и его улыбка как будто говорила, что они только что обменялись информацией о своем прошлом, и это еще одно доказательство их крепнущей дружбы. Если бы он знал правду о ее лишенной любовных радостей жизни, он бы смотрел на нее как на аномальное явление века, а не как на сообщницу по общему прошлому тисканья по углам, с разницей только в месте свиданий. Она ни с кем не жалась по углам в юности, а то, что у нее было уже взрослой, было так далеко запрятано в ее памяти, что она даже не помнила, с кем этот момент восторга ей пришлось испытать. Кто-то по имени Майкл? Или Мартин? А может, Мик? Она не могла вспомнить. Помнилось только в избытке дешевое вино, сигаретный дым, которого хватило бы, чтоб объявить экологическое бедствие в небольшом городке, оглушительная музыка — что-то вроде Джимми Хендрикса в ускоренном темпе — сейчас ей казалось, что, может быть, это был и настоящий Джимми Хендрикс, и ограниченное пространство на полу среди шести других пар, так же, как и они, занятых своими собственными моментами восторга. Да, радости двадцати лет уже не вернуть.

Она нырнула вслед за Робином под шаткую галерею, которая окружала мельницу на высоте второго этажа. Они прошли мимо двух стертых жерновов, лежавших на земле и покрывавшихся лишайником, и остановились перед аркообразной деревянной дверью. Робин уже начал открывать ее — поднял руки, чтобы надавить на доски, но Барбара остановила его. Она посветила на дверь фонариком и внимательно осмотрела старые доски сверху донизу, а затем направила луч на дверной засов, расположенный на уровне плеча. Он был латунным, новым и блестящим. Барбара почувствовала, как при виде этого, у нее засосало под ложечкой. Что это могло означать, если вспомнить о плачевном состоянии мельницы и дома, давно оставленных своими владельцами.

— Вот и я тоже подумал, — сказал Робин по поводу ее молчаливых размышлений. — Когда я это увидел, уже после того, как облазил все водяные мельницы, лесопилки и ветряные мельницы в округе, я подумал, надо бежать помочиться, а то надую прямо на месте. Там внутри еще не то увидите.

Барбара порылась в своей сумке и достала пару перчаток.

— У тебя есть? — спросила она.

— Вот эти, — ответил он и вытянул из кармана куртки скомканные рабочие перчатки. Когда руки у обоих были защищены, Барбара кивнула на дверь, Робин толкнул ее, и она распахнулась — сейчас засов не был закрыт. Они шагнули внутрь. Это было помещение с кирпичным полом и кирпичными стенами. Окон не было вовсе. В нем было холодно и сыро как в могиле и пахло плесенью, мышиным пометом и гнилыми фруктами.

Барбара поежилась от холода.

— Хотите мою куртку? — предложил Робин.

Она отказалась. Он присел на корточки и установил лампу на самое сильное освещение. Когда свет лампы разогнал темноту, нужда в фонарике Барбары отпала. Она выключила его и положила на штабель деревянных ящиков в дальнем конце небольшого круглого помещения. От этих ящиков исходил запах гниющих фруктов. Барбара оторвала одну из планок. Внутри лежало несколько десятков давно забытых здесь кем-то сгнивших яблок.

К этому примешивался другой, более слабый запах. Барбара попыталась определить, что это, и обнаружить источник, в то время как Робин отошел к узкой лестнице, ведущей к люку в потолке. Он присел на одну из ступенек и секунду наблюдал за Барбарой, потом сказал:

— Испражнения.

— Что?

— Другой запах. Это испражнения.

— Откуда он идет?

Робин кивнул на другую сторону ящиков.

— Я сначала решил, что кто-то собирался… — он пожал плечами и откашлялся, возможно, недовольный собой за то, что на какое-то мгновение утратил объективность. — Здесь нет туалета, Барбара. Только вот это.

«Это» оказалось желтым пластмассовым ведром. Внутри Барбара увидела маленькую жалкую кучку экскрементов в лужице жидкости, от которой шел едкий запах мочи.

Барбара выдохнула:

— Да, все правильно, — и принялась исследовать пол.

В центре, где один кирпич немного выступал над другими, она обнаружила кровь, а когда она, подняв голову от пятен на полу, взглянула на Робина, по его виду поняла, что он тоже это видел, когда был здесь в первый раз.

— Что еще? — спросила она.

— Ящики, — ответил он. — Вот, взгляните. С правой стороны. Третий снизу. Может, осветить получше?

Она взяла фонарик. И тогда увидела то, о чем он говорил. Клочок ткани из трех переплетенных волокон застрял между щепками у края одного из ящиков. Она наклонилась, поднесла фонарик ближе к ним. Из-за густой тени за ящиками она не могла их как следует разглядеть, поэтому, достав из своей сумки бумажную салфетку, подложила ее снизу для контраста. Волокна были зелеными, того же грязно-болотного оттенка, что и школьная форма Шарлотты.

Она почувствовала, как быстрее забилось сердце, но приказала себе не начинать считать цыплят раньше времени. После голубятни в Форде и гаража в Коуте ей не хотелось опять делать опрометчивые выводы. Она оглянулась на Робина.

— На пленке она говорила про майский шест, — сказала Барбара.

— Идите за мной. Захватите фонарик.

Он поднялся по лестнице и толкнул крышку люка на потолке. Когда Барбара поднялась вслед за ним, он протянул руку и втащил ее наверх в помещение на втором этаже мельницы.

Барбара огляделась вокруг, стараясь справиться с желанием чихнуть. Ее глаза слезились от неимоверного количества пыли, и она потерла их рукавом своей кофты.

— Я, наверное, попортил здесь кое-какие улики, — произнес Робин, и она посветила фонариком вдоль его руки и увидела следы ног: маленькие и большие, детские и взрослые — они перекрывали друг друга. В результате было невозможно сказать, один ребенок или десять, один взрослый или десять находились в комнате. — Я так заторопился, когда увидел волокна и кровь там, внизу, что рванул скорее сюда. Вспомнил про пол, когда было уже слишком поздно. Извините.

Барбара заметила, что половицы были настолько покороблены, что ни на одной из них не сохранилось по-настоящему четкого отпечатка. Было видно только, что это подошвы туфель, но их рисунок различить было невозможно.

— Не переживай, — сказала она, — вряд ли от них мог быть толк.

Она перевела луч фонарика с пола на круглую стену. Слева от люка располагалось единственное окно, заколоченное досками. Под ним лежала куча старых инструментов, подобных которым Барбара никогда раньше не видела. Одни, сделанные из металла, другие — из дерева. Это были старые инструменты для правки, объяснил Робин. Их использовали для притирки жерновов, расположенных еще этажом выше. Там и происходил размол зерна.

Рядом с инструментами лежали запыленные зубья, деревянный барабан и моток веревки. Кирпичная стена над ними была покрыта пятнами плесени, и сырость, казалось, пронизывала воздух. На высоте потолка над их головами нависало огромное колесо с зубцами. От пола через центр этого колеса и дальше, вероятно, до самого верха мельницы проходил толстый железный вал, шершавый от ржавчины.

— Майский шест Шарлотты, — догадалась Барбара, проведя лучом фонарика по всей длине вала.

— Вот и я об этом же самом подумал. Он называется главный вал. Вот, посмотрите.

Он взял ее за локоть и подвел прямо под большое зубчатое колесо. Положив свою руку поверх ее, державшей фонарик, он направил луч на зубья колеса. Барбара увидела, что на зубьях сохранилась пленка какого-то студенистого вещества, по виду напоминавшего застывший мед.

— Смазка, — сказал Робин. Убедившись, что она это увидела, он опустил ее руку и направил фонарик на то место, где главный вал упирался в пол. Тоже вещество покрывало место соединения. Когда Робин, присев на корточки, указал ей на нижний участок вала, Барбара увидела, что заставило его лететь во весь опор домой, чтобы увидеть ее, что заставило его махнуть рукой на многозначительный монолог матери о его будущей невесте. Это было важнее невесты — на старой осевой смазке у основания главного вала виднелись отпечатки пальцев. Это были детские отпечатки.

— Ну и ну, — пробормотала Барбара.

Робин поднялся. Его глаза напряженно вглядывались в ее лицо.

— Я думаю, пожалуй, у тебя получилось, Робин, — и впервые за весь день она почувствовала, что улыбается. — Черт возьми, Робин, ты взял и сделал это, дурачок.

Робин улыбнулся, но после такого комплимента выглядел несколько растерянным. И все же нетерпеливо спросил:

— Сделал, да? Вы так думаете?

— Убеждена. — Она сжала его руку выше запястья и позволила себе издать радостный клич: — Ну, погоди, Лондон, — торжествовала она. — Вот тебе! — Робин обрадовался ее веселью, она засмеялась вместе с ним и победно выбросила вперед сжатый кулак. Потом она приняла серьезный вид, заставив себя вернуться к своей роли руководителя группы. — Нужно будет направить парней из команды криминалистов. Сегодня же ночью.

— В третий раз за день? Боюсь, они этому не обрадуются, Барбара.

— Черт с ними. Я рада до смерти, вот что важно. А ты?

— Черт с ними, — согласился Робин.

Они спустились по лестнице. Под ней Барбара заметила скомканное синее одеяло. Она осмотрела его. Потом вытащила из-под лестницы. При этом что-то выпало из него и со стуком покатилось по кирпичному полу.

— Подожди-ка, — сказала она и наклонилась, разглядывая упавший предмет.

Он лежал в заполненной известковым раствором щели между двумя кирпичами. Оказалось — это маленькая фигурка ежика с бороздками на спинке и остроконечной мордочкой. Он был размером с треть ее ладони, как раз такой, чтобы удобно было держать в детской руке.

Барбара подняла его и показала Робину.

— Надо будет проверить, опознает ли его мать.

Она опять занялась одеялом. Как она заметила, грубая ткань была очень влажной, гораздо более влажной, чем это могло быть просто от сырости воздуха в помещении. И эта мысль о сырости, влаге, воде испортила ее приподнятое настроение, напомнив о том, как умерла Шарлотта Боуин. Это была деталь головоломки, оставшаяся неразгаданной.

Она обернулась к Робину.

— Вода.

— Что — вода?

— Ее утопили. Поблизости есть вода?

— Недалеко канал. И река тоже…

— Она захлебнулась водопроводной водой, Робин. В ванне. В раковине. В унитазе. Мы ищем водопроводную воду, — Барбара подумала о том, что они уже успели увидеть. — А этот дом? Там, у дороги? Он совсем разрушен? Может быть, там есть вода?

— Думаю, ее давным-давно отключили.

— Но там был водопровод, когда в нем жили люди, верно?

— Это было много лет назад, — он снял свои рабочие перчатки и сунул их в карман куртки.

— Значит, ее можно было включить — хотя бы на короткое время, если найти главный вентиль на участке.

— Может и так. Но, скорее всего, это колодезная вода — на таком удалении от деревни. Она ведь по составу отличается от водопроводной?

— Отличается, ясно, что отличается. И присутствие этой самой водопроводной воды в легких Шарлотты Боуин еще в большей степени осложняет дело. А здесь крана нет?

— Где, на мельнице? — он покачал головой.

— Дьявольщина, — пробормотала Барбара.

Что же в действительности сделал похититель, подумала она. Если это то место, где он удерживал Шарлотту Боуин, ясно, что он прятал ее здесь живой. Экскременты, моча, кровь и отпечатки пальцев — все молчаливо свидетельствовало об этом. И даже если эти улики, указывающие на ее здесь пребывание, могли бы иметь другое объяснение, даже если ребенок был привезен сюда уже мертвым, какой смысл было подвергаться риску быть замеченным при перевозке ее тела на мельницу, чтобы прятать его здесь еще несколько дней? Нет и нет. Она была здесь живой. Может быть, несколько дней, а может быть — часов. Но она была жива. А если это так, значит, поблизости должен быть источник водопроводной воды, которой захлебнулась девочка.

— Поезжай обратно в деревню, Робин, — сказала Барбара. — Там была телефонная будка около паба, так? Позвони и вызови группу криминалистов. Пусть возьмут с собой инструменты, фонари, лампы. Я буду ждать здесь.

Он посмотрел на дверь, на темноту за ней.

— Я не в восторге от этого плана, — произнес он. — Мне не нравится, что вы будете здесь одна. Если в округе бродит убийца…

— Я справлюсь. Поезжай. И позвони.

— Поехали вместе.

— Я должна охранять место преступления. Дверь была открыта. Сюда любой может зайти и…

— Я вообще-то и сам так считаю. Но это ненадежно. А вы ведь приехали без оружия, верно?

Он знал, что она без оружия. Сыщики никогда не носят оружия. Он сам тоже не вооружен.

— Со мной все будет в порядке, — пообещала она. — Тот, кто похитил Шарлотту, удерживает сейчас Лео Лаксфорда. А поскольку Лео здесь нет, я думаю, мы вправе предположить, что и убийцы Шарлотты здесь нет тоже. Так что, поезжай, позвони и поскорее возвращайся.

Он обдумывал эту идею. Барбара уже была готова помочь ему хорошим толчком к двери, когда он согласился:

— Ну, ладно. Только оставьте лампу зажженной. А мне дайте фонарик. И если услышите, что кто-то…

— Возьму один из этих инструментов для правки и двину ему по башке. И буду его молотить, пока ты не вернешься.

Он улыбнулся и направился к двери. Потом, на мгновение остановившись, обернулся к ней.

— Может, то, что я скажу, покажется вам не совсем…

— Что? — она мгновенно насторожилась. Достаточно с нее и того, что сегодня частенько слова Стэнли были «не совсем». Ей вовсе не нужно, чтобы к нему присоединялся еще и Робин Пейн. Но слова констебля, а особенно то, как он их произнес, удивили ее.

— Просто, я хотел сказать… вы не такая, как другие женщины, правда?

Барбара уже давно знала, что она не такая, как другие женщины. Она знала, что то, какая она, мужчины не находили для себя привлекательным. Поэтому она молча оглядела его, размышляя, к чему он клонит, неуверенная в том, что ей хочется, чтобы он уточнил смысл сказанного.

— Я хотел сказать, вы какая-то особенная, правда?

Но не в том смысле «особенная» как Селия, промелькнуло у нее в голове. Ас языка сорвалось другое:

— Да. Ты тоже.

Он смотрел на нее, стоя у двери на другой стороне мельничного помещения. Она поежилась от внезапного страха. Ей не хотелось думать о том, чего она вдруг испугалась. И не хотелось думать о том, почему она этого испугалась.

— Поезжай звонить, Робин. Уже поздно, а у нас здесь еще впереди работы невпроворот.

— Хорошо, — кивнул Робин, но не двинулся с места. Он простоял так в нерешительности довольно долго, прежде чем повернулся и пошел к машине.

Холод начал пробирать ее. С уходом Робина он, казалось, начал просачиваться сквозь стены. Барбара обхватила себя руками и похлопала ладонями по плечам. Она вдруг заметила, что дышит тяжело и прерывисто, и решила выйти за дверь, вдохнуть свежего ночного воздуха.

«Забудь об этом, — твердила она себе. — Держи себя в руках. Разберись с делом до конца, свяжи оборванные ниточки и отправляйся в Лондон как можно скорее. Не позволяй себе — ни за что не позволяй — увлечься пустыми фантазиями».

Надо думать о воде. Об обычной воде. Водопроводной воде. Которую нашли в легких Шарлотты Боуин. Вот чем ей надо сейчас заниматься. И она будет этим заниматься.

Где утопили девочку? В ванне, в раковине для умывания, в кухонной раковине, в бачке унитаза? Но в какой раковине? В каком бачке? В какой ванне? Где их искать? Если все улики, которые им до сих пор удалось найти, связаны с Лондоном, тогда и водопроводная вода как-то связана с Лондоном, если не географически, то через личность преступника. Тот, кто использовал эту водопроводную воду, чтобы утопить Шарлотту, был каким-то образом связан с Лондоном, где ее похитили. Предположительно, главные действующие лица — это мать девочки и Элистер Харви. Но Харви — это тупик, как и следовало ожидать. Что же касается ее матери… Какое чудовище могло бы устроить похищение и убийство своего единственного ребенка? Опять же, по словам Линли, Ив Боуин стоит на грани краха сейчас, когда Лаксфорд собирается напечатать статью. А сам Лаксфорд…

Барбара ахнула, вдруг вспомнив один единственный факт из того множества их, которые сообщил ей по телефону Линли несколько часов назад. Она быстро прошагала от мельницы вглубь загона, выйдя за пределы светлого пятна на земле, образованного потоком света, падающим из двери мельницы. Ну конечно же, думала она, Дэнис Лаксфорд.

В темноте она едва могла различить поля на уходящем вниз склоне к югу от мельницы, а дальше за ними опять возвышенность, над которой висело покрывало ночи с яркими крапинками звезд. На западе редкие огни соседней деревни блестками рассвечивали темноту. К северу лежали заросшие сорняками поля, вдоль которых они ехали сюда. И где-то недалеко — она знала это, верила в это и собиралась найти этому подтверждение, как только вернется Робин — располагалась школа для мальчиков Беверсток.

Вот где связь, которую она ищет. Вот что соединяет Лондон и Уилтшир. И это также является неоспоримой связью между Дэнисом Лаксфордом и смертью ребенка.

Глава 24

Линли даже не представлял себе, насколько Хелен стала привычной частью его повседневной жизни, пока на следующее утро не пришло время завтрака — завтрака в одиночестве. Завтрак предыдущего дня он просто пропустил, решив тем самым избавить себя от хлопот по приготовлению яичницы и тостов. Но поскольку обед он тоже пропустил, то к полуночи уже начал чувствовать некоторое головокружение. Можно, конечно, было обойтись закусками, но не хотелось одному шарить по кухне в поисках съестного. Вместо этого он решил просто отправиться спать и позаботиться о потребностях своего организма в питании уже утром. Поэтому он оставил на кухне записку: «Завтрак. Для одного». И, конечно, Дентон со своим обычным усердием позаботился о питании Линли.

На сервировочном столике в столовой было расставлено в ряд полдюжины тарелок. Два вида сока в кувшинах на столе. Кукурузные хлопья, «витебикс»[21] и мюсли рядом с глубокой тарелкой и кувшином с молоком. Неоспоримым достоинством Дентона было то, что он всегда досконально точно выполнял указания. В то же время его слабость заключалась в том, что он не знал, где остановиться. Линли никак не мог понять, кто этот парень — неудавшийся актер или еще более неудавшийся художник-декоратор.

После миски хлопьев с молоком — он выбрал «витебикс» — Линли перешел к сервировочным тарелкам и положил себе яичницу, запеченые помидоры, грибы и сосиски. И только когда он принялся за это второе блюдо, он осознал, как непривычно тихо во всем доме. Стараясь не замечать призрака клаустрофобии, порожденного этой тишиной, он углубился в чтение «Таймс». Он пробирался через дебри редакционной статьи — две колонки и еще семь букв — о лицемерной сущности приверженности партии тори основополагающим ценностям Британии, нашедшей отражение в недавнем случае с членом парламента от Восточного Норфолка и его мальчиком-на-час с Пэддингтонского вокзала, когда вдруг понял, что читает этот обличительный абзац уже в третий раз, не имея ни малейшего представления о его содержании.

Линли отбросил от себя газету. У него было бы гораздо больше материала для чтения, если бы он взял сейчас в руки утренний выпуск «Сорс». Он поднял голову и посмотрел туда, куда избегал смотреть с того момента, как только вошел в столовую — на пустой стул Хелен.

Он не позвонил ей вчера вечером. Хотя и мог позвонить. В качестве предлога можно было использовать его встречу с Сент-Джеймсом — можно было рассказать, что он извинился за тот скандал, который он учинил в понедельник днем. Но в тот же понедельник поздно вечером Хелен под влиянием какого-то сильного чувства развила бурную деятельность — отбирала из шкафа одежду, абсолютно ненужную для бедных африканцев. И если бы он позвонил ей вчера, то — в этом Линли был абсолютно уверен — он бы узнал точно, что это было за чувство. И, поскольку ее чувства и мысли сейчас, несомненно, определялись его нападками на нее и ее друзей, Линли понимал, что пытаться приблизиться к ней сейчас означало бы подвергнуться риску услышать что-то, чего ему не хотелось услышать.

Избегать разговора с ней было откровенным проявлением трусости, и он это понимал. Он пытался делать вид, что у него все в порядке, в надежде, что притворство приведет к тому, что так оно и будет. И то, что вчера он решил обойтись без завтрака, тоже было частью этого притворства. Он предпочел выскочить из дома и с головой погрузиться в детали расследования, чем ощущать туманящий душу страх, что из-за своего безрассудства и глупого упрямства он, может быть, потерял или как минимум непоправимо испортил то, чем больше всего дорожил. То, что Создатель наделил свои творения — человеческие существа — способностью любить, было его остроумной выдумкой для развлечения, подумал Линли. Позволить им без памяти влюбляться друг в друга, а потом доводить друг друга до сумасшествия — так, наверное, он планировал. Вот, мол, будет потеха наблюдать хаос, который воцарится, если все правильно сработает.

Хаос, несомненно, уже воцарился в его жизни, признался себе Линли. С того момента, полтора года назад, когда он осознал, что полюбил Хелен, он почувствовал себя героем Кейна, стремящимся достичь линии горизонта. Чем больше усилий он прилагал, чтобы дойти до своей цели, тем безнадежнее она от него удалялась.

Скомкав полотняную салфетку, он отодвинулся от стола. В комнату вошел Дентон.

— Вы ожидали к завтраку парочку микоберов? — любезно осведомился Линли.

Как и следовало ожидать, молодой человек намека не понял. Если персонаж не был творением Эндрю Ллойда Вебера, предназначенным для публики Вест-Энда, то для Дентона он просто не существовал.

— Простите? — переспросил он.

— Да нет, ничего, — ответил Линли.

— Готовить обед вечером?

— Разогрей это, — Линли кивнул в сторону сервировочного столика.

Наконец до Дентона дошло.

— Я, наверное, приготовил слишком много? Это просто потому, что я не знал наверняка: «для одного» в самом деле означает для одного? — он с опаской посмотрел на пустой стул Хелен. — Я прочитал вашу записку, но подумал, может быть, леди Хелен на самом деле… — каким-то образом он умудрился придать своему лицу одновременно выражение искренной озабоченности, раскаяния и участия. — Вы ведь знаете — женщины…

— Разумеется, не так хорошо, как вы их знаете, — ответил Линли.

Оставив Дентона разбираться с остатками завтрака, он отправился в Новый Скотланд-Ярд.

Хейверс позвонила ему по радиотелефону, когда он с трудом пробирался через толпы пассажиров с пригородных электричек, нагруженных чемоданами путешественников, и потоки двухэтажных экскурсионных автобусов, запрудивших каждую улицу вблизи железнодорожного вокзала Виктория-стейшн. Барбара сообщила, что они нашли место, где, очевидно, удерживалась Шарлотта Боуин. Было заметно, что, несмотря на все попытки заставить свой голос звучать буднично, Барбара не смогла полностью лишить его радостно горделивых ноток. Оказалось, что этим местом была старая ветряная мельница, расположенная недалеко от реки Грейт Бедуин, и, что более важно, менее чем в миле от канала Кеннет-Эйвон.

— Обратите внимание, не точно в том месте, где тело было сброшено в воду; но если убийца взял напрокат моторную лодку именно для этой цели, он мог запрятать тело под палубу, преспокойно спуститься вниз по каналу до Аллингтона, бросить ее в тростник и, как ни в чем не бывало, отправиться дальше. Или, наоборот, он мог привезти ее на машине, потому что это недалеко, и Робин как раз говорил, что…

— Робин? — перебил ее Линли. Он притормозил, чтобы не врезаться в парня с волосами под индейца могавка с кольцом, продетым через левый сосок груди, и с детской коляской, таинственно закутанной черной сеткой.

— Робин Пейн. Не помните? Констебль уголовной полиции, с которым я работаю. Я остановилась в его…

— Ах, да. Конечно. Тот самый Робин, — на самом деле он не помнил. Он был слишком занят своими делами, чтобы помнить. Но сейчас вспомнил. И оживленный голос Хейверс заставил его подумать о том, что еще, кроме личности убийцы, может обнаружить Барбара в Уилтшире.

Продолжая свой доклад, она рассказала, что на мельницу уже отправлена группа криминалистов. Сама она тоже туда собирается, как только поест. Она еще не поела, потому что вчера вернулась очень поздно, а в ночь перед этим тоже совсем мало спала, поэтому решила, что сегодня может себе позволить встать немного позднее.

— Хейверс, — сказал Линли, — вы просто молодец, продолжайте в том же духе.

Жаль, что он не может сказать того же о себе самом.

В Новом Скотланд-Ярде Доротея Харриман мимоходом великодушно поделилась с ним информацией: помощник комиссара Хиллер рыщет в поисках добычи, так что инспектору уголовной полиции Линли лучше, возможно, забиться куда-нибудь в угол, пока что-то еще, кроме дела Боуин, не случится, чтобы занять внимание помощника комиссара. Линли с любопытством спросил ее:

— Ди, вы знаете, над чем я сейчас работаю? Я полагал, все это строго секретно.

На что она, не моргнув глазом, ответила:

— В дамском туалете секретов не бывает.

«Блестяще», — подумал он.

Его рабочий стол представлял собой снежную лавину скопившейся информации. В центре, среди папок, отчетов, факсов и записок о телефонных сообщениях лежал номер утренней «Сорс». К нему была прикреплена записка, написанная бисерным почерком Уинстона Нкаты. Одев очки, Линли прочитал. «Готовы наступить в дерьмо?» Он открепил записку и взглянул на первую страницу газеты. Насколько можно было судить, Дэнис Лаксфорд, выполнив требования похитителя, самым аккуратнейшим образом описал в статье все, никого не пощадив, ни себя, ни Ив Боуин. Он сопроводил статью необходимыми датами и временными рамками. И связал описанные события с похищением и убийством дочери Боуин, Шарлотты. Он написал, что не снимает с себя ответственности за смерть Шарлотты, потому что до настоящего момента не хотел разглашать правду. Но он ни словом не упомянул о том, что заставило его написать эту статью — о похищении своего сына. Он сделал все возможное, чтобы обеспечить безопасность ребенка. Или старался показать, что делает все возможное.

Это, несомненно, еще усилит газетную вакханалию вокруг Ив Боуин. Правда, и сам Лаксфорд тоже засветился, но интерес бульварной прессы к нему будет мелочью по сравнению с их желанием навредить ей. Эти соображения — о том, что Ив Боуин должна будет перенести, и то, с какой точностью она это предсказала — возбудили беспокойство Линли. Он отложил в сторону «Сорс» и занялся другими материалами на своем столе.

Линли просмотрел отчет о проведенном вскрытии, который прислала ему Хейверс из Уилтшира. В нем он прочитал то, что уже знал: это не было несчастным случаем. Сначала девочку привели в бессознательное состояние, чтобы она не сопротивлялась. Вещество, которое для этого использовалось, является производным бензодиазепина, называемым диазепам. В быту оно известно под названием валиум. Его выписывают врачи в качестве снотворного или, иногда, транквилизатора. В любом случае достаточное его количество в крови производит один и тот же эффект — отключение сознания.

Линли подчеркнул название вещества в отчете и отложил факс. Валиум, подумал он. И порылся в разложенных перед ним бумагах в поисках отчета об анализе, который он приказал произвести в заброшенном доме Мерилбоуна. Он оказался прикрепленным к записке о телефонном сообщении: его просили позвонить кому-то по имени Фигаро в С-07 — научную лабораторию судебной экспертизы, расположенную на другом берегу реки. Нажимая кнопки номера, он прочитал приложенный отчет от химического отдела лаборатории. Они завершили анализ крошечного голубого кусочка, который Линли нашел в кухне дома на Джордж-стрит. Как он и подозревал, это действительно было лекарство, а именно — диазепам, производное бензодиазепина, известное под названием валиум. Браво, подумал Линли.

На его звонок женский голос отрывисто произнес в трубку:

— Фигаро.

Когда Линли назвал себя, женщина продолжила:

— За какие это веревочки вы там дергаете, инспектор Линли? У нас тут работы — на полтора месяца вперед, но когда ваши молодцы с «порше» вчера приехали в лабораторию, нам было приказано бросить все и заняться этим. Мои люди работали всю ночь.

— В этом лично заинтересован министр внутренних дел, — сообщил Линли.

— Хептон? — она саркастически рассмеялась. — Лучше бы он интересовался тем, как бороться с ростом преступности, не так ли? Эти молокососы из Национального фронта вчера вечером устроили такой шабаш недалеко от дома моей матери в Спитэлфилдз.

— Если я с ним встречусь, то непременно передам, — пообещал Линли и добавил, в надежде направить разговор ближе к делу: — Вы мне звонили сегодня, мисс…

— Доктор, — поправила она.

— Извините. Доктор Фигаро.

— Верно. Сейчас посмотрим, — он слышал, как она с шумом перекладывает журналы в глянцевых картонных обложках, потом послышался шорох перелистываемых страниц. — «Порше», — пробормотала она, — куда я его… А, вот… сейчас, я только…

Вздохнув, Линли снял очки и потер глаза. Его рабочий день только начался, а в глазах уже ощущалась усталость. Трудно даже представить себе, как он и будут чувствовать себя через пятнадцать часов.

Пока доктор Фигаро копалась в своих бумагах, на другом конце провода, в дверях появился Уинстон Нката. Он выставил вперед руку с оттопыренным большим пальцем — судя по всему, этот знак похвалы относился к содержимому его записной книжки в кожаном переплете, которую он держал открытой в другой руке. Линли жестом пригласил его пройти и сесть.

В этот момент у его уха прозвучал голос Фигаро:

— Так. У нас есть подтверждение идентичности волос.

— Волос? — переспросил Линли.

— Из «порше», инспектор. Вы же хотели, чтобы мы исследовали все поверхности в кабине, не так ли? Вот мы это и сделали. И сзади обнаружили несколько волосков — светлые и темные. Темные идентичны волосам из дома Боуин.

— Что за волосы из дома Боуин?

Нката предупреждающе поднял руку.

— Ребенка, — одними губами прошептал он. — Я взял их там.

— Как это «что за волосы»? — в голосе Фигаро прозвучало негодование. — Чем вы там занимаетесь? Мы тут бились ради вас до двух часов ночи, а теперь вы мне заявляете, что за волосы?

Линли прервал ее, попытавшись, как ему казалось, убедительно объяснить, каким образом волосы выскользнули на мгновение из его памяти. Голос Фигаро звучал почти миролюбиво, и этого уже было достаточно. Линли положил трубку и сказал Нкате:

— Хорошая инициатива, Уинстон. Еще раз.

— Стараемся, — ответил констебль. — Значит, волоски, найденные в машине Лаксфорда, идентичны волосам ребенка?

— Да.

— Интересный поворот. Вы думаете, это подброшенная улика? Как и очки?

Такая возможность существовала. Но Линли не хотелось, чтобы его мысли работали в том направлении, в каком их хотел повернуть вчера Дэнис Лаксфорд.

— Давай не будем ограничивать себя выбором одной версии. Что там у тебя? — кивнул он на записную книжку.

— Там самая лучшая новость.

— А именно?

— Телефонный звонок из Бейзуотера. Только что.

— Бейзуотер? — меньше всего он мог ожидать, что источником самой лучшей новости может стать звонок из Бейзуотера. — О чем идет речь?

Нката улыбнулся.

— Не хотите ли побеседовать с нашим бродягой?

* * *

Вопреки подозрениям Сент-Джеймса относительно бродяги, никакого маскарада не было. Человек, описание и портрет которого были составлены, оказался вполне реальным. Его звали Джек Биард. И когда Линли с Нкатой прибыли в полицейский участок, оказалось, что он весьма недоволен, что его задержали, так как в тот момент он как раз направлялся в ближайшую благотворительную кухню в Бейзуотере, чтобы подкрепиться с утра. А вышли на него так: как только констебль уголовной полиции показал рисунок служащему ночлежки в Пэддингтоне, тот, в своем стремлении побыстрее избавиться от нежелательного присутствия полицейского, мигом опознал бродягу.

— Ба, да это же старина Джек Биард, вот это кто, — воскликнул он и рассказал то, что знал о его ежедневном времяпрепровождении. Оно включало в себя рыскание по мусорным бакам в поисках случайных, пригодных для продажи вещей, и походы по благотворительным организациям за едой.

В комнате для допросов полицейского участка первое, что заявил Джек Биард инспектору Линли, было:

— Я ничего плохого не сделал. Зачем меня загребли? И вообще, вы кто такой, мистер «пижонский костюм»? Лучше бы закурить дали.

Нката стрельнул у дежурного сержанта три сигаретки и одну отдал бродяге. Джек жадно затянулся, придерживая сигарету у рта заскорузлыми пальцами с черными ногтями, как будто кто-то могу него ее отнять. Он с подозрением поглядывал то на Линли, то на Нкату из-под свисавших на лоб грязных седых косм.

— Я сражался за Королеву и Отечество, — объявил он. — Такие, как вы, не могут этим похвастать, а? Чего вы от меня хотите?

— Нам говорили, что вы роетесь в мусорных баках, — сказал Линли.

— Все, что в мусорных баках, — выброшено, значит, я могу взять себе, что захочу. И нет такого закона, чтобы я не мог. Я по бакам роюсь уже двадцать лет. И всегда все тихо, без скандалов. Я ни разу ничего не стащил, только то, что в баках.

— Дело не в этом, Джек. Мы вас ни в чем не обвиняем.

Глаза Джека опять забегали с лица одного офицера полиции на другого.

— А тогда, чего вы лезете? Мне дела надо делать — обходить свой участок.

— Ваш обычный путь проходит через Мерилбоун?

Нката открыл записную книжку. Джек с опаской покосился на нее. Он как паровоз пыхтел своей сигаретой.

— Если и так, что с того? Нет такого закона, чтобы я не мог шарить по мусорным бакам, где захочу. Вы мне сначала покажите такой закон, что я не могу рыться, где захочу.

— А в Кросс-Киз-Клоуз? — спросил Линли. — Вы и там тоже проверяете мусорные баки?

— Кросс-Киз… чего? Не знаю такого места.

Нката развернул листок — копию сделанного по описанию портрета бродяги, положил ее на стол перед Джеком.

— В Кросс-Киз-Клоуз живет один писатель, он говорит, что видел тебя там в прошлую среду, ты там рылся в мусорных баках. Он тебя достаточно хорошо рассмотрел, чтобы описать нашему художнику. Вот, смотри, очень на тебя похоже, старик. Ну, что скажешь?

— Не знаю я этого места. Честно говорю, не знаю я Кросс-Киз. И я ничего не сделал. Отпустите меня.

Линли заметил беспокойство на лице старика-бродяги и повторил еще раз:

— Джек, мы вас ни в чем не обвиняем. Дело не в вас. В прошлую среду, вскоре после того, как вы побывали в Кросс-Киз-Клоуз, там была похищена маленькая девочка. Мы бы…

— Я девочки не крал! — Джек вдавил окурок в крышку стола. Потом оторвал фильтр от второй сигареты и закурил ее. Он сглотнул, и его глаза с желтыми белками вкруг наполнились слезами. — Я свое отсидел, — проговорил он. — Пять лет отсидел. Но с тех пор — ни-ни.

— Вы сидели в тюрьме?

— Кража со взломом. Пять лет в «Скрабз». Но я свой урок запомнил. Больше с этим не связывался. Вот только голова у меня никуда не годится — все быстро забываю. Поэтому работать шибко не могу. Все больше по мусорным бакам. Вот и все.

Линли просеял в уме все, сказанное бродягой, и нашел способ освежить его память. Он обратился к Нкате:

— Констебль, пожалуйста, расскажите Джеку о Кросс-Киз-Клоуз.

Нката, по-видимому, тоже понял, в чем проблема. Взяв со стола рисунок и убирая его обратно в карман, он сказал:

— Кросс-Киз-Клоуз — это бывшие конюшни, сумасшедшее нагромождение домишек — вот что это за место. Ярдах в десяти от Мерилбоун-Хай-стрит, за Мерилбоун-лейн, около магазинчика, что торгует рыбой с чипсами, называется «Голден Кинг». Там неподалеку — тупик, на него выходят тыльной стороной здания разных контор — окнами на паб. Паб стоит на углу там, где начинаются конюшни, называется «Принц Альберт». Рядом на тротуаре несколько столиков. И мусорные баки…

— «Принц Альберт»? — прервал его Джек Биард. — Выговорите, «Принц Альберт»? Знаю я это место.

— Значит, вы там были? — спросил Линли. — В прошлую среду?

— Может, и был.

Линли перебрал всю имеющуюся в их распоряжении информацию, способную дать толчок памяти бродяги:

— Человек, который дал нам ваше описание, сказал, что вас выдворил из квартала полицейский, возможно, специальный полицейский. Припоминаете?

Джек вспомнил. На его лице появилось обиженное выражение.

— Меня раньше никогда не выгоняли, — заявил он. — Ни там, ни еще где. Ни разу.

— Вы туда часто ходите?

— Ясно, что хожу. Это часть моего обычного пути. Я шуму не поднимаю, не скандалю. Мусор не раскидываю. Никогда никому не мешаю. Я таскаю с собой мои мешки и, когда нахожу что-нибудь, что можно продать…

Линли прервал его. Описание ежедневных торгово-финансовых махинаций бродяги не интересовало его, только события той среды. Он достал фотографию Шарлотты.

— Вот девочка, которую похитили. Вы ее видели в прошлую среду, Джек?

Джек прищурился на фотографию. Потом взял ее у Линли и стал разглядывать на расстоянии вытянутой руки. Он изучал ее добрых полминуты, постоянно пыхтя своей сигаретой с оторванным фильтром.

— Не, не помню, — наконец сказал он. И теперь, когда до него дошло, что лично против него полицейские ничего не имеют, стал более разговорчивым. — В том месте никогда ничего путного в баках не находил. Так, если только случайно что попадется, но редко… Погнутая вилка, скажем, сломанный нож, старая ваза с трещиной. Статуэтка какая или еще что. Все такое, что сначала чинить надо, а уж потом продавать. Но я все равно прохожу там. Потому как люблю, чтобы мои обходы были постоянными, как у почтальона. Но я никогда никому не мешаю. И никто обо мне не думает, что я хочу кому-то навредить. Ни разу у меня там раньше проблем не было.

— Только в ту среду?

— Нуда, правильно. Будто кто-то… — Джек подергал себя за нос, подбирая подходящее выражение. Он снял табачную крошку с языка, рассмотрел ее на кончике ногтя и сунул обратно в рот. — Будто кто-то специально хотел, чтобы я оттуда убрался, мистер. Будто кто-то позвонил копам, чтобы меня прогнали, потому что хотел, чтобы и духу моего там не было, когда что-то особенное случится.

* * *

Линли и Нката смотрели, как, захлопнув дверцу патрульной полицейской машины, констебль повез Джека Биарда обратно к его прерванному завтраку в Бейзуотере, где, как сообщил им бродяга, он должен был «помочь с мытьем посуды в благодарность за угощение».

— Стало быть, он не тот, кто нам нужен, заключил Нката. — Вы не хотели снять у него отпечатки? Так, на всякий случай?

— Нам они не нужны, — ответил Линли. — Он отсидел срок. Значит, его отпечатки в компьютере. Если бы они совпадали с теми, что у нас есть, нам бы уже об этом сказали.

Линли обдумывал то, что рассказал им старик. Если кто-то позвонил в полицию, чтобы бродягу убрали из Кросс-Киз-Клоуз перед похищением Шарлотты Боуин, значит, это должен был быть тот человек, кто наблюдал за улицей. Линли подумал, какая из версий наиболее вероятна, и вспомнил то, что говорил ему Сент-Джеймс накануне вечером об уменьшительном имени Шарлотты и о том, кто ее так называл.

— Уинстон, что слышно из Белфаста? Из RUC уже прислали ответ на наш запрос?

— Нет еще. Вы считаете, их нужно немного потрясти?

— Считаю, — ответил Линли. — Но трясти будешь из машины. Мы должны нанести визит в Мерилбоун.

* * *

Месторасположение школы для мальчиков Беверсток не стало стержнем расследования, как на то надеялась Барбара. Действительно, школа располагалась неподалеку. Но ее территория, вопреки подозрениям Барбары, не граничила с землями владельца мельницы. Скорее, наоборот, школа находилась ближе к Уоттон-Кросс, на обширной площади бывшего имения зернового магната.

Все это сообщил ей Робин вчера поздно ночью, когда они возвращались в Уоттон-Кросс. В тот момент они как раз должны были проезжать мимо ворот школы Беверсток, он сказал ей об этом и даже показал на них рукой — огромные кованые, на увенчанных соколами кирпичных столбах, ворота были открыты.

— А какое отношение к этой истории имеет Беверсток? — спросил он.

— Не знаю, — вздохнув, она закурила. — Была у меня одна мысль… Один из наших лондонских подозреваемых когда-то учился в Беверстоке — Лаксфорд, газетчик.

— Значит, из аристократов, — сказал тогда Робин. — В Беверсток кого попало не берут. Или у тебя должна быть стипендия, или кровь подходящего типа.

В его голосе звучало то же отношение, какое испытывала она сама к таким заведениям.

— А твоя кровь, значит, неподходящего типа, да?

— Я ходил в начальную школу в деревне. Потом — в среднюю школу в Мальборо.

— И ни одного выпускника школы Беверсток на твоем родословном дереве?

Он посмотрел на нее.

— На моем дереве вообще никого нет, Барбара. Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду.

Она, разумеется, понимала. Не зря же она прожила в Англии всю свою жизнь, чтобы не понимать этого. Ее собственные родственники были по своему социальному положению не выше пылинок, хотя и не так многочисленны.

— Родословная моей семьи уходит корнями к Великой Хартии вольностей или даже дальше, но хвастаться мне тоже нечем. Никто из них не был везунчиком и не смог вытащить себя наверх за шнурки от ботинок, потому что до конца прошлого века у них и ботинок-то попросту не было.

Робин хмыкнул и опять посмотрел на нее. Нельзя было не заметить, что на этот раз его взгляд выражал восхищение.

— Получается так, будто быть никем для вас не имеет значения?

— Я на это так смотрю: ты никто, только если сам думаешь, что ты никто.

Приехав в «Небесный жаворонок», они разошлись — Робин отправился в гостиную, где, не ложась спать, несмотря на позднее время, дожидалась его мать, а Барбара пошла наверх по лестнице в свою комнату, чтобы свалиться замертво в кровать. Но прежде она услышала, как Коррин сказала:

— Робин, Селия была здесь сегодня только потому…

— Никаких разговоров о Селии. Побольше занимайся Сэмом Кори и поменьше — мной.

Коррин робко возразила:

— Но, парнишечка…

На что Робин коротко бросил:

— Сэма так называй, а не меня, ладно?

Засыпая, Барбара думала о том, как, должно быть, ждет-не дождется Робин своего избавления, которое ему обещает помолвка матери с Сэмом Кори. Она продолжала думать об этом и на следующее утро, когда, закончив разговор с Линли, застала их всех троих — Сэма Кори, Коррин и Робина — в гостиной.

Коррин и Сэм вместе склонились над газетой. Коррин с одышкой говорила:

— Подумать только, Сэмми. Какой кошмар! Какой кошмар!

Сэм держал ее за руку и одновременно растирал спину, будто бы стараясь облегчить ей дыхание. И все это время он мрачно качал головой по поводу прочитанного в газете. Как заметила Барбара, это была «Сорс». Сэм и Коррин читали статью, написанную Лаксфордом, чтобы спасти своего сына.

Робин собирал на поднос пустые тарелки после завтрака. Когда он понес поднос на кухню, она последовала за ним. Лучше проглотить завтрак на кухне, рядом с раковиной, чем есть в присутствии этой влюбленной парочки, которой, конечно, хотелось бы остаться наедине.

Робин стоял у плиты, разогревая сковородку, вероятно, чтобы жарить ей яичницу. Он, заметила Барбара, выглядел отчужденным и замкнутым, совсем не таким, как когда они откровенничали прошлой ночью. Его слова частично объяснили такую перемену в нем.

— Так, значит, он напечатал статью. Этот тип, Лаксфорд, из Лондона. Вы как думаете, этого будет достаточно, чтобы освободить ребенка?

— Не знаю, — призналась Барбара.

Он поддел ножом кусочек масла и бросил его на сковородку. Барбара сначала собиралась ограничиться миской хлопьев — она уже и так опаздывала на два часа, но было довольно приятно наблюдать, как Робин готовит для нее завтрак, поэтому она передумала, пообещав себе компенсировать потерю времени тем, что будет жевать «в темпе».

Увеличив огонь, Робин смотрел, как топится масло.

— Мы продолжаем искать мальчика? — спросил он. — Или все сложили руки и ждут, чем дело кончится?

— Я собираюсь взглянуть на эту мельницу при дневном свете.

— Хотите сопровождающего? Я имею в виду, теперь вы знаете, как туда доехать, но я всегда бы мог… — он завершил фразу неопределенным жестом рукой с зажатой в ней лопаточкой для переворачивания яиц.

«Какой бы мог быть конец этого предложения, — подумала Барбара. — Я бы всегда мог показать вам место? Я бы всегда мог быть под рукой? Я бы всегда мог быть там, если я вам нужен?» Однако он не был ей нужен. Она прекрасно жила уже много лет без того, чтобы кто-нибудь ей был нужен. Барбара сказала себе, что хочет, чтобы и дальше все шло в том же духе. Похоже, он прочитал эти мысли на ее лице, потому что любезно дал ей возможность продолжать избегать его, предложив:

— Или я бы мог начать проверку мест проката моторных лодок. Потому что, если он отвез девочку с мельницы до Аллингтона по каналу, ему нужна была лодка.

— Да, этим следует заняться, — сказала Барбара.

— Тогда я и займусь, — он разбил пару яиц на сковородку, посыпал солью и перцем. Уменьшил огонь, потом сунул два ломтика хлеба в тостер. Судя по всему, подумала Барбара, его не очень-то огорчило ее невысказанное напрямую желание заняться своей работой в одиночку. А сама она обнаружила, что испытывает некоторое разочарование. Она тут же встряхнулась. Делом нужно заниматься. Один ребенок погиб, другой исчез. Все ее желания по сравнению с этим сущая ерунда.

Она вышла из кухни, оставив его за мытьем посуды. Перед этим он спросил, не нужно ли ей начертить план дороги к мельнице, но она не сомневалась, что найдет ее и без шпаргалки. По дороге она, поддавшись любопытству, сделала небольшой крюк и заехала в ворота школы для мальчиков Беверсток. Эта школа, как она поняла, проезжая под кронами буков, обрамлявших главную подъездную аллею, являлась основным источником рабочих мест для жителей деревни Уоттон-Кросс. Школа была огромной, и она требовала такого же огромного штата обслуживающего персонала. Не только учителей, но и садовников, дворников, поваров, прачек, завхозов и так далее. Как только Барбара увидела красивые здания, площадки для игр, окаймленные кустами дорожки палисадника, она еще раз почувствовала, что интуиция упрямо подсказывает ей: эта школа каким-то образом связана с тем, что случилось с Шарлоттой Боуин и Лео Лаксфордом. Слишком невероятно для простого совпадения то, что Беверсток — школа, где учился Лаксфорд-отец, — расположена в такой соблазнительной близости от места, где удерживали его дочь.

Барбара решила, что небольшая разведка не повредит. Она поставила машину у строения из неотесанных камней с высокой крышей, которое она приняла за часовню. Напротив, через выметенную и посыпанную гравием дорожку, маленький, аккуратно выписанный деревянный указатель обозначал дорогу к резиденции директора. Это то, что нужно, подумала Барбара.

Уроки, очевидно, шли полным ходом, так как никого из мальчиков не было видно, кроме одного-единственного юноши в черном одеянии, вышедшего из дверей директорского кабинета, когда Барбара намеревалась войти туда. Прижимая под мышкой учебники, он вежливо сказал: «Извините» — и поспешил к низкой двери класса, откуда доносились унылые голоса, хором повторяющие числа, кратные девяти.

Секретарь в приемной объявила Барбаре, что директор не может встретиться с сержантом уголовной полиции из Лондона. Директора в настоящий момент нет в школе. И не будет до конца дня. Поэтому, если сержант уголовной полиции из Лондона желает назначить встречу на какой-то следующий день недели… Тут секретарша замерла с карандашом в руке над расписанием деловых встреч директора, ожидая ответа Барбары.

Барбара не очень-то представляла, как ей ответить, поскольку вообще не знала точно, что привело ее в Беверсток, кроме смутного тревожащего ее чувства, что школа имеет какое-то отношение к делу. В первый раз после приезда в Уилтшир она мимоходом пожалела, что рядом нет инспектора Линли. Он, пожалуй, никогда не испытывал смутных, тревожащих чувств по поводу чего бы то или кого бы то ни было — кроме Хелен Клайд, конечно. По отношению к ней он, очевидно, не испытывал никаких других чувств, кроме смутных и тревожащих. И сейчас, стоя перед секретаршей директора, Барбара понимала, что ей бы пришлась очень кстати душевная беседа со своим начальником до того, как она забрела в этот кабинет, не имея ни малейшего представления ни о цели своего визита, ни о дальнейших действиях.

Для начала в качестве пробного шара она объявила:

— Я расследую убийство Шарлотты Боуин, девочки, найденной мертвой в канале в воскресенье, — и с удовлетворением отметила, что разом полностью изменила отношение к себе собеседницы. Карандаш секретарши, на чьей табличке с именем значилось всего лишь одно слово — Портли[22] (явно по ошибке, потому что сама она была тощей как скелет, не говоря уж о возрасте — не менее семидесяти лет), опустился на расписание встреч. Она была вся внимание.

— Эта девочка — дочь одного из ваших выпускников, — продолжала Барбара, — по имени Дэнис Лаксфорд.

— Дэнис? — Портли сделала сильное ударение на первом слоге. Барбара посчитала это признаком того, что имя ей о чем-то говорит.

— Он был здесь, наверное, лет тридцать назад, — подсказала Барбара.

— Лет тридцать назад? Ну, что вы. Он был здесь в прошлом месяце.

— Кофе меня вполне устроит. И огромное спасибо, что предложили. Свой завтрак я проспала, так что это поможет мне хоть как-то продержаться до ленча.

Голос Коттера снизу ответил, что кофе будет немедленно доставлен.

Хелен вошла в лабораторию. Сент-Джеймс с любопытством взглянул на стенные часы.

— Я знаю, — сказала она. — Ты меня уже сто лет ждешь. Извини.

— Плохо спала ночью?

— Вообще не спала. Не могла заснуть, поэтому не поставила будильника. Подумала, едва ли он мне понадобится, раз я только и делаю, что смотрю в потолок, — она сняла с плеча сумочку, положила ее на рабочий стол и тут же сбросила туфли. Прошлепала босыми ногами к его столу. — Хотя, если честно, это не совсем так. Сначала я будильник поставила. Но когда в три часа ночи я еще не заснула, то просто отключила его. По психологическим мотивам. Над чем работаем?

— Дело Пэнкорда.

— Этот ужасный тип, убивший свою бабушку?

— Предположительно, Хелен. Мы на стороне защиты.

— Бедный ребенок, росший без отца в обстановке нищеты и бесправия, несправедливо обвиненный в том, что он проломил молотком череп своей восьмидесятилетней бабушки?

— Да, дело Пэнкорда, — Сент-Джеймс вернулся к фотоснимкам и принялся разглядывать их в лупу. — Что за психологические мотивы? — спросил он.

— Гм-м? — Хелен уже начала просматривать стопку отчетов и полученных писем, намереваясь рассортировать первые и ответить на вторые. — Ты имеешь в виду — для отключения будильника? По идее, это должно было освободить мой рассудок от мыслей о том, что мне необходимо поскорее заснуть, чтобы проспать достаточное время, прежде чем будильник зазвенит. Потому что само желание заснуть держит человека в напряжении и не дает ему этого сделать. Я подумала, если я освобожу себя хотя бы от одного источника напряжения, я смогу заснуть. Так и вышло — я заснула. Вот только не проснулась во время.

— Так что достоинства метода не бесспорны.

— Дорогой мой Саймон, у него нет вообще никаких достоинств. Я все равно не могла заснуть еще два часа — до пяти утра. И, конечно, требовать от моего тела пробудиться к половине седьмого было бы уж слишком.

Сент-Джеймс положил увеличительное стекло рядом с копией анализа ДНК образца спермы, взятого с места преступления. Обстоятельства складывались не в пользу мистера Пэнкорда.

— Какие же у тебя еще источники?

— Что? — Хелен подняла голову от корреспонденции. При этом ее гладкие волосы волной упали назад, на плечи. Сент-Джеймс заметил мешки у нее под глазами.

— Ты сказала, что, отключая будильник, освобождаешься от одного из источников напряжения. Но есть и другие?

— А, обычный психоневроз и невралгия, — ответила она вполне беззаботным тоном, но Сент-Джеймс знал ее уже больше пятнадцати лет.

— Вчера вечером заходил Томми, — сообщил он.

— Заходил Томми, — она повторила это как подтверждение, а не как вопрос. И занялась письмом, напечатанным на плотной глянцевой бумаге. Она прочла его до конца и только тогда подняла глаза и сказала по поводу его содержания: — Саймон, это о симпозиуме в Праге. Поедешь? Он состоится в декабре, но времени не так уж много, если ты соберешься сделать доклад.

— Томми принес свои извинения, — настойчиво продолжал Сент-Джеймс, не обращая внимания на ее попытки сменить тему. — Лично мне. Он хотел поговорить и с Деборой тоже, но я решил, будет лучше, если я сам передам ей его слова.

— Кстати, где сейчас Дебора?

— В церкви святого Ботолфа. Делает новые снимки, — он наблюдал, как Хелен подошла к компьютеру, включила его и вызвала какой-то файл. — Хелен, похищен сын Лаксфорда. С теми же требованиями от похитителя. Так что и это еще легло на плечи Томми. Он сейчас буквально на грани срыва. Хотя, как я думаю, скоро все выяснится…

— И как ты можешь всегда — всегда — так легко его прощать? — удивилась Хелен. — Неужели Томми никогда не делал ничего такого, что могло бы привести тебя к мысли о разрыве ваших дружеских отношений? — Хелен сидела, положив руки на колени, и обращалась скорее к компьютеру, чем к нему.

Сент-Джеймс задумался. Ее вопросы, несомненно, были достаточно обоснованными, учитывая его далеко не безоблачные отношения с Линли. Ужасная автомобильная катастрофа и прошлая связь с женой Сент-Джеймса значились в послужном списке их дружбы. Но он уже давно согласился с тем, что и сам сыграл определенную роль в обеих этих ситуациях. И также понял, что не должен постоянно бередить старые раны, так как от этого никому не станет лучше. Что было, то прошло. И не следует ворошить прошлое.

— У него же отвратительная работа, Хелен. Она изматывает душу так, как мы даже и представить себе не можем. Когда долго соприкасаешься с самыми грязными сторонами жизни, с тобой происходит одно из двух: или ты становишься равнодушным и бесчувственным — подумаешь, расследовать еще одно убийство — или в тебе накапливается злость и гнев. Стать бесчувственным надежнее, потому что так ты можешь продолжать жить и работать. А гневу ты не можешь позволить мешать тебе. Поэтому ты стараешься его подавлять до поры до времени, пока можешь это делать. Но в конце концов происходит что-то, и ты взрываешься. Говоришь такое, чего и не собирался говорить. Делаешь то, чего не сделал бы при других обстоятельствах.

Она опустила голову, потирая одной рукой костяшки сжатых в кулак пальцев другой руки.

— Вот в том-то и дело — гнев. Его гнев. Он всегда очень близко к поверхности и проявляется во всем, что бы он ни делал. И так в течение многих лет.

— Но причина этого гнева — в его работе. Это никак не связано с тобой.

— Я понимаю. Но я не знаю, смогу ли постоянно жить с этим. Ведь этот гнев у Томми будет проявляться всегда. Он как незваный гость к обеду, когда в доме нечего есть.

— Хелен, ты любишь его?

Она рассмеялась невеселым безнадежным смехом.

— Одно дело — любить его, а другое — прожить с ним всю жизнь. Это две совершенно разные вещи. В первом я уверена, а во втором — нет. И каждый раз, когда я думаю, что мне удалось побороть свои сомнения, происходит что-то такое, после чего они набрасываются на меня с новой силой.

— Супружество не для тех, кто ищет душевного покоя.

— Разве? — спросила она. — А для тебя — все эти годы?

— Для меня? Какой там покой! Это постоянное пребывание в зоне боевых действий.

— Как же ты выдерживаешь?

— Я ненавижу скуку.

Хелен устало рассмеялась. На лестнице послышались тяжелые шаги Коттера. Через секунду он появился в дверях с подносом в руках.

— Кофе готов, — объявил он. — Я принес вам еще печенья, леди Хелен. У меня такое впечатление, что от овсяного печенья с шоколадной глазурью вы не откажетесь.

— Не откажусь, — ответила Хелен. Оставив компьютер, она взяла у Коттера поднос. Потом поставила его на стол, сдвинув при этом фотографию, которая упала на пол.

Пока Коттер наливал ей кофе, Хелен нагнулась, чтобы поднять ее. Она перевернула ее лицевой стороной, и у нее вырвался вздох.

— О, Боже. Нигде нет спасения, — в ее голосе слышалась обреченность.

Сент-Джеймс увидел, что она держит в руке. Это была фотография тела Шарлотты Боуин, которую он забрал у Деборы накануне вечером и которую двумя днями раньше Линли бросил как перчатку во время той ссоры в кухне. «Ее нужно было выбросить еще вчера вечером, — подумал Сент-Джеймс. — Эта злосчастная фотография уже наделала достаточно бед».

— Дай-ка мне это, Хелен, — сказал он.

Она продолжала держать снимок в руках.

— Может быть, он был прав, — проговорила она. — Может быть, мы действительно несем ответственность. Нет, не в том смысле, какой имел в виду он. Но в более широком. Потому что мы думали — от нас что-то зависит, что мы можем что-то изменить. Но на самом деле правда состоит в том, что никто не может ничего изменить.

— Ты веришь в это не больше, чем я, — заметил Сент-Джеймс. — Отдай фотографию.

Забрав из рук Хелен фотографию, Коттер передал ей чашку с кофе, а снимок вернул Сент-Джеймсу. Тот положил его на стол лицевой стороной вниз вместе с другими фотографиями, которые он изучал перед этим. Сент-Джеймс также принял из рук Коттера кофе и больше ничего не говорил, пока тот не вышел из комнаты.

Тогда он продолжил:

— Хелен. Я думаю, тебе нужно решить относительно Томми раз и навсегда. Но я также думаю, что ты не можешь использовать Шарлотту Боуин как повод, чтобы избежать того, чего ты боишься.

— Я не боюсь.

— Мы все боимся. Но стараясь не принимать это чувство страха за возможную ошибку… — внезапно его голос прервался, а мысль осталась незавершенной. В тот момент, когда он ставил свою чашку кофе на рабочий стол, его взгляд упал на только что положенную им фотографию.

— Что с тобой, Саймон? — спросила Хелен. — Что случилось? — в то время как он, не отрывая от снимка глаз, наощупь искал рукой лупу.

Боже мой, понял он, все это время разгадка была здесь, рядом. Эта фотография находится в его доме уже более двадцати четырех часов и, следовательно, в течение более чем двадцати четырех часов правда была доступна ему. Эта мысль пронзила его сознание. Он также понял, почему не смог сразу распознать правду — потому что думал только о нанесенной им обиде. И если бы он не старался в тот момент во что бы то ни стало сохранить ледяное спокойствие, он, возможно, взорвался бы, дал выход своему гневу, но после этого вернулся бы к норме. И тогда бы он понял. Он бы увидел. Ему нужно было верить, что при обычных условиях он бы непременно заметил то, что было у него перед глазами сейчас. Эта уверенность была необходима ему.

Он взял в руки увеличительное стекло, начал вглядываться в формы, очертания. Он повторял себе, что при других обстоятельствах он бы узнал — он мог в этом поклясться, он был уверен на сто процентов — узнал бы то, что должен был заметить на фотографии с самого начала.

Глава 25

Когда все было сказано и сделано и она ехала обратно к Бербидж-роуд, Барбара Хейверс пришла к выводу, что ее действия под влиянием вдруг осенившего ее вдохновения в определенной мере были обусловлены предыдущими событиями. За чашкой чая, которую налила ей Портли из самовара, достойного быть украшением праздничного стола на двадцатилетии Ирины Прозоровой, секретарша не отказала себе в удовольствии посплетничать всласть. И благодаря наводящим вопросам Барбары, наконец, коснулась нужной темы: Дэнис Лаксфорд.

Поскольку Портли занимала свой пост в школе Беверсток с незапамятных времен — по крайней мере, такой вывод напрашивался из неимоверного количества упомянутых ею выпускников — она щедро угостила Барбару бесчисленным множеством своих любимых рассказов. Некоторые из них носили общий характер и включали в себя что угодно, от проделки с сухой горчицей и туалетной бумагой, от которой пострадали члены правления в день празднования окончания учебного года, до торжественного макания директора в только что открытый плавательный бассейн, случившееся в этом осеннем триместре. Другие рассказы носили частный характер: от Дики Уинтерсби — ныне пятидесятилетнего преуспевающего лондонского банкира, который был лишен права выхода за территорию школы за непристойное предложение в адрес испуганного третьеклассника, до Чарли О'Доннела — в настоящее время тридцатидвухлетнего королевского адвоката и члена правления, пойманного на школьной ферме за еще более непристойные предложения в адрес овцы. Очень скоро Барбара поняла, что избирательная память Портли имела тенденцию концентрироваться на скабрезностях. Она могла сообщить, когда и кто из мальчиков вызывался на ковер за мастурбацию в одиночку, мастурбацию вдвоем, мужеложство, скотоложство, феллацию и коитус (как прерванный, так и непрерванный), и делала это с большим удовольствием. Где она немного терялась, так это в тех случаях, когда речь шла о мальчике, явно не проявлявшем себя.

Именно так обстояло дело с Дэнисом Лаксфордом, хотя добрых пять минут Портли разглагольствовала о шестнадцати других мальчиках из того же выпуска, которых лишили права выхода за территорию школы на целый семестр после того, как выяснилось, что они регулярно встречались в старом леднике с деревенской девицей, бравшей по два фунта за сеанс. И не просто там целовались, обнимались, пояснила Портли, а все по-настоящему; и девица, конечно, в результате забеременела, и если сержант захочет увидеть, где все это историческое действо случилось…

Барбара вернула ее к нужной теме, сказав:

— Ну, а мистер Лаксфорд? Честно говоря, меня больше интересует его последний визит, хотя и все остальное, что вы рассказали, тоже очень интересно, и если бы у меня было больше времени… Вы ведь понимаете — дела, служба есть служба.

Портли выглядела явно разочарованной тем, что не угодила своими рассказами о распутстве подростков. Но тут же заметила, что дела, особенно большие, если, конечно, это словосочетание употреблять в приличном, а не в переносном смысле, всегда для нее — понятие святое, и поджала губы, силясь вспомнить недавний визит Дэниса Лаксфорда в Беверсток.

Речь шла о его сыне, наконец сообщила она. Он приезжал, чтобы встретиться с директором по поводу зачисления его сына в школу с осеннего семестра. Мальчик — единственный ребенок, причем, если Портли не ошибается, довольно своенравный единственный ребенок, и мистер Лаксфорд полагал, что мальчику пойдет на пользу пребывание в Беверстоке с его суровой, но интересной жизнью. Поэтому он встретился с директором, а после беседы они вдвоем совершили экскурсию по школе, чтобы мистер Лаксфорд увидел, какие произошли изменения с тех пор, как он сам был здешним учеником.

— Экскурсию? — Барбара почувствовала, что ее кончики пальцев дрожат от мелькнувшей в голове догадки. Хорошая разведка территории под предлогом осмотра школы, прежде чем отправить туда своего сына — очень может быть, что именно таким образом Лаксфорд освежил в памяти местность. — Что это была за экскурсия?

— Он осмотрел классные комнаты, спальни, столовую, спортивный зал — Насколько могла вспомнить Портли, он осмотрел все.

— А осматривал ли он территорию, площадки для игр, школьную ферму и то, что за ней, захотела узнать Барбара.

— Кажется, да, — ответила Портли. Но она не уверена и, чтобы облегчить работу своей памяти, повела Барбару в кабинет директора, где на стене висела художественно оформленная карта школы для мальчиков Беверсток. Ее окружали десятки фотографий учеников школы за разные годы. И пока Портли изучала карту как визуальную опору для своей памяти, Барбара изучала фотографии. На них были запечатлены питомцы Беверстока во всех, какие только можно придумать, ситуациях: в классах, в часовне, в столовой при раздаче блюд; они маршировали в черных академических мантиях, произносили речи, плавали, занимались греблей на каное, ездили на велосипедах, взбирались на горы, плавали под парусом, играли в спортивные игры. Барбара рассеянно оглядывала их, думая о том, какие деньжищи должны были выложить родители, чтобы их любимое чадо попало в такое заведение, как Беверсток, когда ее внимание привлекла фотография небольшой группы туристов с рюкзаками за плечами и палками-посохами в руках. Барбару заинтересовали не столько сами туристы, сколько место, где они позировали для снимка. Они стояли тесной группой на фоне ветряной мельницы, и Барбара могла бы поклясться, что это была та самая мельница, в которой держали взаперти Шарлотту всего лишь на прошлой неделе.

— Эта мельница расположена на территории школы? — спросила она, указывая на фотоснимок.

— О, Боже, конечно же, нет, — ответила Портли. — Это старая мельница около Грейт Бедуин. Члены археологического общества ежегодно отправляются туда в поход.

Услышав слова «археологическое общество», Барбара перелистала страницы своего блокнота в поисках записей, которые она сделала во время телефонного разговора с инспектором Линли. Найдя их, она перечитала их еще раз и обнаружила нужную ей информацию в конце страницы: школьные годы Дэниса Лаксфорда в правдивом и скрупулезно точном изложении Уинстона Нкаты. Как она и подозревала, редактор «Сорс» был в свое время членом археологического общества. Оно называлось «Следопыты».

Как можно быстрее распрощавшись, Барбара пулей вылетела из школы к своей машине. Кажется, что-то наклевывается.

Дорогу к мельнице она помнила и сейчас помчалась прямо туда, никуда больше не заезжая. Желтые полоски специальной ленты перекрывали дорогу, ведущую к мельнице, и она поставила машину рядом с лентой на обочине, густо заросшей полевыми цветами, фиолетовыми и белыми. Барбара поднырнула под ленту и направилась к мельнице. По дороге она обратила внимание на то, что благодаря березам, растущим вдоль основной дороги и вдоль колеи, по которой она шла сейчас, мельница оказывалась, по крайней мере, частично, скрытой от глаз. Но даже если бы и не деревья, поблизости все равно не было ни души. Место идеально подходило для похитителя, которому необходимо спрятать ребенка, или для убийцы с трупом этого же ребенка.

Прошлой ночью вход на мельницу был опечатан, но Барбаре не нужно было входить туда. Она присутствовала в то время, когда улики собирались, помечались этикетками и укладывались; тщательность, с которой работали криминалисты, не оставляла сомнений в их компетентности. Но тогда темнота помешала ей осмотреть обширные, прилегающие к мельнице земли, поэтому сейчас Барбара вернулась сюда, чтобы обследовать территорию.

Выйдя из-под берез, она распахнула старую калитку и вошла за изгородь. Теперь она поняла, почему мельницу выстроили именно в этом месте. Прошлая ночь была спокойной, но сегодня с утра дул свежий ветер. Под его напором скрипели крылья старой мельницы. Если бы ее все еще использовали, сейчас бы они вращались, а жернова размалывали пшеницу.

Мельницу окружали поля. Они сбегали вниз по склонам холмов, зеленых от высоких уже всходов кормовых трав, кукурузы и пшеницы. Если не считать разрушенный дом мельника, ближайшее человеческое жилье находилось в полумиле отсюда. А ближайшими живыми существами были овцы, щипавшие траву за проволочной изгородью с восточной стороны мельницы. Вдалеке какой-то фермер громыхал своим трактором по краю поля да самолет-опылитель делал вираж над зелеными полями. Так что если и был какой-то свидетель случившегося на мельнице, его нужно было искать среди блеющих овец.

Барбара подошла к загону. Животные продолжали жевать, не обращая на нее внимания.

— Эй вы, идите сюда, — крикнула она. — Ну-ка, признавайтесь, быстро. Вы ведь его видели, правда?

Но они невозмутимо продолжали жевать траву. Одна из овец отделилась от стада и пошла к Барбаре. В какой-то момент у нее мелькнула абсурдная мысль, что животное и в самом деле откликнулось на ее слова и идет к ней, чтобы сообщить важную информацию. Но тут она увидела, что направилась овца не к ней, а к низкому желобу, где и принялась жадно пить воду.

Вода? Барбара подошла ближе, чтобы осмотреть желоб. На дальнем конце его из земли торчал водопроводный кран, окруженный с трех сторон невысокой кирпичной стенкой. Он весь был покрыт ржавчиной, но когда Барбара, надев перчатку, попробовала его отвернуть, он повернулся легко, без всякого усилия. Из крана потекла вода, чистая и прозрачная.

Тут она вспомнила слова Робина. Так далеко от ближайшей деревни это, скорее всего, должна быть колодезная вода. Но это нужно будет проверить.

Она поехала обратно в деревню. Наступило время ленча и «Лебедь» был открыт для посетителей. Барбара поставила свой «мини» между заляпанным грязью трактором и огромным старомодным «хамбером». Как только она вошла, на мгновение воцарилась тишина, какой обычно встречают незнакомца, заглянувшего в деревенский паб. Но когда она кивнула местным посетителям и остановилась на секунду потрепать по голове шотландскую овчарку, разговор возобновился. Она подошла к стойке.

Барбара заказала лимонад, пакет чипсов и порцию сегодняшнего дежурного блюда — пирога с капустой брокколи и луком пореем. Когда хозяин паба принес ей заказанную еду, она вместе с тремя фунтами, семьюдесятью пятью пенсами предъявила ему свое полицейское удостоверение.

Известно ли ему о том, что на канале Кеннет-Эйвон было недавно обнаружено тело ребенка, спросила она.

Однако местные сплетни, судя по всему, сделали ненужным ее вступление. Хозяин паба ответил:

— Так вот из-за чего весь этот переполох на холме вчера ночью.

Сам он этого переполоха не видел, признался хозяин, но старик Джордж Томли — хозяин фермы, расположенной к югу от мельницы — не спал из-за радикулита почти всю ночь. Так он, Джордж, когда увидел все эти огни, то послал к черту свой радикулит и сходил посмотреть, в чем дело. Он хоть и понял, что это полицейские приехали, но решил, что это опять из-за детей — тут хорошего не жди.

Услышав это, Барбара поняла, что ей нет нужды темнить, хитрить и увиливать от прямого ответа. Она рассказала хозяину паба, что мельница — это то самое место, где держали девочку до того, как ее утопили. А утопили ее в водопроводной воде. На участке, прилегающем к мельнице, есть кран. Барбаре нужно знать, вода в этот кран поступает из колодца или нет.

Хозяин паба заявил, что он не имеет представления, откуда берется вода в том кране, но старик Джордж Томли — все тот же старик Джордж Томли — знает почти все о земельных владениях в округе, и если сержант хочет с ним поговорить, старик Джордж как раз сидит сейчас у доски для игры в «дартс».

Прихватив свой пирог, чипсы и лимонад, Барбара немедленно отправилась за столик Джорджа. Он сидел, растирая больную поясницу кулаком правой руки, а левой рукой листал при этом номер «Плейбоя». На столе перед ним стояла тарелка с недоеденным завтраком. Он тоже заказывал в этот день дежурное блюдо.

— Вода? — заинтересовался он. — Чья вода?

Барбара принялась объяснять. Джордж слушал. Одна его рука продолжала делать растирание, а взгляд перемещался с Барбары на журнал и обратно, как бы сравнивая, и сравнение было не в ее пользу.

Но он с готовностью поделился информацией. Ни на чьих землях в округе колодцев нет, сказал ей старик, когда она закончила объяснение. Это все вода из главного водопровода, ее насосами качают из деревни и хранят в баке, закопанном в поле неподалеку от мельницы. Это место на поле — самая высокая точка, пояснил он, поэтому дальше вода течет сама — под действием силы тяжести.

— Но это водопроводная вода? — допытывалась Барбара.

— Самая что ни на есть.

Блестяще, подумала Барбара. Разрозненные кусочки становятся на свое место — Лаксфорд посетил эти места совсем недавно, в юности он бывал на этой мельнице. Теперь нужно доказать, что школьная форма Шарлотты пришла из его рук. И у нее была отличная идея, как это сделать.

* * *

По мнению Линли, Кросс-Киз-Клоуз выглядел пристанищем Билла Сайкса. Зажатые в ущелье между зданий на Мерилбоун-лейн, его узкие улочки, казалось, были полностью лишены обитателей и буквально недосягаемы для солнечных лучей. Как только Линли и Нката попали в этот квартал, оставив «бентли» на Балстроуд-плейс, Линли тут же пришла в голову мысль, как могла Ив Боуин разрешать своей дочери бродить здесь одной? Что заставило ее это сделать? Может быть, сама она никогда не бывала здесь? Он недоумевал.

— В таком глухом месте прямо дрожь пробирает, — вторил Нката его мыслям. — Как могла такая малышка, как Шарлотта, разгуливать здесь одна?

— К тому же в такое время, — добавил Линли.

— Черт, зимой она, наверное, ходила здесь в темноте, — в голосе Нкаты звучало осуждение. — Это же практически означает напрашиваться на… — его шаги замедлились, потом он и вовсе остановился. И посмотрел на Линли, тоже остановившегося в трех шагах впереди. — Это же — напрашиваться на неприятности, — задумчиво закончил он. Потом продолжил: — Как вы думаете, инспектор, Боуин знала о Чемберсе? Она ведь сама могла копнуть его прошлое — прямо там, в министерстве внутренних дел — и откопать на него ту же грязь, что и мы. Она могла послать девочку к нему на уроки и сама спланировать то, что ей нужно, зная, что мы, в конце концов, наткнемся на это его прошлое, как оно и вышло. И когда это произойдет, мы переключим внимание на него и забудем о ней.

— По сценарию все выходит гладко, — сказал Линли, — но давай не будем бежать на рынок перед лошадью, Уинстон.

Цитаты из Шекспира, какими бы уместными они не казались, Нката не воспринимал.

— Кто бежать, куда бежать? — спросил он.

— Давай сначала побеседуем с Чемберсом. Сент-Джеймс считает, что он кого-то прятал в ту ночь в среду, а интуиция Сент-Джеймса обычно его не обманывает. Так что давай выясним, что там было.

Они не осчастливили Дэмьена Чемберса предварительным известием о своем визите. Тем не менее он был дома. Они слышали звуки электрооргана. Когда Линли постучал латунным дверным молотком в виде скрипичного ключа, звуки мгновенно оборвались на середине такта.

Мятая занавеска на окне слегка отдернулась, когда кто-то из жильцов дома проверил, кто к нему пожаловал. Через секунду дверь осторожно приоткрылась — ровно настолько, чтобы в щель показалось лицо молодого человека. Оно было бледным, стойкими чертами, в обрамлении спутанных прядей длинных, до плеч волос.

Линли показал ему свое удостоверение, одновременно спросив:

— Мистер Чемберс?

Чемберс, казалось, старался не смотреть на удостоверение Линли.

— Да, — ответил он.

— Инспектор Томас Линли, Скотланд-Ярд, отдел уголовных расследований, — представился Линли, затем представил Нкату. — Мы могли бы поговорить с вами?

Хотя и с явным неудовольствием, Чемберс отступил от двери и распахнул ее.

— Я работал.

На столе стоял включенный магнитофон, из него раздавался сочный, хорошо поставленный голос, несомненно принадлежащий артисту Королевской академии драматического искусства: «Шторм не стихал всю ночь. И сейчас, лежа в кровати и вспоминая о том, как много они когда-то значили друг для друга, она поняла, что не сможет его забыть, как не сможет…»

Чемберс выключил магнитофон.

— Сокращенная звуковая запись книги, — пояснил он. — Я делаю музыкальные вставки между эпизодами, — он провел по бокам руками, как бы вытирая с них пот. Потом принялся убирать разложенные на стульях нотные листы, оттолкнул с дороги два нотных пюпитра. — Можете садиться, если вам угодно, — сказал он и, выйдя через дверь на кухню, открыл кран с водой. Вскоре Чемберс вернулся со стаканом воды, в котором плавал ломтик лимона. Он пристроил стакан на краешке электрооргана и уселся перед ним, будто собирался продолжить работу. Но, взяв один аккорд, уронил руки на колени.

— Вы пришли из-за Лотти, не так ли? — спросил он. — Я даже ждал этого. Я так и думал, что тот, кто приходил на прошлой неделе, не будет последним, если она не объявится.

— А вы ждали, что она объявится?

— У меня не было причин не ждать этого. Она всегда любила проказы. Когда они мне сказали, что Лотти исчезла…

— Они?

— Ну, этот, что приходил сюда в среду вечером. С ним была женщина.

— Мистер Сент-Джеймс?

— Я его имени не помню. Они работали для Ив Боуин. Искали Лотти, — он сделал глоток воды. — Когда я прочитал статью в газете про то, что случилось с Лотти, я решил, рано или поздно сюда обязательно кто-нибудь придет. Вы ведь поэтому здесь, не так ли? — он задал вопрос как бы между прочим, но его лицо выражало нетерпеливое беспокойство, как будто ему важно было услышать от них подтверждение своей догадки, а не просто любой ответ.

Не давая прямого ответа, Линли сказал:

— В какое время Шарлотта Боуин вышла отсюда в прошлую среду?

— В какое время? — Чемберс посмотрел на свои часы. Они держались на тонком запястье с помощью веревочной тесемки. Там же красовался сплетенный в виде косички кожаный браслет. — Да, пожалуй, после пяти. Сначала она, как обычно, осталась поболтать, но я отправил ее домой — вскоре после окончания урока.

— Кто-нибудь был на улице, когда она выходила?

— Я не видел, чтобы кто-то болтался поблизости, если вас это интересует.

— Следовательно, никто не видел, как она выходила от вас?

Чемберс медленно подтянул к себе ноги и спрятал их под стул.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Вы только что нам сказали, что на улице не было никого, кто бы мог видеть, как Шарлотта уходила из вашего дома в четверть шестого. Я вас правильно понял?

— Да, я так сказал.

— Из этого следует, что на улице также не было никого, кто бы мог подтвердить — или опровергнуть, если уж на то пошло — ваше утверждение, что она вообще выходила из этого дома.

Чемберс быстро провел языком по губам, и, когда снова заговорил, Белфаст угадывался в каждом его слове, произносимом скороговоркой и со все нарастающей тревогой.

— Что это вы мне вешаете, инспектор?

— Вы виделись с матерью Шарлотты?

— Конечно, я виделся с ней.

— Значит, вы знаете, что она член парламента, не так ли? А также младший министр в министерстве внутренних дел?

— Надо полагать. Но я не понимаю, какое…

— И приложив минимальные усилия, а точнее, почти без всяких усилий, если учесть, что вы житель ее избирательного округа, вы могли узнать ее позицию по определенным, вызывающим противоречия вопросам.

— Я не интересуюсь политикой, — не задумываясь, ответил Чемберс, но сама напряженная неподвижность его тела — каждый нерв под контролем, чтобы как-то не выдать себя — подтверждала лживость его слов.

Линли понимал, что сам по себе факт его присутствия в доме был для Чемберса, как для всякого ирландца-католика, уже кошмаром. Призраки «Бирмингемской шестерки» и «Гилдфордской четверки» заполнили крошечную комнатку, и без того тесную от зловещего присутствия в ней Линли и Нкаты — оба англичане, оба протестанты, оба намного выше шести футов, оба в расцвете сил, да при этом у одного на лице шрам, говорящий о том, что насилие играет не последнюю роль в его жизни. И оба полицейские. Линли почти физически ощущал страх этого ирландца.

— Мы разговаривали о вас с RUC, мистер Чемберс.

Чемберс молчал. Ступни его ног терлись одна о другую, а руки поползли вверх и спрятались под мышками. Но это было единственное, что выдавало его волнение.

— Должно быть, это был смертельно скучный разговор, — наконец сказал он.

— Вы у них на заметке, как человек, способный на хулиганские действия. Не открытый пособник ИРА, но тот, за кем нужно следить в оба. Как вы думаете, почему у них сложилось такое о вас мнение?

— Если вас интересует, симпатизирую ли я Шин Фейн, то — да, — ответил Чемберс. — Как половина населения Килбурна. Так, что же, вы поедете туда и разгоните там их всех? Нет закона, запрещающего разделять какие-либо убеждения, не так ли? И потом, какое теперь это имеет значение? Это все дела далекого прошлого.

— Конечно, разделять политические убеждения можно. Но бороться за них — это совсем другое дело. A RUC сообщает, что вы участвовали в активных действиях, мистер Чемберс. С десятилетнего возраста и старше. Не готовите ли вы и других шагов, хотелось бы узнать. Может быть, вам не нравится мирный процесс? Считаете, что Шин Фейн предает вас?

Чемберс поднялся с места. Нката тоже встал, чтобы при необходимости перехватить его. Чернокожий полицейский возвышался над музыкантом на добрых десять дюймов и был тяжелее стоунов на семь. Столкнувшись с ним лицом к лицу, Чемберс сказал:

— Подождите, ладно? Я сейчас, только налью себе выпить чего-нибудь покрепче воды. Бутылка на кухне.

Нката посмотрел на Линли, ожидая от него указаний. Линли кивнул в сторону кухни. Нката принес оттуда бутылку «Джона Джеймсена» и стакан.

Чемберс налил себе глоток виски. Выпив его, он завинтил крышечку на бутылке. И какое-то время стоял, не двигаясь и не убирая руки с бутылки… Было видно, что он выбирает для себя вариант действия. Наконец он откинул с лица длинные пряди и вернулся на свое место. Нката сделал то же самое. Чемберс теперь уже морально подготовился к разоблачению.

— Если вы разговаривали о RUC, вы должны знать, что я делал: то же, что любой мальчишка-католик в Белфасте — кидал камнями в британских солдат. Швырял бутылки. Стучал крышками от мусорных баков. Поджигал покрышки. Да, полиция меня за это не гладила по головке, так же как и моих товарищей, ясно? Но с возрастом я избавился от этого стремления провоцировать солдат. Я поступил в университет. Я учился музыке. И у меня нет связей с ИРА.

— А почему вы преподаете музыку здесь?

— Почему бы мне не преподавать ее здесь?

— Временами вы должны ощущать враждебность окружения.

— Да, пожалуй. Но я мало бываю вне дома.

— Когда в последний раз вы были в Белфасте?

— Три года назад. Нет, четыре. На свадьбе у сестры. — Порывшись в стопке журналов и нотных листов, лежавших на большом стереодинамике, он нашел фотографию в картонной рамке и протянул ее им.

На ней было запечатлено многочисленное семейство, собравшееся вокруг невесты и жениха. Линли отсчитал восемь сестер и братьев и только тогда с краю заметил Чемберса. Он выглядел явно не в своей тарелке и стоял немного поодаль от остальных, в отличие от него позировавших обнявшись.

— Четыре года, — заметил Линли. — Большой срок. Никто из членов вашей семьи сейчас не живет в Лондоне?

— Нет.

— И вы не видитесь с ними?

— Нет.

— Это любопытно, — Линли вернул ему фотографию.

— Почему же? Вы думаете, раз мы ирландцы, так должны ночевать друг у друга?

— Вы с ними не в ладах?

— Я больше не исповедую веру.

— Почему?

Чемберс опять отбросил волосы назад, за уши. Он нажал несколько клавиш на электрооргане. Послышался нестройный аккорд.

— Послушайте, инспектор. Вы здесь, чтобы поговорить о Лотти Боуин. Я рассказал вам все, что знаю — она пришла ко мне на урок. После этого мы немного поговорили. Потом она ушла.

— И никто ее не видел.

— Что я могу поделать? Я тут ни при чем. Если бы я знал тогда, что ее похитят, я бы проводил ее до дому. Но у меня не было причин опасаться, что здесь ей может что-то угрожать. Здесь ни разу не было грабежей или краж. Ни торговли наркотиками. Поэтому я и отпустил ее одну. А потом что-то случилось, чем я ужасно огорчен, но я к этому не причастен.

— Думаю, вам нужно будет найти подтверждения этому.

— Где же я могу их найти?

— Полагаю, у того, кто был в вашем доме наверху во время посещения вас мистером Сент-Джеймсом в прошлую среду — если кто-то действительно находился там и этот кто-то не была сама Шарлотта Боуин. Вы можете дать нам имя и адрес этого человека?

Чемберс нервно втянул в рот нижнюю губу, на его подбородке образовались ямочки. Его взгляд был устремлен в пространство, как будто он видел там что-то такое, чего никто другой видеть не мог. Это был взгляд человека, которому есть что скрывать.

— Мистер Чемберс, думаю, мне нет нужды объяснять, насколько серьезно ваше положение. Ваше прошлое частично связано с ИРА. Дочь члена парламента, известной своим враждебным отношением к ИРА, сначала похищают, потом убивают. Вы общались с ее дочерью, вы последний, кто ее видел — из тех, кого мы знаем. Если в доме был кто-то, кто бы мог подтвердить, что вы не имели отношения к исчезновению Шарлотты Боуин, я советую вам представить нам этого человека немедленно.

Чемберс снова дотронулся до черных клавиш электрооргана. Раздались пронзительные диссонирующие звуки. Он выдохнул какое-то слово, смысл которого Линли не уловил, и, не глядя на полицейских, произнес:

— Ладно. Я скажу вам. Но это должно остаться тайной. Если об этом пронюхают бульварные газеты, все разлетится вдребезги. Я этого не вынесу.

Линли подумал, что вряд ли этот музыкант может заинтересовать желтую прессу. Разве что он грешил тайными связями с кем-то из членов королевской семьи или женой премьер-министра. Но вслух он сказал следующее:

— Я не даю интервью журналистам ни из желтой прессы, ни из какой-то другой. Этим у нас занимается пресс-служба полицейского управления.

Этого уверения, по-видимому, оказалось достаточно, хотя Чемберсу потребовался еще глоток виски, прежде чем он снова заговорил.

— Тогда, в среду ночью, у меня наверху была не женщина, — сказал он, отводя глаза в сторону. — Это был мужчина. Его имя Рассел Маевски, хотя инспектору он, вероятно, больше знаком под своим актерским именем — Рассел Мейн.

— Телезвезда, — сказал Нката Линли. — Играет копа.

Он играл роль сверхсексуального полицейского детектива. Действие разворачивается в Южном Лондоне на улице Уэст-Фарли, поэтому так же называется и сам фильм — жестокая драма о преступлении, поимке преступника и его наказании. В настоящее время это убойный хит на Ай-Ти-Ви[23], и эта роль вознесла Мейна если не в стратосферу индустрии развлечений, то, во всяком случае, до высот всеобщего узнавания. Это то, к чему стремится каждый актер — признание своего таланта. Но вместе с признанием пришли и определенные ожидания, что этот актер в жизни будет хотя бы частично похож на своего героя. Однако в определенном плане Рассел совсем не напоминал своего героя. В действительности он даже никогда не был с женщиной, кроме как на экране. Вот почему они — Рассел и Дэмьен — так стремились сохранить свои отношения в тайне.

— Мы вместе уже три года, даже почти четыре, — он смотрел куда угодно, но только не на Линли или Нкату. — Мы должны быть осторожны, потому что люди полны предрассудков, не так ли? И было бы близорукостью ожидать от них чего-то другого.

Рассел живет здесь, завершил свой рассказ Чемберс. В данный момент он на съемках, но часам к девяти или десяти сегодня должен вернуться. И если полицейские хотят поговорить с ним…

Линли вручил Чемберсу свою визитную карточку.

— Передайте мистеру Мейну, чтобы позвонил. Оказавшись опять в переулке после того, как за ними закрылась дверь и музыка снова полилась изнутри, Нката спросил:

— Думаете, он знает, что наши ребята из особого подразделения держат его под колпаком?

— Если и не знает, то теперь об этом подумает, — ответил Линли.

Они шагали по направлению к Мерилбоун-лейн. Линли мысленно сортировал имеющиеся сведения. У них накопилось достаточно много информации и улик — от отпечатков пальцев до лекарства; от школьной формы, найденной в Уилтшире, до очков, обнаруженных в машине в Лондоне. Между всем этим должна быть какая-то логическая связь, и нужно только хорошо присмотреться, чтобы разглядеть ее рисунок. В конечном счете все, что они нашли, и все, что узнали, должно быть привязано к одному человеку. И этот человек обладал сведениями о том, кто был отцом Шарлотты Боуин, необходимой изобретательностью, чтобы осуществить два успешных похищения, и дерзостью, чтобы действовать среди бела дня.

Кем может быть этот человек, думал Линли. Очевидно, существует только один разумный ответ на этот вопрос: преступник знает, что если даже его увидят с ребенком, то для него быть замеченным еще не означает быть пойманным.

* * *

«Пираньи», — думала Ив Боуин. Сначала она называла их про себя шакалами, но шакалы по природе своей питаются падалью, в то время как пираньи пожирают живую плоть и, предпочтительно — кровоточащую. Репортеры осаждали ее весь день: у выхода из помещения окружного комитета, у министерства внутренних дел, перед зданием парламента. Их сопровождали подручные — фоторепортеры из газет и беспардонные «свободные» фотографы — «папарацо». Все вместе они томились на мостовых, там же пили кофе, курили, ели пончики с джемом и криспы из пакетов и при этом кидались на всякого, кто мог бы дать им хоть крупицу информации о дальнейшей участи, состоянии духа или реакции Ив Боуин на разоблачение, сделанное Дэнисом Лаксфордом в сегодняшней «Сорс». Во время этих налетов они забрасывали жертву своего внимания вопросами и щелкали фотоаппаратами. И горе было тому, кто рассчитывал спрятать лицо или отразить словесную атаку резким ответом.

Сначала Ив думала, что вчерашняя ночь была для нее адом. Но каждый раз, когда входная дверь помещения ее окружного комитета открывалась, впуская внутрь гомон голосов и вспышки фотокамер, она понимала, что часы между звонком Лаксфорда и моментом, когда она окончательно осознала тщетность своих попыток воспрепятствовать публикации статьи, были еще только чистилищем.

Она сделала все, что могла. Она вспомнила всех, кто был ей чем-то обязан, и сидела, не выпуская из рук телефонную трубку часами, обзванивая судей, королевских адвокатов и каждого из своих политических союзников, коими она успела обзавестись. Каждый звонок преследовал одну и ту же цель — запретить выход статьи «Сорс», которая, по утверждению Лаксфорда, должна спасти его сына. И каждый звонок заканчивался одним и тем же результатом: заключением, что такой запрет невозможен.

Целую ночь она выслушивала вариации на одну и ту же тему — почему она не в силах добиться судебного запрета, несмотря на свое высокое положение в правительстве.

Содержит ли названная статья клевету? (Следует заметить, что она никому из своих телефонных собеседников не раскрывала подробностей содержания статьи.) Нет, не содержит? Он написал правду? Тогда, моя дорогая, боюсь, вам не выиграть этого дела. Да, я, конечно, понимаю, что некоторые подробности из нашего прошлого могут оказаться нежелательными для нашего настоящего и будущего, но если эти подробности представляют собой правду… Что ж, можно только сохранять «жесткую верхнюю губу» и не опускать головы. И пусть действия человека в настоящее время скажут о нем, кто он такой, не так ли?

Это ведь не газета, поддерживающая тори, не так ли, Ив? Я хочу сказать, еще можно было бы попросить премьер-министра позвонить и вправить мозги, скажем, редактору «Санди таймс» или «Дейли мейл», или, может быть, «Телеграф», если бы они задумали напечатать статью, наносящую серьезный урон репутации младшего министра. Но «Сорс» ведь на стороне лейбористов. И нет оснований полагать, что попытка словесного давления на лейбористскую бульварную газету приведет к согласию не публиковать статью, направленную против тори. Более того, если даже кто-то попытается прижать такого человека, как Дэнис Лаксфорд, можно не сомневаться, этот факт найдет свое немедленное отражение в редакционной статье и появится в газете одновременно с публикацией самой статьи. А как все это будет выглядеть? В каком свете это представит премьер-министра?

Последний вопрос был тонко завуалированным подталкиванием к определенным действиям. На самом деле вопрос касался того, как статья «Сорс» отразится на самом премьере, который лично выдвинул Ив Боуин на ее теперешний пост у руля политической власти. И на самом деле он предлагал возможный ход развития событий, если статья добавит разбитых яиц на уже и без того вымазанную желтком физиономию человека, которому всего двенадцать дней назад пришлось вынести унижение из-за своего соратника по партии, выделывавшего курбеты с мальчиком-на-час в закрытой припаркованной машине. Приверженности премьер-министра основополагающим британским ценностям уже пришлось принять на себя несколько серьезных ударов в корпус, говорили Ив. Поэтому, если миссис Боуин, будучи не только членом парламента, но и в отличие от Синклера Ларсни еще и министром в правительстве, полагает, что есть хотя бы малейшая возможность того, что статья в «Сорс» причинит премьеру дополнительные неприятности… что ж, несомненно, миссис Боуин знает, как ей поступить в этом случае.

Разумеется, она знала. От нее будут ждать, что она упадет грудью на меч. Но она не собирается ложиться в землю без отчаянной борьбы.

Тем же утром она встретилась с министром внутренних дел. Она приехала в Вестминстер, когда было еще темно, задолго до того, как «Сорс» выбросит на улицы свой тираж, и намного раньше часа своего обычного прибытия, таким образом ей удалось избежать встречи с прессой. Сэр Ричард Хептон принял ее в своем кабинете. Когда Ив Боуин позвонила ему без четверти четыре, по-видимому, он оделся в то, что попалось под руку. На нем была мятая белая рубашка, брюки от костюма и вместо пиджака — вязаный жакет без галстука. Он был небрит. Ив поняла, что он дает ей понять, что их встреча должна быть короткой, так как совершенно ясно, что ему придется вернуться домой достаточно рано, чтобы принять душ, переодеться и подготовиться к рабочему дню.

Очевидно, он полагал, что ее звонок стал результатом двухдневного оплакивания смерти дочери. Он думал, она собирается потребовать принятия более действенных мер со стороны полиции, и, приехав, собирался успокаивать ее как только мог. Он и понятия не имел о том, что в действительности стоит за исчезновением Шарлотты. Несмотря на свой долголетний опыт работы в правительстве, который мог бы научить его обратному, он полагал, что сущность и видимость вещей — это одно и то же, по крайней мере, в том, что касалось его младшего министра. Он сказал:

— Мы с Нэнси получили извещение о похоронах, Ив. Конечно, мы будем там. Как вы с этим справляетесь? — При этих словах он внимательно посмотрел на нее и добавил: — Ближайшие несколько дней будут нелегкими для вас. Вы достаточно отдыхаете?

Как и большинство политиков, задавая вопросы, сэр Ричард Хептон на самом деле имел в виду совсем другое. В действительности ему хотелось знать, почему она позвонила ему среди ночи, почему настаивала на немедленной встрече и, прежде всего, почему она демонстрировала внушающую беспокойство склонность вести себя как истеричная женщина, что было крайне нежелательно для члена правительства. Ему хотелось бы найти ей оправдание, потому что она понесла такую страшную утрату, но он не хотел, чтобы тяжесть этой утраты лишила ее способности действовать подобающим образом.

— Завтра «Сорс» собирается опубликовать статью, — сказала она. — Точнее, уже сегодня утром. Я хотела известить вас об этом заранее.

— «Сорс»? — выражение лица Хептона несколько изменилось. Он умел играть в политические игры лучше, чем кто-либо другой из всех, кого знала Ив. — Что это за статья, Ив?

— Статья обо мне и о моей дочери. И, надо полагать, о том, что привело к ее смерти.

— Понимаю, — он положил руку на подлокотник кресла. Кожа, которой оно было обтянуто, скрипнула, и это только подчеркнуло тишину, царившую во всем здании министерства и даже за окнами на улице. — Имело ли место… — он замолчал. Лицо его приняло задумчивое выражение. Казалось, он размышляет о выводах, к которым его подталкивает упоминание о статье в «Сорс».

— Ив, между вами и вашей дочерью возникали проблемы?

— Проблемы?

— Вы сказали, что в статье будет написано о том, что привело к ее смерти.

— Это не статья о проблемах жестокого обращения родителей с детьми, если вы это имеете в виду, — пояснила Ив. — Шарлотта не подвергалась жестокому обращению. И причина, приведшая ее к смерти, не имеет отношения к ней самой. По крайней мере, в этом смысле.

— Тогда, может быть, лучше вам самой рассказать мне, каким образом затрагивает вас эта статья.

— Я хотела поставить вас в известность, потому что не раз в прошлом, когда желтая пресса обрушивалась на какого-то политического деятеля, это заставало правительство врасплох. Я не хотела, чтобы так же произошло и в данном случае. И я решила чистосердечно рассказать вам обо всем с тем, чтобы мы могли подумать, что делать дальше.

— Всегда полезно знать заранее, это укрепляет наши позиции, — согласился Хептон. — Это всегда помогало мне точнее оценивать ситуацию.

От внимания Ив не укрылось то, что он употребил местоимение в единственном числе — «мне». Она также заметила отсутствие какого-либо слова или хотя бы покашливания, которое можно было бы интерпретировать как ободряющее. Сэр Ричард Хептон почувствовал, что дело плохо пахнет. А когда дурной запах проникал в его образцовое жилище, он знал, как открывать окна.

Ив начала рассказывать. Реальной возможности окрасить эту историю в вызывающие к ней симпатию тона у нее не было. Хептон слушал, сложив руки на столе, и лицо его напоминало непроницаемую маску, которую она столько раз видела в прошлом на встречах и совещаниях. Она описала все сколько-нибудь значимые подробности своего недельного Блэкпульского загула с Дэнисом Лаксфордом, а также все подробности, относящиеся к исчезновению Шарлотты и последовавшей за этим смерти. Ив ощущала нервное напряжение одеревеневших мышц от шеи до крестца. Она пыталась заставить свое тело расслабиться, но не могла обмануть его, убедив, что ее политическая судьба не зависит сейчас оттого, как расценит ее совершенный одиннадцать лет назад поступок этот человек.

Когда она закончила свой рассказ, Хептон отъехал в своем кожаном кресле на колесиках от стола и медленно повернул его в сторону. Подняв голову, он, казалось, внимательно изучал портреты трех монархов и двух премьер-министров, висящие на противоположной стене. При этом он потирал большим пальцем подбородок. Тишина была настолько глубокой, что Ив могла различить сухой шорох, с каким его палец скользил по отросшим щетинкам.

Она сказала:

— Я усматриваю в действиях Лаксфорда две цели: тираж газеты и политический урон. Он рассчитывает обойти по тиражам «Глоуб». И намерен нанести удар по правительству. С помощью этой статьи он одним ударом убивает двух зайцев.

— Возможно. А возможно, и нет, — голос министра звучал задумчиво. По его тону Ив поняла, что он решает, как отреагировать на эту статью. Самое главное — это локализовать вредное воздействие.

— Конечно, все это можно повернуть против Лаксфорда, Ричард. Если меня изображают как лицемера, то кто тогда он сам? А когда полиция разоблачит его как вдохновителя и организатора похищения Шарлотты…

Поднятием указательного пальца Хептон остановил ее. И продолжал думать. Ив отметила про себя тот факт, что он взвешивает про себя варианты ответных действий, не посвящая ее в суть этих вариантов. Она понимала, что сейчас в ее собственных интересах ничего больше не говорить, но не могла удержать себя от последней попытки выкарабкаться.

— Дайте мне возможность поговорить с премьер-министром. Наверняка, если он будет полностью осведомлен о том, что предшествовало написанию этой статьи Дэниса Лаксфорда…

— Вне всяких сомнений, — медленно проговорил Хептон, — премьер-министр должен быть поставлен в известность о том, что происходит…

— Я могу поехать на Даунинг-стрит, — с большим облегчением проговорила она, — он сразу же примет меня, когда узнает, что поставлено на карту. И лучше мне поехать прямо сейчас — пока еще темно и газеты не поступили в продажу — чем ждать, когда эта история станет известной и начнут собираться журналисты.

— Завтра он должен отвечать на вопросы парламентариев в палате общин, — задумчиво продолжал Хептон.

— Тем более ему необходимо узнать о Лаксфорде сейчас.

— Оппозиция — не говоря уже о прессе — проглотит его живьем, если мы не проявим осмотрительности. Поэтому он не может предстать перед членами парламента, если этот вопрос не будет окончательно решен.

— Решен, — повторила Ив. Был только один способ решить этот вопрос в пределах установленного Хептоном времени. Движимая чувством отчаяния, она продолжала: — Дайте мне поговорить с ним. Дайте мне попытаться объяснить и, если мне не удастся переубедить его…

Хептон прервал ее, говоря все тем же задумчивым тоном. Ив поняла, что этим он как бы отдаляет себя от нее. Таким же тоном монарх зачитывал бы вынесенный им вопреки собственному желанию смертный приговор любимому подданному:

— После этого разгрома с Ларсни премьер-министр должен в своих поступках выглядеть решительным, Ив. Мирный исход дела невозможен, — тут он, наконец, взглянул на нее. — Вы же понимаете, не так ли? Вы не можете не понимать этого.

Она почувствовала, как ее тело слабеет, будто ее будущее — как если бы оно заполняло ее мышцы, органы и кровеносные сосуды — начинает вытекать из нее. Годы тщательного планирования, годы усилий, годы политических махинаций были сметены в одно мгновение. И кем бы она ни стала в будущем, она знала, что ей уже никогда не подняться до высот Вестминстерского дворца.

Сэр Ричард Хептон прочел по ее лицу эти мысли.

— Я знаю, уйти в отставку — это удар. Но это еще не значит, что у вас нет будущего. Вы еще можете реабилитировать себя. Вот, к примеру, Джон Профьюмо. Кто бы мог подумать, что человек, так запятнавший свою репутацию, сможет до такой степени измениться.

— Я не собираюсь стать хныкающим работником социальных служб.

Хептон, откинув голову, по-отечески взглянул на нее:

— А я не собирался вам это предлагать, Ив. Кроме того, вы не совсем порываете связь с правительством. За вами остается ваше место в палате общин. Ваша отставка как младшего министра еще не означает, что вы теряете все.

«Да, не все, — подумала Ив. — Всего лишь большую часть».

Она написала заявление, которого ждал от нее министр внутренних дел. Ей хотелось надеяться, что премьер-министр откажется принять ее отставку, но она знала, что этого не произойдет. «Люди обличают доверием избираемых ими лидеров, — затянет он как проповедь со ступеней своей резиденции на Даунинг-стрит, десять. — И когда это доверие подорвано, избранный лидер должен уйти».

После этого из министерства внутренних дел она отправилась на Парламент-сквер. Ив находилась там, когда приехал ее помощник. По тому, как быстро он отвел глаза, она поняла, что Джоел Вудворт уже в курсе главной новости дня. Естественно. Сообщение об этом наверняка было в выпуске утренних телевизионных новостей, а Джоел всегда смотрел новости, запихивая себе в рот неизменные овсяные хлопья с молоком.

Вскоре стало ясно, что и все остальные в здании на Парламент-сквер знают о статье Лаксфорда. Никто не обращался к ней, все только быстро кивали и также быстро отворачивались, а в ее офисе служащие разговаривали вполголоса, как бывает в доме, которого коснулась смерть.

Как только с началом рабочего дня были включены телефоны, последовали звонки репортеров. Ответ «никаких комментариев» их не удовлетворял. Они хотели знать, собирается ли госпожа член парламента от Мерилбоуна опровергать утверждения «Сорс». «Не может быть такого ответа — никаких комментариев, — аккуратно пересказывал ей Джоел один из звонков. — Это или правда, или ложь. И если она не собирается подавать в суд за клевету, я думаю, нетрудно догадаться, куда ветер дует».

Джоел хотел, чтобы она опровергла измышления газеты. Он не мог поверить, что она — воплощение его «консервативной мечты» — могла иметь отношение к действиям, не совместимым с принятыми партией убеждениями.

До полудня отец Джоела не давал о себе знать. Потом она услышала о нем от Нуалы, позвонившей ей из офиса ассоциации избирателей. Девушка рассказала, что полковник Вудворт назначил заседание исполнительного комитета, Нуала прочла вслух список участников заседания и время, на которое оно было назначено. Потом, понизив голос, участливо спросила:

— Как вы себя чувствуете, миссис Боуин? Здесь ужас что творится. Когда приедете, постарайтесь пройти через задний вход. Репортеры стоят на тротуаре в пять рядов.

Ко времени ее приезда они стояли уже в десять рядов. Здесь, в офисе избирательного округа, она приготовилась к худшему. Исполнительный комитет округа не потребовал ее присутствия на предварительном обсуждении. Полковник Вудворт просто сунул голову в дверь ее кабинета и потребовал назвать имя отца ее дочери. При этом он не задал вопрос дружелюбным тоном, не попытался смягчить его употреблением эвфемизмов. Просто отрывисто гаркнул как военный приказ, тем самым дав ей понять, как складывается для нее сейчас политический климат.

Она попыталась заняться обычными повседневными делами, но их было немного. Как правило, она не появлялась в своем офисе в округе раньше пятницы, поэтому кроме просмотра почты делать было нечего. Никто не ждал своего члена парламента, чтобы поговорить с ним, кроме репортеров, но было бы сумасшествием бросить им хотя бы одно слово. Поэтому она прочитала письма, ответила на них, а в остальное время просто медленно шагала из угла в угол.

Через два часа после начала заседания исполнительного комитета ассоциации за ней зашел полковник Вудворт.

— Вас ждут, — объявил он и, повернувшись на каблуках, направился к комнате для заседаний окружного комитета. На ходу он отряхивал с плеч своего пиджака «в елочку» перхоть, которой у него было в избытке.

Члены исполнительного комитета сидели вокруг большого стола красного дерева, на котором громоздились кофейники, использованные чашки из-под кофе, желтые блокноты и карандаши. В комнате было жарко и душно — от их разгоряченных тел и от бурной двухчасовой дискуссии. Ив подумала даже, не попросить ли открыть окно, но присутствие совсем близко за окнами репортеров заставило ее отказаться от этой мысли. Она заняла свободный стул в конце стола и ждала, пока полковник Вудворт вернется на свое место во главе его.

— Лаксфорд, — произнес он так, будто это слово означало «дерьмо собачье», и вперился в нее своим тяжелым взглядом из-под нависших бровей, чтобы она до конца смогла прочувствовать силу его — а следовательно, и всего исполнительного комитета — недовольства. — Мы просто не знаем, как это расценивать, Ив. Любовная связь с антимонархистом. Собирателем сплетен. Сторонником лейбористов. И, исходя из того, что нам известно, коммунистом, троцкистом или еще как там называют себя эти люди. Вы не могли выбрать более гнусную фигуру.

— Это было много лет назад.

— Вы хотите сказать, тогда он не был таким, как я его описал?

— Наоборот, я хочу сказать, я тогда не была такой, как сейчас.

— И на том спасибо, — сказал полковник Вудворт.

Сидевшие вокруг стола были возбуждены, они постоянно переглядывались и переговаривались. Ив постаралась заглянуть каждому в лицо, и по их желанию или нежеланию встретиться с ней глазами она могла судить, какого они мнения относительно ее будущего как депутата. Большинство, по-видимому, было на стороне полковника Вудворта.

Она обратилась к ним всем:

— В прошлом я совершила ошибку. Но я заплатила за нее дорогой ценой. Дороже, чем кто-либо когда-то платил за проявленное неблагоразумие — я потеряла своего ребенка.

Со стороны трех женщин послышался нестройный хор, выражавший подтверждение и сочувствие. Полковник Вудворт поспешил подавить небольшой прибой соболезнований, который мог превратиться в волну поддержки, заявив:

— В прошлом вы совершили не одну только эту ошибку, миссис Боуин. Вы также лгали нашему комитету.

— Не думаю, что я… когда-либо…

— Вы обманывали нас своим умалчиванием, миссис. Это ложь, выросшая на почве увиливания и лицемерия.

— Я всегда действовала в интересах моих избирателей, полковник Вудворт. Я отдавала им всю мою преданность, все усилия, все старания. Если вы сумеете найти область, где бы я не справлялась со своими обязанностями по отношению к жителям Мерилбоуна, может быть, вы назовете ее мне.

— Эффективность вашей политической деятельности не ставится под вопрос, — ответил полковник Вудворт. — При вашем первом избрании нам удалось сохранить это место в парламенте большинством лишь в восемьсот голосов.

— Которое я увеличила до тысячи двухсот во время прошлых выборов, — заметила Ив. — С самого начала я говорила вам, что потребуются годы на то, чтобы добиться такого перевеса голосов, о каком вы мечтаете. Если вы дадите мне возможность…

— Возможность чего? — прервал ее полковник Вудворт. — Вы, конечно, не хотите сказать — возможность сохранить за собой место в парламенте?

— Именно это я хочу сказать. Если я уйду в отставку прямо сейчас, вам придется проводить дополнительные выборы. В создавшейся в настоящий момент ситуации какого результата выборов можно ожидать?

— А если вы не уйдете в отставку, если мы позволим вам баллотироваться в парламент опять после этого дела с Лаксфордом, мы проиграем лейбористам в любом случае. Потому что, несмотря на вашу возможную уверенность в своей способности получить прощение от электората, ни один из избирателей, миссис Боуин, не забудет пропасть между тем, кого вы из себя изображали, и кем вы являетесь на самом деле. Но даже если бы избиратели и оказались настолько забывчивы, в случае если вы станете нашим кандидатом на следующих выборах, оппозиция будет просто счастлива извлечь на свет каждую сомнительную подробность вашего прошлого в качестве напоминания.

Слова «сомнительная подробность» словно эхом пронеслись по комнате. Ив видела, как члены исполнительного комитета уткнулись взглядами в свои желтые блокноты, карандаши и пустые чашки. Неловкость, которую испытывал каждый из них, почти видимыми волнами прокатилась по всей команде. Никто не желал, чтобы это заседание превратилось в рукопашную схватку. Но если они ожидают от нее, что она склонит голову перед их коллективной волей, тогда им придется высказать эту волю с полной ясностью. Сама она не предложит немедленно уйти в отставку и тем самым отдать свое место оппозиции.

— Полковник Вудворт, — спокойно проговорила она. — Мы все прежде всего заботимся об интересах партии. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить. Каких действий вы от меня ждете?

Он подозрительно воззрился на нее. Его насторожила ее вторая фраза.

— Я осуждаю вас, мадам, — сказал он. — Я осуждаю вас за то, что вы совершили, и за то, как вы намеревались это скрыть. Но интересы партии для меня важнее моей личной антипатии к вам.

Ему нужно подвергнуть ее бичеванию, поняла Ив. Ему нужно сделать это публично, при возможно большем стечении зрителей, насколько это позволяет ситуация и их общая заинтересованность в контроле за последствиями этого события. Она почувствовала, как гнев вскипает в ее жилах, но осталась неподвижно сидеть на своем месте.

— Я полностью согласна с вами, полковник Вудворт, относительно приоритета партийных интересов. — И она снова спросила: — Каких действий вы от меня ждете?

— У нас нет выбора. Вы останетесь на своем месте до следующих всеобщих выборов, объявленных премьер-министром.

— А затем?

— Затем нам придется с вами проститься. А вам проститься с парламентом. Вы снимете свою кандидатуру в пользу того, кого мы выдвинем нашим кандидатом.

Она оглядела стол. И поняла, что этот план был компромиссным решением, вынужденным браком по расчету между вариантом ее немедленной отставки и предложением позволить ей неограниченно долго оставаться на своем посту. Это давало ей ровно столько времени, сколько премьер-министр сможет протянуть, прежде чем ветры политических перемен, крепнущие с каждым месяцем, заставят его объявить всеобщие выборы. И когда эти выборы придут, ее карьера закончится. На самом деле ее можно считать закончившейся уже сейчас. Она сохранит на какое-то время место в палате общин, но каждый из присутствующих в комнате заседаний знал, кому среди них будет принадлежать реальная власть.

— Вы всегда не любили меня, не так ли? — спросила она полковника Вудворта.

— И не без оснований, — ответил полковник.

Глава 26

Как только Барбара Хейверс выяснила, где располагается Стентон-Сент-Бернард, у нее тут же возникло чувство, что она приближается к разгадке. Деревня представляла собой несколько десятков ферм, сараев и деревенских домиков, разбросанных вдоль пяти пересекающихся проселочных дорог и тропинок. В ней имелся свой родник, колодец, крошечная хибарка почтового отделения и скромная церковь — организатор праздника, во время которого на благотворительной распродаже был продан пакет тряпок со школьной формой Шарлотты Боуин. Но не эта церковь как таковая интересовала Барбару, а расположение самой деревни. Всего в полумиле от нее к югу, среди полей, засеянных кукурузой и кормовыми травами, пролегал канал Кеннет-Эйвон и преспокойно нес свои воды до Аллингтона, расположенного в двух милях к западу. Прежде чем направиться к церкви, Барбара быстро объехала вокруг деревни, чтобы уточнить эти детали. К тому моменту, когда она, поставив «мини» и выбравшись из него, вдохнула пропитанный запахом навоза воздух, у нее уже была уверенность, что идет по следу убийцы.

Она нашла священника и его жену в саду за маленьким домом с узкими окнами и табличкой «Приходский священник». Они оба стояли на коленях перед буйно разросшейся цветочной клумбой, и сначала Барбара решила, что они молятся. Она подождала у калитки на подобающем расстоянии, но потом до нее донеслись их слова.

Приходский священник говорил:

— Лютики будут выглядеть прекрасно, дорогая, если погода будет благоприятной.

На что его жена ответила:

— Но птицемлечник уже не в лучшем виде, не так ли? Придется тебе его выдернуть. Приближается чаепитие женской лиги, и сад у меня должен быть в полном порядке, зайчик.

Услышав этот разговор, явно далекий от религиозной тематики, Барбара поприветствовала их громким: «Добрый день!» — и толкнула калитку. Священник и его жена выпрямили спины, сев на пятки. Их колени располагались на клетчатом коврике для машины. Подойдя ближе, Барбара заметила дырку на черном носке священника в районе лодыжки.

Очевидно, они собирались поработать над клумбой. У их ног на большом листе оберточной бумаги были разложены в боевом порядке еще чистые садовые инструменты. На том же листе был вычерчен, по-видимому, общий план сада. Он был сильно исчеркан и испещрен бесчисленными пометками и исправлениями. Судя по всему, священник и его жена относились к земле с фанатической страстью язычников.

Барбара назвала себя и предъявила удостоверение. Священник потер руки и поднялся, потом помог встать жене, и, пока она отряхивалась и приводила в порядок все, от джинсовой юбки до седеющих волос, он представился:

— Преподобный мистер Мейтесон. — Затем представил жену: — Моя женушка Роуз.

Услышав, как он ее назвал, жена смущенно рассмеялась, взяла мужа за локоть и скользнула по руке вниз — их пальцы переплелись. Приходский священник спросил Барбару:

— Чем мы можем помочь вам, дорогая?

Барбара объяснила, что она приехала поговорить о недавнем церковном празднике, и Роуз предложила продолжить беседу в то время, как она и ее муж будут приводить в порядок сад.

— Вы знаете, мистеру Мейтесону так трудно выкроить часок на то, чтобы поухаживать за растениями, — доверительно сообщила она, — особенно, если учесть, что он на все готов, лишь бы не рыться на клумбе. Поэтому сейчас, раз уж я вытащила его сюда, нужно ковать железо, пока горячо.

Мистер Мейтесон выглядел растерянно.

— У меня рука тяжелая, Роуз. Господь не наградил меня талантом садовода, ты же знаешь.

— Знаю, — с готовностью подтвердила Роуз.

— Я бы с удовольствием помогла вам, пока мы разговариваем, — сказала Барбара.

Роуз была в восторге от ее предложения.

— В самом деле?

Она вновь опустилась на колени на свой автомобильный коврик. Барбара подумала, что она собирается вознести благодарственную молитву Господу за то, что он прислал ей помощника. Но вместо этого она выбрала среди инструментов небольшие грабли и вручила их ей со словами:

— Сначала обработаем землю. Во-первых, рыхление, во-вторых, удобрение. Вот тогда что-нибудь и вырастет.

— Конечно, — подтвердила Барбара.

У нее не хватило духу признаться, что ее собственная рука, в том, что касается садоводства, была, наверное, фунтов на десять тяжелее, чем у мистера Мейтесона. Врата небесные, без сомнения, украшены сотнями растений, которые она благополучно отправила на тот свет за последние годы.

Мистер Мейтесон присоединился к ним на коврике. Он принялся выдергивать птицемлечник и бросать его останки на газон. Работая по обе стороны от Барбары, эта парочка мило беседовала о церковном празднике. Это ежегодный праздник, событие года, если учитывать, с каким энтузиазмом они к нему готовятся. Для них это возможность сбора средств, чтобы заменить окна в церкви.

— Мы хотим вернуться к цветным витражам, — объяснил мистер Мейтесон. — Хотя некоторые из церковных старост из-за этого обвиняют меня в том, что я сторонник высокой церкви[24].

— Они обвиняют тебя в папизме, — усмехнулась Роуз.

Мистер Мейтесон отвел от себя обвинение, швырнув через плечо стебель птицемлечника.

— Но когда эти окна будут на месте, они изменят свое мнение, вот увидите. Просто все дело в привычке. И когда эти наши фомы неверующие привыкнут к тому, как изменится освещение, как окончательно и бесповоротно изменятся и созерцание, и молитва в более приглушенном свете… в свете, какого они еще никогда в жизни не видели… если, конечно, не бывали в соборе Нотр-Дам…

— Да, мой зайчик, — кивнула Роуз.

Ее слова вернули священника на землю. Он заморгал, потом рассмеялся.

— Я слишком разболтался, да?

— Это прекрасно, когда человек чем-то увлечен, — сказала Барбара.

Роуз усердно пропалывала лютики.

— Разумеется, — вздохнула она. — Но иногда хочется пожелать, чтобы эти увлечения мистера Мейтесона были по природе своей более англиканскими. Две недели назад он превозносил западный фасад Реймского собора в присутствии архидиакона, и я думала, того, беднягу, хватит удар. «Н-но, Бог мой, Мейтесон, это же папистская церковь», — передразнила она его низким голосом и фыркнула. — Ну и сценка получилась по вине мистера Мейтесона.

Барбара подобающе поцокала языком, потом вновь вернула их к теме праздника. Ее интересует благотворительная распродажа, объяснила она. В одном из пакетов, купленных на этой распродаже, была найдена одна вещь — детская школьная форма, имеющая отношение к расследованию убийства.

Прервав свою борьбу с птицемлечником, мистер Мейтесон поднялся на ноги.

— С расследованием убийства? — недоверчиво повторил он, в то время как его жена воскликнула:

— Школьная форма?

— Речь идет о девочке, найденной мертвой в канале в воскресенье вечером — в Аллингтоне, вы, наверное, слышали.

Разумеется, они слышали. Кто же не слышал? До Аллингтона отсюда рукой подать, и, кроме того, эта деревня — часть прихода мистера Мейтесона.

— Правильно, — сказала Барбара. — Ну, так вот, это была ее школьная форма — то, что нашли в тряпках.

В задумчивости Роуз ухватилась за сорняк, который, на взгляд Барбары, немногим отличался от растущих рядом цветов. Сдвинув брови, она покачала головой.

— Вы уверены, что это была ее форма?

— На ней была метка с именем.

— Целиком?

Барбара непонимающе посмотрела на миссис Мейтесон, полагая, что вопрос относится к имени Шарлотты.

— Простите? — переспросила она.

Была ли школьная форма найдена целиком, пояснила свой вопрос миссис Мейтесон. Потому что тряпки уже по своему названию это… тряпки. И любая одежда, которая не годилась для продажи как одежда, сначала разрезалась на квадратные лоскуты, а уж потом раскладывалась по пакетам для благотворительной распродажи на празднике. И среди этих тряпок не могло оказаться неразрезанной одежды, заверила миссис Мейтесон. Перед праздником они вместе с дочерью, которую она называла по местной моде «молодая мисс Мейтесон», перебрали всю одежду по одной вещи и сами разрезали то, что пошло на тряпки.

— Чтобы не обидеть никого из прихожан, — сообщила Роуз. Если они узнают, что кто-то из их соседей решает, насколько пригодна пожертвованная ими одежда, они, попросту, вообще перестанут что-нибудь жертвовать, не так ли? Так что мы делаем это сами. И всегда так делали.

Поэтому, заключила она, яростно атакуя кустик клевера, школьная форма в хорошем состоянии не могла пройти через ее руки и попасть в тряпки. А если бы она была в плохом состоянии, ее бы разрезали на квадратные лоскуты, как и всю остальную непригодную для продажи одежду.

Интересный поворот событий, подумала Барбара. Взрыхляя землю своими граблями, она размышляла над полученной информацией.

— Когда точно проходил праздник? — спросила она.

— В прошлую субботу, — ответила Роуз.

— Где это было?

Прямо на территории церкви, сказали они ей. И все, что продавалось на благотворительной распродаже, сначала в течение месяца собиралось в картонные коробки в вестибюле церкви. Миссис Мейтесон и ее дочь, вышеупомянутая «молодая мисс Мейтесон», занимались разборкой вещей каждый воскресный вечер прямо там, в подвале церкви.

— Там же сразу и разрезали, — говорила миссис Мейтесон. — Удобнее делать это каждую неделю, чем накапливать за месяц, а потом разбирать все сразу.

— Правильная организация — ключ к успеху праздника, — подхватил мистер Мейтесон. — Мы собрали триста пятьдесят восемь фунтов и шестьдесят четыре пенса в ту субботу, не так ли, Роуз?

— Именно так. Но была, может быть, и капелька дегтя. Маловато призов было выиграно у этого киоска, и люди чуточку обиделись.

— Ерунда, — насмешливо заметил ее муж. — Это все в порядке вещей. Вот когда будут установлены новые окна и паства увидит…

— Мы знаем, зайчик, — прервала его миссис Мейтесон.

Исходя из предположения, что школьная форма не была первоначально среди вещей, предназначенных для распродажи, Барбара спросила, кто имел доступ к одежде после того, как она была рассортирована, разрезана на лоскуты и разложена по пакетам.

Миссис Мейтесон поползла на середину клумбы, преследуя какой-то ползучий сорняк с мелкими желтыми цветочками.

— Доступ к пакетам с тряпками? Да кто угодно. Мы их держим в подвале, а подвал не запирается.

— Церковь тоже не запирается, — добавил мистер Мейтесон. — Я и слышать об этом не хочу. Место для поклонения Богу должно быть доступно для раскаивающегося грешника, для нищенствующего, для сирого и убогого в любой час дня или ночи. Это же абсурд — ожидать, что прихожане будут ощущать в себе потребность в молитве по расписанию приходского священника, как вы считаете?

Барбара ответила, что считает точно так же. И прежде чем священник успел пуститься в дальнейшие рассуждения о своих взглядах на религию — что, как она поняла, ему не терпелось сделать, поскольку, забыв о птицемлечнике, он стоял, потирая руки — она спросила, не видели ли они незнакомых людей в дни, предшествовавшие празднику. Или даже утром в день праздника, добавила она.

Супруги Мейтесон переглянулись. И покачали головами.

— Конечно, — сказал мистер Мейтесон, — на самом празднике всегда бывают люди, которых не знаешь, потому что о предстоящем событии было объявлено во всех близлежащих поселках и деревнях, не говоря уж о Мальборо, Уоттон Кроссе и Дивайзис. Для того праздник и устраивается, не правда ли? Кроме сбора средств, всегда надеешься вернуть еще одну душу под покровительство Господа. А как можно лучше это сделать, чем привлечь заблудшие души, дать им возможность вращаться среди уже спасенных.

Барбара поняла, что это усложняет дело. Хуже того, это оставляет возможность для сотен вариантов.

— Таким образом, — заключила она, — доступ к этим пакетам с тряпками мог иметь кто угодно. Он мог открыть один из них и сунуть туда форму. Или когда пакеты были в подвале, или в какой-то момент во время самого праздника.

— Во время праздника — маловероятно, сказала миссис Мейтесон. — Потому что прилавок с вещами для распродажи был под моим присмотром, и, если бы какой-то незнакомец открыл пакет, я бы, конечно, увидела это.

— Значит, вы сами проводили распродажу? — спросила Барбара.

— Да, сама, — подтвердила миссис Мейтесон, — а когда я отлучалась, этим занималась молодая мисс Мейтесон. Сержант желает поговорить с молодой мисс Мейтесон?

Барбара желала, при условии, что ей не придется ломать язык на этом «молодая мисс Мейтесон» больше одного раза. Однако ей хотелось, чтобы во время разговора у нее была фотография Дэниса Лаксфорда. Если Лаксфорд совершил еще одну недавнюю поездку в Уилтшир, кроме того визита в школу Беверсток месячной давности, и если он крутился вокруг Стэнтон-Сент-Бернард в течение прошлой недели — кто-то где-то должен был его видеть. И лучше всего начать поиски этого «кого-то» прямо отсюда.

Она сказала священнику и его жене, что вернется сюда с фотографией, чтобы они посмотрели на нее и сказали, не встречался ли им этот человек. Она хотела бы, чтобы их дочь тоже взглянула на снимок. Когда сегодня молодая мисс Мейтесон возвращается из школы?

Супруги Мейтесон прыснули со смеху. И пояснили его причину, сказав, что молодая мисс Мейтесон в школу не ходит, уже не ходит, но спасибо вам за то, что вы подумали, что мы еще достаточно молоды, чтобы иметь дочь школьницу. Не следует гордиться своей внешностью, но сержант не первая, кто отмечает удивительную моложавость этой пары, отдавшей свою жизнь служению Господу. Все дело в том, что, когда человек посвящает жизнь служению Господу и при этом достаточно бывает на свежем воздухе, что они и делают сейчас…

— Конечно, конечно, — пробормотала Барбара. — Где я могу ее увидеть?

— В отделении банка Беркли в Уоттон Кросс, — ответила Роуз. — И если сержант хочет, чтобы молодая мисс Мейтесон посмотрела на фотографию до конца рабочего дня, она может заехать в банк. Спросите там мисс Мейтесон из отдела «Новых счетов», — с гордостью объяснила миссис Мейтесон. — Это очень приличная для девушки работа.

На что священник чистосердечно добавил:

— У нее даже есть отдельный стол.

* * *

На звонок сержанта Хейверс ответил Уинстон Нката, поэтому Линли слышал только часть разговора в репликах Нкаты, представлявших собой в основном: «Так… Блестяще… Он был в Беверстоке? Когда?.. О-о-о, отлично… А что насчет моторных лодок?» Когда разговор был окончен, Нката сказал Линли:

— Ей нужен портрет Лаксфорда, чтобы его передали по факсу в амесфордский ОУР. Она говорит, что петля уже у него на шее и быстро затягивается.

При первой же возможности Линли свернул налево и, петляя по улицам и переулкам, продвигался на север к Хайгейту, к дому Лаксфорда. Пока они ехали, Нката вводил его в курс дела относительно действий сержанта Хейверс в Уилтшире. Закончил он словами:

— Интересно, что Лаксфорд никогда не упоминал о том, что ездил в Уилтшир в прошлом месяце, верно?

— Да, это наводит на некоторые мысли, — согласился Линли.

— Если бы установили, что он брал напрокат моторную лодку — а именно этим сейчас занимается голубок нашей Хейверс…

— Голубок нашей Хейверс? — не понял Линли.

— Ну, тот парень, с которым она работает. Разве вы не слышали, как меняется ее голос — становится мягким и пушистым, когда она произносит его имя?

Линли попытался представить, как должен звучать «пушистый» голос.

— Я и не знал, что голос может быть пушистым, — сказал он.

— Тогда, значит, у вас заглушки в ушах. Эти двое неравнодушны друг к другу, запомните мои слова.

— К такому выводу ты пришел на основании голоса сержанта?

— Именно. И все это естественно. Вы же знаете, как бывает, когда работаешь с кем-то бок о бок.

— Не уверен. Мы с тобой работаем вместе уже несколько дней, но я что-то не испытываю к тебе какого-то особого влечения.

— Всему свое время, — рассмеялся Нката.

В Хайгейте Милфилд-лейн стала лагерем журналистов. Они роились перед домом Лаксфорда как навязчивые призраки из ночных кошмаров. Их сопровождали передвижные репортажные телестанции, операторы с телекамерами, осветители со своим оборудованием и три бродячие собаки из ближайшей округи, которые рылись в оставшихся после обеда журналистов отбросах. А через улицу, восточнее Хайгейтских прудов, собрались прохожие, соседи и просто зеваки. И когда машина Линли раздвинула толпу перед подъездной аллеей, три велосипедиста и два парня на роликовых коньках упали, образовав кучу малу.

Присутствие полицейского до сих пор сдерживало журналистов, не подпуская их ближе к дому. Но как только дежурный констебль сдвинул заграждение в сторону, один репортер бросился мимо него, аза ним проскользнули два фотографа.

— Хотите, — спросил Нката, взявшись за ручку двери машины, — я их отсюда выкину?

Линли видел, как репортеры бросились к портику. Один из фотографов начал снимать сад.

— Они уйдут с пустыми руками, — сказал Линли. — Можно поспорить, что Лаксфорд сам к двери не подходит.

— Достается ему сейчас — от своих же. Эти акулы так и рыщут у дверей.

— Это, если хочешь, ирония судьбы, — заметил Линли.

Он поставил машину за «мерседесом». На их стук дверь открыл полицейский. Репортер из-за спины Линли крикнул:

— Мистер Лаксфорд! Ответьте на несколько вопросов «Сан». Какова реакция вашей жены на утреннее…

Линли схватил его за шиворот рубашки и передал в руки Нкаты, который был только рад вытолкнуть репортера обратно. Сопровождаемые криками: «Разгул полицейской жестокости!», они вошли в дом.

Дежурный констебль коротко спросил:

— Наше сообщение получили?

— Какое сообщение? — не понял Линли. — Мы находились в машине. Трубку брал Нката.

Констебль понизил голос:

— Положение осложнилось. Был еще один звонок.

— От похитителя? Когда?

— Пяти минут не прошло, — он повел их в гостиную.

Чтобы уберечь Лаксфорда от теле- и фотообъективов, занавески в комнате были задернуты. Окна закрыты от любопытных ушей. Но результатом стала обстановка неестественной гнетущей тишины, которую не могли смягчить даже зажженные настольные лампы. На кофейных столиках, на кушетке и на стульях стояли большей частью нетронутые тарелки с едой. Крышка рояля была уставлена чашками чая, подернувшегося пленкой, и пепельницами, переполненными окурками. Там же лежал развернутый номер сегодняшней «Сорс».

Дэнис Лаксфорд сидел, уронив голову на руки, в кресле рядом с телефоном. Когда полицейские подошли к нему, он поднял голову. Одновременно с другой стороны вошел в гостиную инспектор уголовной полиции Джон Стюарт — коллега Линли по отделу Скотланд-Ярда и самый подходящий человек для работы, требующей скрупулезного внимания к деталям. На его тонкой как у цыпленка шее висели наушники, он говорил что-то по радиотелефону. Кивнув Линли, он продолжал:

— Да… да… прокол. Попробуем добиться большего в следующий раз… Хорошо, — и отключил микрофон. — Ничего, мистер Лаксфорд. Вы сделали все, что могли, но времени было недостаточно. — И, обращаясь к Линли: — Тебе сказали?

— Только что. Что это было?

— Мы записали на пленку, — он повел Линли в кухню. Здесь, в центре пространства между рабочим столом и плитой из нержавеющей стали, было установлено записывающее оборудование. Оно состояло из магнитофона, полудюжины бобин с магнитофонной лентой, наушников, гибких соединительных шнуров и других многочисленных проводов, окутавших, казалось, все помещение.

Инспектор Стюарт перемотал пленку и включил воспроизведение. Разговаривали два голоса, оба явно мужские, один из них принадлежал Лаксфорду. Другой звучал так, будто звонивший специально хрипел сквозь плотно стиснутые зубы. Это был довольно эффективный способ исказить и изменить голос. Разговор был коротким, слишком коротким, чтобы успеть его засечь.

— Лаксфорд?

— Где мой сын? Где Лео? Дайте мне поговорить с ним.

— Ты все сделал неправильно, сукин сын.

— Что я сделал неправильно? О чем вы говорите? Ради Бога…

— Заткнись. И слушай меня внимательно. Мне нужна правда. Правдивая история. Без этого ребенок умрет.

— Я же написал! Вы что, не видели газету? Она на первой странице. Я сделал, как вы сказали; в точности, как вы сказали. Теперь верните мне сына или…

— Ты написал не так, сукин сын. Не думай, что я не знаю. Напиши правильно к завтрашнему дню, или Лео умрет. Как Лотти. Ты меня понял? Завтра, или он умрет.

— Но что…

Телефон замолчал, и запись кончилась.

— Вот и все, — вздохнул Стюарт. — Не хватило времени, что бы засечь его.

— И что теперь, инспектор?

Линли обернулся на голос. В дверях кухни стоял Лаксфорд. Небритый, по виду даже неумытый, в той же одежке, что и накануне. Манжеты и расстегнутый воротник рубашки грязные от пыли и пота.

— Вы написали статью неправильно, — сказал Линли. — Что он имел в виду?

— Не знаю, — ответил Лаксфорд. — Видит Бог, не знаю. Я вы полнил все, что он велел, все буквально. Не знаю, что еще можно было бы сделать. Вот, — он протянул Линли утренний номер «Сорс», быстро моргая покрасневшими веками воспаленных глаз.

Линли посмотрел на статью внимательнее, чем в первый раз, когда увидел ее сегодня утром. И заголовок, и сопровождающая его фотография были именно тем, на что только мог рассчитывать похититель. От читателя даже не требовалось вникнуть в смысл самой статьи. И обладая умением читать на уровне семилетнего ребенка, каждый смог бы понять простой повествовательный стиль, который Лаксфорд выбрал для этой статьи, по крайней мере, для ее части, напечатанной на первой странице. Линли пробежал глазами первый абзац. Один только он уже содержал в себе точные ответы на вопросы: кто, где, когда, почему и как. Дойдя до конца текста на первой странице, он не стал читать статью до конца.

— Вот так все и произошло, насколько я мог вспомнить, — сказал Лаксфорд. — Возможно, я перепутал какие-то подробности. Возможно, что-то упустил — Бог его знает. Я, конечно, не помню номера комнаты в отеле. Но все, что только я смог вспомнить, в статье есть.

— И тем не менее вы написали ее неправильно. Что мог он иметь в виду?

— Я уже говорил вам — не знаю.

— Вы не узнали этот голос?

— Кто бы смог узнать этот чертов голос! Он звучал так, будто у него кляп во рту.

Линли посмотрел мимо Лаксфорда в сторону гостиной.

— Где сейчас ваша жена, мистер Лаксфорд?

— Наверху. В постели.

— Примерно час назад она очень разволновалась, — добавил Стюарт. — Приняла таблетку и легла.

Линли кивнул Нкате, и тот спросил:

— Она наверху, мистер Лаксфорд?

Лаксфорд, казалось, понял стоявшее за этим вопросом намерение, потому что воскликнул:

— Неужели нельзя оставить ее в покое? Неужели она должна знать и об этом? Если в конце концов она заснула…

— Возможно, она не спит, — предположил Линли. — Какие таблетки она приняла?

— Успокоительные.

— Что именно?

— Не знаю. Какое это имеет значение? К чему эти вопросы? Послушайте, ради Христа, не будите ее и не говорите, что произошло.

— Возможно, она уже знает.

— Что знает? Каким образом? — Потом Лаксфорд, кажется, понял смысл этой реплики, потому что быстро проговорил: — Не может быть, чтобы вы все еще думали, что Фиона хоть как-то к этому причастна. Вы же видели ее вчера, в каком она была состоянии. Она не актриса.

— Проверь, там ли она, — велел Линли. Нката отправился выполнять приказание. — Мне нужна ваша фотография, мистер Лаксфорд. И также фотография вашей жены.

— Зачем?

— Для моего коллеги в Уилтшире. Вы не говорили нам, что недавно побывали там.

— Когда это, черт побери, я был в Уилтшире?

— Может быть, слово Беверсток освежит вашу память?

— Беверсток? Вы имеете в виду мою поездку в школу? Чего ради я должен был рассказывать вам о своей поездке в Беверсток? Это не имело никакого отношения к тому, что произошло. Я ездил в связи с зачислением Лео. — Лаксфорд вглядывался в лицо Линли, стараясь понять, к какой оценке он склоняется — виновен или невиновен. Он также, по-видимому, старался повлиять на эту оценку, потому что продолжил: — Господи, что происходит? Как вы можете стоять здесь и смотреть на меня, словно ждете, что мое тело начнет взрываться? Он собирается убить моего сына! Вы сами слышали это, так? Он убьет его завтра, если я не сделаю того, что он хочет. Так какого дьявола вы теряете время — устраиваете собеседование с моей женой — в то время как вам нужно ехать и делать что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы спасти жизнь моего сына. Клянусь Богом, если после этого с Лео что-то случится… — Он вдруг запнулся и упавшим голосом произнес: — Господи, я не знаю, что делать.

Зато инспектор уголовной полиции Стюарт знал. Он открыл шкафчик, достал бутылку столового хереса и налил полстакана.

— Выпейте, — сказал он Лаксфорду.

Пока Лаксфорд пил вино, вернулся Нката с женой редактора.

Если Линли и допускал, что Фиона Лаксфорд причастна к смерти Шарлотты Боуин и последовавшему за этим похищению ее сына, если он предполагал, что она подстроила этот последний звонок сама, воспользовавшись сотовым телефоном где-то в этом же доме, эти мысли были мгновенно отброшены, как только он увидел ее. Волосы Фионы свисали вниз тусклыми прядями, лицо опухло, губы запеклись. На ней была мятая рубашка не по размеру и леггинсы. Спереди на рубашке темнело пятно, как будто ее стошнило. И, действительно, от нее сильно пахло рвотой. Она придерживала на плечах одеяло, скорее, не для тепла, а как бы для защиты. Увидев Линли, Фиона замедлила шаг. Она посмотрела в лицо мужа и словно поняла по нему, что случилось несчастье. Ее лицо исказилось.

— Нет! Это неправда! Неправда! — закричала она в ужасе.

Лаксфорд обнял ее. Стюарт налил еще хереса. Линли отвел их обоих обратно в гостиную.

Лаксфорд осторожно помог жене опуститься на диван. Она сильно дрожала. Он завернул ее в одеяло и положил на плечи руку.

— Он жив, он жив. Поняла?

Она в изнеможении приникла к его груди, вцепилась руками в рубашку.

— Ему, наверное, так страшно. Ему же всего восемь лет… — она зажмурила глаза.

Лаксфорд прижал к себе ее голову.

— Мы найдем его. Мы вернем его домой, — в его взгляде, устремленном на Линли, читался невысказанный упрек: «Как могли вы поверить, что эта женщина подстроила похищение собственного сына?»

Линли был вынужден признать, что ее виновность маловероятна. За все то время, пока он наблюдал за Фионой Лаксфорд, начиная от ее прихода домой вчера вечером с кепкой сына в руке, она ни разу не сфальшивила. Чтобы разыграть такой спектакль, изображая возбуждение на грани срыва, мало быть гениальной актрисой. Для этого нужно было быть психологом и психиатром. А его интуиция говорила ему, что мать Лео Лаксфорда не психиатр. Она просто… мать Лео.

Однако этот вывод не освобождал от подозрений Дэниса Лаксфорда. Все еще оставался необъясненным тот факт, что при обыске его «порше» были найдены очки Шарлотты и волоски с ее головы. И хотя есть вероятность, что это подброшенная улика, Линли не мог полностью исключить версию виновности газетчика. Внимательно глядя на Лаксфорда, он сказал:

— Нам нужно проверить эту статью, мистер Лаксфорд. Если вы написали ее неправильно, мы должны узнать, в чем именно ошибка.

По выражению лица Лаксфорда можно было предположить, что он собирается возражать, доказывать, что и их время, и энергию можно было бы потратить с большей пользой, прочесывая улицы в поисках сына, чем прочесывать слова его опубликованной статьи в поисках ошибки, исправив которую можно было бы отвести угрозу убийства. Как бы отвечая на этот невысказанный вопрос, Линли произнес:

— Расследование в Уилтшире продвигается. Здесь, в Лондоне, мы тоже добились определенных успехов.

— Каких успехов?

— Среди прочего, есть подтверждение по тем очкам, которые мы обнаружили. А также были найдены волоски с головы девочки. В том же месте, — он не досказал остального: положение мистера Лаксфорда сейчас весьма неустойчивое. Поэтому ему лучше содействовать следствию всеми возможными средствами.

Лаксфорд понял это без слов. Он был не дурак. Однако он сказал:

— Не знаю, что еще я бы мог написать. И не понимаю, куда нас приведут действия в этом направлении.

Его сомнения были обоснованны.

— Что-то могло произойти за ту неделю, которую вы и Ив Боуин провели вместе в Блэкпуле, что-то, о чем вы забыли, — предположил Линли. — Это может быть случайное замечание, какая-то неожиданная стычка, запланированная деловая или личная встреча, на которую вы не смогли прийти. И это событие может стать ключом к разгадке личности похитителя Шарлотты и вашего сына. Если мы выясним, что именно вы не упомянули в статье, мы можем найти связь с кем-то, связь, которая пока нам неизвестна.

— Для этого нам нужна Ив, — проговорил Лаксфорд. Когда его жена подняла голову, он продолжил, обращаясь к ней: — Другого выхода нет, Фи. Я написал все, что смог вспомнить. Если что-то упущено, она единственный человек, кто сможет сказать об этом. Я должен поговорить с ней.

Фиона повернула голову. Ее взгляд ничего не выражал.

— Да, — произнесла она безучастно.

Лаксфорд обратился к Линли:

— Но только не здесь, когда под окнами эти стервятники. Пожалуйста, не здесь.

Линли передал свои ключи Нкате.

— Съезди за миссис Боуин. Привези ее в Скотланд-Ярд. Встретимся там.

Нката вышел. Линли внимательно посмотрел на Фиону Лаксфорд.

— Вам нужно быть сильной в ближайшие несколько часов, миссис Лаксфорд. Инспектор Стюарт останется здесь. Полицейские также будут здесь. Если похититель позвонит, вы должны постараться как можно дольше затянуть разговор, чтобы у нас была возможность засечь его. Возможно, он убийца, но если ваш сын — его последняя карта, он не принесет ему вреда, пока существует возможность получить то, чего он хочет. Вы понимаете меня?

Она кивнула, но не сдвинулась с места. Лаксфорд дотронулся до ее волос, назвал по имени. Она выпрямилась, прижимая одеяло к груди. И снова кивнула. В ее глазах стояли, не проливаясь, слезы.

Линли повернулся к Стюарту.

— Мне понадобится твоя машина, Джон.

Стюарт кинул ему ключи со словами:

— Можешь по дороге наехать на парочку этих свиней у входа.

Лаксфорд спросил Фиону:

— С тобой будет все в порядке? Может, пока я не уехал, позвонить кому-нибудь, чтобы посидели с тобой?

— Поезжай, — сказала она, и стало ясно, что рассудок ее в порядке, по крайней мере, в одном плане. — Сейчас важно только одно — Лео.

Глава 27

Линли заранее решил, что, если встреча Лаксфорда и Ив Боуин произойдет в комнате для допросов, от нее будет мало толку. Их будет раздражать наличие магнитофона, отсутствие окон и особое освещение, рассчитанное на то, чтобы придавать землистый оттенок лицу и действовать на нервы. Сейчас важно было не лишить их самообладания, а заручиться содействием. Поэтому он сразу же провел Лаксфорда к себе в кабинет, где они и ждали приезда Нкаты с госпожой членом парламента от Мерилбоуна.

Когда они проходили мимо стола Дороти Хэрриман, та ткнула в сторону Линли стопкой записок о телефонных сообщениях и проговорила, очевидно, по поводу их содержания:

— С-07 сообщает о брошенном доме на Джордж-стрит, С-04 — об отпечатках пальцев Джека Биарда, Вигмор-стрит — о специальных констеблях. Два репортера — один из «Сорс» и один из «Миррор»…

— Как они узнали мое имя?

— Всегда найдется любитель выбалтывать секреты, инспектор Линли. Вы только посмотрите на членов королевской семьи.

— Они выбалтывают собственные секреты, — заметил Линли.

— О, времена, о, нравы! — Она опять вернулась к телефонным сообщениям: — Сэр Дэвид — дважды, ваш брат — один раз, он сказал, перезванивать ему не надо. Это просто касалось решения проблемы Трефальдинского дневника — вы что-нибудь понимаете? — И дальше, не дожидаясь ответа: — Ваш портной — один раз, мистер Сент-Джеймс — три раза. Кстати, он сказал, вы должны позвонить ему как можно скорее. А сэр Дэвид сказал, что ему нужен отчет «живо».

— Сэр Дэвид всегда хочет получать отчеты «живо», — Линли взял записки и сунул их в карман пиджака. — Сюда, пожалуйста, — кивнул он Лаксфорду и усадил редактора в своем кабинете. После этого он позвонил в С-04 и С-07 узнать, что они могут сообщить ему о Джеке Биарде и развалинах. Информация была исчерпывающей, но бесполезной. Отделение отпечатков пальцев подтвердило преступное прошлое Джека Биарда, но его отпечатки пальцев не совпадали ни с одним из найденных. Ковровое покрытие из брошенного дома было проверено, и потребуется как минимум еще неделя, чтобы разобраться с тем, что они нашли в нем и на нем: волосы, сперма, кровь, моча и столько пищевых крошек, что можно было бы осчастливить не одну стаю голубей.

Когда Нката привез Ив Боуин, Линли передал ему остальные записки с телефонными сообщениями, а также фотографию Дэниса Лаксфорда, полученную им от самого редактора «Сорс». Нката поспешно вышел, чтобы отослать фотографию в Уилтшир сержанту Хейверс, потом заняться телефонными сообщениями и сочинить отчет, который удовлетворил бы помощника комиссара еще на один день. Линли закрыл за ним дверь и повернулся к Ив Боуин и отцу ее ребенка.

— Действительно ли в этом была необходимость, инспектор Линли? — обратилась к нему госпожа член парламента. — Вы хотя бы представляете, какие толпы фотографов только того и ждали, чтобы запечатлеть приход вашего констебля за мной?

— Конечно, мы сами могли бы приехать к вам в офис, — ответил Линли, — но сомневаюсь, что вы были бы нам за это благодарны. Те же фотографы, что снимали ваш отъезд с констеблем уголовной полиции Нкатой, были бы просто счастливы запечатлеть появление мистера Лаксфорда у ваших дверей.

Войдя в кабинет, Ив Боуин никак не отреагировала на присутствие Лаксфорда. Не сделала она этого и сейчас. Она просто прошла к одному из двух стульев, стоявших напротив стола Линли, и села на краешек, держа спину неестественно выпрямленной. На ней было черное платье-пальто с двумя рядами золотых пуговиц. Несомненно, это была настоящая одежда для женщины-политика, но сейчас платье выглядело неожиданно мятым, а спущенная петля на черном чулке пониже щиколотки грозила подняться белой змейкой вверх по ноге.

Спокойным голосом, но не глядя в сторону Лаксфорда, она сказала:

— Я подала прошение об отставке в министерстве внутренних дел, Дэнис. В Мерилбоуне тоже со мной все кончено. Теперь ты доволен? Добился, чего хотел?

— Ивелин, это никогда не было…

— Я потеряла практически все, — прервала она его. — Хотя, по словам министра, кое-какая надежда для меня осталась. Через двадцать лет, если ничем себя не запятнаю, я могу превратиться во второго Джона Профьюмо. Которым восхищаются, но не уважают и не боятся. Ну, разве не прекрасная перспектива? — она деланно рассмеялась.

— Я не имею к этому отношения. После того, что произошло, как ты можешь думать, что я причастен к этому кошмару?

— Потому что все фрагменты так прекрасно становятся на свои места: один, два, три, четыре. Украли Шарлотту, пригрозили, я не сдалась, Шарлотта мертва. Это сконцентрировало внимание на мне, чего ты и добивался, и подготовило почву для фрагмента номер пять.

— А именно? — спросил Лаксфорд.

— Исчезновение твоего сына и вытекающая из этого необходимость уничтожить меня. — Она, наконец, взглянула на него: — Скажи мне, Дэнис, каков теперь тираж твоей газеты? Тебе, наконец, удалось обскакать «Сан»?

— О, Боже, — вырвалось у Лаксфорда. Он отвернулся от нее.

Линли подошел к столу. Он занял за ним свое место лицом к ним обоим. Лаксфорд тяжело опустился на свой стул, небритый, с немытыми и непричесанными волосами, с лицом цвета оконной шпатлевки. Боуин сохраняла все ту же позу, выражавшую непреклонность. При этом лицо ее казалось нарисованной маской. Линли подумал, что добиться от нее помощи будет нелегко.

— Миссис Боуин, — сказал он, — один ребенок уже погиб. Может погибнуть и второй, если мы не будем действовать немедленно, — он взял номер «Сорс», привезенный из дома Лаксфорда, и разложил его на своем столе так, чтобы они оба могли видеть его главную статью. Ив Боуин с отвращением посмотрела на газету и отвела взгляд. — Именно об этом нам нужно сейчас поговорить, — обратился к ней Линли. — Возможно, в статье чего-то не хватает или что-то написано неправильно. Мы должны знать, что именно. И для этого нам необходима ваша помощь.

— Что? Мистер Лаксфорд уже думает о статье в завтрашнем номере? Разве он не может состряпать ее сам? До сих пор у него это получалось.

— Вы читали эту статью?

— Я не купаюсь в навозной жиже.

— Тогда я попрошу вас прочесть ее сейчас.

— А если я откажусь?

— Не думаю, что ваша совесть вынесет тяжесть смерти восьмилетнего ребенка. При том, что не прошло и недели после смерти Шарлотты. И при том, что вы можете что-то сделать, чтобы воспрепятствовать этому. Но эта смерть произойдет — можете не сомневаться, если сейчас мы не сделаем ничего, чтобы предотвратить ее. Я прошу вас, прочтите статью.

— Не надо делать из меня дуру. Мистер Лаксфорд получил, что хотел — напечатал эту свою статейку на первой странице. Он уничтожил меня. И теперь еще долго сможет копаться в том, что от меня осталось, добывая материал для последующих статей. И я не сомневаюсь, что так он и сделает. Но то, чего он не сделает, это убийство собственного сына.

Лаксфорд схватил со стола газету.

— Прочти! — прорычал он. — Прочти эту проклятую историю. Измышляй, что тебе угодно, думай, что хочешь, но прочти эту чертову историю или, видит Бог, я…

— Что? Что ты сделаешь? Перейдешь от уничтожения моей репутации к физическому уничтожению? Ты и на это способен? Сможешь всадить нож? Сможешь нажать курок? Или опять поручишь это одному из своих подручных?

Лаксфорд швырнул газету ей на колени.

— Ты подменяешь реальность выдумкой. Я устал от попыток заставить тебя увидеть правду. Ивелин, прочти статью. Ты не хотела ничего сделать, чтобы спасти нашу дочь, и уже не в моей власти что-либо изменить, но если…

— Да как ты смеешь говорить о ней «наша» дочь! Как смеешь ты даже предлагать мне…

— Но если, — повысил голос Лаксфорд, — если ты думаешь, что я буду сидеть сложа руки и ждать, когда мой сын станет второй жертвой психопата, ты меня недооцениваешь. Прочти эту чертову статью немедленно. Прочти ее внимательно, скажи, что в ней я написал неправильно, и спаси этим жизнь Лео. Потому что, если Лео умрет… — голос Лаксфорда сорвался. Вскочив со стула он отошел к окну. Потом, не поворачивая к ней головы, сказал: — У тебя есть достаточно оснований ненавидеть меня. Но не переноси свою месть на моего сына.

Ив Боуин смотрела на него так, как смотрит ученый на исследуемый образец, который может дать ему какую-то эмпирическую информацию. Вызванная профессиональной необходимостью привычка сомневаться во всех, доверять только самой себе и не спускать глаз с готовых в любой момент нанести предательский удар «заднескамеечников», не подготовила ее к восприятию чьего-то доверия. Подозрительность, эта неотъемлемая черта политической жизни, одновременно отравляющая и спасающая ее, привела Ив Боуин к ее теперешнему положению, взяв в заложники не только ее карьеру, но также, что самое ужасное, унеся жизнь ее ребенка. Линли ясно понимал, что эта же подозрительность в сочетании с ее враждебностью к мужчине, ставшим отцом ее ребенка, мешает ей сделать правильный шаг и помочь ему.

Линли не мог с этим смириться.

— Миссис Боуин, — произнес он. — Сегодня был звонок от похитителя. Он заявил, что убьет ребенка, если мистер Лаксфорд не исправит какие-то неверно изложенные факты этой истории. От вас не требуется верить мистеру Лаксфорду. Но я прошу вас поверить в то, что говорю вам я. Я слышал магнитофонную запись разговора. Она была сделана моим коллегой, находившимся в доме во время звонка.

— Это еще ничего не значит, — сказала Ив Боуин. Но это ее замечание прозвучало менее уверенно, чем предыдущие.

— Конечно, не значит. Существуют десятки хитрых способов фальсифицировать телефонный звонок. Но если хотя бы на мгновение предположить, что звонок был подлинным, хотите ли вы принять вторую смерть на свою душу?

— На моей душе нет и первой смерти. Я делала то, что должна была делать. Делала то, что было правильным. И я не несу ответственности. Он… — она кивнула в сторону Лаксфорда. Впервые за все время ее руки слегка задрожали. Заметив это, она уронила их на колени, где лежала газета. — Он… А не я… — Она судорожно сглотнула и, глядя в пространство, повторила еще раз: — Не я.

Линли ждал. Лаксфорд отвернулся от окна. Он начал было что-то говорить, но Линли бросил на него предупреждающий взгляд и покачал головой. За дверью его кабинета звонили телефоны и слышен был голос Дороти Харриман. А здесь, в стенах кабинета, он с затаенным дыханием мысленно повторял: «Ну же, давай. Черт возьми, решайся».

Она скомкала край газеты, поправила очки и начала читать.

Зазвонил телефон. Линли схватил трубку. Звонила секретарша сэра Дэвида Хиллера — когда может заместитель комиссара ожидать отчета по ведению расследования от своего подчиненного?

— Когда отчет будет написан, — буркнул Линли и бросил трубку.

Ив Боуин перешла к продолжению чтения статьи в середине газеты. Лаксфорд остался стоять на месте. Закончив читать, она какое-то время сидела, положив руку на газету. Ее голова была почти опушена, так что взгляд упирался в край стола Линли.

— Он сказал, я написал неправильно, — спокойным голосом произнес Лаксфорд. — И что я должен написать правильно к завтрашнему дню, или он убьет Лео. Но я не знаю, что нужно изменить.

— Ты написал правильно, — она все еще не смотрела в его сторону, и голос ее звучал приглушенно.

— Он что-нибудь упустил? — спросил Линли.

Она разгладила рукой газету.

— Комната номер 710. Желтые обои. Акварель Миконоса на стене над кроватью. Мини-бар с очень плохим шампанским, поэтому мы выпили немного виски и весь джин, — она откашлялась. Но по-прежнему смотрела на край стола. — Дважды мы встречались и ужинали в ресторане. Один раз в заведении под названием «Ле Шато». Второй раз в итальянском ресторане «Сан Филиппо». Там был скрипач, который все время играл около нашего столика, пока ты не дал ему пять фунтов.

Лаксфорд, казалось, не в силах был отвести от нее глаз. На его лицо было больно смотреть.

Она продолжала:

— Мы всегда расставались задолго до завтрака. Из осторожности. А в последнее утро решили этого не делать. Все было кончено, но хотелось оттянуть момент расставания. Поэтому мы заказали еду в комнату. Ее принесли с опозданием, остывшую. Ты взял из вазы розу и… — она сняла очки и сложила их в руке.

— Ивелин, прости меня, — проговорил Лаксфорд.

Она подняла голову.

— Простить за что?

— Ты тогда сказала, что ничего от меня не хочешь. Что я тебе не нужен. Поэтому все, что я мог делать, это класть деньги в банк на ее имя. И я это делал каждый месяц, на ее собственный счет. Чтобы если я умру, если когда-нибудь ей будет нужно… — очевидно, он понял, каким неуместным и жалким был этот жест принятия на себя части ответственности сейчас, перед лицом бесконечности и чудовищности того, что произошло за последнюю неделю. — Я не знал. Я никогда не думал…

— Чего? — резко проговорила она. — Чего ты никогда не думал?

— Что та неделя, возможно, значила для тебя больше, чем я в то время предполагал.

— Она ничего для меня не значила. И ты сам ничего для меня не значил. Как ничего не значишь и сейчас.

— Конечно, — сказал Лаксфорд. — Я знаю. Конечно.

— Есть что-нибудь еще? — спросил Линли.

Она опять одела очки.

— Что ела я, что ел он. Сколько позиций в постели мы перепробовали. Какое это имеет значение? — она вернула газету Линли. — Больше ничего о той неделе в Блэкпуле, что могло бы представлять для кого-то интерес, я рассказать не могу, инспектор. Самое интересное уже опубликовано: почти неделю Ив Боуин трахалась с пролейбористским редактором этого мерзкого листка. А следующие одиннадцать лет лишь притворялась, что этого не было.

Линли вновь стал думать о Лаксфорде. Он анализировал слова похитителя, услышанные им в записи. Действительно, казалось, не остается ничего, что, будучи напечатанным, могло бы нанести еще больший удар по Ив Боуин. Из этого можно было сделать только один вывод, каким бы невероятным он не казался: действия похитителя никогда не были направлены против Ив Боуин.

Линли начал разбирать папки и отчеты на своем столе. На самом дне отыскал фотокопии первых записок похитителя. Оригиналы все еще находились в С-07, где проводилась долгая процедура снятия отпечатков пальцев с бумаги.

Он прочитал записку, посланную Лаксфорду, сначала про себя, потом вслух:

— «Напечатай на первой странице, что признаешь своего первого ребенка, и Шарлотта будет освобождена».

— Я признал ее, — сказал Лаксфорд. — Я публично заявил об этом. Что еще я могу сделать?

— Если вы все это сделали и, тем не менее, как оказалось, сделали это неправильно, существует только одно возможное объяснение. Шарлотта Боуин не была вашим первым ребенком.

— Что вы такое говорите? — возмутился Лаксфорд.

— Я думаю, такой вывод очевиден. У вас есть еще один ребенок, мистер Лаксфорд. И кому-то известно, кто этот ребенок.

* * *

Барбара Хейверс вернулась в Уоттон Кросс около пяти часов дня с фотографией Дэниса Лаксфорда, переданной ей по факсу Нкатой в отделение полиции Амесфорда. Изображение было зернистым, и эта зернистость, конечно, не исчезла после того, как она сняла с фотографии несколько копий, но придется обходиться тем, что есть.

В Амесфорде Барбара сделала все возможное, чтобы избежать новых стычек с Регом Стэнли. Сержант забаррикадировался в дежурной комнате за стеной из телефонных справочников. И, поскольку он держал у уха телефонную трубку и что-то отрывисто кричал в нее, одновременно зажигая сигарету своей мерзкой, в вице женского зада, зажигалкой, Барбара сочла возможным ограничиться коротким, ничего не значащим кивком, после чего пошла за факсом из Лондона. Получив его и сделав копии, она поймала Робина, только что закончившего обследование пунктов проката моторных лодок. У него было три предположения, и он готов был обсудить их с ней, но она сказала:

— Блестяще. Молодец, Робин. А теперь наведайся к ним еще раз вот с этим, — она вручила ему копию фотографии Дэниса Лаксфорда.

Взглянув на нее, Робин спросил:

— Лаксфорд?

— Лаксфорд, — ответила Барбара. — Наш самый главный кандидат на звание врага общества номер один.

Робин какое-то время смотрел на фотографию.

— Ладно, раз так. Я проверю, не узнает ли его кто-нибудь из владельцев лодок. А у вас как дела?

Она рассказала ему, что все еще занимается школьной формой Шарлотты Боуин.

— Ведь если Дэнис Лаксфорд подбросил эту форму в вещи для распродажи в Стэнтон-Сент-Бернард, кто-то должен был его видеть. Вот их-то я и ищу.

Она оставила Робина подкреплять силы чашкой чая, а сама забралась в «мини» и отправилась на север. Она обогнула статую короля Альфреда, стоявшую на пересечении дорог в Уоттон Кроссе, миновала крошечный домик полицейского участка, где она впервые встретилась с Робином и подумала, неужели это было всего двое суток назад? Она нашла отделение банка Беркли на главной улице, между «Слоном в посудной лавке» и «Несравненными пирожными мистера Парслоу (сегодняшней выпечки)».

День для «Беркли» выдался спокойным. В помещении было тихо, и обстановка напоминала скорее церковь, а не банк. В дальнем конце зала барьерчик отделял территорию, предназначенную для обслуживания особо уважаемых клиентов. Здесь, напротив ряда офисов, были установлены кабинки. Когда Барбара спросила мисс Мейтесон из отдела новых счетов, рыжеволосый мужчина, которому явно не повезло с зубами, направил ее к кабинке, расположенной ближе всех к офису с табличкой «Управляющий». Возможно, подумала Барбара, именно по причине этой близости к начальству родители «молодой мисс Мейтесон» так гордились должностью своего чада.

Мисс Мейтесон сидела за своим рабочим столом, спиной к Барбаре и лицом к компьютеру. Она быстро вводила данные со сложенных стопкой бумаг. При этом одна ее рука переворачивала листочки, а вторая уверенно порхала по клавишам. Кресло у нее, как отметила Барбара, удовлетворяло всем требованиям эргономики, а ее поза делала честь ее инструктору по работе с компьютером. Этой женщине не грозят осложнения с каналом запястья, искривление позвоночника или кривошея. При взгляде на нее Барбара и сама выпрямилась как жердь с полной уверенностью, что сможет сохранить такую осанку как минимум секунд тридцать.

— Мисс Мейтесон, — сказала она. — Скотланд-Ярд, отдел уголовных расследований. Я бы хотела с вами поговорить.

Пока она произносила эти слова, мисс Мейтесон повернулась к ней на своем стуле. И последняя фраза Барбары — «я бы хотела с вами поговорить» — стихла до бормотания, а ее великолепная осанка рассыпалась как карточный домик от ветерка. Она и «молодая мисс Мейтесон» уставились друг на друга. Одна воскликнула: «Барбара?», вторая воскликнула: «Селия?» Барбара подумала, что бы это могло означать: идя по следу школьной формы Шарлотты, она вышла на суженую Робина Пейна.

После того, как они оправились от смущения из-за неожиданной встречи в неожиданном месте, Селия повела Барбару наверх, в комнату для отдыха служащих, сказав:

— Все равно у меня сейчас время перерыва. Полагаю, вы пришли не для того, чтобы открыть счет, не так ли?

В комнату отдыха они попали, поднявшись по лестнице с немарким, коричневого цвета, ковровым покрытием. Там же размещалось нечто вроде кладовой и туалета, одновременно и мужского и женского. Ее обстановку составляли два стола и несколько несоответствующих требованиям эргономики пластмассовых стульев, которые за пятнадцатиминутный перерыв могли испортить все то, что было достигнуто сидением на офисных креслах последней модели в течение всей остальной части дня. На покрытом оранжевым огнеупорным пластиком кухонном столе стоял электрический чайник в окружении чашек и коробочек с чаем. Селия включила чайник и спросила через плечо:

— «Типхоо»?

Барбара, чтобы не ударить лицом в грязь, предварительно взглянув на ближайшую коробочку чая, сказала:

— «Джесанхейт».

— Хорошо, — ответила Селия.

Когда чай был готов, Селия принесла и поставила на стол две кружки. Себе в чай она положила искусственный заменитель сахара, Барбара же потянулась прямо за «белым врагом». Они не спеша помешивали чай и пили глоточками как два осторожных борца перед ковром. Наконец Барбара огласила цель своего визита.

Она подробно изложила Селии все факты о найденной школьной форме Шарлотты Боуин — где ее нашли, кто нашел и среди чего, и при этом заметила, что выражение лица девушки менялось от настороженного до удивленного. В заключение Барбара достала из своей сумки фотографию Дэниса Лаксфорда.

— Поэтому нам нужно знать, знакомо ли вам это лицо. Не видели ли вы этого человека на празднике? Или за несколько дней до праздника вблизи церкви?

Она передала Селии снимок. Селия поставила кружку с чаем на стол и аккуратно расправила фотокопию, придерживая ее с обеих сторон руками. Пристально посмотрев на нее, она покачала головой.

— А это что у него на подбородке — шрам?

Сама Барбара этого не заметила, но сейчас, посмотрев еще раз, обнаружила, что Селия была права.

— Пожалуй, что да.

— Шрам я бы запомнила, — сказала Селия. — Я очень хорошо запоминаю лица. Это помогает общаться с клиентами — когда можешь называть их по имени. Обычно, чтобы облегчить запоминание, я пользуюсь приемами мнемотехники, и в этом случае я бы использовала шрам.

Барбаре не захотелось спрашивать, что использовала Селия в случае с ней, однако она решила устроить ей небольшую проверку памяти. Она достала фотографию Говарда Шорта, прихваченную из отдела, и спросила, узнает ли Селия его.

На этот раз ответ был положительным и немедленным.

— Он подходил к лотку распродажи. Но я бы его все равно узнала. Это Говард Шорт. Его бабушка ходит в нашу церковь, — она сделала глоток чая. Барбара отметила, что пила она бесшумно, несмотря на то, что чай был горячим. Хорошее воспитание сказывается во всем.

— Он ужасно славный паренек, — заметила Селия, передавая фотоснимок Барбаре, — надеюсь, с ним не произошло какой-нибудь неприятности?

Барбара подумала, что Селия вряд ли намного старше Говарда Шорта, поэтому слова «славный паренек» в ее устах звучали несколько снисходительно. Тем не менее она сказала:

— На данный момент мы его не подозреваем, хотя именно у него нашли школьную форму дочери Боуин.

— У Говарда? — недоверчиво переспросила Селия. — Нет, он не может иметь отношение к ее гибели.

— Он так нам и заявил, что форма была среди тряпок в пакете, который он купил у вас на распродаже.

Селия подтвердила утверждение Говарда, что он купил у нее тряпки, но она также подтвердила рассказ своей матери, каким путем эти тряпки становятся тряпками. Потом принялась описывать, как была организована сама распродажа: в одном углу располагалась одежда на вешалках, в другом — на столах свернутые вещи, в третьем была выставлена обувь.

— Нам, правда, никогда не удается продать много из этих вещей, — признала она. — А пакеты с тряпками были в большом ящике в дальнем углу киоска.

За ними не нужно было следить, потому что, в конце концов, тряпки есть тряпки. Большого убытка для церкви не будет, если даже один из пакетов и стащат. Но очень неприятно думать, что кто-то использовал такое событие — ежегодный праздник в Стэнтон-Сент-Бернарде, устраиваемый с самыми благими намерениями — на действия, связанные с убийством.

— Значит, кто-то мог незаметно подложить форму в пакет прямо на месте? — спросила Барбара.

Селия должна была признать, что такая возможность была. Но сама она не проводила распродажу весь день, поэтому Барбаре было бы лучше показать этот портрет ее матери.

— Правда, у нее не такая хорошая память на лица, как у меня, но зато она любит поболтать с людьми, так что, если он там был, может быть, она перекинулась с ним парой слов.

Барбара подумала, что Лаксфорд не такой простак, чтобы припрятать форму своей дочери в пакете с тряпками, а после этого обращать на себя внимание, болтая с женой священника. Тем не менее она сказала:

— Я сейчас еду в Стэнтон-Сент-Бернард.

— Значит, не в «Небесный жаворонок»? — Селия спросила это как бы невзначай, обводя своим отточенным ноготком орнамент на кружке. Барбара взглянула на кружку и увидела рисунок — ярко-розовое сердце и подпись под ним «Счастливого дня святого Валентина!» Она рассеянно подумала, не подарок ли это.

— В данный момент — нет, — ответила Барбара. — У меня еще столько работы, — она отодвинула свой стул и намеревалась положить фотографии в сумку.

Селия вдруг сказала:

— Сначала я ничего не понимала — все это совсем на него не похоже. Но вчера вечером я во всем разобралась.

— Простите? — не поняла Барбара и снова опустилась на стул, при этом фотографии выпали и, раскачиваясь, спланировали на пол как отвергнутое приношение.

Селия с подчеркнутым вниманием смотрела на середину стола, где лежала растрепанная стопка информационных бюллетеней под названием «Пульс Беркли», выведенным лиловыми буквами. Затем она глубоко вздохнула и едва улыбнулась:

— Когда на прошлой неделе он вернулся с курсов, я не могла понять, что произошло, почему все так изменилось. Полтора месяца назад мы были всем друг для друга. А потом вдруг, ни с того, ни с сего стали ничем.

Барбара пыталась пробиться к смыслу ее слов. «Он» — это, очевидно, Робин. «Все» — их отношения, «эти курсы» — курсы полицейских детективов ОУР. Хотя бы это она поняла, но предыдущая фраза Селии о том, что она во всем разобралась, оставалась для нее потемками.

— Послушайте, уголовное расследование — это не шутка, Селия. Это первое дело Робина, поэтому нет ничего удивительного, что он немного нервничает, потому что хочет добиться успеха, показать, на что способен. Не нужно так уж переживать, если он вам кажется немного отчужденным. Это связано о работой.

Но Селия продолжала свои рассуждения вслух.

— Сначала я думала, это из-за помолвки Коррин и Сэма. Я думала, он обеспокоен, потому что его мама не настолько хорошо знает Сэма, чтобы соглашаться выйти за него замуж. Робби в этом смысле консерватор. И невероятно привязан к матери. Они всегда жили вместе. Но даже это не казалось мне достаточной причиной, чтобы он не хотел… ну, не хотел быть со мной. Вы понимаете, что я имею в виду, — теперь Селия переключила свое внимание на Барбару. Она пристально наблюдала за ней. И, казалось, ждала какого-то ответа на свой невысказанный вопрос.

Но Барбара чувствовала себя совершенно неподготовленной, чтобы что-либо ответить. Ее коллеги по ОУР Скотланд-Ярда платили дорогой ценой за выбранную ими работу, и она не считала, что на Селию подействуют успокаивающие сведения о многочисленных разводах и прерванных отношениях среди ее товарищей по Скотланд-Ярду.

— Ему нужно освоиться с работой, найти свою точку опоры, Селия, вы понимаете, что я имею в виду?

— Точку опоры? Нет, он нашел не точку опоры. Я это поняла, когда увидела вас вместе вчера вечером в «Небесном жаворонке». Он не предполагал, что я жду его там. А когда увидел, это даже не сразу дошло до него. Наверное, это многое объясняет, вам не кажется?

— Объясняет что?

— Он встретил вас на этих курсах, Барбара. На этих курсах полицейских детективов. Там все и началось.

— Все? Началось? — Барбара не верила своим ушам. И когда она, наконец, поняла, на что намекает Селия, это поразило ее. — Вы думаете, что Робин и я… — Эта мысль казалась ей настолько нелепой, что она даже не смогла закончить фразу. Запинаясь, она бормотала: — Мы с ним? Он? Со мной? Вы так думаете?

— Я это знаю.

Барбара нашарила в сумке сигареты. Она чувствовала себя слегка ошеломленной. Трудно было поверить, что эта молодая девушка с ее модной стрижкой и модной одеждой и слегка полноватым, но, бесспорно, хорошеньким личиком могла видеть в ней соперницу. В ней, в Барбаре Хейверс, с ее невыщипанными бровями, с волосами как воронье гнездо, в мешковатых коричневых брюках и большом, не по размеру, свитере — и то, и другое, чтобы скрыть тело, в такой степени лишенное изящества, что последний мужчина, смотревший на нее с желанием, делал это в прошлом десятилетии и под влиянием такого количества алкоголя, что… «Проклятье!» — подумала Барбара. Видно, ей никогда не избавиться от этих мерзких сомнений.

— Селия, — сказала она. — Выбросьте это из головы. Между мной и Робином ничего нет. Я познакомилась с ним всего двое суток назад. Честно говоря, я тогда просто швырнула его на землю и наступила на руку — вот как это было, — она улыбнулась. — Знаете, может быть, то, что вам кажется желанием, это просто его размышления, как лучше со мной расквитаться, когда представится такой случай.

Селия не разделяла ее веселости. Она отнесла свою чашку на кухонный стол, сполоснула водой и, перевернув, аккуратно поставила рядом с другими на сушилке для посуды.

— Это ничего не меняет, — вздохнула она.

— Что ничего не меняет?

— Когда вы с ним познакомились. Или как. И даже — почему. Я знаю Робина, понимаете. У нас с ним все кончено, и причина этого — вы, — она вытерла руки кухонным полотенцем и потерла ладонью о ладонь, как бы избавляясь от пыли или от Барбары, или, прежде всего, от этой встречи. — Вы хотите поговорить со мной еще о чем-нибудь? — с формальной улыбкой спросила она таким голосом, каким наверняка разговаривала с клиентами банка, к которым испытывала неприязнь.

Барбара тоже встала.

— Не думаю, — ответила она. И добавила, когда Селия направилась к двери: — Вы ошибаетесь, на самом деле. Между нами ничего нет.

— Может быть, пока нет, — сказала Селия и начала спускаться по ступенькам.

* * *

Чернокожий полицейский со смешанным акцентом был занят и не мог отвезти ее домой, поэтому Линли распорядился, чтобы полицейская машина без соответствующих опознавательных надписей подхватила Ив Боуин в подземном гараже и домчала ее до места. Ив думала, что смена машины — после бросающегося в глаза серебристого «бентли» этот невзрачный и не слишком чистый бежевый «гольф» — собьет со следа газетных ищеек. Но она ошибалась. Ее водитель сделал несколько уклоняющихся маневров, покружив в районе Тотхила, Дартмута и Оулд-Куинстрит, но он имел дело с мастерами преследования высокого класса. Пока он отрывался от двух машин, водители которых ошибочно полагали, что они направляются в министерство внутренних дел, третья засекла их, когда они мчались на север к парку Сент-Джеймс. Этот водитель говорил в радиотелефон, из чего следовало, что, прежде чем они доберутся до Мерилбоуна, на хвост им сядут и другие.

События сегодняшнего дня развивались следующим образом. Вскоре после полудня премьер-министр «со ступеней своей резиденции на Даунинг-стрит» объявил о принятии ее отставки. Выглядел он при этом мрачно-торжественным. Перед ним стояла нелегкая задача балансировать на тоненьком шнуре между необходимостью высказать свое порицание, поскольку именно этого от него ждут как от человека, повесившего свою шляпу на вешалку «приверженности к основополагающим ценностям британского общества», и признанием заслуг «уважаемого младшего министра», своего товарища по партии, верой и правдой служившего ему столько лет. Премьер сумел найти правильную тональность, выражая сожаление и одновременно дистанцируясь от нее. У него, надо признать, были очень приличные составители речей. Четырьмя часами позже полковник Вудворт произнес речь у главного входа в помещение ассоциации избирателей. Она была короткой, но в высшей степени подходящей, чтобы нанести ей еще один болезненный удар в вечерних телевизионных новостях: «Мы ее избрали, и мы ее оставляем. Пока». И с тех пор, как два этих оракула определили ее участь, репортеры лезли из кожи вон, чтобы запечатлеть ее реакцию — в словах или в жестах — как угодно.

Она не спросила у констебля, сидевшего за рулем «гольфа», известно ли репортерам, что в здании Скотланд-Ярда состоялась ее встреча с Дэнисом Лаксфордом. В данный момент это не имело особого значения. Ее связь перестала быть новостью, как только бульварный листок Лаксфорда опубликовал эту информацию для общественного потребления. Единственное, что сейчас интересовало репортеров, это найти новый угол освещения ее истории. Лаксфорд опередил все лондонские газеты, и сейчас от Кенсингтона до Собачьего острова не было редактора, который не устраивал бы разноса своим подчиненным в связи с этим фактом. И поэтому, пока следующая сенсация не овладела вниманием читателей, репортеры неотступно преследовали ее, вынюхивая какой-нибудь новый поворот, который они смогли бы продать своей газете. Она могла попытаться перехитрить их, но не могла надеяться, что они проявят к ней какую-то жалость.

Благодаря стараниям премьер-министра и председателя ее ассоциации избирателей, у них было достаточно материала на завтра. Достаточно, чтобы сделать их теперешнее преследование ее почти излишним. Но всегда оставался шанс, что еще более лакомый кусочек попадет к ним в зубы. И, конечно, они бы не упустили случая бросить в нее лишний ком грязи.

Констебль продолжал попытки оторваться от преследователей. Его знание улиц Вестминстера было настолько совершенным, что Ив подумала, не работал ли он раньше лондонским таксистом. Но все же он в этом не мог сравниться с представителями «четвертой власти». Как только газетчикам стало очевидно, что, какие бы окольные пути он не выбирал, машина направляется в Мерилбоун, эти проныры-репортеры просто позвонили своим коллегам, околачивавшимся вокруг Девоншир-плейс-Мьюз, и когда «гольф» с сидящей в нем Ив, наконец, сделал нужный поворот с Мерилбоун-Хай-стрит, их встретили сомкнутые ряды оснащенных фотокамерами, блокнотами или просто кричащих индивидуумов.

Хотя на словах Ив всегда выражала преданность и уважение к королевской семье — она ведь была тори и другое поведение для нее было бы невозможно — в то же время в душе ее жила внутренняя невысказанная уверенность, что это не что иное, как неразумная трата денег, обуза для бюджета. Однако сейчас она обнаружила в себе страстное желание, чтобы один из них — любой, неважно, кто — сделал бы сегодня что-то такое, чтобы заслужить безумное внимание прессы. Все, что угодно, лишь бы сбросить их со своей спины.

Переулок, ведущий к ее дому, был перекрыт по-прежнему, и у заграждения прохаживался дежурный полицейский, следивший, чтобы ее дом был вне пределов досягаемости. Несмотря на ее отставку, и любые возможные последствия этой отставки в течение нескольких дней, пока не улягутся страсти, заграждение еще сохранится. Хотя бы это сэр Ричард Хентон ей обещал.

— Я не отдаю своих на съедение волкам, — сказал он.

Да, не отдает. Он просто выкидывает их в непосредственной близости от волков, пришла к выводу Ив. Но такова политика.

Водитель спросил, не хочет ли она, чтобы он вошел в дом вместе с ней, чтобы, как он выразился, «обезопасить помещение». Она сказала, что этого не требуется — ее ждет муж. Наверняка он уже слышал о последних событиях. Ей хотелось уединения.

Нырнув из машины в дверь дома, она услышала за спиной щелчки камер фотографов, торопившихся сделать мгновенные снимки. Из-за барьера что-то кричали репортеры, но их вопросы тонули в общем грохоте проезжающего по главной улице транспорта и шуме голосов завсегдатаев паба, сидевших со своими пивными кружками за выставленными на тротуаре столиками у «Девоншир Армз». Она старалась не смотреть на все это. А закрыв за собой дверь, получила возможность еще и не слышать. Заперев замок изнутри, она крикнула:

— Алекс! — и пошла на кухню. Ее часы показывали 5.28 — для чая поздно, для ужина рано. Но не было видно признаков ни уже съеденной, ни готовящейся еды. Хотя особого значения это для нее не имело — она не была голодна.

Ив поднялась по лестнице на второй этаж. По ее подсчетам она не меняла одежду уже восемнадцать часов, с того момента накануне ночью, когда вышла из дома, тщетно пытаясь предотвратить катастрофу. Она ощущала влажное прикосновение платья к подмышкам, ее трусы противно и мокро липли к промежности. Хотелось принять ванну, надолго погрузиться в горячую воду с ароматным маслом и наложить на лицо маску, чтобы отскрести грязь с кожи. А после — бокал вина. Белого, прохладного с мускусным привкусом, который напомнил бы ей о пикниках с хлебом и сыром во Франции.

Может быть, туда они и отправятся, пока все не уляжется и она не перестанет быть самой привлекательной мишенью для сплетников с Флит-стрит. Они полетят в Париж, возьмут там напрокат машину. Она будет сидеть, откинувшись на сиденье, закрыв глаза и предоставляя Алексу везти ее, куда он хочет. Было бы хорошо уехать отсюда.

В спальне она сбросила туфли.

— Алекс! — снова окликнула она, но ответом была тишина. Расстегивая на ходу платье, она вышла в коридор и снова позвала его. Потом, вспомнив о времени, поняла, что он, должно быть, в одном из своих ресторанов, где он обычно бывал во второй половине дня. Сама она никогда не возвращалась домой в такое время. Несомненно, дом, казавшийся таким противоестественно тихим, на самом деле был вполне нормальным. И все же в воздухе витала какая-то особая тишина, комнаты как будто, затаив дыхание, ждали, когда она обнаружит… Что? — думала она. И почему она ощущает такую уверенность, что что-то не так?

Это все нервы, подумала она. Ей пришлось многое пережить. Ей сейчас необходима эта ванна, необходимо это вино…

Ив перешагнула через оставшееся лежать на полу платье и подошла к шкафу за халатом. Она распахнула дверцы и тут увидела… Увидела то, о чем пыталась рассказать ей тишина дома.

Его одежда исчезла — не было ни рубашек, ни костюмов, ни одной пары брюк или туфель. Все было убрано с такой тщательностью, что не осталось ни единой ниточки, напоминавшей о том, что кто-то когда-то использовал эти пустые вешалки, болтающиеся на перекладине, этот ряд полок и деревянную стойку для одежды и обуви.

В комоде было то же самое. И в тумбочке у кровати, и в ванной — на туалетном столике и в аптечке. Она не могла представить, сколько времени понадобилось ему, чтобы уничтожить всякое свидетельство своего присутствия в этом доме. Но именно так поступил ее муж.

Она еще раз убедилась в этом, проверив кабинет, гостиную и кухню. Все, что раньше говорило о его присутствии в этом доме, как и в ее жизни — исчезло.

Подонок, подумала она. Подонок. Выбрал момент, как нельзя лучше. Чтобы завершить этим ее публичное унижение. Нет сомнения в том, что эти пожиратели падали, караулящие на Мерилбоун-Хай-стрит, видели, как он уезжал, набив до отказа свой «вольво». А теперь ждут, чтобы запечатлеть ее реакцию на эту кульминацию ее уничтожения.

Подонок, опять подумала она. Грязный подонок. Выбрал для себя легкий путь, тайком сбежал от нее как сопляк-подросток, когда ее не было дома, чтобы задать вопрос и потребовать ответа. Ему несложно было это сделать. Всего лишь упаковать вещи и уехать, оставив ее одну перед сворой репортеров, выкрикивающих вопросы. Казалось, она уже слышит их сейчас: «Это официальный развод? Связан ли каким-то образом отъезд вашего мужа с утренними разоблачениями Дэниса Лаксфорда? Знал ли ваш муж о вашей связи с мистером Лаксфордом до появления статьи в сегодняшней «Сорс»? Изменилась ли за последние двенадцать часов ваша убежденность в святости супружеских уз? Назревает ли развод? Не хотели бы вы сделать какое-либо заявление относительно…»

О, да, подумала Ив. Она хочет сделать заявление, много заявлений. Но только не для прессы.

Она вернулась в спальню и поспешно оделась. Заново накрасила губы. Причесалась. Пригладила пальцами брови. Пошла в кухню, где висел календарь. В квадратике «среда» она прочла написанное аккуратным почерком Алекса слово «Септер». Как удачно, подумала она. Этот ресторан на Мейфеар, менее чем в десяти минутах езды.

Выезжая из гаража, она видела, как насторожились за полицейским барьером репортеры. Когда те, у кого были поблизости средства транспорта, бросились к ним, чтобы последовать за ней, образовалась всеобщая свалка. У заграждения полицейский наклонился к окну ее машины:

— Лучше бы вам не ездить одной, миссис Боуин. Я могу отправить кого-нибудь с вами…

— Уберите заграждение, — приказала она.

— Вся эта толпа бросится за вами следом, как рой бешеных пчел.

— Уберите заграждение, — повторила она. — Немедленно.

Взгляд полицейского говорил: «Чертова идиотка», но вслух он произнес:

— Хорошо, — и сдвинул в сторону деревянный барьер, пропуская ее на Мерилбоун-Хай-стрит. Она пулей промчалась на своей машине к первому повороту налево и понеслась в направлении Беркели-сквер. «Септер» располагался на углу вымощенной булыжником улочки с юго-западной стороны площади. Это было нарядное кирпичное здание, увитое лозой, с обилием пышной тропической растительности при входе.

Ив приехала намного раньше репортеров, которым пришлось тратить время на то, чтобы добежать до своих машин, а потом соблюдать правила уличного движения, которыми она пренебрегла. Ресторан еще не был открыт для посетителей, но Ив знала, что штат поваров там бывает уже с двух часов или даже раньше. Вероятно, Алекс где-то среди них. Она подошла к задней двери и резко постучала своим латунным кольцом от ключей. И, прежде чем преследующие ее репортеры успели выпрыгнуть из машин, она уже находилась в помещении кладовой для сыпучих продуктов лицом к лицу с главным кондитером.

— Где он? — спросила она.

— Занимается новым айсли[25]. Сегодня у нас фирменное блюдо — рыба-меч, ион…

— Избавьте меня от подробностей, — сказала Ив и, проскочив мимо него, бросилась на кухню вдоль ряда огромных холодильников и стеллажей, где в ярком свете верхних ламп поблескивали кастрюли и сковородки.

Алекс и шеф-повар ресторана стояли у разделочного стола, что-то обсуждая над кучкой рубленого чеснока, бутылкой оливкового масла, горкой измельченных маслин, пучками пряной зелени и пока что нетронутым натюрмортом из помидор, лука и красного чилийского перца. Вокруг уже кипела работа по приготовлению блюд на вечер, помощники готовили лук, закуски, перемывали все — от аругулы до цикория. Если бы ей хотелось есть, смесь ароматов была бы умопомрачительной. Но сейчас ее мысли были далеки от еды.

— Алекс, — произнесла она. Он поднял голову. — Нам нужно поговорить, — она заметила, как после ее слов на мгновение все стихло, но потом обычный кухонный шум возобновился с прежней решимостью. Она ожидала, что во второй раз за сегодняшний день он будет разыгрывать хныкающего подростка. Что-нибудь вроде «Не видишь, я занят? Тебе придется подождать». Но он так не сделал. Он просто сказал шеф-повару:

— До завтра нам нужно еще заняться nopalitos[26]. — А уже после коротко бросил ей: — В кабинете.

На единственном имевшемся в кабинете стуле сидела бухгалтерша. Она перебирала счета на столе, видимо, пытаясь разложить их в каком-то определенном порядке. Когда Алекс открыл дверь, она подняла голову.

— Могу поклясться, нас опять обсчитали в этой лавке в Смитфилде, Алекс. Нам нужно сменить поставщиков или что-то сделать…

Кажется, до нее вдруг дошло, что Ив стоит за спиной мужа. Она положила счет, о котором шла речь, и быстро оглядела кабинет, как бы ища, куда бы спрятаться.

Алекс сказал:

— Пять минут, Джил. Если не возражаешь.

— Я уже давно хотела выпить чашку чая, — ответила Джил и, встав из-за стола, поспешно проскользнула мимо них в коридор. Ив заметила, что она не посмотрела ей в глаза.

Алекс закрыл дверь. Ив предполагала, что он будет подавленным, смущенным, раскаивающимся, может быть, даже агрессивным. Но она не ожидала обнаружить на его лице выражение суровой скорби, придававшее резкость его чертам.

— Объясни свой поступок, — попросила она.

— Что бы ты хотела от меня услышать?

— Я не имею в виду какие-то конкретные слова. Но я хочу знать, что происходит. И почему. Думаю, хотя бы это ты обязан мне сказать.

— Значит, ты уже была дома.

— Разумеется, я была дома. А ты как думал? Может, ты ожидал, что репортеры сообщат мне о том, что мой муж от меня ушел. Как я понимаю, ты подгадал отъезд таким образом, чтобы все произошло у них на глазах?

— Основное я сделал вчера ночью. Оставшееся — сегодня утром. Репортеров тогда еще не было.

— Где ты теперь живешь?

— Это неважно.

— Неважно? Почему же? — она посмотрела в сторону двери, вспомнив выражение, промелькнувшее на лице бухгалтерши, когда та заметила ее за спиной Алекса. Что это было? Тревога? Смятение? Испуг, что застали на месте преступления? Что?

— Кто она?

Алекс устало закрыл глаза. И, казалось, ему было неимоверно трудно открыть их снова.

— Ты думаешь, причина в этом? Другая женщина?

— Я приехала сюда, чтобы понять, в чем дело.

— Это я вижу. Вот только не знаю, смогу ли я объяснить тебе. Нет, не так. Я могу объяснить. Я могу объяснять, объяснять и объяснять — хоть до завтрашнего утра, если ты этого хочешь.

— Хотя бы начни.

— Но конец моего объяснения станет его началом. Ты все равно не поймешь. Поэтому будет лучше для нас обоих разойтись, закончить это неудавшееся предприятие и избавить друг друга от дальнейших неприятностей.

— Ты хочешь развода. Я правильно поняла, это так? Нет, подожди. Не отвечай пока. Я должна убедиться, что понимаю, — она подошла к письменному столу, положила на него свою сумку и повернулась лицом к Стоуну. Он стоял все на том же месте, у двери. — Я только что пережила самую тяжелую неделю за всю свою жизнь, и это еще не все, впереди меня ждут новые трудности. Мне предложили уйти в отставку с поста младшего министра. Мне было предложено освободить мое место в парламенте к следующим выборам. Историю моей личной жизни поливают грязью все бульварные газеты страны. И ты требуешь развода.

Его рот приоткрылся для глубокого вдоха. Он посмотрел на нее, но в его взгляде не было и следа понимания или сочувствия. Он смотрел так, как будто перешел в другой мир, обитатели которого были совершенно иными, чем эта женщина, стоящая перед ним сейчас в его кабинете.

— Послушай себя, что ты говоришь… — устало выдохнул он. — Черт побери, Ив. Послушай хотя бы раз.

— Послушать что?

— Кто ты есть.

Его тон не был холодным, не был обреченным. Но в нем звучала какая-то покорность, какой она никогда раньше не слышала у него. Он говорил как человек, сделавший для себя вывод, но, если она правильно понимала, этот вывод ничего для него уже не значил. Она сложила руки на груди, охватив ладонями локти, впилась ногтями в кожу.

— Я прекрасно знаю, кто я. В настоящий момент я — корм для каждой бульварной газетенки в стране. Я объект всеобщего осмеяния. Я еще одна жертва журналистского бешенства, цель которого — сформировать общественное мнение и добиться изменений в правительстве. Но я также твоя жена. И как твоя жена, я хочу получить прямые ответы на мои вопросы. После шести лет супружеской жизни ты должен мне нечто большее, чем эти невразумительные замечания, Алекс. «Послушай, кто ты есть», — этого недостаточно. На основании такого ответа можно устроить только шумную семейную ссору. Во что все это и превратится, если ты не объяснишь как полагается. Я понятно излагаю?

— Ты всегда все понятно излагаешь, — ответил ее муж. — Это я всегда все путал, не видел того, что происходило у меня перед глазами, потому что не хотел видеть.

— Ты говоришь абсолютную ерунду.

— По-твоему. Я так и предполагал. До этой последней недели я бы и сам посчитал, что это ерунда. Вздор. Мусор. Дерьмо — выбирай, как тебе больше нравится. Но потом исчезла Шарли. И мне пришлось посмотреть на нашу жизнь другим и глазами. И чем больше я смотрел, тем более отвратительной мне казалась наша жизнь.

Ив оцепенела. Расстояние, разделявшее их, казалось, было заполнено не воздухом, а льдом.

— А какой, по-твоему, должна была стать наша жизнь после похищения Шарлотты? После ее убийства? После того, как ее рождение и ее смерть стали для всей страны поводом пощекотать нервы?

— Я ожидал, что ты будешь другой. Я ожидал слишком многого.

— Вот как! И чего же ты ожидал от меня, Алекс? Что я одену на себя власяницу? Буду посыпать голову пеплом? Раздирать на себе одежду? Рвать волосы? Ты ждал какого-нибудь ритуального выражения горя, которое ты бы смог одобрить? Этого ты хотел?

Он покачал головой.

— Я хотел, чтобы ты была матерью, — сказал он. — Но я увидел, что на самом деле ты всего лишь женщина, по ошибке родившая ребенка.

Она почувствовала, как гнев горячей волной захлестывает ее.

— Как ты смеешь утверждать…

— То, что случилось с Шарли… — он остановился. Белки его глаз покраснели. Он резко откашлялся. — С самого начала, то, что случилось с Шарли — и ее смерть, и решение Лаксфорда напечатать статью — все это для тебя только события, мешающие твоей карьере. И я, и то, что я сделал, это тоже для тебя всего лишь очередной удар по твоим политическим амбициям, что-то, что придется объяснять прессе. Ты живешь в мире, где видимость вещей всегда ценится выше, чем их сущность. До смерти Шарли я был просто слишком глуп, чтобы это понять, — он взялся за ручку двери.

— Алекс, если ты сейчас меня бросишь… — но не знала, чем закончить угрозу.

Он снова повернулся к ней.

— Я уверен, ты сумеешь подобрать какой-нибудь эвфемизм, может быть, даже метафору, чтобы объяснить прессе, что между нами произошло. Можешь назвать это как тебе угодно. Мне все равно. Только, чтобы на этом все закончилось.

Он распахнул дверь. В кабинет тут же ворвался шум ресторанной кухни. Он уже выходил из кабинета, потом остановился в нерешительности и посмотрел на нее. Она подумала, что он собирается что-то сказать об их прошлом, об их совместной жизни и об их теперь оборвавшемся будущем в качестве мужа и жены. Но он сказал другое:

— Наверное, хуже всего было то, что мне хотелось верить, что ты способна любить, и я принимал желаемое за действительное.

— Ты собираешься сделать сообщение для прессы? — спросила она.

Появившаяся на его лице улыбка была ледяной.

— Господи, Ив, — произнес он. — Боже мой…

Глава 28

Лаксфорд нашел ее в комнате Лео. Она раскладывала рисунки Лео в аккуратные стопки по темам. В одной — его тщательно выполненные копии ангелов Джотто, мадонн и святых. В другой — быстрые карандашные наброски танцоров в шляпах и хрупких танцовщиц. Рядом располагалась тоненькая пачка рисунков животных, в основном белок и сонь. И совершенно отдельно, на середине стола лежал рисунок, изображающий маленького мальчика в удрученной позе, сидящего на табуретке на трех ножках за прутьями тюремной решетки. Этот рисунок был похож на иллюстрацию из детской книжки. Не срисовал ли его Лео из какого-нибудь томика Диккенса, подумал Лаксфорд.

Судя по всему, Фиона внимательно рассматривала этот рисунок, держа у щеки клетчатую пижамную рубашку Лео. Она тихонько, чуть заметно покачивалась на стуле, прижимая лицо к выношенной фланели.

Лаксфорду было страшно даже подумать о том новом ударе, который он должен ей нанести. Как она сможет выдержать его? Всю дорогу от Вестминстера до Хайгейта он боролся со своим прошлым и со своей совестью. Но так и не нашел приемлемого способа, как сказать ей, чего теперь от него требует похититель. Потому что весь ужас заключался в том, что он не обладал этой требуемой от него информацией и был не в силах придумать, как сказать своей жене, что жизнь их сына брошена сейчас на чашку весов и на вторую чашу ему нечего положить.

— Было много звонков, — она говорила, не отрывая глаз от рисунка.

Лаксфорд почувствовал, как у него оборвалось что-то внутри.

— Это опять…

— Нет, не похититель, — ее голос звучал бесстрастно, как будто из него выжали все эмоции. — Сначала Питер Огилви. Его интересовало, почему ты придерживаешь историю о Лео.

— Боже милостивый! — прошептал Лаксфорд. — С кем же он успел переговорить?

— Он сказал, чтобы ты ему немедленно позвонил. Что ты забываешь о своих обязательствах перед газетой. И что ты — ключ к величайшей истории года, и, если ты укрываешь материал от своей собственной газеты, он хочет знать, в чем причина.

— О, Господи, Фи. Прости меня.

— Еще звонил Родни. Он хотел узнать, что ты хочешь пустить на первой странице завтрашнего номера. А мисс Уоллес интересовалась, следует ли ей позволить Родни продолжать использовать твой кабинет для совещаний по текущим новостям. Я не знала, что им ответить — ни одному из них. Сказала, что ты перезвонишь, когда сможешь.

— Ну их всех к черту.

Она тихонько покачивалась, как будто этим ей удавалось отделять себя от того, что происходит вокруг. Лаксфорд наклонился к ней, дотронулся губами до ее волос цвета меда. Она сказала:

— Я так боюсь за него. Я представляю, как он там — один, голодный, холодный, старается быть храбрым, все время думает, что же происходит и почему. Помню, я когда-то читала о похищении ребенка-девочки. Ее живой положили в гроб и закопали, оставив небольшой доступ воздуха. И нужно было успеть найти ее, пока она не задохнулась. Я так боюсь, что с Лео произошло что-то… что кто-то может причинить ему вред…

— Не надо, — проговорил Лаксфорд.

— Он ведь не понимает, что случилось. Я хочу что-то сделать, чтобы помочь ему понять, и чувствую себя такой бессильной. Сижу здесь, жду. И не могу ничего сделать, в то время, как кто-то держит самое дорогое мне существо в заложниках. Невыносимо думать об этом кошмаре. И невозможно не думать.

Лаксфорд опустился рядом с ней на колени. Он не мог заставить себя снова произнести то, о чем твердил больше двадцати четырех часов: «Мы вернем его, Фиона». Потому что впервые он не был уверен ни в безопасности Лео, ни в чем-то другом. Он чувствовал, что ступает по льду настолько тонкому, что один неверный шаг может погубить их всех.

Фиона встрепенулась и, обернувшись к нему, заглянула в лицо. Она дотронулась до его виска и уронила руку ему на плечо.

— Я знаю, ты тоже страдаешь. Я с самого начала знала это, но не хотела этого видеть, потому что искала кого-то, чтобы возложить на него вину. А ты был рядом.

— Я на самом деле виноват. Если бы не я, ничего бы этого не произошло.

— Дэнис, одиннадцать лет назад ты совершил необдуманный поступок. Но ты не виноват в том, что произошло сейчас. Ты — такая же жертва, как и Лео. И как Шарлотта и ее мать. Я убеждена в этом.

Великодушие ее прощения тисками сжало его сердце. Чувствуя, как все внутри у него переворачивается, он сказал:

— Я должен тебе что-то сообщить.

Фиона печально посмотрела на него.

— О том, чего не хватало в утренней статье, — заключила она. — Ив Боуин что-то вспомнила. Расскажи мне, не бойся, все будет в порядке.

Совсем не в порядке. И не могло быть в порядке. Фиона упомянула о том, что искала, на кого бы возложить вину. До сегодняшнего дня он делал то же самое. Только он обвинял Ив, считал, что ее параноидальное упрямство, ее ненависть, ее вопиющая тупость стали причиной смерти Шарлотты и похищения Лео. Но теперь он понял, на ком на самом деле лежит ответственность. И когда он скажет об этом своей жене, это неминуемо нанесет ей новый удар.

— Дэнис, расскажи мне, — настаивала она.

И он решился.

Он начал с того, как мало смогла добавить Ив Боуин к напечатанной статье, потом перешел к тому, какое объяснение дал инспектор Линли словам «признай твоего первого ребенка» и в заключение выразил в словах то, о чем постоянно думал с момента отъезда из Скотланд-Ярда.

— Фиона, я не знаю, о каком третьем ребенке идет речь. И никогда раньше не слышал о его существовании. Бог свидетель, я не знаю, кто это.

Она изумленно смотрела на него.

— Но как это возможно, чтобы ты не знал?.. — поняв, какой вывод ей следует сделать из этого его утверждения, она отвернулась. — Неужели их было так много, Дэнис?

Лаксфорд попытался как-то объяснить, каким он был до их встречи, что двигало им, какие демоны искушали.

— До того, как я встретил тебя, Фиона, секс был для меня чем-то обычным, тем, что я просто делал, не задумываясь.

— Как чистить зубы?

— Это была моя потребность, способ самоутверждения. Я постоянно должен был доказывать себе… — он неопределенно развел руками, — сам не знаю, что.

— Не знаешь? Ты на самом деле не знаешь? Или не хочешь сказать?

— Ну, хорошо. Мужественность. Привлекательность для женщин. Потому что я всегда опасался, что если не буду доказывать себе, как я неотразимо привлекателен для женщин… — он и она оглянулись на письменный стол Лео, на рисунки с их изысканностью, изяществом, тонкостью чувств. Они как бы выражали страх, в котором он сам жил всю жизнь, стараясь избегать встреч с ним лицом к лицу. Наконец, его жена первой сказала об этом вслух:

— …то тебе придется признать, что ты неотразимо привлекателен для мужчин.

— Да, — согласился он. — Именно. Я думал, что со мной что-то не в порядке. Что от меня исходит что-то такое — аура, запах — не знаю. Что-то провоцирующее.

— Как у Лео.

— Как у Лео.

Тогда она протянула руку за рисунком мальчика, сделанного их сыном. Подняла его выше, на свет.

— Вот что чувствует Лео, — сказала она.

— Мы вернем его. Я напишу статью. Я признаюсь. Я напишу, что угодно. Назову каждую женщину, которую знал, и буду умолять их сказать, если…

— В данный момент он чувствует другое, Дэнис. Я имела в виду, так он обычно себя чувствует.

Лаксфорд взял у нее рисунок. Теперь он смог разглядеть, что по замыслу мальчик на картинке — это сам Лео, те же светлые волосы, слишком длинные ноги с тонкими щиколотками, торчащими из-под брюк, которые он перерос, носки сползли вниз. Он уже видел раньше эту обреченную позу — всего лишь на прошлой неделе, в ресторанчике на Понд-сквер. При более внимательном взгляде на рисунок он увидел, что на нем была изображена и другая фигура. Сейчас она была стерта, но оставалась едва заметная линия, по которой угадывались ее очертания и некоторые детали: узорные подтяжки, жесткая накрахмаленная рубашка и отметина шрама на подбородке. Эта фигура была слишком большой — неестественно большой — и она нависала над ребенком как неотвратимый предвестник его будущей гибели.

Лаксфорд скомкал рисунок. Он чувствовал себя раздавленным.

— Господи, прости меня. Неужели я был так суров к нему?

— Так же суров, как и к самому себе.

Лаксфорд подумал о сыне, каким настороженным он был в присутствии отца, как остерегался допустить ошибку. Он вспоминал случаи, когда мальчик старался угодить ему, делая решительнее походку, грубее голос, избегая слов, за которые его можно было бы назвать неженкой, маменькиным сынком. Но настоящий Лео — чувствительный, готовый расплакаться в любую минуту, добрый и открытый, жаждущий творить и любить — всегда проявлялся сквозь образ, который он так старательно пытался создать.

Впервые с тех пор, как еще школьником Лаксфорд понял для себя необходимость прятать эмоции и упорно продвигаться вперед к своей цели, он ощутит, как страдание переполняет его грудь, грозя выплеснуться наружу. Но его глаза остались сухими.

— Я хотел, чтобы он стал мужчиной, — сказал он.

— Я знаю, Дэнис, — ответила Фиона. — Но как мог он им стать? Как может он стать мужчиной, если сейчас ему не разрешать быть маленьким мальчиком?

* * *

Вернувшись из Стэнтон-Сент-Бернард и обнаружив, что у входа в «Небесный жаворонок» машины Робина нет, Барбара Хейверс почувствовала себя совершенно обессилевшей. Она особенно не заботилась о том, чтобы увидеться с ним после этого странного разговора с Селией. Вывод, к которому пришла Селия об их с Робином отношениях, казался слишком абсурдным, чтобы всерьез задумываться над ним, но, когда она увидела свободное место там, где он обычно ставил свой «эскорт», у нее вырвалось:

— О, черт!

Она поняла, что рассчитывала обсудить с ним как с коллегой по работе ход расследования — примерно так, как обычно обсуждала это с инспектором Линли.

Сегодня она успела еще раз побывать в доме приходского священника в Стэнтон-Сент-Бернард, где показала фотографию Лаксфорда мистеру Мейтесону и его жене. Они встали с фотографией под лампой в кухне, при этом каждый держал ее со своей стороны.

— Что ты об этом скажешь, зайчик? Это лицо тебе знакомо?

— Ох, дорогая, у меня память как старое дырявое решето, ты же знаешь.

Оба они вынесли предварительное заключение, что этого человека они не видели. Миссис Мейтесон, вероятно, запомнила бы волосы и заметила с застенчивой улыбкой, что ей всегда «нравились молодые люди с красивыми шевелюрами». Мистер Мейтесон, чьи волосы были редковаты, сказал, что, если только он не вступал с людьми в разговор на какие-то религиозные, литургические или личные темы, он никогда не запоминал их лица. Но если бы этот человек был в церкви, на кладбище или на празднике, его лицо показалось бы ему, по крайней мере, хоть немного знакомым. А здесь… Им очень жаль, но они не могут его вспомнить.

Других ответов ни от кого в деревне Барбара не получила. Почти все, с кем она разговаривала, выражали готовность помочь, но никто не мог этого сделать. Поэтому, голодная и вконец измотанная, она вернулась в «Небесный жаворонок». В любом случае, независимо от результатов, она должна была позвонить в Лондон, и уже давно. Линли, наверное, ждет ее, чтобы получить возможность сочинить что-нибудь приемлемое, дабы помощник комиссара Хиллер на какое-то время отстал от них.

Она устало побрела к входной двери. О Лео Лаксфорде не было никаких новостей. Сержант Стэнли опять применил свою сетку, концентрируя особое внимание на прочесывании территории вокруг ветряных мельниц. Но у них не было даже подтверждения, что ребенок в Уилтшире. И показывая его фотографии в каждой деревне, поселке и городке, они неизменно получали один и тот же результат — отрицательное покачивание головой.

Барбара недоумевала, каким образом могли незаметно исчезнуть двое детей. Сама она выросла в новом районе беспорядочно растущей столицы, и в детстве ей бесконечное количество раз твердили: первое — «посмотри в обе стороны, прежде чем переходить дорогу», второе — «никогда не разговаривай с незнакомыми людьми». Так что же случилось с этими двумя детьми, не могла понять Барбара. Никто не видел, чтобы их, орущих, насильно кто-то тащил по улице. А значит, каждый из них шел добровольно. Неужели им никогда не говорили остерегаться незнакомых людей? Барбара была уверена, что это невозможно. Значит, если им, так же, как и ей когда-то, постоянно твердили эти предписания, то единственно возможный вывод — тот, кто похитил их, был им знаком. Но кто был знаком им обоим?

Барбара слишком проголодалась, чтобы сейчас искать эту связь. Сначала нужно было поесть. Она остановилась у магазинчика «Бакалея Элвиса Пейтела» и купила хрустящую запеканку с солониной — «нужно лишь сунуть в духовку!», что она и собиралась немедленно сделать. А когда она перекусит, возможно, у нее появится достаточно энергии и мыслительных способностей, чтобы разобраться в имеющихся данных и попытаться найти связь между Шарлоттой и Лео.

Подходя к двери дома, она посмотрела на часы. Было около восьми — самое подходящее время для элегантного обеда. Она надеялась, Коррин Пейн не станет возражать, если Барбара на какое-то время распорядится ее духовкой.

— Робби? — донесся из гостиной задыхающийся голос Коррин. — Это ты, дорогой?

— Это я, — отозвалась Барбара.

— А, Барбара.

Поскольку Барбара не могла пройти в кухню, минуя гостиную, встреча с миссис Пейн была неизбежна. Войдя в гостиную, Барбара застала Коррин Пейн стоящей у обеденного стола, на котором был расстелен кусок пестрого, в веточках, ситца. Наколов на него булавками выкройку, Коррин выкраивала какую-то деталь.

— Добрый вечер, — сказала Барбара. — Не возражаете, если я воспользуюсь духовкой? — и подняла руку, демонстрируя запеканку.

— Робби не с вами? — Коррин скользнула концом ножниц под ткань и принялась вырезать по выкройке.

— Наверное, еще при деле, — Барбара поморщилась, понимая, что выбрала не самое удачное выражение.

Коррин улыбнулась, не поднимая головы от своей работы, и пробормотала:

— Надо полагать, вы тоже?

Барбара почувствовала, как у нее нестерпимо зачесалась шея. Она попыталась говорить беззаботным тоном:

— Столько работы, просто невпроворот. Я сейчас разогрею вот это и больше не буду мешаться у нас под ногами, — и пошла на кухню.

— Вам почти удалось убедить Селию, — сказала Коррин.

Барбара остановилась.

— Что? Убедить Селию?

— В характере ваших отношений с Робби, — она продолжала резать ткань по линии выкройки. Ей показалось или на самом деле ножницы Коррин защелкали быстрее, подумала Барбара. — Она позвонила мне часа два назад. Вы этого не ожидали, не так ли, Барбара? Я это сразу поняла по вашему голосу. Я хорошо в этом разбираюсь. И хотя она не хотела мне говорить, я из нее все выудила. Я думаю, ей самой нужно было выговориться. Бывают такие моменты, знаете. Может быть, и вы хотите поговорить со мной? — она приподняла голову и дружелюбно посмотрела на Барбару. Но то, как она подняла ножницы, заставило Барбару почувствовать, как мурашки забегали вверх и вниз у нее по спине.

Барбара была не мастер на словесные увертки. Ей этого очень не хватало, когда она училась в школе. И она часто думала, что эта ее неспособность к женским уловкам была главной причиной, почему она встречала каждый Новый год, слушая радио и съедая сама большую часть орехового пирога с глазурью «Мечта» из Сент-Майкла. Поэтому она, порывшись в уме в поисках приемлемого ответа, чтобы направить внимание Коррин Пейн в другое русло, в конце концов сказала:

— У Селии было неправильное представление обо мне и Робине, миссис Пейн. Не знаю, с чего она взяла, но это совершенно неверно.

— Коррин, — поправила ее миссис Пейн. — Называйте меня Коррин, — она опустила ножницы на ткань и вновь принялась кроить.

— Хорошо, Коррин. Ну, так я суну это в духовку и…

— У женщин не бывает «неправильных представлений», Барбара. У нас для этого слишком хорошо развита интуиция. Я сама вижу, как изменился Робин. Но я просто не знала, как это объяснить, пока не приехали вы. Я могу понять, почему вы лгали Селии, — на слове «лгали» ножницы щелкнули с особой силой. — Она, в конце концов, невеста Робина. Но вы не должны лгать мне. Это никуда не годится, — в конце фразы Коррин слегка кашлянула. Барбара заметила, что ее дыхание затруднено. Она смотрела, как Коррин похлопала себя по груди, улыбнулась и сказала: — Опять эта противная астма. Слишком много пыльцы в воздухе.

— Да, весна — тяжелое время.

— Ох, вы и не представляете, какое тяжелое, — продолжая кроить, Коррин обошла вокруг стола. Теперь она стояла между Барбарой и кухонной дверью. Наклонив голову на бок, она изобразила на лице ласковую улыбку. — Ну, расскажите мне, Барбара. Расскажите Коррин всю правду.

— Миссис Пе… Коррин. Селия расстраивается из-за того, что Робин ходит такой озабоченный. Но так всегда бывает при расследовании убийства. Это захватывает целиком. На какое-то время забываешь обо всем на свете. Но когда расследование заканчивается, жизнь возвращается в норму, и если она будет достаточно терпелива, то сама увидит, что я говорю правду.

Коррин приложила кончики ножниц к губам. Она оценивающе посмотрела на Барбару и, вернувшись к своей работе, вернулась также и к избранной теме:

— Пожалуйста, дорогая, не принимайте меня за идиотку. Это недостойно вас. Я все слышала. Робби старается не делать шума. Он всегда очень осмотрителен в таких делах. Но я слышала, что он входил к вам ночью. Так что я бы предпочла, чтобы мы были откровенны друг с другом. Ложь — это так неприятно, не правда ли?

Эти ее домыслы лишили Барбару на какое-то время дара речи.

— Входил ко мне? Миссис Пейн, вы что, думаете, что мы…

— Как я уже говорила, Барбара, вы можете чувствовать необходимость лгать Селии. Она, конечно же, его суженая, его невеста. Но вы не должны лгать мне. Вы гость в моем доме, и это с вашей стороны очень некрасиво.

Гость, с которого берут плату, хотелось уточнить Барбаре. Щелканье ножниц Коррин все убыстрялось. «Скоро уже не буду гостем, — подумала Барбара, — если только успею достаточно быстро упаковать вещи».

— Вы все неправильно поняли. Обе, и вы, и Селия. Позвольте, я перееду куда-нибудь в другое место. Так будет лучше для всех.

— Чтобы вам так было легче встречаться с Робби? Там, где вам никто не будет мешать заниматься вашими делами? — Коррин покачала головой. — Ну, нет, так не пойдет. И это будет нечестно по отношению к Селии, не так ли? Нет, я думаю, вам лучше оставаться здесь. Мы с этим разберемся, как только приедет Робби.

— Не в чем разбираться. Мне жаль, если у Робина и Селии неприятности, но это не имеет ко мне никакого отношения. И вы только поставите его в дурацкое положение, если попытаетесь раздуть дело, будто он и я… будто мы… что он был там… когда я была там, — еще никогда Барбара не переживала такого волнения.

— Вы что же, хотите сказать, что я все это придумала? Вы меня обвиняете в том, что я придумываю неправду?

— Вовсе нет. Я только говорю, что вы ошибаетесь, если думаете, что…

— «Ошибаетесь» — это то же, что лжете. Мы называем ошибкой то, что хотели бы назвать ложью.

— Может быть, вы это и делаете, но не я…

— Не спорьте со мной, — дыхание Коррин с сипением вылетало из ее груди. — И не пытайтесь отрицать. Я своими ушами слышала и знаю, что это значит. И если вы думаете, что можете раздвинуть ноги и этим отнять моего Робби у девушки, на которой он собирается жениться…

— Миссис Пейн! Коррин!

— …тогда вам лучше сначала еще раз подумать над этим. Потому что я этого не допущу. Селия этого не допустит. А Робби… Робби… — она хватала ртом воздух.

— Вы себя заводите из-за ерунды, — сказала Барбара. — У вас лицо покраснело. Пожалуйста, сядьте. Я поговорю с вами, если вам так хочется — попробую объяснить. Но только успокойтесь, иначе вы навредите себе.

— А разве не этого вы хотите? — Коррин так размахивала ножницами, что нервы Барбары напряглись до предела. — Разве это не то, что вы запланировали с самого начала? Если его мамочку убрать с дороги, кто еще откроет ему глаза, поможет понять, что он собирается испортить всю свою жизнь из-за какой-то дряни, в то время как мог бы получить… — ножницы со стуком упали на стол. Она схватилась руками за грудь.

— Черт, — вырвалось у Барбары. Она сделала шаг к Коррин. Хрипло и тяжело дыша, Коррин жестом не позволила ей подойти. — Миссис Пейн, будьте благоразумны. Я познакомилась с Робином всего двое суток назад. Мы пробыли вместе от силы шесть часов, потому что мы ведем расследование на разных участках. Прошу вас, подумайте об этом. Ну что, на ваш взгляд, разве я похожа на роковую женщину? Разве я похожа на женщину, к которой Робин хотел бы тайком пробраться среди ночи? После того, как пообщался с ней шесть часов? Подумайте, разве это похоже на правду?

— Я наблюдала за вами обоими, — Коррин с трудом удавалось вдохнуть. — Я видела. И я знаю. Я знаю, потому что я звонила… — ее руки рванулись к груди.

— Это ерунда. Прошу вас, постарайтесь успокоиться. Если вы не успокоитесь, вам будет…

— Мы с Сэмом… назначили дату свадьбы, и я думала, он захочет… первым… — она сипела и хрипела, — узнать… — она закашлялась. Приступ не проходил. — Но его там не было. И мы обе знаем, почему. Как вам не стыдно! Это позор, позор — уводить мужчину у другой женщины, — последняя фраза истощила ее силы. Она скрючилась над столом. Ее вдохи звучали так, будто она втягивала воздух через игольное ушко. Она схватилась за разложенный на столе кусок ткани и стащила его за собой на пол.

— О, Господи! — Барбара бросилась к ней. — Миссис Пейн! Проклятье! Миссис Пейн! — кричала Барбара. Она приподняла женщину и перевернула ее на спину.

Лицо Коррин из красного стало белым. Губы посинели.

— Воздуха… — с трудом выговорила она. — Дышать…

Барбара без церемоний опустила ее опять на пол. Вскочив на ноги, она принялась искать ингалятор.

— Миссис Пейн, ваш ингалятор, где он?

Коррин слабо шевельнула пальцем в сторону лестницы.

— Наверху? В вашей комнате? Где?

— Воздуха… пожалуйста… лестница…

Барбара взлетела вверх по лестнице. Сначала решила поискать в ванной. Распахнула дверцу аптечки. Смахнула с полдюжины пузырьков в раковину под аптечкой. Вытряхнула оттуда зубную пасту, полоскание для рта, пластыри, нитки для чистки зубов, крем для бритья. Ингалятора не было.

Дальше она обследовала комнату Коррин. Вытащила ящики комода и вывалила на пол их содержимое. Проделала то же самое с тумбочкой у кровати. Окинула взглядом книжные полки, платяной шкаф — ничего.

Она выскочила в коридор. До нее доносилось агонизирующее дыхание женщины. Казалось, оно становится все реже.

— Черт! Черт! — выкрикнула Барбара и бросилась к бельевому шкафу. Запустив в него руки, она принялась выкидывать все подряд на пол. Простыни, полотенца, свечи, настольные игры, одеяла, фотоальбомы. За считанные секунды она опустошила весь шкаф, но все с тем же результатом.

Но ведь она сказала «лестница», разве нет? Разве не имела она в виду?..

Барбара бегом бросилась вниз по лестнице. У ее начала стоял столик в форме полумесяца. И на нем среди сегодняшней почты, пышного цветка в горшке и пары фаянсовых безделушек лежал ингалятор. Схватив его, Барбара кинулась обратно в гостиную. Она вложила его в рот женщины и стала яростно вдувать воздух.

— Ну, давай же! О, Господи! Ну… — приговаривала она, надеясь, что чудо медицины возымеет свое действие.

Прошло десять секунд. Двадцать. Дыхание Коррин, наконец, стало более свободным. Она продолжала дышать с помощью ингалятора. Барбара поддерживала ее.

Вот в таком положении и застал их Робин менее чем через пять минут.

* * *

Сидя за своим рабочим столом, Линли съел обед — любезность пятого этажа. Он уже трижды звонил Хейверс — два раза в амесфордское отделение уголовных расследований и один раз в «Небесный жаворонок», где оставил для нее сообщение. Взявшая трубку женщина сказала: «Не сомневайтесь, инспектор. Я прослежу, чтобы ей передали», таким убийственно вежливым тоном, который не оставлял сомнений в том, что Барбаре передадут не только его просьбу позвонить в Лондон с ежедневным отчетом о ходе расследования, но и еще многое другое.

Он звонил и Сент-Джеймсу. Там ему удалось поговорить только с Деборой, которая сказала, что, когда она полчаса назад вернулась, проведя весь день за фотосъемкой у церкви святого Ботолфа, мужа дома не было.

— Эти бездомные там… Начинаешь видеть все, что тебя окружает, в истинном свете. Правда же, Томми?

Это предоставило ему возможность объясниться:

— Деб, я хочу тебе сказать о том вечере, в понедельник. У меня нет никаких оправданий. Я могу только сказать, что вел себя как грубиян и хам. Нет, я и был хамом. То, что я говорил об убийстве детей, непростительно. Я очень сожалею об этом.

На что она, после задумчивой паузы, очень характерной для нее, ответила:

— Мне тоже жаль. Когда речь заходит о детях, на меня это очень действует, ты знаешь».

Он, в свою очередь сказал:

— Да, я знаю, знаю. Ты меня простишь?

«Уже простила, Томми, дорогой. Сто лет назад», — хотя прошло всего сорок восемь часов с тех пор, как были брошены эти жестокие слова.

Поговорив с Деборой, Линли позвонил секретарше Хиллера, чтобы сообщить, когда приблизительно помощник комиссара может ожидать отчет. После чего позвонил Хелен. Она передала ему то, что он уже знал — что Сент-Джеймс хочет поговорить с ними пытается это сделать с двенадцати часов дня.

— Не знаю, о чем идет речь. Но это имеет какое-то отношение к фотографии Шарлотты Боуин. Той, которую ты оставил у него. В понедельник, — сказала она.

— Я уже говорил об этом с Деборой. И не только об этом. Я извинился перед ней. Что сказано, то сказано, этого не вернешь. Но, кажется, она готова меня простить.

— Это очень на нее похоже.

— Да. А ты? Я хочу сказать, ты меня прощаешь?

Последовала пауза. Взяв со стола карандаш, он водил им по большому конверту как школьник, вырисовывая ее имя. Он представлял, как она собирается с духом, чтобы ответить. Услышав звяканье посуды на другом конце провода, он понял, что прервал ее обед, и ему впервые пришла в голову мысль, что давно уже он не вспоминал о еде.

— Хелен?

— Саймон говорит, что я должна, наконец, решить, — сказала она. — Или сковородку в огонь, где пожарче, или совсем из печки вон. Сам он из тех, кто предпочитает в огонь. Говорит, ему нравятся волнения, а слишком спокойная супружеская жизнь не для него.

Она сама перешла к сути их отношений, а это было не в ее духе, и Линли не мог решить, хорошо это или плохо. Обычно, чтобы найти выход из сложного положения, Хелен избирала не прямой путь. Но он понимал — в том, что сказал ей Сент-Джеймс, есть правда. Они не могут вечно продолжать так, как сейчас, когда один не решается связать себя официальными обязательствами, а другой готов скорее смириться с этой нерешительностью, чем получить отказ. Это нелепо. Их сковородка совсем не на огне. За последние полгода она даже не приблизилась к огню.

— Хелен, ты свободна в эти выходные? — спросил он.

— Я планировала позавтракать с мамой. А что, разве ты не будешь занят, дорогой?

— Может быть. Вероятно — буду. То есть определенно, буду занят, если мы еще не раскроем это дело.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я подумал, может, мы поженимся. Разрешение[27] у нас есть. По-моему, давно пора им воспользоваться.

— Вот прямо так?

— Да, прямо так — в огонь.

— Но как же твоя семья? Как моя семья? Гости, церковь, прием?

— Так что ты скажешь насчет пожениться? — настаивал он.

Его голос звучал достаточно спокойно, но сердце трепетало. «Давай, дорогая, решайся. Забудь обо всей этой мишуре. Мы можем устроить все это позднее, если хочешь. Время сделать решительный прыжок».

Он почти физически ощущал, как она взвешивает возможные варианты, пытается заранее исследовать все последствия ее окончательного и публичного соединения своей жизни и его. Когда дело доходило до принятия решения, Хелен Клайд была самой медлительной женщиной, какую он знал. Ее двойственность и нерешительность бесили его, но он давно понял, что это неотъемлемая часть ее натуры. Она могла потратить четверть часа на то, чтобы решить, какие чулки надеть с утра, и еще двадцать минут на выбор подходящих сережек. Чему же удивляться, если она потратила последние полтора года, пытаясь решить, во-первых — выйдет ли она за него замуж или нет, и, во-вторых, если выйдет, то когда.

— Хелен, я понимаю, что это трудное решение. Оно пугает тебя. Я и сам испытываю сомнения. Но это естественно. Однажды приходит время, когда мужчина и женщина должны…

— Дорогой, я все это знаю, — рассудительно сказала она. — И необходимости в зажигательных речах, право же, нет.

— Нет? Но тогда, Бога ради, почему ты не скажешь…

— Что?

— Скажи — да. Скажи, что согласна, скажи что-нибудь, подай мне знак.

— Извини. Я не предполагала, что тебе нужен знак. Я просто обдумывала…

— О, Господи, что ты обдумывала?

— Самую главную деталь.

— То есть?

— Томми! Полагаю, ты знаешь это не хуже, чем знаешь меня: что мне надеть?

Он сказал, что ему все равно, что она наденет. Ему все равно, в чем она будет одета до конца их дней. Хоть в мешковине, если захочет. В джинсах, в акробатическом трико, в атласе и кружевах. Она рассмеялась и пообещала напомнить ему об этих словах:

— У меня как раз есть подходящие для мешковины аксессуары.

Вот после этого он понял, как проголодался. И пошел на пятый этаж, где в качестве дежурного блюда предлагался особый сэндвич с авокадо и креветками. Он взял себе один, добавил к этому яблоко и отнес все к себе в кабинет, установив яблоко на чашку с кофе. Он успел проглотить половину своего импровизированного обеда, когда в дверях появился Нката с листочком из блокнота в руке. Виду него был совершенно ошеломленный.

— Что случилось? — спросил Линли.

Нката провел рукой по шраму на щеке.

— Не знаю, что и думать, — сказал он и, позволив своему долговязому телу опуститься на стул, вновь уткнулся в листочек. — Я только что получил сообщение с участка на Вигмор-стрит. Они со вчерашнего дня занимались специальными констеблями. Помните?

— Специальными констеблями? И что с ними?

— Вы помните, что ни один из штатных полицейских не прогонял этого типа с Кросс-Киз-Клоуз?

— Джека Биарда? Помню. Мы тогда решили, что это сделал один из добровольцев с этого участка. Ты его нашел?

— Невозможно.

— Почему? У них непорядок с ведением журнала? Или сменился весь личный состав? Что случилось?

— Ни то и ни другое. Журнал у них в порядке. И работу добровольцев координирует тот же человек, что и раньше. За последнюю неделю ни один не ушел. И ни один не добавился.

— Тогда о чем ты мне толкуешь?

— О том, что Джека Биарда никакой специальный констебль не прогонял. И никто из штатных полицейских Вигмор-стрит — тоже, — он наклонился вперед на стуле, скомкал бумажку и выбросил ее в мусорную корзинку. — У меня такое впечатление, что Джека Биарда вообще никто не прогонял.

Линли обдумал его слова. Это не вязалось с остальным. У них было два независимых свидетеля, — не говоря уж о самом бродяге, — подтверждающих, что его действительно выставили из квартала в тот самый день, когда исчезла Шарлотта Боуин. И хотя первоначально оба показания были получены Хелен, полицейские, принимающие участие в расследовании, получили от тех же самых людей и официальные показания о том, что они видели сцену между бродягой и констеблем, выгнавшим его из квартала. Так что, если исключить возможность заговора между обитателями Кросс-Киз-Клоуз и бродягой, следует искать другое объяснение. Можно предположить, что кто-то выдавал себя за полицейского. Не так уж трудно достать форму. Ее даже можно взять напрокат в магазине театральных костюмов.

Выводы из этого предположения вызвали беспокойство Линли. Он сказал, обращаясь скорее к самому себе, чем к Нкате:

— Перед нами обширное поле деятельности.

— На мой взгляд, может, оно и обширное, но на нем ничего нет.

— Я так не думаю.

Линли взглянул на часы. Было уже слишком поздно, чтобы обзванивать магазины театральных костюмов, но сколько их может быть в Лондоне? Десять? Двенадцать? Во всяком случае, не больше двадцати, и первое, что нужно делать завтра утром, это…

Раздался телефонный звонок. Звонили из приемной: какой-то мистер Сент-Джеймс ждет внизу. Инспектор примет его? Линли сказал, что примет. Конечно же, примет. Он послал Нкату за ним.

Войдя через пять минут в сопровождении Уинстона Нкаты в кабинет Линли, Сент-Джеймс не стал рассыпаться в любезностях. Он просто сказал:

— Извини. Я больше не мог дожидаться, когда ты мне перезвонишь.

— Здесь у нас такая запарка.

— Понимаю, — ответил Сент-Джеймс и сел на стул. Он принес с собой большой конверт и сейчас поставил его на пол, прислонив к ножке стула. — Ну, как у вас продвигается это дело? В «Ивнинг стандарт» пишут, вы нашли в Уилтшире предполагаемого подозреваемого. Это тот механик, о котором ты мне рассказывал вчера?

— Хиллер постарался, — ответил Линли. — Ему нужно, чтобы публика знала, как хорошо расходуются их налоги в сфере укрепления законности и правопорядка.

— Что еще у тебя есть?

— Очень много оборванных концов. Мы ищем способа связать их вместе.

Он рассказал Сент-Джеймсу о положении дел как в Лондоне, так и в Уилтшире. Сент-Джеймс напряженно слушал. Иногда задавал вопросы: уверена ли сержант Хейверс, что мельница, которую она видела на фотографии в Беверстоке, именно та, где удерживали Шарлотту? Есть ли связь между церковным праздником в Стэнтон-Сент-Бернарде и кем-то, имеющим отношение к делу? Были ли найдены еще какие-то вещи Шарлотты — остальные предметы одежды от школьной формы, учебники, флейта? Не смогли Линли определить по выговору того, кто звонил домой Дэнису Лаксфорду сегодня днем, из какой он части страны? Нетли у Дэмьена Чемберса родственников в Уилтшире, особенно родственников, связанных с полицией.

— Эту версию относительно Чемберса мы не отрабатывали, — сказал Линли. — Его политические взгляды привели его в лагерь ИРА, но его связь с бунтовщиками весьма отдаленная.

Линли перечислил информацию, собранную ими о Чемберсе. И после этого спросил:

— А что? У тебя что-нибудь на него есть?

— Я не могу забыть тот факт, что он единственный человек, кроме одноклассниц Шарлотты, кто называл ее Лотти. И по этой причине он — единственная связь, которую я вижу между Шарлоттой и тем, кто ее убил.

— Но существует масса людей, которые знали, как называли девочку, хотя сами это имя не употребляли, — заметил Нката. — Если ее одноклассницы называли ее Лотти, ее учителя, наверное, тоже это знали. Родители одноклассниц тоже знали. Ее собственные родители знали. А кроме того, есть еще ее учитель танцев, руководитель хора, священник церкви, в которую она ходила. Не говоря уж о тех, кто просто на улице мог слышать, как ее окликали.

— Уинстон прав, — сказал Линли. — Почему ты так уперся в имя, Саймон?

— Потому что, я думаю, одной из ошибок убийцы было то, что он обнаружил свое знание уменьшительного имени Шарлотты. Второй ошибкой были отпечатки пальцев…

— Внутри магнитофона, — закончил Линли. — Есть еще ошибки?

— Думаю, есть еще одна, — Сент-Джеймс протянул руку к конверту. Открыв, он вытряхнул его содержимое на стол Линли.

Линли увидел, что это фотография тела Шарлотты Боуин. Та самая, которую он швырнул Деборе, а потом, после ссоры, оставил в доме Сент-Джеймса.

— У тебя есть записки похитителя? — спросил Сент-Джеймс.

— Только копии.

— Пойдут.

Отыскать записки для Линли не составило труда, так как только несколько часов назад он использовал их, когда Ив Боуин и Дэнис Лаксфорд находились в его кабинете. Он достал их и положил рядом с фотографией. И ждал, когда его мозг найдет связь между ними. В это время Сент-Джеймс, обойдя стол, встал с ним рядом. Нката наклонился вперед.

— Я долго рассматривал эти записки, — начал Сент-Джеймс. — На прошлой неделе, в среду вечером, после разговора с Ив Боуин и потом с Дэмьеном Чемберсом. Я не находил себе места, пытаясь соединить фрагменты головоломки. Поэтому какое-то время я потратил на изучение почерка, — рассказывая, он концом карандаша с резинкой указывал на каждую названную им деталь. — Обрати внимание, Томми, как он пишет буквы, особенно «t» и «f». Перекладинка каждой из них примыкает к букве, написанной за ней. И посмотри на буквы «w». Они все стоят отдельно, не соединяясь с остальной частью слова. И заметь, как пишутся «е». Они всегда соединены с последующей буквой, но никогда не соединяются с предшествующей.

— Я вижу, что обе эти записки написаны одной рукой.

— Да, — согласился Сент-Джеймс. — А теперь взгляни на это, — он перевернул фотографию Шарлотты Боуин оборотной стороной, где было написано ее имя. — Взгляни на «t». Взгляни на «е». Взгляни на «w».

— Бог мой, — прошептал Линли.

Нката подбежал к Сент-Джеймсу, стоявшему с другой стороны стола.

— Поэтому я и спрашивал о связи Дэмьена Чемберса с Уилтширом, — сказал Сент-Джеймс. — Потому что мне кажется, что кто-то, вроде Чемберса, передает информацию своему сообщнику в Уилтшире — только так можно объяснить, как могло оказаться, что тот, кто написал ее имя на обратной стороне фотоснимка, мог также знать ее уменьшительное имя, когда писал эти записки.

Линли сопоставил всю имеющуюся у них информацию. Казалось, возможен только один обоснованный, пугающий и неотвратимый вывод. Уинстон Нката, выпрямившись после изучения записок, произнес этот вывод вслух. Набрав полные легкие воздуха, он сказал:

— Думаю, мы нажили себе серьезные неприятности.

— Читаешь мои мысли, — ответил Линли и потянулся к телефону.

Глава 29

Увидев Барбару и свою мать на полу, Робин побелел как картофельное пюре за ранним ужином.

— Мама! — вскрикнул он и бросился перед ней на колени. Потом осторожно дотронулся до руки Коррин, словно она могла рассыпаться от слишком грубого прикосновения.

— С ней все нормально, — успокоила его Барбара. — У нее был приступ, но сейчас уже все в норме. Я перевернула весь дом, пока нашла ингалятор. Там наверху полный разгром.

Казалось, он не слышит ее.

— Мама! Что случилось? — повторял он. — Мама! С тобой все в порядке?

Коррин слабо потянулась к сыну.

— Робби, мой милый мальчик, — едва слышно пробормотала она, хотя ее дыхание значительно улучшилось. — Вот, приступ случился, дорогой мой. Но Барбара… она позаботилась обо мне. Сейчас уже все хорошо. Не волнуйся.

Робин настоял, чтобы она немедленно легла в постель.

— Я позвоню Сэму, мам. Ты ведь хочешь этого? Хочешь, я попрошу Сэма зайти?

Ее веки вздрогнули, она устало покачала головой.

— Нет, хочу, чтобы только мой мальчик, — прошептала она, — мой Робби. Как раньше. У тебя все в порядке, дорогой?

— Ну, конечно, все в порядке, — в голосе Робина звучало негодование. — Почему что-то должно быть не в порядке? Ты же моя мама, правда? Так что же ты думаешь?

Барбара отлично знала, что думает Коррин, но ничего не сказала. Она была более чем счастлива передать Коррин заботам Робина. Сначала она помогла ему поднять Коррин на ноги, потом помогла им обоим подняться по лестнице. Он вошел вместе с матерью в спальню и закрыл дверь. До Барбары доносились их голоса — слабый, прерывающийся голос Коррин и успокаивающий голос Робина, как у отца, уговаривающего ребенка. Он говорил:

— Мама, ты должна больше беречь себя. Как же я могу отдать тебя Сэму, если ты так себя не бережешь?

В коридоре Барбара на коленях собирала выброшенные ею впопыхах из бельевого шкафа вещи. Она начала складывать простыни и полотенца и уже дошла до настольных игр, свечей и огромных размеров литературного альманаха, который она тоже умудрилась каким-то образом вышвырнуть на пол, когда из спальни матери вышел Робин. Он осторожно притворил за собой дверь.

Увидев, чем она занимается, он поспешно проговорил:

— Оставьте это, Барбара. Я сам все сделаю.

— Но ведь это я устроила весь этот хаос.

— Вы спасли жизнь моей матери, — он подошел к ней и протянул руку. — Ну-ка, встать, — сказал он. — Это приказ. — И, чтобы смягчить слова, добавил с улыбкой: — Если вы не возражаете, чтобы вами командовал какой-то ничтожный констебль уголовной полиции.

— Ну уж, ничтожным тебя не назовешь.

— Приятно слышать.

Барбара взяла протянутую им руку и позволила поднять себя на ноги. Она мало что успела сделать.

— Примерно такой же разгром я учинила и в ее спальне. Да ты, наверное, и сам видел.

— Я все уберу. И там, и здесь. Вы сегодня обедали?

— Я собиралась разогреть готовую еду из магазина.

— Это не то.

— Нет, отличная еда, правда. Хрустящая запеканка.

— Барбара… — произнес он ее имя как вступление. Его голос прозвучал низко и был окрашен каким-то чувством, природу которого она не могла определить.

Она быстро затараторила:

— Я купила запеканку в магазинчике Элвиса Пейтела. Ты там бывал? Такое название — я просто не могла не остановиться и не зайти. Иногда мне кажется, я должна была бы родиться в пятидесятые годы, потому что мне всегда нравились синие замшевые туфли.

— Барбара…

Она продолжала говорить с еще большей решимостью:

— Я несла ее на кухню, чтобы разогреть… И тут как раз с твоей мамой случился приступ. Я сначала никак не могла найти ингалятор. Поэтому весь дом кверху дном перевернула — можно подумать, что… — она на мгновение задумалась. Его лицо стало напряженным. Таким напряженным, что, наверное, другая, более опытная женщина, сумела бы понять за этим очень многое, но Барбара поняла лишь то, что она заплыла в воды более глубокие, чем предполагала раньше. Он произнес ее имя в третий раз, и она почувствовала, как горячая волна захлестнула ее грудь. Что, черт побери, может означать этот пристальный взгляд? А что может означать это «Барбара», сказанное так нежно, как она обычно произносила «мне еще топленых сливок». Она поспешила продолжить: — Во всяком случае, приступ у твоей мамы случился минут через десять, после того как я приехала. Так что разогреть свою запеканку я не успела.

— Значит, вы сейчас не прочь поужинать? — резонно заключил он. — Я бы тоже не прочь.

Он взял ее за локоть, и она поняла, что осторожным давлением своей руки он как бы направляет ее к ступенькам лестницы.

— Я хороший повар. И я привез с собой несколько бараньих котлет и сейчас их поджарю. Кроме того, у нас есть свежая брокколи и несколько очень приличных морковок.

Он остановился и посмотрел ей в лицо. В его взгляде читался какой-то вызов, и она не знала, как это понимать.

— Вы разрешите мне приготовить для вас, Барбара?

Может быть, «приготовить для вас» на современном жаргоне означает что-то еще, кроме основного значения, подумала она. Если так, то до нее это значение не дошло. По правде говоря, она была сейчас так голодна, что могла бы умять дикого кабана, поэтому решила, что если она позволит ему состряпать на скорую руку для нее ужин, это вряд ли повредит их деловым отношениям.

— О'кей, — кивнула она. И все-таки чувствовала, что не сможет принять от него ужин с чистой совестью, если не расскажет сначала обо всем, что произошло между ней и его матерью. Совершенно ясно, что он смотрит на нее как на спасительницу Коррин и, возможно, испытывает благодарность за ту роль, которую она сыграла в сегодняшней драме. И хотя правда, что она спасла Коррин, но правда и то, что она сыграла роль аллергена, спровоцировавшего ее приступ астмы. Он должен об этом знать. Тогда это будет по-честному. Барбара убрала его руку со своего локтя и начала:

— Робин, нам нужно кое о чем поговорить.

Он сразу же насторожился. Барбаре было знакомо это чувство. «Нам нужно поговорить» обычно не предвещает ничего хорошего, а в данном случае это может относиться к одному из двух: к их отношениям по работе или к их личным отношениям, если допустить, что таковые между ними существуют. Ей захотелось как-то успокоить его, но она была слишком неопытна в ведении таких разговоров между мужчиной и женщиной, чтобы сделать это и при том не выглядеть идиоткой. Поэтому она просто бухнула:

— Я сегодня разговаривала с Селией.

— С Селией? — похоже, это еще более насторожило его. — С Селией? Зачем? С какой стати?

Блестяще, подумала Барбара. Она всего лишь произнесла первую фразу, а он уже строит оборонительные укрепления.

— Я должна была поговорить с ней по делу…

— Какое отношение Селия имеет к делу?

— Как выяснилось, никакого, но я…

— Зачем же тогда с ней разговаривать?

— Робин, — Барбара дотронулась до его руки. — Дай мне сказать то, что я должна сказать, ладно?

Он выглядел смущенным, но кивнул, хотя и настойчиво повторил:

— Можем мы поговорить внизу? Пока я готовлю ужин.

— Нет. Я должна досказать тебе об этом сейчас. Потому что, может быть, после этого тебе расхочется готовить для меня ужин. Может быть, ты решишь, что тебе нужно уделить время Селии, чтобы исправить ваши с ней отношения.

Он растерянно смотрел на нее, но, не давая ему возможности задавать вопросы, Барбара быстро продолжила. Она рассказала ему о своих сегодняшних разговорах — сначала в банке с Селией, потом в «Небесном жаворонке» с его матерью. Он выслушал все до конца, помрачнев лицом вначале, выругавшись: «Черт!» — в середине и молча слушая в конце. Прождав тридцать секунд после окончания своего рассказа и не услышав от него замечаний, она продолжала:

— Так что, я думаю, будет лучше, если я уберусь отсюда после нашего ужина. Если у твоей мамы и у твоей девушки возникают какие-то мысли…

— Она не моя… — резко бросил он, но осекся, не закончив фразы. — Послушайте, давайте поговорим об этом внизу.

— Больше говорить не о чем. Давай уберем этот разгром, а потом я сложу свои вещи. Я с тобой поужинаю, но после мне нужно будет отсюда выметаться. Выбора нет.

Она опять присела на корточки и начала собирать рассыпавшиеся карточки и «деньги» от игры «Монополия», которые перемешались с флажками от старинной игры «Змеи и лестницы».

Он снова взял ее за локоть. На этот раз его пальцы сжимали ее руку достаточно крепко.

— Барбара, посмотри на меня, — его голос, как и его хватка, совершенно изменились, как будто бы место мальчика вдруг занял мужчина.

Она вдруг почувствовала, что сердце ее бьется со странными перебоями. Но сделала то, что он просил. Он опять поднял ее на ноги и сказал:

— Ты видишь себя не так, как видят тебя другие. Я сразу это понял. Думаю, ты вообще не видишь себя как женщину. Как женщину, которая может быть привлекательна для мужчины.

«Господи, черт побери, царица небесная!» — пронеслось у нее в голове, но вслух она произнесла:

— Надеюсь, я знаю, кто я и что я.

— Я в это не верю. Если бы ты знала, кто ты и что ты, ты бы не стала мне рассказывать, что мама думает о нас, что Селия думает о нас — рассказывать так, как ты это сделала.

— Я просто изложила факты, — ее голос звучал ровно. Ей даже хотелось думать, что беззаботно. Но она остро чувствовала его близость и все, что эта близость предполагала.

— То, что ты мне рассказала, это больше, чем факты. Ты рассказала мне, что не веришь.

— Не верю во что?

— В то, что мама и Селия вовсе не ошибаются. В то, что ты мне не безразлична.

— Ты мне тоже не безразличен. Мы же вместе работаем. А когда работаешь с кем-то рядом, возникает чувство товарищества и, может быть…

— То, что испытываю я, это гораздо больше, чем чувство товарищества. И не говори мне, что ты этого не замечала, я все равно не поверю. Мы нравимся друг другу, и ты это знаешь.

Барбара не находила слов, чтобы ответить. Отрицать, что какая-то маленькая искра проскочила между ними, она не могла. Но настолько невероятным ей представлялось, что из этого может что-то получиться, что она сначала просто не обратила внимания на эту искру, а потом, как могла, старалась загасить ее. Такое ее поведение вполне логично, убеждала она себя. Ведь они товарищи по работе, а товарищей по работе не должны связывать какие-то сложные отношения. Но даже если бы они и не были коллегами, она не настолько тупа, чтобы хоть на мгновение забыть о своих малопривлекательных чертах — прежде всего это ее лицо, фигура, ее манера одеваться, ее грубые ухватки и ее колючий как дикобраз нрав. Разве есть на земле такой мужчина, который сумел бы разглядеть за всей этой шелухой то, кем на самом деле она была?

Он словно читал ее мысли.

— Важно, какой человек внутри, а не снаружи. Ты смотришь на себя и видишь женщину, которая никогда не сможет понравиться мужчине. Верно?

У нее перехватило дыхание. Он так и не отошел от нее. Он ждет какого-то ответа, и рано или поздно ей придется дать ему ответ. Или бегом бежать в свою комнату и захлопнуть дверь. «Ну, скажи хоть что-нибудь, — уговаривала она себя. — Ответь ему. Потому что, если ты этого не сделаешь… он же придвигается все ближе… он же может подумать, что…»

— Это было так давно, — вырвалось у нее, — я не была с мужчиной уже много… Я хочу сказать… Я просто не гожусь для этого… Может, тебе лучше позвонить Селии?

— Нет, — ответил он. — Я не хочу звонить Селии.

Он преодолел короткое расстояние, разделявшее их, и поцеловал ее.

«О, Господи, черт возьми, проклятье», — промелькнуло у нее в голове. Потом она ощутила его язык у себя во рту и его руки на своем лице. Они опустились на ее плечи, потом ниже, ища ее груди. И она уже была не в состоянии о чем-то думать. Он еще приблизился к ней, прижал ее спиной к стене. Он стоял так близко, что она ощущала прикосновение всего его тела и не оставалось сомнений в его намерениях. Ее рассудок говорил: «Нет, лучше убеги, лучше спрячься». Ее тело отвечало: «Наконец-то, какое блаженство!»

Зазвонил телефон. От резкого звука они отскочили друг от друга. И стояли, глядя друг на друга, тяжело дыша, виноватые, разгоряченные, с расширившимися глазами. Они заговорили одновременно. Барбара:

— Может, ты…

Робин:

— Я, пожалуй…

Оба рассмеялись. Робин улыбнулся.

— Надо взять трубку. Оставайся здесь. Не двигайся ни на дюйм. Обещаешь?

— Да, ладно, — ответила Барбара.

Он пошел в свою спальню. Она слышала его голос — тихое: «Алло»; потом пауза и: «Да, она здесь. Не вешайте трубку». Он вышел из спальни с беспроводным телефоном и со словами:

— Лондон, твой шеф, — передал его Барбаре.

Проклятье, подумала она. Ей давно следовало позвонить Линли. Он, наверное, весь вечер ждет ее сообщения. Она приложила телефон к уху. Робин в это время открыл бельевой шкаф и принялся снова перекладывать его содержимое. Она все еще чувствовала во рту его вкус. Она все еще ощущала его руки на своих грудях. Линли не мог выбрать для звонка более неподходящий момент.

— Инспектор? — сказала она. — Извините. У нас тут произошел небольшой кризис. Я как раз собиралась вам звонить.

Робин поднял к ней глаза, улыбнулся и вновь вернулся к своему занятию.

Линли спокойно спросил:

— Констебль с вами?

— Конечно. Вы только что с ним говорили.

— Я имею в виду с вами в данный момент, в той же комнате?

Барбара увидела, что Робин опять посмотрел на нее, вопросительно наклонив голову на бок. В ответ на этот его немой вопрос она пожала плечами и сказала в трубку:

— Ну да, — сама заметив при этом, как ее голос повысился, придав подтверждению недоуменную интонацию. Робин вновь занялся своим делом.

Линли сказал кому-то, находящемуся рядом в его кабинете:

— Он с ней, — и продолжил отрывистым, непохожим на его обычный голосом: — Барбара, слушайте меня внимательно. И оставайтесь совершенно спокойной. Очень велика вероятность, что Робин Пейн — тот, кого мы ищем.

Барбара почувствовала, что ее ноги приросли к полу. Она не смогла бы отреагировать, если бы даже попыталась. Она открыла рот, и каким-то образом сами вылетели слова:

— Да, сэр, — но на большее ее уже не хватило.

Линли спросил:

— Он все еще там? В комнате? Рядом с вами?

— Да, вполне, — Барбара быстро скользнула взглядом к противоположной стене, где на корточках сидел на полу Робин. Он складывал в стопки фотоальбомы.

— Записки от похитителя написаны его рукой, он же написал имя Шарлотты и номер дела на обороте фотографии с места преступления. Все это обнаружил Сент-Джеймс. Почерк совпадает. И мы получили подтверждение из ОУР Амесфорда, что подпись на фотографии делал Пейн.

— Понимаю, — сказала Барбара. Робин в это время приводил в порядок игру «Монополия»: «деньги» — сюда, дома — туда, отели рядом. Она украдкой взглянула на одну из карточек с предписаниями: «Выходите из тюрьмы на свободу». Ей захотелось завыть по-волчьи.

— Мы проследили за его передвижениями за последние несколько недель, — продолжал Линли. — Он был в отпуске, Барбара, и это давало ему возможность ездить в Лондон.

— Это что-то новое, не так ли? — сказала Барбара. За словами Линли она, однако, услышала то, что ей, бестолочи, давно следовало услышать: то, что она услышала бы, если бы не была ослеплена своими мыслями — или, может быть, надеждой — что мужчина все же может заинтересоваться ею. Она ведь слышала, что говорил каждый из них — Робин, Селия, Коррин — и противоречия в их словах должны были стать для нее красными предупреждающими флагами.

Голос Робина: «Я стал детективом всего три недели назад, когда закончил курсы».

Но Селия сказала ей: «Когда он на прошлой неделе вернулся с курсов…»

А Коррин крикнула: «Когда я позвонила… его там не было».

И это последнее было самым очевидным доказательством. Барбара слышала, как эта фраза эхом отдается у нее в голове. Он не был там, он не был там, он не был на курсах детективов. Потому что был в Лондоне, претворял в жизнь свой план: выслеживал Шарлотту и Лео, узнавал о передвижениях каждого из них и намечал маршрут, которым он воспользуется, когда придет время их похитить.

— Барбара, вы слушаете? Вы слышите меня? — кричал в трубку Линли.

— Да-да, сэр. Вполне, — проговорила она, — слышимость здесь хорошая, — она кашлянула, потому что поняла, что ее слова прозвучали странно. — Я просто взвешивала все «почему» и «зачем». Вы меня понимаете.

— Его мотивы? Где-то существует еще один ребенок, кроме Шарлотты и Лео. У Лаксфорда есть еще один, третий ребенок. Пейн знает, кто это. Или знает, кто его мать. И он хочет, чтобы Лаксфорд именно это напечатал в своей газете. И с самого начала хотел этого.

Барбара следила за Робином. Он собирал коллекцию свечей, вывалившихся из шкафа: красная, бронзовая, серебристая, розовая, голубая. Как такое может быть, — подумала она. — Сейчас он все такой же, ничем не отличается от того, каким был раньше, когда обнимал ее, целовал, когда вел себя так, будто желал ее.

Продолжая говорить иносказаниями и все еще выискивая хоть малейшую надежду, она спросила:

— Значит, факты доказаны? Я хочу сказать, Харви выглядел таким безупречно чистым, не так ли? Я знаю, что у нас с самого начала было предположение об Уилтшире, но что касается остального… Черт, сэр, я не люблю вмешиваться не в свои дела, но вы просчитали все варианты?

— Уверены ли мы, что Пейн тот, кого мы ищем? — уточнил Линли.

— Да, вопрос в этом.

— На девяносто девять процентов. Осталось только сверить отпечатки пальцев.

— Какие именно?

— Те, что Сент-Джеймс нашел внутри магнитофона. Мы привезем их в Уилтшир…

— Сейчас?

— Сейчас. Нам нужно подтверждение Амесфордского отдела уголовных расследований. У них есть в архиве его отпечатки. И когда мы их сличим, он попался.

— И тогда?

— Тогда — ничего.

— Как?

— Он должен вывести нас на мальчика. Если мы возьмем Пейна раньше, мы рискуем потерять ребенка. Когда газета Лаксфорда выйдет утром без нужной ему истории, он поедет к мальчику. Вот тогда мы его и схватим, — объяснял Линли тихим настойчивым голосом. Он сказал ей, что она должна вести себя как раньше. Что безопасность Лео Лаксфорда — это самое главное. Он подчеркнул, что они должны выждать, ничего не предпринимая, чтобы дать Пейну вывести их к месту, где он прячет ребенка. Сказал, что как только они получат подтверждение по отпечаткам пальцев, амесфордский ОУР установит за домом наблюдение. И все, что от нее требуется в данный момент, это вести себя так, будто ей ничего не известно.

— Мы с Уинстоном выезжаем в Уилтшир немедленно, — говорил Линли. — Вы сможете продержаться? Оставить все, как было? Сможете вернуться к тому, что вы делали до моего звонка?

— Полагаю, да, — ответила Барбара и подумала, как, черт побери, она собирается сделать это.

— Отлично, — заключил Линли. — Значит, для него версия, что мы сжимаем кольцо вокруг Элистера Харви. Ведите себя точно так же, как прежде.

— Да, понятно, — она помолчала и добавила, как бы в ответ на что-то, что сказал Линли: — Завтра утром? Хорошо. Нет проблем. Как только вы возьмете Харви, он вам расскажет, что сделал с мальчиком. И мне здесь уже больше нечего будет делать — к чему попусту тратить время. Когда вы хотите, чтобы я была в Скотланд-Ярде?

— Молодец, Барбара, — подбодрил ее Линли. — Продолжай в том же духе. Мы едем.

Барбара нажала кнопку отключения телефона. Она смотрела, как Робин ползает по полу, прибирая вещи. Ей хотелось броситься на него и бить его, бить, требуя правды. И хотелось, чтобы в результате этого Робин стал прежним, каким казался ей сначала. Но она понимала, что не в ее силах изменить что-нибудь сейчас. Жизнь Лео Лаксфорда намного важнее, чем то, что она испытала за две минуты объятий и поцелуев среди разбросанных полотенец и простыней.

Когда она сказала:

— Я положу телефон? — Робин повернул к ней голову, и она вдруг увидела, почему он был так настойчив, предлагая пойти вниз готовить ужин, почему хотел непременно сам убрать тот беспорядок, который она учинила, почему старался, чтобы она смотрела только на него и не заметила бы предмет, нечаянно выброшенный ею из бельевого шкафа. Он уже поднял с пола свечи и собирался положить их обратно в шкаф. Но среди прочих конусообразных и цилиндрических предметов в его руке блеснула серебряная свечка, которая на самом деле свечкой не была. Это была часть флейты. Флейты Шарлотты Боуин.

Робин сунул то, что держал в руке, за стопку полотенец. Среди беспорядка на полу Барбара заметила еще одну часть флейты, лежащую рядом с футляром, из которого она выпала. Он сгреб ее вместе со стопкой наволочек и сунул в шкаф. Потом взял из ее рук телефон.

— Я сам отнесу его.

Проходя мимо Барбары в свою комнату, он чуть притронулся пальцами к ее щеке.

Она ожидала, что сейчас, когда флейта уже не лежит на виду, его фальшивый любовный пыл несколько приутихнет. Но, вернувшись из комнаты, он, улыбаясь, подошел к ней, провел пальцем по ее подбородку и наклонился к ее губам.

Тут Барбара подумала, на что же она могла бы решиться ради выполнения долга. То, что происходило сейчас, было выше ее сил. Его язык у нее во рту казался ей отвратительной рептилией. Ей хотелось сжать челюсти, впиться в него зубами, пока она не почувствует вкус его крови. Хотелось ударить его между ног так, чтобы искры посыпались из его мерзких глаз. Она не собирается спать с убийцей ни ради любви, ни ради денег, ни ради королевы и отечества, ни ради долга, ни, тем более, ради извращенного, болезненного удовольствия. Но именно это, как поняла она, было той самой причиной, почему Робин Пейн хотел переспать с ней. То самое извращенное удовольствие. Чтобы всласть насмеяться, что сумел трахнуть того самого копа, который пытался выследить его. Потому что именно это он и делал все время в той или иной форме — трахал их всех в переносном смысле с ее подачи.

Барбаре казалось, что бушующий в ней гнев прожигает ее грудь насквозь. Ей хотелось влепить ему пощечину. Но в ушах звучал голос Линли, приказывающий ей держаться. Поэтому она заставила себя думать, как лучше протянуть время. Она надеялась, что это будет нетрудно сделать — ведь ее оправдание прямо здесь, в доме. Она отстранилась от него и прошептала:

— Проклятье, Робин! Твоя мама. Она же там, в спальне. Мы не можем…

— Она спит. Я дал ей две таблетки — до утра не проснется. Беспокоиться не о чем.

План номер один провалился, подумала Барбара. И тут до ее сознания вдруг дошел смысл его слов — таблетки. Таблетки! Какие именно таблетки? Нужно немедленно вернуться в ванную, потому что, хотя почти не остается сомнений в том, что она найдет среди пузырьков, выброшенных ею в раковину из аптечки, она должна убедиться в этом.

Робин отрезал ей путь к отступлению, одной рукой упираясь в стену, другую положив ей на шею сзади. Она ощущала давление его сильных пальцев. Как легко было ему удерживать Шарлотту Боуин под водой, пока она не умерла.

Он опять поцеловал ее. Его язык жадно искал ее губ. Она оцепенела. Он отпустил ее. И пристально посмотрел ей в глаза. Она видела, что обмануть его не удастся.

— Что? — спросил он. — В чем дело?

Он понял, что что-то произошло. И не собирался хватать наживку, если она снова попытается поймать его на крючок заботы о его матери. И она сказала ему правду, потому что то, чего раньше она в нем не замечала — его звериная сексуальность — говорило ей, что он воспримет эту правду именно так, как ей нужно.

— Я боюсь тебя.

Она увидела огоньки недоверия в его глазах и спокойно выдержала его взгляд.

— Извини меня, — продолжала она. — Я пыталась сказать тебе раньше. Я уже сто лет не была с мужчиной. И просто не очень знаю, что делать.

Огоньки в его глазах погасли. Он придвинулся к ней и прошептал:

— Это все вернется, вот увидишь. Я тебе обещаю.

Ей пришлось вытерпеть еще один поцелуй. Она даже издавала звуки, как ей казалось, соответствующие ситуации. В ответ на это он взял ее руку. Приложил к себе. Сделал так, чтобы ее пальцы охватили кольцом. Сжал. И застонал.

Она воспользовалась этим, чтобы отстраниться от него. Постаралась изобразить прерывистое дыхание, смущение, смятение.

— Это для меня слишком быстро… Черт, Робин. Ты очень привлекателен как мужчина, ты невероятно сексуальный. Но я просто не готова для… понимаешь, мне нужно немного времени, — она неистово потерла голову костяшками сжатых в кулак пальцев. И рассмеялась, надеясь, что ее смех прозвучит удрученно. — Я чувствую себя совершенно не способной. Может, немного сбавим темп? Дай мне возможность…

— Но ты же завтра уезжаешь?

— Уезжаю? — она успела остановиться на краю пропасти. — Но ведь это всего лишь в Лондон. Сколько нужно времени, чтобы добраться до Лондона? Какие-то восемьдесят миль, ерунда. Если ты захочешь быть не слишком скромным, — она одарила его улыбкой, мысленно обругав себя за то, что так мало в своей жизни практиковалась в подобного рода разговорах. — Ну, так что? Ты приедешь в Лондон? Чтобы быть там не слишком скромным?

Он провел рукой по ее переносице. Тремя пальцами дотронулся до ее губ. Она оставалась неподвижной, подавляя в себе желание укусить его за палец.

— Мне нужно какое-то время, — опять сказала она. — А Лондон ведь недалеко. Ты дашь мне время?

Ее скромный запас сомнительных женских трюков истощился. И теперь она просто ждала, что произойдет дальше, втайне надеясь на какое-то чудодейственное спасение. Если бы, к примеру, кто-нибудь низвергся с небес в огненной колеснице, это было бы как раз то, что надо. Но она сейчас была во власти Робина, так же как и он — в ее. Не сейчас, не здесь, не надо пока, говорила она. А следующий шаг оставался за ним.

Он дотронулся губами до ее губ. Скользнул рукой вниз. И так быстро провел рукой у нее между ног, что она, возможно, и не заметила бы этого жеста, не сделай он это с такой силой, что, даже когда он убрал руку, она все еще чувствовала ее горячее давление.

— В Лондоне, — сказал он и улыбнулся. — Давай поужинаем.

* * *

Она стояла у окна своей спальни, устремив взгляд в темноту. На Бербидж-роуд уличных фонарей не было, поэтому, чтобы заметить обещанное Линли наблюдение за домом, оставалось надеяться только на лунный свет.

Каким-то образом ей удалось проглотить свой ужин. Она сейчас даже не могла вспомнить, что еще он приготовил, кроме бараньих котлет. На столе в столовой стояли блюда с едой, и она накладывала из них что-то себе на тарелку, делая вид, что ест. Она жевала, глотала, она даже выпила вина, предварительно поменявшись с ним бокалами, когда он выходил на кухню — на всякий случай. Но она не ощущала вкуса. Единственным из пяти чувств, которое, как оказалось, функционировало, был слух. Она прислушивалась ко всему: к звуку его шагов, к ритму собственного дыхания, к звяканию их ножей о тарелки, а больше всего — к приглушенным звукам с улицы. Не машина ли это? Не крадущиеся ли шаги полицейских, занимающих свои позиции? Не прозвонил ли где-то дверной колокольчик, пропуская полицию в дом, откуда они смогут наблюдать за перемещениями Робина.

Разговор с ним был для нее пыткой. Она остро ощущала риск задать неверный вопрос под видом их как бы растущей близости, который может нечаянно выдать, что она знает о его преступлениях. Чтобы этого не случилось, она постоянно болтала. Поддерживать беседу было особенно нечем, еще меньше было новостей, которыми бы она хотела поделиться. Но она знала — для того, чтобы он поверил в ее надежду на встречу с ним после ее возвращения в Лондон, она должна изображать счастливое сияние глаз и радостное предвкушение в голосе. Она должна смотреть ему прямо в глаза. Она должна заставить его поверить, что жаждет его прикосновений к ее губам, груди, к ее бедрам. Она должна была заставлять его говорить и, когда он это делал, хвататься за его слова, будто это манна небесная, спасающая ее от голодной смерти.

Это притворство далось ей нелегко. К концу ужина она чувствовала себя совершенно измочаленной. И когда они, наконец, убрали со стола тарелки, ее нервы были взвинчены до предела.

Она сказала, что просто валится с ног — у нее выдался нелегкий день, и завтра ей придется рано вставать, потому что нужно быть в Скотланд-Ярде в половине девятого, а при таких пробках на дорогах… Так что, если он не возражает, она пойдет спать.

Робин не стал возражать.

— На сегодня с тебя, действительно, хватит, Барбара. Тебе надо отоспаться. Ты это заслужила, — он проводил ее до лестницы и в качестве пожелания спокойной ночи ласково погладил ее шею пониже затылка.

Как только Барбара оказалась вне его поля зрения, она подождала звуков, которые подтверждали бы, что он вернулся в столовую или на кухню, и, когда до нее донесся шум моющейся посуды, проскользнула в ванную, где незадолго до этого искала ингалятор Коррин.

Затаив дыхание и двигаясь как можно бесшумнее, она перебрала все пузырьки с лекарствами, лежавшие в раковине, куда она их вывалила. Она нетерпеливо читала этикетки. Ей встретилось тут лекарство от тошноты и головокружения, от инфекции и поноса, от судорог в мышцах, от несварения желудка. Все они были выписаны одному и тому же пациенту — Коррин Пейн. Однако пузырька, который она искала, среди них не было. Но он должен был быть… если Робин тот, кем его считает Линли.

Потом она вспомнила. Он давал таблетки Коррин. Если сначала они и были среди других лекарств, то наверняка он перерыл весь этот ворох — так же, как это только что сделала она — чтобы найти их. А когда нашел, схватил пузырек, вытряхнул две таблетки на ладонь и… Что он сделал дальше с этим проклятым пузырьком? Он не поставил его на место, в аптечку. Его не было на краю раковины. Не было в корзинке для мусора… Тогда где? Она увидела его на крышке смывного бачка. Мысленно издав победный клич, она схватила лекарство. «Валиум» — прочла она на этикетке. И указания к применению: «Принять одну таблетку в случае нервного перенапряжения». А ниже еще один маленький ярлычок с предупреждением: «Может вызвать сонливость. Не смешивать с алкоголем. Применять строго в соответствии с рекомендациями».

Барбара поставила пузырек обратно на крышку бачка. «Так и есть», — подумала она. И пошла к себе в комнату.

В течение пятнадцати минут она имитировала звуки человека, готовящегося ко сну. После чего бросилась на кровать и выключила свет. Потом, подождав пять минут, прокралась к окну. Где она сейчас и стояла, надеясь высмотреть какой-нибудь знак.

Если бы они были здесь — а ведь Линли сказал, что они будут — она должна была бы заметить какой-то признак, не так ли? Какой-нибудь фургон без опознавательных надписей. Тусклый свет в доме напротив? Какое-то движение возле тех деревьев на подъездной аллее? Но она не видела ничего, совсем.

Сколько времени прошло после звонка Линли, подумала она. Часа два? Или больше? Он звонил из Скотланд-Ярда, но сказал, что они выезжают немедленно. Они должны были попасть на шоссе в удачное время, если только где-нибудь не случилось аварии. Сельские дороги до Амесфорда, конечно, оставляют желать лучшего. Но наверняка они уже должны были бы приехать. Если только Хиллер не задержал их. Если только не потребовал полного отчета. Если только этот проклятый идиот Хиллер опять не сунул свой нос и не испортил все дело.

Она услышала в коридоре за своей дверью шаги Робина. Метнулась к кровати и спряталась под одеялом. Она заставила себя размеренно дышать как человек, спящий мертвым сном, и приготовилась услышать, как повернется дверная ручка, откроется дверь и его крадущиеся шаги прошелестят по комнате.

Но вместо этого она услышала шум в ванной комнате. Он мочился как из пожарного шланга. Это продолжалось бесконечно долго. Потом послышался шум воды в унитазе, а когда он стих, она услышала негромкое клиньканье, которое узнала — таблетки в пузырьке.

В ее ушах так явственно прозвучал голос патологоанатома, как будто он стоял сейчас перед ней в этой комнате: «Ее сначала усыпили, прежде чем утопить, — сказал он, — что объясняет отсутствие заметных следов борьбы на теле. Она была не в состоянии бороться. Он ее спящую держал под водой.»

Барбара рывком села в кровати. «Мальчик, — подумала она. — Пейн не намерен ждать завтрашний номер газеты. Он решил разделаться с мальчиком сегодня ночью и собирается использовать для этого валиум». Сбросив с себя одеяло, она неслышно скользнула к двери. И решилась чуть-чуть, на толщину волоса, приоткрыть ее.

Робин вышел из ванной, прошел к расположенной напротив комнате Коррин и открыл дверь. Несколько мгновений он смотрел на мать. Потом, оставшись, по-видимому, довольным, повернул в сторону спальни Барбары. Она плотнее закрыла дверь. Замка в ней не было. Не было и времени, чтобы успеть добежать до постели, пока он подходил. Она стояла, прижав голову к деревянной дверной панели. «Пройди мимо, пройди мимо, пройди мимо», — заклинала она. Ей было слышно его дыхание по другую сторону двери. Он тихонько постучал. Она ничего не сделала в ответ. Он прошептал:

— Барбара, ты спишь? Можно к тебе? — и постучал еще раз.

Она стояла, сжав губы и затаив дыхание. Через секунду она услышала, как он спускается по лестнице.

Он постоянно живет в этом доме. И, следовательно, знает, что замка в ее двери нет. Значит, он не хотел войти. Потому что, если бы хотел, то так бы и сделал. И, значит, ему только нужно было убедиться, что она спит.

Она потихоньку открыла дверь. Теперь ей было слышно, что он делает внизу — пошел на кухню. Она осторожно спустилась по ступенькам.

Он прикрыл за собой кухонную дверь, но не затворил ее полностью. Она приоткрыла ее на толщину нитки, но так ей было лучше слышно, чем видно: открыл буфет, зажужжала электрооткрывалка для консервных банок, звякнул о кафель какой-то металлический предмет. Потом он промелькнул в поле ее зрения с высоким красным термосом в руке. Он порылся в буфете и достал небольшую доску для резки овощей. Положил на нее четыре голубые таблетки. Размял их в порошок обратной стороной деревянной ложки. Аккуратно стряхнул порошок в термос. Потом пошел к плите, на которой что-то грелось. Несколько минут помешивал. Она слышала, как он что-то тихонько насвистывает. Затем он поднес кастрюльку к термосу и вылил в него горячую жидкость, от которой шел пар, — по запаху — томатный суп. Закрыв термос крышкой, он тщательно вытер все следы своей деятельности. После чего окинул взглядом кухню, похлопал себя по карманам, достал ключи от машины. И, погасив за собой свет в кухне, вышел в темноту ночи.

Барбара метнулась к лестнице, взлетела наверх и бросилась к окну. Его «эскорт» с погашенными фарами бесшумно катился вниз по аллее к дороге. Но они должны будут увидеть его, как только он выедет на улицу. Они должны поехать за ним.

Она посмотрела направо, потом налево. Подождала, вглядываясь в дорогу. Как только машина Робина подкатила к дороге, он запустил двигатель и, включив фары, поехал на запад по направлению к деревне. Но никто не отправился за ним следом. Прошло пять секунд. Потом десять. Пятнадцать. Никого.

«Черт! — прошептала Барбара. — Проклятые идиоты… Черт», — она схватила свои ключи. В несколько прыжков сбежала по лестнице. Пролетела через кухню и выбежала на улицу. Бросилась к «мини». Запустила его с ревом, развернулась и помчалась вниз по подъездной аллее к Бербидж-роуд. Не включая фары, она ехала по направлению к деревне. И молилась. Перемежая молитвы проклятиями.

В центре деревни, там, где у статуи короля Альфреда была развилка, Барбара притормозила. Если она поедет по левой дороге, та приведет ее на юг, в Амесфорд. Справа дорога на север, к Мальборо, через долину Уоттон, Стэнтон-Сент-Бернард, Аллингтон и мимо известняковых холмов. Барбара свернула направо. Выжала до упора акселератор. Миновала окутанный темнотой полицейский участок, магазинчик Элвиса Пейтела, почту. Казалось, что ее «мини» как самолет, взлетит в воздух, когда она въехала на мост через канал Кеннет-Эйвон.

За каналом заканчивалась деревня и начинались поля фермеров. Барбара вглядывалась в дорогу впереди. Она проклинала Хиллера и кого там еще, кто помог завалить план слежки. У нее в ушах звучал голос Линли: безопасность мальчика прежде всего. Пейн поедет за ним, как только увидит, что статьи в газете нет. Перед глазами стояло страшное зрелище тела Шарлотты Боуин во время вскрытия. Барбара колотила кулаком по рулю и кричала:

— Проклятье! Куда же ты подевался?!

И тут она увидела — свет фар мелькнул меж крон растущих вдоль дороги деревьев примерно в четверти мили впереди. Она рванула на этот проблеск. В нем была ее единственная надежда.

В отличие от нее, Пейн не торопился. Как он полагал, в этом не было необходимости: его мать спит, Барбара — тоже. Зачем привлекать к себе внимание, сломя голову мчась по дороге, будто за тобой гонятся демоны? Поэтому Барбара вскоре стала нагонять его и, когда он проезжал мимо ярко освещенной заправки на выезде из Оар, она убедилась, что машина, которую она преследует, на самом деле «эскорт» Робина Пейна. Может быть, Бог все-таки есть, подумала она.

Но никто не ехал вслед за ней. Из чего ей стало ясно, что она может рассчитывать только на собственные силы. Без оружия, без плана действий и даже без полного понимания причин, по которым Робин Пейн решился на такое — испортить жизнь стольким людям.

Линли сказал ей, что существует какой-то третий ребенок, родившийся от Дэниса Лаксфорда. Поскольку в записках похитителя от него требовали признать его первого ребенка и поскольку признание Шарлотты Боуин таковым не соответствовало целям похитителя, единственно возможный вывод — где-то есть старший ребенок. И Робин Пейн знает об этом ребенке. Знает о нем и разозлен из-за него. Разозлен настолько, что готов убивать. Кто же это?

«Он очень изменился», — сказала Селия. Изменился сразу после того, как вернулся, как она полагала со своих курсов полицейских детективов. Когда он уезжал туда из Уоттон-Кросс, она предполагала, что они поженятся. А когда вернулся, поняла, что их разделяет пропасть. Селия сделала вывод, что причина этого — другая женщина в жизни Робина. А если Робин узнал что-нибудь о ней самой, о Селии? О ее связи с другим мужчиной? Скажем, о связи Селии с Дэнисом Лаксфордом?

Проехав еще немного вперед, Робин свернул с основной дороги налево. Фары «эскорта» отмечали его петляющий путь по фермерским владениям. Левый поворот означал, что он направился в северную часть долины Уоттон. Доехав до поворота, Барбара рискнула на мгновение зажечь фары, чтобы рассмотреть точнее, куда же он едет. Файфилд, Локеридж и Уест-Овертон — прочла она на указателе. И рядом со стрелочкой, указывающей направление, — всем понятный символ, означающий исторические памятники: на белом фоне коричневый силуэт башни средневекового замка с четко очерченными бойницами, чтобы никто не мог его спутать с чем-то другим. «Ну и ну, — подумала Барбара. — Сначала ветряная мельница. Теперь замок». Робин Пейн, как он сам о себе говорил, давно изучил все сомнительные уголки в Уилтшире, подходящие для темных дел. Может быть, он даже бывал здесь с Селией. Может, именно поэтому и выбрал это место. Но если причиной всего была Селия Мейтесон и ее тайная связь с Дэнисом Лаксфордом, то когда и как это могло произойти? Шарлотте Боуин было десять лет, когда она умерла. Если она не была первым ребенком Лаксфорда, значит, этот первый ребенок, кто бы он ни был, должен быть старше. И даже если ребенок старше хотя бы на несколько месяцев, это означало бы, что Селия Мейтесон была еще подростком, когда имела связь с Дэнисом Лаксфордом. Сколько сейчас лет Селии? Двадцать четыре? Самое большее, двадцать пять? Значит, если допустить, что она крутила с Лаксфордом и после этого родила ребенка старше Шарлотты, ей было в это время только четырнадцать лет. Нельзя утверждать, что это невозможно — девочки-подростки рожают сплошь и рядом. Но хотя Лаксфорд и казался Барбаре крайне неприятным типом — если судить по его газете — ничто из того, что она о нем знала, не наводило на мысль о его пристрастии к малолеткам. А если вспомнить, как описывала Лаксфорда Портли, когда он был учеником в Беверстоке, особенно его отличие от других мальчиков, следовало сделать вывод…

«Стоп, — подумала Барбара. — Проклятье…» Ее пальцы сильнее сжали руль. Она видела, как машина Робина виляет впереди, ныряет под кроны деревьев, взбирается вверх на небольшом подъеме. Глядя попеременно то на его машину, то на дорогу, она неотступно следовала за ним, одновременно собирая в памяти наиболее яркие детали из того, что рассказывала Портли. Группа мальчиков из Беверстока, из старшего шестого класса, то есть ровесники Лаксфорда, регулярно встречалась с одной из деревенских девчонок в старом леднике на территории школы. Они платили ей за услуги по два фунта с каждого. Летом она забеременела. Был скандал, закончившийся нагоняями и отчислениями, так? Значит, если она доносила эту свою беременность до положенного срока и родила живого здорового ребенка, который жив и по сей день, тогда плод этих совокуплений деревенской девки и целой компании распаленных парней должен быть… Барбара посчитала — ему должно быть сейчас двадцать девять лет.

Чертовщина, подумала Барбара. Дело не в том, что Робин Пейн знал о первом ребенке Лаксфорда. Робин Пейн считал, что он сам и есть тот ребенок. Как он пришел к такому выводу, Барбара не могла разгадать. Но она знала, что это правда, так же как знала, что он ведет ее сейчас к ребенку, который, по его представлениям, является его сводным братом. Она даже явственно слышала его голос, когда он сказал ей в ту ночь, проезжая мимо школы Беверсток: «На моем родословном дереве вообще никого нет». Она тогда подумала, что он имел в виду — никого с положением. Теперь она поняла, что он имел в виду именно то, что сказал — никого вообще, по крайней мере — официально.

И это он очень ловко придумал — чтобы его подключили к расследованию. Кому, в самом деле, придет в голову заподозрить недоброе, если нетерпеливый молодой констебль уголовной полиции просит, чтобы ему поручили серьезное задание. И когда он предложил свой дом сержанту полиции из Скотланд-Ярда, так близко от места, где нашли тело, и к тому же в деревне нет приличных гостиниц, а его собственная мамочка безвыездно находится в доме и следит за порядком, а дом — настоящий пансион с завтраком — что можно лучше придумать, чтобы быть постоянно в курсе последних событий. Каждый раз из разговора с Барбарой он узнавал, насколько они продвинулись в расследовании, слушал ее телефонные отчеты Линли. А когда она сама сообщила ему о «кирпичах» и «майском шесте» из магнитофонной записи Шарлотты, он был просто счастлив. Она тем самым вручила ему «ключ», который якобы помог ему найти мельницу. Где, без сомнения, он оставил кусочек ткани от платья Шарлотты, а потом свернул всю форму и сунул ее в один из пакетов с тряпками для распродажи во время очередного визита к Мейтесонам. Конечно же, Мейтесоны не восприняли Робина как подозрительного незнакомца, болтающегося вокруг церкви. Он ведь был женихом их дочери, ее искренней любовью. А то, что он убийца — откуда им было знать.

Барбара внимательно следила за «эскортом» Робина. Он снова повернул, на этот раз — к югу. Его машина начала подниматься вверх по склону холма. Барбара интуитивно поняла, что они близки к цели.

Сбавив скорость, она свернула вслед за ним. Никакого жилья поблизости не было — последнюю деревню они миновали, по крайней мере, три мили назад, так что теперь она не опасалась потерять его из виду. Ей издалека были видны мерцающие огни его машины.

Дорога сузилась. Слева от нее поднимался заросший густым лесом склон холма. Справа уходили в темноту обширные поля, отгороженные от дороги проволокой на столбах. Дорога начала петлять по склону холма, и Барбара еще сбавила скорость. Вскоре в сотне ярдов впереди нее машина Робина остановилась перед воротами, Робин вылез из машины и распахнул ворота. Въехав, он закрыл их за собой. В лунном свете Барбара увидела цель его движения: примерно в сотне ярдов от ворот располагались развалины замка. Она с трудом различала две круглые с бойницами башни на противоположных концах разрушенной стены и ярдах в двадцати от одной из башен крышу какого-то строения — не то кухни, не то пекарни, а может, помещения для слуг.

Барбара подогнала «мини» к обочине перед закрытыми воротами. Она выключила зажигание и вышла из машины. Табличка на воротах сообщала, что перед ней замок Силбери Хьюиш. Другая табличка извещала, что замок открыт для посещений каждую первую субботу месяца. Робин выбрал подходящее место. Дорога настолько плохая, что у большей части туристов желание побывать здесь пропадет само собой, а если кто и отважится, то попадет в один из этих нерабочих дней и наверняка не рискнет вторгаться в чужие владения всего лишь ради возможности поглазеть на какие-то развалины. В округе полно других развалин, до которых намного легче добраться.

«Эскорт» Робина остановился перед стеной замка. Его фары на мгновение высветили два ярких полукруга на камнях и погасли. Осторожно продвигаясь к воротам, Барбара увидела, как Робин вышел из машины. Он подошел к багажнику и несколько секунд рылся в нем. Достал какой-то предмет, со стуком поставил его на камни. Другой предмет он держал в руке, от него вспыхнул яркий луч света — фонарик. Им Пейн освещал себе дорогу вдоль стены замка. Через мгновение он исчез из вида.

Барбара бросилась к багажнику своей машины. Она не могла воспользоваться фонариком — слишком велик риск. Ему хватит одного взгляда через плечо, чтобы заметить преследование, и тогда Робин Пейн сделает из нее отбивную. Но она не собиралась отправляться к развалинам без хоть какого-нибудь оружия. Поэтому она вытряхнула на землю все содержимое багажника «мини», проклиная себя за то, что использовала его столько лет в качестве хранилища для всякого барахла. Под одеялами, парой резиновых сапог, пачкой разрозненных журналов и купальником, как минимум десятилетней давности, она отыскала домкрат в комплекте с железным рычагом. Барбара схватила рычаг, взвесила его в руке, ударила его изогнутым концом по ладони. Придется обходиться тем, что есть.

Она двинулась вдогонку за Робином. Он проехал к замку в машине по разбитой дороге. Барбара решила срезать угол по открытому пространству. Много лет назад эта просека позволяла обитателям замка заранее заметить нападающих, и Барбара не забывала об этом. Она кралась, припадая к земле, помня, что лунный свет делает ее более заметной для любого, кто случайно взглянет в ее сторону.

Она быстро и легко, без всяких помех, двигалась вперед, когда вдруг природа неожиданно помешала ей: она наткнулась на невысокий куст, на ощупь похожий на можжевельник, и потревожила птиц в гнезде. Они с шумом выпорхнули почти из-под ее ног. Их громкий щебет, казалось, эхом разнесся по округе. Барбара застыла на месте как вкопанная. Она ждала, слушая тяжелые удары своего сердца. Заставила себя просчитать до шестидесяти, потом еще раз. Когда с той стороны, куда отправился Робин, ничего подозрительного не послышалось, Барбара вновь двинулась вперед.

Без происшествий она добралась до его машины. Заглянула в кабину, нет ли ключей, молясь, чтобы они болтались там, в замке зажигания. Их там не было. Да, она захотела слишком многого.

Так же, как это сделал он, Барбара, ускорив шаг, пошла вдоль стены замка. Она потеряла время, которое надеялась выиграть, срезав угол. И ей нужно было наверстать его любой ценой. Но главное — это действовать скрытно и бесшумно. Потому что кроме рычага домкрата у нее было лишь одно оружие — внезапность.

Она вышла к остаткам сторожевой башни с воротами. Самих створок, когда-то прикрепленных к старым камням, уже не было, оставалась только арка, над которой она с трудом различила выцветший герб. Она остановилась в нише и прислушалась. Птицы угомонились. Ночной ветерок шуршал листвой деревьев, растущих за стеной замка. Но не было слышно ни голосов, ни шагов или ни шороха. И ничего не было видно, кроме двух изломанных силуэтов башен, поднимающихся в темное небо. В них были сделаны узкие продолговатые проемы, которые днем пропускали солнечный свет на каменные ступеньки винтовых лестниц внутри башен. Через эти же прорези она бы увидела даже тусклый свет, если бы Робин Пейн выбрал какую-то из двух башен для того, чтобы держать там в заложниках Лео Лаксфорда. Но кругом было темно. Значит, Робин где-то в том строении, крышу которого Барбара заметила примерно в двадцати ярдах от дальней башни.

Это строение казалось расплывчатым темным пятном. На всем пространстве между этим строением с остроконечной крышей и той аркой, где она стояла в густой темноте, спрятаться было негде. Как только она отважится выйти из-под арки и из-под деревьев и кустов у стены, ее прикрытием будут только груды камней от фундамента, указывающие на место, где когда-то находились жилые комнаты замка. Барбара тщательно изучила эти груды камней. До первой из них около десяти ярдов, и, если спрятаться с нужной стороны, ее не будет видно.

Она прислушалась. Ничего, кроме ветра. Барбара бросилась к камням.

Здесь, приблизившись еще на несколько ярдов к оставшимся от замка развалинам, она смогла лучше рассмотреть, что это было. Она различила арку готического сводчатого окна и какое-то украшение на коньке крыши, вырисовывающееся на фоне сумрачного неба. Присмотревшись, она разобрала — это был крест. Значит, все это строение — часовня.

Барбара впилась взглядом в окна. Она ждала, что в них появятся проблески света. У него ведь с собой фонарик. Он же не мог действовать в полной темноте. Наверняка через мгновение он чем-то себя выдаст. Но она ничего не видела.

Ее ладонь, сжимающая железный рычаг от домкрата, стала влажной. Она вытерла ее о брюки. Изучила следующий отрезок открытого пространства и сделала еще одну перебежку ко второй груде камней.

Здесь она увидела, что вокруг часовни выстроена еще какая-то стена, ниже, чем внешняя стена замка. Небольшая башня, очертания которой повторяли форму самой часовни, скрывала темную продолговатую деревянную дверь. Дверь была закрыта. Еще один отрезок в пятнадцать ярдов отделял ее от этой башни часовни. Пятнадцать ярдов, на протяжении которых единственным укрытием могла бы служить скамейка, поставленная для туристов, чтобы они могли любоваться тем немногим, что осталось от средневековой крепости. Барбара метнулась к скамейке. А от скамейки бросилась к стене часовни.

Прижимаясь к стене, она двинулась вдоль нее, сжимая в руке рычаг домкрата и едва позволяя себе дышать. Так она добралась до дверей башенки и остановилась, вжавшись спиной в стену. Прислушалась. Сначала только ветер. Потом звук пролетающего где-то высоко в небе самолета. Затем еще какой-то звук. И довольно близко. Скрежет металла по камню. Барбара вздрогнула от этого звука. Она осторожно подобралась к двери. Нажала на нее ладонью. Дверь поддалась и отошла на дюйм, потом еще на дюйм. Барбара заглянула внутрь.

Прямо напротив темнела часовня. И ее сводчатые окна были такими же черными и слепыми, как и другие. Выложенная камнями дорожка поворачивала за угол, и, проскользнув в дверь башенки, Барбара наконец увидела отблески света, идущие оттуда. И вновь до нее донесся тот же звук — металл о камень.

Вдоль стены, окружающей часовню, буйно разрослась какая-то зелень, перекрывая каменную дорожку ветвями, листьями, вьющимися стеблями и цветами. Местами этот бордюр был затоптан, и, приглядевшись, Барбара была готова поклясться, что следы эти оставлены не туристами, рискнувшими забраться в эту глухомань.

Она пересекла дорожку и приблизилась вплотную к самой часовне. Прижимаясь к ее стене, добралась до угла. Здесь она остановилась и вновь прислушалась. Сначала она опять услышала ветер, он то усиливался, то затихал в кронах деревьев на склоне холма. Потом повторился металлический скрежет о камень, теперь уже резче. Потом она услышала голос.

— Если я говорю — пей, ты будешь пить.

Это был Робин, но не тот Робин, которого она знала раньше. Это не был нерешительный и неопытный констебль уголовной полиции, с которым она разговаривала все эти несколько дней. Сейчас она слышала голос преступника и убийцы.

— Ты меня понял?

В ответ раздался детский голосок, пронзительный и испуганный:

— Но у него не такой вкус. У него вкус…

— Мне нет дела, какой у него вкус. Ты его выпьешь, как я тебе сказал, и радуйся, что тебе предлагают выпить самому, не то я волью его тебе в глотку насильно, понял? Тебе понравилось это в прошлый раз?

Ребенок ничего не ответил. Барбара медленно продвигалась вперед. Она рискнула выглянуть за угол и увидела, что дорожка ведет к каменным ступеням, уходящим вниз под арку в стене часовни. Похоже, что они ведут в подвал. Узкие полоски света пробивались на ступеньки откуда-то снизу. Слишком светло для фонарика, подумала Барбара. Должно быть, он взял с собой и походную лампу. Она была у него с собой, когда они ездили на мельницу. Наверное, ее он и доставал из багажника.

Она размяла пальцы, сжимавшие железный рычаг. И тихонько пошла вперед вдоль стены часовни.

— Пей, черт возьми! — говорил Робин.

— Я хочу домой.

— Мне плевать, что ты там хочешь. Вот тебе, получай!

— Ай, мне больно! Отпусти! — вскрикнул мальчик.

Послышалась возня. Раздался звук удара и рычащий голос Робина:

— А-ах ты, дрянь! Если я говорю тебе, пей… — и снова звук сильного удара.

Лео пронзительно закричал. Последовал еще удар. Робин, видно, решил убить его. Или он заставит ребенка выпить снотворное, подождет несколько минут, пока он отключится, и утопит, как сделал это с Шарлоттой, или убьет его сейчас. Значит, он твердо решил, что Лео должен умереть.

Барбара бегом преодолела оставшуюся часть дорожки к ступеням. На ее стороне внезапность, говорила она себе. У нее есть этот железный рычаг. Пейн не ожидает ее нападения.

Она с воплем ринулась вниз по ступенькам и, ударив деревянную дверь с такой силой, что та с размаху грохнулась о стену, ворвалась в подвал. Робин, зажав одной рукой светловолосую голову ребенка, другой подносил к его рту пластмассовую чашку, заставляя пить.

Барбара мгновенно поняла, как он намеревался осуществить свой план на этот раз. Подвал представлял собой старинный склеп. Шесть свинцовых гробов лежали на полу поперек траншеи. Траншея была заполнена зеленой от тины и водорослей водой. От нее шел смрадный запах разложения. И вот эту воду нашли бы в теле Лео. Не водопроводную на этот раз, а нечто более сложное, чтобы было над чем поломать голову патологоанатомам и экспертам.

— А ну, отпусти его! — крикнула Барбара. — Я сказала, сволочь, отпусти его!

Робин разжал руку. Но не отступил и не съежился от страха, что его застали врасплох, а двинулся на нее.

Барбара взмахнула железным рычагом. Удар пришелся ему по плечу. Он моргнул, но продолжал наступать. Она опять замахнулась. Он выбросил вперед руку и перехватил рычаг, вырвал его у нее из рук и бросил в сторону. Железный прут скользнул по каменному полу, стукнулся о стенку гроба и с всплеском упал в траншею. При этом звуке Робин усмехнулся. Он придвинулся еще.

— Лео, беги! — закричала Барбара, но ребенок не шелохнулся. Он лежал, скрючившись около гроба, о который ударился рычаг домкрата, и смотрел на них через прижатые к лицу ладони.

— Нет! Не надо! — вскрикнул он.

Робин не терял времени. Прежде чем она успела сообразить, он прижал ее к стене и ударил кулаком — один раз поддых, от чего Барбара повалилась на пол, и другой — по почкам, когда она вскакивала. Словно огонь обжег ее внутри. Барбара схватила его за волосы, сильно дернула его голову назад, нажав пальцами на его глаза. Он инстинктивно попятился назад. Она потеряла захват. Робин с силой ударил ее кулаком в лицо.

Она услышала, как хрустнул ее нос. Почувствовала, как острая боль пламенем охватила все лицо. Падая на бок, Барбара успела вцепиться в него и утянула за собой. Они грохнулись на камни. Ей удалось вывернуться и навалиться на него. Кровь хлестала из ее носа прямо на его лицо. Она схватила его голову, приподняла и с силой ударила о каменный пол. Она била его кулаками по горлу, по ушам, по щекам, по глазам.

— Лео! Беги отсюда! — кричала Барбара.

Робин схватил ее за горло. Он извивался всем телом, пытаясь сбросить ее. Сквозь пелену, застилавшую ей глаза, она увидела, что Лео шевельнулся, попятился назад. Он не бежал к двери, а ползал среди гробов, будто искал, где спрятаться.

— Лео! Беги отсюда! — снова крикнула Барбара.

С рычанием Робин сбросил ее с себя. Падая на пол, она изо всех сил ударила его ногой и почувствовала, что попала ему в подбородок. Его отбросило назад. Она вскочила на ноги.

Когда Барбара провела рукой по своему лицу, ладонь стала красной. Она окликнула Лео. На фоне мрачных свинцовых гробов различила его светло-золотистую голову. И тут Робин тоже вскочил на ноги.

— Ах ты, стерва… гадина… — он набросился на нее, прижал ее к стене, рыча, стал бить ее по лицу короткими резкими ударами.

Оружие, думала Барбара. Ей нужно оружие. Хоть что-нибудь. У нее ничего нет. И раз у нее ничего нет, они пропали. И она. И Лео. Он убьет их. Он убьет их обоих, потому что она проиграла. Проиграла. Проиграла. Мысль об этом…

Барбара отшвырнула его от себя, отчаянно двинув ему плечом в грудь. Он бил ее по спине, но она, обхватив его руками за корпус, притянула к себе, нашла более устойчивое положение и, когда его вес переместился, резко ударила коленом ему в пах. Она промахнулась, и он завладел ситуацией. Вновь швырнул ее об стену. Схватил за шею. Повалил на пол.

Робин стоял, наклонясь, над нею, оглядываясь направо и налево. Искал оружие. Барбара поняла это. Лампа.

Когда он потянулся к лампе, она схватила его за ноги. Он ударил ее ногой по голове, но она сумела дернуть его. И когда он грохнулся на пол, Барбара навалилась на него. Понимая, что силы ее на исходе, она сжала его горло. Зажала в замок ногами его ноги. Если бы она могла удержать его здесь, если бы мальчик успел выбежать, если бы у него хватило ума побежать в чащу деревьев…

— Лео! — прохрипела она. — Беги! Спрячься!

Ей показалось, что она увидела краем глаза, как он двинулся с места. Но выглядел он как-то странно. Не такие светлые волосы, ужасная маска вместо лица, руки и ноги как у мертвеца.

Он страшно испуган. Он ведь всего лишь ребенок. Он не понимает, что происходит. Но если она не сможет заставить его понять, что ему нужно скорее бежать отсюда, сейчас же, тогда…

— Беги! — кричала она. — Беги!

Она почувствовала, как Робин напрягся всем телом — руки, ноги, грудь. Рывком, собрав все силы, он вновь сбросил ее с себя. Но на этот раз она уже не могла подняться на ноги. Теперь он уже был на ней, как она только что была на нем. Локоть на горле, ноги зажали ноги, горячее дыхание ей в лицо.

— Ему не отвертеться… — хрипел он, дико хватая ртом воздух. — Он заплатит…

Робин давил все сильнее. Барбара увидела белый туман вокруг. И последнее, что мелькнуло перед ее взором — улыбающееся лицо Робина. Оно выражало удовлетворение человека, для которого справедливость, наконец, восторжествовала.

Глава 30

Линли смотрел, как Коррин Пейн подносит чашку к губам. Ее взгляд был мутным как у пьяницы, а движения замедленными.

— Еще кофе, — мрачно сказал он Нкате. — Да покрепче. Двойной. А то и тройной, если сумеешь.

Нката осмотрительно ответил:

— Холодный душ подействует не хуже, — и продолжил, как бы опровергая утверждение, которое Линли не потрудился высказать вслух, — что у них нет женщины-констебля, а сами они вряд ли смогут раздеть эту женщину. — Мы бы и не стали ее раздевать. А прямо так прополоскали бы хорошенько.

— Уинстон, займись кофе.

Коррин пробормотала:

— Парнишечка… — и ее голова расслабленно поникла.

Линли потряс ее за плечи. Выдвинул ее стул из-за стола и поставил ее на ноги. Провел Коррин по столовой от стены до стены, но ее ноги заплетались как вареные спагетти. Пользы от нее им было не больше, чем от кухонной поварешки.

— Черт возьми, женщина. Приди в себя, быстро.

Когда она слепо наткнулась на него, он понял, как ему ужасно хочется избавиться от нее. Из чего ему самому стало ясно, до какой степени возросло его беспокойство за те тридцать минут, что они находятся в «Небесном жаворонке».

Разработанный план действий должен был пройти как по нотам. Они выезжают из Скотланд-Ярда в Уилтшир, сличают отпечатки пальцев констебля Пейна из полицейского архива с отпечатками из магнитофона и из брошенного дома. Затем устанавливают слежку за домом, чтобы утром, когда Пейн поедет за сыном Лаксфорда — что он наверняка должен был сделать после того, как увидит «Сорс» без нужной ему статьи — засечь его, арестовать и вернуть ребенка его родителям в Лондоне. Спутало все карты амесфордское отделение полиции. Они никак не могли найти эксперта по отпечаткам пальцев, а когда, наконец, его обнаружили, ему понадобилось больше часа, чтобы приехать в полицейский участок. За это время Линли пришлось выдержать словесную стычку с сержантом Регом Стэнли, реакция которого на предположение, что один из его подчиненных виновен в двух похищениях детей и одном убийстве, была достаточно эмоциональной:

— Это все чушь собачья. И вообще, парни, вы кто такие? Кто вас сюда прислал? — он насмешливо фыркнул, когда понял, что они работают с сержантом из Скотланд-Ярда, которая, по-видимому, стала его bete noire[28]. Судя по всему, сотрудничество и взаимопомощь не стояли на первом месте в перечне его личных качеств и в лучшие времена. А сейчас — в худшие — и вовсе исчезли.

Наконец они получили необходимую информацию, на что ушло ровно столько времени, сколько было необходимо эксперту по отпечаткам пальцев, чтобы одеть очки, включить мощную лампу, вынуть увеличительное стекло, поднести его к карточке с образчиками и объявить:

— Двухпетельные бороздки — детская игра. Они идентичны. Вы на самом деле только из-за этого оторвали меня от покера?

Сразу же была сформирована группа для ведения наблюдения за домом. Среди полицейских прошел ропот, когда стало ясно, кто является объектом наблюдения, однако фургон был отправлен, установлена радиосвязь и все члены группы были расставлены по своим местам. И только когда пришло первое сообщение, что машина подозреваемого, как и машина сержанта из Скотланд-Ярда исчезли, Линли и Нката выехали в «Небесный жаворонок».

— Она поехала за ним, — сказал Линли Нкате, когда они мчались по ночной дороге на север к Уоттон-Кросс. — Он был в комнате, когда я с ней разговаривал по телефону. Он, наверное, догадался по ее лицу. Хейверс плохая актриса. И он решил действовать.

— Может, он поехал к своей женщине, — предположил Нката.

— Не думаю.

Беспокойство Линли усилилось, когда они подъехали к дому на Бербидж-роуд. В нем было совершенно темно, и это означало, что все легли спать, но задняя дверь была не только не заперта, но даже и не прикрыта. А глубокие вмятины от колес машины на цветочной клумбе подсказывали, что кто-то уезжал в большой спешке.

Рация Линли щелкнула, когда он и Нката подходили к открытой задней двери дома.

— Нужна поддержка, инспектор? — спросил голос из фургона, припаркованного в нескольких ярдах дальше по дороге.

— Оставайтесь на своих местах, — ответил Линли. — Обстановка не совсем обычная. Мы хотим заглянуть в дом.

Задняя дверь вела в кухню. Линли зажег свет. Казалось, тут все в полном порядке, то же в столовой и гостиной за ней.

Наверху они нашли комнату, в которой жила Хейверс. Ее мятая хлопчатобумажная фуфайка, повешенная за ленточку с фабричной маркой, свисала с крючка на двери. Кровать была помята, но только верхнее покрывало и одеяло, а простыни лежали аккуратно сложенными на месте. Из этого следовало, что она или ложилась вздремнуть — что было маловероятно — или что она притворялась спящей, что больше соответствовало полученным ею указаниям держаться как обычно. Ее бесформенная сумка с ремнем через плечо лежала на комоде, но ключи от машины отсутствовали. «Должно быть, она услышала, как Пейн вышел из дома, — подумал Линли, — схватила ключи и пустилась в погоню».

Мысль о том, что Хейверс одна идет по следу убийцы, заставила Линли подойти к окну ее спальни. Отдернув занавески, он посмотрел в ночь, как будто бы звезды и луна могли сказать ему, в каком направлении уехали она и Робин Пейн. «Ну что за несносная женщина, черт побери, — подумал он. — Какого дьявола ее понесло — отправилась за ним следом — одна! А если он ее убьет?»

— Инспектор Линли!

Линли повернулся от окна. В дверях стоял Нката.

— Что случилось?

— В другой спальне женщина. В отключке, совсем как дохлая рыба. Похоже, напилась снотворного.

Вот так получилось, что сейчас они вливали кофе в рот Коррин Пейн в то время, как она невнятно бормотала то о своем «маленьком парнишечке», то о Сэме.

— Кто такой этот Сэм, если он вообще существует? — поинтересовался Нката.

Линли это не волновало. Единственное, что он хотел, это чтобы женщина смогла связно говорить. И когда Нката принес в столовую еще один кофейник, он посадил Коррин к столу и начал заливать в нее кофе.

— Нам нужно знать, где сейчас ваш сын, — говорил Линли. — Миссис Пейн, вы меня слышите? Робина нет в доме. Вы знаете, куда он поехал?

Когда кофеин начал прочищать ей мозги, ее зрачки, кажется, обрели способность концентрироваться. На этот раз она перевела взгляд с Линли на Нкату и, увидев его, в ужасе округлила глаза.

— Мы офицеры полиции, — объяснил Линли, прежде чем она успела завопить при виде незнакомого и, следовательно, несомненно, опасного чернокожего мужчины в своей непорочной столовой. — Мы ищем вашего сына.

— Робби полицейский, — проговорила в ответ она. Потом, кажется, до нее дошел более точный смысл сказанного: «Мы ищем вашего сына». — Где Робби? — требовательно спросила она. — Что с ним случилось?

— Нам нужно поговорить с ним, — произнес Линли. — Вы можете помочь нам, миссис Пейн? Можете подсказать, где его искать?

— Поговорить с ним? — ее голос стал немного громче. — О чем поговорить с ним? Сейчас ночь. Он давно спит. Он хороший мальчик. Он всегда был хорошим со своей мамочкой. Он…

Линли успокаивающе положил ей руку на плечо. Дыхание ее было прерывистым.

— Астма, — объяснила она. — Дыхание иногда подводит.

— У вас есть лекарства?

— Ингалятор. В спальне.

— Нката сходил за ним. Коррин весьма интенсивно поработала им, и это, по-видимому, возымело свое действие. В сочетании с кофе это быстро привело ее в себя.

— Что вам нужно от моего сына?

— Он похитил в Лондоне двух детей. Отвез их в деревню. Один ребенок был найден мертвым. Второй, скорее всего, еще жив. Нам необходимо найти его, миссис Пейн. Нам необходимо найти этого ребенка.

Вид у нее стал совершенно ошеломленный. Она схватила свой ингалятор, и Линли подумал, что она вновь собирается его использовать. Но женщина непонимающе смотрела на Линли. Ее лицо отражало абсолютное недоумение.

— Увез детей? Мой Робби? Да вы с ума сошли.

— Боюсь, что нет.

— Зачем ему причинять вред детям? Ему это и в голову не могло прийти. Он обожает детей. И хочет, чтобы у него были свои. Когда он женится на Селии Мейтесон, уже в этом году, у них будет куча детей, — она поплотнее запахнула полы банного халата, как будто вдруг почувствовала озноб. И продолжала: — Вы что же хотите сказать… Нет, вы действительно хотите сказать, что мой Робби извращенец? — тихо, с отвращением в голосе проговорила она. — Мой Робби? Мой сын? Тот самый мой сын, который, бывало, до своей пиписочки не дотронется, если я сама не вложу ее ему в руки?

Ее слова на мгновение повисли в воздухе. Линли видел, как Нката заинтересованно поднял бровь. Заявление женщины наводило на мысли об обстоятельствах, если не загадочных, то весьма туманных, но времени на высказывание предположений не было. Линли продолжил.

— У детей, которых он похитил, один и тот же отец. Очевидно, у вашего сына какие-то счеты с этим человеком.

Женщина растерялась еще больше.

— Кто? Какой отец? — не понимала она.

— Человек по имени Дэнис Лаксфорд. Есть ли какая-то связь между Робином и Дэнисом Лаксфордом?

— И кем?

— Дэнис Лаксфорд. Он редактор газеты под названием «Сорс». Лет тридцать назад он учился здесь неподалеку — в школе Беверсток. Первый ребенок, которого похитил ваш сын, — незаконнорожденная дочь Лаксфорда. Вторым стал законный сын Лаксфорда. Судя по всему, Робин полагает, что есть еще третий ребенок, старше, чем эти двое. Он хочет, чтобы Дэнис Лаксфорд признал своего первого ребенка публично через газету. И если Лаксфорд этого не сделает, погибнет второй похищенный ребенок.

Пока Линли говорил, с Коррин Пейн медленно происходили изменения. Казалось, с каждой фразой ее лицо делается все более мрачным. Наконец, она уронила руку на колени и слабым голосом произнесла:

— Вы говорите, редактор газеты? Из Лондона?

— Да. Его зовут Дэнис Лаксфорд.

— Боже милостивый…

— В чем дело?

— Я не думала… — проговорила она. — Я на самом деле не думала, что он поверит…

— Во что?

— Это было так давно.

— Что?

Женщина ничего не могла толком объяснить, только твердила: «Боже милостивый».

Нервы Линли напряглись еще сильнее.

— Если вы можете сообщить нам что-то, что приведет нас к вашему сыну, тогда сделайте это и немедленно. Одна жизнь уже загублена. Две другие поставлены на карту. Мы не можем терять время. Решайтесь.

— Я на самом деле не знала, кто это был, — она говорила, глядя на крышку стола, а не на кого-то из них. — Откуда я могла знать? Но мне надо было ему что-то ответить. Потому что он не отставал от меня, все спрашивал… Все спрашивал и спрашивал. Проходу не давал, — казалось, Коррин ушла в себя.

— Это нам ничего не дает, — заметил Нката.

— Найди его спальню, — сказал Линли. — Может быть, там что-то подскажет нам, куда он уехал.

— Но у нас нет…

— К черту ордер, Уинстон. Хейверс поехала за ним. Она, может быть, в беде. И я не собираюсь сидеть здесь и ждать…

— Ладно. Я пошел, — Нката направился к лестнице.

Линли услышал его четкие шаги наверху по коридору. Открывались и закрывались двери. Потом послышался звук выдвигаемых ящиков и распахивающихся створок шкафа на фоне бормотания Коррин Пейн.

— Я никогда не думала, — говорила она. — Мне показалось, это так просто, когда я увидела это в газете… Когда прочитала… Когда там говорилось о Беверстоке… ведь не что-то другое, а именно Беверсток. Он ведь и вправду мог быть одним из них. На самом деле, мог. Потому что я их имен не знала, понимаете. И не спрашивала. Они просто приходили в старый ледник. В понедельник и в среду… Такие симпатичные ребята — правда…

Линли хотелось встряхнуть ее, заткнуть ей рот. Болтает всякую чушь, а время уходит.

— Уинстон, есть какая-нибудь зацепка? — крикнул он.

Нката прогромыхал по лестнице вниз. В руках он держал вырезки из газет. Его лицо было серьезно.

— Это было в ящике в его комнате.

Линли взглянул на вырезки. Они были из приложения к «Санди Таймс». Он разложил их на столе, но читать не стал. Это была та самая статья, которую Нката показывал ему в начале этой недели. Линли перечитал заголовок: «Изменить лицо таблоида». Содержание статьи представляло собой краткую биографию Дэниса Кристофера Лаксфорда, которая сопровождалась глянцевой фотографией Лаксфорда, его жены и их сына.

Коррин протянула руку и слабым движением обвела контур лица Дэниса Лаксфорда.

— Здесь говорилось — Беверсток… Говорилось, что он поехал в Беверсток. А Робби хотел знать… Его отец… Он много спрашивал меня… Он сказал, что имеет право…

Наконец Линли понял.

— Вы сказали своему сыну, что Дэнис Лаксфорд его отец? Вы это хотите мне объяснить?

— Он говорил, я должна рассказать ему правду, если я собираюсь выйти замуж. Я должна ему назвать имя его отца. А я не знала, понимаете. Потому что их было столько… Но я не могла сказать ему об этом, не могла. Как бы я ему сказала? Поэтому я сказала, что он был один. Один раз, ночью. Я сказала, что не хотела этого, но что он был сильнее меня, и мне пришлось… Мне просто пришлось это сделать, иначе бы он меня избил.

— Изнасилование? — спросил Нката.

— Я никогда не думала, что Робби так… Я сказала, что это было очень давно. Сказала, что теперь это неважно. Я сказала, что теперь он для меня важнее всего. Мой сыночек. Мой самый, самый любимый. Он для меня важнее всего.

— Вы сказали ему, что Дэнис Лаксфорд вас изнасиловал? — уточнил Линли. — Вы сказали вашему сыну, что Дэнис Лаксфорд изнасиловал вас, когда вы оба были еще подростками?

— Я увидела его имя в газете, — пробормотала она. — Там еще говорилось про Беверсток. Я не думала… Господи, я что-то плохо себя чувствую.

Линли резко отодвинулся от стола. Все это время он стоял поблизости от нее, но теперь ему захотелось отойти подальше. Он не верил своим ушам. Маленькая девочка погибла, и две другие жизни висят на волоске из-за того, что эта женщина, эта тошнотворная, отвратительная женщина не захотела признаться своему сыну, что личность его отца неизвестна даже ей самой. Она назвала имя наугад, взяла его ниоткуда, с неба. Увидела слово «Беверсток» в журнальной статье и использовала это единственное слово, чтобы приговорить десятилетнего ребенка к смерти. Боже, это какое-то сумасшествие. Ему нужно глотнуть воздуха. Нужно выйти из этого дома. Нужно найти Хейверс, прежде чем Пейн разделается с ней.

Линли повернулся к кухне, к двери, к выходу. И тут раздался в рации голос:

— К дому подъезжает машина. Медленно. С западного направления.

— Свет, — приказал Линли. Нката быстро выключил лампу.

— Инспектор? — взывала рация.

— Оставайтесь на своих местах.

Коррин встрепенулась у стола.

— Робби? Это Робби?

— Эту наверх, — распорядился Линли.

— Я не хочу, — запротестовала она.

— Уинстон.

Нката поставил ее на ноги.

— Сюда, пожалуйста, миссис Пейн.

Она вцепилась руками в стул.

— Вы ничего ему не сделаете? Он мой сыночек, мой мальчик. Не обращайтесь с ним плохо. Прошу вас.

— Убери ее отсюда.

Пока Нката вел Коррин к лестнице, фары осветили окно столовой. Послышался шум мотора; по мере того, как машина приближалась к дому, он становился все громче и громче. Потом с бульканием и кашлем двигатель затих. Линли скользнул к окну и осторожно отодвинул край занавески. Машина остановилась вне его поля зрения, у заднего входа в дом, где все еще оставалась открытой задняя дверь в кухню. Линли быстро обогнул стол и двинулся в этом направлении. Прислушиваясь к движениям за домом, он отключил свою рацию.

Открылась дверца машины. Прошло несколько секунд. Потом послышался звук тяжелых шагов по направлению к дому.

Линли рванулся к двери, разделяющей кухню и столовую. До него донесся глубокий гортанный вопль, прозвучавший так сдавленно, будто кого-то душили совсем рядом с домом. Линли в темноте ждал, положив руку на выключатель. Как только он заметил, что темная фигура показалась на пороге, он щелкнул выключателем, и вся комната внезапно озарилась светом.

— Бог мой! — ахнул Линли. И громко позвал Нкату.

В дверях, привалившись к косяку, стояла Хейверс.

* * *

На руках она держала ребенка. Глаза ее заплыли, и все лицо представляло собой сплошные ссадины, синяки и кровь. Вся одежда ее была тоже в крови и грязи. Сквозь щелки глаз она посмотрела на Линли и проговорила разбитыми губами:

— Черт! — Один зуб у нее был выбит. — Вы, похоже, не очень торопились.

Нката влетел в комнату. При виде Хейверс он остановился как вкопанный и прошептал:

— Боже правый!

— Вызови скорую, — бросил ему через плечо Линли и, обращаясь к Хейверс, спросил: — Что с ребенком?

— Спит.

— У него кошмарный вид.

Барбара попыталась улыбнуться и скривилась от боли.

— Он прыгнул в канаву с водой, чтобы достать рычаг от домкрата. И так разок прилично врезал Пейну. Если точнее — четыре раза. Молодец мальчишка, но после такого купания ему нужна прививка от брюшного тифа. Вода там ужасная — рассадник любых болезней, какие только известны науке. Это все происходило в склепе. Там даже гробы стояли, представляете? В замке. Я знаю, что должна была ждать, но, когда он поехал, а за ним — никакой слежки, я решила, что…

— Хейверс, — остановил ее Линли. — Вы молодчина.

Он подошел к ней, взял из ее рук ребенка. Лео шевельнулся, но продолжал спать. Хейверс была права. Мальчик был вымазан с ног до головы всем, чем угодно, от грязи до водорослей. Его уши выглядели так, будто поросли мхом, ладони черным-черны. Золотистые волосы казались зелеными. Но он был жив. Линли передал его Нкате.

— Позвони его родителям. Расскажи им.

Нката вышел из комнаты.

Линли повернулся к Хейверс. Она все еще стояла, прислонившись к двери. Он осторожно повел ее от двери, от света в столовую, где было по-прежнему темно. Усадил на стул.

— Он сломал мне нос, — прошептала Барбара. — А может, не только нос. Больно дышать. Наверное, еще несколько ребер.

— Простите, Барбара, — проговорил Линли. — Я виноват.

— Лео помог мне. Он ему здорово двинул.

Линли присел перед ней на корточки. Достал свой платок и осторожно обтер ее лицо, промокнул кровь.

— Где, черт возьми, эта «скорая»?

— Конечно, я знала, что на самом деле не нравлюсь ему, — говорила Барбара. — Но я продолжала. Мне казалось, так надо.

— Конечно, так было надо, — подтвердил Линли. — Вы правильно поступили.

— Ну, я ему тоже под конец устроила то, что он делал с другими.

— Как это? — спросил Линли.

Она усмехнулась, но тут же опять сморщилась от боли.

— Я его заперла в склепе. Пусть, думаю, тоже разок посидит в темноте. Ублюдок.

— Да, — вздохнул Линли. — Именно.

* * *

Барбара отказывалась ехать в больницу, пока не убедилась, что они поняли, где его искать. Она даже не позволяла фельдшерам осмотреть себя, пока не начертила для Линли план. Она склонилась над столом с закапанной кровью скатертью и рисовала этот план, хотя ей пришлось для этого держать карандаш двумя руками.

Барбара закашлялась, и кровь пошла у нее изо рта. Линли вынул карандаш у нее из рук и сказал:

— Я все понял, мы возьмем его. Вам нужно в больницу, немедленно.

— Но я хочу быть здесь, посмотреть, как это все кончится, — упрямо заявила она.

— Вы свое дело сделали.

— И что теперь?

— Теперь вам надо отдохнуть, — он положил руку на ее плечо. — Вы, черт возьми, это заслужили.

И тут она его крайне удивила своим удрученным видом.

— Но что вы собираетесь… — начала было она, но оборвала себя, как будто испугалась, что заплачет, если произнесет фразу до конца.

«Что она хотела сказать?» — подумал Линли. Он понял это, когда услышал за спиной шаги, и к ним подошел Уинстон Нката.

— Дозвонился до родителей, — сообщил он. — Они уже выезжают. Как дела, сержант?

Взгляд Хейверс был прикован к высокой фигуре Нкаты.

— Барбара, ничего не изменилось. Но сейчас вы едете в больницу, — произнес Линли.

— Но дело же нужно довести до…

— Его будет завершать кто-нибудь другой. В эти выходные наша с Хелен свадьба. Так что меня тоже не будет в Ярде.

— Женитесь? — улыбнулась она.

— Да, все-таки. Наконец.

— Ну и ну! — проговорила она. — За это следует выпить.

— Мы выпьем. Только не сегодня.

* * *

Линли нашел Робина Пейна там, где сержант Хейверс его оставила — в зловещем склепе под часовней на территории замка Силбери Хьюиш. Он сидел, скорчившись в углу, подальше от жутких свинцовых гробов, обхватив голову руками. Когда констебль Нката направил на него луч фонарика, Пейн поднял лицо к свету, и Линли на короткое мгновение ощутил в себе какую-то атавистическую радость от его вида. Хейверс и Лео отделали его не хуже, чем он их. Щеки и лоб Пейна были в кровоподтеках, ссадинах и царапинах. Кровь запеклась в волосах. Один глаз совершенно заплыл.

— Пейн? — обратился к нему Линли.

Констебль уголовной полиции поднялся на ноги, морщась от боли, провел тыльной стороной сжатой в кулак руки по губам и сказал:

— Помогите мне выбраться отсюда. Меня здесь заперли какие-то хулиганы-подростки. Они остановили меня внизу, на дороге и…

— Я работаю вместе с сержантом Хейверс, — оборвал его Линли.

Это заставило Пейна замолчать. Вымышленные хулиганы-подростки, удобные для любой истории, которые он насочинял за то время, пока сидел здесь, по-видимому, мгновенно улетучились из его головы. Он отодвинулся дальше к стене склепа и через секунду проговорил удивительно уверенным, учитывая его положение, тоном:

— В таком случае, где моя мама? Я должен с ней поговорить.

Линли приказал Нкате прочесть предостережение арестованному. Потом распорядился, чтобы один из полицейских амесфордского отдела уголовных расследований сообщил по радио, что они едут, и в участке их должен ждать врач. Пока Нката и местный констебль выполняли его распоряжения, Линли смотрел на Пейна, принесшего смерть и страдания многим людям, с которыми он даже не был никогда знаком. Линли отметил, что, несмотря на все повреждения, лицо Пейна имело по-юношески простодушное выражение. Это чисто поверхностное, фальшивое простодушие да плюс к тому форма полицейского, в подлинности которой никому бы не пришло в голову усомниться, сослужили ему верную службу. В этой форме, которую, вероятно, он носил до того, как попал в амесфордский ОУР, Пейн, по-видимому, и прогнал Джека Биарда из Кросс-Киз-Клоуз. И никто, видевший эту сцену, не усомнился, что он не тот, за кого себя выдает. Никому не могло прийти в голову, что он не полицейский при исполнении своих обязанностей, а похититель, освобождающийся от ненужного свидетеля перед тем, как заманить свою жертву. Одетый в форму полицейского, с этим простодушным лицом, которое, кажется, так и лучится самыми добрыми намерениями, он, наверное, разговаривал с Шарлоттой Боуин, а потом — с Лео Лаксфордом, убеждая их пойти с ним. Он отлично знал, что детей чуть ли не с рождения предупреждают об опасности разговора с незнакомыми. Но он также знал, что их учат доверять полицейским. А лицо Робина Пейна было создано для доверия, Линли видел это, несмотря на все ссадины и раны.

Кроме того, это было умное лицо, ведь для того, чтобы задумать и осуществить преступления, совершенные Пейном, нужно было иметь достаточно сообразительную голову. Ведь додумался же он использовать развалины на Джордж-стрит в Лондоне, чтобы выслеживать свои жертвы, то одетый полицейским констеблем, то в гражданском, и не опасаться, что кто-то из служащих гостиницы заметит его и потом свяжет его пребывание с похищением двух детей и убийством одного из них. И додумался же он подбросить ложные улики, с целью направить полицию на след Дэниса Лаксфорда. Потому что он решил так или иначе наказать Дэниса Лаксфорда. Совершенно ясно, что человек, которого Пейн считал своим отцом, был конечной целью всех его действий.

Ужас, однако, заключался в том, что, борясь с Лаксфордом, он боролся с призраком, порожденным ложью. И понимание этого неотступно стучало в мозгу Линли сейчас, когда он встретился лицом к лицу с убийцей.

Похититель, убийца. По дороге в замок Линли планировал эту первую встречу с ним: как он рявкнет Робину Пейну встать, как прикажет прочитать текст предостережения, как щелкнет наручниками и вытолкнет его в ночь. Убийцы детей — это последние подонки и заслуживают, чтобы с ними так и обращались. И тон Робина Пейна, когда он потребовал разговора с матерью — такой уверенный, без тени раскаяния — по-видимому, лишь доказывает его подлинную злонамеренность. Однако, наблюдая за ним и анализируя то, что он узнал о его прошлом, Линли испытывал только горькое чувство поражения.

Пропасть между правдой и тем, что Робин Пейн считал правдой, была слишком велика, чтобы гнев и возмущение Линли могли перекинуть через нее мост, каким бы уверенным не был тон Пейна. И когда Нката отвел руки преступника назад и защелкнул на них наручники, в ушах Линли звучали слова Коррин Пейн: «Он мой сыночек, мой мальчик. Прошу вас, не обращайтесь с ним плохо». И слыша эти слова, Линли понял, что мало чем еще можно ухудшить положение Робина Пейна. Его мать уже достаточно навредила ему.

Тем не менее оставалось еще кое-что выяснить, чтобы со спокойной душой закрыть дело. И чтобы получить нужную информацию, Линли намеревался действовать крайне осторожно. Пейн был достаточно сообразителен, чтобы понять, что ему нужно всего лишь молчать, и Линли никогда не разгадает последнюю загадку того, что случилось. Но в его требовании поговорить с матерью Линли увидел для себя возможность добиться торжества справедливости хотя бы в ограниченной форме и в то же время получить от констебля последние сведения, необходимые, чтобы неопровержимо связать его с Шарлоттой Боуин и с ее отцом. Единственный способ добыть истину — это сказать правду. Но говорить должен не он.

— Съездите за миссис Пейн, — приказал он одному из констеблей амесфордского ОУР, — привезите ее сюда.

На лице констебля отразилось удивление. Очевидно, он решил, что речь идет об удовлетворении требования Пейна поговорить с матерью.

— Это немного не совсем… не по правилам, сэр, — смущенно напомнил тот.

— Верно, — согласился Линли. — В жизни все не по правилам. Привезите миссис Пейн.

* * *

Они ехали в Амесфорд молча. Мимо в темноте, изредка прорезаемой фарами встречных машин, пролетали ночные пейзажи. Впереди и за ними ехал эскорт полицейских автомобилей. Их рации сейчас, несомненно, потрескивали, передавая сообщение о том, что Пейн арестован и доставляется в участок. Но в салоне «бентли» было тихо. С того момента, как он потребовал встречи с матерью, Пейн не проронил ни слова.

И только когда они наконец подъехали к полицейскому участку Амесфорда, он заговорил. У дверей участка Пейн увидел одного единственного репортера с блокнотом в руке и одного фотографа с камерой наготове и сказал:

— Дело не во мне. Важно, что статья выйдет. Люди узнают. И я этому рад. Чертовски рад. Мама уже здесь?

Ответ на этот вопрос они получили, когда вошли внутрь. Коррин Пейн приблизилась к ним в сопровождении полного лысеющего человека в пижамной куртке, заправленной в серые в «елочку» брюки без ремня.

— Робби! Мой Робби! — Коррин бросилась к сыну. Ее губы дергались, в глазах стояли слезы. Дыхание было прерывистым. — Что сделали с тобой эти ужасные люди? — И обратилась к Линли: — Я же просила вас не делать ему ничего плохого. Он сильно пострадал? Что с ним случилось? Ах, Сэм! Сэм!

Сопровождавший ее мужчина быстро обхватил ее за талию, бормоча:

— Моя ягодка, успокойся.

— Отведите ее в комнату для допросов, — распорядился Линли. — Одну. Мы сейчас будем там.

Полицейский взял Коррин Пейн за локоть.

— Но как же Сэм? — лепетала она. — Сэм!

— Я жду тебя здесь, моя ягодка.

— Ты не уйдешь?

— Я не оставлю тебя, моя любовь, — он поцеловал кончики ее пальцев.

Робин Пейн отвернулся.

— Может быть, перейдем к делу? — обратился он к Линли.

Коррин увели в комнату для допросов. Робина уже ожидал врач. Он быстро произвел осмотр пациента, обработал и заклеил ссадины пластырем, наложил швы на глубокую рану на голове Пейна и предупредил, что за ним следует понаблюдать несколько часов, чтобы точно определить, нет ли сотрясения мозга.

— Никакого аспирина, — сказал он, закончив работу, — и не давайте ему спать.

Линли объяснил, что сон в ближайшее время не входит в их планы. Он повел его по коридору — коллеги Пейна при виде его отводили глаза — и впустил в комнату для допросов, где уже находилась Коррин Пейн.

Она сидела в стороне от стола. Ее ноги твердо стояли на полу. Двумя руками она держала на коленях сумочку так, словно собиралась уходить.

С ней в комнате находился Нката. Он стоял, прислонившись к противоположной стене с чашкой куриного бульона и отхлебывал из нее.

Пальцы Коррин сильнее сжали сумочку, когда она увидела сына. Но она не поднялась со стула.

— Эти люди сказали мне нечто ужасное, Робби. Нечто ужасное о тебе. Они сказали, что ты совершил кошмарные вещи. Но я уверена, что они ошибаются.

Линли закрыл дверь. Он выдвинул стул из-за стола и, дотронувшись до плеча Пейна, показал ему, что тот должен сесть. Пейн без слов повиновался.

Коррин продолжала, повернувшись на стуле, но по-прежнему не делая попыток подойти к сыну:

— Робби, они мне сказали, что ты убил маленькую девочку. Но я знаю, это совершенно исключено. Я им сказала, что ты всегда любил детей и что вы с Селией собираетесь завести целый выводок своих, как только поженитесь. Мы прямо сейчас проясним все эти нелепости, правда же, дорогой? Я уверена, что все это ужасная ошибка. Кто-то в чем-то замешан, но этот «кто-то» вовсе не ты, ведь правда? — она попыталась улыбнуться, но ее губы плохо повиновались ей. И несмотря на ее уверенные слова, глаза выражали страх. Видя, что Пейн не отвечает на ее вопросы, она нетерпеливо спросила: — Робби, разве это не так? Разве то, что сказали эти двое, не вздор? Разве это не кошмарная ошибка? Ты знаешь, я думаю, это все из-за той женщины-сержанта, которая живет у нас. Она, наверное, наболтала им про тебя невесть что. Когда женщина оскорблена, она способна на все, чтобы отомстить.

— Ты этого не сделала, — проговорил Робин.

Коррин в некотором смущении показала на себя пальцем:

— Что я не сделала, дорогой?

— Не отомстила. Ты этого не сделала раньше. И не сделала бы никогда. Поэтому отомстил за тебя я.

Коррин нерешительно улыбнулась. И погрозила ему пальцем.

— Если ты имеешь в виду то, как ты вел себя последнее время с Селией, непослушный мальчишка, тогда это ей нужно было бы сейчас сидеть на этом стуле, а не мне. О, у этой девушки ангельское терпение, она все еще ждет, когда ты образумишься, Робби. Но мы выясним твои недоразумения с Селией, как только разберемся с недоразумениями здесь, — она со значением посмотрела на него. Было ясно, что она ждет от сына поддержки ее версии.

— Они меня взяли, мама.

— Робби.

— Нет. Послушай. Это не важно. Важно сейчас то, что статья все-таки выйдет. И выйдет так, как должна. Это единственный способ заставить его заплатить. Сначала я думал, что могу наказать его деньгами — заставить заплатить какие-то бешеные деньги за то, что он сделал. Но когда я первый раз увидел ее имя, когда узнал, что он еще с кем-то поступил так же, как с тобой… Вот тогда я понял, что взять с него деньги — это слишком мало. Важно было показать всем, что он из себя представляет. Теперь это произойдет. Его нужно было наказать, потому что он слишком легко отделался. Мама, я сделал это ради тебя.

Коррин выглядела озадаченной. Если она и поняла, то виду не показывала.

— Не понимаю, Робби, о чем ты говоришь?

Линли выдвинул из-за стола второй стул. И сел так, чтобы удобно было наблюдать за обоими — и за матерью, и за сыном. С нарочитой резкостью он сказал:

— Он объясняет, что похитил и убил Шарлотту Боуин, а также похитил Лео Лаксфорда ради вас, миссис Пейн. Он объясняет, что сделал это в качестве мести, чтобы справедливость по отношению к Дэнису Лаксфорду восторжествовала.

— Справедливость?

— За то, что Лаксфорд изнасиловал вас, в результате чего вы забеременели; зато, что бросил вас тогда, тридцать лет назад. Ваш сын знает: его поймали с поличным — он удерживал Лео Лаксфорда в замке Силбери Хьюиш — и вряд ли это можно считать свидетельством его невиновности. Поэтому он хочет, чтобы вы знали, почему вообще он решился на такие действия. Он сделал это ради вас. Зная это, может быть, вы захотите рассказать ему правду о той старой истории?

— Ради меня? — она опять ткнула себя пальцем в грудь.

— Я ведь спрашивал тебя, спрашивал, а ты не говорила, — сказал Пейн матери. — Ты всегда думала, что я спрашиваю это ради себя, да? Думала, я хочу удовлетворить свое любопытство. Но это никогда не было ради меня, мама. Это было ради тебя. С ним надо было рассчитаться. Нельзя было допустить, чтобы он бросил тебя вот так и не поплатился за это. Это несправедливо. Поэтому я сам заставил его. Теперь эта история появится во всех газетах. И с ним будет покончено, как он этого и заслуживает.

— В газетах? — ужаснулась Коррин.

— Никто, кроме меня, не мог этого сделать, мама. Никто, кроме меня, не мог даже придумать такой план. И я ни в чем не раскаиваюсь. Я уже говорил, ты не единственная, с кем он так поступил. И когда я узнал об этом, я понял, что он должен заплатить.

Второй раз он сослался на другое изнасилование, и можно было предположить только одну жертву этого мнимого изнасилования. То, что Пейн сам коснулся этой темы, предоставило Линли возможность, которой он ждал.

— Как вы узнали об Ив Боуин и ее дочери, констебль?

Пейн продолжал говорить, обращаясь к матери:

— Понимаешь, он и с ней сделал то же самое. И она тоже забеременела, как и ты. И так же, как и тебя, он ее бросил. Он должен был заплатить за это. Я сначала думал потребовать с него денег — хороший был бы свадебный подарок для тебя с Сэмом. Но когда я посмотрел и увидел ее имя в его счете, я подумал, Бог мой, что же это такое? И все про нее разузнал.

«Ее имя в его счете. Я думал потребовать с него денег». Деньги. Линли вдруг вспомнил, что говорил Лаксфорд Ив Боуин во время их беседы у него в кабинете. Он открыл на имя их дочери сберегательный счет — чтобы у нее были какие-то деньги на случай, если они понадобятся, считая, что таким образом принимает на себя часть ответственности за ее рождение. И Робин Пейн в поисках способа разрушить жизнь Лаксфорда, должно быть, наткнулся на счет, что потом обеспечило ему доступ к самому тщательно охраняемому секрету Лаксфорда. Но как он это сделал? Именно эту последнюю связь нужно было найти Линли.

— После этого все было просто, — продолжал Пейн. Он наклонился через стол к матери. Коррин чуть откинулась назад, на спинку стула. — Я пошел в церковь святой Катарины. Увидел, что там в ее свидетельстве о рождении не значится имя отца, так же как и в моем. Так я узнал, что Лаксфорд еще с кем-то поступил так же, как с тобой. Когда я это увидел, мне уже не нужны были его деньги. Я только хотел заставить его сказать правду. И я высчитал девочку через ее мать. Выследил ее. И, когда подошло время, украл. Я не собирался убивать ее, но, когда Лаксфорд не выполнил требований, другого выхода не оставалось. Ты же понимаешь, правда? Ты меня понимаешь? Ты так ужасно побледнела. Но тебе не о чем волноваться. Как только история появится в газетах…

Коррин нервно взмахнула рукой, чтобы остановить его. Открыв сумочку, она достала свой ингалятор и принялась вдувать себе в рот лекарство.

— Мама, ты не должна так волноваться, тебе нужно беречь себя.

Закрыв глаза и сложив руки на груди, Коррин дышала.

— Робби, дорогой мой, — пробормотала она, открыла, наконец, глаза и улыбнулась ему любящей улыбкой. — Мой самый дорогой, самый любимый мальчик. Я не понимаю, как могло случиться, что между нами возникло это непонимание.

Пейн растерянно посмотрел на нее. Потом, сглотнув, переспросил:

— Что?

— Дорогой мой, с чего ты взял, что этот человек твой отец? Конечно же, Робби, я не могла тебе такое сказать.

Пейн уставился на нее, силясь понять.

— Ты сказала… — он облизнул языком сухие губы. — Когда ты увидела «Санди Таймс», ту статью о нем… ты сказала…

— Ничего я такого не говорила, — Коррин положила свой ингалятор обратно в сумочку и щелчком закрыла ее. — Да, может быть, я сказала, что лицо этого человека кажется мне знакомым, но ты ужасно ошибаешься, если думаешь, что я узнала в нем твоего отца. Возможно, я даже сказала, что он немного похож на того парня, который так плохо со мной обошелся много лет назад. Но больше я ничего не могла сказать, потому что, действительно, это было так много лет назад, дорогой мой Робби. И это была всего лишь одна ночь. Одна ужасная, жуткая, душераздирающая ночь, которую я бы хотела забыть и никогда не вспоминать. Но как я смогу забыть ее теперь, когда ты сделал мне такое? Теперь, когда газеты, журналы и телевидение закидают меня кошмарными вопросами, которые вновь все это взбаламутят, заставят меня вспоминать, заставят Сэма думать, что… может быть, даже оставить меня… Ты этого хотел, Робби? Ты хотел, чтобы Сэм меня оставил? Ты из-за этого совершил это ужасное преступление? Из-за того, что тебе придется отдать меня другому мужчине, ты хотел все испортить? Это так, Робби? Ты хотел уничтожить любовь Сэма ко мне?

— Нет! Я сделал это, потому что он заставил тебя страдать. А когда мужчина заставляет женщину страдать, он должен платить за это.

— Но он не делал этого. Это не он. Робби, ты неправильно понял. Это не он.

— Нет, он. Ты сама сказала. Я помню, как ты передала мне ту журнальную статью, как указала на слово Беверсток, как сказала: «Вот тот человек, мой мальчик. Однажды майской ночью он завел меня в старый ледник. У него с собой была бутылка хереса. Он заставил меня выпить, потом выпил сам. А потом толкнул меня на землю. Он чуть не задушил меня, и я подчинилась. И вот что из этого получилось. Вот этот человек».

— Нет, — запротестовала она. — Я никогда такого не говорила. Я еще могла бы сказать, он напоминает мне…

Пейн стукнул ладонями о стол.

— Ты сказала: «Вот этот человек!» — крикнул он. — И тогда я попал в Лондон. И выследил, что он ходит в Беркли. А потом приехал домой и пошел к Селии, приласкал ее как следует и сказал: «Покажи, как работает эта штуковина — компьютер. Можно заглянуть в счета? В любой счет? А счет вот этого? Ух ты, как интересно». И там было ее имя. Так я вышел на нее. Я понял, что он сделал с ее матерью то же, что и с тобой. Он должен был заплатить. Должен… был… заплатить…

Пейн тяжело откинулся на спинку стула. Впервые в его голосе чувствовалось поражение. Линли понял, что информационный круг замкнулся. Он вспомнил слова Коррин Пейн: «Он собирается жениться на Селии Мейтесон», сопоставил их с тем, что только что сказал Пейн. Из этого следовал только один вывод — Селия Мейтесон.

— Доставь ее сюда, — приказал Линли Нкате.

Нката шагнул к двери. Пейн остановил его:

— Она ничего не знает. Она ни при чем. И ничего не сможет вам рассказать.

— Тогда расскажете вы, — предложил Линли.

Пейн посмотрел на мать. Коррин открыла сумочку, достала из нее платок, приложила его к носу, к глазам. После чего спросила слабым голосом:

— Я вам еще понадоблюсь, инспектор? Я что-то плохо себя чувствую. Может быть, вы будете настолько любезны, что позовете Сэма, чтобы он меня увел?..

Линли кивнул Нкате, и тот бесшумно вышел из комнаты. В ожидании, когда он вернется с Сэмом, Коррин еще раз обратилась к сыну:

— Какое ужасное недоразумение, дорогой. Не представляю, как это могло случиться. Просто не представляю…

Пейн уронил голову.

— Уведите ее отсюда, — сказал он Линли.

— Но Робби…

— Прошу вас.

Линли вывел Коррин Пейн из комнаты. Они встретили Нкату с Сэмом в коридоре. Она упала в пухлые руки Сэма.

— Сэмми, случилось нечто ужасное. Робби не в себе. Я попыталась говорить с ним, но он и слушать не хочет. Я очень опасаюсь…

— Не надо, — Сэм похлопал ее по спине. — Не надо сейчас ничего говорить, моя ягодка. Позволь, я отведу тебя домой.

Он повел ее к выходу.

— Ты ведь не оставишь меня, Сэм, правда? Скажи, что не оставишь, — лепетала Коррин.

Линли вернулся в комнату для допросов.

— Вы не дадите мне закурить? — попросил Пейн.

— Сейчас найду, — сказал Нката и ушел за сигаретами. Когда он вернулся с пачкой «Данхилла» и коробком спичек, Пейн закурил сигарету и какое-то время молчал. Он выглядел ошеломленным. Линли невольно подумал, какова же будет его реакция, когда мать согласится когда-нибудь рассказать ему правду о его рождении. Одно дело считать себя плодом насилия. И совсем другое — знать, что ты результат бездумного, бесчувственного и безымянного акта, начавшегося с уплаты денег и второпях закончившегося с единственной мыслью в голове у одного — как бы побыстрее достичь оргазма, у второй — как потратить полученные фунты и пенсы, когда дело будет сделано.

— Расскажите мне о Селии, — попросил Линли.

Пейн признался, что использовал ее в своих целях, потому что она работала в банке Беркли в Уоттон Кроссе. Да, он знал ее раньше, знал тысячу лет. Но никогда не обращал на нее особого внимания, пока не понял, как она может помочь ему в этом деле.

— Однажды вечером, когда она задержалась на работе, я уговорил ее впустить меня в банк. Селия показала мне кабину, в которой работает. Показала и свой компьютер, и я уговорил ее найти счет Лаксфорда, потому что хотел посмотреть, сколько можно из него выжать. Я попросил показать и другие счета, как будто бы в шутку… чтобы она забыла о Лаксфорде. А когда она это сделала — когда нашла счета — я ее сделал.

— Вы занимались с ней сексом? — уточнил Линли.

— Чтобы она думала, что я интересуюсь ею, а не ее компьютером, — объяснил Пейн.

Он стряхнул на крышку стола пепел со своей сигареты. Постучал по нему пальцем, глядя, как он рассыпается в пыль.

— Но если вы считали, что Шарлотта Боуин — ваша сводная сестра и такая же жертва, как вы сами, как вы могли убить ее? — спросил Линли. — Это единственное, что я не понимаю.

— Я никогда не думал о ней так, — ответил Пейн. — Я думал только о маме.

* * *

Они неслись на запад по ночному шоссе, мигая аварийным сигналом, чтобы им освободили правую полосу. Вел машину Лаксфорд. Фиона сидела рядом, не меняя позы с того момента, как они сели в «мерседес» в Хайгейте. Ее ремень безопасности был застегнут, но она наклонилась вперед, почти повиснув на нем, как будто этим могла заставить машину ехать быстрее. Она молчала.

Они были в постели, когда зазвонил телефон. Они лежали в темноте, обняв друг друга, и ни один не говорил ни слова, потому что им казалось, что уже больше не о чем говорить. Говорить о сыне — значит воспринимать его исчезновение как нечто свершившееся навсегда, а это невыносимо. Говорить о будущем Лео они не осмеливались, опасаясь рассердить мстительного Бога, который может захотеть сделать наоборот. Поэтому они ни о чем не говорили, просто молча лежали под одеялами, обнимая друг друга и не ожидая ни сна, ни душевного покоя.

Телефон звонил и раньше, до того, как они легли. Лаксфорд дал ему прозвонить три раза, как проинструктировал его полицейский детектив, все еще находившийся внизу, в кухне, в надежде на звонок, который изменит ход дела. Но когда Лаксфорд снял трубку, оказалось, что это Питер Огилви.

Своим резким, не допускающим возражений тоном он заявил:

— Родни сказал со слов источника в Ярде, что вы там встречались с Ив Боуин сегодня днем. Вы предполагаете напечатать об этом или предоставите это сделать «Глоуб»? А может быть, «Сан»?

— Мне нечего сказать.

— Родни говорит, вы увязли в этом деле с Боуин по уши, хотя он употребил название другой части тела. И он предполагает, что так было с самого начала. Из чего следует сделать вывод, что для вас является приоритетом. Это вовсе не «Сорс».

— Мой сын похищен. Его могут убить. Если вы полагаете, что в такой момент мне следует думать о газете…

— Исчезновение вашего сына — прискорбный факт, Дэнис. Но он исчез не тогда, когда впервые появилась на горизонте история Боуин. Вы и тогда утаивали от нас информацию. Не отрицайте. Родни следил за вами. Он видел, что вы встречались с Боуин. Он работает за двоих с тех пор, как стало известно о смерти ребенка Боуин, и даже раньше.

— И он, конечно, позаботился, чтобы вы об этом узнали, — сказал Лаксфорд.

— Я даю вам возможность объяснить свои поступки, — подчеркнул Огилви. — Я взял вас на борт, чтобы вы сделали для «Сорс» то, что сделали раньше для «Глоуб». Если вы можете обещать мне, что завтрашняя главная статья номера заполнит пробелы в информации, — я имею в виду всю информацию, Дэнис — тогда мы сможем сказать, что ваше место главного редактора вам обеспечено еще как минимум на полгода. Если же такого обещания вы мне дать не можете, мне придется сказать, что пришло время нам распроститься.

— Мой сын похищен, — повторил Лаксфорд. — Может быть, вы об этом не слышали?

— Тем более мошной получится статья для первой страницы. Каков ваш ответ?

— Мой ответ? — Лаксфорд взглянул на жену, сидевшую на краешке шезлонга у окна их спальни. Она все еще держала в руках пижамную рубашку Лео, тщательно складывая ее у себя на коленях. Ему захотелось подойти к ней. — Я выхожу из игры, Питер.

— Как мне следует это понимать?

— Родни с первого дня метил на это место. Отдайте его ему. Он это заслужил.

— Вы это серьезно?

— Я никогда не говорил серьезнее.

Положив телефонную трубку, он подошел к Фионе, раздел ее и уложил в кровать. Лег рядом с ней. Они смотрели, как отсветы лунного света медленно перемещаются по стене и потолку.

Когда тремя часами позже вновь зазвонил телефон, Лаксфорд с тяжелым сердцем решил, было, вообще не подходить. Но потом все же выполнил то, что было предписано полицией, и на четвертом звонке снял трубку.

— Мистер Лаксфорд, — прозвучал мягкий мужской голос. В его словах слышался мелодичный акцент выходца из Вест-Индии, долгие годы прожившего в Южном Лондоне. Он представился: — Констебль Нката. — И добавил: — Скотланд-Ярд, ОУР, — как будто Лаксфорд мог забыть его за те немногие часы, прошедшие с их последней встречи. — Ваш сын найден, мистер Лаксфорд. Он у нас. С ним все в порядке.

Лаксфорд смог только выдохнуть:

— Где?

Нката объяснил, что он в полицейском участке Амесфорда. Он принялся рассказывать, как и кем был найден Лео, почему его похитили и где держали. Закончил он тем, что сообщил Лаксфорду, как добраться до участка, и это единственное, что Лаксфорд помнил или хотел помнить, когда они с Фионой мчались вперед сквозь ночную тьму.

У Суиндона они свернули с шоссе и понеслись на юг, к Мальборо. Казалось, что до Амесфорда не тридцать миль, а все шестьдесят или сто шестьдесят. И тут только Фиона, наконец, заговорила.

— Я заключила договор с Богом. — Лаксфорд взглянул на нее. Фары проходящего грузовика полоснули светом по ее лицу. — Я сказала ему, что, если он вернет мне Лео, я оставлю тебя, Дэнис, если только так я смогу заставить тебя понять твою неправоту.

— Неправоту?

— Я не представляю, как смогу без тебя жить.

— Фи…

— Но я оставлю тебя. Мы с Лео уедем. Если ты не согласишься насчет Беверстока.

— Я думал, что это уже и без того понятно. Лео не нужно ехать туда. Я думал, ты поняла из моих слов. Да, я прямо не говорил об этом. Но, я думал, ты поняла, что я не намерен отсылать его из дома после этого.

— А когда ужас «этого», как ты говоришь, со временем пройдет? Когда Лео снова начнет раздражать тебя? Когда он начнет скакать вприпрыжку вместо того, чтобы вышагивать, петь слишком нежным голосом? Попросит повести его в день рождения на балет, а не на футбол или крикетный матч? Что ты сделаешь, когда опять начнешь думать, что ему нужно стать жестче?

— Клянусь, я промолчу. Этого тебе достаточно, Фиона?

— Но как же? Я ведь все равно узнаю, что ты думаешь.

— Неважно, что я думаю, — сказал Лаксфорд. — Я научусь принимать его таким, какой он есть, — он вновь посмотрел на нее. Ее лицо выражало непреклонность. Он не сомневался в том, что это не пустая угроза. — Фиона, я люблю его. Несмотря на все мои недостатки. Я, правда, люблю его.

— Таким, какой он есть, или каким ты хочешь, чтобы он был?

— У каждого отца есть мечты.

— Мечты отца не должны превращаться в кошмар для его ребенка.

Они проехали Апейвон, миновали кольцевую развязку и продолжали двигаться дальше на юг. На западе мерцание огоньков обозначало спящие деревни, расположенные по краю равнины Солсбери-плейн: Ист Чисенбери, Литлкот, Лонгстрит, Кум, Фитлтон. Проезжая мимо указателей, Лаксфорд размышлял над словами жены и над тем, как тесно связаны мечты человека с его страхами. Ты мечтаешь стать сильным, если ты слаб. Мечтаешь о богатстве, если беден. Мечтаешь взобраться на горы, если ты живешь среди тех, кто ползает по равнине.

И его мечты о сыне были просто отражением его страха за сына. И только избавившись от страха, он сможет оставить свои мечты.

— Я должен понять его, — сказал Лаксфорд. — И я научусь понимать его. Дай мне попробовать. Я смогу.

Добравшись до окраины Амесфорда, он поехал путем, подсказанным ему Нкатой. Въехал на стоянку и остановился рядом с полицейским патрульным автомобилем.

В участке бурная деятельность скорее напоминала разгар рабочего дня, чем глубокую ночь. По коридору ходили полицейские констебли. Мужчина в солидном костюме-тройке с портфелем, назвавший себя адвокатом Джеральдом Соуфортом, эсквайром, требовал встречи со своим клиентом. Женщина с побелевшим лицом прошла через приемную, тяжело опираясь на руку лысеющего мужчины, который, похлопывая ее по спине, говорил:

— Сначала давай-ка поедем домой, моя ягодка.

Команда фельдшеров отвечала на вопросы, которые задавал им офицер полиции в штатском. Сердитый репортер пытался получить информацию у сержанта за стойкой приемной.

Лаксфорд громко сказал через голову репортера:

— Дэнис Лаксфорд. Я…

Женщина, которая раньше вошла в приемную, запричитала, прильнув к плечу своего компаньона:

— Не оставляй меня, Сэмми. Скажи, что не оставишь!

— Никогда, — горячо заверил ее Сэмми. — Вот увидишь.

Он позволил ей спрятать лицо на своей груди, когда они проходили мимо Лаксфорда и Фионы.

— Я приехал за сыном, — сообщил Лаксфорд сержанту.

Кивнув, сержант снял телефонную трубку, нажал на три кнопки. Быстро что-то сказал. И положил трубку.

Через минуту дверь рядом со стойкой дежурного открылась. Кто-то назвал имя Лаксфорда. Лаксфорд взял жену за локоть, и они вместе прошли в коридор.

— Сюда, пожалуйста, — женщина-констебль подвела их к двери и открыла ее.

— Где Лео? — спросила Фиона.

— Подождите, пожалуйста, здесь, — констебль оставила их одних.

Фиона ходила из угла в угол. Лаксфорд ждал неподвижно. Оба они прислушивались к звукам в коридоре. В течение десяти минут три дюжины ног прошагали мимо, не остановившись. А потом спокойный мужской голос, наконец, произнес:

— Здесь? — дверь открылась.

Увидев их, инспектор Линли тут же сказал:

— С Лео все в порядке. Но придется немного подождать, потому что сейчас его осматривает врач.

— Врач! — воскликнула Фиона. — Что с ним?

Линли взял ее за локоть.

— Это просто мера предосторожности. Он был весь в грязи, когда его принесли. Поэтому мы также пытаемся его хоть немного отмыть. Подождите еще немного.

— Но с ним все в порядке? С ним правда все в порядке?

Инспектор улыбнулся.

— Более чем в порядке. Можно сказать, он просто спас жизнь моей помощнице-сержанту. Он так врезал убийце по черепу, что тот надолго запомнит. Если бы он этого не сделал, мы бы сейчас здесь не сидели. Или, во всяком случае, если бы и сидели, то разговор был бы у нас совсем другим.

— Лео? — переспросила Фиона. — Лео это сделал?

— Сначала он прыгнул в дренажную канаву, чтобы найти оружие, — объяснил Линли. — А потом так поработал рычагом от домкрата, будто был рожден лупить по черепам, — он вновь улыбнулся. Лаксфорд понимал, что он старается рассеять напряженность Фионы. Линли взял ее руку в свою и подвел ее к стулу. — Лео просто юный разбойник. Но в той ситуации это было именно то, что нужно. А вот и он.

И тут он появился на руках у констебля Нкаты, с мокрыми белокурыми волосами, в одежде, хотя и вычищенной, но все еще грязной. Его головка покоилась на груди чернокожего полицейского. Он спал.

— Устал до смерти, — сообщил им Нката. — Пришлось его разбудить на какое-то время, пока доктор его осматривал, а когда ему мыли волосы, он опять заснул. Боюсь, пришлось для этого воспользоваться мылом для рук. Когда привезете его домой, отмоете как следует.

Лаксфорд подошел к констеблю и взял сына на руки. Фиона повторяла:

— Лео, Лео, — и гладила его головку.

— Мы вас ненадолго оставим. А когда взаимные приветствия закончатся, мы поговорим еще, — произнес Линли.

Когда дверь тихо затворилась, Лаксфорд отнес сына к стулу. Он сел, держа его на руках и удивляясь тому, как мал его вес; осторожно ощупал каждую косточку его тела, как будто в первый раз дотрагивался до них. Потом закрыл глаза и вдохнул его запах, в котором было все — и резкий аромат мыла от его непромытых волос и кислый тяжелый дух его запачканной одежды. Он поцеловал лоб сына, потом его глаза.

От его прикосновения они открылись, небесно-голубые, как и у матери. Сначала они растерянно моргали, потом взгляд стал осмысленным. Лео понял, кто держит его на руках.

— Папочка, — проговорил он и тут же автоматически поправился и другим голосом, которого давно добивался от него Лаксфорд, сказал: — Привет, папа. А мамочка с тобой? Я не плакал. Мне было страшно, но я не плакал.

Лаксфорд сильнее обнял его руками. Опустил лицо к плечу Лео.

— Привет, дорогой, — Фиона опустилась на колени перед стулом.

— Думаю, я правильно себя вел, — решительно заявил Лео. — Я ни разу не плакал. Он запер меня на ключ, и мне было ужасно страшно и хотелось заплакать. Но я не плакал. Ни разу.

Он наморщил лоб, потом прищурился. Ему хотелось получше рассмотреть отца.

— Что это с папой? — встревоженно спросил он.

— Ничего особенного, — ответила Фиона. — Просто папа плачет вместо тебя.

Признательность автора

Деревеньки Уоттон-Кросс и долины Уоттон не существует. Но я благодарю тех, кто помог мне в создании этой книги. Это мистер А.Э. Свейн из Грейт-Бедуин, графство Уилтшир, открывший для меня красоты Уилтонской ветряной мельницы, Гордон Роджерс из Хай-Хэма, Сомерсет и доброжелательные работники Общества охраны памятников, обеспечившие мне доступ к ветряной мельнице в Хай-Хэме, славный полицейский констебль из Пьюси, отвечавший на мои вопросы и позволивший, чтобы его полицейский участок был описан в книге в качестве Уоттон-Кросского.

Я многим обязана Майклу Файберну, политическому обозревателю Би-Би-Си, проводившему со мной долгие часы в здании парламента и любезно отвечавшему на мои многочисленные вопросы в ходе создания этого романа; Дэвиду Бэнксу, познакомившему меня с Мэгги Прингл из «Миррор», которая отвечала на мои вопросы и организовывала для меня посещения офисов редакции в Холбурне; Руфи и Ричарду Боултон, всегда любезно отвечавшим на мои вопросы, какими бы тривиальными они не казались; Главному инспектору Пину Лейну, который хоть немного ввел меня в курс деятельности полицейского ведомства; моему агенту Вивьен Шустер и моему редактору Тони Мотту, которые поддерживали меня и подбадривали, когда это было необходимо.

В Соединенных Штатах я благодарна Гэйри Бейлу из полицейского управления Ориндж Каунти за его мудрые замечания по различным вопросам, от отпечатков пальцев до токсикологии; доктору Тому Рубену и доктору X. М. Аптон за советы по медицине, Эйприл Джексон из «Лос Анжелес таймс» за ответы на самые разные вопросы из области журналистики, Джулии Мейер за прочтение очередного черновика, Айре Тойбин за ее добрую и неустанную помощь; моему редактору Кейт Мисяк за выслушивание бесконечных вариантов сюжета; моему агенту Деборе Шнейдер за ее мудрость и веру в успех проекта.

Я также хотела бы напомнить, что это не документальное произведение и что за все ошибки или неточности несу ответственность только я одна.

1

«Комми» (разг.) — коммунист; «ринко» — «розовый», сочувствующий коммунистам.

2

Второй день Рождества, когда получают подарки слуги, посыльные и т. д.

3

Мармайт — блюдо, напоминающее овощную икру.

4

Горячий шоколад.

5

Санктус — часть католической мессы.

6

ИРА — Ирландская Республиканская Армия.

7

Семтекс — взрывчатое вещество.

8

Daffy — известный персонаж мультфильма, утенок Даффи.

9

Уормвуд Скрабз — тюрьма в Лондоне.

10

Помилуй нас (лат.).

11

Черное ирландское пиво.

12

Charity — благосклонность, отзывчивость.

13

МИ-5 — контрразведка, находится в ведении министра внутренних дел.

14

999 — служба спасения (полиция, пожарные, скорая помощь).

15

Индийское блюдо.

16

Место ежегодных скачек, на которых неизменно присутствуют члены королевской семьи.

17

Дюйм — 2,54 см, стоун — 6,35 кг.

18

Следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

19

Город Ошкош.

20

О том, что подвергающееся аресту лицо вправе говорить все, что ему угодно, но все, что оно скажет, может быть использовано против него в качестве доказательства по делу.

21

Вид хлопьев.

22

Portly — дородный, полный.

23

Коммерческая сеть независимого телевещания.

24

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

25

Южно-французский чесночный соус.

26

Nopalitos — молодые стебли нопаля (вид кактуса).

27

Разрешение венчаться без предварительного церковного оглашения, выдается в особых случаях.

28

Bete noire — предмет ненависти (фр.)

Content

Элизабет Джордж
В присутствии врага

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть третья

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Признательность автора

1