Вера Копейко

Мужчина для сезона метелей

Пролог

— Называй меня дядя Александр, — сказал он, впиваясь длинными пальцами в Надино плечо. — Не надо отчества, у нас не принято.

Надя, легонько высвобождаясь, кивнула. Ее чем-то смущал и привлекал новообретенный родственник.

— Дядя Александр, — повторила она. — Хорошо.

Надя закинула голову, чтобы снова увидеть светло-синие глаза, они притягивали ее собственные, темные. Она не знала почему, но ей казалось, что если долго смотреть в них, то она узнает что-то такое… такое…

Солнце слепило, Надя щурилась. Глаза дяди Александра были скрыты полями соломенной шляпы, похожей своими очертаниями на планету Сатурн из учебника по астрономии. Надя поморщилась — через два дня этот человек сядет в свою темно-синюю «вольво» и уедет отсюда, а следом — она с родителями. Только он — в одну сторону, а они — в другую.

— Вы пришлете нам копию генеалогического древа? — спросила Надя.

— Как только его портрет, — он засмеялся, услышав, что сделал ударение в слове «портрет» на первом слоге, — доставят мне. Точно так. — Два пальца, указательный и средний, метнулись к краю шляпы и замерли в шутливом салюте. — Ну, я пошел… ко всем, — сказал он.

Колыхнулась шляпа, будто хотела взлететь, но нет, ничего такого, просто дядя Александр указал головой туда, где суетились ее родители.

— Ага, — сказала она, — я тоже скоро приду.

Долговязый родственник в полотняных шортах и клетчатой рубашке широкими шагами направился к берегу озера. Там, у самой воды, раскрыт походный стол, на низких стульчиках сидят родители и над чем-то смеются.

Дядя Александр подходил к ним все ближе, а Надя ощущала странную тревогу. Словно с каждым Гулливеровским шагом ее привычная жизнь отступала — на такой же шаг. Все ближе к воде, ближе… А ее нынешняя жизнь — все дальше? Еще шаг — и ее жизнь… утонет?

«Ты что! — одернула она себя. — Перегрелась?»

Надя заставила себя засмеяться — вот так, как смеются родители. Но собственный сдавленный смех испугал — он похож на рыдание.

«Перегрелась. Ничего удивительного, — попробовала она успокоить себя. — Такая жара… А дядя Александр свалился как снег на голову. Снег? Почему же он не охладил жару?»

Она отвернулась и посмотрела на поле. Желтовато-синее от спеющего овса и его вечных спутников — васильков, как что-то хорошо знакомое и привычное… как аспирин? — сбило температуру. Медленно, но уже без дрожи в теле, Надя снова посмотрела на взрослых. Дядя Александр, сложившись пополам, опускался на низкий складной стул с парусиновым полосатым сиденьем. Двоюродный брат отца, сын его родного дяди, пропавшего без вести в войну, разыскал их и позвал сюда, в деревню Оляпкино. Откуда, обнаружил он, занимаясь долгими поисками родственников, происходят все Фомины.

Надя смотрела не отрываясь, как плывет его шляпа в жарком густом воздухе, поворачиваясь то к ее матери, то к отцу. Внезапная тревога, причину которой она не понимала, снова заставила ее вздрогнуть.

Но почему? Ведь так здорово: теперь у них в Финляндии есть родственник. Очень скоро они узнают все о своих предках — дядя Александр нашел местного учителя истории, который обещал изобразить со всей возможной точностью генеалогическое древо Фоминых.

Может быть, ей грустно потому, что кончается школьное лето, последнее? Вместе с ним завершается привычная жизнь. Жизнь, в которой она чувствовала себя такой защищенной. А дядя Александр — первое вторжение совершенно другой жизни? И, как всякое вторжение, не важно с какими намерениями, несет с собой перемены?

Но перемены — это же здорово. Дядя Александр пригласил ее приехать на первые студенческие каникулы. Не просто в гости, а поработать в фирме. У него свой бизнес — к нему на рыбалку летят из разных стран любители половить хариусов, кумжу, лосося. В Финляндии сто восемьдесят тысяч озер и километры морского побережья, а еще реки…

— Кумжа? — выхватила она из длинного ряда перечисленных рыб название одной. — Никогда не слышала, — вспомнила она свой восторженный голос.

— Финны называют ее, а также несколько других рыб, одним словом — таймень.

— Такое название мне попадалось.

— Кумжа бывает трех видов, — объяснял он ей несколько минут назад, — есть морская, есть пресноводная — она живет в озерах. А третья — ручьевая. Еще ее называют форелью.

— Так бы сразу и сказали, — фыркнула Надя.

— Моя гостиница для рыбаков — на острове Вимпа. Отличная рыбалка с берега, со скал, с лодки. Ко мне легко добраться из любой точки мира. Я научу тебя, как поставить свое дело. Когда закончишь биологический факультет, то вот здесь, — говорил он ей, тыча длинным пальцем в землю, — ты сможешь устроить такой же бизнес. На земле наших предков.

— Но в этой деревне никто не живет, — сказала Надя.

— Прекрасно! Ты дешево купишь всю деревню.

Надя засмеялась.

— Как это — куплю деревню?

— Просто. У вас тоже будут продавать землю, скоро, я знаю. Я читал в наших газетах. Я дам тебе мальков самых лучших пород. Я думаю, наши предки занимались рыбной ловлей.

Она не спорила, о чем спорить? Все, что он говорит, в будущем. Еще надо закончить школу, получить золотую медаль и поступить в МГУ.

— Не забудь, — шутил он, — тебе понадобится хороший муж. Хочешь, привезу настоящего финского рыбака?

Надя жарко покраснела.

— Нет, — сказала она, — я сама найду мужа…

— Надя! — позвал ее отец. — Иди скорей, мы садимся!

Она молча кивнула, сделала шаг в их сторону и почувствовала странную тяжесть в ногах. Они не хотели идти туда, где за одним столом собрались близкие ей люди.

Как будто чувствовала, что, соединившись, сами того не зная, они перевернут ее жизнь…

1

— Какое интересное приглашение, — пробормотала Гутя, и так и этак поворачивая синюю картонку. Щелкнула по нижнему краю — передняя стенка поднялась вверх, две машинки предложили ей себя. Нравимся — купи! — Какая ловкая имитация гаражной двери.

Она щелкнула пальцем по верхнему краю. Рифленая картонка, как и положено автоматической двери, опустилась. Машинки спрятались за ней.

— Ну вот, вас больше нет, и никакого соблазна.

Она взяла со стола белый квадратный конверт, в котором пришло приглашение, раздвинула его пальцами, заглянула внутрь. Там лежало что-то еще. Записка.

Августа, не ленись, приезжай. Будет фуршет, и я тоже…

Она улыбнулась. Это, конечно, Славик, самый близкий друг мужа, Сергея. Он послал ей приглашение. Хочет развлечь? Так что же, отозваться, пойти?

Гутя посмотрела в окно и поморщилась. С тех пор как погиб Сергей, такое беспощадно яркое зимнее солнце ее пугало — катастрофа произошла в похожий день.

Потянувшись к окну, ухватилась за край занавески, дернула, кольца проскрежетали по металлической штанге, потом зацепились друг за друга и замерли. Морщась, подергала плотную ткань — бесполезно. «Уперлась, как ты сама, — упрекнула себя Гутя. — Солнце не виновато, пора кончать с этими глупостями. Какой смысл ненавидеть солнце, если от этого плохо только тебе самой? А солнце плевать хотело».

Гутя ослабила хватку, позволяя занавеске вернуться на прежнее место. В обратный путь металлические кольца отправились охотно — не скрипели, а пели, скользя по штанге.

Гутя поморщилась. Правильно говорят, причины любого недовольства надо искать внутри себя. Разберись с собой, а не с зимним солнцем. Если тебе хочется попасть на покатушки, оденься, сядь в машину и — вперед.

Она быстро подошла к платяному шкафу и открыла. Не слишком долго думая, вынула темно-серые брюки и черный свитер толстой вязки с высоким воротом. Оделась перед зеркалом, встроенным в дверцу шкафа, прошлась щеткой по волосам. Какие они короткие, всякий раз отмечала она, никак не привыкнет. Отрезала длинные волосы сразу после гибели Сергея и удивилась — вся одежда — костюмы, блузки, брюки с новой прической стали казаться чужими вещами, словно принадлежали другой женщине — с волосами ниже плеч. Какой она и была, когда покупала. Она не могла понять, в чем дело, и, возможно, до сих пор осталась бы в неведении, если бы не бабушка.

— Знаешь, — сказала Тамара Игнатьевна, — тебе надо или отрастить волосы, или поменять весь гардероб.

Гутя сначала не поняла, о чем она, потом до нее дошло, она усмехнулась:

— Дешевле, конечно, отрастить волосы. Но я отрезала их не просто так.

Действительно, оставшись без мужа, Гутя вдруг почувствовала, что теперь для сына Петруши она не только мать, но и замена отца. Одна в двух лицах. А такому лицу не пристало прятаться в зарослях девственных волос, насмешливо объяснила она себе.

Гутя решила поменять весь гардероб, но потом. Пока эти брюки и свитер из прошлого оказались подходящими для нынешней жизни. Они не вступали в спор с новым обликом унисекс.

Еще кое-что удивляло ее в себе нынешней — страсть к кольцам. При Сергее она их не носила, только обручальное, хотя в шкатулке из золотисто-коричневого капокорня их накопилось немало. Туда сбросила свои кольца, давно не подходящие по размеру, бабушка. К ним в компанию попали и отвергнутые Полиной, Гутиной матерью, которая слишком трепетно относится ко всему, чем украшает себя. А также Гутины — купленные и подаренные. У всех этих колец было одно общее качество — металл. Женщины Борзовы признавали только серебряные кольца.

Но однажды, сама не зная почему — да мало ли мы делаем того, что кажется случайным, а на самом деле — по необъяснимой внутренней необходимости, — Гутя открыла шкатулку и высыпала на стол кольца. Она нанизала их на все пальцы и — странное дело — почувствовала, как тревога, не покидавшая ее, отступила.

Гутя покрутила перед собой руками, потом принялась медленно снимать, по одному, словно взвешивая собственные ощущения.

Тревога снова вернулась, когда она сняла последнее кольцо. «Однако», — удивилась Гутя. Теперь уже осознанно выбирала кольца, которые не станут спорить друг с другом. Она надела на оба безымянных пальца по крупному, из перевитых между собой гладких толстых серебряных нитей. Эти парные кольца похожи по структуре на парварду — восточную сладость, которую вместе с этими кольцами привез Сергей из Средней Азии, из Бухары.

На указательный палец левой руки она надела бабушкино, которое Тамара Игнатьевна купила на греческом острове Родос. Оно гладкое, с едва заметным рисунком — очертаниями острова. Указательный палец правой руки украсила похожим, тоже бабушкиным.

— Металлистка, — пробормотала она, но не сняла.

С тех пор без колец Гутя не выходила из дома — без них чувствовала себя раздетой. Они словно создавали защитное поле между ней и остальными.

На покатушки Гутя тоже не собиралась ехать без колец. Жаль, что пропал перстень с борзой, фамильный, его носил Сергей. Она бы его тоже надела на большой палец, не важно, что он мужской. Но он исчез после катастрофы.

Еще раз оглядев себя в зеркале, Гутя открыла галошницу. Ей в руки вывалился Петрушин медвежонок в красно-синих клетчатых штанишках. «Ага-а!» — обрадовалась она, все-таки научила сына убирать свои вещи. Правда, возникает вопрос: куда он их убирает? Но это — задача следующего этапа в воспитании, они пройдут его вместе.

Гутя вызволила полосатого заложника порядка из темноты, остро пахнущей кожей ботинок, теплой затхлостью стелек, сладковатой отдушкой турецкого сапожного крема. Усадила на верхнюю полку стеллажа, рядом с телефоном. Когда сын с Тамарой Игнатьевной вернутся из Москвы, мишка первым встретит его.

Петруша вместе с бабушкой — Тамара Игнатьевна вообще-то ее бабушка, а Петруше приходится прабабушкой — уехал в Москву на неделю. Там живет Полина, Гутина мать и, стало быть, Петрушина бабушка. Но в их семье мужчины не держатся, поэтому нарушен, как говорит Тамара Игнатьевна, функциональный расклад. Сама Гутя называет мать Полиной — между ними разница ровно в девятнадцать лет. Полиной называет ее и Петруша, потому что даже ему ясно, что никакая она не бабушка. Гутя редко называет бабушкой Тамару Игнатьевну, а вот так, как Петруша, ее никто не зовет — праба.

На самом деле это правда — мужчины у Борзовых не задерживаются. Никто ни с кем не разводится — они или погибают, или умирают раньше времени, в общем, покидают этот мир, не насладившись им сполна или до конца. У кого как получится.

Гутин дедушка ушел, когда ее еще не было на свете. Говорят, кто-то напал на него поздно вечером, ударил по голове и сорвал бобровую шапку. В те годы в Вятке это был прибыльный промысел.

Муж Полины, а значит, Гутин отец, служил в ракетных войсках, облучился на учениях и умер, она его почти не помнит.

Муж самой Гути разбился на снегоходе, который ему предложили протестировать для рекламы в местной газете. Он не был журналистом, но его знакомые — а их у него полгорода, знали Серегу Михеева как самого настоящего экстремала. Он ничего не боялся — мог оседлать и укротить любую технику. Он знал о машинах все еще до того, как закончил автодорожный институт. По звуку, по стуку или, как он говорил, по жаркому шепоту в ушко определял, чего хочет машина.

Гутя зашнуровала высокие ботинки, застегнула молнию пуховой куртки, посмотрела на себя в зеркало в последний раз, взяла ключи от «шестерки» и вышла.

Машины медленно тащились по обледенелой дороге. В глаза лезли рекламные щиты, растяжки, которые она не читала раньше — на другой скорости они мелькают, сливаясь в неряшливое цветовое пятно. Они зазывали купить, попробовать, поехать. Они забивали цвета светофоров, давно не мытых. Засмотревшись, Гутя едва не тюкнулась бампером в задок грузовика — он резко затормозил на перекрестке, — выругалась и уставилась на рекламу, которую он катал на себе. Внезапно во рту стало так горько, что Гутя поморщилась и торопливо проглотила слюну.

«Снегоход «Лайф», — читала она. — Выбери его — только он обещает радость жизни!»

Эта фраза, составленная из букв, слившихся в высокую волну, нависала над желто-красной машиной с седоком в костюме тех же цветов, что и снегоход. А под ней, почти у кромки задней стенки кузова, лежал другой снегоход, черно-синий, поверженный. «Кейв», написано на его борту. Из-под погибшего снегохода высовывалась рука. Гутя впилась глазами, не в силах поверить. То, что она увидела на безымянном пальце, она узнала бы всегда и везде.

В спину сигналили. Ей было плевать, она не могла отвести взгляд от руки… Сергея. Этот перстень-печатка с борзой — единственный в мире. Он даже не из прошлого, он из позапозапрошлого века. Первым его надел муж Августы, от которой перешло к ней странное для нынешнего времени имя. Оно передавалось по женской линии через два поколения в третье. Вместе с ним переходил и перстень — мужу каждой Августы. Было еще одно условие рода — фамилия Борзова не должна меняться ни на какую другую.

Гутя хотела нарушить традицию, но Тамара Игнатьевна предупредила: перемена фамилии заметно меняет человека и его жизнь.

— Если ты Богачева, а станешь Бедняковой, сразу почувствуешь себя другой. Августа Михеева? — Она пожимала плечами. — Это не ты… Твое имя из прошлого… Фамилия из настоящего? Гороховый суп из пакета, вот что это.

Действительно, фамилия Борзова — привет от предков, которые держали псовую охоту, первой хозяйкой которой была женщина, Августа. Никто не знает, почему она, а не ее муж, так любила охотиться с борзыми — «травила», если употребить специальный термин, волков, лисиц, зайцев. Ей не нужны были ружья, собаки хорошо делали свое дело и по черной, осенней тропе, и по белой, зимней. От прошлого в их роду осталась команда «Дбруц!», дошедшая до нынешних времен. Это слово Гутя узнала от Тамары Игнатьевны в детстве. Оно означало: «Ешь!» Уже потом она узнала, что это термин борзятников, таким словом они приглашали своих собак откушать после удачной охоты.

И еще от прежней жизни остался этот перстень, который Сергей так любил.

В спину сигналили, теперь она слышала позади себя хор истошных звуков: клаксоны ныли, пели, крякали. Гутя смотрела, как удаляется от нее задок грузовика. Черт побери, о чем она думает? Номер, номер грузовика! Вот что должно взволновать ее. А он уехал!

Гутя резко придавила педаль газа, собираясь пуститься в погоню, но грузовик повернул на зеленую стрелку и исчез в переулке.

Дальше она ехала как на автопилоте. Неужели… Неужели та мысль, которая тревожила ее не однажды, мысль, которую она гнала от себя, не так уж нелепа? Значит, все, что случилось с Сергеем, заранее спланировано? А страховка, удивившая всех, — подумать только, Европа со своими порядками явилась к ним в город! — всего лишь мизерная плата за смерть?

Гутя дернула вниз молнию крутки, застегнутая наглухо, она мешала дышать. Она включила указатель и повернула вправо, туда, где краснел свежим кирпичом офис с башенками.

На выскобленной до бетона площадке Гутя аккуратно встала — так, чтобы еще одной машине хватило места в недлинном ряду. Выключила двигатель, но не спешила выходить. Так что же, все эти месяцы, прошедшие со дня гибели Сергея, она прожила не в себе? Наверняка. Иначе гораздо раньше ее насторожило бы то, что сейчас. К примеру, невероятная быстрота, с которой ей выплатили деньги по страховке и закрыли дело о гибели Сергея.

Может быть, ее смутила бабушка своими разговорами, что мужчины в их роду долго не живут. А уж такие лихие, как Сергей… Тамаре Игнатьевне он не слишком нравился с самого начала. Когда Гутя внезапно вышла замуж, бабушка, увидев Сергея, сказала:

— Да-а, дорогая моя, опасный шаг. Он тебя укатает.

Но Сергей укатал себя сам.

Сам? Так она думала еще утром, но уже не сейчас. Она больше не сомневалась, что укатали его.

Гутя нажала на крепление ремня, оно клацнуло, темный пластик змеей сполз с груди, устремляясь в свою норку. Она открыла дверь, крутанулась на сиденье и опустила ноги на бетон. Гутя уже встала, когда рядом пристроилась машина с кучей снега на крыше. Бросив на нее тревожный взгляд, нажала кнопку на брелке, сигнализация квакнула. Собираясь отойти от машины, Гутя покосилась на боковое стекло, чтобы рассмотреть водителя, и… кровь бросилась к голове.

Жеребец.

«Мицубиси-лансер» темно-синего цвета не был похож на себя… тогдашнего, летнего.

Он тоже здесь?

Гутя почувствовала, как прошлое, о котором она только что думала и которое казалось ей самым главным во всей ее жизни и для всей ее жизни, отступает.

Она настороженно прислушалась, пытаясь уловить чувство вины… Но его не было, его забивало другое — более сильное, оно оттесняло прошлое, освобождая место иному… нынешнему.

2

— Ну и как? — тихо спросила Надя, поднеся к уху трубку, когда мобильник подал музыкальный голос. Едва ли не впервые она не поморщилась и не напомнила себе о том, что надо поменять эту мелодию на вой сирены. Он тревожил, а ей нравилось, когда причиной тревоги была не она сама. — Как? — спросила она. — Все получилось? Она приехала?

— Попали точно в цель, — коротко ответил мужской голос. Потом — такой же короткий смешок. Так смеются сразу после удачи, которую тщательно планируют. Это уже после хохочут долго и с чувством, со словами, которыми объясняют сначала невероятность замысла, а потом — собственную находчивость и смелость при исполнении.

Надя ответила таким же смешком.

— Значит, приехала? — все-таки задала уточняющий вопрос, желая продлить удовольствие от исполнения задуманного.

— Он поставил машину рядом с ней. — Мужчина засмеялся, и смех этот прозвучал более естественно. — Она его увидела.

— Отлично, — похвалила Надя. Но не того, кто говорил с ней сейчас, а себя. Она увидела.

Надя шумно втянула воздух.

— Отлично, — повторила она. — Вы сегодня приедете?

— Вообще-то сегодня я в клубе. Скорее всего завтра.

— Хорошо. Тогда до завтра, — сказала Надя и отключилась.

Она засунула трубку в карман клетчатой юбки, положила руки на поручни кресла и направила его в кабинет. Подкатила к компьютерному столу, подогнанному по высоте специально к ее креслу, включила компьютер. Ожидая загрузки, представила себя другой женщиной, которая сидела за рулем «шестерки». А «мицубиси-лансер» подкатил и встал рядом.

Монитор ожил всей полнотой красок. Надя быстро набрала пароль и вошла в Интернет.

— Посмотрим, что сегодня покажут нашему мужу, — пробормотала она, быстро перебирая пальцами клавиши.

Здесь, в Сети, Надя чувствовала себя так, словно надевала очки для ночного видения и «активные уши» в придачу. Здесь нет метели, которая метет в городе четыре дня подряд с редкими перерывами.

Нельзя сказать, что она страдала в такую погоду. Метель была ее любимой погодой всегда, с деревенского детства. Она выбегала из дома, надвинув на лоб капюшон теплой куртки, надевала лыжи и шла наперекор колючему ветру. Он выл, она хохотала — громко, чтобы перекричать метель. Соседка — тогда они жили на севере области, опасливо крестилась и жаловалась Надиной матери, что ее дочка кричит голосом нечистой силы.

А потом, когда она заболела, в метель ей хотелось плакать, как бы она ни уговаривала себя. Плакать по невозможному, по давно ушедшему, по детству, в котором родители — молодые, а она — здоровая. По лучшему времени жизни. Когда так не хотелось взрослеть. Как будто Надя знала, что ее ждет.

С тех пор как жизнь переменилась, в метель Надя уходила в Интернет. Там было лето с безмерной, беспрепятственной свободой движения. На каждом отрезке пути она узнавала столько нового, сколько не сумела бы на пути реальном, по которому ходят ногами.

Эта виртуальная свобода расширяла рамки ее собственной свободы, и чем дальше, тем с большим размахом она ею пользовалась. Небезуспешно, замечала Надя с удовольствием.

Но недавно появился еще один путь к свободе. Он явился в мужском обличье, неожиданно. Сначала — как жаждущий наказать за чрезмерно резвый выход за рамки дозволенного, а потом — как партнер и проводник… к свободе новой.

Это Лекарь, который только что позвонил.

Надя прошлась по сайту автомобильной фирмы, поняла, что будет на сегодняшних покатушках. Машины — новые модели южнокорейских внедорожников — показались симпатичными, но довольно хлипкими для северных снежных заносов. Но их будут покупать.

Надя улыбнулась: какое увлекательное занятие — направлять человека туда, куда тебе хочется. Она подталкивала своего мужа, Николая, к женщине, которую он заметил осенью, в августе.

Она узнала это сразу, по нему. Она следила за ним и быстро поняла — он ее ищет. Надя нашла Августу Борзову скорее, чем он, потому что спешила, она хотела, чтобы все произошло быстро. Не нужно оттягивать то, что должно случиться. Время только усиливает боль. А ее и так достаточно.

Непрестанно думая о том, что произошло с ней, а значит, с ее мужем, Николаем Сушниковым, тоже, Надя поняла нечто особенное, до чего не додумалась бы в другом состоянии. Если ты меняешься физически и страдаешь от этого, незачем заставлять страдать другого человека. В страдании нет ничего хорошего, никого оно не возвышает на самом деле. Напротив, если можешь уберечь того, кто рядом, от страданий, это надо сделать. Даже вопреки его желанию. Только следует уловить момент, когда человек будет готов, открыт для перемен. Когда случайно встретит кого-то, его воля к сопротивлению ослабнет под натиском чувственности.

Надя знала: Николай уже встретил такую женщину, она узнала этот миг сразу, она почувствовала его.

Интересно, Николай разрешит себе прокатиться с ней сегодня?

Надя усмехнулась. Помощница, а по сути, сиделка, Мария, которую она отправила туда с мобильником со встроенной цифровой камерой, снимет все, что надо. Будет полный отчет. Жаль, у нее нет второго такого мобильника, иначе Мария послала бы ей картинку сразу. Но ничего, она потерпит.

В благостном спокойствии, которое возникает от уверенности, что все задуманное получается, Надя позволила себе отвлечься. Она прочитала светские сплетни, прошлась по медицинским новостям, потом увлеклась болтовней продавцов и покупателей на барахольном сайте.

Зазвонил мобильник.

— Надя, я загляну через час, — сказал Лекарь.

Надя удивленно вскинула брови, но ни о чем не спросила.

— Я жду, — сказала она, — всегда, — добавила, чувствуя, как уголки губ поднялись сами собой. Он не поедет в свой клуб?

Надя посмотрела в окно. За стеклом снова поднялась метель. Которая, казалось, уже оставила их город.

Ну и что, подумаешь, метель, сейчас приедет Лекарь. Она снова почувствует себя защищенной от всего. При нем она радуется даже метели почти по-прежнему. А с Николаем — нет.

Лекарь… вдруг пришло ей в голову, выходит, мужчина для метели. А Николай — мужчина для лета?

Она усмехнулась. Если так, его надо отпустить. Даже если он не хочет. Но она всегда добивалась того, чего хотела сама. Как он кричал ей в недавней ссоре? Что она готова перешагивать через других? Неправда. Просто она всегда знает, чего именно хочет, а значит, как это получить.

Старинные часы на низком придиванном столике отбили полчаса. Она взглянула на время в компьютере. Совпадает. Какой все-таки замечательный столик, украшенный маркетри, — в вишневую столешницу врезан узор из ясеня, ему не меньше полутора сотен лет. Нет, он не от прежних поколений Фоминых, ее родители выросли в детском доме на севере, куда их вывезли в войну из Смоленской области. Это подарок дяди Александра. Он привез столик и часы из Финляндии, купил их в одной русской семье.

Часы показывали два. Лекарь, приедет к ней и уедет до того, как закончатся покатушки. Она уверена, что он хочет сказать ей что-то такое, что не для телефона. Она оттолкнулась от стола и поехала в кухню, чтобы поставить чайник.

Вслушиваясь в его молчание, потом в тихое шипение, потом в нарастающий гул, потом в шумное сопение, которое закончилось щелчком выключателя, она думала, как это похоже на развитие их отношений с Лекарем — Дмитрием Алексеевичем Серовым.

Это случилось в прошлом году, когда Надя, раздвинувшая рамки собственной свободы по отношению к миру, совершила то, что можно назвать аферой.

Дело в том, что они с мужем владеют провайдерской фирмой. Эта фирма была дамой первой в их городе. Отец, в прошлом начальник городского телефонного узла, подарил ее дочери на свадьбу.

Поскольку времена переменились, занятия рыбоводством, а Надя в университете получила специальность ихтиолога, не могли принести никаких денег для жизни, ей пришлось переучиваться.

Сначала Надя руководила всем процессом, а Николай работал на спичечной фабрике инженером по технике безопасности. Но когда Надя оказалась в инвалидном кресле, ей пришлось передать дела мужу.

Но когда наконец она пережила удивление (это все случилось со мной?), возмущение (почему я?), отчаяние (это невозможно!), она поняла, что если рухнул старый мир, а она жива, значит, ей нужно выстроить новый. Для этого — разобраться и понять, какое место в нем должны занять те, с кем она связана. А именно — муж, две маленькие дочери, родители.

Да, ее тело приковано к креслу, но голова свободна. Мозги подвижны. Они должны работать. Еще и для того, чтобы отвлечься от одной проблемы, которая все больше тревожила ее, — жизнь чувственная, как быть с ней?

Толчком к пересмотру послужил взгляд мужа — она поймала его случайно, — не просто жалость в глазах, а соединенная с брезгливостью.

Наблюдая за ним, она стала замечать то, на что до этого не обращала внимания. Он целовал ее в лоб, а не в губы. Как покойника, осенило ее однажды. Значит, для Николая ее прежней уже нет? Все правильно. А значит, ничего такого, что было прежде между ними, уже не будет.

Однажды утром, когда он зашел к ней в спальню — Надя переселила его в кабинет, на кожаный отцовский диван, — она, проведшая ночь без сна, в размышлениях, сказала ему то, что стало итогом этих размышлений:

— Я… могу отпустить тебя, Николай.

Он вспыхнул, засунул руки в карманы пижамных черных брюк и бросил:

— Я не предатель. — И быстро вышел.

Что ж, значит, для него еще не время, подумала она. Но для себя она все решила. А это значит, теперь ей надо заняться делом. Только она отныне отвечает за себя, за свою новую жизнь.

Анализируя рынок провайдерских услуг, Надя обнаружила, что он уже не тот, что был в самом начале. Николай вел дела, но не слишком изобретательно, судя по доходам. Конечно, он растерян — что дальше? Жена в инвалидном кресле, которой доктора не могут поставить диагноз, маленькие дочери… Родители Нади забрали девочек к себе, но это временное облегчение, он понимал и волновался.

Надя решила найти способ заставить город узнать об их фирме. А это значит — чем-то удивить.

Через две недели Надя знала сотни ходов, с помощью которых лихие люди вырываются вперед. Все они, мягко говоря, имели оттенок… не то чтобы криминала, но подталкивали перейти грань дозволенного.

Она может себе это разрешить?

3

На покатушки Николай поехал охотно. Оторваться на несколько часов от дома, от работы — почему бы нет?

Он и раньше бывал в этом автоцентре, пригонял своего Жеребца подковать, как он говорил. Дотошные ребята месяц назад перебортовали колесо и нашли болт в резине. То ли сам поймал, то ли доброжелатели постарались. Потому, как он понял, он и получил приглашение. Простое дело — ввели имя в базу данных, желая оставить Николая Сушникова в числе своих клиентов навсегда. А если так, то его надо развлекать, дарить вниманием.

— Хэтчбэк? Седан? Универсал? — спрашивала девушка, нежно улыбаясь, у каждого гостя, потом подавала рекламный буклет.

— Красивые глазки, — показал он на фары машины, блестящей под мощными лампами. — Настоящий миндаль.

— Да, — кивнула она, — похожи. Вам нравятся восточные женщины? — спросила она чуть ревниво, убирая прядь светлых от природы волос за ухо.

— Только те, что к востоку от меня. — Николай засмеялся и тронул ее за локоть.

Она порозовела, но спорить с гостем ей не пристало.

— Красивые обводы фар, — согласилась она.

Николай собрался что-то ответить, но его остановил голос, усиленный микрофоном:

— Обратите внимание, у этой лошадки спортивный характер сочетается с динамичностью и функциональностью. Поднимем повыше заднюю дверь — и вот вам багажник, четыреста пять литров. А если сложим заднее сиденье, то почти полторы!

— В самый раз — на охоту, можно лося уложить, — сказал он.

Девушка удивленно посмотрела на него, улыбнулась и отошла.

— А теперь — покатушки! — прогрохотало откуда-то сверху, и все поняли — вот оно!

Николай огляделся, увидел толпу — народ, в основном мужчины, окружил новую машину. Он тоже пробрался поближе и почувствовал, как и возбужденное дыхание перехватило.

В новенькую машину цвета, который называется британский зеленый, на водительское место садилась… Августа. Женщина, которую он искал, но тщетно, с того августовского дня. Самое время спросить, почему ее имени нет ни в каких списках? Ее нет среди шестисот тысяч жителей Вятки.

«Тогда чего ты стоишь?» — набросился он на себя.

Николай ринулся вперед, навис над сотрудником автоцентра, отодвинул его от дверцы. На лацкане пиджака молодого человека резко качнулся бейджик с именем, когда он торопливо отступал в некотором недоумении.

— Я вместо вас, — объявил Николай.

Сотрудник заколебался, похоже, не знал, как ему вести себя. Уверенность в голосе, напористость в движениях не позволяли разобраться одним ударом. Сотрудник отступил.

Николай сел в машину, захлопнул дверцу и бросил:

— Поехали, Августа.

Она взглянула на него и залилась краской.

— Хотите получить долг? Чтобы я вас прокатила?

— Хочу. Тем более на такой машине. — Он похлопал по мягкой обшивке свеженького корейского универсала.

— Поехали, — кивнула она.

Они молча сделали круг, вернулись на место старта.

— Как жаль, — вздохнул он, шумно втягивая воздух. — Я готов ехать и ехать…

— Вам так понравилась машина? — спросила она, быстро взглянув на Николая.

— Скорее водитель, — засмеялся он. — Причем, признаюсь, не сейчас. Еще в августе, Августа.

Она тоже засмеялась, напряжение слегка отпустило ее. А оно было, он заметил по пальцам, вцепившимся в руль до белизны косточек.

— Отличный движок, — похвалил он, когда она включила зажигание. — Просторный салон.

Августа кивнула.

— Руль с гидроусилителем, идет легко.

— Посмотрите-ка. — Он потыкал пальцем в открытую страницу буклета. — Электронный климат-контроль, датчик дождя. На такой можно уехать далеко-о…

— И не вернуться, — усмехнулась она, внезапно подумав о том, что увидела на задней стенке грузовика по дороге сюда.

— Да, и не вернуться, — согласился он, но интонация была другая.

Гутя уловила что-то встревожившее в его голосе, но что именно, не собиралась выяснять. Она сидела за рулем прекрасной, недосягаемой машины и не хотела знать ничего, что испортило бы удовольствие.

— Приехали, — сказала она.

— Как жаль, что мы не можем выпить… — Он с досадой поморщился, когда они отошли от толпы мужчин, жаждущих прокатиться на машине после них.

— Не можем, мы оба за рулем, — подтвердила она.

— А я, между прочим, вас искал, — сказал Сушников, резко остановился и повернулся к ней.

Гутиному лицу уже вернулись спокойные краски, словно катание пригасило огонь, вспыхнувший в ней. Мех на оторочке капюшона, заметил он, длиннее, чем русые волосы, это почему-то умилило его. Как у девочки, подумал он. Как у его девочек, когда они были маленькими. Их стригли вот так же. Новое чувство слилось с прежним — отцовское с мужским, ему захотелось отбросить этот капюшон и погладить по голове. Он уже почувствовал, как напряглась рука, готовая исполнить желание.

Потом, остановил он себя, заставляя руку расслабиться.

Потом? На самом деле?

— Вам понадобились мои БАДы — биологически активные добавки? — Он услышал ее насмешливый голос. — Хотите купить их у меня?

— Нет. Вы сами сказали, помните? Что у вас таких нет, которые мне нужны. Я вас искал. Но… почему вас нет ни в телефонной книге, ни среди людей, прописанных в нашем городе?

Действительно, он не выдумывает. Самым честным образом Николай облазал все сайты, в которых мог содержаться хотя бы намек на БАДы. Обзвонил фирмочки, торгующие ими, спрашивал Августу. Но там смеялись и в ответ задавали вопрос: «Не хотите ли поговорить с Июнем или Июлем?»

Обругал себя идиотом — женщину с таким редким именем легко найти с помощью справочного бюро! Но увы… Там тоже пусто.

— Вы проделали такую большую работу? — услышал он голос Августы. — А зря. Я на самом деле здесь не прописана.

— Вас что, нет? Вы хотите сказать, ваши БАДы позволяют вам стать невидимкой? — Николай нарочито нахмурился. — Или у меня аберрация зрения, то есть обман?

— Я есть. Только прописана в Москве.

— Здорово. Мне такое в голову не пришло. Хотя мог бы додуматься — сейчас все живут там… — Он подыскивал слово и наконец, не обнаружив ничего лучшего, сказал: — Где могут.

— Это точно. Где могут. Я могу здесь. Там — нет. — Она сказала это без сожаления, даже с легкой досадой. — Хорошо, вы меня нашли, что дальше? — Серые глаза выжидающе смотрели на него. В них не было любопытства, казалось, женщина знала, что услышит обычную банальность, одну из тех, которыми набиты мужские мозги, как память мобильных телефонов дежурными эсэмэсками. Едешь себе на машине — «тюк», пришло сообщение. Открываешь: «Тебя ждут с нетерпением и желанием».

— Дальше? — переспросил Николай. — Я бы… иногда… — Он сделал паузу, почти уверенный, что сейчас ее губы скривятся в насмешливой улыбке. Ему не хотелось увидеть это, и он торопливо добавил: — Говорил с вами.

Брови взлетели. Тонко очерченные, они спрятались под пушистый мех оторочки капюшона.

— О чем? Зачем? Вам не с кем поговорить? — сыпала она вопросами. — У вас, как теперь говорят, дефицит общения? От него, между прочим, тоже есть биодобавки.

— Есть с кем, — сказал он. — Но им неинтересно со мной говорить. Вы понимаете?

— Нет, — честно призналась Августа. — Не понимаю, как может быть неинтересно говорить жене с мужем. У вас ведь есть жена? — Он молчал. — Понятно.

— Да ничего вам не понятно, — с внезапным раздражением поморщился Николай. — А все-таки жаль, что мы не можем ничего выпить.

— Гутя…

Они оба оглянулись на голос.

— Ты укатила у меня из-под носа. — Сотрудник автоцентра метнул взгляд на Николая, но теперь в нем было больше любопытства, чем раздражения. Он ничего не сказал о его нахальном «угоне» машины с девушкой. — Я так давно тебя не видел, зайди, ладно? — Потом, уже глядя на Николая в упор, добавил: — Как освободишься.

— Где тебя искать? — спросила Гутя.

— На моей двери новая табличка, — предупредил он, в его голосе ясно слышалось удовольствие.

— Что на ней написано теперь? — с удивлением, как ему и хотелось, спросила Гутя.

— Ивент-менеджер.

— Что-о? Кто-о? — Гутя резко повернулась, отбросила капюшон и посмотрела на Славу. — Никогда не слышала о такой должности.

— Я тот, кто устраивает шоу вроде сегодняшнего. «Ивент» в переводе с английского — «событие». Поняла?

— Да… на самом деле. Помню это слово.

— Моя должность, по-моему, единственная в нашем городе. Зайди, — он сделал паузу, — если освободишься. — Он насмешливо взглянул на гладкого высокого мужчину рядом с ней.

Гутя покраснела. Славик, самый близкий друг Сергея, как будто выдернул ее обратно, в прошлое. Когда она, ожидая мужа, волновалась за него. Она сама много раз рисковала вместе с ним, даже если не гоняла с ним на мотоцикле или не болталась в корзине очередного воздушного шара. Он словно вернул ее к ощущениям прежней жизни, главной краской которой была тревога. Жизни, которая закончилась его смертью. Она, смерть, показала им всем, что она — настоящая хозяйка всех радостей, затей и самой жизни.

— Спасибо за приглашение, — сказала Гутя. — А машина хорошая. Я зайду к тебе, — пообещала Гутя, — прямо сейчас. — Она уже сделала шаг, но Николай поймал ее за рукав.

— Ваш знакомый? — спросил он.

Гутя услышала в его голосе ревность, но вместо того, чтобы поиграть в обычную игру мужчины и женщины — помучить его, просто ответила:

— Друг моего мужа. — Но не добавила — погибшего.

— Понимаю, — кивнул он.

«Да ничего вы не понимаете!» — мысленно воскликнула она.

— Простите, — сказала она и отошла от Николая. — Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас. — Она кивнула туда, куда ушел ивент-менеджер Слава.

— Но вы… оставите мне свой телефон? — Он протянул руку так, как Петруша, когда хочет получить желанную игрушку, — ладонью вверх.

— Пожалуйста. — Она кивнула и вынула из кармана бумажник. — Вот моя карточка. Возьмите же!

Она улыбнулась, услышав свою интонацию. Точно так она предлагала сынишке то, что он долго выпрашивал. «Да возьми же, Петруша! Это твое!»

4

— Грань дозволенного? — спрашивала себя Надя, проснувшись среди ночи и слушая шум бессонного шоссе за окном. Может она перейти ее, проделав то, что задумала?

А то, что случилось с ней, разве не переход грани дозволенного? Ей неизвестно, что стало причиной, но то, что нет в том ее вины, она знает. Стало быть, условия, в которых она оказалась, подталкивают ее передвинуть привычные границы.

Она придумала, как поступить во благо фирмы «Фомсу», как сделать это втайне от Николая.

Ее лихая затея принесла двойную пользу. Сначала — дополнительную прибыль, а потом — славу идеального провайдера, который на редкость честно заботится о благе своих клиентов. А потому никакие вирусы не трогают драгоценные компьютеры тех, кто подключился через «Фомсу». Над именем фирмы они думали недолго, соединили начальные слоги двух фамилий — Фомина и Сушников. Но вышло удачно, созвучно японскому, что воспринимается людьми как что-то надежное.

Но Надя едва не попалась…

Она поежилась, вспоминая тот звонок среди дня.

Кажется, была глубокая осень? Да, пожалуй, ноябрь. Она сидела перед монитором и ела хурму. Хурма давилась в руке, как спелый помидор, и была такая же красная, как он. Хурма так и называлась — «помидорная». Вынув изо рта коричневую скользкую косточку и положив ее аккуратно на тарелку, Надя взяла трубку зазвонившего телефона.

— Вы сами напустили на меня вирус? — Мужской голос затих в ожидании ответа.

— Вы о чем? — строго спросила Надя, сжимая в руке недоеденную хурму. Рыжий сок потек по тыльной стороне руки, она чувствовала, как он засыхает от теплого воздуха компьютерного вентилятора.

— Вы знаете, о чем. Но хвалю — вы хорошо владеете голосом.

— Телом тоже, — насмешливо бросила она, тряхнув рукой над тарелкой. Но рыжая дорожка на руке не колыхнулась — засохла.

— Не уверен, — насмешливо ответил он. Она молчала. — Не уверен, — повторил мужчина.

Он знает ее? Стараясь не испачкать карман юбки, Надя осторожно вытянула белоснежный платок с вышитым красным вензелем «Н», хорошо понимая, что после этого платку конец. Хурма не отстирается. Она прижала трубку к плечу, потерла руку и швырнула платок на пол.

— Кто вы? — спросила она.

— Я называю себя Лекарь, — ответил он. — Должен вас разочаровать. Вы сделали оговорку, из которой следует одно: вас волнует то, как вы владеете своим телом. — Он сделал ударение на слове «как». — Я думаю, может ли это удержать меня от огромного желания разорить вас? Прикрыть вашу лавочку? — Она замерла. Потом услышала смех, радостный, как у мальчишки. — Дышите. Не стану. Так и быть.

— Что вы хотите? — тихо спросила Надя, чувствуя, как синяя рубашка прилипла к телу.

— Избавьте меня от вируса. Немедленно, — потребовал он. Теперь в его голосе она не слышала никакой игры.

— Да, — сказала она. — Оставьте адрес и телефон. Я распоряжусь. Платить не надо.

— Еще бы, — хмыкнул он. Продиктовал адрес и телефон. Надя услышала, как он положил трубку.

Она держала свою в дрожащей руке. Черт побери! Как могла она выдать себя? Или он лжет? Он просто знает о ее несчастье? Город не слишком велик, ее семья в нем — не из последних, Фоминых знают многие, по крайней мере отца. И конечно, известно, что случилось с его дочерью. Она постаралась расстаться с людьми из прежней жизни, но они все равно помнили о ней.

Надя наконец перевела дыхание и набрала номер мастера, с которым у нее был особый договор.

— Срочно…

«Ты зарвалась, — сказала она себе. — Надо было покончить с этим еще две недели назад. Слишком долго тянула, слишком многих заразила». Но в любом случае ей повезло с этим, как его? Доктором? Нет, Лекарем. Слово-то какое отыскал, старомодное.

Да, увлеклась, как всякий игрок. Подтверждение явилось — везение кончилось. А она, выходит, достойный представитель азартного и жадного племени, если тянула до последнего момента.

Все еще в волнении, Надя открыла файл, чтобы посмотреть, сколько заработала на мистификации, как элегантно называла она то, что проделывала с клиентами.

— Гм, прилично, — пробормотала она. — Каждый зараженный вирусом заплатил вдвойне против ежемесячной платы…

В тот день, едва Николай переступил через порог, Надя сказала:

— Отвези меня в офис.

Она увидела удивленные и оживившиеся глаза Николая.

— Ты, правда, хочешь?

— А ты — нет? У тебя там все вверх ногами? — насмешливо спросила Надя, проводя рукой по гладко зачесанным волосам. Темные, на прямой пробор, перехваченные у шеи коричневой заколкой, они придавали ей сходство с украинкой. Она улыбнулась, на щеках появились ямочки.

Николай засмеялся.

— Как ты мне нравишься такая, Надя.

— Пра-авда? — Она улыбнулась еще шире, ямочки стали еще глубже. — Тогда вези!

Это был приказ. Николай отвернулся, Надино лицо обмякло. Теперь это было лицо уставшей женщины, которой с таким трудом далась сцена веселья, как она называла подобные всплески при муже.

Николай вывез ее из квартиры, вызвал грузовой лифт. Он смотрел на нее, поправил норковые ушки коричневой ушанки из замши. Она снова показала ему ямочки на щеках, он заслужил, говорила себе Надя.

В последнее время они мало разговаривали: он работал, она сидела дома. Да и темы иссякли. Сначала обсуждали болезнь, возможные причины, диагнозы, которых доктора перебрали множество. Докторов тоже было много, они были разные — в Москве, в Питере, в Вятке.

Потом отец нашел ей Марию, женщину чуть старше Нади, медсестру, она разговаривала с ней. На долю Николая осталось исполнение команд — пойди, принеси, сделай.

Но сегодня она просила, муж уловил оттенок, поняла Надя, заметив, как разгладилось его лицо. Даже складки между бровями разошлись, те, которые считаются признаком неблагополучия печени. Что ж, тоже может быть правдой, потому что все удары судьбы первой принимает на себя печень. Она теперь знала об этом предостаточно.

Ей давно было жаль мужа, она думала о нем как о мужчине, попавшем в ловушку. Честный, преданный, а оттого еще более жалкий. Он не оставит ее, хотя, конечно, он ее уже не любит.

Да как ее любить? Теперь ей можно только служить. Даже не из жалости, а из чувства долга.

— Ты не пугайся, ладно? — тихо попросил он. — Там не такой порядок, как при тебе.

— Не-а, — покачала головой Надя. — Не испугаюсь. Я просто хочу снова почувствовать себя хозяйкой. Ты хорошо ведешь дела, — похвалила она его.

Он поморщился.

— Да не очень. Вирусы, вирусы, вирусы…

— Но я сама читала в Интернете, что спам и вирусы гуляют по всему свету.

— Знаешь, я ставлю защиту, но они снова прорываются. Если бы у меня был другой партнер, не ты, — он подергал ухо ее шапки, — я бы подумал, что он рассылает их сам. — Она уткнулась носом ему в руку, губами прикоснулась к его ладони. — Спросишь — зачем? Затем, чтобы уничтожать его и брать деньги за визит.

Она осторожно посмотрела снизу вверх на его лицо.

А что, ее муж соображает, похвалила она его.

— Но у тебя нет партнера, кроме меня. — Надя нежно улыбнулась.

— Конечно. — Он кивнул. — Я думаю, может, пригласить эксперта?

— Ты о ком? О своем приятеле по институту? Разве он не осел в Москве?

— Я оплатил бы ему дорогу, — с горячностью заявил Николай.

— Не стоит. — Она покачала головой. — Я зря время не теряю, сидя дома. Много читаю. Если ты не против оставить меня наедине с сервером, я поколдую… Может быть, мы с ним договоримся. — Она закинула голову и подмигнула ему.

Он улыбнулся в ответ. Сейчас, когда Надя была в коричневой норковой шубке, в шапочке-ушанке, когда темные глаза блестели в неярком свете лифта, никто бы не сказал, что она сидит в этой коляске не по собственной воле. Большие колеса со сверкающими спицами казались всего-навсего прихотью красивой женщины, которой захотелось чего-то экзотического. Окажись она на Востоке в старые времена, наверняка бы потребовала себе паланкин — ах, понесите же меня! А гордая осанка — Надя прежде занималась фехтованием — подтверждала: это дамский каприз.

— Конечно, — сказал он. — Я оставлю вас наедине с сервером. Пошепчись с ним. Я сварю тебе кофе.

— И сосиску. Я знаю, у тебя есть.

— Вот как? Откуда? От меня пахнет сосисками? — удивился Николай.

— Нет, не пахнет. И полей ее соусом чили, — фыркнула она. — Я знаю, он у тебя тоже есть.

— Есть, вчера вечером я загрузил в холодильник пачку сосисок. Сварю и полью, — пообещал он несколько растерянно.

Надя кивнула. Еще бы ей не знать — она вошла в сайт магазина, который принимает заявки по Интернету на продукты, и нашла его заказ. Чудной, неужели трудно догадаться?

Может быть, Николай и догадался бы, если бы понял, зачем это Наде. Но он не мог предположить, что неподвижность тела восполняется подвижностью ума. А поскольку человек не силах выразить свои желания в движении, ему интересно наблюдать за движением других.

В офисе оказалось все не так уж плохо. Впрочем, если бы Надя обнаружила там настоящий бедлам, она бы пережила. Она научилась выбирать главное на данный момент.

— Все твое, — он обвел рукой вокруг, — я на кухню.

Кухней служил закуток за ширмой. Надя слышала шум воды, которая текла из крана в чайник. Потом раздался сытый гул микроволновой печи, она уловила запах готовой сосиски и жареного хлеба.

Она втянула носом воздух и приступила к тому, зачем приехала. Ей нужно уничтожить одну программу, которую она запустила сама. Потом установить защиту от вируса.

— Ну вот, уважаемый Лекарь, — бормотала она, — я освободила всех от дальнейшей заразы.

— Ты что-то сказала? Ты звала меня? — спросил Николай, выглядывая из-за сплетенной где-то на далеком-предалеком Востоке тростниковой ширмы.

— Нет, это я так.

— Ты пообщалась с сервером?

— Да, он мне пообещал никогда в жизни ничего подобного не устраивать.

— Ты ему вкатила дозу?

— Да, причем такую, от чего сдохнут все вирусы.

— Смело сказано. Проверим.

— Он обещал. А где сосиска и кофе?

— Сейчас получишь.

То был приятный вечер, из тех, что за годы болезни можно перечесть по пальцам.

Потом таких вечеров больше не было. Николай пытался снова пригласить жену в офис, полагая, что сама атмосфера поднимает ее дух. Но Надя отказывалась — она знала, что ничего похожего больше не случится. Действительно, вирусы пропали, и о фирме-провайдере «Фомсу» по городу пошел слух. Говорили, что они запустили какую-то невероятную защиту, поэтому число желающих подключиться к Интернету с их помощью росло день ото дня.

А потом снова раздался звонок, Надя сразу узнала голос.

— Вы моя должница. — Мужчина хрипло рассмеялся.

— Что вы хотите? — спросила она. — Денег? — вылетело само собой.

— Нет, — сказал он. — У меня другой интерес. Если вы поможете мне его удовлетворить, я заработаю столько, сколько мне захочется. Потом.

— Что это? — Надя насторожилась.

Она услышала в его интонации свои собственные. А в дыхании — азарт, тоже свой.

— Осмотреть вас, — заявил он.

— Что? — выдохнула она. — Как это?

— Обычным способом. Вы раздеваетесь, я вас осматриваю.

— Да пойдите вы к черту! Маньяк! — закричала она и швырнула трубку на диван.

Та подпрыгнула три раза и успокоилась на самом краю, натянув витой провод так, что он казался совершенно ровным. Ну вот, сейчас трубка свалится на пол, подумала Надя, с досадой крутанула колеса и настигла ее — руки стали по-обезьяньи ловкими за время сидячей жизни. Едва пальцы сжались вокруг красного тела трубки, телефон снова зазвонил. Надя поднесла ее к уху, но чувство, с которым она это сделала, досадой назвать нельзя. Любопытством, скорее.

— Не стоит нервничать, — услышала она. — Я на самом деле готов вас лечить. Вы ведь полечили мой компьютер?

— Меня уже многие лечили, — печально усмехнулась Надя.

— Все, кроме меня, — нахально заявил он.

— А вы какой-то необыкновенный, да? Хотите знать, мне не могут даже поставить диагноз. Понимаете? И вообще, откуда вы про меня знаете?

— Откуда? — переспросил он, секунду помолчал, но не потому, что колебался — говорить правду или нет. Он держал краткую паузу по другой причине — удивить ее. А чтобы сделать это с большей силой, нужны, как говорит его учитель, Доктор, «буря и натиск». — Я мог бы много чего придумать. Но скажу честно — ваш московский эскулап из Бурденко — мой друг и учитель. Это он рассказал мне о необычной пациентке. Попросил проконсультировать вас и сказать ему все, что я о вас думаю.

Надя фыркнула.

— А за это он вам обещал… что-то?

— Возможно, — хмыкнул собеседник.

— Вам уже есть что сказать обо мне.

— Мало…

Надя помнила свои длинные разговоры с тем доктором. Кстати, это он навел ее на мысль, которую она материализовала. Разве не он рассказывал ей о маньяках от медицинской науки, готовых выпустить на волю вирусы, а потом избавить от них страждущих? Таким образом заработать не только имя, но и деньги? Да, да, они обсуждали случаи, которые не поддаются диагностике. После чего у нее в голове оформился столь необычный способ продвижения своей фирмы.

— Так вы примете меня? — спросил голос в телефоне.

Надя помолчала. Потом ответила:

— Хорошо. Завтра, в три.

Эта встреча произошла тоже в метель, что стало для Нади особенным знаком. Снова полюбить метель?..

Надя вздрогнула — в дверь позвонили. Это Лекарь. Она развернулась, быстро проехала к порогу, отбросила цепочку и повернула золотистую ручку.

— Входите, Лекарь.

— Я на секунду. — Он протянул ей черный футляр.

— Что это?

— Метательные ножи, — сказал он. — Рассмотрите их. Что с ними делать — прочтете, внутри описание.

Надя держала в руках коробку и морщила лоб.

— Но… зачем?

— Вы хотели поехать со мной в клуб, — сказал он. — Я подумал, вам лучше подготовиться, чтобы попробовать самой.

Надя опустила коробку на колени и расхохоталась.

— Вы… серьезно?

— Абсолютно. У вас очень крепкие руки. Этим надо воспользоваться. Пока! До завтра.

Он развернулся и быстро вышел за дверь. Надя слушала топот его тяжелых ботинок. Она накинула цепочку.

«А почему бы и нет?» — спросила она себя.

5

Николай не поехал домой из автоцентра, он отправился в офис. Он все яснее ощущал, что Надя обмотала себя таким плотным коконом, через который невозможно пробиться.

Чего она добивается? Если посмотреть на ситуацию, в которой они оказались, то она должна не просто держаться за него, а вцепиться всеми десятью пальцами. Но напротив, этими пальцами она отталкивала его от себя.

Конечно, он не может оставить ее в несчастье… Но когда просыпался среди ночи на кожаном диване и, мысленно ощупывая пространство вокруг себя, обнаруживал, где он, ему хотелось выть по-волчьи. Как долго им еще жить… Вот так, мучительно, как сейчас. Вставал, выходил на балкон, садился под кленовую ветку и курил.

Он не мог ей изменить. Ей нынешней или той девушке, в которую влюбился? На которой женился?

Не мог. Потому что она одна и та же, хотя Надя пытается ему внушить обратное. Что обстоятельства, а особенно такая болезнь, как ее, усадившая в кресло навсегда, не оставят от прежнего человека ничего. А значит, ему лучше всего продолжать свою жизнь отдельно.

С тех пор как он познакомился с Августой, он почувствовал себя лучше. Дело в не том, что она ему снилась или он, просыпаясь среди ночи, больше не упирался в бесконечную пустоту будущего, воображал кого-то реального в своем пространстве. Нет, но он мог думать о ней, когда хочет. Искать ее, не находить, думать и снова искать. Теперь, просыпаясь ночами, он представлял, что где-то, на одной из сотен тысяч кроватей в их городе, спит она. Не важно, одна или с кем-то. Она дышит, видит сны. Может быть, в них мелькнет и он тоже?

Глупости? Ну и что. Это его глупости, от которых ему легче.

Он снова и снова видел себя и ее в тот августовский день…

Его «мицубиси-лансер», или, как он называл свою машину, Жеребец, заупрямился.

— Ты в своем уме, Жеребец? — бормотал он, в третий раз поворачивая ключ в замке зажигания, но рокота мотора не слышал. Только рык пролетающих мимо авто лез в уши.

Жеребцом он называл свою машину не просто так, он узнал, что «лансер» в переводе на русский — «улан». А эти парни всегда были на коне. Он сам пригнал машину из Германии, причем не из-под кого-то неизвестного. Надин отец постарался: дал адрес своего знакомого, который уехал на постоянное место жительство в Баварию. Его бывший заместитель по телефонному узлу.

Не отрывая пальцы от ключа зажигания, Николай с досадой ждал, когда Жеребец опомнится.

По тротуару двигались люди. Взгляд замер на женщине, которая шла не так, как все. Она наклонилась не вперед, а вбок, вправо. В руке несла клетчатую сумку, с которой обычно разъезжают нынешние коробейники. Темно-синие джинсы обтягивали бедра так туго, что больше он ни на что не мог смотреть. Виль-виль, виль-виль…

Николай не узнавал себя — никогда, с тех пор как он женился на Наде, не смотрел с такой жадностью на чужую женщину. Его глаза то и дело возвращались к бедрам. Они почти как у мальчика-подростка, подумал он.

Он убрал руку с ключа и смахнул со лба пот. Заставил себя отвести глаза от бедер и сосредоточился на обуви. Сабо из темно-желтой кожи, похожей на грубую, буйволиную, оказались умилительно маленькими. Как деревянные шлепанцы на ногах шестилетней девочки, в доме которой они жили в литовской Паланге, в Прибалтике, с матерью, когда ему было двенадцать… Ремень из такой же кожи, что и сабо, обозначил талию. Талия не была тонкой. То есть, она, конечно, тонкая, но из-за непышности бедер фигура не походила на песочные часы, как у Нади. А это ему всегда нравилось.

На ней была клетчатая рубашка в мелкую желто-зеленую клеточку. На руке, которая ничем не занята и выполняла роль противовеса, болтался металлический толстый браслет.

«Ты обалдел, Сушников, если решил, что она из племени челноков. Так челноки не одеваются».

Женщина оглянулась, почувствовав на себе взгляд. Она не поняла, чей он, но Николай успел заметить загар, не каленый, заработанный на рыночной площади в мороз и сушь. Ее щеки, внезапно пришло ему в голову почти поэтическое сравнение, повторяли по цвету лепестки ноготков, любимых цветов… жены.

Да, любимых до сих пор. До сих пор, усмехнулся он, жены.

«Эта мысль — предупреждение?» — спросил он невесть кого. Но тут же отмахнулся, потому что женщина уходила все дальше. Сейчас дойдет до перекрестка и исчезнет, испугался он.

Она подняла руку, браслет соскользнул с запястья и замер, не доехав до сгиба локтя. Поправила коротко стриженные русые волосы. Он заметил грубые кольца на руке, такие же стильные, как браслет. Надя никогда не носила серебряных украшений. Только золото.

Испытывая странный восторг в теле, Николай высунулся в окно и тихо свистнул.

Женщина шла дальше.

Он откинулся на спинку кресла и тихо простонал. Подросток, недоросль, идиот. Разве такая женщина обернется на свист? Тогда… на что? Как ему позвать ее? С женщинами Сушников не знакомился ни разу с тех пор, как женился. А в то время, когда он знакомился, девчонки охотно шли на свист.

Николай уже собрался снять пальцы с ключа зажигания, выскочить из машины и побежать за ней. Но тихий рокот мотора — Жеребец сжалился над ним — остановил его. Бежать? Ничего глупее не придумал?

Ноги быстро нашли педали, руки легли на руль, а дальше все пошло на мужском автопилоте.

— Девушка! — тихо окликнул он, бесшумно подкатив к ней сбоку. Он удивился своему голосу, он сам не знал, что умеет говорить таким. — Девушка…

Мысль была одна, до незатейливости ясная: усадить рядом с собой и ехать. Не важно куда. Не важно зачем. Поскольку, кроме этой мысли, никакой другой нет, значит, нечего облечь в слова.

— Девушка… — снова позвал он.

Она так похожа на мальчишку-сорванца, на девчонок его юности. С такими беззаботно и весело. От них всегда пахнет свежестью, а не лекарствами. Крапивой, полынью, но не розами, обернутыми в целлофан, и перевязанными бантиком, — такие приносят в больницу…

«У тебя нет сердца, — укорил себя Сушников. — Надя тоже прежде пахла свежестью, тебе это нравилось. Она не виновата…

Да пошел ты! — отмахивался он от самого себя. — Скрипишь, как столетний дед».

— Девушка, я предлагаю вам… — наконец-то удалось прибавить три слова, вполне осмысленных, к одному, произнесенному трижды.

Она остановилась, опустила сумку на тротуар. Потом сложила руки на груди, посмотрела на него и спросила:

— Что вы предлагаете мне такого замечательного?

Он засмеялся. Ему понравился ее голос, но еще больше — интонация. Спокойная, ровная, уверенная.

— Я предлагаю вам прокатиться! — выпалил он чистую правду.

Она засмеялась:

— Не боитесь? — и засунула руки в карманы джинсов. Надо же, он удивился, джинсы в облипочку, а руки входят. Он заметил по движению кармана, что в правой руке что-то есть.

— У вас с чем? С перцем или?..

— Или.

— Я вас не боюсь, — засмеялся он, зазывно открывая дверцу и придерживая ее.

— Почему? — Девушка вскинула брови, они уехали высоко на лоб, туда, где нависала коротенькая редкая челочка. Он жадно всматривался в ее волосы. Никогда не гладил по голове женщину с такими волосами. У Нади длинные, их можно ворошить, запутаться. Можно гладить, но гладить волосы, не голову.

— Я смелый.

— Ага, вы — самый настоящий улан. — Она кивнула на надпись.

— Откуда вы знаете? — Теперь у Николая на лоб полезли не только брови, но и глаза. Он сам недавно узнал, что означает название его авто, и гордился своей осведомленностью. А еще больше ему нравилось удивлять несведущих.

— Читаю много, — фыркнула она. — Я люблю машины. Вашему «лансеру»… — она сощурилась, — четыре года.

— Ясновидящая. — Он шире распахнул дверцу. — Садитесь же скорей!

— Сумку на заднее сиденье? — спросила она, поднимая свой баул.

— Конечно.

Девушка села рядом, перекинула ремень через грудь, он бросил на нее быстрый взгляд и сказал:

— Николай.

— Августа, — ответила она, не глядя на него. Как будто не хотела увидеть еще одни изумленно выпученные глаза. Как у всех, кто впервые слышит ее имя.

— Я так и знал, что вы необычная особа.

— Августейшая, — согласилась она без тени усмешки.

— Наследственное имя? — догадался он, отъезжая от тротуара.

— Да. В нашем роду с материнской стороны имена повторяются через два поколения на третье. Мне вот так повезло. Августа. Коротко — Гутя.

Николай кивнул:

— Понял. Куда вас отвезти?

— На «Сельмаш». В гаражи. Там моя машина, позвонили, что она готова.

— «Мерседес» нынешнего года? — не удержался он от насмешливой колкости.

— Нет, — просто сказала она, — «Жигули», «шестерка», ей восемь лет. Но она еще ничего, бегает по проселку.

— А вы разве… не местная? — насмешливо произнес он расхожую фразу.

— Местная. Но у меня… отхожий промысел.

— Свитера? Белье? Или… — Он кивнул в сторону заднего сиденья, на котором разлеглась, словно большая подушка на две головы, клетчатая сумка.

— Или, — она кивнула, — БАДы.

— А что это? — спросил Николай и поморщился, пытаясь отыскать в голове хотя бы намек — из какой они области, эти БАДы?

— Никогда не слышали? — удивилась она. — А мне казалось, про них уже всем уши прожужжали.

— Только не мне.

— Это биологически активные пищевые добавки, — объяснила Гутя.

— Ах во-он что это, — протянул Николай.

— Я развожу их по селам. Точнее сказать, — Августа улыбнулась, — развожу деревенских людей на деньги.

— Легко поддаются? — спросил он, выруливая на ровное шоссе, вдоль которого стояли серые параллелепипеды пятиэтажек.

— Легко, если нащупаешь болевые точки. — Николай нарочито резко отшатнулся от нее, она засмеялась. — Не бойтесь, я не стану вам предлагать.

— Я подумал, вы будете… щу… то есть искать у меня болевые точки. — Она засмеялась, покачала головой. — Не станете? Но может, я только того и жду, чтобы вы мне предложили.

— А вам зачем? — Гутя окинула его профессиональным взглядом. Она научилась отличать с первого взгляда тех, кому нужен тот вид добавок, который приносит ей основной доход. У него гладкое лицо, с легким загаром, под глазами никаких мешков. Русые волосы, темнее, чем у нее самой, не топорщатся, лежат ровно. Она перевела взгляд на руки — в них никакой дрожи. — У меня специфические добавки.

— А от чего? — допытывался он.

— От самого главного недуга нашей родины, — нарочито печально вздохнула Гутя. — От «азов», как я называю эту болезнь. — Она сделала ударение на первом слоге. — От алкогольной зависимости то есть, — пояснила она, чтобы он не мучился догадками.

— Символично звучит — «азы», если перенести ударение на последнюю букву.

— Да. — Она усмехнулась. — Начало всего.

— Помогает?

— Тем, кто хочет сам себе помочь, — ответила Гутя, оглядываясь по сторонам, — помогает.

Николай ехал не спеша, ему не хотелось слишком быстро завершить этот путь, потому что впервые за долгое время ему так спокойно, как сейчас. Рядом сидит женщина из другой жизни, он просто болтает с ней.

— А на самом деле вы кто? — спросил он.

— Санитарный врач. Я окончила мединститут в Перми.

— Понятно. — Он кивнул.

Она ничего не спрашивает о нем, и это его… огорчает? Ей не интересно? А почему ей должно быть интересно? Она выйдет из машины через несколько минут — навсегда. Вероятность того, что они еще раз столкнутся в городе, ничтожно мала. Она не собирается отягощать себя новым знакомством, ясно видно. А он собирается?

— Жаль, это не для меня, — сказал он, — иначе я стал бы вашим клиентом.

Августа засмеялась.

— Не жалейте раньше времени. Я видела тех, кто начинает поздно, но продвигается успешно.

— Зато становится вашим клиентом.

— У вас тоже еще не все потеряно, — пошутила она.

— Вы меня ободрили, — хмыкнул он, — последней фразой. Дайте мне вашу визитную карточку. Чтобы я мог немедленно обратиться к вам и стать постоянным клиентом. Я способный, если чего-то захочу, то продвигаюсь быстро. — Блестящими глазами он смотрел на нее. Он видел, как темнеют ее глаза, как розовеют щеки. Она подняла руку, пуговица на рубашке напряглась. Он уставился на нее, словно ожидая, что ткань перестанет сопротивляться и отпустит пуговицу на волю. Что особенного собирался он увидеть? Николай сам не знал.

Она быстро прошлась рукой по волосам, посмотрела на мужчину и сказала:

— Мне кажется, вам тоже нужны добавки… Для жизни.

— Так дайте же мне! — горячо воскликнул он. — Я готов…

— У меня таких нет. — Она покачала головой, окинула взглядом его туловище. Заметила натянувшиеся на бедрах джинсы. — Это не ко мне, — сказала она, взявшись за ручку двери. — К своей жене, пожалуйста. — В ее голосе он различил откровенный холод. — Остановите, мы приехали.

Он заглушил мотор.

— Простите, — пробормотал Николай. — В подобных случаях говорят, не знаю, что на меня нашло. Но не стану врать. Я знаю, что на меня нашло, Августа. Вы на меня… нашли.

— Хорошо, что я вас не переехала, иначе пришлось бы отвечать по полной, — засмеялась она. — Но я… осторожный водитель, — добавила она. — А вот пешеход, может быть, не очень, — добавила она.

Николай тоже засмеялся, потянулся к бардачку и случайно — на самом деле случайно — коснулся запястьем ее колена. Кровь кинулась в голову, он едва удержался, чтобы не накрыть это круглое колено в синей джинсовке ладонью, не стиснуть его… «Или… развести?» — услужливо подсказал ему ехидный голосок. Но он сделал вид, что не заметил, как и она, потянул на себя пластмассовую крышку и вынул черный кожаный бумажник. Ему подарила его жена на день рождения. Хвостик с кнопкой схватывал края — удобно, сказала Надя, а то деньги распирают, оттопыривается карман. Он вынул серую карточку с серым серебряным обрезом.

— Возьмите. Моя визитка. И… спасибо вам… Вы сами не знаете, какую добавку я от вас уже получил, — тихо признался Николай.

Гутя, едва взглянув, засунула картонку в маленький передний кармашек джинсов. Модель классическая, «пять карманов», почему-то отметил он. Два сзади и три спереди. Настоящие. Как и она вся…

— Вам тоже спасибо, — сказала она.

Николай вышел из машины, взял сумку с заднего сиденья. На вид она казалась гораздо тяжелее, чем на самом деле, но он все-таки спросил:

— Хотите донесу? — Он приподнял клетчатый баул.

— Нет, спасибо, — торопливо отказалась она и окинула его взглядом с ног до головы, словно хотела запомнить.

Он спокойно стоял перед ней, на две головы выше, в светлых брюках из хлопка, в рубашке в мелкую клеточку, черных мокасинах.

— Всего доброго, — сказала она, протягивая руку к сумке. — Спасибо.

Он ухватил ее за руку и крепко стиснул пальцы.

Гутина рука не отозвалась на пожатие. Она замерла на миг, потом медленно, осторожно, словно не желая обидеть несправедливыми подозрениями, высвободила ее из мужской руки, которая была холодной, будто он только что лазил в морозильник. В поисках льда для коктейля, например. Но льда не нашел, поэтому наскреб со стенок снега… Сухого снега, но холодного…

— Спасибо, — повторила Гутя.

Николай отдал ей сумку.

Отдохнувшая правая рука держала сумку крепко, он смотрел, как Августа уходит по бетонной дорожке — прямо, не кренясь набок. Постоял, будто ожидая, что она обернется перед тем, как войти в проходную «Сельмаша», но она не обернулась.

Николай сел в машину, движок больше не капризничал. И правильно, поддержал он его, потому что ждать больше некого.

— Но тебе спасибо, — пробормотал он, обращаясь к своему Жеребцу. — Очень вовремя ты взбрыкнул.

А то, если бы движок не заартачился, он бы пролетел мимо Августы и никогда не увидел ее.

Николай не стал додумывать, хорошо ли, что он увидел ее, не лучше ли было пролететь мимо. «И ехать сейчас со спокойным — или мертвым? — сердцем», — добавил какой-то чужой голос. Он рассмеялся. Ему надоело жить с таким.

Но разве у него мертвое сердце, одернул он себя. Оно тревожное с тех пор, как заболела Надя. Но, думал он, встраиваясь в поток машин, от этой тревоги оно могло вообще одеревенеть. А оно, оказывается, еще живое! Живое, да не только сердце, усмехнулся он, поерзав на сиденье.

Ему предстояло покататься по городу, потом завернуть в пригород. Чтобы купить все по списку, который ему дала жена.

Список был длинный, составленный с привычным тщанием. Надя знала, что полезного содержится в свежеприготовленном твороге, — за ним ему ехать в Бобино, это пригород. Сколько серы содержится в капусте, которую он купит в супермаркете, и сколько в той, что выращивают в Красногорском хозяйстве. За ней — в магазин за автовокзалом. Неужели она на самом деле верит, в сотый раз он спрашивал себя, что сочетание всех составляющих поднимет ее из коляски?

Николай с досадой поморщился, как будто его снова загоняли в привычную клетку, из которой он только что… выскочил? Нет, он просто высунул голову, как лев в зоопарке, убедился, что еще не окончательно забыл вкус живого мяса.

Он усмехнулся — тоже, лев. Размечтался. Ухмылка вышла печальная, и, как бывает, чтобы оправдать причину печали, он заставил себя подумать о Наде.

Жене ставили разные диагнозы: рассеянный склероз, миопатия, даже болезнь Паркинсона. Никто из докторов на самом деле не знал, почему молодая здоровая женщина внезапно перестала ходить.

Николая считали героем, называли «верным рыцарем» — до сих пор не сбежал, не завел любовницу, а состоял при жене, которая не ходит.

Все было так и не совсем так.

«Да брось», — сказал он себе, подставляя лицо ветру августа, который влетал в открытое окно. Августа в августе… Каламбур, вот о чем и… о ком ему хотелось сейчас думать. Просто думать. Так почему нет? Что изменится, если он позволит себе на время отвлечься?

К тому же, в который раз указывал он себе, Надя сама отталкивает его от себя.

6

Надя, закрыв дверь за Лекарем, вернулась на кухню. Что ж, не пропадать же чаю. Она заварила покрепче в большой китайской чашке с крышкой. Ожидая, когда можно будет пить, а Надя любила чай больше, чем кофе или сок, она думала о том, что увидит на экране мобильника, который дала Марии. Этот навороченный сотовый привез дядя Александр. Самую последнюю супермодель, которую делают в Финляндии.

Она увидит ее.

Надя потянулась к чашке, открыла крышку и понюхала. Захотелось прогудеть, как детстве: «У-у…» Какой запах. Черный чай с высокогорных плантаций южной Азии, самые нежные, девственные флеши.

«Интересно, она тоже — с ароматом девственности?» — подумала Надя с изрядной долей яда. И одернула себя — незачем портить чай. Который тоже подарил дядя Александр. Ему привез эту здоровенную банку рыбак-англичанин, возжелавший поймать трофейную, то есть самую крупную форель. Наверняка поймал, потому что дядя Александр, как она поняла, не мелочится ни в чем.

Так что же — кого встретил Николай? Какого типа эта женщина? Похожа на нее?

Нет, Надя покачала головой, поднимая чашку, оплетенную нарисованными головами китайских драконов, со стола. Нет, как всякий испуганный человек, Николай не польстится на то, что его напугало. Он не мазохист по натуре.

Как интересно, думала Надя, отпивая из чашки, а ведь она заметила в тот же самый день, когда он встретил… кого-то. У него изменился даже голос. Он больше не был плоский, каким стал в последние годы. Он был… волнистым что ли, когда произносил самые обыкновенные слова. Она улыбнулась и поморщилась — горячо. Его голос был… — на ум пришло неожиданное сравнение — волнистый, как поверхность старинной стиральной доски.

Она фыркнула, капелька чая подпрыгнула и обожгла кожу над верхней губой. Для такой лингвистической находки есть причина. В то утро Мария, разбирая вещи в чулане, наткнулась на раритет старой жизни. Стиральная доска была в пыли, она, стоя над ней с влажной тряпкой, спрашивала — вытирать или отнести в мусорный контейнер? Надя махнула рукой — выноси.

В памяти возник тот, новый голос Николая, он крикнул из прихожей. Высокий, гораздо выше обычного.

— Приве-ет! Я все принес!

С сумками в обеих руках он ждал, когда появится Надя. Солнце в тот августовский день не жадничало, вся прихожая залита теплым светом. Желтоватый ковер на полу мог самому себе показаться расплавленной золотой рекой.

Надя вкатилась на коляске в эту реку и увидела улыбку, она тоже была солнечная. Не надетая на лицо, не та, что стала частью гардероба, как галстук, а натуральная. Она текла изнутри, так он улыбался ей, но давно.

Надя впилась в поручни кресла. Случилось. Это случилось.

— Привет, — сказала она, развернулась и уверенно покатилась в кухню.

Николай шел следом, поскольку обе руки заняты, он не подталкивал ее. Впрочем, в этом не было никакой необходимости — широкие дверные проемы не мешали Наде.

— Я все, все купил, — торопился он отчитаться, слегка задыхаясь.

Чутким слухом она уловила нотку вины: она услышала то, чего он сам не слышал. Николай словно защищался: я все равно все купил.

— Все по твоему списку, — добавил он.

Тембр голоса, низкий, с хрипотцой, подтвердил Наде — она не ошиблась. Таким мужской голос становится от избытка тестостерона, где-то прочитала она. А значит, желание бушует.

Но не к ней же, правда? Стало быть, он увидел кого-то.

Надя подъехала к столу, ожидая, когда Николай выложит покупки на зеленую скатерть.

Она уже видела в окно, как он выгружает из машины сумки. Она чувствовала себя девочкой — прежде вот так наблюдала за отцом. Серая «Волга» подкатывала к подъезду, водитель выходил из нее и открывал багажник. Он вытаскивал из темного нутра пакеты, а отец принимал их и смотрел вверх, улыбаясь, уверенный, что дочь наблюдает за ним. Так и было. Надя, упершись коленями в мягкое сиденье стула, подпирала щеки кулаками, за что мать ругала ее — будут морщины раньше времени! Но как интересно следить за отцом. Нагруженный пакетами, он скрывался под козырьком подъезда, Надя тотчас слезала со стула и бежала к двери — открывать.

Сейчас она молча сидела в коляске, ноги укрыты клетчатым пледом такой же расцветки, что и юбка на ней — черно-сине-белым. Она всегда одевалась стильно, дорого и продолжала так же одеваться сейчас. Казалось, эта женщина просто валяет дурака, водит всех за нос — сейчас встанет и пройдется. Легкой, танцующей походкой, какой ходила всегда.

В первые годы болезни Надя замечала, что Николай приоткрывал дверь и смотрел в щелочку — а не ходит ли она на самом деле, когда его нет дома?

— Ты что-то долго, — заметила она, не отрывая глаз от стола, на котором почти не осталось свободного места. — Твой Жеребец снова заартачился? — насмешливо спросила она. — Что на этот раз? Инжектор или…

— Инжектор, — кивнул он. — Похоже, пойло, которое ему залили, разбавлено. А японский желудок требует чистоты продукта.

— Я читала в Интернете, что японские фирмы начали отказывать финнам в гарантийном ремонте. — Она усмехнулась. — Похоже, соотечественники дяди Александра — великие экономы. Не прочь заправиться за границей дешевым бензином.

— Их можно понять, — согласился Николай. — Пока у нас дешевле.

— Но ты говорил, что ездишь на одну и ту же колонку, — напомнила Надя.

— Ага, — согласился Николай. — Только это ничего значит.

— Купи новую машину, — предложила Надя.

— Новую? Но мой «лансер» совсем юноша. — Он засмеялся — в голову пришла дурацкая мысль: может, его Жеребец заартачился, зачихал только потому, что увидел… девушку? Ту, которую он сам увидел.

— Ты… о чем? Смеешься почему? — спросила Надя.

— Погода отличная, настроение тоже. Хочешь, погуляем? — Он повернулся к жене и наткнулся на изучающий взгляд темных глаз.

— Ты сегодня кого-то встретил? — тихо спросила она и с любопытством посмотрела на мужа.

— Угу. — Он отвернулся. — Я сегодня много кого встретил. Тетю Шуру с творогом, посмотри, какой замечательный. — Он вынул из пакета пластиковую баночку.

— Отличный творог. — Надя кивнула, не отрывая взгляда от его рук.

— Тетю Иру с морковкой и помидорами. Как тебе эти? Сказала, что сняла с куста специально, самые отборные. — Николай вынул один и протянул Наде. — Прикинь, какой вес. Я думаю, этот полкило, не меньше.

— Прекрасный образец. А это что? — Она указала на коробку из бледного картона. Она вытянула руку, поморщилась — не достала. Николай поспешно подвинул к ней. — «Яйца… дяди Вани?» — прочитала она. — Ну-ка, ну-ка, в каком же магазине ты их купил? — захохотала она с неожиданным для себя надрывом, который неприятно задел ее. Она — волнуется? Зря, зря. Сама хотела, чтобы это случилось… Чтобы поскорее начать то, что наметила.

Николай недоуменно смотрел то на коробку, то на жену. Он купил эти яйца в супермаркете, не читая названия, только уловив главное — отборные, свежие.

— Дай, дай-ка взглянуть на них. — Она хихикала и царапала пальцами хвостик на крышке. — На что похожи! Фу-фу… — протянула она и захлопнула крышку. — Куриные. Какой обман. — Коробка выпала из рук, будто они ослабели под тяжестью разочарования. — Обман, Сушников, — повторила она, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Сердце билось часто, слишком часто. И поднывало. А ведь больно начинать игру, хотя она все обдумала.

Рано, может быть? Но она договорилась сама с собой — как только заметит, что он кого-то встретил, она сразу… сразу…

Надя приоткрыла глаза и увидела — Николай стоит и смотрит не отрываясь, как желток, похожий на летнее солнце, расплывается по серому, под мраморную крошку, линолеуму. А за ним выползает белок, легким облачком на доселе безмятежном горизонте. Она не успела закрыть глаза, он уловил их блеск под ресницами и прочел безошибочно: Надя уронила коробку нарочно.

Она ждала, как он поступит. Она знала, что, если угадала, если не ошиблась, он не кинется к ней, как сделал бы еще вчера, не обнимет, не станет растирать руки, настолько слабые, что им не удержать коробку с десятком яиц — Господи, да в них во всех не больше шестисот граммов! Но он не двинулся с места, он продолжал смотреть на коробку, которая раскрылась у его ног. Она заметила на светлых брюках, примерно на уровне щиколотки, желтое пятнышко — брызги от разбившегося яйца.

«Яйца дяди Вани из деревни Сосновка», снова прочитала Надя. Шутник придумал надпись или простодушный недоросль?

Надя смотрела на мужа молча, он тоже ничего не говорил, изучая ее лицо.

— Черт с ними, — бросил он наконец. — Придет Мария, скажи, пускай уберет. — Николай развернулся и тремя большими шагами вышел из кухни.

Надя поехала за ним.

Николай стоял возле окна в лоджию. Сквозь распахнутые створки стеклянной стенки просовывал ветки клен, который дорос до пятого этажа давным-давно, когда Надя была еще школьницей. Теперь толстая ветка поселилась в их лоджии. Она попросила отца, чтобы мастера сделали отдельный вход для этой ветки. Мужики долго не могли понять, что от них хотят, но когда поняли, важно закивали и сделали ввод для нее, как для антенны. Эта ветка жила в лоджии круглый год. Сейчас она в полной красе, чуть тронутая желтизной.

Глядя на нее, Надя глубоко вздохнула и сказала себе: все идет так, как она хотела. Прошло время, когда крик «Нет!» рвал душу. Когда вскипало возмущение: «Почему? Почему я?» Она уже научила себя не завидовать здоровым. Поэтому нельзя тратить силы на бесполезную жалость к себе. Главное — точно оценить реальность положения, а оценив, сосредоточиться на чем-то, что позволит жить сегодня, не думая о вчера — его уже нет, и о завтра — может быть, его не будет.

Труднее всего смириться с собственной физической беспомощностью. Но можно, если подойти разумно, не ставить во главу угла всей жизни, а отодвинуть на задний план физические и физиологические неудобства. К ним Надя приспособилась довольно быстро — в магазинах медицинской техники можно купить все, что нужно, причем первоклассное. А Мария, ее сиделка, которую наняли родители, знала свое дело.

В остальном — сработали мозги, которым Надя приказала принять то, что не может изменить. Надо пользоваться тем, что работает — головой, например. Голова как раз ей и подсказала — старое в новом не живет. Она додумалась до этого быстро, почти сразу, как осела в этом кресле. А значит, надо забыть о прежних ласках мужа. Потому что она — больше не она. Не та женщина, в которую он влюбился. Которую захотел, на которой женился.

Но… что-то толкало ее проверить еще раз, уже окончательно.

— Коля, — тихо окликнула она. Он не оборачивался. — Коля, — повторила она, но ничего не чувствовала, кроме досады на себя. Зачем она это делает? — Я… я хочу тебя, — проговорила она и едва удержалась от печального смеха. Глупо. Как глупо звучит.

Николай стоял у окна и не двигался. Он не мог оторвать глаз от стайки воробьев, которые раздували свои перья в лоджии.

Уже потом, взглянув на эту сцену холодным взглядом, Надя поставила себя на его место и увидела… Из коляски на него смотрели темные глаза на бледном лице. Поплывшее от долгого сидения тело по пояс прикрыто клетчатым пледом. Он не хотел смотреть на женщину в кресле, которая просит его… о невозможном одолжении. Уходя на работу, содрогнулась она от воспоминания, он целовал ее, закрыв глаза.

Николай закрывал их, чтобы не видеть…

Потом сердце застыло, словно стиснутое холодными пальцами.

Он не дышал, когда целовал ее. Потому что боялся уловить ее… новый запах.

Надя услышала свой тихий голос, которым пыталась оторвать его от окна.

— Я хочу… почувствовать себя здоровой женщиной.

Дура.

Наконец он отвел взгляд от воробьев, и она услышала:

— Но… Надя… Мне… Я…

Тогда она спросила о том, что знала сама:

— Тебе неприятно… взять меня? Каким-нибудь… другим способом? — Она широко открыла рот.

Этот рот, накрашенный яркой помадой, он увидел, когда посмотрел на нее.

Она заметила, как передернулось лицо, словно муж сдерживал приступ тошноты. Потом хватил балконного воздуха и наклонил голову.

Она рассмеялась.

— Понимаю, тебе противно, — услышала она себя. — Я ошиблась. Я думала, что мужчине, который любит, нет никакой разницы, как соединиться…

Он не поднимал головы, светлая волна волос упала на лоб. Его волосы нравились ей всегда, она молилась, чтобы у девочек были волосы такого же цвета и такие же послушные. Ее молитвы попали Богу в уши. У обеих дочерей волосы еще красивее, чем у него. Пышнее, гуще, волнистее.

— Помнишь, как мы валялись на этом ковре, когда родители уехали к дяде Александру? — Голос ее был хриплым, низким. — Тогда ты умел… и это. То, что предлагаю тебе сейчас. Мы оба умели многое, помнишь?

Он молчал, не двигался, казалось, не дышал.

— Ты сам знаешь, в нашей совместной жизни было больше плоти, чем разума.

Она замолчала, раздражающе соленые слезы щипали глаза, но она крепко держала их, не выпуская ни слезинки. Слова — пожалуйста, вперед! Почему она должна держать их при себе? В конце концов, пришло время объясниться окончательно. Увериться, что она ничего не перепутала, не приняла одно за другое…

— Ты не хочешь, — сказала Надя и следом добавила: — Николай, я опасаюсь за твое здоровье. Поэтому я… отпускаю тебя. Насовсем.

— Как это? Ты — меня — отпускаешь! — проговорил он с расстановкой. — Ты с ума сошла? — Голова дернулась, волнистая прядь подпрыгнула и замерла на положенном ей месте.

— Не будем говорить о психическом здоровье, — с изрядной долей яда заметила она. — Нет, я не сошла с ума. Но я не хочу, чтобы ты лишился разума. А это случится, если ты останешься со мной до конца моих дней. Я буду жить долго, очень долго, я знаю. Понимаешь, что станет с тобой?

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но она не хотела слушать его. Надя подняла руку, как поднимает палку инвалид, переходя через дорогу в неположенном месте перед потоком машин, здоровые водители тормозят — некуда деться.

— Я знаю, ты не можешь завести любовницу. Но ты не можешь и весь остаток жизни «рубить дрова» в ванной каждое утро. — Она усмехнулась.

Николай дернул шеей, словно жесткий воротник рубашки душил его. Она заметила, как напряглись жилы на гладко выбритой коже, как заметалось адамово яблоко — вверх-вниз, вверх-вниз.

Она знала, о чем говорит. Надя подслушала разговор Николая с приятелем. Сначала не поняла, про какую рубку дров идет речь. Но потом до нее дошло… Она увидела Николая в кресле, расслабленного после сауны, с рюмкой виски в руках. Он говорил по телефону то, чего не сказал бы без аппарата-посредника.

Надя, больше не сказав ни слова, развернулась и покатила на кухню. На столе лежали помидоры. Большой и самый спелый тяжело и кругло лег в руку. Она вынула из кармашка пледа платок с вензелем «Н» на уголке, вышитом гладью, вытерла помидор и поднесла к губам. Она впилась зубами в подвижную плоть, сок брызнул и окропил белую блузку. Красный томатный сок не отличить от крови. Если сейчас закрыть глаза, а он войдет и увидит ее, залитую красным, испугается или обрадуется?

Еще сегодня утром она сказала бы — испугается и ужаснется. Но теперь — нет. Она знала точно. Не только потому, что сейчас произошло между ними. Причина в другом — он уже встретил женщину… Но пока не догадывается, он даже не может предположить, что из этого последует.

Но она знает…

На полу растекались разбитые яйца дяди Вани, Надя оторвала веточку от помидора, бросила и угодила точно в солнечный желток разбитого яйца.

Она усмехнулась и откусила от помидорного бока кусочек. Как странно, французы называют помидор фруктом, а не овощем. Свежая порция красных брызг рассеялась по белой блузке.

Николай не вошел в кухню. Она услышала стук входной двери.

Он поехал искать в Интернете… эту женщину?

Надя усмехнулась. Она скорее ее найдет.

Она ела помидор, он казался бесконечным, огромным. Потом выехала на балкон, под ветку клена и набрала номер его мобильника.

Николай долго не отзывался. Наконец она услышала сухое: «Да».

— Прости, — сказала она. — Я… нарочно. От разочарования.

— То есть? — спросил он, в его голосе слышалось недоумение.

— Не люблю, когда врут.

— Кто врет? О ком ты? — Теперь в голосе была досада.

— Написано про одни яйца… — она сделала паузу, — а внутри куриные. — Она захихикала.

Тишина стала ей ответом. Интересно, ждала она, отключится или…

— Там ясно написано, что яиц десять, — наконец услышала она, как он цедит сквозь зубы. — Ты думала, что у дяди Вани из деревни Сосновка их больше, чем у других?

— Я забыла, сколько их у других, — бросила она и отключилась.

Никогда она не говорила с ним так грубо, никогда не шутила так пошло, но сейчас — должна. Иначе не получится то, что задумала.

Надя засунула мобильник в карман юбки и закрыла глаза. Клен тихо шелестел, создавая иллюзию свободной и счастливой жизни. Прошлой. Счастливой уже потому, что она могла ходить по земле. По улице, по комнате сама, на своих ногах. Приходить, уходить. А не заставлять уходить от нее того, кого выбрала когда-то сама себе в спутники.

Но она выбрала его в другой жизни и для другой жизни. От которой не осталось и следа.

Надя подъехала к столу и включила компьютер. Сейчас она посмотрит, кого ищет ее муж. Та-ак, он совсем зарылся в сайтах. Значит, женщина не оставила ему свой телефон.

Кто она? Продавщица зеленого лука, который он привез? Или свежего хлеба? Нет, не его стиль. Не его вкус. Скорее всего кто-то еще… Кого-то подвез? Возможно, он и прежде подвозил, даже когда они ехали куда-то вместе.

Готов ли Николай завести роман на стороне? Другой на его месте давно бы завел. Но он — нет. Что делает ее задачу сложнее во сто крат.

Все правильно, сказала себе Надя, допивая чай и завершая свое исследование прошлого. Все она сделала правильно в тот августовский день. Правильно то, что делает сейчас. И что еще сделает.

Мужчины, внезапно пришло ей в голову, как платья, каждый хорош на свой сезон. Николай — для сезона жары. Этот сезон она уже пережила.

Сейчас у нее… Как у нее сейчас на душе? Точно так, как за окном. Метель. Значит, ей нужен мужчина для такого сезона. Или не нужен вообще.

А что делают с платьями, которые ей не годятся? Кто как, а она всегда отдает их. Недавно Мария отвезла в церковь битком набитую дорожную сумку.

Конечно, мужчина — не платье, но если он тебе больше не нужен — отдай. Той, кому подходит такой, для сезона жары…

Она усмехнулась — если бы Николай прочитал ее мысли, что бы он о ней подумал? Ужаснулся, это точно.

Но как ему объяснить, что она не та, которая выходила за него замуж, которая родила девочек? Она другая. Даже не та Надя Фомина трехлетней давности, которая с трепетом в душе кидалась к докторам.

Она освободит его от себя, а себя — от него. Уже скоро. У нее есть помощники, которых она направляет. Один наблюдатель уже отчитался, Лекарь. А Мария…

На коленях зазвонил мобильник. Легка на помине, это Мария. Надя быстро бросила в трубку:

— Докладывай.

— Прокатились в машине, она рулила. Потом вместе пошли, наверное, к столу… Ой, погодите, Надежда Викторовна, она пропала… Николай Степанович один. Он идет к выходу, — прошептала она прямо в ухо своей хозяйке.

— Куда она подевалась? — строго спросила Надя.

— К ним подходил сотрудник, может, к нему…

— Наблюдай дальше.

Надя отключилась и улыбнулась. Все идет так, как надо. И дойдет до конца, который она наметила.

Надя закинула голову, собираясь с облегчением закрыть глаза. Но взгляд зацепился за что-то. Она не поняла — что нового для нее в декоративной тарелке, которая столько лет подряд висит на стене. Ее подарили на свадьбу друзья Николая. Резцом на дереве вырезано солнце с лучами, от чего вся композиция напоминала осьминога.

Она наклонила голову набок, прикинула — чем не мишень? Для метательных ножей, которые привез ей Лекарь.

Надя взяла со стола коробку, открыла и вынула один нож. Он был острый, с деревянной ручкой, она прицелилась и кинула.

Лезвие впилось в плотное дерево и тихо зазвенело. Попала в самый центр солнца. Надя метнула второй, он уткнулся рядом. А что, громко засмеялась она, почему ей не стать легендой мужского клуба «Клинок»?

Она метнула все ножи, а их было семь, и ни разу не промахнулась. Позвонить Лекарю? Похвастаться?

Не-ет, пускай увидит сам. Она проделает это у него на глазах. Интересно, какое у него будет лицо?

Надя подкатила к тарелке-мишени, выдернула все ножи и положила обратно в коробку. Она чувствовала себя сейчас такой живой, как… Как прежде чувствовала себя после других игр. Которыми они занимались с Николаем, пока она не осела в этом кресле.

Лекарь — мудрый человек. Подкинул ей способ наслаждения…

7

— А-а-а! — завопила Гутя. Одеяло взвилось облаком, погналось за белой молнией и настигло ее в высоком ворсе ковра. Накрыло.

Гутя села в постели и замерла, впившись взглядом в одеяло. Под ним… кто?

Бледно-желтый ночник, очертаниями похожий на зернышко сладкой кукурузы из банки, слабо освещал спальню. Гуте показалось, что край одеяла шевельнулся. Внезапно она вспомнила, как за ужином Петруша кладет на ладошку влажное кукурузное зернышко, вынутое из салата с крабовыми палочками. Да он же унес его с собой из-за стола! Для этого… бр-р-р, мышонка?

Гутя быстро спустила ноги с кровати, босиком протопала в спальню сына и обомлела. Мальчик спал, а у него под рукой лежал белый комочек.

— Мышь! — завопила она. — Белая мышь!

На пороге возникла Тамара Игнатьевна так быстро, словно в этой семье играла роль недреманного ока. Она привалилась к косяку в своей желтой пижаме с зелеными сердечками. Сложив руки на груди, спросила:

— Мышь, да? Хороша ты наша санитарная докторица. Можно подумать, никогда не видела белых мышей, — добавила она. — А в институте, в лаборатории?

— Я… я видела… Серых. На санэпидстанции. А… в лабораторию я не ходила, я боялась. Ба-бабушка, — неожиданно по-детски обратилась она к Тамаре Игнатьевне, — это… мышь? Или нет. — Гутя начинала догадываться — в доме что-то происходит.

— Или, — ответила Тамара Игнатьевна. — Это, к твоему сведению, хомячок. Зверек такой, посмотри как следует.

— Но он только что был на моей постели.

— Ночной, любит погулять в темноте. Очень домашний. Видишь, как нежно прильнул к Петрушиной руке.

— Но…

— Может, не станем будить ребенка. — В голосе Тамары Игнатьевны появилась строгость. — Давай-ка разберемся утром.

Гутя кивнула и побрела обратно в спальню. Она заснула быстро, как всякий человек, осознавший, что ему больше не о чем волноваться.

А утром, за завтраком, она потребовала рассказать ей все. Она хотела знать, каким образом хомяк проник в дом. Почему ей об этом ничего не известно.

Петрушино личико, и без того маленькое, убывало прямо на глазах, а рот становился все шире. Гутя почувствовала, что кухня вот-вот содрогнется от громкого рева.

— Только не реви, — предупредила она. — Я жду подробностей.

— Ну-у… — протянул Петруша, Гутя поморщилась: этот протяжный звук — первые ноты, предвестники концерта.

Она оглянулась на Тамару Игнатьевну. Гутя давно заметила, что, если нет заинтересованных поклонников рева, концерт не начнется. Желающих послушать не было — Тамара Игнатьевна, не глядя на Петрушу, повернулась к Гуте.

— Откуда у нас миленький беленький гость? — повторила она вопрос.

— Го-ость? — Гутины глаза теперь не уступали в размере открытому рту сына. — Да я чуть с ума не сошла! Он прыгнул на меня, как… как… И так посмотрел…

— Залюбовался, я думаю, — насмешливо бросила Тамара Игнатьевна. — На тебя давно никто не смотрел… — она сделала значительную паузу, — а ты, надо сказать, красиво спишь. Манит прилечь рядом и смотреть нежные сны. — Она засмеялась.

— Ну ба-абушка, — проканючила Гутя, а Петруша надсадно захохотал и схватился за живот. В голосе матери он узнал собственные нотки.

— Видишь, даже ребенку смешно, — заметила Тамара Игнатьевна. — Зря, между прочим, ты так пренебрежительна с гостем. Он мужчина, его зовут Тимоша. Можешь познакомиться поближе. Пригласить? Вообще-то днем он спит.

— Ты… вы… — Гутя смотрела то на бабушку, то на сына, — знаете, как его зовут?

— Если бы мы не знали, что он из хорошей семьи, разве мы… разве он оказался бы у нас в доме? — Тамара Игнатьевна сощурилась так, как никто не смог бы, даже после долгой тренировки. Гутя пробовала, давно, конечно, но такого эффекта не добилась. Правый глаз закрывается до узкой щелочки, левый устремляется за ним, но сильно отстает, поэтому лицо кажется удивленным и насмешливым одновременно.

— Где вы его взяли? Говорите — украли? — Гутя хотела получить ясный ответ. — Если бы вы подобрали его на улице, вы бы не знали, как его зовут.

Тамара Игнатьевна вздохнула.

— В логике тебе не откажешь, — кивнула она. — А почему, интересно, не допустить, что нам его подарили?

— Полина никогда бы не сделала такого подарка. Кто еще мог вас осчастливить? В Москве, я сама убедилась, люди не щедрые. — Она поморщилась, Тамара Игнатьевна согласно кивнула. — А здесь, — она пожала плечами, — вряд ли кто-то ждал вас у дверей с таким подарочком. В нашем городе ценят полезных животных — собак и кошек.

— Стало быть, считаешь, мы украли Тимошу. Хорошо. — Тамара Игнатьевна покорно вздохнула. — Но, Августа, имей в виду, поводы для воровства бывают разные.

Гутя захихикала, как вредная девчонка.

— Например, неизлечимая болезнь, которая называется клептомания. Изучала в институте. — Она наклонила голову набок, оглядывая парочку напротив.

— Мы оба практически здоровы, верно, Петруша? — Тамара Игнатьевна положила руку на голову мальчика и погладила. Он поднял подбородок, увидел хитрые глаза, подмигнул. Его любимая праба засмеялась.

— Что смешного? — бросила Гутя.

— Ты прямо как американский пастор, — сказала Тамара Игнатьевна. Гутя неопределенно хмыкнула, не зная, как отнестись к сравнению, а бабушка объяснила: — Один калифорнийский пастор, я слышала по радио, прочел небывалую проповедь о кражах.

— Прихожане рыдали, — фыркнула Гутя. — Уверена. Но вы бы — нет.

— Он призвал принести в церковь все украденные вещи, не важно когда и не важно где. Что ты думаешь? Приготовленные корзины оказались битком набиты полотенцами из отелей, компакт-дисками, пачками сухого печенья. Там лежало даже сто тридцать пять долларов. Их принесла дама, магазинный работник, она регулярно крала продукты…

— А если бы мы принесли туда Тимошу, — подхватил Петруша, — то он съел бы печенье, а потом сгрыз доллары. Понимаешь, мам?

— Здорово соображаешь. Тебя бы в адвокаты. Все объяснишь, — хмыкнула Гутя.

— Неплохая мысль, — заметила Тамара Игнатьевна. — Юристы в роду Борзовых не помешали бы. Столько дел!

Гутя вздрогнула. Бабушка сама не знает, как права. Перед глазами возник грузовик с рекламой на задней стенке, рука с перстнем… Она поморщилась.

— Не станем отвлекаться от главного, — тихо напомнила Гутя скорее самой себе, чем бабушке и сыну.

— А в тебе, по-моему, пропал прокурор, — насмешливо бросила Тамара Игнатьевна.

— Вы сегодня же отдадите зверя хозяевам, — отчеканила Гутя.

— У-у-у… — Бабушка улыбнулась. — Насколько я понимаю, это приказ? Хорошее дело — строгость, но где мы их найдем? Не чувствую в себе задатков сыщика. Я никогда ни за кем не бегала…

— Все бегали за тобой, — засмеялась Гутя, а Тамара Игнатьевна кивнула. — Я знаю. Но этот ваш мужчина Тимоша должен вернуться к себе домой. — Гутя потыкала пальцем в сторону окна.

— Ма-ам… Ну ма-ам… — проныл Петруша.

— Августейшая особа приказывает. — Тамара Игнатьевна вздохнула и снова погладила по голове своего правнука. — Будем искать. Таков удел всех подданных ее величества. — Она вздохнула еще раз, нарочито шумно. — Ты серьезно, что ли? — спросила внучку другим тоном. — Да таких хомяков народится…

— Дело не в хомяках, — прервала ее Гутя, — не в их плодовитости, а в том, что красть — это плохо.

— Но ему у нас хорошо… — канючил Петруша.

— Петр, представь, не ты, а у тебя украли любимого хомяка.

Мальчик закрыл глаза, нахмурился. Он пытался, но не получалось.

— Я бы его никогда не проворонил.

— А хозяева, значит, проворонили? — накинулась на него Гутя.

— Тихо. — Тамара Игнатьевна подняла руку, призывая к миру в доме. — Дорогуша, сейчас крадут не только хомяков. — Она многозначительно посмотрела на внучку. — Читаешь газеты? Смотришь телевизор?

— Я хочу, чтобы мой сын никогда не крал, — стояла на своем Гутя.

— Ага, — бабушка засмеялась, — чтобы он никогда не крал хомяков, да? В общем-то, — она подмигнула Петруше, — риск того не стоит. — Мальчик улыбнулся, хотя ему еще не понять всей глубины намека. Тамара Игнатьевна объяснила: — Не станем ссориться с матерью.

— Моя дорогая бабушка, мой дорогой сын, — торжественно и с некоторым облегчением произнесла Гутя. — Я хочу, чтобы вы нашли хозяев и вернули им их собственность.

— Ох, Августа, ты стала какая-то… негибкая, — проворчала бабушка. — Она привлекала Петрушу к себе. — Хочешь всех построить, да?

Гутя махнула рукой:

— Как же, вас построишь. Ладно, ищите, а мне пора.

Гутя вышла из комнаты, в прихожей сняла с вешалки красную куртку, перекинула ремешок сумки через плечо, потом заглянула в гостиную. Доставая из кармана ключи от машины, уже другим, мирным тоном, сказала:

— Вернусь поздно.

— Не гони на автобане, — насмешливо бросила Тамара Игнатьевна.

Это был домашний пароль-оберег, дороги за городом в колдобинах, какой там автобан!

Августа выехала за город, белые от снега поля тянулись вдоль шоссе с одной полосой в каждую сторону. Уступая лихим наездникам, съезжала на обочину, всю в застывших рытвинах. Колеса «шестерки», выбравшись из ямы, тут же снова проваливались.

Черт побери, чего она привязалась к ним из-за хомяка? Ну, напугал он ее ночью, да, но это ее проблемы. Она что, на самом деле так сильно переживает, что сын увел у кого-то зверька в поезде? Бабушка и Петруша ездили к Полине в Москву. В соседнем купе оказалось семейство с Тимошей. Отец и две девочки-двойняшки.

— Совсем не похожи друг на друга, — в один голос удивлялись и прабабушка и внук. А чему особенно удивляться? Двойняшки — не близнецы.

Судя по рассказам, девочкам тоже лет по шесть. Но ее-то мужик хорош! Гутя улыбнулась. Увел!

Железнодорожный переезд оказался закрыт. Снова. Гутя с досадой посмотрела на часы. «Черт, — выругалась она, — прикатила». Сто лет ездит этой дорогой, знает, что в четверг, в десять утра, он всегда закрыт. А поезд прогромыхает в десять пятнадцать, если не опоздает. Она много раз пыталась выяснить, почему переезд закрывают так рано. Узнала — дежурная принимает лекарство за два часа до еды, ровно в десять.

«Может, заманить тетеньку в клиентки? Но какую добавку ей предложить?» — от нечего делать размышляла Гутя. Обычно она вынимала детектив, клала на руль и читала, пока не поднимется шлагбаум. Но сегодня ей не хотелось. Она сама-то что делает — толкает в детективы старушку с ребенком. Совсем обалдела, внезапно испугалась она.

Да разве причина в них или животном? Она в ней самой, Гутя понимала. Если подумать, на что тратит свою жизнь? Что везет в сумке, которая трясется в багажнике? Микроэлементы, витамины, биологически активные вещества, которые будто бы поставят на ноги тех, у кого проспиртована каждая клеточка? Или тех, кто бревном лежит в постели не первый год? Кто однажды лег, тот не встанет, учил профессор в институте.

«Ладно», — одернула себя Гутя. Все равно она везет им кое-что — надежду. Вот главная пилюля, уложенная в коричневый баул под кожу. Недавно ее осенило поменять сумку в клетку на более пристойное вместилище. Чтобы придать солидности препаратам, которые продает. На самом деле с клетчатым баулом она похожа на челноков с турецко-китайскими трусами и майками. Она догадалась об этом по взгляду Сушникова, а потом его вопрос подтвердил — совершенно правильно прочитала его взгляд.

В общем-то она развозит надежду не самим пьяницам, а их близким. С некоторых пор, уловила Гутя удивительную перемену, деревенские сыновья прониклись особенным уважением к своим старикам. Гутя слышала, как горько они оплакивают их, так надрывно, что трудно поверить в искреннюю печаль от расставания навсегда.

А потом нашла ответ — причина вполне коммерческая — вместе с ними уходит пенсия. А она в деревне — единственный надежный и регулярный доход. На эти деньги они… пили.

Своей догадкой Гутя воспользовалась. То, что она предложила старушкам, возвысило их в собственных глазах. В пенсионный день они покупали у нее БАДы, потом добавляли их в еду, надеясь, что мужики навсегда отрезвеют.

Наконец переезд открылся, Гутя перекатилась через рельсы следом за крытым грузовиком с надписью на борту: «Вы меня звали? Я еду». А ей, подумала она, стоит написать по-другому: «Вы меня не звали. А я еду».

Но это не вся правда, поспешила она успокоить себя. По крайней мере сегодня она едет туда, куда ее звали. Но начинала она именно так — купила базу данных, как теперь называются нужные тебе адреса, в сельской администрации. В ее списке все, кому за шестьдесят и у кого сыновья попивают. В трех селах.

Она посмотрела на часы. Нормально, есть время. Самое главное — успеть к трем часам: после перерыва на обед откроется сберкасса — по старинке местные люди так называют Сбербанк.

В этой деревне у Гути перевалочная база у Татьяны Федоровны Ушаковой. У этой женщины обнаружился собственный интерес, совпавший с ее интересом. Зять Ушаковой зимой нанимал бригаду для рубки леса. На весь сезон ему нужны работники с ясной головой и руками, в которых топор не дрожит. Татьяна Федоровна придумала по-деревенски простую и финансово ясную схему — в каждую получку, прямо возле окошечка сберкассы собирать с лесорубов на БАДы.

— Ты сегодня какая-то не такая, Августа. — Полная высокая дама с интересом посмотрела на Гутю. — Прямо девочка, чистая-пушистая. Как тебе красное-то идет. А мех… Песец, что ли? — Она протянула руку и пощупала пушистую оторочку.

— Песец, — кивнула Гутя и откинула капюшон. — Девочка, говорите? — переспросила она с приятным чувством. — Если бы… — Она вздохнула.

— Думаешь, похожа на бабу? Ни капельки. — Дама засмеялась.

— Можно подумать, не знаете, сколько мне лет. — Гутя фыркнула.

— Да знаю. И сколько твоему сыну — тоже, вдовушка ты моя. — Она протянула руку и обняла Гутю за плечи. — Все знаю, но я говорю, не кто ты есть, а на кого похожа. Ладно, заработаешь денег, может, в тело войдешь. — Она убрала руку с Гутиного плеча.

— Что-то мне не хочется. — Гутя засмеялась. — Чем больше тела, тем труднее его носить. На себе же. Вон, — она кивнула, — с меня сумки хватит, неподъемная. Но ее дотащишь до места и освободишь. А излишки тела с себя не снимешь.

— Я знаю одного крепкого мужичка, — она подмигнула, — он тебя на руках станет носить. Ты для него пушинка, не тяжельше. Никаких сумок не понадобится. — Она улыбнулась ярко накрашенными губами.

— Мало кому нравятся женщины в теле, — заметила Гутя и подумала, что окажись она могучей женщиной, Сушников не предложил бы подвезти. Мужчина всегда хочет быть сильнее. Это у деревенских людей сохранилось уважение к женской физической силе — на ней весь дом, значит, та, которая в теле, справится со всем и не переломится.

— Раздевайся, чаю попьем. Пирожков испекла с грибами. Поешь…

Когда Августа уехала, Тамара Игнатьевна посмотрела на Петрушу и сказала:

— Ну что, начнем раскручивать?

— У-у… — недовольно загудел мальчик.

— Мать, в общем, права, — сказала Тамара Игнатьевна. — Если исходить из библейских заповедей, — добавила она. — Не укради…

— Бип-бип… — повторил Петруша.

— Нет, я не про игрушки в машинки. Библия — это такая книга… Ладно, тебе еще рано. Потом как-нибудь. В общем, украли мы с тобой, а нас застукали. Сейчас позавтракаешь, я уберу со стола и кое-кому позвоню.

Каша была гречневая, Петруша не упирался, быстро очистил тарелку, и Тамара Игнатьевна приступила к делу.

Она знала, с чего начать. У проводника остаются копии билетов, в которых указаны номер паспорта и фамилия пассажира, что позволяет надеяться на удачу — найти адрес и телефон Тимошиных хозяев. Но для этого нужны знакомые на железной дороге.

Тамара Игнатьевна достала из стола записную книжку, полистала. Вот чертов хомяк, поморщилась с досадой. А она сама? Неужели не знала, что Августа заставит вернуть животное? Поддалась Петруше. Впрочем, мальчика тоже нельзя обвинять. Он в общем-то спасал хомяка от проводницы.

А дело было вот как. Уже утром, когда полусонные пассажиры стаскивали белье с матрасов, отыскивали куда-то завалившиеся полотенца — в поезде они исчезают невесть куда, проводница разносила квитанции на белье, не спрашивая кому надо, а кому нет. Она вошла в соседнее купе и завизжала:

— Мышь!

— Нет, это хомячок, его зовут Тимоша, — услышала она голос девочки.

— Он не кусается, — добавила ее сестренка.

Их отец в это время брился в тамбуре перед большим зеркалом.

Вторая проводница, не спеша несшая свое тело по узкому коридору, была старше и смелее.

— Лови! — скомандовала она.

Когда две крупные женщины разворачивались в тесном купе, пытаясь поймать зверька, Петруша юркнул между ними и схватил пластиковый пакет с банкой. Он видел, что Тимоша метнулся туда, прячась от начальниц.

Тамара Игнатьевна вышла в коридор на шум. Чтобы скрыть огорчение от неудачи, проводницы сделали вид, будто никого не собирались ловить. Одна из них сказала:

— Перевозка животных без клетки запрещена. — И строго посмотрела на девочек. — Мышей тоже.

На женщин в форме глядели четыре невинных сине-серых глаза.

— Мы-ши? Какие мыши? — спросили сестренки хором.

— Белые. Если ваши мыши, не дай Бог, конечно, перегрызут провода, соображаете, что будет? — говорила проводница, втягивая носом воздух, вероятно, все еще желая уловить специфический мышиный запах. Она, сощурившись, посмотрела на пол, на коврик. На нем — четыре пары ботинок. Она посмотрела на верхнюю полку, но там — ничего.

Пассажиры в шлепанцах стояли в очереди в туалет, который закроется через полчаса — скоро Вятка, конечная станция.

— Где они?

— Нет, нет мышей, — затараторила одна девочка. — Это я умею по-мышиному. Вот послушайте. — Девочка в сиреневой короткой юбочке тонко пропищала.

Проводница отмахнулась.

— Я заберу…

— Но никаких мышей нету, — кинулась на помощь девочка в синей юбочке.

— Я заберу чашки. — Проводница потянулась к столику. — Ого, не унесешь без подноса. — В ее голосе послышалось удовольствие.

— Я помогу. — Девочка в сиреневой юбочке взяла чашку, из которой ее отец пил чай вечером и ночью. Он долго не спал.

— Выходит, померещилось? — В голосе проводницы слышалась насмешка. Она любила пассажиров-чаевников, ей понравился мужчина из этого купе. Он побил все рекорды сезона, больше его никто не выпил чаю. А значит, заплатит за все. — Понесли, — скомандовала женщина.

Девочка пошла за ней следом, а сестренка юркнула в купе к Петруше.

— Не выходи, — предупредила она, — не выноси.

Петруша кивнул.

Тамара Игнатьевна не вмешивалась в детские игры, но ей понравилось, что мальчик кинулся на помощь. Она заметила, как быстро он познакомился вчера с девочками, они разрешили ему вынуть хомяка из банки. Они везли его в трехлитровке из-под соленых огурцов.

А потом, в суете, уже перед выходом из поезда, Петруша отдал сестренкам полиэтиленовый пакет с банкой варенья, а сам унес банку с хомяком.

— Петруша, ты можешь вспомнить хоть что-то, что они рассказывали о себе? — пыталась направить его по следу, впрочем, уже сильно остывшему, Тамара Игнатьевна.

— Не-а. — Он качал головой.

— А папа? Их папа что-то говорил о себе? Или они рассказывали про него?

— Не-а, — повторял мальчик. — Они говорили только про хомяка. Домашние хомячки живут три года. Днем они спят, а ночью гуляют. Им нужна коробка с опилками или сеном. Или банка. Они закапываются в ней, прячут еду, играют, — выпалил он с большим чувством, от которого даже порозовел.

— Ясное дело, — вздохнула Тамара Игнатьевна. — Что ж, тогда разделим наши усилия — я иду по следу, а ты содержи Тимошу в полном порядке. Чтобы был здоров, весел и не похудел. Если даже на поиски уйдет год, то, учитывая молодость Тимоши, можно надеяться, что настоящие хозяйки успеют насладиться его обществом.

8

О болезни Надежды Викторовны Фоминой, а значит, о ее причинах, доктора говорили разное. Кроме рассеянного склероза, подозревали миопатию, то есть слабость мышц, и даже раннюю форму болезни Паркинсона.

Надя перестала морщиться от банальностей — мол, все болезни от нервов. Ей больше нравились доктора, которые не шутили, такого отец нашел в Москве. Он работал в клинике Бурденко. Этот уже не молодой, но еще и не старый человек молча осмотрел ее. Потом так же молча прочитал все, что написали предшественники в медицинской карте, вгляделся в снимки, вчитался в результаты анализов:

— Не знаю, что это, Надежда Викторовна, — без запинки перед отчеством произнес он.

Ей понравилось, как он это сказал. Обычно, словно поражаясь несоответствию ее молодости и серьезности недуга, доктора спотыкались — произносили имя и делали паузу. Она сама не знала, почему всякий раз внутренне сжимается, словно уличает их в безразличии. А потом, чтобы «замять заминку», принимались сочувственно стонать:

— Ах, вы такая молоденькая, а вам нужна коляска…

— И тройка лошадей, — бросала Надя довольно злобно, любуясь, как бледнеет лицо очередного доктора.

Но видимо, эта фраза накрепко засела в голове, поскольку неожиданно для себя она бросила и этому доктору:

— Значит, мне нужна коляска и тройка лошадей.

— Не думаю, чтобы вы обошлись такой малостью, тройкой, усмехнулся он. — Вам больше подошла бы упряжка лошадей этак… — он сощурился, окинул ее не докторским взглядом, — в сто.

— Нет, больше, — засмеялась Надя. — «Май фазерз кар из джагуар», — пророкотала она по-английски, вспомнив скороговорку, с помощью которой училась произносить неподдающееся британское «р» на курсах в Финляндии. Дядя Александр постарался — пригласил в гости после второго курса и засадил в летнюю школу.

— Не понял, — сказал доктор. В ожидании объяснения внимательно смотрел на яркие губы пациентки.

— Простите, по-русски это значит всего-навсего: «Машина моего отца — «ягуар»».

— Недурно, — кивнул доктор. — Это правда? — С любопытством посмотрел на Надю.

— Нет, чистый вымысел. Даже не мечта. — Надя засмеялась. — А вообще-то с помощью этой фразы я отрабатывала произношение. «Р-р-р…»

— Полезно, — ухмыльнулся он, — чтобы лишний раз не вгр-р-рызаться в домашних.

— Вы имеете в виду мужа? — улыбнулась Надя.

— Его тоже. Скажу откровенно, Надежда Викторовна, трудно найти мужчину, которому на все это… — он поморщился, — хватит сил. — Он резко выпрямился. — Простите за откровенность и примите совет: силы вам придется искать в себе. Не стройте иллюзий.

— А может причиной болезни оказаться… — тихо начала Надя, но доктор перебил ее:

— Не знаю. Ни я, ни другие. Мой совет: не тратьте силы на то, что изменить нельзя. Придержите их, чтобы осознать, а потом осуществить необходимое. То, что поможет вам жить дальше.

Надя смотрела на жесткое мужское лицо, изучая его точно так, как его глаза изучали ее.

— Вас больше нет в прежней жизни, понимаете? Прежней жизни тоже нет. Но это не так страшно, если подойти осмысленно. Не страшнее, знаете ли, чем уехать из квартиры, в которой вы прожили сколько-то лет. Вам предстоит вселиться в новую. Да, в совершенно другую. Придется привыкнуть к иному расположению комнат, к другим запахам, звукам. К другим домочадцам.

— Поточнее, — хрипло потребовала Надя.

— Если угодно — слушайте. — Он смотрел на нее не мигая. — Переезжайте в квартиру отца. Она большая, с толстыми стенами, комнаты в ней расположены анфиладой, в кресле удобно переезжать из одной в другую. Квартира в центре города, стало быть, докторам легко добираться до вас. Вокруг — старый сад, зелень за окном, полное ощущение изолированности от ходячих. Только птицы перед глазами, но они с крыльями, поэтому не разжигают зависть. У вас ведь никогда не было… крыльев. — Он усмехнулся.

— У вас тоже, — бросила она ему таким же насмешливым тоном.

— Вот видите, я прав. Только что вы озвучили голос зависти. Да, у меня нет крыльев, но мои ноги ходят. На самом деле вы имеете в виду это. А с чувством зависти придется расстаться перво-наперво. Иначе оно вас съест.

— Но… откуда вы знаете, где живут мои родители? Вы…

— Не мучайтесь, Надежда Викторовна, не подозревайте меня в ясновидении. Вы не верите в него, как не верите во всякую мистику. Я тоже. — Он улыбнулся, лицо его стало моложе на десяток лет, докторские насупленные брови под надвинутой на лоб крахмальной шапочкой взметнулись вверх. Он сдернул ее, Надя ахнула.

— Я вас помню. Вы жили…

— На шестом этаже, в соседнем подъезде. Точно в такой квартире, как ваша.

— Вот откуда тонкое знание топографии нашей местности, — хмыкнула она. — Но почему отец не сказал мне, что вы — наш… почти домашний… доктор?

— Наверное, чтобы консультант в ваших глазах выглядел солидней. Я уехал учиться в Москву, когда вы, вероятно, кривовато писали палочки. — Он улыбнулся и поворошил растопыренной пятерней примятые волосы. — Меня трудно не узнать, — сказал он.

— У вас все еще рыжие волосы, — заметила она.

— Все еще, — передразнил он ее. — Рыжие седеют поздно, у нас седина долго не видна. Слышали, надеюсь, волосы цвета соли с перцем? Так это о нас.

Надя во все глаза смотрела на мужчину. Понятно, почему отец нашел его. Она почувствовала, что его можно спросить обо всем. Как старшего брата, которого у нее никогда не было.

Надя вдохнула шумно, свободно.

— Вы сказали, доктор, что я должна привыкнуть к другим домочадцам. — Она произнесла это ровным голосом, без запинки.

— Да. Вам нужна хорошая сиделка, которая станет вашими ногами, отчасти — руками.

— А… мой муж? Как мне…

Он молча рассматривал побледневшее лицо.

— Ваш муж… Приготовьтесь к тому, что он отойдет не на второй план… дальше, — сказал он.

— Я не буду ему нужна? — спокойно спросила Надя.

— Он вам не будет нужен.

— Мне? — Она удивилась. — Но у нас прекрасные отношения… были… всегда.

— Но вас прежней больше нет. — Он пожал плечами. — Так с кем же ему продолжать отношения? Он должен влюбиться в другую женщину, в ту, какой вы сейчас стали. Но удастся ли? А вы, нынешняя, сумеете полюбить вашего мужа?

Тупая боль забилась под левую лопатку.

— Он меня бросит? — усмехнулась она.

— Нет, — сказал доктор. — Не думаю. Все нормальные люди — люди долга. Он останется при вас, если вы потребуете. Но не с вами.

Надя кивнула.

Доктор помолчал. Потом снова заговорил:

— Я изучаю больных, а не здоровых. Поэтому говорю о людях с измененной физиологией, а стало быть, с измененным сознанием. Это все о вас, не о нем. Вам решать его судьбу, не ему — вашу. Вы оказались с ним в разной жизни. Как ихтиолог вы знаете, что существуют рыбы мелководные и глубоководные. Вы же не удивляетесь, что каждая порода выдерживает давление определенного столба воды?

Надя помолчала, потом спросила:

— Хотите сказать, я собираюсь утащить мужа на дно?

— Или всплыть к нему на поверхность. Считайте так, как вам удобней. А с вами очень интересно, — признался доктор.

— Вы меня изучаете?

— Нет, ваш случай — не моя специальность. Вы мне интересны по-человечески. Вы сильный тип, Надя.

— На самом деле?

— Скажите мне, что вы цените больше — чувство долга, а может быть…

— Больше всего я люблю чувство уверенности, — перебила она его. — Уверенности в том, что я — не причина зла в чьей-то жизни. Если кому-то плохо, то не из-за меня. Я вообще считаю, что плохо человеку бывает только из-за самого себя.

— Я чувствую, вы можете много сделать для других, тех, кто оказался в похожем положении, — заметил доктор.

— Вы имеете в виду, что я…

— Я ничего не имею в виду, я знаю, что сила, исходящая от вас, может оказаться полезна другим. Если вы преодолеете все, что вам выпало, вы выйдете на новый виток…

— Я уже думала о муже… Надеюсь, ему будет лучше от того решения, которое я приняла.

— А вы уже решили что-то? — быстро спросил доктор.

Надя посмотрела на него и улыбнулась.

— Да. Я не стану сейчас говорить ему о своем решении, я буду наблюдать за ним и ждать.

— Годы? — Доктор поднял брови.

— Как получится. Я замечу, когда он кого-то встретит. Я помогу ему… оставить меня.

— Трудно поверить, что вам не полста лет. — Он покачал головой. — Причем солидных, не только прожитых, но и продуманных.

— Я родилась взрослой, — просто сказала Надя.

— Вот как? А знаете ли вы, в какую компанию стучитесь? — Доктор сощурился.

— В какую? — Она наклонила голову набок, тяжелый пучок на затылке скопировал движение. Казалось, сейчас заколка расстегнется, темные длинные волосы рассыплются по плечам, и еще труднее будет поверить, что она — в таком кресле.

— К великим на колени, — насмешливо сказал он. — Серьезные умы полагают, что взрослыми родились такие люди, как Гоголь, Лермонтов и сам Пушкин. Они прожили мало лет здесь, — он потыкал пальцем в пол, — потому что часть времени уже прожили там… — Теперь он указал вверх.

— Я не владею словом, — засмеялась Надя. — Но мне приятно, что вы называете эти имена.

Она вздохнула. Вернувшись к себе, снова прокрутит этот разговор и заметит, поймет, осмыслит то, что, возможно, не уловила сейчас. Надя умела это делать всегда — так устроена ее память. Она с легкостью училась в университете, никогда не записывала лекции, она их запоминала, а потом, дома, словно включала внутренний магнитофон и прослушивала.

— Болезнь, — продолжал доктор, — испытание или кризис. Выдержите — подниметесь на новую ступень. А если не справитесь, сорветесь в бездну, — предостерег он.

— И увлеку за собой всех, кто рядом, — в тон ему добавила она. — Нет, от этого мне не станет легче.

— Знаете, Надя, я уверен… вы удивите даже себя.

— Почему?

— Вы сидите передо мной в своем кресле так, словно оно из дорогого гарнитура. Мне кажется, я вижу резную спинку, обойный шелк… — Он улыбнулся. — Я не знаю, какие на вас туфли, но, судя по тому, как вы прекрасно причесаны и искусно подкрашены, у вас на ногах не шлепанцы в клеточку.

Она засмеялась.

— Я показала бы вам туфли, но…

— Простите. — Он быстро наклонился и отогнул край пледа. — Черные лодочки. — Он засмеялся. — Я рад, не ошибся.

— Я даже дома не ношу такие тапочки, — заметила Надя.

— И не носите. Они — первая ступень…

— Я догадалась, — пришла на помощь Надя.

— Мудрые знаете кто, Надя? — спросил доктор. — Познавшие себя. А умные — те, кто познает других. Только познав самого себя, ты можешь стать самим собой. Удачи, дорогая…

В эту ночь, как уже много, много ночей, Надя лежала одна в двуспальной супружеской кровати. Николая переселила в отцовский кабинет со старым кожаным диваном. В ночи вроде сегодняшней Надя чувствовала себя так, словно предощущала родовые схватки.

Доктор говорит, что она станет другой, с другими мыслями, которые подходят ее другому телу? Переродится? Родится заново? Казалось, она давно угадывает надвигающуюся боль, без которой этого не произойдет. Ей не хотелось больше утыкаться Николаю в шею и плакать, просить, чтобы он обнял ее.

Надя сама знала: ей все равно придется остаться один на один с собой. Но доктор сказал об этом так ясно, без всяких ужимок и успокоительных слов. Да, она будет с Марией, Которая утром — уже скоро — усадит ее в кресло, повезет в ванную, поможет совершить все, что положено человеку делать по утрам самому.

Доктор сказал одну фразу, которая понравилась ей странностью. Долгий брак — это произведение классической музыки и точно так, как оно, требует стройной композиции, гармонии, но взамен обещает удовольствие для тела и для души. Краткий брак похож на попсу в трехминутном формате на ультракоротких волнах. Важен только ритм, он дает удовольствие телу. Душа ни при чем.

Он прав, подумала Надя. В браке с Николаем было больше физиологии, чем чего-то еще.

Настроение поднялось — что ж, она соображает. Еще до встречи с доктором начала понемногу расставаться с прежней жизнью, а он успокоил ее — все правильно, так и надо.

Толчком послужил мелкий случай — Надя потребовала от Марии надеть на нее полосатую юбочку, прежде она была так хороша в ней. Она подчеркивала тонкую талию, а Николай восхищался ее фигурой, похожей на песочные часы. Но юбка не застегивалась на раздавшейся от долгого сидения талии. И тогда Надя поняла — все должно измениться, даже одежда.

— Ее и вот это, — она указала на ряд вещей в шкафу, — отнеси в церковь, — велела она Марии. — Женщина удивленно посмотрела на нее. — Нет, я не собираюсь ходить в халате. Но мне нужно все другое… новое, — добавила она. — Я надену брюки. — Она указала на черные, из хорошей шерсти, купленные перед поездкой в Москву. «Чтобы не продуло в дороге», — сказала мать, а Надя усмехнулась — ее бедра давно ничего не чувствуют.

Так, может быть, иначе взглянуть и на предложение дяди Александра? У дочерей обнаружился идеальный слух. Дядя Александр предложил, когда им исполнится шесть лет, отправить их к нему, в музыкальную гимназию, за обучение в которой он готов заплатить.

Надя понимала: его шаг объясняется не только одиночеством — дядя Александр холостяк. Но дело еще и в том, догадывалась она, что он считает себя отчасти виноватым в произошедшем с ней… Тот самый случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад. Но не тому, у кого возникли эти намерения…

Возможно, вспомнила она, стоит принять еще одно его предложение — отдать деньги в траст. Не ему, а его протеже из Тампере. На этой операции она может заработать очень прилично. К тому же риск берет на себя он. Ей нужны не столько деньги немедленно, сколько проверить свои возможности. Она хочет убедиться, что не пропадет в этой жизни. Не только потому, что у нее есть провайдерская фирма, в которой Николай, по сути, наемный работник — на этом настоял отец, Наде нетрудно догадаться почему. Она должна понять, способна ли рискнуть деньгами и приумножить их.

Ее родители немолоды, хотя вполне стойки, если учесть, что открылось им однажды… И что старались сохранить от нее в тайне. Надя узнала тайну давно, о чем они не подозревали. Поэтому они будут держаться вместе с ней так долго, как позволит жизнь.

Николай — вот с кем труднее всего разобраться. Бессонными ночами Надя вела с ним мысленный разговор, готовясь воспроизвести его при ясном свете дня.

— Николай, мне не нужна твоя жертва. Я не хочу, чтобы в конце жизни ты утешался тем, как много претерпел ради меня. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. Как мужчина.

— Я… счастлив, — отвечала она самой себе за него. Она знала, что он ответит именно так. Пока…

— Мужчина не может быть счастлив с женщиной, которая… Сам понимаешь. Тебе все равно придется обманывать меня. С другими или с другой. Это естественно. Ты тот, кому нужна не просто жена, женщина, но и компаньонка для игр. Я была ею. Ставила палатку вместе с тобой, разводила костер, не важно, хотелось мне этого или нет. Помнишь, ты говорил, когда девочкам исполнится пять лет, мы станем брать их с собой в лес? Но не вышло. Я осела в кресле, когда им исполнилось три.

Иногда она говорила мысленно с ним грубо, хлестала словами наотмашь.

— Мне не выбраться с тобой. Я должна тратить силы на то, чтобы успокаивать тебя. Видеть твои печальные глаза и чувствовать себя виноватой. Я, а не кто-то мифический испортит тебе жизнь.

Но ничего такого она не говорила ему. Надя удивлялась, как плохо помнит их прежнюю жизнь, она блекла со скоростью дурно пропечатанной цветной фотографии. Она радовалась этому, радовалась разрыву со знакомыми, вычеркивала из памяти то, что не нужно для жизни сейчас.

Николай, напротив, то и дело пускался в воспоминания:

— А помнишь, когда мы отдыхали у моих родителей, как лазили по заповеднику, по красноярским Столбам? Неужели, правда, ты ничего не помнишь?

Выходит, если они останутся вместе, ей предстоит постоянно слушать о прошлом? О том, чего уже нет?

— Не помню, — говорила она. — Не помню, — упрямилась. — Потому что там с тобой была не я. Я теперь другая, понимаешь?

— Но я был, я помню… Тебя тоже — помню…

— Твои проблемы, — говорила Надя и замыкалась.

Она помнила кое-что, о чем никому не говорила. Когда Надя узнала, что усаживается в кресло не на один день, не на неделю, даже не на месяц, но, может быть, навсегда, она думала: а не выскочить ли насовсем из этой жизни?

…В тот день она попыталась попросить у мужа то, что прежде давал ей с такой щедростью, даже утомительной навязчивостью, и, получив отказ, подумала — лучше уйти навсегда.

Но как ей это сделать?

Экзотическим способом — купить путевку, например, в Турцию и…

«Не выйдет, дорогая, — быстро приструнила она себя. — Все никак не привыкнешь, что не ты распоряжаешься своим передвижением». Но можно отправиться с группой инвалидов? А там — проглотить таблетку и… конец всему.

Приходило утро, оно смывало все, набросанное рваными темными мыслями в черной темноте. Перед ней снова возникал чистый лист бумаги, на котором Надя должна написать свою жизнь в свете дня.

Она решила — незачем обрекать других еще на большую печаль, она знала, что родителям, детям, мужу ее уход принес бы лишние страдания. Напротив, надо снизить градус страданий для всех.

Она знала, как это сделать.

9

Августа вернулась засветло.

— Вот она я, — бросила Гутя, открыв дверь своим ключом. Скинув ботинки и куртку, протопала по зеленому ковру. — Есть хочу, умираю. — Она взмахнула руками, изображая крылья умирающего лебедя. — Ты одна? Или вы вдвоем? — Она огляделась.

— Нет, мы по-прежнему втроем, — сказала Тамара Игнатьевна, готовясь к атаке.

— А, ясно. Нежная парочка у себя. — Она махнула рукой.

— Все удачно? — спросила бабушка.

— Более чем, — кивнула Августа, открывая дверцу холодильника. — Квас готов?

— Вот любительница. Квасу ей подайте среди зимы, — проворчала Тамара Игнатьевна, но в голосе слышалось удовольствие. Она сама варила его из ржаного солода. Для него не ленилась проращивать рожь, а когда проклевывались ростки, сушила ее и молола в пыль в старой кофемолке. Этот напиток, в который потом добавляла хрен, кружил голову не хуже пива, только кружение легкое, казалось, вот-вот воспаришь. Если не телом, то духом.

Сейчас Гуте хотелось именно этого — воспарить.

Гутя присела на корточки перед холодильником, всмотрелась в забитое нутро камеры, засунула руку в дальний угол.

— Во-от ты где…

— Холодный, — предупредила Тамара Игнатьевна.

— За то и любим, — засмеялась Гутя.

Она вынула банку с квасом, налила себе полный стакан. Пила жадно, будто пересохло не только горло, но и все тело.

— Мать звонила, спрашивала, как ты насчет новой машины. Снова предлагала деньги. — Свою продашь, добавишь, купишь новую, приличную, — сказала Тамара Игнатьевна.

— Спасибо, конечно. Но по таким дорогам через два года она станет не лучше моей. И потом, праба, — передразнивая Петрушу, сказала она, — по деревням лучше на старенькой. Доверия больше — сама такая, как они, значит, не обману.

— Не стану спорить. В этом есть своя правда.

— Но я не собираюсь до конца дней трястись по проселкам. Впаривать людям БАДы, чтобы отвести беды. — Она засмеялась. — Хорошо придумала, да? Почти стих. Я предлагала Алексею сделать эту фразу слоганом для его фирмы. «Меняем наши БАДы на ваши беды!» Не захотел. Накличем, говорит, на себя какую-нибудь гадость. — Она пожала плечами. — Люди пугливые стали — верят бог знает во что. — Она поморщилась. — Даже те, на кого не подумаешь. Тот же Алексей. — Она фыркнула. — Такой осторожный.

— Опасаешься рисковать, когда есть что терять, — бросила Тамара Игнатьевна.

— Значит, таким, как я, можно рисковать, — проворчала она.

— Но скажу тебе, все же лучше БАДы, чем беды, — заметила Тамара Игнатьевна.

— После моих бед все остальные — смешны, — отмахнулась Августа.

Тамара Игнатьевна не спорила, она заметила, что внучка чем-то сильно возбуждена.

— Лисички — как? Подойдут на обед? Я открыла банку вареных и потушила с картошкой.

— Давай, — кивнула Гутя. — Я мигом в ванную и за стол.

Пока она плескалась под душем, Тамара Игнатьевна выставила на стол еду. Она хотела позвать Петрушу, но подумала, что не стоит. Мальчик занят с хомяком. Может быть, Августа расскажет что-то. Почему вместо обычной зимней усталости — вполне естественной — в ней столько энергии.

Гутя за столом болтала не умолкая. Рассказывала о деревенских бабах, которые получают деньги за своих мужиков — по доверенности. Татьяна Федоровна расстаралась, охраняя интересы зятя. Вмиг разобрали все, что привезла в сумке, до последней коробочки.

— Знаешь, говорят, помогает!

— Конечно, — соглашалась Тамара Игнатьевна. — В твоих добавках полно витаминов и микроэлементов. А я читала, что человека тянет к рюмке, когда в организме не хватает магния, который называют металлом жизни. — Она усмехнулась. — Но самое главное, я думаю, — самовнушение. Вера…

— Самовнушение? Вера? — насмешливо повторила Гутя. — Но верят-то жены и матери, а мужики не подозревают, что им подсыпают в еду.

— Но они работают, понимаешь? Они при деле, хозяин запретил пить. Они сами себя мысленно закодировали. Понимаешь? Между прочим, я не стала бы отрицать, что в слове содержится немалая сила. Злое слово обладает энергией. Мощной. Могу поставить личную печать в подтверждение: проверено мной. — Она усмехнулась.

— Тобой? — Августа вытаращила глаза.

— Да. У меня был опыт. — Тамара Игнатьевна вздохнула.

— Расскажи.

— Не сейчас. Лучше ты мне расскажи. Я вижу, на языке у тебя что-то вертится.

— Только после вас. — Гутя сощурилась, подцепила лисичку на вилку и повторила: — После вас, Тамара Игнатьевна.

Бабушка вскинула брови:

— Ну-у, хорошо. Вообще-то тебе лучше это знать, чем не знать. Чтобы… ориентироваться и, может быть, внести в свою жизнь некоторые поправки.

— Да-а? — Гутя сняла губами лисичку и отложила вилку в сторону.

— Однажды, много лет назад, меня… прокляли, — сказала Тамара Игнатьевна.

— Что? Тебя? Кто? — Слова вылетали сами собой, мелкие, они сыпались, как сухой горох из дырявого пакета. Каждое в отдельности не могло выразить всей глубины смысла, который старалась вложить Гутя в свой потрясенный вопрос. Не могло, как не может сварить густой суп из одной горошины даже повар-виртуоз.

— Одна девушка. Моя студентка. — Чуть более пространно ответила Тамара Игнатьевна. — Еще в Москве. Давно, в прошлом веке, как ты понимаешь.

Гутя молча следила за ее лицом. Оно не дышало свежестью, кожа утратила теплый сливочный цвет, приобрела оттенок нежирного молока. Но серо-зеленые глаза блестели. Она красивая, даже сейчас. А раньше…

— Из-за мужчины, — тихо сказала Гутя, не сводя глаз с бабушки.

— Из-за мужчины, — повторила за ней Тамара Игнатьевна. — Но не из-за того, о чем ты подумала.

— Интересно, — пробормотала Гутя, не пытаясь угадать, что произошло много лет назад, а желая узнать.

— Едва ли та девочка догадывалась о силе своего слова, — продолжила Тамара Игнатьевна. — Кто-то у нее в роду наверняка обладал особенным даром. А я не предполагала, что окажусь настолько незащищенной. — Она наклонила голову, Гутя увидела, что на темени, в глубине пышных жестких кудрей привычного русого цвета светится седина. Пора красить волосы. — Уже потом я поняла, почему попалась. — Она улыбнулась и пристально посмотрела на Гутю. — Влюбленный человек — распахнутые настежь двери. Имей в виду.

Гутя не отозвалась на эту фразу, хотя почувствовала толчок в груди. Сердце отозвалось, в последнее время оно вело себя слишком самостоятельно и то и дело соперничало с разумом.

— Но должна похвалить себя, — продолжала Тамара Игнатьевна, — после ее слов я быстро захлопнула двери. Заперлась на… висячий амбарный замок.

— От него — тоже? — спросила Гутя, наблюдая за ее лицом.

— В первую очередь. — Тамара Игнатьевна взяла со стола нож, приподняла и со стуком положила обратно. — Я не могла его больше видеть.

— Так что же?.. — Гутя с тревогой смотрела на Тамару Игнатьевну.

— Не хочется, но придется тебе сказать. Потому что это касается и тебя тоже.

— Говори, — кивнула Гутя, внезапно почувствовав, что из форточки дует. Она поежилась. Под окнами завизжали тормоза, она поморщилась, метнула взгляд на окно. Удивилась, оно совсем темное. Значит, они долго сидят за столом. Но она все еще не узнала главного. Августа нетерпеливо посмотрела на бабушку.

— Она послала проклятие не только мне, — сказала Тамара Игнатьевна.

— А кому еще? — подталкивала Гутя, хотя уже догадалась сама.

— Моим детям и внукам.

— Ох! — с нарочитой насмешкой выдохнула Гутя. — Надо же. Вот почему мы такие невезучие.

— Трудно поверить, но с тех пор не везло ни мне, ни твоей матери. Даже тебе.

Гутя, стараясь победить легкое волнение, посмотрела на бабушку.

— Неправда. Про меня — неправда, — заявила она.

— Перечислить, в чем тебе не повезло? — спросила Тамара Игнатьевна. — Муж погиб, работа случайная…

— У меня был прекрасный муж, у меня… я хорошо зарабатываю. А замечательный сын, прекрасная бабушка? Красивая мать. Мало тебе? — перечисляла Гутя.

— У-у… — засмеялась бабушка. — А теперь еще Тимоша, которого ты с такой страстью гонишь из дома.

Гутя махнула рукой, подалась к столу, взяла вилку и прицелилась в кусочек картошки.

— Ты на самом деле веришь в эту ерунду? — тихо спросила она.

Тамара Игнатьевна пожала плечами:

— Что-то есть во всем этом.

— А потом? Ты встречала ее? Что-то слышала о ней? О твоей… предсказательнице?

— Нет. Я… знаешь… я боялась узнавать о ней.

— Я слышала, что тот, кто проклинает, сам здорово поплатится, — сказала Гутя. — Давай найдем и проверим? — Гутя впилась глазами в Тамару Игнатьевну.

— Дорогуша, ты хочешь, чтобы мы жили в постоянном поиске? Мы уже ищем хозяев хомяка, чтобы найти их, придется поставить на уши полгорода. А чтобы отыскать мою дипломницу — поднимем полстраны? Кстати, ты меня сегодня удивила.

— Надеюсь, приятно? — Гутя похрустела лисичкой и улыбнулась от удовольствия. — Чем же?

— Не потребовала отчета по розыску Тимошиных хозяев.

— Я забыла потребовать. — Гутя засмеялась. — Похоже, хомяк будет жить у нас до конца дней. Это ведь три года, не меньше?

— Ты плохо думаешь о нас с Петрушей. — Тамара Игнатьевна поморщилась. — Обидно. Обещаю, не мы проводим его в последний путь.

— Хорошо бы, — кивнула Гутя.

— Итак, я тебе рассказала, теперь ты, — заявила Тамара Игнатьевна.

— У меня… все не такое мистическое, — сказала Гутя. — У меня просто. Но придется начать…

— Лучше с самого начала, — перебила ее Тамара Игнатьевна.

— Гм, тогда с лета!

Тамара Игнатьевна всплеснула руками.

— С лета! Ну, ты хороша, актриса! Я ничего не заметила. Никаких перемен.

— Я тоже, — кивнула Гутя. — Потому что с лета… почти до сих пор… ничего не было.

— Я слушаю. — Тамара Игнатьевна скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

— Помнишь, в августе я отогнала машину в ремонт? — спросила Гутя.

— Помню.

— Иду я по улице, тащу свой клетчатый баул, всю меня перекосило, жара. До троллейбусной остановки еще полквартала. Подплывает машина, слышу: садитесь, девушка, подвезу.

— Ты… села? — Тамара Игнатьевна поежилась.

— Я уже почти падала. Знаешь, вместо кроссовок влезла в чертовы сабо, — она поморщилась, — они как деревянные, одно слово, что кожа, — фыркнула Гутя. — Села.

— Я говорила тебе, поезжай за машиной налегке, вернись и загрузи сумку. Я хорошо помню.

— Тогда я не успела бы к трем — к раздаче денег. А это значит, каталась бы в деревню целую неделю!

— Ладно, ты жива, здорова. Что дальше? Что за мужчина, что за машина?

Гутя пожала плечами.

— Жеребец, — бросила она.

— Ох… в возрасте?

— Да нет, я бы сказала, молоденький.

— Ты села в машину к мальчишке! Ты сошла с ума. Наверняка сыночек какого-нибудь распальцованного.

— Тамара Игнатьевна, — Гутя прислонилась к стене, — откуда у вас такие познания современной жизни? А-а… ну да, из бесконечных сериалов.

— Тебе смешно, — проворчала Тамара Игнатьевна. — Но подростки опасней взрослых мужчин. А ты выглядишь как девочка.

— Ба-бу-шка! Я же про машину! Жеребец — не он, а она!

Тамара Игнатьевна молча хлопала глазами.

— То есть?

— Это был «мицубиси-лансер». А «лансер» в переводе с английского на русский — улан. Из истории, наверное, помнишь, что все уланы — всадники. Значит, под ними кто — жеребцы! Теперь поняла почему?

— А… он? Улан? — осторожно, словно опасаясь провалиться на тонком льду, подбиралась к твердой почве берега Тамара Игнатьева.

— К сорока, я думаю.

— Фу, — Тамара Игнатьевна откинулась на спинку стула. Ее все еще стройное тело обтекла пелерина, которую она надевала дома поверх брюк из мягкого светлосерого флиса. — Дошло наконец. Так что же?

— Он довез меня до «Сельмаша» и уехал.

— Дальше? — настаивала она.

— Ничего.

— Как? Это все? А я-то приготовилась…

— Он сказал, как его зовут. — Гутя пожала плечами. — Дал визитную карточку.

— А ты?

— Я? Только имя. Августа.

— Не предложила ему купить БАД от всех бед?

— Он из тех, у кого нет бед. По нему видно, — усмехнулась Гутя.

— Так не бывает, после тридцати набегает много чего у каждого. Ты ему звонила? — спросила она.

— Нет, — сказала Гутя. — Незачем было.

— А он?

— Он? Говорит, искал меня.

— Значит, ты снова его видела, если он… говорит? — Тамара Игнатьевна слегка отодвинулась, чтобы не пропустить ничего, что появится на лице внучки. Слова могут обмануть, а лицо — никогда. Если, конечно, уметь читать. Тамара Игнатьевна умела.

— Представь себе, на покатушках у Славика. Помнишь приятеля Сергея? Он был у нас сто раз.

— Помню. Рыжеватый такой, да? Что же произошло на покатушках?

— Да ничего. Прокатились. По сути — ничего. Но по ощущению… В общем, как после твоего кваса! — Она засмеялась.

Тамара Игнатьевна тоже.

— Далеко заехали? В пробку не попали? — В интонации Тамары Игнатьевны она уловила намек.

Но тут же увидела дорогу, задок грузовика с рекламой. И руку… с перстнем. Эйфории как не бывало.

Она подняла глаза на бабушку, растерянные, слегка виноватые. Тамара Игнатьевна открыла рот, чтобы что-то сказать, спросить, но раздался телефонный звонок.

— Это мне. Я жду звонка. Извини. — Тамара Игнатьевна вспорхнула со стула и исчезла за дверью. — Мои агенты, — донеслось до Гути из прихожей.

Гутя налила себе компота из красных яблочек-китаек и, чувствуя, что совершенно захмелела от еды, подумала: неужели в том, что рассказала бабушка, есть хотя бы доля правды? Неужели словами, даже произнесенными по-особому, можно кому-то испортить жизнь?

А… на самом деле — их жизнь испорчена? Бабушки, матери, ее самой?

Сытому телу стало неуютно на стуле, ему хотелось мягкости. Гутя встала и вышла из-за стола. В гостиной со стоном опустилась в кресло. Рука нащупала пульт на журнальном столике, привычно подняла его, прицелилась в экран, щелкнула. Он засветился, человеческие фигурки, беззвучно открывая рот, метались по экрану. Гутя не включала звук, словно опасалась силы чужих слов.

10

Так кто они, женщины Борзовы, везучие или не очень?

Как посмотреть. Навскидку — все живы и здоровы. Уже кое-что. Личная жизнь — на самом деле она не в том порядке, какой принято считать образцовым. Но похоже, фыркнула Гутя, этот непорядок сегодня — почти всеобщий порядок. Каждая вторая женщина — без мужа. Они что, все кем-то прокляты?

Ерунда. Может быть, женщины стали слишком требовательны. А может сами не знают, чего хотят, или хотят того, чего не заслужили?

Алексей, ее работодатель, предлагал ей… себя. Казалось бы, почему нет? Почти свободен, у него прибыльное дело. Это он дал ей работу. Но иногда Гутя думала, что Алексей склонял ее к особенным отношениям… корыстно, чтобы надежнее хранить коммерческую тайну. Однажды она со смехом спросила его об этом.

Он кивнул и удивил ее.

— Не исключен и такой момент тоже. Уплывет тайна — потеряешь бизнес. Но не бери в голову, Гутек, это не наш случай. Ты всегда мне нравилась, сама знаешь.

Это правда. Они учились в одной школе, а он за ней бегал. После школы стараниями своей матушки перебрался в Москву. Его мать сумела устроить его служить в кремлевский полк. Он укладывался в стандарт: рост, фигура — все как надо.

Но погоны быстро разонравилась, и он, уже с новыми связями, занялся делом. Гутя не знала, как это произошло, но ее бывший одноклассник начал заниматься биологически активными добавками.

— БАДы, чтоб ты знала, помогают сохранить здоровье, — объяснял он в первый раз, прогуливая Гутю по двору, в котором гонялся за ней мальчишкой.

— Как это? — спрашивала она с откровенным недоверием в голосе. Она закончила медицинский, вернулась домой с дипломом врача, хотя и санитарного. Ни о каких добавках им лекций не читали.

— Очень просто: нехватка меди — и р-раз! — смерть от разрыва аорты или сосудов мозга. Недостаток ненасыщенных жирных кислот — получите инсульт.

— Послушай, ты говоришь так, будто каждый знает, чего у него и сколько. Ты сам хотя бы раз делал специальные анализы, чтобы выяснить, какие микроэлементы в норме, а какие нет?

— А мне зачем? Я здоров, Гутек. — Он весело хохотал.

— Не ешь, значит, сам никаких своих добавок, — сделала Гутя правильный вывод.

— У меня всего достаточно. Если мне чего-то не хватает, — он впился глазами ей в губы, — то тебя.

В то лето его отправили в родной город на разведку — прикормить местных людей, а потом подыскать базу для производства добавок.

Алексей нашел бывшее оборонное предприятие. Судя по недавно поменявшемуся забору — вместо деревянного, промытого до серости дождями и снегом, в небо вознесся черными пиками чугунный кованый, больше двух метров высотой, предприятие поменяло свой профиль. Что происходит за тем забором — мало кому доподлинно известно. Но именно там, знала Гутя, делают биодобавки, которые она развозит по области.

— Вообще-то, Августа, — сказал Алексей, когда пришла новая партия БАДов, — на Западе с наемным работником заключают особое соглашение, чтобы защитить коммерческую тайну.

Они сидели в его офисе, который он снимал в бывшем горисполкоме.

— Так в чем дело? — спросила она осторожно.

— Но с тобой не стану, моя августейшая особа. Знаешь, я все больше убеждаюсь, что имя наделяет человека чем-то особенным. Августа, по-моему, в этом городе нет другой женщины с таким именем.

Она пожала плечами. Что ей до других? Это имя из глубин рода. Как имя ее матери — Полина. Но ее собственное — со смыслом, как рассказывала бабушка. По семейному преданию, в их семье была женщина, которая, взяв имя Август, мужское имя, принимала участие в войне со шведами. Почти как великая французская Жанна или кавалерист-девица. А потом, вернувшись домой, завела псовую охоту. Держала борзых собак.

— Поэтому я тебе просто объясню, как поступают западные дельцы. На моем месте они заключили бы с тобой письменное соглашение о конфиденциальности. Если ты при увольнении прихватишь с собой клиентскую базу данных, то это не просто печально для компании, а полный крах. Еще они подписывают договор о нераспространении негативной информации. То есть ты обязуешься не говорить ничего дурного о моей компании, не важно, правда это или нет.

— На всю жизнь? — удивилась Гутя.

— Вопрос правильный, — согласился он. — Нет, западный суд признает срок не более чем два-три года.

— Выходит, если я захочу уйти от тебя в другую компанию, то я не смогу? Я должна сидеть без денег и ждать, когда закончится срок? — Она насмешливо посмотрела на него. — Мы не в…

— Знаю, знаю. Мы не в Париже, мы не в Чикаго. Поэтому я просто разъясняю тебе принципы мировой практики. У нас с тобой к тому же могут быть отношения другого свойства. — Он выразительно посмотрел на нее.

— Вместо бумажных — телесные, — бросила она.

— Ты все правильно понимаешь, Августа.

— Хорошо, что у тебя мало сотрудников, а то остался бы без сил.

Он засмеялся.

— Я не сказал тебе еще об одном — работодатели обязуются выплачивать компенсацию.

— Ну да! — Августа оживилась. — Давай подпишем. Я хочу деньги за молчание!

Он встал со стула, тот крутанулся ему вдогонку, он подошел к ней и обнял сзади. Тесно прижался к спине.

— Я твоя компенсация, — пробормотал он. — Хочешь получить сейчас или…

Она повела плечами, оттолкнулась и подалась вперед.

— Или, — бросила она, но он не убрал руки, они скользнули ниже, собрались нырнуть в разрез блузки. — Или, — громче сказала она и наклонилась к столу.

Алексей отстранился.

— Надеюсь, ты поняла меня правильно, — хрипло заметил он.

Гутя повела плечами, возвращая треугольник выреза черного пуловера на место, но ничего не сказала.

— Хорошо. — Алексей вернулся за стол. — Продолжим наш деловой разговор…

— Погоди, а если я стану говорить дурно о конкурентах, ты мне прибавишь премию? — внезапно спросила она.

— Я думаю, договоримся, — усмехнулся он.

— А как на Западе?

— Там, — он вздохнул, — там действуют жестко, иногда клиентам подсовывают некачественный товар специально, чтобы вызвать отвращение к продукции конкурента.

— Что, прямо со смертельным исходом?

— А почему бы нет? У бизнеса жесткие нравы. — Он усмехнулся. — Но мы не станем так делать.

Она вздрогнула, снова подумав о снегоходе, на котором разбился Сергей. Нет, нет, конечно, не станем, снова подумала Гутя. Ничего другого — тоже.

— Мы запустим новый проект. Я тебе говорил — добавки для животных. В области полно ферм — звероводческих, свиноферм, крупного рогатого скота. Ты станешь менеджером, согласна?

— Согласна, — сказала она и подумала, что больше никем для него не станет. Потому что рядом с ним ничего не испытывала ни раньше, ни теперь… Ничего такого, что чувствовала рядом с Сергеем…

Гутя продолжала щелкать пультом, гоняя фигурки по экрану. А Полина? Ее мать? Она-то как — счастливая женщина? Или не очень? Полина хороша собой, у нее прекрасная работа. Но с матерью рядом тоже нет мужчины, который ей нужен.

Бабушка? И с ней — пролет. Но… Гутя поморщилась — неужели такой силой обладают слова какой-то разозлившейся студентки?

Не-ет, что-то Тамара Игнатьевна не договаривает. Надо ее как следует потрясти.

Она прислушалась. Бабушка говорила в телефон:

— Пишу. Улица Свободы… дом… та-ак… квартира восемь. Не знаю, как тебя благодарить, дорогая. Очень, очень ты мне помогла. Да, да… все в порядке. Я думаю, мы с ней найдем общий язык. Конечно, помогу ее дочке с русским языком. Выучим грамоте. Давление меряю, а как же. Таким аппаратом — одно удовольствие. — Она смеялась. — Ну конечно, как измерю, половину таблетки или треть даже приятно съесть. Ага, и снова измерить. — До Гути вновь донесся смех.

Бабушка остановилась на пороге.

— Как здорово смотреть без слов, верно? — Она кивнула на экран. — Все кажутся такими милыми. — Она засмеялась, указывая на экран.

— Что-то узнала?

— А как же. — Тамара Игнатьевна выпрямилась. — Мне пора заняться частным сыском. У меня, оказывается, в городе полно агентов.

— Значит, Тимоша нас покидает? — спросила Гутя.

— Не спеши, у меня пока промежуточный адрес.

Гутя закрыла глаза и изобразила полную потерю сил.

— Пойди спать. Выспись. Завтра тебе никуда не надо?

— Нет, — сказала Гутя. — Никуда не надо и ничего не надо.

— А мне придется сегодня выходить в свет, — сказала она.

— В ночной клуб? — насмешливо спросила Гутя.

— Но еще не ночь, — фыркнула Тамара Игнатьевна. — Сегодня юбилейный вечер в медучилище. Я иду туда, заметь, из-за твоего Тимоши.

— Вот так, да? Тимошу кое-кто украл, а он, оказывается, мой! О времена, о нравы! — Гутя воздела руки к небу.

— Ты не актриса, перестань цитировать вечных.

— Ладно, не буду. Может быть, тебя встретить? Позвони.

— Я надеюсь, меня проводят. — Она вздернула подбородок.

— Ох, — выдохнула Гутя. — Снимаю свое предложение с торгов.

— Можно подумать, ты на аукционе, — засмеялась Тамара Игнатьевна.

— Я пробую пожить их жизнью. — Она кивнула на экран.

— А кто-то недавно смеялся над дурным влиянием сериалов.

— Миру мир, — сказала Гутя. — Желаю хорошо провести время.

Гутя заснула перед телевизором, пригревшись на диване, куда она перебралась из кресла.

Тамара Игнатьевна вернулась в сонный дом почти в полночь. Гутя открыла глаза.

— Привет, уже вернулась?

— Посмотри, какие все-таки благодарные люди живут в провинции. Ты только взгляни на букет.

— Кто подарил? — зевнула Гутя.

— Мои бывшие выпускницы.

Августа посмотрела на рыжие игольчатые хризантемы.

— Скольколетний юбилей праздновали? — потягиваясь, спросила она.

— Сто тридцать пятый.

— Ого, и они… пришли?

— Кто? — Тамара Игнатьевна замерла с вазой в руках.

— Ну, твои выпускники.

— Дорогая, ты думаешь мне двести лет, да?

— А при чем тут ты? — Гутя сонно потрясла головой. — Я про них.

— Ладно, иди спать, — бросила Тамара Игнатьевна.

Но, уловив тень обиды в голосе бабушки, Гутя заставила себя проснуться.

— Прости, я на самом деле того… Редкий цвет, да? — Она кивнула на букет.

— Да-а… А в Москве? — Тамара Игнатьевна обрадовалась, что Гутя окончательно пришла в себя. Ей хотелось говорить… — Там о тебе забудут, как только получат диплом.

Гутя покачала головой.

— Да здесь теперь то же самое. Те, кто закончил институт не при царе Горохе, а в новые времена, не принесут тебе цветов через столько лет.

— Ну и не надо, сами купим, — с неожиданной легкостью согласилась Тамара Игнатьевна. — Но я все равно довольна, что сходила на эту встречу. Оказывается, меня еще можно узнать. Они мне так сказали.

— А их самих-то можно? — насмешливо поинтересовалась Гутя.

Не отдавая себе отчета, Гутя кинулась на защиту своей необыкновенной, как она считала, бабушки. У кого в городе есть такая яркая, из разноцветных ниток, вязаная скандинавская шляпка кастрюлькой? Тамара Игнатьевна надвигает ее на лоб, так, что тугой вязаный жгут охватывает лоб веночком. Такая только у Тамары Игнатьевны Борзовой. Поскольку в шляпке преобладают тона густых сливок, она надевает ее с коротким мутоновым жакетом такого же цвета. Из-под него спускается узкая черная юбка, подол которой прикрывает голенища белых сапожек на меху. Тамара Игнатьевна, пристально осматривая себя в зеркале, не без удовольствия, продолжала:

— Узнать? Моих выпускниц? — Тамара Игнатьевна засмеялась. — Одну, скажу прямо, идентифицировала с трудом.

Августа встала у нее за спиной на цыпочки, пытаясь рассмотреть себя. Прядь, которая торчит и колет шею — так задумано или так вышло? Решив наконец, что имеет дело с замыслом парикмахера, выпрямилась и опустила руки.

— Покрупнела? — спросила Гутя. — Где, к чему прилагает свои медицинские усилия? — насмешливо спросила она.

— Она в известном тебе месте. — Тамара Игнатьевна повернулась к Гуте. — Там, откуда ты сбежала.

— Неужели? — Гутя, словно в ужасе, отшатнулась. — Понятно. Бедная девушка приняла то, о чем мне тоже говорили, близко к телу: будешь работать у нас — с едой никаких проблем. Я не поняла, но мне объяснили — берешь ящик сгущенки на экспертизу, а возвращаешь бумагу с подписью. Не мы в магазины, а они к нам. Да я тебе рассказывала. — Она махнула рукой.

— Я помню, — кивнула Тамара Игнатьевна, снимая шейный платочек, по краскам повторявший шляпку. — Все эти годы она работает в химической лаборатории на санэпидстанции.

— Понятно. Значит, не жалеешь, что пошла на тусовку?

— Ни капли, — с горячностью сказала Тамара Игнатьевна.

Августа удивленно подняла брови, но промолчала. Тамара Игнатьевна не сказала Гуте о главной причине, по которой она пошла на эту встречу. Ее бывшая коллега, чья дочь работает на вокзале, оказалась меркантильной особой, она поставила условие:

— Ты мне — компанию, я тебе — имя проводницы и ее телефон. — Вожделенные цифры уже записаны на отдельной странице, под кодовым словом «Тимоша».

— Но если честно, — сказала Тамара Игнатьевна, — меня удивила не эта студентка, а другая. Очень способная девочка, и, я бы сказала… тонкая.

— И что она?

— Служит сиделкой.

— При старушке, у которой крутой внук? — спросила Гутя.

— Нет, она служит не у старушки. У молодой женщины, которой здорово не повезло.

— Она попала в автокатастрофу? — тихо спросила Гутя и медленно повернулась к бабушке.

— Нет, в житейскую. У Марииной подопечной редкая для молодых болезнь — что-то вроде рассеянного прогрессирующего склероза. — Она покачала головой. — Он не лечится. Его невозможно приостановить.

— Она одинокая женщина? — Особенного сочувствия в голосе не было. Катастрофы со здоровьем — это не ее печаль.

— Она замужем, у нее двое детей, состоятельный отец. Мария говорит, в свое время он занимал высокий пост в городе. Многие знают его имя — Фомин, а раньше, когда он был в силе, называли Фома упрямый. Но мягкий человек на его посту не удержался бы. С телефонами прежде творилось что-то ужасное.

— А как же муж? Как он живет с женой… с такой женой? — удивленно спросила Гутя.

— Трудно себе представить, — вздохнула Тамара Игнатьевна. — Но по словам Марии, он молод и хорош собой.

— Поразительно. — Гутя покачала головой.

— Она говорит, у этой женщины всегда был непростой характер. А теперь… — Она поморщилась. — Мария, глотнув шампанского, призналась, что у клиентки фантазии часто выходят за пределы… нормы.

— Она… пристает к Марии? — Потрясенная Гутя открыла рот.

— Ну, ты шустра, дорогая. — Она засмеялась. — Мне такое в голову не пришло.

Гутя фыркнула.

— Послушай, — сказала Гутя, — а не надо ли ей немножко наших БАДов? Таких, которые усмиряют желания плоти? Спроси свою Марию.

— Ты готова делать свой бизнес на лету. — Тамара Игнатьевна нахмурилась. — Останови свою прыть.

— Но без такой, как ты выражаешься, прыти незачем лезть в тот бизнес, в котором я кручусь. Если я прозеваю и упущу клиента, его подхватит кто-то другой. Алексей знаешь, что мне обещал? Что в конце года он подведет итоги по продажам, и если все так, как сейчас, то мне грозит… — Она надула щеки, потом спустила их и засмеялась.

— Ты прямо как Петруша! — фыркнула Тамара Игнатьевна. — А потом удивляешься, откуда он набрался своих ужимок.

— …то мне грозит, — повторила Гутя, — бесплатная поездка на море. Не на синее, а на Красное! В Египет! Плохо ли нырнуть с аквалангом и рассмотреть рыбок?

— А он себя тоже наградит? — с иронией спросила Тамара Игнатьевна. — Он тоже нырнет с тобой?

— Фу, какая. — Гутя скривила губы и отвернулась. — Вы, уважаемая Тамара Игнатьевна, думаете только об одном.

— О чем же?

— Как меня удержать в чистоте и невинности, — насмешливо бросила Гутя.

— Только не с ним. Я тебе говорила — он мне не нравится. — Тамара Игнатьевна сдернула с головы шляпку.

— Он как кто тебе не нравится? Как работодатель? — потребовала уточнить Гутя.

— Как друг сердца. Как работодатель — бывают в сто раз хуже.

— Понятно. Так что твоя Мария? С чем пристает к ней хозяйка?

— Требует разыгрывать сцены, — коротко ответила Тамара Игнатьевна.

— Развлекать больную?

— Нет, морочить голову мужу.

— Он… любитель… чего-то… — Гутя снова открыла рот, потрясенная догадкой, — непристойного?

— Ты опять не о том. — Тамара Игнатьевна поморщилась. — Понимаешь, эта женщина решила освободить мужа от себя. Мария говорит, иногда ей кажется, что она участвует в каком-то страшном спектакле.

— Она, эта больная жена, хочет… — Гутя сощурилась, точно всматривалась в чужую жизнь, потом втянула носом воздух, словно желая уловить запах чужой жизни. Чем она пахнет — лекарствами? Духами, которыми опрыскивает себя эта женщина, чтобы сохранить привлекательность для мужа? Вином?

Не пахло ничем, сплошная стерильность.

— Видимо, — продолжала Тамара Игнатьевна, — она хочет отвратить его от себя. Оттолкнуть, но так, чтобы он, оставляя ее, не испытывал угрызений совести. Что больнее всего для мужчины? Обман. А какой самый страшный обман для него, страдающего столько лет от ее недуга? Обман всех надежд таится уже в самом недуге.

— Ну-ка, ну-ка, продолжай. — Гутя с удивлением смотрела на бабушку. — Она заставляла Машу одеваться, как она, и… ходить? Чтобы он думал, будто это… она, жена?

Тамара Игнатьевна кивнула.

— Подозрительность, знаешь ли, — первый шаг в сторону от того, кого подозреваешь. Ладно, потом поговорим, а то я уже взмокла в шубе. Сейчас разденусь.

— Мама! — позвал Петруша из комнаты.

Ну вот, и сын проснулся.

— Посмотри, что делает Тимоша!

— Иду, иду.

Петруша в пижаме сидел на ковре и любовался хомяком.

Она уже открыла рот, чтобы предупредить мальчика — не привыкай, его придется отдать. Но удержалась. Все равно, пока не найдут хозяев, он останется у них. Может, месяц, а то и два. Для мальчика в шесть лет — огромный срок. Как для нее — два года. А потом — мало ли что…

Гутя сама не знала, что имеет в виду под простонародной мудростью — мало ли что. Но что-то важное всегда обещала эта фраза. Она — о непредсказуемости событий, это ясно.

— Ты теперь, как хомяк, тоже не спишь ночами? — спросила она. Гутя наклонилась, стараясь рассмотреть, есть ли вода в мисочке. — Ему ничего не надо?

— У него есть все, — солидно ответил Петруша. — У меня теперь тоже — все.

Августа улыбнулась. Интересно, что он имеет в виду под словом «теперь»? Но не спрашивать же об этом ночью?

— Всем спать, — скомандовала она и пошла в спальню.

11

Он смотрел на себя в зеркало, желая не ошибиться ни в одной детали. Какого мужчину собирается увидеть Надежда Викторовна Фомина? Каким представила его себе, когда услышала голос по телефону? А звонок, надо сказать, должен был ошеломить ее.

Дмитрий усмехнулся и поправил бандану. Повернулся боком, чтобы посмотреть на себя в профиль. Футбольный мяч, к тому же кожаный, мог соперничать с идеальной формой головы.

Годится, похвалил он себя. Вызывающе современно, впрочем, как и то, что сделала она, заразив вирусом и вылечив от него своих интернетских клиентов.

Толстовка цвета стали небрежно болталась на бедрах, но не накрывала ягодицы, которые казались особенно тугими, обтянутые черной кожей, как на бандане. Очень мужественно, похвалил он себя снова. Такой рисуют заднюю часть кентавра. Только он явится к ней не как соединение коня и мужчины, а мужчины и Лекаря.

Когда Доктор предложил назваться Лекарем, Дмитрий Серов сначала не понял почему. Но потом, когда эскулап объяснил, что физика мозга, которую Дмитрий изучал в инженерно-физическом институте, и то, чему он научился у него, не являются в полном смысле медициной, согласился.

— Что ж, если на самом деле твои подозрения, назовем пока это так, окажутся верными, я сам выпишу тебе диплом, — пообещал Доктор.

— Похлопочите о гранте. Чтобы я смог подозрения превратить в озарения, — улыбнулся Дмитрий.

— Грант выпишет тебе она, если сумеешь помочь. Причем бесценный. Ты понимаешь, чем для тебя станет успех с ней?

— Понимаю. Сумею. А как насчет приюта для меня в старинно-печальном городе Вятке? Туда царь ссылал вольнодумцев, а теперь они сами едут. Но где-то они должны жить?

— Вольнодумец может занять квартиру моей сестры — стоит пустая с самого лета. Она у сына в Питере. Так что девушка с полным набором в твоем распоряжении. Дом стоит, между прочим, в чудесном месте — на берегу оврага. Ты будешь числиться стажером в госпитале для ветеранов войны. Я договорюсь.

Почему с такой наглой уверенностью он заявил Доктору, что сумеет помочь его пациентке? Он сам не знал. Но хотел суметь — то, что рассказывал ему наставник о ней, Дмитрия заинтриговало.

Он снова оглядел себя и одобрил. Надежде Викторовне осточертели люди в белом. Он к ней явится в черном.

Можно понять, что человека тошнит от докторов, как его от формалина, когда он служил лаборантом у Доктора. Дмитрий был уверен, что для его практики не нужен этот вонючий химический препарат. Но Доктор принудил его узнать все запахи болезни. Только тогда, уверял он, можно научиться отделять болезнь от здоровья.

Дмитрий понимал, как противно обонять тех, кто приходит от чужой болезни к твоей. Врач — всегда посланец недуга, не важно, что сам здоров. А он явит ей воплощение здоровья. Она увидит перед собой настоящего мачо.

Он посмотрел на свои высокие ботинки. Что ж, полный парад, ничто ни с чем не спорит. Все вместе — глаз не оторвать. Засмеялся и вышел.

Фомины жили в самом центре, на улице, которая не то вытекала из главной площади — Театральной, — не то втекала в нее. Внизу всегда был большой гастроном, который стал первым супермаркетом в городе.

Он въехал во двор, поставил свою синюю «девятку» напротив подъезда, запер и направился к двери.

Мария, сиделка хозяйки, открыла на звонок, поздоровалась и ушла на кухню. Тотчас на пороге прихожей появилась женщина.

Он замер и, не мигая, смотрел на нее. Она молчала. Он понимал, что добился нужного эффекта. Потрясти, показать невиданное, взбудоражить — тогда надежда, даже ушедшая в самые глубины, может всплыть в верхние слои души.

Длинные пальцы неподвижно лежали на поручнях. Они не прыгали, не дергались, не впивались… Это говорило ему о главном — силы воли в этой женщине немерено.

— Здравствуйте, — сказал он.

Она улыбнулась и быстро протянула ему руку. Ему пришлось сделать шаг к ней, чтобы пожать.

Не суетится перед Лекарем, а это значит, в ней нет бездумной веры в успех без собственных усилий, как и веры в него. Он для нее не символ исцеления. Уже хорошо.

Дмитрий принял ее руку в свою, она отозвалась теплом.

— Хорошо от дождя, да? Удобно? — Она посмотрела на его кожаную голову и засмеялась.

Он понял, о чем речь, кивнул. Потом она бросила взгляд на кожаные штаны.

— Тоже удобно, я вас понимаю. Не стирать, не гладить.

Он усмехнулся:

— Это не маскарад. Я к вам по дороге. Еду на тренировку. В клуб: Потому прошу прощения за свой нелекарский наряд.

— Да что вы! Мне интересно посмотреть на людей, которые живут так, как им хочется. Проходите. — Она быстро развернулась и вкатилась в большую гостиную.

Дмитрий слышал, что в этом доме есть огромные квартиры, но эта удивила его. Даме повезло, подумал он, шагая следом. Можно кататься без всякой опаски.

— Я похож на такого, да? — спросил он. — Кто живет как хочется?

— Конечно. Если вы позволяете себе одеваться вот так, то да…

— Я же не на троллейбусе. — Он кивнул на окно, за которым взвыл троллейбус, одолевая подъем. Улица шла в горку. — Я на машине, лечу мимо тех, кого мог бы удивить, — сказал он.

— Понимаю. Но вам так удобно. Правда? Прямо скажем, не все рискнут… Я угадала? — Она повернулась к нему лицом.

Он увидел в ее глазах желание услышать подтверждение.

— Нет, — сказал он, — не угадали.

— Разве? Неужели ошиблась? — Она свела брови, словно удивляясь — всегда права, а сейчас — нет?

Лекарь хотел с первого раза показать, что прав он. Заставить с этим согласиться.

— Ошиблись, но только в том, что вы решили, будто я специально нарядился вот так, отправляясь к вам.

Она уставилась на него не понимая.

— А почему вы решили, что я…

— Вы так подумали. Логично для человека, который видит посторонних только в телевизоре. Ему интересно посмотреть на что-то необычное, и ему показывают.

Женщина с сомнением посмотрела на него, но кивнула:

— Да, пожалуй, вы правы.

Она смотрела в его глаза, серые, как у совы. В них не читалось ни сочувствия, ни сожаления. Спокойный интерес, не более того. Дмитрий заметил, как пальцы с силой впились в поручни кресла, он увидел, как быстро бьется жилка на виске, сотня ударов в минуту, не меньше. «Неужели так трудно отказаться от своей правоты и уступить ее другому?» — подумал Дмитрий.

Он не догадался о причине возбуждения. Он не знал, что, ожидая его прихода, она размышляла — в который раз — о том, какой мужчина какому сезону подходит. И вдруг, увидев его, узнала — вот он, мужчина для сезона метелей.

Такой человек поможет ей заполнить мозг, который казался ей компьютером со стертым жестким диском, новыми файлами. Этот человек сказал ей по телефону, что он специалист по биофизике мозга. Такого она еще не слышала ни от кого. Поэтому согласилась — приезжайте.

— Итак, — начала она, развернувшись к нему всем телом. — Вы хотели меня осмотреть, — сказала она.

— Да, — коротко ответил он.

Надя подняла руки и стала расстегивать блузку. Он почувствовал, как сердце дернулось.

— Погодите. — Лекарь поднял руку. — Это… не обязательно.

— Что — не обязательно? Вы… способны осмотреть… через одежду? Только не говорите, что вы ясновидящий или владеете техникой рейки, что вы биоэнергетик. — Она говорила, застегивая только что расстегнутые пуговицы. — Я в это не верю.

— Нет, — сказал он, — я хочу посмотреть ваш позвоночник. На вас тонкая блузка, она не помешает.

— Ах так… — Она развернулась спиной к нему.

— Мне нужно положить вас на что-то твердое, — сказал он.

— Кладите на пол, — скомандовала она и протянула к нему руки, как ребенок.

Лекарь подхватил ее, вынул из кресла. От нее пахло чем-то свежим — мылом или туалетной водой, подумал он. Потом ее волосы коснулись его виска, он понял — пахнет шампунем.

Она была такая легкая, податливая. Опуская ее на пол, Лекарь испытал волнение, его потянуло тоже лечь… «Сверху?» — насмешливо спросил он себя.

Мгновение ушло, прихватив с собой несвоевременные мысли. Он опустил ее лицом вниз.

— Вы можете приподнять блузку, — проговорила она сдавленным голосом.

— Понял, — отозвался он.

Его пальцы побежали по позвонкам, они то ускоряли бег, то замирали. Она лежала спокойно, будто это происходило не с ней.

Даже при том, что он узнал от Доктора, он никак не ожидал увидеть особу, от которой исходила энергия такой силы. Нет, ничто не увяло в этом теле. Он заметил полные губы — свидетельство работы гормонов. Ее блестящие глаза. Румяные тугие щеки. Хороший сон и аппетит тому причина. Она тщательно одета. Пожалуй, слишком тщательно для ее возраста. Обычно подбирают кантик на блузке к полоске на носках дамы большей спелости, чем эта. И еще те, кто долго не появлялся на публике, для кого выход в мир — победа над собой, напомнил он себе.

Нечто похожее он замечал у служителей церкви. Его знакомый архимандрит украшал свою речь, устную и письменную, бородатыми банальностями из мирской жизни. Он вставлял их в таком количестве да так не к месту, что, казалось, учит наизусть, потом вписывает. А все из желания дать понять — мы тоже кое-что знаем о мирской жизни.

— Надежда Викторовна…

— Просто Надя, — перебила она.

— Надя, вы никогда не хотели расстаться с жизнью? — спросил он тихо.

Он увидел, как темный пучок волос на шее закачался.

— Нет. Всерьез — нет. Была мысль, однажды, вначале. Недолго. Потом — нет.

— Хорошо. Значит, на этом желании вы не сосредотачивались.

Он снова прошелся по позвоночнику. Потом взял ее за плечи, поднял. Усаживая в кресло, встретился с ее глазами. Они изучали его.

Лекарь увидел лоб, почти не тронутый морщинами, — неожиданно для женщины в ее состоянии. Ее губы, словно нарисованные помадой, алели, но они естественного, щедрого цвета.

Дмитрий заметил, как меняется ее настроение: полное недоверие уходит, об этом подавали сигнал глаза, в темной глубине уже нет опасливого холодного света.

Пожалуй, ей будет легче бороться с собой, чем было ему, несмотря на физическое состояние. Надю любили в детстве, ее никогда никто не бросал.

Дмитрий прислушался к себе — все хорошо, все нормально. Он изжил прошлую боль безвозвратно. Проверил на самом себе и теперь может точно сказать, что болезнь — это недостаток жизни. Жить — значит все ближе подходить к самому себе, понял он, знакомиться с самим собой, быть готовым отказаться от старого «я», чтобы родить свое новое «я».

Он научит ее этому, такая — поймет.

— Что же? — спросила Надя, натягивая плед повыше.

— Мы сможем работать вместе, — неопределенно ответил он.

— Пожалуй. — Она кивнула, будто он задал ей вопрос.

— Мне нужно многому научить вас.

— Жесткий диск чист. — Надя улыбнулась. — Разрешаю загрузить компьютер новыми файлами. — Она постучала себя костяшками по лбу. — Может быть, начнем с того, какие причины спровоцировали мой рассеянный склероз?

Лекарь покачал головой, черные острые хвостики банданы рассекли воздух.

— Бьюсь об заклад, у вас нет рассеянного склероза, — сказал Лекарь.

— Но я много читала о нем. Как пишут специалисты, это прогрессирующее заболевание центральной нервной системы у довольно молодых людей. Как я. — Яркие губы скривились. — Никто не знает истинной причины. Может быть, что-то знаете вы? Я выяснила, как мне кажется, главное — иммунная система имеет отношение к запуску патологических процессов. Происходит разрушение миелина… — она перевела дух, — повреждение волокон нервных клеток. Поражаются проводники систем мозга. Решающее значение для прогноза — первые пять лет. Если в это время случаются частые обострения и болезнь прогрессирует, то прогноз неблагоприятный.

— Вызубрили параграф из медицинской энциклопедии, — усмехнулся он. — При рассеянном склерозе в спинном мозгу возникают мертвые зоны. Но я прошелся по вашему позвоночнику. Их там нет.

— Вы считаете, нет? Тогда, может быть, у меня миопатия?

— Миопатия — это прогрессирующая мышечная дистрофия. Медленно атрофируются мышцы тазового пояса и спины. Наследственное заболевание. Не ваше.

Он внимательно следил за ней, за каждым движением. Он хотел увидеть то, что с некоторых пор искал у всех людей — тело подает сигналы о том, что не так, как надо, в самой жизни человека.

Причину рассеянного склероза в молодом возрасте пока еще никто не сумел найти, он это знал. Но не сомневался, что она заключена в какой-то тревожащей и упорной мысли. Такой, которая многие годы не дает покоя и которой этот человек не хочет поделиться ни с кем.

Даже себе запрещает, не говоря о других, касаться какой-то болезненной для него темы. Тем самым, предполагал Дмитрий, блокирует энергетические центры, что способно ввести человека в состояние, похожее на рассеянный склероз. Становятся скованными движения, слабеют мышцы, происходит оцепенение тела, а оно переходит на внутреннее мироощущение. Человек меняется, застывает на одной точке.

Он испытал похожее на себе, когда в его жизни случилась вселенская катастрофа. Вселенская? Конечно, потому что рухнула его вселенная, рассыпался в прах мир, в котором его поселили родители.

Но видимо, человек, который взорвал его мир, разметал на куски, наделил Дмитрия частицей самого себя. Она помогла ему восстановить мир, уже его собственный.

Но Надя? Все, что он узнал о ней от Доктора, указывало на полное благополучие.

— Вы падали в детстве? — быстро спросил он.

— Я? Да, — так же быстро ответила она. — Когда занималась фехтованием.

— У вас болела нога, точнее, стопа?

— Да. Откуда вы знаете? — В ее голосе было удивление. Лекарю понравилось, что он не ошибся.

— Она болит у всякого, кто сворачивает не туда.

— То есть?

— Рапира — не ваш инструмент, — бросил он тоном, не позволяющим сомневаться.

— А какой — мой?

— Гимнастика, — сказал он.

Она засмеялась.

— Особенно сейчас, да?

— Умственная гимнастика, — уточнил он. — Я обнаружил у вас смещение двух позвонков, небольшое. Я знаю, как их вправить, но удержать их должны вы сами. Я думаю, гибкость вашего ума позволит вам переменить направление мыслей на то, которое я вам укажу.

— Как мне это сделать?

— Я вас научу. Тело состоит из ста миллиардов клеток. Надо услышать каждую, когда она подает сигнал и просит вашего внимания к себе. Скажите, у вас никогда не было близорукости? Может быть, в школе?

— Была. В школе. Вы угадали снова. А почему вы спросили?

— По моим наблюдениям, все близорукие люди обладают определенными качествами.

Она разглядывала его лицо.

— Какими, например? — Надя оживилась.

— Плохо видит вдаль тот, кто чего-то опасается во внешнем мире, в самой жизни. Но запрещает себе выказывать этот страх.

— Интересно… Да, так было. Но… прошло. Когда со мной случилось вот это, — она постучала ладонью по поручню кресла, — близорукость замерла. Потом я вообще забыла про очки. Хотя теперь читаю даже больше, чем раньше.

— Все верно. В новом состоянии вы просто вынуждены смотреть вдаль. И еще — вы наверняка разрешили себе свободно выражать свои чувства. Даже страх. Чего не позволяли себе делать раньше, — говорил Лекарь.

— Да, и собственную злость. Знаете, я чуть не перебила все горшки с цветами. Я увидела в них сходство с собой — они в полной зависимости от чужой воли. Польют — не польют, порыхлят землю или нет. — Она вздохнула. — С некоторых пор, Лекарь, я делаю то, что хочу, и поступаю так, как хочу. Иногда боюсь себя: я способна совершить то, на что никогда бы не решилась раньше.

Он кивнул.

— Вы человек из породы людей рациональных и прагматичных. На Западе их называют «сап do» — «умею делать», — сказал Лекарь. — Вы много чего умеете, но должны научиться еще одному: получать удовольствие от того, что живете здесь и сейчас. Понимаете?

— Да. — Она усмехнулась. Надя до сих пор помнила слова однокурсника, который ей нравился, но в которого она запрещала себе влюбляться: «С тобой, Надя, хорошо заниматься в библиотеке».

Тогда она обиделась, но на себя, не на него. А теперь поняла, что он имел в виду. Едва ли тот парень мог сформулировать свою мысль так точно, как Лекарь, но это правда: она не умела просто быть. То есть жить. Она умела только делать.

Надя пожала плечами.

— Я попробую, если вы скажете более конкретно.

— Научитесь получать удовольствие даже от самой простой игры.

— Например, какой?

— Складывать мозаику, — сказал Лекарь.

— Хорошо. Принесите. — Она полезла в карман за бумажником. — Впрочем, я не вправе обременять вас и просить купить мне пазлы, я пошлю в магазин Марию.

— Не трудитесь. Я принесу вам свои.

— Вы… тоже играете в такие игры?

— Конечно. Потому что я научился жить здесь и сейчас.

— Ага-а, стало быть, на мне хотите примерить ваше понимание того, что значит быть?

Он засмеялся.

— Да, — коротко ответил он.

— Мне жаль, что мы не встретились, когда я была в ином… образе, — сказала она и улыбнулась.

— Я думаю, вы понравились бы мне гораздо меньше, — отшутился он.

— Вы… мазохист? Вам приятно сочувствовать… больным? Вы испытываете наслаждение от сочувствия? — Она сощурилась. Ресницы, нижние и верхние, удлиненные тушью, почти сошлись и превратились в две гусеницы.

— А вы заметили во мне сочувствие? — насмешливо спросил он.

Надя засмеялась: — Старалась, но не смогла. Это честно. Но как понимать ваши слова?

— Болезнь пытается помочь человеку стать самим собой, настоящим. Любая, обратите внимание — любая — указывает нам, что мы где-то изменили себе.

Она хмыкнула:

— Я прочла много популярных книг о медицине и психологии, я их не люблю. Не верю.

— Я цитирую себя.

— Можно подумать, вы сами болели.

— Можно сказать, да. Я болел. Потому что не умел быть самим собой. Во мне не было гармонии. Я не любил себя, я не знал, что это значит. Болезнь — свидетельство какой-то ошибки. Это нужно усвоить.

Он прав, холодея, признала Надя. Ошибка ее родителей…

— Но ее можно исправить.

— Вы хотите сказать, я, отягощенная новыми знаниями о себе, о своем теле, встану и пойду… когда-то? — В ее голосе звучала откровенная насмешка.

— Но вы можете поехать, если захотите, — сказал он ей в тон. — Вашему новому представлению о себе коляска не будет помехой.

— Да неужели? — Она со злостью толкнула коляску, развернулась перед ним и скомандовала: — Если захочу, да? Так я хочу сейчас, везите!

— Куда? — охотно отозвался он.

— Я хочу поехать с вами в ваш клуб.

— Хорошо, — сказал он.

Дмитрий встал и толкнул коляску.

— Бросьте, я пошутила. — Надя положила руку на поручень и постучала. — Остановитесь.

— На таких колясках люди, которые сумели родиться заново, восходят на Гималаи. Вы слышали?

— Да, но это жалкое зрелище, — сказала она и закинула голову, пытаясь увидеть его лицо.

— Они так не думают, так не чувствуют, — сказал он.

— А что вы делаете в клубе? — спросила Надя.

— Кидаю ножи. В цель. Кстати, у вас сильные руки, я заметил. Я научу вас. — Он развернул ее лицом к себе. — Ждите меня завтра, Надя.

Он уехал, а Надя осталась ждать завтра.

Очень скоро Лекарь стал ей необходим. От него она жаждала одобрения, восхищения. Она хотела смотреться в него… как в зеркало.

12

«Болел ли он?» — спросила Надя.

Пожалуй, хотя его недуг не зашел так далеко, как Надин.

Все началось внезапно. Мать стояла с желтой телефонной трубкой в руке и смотрела в открытую дверь балкона. Неожиданно для самого себя Дима кинулся к ней и выхватил трубку. Ему показалось, что она сделает два шага — один к балконной двери, один — по выщербленным плиткам, а потом — через перила и…

— Мама! Мама! — Он подскочил, выхватил трубку. — Дай, дай я ему скажу!

— Его там нет, — тихо ответила мать. — Его у нас больше нет, мальчик. И никогда не будет.

— Он… умер? — Дима почувствовал, как отяжелели ноги. Ему показалось, на них гири, те самые, которые поднимал отец по утрам. Когда бывал дома. Никогда ему теперь не оторваться от пола.

— Нет. — Мать опустила трубку на рычаг. — Он… Считай, что он перешел в другое измерение. Он не здесь. Ты ведь любишь фантастику, знаешь, как такое бывает. Человек переселяется в другие миры. — Мать попробовала улыбнуться.

— Это неправда! Такого не бывает! Все выдумки и враки!

— Правда, мальчик, в том, что твой папа теперь всегда будет жить на Алтае. Он стал важным человеком в племени тубаларов. Ты ведь слышал об этом алтайском пароде, я знаю, — сказала мать.

— Он тоже будет биться за справедливость на ножах? — выпалил Дима.

— Наверное. — Мать пожала плечами. — Он сумеет.

Дима рассмеялся. Он хохотал громко, так громко, так отчаянно, что по щекам потекли слезы.

— Не-е-ет! — кричал он сквозь смех. — Не-е-ет! Он же не алтаец! Он русский.

— Он на четверть тубалар, — тихо сказала мать. — Они давно звали его. — Он им нужен. — Мать протянула к нему руки и обняла. Дима припал к ее груди и разрыдался.

Он сам не знал почему, но ожидал, что такое случится. Боялся, что случится. Чувствовал, отец оставит их. Может быть, потому, что он почти не жил дома, все время в тайге. Даже по недлинным рассказам было ясно — настоящая жизнь Серова-старшего проходит там. Однажды Дима увидел, как отец упаковывает в рюкзак клубок красных тонких лент.

— Папа, они тебе зачем? — спросил он.

— Они украсят дерево, — сказал отец и отвернулся.

— Зачем ленты на дереве? — не отступал сын.

— Это долгая история. Но я скажу тебе, а ты запомни: душа тело лечит, она же его и калечит. Тело посылает нам сигналы о неблагополучии в душе. Эти ленты нужны для укрепления души. А значит, тела тоже…

Дима мало что понял, но в собственной душе он ощутил волнение. Его он запомнил навсегда.

Отец Димы был биологом, он изучал пушных зверьков — горностаев, из меха которых в прежние времена шили королевские и царские мантии. Он рассказывал им с матерью о них, но раньше, за ними он и ездил на Алтай в экспедиции. Потом почти ничего не говорил, будто все горностаи или перевелись, или откочевали куда-то. Отец возвращался домой, словно хотел подтвердить самому себе — не здесь его дом.

— Мама, но что же он сказал? — Дима поднял глаза на мать, они блестели от накативших изнутри слез. Мать не протянула руку, чтобы смахнуть со щеки сына слезинки. Она как будто не видела их.

— Простите, я не вернусь. Вот и все, что он сказал.

— Мам, у него кончилась вся любовь? — тихо спросил Дима.

Мать покачала головой и усмехнулась.

— Не думаю, — сказала она, — чтобы вся. К нам — да. К нам — кончилась.

Он не понял, как такое может быть — закрылся кран, через который течет любовь? Но он не стал больше спрашивать о любви. Его волновало другое.

— Мам, как же я пойду в школу? — тихо спросил он, холодея, уже не чувствуя свинцовой тяжести в ногах. Он вообще их не чувствовал. Значит, ему не на чем будет идти в школу. Он останется дома… это… хорошо. Не так страшно.

Мать вздохнула, она понимала, о чем он спрашивает на самом деле. Как он появится в школе, ее такой благополучный сын? Он попадал теперь в другую категорию детей, у которых нет отца, в компанию большинства, ее Дима, привыкший к собственной везучести.

Он только что потерял привилегированный статус. К тому же Дима так много рассказывал одноклассникам об отце, о его экспедициях.

— Мы об этом подумаем. Скорее всего переедем в другой район Москвы, — пообещала мать.

Дмитрий помнит чувство освобождения, которое посылает надежда на удачу. Холод в теле таял, ноги стали легче, и, словно опасаясь, что они снова потяжелеют, он сорвался с места и побежал. Вперед, вперед, он пытался обогнать неуверенность, которая могла погнаться за ним.

Мать сделала все, чтобы у сына не возникло ощущение брошенности. Теперь он это понимал гораздо лучше, чем прежде.

Серовы поменяли квартиру, переехали с Ленинского проспекта на север Москвы. Теперь вместо машин почти под самыми окнами бегали поезда — в свой не слишком длинный путь они уходили с Савеловского вокзала. Высокие тополя, клены и липы отгораживали поезда-невидимки от дома, слышался стук колес по рельсам да гудки дрезин, которые проносились мимо, перебрасывая рабочих-путейцев с одного километра на другой.

Удивительно, но ни ему, ни матери они не мешали. Все хорошо, если бы не навязчивая мысль о брошенности. Стоило вспомнить об этом, как Дима начинал задыхаться, кашлял, а мать тревожилась — неужели астма?

Один старый доктор сказал, что это боль, но пока не болезнь. Если мальчик освободится от боли, все пройдет. Он предложил смешное — отправить боль на поезде.

Дима хохотал, пытаясь представить себе, как покупает билет для своей боли, потом усаживает ее в купе. Но собственный кашель его одолел, он стал думать, может, на самом деле ему отправить ее подальше?

Однажды, рано утром, лежа в постели, прислушался. В тишину утра въезжал поезд. Гул электровоза, стук вагонных колес приближался. Дима представил себе, как из пугающих его болезненных мыслей он лепит шарик. Теперь надо его во что-то положить…

Есть куда — в мешочек. Мамина подруга подарила ему смешной мешок из серой дерюжки. Она сказала, что он не простой, а полный удачи. Дима долго рассматривал приклеенные к мешковине пятикопеечные монетки орлом вверх, а также красные гладкие фасолины, кукурузные зерна, горошины. Ему улыбались глаза из синих леденцов, рот из сушеной калины. Хотелось заглянуть, что внутри, но он понимал — ничего, кроме ваты или старого ссохшегося поролона, там быть не может.

Теперь он знал, куда засунуть шарик из печальных мыслей и тревог. Он закрыл глаза и представил себе, как развязывает веревочку, кладет в удушливое поролоново-ватное нутро шарик, завязывает туго, так туго, насколько хватает сил.

Поезд почти поравнялся с домом. Р-раз! Он кидает мешочек счастья, тот, улыбаясь калиновым ртом и вращая леденцовыми глазами, падает на зеленую крышу вагона.

Все. Теперь ему будет легко дышать.

На самом деле с тех пор он перестал кашлять.

Но Дима взрослел, оказалось, не все болезненные мысли положил он в тот мешочек. Одна не вошла. Она бередила разум, выворачивала душу.

Эта мысль — о любви.

Почему мать, которая любила отца, не смогла победить в нем тягу к другой жизни?

Он задал ей этот вопрос.

Мать сказала:

— Когда тебя больше не любят, это значит — у любви вышел срок. Это все равно что срок жизни. Никто не знает его, но всем известно, что они умрут.

— Значит, всякая любовь умирает? — спросил тогда Дима.

— Конечно. Бывает, у некоторых она умирает вместе с самим человеком.

Диму-подростка мучили сны, в них он уже не бежит, он едет. По незнакомым дорогам, через невиданные города. Что он в них ищет? Он точно не знал, и ему хотелось влезть в свой мозг и узнать, что там творится. А потом понять, что произошло в глубинах отцовского разума, что позволило ему так обойтись с ними, с собственной жизнью.

Позже, гораздо позже, когда он стал Лекарем, Дмитрий допускал, что отец занимался поисками собственного «я» и распознал, кто он такой. Он почувствовал, что четверть крови алтайского народа, которая в нем течет, требует от него любви особенной. В памяти всплывали детские воспоминания — отец опасался, что малые народы могут исчезнуть, если позволить им распоряжаться собой так, как они. К тому же в это самое время закончилась любовь к женщине, Диминой матери.

Когда Дима узнал, что в инженерно-физическом институте можно изучать биофизику мозга, он захотел только туда. Он провалился, мать устроила его в институт стали и сплавов. Но через три недели Дима оттуда ушел и нанялся лаборантом на кафедру биофизики. А потом поступил в институт.

Он окончил его, когда все вокруг переменилось — казалось, нет никому дела до мозга и его биофизики. Вместе с ребятами они открыли малое предприятие, строительное, оно рухнуло в девяносто восьмом. Дима Серов лучше всех вышел из этой переделки. Он уехал в Канаду вместе со знакомой таможенницей из Бреста, в холодную провинцию Манитоба, к ее друзьям.

Потом он сбежал оттуда, если говорить попросту, больше не хотелось перегонять в Россию сборно-разборные дома канадской технологии. К тому же возник серьезный повод для побега — дочь таможенницы, подросток, пристрастилась к наркотикам. А Дмитрий, не зная канадских законов, по которым даже родные отцы не имеют права на рукоприкладство, решил отвадить ее от дурного пристрастия по российской традиции — отхлестать ремнем. За это ему грозило несколько лет подряд наблюдать канадское небо в клеточку.

Но он спасся. «Выходит, моя гражданская жена все-таки любила меня кратковременно?» — насмешливо спрашивал он себя. Это она дала телефон своего дяди в клинике Бурденко.

— Не знаю, кто кому из вас будет подарком. Но я рада за обоих, — говорила она, прощаясь в аэропорту.

— …Насколько я понимаю, — сказал Доктор при первой встрече, — вы сбежали от моей любимой Дурры?

Дима открыл рот, он никогда не называл женщин так грубо. Мать учила его грамотной и приличной речи. Она работала корректором в вечерней газете, умела облагородить тексты, которые с трудом поддавались даже ей.

— Вас шокирует слово «Дурра»? — нарочито изумился Доктор. — Зря. Арабское слово, вполне пристойное. Оно означает «жемчужина». — Довольно ухмыльнулся. — Я люблю эту девочку, она на самом деле похожа на жемчужину — очень дорого обходится мужчинам. Всегда. — Он весело смеялся. — С ее стороны очень мило познакомить нас.

Они пришлись друг другу по сердцу. Дима выполнял все, что требовал от него Доктор. А однажды тот рассказал ему о Надежде Викторовне Фоминой.

Он вспомнил, как впервые увидел Надиного отца у Доктора. Что-то зацепило его в этом человеке. Он уловил исходящее от него чувство вины. Дмитрий едва не поспешил на помощь — спросить, считает ли он виноватым себя в том, что произошло с его дочерью? Так бывает, родители прежде всего винят себя в несчастьях, произошедших с детьми. Особенно в тех, что связаны со здоровьем. Как же, полагают они, дети — часть их плоти. Значит, собственная плоть больна, о чем сами не знали, а они ею поделились. Как будто дети — не отдельное тело и отдельная душа, устроенные по особенной схеме.

Итак, ему предстоит работать с Надей. Которую всегда любили родители и любят сейчас, которую никто не бросал. Она жила под полной и надежной защитой. Человек, выросший в такой семье, продолжает ощущать свои силы и после, во взрослой жизни, их дает ему защищенность детства и юности. Правда, иногда возникает чрезмерная самоуверенность, она подталкивает перешагивать через других, если они мешают.

Дмитрий ничего не спросил у ее отца, удержался. «Не время», — сказал он себе. Надя должна рассказать ему, он чувствовал — она знает.

Он тоже узнает.

13

Полина Борзова работала в медицинском центре с тех пор, как подруга пригласила заменить ее на десять дней. Они вместе учились в институте, а Полина оказалась хорошим флебологом — специалистом по крови.

Сейчас она занималась клиенткой — у молоденькой женщины убирала сосудистые звездочки, расширенные капилляры на голени. Полина Андреевна знала, что они обещают неприятности более крупные — варикоз.

Она успешно освоила радиохирургический метод и радионожом расправлялась со звездочками легко и быстро — тонким электродом прикасалась к коже и прижигала сосуд. Через несколько минут на месте сосуда оставалась легкая краснота, а через два дня кожа становилась совершенно чистой.

Прежде, занимаясь этим в лаборатории закрытого института, Полина не предполагала, что такая работа станет для нее главным занятием, а не просто материалом для диссертации.

В клинике есть специалисты, владеющие другими методами борьбы за красоту, они убирали звездочки с помощью электрокоагуляции, лазера, но метод Полины все равно самый современный.

— Вот и все, — сказала она, выпрямляясь. — Ваши ноги идеальны. Если хотите, проведем курс мезотерапии. Это хорошее дополнение к нашему варианту, — отметила она.

Клиентка кивнула:

— Вы говорили, это уколы с витаминами, да? Я правильно поняла?

— Уколы? Звучит слишком угрожающе. — Полина улыбнулась. — Просто внутрикожные инъекции вокруг пораженных мест.

— Я согласна. Мне нужны идеальные ноги, понимаете? — Девушка быстро взглянула на ноги Полины. — Как у вас.

— Конечно, такими и будут, — пообещала Полина, кладя ногу на ногу. На самом деле у нее идеальная кожа без всякого вмешательства иглы или другого инструмента. Она из тех женщин, которые носят брюки только потому, что они им нравятся, а не из желания спрятать звездочки, варикоз или набухшие вены.

Клиентка упорхнула, до прихода следующей у Полины оставалось время. Она подошла к столику за ширмой и налила себе минеральной воды. Вспомнила о вчерашнем звонке матери. Но они поговорили коротко, Полина только что вернулась из загорода, где у нее произошел непростой разговор… Снова. Но из слов матери уловила главное — они с Петрушей по пути из Москвы украли хомяка. В поезде! Малыш расстарался, а прабабушка не остановила.

Но какова дочь! Августа потребовала немедленно найти хозяев и вернуть животное. Дочь, похоже, родилась вот такой, чрезмерно честной, и того же требовала от других. Надо же!

Взглянула на часы над столом, до следующей клиентки успеет поговорить с матерью. Кстати, сейчас придет дама, которая лучше всех знает, что не существует в природе абсолютной честности. Она по этому поводу не грустит — зарабатывает на чужих пороках. Как сама Полина — на пороках кожи.

— Мам, ну что там у вас за кража? — Голос Полины звучал насмешливо. — Как вы украли этого несчастного?

— Да нет ничего проще — вынесли из вагона. — Тамара Игнатьевна хихикнула. — Сама знаешь, поезд приходит на рассвете. Девчонки, хозяйки Тимоши, выходили из вагона с полузакрытыми глазами. А наш Петруша, — она вздохнула, — поменял банки.

— Какие банки?

— Банку с хомяком взял, ту, которая изображала домик для Тимоши. А банку с твоим вареньем, уж извини…

— Из… из кизила? — охнула Полина.

— Ну да. Она им досталась.

— А я так старалась, варила…

— Я думаю, им понравится.

— Но, мам, варенье тяжелее хомяка. Как они не почувствовали?

— Вещи выносил отец, мужчина молодой и крепкий. Я видела, в одной руке он нес сумку с твоим вареньем и рюкзак. Оно им понравится, — снова успокоила дочь Тамара Игнатьевна.

— Еще бы нет, — фыркнула Полина. — Ладно, а чего кипятится наша беспредельно честная дочь? — В голосе слышалось явное неодобрение.

— Наша дочь требует от меня вернуть чужое добро.

— А как ты сможешь это сделать?

— Уже начала.

— Что ты начала?

— Искать хозяев хомяка Тимоши.

— Ма-а-ма… — протянула Полина.

Тамара Игнатьевна вздохнула:

— Я остаюсь при своем принципе. Ты его знаешь.

— Ага, все, что происходит, имеет свою причину, которую мы узнаем только по последствиям, — отчеканила без запинки Полина.

— Вот именно.

— Что дальше?

— Пока не знаю, — сказала Тамара Игнатьевна. — Но я уже пошуршала записными книжками, нашла кое-какие телефоны. Я могу выйти на вокзальных людей. Сама знаешь, сейчас у проводника остается копия билета со всеми данными пассажира. А я сохранила квитанцию на постель, там написана фамилия проводника.

— А зачем тебе квитанция на постель? — удивилась Полина.

— Всем дают, я тоже не выбросила и, как видишь, правильно сделала.

— Тогда ты сама найдешь проводницу.

— Могу, конечно, но лучше не просто свалиться ей на голову, а прийти от кого-то. Данные пассажиров — это в общем-то тайна. Мало ли зачем я ищу Тимошу. Подумают еще, что он — молодой мужчина. — Тамара Игнатьевна громко фыркнула. — А я за ним гоняюсь.

— Ага, а если скажешь, что он хомяк, боюсь, к тебе придут дяди со смирительной рубашкой. — Полина засмеялась в трубку.

— Не исключено. Поэтому не стану рисковать. Ладно, пора кончать, а то ты не рассчитаешься. У тебя все в порядке? — спросила мать.

— Как будто. Даже более чем, — засмеялась Полина, не собираясь посвящать ее в свои проблемы.

— Ого, догадываюсь. — В голосе матери послышалось удовольствие.

— Значит, я могу спать спокойно? — спросила Полина, собираясь закончить разговор.

— Как и до сих пор, дочь моя. Пока.

Точнее не скажешь, подумала Полина, кладя трубку.

Она не занималась Августой, почти с рождения девочка жила у Тамары Игнатьевны. Она появилась на свет, когда Полина училась на первом курсе медицинского. Ее муж тоже был студентом, точнее, курсантом военного училища.

Когда появляется ребенок, знала мать, а потом обнаружила и сама Полина, о прежних отношениях с мужем не может быть и речи. Этот нежный подарок жизни связывает двоих, но совершенно меняет жизнь. Сначала, не понимая, что происходит между ними, родители, такие, как Полина и ее муж, по своей сути, все еще юные любовники, отодвигают ребенка на второй план.

Но он требует к себе внимания матери, потом и отца, круглые сутки. У них не остается времени друг для друга. Без прежней нежности, без возможности отдаться друг другу в тот момент, когда вспыхивает желание, совместная жизнь становится иной. В общем-то, у женщины-матери нет партнера, поняла позднее Полина. Он рядом, но… Его не достать, не заполучить.

Мать избавила ее от многих проблем, но довольно скоро, на четвертом курсе, она развелась с мужем. А потом Полина узнала, что он умер.

Полина отодвинула край серебристых жалюзи и увидела, как по лестнице поднимается женщина в светлых брюках. Она из тех, кто носит их не потому, что они отлично сидят на ней, а от нежелания показывать свои ноги. Но ей так страстно хочется надеть юбку, явить наконец воплощение женственности жадным взорам мужчин своей юридической конторы.

Полина усмехнулась. Надо же, мелочи, вроде звездочек на голени, мешают наслаждаться жизнью. В которой есть успех, положение в обществе, деньги. Но весь мир сосредоточивается на этих звездочках, а не на небесных, внезапно пришло ей в голову.

А она сама? Тоже еще вчера хотела обладать тем, чего нет, или тем, что не ее. Но внезапно отчетливо увидела, что засыпает мусором свой собственный путь к радости. Теперь все в порядке, она рассталась — вчера и окончательно — с человеком, без которого надеялась обрести эту радость.

На самом деле, сколько можно лететь по первому зову, чтобы потом снова уйти, потому что на самом деле ни он ей не нужен, ни она ему? Действительно, мать права, когда говорит, что у Борзовых мужчины не держатся. Почему бы это? Неужели никогда не удастся понять? И уж тем более — изменить?

Когда клиентка расположилась со всеми удобствами, в ожидании скорого успеха, она сказала, желая освободиться от всех обязательств и отдаться предощущению удовольствия, которое посетит ее после победы над кожным врагом:

— Полина Андреевна, я узнавала по своим каналам… Должна вам сказать, а вы передайте дочери. — Вздохнула, готовясь к неприятному сообщению. — У нее нет шансов доказать и наказать. — Она усмехнулась. — Не для того старались, в этой операции со снегоходами участвовали люди из-за границы.

— Вот как? Но вы тоже согласны, что это не случайная катастрофа?

— Уверена. Чтобы вытеснить с рынка снегоходы, которые нацелились на него. Ваш зять — главная фишка в их игре. Она сработала. Поэтому посоветуйте дочери утешиться. Пускай распорядится деньгами от страховки с пользой для себя и сына.

Полина кивнула, укрывая салфеткой ногу своей клиентки.

Конечно, она скажет Августе, чтобы выбросила из головы и из сердца желание добиться справедливости.

— Мы еще не дожили до неотвратимости наказания, — пробормотала клиентка, закрывая глаза.

Гутя проснулась на рассвете и прислушалась. Откуда-то снизу, в приоткрытую форточку, смешиваясь с потоком зимнего воздуха, в комнату вползал тягуче-скребущий звук.

Понятно, дворники чистят снег после ночной метели.

Снег… снегоход, Сергей… Эти три слова, начинающиеся с одной буквы, соединились в цепочку и снова душили ее. Она открыла рот, чтобы поймать глоток свежего воздуха из-за плотной занавески.

Вчера позвонила Полина и передала ей то, что сказала клиентка-юрист. Она и сама знала — ничего она не сможет доказать, но куда девать из памяти рекламу на задней стенке крытого грузовика?

Конечно, есть чем оттеснить ее. Мыслями о мужчине, который снова возник. Если честно, она ждала с того августовского дня, что это случится.

Но почему вот так — вместе? Это что, сигнал ей от… Брось, остановила она себя, все эти сигналы из ниоткуда — чепуха. К тому же, если бы действительно существовала возможность из небытия посылать сигналы, Сергей никогда бы не захотел, чтобы она всю жизнь оставалась одна, только с памятью о нем.

…Они лежали в этой кровати, тоже на рассвете и тоже после метельной ночи. Они проснулись рано — ее разбудило его желание, оно стучалось в нее и быстро нашло отклик. Она любила игры с ним на рассвете, когда непонятно, где ты. Во сне, цветном и ярком, или в реальном доме, в котором тихо и темно. Только он и ты, больше никого. Ни Петруши за стенкой, ни бабушки — за другой стенкой, ни города — за окном.

А потом он сказал, что ему на тестирование дают снегоход «Сноу кейв». Редкостной красоты, мощный. Причем фирма предложила ему таку-ую страховку. Сергей сказал сколько, она подпрыгнула и навалилась на него.

— Ох, ты прямо как снегоход, — проворчал он. — Который перевернулся и придавил…

Тогда Гутя не обратила внимания на эту фразу, а теперь — вздрогнула.

Она спросила, она хорошо помнит, что спросила:

— Такое бывает? Страховка, причем такая…

— Я мальчик дорогой. — Сергей поймал зубами ее палец, который блуждал по его губам.

Она шлепнулась на спину и раскинула руки.

— Ой, я в нокдауне, — простонала она.

Сергей смеялся, махал рукой у нее перед носом, как рефери, оживляющий полуживого боксера.

— Послушай, по тебя не страховали ни разу. — Она быстро открыла глаза. — А ты чего только не перепробовал.

— Я кидаюсь на все, что движется, — засмеялся он. — Ага, как маньяк на женщин.

— Что-о? — Гутя подпрыгнула и стиснула кулаки, будто собиралась отправить его теперь в нокаут.

— Это не я, не я так говорю. — В нарочитом ужасе он закрыл лицо руками.

— Кто? — Она тыкала кулаками в обращенные к ней ладони. — Кто? — удар, — так, — удар, — говорит?

— Редактор, вот кто. — Он приподнялся, схватил ее за запястья, повалил на себя.

Она захлебнулась смехом, уткнувшись в жесткие мохнашки на груди. Горячее тепло Сергея проникало в ее тело, она закрыла глаза и расслабилась…

— Ты хорошо представляешь эту сумму? — прошептал он ей в ухо, когда они снова лежали обнявшись.

— Не-а. Совсем не представляю. — Она фыркнула ему в грудь, волоски нырнули в ноздрю, как в норку, она приподнялась и чихнула.

— Если со мной что-то, — он приподнял ее лицо, — узнаешь.

Гутя шлепнула его по щеке:

— Не болтай глупости. Ты никогда не говорил ничего такого.

— До сих пор меня никто не оценивал в деньгах. — Он засмеялся. — Я знаю… я сильно утомил тебя, Гутя. — Он вздохнул. — Так, как другой не утомил бы жену за полсотни лет совместной жизни.

Он смотрел ей в глаза, она их не отводила и качала головой:

— Нет. Ты нисколько меня не утомил. Мне с тобой интересно.

— Правда?

Она не лгала. Ей на самом деле интересно, ей казалось, она живет не с одним мужчиной, а с целым сонмищем, причем разных. Иногда с интересом спрашивала себя: а их Петруша на какого из Сергеев будет похож?

Сергей по своей сути — циркач. Каждый тест — смертельный трюк. Она вспомнила, как в то утро холодок проник в сердце, но Гутя прогнала его. Да чего она боится?

— Но… — не удержалась от вопроса, — ты не чувствуешь никакого подвоха? Вернее, намека на что-то?

— А как же, — сказал он уверенно, — чувствую.

— Правда? На что?

— Только на то, что наш город входит в цивилизованные, как говорят, рамки. Мне предлагают риск и готовы разделить его со мной своими деньгами.

— Ага, — сказала она. — Понятно.

Но мысль о страховке снова и снова колола ее. Значит, почему-то выгодно застраховать ее мужа? Но почему? Реклама? Хороший снегоход приходит на рынок? Его тестирует самый популярный трюкач в городе?

Сергей Михеев не был журналистом и никогда не собирался им стать. Но когда в городе начала выходить рекламная газета — региональный выпуск московской, люди, знавшие его, предложили тестировать технику. Он носился на самых новых автомобилях, управлял тракторами, снегоуборочными машинами, а в прошлом году ему предложили снегоход.

— Народ хочет в Европу, — шутил Сергей, отмахиваясь от расспросов жены о причине страховки. — Чтобы все, как у больших. По правилам.

После гибели Сергея ей быстро выдали деньга, она подписала бумагу, что у нее нет претензий к фирме — никаких. Трагический случай, никто не виноват, жужжало в ушах от сочувственных слов. Может быть, камень угодил под гусеницу или лыжи из пластика попали на замерзшую землю, без снега. Снегоход дорогой, на такой не ставят лыжи из стали, которым даже асфальт нипочем.

Тогда у нее в голове металась одна мысль — о Петруше. Если бы она поехала вместе с Сергеем, мальчик остался бы сиротой. Верно в общем-то говорят: с появлением детей мужчина и женщина больше отец и мать, чем кто-то еще друг для друга.

Всякий раз, вспоминая о несчастье, Гутя ежилась и покрывалась мурашками — она осталась дома только из-за Тамары Игнатьевны. Уже надела красную куртку, поставила ногу на низкую скамеечку возле двери, чтобы шнуровать ботинки, когда из комнаты донесся глухой стук. Гутя, наступая на длинный шнурок, спотыкаясь, влетела в комнату. Бабушка лежала на ковре с землисто-серым лицом.

«Скорая помощь» приехала быстро, тонометр, созданный японским рациональным разумом, капризничал, отказываясь выдать цифры. Экран дергался, мигали буквы, из которых легко сложилось английское слово «error», что означает «ошибка».

Это уже потом Гутя подумала, что чувствительный прибор предупреждал об ошибке другого свойства.

Сергей поехал один, слегка обидевшись на жену, в которой видел безотказную подругу во всех своих забавах. Гутя была такой подругой, пока не родился Петруша. Вместе с Сергеем прыгала с парашютом с высоты три с половиной тысячи метров. Не побоялась, когда муж отказался от инструктора. Она доверяла ему больше, чем кому-то, даже самой себе. Гутя помнит легкое разочарование, когда над ними раскрылось прямоугольное полотно, а не купол — она всегда мечтала парить под куполом, но Сергей сказал, что теперь в моде такое «крыло». Они пробыли в воздухе пятьдесят секунд и приземлились в объятиях друг друга.

Потом они часто смотрели кассету, на которой записан тот прыжок в совместную жизнь. Славик расстарался, самый близкий друг Сергея.

Гибель Сергея не слишком удивила Гутиных родных. Да, она потрясла, но не более чем уход неизлечимо больного человека. Все давно готовы к тому, что его вот-вот не станет.

— Я говорила, — напоминала Тамара Игнатьевна, — в нашем роду пришлые мужчины не держатся. Твой муж — свежее подтверждение старому принципу. Господи, когда это кончится! — бормотала она.

Кончится? — вдруг всплыло в памяти странное слово. Чтобы кончиться, должно начаться. Что именно бабушка имела в виду? Надо спросить.

Мужчины на самом деле в их семье не держались. Гутя редко рассматривала фотографии, но подруга подарила альбом на Новый год, а она решила навести прядок в фотохозяйстве. Уложив одну за другой карточки деда, отца и мужа, она заметила — у них есть что-то общее. Круглые, словно испуганные глаза, будто они увидели что-то… Не птичку же на самом деле, которая вылетит из аппарата.

— …Послушай, — вспомнила она свое беспокойство перед тестом и свой вопрос, — здесь все чисто?

— Ты про что? — спросил Сергей, принимая у нее кружку кофе.

— Да я про снегоход… — Она поморщилась — капля горячего кофе капнула на руку.

— Он сверкает чистотой. Я осмотрел его. Сине-белая красота. Как будто в нем сошлись снег и небо.

— Ты у нас поэт, — вздохнула она. — Но… тебя на самом деле не смущает страховка?

— Нет, я же сказал. — Он поморщился. — В конце концов, если я грохнусь, ты не останешься ни с чем. — Он хлебнул кофе. — Только знаешь, — он в упор посмотрел на нее, — если что, выходи замуж. Я буду следить за тобой с неба и гордиться — ты не бесприданница.

Она легонько стукнула его по затылку, как Петрушу.

— Брось болтать.

— Знай, Гутек, я люблю тебя. Но я все понимаю. Мне нужен риск, мне нужен адреналин, я буду гоняться за тем и другим всю жизнь. Я понимаю, что могу однажды захлебнуться… Но так уж устроен.

Тяжелая машина придавила его. Доктор сказал, что Сергей умер мгновенно. К счастью. Если бы выжил, остался калекой, что для него хуже смерти.

Это случилось, оно все равно бы случилось, не сейчас — значит, в следующий раз. Или через следующий. Но, судя по тому, что только теперь, через год, она задумалась об истинной причине катастрофы, она жила в шоке все это время.

Интересно, почему раньше ни разу не видала той рекламы? Она же ясно наводит, по крайней мере ее, на мысль, что смерть машины «Сноу кейв» принесла деньги фирме, которая торгует снегоходами «Лайф».

Гутя еще не потратила деньга. Ей приходила в голову мысль — вложить часть в дело Алексея. Но что-то останавливало, она думала, не лучше ли ей вообще отделиться от работодателя? Она вполне успешно «осушала» лесорубов.

— Из твоего дела можно сотворить вечный двигатель, — однажды насмешливо заметила Тамара Игнатьевна. — Одним рейсом ты поставляешь в магазин водку, другим — биодобавки для излечения от дурной страсти.

— Читаете мысли, Тамара Игнатьевна.

— Неужели твои? — Бабушка вздрогнула.

— Нет, Алексея, — сказала Гутя.

— Он предлагал и это тоже?

— Я отказала ему. В этом тоже, — насмешливо бросила Августа. — Мне приятней чувствовать себя Миклухо-Маклаем, который лечил папуасов, чем змеем-искусителем.

А если бы Николай Сушников предложил ей… Она бы ему отказала? — спросила себя Гутя и поморщилась. Вот так, да? Снова о нем, хотя так ни до чего и не додумалась насчет Сергея.

А что она могла выяснить? Местные юристы не нашли настоящих хозяев фирмы, которая заказала тестирование снегохода, они запутались в цепочке подставных фирм. Мать пыталась помочь из Москвы. Но ее клиентка-юрист с московской трезвостью посоветовала Гуте пользоваться деньгами и расстаться с желанием найти истину. И не такие ее не находят.

Но… может быть, если отыскать грузовичок с рекламой, то… Там наверняка есть телефон. Она наморщила лоб, силясь вспомнить, был ли он.

Не могла, как не могла вспомнить и номер машины.

За окном стало тихо, видимо, ночная метель была не слишком сильная или не очень долгая. Дворники сделали свое дело и ушли.

Пора и ей вставать. Сегодня у нее снова рейс по деревням. Вперед, Августа, скомандовала она себе, опустила ноги на ковер.

А… когда она встретит его… снова?

Гутя порозовела и пошла в ванную. Смыть, все смыть. И жить дальше.

14

— Я долго не признавалась самой себе, что совершила такое.

Гутя открыла рот, приготовившись сказать что-то легкое, но Тамара Игнатьевна подняла руку, призывая молчать. Гутя подчинилась.

— То, что началось в моей жизни после и что происходит до сих пор, причем в вашей с Полиной жизни тоже, указывает: я совершила зло. Я расплачиваюсь за него.

— Ты… ты?.. — Гутины серые глаза стали круглыми. — Что ты совершила?

Тамара Игнатьевна жадно глотнула воздух, Гутя заметила, как побледнело ее лицо.

— Хочешь горячего чаю? — спросила Гутя, стараясь сбить градус напряжения.

— Да, налей. — Она махнула рукой на желтый в белый горох чайник возле Гути.

Пока наполнялась оранжевая чашка, обе молчали. Гутя подала ей чай, Тамара Игнатьевна отпила и продолжила:

— Один человек… Мужчина, попросил меня. Я хотела, чтобы он был мне обязан…

— Ты была в него влюблена? — перебила ее Гутя. — Ты хотела его заполучить?

— Когда я исполнила то, что он просил, мне он стал отвратителен. — Тамара Игнатьевна подтвердила свои слова такой гримасой, что Гутя поежилась.

— А… что, что он такого… захотел?

— Мы работали в университете, на одной кафедре. Он попросил меня не слишком-то о многом на первый взгляд. — Она усмехнулась. — Не приходить на защиту моей собственной дипломницы, у которой он был оппонентом.

— И все? — ахнула Гутя. — Только-то? Ты согласилась?

— Да.

— Ну и что? Что он с ней сделал? — спросила Гутя смешливым тоном. Ей не нравилось чувство, которое подталкивало ее говорить вот так. Но она хотела отделаться от ощущения, что перед ней сидит чужая женщина. Незнакомая.

— Ничего такого, за что меня можно судить слишком строго, если взглянуть со стороны. — Она вздохнула. — Я не пришла на ее защиту. Позвонила на кафедру и сказалась больной. Я не обманывала — на ровном месте у меня подскочила температура. Так бывает.

— Так что он с ней сделал? — допытывалась Гутя.

— Обвинил в том, что она списала диплом.

— Ее завалили? — тихо спросила Гутя.

— Нет, ей поставили тройку. Но девочка потеряла главное — рекомендацию в аспирантуру, которую я обещала… На кафедре русской литературы было только одно место.

— Понятно. Оно досталось его дипломнику, да?

— Ловишь на лету, все так и произошло, — вздохнула Тамара Игнатьевна. — Не знаю, что на меня накатило. Этот мужчина был женат, я тоже замужем. Но мне чего-то не хватало.

— Ты никогда про это не говорила, — задумчиво сказала Гутя.

— Мне позвонили в тот же вечер, — продолжала Тамара Игнатьевна. — Я сняла трубку и не сразу узнала ее голос. — Она поморщилась. — Но я помню его по сей день. Как и все слова. Их немного. — Она усмехнулась, поежилась.

— Ч-что она сказала? — Гутя подалась через стол. Она видела, как подрагивает на бледной верхней губе крупинка сахара, Тамара Игнатьевна любила чай вприкуску.

— Будьте прокляты вы… ваши дети и внуки. — Она запила свои слова тремя глотками чая. — Я знала — в тот день из-за меня жизнь девочки переменилась навсегда.

— Тебе… тебе захотелось отыграть все обратно? — предположила Гутя. — Или рвать на себе волосы?

— Нет, — сказала Тамара Игнатьевна. — Сама не знаю почему, но я, словно защищаясь от исполнения угрозы или защищая вас — детей и внуков, — крикнула ей: «И тебе того же».

Гутя повела плечами.

— Ох. Ты ничего не знаешь о ней?

— Нет, только одно — она уехала по распределению куда-то в Сибирь.

— А вы с дедушкой и мамой — сюда, — сказала Гутя.

— Знаешь, чем больше проходит времени, тем я больше убеждаюсь, что проклятие работает. Оно в силе до сих пор. Неизвестно, когда ему придет конец. Или как положить ему конец.

— Думаешь, смерть твоего мужа, мамин неудачный брак, гибель Сергея — оттуда?

— Хотела бы не верить, но… — Она пожала плечами. — Приходится говорить, что мужчины не держатся в нашем роду, хотя и прежде они уходили рано.

— Неужели ты веришь в эти россказни? — прошептала Гутя.

— Хотела бы не верить, но как?

— Если есть яд, — проговорила Гутя, — то должно существовать противоядие. Нас этому учили в мединституте.

— Ты говоришь о вещах материальных, а то, о чем я — из области мистической.

— Ты, конечно, узнавала, да? Что со всем этим делать?

— Да, почему я и рассказала тебе… сейчас.

— Сейчас? — переспросила Гутя.

— Да. Потому что ты увидела человека, который тебе… интересен. Назовем это так.

— Ты опасаешься, что… мне снова не повезет?

— Нет. Чтобы ты попыталась обойти… перехитрить… в общем, не знаю кого… Судьбу, что ли. Может быть, набраться терпения… Вести себя осторожно…

— Какие полезные советы, — насмешливо заметила Гутя. — Это тебе какая-нибудь московская гадалка рассказала?

— Нет. — Тамара Игнатьевна катала по бледно-зеленой виниловой скатерти хлебный шарик. — Но есть кое-что, правда, это выполнимо примерно так же, как воскрешение из мертвых. — Она усмехнулась.

— Что? Скажи. — Гутя подалась еще ближе и накрыла рукой бабушкину руку, как Петрушину, когда он катал хлебный шарик по столу.

— Все прекратится, — рука Тамары Игнатьевны замерла, но Гутя чувствовала биение пульса на запястье, — если двое из взаимно проклятых родов поженятся.

— Ого! — Гутя засмеялась. — Ну… тогда это навсегда. — Она убрала руку и отодвинулась от стола.

Тамара Игнатьевна пожала плечами.

— Все, что я знаю.

Гутя встала:

— Прекрасные новости, но мне пора спать. Сказка на ночь была захватывающей. Как в детстве. Думаю, черти сниться не будут. Вместо них — женихи.

— Выключи верхний свет, — попросила Тамара Игнатьевна.

Гутя щелкнула выключателем и вышла из кухни.

Тамара Игнатьевна осталась сидеть за столом. Свет лампы над мойкой слабо освещал стол, не мешая рассматривать прошлое.

…Она хорошо помнила вечер, когда тот мужчина, коллега, попросил об одолжении. Он пригласил ее к себе, она сразу поняла, что это не его квартира. В ней не пахло каждодневной жизнью.

— Ты здесь не живешь, — сказала она, оглядевшись.

— Нет. — Он засмеялся, стаскивая красный полосатый галстук. — Здесь живет… любовь.

Она захохотала.

— Я серьезно. Это съемная квартира нашего декана. Иногда он позволяет воспользоваться ею своим лучшим… своим самым исполнительным сотрудникам.

— Ты хочешь сказать, у нашего декана есть любовницы?

— А ты не знала? Разве тебе неизвестно, откуда возникла нынешняя заместительница? А прежняя? Проанализируй, сама все поймешь.

Тамара Игнатьевна испытала настоящее потрясение. Но он не позволил ей отдаться только этому чувству.

— Сейчас мы поужинаем и поговорим, да? — Он подмигнул ей.

Она следила за его плавными движениями, видела, как уверенно он ходит по квартире — она двухкомнатная, в старом доме в центре Москвы. Она тоже прошлась, потом остановилась у окна. Звезды на кремлевских башнях рубиново горели. Они так близко и так ярко светили, что, казалось, обжигали даже сердце.

Он нравился ей — этот большой русоволосый мужчина. Не только ей, знала она. Но он пригласил сюда ее. И она пришла…

— Тебе нравится Пол Анка?

Она оглянулась и увидела, что мужчина стоит над открытым проигрывателем и вынимает из белого конверта пластинку.

— Здесь он есть? — спросила она. — Да, очень.

— Мне тоже, особенно одна вещь…

«You are my destiny…» Она чуть не задохнулась. «Ты моя судьба». Это правда? Она смотрела на него — как похож на самого певца. Такой же коротко стриженный, в очках.

— Ты не против, если мы перед ужином немного выпьем? — подошел, положил руку на плечо. Развернул к себе.

— Нет. — Она покачала головой. — Смотри, какие звезды…

— Ты о рубиновых или настоящих? — спросил, всматриваясь в ее лицо.

Она не ответила.

Он кивнул и отошел к столику, на котором стояла бутылка «Ркацители». В то время пили грузинские сухие вина.

— Возьми. — Он подал ей прозрачный бокал.

Кисловатый вкус вина пригасил привкус во рту, возникший от ощущения близкой опасности. Еще ничего не случилось, но случится. «Вот-вот, вот-вот, — колотится сердце. — Вот-вот».

Глоток — опасность смыта, можно облегченно засмеяться.

— Взгляни на это, — он обвел рукой с бокалом комнату, — на ту… дверь. — Он засмеялся. — Там — настоящее место для защиты… Понимаешь?

Она пожала плечами.

— Но я не… — смеялась молоденькая Тамара Игнатьевна.

— Ты особенная, другая. Редкая. — Он гладил пальцами ее запястье. — Если хочешь знать мое мнение, девочка в аспирантуре — пустое место. Выйдет замуж, нарожает детей, всей науке конец.

Пол Анка не унимался. Он пел о судьбе, наполняя душу сладостью, а сердце — слабостью.

Она хотела того и другого, потому что ей не хватало их в жизни…

Лежа в чужой постели, понимая, что до нее здесь побывали разные тела, все они делали одно и то же, она не пыталась уловить запах декана и его фавориток. Голос Пола Анки, шепот мужчины, обнимавшего ее, заставляли выгибаться навстречу с одним желанием — соединиться…

— Понимаешь, — говорил он утром, подливая ей кофе, — если мой парень не поступит в аспирантуру, он загремит в армию. Я обещал ему… Между прочим, он черноморец. Мы можем поехать отдохнуть к нему на родину… с тобой вдвоем, а? — Он наклонился к ней, кончиком языка прошелся по контуру губ. — Хочешь?

Она ехала домой, тогда еще в Никольское, в полупустой электричке, не замечая ничего и никого. Трезвость утра еще не наступила. Она сделает так, как хочет он…

Она сделала.

Настоящая трезвость, беспощадная и пугающая, наступила вечером, когда услышала девочку, проклинавшую ее…

Так что же? Во всем виноват Пол Анка? Его голос, вводящий в трепет от надежды на перемены, возбудил ее настолько, что она сделала то, чего никогда прежде не смогла бы.

Самое забавное, вспоминала она, через несколько дней, в деревне, которая почти влилась в их Никольское, она услышала, как босоногий мальчишка бежал по улице и распевал странные слова на эту чувственную мелодию:

— Дуста-а не-ет, дуста не-ет.

В изумлении Тамара Игнатьевна остановилась, полагая, что ослышалась. Но потом спросила:

— Мальчик, а ты про что поешь?

— Про то, чем клопов травят, — без тени сомнения ответил он.

В то время еще не все знали расхожие английские слова так, как сейчас. Теперь даже дети понимают незатейливый смысл иностранных песен.

«И не только клопов травят, — пришла в голову глупая мысль, — людей тоже».

У них с мужем в то время были не самые лучшие отношения. Он говорил ей о новом назначении, в Вятку, но она не была уверена, что поедет с ним.

Тот звонок от дипломницы все изменил, Тамара Игнатьевна сама торопила мужа уехать из Москвы, чем сильно удивила его.

Она теряла Москву, вожделенную и недоступную для многих, работу, но избавлялась от наваждения…

В доме в Никольском оставалась ее мать. Это уже потом они продали его — земля в Никольском стала золотой — и купили квартиру в Москве, на Сиреневом бульваре. Теперь там живет Полина, дочь Тамары Игнатьевны, мать Августы.

В Вятке она тоже не сразу обрела покой. Выходила на улицу и со страхом ждала — а вдруг она выйдет из-за угла… Тамара Игнатьевна вздрагивала, когда ей казалось, что на нее смотрят горящие глаза. У дипломницы были особенные глаза, зеленые. И особенная походка, как у всех, кто учился танцу. Тамара Игнатьевна понимала: это самый настоящий стресс.

Муж Тамары Игнатьевны умер скоро и загадочно — говорили, что на него напали вечером, ударили по голове и сняли бобровую шапку. То было время, когда мех ценился. Но была и другая версия — месть из-за любовницы.

Она осталась одна с дочерью Полиной. Но муж успел устроить ее преподавать литературу в медицинское училище, которое было недалеко от дома.

Тамара Игнатьевна запрещала себе думать о проклятии, произнесенном хриплым голосом в трубку. Запрещала бояться за будущее дочери, поэтому с особенным рвением начала ею заниматься.

Она готовила Полину к жизни в Москве. Девочка должна вернуться туда, где родилась, несмотря ни на что. Тамара Игнатьевна гнала от себя чувство вины — если бы не ее собственный неразумный поступок, если бы они с мужем жили в полном согласии, он отказался бы от назначения в Вятку. Не важно, что ему приказала партия. С ней тоже можно договориться.

Полина родила девочку на первом курсе мединститута. Августу почти сразу забрала к себе Тамара Игнатьевна. На четвертом курсе Полина развелась, а после окончания института благодаря семейным усилиям и московским связям попала во флебологический центр.

Тамара Игнатьевна как-то спросила, уже после гибели Сергея, не хочет ли Гутя тоже переехать в Москву. Но она, прожив у матери две недели, сказала:

— Это не мой город.

Тамара Игнатьевна усмехнулась. Если бы не она с ее глупостями, то Августа никогда бы не узнала, что существуют для жизни другие города, кроме Москвы.

Интересно, а какой город стал городом той девочки, чью жизнь она так лихо — за одну ночь под песни Пола Анки — развернула в другую сторону от Москвы?

15

За время, прожитое до болезни, Надя научилась делать многое, причем очень хорошо. Но, как поняла с помощью Лекаря, она не умела просто быть.

Теперь Надя училась быть, то есть жить и получать удовольствие от каждой минуты своей собственной жизни. Было трудно сделать то, на чем настаивал Лекарь.

— Вы не знаете истинных чувств других людей, — объяснял ей Лекарь. — Вы говорите, вашим дочерям больно смотреть на такую мать? Но вам самой приятно их видеть. Не надо думать, что они хотят иметь точно такую мать, как у других.

— Но другие дети могут залезть на колени к матери, бегать вместе с ней, играть.

— Все это у вас и ваших девочек уже было, они это помнят.

На самом деле она «осела», когда девочкам пошел четвертый год. Надя испугалась и решила, что им страшно, должно быть, рядом с ней, и отдалила их от себя.

Она видела сочувствие в глазах знакомых, иногда ей казалось, что ужас стынет в глазах Николая, а мать и отец прячут свои, красные от слез.

Надя согласилась, чтобы дочери переехали к ее родителям.

Но сейчас, подумала она, Лекарь прав — они обе уже не в том возрасте, когда хочется сесть на колени к своей матери. С ними можно проводить время иначе — складывать мозаику; ей самой понравилась такая забава, к которой пристрастил ее Лекарь. Она забывала обо всем, когда собирала средневековые замки или выкладывала из мельчайших кусочков леса и реки. Иногда приходила в голову мысль, что вот так же можно заново собрать и себя — новую. Остались же какие-то детали, их можно передвинуть внутри себя. Например, вдвинуть позвонки на место. Но почему-то Лекарь не спешит с этим. Он словно ждет чего-то от нее. Ему не хватает деталей для полной картины?

Она знает, чего ему не хватает. Надя поняла, в чем заключается его главная идея, справедливость которой он хочет, чтобы подтвердила она. Болезнь тела — сигнал о неблагополучии духа, со свойственной ей краткостью сформулировала она. Но пока она не готова рассказать ему то, что должна рассказать.

Теперь, по воскресеньям, Надя устраивала семейные обеды, на которые приезжали родители с дочерьми, оставался дома Николай. Надя сама готовила мясо на гриле, Мария пекла торт, который, как она рассказывала, ей однажды приснился. Торт-микс, как назвала его Надя, слой «Наполеона», слой «Птичьего молока», а па самом верху — свежие фрукты, украшенные собственноручно и очень пышно взбитыми сливками.

Надя видела, как девочки поначалу присматривались к ней, вели себя сдержанно — дети быстро привыкают и быстро отвыкают, понимала Надя. Они больше привыкли к ее голосу — она стала для них кем-то вроде телефонной матери.

Но после нескольких воскресных обедов Надя почувствовала, как тепло возвращается — к ним и к ней.

Надины родители по субботам водили девочек в филармонию на концерты — купили абонемент, и дети, приезжая домой, пытались напеть мелодии, которые слышали. Надя все больше убеждалась — стоит согласиться с дядей Александром, отправить их в музыкальную гимназию.

Пускай, думала она, а потом, может быть, в ее собственной жизни произойдут перемены, и они с дочерями перейдут на другой уровень родства. Не просто по крови, а по духу. Что более важно с годами.

Но вообще-то, признавалась она себе, трудно исполнить предписания Лекаря — быть сегодня, радоваться сегодня, когда быть не хочется и радоваться нечему.

— Найти, вот что вы должны… Надя… — ввинчивался его голос в разум.

Ей хотелось пожаловаться ему на себя, но она держалась.

Теперь, подчиняясь новому принципу, Надя перестала прилагать усилия, чтобы оттолкнуть Николая побыстрее. Она больше не прибегала к грубым методам — не повторяла сеансов мистификации с Марией, чем, как скоро поняла, облегчила жизнь честной женщины. Все произойдет само собой. Она даже подумала, что, когда Николай перестанет быть ее мужем, он может продолжать работать в ее фирме. Для этого они должны мирно разойтись.

Перестанет быть ее мужем, повторила она и усмехнулась. Этот шаг наверняка одобрит свекровь. Ведь тем самым она выведет из-под удара… девочек.

Тот звонок — она его хорошо помнила — раздался не слишком давно, кажется, в конце лета. Да, да, примерно в то время, когда Николай встретил… женщину.

Нина Александровна, мать Николая, рыдала в трубку. Надя помнит, как, похолодев, отстранила ее от уха, словно боялась, что сейчас на нее обрушится вся Красноярская ГЭС, в опасной близости от которой, в Дивногорске, живут родители мужа. Но голос свекрови достигал слуха, пронзая эфирное пространство Сибири, Урала и добрую половину европейской части, он отдавался эхом, от чего горький смысл слов удваивался.

— Я! Это я виновата, — плакала свекровь.

— Да в чем же?

— В том, что произошло с тобой.

— В этом никто не виноват, — сухо утешила Надя.

— Нет, ты не знаешь. Причина во мне, в моей глупости. Я… однажды… наслала проклятие… Не знаю, откуда что взялось… нашло…

— На кого?.. — Надя вспомнила, как вспыхнула боль в висках. Неужели… на нее? Но за что?

— На одну женщину. — Она снова рыдала.

— Но… при чем тут я? — тихо спросила Надя.

— Я прокляла ее детей и внуков за то, что она мне сделала. А она… моих…

— Вы верите такой чепухе? — спросила Надя, чувствуя досаду.

— Верь — не верь. Ты — жена моего сына, а с тобой вон что случилось.

— Но я не ваша дочь, — пыталась отгородиться от нее Надя. — Если даже поверить в силу слова, оно не должно действовать на меня, — стараясь говорить как можно спокойнее и разумнее, отвечала Надя.

Надя помнит, как перехватило горло. Девочки. Ее дочери.

— Нет, нет! У меня другая причина. Другая, понимаете? — Но сердце билось часто-часто — неужели еще и это?

— Ты думаешь, на самом деле не из-за меня? — Надя услышала мольбу в голосе.

— Да что вы, конечно, нет, не вы…

Она не собиралась рассказывать Николаю об этом звонке, он и без того в растерянности. Надя постаралась вытеснить разговор из своей памяти, но Лекарь, который разбирал на кирпичики всю кладку ее жизни, заставил вспомнить и испугаться.

Разговоры с Лекарем подтолкнули Надю к мысли, что действительно слово, произнесенное с особенной интонацией, слово, в которое вложена энергия страсти, может подействовать необычным способом. Оно словно металлический шарик, выпущенный из рогатки. Бьет насмерть.

Внезапно она дернулась, будто собираясь встать, но вспомнила, что не может, и бессильно упала на подушки. Ну конечно, осенило ее, свекровь искала причины несчастья сына, а такая жена, какая она сейчас, — это самое настоящее несчастье. Свекровь, отыскивая вину во всем и во всех, не обошла и себя.

Если допустить, что проклятие существует, значит, она должна узнать, есть ли способ избавиться от него. Допустим, ты не веришь в злой замысел черной кошки, которая перешла дорогу, но все равно спокойнее, если не она перейдет тебе дорогу, а хотя бы с маленьким белым пятнышком.

На ум пришла еще одна фраза свекрови, которую Надя сразу отбросила, как совершенно неприемлемую для себя тогда.

— Если двое из взаимно проклятых родов соединятся, будут жить под одной фамилией, то на этом сила проклятия закончится…

Ну вот, обнаружилась еще одна причина, по которой надо освободить Николая от себя. Она просто обязана это сделать. Чтобы вывести из-под удара девочек, дочерей.

Выходит, она правильно решила — отпустить Николая? Но как отдать его кому-то из того, другого рода… А если там не с кем соединяться, если там в живых старушка девяноста девяти лет? Надя тихонько засмеялась.

Свекровь выкрикнула в телефон имя и фамилию женщины, с которой у нее произошел этот давний обмен любезностями, еще в Москве. Надя записала их в ежедневнике. Надо отыскать и пробить по Интернету, вдруг дама с чем-то засветилась? Она этим займется.

А теперь, она усмехнулась, должен позвонить Лекарь и сказать, когда он повезет ее в загородный клуб.

Она согласилась поехать с ним. Она хочет увидеть соревнования по рубке каната, в которой он участвует. Лекарь говорит, что, если она поедет с ним, он выиграет.

Дмитрий азартно готовился к соревнованиям, они были открытыми, а это значит — плати взнос и вперед.

Ведущий, плотный мужчина в черном костюме и черной бабочке под горлом, строго спросил его:

— Кто вы? Под каким «ником» выступаете?

— Лекарь, — сказал он коротко, вынимая нож из ножен.

— Хирург? — Он кивнул на длинное острое лезвие.

— Нет. Просто Лекарь.

— Вы когда-то уже рубили канаты?

— Не однажды, — засмеялся он. — Но не такие, как этот. — Он указал на толстую пеньковую веревку. Она, слегка извиваясь, покачиваясь в воздухе, спускалась с перекладины. Только недавно он узнал, что она из конопли. Ведущий не понял, о чем он. Но это было не важно. Лекарь загадал, что если разрубит одиночный канат, потом — сдвоенный, то Надя расскажет ему о том, что до сих пор держала при себе.

Сейчас она сидела в своем кресле, аккуратная головка гладко причесана, черные волосы блестят в свете ламп. Белый свитер с высоким воротом кажется белее снега за окном. Клетчатый плед укрывает ее до талии. Для того чтобы ей не пришлось ловить сочувственные взгляды, Дмитрий распустил слух, что он привез актрису, которая вживается в роль. В телесериале ей придется играть женщину в инвалидной коляске.

На Надю поглядывали с любопытством, женщин было мало, не всякая подруга отправится за город, почти в тайгу, чтобы болеть за своего мужчину.

Дмитрий помахал ножом, желая определить, каким ударом ему сегодня работать — кистевым, локтевым или плечевым. Пожалуй, решился он наконец, кистевой лучше.

— Прошу вас. — Бабочка шевельнулась под воротником, словно ее вспугнул резкий поворот шеи ведущего.

Дмитрий вышел на помост, встал перед толстым пеньковым канатом. Многие метры его скручены в «бухту», а конец, перекинутый через высокую перекладину, змеился вниз. Конец каната болтался на уровне талии. Дмитрий размахнулся и ударил. Кусок веревки шлепнулся на пол.

— Браво, Лекарь! — Указательным пальцем ведущий пришпилил бабочку на место. — Отличный удар. Посмотрим, как вы справитесь с двойным канатом.

Обрубок двойного упал на то же место, что и одинарного, парнишка-помощник с прежней ловкостью зверька нагнулся, подобрал его и бросил в общую кучу в углу. Дмитрий проследил за его полетом. А когда обернулся, поймал завистливые взгляды рубак-неудачников. По традиции, если ты не разрубил канат, а только надрубил, помощник отрезает его и дарит на память. Как укор и в назидание. Наверняка у некоторых дома целая коллекция.

Его дом чист, с гордостью подумал он, засовывая нож в ножны, которые болтались на поясном ремне его черных кожаных штанов. Дмитрий провел рукой по черной кожаной бандане — погладил себя по голове. Молодец.

Надя протянула к нему руки, улыбнулась.

— Поздравляю, — говорила она. — Это так красиво. Вы научите меня?

— А по вашей роли это нужно? Охотно преподам урок. — Черная бабочка дернулась на шее, ее потревожило адамово яблоко.

Дмитрий обернулся и в упор посмотрел на ведущего.

— Благодарю, у меня уже есть наставник, — сказала Надя.

В баре, за деревянным столом, выскобленным до такой белизны, что опасна даже мысль о капельке кофе на нем, они выпили по чашке.

— Какой белый. — Надя погладила пальцами столешницу. — Как это им удается?

— Каждое утро, перед открытием, они шлифуют его. Видите, какая толстая доска? Надолго хватит.

— Но как эффектно, — восхищалась она.

Надя готова была восхищаться всем и удивляться всему. Казалось, она сама поверила в то, что актриса и только по роли ей необходимо это кресло. Впервые за три года оно не мешало ей нисколько.

— Простите, Лекарь… — К столу подошел мужчина в кожаном черном жилете и таких же штанах. — Не хотите взглянуть на новые образцы ножей? Вот этот хорош для вашей манеры рубки.

Дмитрий указал на свободный стул. Мужчина сел.

— Похож на кхукри, — пробормотал он.

— Да, сделан по аналогии с непальским национальным, — согласился мужчина.

— Но это не мой стиль. — Дмитрий покачал головой.

— Это мой, — сказала Надя, улыбаясь кустарю-ножовщику.

Он вскинул брови.

— Не тяжел для вас? — позволил себе усомниться мастер.

— Репетируя свою роль, — сказала Надя, — я здорово натренировала руки. — Она потянулась к ножу и взяла его. — Сколько? — Он сказал, Надя засунула руку в карман юбки и вынула бумажник. — Вот. Спасибо.

Положив нож на колени — он был в черных кожаных ножнах с позолоченным концом, чтобы острие не испортило кожу, — она, улыбаясь, смотрела на Лекаря.

— Я разрублю им любые канаты, — тихо сказала она. — Спасибо.

Дмитрий отвез Надю в ее номер, где Мария уже приготовила постель и смотрела телевизор.

Он простился до утра и пошел к себе. Конечно, он купил бы этот нож, но не был уверен, что может выложить за него столько. Ему стоит проверить, сколько денег на карточке. Дмитрий включил компьютер и набрал несколько цифр.

При всей поспешности отъезда из Канады, Дмитрий позаботился о том, чтобы не думать о куске хлеба на каждый день. У него осталась доля в строительной фирме.

Он вошел в сайт банка, набрал личные коды. Та-ак… Что ж, порядок. Его белоруска-таможенница — женщина честная. За что и любил, усмехнулся он. Он отдал ей в управление свои акции фирмы. Не забыв о ее интересе, конечно. Она сама неплохо устроилась — на канадской таможне.

Он вполне мог купить кхукри. Но так, как вышло, еще лучше. Для Нади. Этот нож послужит ей чем-то вроде оберега, амулета. Он знал: каждый человек втайне от других все равно наделяет особыми свойствами некоторые предметы. У каждого студента есть везучая ручка, у каждого клерка — везучая рубашка, у пассажира — везучий билет.

Да, с деньгами неплохо, может быть, на самом деле удастся вместе с Доктором открыть клинику.

Этих денег хватит, с отчетливой ясностью сказал себе Лекарь, если к ним будет приложен феноменальный успех. Который станет явным, видимым всем, кто способен видеть, доказательством того, что на самом деле любая болезнь — сигнал о неблагополучии в другой сфере. Соматическое, то есть телесное, всегда вторично. Главное то, что происходит в мозгах.

Надя сама не знает, какая роль ей отведена в сериале, который создает он.

16

— Вы можете все, — сказал он, усаживаясь на заднее сиденье снегохода.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, бросив взгляд на машину, к которой он подвез ее. — Нас кто-то покатает? Не вы?

В это утро она была свежа, как никогда. Одетая в желтый пуховик с капюшоном, отороченным лисой, Надя казалась женщиной, облитой солнцем.

— Вы, Надя, — сказал Дмитрий и улыбнулся так широко, что можно было без труда насчитать ровно тридцать два зуба, способных потрясти любого современного дантиста, — повезете нас. Наденьте. — Он подал ей шлем из красного пластика.

Она поморщилась и засмеялась:

— Вот отсюда, пожалуйста, подробней. — Но шлем взяла.

— Как скажете. Я знаю, что вы водили машину. Управлять снегоходом очень просто — все команды на руле. Я сейчас пересажу вас из одного кресла в другое, и мы помчимся.

Он быстро соскочил с заднего сиденья, подхватил Надю и опустил на место водителя.

— Сморите, какой устойчивый аппарат — гусеница посередине и две стальные лыжи по бокам. Вот здесь, — он взялся за ручку руля, — газ. Здесь — тормоз. А ноги поставим сюда. Им нечего делать.

— Я могу шевелить всей ступней, — сказала Надя.

— Тем более, — кивнул он. — Поехали.

Снежная дорога вела в лес, Наде казалось, что попала в странный сон, где она — снова настоящая, не привязанная ни к какому креслу, кроме водительского. А за спиной сидит тот, к кому можно прислониться, на кого можно опереться и… не думать ни о чем.

— Не так быстро, ямщик! — осадил Дмитрий.

Но ей хотелось управлять, направлять, владеть… Сосновые лапы гладили по шлему, словно одобряя то, что она делает. Снег оседал на меховой оторочке откинутого капюшона.

— Сюда! Направо, — командовал Лекарь.

Надя подчинялась. Она и не знала, что это так приятно. А прежде… другие подчинялись ей.

Она сделала круг и затормозила возле ворот. Сердце стучало, Лекарь наклонился к ней, она спиной почувствовала его грудь, мягкую, обтянутую пуховой курткой.

— Спасибо, Лекарь, — тихо сказала она, не поворачивая головы. — Вы сами не знаете…

Он снял с нее шлем и прикоснулся губами к темени.

— Знаю, — так же тихо ответил он.

Они сидели и его комнате, смотрели за окно, где в синем свете вечера белела снежная баба, которую они лепили, веселясь, как дети, после обеда. Баба вышла кривовата, с короткими руками, снег оказался не той липкости, которая нужна.

Лекарь скатал нижнюю часть, потом верхнюю, а Надя, снимая снег с поленницы дров, скатала голову. Глаза она сделала из ягод калины, которые свисали прямо над ней, а рот — из ягод шиповника.

— Мисс вампирочка, — объявила она. — Знаете, Лекарь, я сто лет не лепила снежных баб. Даже с детьми.

Он кивнул:

— Этот процесс освежает голову, верно?

— Ни одной мысли, кроме следующей: как сделать ее королевой?..

Отвернувшись от окна, Надя посмотрела на Лекаря и спросила:

— Скажите, Лекарь, а может стать причиной моей болезни кровосмешение?

Ну вот, подумал он, сработало. Он не оторвал глаз от огня в камине, не дернулся, услышав то, о чем предположить не мог. Надя произнесла это редкое в обычном обиходе слово с такой легкостью, как будто оно каждодневно сидело в голове, причем давно. На самом деле так и есть? Она с ним просыпается и засыпает?

Он поднял бровь, понимая, что пора повернуться, но не двигался, он не знал, что говорить. А Надя добавила:

— Мне надо потрясти родителей, — она растянула губы в улыбке, — не согрешил ли кто-то из моих предков с кем-то… по-семейному?

Вот и ответ. Он получил его, не задав ни одного дополнительного вопроса. Дмитрий едва удержался, чтобы не потереть руки от удовольствия. Но прежде нужно взять кочергу, которой он собирался помешать угли.

Так вот в чем причина виноватой позы Надиного отца, его согбенные плечи и прижатые к груди, словно в мольбе, руки — только не это!

Лекарь медленно покачал головой, опустил кочергу на железный поддон перед камином и тихим голосом отказал ей в справедливой догадке:

— Не думаю. В стародавние времена, к примеру, браки между двоюродными братом и сестрой не были под запретом. Даже сейчас в некоторых странах их не запрещают. Между родными — да, это уже инцест, настоящее кровосмешение.

— Нет, нет, меня интересуют двоюродные, — бросила Надя и отодвинулась так резко, что колесо наехало на угол журнального столика.

Он отметил — обрадовалась. Значит, на самом деле в этом подозревает истинную причину своего несчастья? Как долго ее мучит эта мысль?

Дмитрий почувствовал прилив крови к вискам, кажется, голова готова треснуть от напора такой силы. Надя только что подтвердила справедливость его догадки!

Дмитрий молча наблюдал, как она отталкивается от стола и отъезжает.

— Расскажите мне… все, — тихо приказал он.

— Все? Вы… имеете в виду — что? — так же тихо спросила она.

— Все, о чем вы столько лет думаете. Как вы об этом думаете. Не важно, в какой последовательности. Я выстрою сам.

Она хмыкнула и откатилась к окну.

— Что ж…

Лекарь смотрел на ее профиль, на фоне темного стекла он казался особенно четким. Смуглая кожа, высокие скулы, идеальной линии нос. Удивительно пропорциональное лицо. Он так увлекся, что вздрогнул, услышав ее голос:

— Все началось с дяди Александра. Того, который живет в Финляндии. Я говорила вам о нем… — Она вздохнула. — Я перешла в последний класс. Было лето, мы вместе с родителями встретили его в Смоленской деревне Оляпкино. Точнее сказать, там, где она когда-то стояла. Деревня сгорела в войну. Дядя Александр установил, что род Фоминых — оттуда. Он захотел получить генеалогическое древо. Приехал и заказал его школьному учителю истории из райцентра. Все было замечательно, мы отдыхали, потом ждали, что выдаст историк.

А потом… — она стиснула поручни кресла, — родители сказали, что древа не получилось, документы сгорели. Это возможно, верно? Я забыла о нем.

Чтобы вам было понятней, — продолжала Надя, — я должна сказать, что отец и мама жили в одном детском доме, на севере области. В войну их вывезли на север, в Подосиновский район. Дети войны подружились с самого начала, а после выпускного вечера оказались в объятиях друг друга. Уже навсегда.

У них долго не было детей, и я иногда думаю, может быть, природа оберегала их от… ошибки? — Она поморщилась. — Нет, я не то говорю. Тогда я — ошибка. Я не хочу быть ошибкой.

Мамины беременности заканчивались ничем, слезами и горем. Доктора в утешение говорили одно — вы оба здоровы. Продолжайте попытки — вот и все.

Им было за тридцать, когда мама пошла к гадалке. Отец смеялся над ней — неужели ты, инженер-энергетик, веришь в чудеса? Ты, которая умеет поворачивать реки и их водами смывать с лица земли деревушки ради нового моря?

Но она пошла. Мама, услышала то, что хотела, а чего не хотела — пропустила мимо ушей. Вместе с ним, между прочим.

Она вернулась из деревни веселая и смущенная. Гадалка обещала дочь и много, много, целое море слез.

Но разве это страшно? Все дети плачут. Они и подумать не могли, о каких слезах она говорила. — Надя усмехнулась. Потом продолжила: — Я родилась на редкость крепкая и здоровая. Казалось, все, что хотели мои родители от жизни, теперь у них есть. Так и было, пока их не нашел дядя Александр. Они были рады ему. Впрочем, он им тоже. Подростком его увезли в Германию, потом он оказался в Финляндии. Для полноты счастья ему стало не хватать родных в России.

Как всякий европеец, он хотел материального подтверждения, точнее, документального. Он заказал генеалогическое древо, чтобы, сидя в своем крошечном городке на берегу озера, принимая рыбаков со всего света, мог показать, каких корней и каких кровей он, хозяин.

Я долго не знала, что местный учитель истории выполнил его заказ. Оказалось, не все бумаги горят даже в огне войны. Копию древа дядя Александр подарил моему отцу. Но мне сказали, что никакого древа нет.

Уже потом, вглядываясь в прошлое, я заметила, как что-то изменилось в отце, потом в маме. Да, да, из нынешнего времени я увидела особенную бледность на лице отца. Отметила чересчур торопливые движения, несвойственные высокому и такому значительному мужчине. Потом, когда наткнулась на бумагу в незапертом на ключ ящике комода, поняла, почему отец был не в себе.

Под видом того, что я занимаюсь фехтованием, меня заставили пройти медосмотр. Я оказалась в полном порядке.

Однажды я увидела, что верхний ящик комода приоткрыт, а ключ торчит в замке. Я сунула туда нос и увидела… древо. Это была ксерокопия. Я рассмотрела ее и обнаружила, что мои родители — на соседних ветках. — Она усмехнулась. — Они двоюродные брат и сестра.

Надя вдохнула побольше воздуха, Лекарь увидел, как поднялась ее грудь — высоко, тело без его ведома отозвалось. Он поморщился, но снова отметил, что у нее потрясающая фигура.

— Меня затошнило, — услышал он ее голос. — Отец и мать — двоюродные брат и сестра? В тот день у меня была тренировка. Я стояла с рапирой на помосте, готовясь к уколу противника, и внезапно увидела древо. Перед глазами все завертелось…

Я лежала и смотрела в потолок спортивного зала сквозь металлическую сеточку маски. Потолок высокий, как небо, и такой же облачный — от протекающей в дождь и снег крыши.

Я не знала, шевелиться мне или нет. Целы ли руки и ноги. Тогда я не знала, что самое главное — позвоночник. Это вы мне указали на него, я думаю, это верно. Надо мной склонился тренер, снял маску. Запахло доктором, я наконец испугалась.

А что было потом, не помню.

Я вышла из больницы через три недели. Мне сказали, что все в полном порядке, но с фехтованием лучше распроститься. Скорее всего у меня неважно с вестибулярным аппаратом, с координацией движений.

Я кивала, слушая наставления, но понимала — дело в координации кое-чего другого. Я не могла соотнести своих родителей с тем, что узнала, рассмотрев это чертово древо.

Мне стало понятно пристальное внимание дяди Александра, который приезжал из Финляндии. Его чрезмерная заботливость, он, видимо, чувствовал себя виноватым — его затея принесла нам неприятности. Он приглашал меня к себе, чтобы показать лучшим докторам… Это называлось профилактическим осмотром гостей, приезжающих на его базу.

Мне наконец раскрылся смысл давнего разговора между отцом и дядей Александром, который я однажды подслушала. «Сексуальные побуждения, — говорил дядя Александр отцу, — это самый простой и надежный способ почувствовать, что ты жив. Кровосмешение в этом случае — еще один отголосок войны…»

Они говорили на берегу озера, одного из ста восьмидесяти тысяч финских озер, в нем я ловила рыбу. Я впилась глазами в поплавок, который запрыгал. Наконец я вытащу кумжу.

«Человек в экстремальных условиях хочет ощущать себя человеком, — долетело до меня, — главное, что позволяет ему это сделать, — продолжение рода. Это свойство любого живого существа. Даже самый хилый Цветок па каменистой почве жаждет завершить цикл — произвести семя. Пускай тоже хилое, невсхожее». «Но если — двоюродные…» Голос отца сорвался.

Поплавок дергался, мое сердце тоже. Но не от слов, которые для меня ничего не значили. Уже пора, спрашивала я себя? Или еще чуть-чуть? Я дернула что было сил, на крючке висела рыбка!

— Кумжа! — завопила я. — Я поймала кумжу!

Они обернулись, дядя Александр восхищенно снял шляпу. Но, разглядев, что болтается на крючке, надел ее и покачал головой:

— Ошибочка, Надя. Не та рыбка. Это окунь…

Но, как я поняла позднее, ошибочка вышла в другом.

Я не сказала родителям о том, что знаю, я любила их и чувствовала с ними себя защищенной. Я знала: если скажу — защита рухнет. Понимаете, когда что-то неприличное, тайное открывается тому, от кого хотят это скрыть, — это несчастье для всех. Я держала при себе эту тайну, она была только моей.

Но мне больше не хотелось прежней близости с родителями, я радовалась, что должна уехать в Москву. Я решила поступить в университет, чего бы мне это ни стоило.

Я сделала, как говорили, невозможное — без репетиторов, без протекции, без всякой поддержки взяла такую высоту.

Много раз я расспрашивала родителей о прошлом. Они отвечали, но рассказывали только то, что я уже знала — детский дом в конце войны, мальчик и девочка, неразлучные с первого дня. Они выросли и поженились. От их любви родилась я.

Все было бы так же замечательно до конца их дней и моих, иногда с досадой думала я, если бы не дядя Александр. Этот старый господин приехал из Финляндии только потому, что хотел держать перед глазами безупречное генеалогическое древо рода Фоминых. Но ведь в их роду нет ничего выдающегося и никого, зачем ему? Или он надеялся обнаружить нечто, что возвысило бы его в собственных глазах? Уже потом я поняла, что там, где он живет, где вырос, люди ценят обыденное. То, что вы называете быть.

Я училась на ихтиолога, после первого курса дядя Александр пригласил меня приехать к нему поработать. Я занималась мальками кумжи, которую он хотел сделать главной в своем бизнесе.

Под его влиянием я завела в доме три аквариума, которыми без меня занимался отец. Он вообще готов был сделать для меня все, что угодно, это начинало раздражать. Я-то знала почему…

Надя вздохнула.

— Однажды я увидела, как он плачет. Мне стало так страшно, как не было никогда. Даже когда я упала… Мой отец, мужчина, сильнее которого я никогда не видела, плакал. Я едва удержалась, чтобы не кинуться к нему, не сказать, что я все знаю, что не надо больше таиться. К тому времени я уже поняла, что хранить тайну гораздо труднее, чем узнать ее.

Но… я удержалась.

Я училась на третьем курсе, мои сокурсницы одна за другой выходили замуж. Все чаще в голове мелькали слона дяди Александра — помните, я подслушала его разговор с моими родителями? Что секс позволяет человеку ощутить себя живым при самых тяжелых обстоятельствах. Л мои обстоятельства разве не были тяжелыми?

С Николаем Сушниковым, в то время аспирантом-математиком, мы познакомились в гостях, он… если говорить возвышенным языком, взволновал меня. Высокий, сильный, светловолосый и, что удивительно, способный краснеть. Когда он предложил мне выйти за него замуж, а это произошло не сразу, а после того, как я получила диплом, ни минуты не думая, согласилась.

Если бы не перемены начала девяностых, мы не поехали бы сюда. Но мы оказались именно здесь. Я снова таила в себе то, что знала.

Потом появились девочки, родители большую часть времени жили в загородном доме, который успели построить, когда мой отец еще занимал свой пост. Теперь тот дом почти в черте города, туда можно доехать на троллейбусе. Когда девочкам исполнилось три года, я осела в коляске. Родители забрали их к себе.

Первые два года, я думаю, у меня был посттравматический шок, кажется, это называется так. Мир сузился до меня одной, мне никого не хотелось видеть, ни о чем слышать.

Но потом, постепенно, я поняла, что буду жить в том мире, который построю сама. Я стала понемногу его расширять, потом все больше, особенно с помощью Интернета. Постепенно перебралась из своего крошечного мира в огромный виртуальный, где правила не просто широки, они беспредельны.

Вы, Лекарь, поймали меня в тот момент, когда я начинала думать, что для меня вообще их нет, никаких правил. Я могу делать все, что хочу.

Надя улыбнулась:

— Все. Я рассказала вам все. — Она повернулась к нему лицом. Оно было спокойным.

— Хорошо, — кивнул он. — Я все понял. Я нашел подтверждение своим мыслям.

— Говорите, каким именно? — потребовала она тоном главнокомандующего своего отдельного мира.

— На долгие годы вы застряли на одной мысли. Вы не позволяли себе затрагивать одну тему. Вы словно впали в оцепенение, которое перешло на ваше тело. Падение на тренировке — результат вашего состояния. От удара произошло смещение позвонков в крестцовом секторе.

— Что дальше?

— Дальше? Все, что закручено, надо раскрутить в обратную сторону, — просто сказал он.

— Вы думаете, я когда-то встану?

— Если захотите, — сказал Лекарь.

Она молчала.

Лекарь тоже ничего не говорил, он наклонился и положил еще одно полено к тому, которое уже обуглилось. Через несколько мгновений оно занялось. Лекарь смотрел в огонь, который лизал темные от сажи кирпичи. И казалось, шептал ему: получится… получится… получится…

17

Николай проснулся в горячем поту. Слава Богу, обрадовался он этому обстоятельству. То, что он увидел во сне, испугало его.

Он провел рукой по глазам, медленно открыл их в темноте кабинета. Повернулся на спину, диванная кожа скрипнула. Он спит здесь с тех самых пор, когда их отношения с Надей — это стало ясно обоим — не могут оставаться прежними.

Но от мыслей, которые навалились на него и не были из сна, а из яви, легче не стало.

Что дальше? — в тысячный раз спрашивал он себя. Но что-то будет, причем скоро. Сердце обожгло кровью, в висках застучало. Он читал по взгляду жены — она ждет перемен.

Это началось после того, как Надя провела месяц в частной московской клинике, в которой ею занималось светило из Бурденко. Его рекомендовали Надиному отцу люди, знающие толк в медицине.

— Они сказали, что мне нужно продержаться пять лет, — говорила Надя. — Если будет заметно улучшение, хотя бы несколько раз за это время, то все еще возможно.

Во рту стало горько. Пять лет? Да это полжизни. И что же, все это время они с Надей и детьми не смогут жить, как раньше? Они не поедут на море, на любимый детский курорт в Пярну? А если поедут, то ему придется катить ее в коляске, рядом будут бежать дочери, он станет ловить сочувствующие взгляды окружающих? А как он засунет коляску в машину? Нет, ему придется крепить ее на крыше, на виду у всех…

Не будет компаньона на рыбалке, а там Надя просто необходима! Возмущение поднималось изнутри, очень сильное, какого он не испытывал с самого детства.

Он вспомнил, как Надя, вернувшись из Москвы, рассказывая, кружила по комнате на своем кресле. Наверняка нарочно, чтобы позлить его. Он чувствовал, как сильно бьется сердце. Он уже готов был протянуть руку и схватить за поручень, остановить. Но заставил себя засунуть руки в карманы. Переведя дыхание, спросил:

— Ты что?

— Отрабатываю четкость движений. Тренирую вестибулярный аппарат. Доктор велел.

Надя снова развернулась и покатила к журнальному столику поправить вышитую салфетку, съехавшую на самый край полированной столешницы. Он проследил, как взвилось облачко пыли. Без Нади никто пыль не вытирал.

Она полила цветок с жирными зелеными листьями — дерево счастья. В самом низу, у земли, они пожелтели. Хорошо, подумал Николай, что отвез аквариумы к ее родителям. Иначе рыбки бы сдохли.

Николай следил за ней, но у него было такое ощущение, что она делает это автоматически, она вся еще там, где жила столько дней рядом с надеждой. Вероятно, доктор — виртуоз своего дела, подумал Николай, если внушил Наде веру в возможность успеха. Он кое-что узнал без нее, и ничто не вселяло радости.

— Ты… скучал по мне? — Она внезапно остановила коляску прямо перед ним. Она смотрела на него темными глазами, он видел в них ожидание и опасение.

— Да, — сказал он.

Он на самом деле скучал по ней. Он и сейчас скучает по ней, но другой, по Наде прежней. Сейчас он не видел в ней ничего из того, чем она манила его. У нее нет прежнего тела — высоких бедер, тонкой талии, груди, от которой не мог оторвать взгляд. Он видел перед собой женщину в инвалидной коляске, у которой был другой взгляд, другое тело, другой голос. И губы, полные, будто сильно накрашенные. Он, кажется, ощутил их вкус — химический, жирный вкус помады. Почувствовал, как тошнота поднимается изнутри.

— Ты скучал по мне? — повторила Надя, в ее голосе он услышал насмешку. Николай читал, что у больных людей обостряется интуиция до крайности, их трудно обмануть. Он вздохнул.

Она резко откатилась от него.

— Не надо лгать, Николай. Я все знаю. Я сама себе противна… была. Но доктор работал со мной, учил полюбить себя такой. Знаешь, это правда — насильно мил не будешь, с этим надо смириться.

— Но я… — начал Николай.

— Я не о тебе, я о себе. Я скажу тебе правду. Я не хочу тебя больше. Это ты не будешь мне мил насильно, — заявила она, а он почувствовал, как холодеют руки. — Доктор сказал: спроси себя, нужны ли прежние люди в твоем окружении, когда ты стала другой. Я долго думала, я представляла тебя и себя рядом. Как прежде. Но ты знаешь, мои бедра больше… не важно. Они мои, они есть, но в них нет жизни… для тебя. То, что было во мне женского, больше не дает о себе знать каждый месяц. Ты понимаешь, о чем я говорю? Гормоны молчат. Значит, мне не нужны прежние игры, в которые мы играли с тобой. — Она быстро отвернулась и откатилась к окну. — Я думала о тебе… Я просчитывала варианты, которые могли бы удовлетворить тебя… твою плоть и мою… Но ни тебе, ни мне ни один не подходит. Наши губы годились только для поцелуев. Только, ни для чего больше, — подчеркнула она, а Николай почувствовал, как напряглась его спина. — Ты меня понял, да?

— Но я… Я мог бы…

— Ты же не захочешь стать евнухом, если говорить мягко. Я… — она чуть не задохнулась, — видела возле дивана, на ковре и в ванной… на ковре… светлые пятна. Ты ведь знаешь, да, о чем я?

— Это брызги… от пены для бритья, — бормотал он.

Надя хрипло засмеялась.

— Это не пена, а то, что раньше было бы… моим. В общем, — она отчаянно замотала головой, — только евнухом ты мог бы жить рядом, стать моей… обслугой. — Она усмехнулась. — Сам знаешь, наша с тобой жизнь на девяносто процентов состояла из совпадения в сексе. Все остальное, Николай, у нас разное.

Он с трудом проглотил слюну и прохрипел, будто комок, застрявший в горле, поцарапал гортань:

— Но у нас дети, у нас бизнес.

— Все так, но при новом раскладе меня волнует больше моя собственная жизнь, мое тело и мои мозги. Знаешь, что такое болезнь на самом деле? Это как сход горной лавины. Помнишь, мы чуть не попали под такую раздачу в Сибири? Когда катались на лыжах в Саянах? Теперь меня лавина догнала. Но я не хочу, чтобы она накрыла и тебя тоже. У меня есть план, я тебе расскажу о нем, но не сейчас.

— Надя, ну… Надя! — выкрикнул он, чувствуя горячий выплеск крови из сердца. Он не услышал в своем голосе то, что услышала Надя, подготовленная разговорами с Доктором.

Она уловила ноту внезапной радости. Она не собирается увлечь его за собой, в болезнь, в несчастье. Не он убегает, она не пускает его с собой.

Вероятно, Николай что-то заметил на ее лице и поспешил засыпать словами:

— Почему ты так со мной говоришь, Надя? Я не виноват в том, что случилось. Твоя болезнь — это и моя тоже. Понимаешь?

— Не ты засел в этом кресле! — крикнула она. — Ты сам не понимаешь, о чем ты говоришь! — Глаза ее наливались яростью. — Не ты будешь ждать в нем, — она постучала ребром ладоней по поручням, — ожидая своего конца!

Он замер и умолк.

Она, тяжело дыша, тихим, усталым голосом спросила:

— Скажи честно, ты женился бы на мне, если бы я уже сидела в нем? — Она постучала крепко сжатым кулаком по поручню.

Николай молчал.

— Нет, ты скажи.

— Мы бы не познакомились с тобой там, где познакомились. Мы просто не встретились бы, — сказал он.

— Конечно. Все правильно. Ты близко не подошел бы ко мне. Как и я к тебе. Потому что те, кто тратит свою жизнь на заботу о других, — это люди особенного склада. Мы с тобой оба — не мать Тереза, мы родились другими. Ими и останемся.

— Но это…

Надя развернулась и выехала из гостиной…

Николай потер глаза кулаками. Он убрал Надину тень, но тотчас на ее место явилась другая. Не тень, а женщина во плоти. Он видел ее тело, ее лицо, ее волосы…

— Августа… — пробормотал он. — Женщина из августа.

Он услышал свой голос и удивился — нежный, воркующий. Улыбнулся: если бы у него был хвост, он наверняка распушился бы, как у павлина. Но… кое-что шевельнулось и распушилось…

Он громко хмыкнул, вспоминая, как то же самое случилось тогда в машине.

— Я думаю, — сказал он ей, — вашим клиентам приятно брать биодобавки из этих рук.

Он взял ее пальцы в свои, медленно погладил. Сначала указательный, потом средний, задержался на безымянном, будто пытался рассмотреть след от обручального кольца. Но не нашел его. Колец было несколько, на обеих руках, все серебряные, массивные. Не погладил только мизинец, он поднес ее руку к губам и прикусил его.

Она засмеялась, кровь бросилась к ее лицу, и отвернулась, надеясь, что он не заметит. Он заметил, хотя не смотрел на лицо Августы. Опуская ее руку, вольно или нет, коснулся ее рубашки. Ему показалось или… нет… одернул он себя, скорее всего он почувствовал жесткость кружев на ее белье. Наверное, как и Надя, она любит кружева.

— А вы сами принимаете эти добавки? — спросил он с таким жаром, как будто от этого ответа зависело что-то в его жизни.

— Нет. — Она спрятала руки за спину и сцепила их там, отчего грудь поднялась, и он вздрогнул. Не вышивка топорщится на нижнем белье, не кружева. Это именно то, о чем он подумал. Она… точнее, ее тело отзывается на его мимолетную ласку. А как бы оно отозвалось на его настойчивую ласку? — Лучше есть яблоки с дерева и кабачки с грядки, — сказала она.

— Вот как! Надеюсь, ваши клиенты не знают об этом?

— О кабачках или о том, что я не ем добавки? — спросила Августа и, поймав его взгляд, быстро расцепила руки, сложила их на груди. Она догадалась, что он увидел. — Думаю, догадываются. Едва ли кто-то из них заподозрит, что я выпивоха. — Она засмеялась. — Я продаю в основном добавки от вполне определенной категории зла. Я вам говорила.

— Категории зла? Как вы… непросто сказали. — Он улыбнулся.

Он знал, каких добавок ему не хватает. Но получить он их может не только из ее рук.

Николай лег на спину, вытянулся во весть рост. Диван скрипнул. Он закрыл глаза. Сейчас, говорил себе, он заснет и увидит сон про Августу.

Часы пробили три.

18

«Зачем думать о нем? — говорила себе Гутя, собираясь ложиться спать. — Никогда не видела незнакомых мужчин? Первый на земле, да? Или последний?»

Она сдернула с кровати оранжевый плед, под ним была белая простыня. Сняла, будто шкурку с апельсина, улыбнулась.

Может быть, причина в другом? Впервые после смерти Сергея она отличила этого мужчину от… остальных мужчин. Усмехнулась — глупости.

Гутя взбила подушки, она спала на четырех небольших — две под головой и две рядом, как при Сергее.

В этих мыслях о Сушникове есть для нее что-то новое, это точно. Она представить себе не могла… до сих пор, что ей вообще захочется думать о каком-то мужчине.

Алексей — работодатель, и сколько бы ее бывший одноклассник ни намекал, чего именно хочет от нее, Гутя делала вид, будто не понимает. А когда он произносил слова, в смысле которых нельзя ошибиться, отмахивалась и говорила: «Отстань. Ничего ты не получишь, сам себя ты, грешник, мучишь».

Про грешника — цитата, она слышала, как бабушка читала Петруше книжку, а ей в уши насыпались слова.

Но мужчина на «лансере» зацепил ее. При всей внешней вылизанности чувствовалось в нем что-то такое, отчего хотелось обнять его, приласкать. Как Петрушу? Нет, по-другому. Он не вызывал материнских чувств. Но какая-то задумчивая растерянность в нем заметна. Он словно скрывал что-то под своим идеальным обликом. Русые волосы лежали волосок к волоску, похоже, женская рука не ворошила их ни ночью, ни утром. Хотя в это трудно поверить…

А может быть, с помощью идеальной аккуратности он хочет отгородиться от чего-то? Может, раньше… пил? — внезапно пришло Гуте в голову. Ну вот, приехали… она плюхнулась в кресло. Пора заканчивать с БАДами. Если день изо дня развозить средство от запоев, то слишком трудно будет поверить в существование мужчин без вредных привычек, а стало быть, у нее возникнет искаженное восприятие мира и людей, его населяющих.

Среди близких знакомых у Гути никогда не было пьяниц, раньше в голову не пришло бы заподозрить в человеке такой грех, если бы не БАДы. «Ты, — сказала она себе, — похожа на врача, для которого все вокруг — пациенты».

Ладно, скоро она закончит работать с БАДами. Надоело. Тем более что бабушка предлагает устроить ее в свое медицинское училище, которое теперь называется колледж, преподавать санитарную гигиену. Открылось коммерческое отделение, поэтому зарплату обещают человеческую. А поскольку Петруша на будущий год идет в школу, пора вводить себя в рамки приличной матери первоклассника.

Бабушка молодец, не зря устроила такой многолюдный день рождения. За столом узнаешь больше, чем по телефону. Гутя охотно помогала ей накрыть стол по всем правилам. Даже полистала домашнюю энциклопедию, чтобы расположить в идеальном порядке приборы, как на картинке. Никогда не знала, что складка на скатерти должна проходить по самой середине стола, делить его надвое, теперь не ошибется до конца жизни.

Пожалуй, Гутя впервые занималась столом с таким тщанием. При Сергее к ним часто набегали гости или налетали, как порыв ветра, никого не волновали скатерти, а только то, что на столе. Полупоходная, непредсказуемая жизнь.

Гутя не противилась — ее собственная энергия словно поглощалась мужем, а теперь она удивлялась самой себе — выходит, она другая? Поначалу Гутя испугалась себя такой. Она, оказывается, любит гонять на машине, а Сергей никогда не разрешал ей садиться за руль.

— Ты черепаха, детка, я сам тебя покатаю.

Оказывается, она болтушка.

— Ты молчишь, детка, это нормально, я сам все скажу.

Она не обижалась на него, напротив, даже гордилась — Сергей старше на десять лет, у него полгорода знакомых, а он выбрал ее.

— Августа, где ты? — услышала она вопрос бабушки.

— Я здесь, — подала голос из кресла. Потом встала и со вздохом пошла к ней. — Я знаешь, что подумала…

— Что? — спросила Тамара Игнатьевна с любопытством.

— Какая же я все-таки… оглобельная, — сказала Гутя с явным отвращением в голосе.

— Какая, какая? — переспросила Тамара Игнатьевна, будто не расслышала.

— Оглобельная, — повторила Гутя. — Прямая как оглобля. Понимаешь?

Тамара Игнатьевна засмеялась:

— Догадалась наконец. Я сама такая.

— Мне кажется, моя честность — глупость. На самом деле, какая разница хомяку, где жить. Надо исходить из интересов хомяковой личности. Ему нужно что? Тепло, еда, забота, любовь. — Она смотрела на Тамару Игнатьевну пристально, словно заставляя ее соглашаться и не спорить. — Каждая Божья тварь достойна счастья, ведь так?

— Но если так, то прежние хозяева хомяка тоже Божьи твари. И вообще, Августа, уже поздно пятиться назад. Ты меня втравила в это дело, и я теперь как танк — только вперед. Не остановишь, пока не кончится горючее — на чем они ходят? На солярке, мазуте? — Тамара Игнатьевна смеялась.

— Какая ты грамотная, бабушка. Знаешь, что не на бензине. Но чтобы вовремя остановиться, важно не то, на чем ходят, а чем тормозят. А ты, значит, как танк без тормозов? Как моя машина до ремонта?

— Что! Ты же говорила, у нее не в порядке что-то еще, кажется… шаровые, я правильно произношу?

— Да, я говорила, что у нее не в порядке шаровые опоры. Чтобы ты не волновалась. Не важно — проехали и это. Но моя машина без тормозов заставила меня притормозить. Хотя делать этого, может быть, не стоило.

— Ты имеешь в виду — прокатиться с тем мужчиной?

— Да, — сказала Гутя. — Что-то я слишком часто о нем думаю. Наверное, от незанятости мозгов. Пора расширить ассортимент БАДов. — Она усмехнулась. — Взять у Алексея какие-то новые добавки. А то привязалась к тебе с хомяком. На самом деле всего и всякого столько крадут, а вы с Петрушей выступили почти спасителями животного. Вообще, — она поморщилась, — мои старомодные представления о честности пора сдать на свалку. Зачем ты меня так воспитала, а? — спросила Гутя.

— Я? Тебя воспитала? — с возмущением в голосе воскликнула Тамара Игнатьевна. — Да ты родилась такая! Не представляю, между прочим, почему. Я сама не была образчиком честности. Ни в каком смысле. — Она усмехнулась. — Да и Полина… — пожала плечами.

— Могу себе представить, как трудно приходилось с тобой мужчинам. Такая красотка! — Гутя шумно вздохнула. — Я недавно его листала. — Гутя кивнула на толстый альбом с бархатными корочками.

— Ты вообще-то похожа на меня. Правда, немного, — заметила Тамара Игнатьевна.

— Вот именно, что немного, на какую-нибудь осьмушку. Это не красота. — Гутя махнула рукой.

— Конечно, матушка твоя на меня похожа больше…

— Но если ее с тобой молодой сравнить, — возразила Гутя, — ты ей дашь сто очков вперед.

— Возможно, — засмеялась Тамара Игнатьевна, — не отказываюсь, когда меня хвалят. Не смущаюсь. Я привыкла.

— Все правильно говоришь. Так и надо.

— Но я не сказала тебе вот о чем, Августа. Новость должна поднять тебе настроение хотя бы на градус.

— Ну, говори, — равнодушно сказала Гутя, затягивая на талии пояс бледно-розового махрового халата. — Один градус при минусовой температуре не сильно утеплит. Все равно — что хорошего?

— Я почти уверена, что уже знаю адрес, по которому мы должны отвезти хомяка Тимошу.

— Интересно, где это? — Гутя смотрела на бабушку с удивлением: она не знала, радоваться или печалиться.

— В самом центре города, — объявила Тамара Игнатьевна.

— Понятно. Что ж, давайте отвезем и… покончим с этим.

— Я должна выяснить, не ошиблась ли проводница. Она сказала, что копии билетов того рейса она сложила вместе с документами от предыдущего. Но уверяет, что прекрасно помнит, когда ругала за хомяка и кого. Пассажиров из пятого купе. Она не может ошибиться. Потому что пассажир-мужчина из этого купе выпил за вечер пять чашек чая. — Тамара Игнатьевна засмеялась. — Такое не забывается.

— Да за это она должна была полюбить его! — воскликнула Гутя.

— Она говорит, что отец хомяка был чаевником.

— Отец хомяка, — повторила Гутя. — Смешно. Ты, конечно, бабушка, молодец. Частный детектив.

— И заметь, честный, как стало модно подчеркивать, — настаивала Тамара Игнатьевна.

— Согласна. Ты — честный частный детектив. Но может… пускай Тимоша живет у нас? Век у него короткий, а переезды могут вообще укоротить его — стресс все-таки.

— Срок у хомяка-долгожителя три года, — сказала Тамара Игнатьевна. — Я узнавала.

— Вот видишь, зачем его возвращать хозяевам почти перед похоронами?

— Какая ты грубая, — поморщилась Тамара Игнатьевна. — Петруша с ним прекрасно обходится. Нежно. Мы договорились с ним, что, как только мы отдадим Тимошу, я куплю ему двух сразу. Хомяка и хомку.

— Ого! — удивилась Гутя невиданному размаху. — Может, троих сразу? Будет целое хомячье стадо.

— Не волнуйся, о третьем они сами позаботятся. Мы все о них прочитали, можем тебя просветить. Хомяки плодовиты.

— А где они сейчас? — спохватилась Гутя. — Я про Петрушу и Тимошу?

— В постели, — коротко бросила Тамара Игнатьевна.

— Оба! — воскликнула Гутя. — В одной!

— Ты какая-то странная. Петруша — в своей, Тимоша — в своей. Тебе не кажется, что ты совсем забросила сына? — нарочито строго упрекнула Тамара Игнатьевна. — Утром улетаешь, вечером прилетаешь.

— Я тоже думаю — пора кончать такую жизнь. Ребенка не вижу.

На самом деле ее испугала новость, которую она случайно поймала в одном журнале. Она ей сильно не понравилась и подтолкнула подумать насчет перемены работы. Оказывается, генетически модифицированный сорт пищевой добавки L-триптофана отправил на тот свет почти сорок человек и сделал инвалидами пять тысяч американцев. А кто скажет точно, что заложено в тех добавках, которые она развозит? Ей стало не по себе.

— Иногда мне кажется, — услышала она голос Тамары Игнатьевны, — что главное дело моей жизни — воспитывать всех детей в роду Борзовых. Полину, тебя, твоего сына… Мне это не в тягость, знаешь, во мне нет ничего от бабушки, я — мать от рождения. Но мне кажется, тебе пора расстаться со своими БАДами. Ты, конечно, неплохо зарабатываешь, но ведь на самом деле не думаешь, что с твоей помощью все пьяницы протрезвеют навсегда?

— А что мне тогда делать? — спросила Гутя.

Тамара Игнатьевна фыркнула:

— Ну… хотя бы продавать биотуалеты вместе с расходными материалами — специальной жидкостью и шампунем, который пахнет розами.

— О-ох, — простонала Гутя. — От вас, Тамара Игнатьевна, — как можно строже начала она, — всегда услышишь что-то приятное. — Гутя поморщилась. — Шутите, да?

— Да нет, нисколько. Рассказываю, что бывает. Моя бывшая коллега в восторге: ее зять — дилер голландской фирмы по всему Нечерноземью. Его люди и сам, конечно, хорошо зарабатывают на них. Могу составить протекцию, тем более что ты — санитарный врач.

— Благодарю, — бросила Гутя. — Но я пока не готова. — Она скрестила руки на груди, словно отгораживаясь от такого предложения. — Лучше я подумаю о твоем первом, самом пристойном, предложении — преподавать в колледже.

Обычно вечерняя пикировка с бабушкой была для Гути расслабляющей гимнастикой, после которой спокойно спится. Но сегодня что-то мешало. Как будто словесный пинг-понг мешает вспомнить о чем-то важном, потом подумать. Для этого ей нужны покой и уединение, но традиция вечернего чаепития с разговорами не позволяла уйти из кухни и побыть одной.

Наконец Гутя легла на диван, она приняла позу одалиски, как называла ее Тамара Игнатьевна: на боку, пола длинного халата откинута, обнаженное бедро открыто. А голова покоится на трех тугих подушках в гобеленовых чехлах.

Гутя лениво щелкала кнопками пульта, гоняя по экрану картинки с разных каналов. Она спрашивала себя: неужели никогда больше не увидит его? Ну и что? Зачем ей его видеть?

Жаль. Почему жаль? Да потому что он похож на того, кого она всегда хотела видеть рядом с собой. Спокойный, невздрюченный, как Сергей. Прожив достаточно много времени без него, сама с собой, Гутя поняла, что на самом деле мощная энергия мужа подавляла ее. Никогда больше она не собиралась оказаться рядом с похожей атомной станцией. Она ему была не просто женщина, жена, мать его ребенка, но еще и подружка для игр, причем опасных. Только рассматривая свою жизнь издали, Гутя поняла, что Сергей никогда не боялся за нее, потому что никогда не испытывал страха за себя. Он отказывал всем в этом естественном чувстве.

Тест за тестом — машины, лыжи, парапланы… Чего только не испытывал он. То, что с ним случилось, могло произойти везде — на земле, в воздухе, на воде. Когда ей сообщили о его гибели, она не удивилась, как будто ей сообщили результат: снегоход не прошел тест. Потом — испугалась. Но не того, что случилось с Сергеем, другого. Того, что если бы она поехала с ним, то Петруша остался бы сиротой.

Потом до нее дошло — это был последний тест, и странное чувство облегчения на миг — больше не будет никаких тестов. А уже следом — мысль: это последний, опасный взлет экстремала Сергея Михеева. Ее мужа.

Гутя наблюдала за Петрушей с тревогой — чей характер он перенял, с облегчением замечала, что мальчик тянется к животным, ему нравятся тишина и покой.

Она тоже хочет тишины, покоя? — спросила себя Гутя. Может быть, ей заняться биодобавками для животных? Вложить часть денег от страховки в эту новую сферу, а потом, когда Петруша вырастет, он сможет…

Размечталась, Петруше только шесть. Что будет, как — никто не знает. А если вложить деньги и они пропадут?

Гутя снова щелкнула пультом, на экране появилась картинка Москвы. Кремль, Красная площадь, снег. Как на открытке и так же уютно. Или на самом деле переехать к матери в Москву? Поселиться по месту прописки? Там ведь и ее дом тоже.

Гутя хорошо знала историю московской жизни Борзовых. Отсчет начинался с прабабушки, со старого дома в Никольском. Она застала ее на этом свете, в детстве часто сидела у нее на коленях — полных, теплых.

Никольское близко от Москвы, особенно эта близость стала очевидной всем в начале девяностых годов прошлого века, а подтверждением тому — цена за сотку земли. Борзовы очень удачно продали дом, когда начался ажиотаж — на месте подмосковных хижин, опережая друг друга, росли дворцы.

Борзовы купили квартиру в Измайлово, но очень скоро оказались окнами на шумный оптовый рынок. Развешанные тряпки полоскались на ветру, на солнце, на дожде, под снегом. Тягучие голоса торговцев, рев автобусов и надсадный вой буксующих машин вселяли естественное желание — сбежать. Но прошел слух, что рынок снесут, на его месте построят элитный спортивный комплекс. Стало быть, цена на квартиры в окрестностях поднимется. Борзовы, призвала Тамара Игнатьевна, надо затаиться и ждать.

Они сами от себя не ожидали, что окажутся такими тонкими специалистами по купле-продаже недвижимости. Но, как выяснили совсем недавно, пытаясь не отстать от моды и вникнуть, кто были их предки, убедились — в который раз! — что таланты не всходят на ровном месте. В роду обнаружились крепкие люди — можайские купцы.

Поехать жить в Москву? — снова спросила себя Гутя. Мать предлагала: «Перебирайся, устроишься на работу… Петруша будет учиться в московской школе. Есть знакомые в престижной гимназии».

Может быть, на самом деле — взять и поехать? Тогда не надо думать о мужчине, с которым они снова встретились — на покатушках. Это хорошо, что Славик отвлек, она не успела дать свой телефон.

Вспомнив об этом, Гутя почувствовала тянущую боль в сердце. Ага, не дала, а сама каждый день ждет, что он позвонит.

Гутя вскочила с дивана и кинулась в кухню.

— Послушайте, Тамара Игнатьевна, — торжественно-шутливо произнесла она. — А что, если я поеду к Полине, устроюсь в Москве на работу и…

Тамара Игнатьевна чуть не поперхнулась чаем.

— Вперед, дорогая. Если хочется — почему нет? Всякий опыт полезен, если он не смертелен.

19

Единственное, от чего Николай не захотел отказаться в своей нынешней жизни, так это от охоты. Николай перенял мужскую страсть у отца, который брал его с собой в лес, на озера, еще мальчиком. Когда ему исполнилось десять, отец подарил ружье, что противозаконно. Но кто станет исполнять законы в глухой красноярской тайге?

Его отец приехал в Дивногорск строить великую ГЭС, он сделал свое дело и остался там. Женился на молоденькой журналистке из местной газеты, она охотно ходила с ним в тайгу, даже стреляла рябчиков и самое неожиданное — попадала в них. Так мог ли сын таких родителей не жаждать — до дрожи — попасть в цель?

Сушниковы-старшие до сих пор живут в Дивногорске. Николай давно не был у них — не ближний свет. Мать мечтала, что Николаша станет журналистом. Причем не таким, как она — обычным сотрудником отдела писем в городской газете. Не-ет, маститым — ее любимое слово — из старых, как символ собственной мечты. Несбывшейся.

— Знаешь, когда я прилетела в Дивногорск, — рассказывала она ему много раз, — ГЭС еще только строили. Сюда прилетали корреспонденты целыми обозами, даже у меня, представляешь, брали интервью. — Мать делала паузу, потом набирала побольше воздуха и продолжала: — Приезжал маститый журналист из столичного издания.

Николай читал восторженные, как говорил отец, «всхлипы» этого деятеля пера о гидростанции на Енисее. Ничего общего с правдой его «сочинялка», как назвал он текст, не имела.

Но Николай благодарен этому невежде — если маститые так пишут, то ему нечего делать в журналистике. О чем он откровенно заявил матери, которая дулась на него два дня.

Сын огорчил мать, но порадовал отца — Николай закончил механико-математический факультет Московского университета. Потом женился и уехал в Вятку.

Когда начались перемены, отец жены помог открыть фирму, которая, к радости родителей-сибиряков, давала хорошие доходы. Они не спрашивали сына, каков именно доход, но, судя по подаркам, которые он им делал, неплохой.

Первое ружье у Николая сохранилось, хотя в руках побывало немало других. На севере области у него есть свое место на озере, где его всегда ждет егерь.

Он шел на лыжах и не мог отделаться от мысли, что на этот раз он отправлялся на охоту с чувством чего-то недоделанного, незавершенного. Конечно, причина ясна — не дозвонился до Августы. Он заполучил ее телефон наконец, но дома ее не было. Ему это не нравилось — а если она уехала в Москву, причем навсегда? Она ясно сказала, что прописана там.

Много раз Николай пытался осадить себя: «Что за причуда, Сушников? Ты просто повелся тогда, летом. Жара, по городу бродят полуодетые красотки, все, что есть в тебе мужского, требовало объекта внимания. Присмотрел самую одетую, — ухмылялся он, — какой скромник», — ехидничал над самим собой.

Да, черт побери. Он действительно выбрал самую одетую. К тому же она совершенно не похожа на тот тип женщин, который всегда считал своим — песочные часы. Как Надя. Ее он увел со дня рождения приятеля. Тот перестал замечать его и не замечал, пока не узнал, что с ней случилось. А когда узнал, он, увидев Николая в одном официальном коридоре, первым протянул руку и сказал:

— Я благодарен твоему упорству, Сушников. Если бы ты не увел Надю, сейчас я бы мучился с ней, а не ты. Желаю удачи.

Николай остался стоять в коридоре, а тот уходил по красному ковру, топча под ногами лучи утреннего солнца, в свой кабинет, ручка которого отливала золотом и бросала пучки света прямо в глаза.

— Козел! — с отвращением бросил Сушников, развернулся и пошел к лестнице.

Так чем его разобрала Августа? Тем, что похожа на девочку? Или просто разбудила спавшее любопытство? Но к чему именно? К женщине? К жизни? А разве это не одно и то же?

Но случилась еще одна встреча — почти зимой, никакой жары, кроме жара, причем не только в сердце. Надо признаться, это правда.

Ничего, успокаивал он себя, дозвонится и скажет:

— А я взял лося. У него рога… Хотите посмотреть?

Рога… вспомнилось, как Надя произнесла это слово, когда перед прошлой поездкой, последней в сезон охоты на копытных, он сообщил, что едет на лося.

— Значит, у меня скоро будут рога? — Он с усмешкой спросила она его. — Очень ветвистые?

— Обещаю, — кивнул Николай, не отзываясь на двойной смысл ее фразы.

— Желаю бить без промаха, — сказала она. — Не промахнись ни в чем.

— Как скажешь, дорогая, — позволил себе насмешливый тон. Он это редко делал. Надя не обратила внимания, вернее, не выказала этого.

Рогов не было, потому что лоси откочевали северней, объяснил егерь.

Перед нынешней поездкой на охоту Николай отдал ей финансовый отчет по фирме.

— Может, хочешь на дискете? — спросил он, заметив, как Надя ловит листки, разъехавшиеся на ее неподвижных коленях, — шелковистый плед и гладкая бумага. Им нечем уцепиться друг за друга.

— Нет, я почитаю на бумажном носителе, — отмахнулась она. — Дам отдых глазам от экрана.

— Ты снова сидела в Интернете? — быстро спросил он. — Что искала?

— Так, — она пожала плечами, — наблюдала жизнь. Точнее, подсматривала за чужой жизнью. Столько разных… — она засмеялась, — и очень разнообразных сайтов завелось. Знаешь, в каждом несчастье можно усмотреть счастье. Как хорошо, что со мной произошло это, когда появился Интернет. Если бы в прошлой жизни… — Он молчал. — Когда едешь?

— Завтра. На неделю.

— Ни пуха ни пера.

— К черту, к черту.

— Как скажешь. — Она хрипло засмеялась.

— Ладно, я приму душ и найду что-нибудь поесть.

— Мария сварила кашу, но если тебе ее не хочется, приготовь себе мясо. Мужчина не может без мяса, я знаю. Хотя… оно возбуждает. А тебе зачем? Может, тоже обойдешься кашей?

— Я разберусь, — бросил он и пошел на кухню.

Николай не знал, почему сегодня злится на нее, его цепляет каждое слово, он слышит подвох, издевку в интонации, во взгляде.

Николай вынул из поддона два антрекота и поставил их в микроволновую печь, перед тем как пойти в ванную. Включил таймер. С сытостью, знал он, придет и успокоение. В конце концов нельзя есть раз в день.

— Потом зайди ко мне, ладно? — попросила Надя.

Он что-то услышал в голосе жены, непривычное, но отмахнулся.

Надя сидела и ждала, постукивая журналом по ручке кресла. Она не могла дождаться, когда Николай поест и вернется к ней. Журнал в прозрачном целлофановом пакете с едва прикрытой красоткой на обложке жег колени, а с языка готовы сорваться слова, много слов.

Она заметила журнал под креслом, в котором Николай обычно читает перед сном. Она увидела глянцевый уголок, он блестел, а она, как сорока, падкая до всего яркого и сверкающего, подкатила к креслу, большими деревянными щипцами, которые всегда были при ней, прицепленные к коляске, — их сделали по ее чертежу, подцепила его.

Ого! Эротический журнал. Николай читает такие?

А как же, усмехнулась она, если пакет вскрыт. Она полистала. Три сотни голых девочек в разных позах, с телефонами.

Он что же… подыскивал кого-то?

Внезапно в ней вспыхнула злость. Но она быстро погасила ее. Почему нет? Ведь он ничего себе не отрезал, она усмехнулась. А когда он смотрит на нее и видит жалкие попытки? Точнее, видел, прежде, в начале болезни, когда она надеялась, что ее новый облик не отвратит его, и хотела завлечь… Наверняка у него опускались не только руки, пришла в голову пошлая мысль.

После того как Лекарь начал заниматься ею, случилось удивительное — как будто кран, регулирующий работу гормонов, включился. Теперь снова Мария покупала ей в аптеке тампоны.

Листая этот журнал, Надя чувствовала свою реакцию на то, что видит, на слова, которые читает. Она воображала себя участницей забав, которые могли бы доставить удовольствие им с мужем, а здесь прочитала, как это делается…

Но, понимала она, Николай боится ее. Она ловила себя на мысли, что напрасно дразнит мужа. Но ничего не могла с собой сделать, она решила показать Николаю журнал и спросить, услышать, что скажет и как скажет.

Николай вошел.

— Ты хотела что-то спросить у меня? — Сытый голос стал спокойнее.

— Да, — сказала она, игриво улыбнулась и тихо спросила: — Ты выбирал себе… киску?

Николай замер, глаза показались ей изумленными, причем вполне искренне.

— Ты о чем, Надя?

— Правда, не знаешь, о чем спрашиваю? Значит, еще не все прочитал, — хмыкнула она. — Я отдам тебе журнал. Вот этот. — Она постучала пальцами по глянцевой девочке на обложке. — Здесь три сотни. Черненьких, рыженьких, беленьких и… гм… лысых… кисок. Некоторые прикрыты, некоторые побриты, а некоторые — нет.

— Но почему ты называешь их так странно? — Николай искренне недоумевал, силясь понять, о чем она на самом деле. Он уловил особенный блеск в глазах жены.

— Я называю все своими именами. Или ты никогда не читал эротические романы? Между прочим, в этом журнале такой печатают с продолжением. Правда, автор не указан. Слушай, а может, ты, занимаясь, гм… сублимацией — ты ведь не купил себе резиновую женщину? — она хохотнула, — сочиняешь эротический роман с продолжением? А это твой авторский экземпляр? Я помню, ты когда-то писал стихи, даже читал их мне…

Он почувствовал, как его лицо напряглось.

— Давай продолжим о животных, — сказал Николай. — Разберемся с кисками.

Надя рассмеялась:

— Ты на самом деле не знаешь, что называют этим словом?

Он молча смотрел на нее.

— Это есть у всех животных, но у женщин оно вот здесь, и это называют «киска». — Указательный палец нацелился поверх пледа, ниже талии. — Я думаю, теперь ты понял, что это, да?

Николай почувствовал, как его лицо вспыхнуло.

— Ну ты даешь. — Он развернулся и вышел из гостиной.

В тот вечер он не выходил из кабинета, она не навещала его.

20

В Москве Гутя пробыла ровно две недели. Полина уезжала на работу, а она, обложившись газетами, начинала названивать. Указательный палец горел от напряжения — столько раз давить кнопки на аппарате.

Гутя читала объявления о работе и не переставала удивляться. Вот это выбор! Срочно! Работа в офисе! Москвичи и иногородние, возраст не ограничен, зарплата семьсот — полторы тысячи долларов. Да что же все сидят дома, не едут, не идут пешком, не летят самолетами со всех концов России? Если столько зарабатывать, можно снять квартиру, получить регистрацию, а потом вернуться домой и жить припеваючи?

Но все, что ей предлагали реально, быстро поняла Гутя, на это не проживешь. Только в их городе — там другие деньги.

Однажды она позвонила по объявлению — приглашали на работу оператором на телефоне в офисе.

Гутя приехала по адресу, который ей назвали. Обычная квартира на первом этаже. Сидели три немолодые тетеньки, если бы она увидела их на улице, приняла бы за учительниц младших классов.

— Расскажите о себе, — попросили они. — Образование, семейное и материальное положение.

Гутя рассказывала и сердилась на себя — вместо того чтобы спрашивать их, она распелась… Когда Гутя сказала, что осталась одна с сыном, а муж погиб, она увидела, как оживились лица всех слушательниц.

— Вы задержитесь у нас, — с облегчением вздохнула самая старшая.

Гутя улыбнулась:

— А что я должна делать?

— Разговаривать, — сказала самая молодая. — У вас приятный голос. Вы сообразительная, сразу видно. — Она засмеялась. — Несообразительные в Москву не едут.

Гутя ждала продолжения.

— Смена длится девять часов. За нее вы получите пятнадцать долларов. Ваша задача — продержать клиента на телефоне как можно дольше. Чтобы он раскрыл свой… карман. — Женщины переглянулись, а Гутя уловила в этом смехе какой-то подтекст, но не поняла. — Чтобы он вынул оттуда не что-нибудь, а деньги. — Они снова засмеялись.

— Простите, — сказала Гутя, она сама не знала, почему насторожилась, — видимо, я не такая сообразительная, как вам показалось. О чем я должна говорить с позвонившими?

— Как о чем? — старшая округлила глаза. — О сексе. Они будут предлагать сыграть роль, которую им хочется. Девочки, бабушки…

— Кошечки…

— Мэрилин Монро…

Женщины наперебой перечисляли варианты.

Гутя чувствовала, как бледнеет.

— Вы не можете первой положить трубку, что бы он ни говорил.

— Что! — Гутя вскочила со стула. — Да вы с ума сошли! — Она побежала к двери, толкнула ее и вылетела в коридор. Сначала за спиной было тихо, а потом раздался хохот.

Вечером Гутя рассказала матери о своем визите. Полина улыбнулась:

— Что ж, есть и такая работа. Я слышала, но не вникала. Есть женщины, которые соглашаются на нее. Как правило, это матери-одиночки. Но мало кто выдерживает больше трех месяцев. Эти фирмы зарабатывают много. Город велик, в нем полно больных мужчин.

— Но ты бы видела теток! Они обыкновенные! Мне кажется, после такой работы вообще ни на кого глаз не поднимешь! Ужас. Лучше я буду сидеть у себя дома.

— Я расскажу тебе, как узнать надежную фирму, — сказала Полина, — незачем тратить время и силы. Надо очень внимательно читать объявления, в них все написано для тех, кто понимает, конечно. Там должно быть четкое название должности, которую предлагают, чем занимается фирма, ее название. Большинство работодателей просят прислать резюме по электронной почте или по факсу. Если заинтересуешь кадровика, тебя пригласят на собеседование. По телефону уточняй все обязанности и зарплату. Незачем ехать, терять время, если тебе не годятся их условия.

— У этих теток я тоже спрашивала, а они — приезжайте, все узнаете на месте.

— Пример того, как не должно быть, — сухо заметила Полина. — Да, еще один момент. В офисе для тебя должно быть рабочее место с оргтехникой. Если тебе предлагают принести свой телефонный аппарат или ноутбук…

— …а также тряпки для пола, если нанимают уборщицей, — засмеялась Гутя.

— Вот именно. Сиди дома. — Она помолчала, потом добавила: — Спрашивай о социальном пакете. В Москве зарплата может складываться из нескольких составляющих. Оклад плюс премия, оклад плюс проценты. Причем все это следует записать в договор.

— Полина, — Гутя зашуршала газетой, — смотри, тут наверняка какая-то хитрость.

Полина бормотала:

— Хорошо оплачиваемая работа… турфирма… тысяча… Отчетливо вижу пирамиду…

— Не ниже египетской? — хмыкнула Гутя.

— Пожалуй. Это не настоящая работа с зарплатой. Гебе предлагают начать свой бизнес, причем заплатить за него.

— То есть?

— К примеру, тебе продают товар, в данном случае, путевки, ты должна продать их, а на разнице в цене заработать.

— Я все поняла. — Гутя почему-то обрадовалась. — Самое лучшее место — у тебя…

— Да, оно стоило трудов, многолетних, — сказала Полина.

— Я поеду… домой, — сказала Гутя, складывая газету.

Полина не удерживала дочь.

Перед самым отъездом она повезла Гутю в новый торговый центр, в котором два километра прилавков, не меньше, сказала мать. Море машин сине-бело-красными волнами колыхалось внизу, на огромной площади, когда их машина съезжала по боковой развязке.

— Шопинг помогает забыться, — объясняла Полина, — я просто лечусь в таких местах. Ты сама поймешь.

Гутя увидела расслабленные лица, довольные тела, примерявшие на себя все подряд. С пакетами в руках тысячи «шопингауэров» — выскочило словечко, которое удивило ее и насмешило. Надо же, к чему приложилось имя философа, чьи труды изучала в институте! Ничего из трудов в голове не осталось, а фамилия засела.

Кафе, бары, стойки облеплены людьми — праздник тела, забытье духа. Гутя шла за матерью, потом обнаружила, что уже сама бежит впереди Полины, а ее собственная рука тянется то за блузочкой, то за джинсами. А когда они попали в детский рай, она поняла, что Петрушу она просто осчастливит.

Полина купила мальчику джинсы, курточку, а Гутя не устояла перед жилетом с множеством карманов. «Разгрузочный жилет», понимала она, — вещь провокационная. Сын станет носить при себе все самое ценное. Может, даже хомяка Тимошу. Придется перед стиркой все карманы проверять.

Потом тревожно зазвонил мобильник Полины. По резкому жесту — мать схватила аппарат, стиснула и отошла к фонтану — Гутя поняла, что этого звонка Полина ждала. Может быть, она повезла ее сюда, чтобы отдохнуть от ожидания.

А она сама поехала в Москву не за тем же самым? Не потому ли, что надоело ждать каждый день и вздрагивать — не звонит ли тот, кому она не дала номер телефона? Неужели она на самом деле собиралась перебраться в Москву? Да что ей здесь делать? Портить жизнь матери и себе? Она взглянула на Полину, увидела лицо счастливой женщины. Когда-нибудь у нее самой будет такое?

Если будет, одернула она себя, она сама его не увидит. Как не видит своего лица, свежего, юного, Полина.

— Еду, — наконец сказала она в трубку.

Она закрыла крышку мобильника и скомандовала Гуте:

— Закругляемся. Нам пора. — Потом подмигнула так, что Гуте захотелось обнять ее. Но она не решилась.

— Полина, ты можешь ехать. Я еще погуляю, доберусь на автобусе. Я видела, здесь они ходят…

— Да, бесплатные. До метро, — поспешно подхватила Полина. — Знаешь, — наконец она решилась, — мне нужно на Калужское шоссе, это в обратную сторону. За город. Если ты на самом деле не против поехать домой на городском транспорте… Я заберу все пакеты, — поспешила она добавить. — Ты отправишься налегке.

— Ну конечно, Полина, ни о чем не волнуйся, я… понимаю.

Полина быстро наклонилась к дочери, поцеловала в щеку:

— Спасибо, Гутя.

— Он… тоже сомелье? — вырвалось у Гути.

— Не-ет, — Полина покачала головой, — он юрист. Между прочим, я хочу поговорить с ним о твоем деле, — сказала Полина, пытаясь придать лицу серьезное выражение.

— О каком? — быстро спросила Гутя.

— О Сергее. Ты говорила, что не веришь в случайность.

— Д-да… Но прошло столько времени… — Она поморщилась. — И потом, твоя юристка сказала, что ничего не выйдет.

— Не важно. Еще и поэтому я считаю себя вправе уехать от тебя сейчас.

— Ну… если так, — Гутя пожала плечами, — счастливо.

— Пока, дочь, — сказала Полина. Она редко называла Гутю дочерью.

Гутя вздрогнула. А что, она на самом деле дочь вот этой женщины без возраста. Смешно. Полина на самом деле не просто мать, она бабушка… И влюбленная женщина. Это видно.

Она сама снова… будет влюбленной когда-нибудь?

Гутя едва не споткнулась на ровном месте. А… разве не уже?

Гутя улыбнулась. Интересно, мать вернется в понедельник или завтра?

Она помахала Полине рукой, снова встала на двухкилометровый путь. Люди входили и выходили из сокровищниц, они делали это так завлекательно, с такой страстью, что Гутя быстро вошла в ритм толпы.

Вернувшись в Вятку, Гутя обнаружила, что ее родные тоже не теряли зря времени. Весна, которая посылала слабые приветы, будоражила нежные, чувствительные сердца. Гутю удивил ее собственный сын.

— Что это с ним? — Она удивленно посмотрела на Тамару Игнатьевну. Петруша старательно протер глаза кулаками и уставился на часы, которые висели на стене и громко били, потом прошел мимо нее в ванную. — Петруша, ты глаза открыл или нет? — спросила она, удивленная подобным равнодушием.

— Открыл, — сказал он не останавливаясь. — Я спешу.

Гутя снова посмотрела на Тамару Игнатьевну.

— Что происходит? — Она опустила на тумбу дорожную сумку, в которой столько подарков для Петруши. — Я ему скупила пол-Москвы и все Подмосковье, а он — «Я спешу!».

— У него любовь. — Тамара Игнатьевна вздохнула, сложила руки на груди и многозначительно пожала плечами. Мол, ничего не поделаешь с этим чувством.

— Лю-бовь? — по слогам повторила Гутя. — Это что такое?

— А ты до сих пор не знаешь?

— Да откуда? Меня не было столько времени. Сколько я гуляла по Москве? Ого, целых две недели! — подсчитала она.

— За такое время и жениться можно, — кивнула Тамара Игнатьевна.

— Бабушка, что за шутки? — Гутя резко дернула молнию черной сумки.

— Никаких шуток. Слышишь, как умывается, а? Раньше не загонишь руки с мылом помыть, а теперь! — Она засмеялась. — Вот сейчас помоет голову с твоим шампунем, — она втянула носом воздух, — уложит феном, потом поест кашки — между прочим, с тех пор, как влюбился, от каши не отказывается, и готов!

— Он ест манную кашу? — Гутя вытаращила глаза на бабушку.

— А как же, ему нужна энергия. Сама знаешь, сколько ее отнимают настоящие чувства.

— О-ох. Сейчас я все… — Гутя решительно сбросила ботинки и направилась к ванной.

— Тихо. — Тамара Игнатьевна преградила ей путь. — Не спеши. Все идет как надо.

— Ты что, серьезно?

— А почему нет? Чувствам нужно учиться, а если они возникли вот так — через площадку…

— Его любовь живет через площадку? — догадалась Гутя.

— Близко, удобно. Правда, потом будет некоторая неловкость…

— К-какая… — заикаясь, спросила Гутя. В ее голове возникла ужасающая картина — родители возлюбленной рвутся к ним в квартиру и… — Ох. — Она покачала головой.

— Не то, о чем ты подумала, — насмешливо бросила бабушка. — Когда закончится любовь, будет неприятно сталкиваться в лифте. Хотя… этому тоже стоит научиться — переводить страстные чувства в бесстрастные, вежливые отношения.

— Ладно. Говори, сколько ей лет? — Гутя решила представить себе картину во всей полноте.

— Четыре, — сказала Тамара Игнатьевна.

— Ско-олько? — не поверила Гутя. — Но ему-то почти шесть. Что ему делать с такой малявкой?

— Образовывать. Доводить до своего уровня. Учить уму-разуму. На что еще способен мужчина, когда рядом существо, подходящее тебе? — В голосе ее слышалось веселье.

— Да чему он учит ее? — Гутя закатила глаза.

— Он читает ей сказки Андерсена вслух. Полезно, верно? Для него самого. Он рассказывает девочке про покемонов.

— Да они уже вышли из моды, — фыркнула Гутя.

— Но она про них не слышала.

— Ну да, возлюбленная еще не родилась. Кстати, а откуда появилась наша любовь?

— Переехала с мамой к бабушке. Прежде жила в Котельниче.

— Сегодня проезжала мимо, весь городок в снегу, — заметила Гутя.

— Они приятные люди, — одобрила Тамара Игнатьевна.

— Какой теперь у нас ритм жизни? — спросила Гутя.

— Едим кашу и уходим. Потом возвращаемся, обедаем. Днем наша любовь спит.

— А мы?

— Мы жадно давим взглядом часы, подгоняя их к четырем, чтобы бежать обратно. До семи проводим время у нее, а потом возвращаемся.

— А почему не зовем к себе?

— Там сто-олько игрушек! — Тамара Игнатьевна развела руками, пытаясь изобразить корзину, в которой все эти игрушки лежат.

— Ты думаешь, это навсегда? — Гутя прислушалась к шуму воды в ванной. Сын не выходил. — Он у нас, случайно, еще не бреется?

— Пока нет. Но я его уже застукала за попыткой. Он нашел помазок Сергея и водил у себя под носом.

— Понятно. По-моему, у меня растет лихой сын.

— Лучше лихой, чем бука, — сказала Тамара Игнатьевна. — Я за то, чтобы мой правнук был дитя своего времени.

Наконец Петруша вышел из ванной.

— Привет, мама, — сказал он. — Понюхай, я хорошо пахну? — озабоченно спросил он.

Она наклонилась и втянула воздух. От лица мальчика исходил аромат свежего арбузного мыла.

— Потрясающе пахнешь, — похвалила она. — Молодец.

— Я зубы тоже почистил, — добавил он.

— А я тебе привезла подарки, — сказала Гутя.

— Покажи.

— Пошли. Пойдем, бабушка.

Она вынимала вещи из сумки, бросала на диван.

— Тебе… А это прабе…

Радуга вспыхивала над диваном и пятнами ложилась на зеленый плед.

— А Тоне есть подарок? — спросил Петруша.

— Вообще — нет. Я не знала о ней. Но ты можешь подарить ей что-то. Выбирай.

Петруша долго копался в вещицах, пока наконец не стиснул в руке пакетик с жевательным мармеладом.

— Это ей, — сказал он. — Она любит сладкое. Она же девчонка. — В его голосе звучал неподдельный восторг.

Гутя испытала странное чувство, оно испугало ее — он вот-вот уйдет от нее. Вот-вот? Смешная! — одернула она себя. Смешная? Сейчас ему почти шесть, через десять лет — шестнадцать. А это уже возраст настоящей любви… А ей самой… ей будет только… Ей будет меньше, чем Полине сейчас. И что она станет делать с собой? Со своей нерастраченной любовью?

Она нахмурилась. Петруша заметил перемену в лице матери и спросил:

— Тебе жалко, да? — и спрятал пакетик за спину.

— Жалко? Конечно, — кивнула она, потом спохватилась — сын не мог прочесть ее мысли, а если бы прочел, то не понял, о чем они. Пока не понял бы. Но очень скоро поймет. — Нет, не конфеты. Вот, возьми еще, — она протянула ему пакетик печенья, — скажи, от меня.

Он наклонил голову набок.

— А можно я не скажу, что от тебя? Пускай от меня.

Тамара Игнатьевна расхохоталась.

— Каков поклонник! Молодец.

Гутя кивнула:

— Скажи, что все от тебя.

Петруша убежал, едва захлопнулась за ним дверь, как женщины расхохотались. Они смеялись долго, почти до слез. Потом наконец Гутя спросила:

— Как ты думаешь, это надолго?

— Ну… если так дело пойдет, то еще неделя страсти нам обеспечена. А потом… — Она вздохнула. — А потом — сама знаешь что.

— Что? — подталкивала ее Гутя.

— Кто-то кому-то надоест, — сказала Тамара Игнатьевна.

— Почему ты так думаешь?

— В этом возрасте день, как год. А платонические чувства столько не живут. Главное — проследить, чтобы обошлось без сцен.

— Каких?

— У девочки большая собака. Она — тоже привлекательная часть страсти.

— Собака?

— Бразильский мастиф.

— Ох! — Гутя отшатнулась от бабушки.

— Он не опасен. Сейчас, когда любовь. Чтобы потом был не опасен. Надо проследить, чтобы они расстались по-хорошему.

— Но Петруша скоро пойдет в сад.

— А девочка там никогда не была. И не пойдет. Ей возьмут няню.

— Значит, сад нам поможет.

— Надеюсь. Но вообще, скажу тебе, такой опыт полезен. Надо учиться читать не только книги, но и чувства, — сказала Тамара Игнатьевна. — Мы об этом раньше не знали и совершали слишком много ошибок.

— Пожалуй, — кивнула Гутя. — Полина тому пример.

— У нее снова что-то не клеится?

Гутя улыбнулась.

— Уже снова склеилось, — сказала она.

Гутя рассказала бабушке о последней поездке с матерью по магазинам, о том, как она кинулась на зов по телефону.

— Иногда я начинаю думать, что сама виновата в том, какая жизнь ей выпала.

— Ты про то, что забрала меня к себе и тем самым лишила ее чувства ответственности?

— Господи, откуда такой высокий стиль?

— Не я придумала, это Полина мне сказала.

— Глупости. Не в этом дело. Просто тот случай в моей жизни, когда я вела себя не так, как следовало. — Тамара Игнатьевна вздохнула. — Я тебе рассказывала.

— Ты на самом деле считаешь, что навлекла кару на всех нас?

— Как ни глупо звучит, но иногда я начинаю так думать.

— Брось, бабушка, — Гутя махнула рукой, — все это сказки.

Тамара Игнатьевна пожала плечами:

— Хотела бы я так думать. Но хотение без проверки жизнью — ничто.

— Ты до сих пор не проверила?

— На Полине проверила — что мне было обещано, то и случилось.

— Что именно? — тихо спросила Гутя.

— Нет ей счастья, вот что.

— Я бы не сказала, — заметила Гутя. — Выглядит — не старше меня. Квартира — как из телесериала. Работа… Ах.

— Все это искусственное, Гутя. У нее нет главного — любящего мужчины.

Гутя кивнула и подумала, что у нее был.

А… еще будет?

21

Августа ехала к Татьяне Федоровне с легким чувством — они обо всем договорились по телефону. Оказалось, эта женщина не так проста, как кажется. Еще с прежних времен сохранила за собой пост председателя деревенского женсовета, причем не мифического, а реального. Она сама никогда не слышала, что такие общественные организации существовали в природе. Но женщины вокруг Татьяны Федоровны соединились в одном желании — противостоять мужской страсти — пьянству.

Татьяна Федоровна была крупна телом, бела волосами, разговорчива. У нее два сына, старший уехал на заработки в Германию еще в начале девяностых. Сначала работал почтальоном, потом нанялся в компьютерную фирму курьером, быстро выучил язык, продвинулся по службе и не собирался возвращаться.

А младший… Гутя улыбалась, когда Татьяна Федоровна заводила о нем разговор. Ясно как день, она хочет познакомить ее с ним. Точнее — свести.

Но самой Гуте в голову не приходило, что она может стать женой деревенского мужика, который держит кур и собирается расширять свой птичий бизнес. Но если честно, эти заходы веселили ее — надо же, какая она завидная невеста.

Гутя свернула с шоссе на боковую дорогу, ведущую к деревне, осенью покрытую гравием, а сейчас обледеневшую. На въезде белел магазин — нового хозяина заставила покрасить Татьяна Федоровна со своими женщинами. Надоели им облупившиеся стены с надписью, горящей вечным огнем, только зеленым: «24 часа».

Возле него стояла машина, иномарка, Гутя всмотрелась в задний бампер, присыпанный снегом, и едва не выпустила руль из рук. А нога вместе с педалью газа готова была провалиться сквозь пол. Вообще-то удивляться нечему: в полу ее «шестерки» обнаружилась дырка, которую нет смысла заваривать, сказал механик.

Она узнала эту машину, даже если бы она мелькнула в плотном городском потоке.

Гутя сбросила скорость, но не пыталась заставить сердце сделать тоже самое — оно билось быстро. С ним, знала она, ей не справиться. Проехать мимо или свернуть в первый переулок, а оттуда кружным путем подобраться к дому Татьяны Федоровны? Но все решилось само собой — в переулок устремился мальчишка на мопеде, он ехал неуверенно по скользкой дороге — опасный водитель и непредсказуемый.

Гуте ничего не оставалось, как проехать мимо «лансера». Она вцепилась пальцами в руль, не то желая, не то, напротив, не желая увидеть Николая в салоне машины.

Но, поравнявшись с боковым стеклом, почувствовала, как пальцы ослабили хватку, — никого. Легкое разочарование — готовишься к чему-то, а выходит — напрасно.

Что ж, зачем он сюда приехал, почему — не ее дело. Но что-то уверяло ее — нет в этом случайности, он специально приехал сюда.

Но откуда ему знать, что она здесь? Смешно, одернула себя Гутя, сейчас можно узнать все, найти кого угодно и где угодно. Хоть в Америке.

«Но почему такая уверенность? — насмешливо спросила себя Гутя. — Ты-то ему зачем? Такой мужчина не может быть ничьим». Она помнила его лицо, руки, одежду — все ухоженное, неслучайное, добротное. Такие не бывают одинокими. Что удивительно, давно заметила Гутя, чрезмерная женская аккуратность — платочек в тон крапинки на юбке — указывает на одиночество. А у мужчин — напротив.

Она проехала прямо, потом свернула на улицу Татьяны Федоровны. Гутя не собиралась расспрашивать ее о машине, которая стоит возле магазина, хотя здесь все знают — кто приехал, к кому. И даже — зачем. В деревне вообще целое событие, если на улице появляется кто-то или что-то. Но когда хозяйка поставила перед ней блюдо с пирожками, Августа неожиданно для себя сказала:

— Надо же, стоило вам покрасить магазин, как теперь возле него такие машины причаливают…

— Ага, — энергично отозвалась Татьяна Федоровна. — Какой-то мужик тормознул. В камуфляже, видно, с охоты. Вообще-то мимо нас в охотхозяйство — не ближний свет, но мало ли дела какие привели. А что, хорош магазин, мы его Белым лебедем зовем.

Гутя обрадовалась, что сумела перевести разговор на магазин. Что хотела узнать — она узнала. Этот мужчина едет с охоты.

— Ты видела мужика-то? — спросила Татьяна Федоровна.

— Нет, в салоне пусто.

— Видно, в магазине лясы точит — у нас продавщица умеет с мужиками говорить. — Она подмигнула Гуте, но та почувствовала, что ей не понравилось это замечание. — Кто знает, может, дом собирается купить. У нас многие продают. Места, сама видишь, — она кивнула на тарелку, — ягодные и грибные.

— А может, вы возьмете меня как-нибудь за грибами? — спросила Гутя.

— Да ради Бога! — воскликнула она. — Давно бы попросилась. Будет сезон — милости прошу! Корзинка есть, свою не вози. Вот, смотри, теперь можешь в любое время позвонить. — Она приподняла мобильник, который болтался между больших грудей. — Хорошо живем, — добавила Татьяна Федоровна. — Я знаешь, как к нему привыкла — висит и не тянет. — Она засмеялась.

— А вообще-то лучше его подальше от груди держать, — заметила Гутя.

— Куда ж его засунуть? Я провороню, не услышу, если в карман засуну.

— Я вам как медик говорю, не стоит, — упорствовала Гутя.

— Да ладно, от чего-то все равно помрешь. — Она отмахнулась. — Жизнь стала другая, болезни другие и лекарства тоже. Да мы сами не такие, как были.

— Пожалуй, — сказала Гутя. — Вряд ли я стала бы развозить эти коробочки. — Она указала на сумку. — Сидела бы в лаборатории и проверяла что-нибудь на пригодность. Потом пила чай с коллегами. А теперь пью у вас. Ваш, должна сказать, вкуснее. А пирожки с земляникой — ох! — Она откинулась на спинку стула.

— Заметь, земляника августовская, такой почти ни у кого нет.

— В мою честь, не иначе.

— Да уж, такое имя, как у тебя, — поискать. Мне нравится. Моему младшему — тоже. — Она подмигнула. — Надоест, я думаю, тебе гонять по нашим дорогам. Скоро всех мужиков протрезвим. — Они засмеялись. — Я к чему клоню, — Татьяна Федоровна усмехнулась, — хочу познакомить с младшим сыном. Выйдешь за него, хозяйством займешься, детей станешь растить, а он деньги зарабатывать. Куриное мясо сейчас в моде. Гусей тоже хочет завести. Он парень сообразительный, да и сам собой неплох. Баба от него давно ушла, ленивая была. А ты — вон какая лихая. Знаешь, — она подалась к Гуте, — толстых не любит. Никого, кроме меня. — Она засмеялась.

— Хотите похудеть? — поспешила увести от опасной темы свою главную клиентку Гутя. — Есть новая биодобавка. Усиливает метаболизм, то есть обмен веществ. Он происходит быстрее, сгорают жиры, а вы становитесь энергичней, не толстеете.

— Хорошо говоришь, но мне моя комплекция привычна. Если похудею — мне это дорого встанет.

— Я вам сделаю скидку, — оживилась Гутя.

— А на весь мой гардероб — новый же мне понадобиться? Кто сделает скидку?

Гутя засмеялась:

— Я скажу вам, какие магазины устраивают распродажу.

— Видишь, сколько хлопот, оно того не стоит. Мне замуж не выходить. А если и выходить, у нас тут другие потребности…

— Спасибо, — сказала Гутя, отодвигая от себя пустую чашку. — Мне ехать пора.

— Ладно. Вот тебе деньги, — она протянула конверт, — пересчитай при мне.

Гутя покорно кивнула и сняла резинку с пачки. Она пересчитывала десятки, пятидесятки, сотенные, все сошлось.

— Как всегда, вы точны.

— Еще бы нет. Старая школа. Созвонимся. Я скажу тебе, сколько привезти и чего.

— Я оставлю вам свежие листовки, есть кое-что интересное.

— Давай. Изучим. Тамаре Игнатьевне привет. Хочешь, пошлю ей пирожков?

— Ой, что вы.

— Тогда Петруше. Малинового соку баночку. Молчи, молчи, — она подняла руку, — кто знает, может, мы его моим внуком сделаем. — Она подмигнула, давая понять Гуте, что та не сумела ее сбить с мысли о главном. — Надо заранее подлизаться.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Гутя хозяйку и вышла.

Она медленно отъехала от ворот и покатила по деревенской улице. Она думала, как лучше — мимо магазина или околицей?

Но решила, что любопытство следует удовлетворять, поэтому свернула в сторону магазина.

Когда Гутя подкатывала к магазину, «лансер» почти уткнулся ей в колеса и стал. Она чертыхнулась, затормозила — свернуть некуда, только в канаву.

В машине сидел Николай. Он опустил стекло и высунулся.

— Здравствуйте, Августа.

— Здравствуйте, — ответила она, чувствуя, что ее сердце дергается, как не отбалансированное колесо на проселке. — Откуда вы здесь?

— Из леса. Заехал подождать.

— Дождались?

— А как вы думаете? Конечно.

— Рада за вас, — бросила она, чувствуя, что щеки горят ярче, чем от мороза.

— А за себя как рад. — Он улыбнулся.

— Так, может, вы мне уступите дорогу? — спросила она. — Не рискую объезжать по обочине.

— Только не это! — Он засмеялся. — Если вы умчитесь, мне снова придется ждать и искать. — Николай вышел из машины и пересел к ней. — Я вам звонил, но вас не было, — сказал он ей, едва закрыв дверь «шестерки». — Я подумал, может быть, вы переехали в Москву?

— Я там была, — сказала Гутя. — Я пыталась… жить там. Даже искала работу.

— И что же? — Он не сводил с нее глаз.

— Не нашла, — сказала она.

— Как хорошо, — вырвалось у него. — Простите, я меркантилен.

Августа улыбнулась:

— А вы как оказались здесь?

— Вас ждал.

— Меня? — Она вытаращила глаза, будто сама не знала. — Откуда… вы знали, что я здесь?

— Ох, Августа, вы знаменитая девушка. Я не ожидал, ей-богу. Давайте отъедем отсюда, поговорим? А то мы устроили с вами что-то вроде представления под открытым небом.

Гутя огляделась. Из окна за ними наблюдала продавщица и несколько покупателей. Мальчишка на мопеде вывернул из-за белого бока магазина, девчонка в красных штанах и в валенках вела на поводке пятнистую, почти камуфляжной расцветки, дворняжку.

— Пожалуй, — согласилась она. — Езжайте вперед.

— Но вы не удирайте, ладно? Я хочу с вами поговорить. У меня есть предложение.

— Хорошо.

— Вам нечего опасаться, — добавил он, — вон сколько свидетелей.

— Я давно ничего не опасаюсь, — фыркнула Гутя.

— Без сомнения, вы вооружены. — Он подмигнул ей.

— Конечно, — согласилась она. — А вы как думали?

— Я так и думал. На этой трассе есть кафе возле дороги, посидим.

Она ехала за ним, словно на автопилоте. Не чувствуя ног, вышла из машины и следом за Николаем вошла в кафе. Села на стул, на который он указал. Зал был пуст.

— Я хочу стать вашим клиентом, — заявил он, усаживаясь напротив.

— Есть проблемы? — наклонив голову набок, спросила она. — Выпить тянет, когда в организме не хватает магния. Съешьте кусочек шоколада. В нем много магния, особенно в горьком. Он вообще полезен, — сыпала она словами.

— А вы продаете добавки только от одного недуга? — тихо спросил он.

— Нет, нет, — поспешила она, уловив в его голосе что-то, кроме прямого вопроса. — Но я так привыкла, что в деревне больше никому ничего не надо. А мы с вами… здесь. — Она обвела рукой пространство. За дорогой белело поле, дальше зеленел еловый лес, ничто не напоминало о городе. — Простите. Я вас слушаю. Какие добавки вас интересуют? — Гутя оглянулась на стойку.

— Погодите, я сейчас что-нибудь принесу.

— Здесь неправильно наливают, — заметила она.

— То есть? Не на ту глубину? — насмешливо бросил Николай и присмотрелся к барменше. Она наливала из бутылки вино в бокал. Они не заметили одинокого клиента в дальнем углу, его скрывала деревянная перегородка.

— Нет, белое вино наливают в бокалы для красного. Да, и не на ту высоту, на которую положено.

— Вы специалист?

— Не я, у моей матери, это она живет в Москве, был друг, сомелье. Вы знаете, что это за профессия?

— Слышал.

— Человек, который распоряжается винами в ресторанах и кафе высокого класса. Она научилась от него. А я — от нее. С тех пор не ошибаюсь. Всякий сомелье разбирается в винах и крепких напитках, знает тонкости хранения, подачи вин, сочетаемости вина и еды… — тараторила она, боясь, что он заговорит о чем-то таком…

— Вы спокойно отличите бокал для красного вина и, например, для бордо? — спросил он, словно тоже опасался заговорить о главном, ради чего искал ее, звонил, ждал.

— Конечно.

— Как интересно, — деланно восхитился он. Но его взгляд говорил Августе о другом. Он скажет ей… Да, скажет. Потом потребует ответа… — Сходим в ресторан в городе? С академическими целями, — поспешил он добавить со смешком.

— Но мы не можем выпить и в ресторане, мы оба за рулем. — Гутя покачала головой.

— Ради этого я закажу такси.

— Я подумаю, — бросила она. Да что сегодня за день? Какой на нее спрос — Татьяна Федоровна с сыном, этот человек… сам с собой.

— Так что мы будем пить? — спросил он.

— Апельсиновый сок с минеральной. Пятьдесят на пятьдесят.

— Я тоже, — сказал он. — А поесть?

— Не ем за рулем.

— Боитесь заснуть, — кивнул он.

— Ага. Да, а почему вы в таком специфическом одеянии? — спросила она, указывая на пятнистый костюм Сушникова.

— Я еду с охоты, — сказал он. — Бегал за зайцами.

— Без борзой? — выпалила она, а он засмеялся. Она нахмурилась, потом поняла, как это прозвучало. — У меня фамилия охотничья, понимаю. Много ушастых пострадало?

— Два. Но вы неправильно ставите вопрос — это добыча, на охоте нет страдальцев. Хотите, подарю одного? Они в сумке-холодильнике, в багажнике.

— Нет уж, спасибо. Что с ним делать?

— Снять шкурку и потушить в сметане. У вас наверняка есть кого кормить мясом. У вас же есть мужчина в доме.

— Конечно, — сказала она, внимательно наблюдая за его лицом. Она заметила, как губы дернулись. А он что думал? Если она развозит БАДы по деревням, то у нее дома нет мужчины? — Но все-таки спасибо. Не надо. А хотите, я вам подарю упаковку биодобавок? Только скажите от чего.

Николай усмехнулся:

— Таких БАДов, которые мне нужны, не делают… — Он встал и пошел за соком.

Когда он приехал на охоту, егерь рассказал о своем двоюродном брате, которому жена купила таблетки от пьянства у молодой женщины, которая их развозит. И он протрезвел.

Сушников сам протрезвел от такой новости и решил заехать в деревню, где бывает эта женщина. Затаиться в засаде…

Николай принес сок, подал ей и внимательно посмотрел на Гутю. Он почувствовал то же, что на рассвете, в полусне. Его тело не обманывало его. Оно требовало, чтобы ее тело ответило ему так же, как во сне.

Сушников наблюдал, как она тянет губами сок через соломинку. Он хотел, чтобы этими губами она ощутила не жесткость пластмассы, а его тела, до жесткости напрягшегося…

— Августа, — тихо проговорил он и протянул руку. Он взял ее левую руку в свою.

Уловив в его голосе нечто, от чего дрогнуло не только сердце, но еще что-то глубоко внутри, потом отозвалось в бедрах, которые тотчас вспыхнули, она посмотрела на него и не отвела глаз. Почему нет, спросила она себя. Почему? Он ей нравится, она ему — тоже. То, что она чувствует сейчас, уже было, давно, с Сергеем. Но не будет без него.

— Что вы хотите, — сказала она так же тихо, — я знаю.

Он кивнул:

— Конечно. Вы… согласны?

Она молча пила сок, не сводя с него глаз.

— Поедем, — одними губами спросил он, — со мной? — И тут же добавил: — Я знаю одну заимку. Вас не пугает тайга?

— Нет, — сказала она. — Поезжайте, я — следом. — Она отодвинула недопитый сок с минеральной и встала.

Заимка, заметила она по спидометру, оказалась в пятнадцати километрах. Они въехали под своды сосен с такими толстыми снежными лапами, что их опасно трогать: взмах — и ты снегурочка.

Домик, в который он ее привел, был маленький, но теплый. Николай потрогал плиту.

— Вчера здесь были охотники.

Гутя кивнула. Огляделась.

— Я бы предложил вам чаю. — Голос его слегка дрожал.

— Я уже пила чай, — сказала она и протянула к нему руки.

Не произнося больше ни слова, он кинулся к ней. Как он этого хотел! Чтобы не было никаких глупых слов, клятв, будто они в эти полчаса имеют какой-то смысл. Как жаждал он тепла ее тела, именно ее, а не случайного, которое он мог получить когда угодно и недорого. Он захотел именно этого тела, этих тугих мышц, натренированных жизнью, дышащих здоровьем и молодостью.

Он получил.

И он отдал то, чего так хотела она. Его неистовую жажду. Его накопленную для нее силу, его страсть, которой она позволила выплеснуться в себя.

Они лежали так же молча, слушали, как потрескивает домик на морозе.

— Как хорошо, что мы ничего не пили в кафе, — усмехнулась она, надевая свитер. Она хотела сказать, что тогда было бы все банально.

— Да, — отозвался он, зашнуровывая высокие ботинки. — Я заболтался бы с вами и не вспомнил об этой заимке.

Гутя засмеялась. Типично мужской ответ. Как Петрушин.

— А вы… ты знаешь, Гутя, как замечательно здесь весной!

— Пока не знаю. Но с… тобой узнаю.

22

— Мы продвинулись еще на шаг, — сказала Тамара Игнатьевна. Она смотрела на Гутю, словно чего-то ожидая. — Не вижу эмоционального отзыва, — насмешливо заметила она. — Ты слышишь, что я говорю? Мы с Петрушей продвинулись еще па шаг в поисках Тимошиных хозяев.

Теперь Тамара Игнатьевна ясно увидела — Гутя не здесь.

— Ау, Августа, — бабушка помахала рукой перед ее остановившимися в пространстве глазами, — вернись. Повторяю, ты слышала, какую радостную новость я тебе сообщила? Ты сама требовала от нас с Петрушей проявления чудес честности в этом не самом честном из миров…

— Что ты сказала? — Гутя наконец посмотрела на Тамару Игнатьевну. — Ты ведь что-то сказала, да?

— Да уж точно, не молчала все это время, пытаясь пробиться сквозь стену твоего… остолбенения. — В ее голосе снова послышалась насмешка. — Вот так и бывает — кидаешься исполнить то, о чем тебя просят, а это, как выясняется, никому не надо. Ты мне только скажи — по-прежнему хочешь быть бесконечно честной и заставить нас разлучиться с Тимошей?

— Быть… бесконечно честной? — повторила Гутя, отозвавшись не на последний вопрос, как обычно поступают люди, которым задают два вопроса сразу, а на первый. Потому что собственная честность занимала ее в последние дни больше всех остальных. Августа вздохнула и скривила губы: — Я… знаешь ли, начинаю сомневаться.

— Ох, — Тамара Игнатьевна всплеснула руками, — в нашей жизни что-то происходит. Значит, мы выкармливаем Тимошу дальше и не дергаемся?

— Тимошу? — Августа словно очнулась. — Как это? Петруша должен вернуть его, это для него урок…

— А тогда к чему относится твое сомнение насчет бесконечной, вернее сказать, беспредельной честности? — тихо спросила Тамара Игнатьевна.

— Бабушка, — еще тише ответила Гутя. — Он… женат.

— Ну, вот и приехали. К известному всем… нам… — она усмехнулась, — финишу. — Сакраментальная фраза женщины — он женат! Что дальше?

Она окинула взглядом внучку и почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Какая напряженность во всем облике, кажется, Гутя собирается удержать себя от шага, к которому готово тело, но разум… удерживает? Или уже мучается собственной слабостью?

Она посмотрела на ее плечи, они сутулятся, словно желая закрыть сердце от того, что вломилось в Гутину жизнь. Вломилось, чтобы сломать прежнюю жизнь? Августа этого боится?

Гутя покрутила головой, так, что даже коротко стриженные волосы разметались.

— Дальше? Не знаю.

— Отличный ответ двоечника, — бросила Тамара Игнатьевна. — Но всегда найдется тот, кто решит за него задачу или даст списать решение. Замечала?

— Ага, — кивнула Гутя. — Дашь списать? — Она перестала крутить головой и умоляюще посмотрела на бабушку.

— Я бы, может, и дала, дорогая моя. Но признаюсь, не стану лукавить, сама ни разу такую задачу не решила правильно. — Она махнула рукой. — Умывайся и пошли. Поздний ужин готов, — чуть манерно сообщила она.

— А Петруша? Он что…

— Он как обычно. В постели… с Тимошей. Ведь уже девять.

Гутя кивнула, пошла в ванную, там зашумела вода.

Тамара Игнатьевна искала слова, которые могли бы сообщить внучке истинный смысл того, что сама бабушка уже постигла. Но она знала слишком хорошо: каждый воспринимает суть произнесенного другим человеком по-своему. Вот если бы в цепочке букв, составляющих слово, был сок, как в апельсине, состоящем из долек, — сейчас Тамара Игнатьевна крутила половинку плода на ребристом конусе ручной соковыжималки, чтобы не будить Петрушу воем электрической, то наверняка нацедила бы Гуте полстакана сока живых слов.

Наконец Гутя села напротив Тамары Игнатьевны и посмотрела ей в глаза.

— Я влюбилась, — выдохнула она. — Нет, не так, я втрескалась.

— Сильно сказано. — Тамара Игнатьевна шумно втянула воздух. — Какое смачное слово. Между прочим, от него, я чувствую, брызжет сок жизни. — Она улыбнулась.

— Так и есть.

— Ты с ним… видишься? — спросила Тамара Игнатьевна.

— Д-да…

Бабушка откинулась на спинку стула и уставилась на Гутю:

— Кое-что ты позаимствовала у своего мужа. Смелость в принятии решений.

Гутя опустила глаза:

— Я… я никогда не чувствовала себя так свободно и уверенно даже с Сергеем. С ним я все время жила в напряжении, словно ждала — что-то случится… С ним, со мной, с нами…

— Понимаю. Но с тех пор ты сама изменилась, Августа.

— Да не слишком. — Она покачала головой. — Но рядом с этим мужчиной, с самого первого раза, с первой встречи я чувствую себя так, словно он встает между мной и… остальным миром.

— Разве с Сергеем ты не чувствовала защищенности?

— С ним по-другому. Он… он придерживал мир, чтобы тот не задавил меня…

— Интересно. — Тамара Игнатьевна кивнула. — А этот опасается, что ты сама задавишь мир? А его задушишь в объятиях?

— Ты смеешься. — Гутя потянулась к стакану с желтым соком, на поверхности плавали хлопья мякоти.

— Нет, ничуть. Так кто он?

— Я ничего не знаю, кроме имени и фамилии. И что у него есть провайдерская фирма, жена, двое детей.

— Ого, богатый друг, — покачала головой Тамара Игнатьевна.

— Он… нашел меня на дороге, — сказала Гутя.

— На дороге? Что ты там делала?

Гутя засмеялась, внезапно услышав, как звучит со стороны то, что она сказала.

— Тамара Игнатьевна, я не валялась в канаве, у меня не спустило колесо, меня не спихнул грузовик с нашего прекрасного автобана.

— Уже хорошо, — подала голос Тамара Игнатьевна.

— Он ждал меня возле магазина в деревне Татьяны Федоровны. Он… можно сказать, отконвоировал меня к придорожному кафе и усадил за столик.

— Откуда он взялся в тех местах? По-моему, Интернет туда еще не дотянули.

— Он возвращался с охоты на зайцев. Предлагал мне одного, но я не взяла. — Она поморщилась.

— Почему?

— Мне его жалко, — сказала Гутя.

— Как интересно. В последнее время с нами что-то происходит — живая природа просто вторгается в нашу жизнь. Хомяк уже поселился, теперь ведем речь о заячьей угрозе. — Гутя пожала плечами. — Так значит, он искал тебя? А на тебя его навела твоя слава?

— Да, слава. Ему рассказали обо мне в деревне, где он охотился. Представляешь?

— Он попался в твои сети. Точнее, сетевого маркетинга, — усмехнулась Тамара Игнатьевна. — Хорошо, надо узнать о нем все, что можно.

— Начать охоту и на него тоже?

— А почему бы нет? Я поняла, что партнеров надо узнавать заранее и как следует.

Гутя усмехнулась и промолчала.

— Хочешь посмотреть, как мы подготовились к расставанию с Тимошей? — спросила Тамара Игнатьевна, ее лицо тотчас подтянулось, словно в овал подкачали сильнодействующего омолаживающего средства.

— Хочу.

— Пойдем ко мне в комнату, — позвала она и встала.

Гутя прошла за ней следом.

— Вот. — Тамара Игнатьевна указала на стол, на нем лежал картон с рисунком.

— Это… нарисовал Петруша? — изумилась Гутя.

— Ах, как бы я хотела порадовать тебя, потешить твою материнскую гордость, — усмехнулась бабушка. — Но это моя работа.

— Но ты никогда не рисовала…

— Творческие способности не дают о себе знать до тех пор, пока их не разбудят.

— Твои — разбудили? Что или кто тому причина? — с любопытством спросила Гутя.

— Предчувствие. Вот что.

— Чего предчувствие? — пробормотала Гутя, не отрываясь от рисунка.

— Не зна-аешь, — протянула бабушка. — Предчувствие расставания с Тимошей.

Гутя засмеялась:

— Вот это любовь, понимаю. Но… — Она сощурилась. — Это же акварель!

— Конечно. Я бы попробовала маслом, но оно стоит слишком дорого.

Гутя удивилась:

— Я знаю, что акварелью работать труднее, чем маслом. Сергей пытался, я помню. Ты у нас настоящий художник-примитивист.

— Ты так думаешь? Понравится мой подарок Петруше?

— Потрясающий утешительный приз. Конечно.

Гутя почувствовала, как странное успокоение охватывает ее, ноги становятся ватными, а глаза закрываются. Если бы не это, она, может быть, рассказала бы Тамаре Игнатьевне, что случилось дальше, в домике на заимке…

— Знаешь, иди-ка ты спать, — посоветовала Тамара Игнатьевна.

Гутя поцеловала бабушку в щеку и шумно втянула воздух:

— Как ты хорошо пахнешь, — сказала она. — Смородиной… Как… — Она не договорила. Смородиной пахло в домике на заимке. Сухие веточки стояли в банке на полке. Наверное, их добавляют в чай…

Тамара Игнатьевна, отстраняясь от внучки, неожиданно спросила:

— Ты знаешь, как определить, твой это человек или нет?

— Ну и как? — Гутя быстро вздернула подбородок.

— Спроси себя, ты вышла бы за него замуж немедленно? Отвечай не думая.

— Да, — сказала она.

— Даже не испытав, подходит он тебе или нет? — Тамара Игнатьевна пристально всмотрелась в лицо Августы. Оно медленно краснело. — Понятно, испытав.

— Какая ты умная, — фыркнула Гутя и отвернулась.

— Не смущайся. Грибы надо собирать в сезон. — Она заметила, что между тонкими бровями Гути появилась складка. — Объясняю для непонятливых. Один мой знакомый любил повторять формулу трех охот.

— Трех охот? — повторила Гутя. — Я знаю, первая — это охота на зверей и птиц, вторая — рыбалка, а третья — сбор грибов.

— Так, да не совсем так, — покачала головой Тамара Игнатьевна. — Он придумал формулу для женщин, отдельную. — Гутя молча ожидала объяснения. — Первая — охота за мужчинами с чувствами наперевес, вторая — охота с чувствами и разумом, а на третью взять нечего — только разум. — Морщинок на лице прибавилось, это значит, бабушка откровенно веселилась. — В пору глубокой осени идет сбор уже собственно грибов…

Гутя фыркнула и сказала:

— Глубокой осенью из грибов попадаются одни свинушки. Они условно съедобные. Я читала.

— В самую точку, — согласилась Тамара Игнатьевна. — Вон посмотри. — Она кивнула в сторону комода, на котором стояла фотография, сделанная на ее дне рождения. — Кто на ней — плохие сборщицы в сезон, не тех нашли. Теперь старушки согласились бы на свинушки, — она засмеялась, — почти стих, — чтобы найти себе компанию до конца дней. Наклониться и подобрать они еще в силах, но в пору глубокой осени даже свинушки попадаются редко.

Гутины брови поползли вверх.

— Так вот почему ты и твои приятельницы поднимают гантели? Чтобы наклониться, если увидят что-то… кого-то…

— А как же — сама поднимаю гантели каждое утро десять раз.

— А говорила — борешься со склерозом, — смеялась Гутя.

— С ним тоже. Если поднимаешь, да вовремя забудешь опустить, уронишь себе на ногу.

— Ой, ну ты и ска-ажешь. — Гутя крутила головой. Она поцеловала бабушку в щеку. — Я тобой горжусь с самого детства.

Она не лукавила: так приятно пройтись по улице, когда тебя за руку ведет статная красавица, на которую все оглядываются, с почтением здороваются.

— Так вот, — сказала Тамара Игнатьевна, — продолжая тему о грибах, — у тебя сейчас вторая охота, и ты…

— Но меня никто не зовет замуж, — перебила ее Гутя.

— Тебя собираются взять в жены! — с досадой воскликнула Тамара Игнатьевна. — Я знаю.

— Зато я не знаю.

Тамара Игнатьевна громко фыркнула. Гутя нарочито заглянула под стол, делая вид, будто ищет Тимошу, он фыркает точно так же.

— Тимоши там нет. А глаза прятать не надо. Можешь верить моему знакомому, можешь нет, но лучше как следует провести вторую охоту, чтобы не пускаться в третью. Самую недобычливую… А теперь иди спать. Больше не задерживаю.

23

Тамара Игнатьевна понимала лучше самой Августы, что с ней происходит, почему она уезжала в Москву. Никакой работы она там не нашла, и если бы ей предложили работать в администрации президента, она бы все равно не согласилась.

Другое место ей нужно. Но она боится признаться самой себе.

Что ж, она вернулась, но, с собственной точки зрения, поступила честно — ее любимое слово. Попыталась убежать от себя, от него тоже, а если теперь он ее настигнет, значит, это судьба.

Тамара Игнатьевна знала, с какой охотой женщины отдаются на волю судьбы. Потому что, любила повторять ее мудрая матушка: судьба то тебе отсудит, на что сам себя осудишь. Человек бежит от себя из страха, причина которого тоже проста — мало кто способен взглянуть на мир широко открытыми глазами.

Придется помочь, решила Тамара Игнатьевна и вынула записную книжку из сумки. Вот этот телефон. Восьмерка — гудок, дальше код города… домашний…

Сейчас позвонить? Или пока еще не время? Она в раздумье стояла над аппаратом, легонько постукивая жестким корешком книжки по раскрытой ладони.

Когда они были с Петрушей в Москве, Тамара Игнатьевна уже тогда, в общем, решила. Она сходила на факультет, на котором преподавала много лет назад русскую литературу, выяснила, куда уехала ее дипломница, с которой они обменялись злыми словами, не подозревая их истинного коварства.

Факультет остался на прежнем месте, на шумной улице, все тот же памятник одному из великих мыслителей прошлого стоял перед входом, новые поколения голубей обозревали с его темени и плеч белый свет.

В учебной части никого из знакомых уже не оказалось, ей посоветовали сходить в архив, где один сотрудник по собственному желанию составляет списки выпускников всех времен.

Лысый человек в пиджаке в клеточку быстро нашел в амбарной книге Нину Орехову. По мужу… Сушникову. Она живет в Дивногорске. И дал телефон.

Тамара Игнатьевна почувствовала, как заломило висок. Сушникова?

Но… почему?

«Что — почему?» — поставила себя на место Тамара Игнатьевна. Потому что у нее такая фамилия по мужу. Как у того человека, по которому страдает Августа. Она показала ей визитную карточку своего знакомого.

Вот тебе и на! Да что за связь такая у нее с этой Ниной Ореховой, ныне Сушниковой? Какие звезды сошлись над ними так, что, схлестнувшись столько лет назад, никак не освободятся друг от друга?

Она-то собиралась позвонить бывшей дипломнице Нине в Дивногорск, сказать, что пора повиниться друг перед другом в давней женской глупости. Но если на самом деле этот Николай… Конечно, он вполне может оказаться ее сыном…

Едва переведя дыхание, глотнув свежего воздуха во дворике факультета, Тамара Игнатьевна снова чуть не задохнулась.

А… что такое она слышала… насчет того, что если соединятся двое из родов, проклятых друг другом, то слово утратит свою силу?

Ноги понесли ее вверх по Тверской улице, она шла, не замечая витрин магазинов, которые прежде собиралась рассмотреть. Внезапно остановилась — ого, памятник Пушкину. А куда это она собралась? Чтобы ехать на Сиреневый бульвар, к Полине, ей вообще надо отправляться в другую сторону.

Тамара Игнатьевна закинула голову вверх. Поэт смотрел на бульвар. На бульвар? Ей показалось, он ухмыляется.

Она расхохоталась. Женщина в белой мутоновой шубке и белых сапожках, в прибалтийской вязаной шляпке, стояла рядом с Пушкиным, смотрела в ту сторону, что и он, и хохотала, как ненормальная. Но никто не кинулся надевать на нее смирительную рубаху — Москва и не такое видела.

Черт побери! Он же смотрит на окна того дома, в котором… Пол Анка своими песнями задурил ей голову так, что через столько лет не разобраться. Оттуда, с высоты последнего этажа, она в первый и последний раз видела рубиновые звезды так близко! Правда, теперь их не увидишь — новый с башенками дом отгородил от тех окон не только рубиновые звезды, но и небесные.

Она спустилась в метро и с лишними пересадками поехала в Измайлово.

Но видимо, бывают люди, связанные друг с другом так прочно, что самим трудно поверить.

Могла ли предположить Тамара Игнатьевна, что в это время Нина Александровна Орехова, она же Сушникова, тоже думала о том, как остановить лавину несчастий, в которых виноваты давно произнесенные слова? Может быть, наступают в жизни каждого мгновения, когда хочется устранить все, даже гипотетические причины, способные навредить твоим близким?

Она хорошо помнила себя, девочку на старой оттоманке, в старой квартире, в старом районе Москвы. Она лежала с компрессом на лбу, но облегчения не чувствовала. Хозяйка, у которой она снимала комнату, положила ей на лоб влажное полотенце, чтобы охладить и успокоить мысли. Но они, напротив, подогревались сильнее.

Вот и все, думала Нина, закончилась ее жизнь. А она-то думала, что сейчас настоящая только начинается. Еще утром, собираясь в университет, в сто десятый раз произнося краткую речь, приготовленную для защиты диплома, она видела руку оппонента, протянутую к ней. Она чувствовала сладковатый запах духов Тамары Игнатьевны, руководителя диплома, которая молча обнимает ее. Место в аспирантуре — ее, Нины Ореховой. А дальше — она по балетному взмахнула правой ногой и вытянула носок — вперед! К успехам!

Нина застонала, когда в голове, под горячим полотенцем, зашевелились видения, одно другого ужаснее.

Все вышло не так, как должно быть. Она ждала Тамару Игнатьевну в раздевалке, но она не пришла. Нина нашла монетку и позвонила ей. Слабый голос ответил:

— Ниночка, я больна… Я не приду на защиту.

— Как! — ахнула Нина.

Но в трубке дергались короткие гудки.

Она побежала в аудиторию, села, чувствуя, что сейчас произойдет что-то ужасное. Оно произошло. Быстро, почти сразу, как только взял слово оппонент. Нина смотрела на него с радостью, ожидая похвалы.

Но что это? Человек, который еще два дня назад хвалил ее диплом о лирике Лермонтова, а Нину — за находчивость и неординарность взгляда, говорит, как ему стыдно держать в руках ворованную вещь?

Она — украла? Украла диплом?

— Я не крала! — Нина вскочила со стула. — Я ничего не крала! — Голос был тонкий, жалобный, противный даже самой себе.

— Хотя бы сейчас ведите себя прилично, — одернула ее председатель комиссии. — Слово дано оппоненту…

— Тройка за диплом, — долетели до нее слова, — чтобы не ломать жизнь. Орехова все годы хорошо училась. Но о рекомендации в аспирантуру не может быть и речи.

— Как вы посмели! — кричала она, и у самой в ушах звенело.

Нина догадалась теперь, почему не пришла на защиту ее руководитель, Тамара Игнатьевна…

Она встала с дивана, придерживая полотенце на лбу, словно желая распалить голову еще сильнее. Она набрала номер Тамары Игнатьевны. И выкрикнула в трубку то, что мучит ее и не дает покоя до сих пор.

Нина не могла потом объяснить себе, кто говорил ее собственным голосом. Как будто он вышел из глубин… лермонтовских времен. Он стал низким, хриплым.

— Будьте прокляты вы, ваши дети и внуки.

Тишина на мгновение, потом Нина услышала голос Тамары Игнатьевны:

— И твои тоже.

Она упала на диван и забылась.

А утром ее разбудил звонок. Руководитель танцевальной студии, в которой она занималась при Доме культуры, сказал:

— Нина, собирай вещи. Едем на гастроль.

Услышав его голос и привычное словечко «гастроль», она почувствовала, как в голове прояснилось. Не надо думать о том, что делать. Надо действовать. Просто отдаться на волю волн и плыть… плыть… плыть. Жить и все.

— Куда мы? — спросила она утренним легким голосом.

— В Сибирь, вот куда.

Нина не хотела получать диплом вместе со всеми, видеть сочувственные взгляды однокурсников. Руководитель гастролей договорился в учебной части и вручил ей диплом буднично, словно гардеробщик — картонку с номером в обмен на взятое у нее пальто.

Она засунула диплом в спортивную сумку и заставила себя забыть о нем. После «гибели мечты» ее ждала дорога, ей было ясно, что делать в это лето. Выступать в сибирских селах.

А осенью, неожиданно для себя, Нина оказалась замужем за инженером из Дивногорска, со знаменитой Красноярской ГЭС. Они целовались в темной патерне — в самом нутре тела плотины, куда сейчас Нина Александровна Сушникова должна поехать, чтобы проверить письмо, которое пришло в газету. Их «Заря Енисея» до сих пор работает с письмами, чего давно не делают другие.

Нина Александровна много раз благодарила судьбу за то, что ей не досталось направление в аспирантуру. Ну закончила бы ее, стала бы кандидатом наук, но разве вышла бы замуж за этого человека, жила бы здесь, в самом лучшем уголке мира?

Нина произвела в Дивногорске настоящий фурор — столичная штучка. Что ж, за Уралом город Москва — столица мира.

Только иногда вспышка из прошлого обжигала ее своим жарким светом — ее крик, ужасный, тем более что она не хотела никакого зла Тамаре Игнатьевне на самом деле. Было бы настоящим несчастьем для нее, как теперь понимала Нина, аспирантура. Врастать в столичную систему в одиночку гораздо труднее, чем спуститься на самолете из столицы и влиться в местную жизнь.

А вчера вечером ей позвонила Тамара Игнатьевна. Ей уже приходила мысль о том, что надо разыскать ее, сказать, что не держит на нее зла, напротив, она благодарна судьбе, что так вышло.

Она вздохнула, подняла с кресла полосатый махровый халат мужа, в котором ходила, когда его не было дома, отправилась в ванную. В Европе — вечер, у них — следующее утро.

Подставляя поджарое тело под струйки душа, она удивлялась: надо же, Тамара Игнатьевна нашла ее здесь, через столько лет. Судя по голосу, ее тоже припекло. Подумать только, они обе не знали о силе своего слова. Злого слова. Никогда больше Нина не позволяла себе похожих слов, опасаясь, если честно, получить в ответ то, что получила.

Автобус довез ее до здания администрации ГЭС за тридцать минут, поездка отвлекла ее от неясной мысли. Но когда она спустилась в патерну с фонариком, надетым на лоб, она вспомнила с такой ясностью, как будто не слабый синеватый свет, а луч берегового прожектора на море, выхватил страшную для нее сцену.

— Мама, — сказал сын, — Надя заболела. Говорят, это навсегда… — Голос сына из-за Урала передразнивало эхо в трубке, от этого смысл слов становился страшнее. Как будто она слышала кого-то еще, кроме Николаши.

Теперь она знала кого…

Себя. И ее.

«Чтобы не было счастья вам и вашим детям, и их детям…» Так или почти так кричала она. Холод в пальцах, сжимавших телефонную трубку. И мысль — зло возвращается к тому, кто пожелал его другому.

— Николаша, что с ней? — спросила она.

— Никто не знает, мама, но Надя… теперь… в инвалидном кресле.

Надя? Ее невестка, которая взбиралась на красноярские Столбы — так называются скалы, куда приезжают альпинисты со всей страны, спускалась в пещеры, ходила в тайгу? Которая просила научить ее стрелять, но Николаша предупредил отца, чтобы тот не смел. Незачем женщине владеть оружием, ворчал он, если она не в погонах.

Надя, которая подгоняла Николашу — вперед, вперед! Нина Александровна смеялась:

— Прямо как в последний день…

Как будто Надя торопилась успеть все испытать, увидеть перед неподвижностью.

— Мне приехать? — спросила Нина Александровна со страхом, надеясь услышать отказ. Она сама понимала, что незачем ей ехать, но так… положено.

— Нет, мама. Девочки у Надиных родителей. Отец возит Надю по врачам, а я занимаюсь делами.

— Хорошо, — сказала она.

Нина Александровна не сомневалась, что Надин отец уже поднял на ноги все силы — и чистые, и нечистые. Доктора, колдуны, экстрасенсы наверняка побывали у них в доме…

Потом он приехал к ним, и она спросила:

— Как же ты будешь жить, Николаша? — тихо спросила она.

— Не знаю, мама, — сказал он.

— Н-да, — пробормотала она. — Если бы мне в редакцию пришло письмо с вопросом — как поступить в такой ситуации, я бы оставила письмо без ответа, — призналась она.

— А… мое — тоже оставишь без ответа? — спросил он.

— Тоже, — кивнула она, хвостик подпрыгнул. — Никто, кроме тебя, не решит.

Тогда он не мог ничего решить. Она чувствовала, что боль не отпускает его ни днем, ни ночью, разве что на время краткого забытья на рассвете — почему-то в этот предрассветный час люди всегда засыпают, она знала это по себе, словно рассвет всякому несчастному и всякому болящему обещает что-то… Она видела, боль жжет его каждое мгновение.

Он уезжал от них по зыбкой воде, она смотрела, как качается катер на волнах, слышала, как взревели моторы. Нина Александровна задрожала всем телом, как тот катер, который увозил сына.

Когда катер оторвался от берега, Нина Александровна закричала:

— Это я, я виновата! Это я! Я!

Она зарыдала, муж подхватил ее, обнял за плечи:

— Ну-ну, тихо. Чем же ты виновата? Что ты его родила? Тогда половина вины — моя. — Он гладил ее по спине.

— Ты не знаешь, я, я одна знаю…

Она слышала свой давний крик в телефонную трубку, так отчетливо, так явственно, как будто не прошло почти четверть века с тех пор. «Чтобы не было счастья вам и вашим детям!»

«И твоим тоже…»

Муж обнял ее еще крепче.

— Виноватая моя, — прошептал он, вытирая ладонью ее щеки; руки пахли бензином — по дороге они заезжали на заправку, на них остался запах от захватанного водителями пистолета.

Она втянула воздух, словно заполняя себя привычными, знакомыми запахами, вытесняя то, что жгло и мучило.

— Знаешь, мы все виноваты, когда делаем подарки другим.

— Не поняла. — Нина шмыгнула носом.

— Мы всегда дарим то, что нам нравится больше всего.

— Правда? — Она подняла голову и посмотрела ему в лицо. — Тебе нравится жить? Со мной?

— Очень. Я так тебя люблю, — сказал он.

Нина почувствовала, что слезы, увернувшись от пальцев мужа, добрались до подбородка. Но это уже не слезы ужаса, а тихие слезы любви. Она уткнулась ему в шею и долго, долго плакала.

Когда от катера, увезшего их сына, не осталось и точки на горизонте, он повел ее к машине. Усадил на переднее сиденье, пристегнул ремень безопасности. Обошел машину и сел рядом. Он повернулся к ней, изучая лицо жены. Она перехватила его взгляд и улыбнулась.

— Хочешь, поедем прокатимся?

— Да. Знаешь, давай в Овсянку. Я так давно там не была.

Это была маленькая деревушка на берегу Енисея, где они познакомились. Тогда это место не было ничем знаменито, обычная деревня с деревянными домами. Это теперь, когда Овсянка стала официальной родиной покойного и уже великого писателя, сюда потянулись, как говорили местные, кому надо и кому не надо.

— Хочешь начать сначала? — спросил он, скрывая улыбку в бороде.

— Теперь я поняла, почему ты отпустил бороду.

— Чтобы не бриться в лесу, — сказал он.

— Нет, чтобы легко скрывать насмешку. — Она покачала головой, и хвост прошелся по его щеке.

Он засмеялся.

— Нина, начнем сначала. Нас было двое — ты и я. Теперь — тоже. Николай разберется сам. Его жизнь — уже не наша.

— Ах, как жаль, как мне его жаль, — прошептала Нина и отвернулась к окну…

Но Николаю не дано было знать о том, что делали родители после его отъезда из дома. Он уехал из их жизни. Он звонил им раз в неделю, мать спрашивала о здоровье Нади, он отвечал, что все по-прежнему. И он тоже. И дети тоже.

Все это вошло в привычку, притупилось, он мог отвечать, не слушая вопросов.

Но теперь, когда ей навстречу вышла та, с которой они перекинулись злыми, беспощадными словами, она должна пойти тоже — к ней навстречу. Они должны сойтись вместе и простить друг друга.

Она хотела избыть чувство вины, которое все чаще наваливалось на нее и портило жизнь.

24

Николай в последнее время замучил себя вопросами. Самый главный один, его задают люди чаще других: что делать?

Ничего не делать, философски отвечал он, понимая, что решение все равно останется за женой. Надя всегда делала и поступала так, как считала необходимым.

Он ей не нужен. В той жизни, в которую вступила она, он лишний.

Очень складно и мудро Надя объяснила причины. Согласиться с ними? Ее доводы имеют под собой основание, если посмотреть с позиции стороннего человека. Но… он, а не кто-то чужой давал клятву верности: быть вместе в горе и в радости.

Нет, не такими возвышенными словами — их произносят во время венчания. Но громко сказанные в загсе, вполне торжественные, исходившие из влюбленного сердца, они имели тот же смысл. Он, как честный и порядочный человек, готовился исполнить обещанное. Чего бы это ему ни стоило.

Но Надя считала по-другому, она не хотела жертвы от него. Она отталкивала мужа, придумывала самые болезненные способы… Особенно вначале.

Николай понимал: Надя делает это от отчаяния. Но все, с помощью чего жена старалась отвратить его от себя, мало-помалу начинало работать. Вспомнить хотя бы случай с переодеванием Марии в ее юбку. Он едва не лишился чувств, когда за створкой двери гостиной из рифленого стекла он увидел… что жена ходит! Он чуть не разбил дверь, чтобы обнять Надю, поднять на руки и вопить от счастья. Но то был обман. Сцена едва не закончилась скандалом.

А крик, которым она оглушила его вскоре после этого?

— Они не твои дети, чтоб ты знал! Тебе незачем о них заботиться! Я сама! Уходи!

Тот крик даже не обидел Николая, но разозлил до крайности. Он собирался ответить, с языка приготовились соскочить слова: если бы не инвалидное кресло… До сих пор он обливается потом от ужаса, вспоминая… Но он удержался, выдохнул только два слова:

— Ты лжешь.

— Нет! Ты помнишь, я ездила в Финляндию… — не унималась она.

— Значит, — перебил он ее тогда, чувствуя, как покраснела даже шея, — ты хочешь сказать, это у вас семейное, да? Девочки — от твоего дяди, да?

Собственный хриплый смех до сих пор стоит в ушах. Она вспыхнула. Больно, ах, как больно у нее сжалось сердце, а пальцы с новой силой впились в бедро, он все заметил. Николай готов был вырвать себе язык. Но не мог совладать с собой, он двинулся на нее. Ударить?

Ее руки вынырнули из-под пледа, легли на поручни. Он увидел в этом жесте предупреждение.

— Ты лжешь, — выдохнул он снова и отступил.

— Нет. — Жена покачала головой, а пальцы, снова скрывшись под пледом, впились в колени, которые, понимал он, ничего не чувствуют. Пальцам, наверное, стало больно.

— Я докажу, что ты лжешь. — Он со свистом выдохнул.

— Неужели ты думаешь, что после генетической экспертизы мы останемся вместе? — Сердце билось быстро, словно хотело удушить его. — Тебе все равно придется меня оставить.

Только после Николай догадался, что Надя готовилась к этому выпаду. Может быть, репетировала с Марией — он поймал на себе сочувствующий взгляд безмолвной Надиной тени. При нем она почти не произносила ни слова. Надя пыталась найти то, что сильнее оттолкнет его. Она солгала о том, что теперь было для него самым важным в их жизни. О дочерях.

Николай помнит, как внезапно обмяк. Он увидел то, что Надя призывала его увидеть, а он упирался.

Он увидел перед собой… инвалида.

Надя поймала перемену в его глазах — наверное, в тот миг угас злой блеск. Она увидела печаль. Боль. Она не хотела, чтобы мужчина смотрел на нее такими глазами.

На самом деле до этого момента он видел в ней женщину, а потом — нет.

Чувство, возникшее в тот миг, ему было знакомо. С ним он уезжал из Дивногорска от родителей в последний раз. Он смотрел на них с палубы катера, увозившего его в Красноярск. Судно еще не набрало скорости, он отчетливо различал мать — отсюда она казалась худенькой девочкой с хвостиком на затылке, похожей на юную журналистку, прикатившую из Москвы. Отец с бородой — он, напротив, ощущал себя солидным охотником-промысловиком, после того как ушел из филиала НИИ, с должности мэнээса. Он добился желаемого — свободы.

Как будто что-то закончилось, думал тогда Николай. Но что? — спрашивал он себя. А то, что он уезжал от них, вот таких, навсегда. Потому что в следующий приезд они станут другими, и он тоже — другим. Каждую секунду все меняется, и все меняются. Для него это не просто слова, которые обычно произносят с легкой усмешкой. Теперь он знал непоправимый смысл этих слов. Еще вчера у него была жена Надя, которую он любил, которая любила его, а сегодня…

У него были дочери, которых они любили оба, а сейчас…

Николай словно стоял на зыбкой кочке посреди нескончаемого, топкого болота. Куда ни ступишь — везде трясина. Но самое страшное… нет, даже не страшное, скорее тягостное: они с женой оба — другие люди.

Надя сказала ему однажды:

— Когда я училась на биофаке, я писала курсовую работу о глубоководных рыбах. Знаешь, они не выживут в верхних слоях, точно так же, как мелководные — на глубине. Мы с тобой, Николай, теперь, как эти рыбы. Двое могут быть вместе только на одной глубине. Иначе — смерть.

Ей не жаль отпустить его. Жаль — его самого, понял он. Она не хотела, чтобы он остался один в чистом поле, как Надя говорила об одиноких людях. Она сказала, что заметит, когда он увидит ту женщину, которая может ему подойти.

Он смеялся, злился — какая самонадеянность. Но убедился: Надя знала, что говорит. Видимо, понял Николай, болезнь обостряет чувства. Она заметила в тот же день, когда он увидел Августу, что он встретил кого-то.

По его глазам, устремленным мимо нее? По возбужденному настроению? Или ответам невпопад на вопросы, на которые он отвечал всегда сразу и быстро? Может быть, по резкости, которую он позволял себе с ней после знакомства с Августой?

Она права, это следует признать — основой их брака была чувственность, жажда тела, игра тела, радость тела. Ничего такого больше нет и не будет.

Надя нашла журнал, который он взял на бензоколонке. Он знал, что искал там. Прочел весь, что-то смущало, вгоняло в краску своей неожиданностью, но больше — собственная реакция на новое для себя. Не зря говорят: самое возбуждающее средство — чтение эротических текстов.

Он примерил на себя все варианты возможных удовольствий и понял: ни один из них ему не годится. Он не сможет сделать с Надей то, что делают другие мужчины с другими женщинами. Как не мог купить себе резиновую Надю.

Николай не раз уверял ее: он помнит, что она нужна ему любая. Но он ошибался в самом себе. Нет, не любая. А только та, в которую он влюбился. Без жизни чувственной все, что раньше было ценным, поблекло, как золотое кольцо, которое он купил ей в подарок в лавочке для туристов в Арабских Эмиратах. Надя искупала кольцо в соленом море, и золото позеленело… Это правда.

Теперь, когда он совершил прорыв, как он назвал свидание с Гутей, Николай взглянул на свою жизнь иначе. Он увидел, что Надя говорит правду, он не нужен ей. Тогда зачем навязываться?

Он заметил, как меняется она при появлении Лекаря. Подумать только, Надя согласилась поехать с ним в загородный клуб. Лекарь… А… если он поставит Надю на ноги, что тогда? Но ответом ему стало лицо Августы, ее серые огромные глаза, полные желания, когда она открывалась для него в той избушке.

Ничего тогда.

Надя ждала разговора с Николаем с таким нетерпением, от которого уже отвыкла. Ей хотелось все расставить по местам как можно скорее. Окончательно.

Она пробежала глазами по экрану компьютера, потом отвернулась от монитора и посмотрела на балконную дверь. После туч, которые не пропускали солнце три дня подряд, оно проглянуло и так сильно било в южное окно, что обмануло доверчивого шершня. Эта крупная оса, а они давно живут на балконе, проснулась и билась в нагретое стекло. Шершень сердился, жужжал, требуя впустить его. Хочет в гости, усмехнулась Надя.

Нет уж, у них и так будут гости. Николай сказал, что Нина Александровна, его мать, по делам собирается в Москву и заедет к ним. Свекровь не была давно, пожалуй, с тех пор, как родились девочки. Она звонила. Надя вздрогнула — тот странный звонок со слезами… И слова о каком-то проклятии.

Она поморщилась. Надо же, так и не поискала в компьютере фамилию женщины, которую она назвала. Вытеснила в дальний угол памяти, Надя умела это делать. Но она точно помнит, что записала в свой толстый черный ежедневник. Надо найти и пробить фамилию по Интернету, Нина Александровна наверняка заговорит о ней, когда приедет.

Надя взяла ежедневник и принялась листать в обратную сторону. Вот, Борзова Тамара Игнатьевна. Она что, однофамилица Августы? Надя почувствовала, как пальцы, нависшие над клавишами, задрожали. Наверняка Нина Александровна сказала, что та женщина преподавала в университете русскую литературу. А она училась в Москве.

Надя набрала имя и фамилию и ждала, когда компьютер, пошевелив мозгами, выдаст ей ответ. Он выдал, она пробежала глазами по параграфам и…

Борзова, но… Августа. Чем она знаменита? Прочитала текст и похолодела.

Это… что же… случилось по ее вине тоже?

Надя почувствовала, как голова клонится к столу. Хотелось, как в детстве, положить голову на руки и закрыть глаза. Как страус, голову в песок, говорила мать. А отец качал головой: страус прячет голову не от страха, засовывая ее в песок, он прислушивается — не идет ли кто-то.

Она не могла дотянуться головой до стола — она не могла согнуться в талии. Она снова уставилась в экран компьютера и снова прочитала.

Сергей Михеев погиб при тестировании снегохода «Сноу кейв». У него осталась жена — Августа Борзова и сын пяти лет.

Ровесник ее девочек.

В кабинет вошла Мария.

— Я хочу пойти в магазин. Обойдетесь без меня? — спросила она, хотела что-то сказать еще, но, взглянув на лицо Надежды, торопливо спросила: — Вам плохо?

Надя покачала головой:

— Ничего. Ты можешь узнать что-то… об одной семье. Борзовых, может, слышала?

— Борзова? У нас была литераторша с такой фамилией, — сказала она.

— В медучилище? — вскинулась Надя. — Как это? Она живет… здесь?

— Конечно. Я видела ее на юбилее училища. Она прекрасно выглядит. Но, я слышала, у ее внучки недавно погиб муж. Он разбился на снегоходе.

Надя кивнула:

— Хорошо. Иди, я обойдусь без тебя.

Все верно, думала она, вступая в любую игру, никогда не угадаешь, чем она закончится. Это неправда, что победители знают о своем триумфе заранее. Если он им обещан, тогда это не игра. Тебя просто одарят победой.

Итак, по порядку, призвала она себя. По рекомендации дяди Александра она отдала деньги в траст бизнесмену из Финляндии. Он купил на них снегоход «Сноу кейв».

Она не прогадала: получила хорошие проценты. Еще перстень в подарок. От дяди. Он сказал, что это — пожелание быстрых ног. Борзая, изображенная на перстне, — символ скорости.

— Вы верите, что я пойду когда-то? — снова услышала она свой вопрос, заданный дяде.

— Верю. И ты верь.

Она помнит, как вертела в руках старинный перстень, его отдал дяде Александру тот самый бизнесмен в знак благодарности… Но только ли за деньги, на которые был куплен снегоход «Сноу кейв» — «Снежная пещера», ставшая, как здесь написано, могилой для Сергея Михеева. А снегоход «Лайф», то есть «Жизнь», занял место на обширном северном рынке. На нем она с таким восторгом рулила, когда за спиной сидел Лекарь.

Надя снова посмотрела в окно. Шершень больше не стучался в стекло. Солнце сместило свои лучи, а он или устремился за ними, или решил досыпать до прихода настоящей весны.

Но… внезапно пришло ей в голову, смерть Сергея Михеева расчистила путь Николая и Августы друг к другу. А вдруг есть какая-то доля правды в словах свекрови о том, что если соединятся два рода, проклявшие друг друга, то злое слово утратит силу? Значит, их девочки, внучки Нины Александровны, выйдут из-под удара?

Надя почувствовала, как взмокла блузка на спине. В чем дело? Ведь ни в какую мистику она не верит.

25

Николай вошел к ней в комнату в девять. Она дождалась, пока он поужинает, сама ничего не ела после шести вечера, опасаясь растолстеть при своем образе жизни.

Он вошел в гостиную и спросил:

— Ты хотела поговорить со мной? Вот он я.

— Да, — сказала она, откатилась к окну, развернулась лицом и начала: — Знаешь, когда я была подростком, у меня была собака. Она не состарилась, но смертельно заболела. Ветеринар сказал, что она не жилец. Я плакала, я хотела ее удержать на этом свете — на уколах, на таблетках. Но отец сказал мне то, чего я не забыла до сих пор. «Отпусти ее, Надя. Она уже не здесь. Не мучай ее тело». — Надя не отводила глаз от глаз Николая. — Наш брак почти умер, ты знаешь. Я предлагаю — давай отпустим его. А сами останемся живы.

Он молчал, ожидая, что еще скажет она.

— Помнишь, я уже предлагала отпустить тебя. Но я была не права в одном — отпустить надо нас обоих. — Она усмехнулась. — Себя я уже отпустила. Я давно не с тобой. Теперь очередь за тобой.

— А с кем ты, Надя? — Николай подался вперед. — Ты… с этим… Лекарем? — вырвалось у него.

— Нет, Николай. Сама с собой. — Она улыбнулась. — Той любви, которая была у нас раньше, не будет. В нашем браке было много физиологии, правда? А теперь ее нет. Заменить ее нечем, я о нашем с тобой случае, не вообще. Сколько бы ты ни рубил дрова, — она усмехнулась, — тебе не испытать того, что со мной… Прежде.

— Но ты… попра…

— Нет! Не надо так говорить со мной. Ты не доктор, ты даже не лекарь. Я изменилась, Николай, мои представления о жизни — тоже. У меня есть коляска, мозги, мои желания, только мои. Я знаю еще одно — что мне не нужно в моей новой ситуации.

— Что или кто? — тихо спросил он.

— Твое самопожертвование, Николай, мне не нужно.

— Но, Надя, ты моя жена… У нас дети.

— Они нашими и останутся. Они скоро поедут учиться в музыкальную гимназию, к дяде Александру.

— Ты решила сама? Без меня? Одна? — вспыхнул он.

— А что ты можешь предложить взамен? Мои родители не слишком молоды. Я ничего не могу сделать для девочек, кроме как заработать деньги. Я… я не могу даже посадить их к себе на колени. А ты? Что ты можешь сделать для них? Да, ты свозил их в Финляндию, ты привез их домой, ты справился. — Она нахмурилась. — Они говорили мне… вы, кажется, что-то потеряли. Но все ерунда, не важно. Все вещественные потери — мелочи. — Она махнула рукой.

Николай молчал. Не говорить же сейчас, что на самом деле они потеряли в поезде?

— Если бы мы с тобой дожили до возраста моих родителей и нас объединяла бы только кухня, — она усмехнулась, — я бы иначе отнеслась к тому, что произошло с нами. Но впереди так много времени. По крайней мере у тебя. Если оставить все по-прежнему, наша жизнь превратится в кошмар. Никто не знает, как дальше будет развиваться моя болезнь. Любовь — это договор двоих, когда проходит чувственная эйфория. А если договор, то надо учитывать форсмажорные обстоятельства. Обстоятельства непреодолимой силы.

— Но мы можем преодолеть…

— Нет, вдвоем с тобой не получится. Я хочу попытаться одна.

— Я… совсем тебе там не нужен? — тихо спросил он.

Надя почувствовала, как сердце подскочило и перекрыло горло.

— Ты нужен себе самому, — твердо ответила она.

— Так что же, в несчастье надо бросать друг друга? — спросил он, отчаянно сопротивляясь желанию согласиться с ней.

— Нет, но я считаю, что, если произошло несчастье, не надо его приумножать. То, что я предлагаю, — единственный вариант для нас. Для тебя и меня. Не важно, как это выглядит со стороны, что подумают или что скажут люди. Спросим себя: будет ли так лучше всем нам? Я отвечаю за себя: да. Скажи честно и ты — только не надо говорить то, что положено сказать жене преданному мужу. Ты ведь согласен со мной?

Николай долго молчал, смотрел на Надю, она его не торопила.

— Да. — Потом взял ее руку в свои и поцеловал. — Спасибо, Надя.

— Она… достойная женщина. Я… виновата перед ней. Невольно, — поспешила она добавить.

— Ты… перед ней? — Он похолодел. — Ты что-то… ты говорила с ней? — Его глаза раздраженно блеснули, он приподнялся на стуле.

— Нет, нет, не волнуйся. Я никогда ее не видела… — в жизни, добавила она про себя. — Но… так вышло, что вот это навороченное кресло я заработала… — она похлопала по поручню, — на ее горе.

Николай откинулся на спинку, казалось, он теперь опасается даже дыхания своей жены. Она видела, какими ледяными стали его серые глаза, но чувствовала себя от этого еще спокойнее и увереннее. Все хорошо, все правильно, Августа — та женщина, которая ему нужна. Она ему дорога, это видно.

— Но она стала свободна — для тебя, Николай, — добавила Надя тихо. — Понимаешь?

— Что… ты… сделала? — требовательно спросил он.

— Я — ничего. Ее муж погиб, тестируя снегоход. Ты об этом знаешь. Эта машина… снегоход, я имею в виду, куплена отчасти… — Надя вдохнула побольше воздуха, — на мои деньги.

— Дальше. — Он сложил руки на груди и стиснул пальцами предплечья. Она увидела отполированные ногти. Эта она заставляла его пользоваться маникюрными ножницами, пилочкой и кусачками, терпеть не могла заусенцы на мужских руках, небрежно остриженные ногти. Ткань рукава вдавилась в мышцы.

— Дядя Александр свел меня с финским бизнесменом, который отдал какой-то фирме снегоход на тестирование. Эта фирма, сказали мне, хочет выйти на наш рынок. Я отдала деньги в траст под большие проценты. — Она вздохнула. — Я не интересовалась, для чего им деньги. Мне нужна была эта коляска.

— Ты сдала деньги в траст? Ты рисковала… — его голос дрожал, — деньгами наших детей?

— Я рисковала столь значительной суммой, потому что другая никому не нужна. Но дядя Александр страховал риски.

— Ты вынула деньги из оборота? — спросил Николай.

— Нет.

— Но тогда откуда? Снова твой отец? — вырвалось у него. Но он быстро поправился. — Это было его… желание? — как можно мягче спросил он, давая понять Наде, что не собирается ничего дурного говорить о ее любимом отце. Надя давно признавалась, что еще в детстве мечтала выйти замуж за отца. Потом, смеялась она, поняла, как это глупо.

— Я заработала их. Сама. — Она чуть не сказала, как именно — на компьютерных вирусах. Но он — не Лекарь, не оценит. Тот сразу понял, каков предел допустимого у Надежды Викторовны Фоминой. Что обещало успех. — Потом добавила: — Теперь можно предположить, что катастрофа была запланирована.

— Августа тоже так считает. — Николай расцепил руки и положил их на колени. — Ей выплатили страховку мгновенно, — сказал он. — Но недавно она увидела страшную рекламу, — он нахмурился и покачал головой, словно сам увидел ее, — другой снегоход парит над поверженным «Сноу кейв». Августа уверена: все было подстроено.

— Надо быть дурочкой, чтобы поверить, будто страховка — новая форма ведения бизнеса в нашем городе, — фыркнула Надя. — Это плата за смерть. Она для того, чтобы жена не пыталась докопаться до сути.

— Но она хочет раскрутить… А если докопается… — Он поднял руки и стиснул пальцы.

— Нет. Не докопается. Ты же не станешь ей помогать?

Он опустил голову.

— Да, чуть не забыла, — сказала Надя, — мне позвонила какая-то женщина насчет хомяка. Я удивилась… Стоп! Так вот что вы потеряли в поезде? Да? — Она испытующе посмотрела на Николая.

— Его. — Николай с облегчением усмехнулся, он рад был поменять тему. — Недоглядел. Его украли, точнее, поменяли.

— То есть? — Надя вскинула тонкие брови.

— На то, что можно съесть. — Он засмеялся. — Вместо хомяка я вынес из поезда трехлитровую банку варенья. Кизилового.

— Ну да! — Надя подхватила его веселый тон. — Но я ничего не знала, не поняла… В общем, я предложила привезти того, которого она назвала Тимошей, в воскресенье. Я хочу устроить семейный обед. Девочки обрадуются. Погоди, — она осеклась, — а они не потащат его к дяде Александру?

— Они собирались, — сказал Николай, — я обещал им парочку хомяков.

— Но ты еще не купил… им… семейную пару?

— Нет. Они почему-то верят, что Тимоша к ним вернется.

Надя улыбнулась:

— Хорошо. Николай, я думаю, мы обо всем договорились, да? — Он молчал. — И теперь хочу сделать тебе подарок. — Надя засунула руку в карман и вынула перстень. — Вот. Эта собака называется борзая. А фамилия Гути — Борзова, верно? — Она улыбнулась. — Я думаю, она оценит, когда увидит у тебя такой перстень.

— Какой интересный… — Николай крутил перстень в руке, подносил к глазам. Серебро потускнело, но фигура собаки отчетливо видна.

— Тебе нравится? — спросила Надя. — Вижу, нравится.

— Это… намек? — спросил он, сжимая в руке перстень.

— Надень, я хочу посмотреть, — сказала Надя.

Он разжал руку, собака смотрела прямо на него. Он вздрогнул.

— Надевай же. — В голосе Нади он услышал нетерпение.

Николай попробовал на безымянный палец левой руки.

— Маловат, — сказал он.

— Тогда на мизинец, — бросила Надя.

Он подчинился. На мизинец перстень сел плотно.

— Отлично, — похвалила она.

— Ты думаешь, теперь я быстрее… убегу?

— Смотря куда, — фыркнула она.

Он отвел руку подальше от глаз.

— Вообще-то я не носил никогда таких украшений…

— Это не украшение, — оборвала она его. — Это символ.

— Но чего?

— Откуда мне знать? — Она пожала плечами.

— Но ты где-то взяла его?

— Не я… Мне его… дали.

— Кто, не хочешь сказать?

Она снова пожала плечами и отвернулась.

— Мне сказали, что оно очень… старое.

— Похоже. — Николай кивнул.

— Я… Вот бы мне стать такой же резвой, как эта борзая. — Она хотела высказать сомнение, но осеклась. Лекарь не разрешал ей произносить такое.

26

В этот воскресный день из разных концов города ехали люди в дом, выкрашенный свежей желтой краской, он казался веселым, солнечным, раньше всех готовым встретить весну. В квартире на пятом этаже в большой гостиной все готово: накрыт стол, начищены серебряные приборы, до прозрачности невинной слезы отмыт хрусталь. Торт, испеченный Марией, «доходил», как она говорила, пропитанный канадским кленовым сиропом. Его подарил Лекарь, когда узнал о большом сборе в Надином доме.

— Вы оставите мне кусочек? — спросил он Надю, просящими глазами глядя на нее.

— Но может быть, вы успеете. Вы на самом деле решили поехать? — спросила она, явно волнуясь.

— Мне позвонили, что заказ готов, — ответил Лекарь. — Зачем тянуть?

— Неужели вы…

— Помните наш разговор после катания на снегоходе? Вы спросили меня, сказать ли отцу, что вы знаете… тайну?

— Да. А вы ответили — нет.

— Именно так. Почему? Я усомнился кое в чем и решил проверить.

— Вы… перезаказали… через столько лет?

— Если учитель истории пользовался документами, то они есть и сейчас. Кстати, вас не удивило, что во время войны сгорела деревня, а документы живы? — Лекарь сощурился и внимательно посмотрел на Надю.

— Ну-у… В общем-то я не думала над этим. — Она пожала плечами. — Дядя Александр заказывал, это он должен был…

— Конец восьмидесятых, начало девяностых, вспомните. — Лекарь усмехнулся. — Время, когда все хотели срубить, как говорят, с иностранцев доллары. Он не финскими марками расплачивался, верно?

Надя озадаченно смотрела на него.

— Вы хотите сказать, что все эти годы мы… возможно… — Она задохнулась. — Я…

Он поднял руку:

— Не станем спешить. Я обещал вам, помните, в начале нашей работы, все закрученное раскрутить… А это значит начать сначала.

Надя засмеялась:

— Я буду рада, если вы успеете приехать на воскресный обед.

«Интересно, успеет?» — спросила она мысленно.

С самого утра солнце не жадничало — конец марта, а так тепло. Она прикинула, не надеть ли тонкую блузку из серого шелка, но отложила — до будущих светлых времен, как она это называла.

Пожалуй, думала она, сегодня в какой-то мере день решающий и разрешающий многие проблемы. Надя обрадовалась, что приехала свекровь — она позвонила. Нина Александровна удивила ее: подумать только, уже в городе, но не давала о себе знать, у нее, видите ли, была одна чрезвычайно важная встреча.

Что ж, свекровь — журналистка. Надя вздохнула и вспомнила фразу, которая рассмешила: научить писать нельзя, а отучить можно. Нина Александровна писала, делала это лихо. Может быть, нашла какого-то героя даже здесь.

Вместе с Николаем они хотели сообщить ей о новом семейном раскладе. Но после парадного обеда.

Первыми приехали родители с девочками. Она бросила взгляд на отца, ее сердце зашлось от боли. Как заметно опустились плечи, как сильно поседели волосы. Мать казалась крепче, она держала за руки обеих внучек. Дочери-двойняшки, такие непохожие друг на друга, говорили об одном — о скрипках, которые уже куплены и лежат у дяди Александра. Он сам им позвонил.

— Мама, привет. Мы будем играть, как Ванесса Мэй! — хором объявили они. — Ты знаешь, кто это?

— Конечно, — сказала Надя, обнимая обеих. — Китаянка, скрипачка.

— У нее таки-ие гоно… гоно… — начала одна.

— …рары, — закончила другая. — Дядя Александр говорит…

— Погодите про гонорары. Вы знаете, сколько времени она занимается? — остановила бабушка.

— Привет. — Отец наклонился и поцеловал Надю. — Как ты? — спросил, как спрашивают тяжелобольную.

— Отлично, папа. Лекарь считает, что мне можно садиться за руль мотоцикла.

Отец улыбнулся, темно-серые глаза повеселели. По цвету они такие же, как у Николая. Может быть, такое сходство привлекло Надю к нему в первый же вечер…

— Дай Бог, дай Бог. Но может, рано…

— Па-апа, — капризно протянула Надя. — Я попробую.

— Снова в загородном клубе? Мария, вы едете с ними? — Мать обернулась к Марии, которая несла хлебницу с огромным караваем, нарезанным тонкими ломтиками. Надя резала сама, ножом кхукри, который, уверял Лекарь, не годится для такого простого дела. Но Надя сумела.

— Конечно.

— Тогда я спокоен, — сказал отец и отошел от Нади. — Отлично, Надя, ты не забываешь о моих кактусах. Подумать только, они цветут и цветут.

В двери заскрежетал ключ, это Николай. Мария послала его за соком и минеральной водой в супермаркет на первом этаже. Не успел он поздороваться, как раздался звонок. Он быстро открыл дверь. На пороге стояла его мать.

— Всем привет! — громко объявила Нина Александровна, как всегда возбужденная.

— Какой сюрприз! — всплеснула руками Надина мать. — Что же вы не позвонили!

— Хотите верьте, хотите нет, но у меня не нашлось сил произнести хоть слово. Они все вышли, у меня была такая встреча…

Звонок снова зазвонил. Николай передал сок и воду Марии и толкнул дверь.

Он замер. Он стоял, словно не хотел, чтобы те, кто за дверью, вошли.

— Николай, кого ты там держишь? — спросила Нина Александровна, стараясь перекричать смех и шум в квартире Фоминых. На пианино бренчали девочки, шумела вода в кране: Надин отец наливал в вазу воду для цветов, которые они с женой принесли Наде — золотистые герберы. В этом сезоне не сыщешь ее любимых ноготков, а эти все-таки похожи.

Николай отступил наконец, пропуская троих.

Впереди шел Петруша в желтой куртке нараспашку, под которой виднелся синий пиджак, под ним — белая рубашка, но самой яркой деталью была, конечно, черная бабочка в белый горошек на шее. Он держал клетку, в которой сидел беленький Тимоша. За ним шла Тамара Игнатьевна, а следом — Августа.

Августа не хотела подниматься. Она привезла их и собиралась подождать в машине. Но Тамара Игнатьевна настояла — мало ли что, говорила она, речь идет как-никак о краже.

Но она знала, к кому они на самом деле едут. Тамара Игнатьевна не сказала Гуте фамилию мужчины из поезда, а она не спрашивала. Экспромт, считала Тамара Игнатьевна, — проверка на искренность.

Что ж, думала Тамара Игнатьевна, глядя на Николая Сушникова, вряд ли Гутя станет упорствовать… в том, о чем ночь напролет проговорили они с Ниной Александровной в гостиничном номере. Соединив свои познания, они сошлись во мнении, что лучше всего, надежнее всего соединиться двум представителям взаимно проклятых родов под одной фамилией. Тогда настанет конец всем несчастьям.

— Тимоша! — закричала одна девочка.

— Тимоша! — вторила ей другая.

Они подскочили к Петруше, запрыгали.

— Я тебе говорила, он найдется!

— А я тебе говорила, что его унес мальчик!

— Потому что он спасал его от проводницы.

Петруша улыбался, но клетку держал крепко.

— Петруша, — сказала Тамара Игнатьевна, — отдай Тимошу хозяйкам.

— А где тогда… кизиловое варенье? — строго спросил он.

Девочки открыли рот и опустили руки.

Тишина, потом громкий хохот взрослых.

— Молодец, — похвалил Надин отец, который уже поставил букет на стол. — Оно было такое вкусное, что мы его съели. Предлагаю возместить ущерб.

— Хочешь малиновое? — крикнула одна девочка.

— Вишневое! — крикнула вторая.

— Я подумаю, — ответил Петруша. Наконец нехотя протянул клетку в четыре протянутые руки. — Праба, ты мне обещала… помнишь?

— Конечно, куплю тебе двоих. — Тамара Игнатьевна кивнула, не глядя на мальчика. Она смотрела на Августу. Бледная, словно из нее выкачали всю кровь, она не сводила глаз с женщины в коляске.

Но та, казалось, не замечала ее взгляда. Она каталась вдоль стола, проверяя, все ли в порядке. За ней шла Мария, исправляла недостатки, если хозяйка их находила.

Мария улыбнулась Тамаре Игнатьевне. Это ей позвонила она, приехав из Москвы, чтобы уточнить фамилию мужа ее подопечной.

Так что теперь? Теперь? А это, простите, уже не ее дело. Вот они — все здесь. Им решать.

В дверь снова позвонили. Тамара Игнатьевна, наблюдавшая за Надей, заметила, как настороженно поднялись плечи, а руки легли на поручни кресла и напряглись.

Она кого-то ждала, но не слишком надеясь, что этот человек придет?

Мария рассказывала, что у хозяйки есть Лекарь. Он — единственный человек, с которым Надежда другая.

Николай направился к двери, проходя мимо Августы, он кивнул ей не таясь. Это понравилось Тамаре Игнатьевне. Августа вспыхнула.

На пороге стоял мужчина, не слишком высокий, но отлично сложенный. Он был в кожаных штанах, кожаной куртке, на голове косынка из черной кожи, завязанная концами назад. Бандана, отметила Тамара Игнатьевна. Модная вещь.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня пригласила Надежда Викторовна, а я не посмел отказаться.

Его серые глаза смотрели на Надю, казалось, сейчас он ей подмигнет.

Надя быстро подкатила к нему.

— Это мой… Лекарь, — представила она его всем. — Дмитрий, если угодно. Я рада, что вы успели, — сказала она ему. — Вы увидите всех, и вас все — тоже… Пойдемте со мной. — Она быстро направила кресло в кабинет. — Простите, мы на минуту.

В ее голосе было что-то, отчего замерли девочки, болтавшие с Петрушей, родители подняли головы, прислушиваясь. Словно позади себя слова оставили длинную звучащую ноту. Только Николай и Августа не обратили внимания. Они стояли рядом возле двери и о чем-то шептались.

— Вот, — сказал он, когда Надя закрыла дверь. — То, что я обещал. — Он протянул Наде файловую папку. — Ксерокс тоже здесь. Для вашего дяди Александра, — добавил он.

Надя побледнела, но, посмотрев на Лекаря внимательно, улыбнулась.

— Мне это понравится? — тихо спросила она.

— Надеюсь.

Она вынула бумагу, на которой ветвилось дерево. Она искала глазами имена — Виктор и Галя. Но Гали не было.

— Здесь не так, — пробормотал она.

— Здесь все так, как должно быть. Посмотрите, на соседней ветке есть имя Геля. То есть Ангелина. Учитель, который спешил заработать на вашем иностранном дядюшке, второпях написал имя, которое ему привычней.

— Вы… видели его?

— Нет, только его могилу.

Надя откинулась на спинку кресла.

— Ох! Все равно, земля ему пухом. — Помолчала, потом позвала: — Папа! Можно тебя?

Фомин-старший вошел к дочери, он сразу почувствовал ее особенное волнение.

— Папа, Дмитрий привез генеалогическое древо рода Фоминых. Помнишь, ты говорил, дядя Александр заказал, но тот историк обманул его, ничего не сделал. — Дочь внимательно смотрела на отца.

— Д-да… — Он побледнел. — Именно так я и говорил… тебе. Но я должен хотя бы сейчас…

— Погоди, папа. Тот учитель на самом деле его обманул. Может быть, не нарочно. Посмотри… Только внимательно.

Отец взял лист с печальной обреченностью. Лекарь наблюдал за ним, он знал, куда устремится его взгляд.

— Геля? — прошептал он.

— Да. Не Галя, — тихо подтвердила Надя.

Отец выронил лист и закрыл лицо руками.

— Не плачь, папа. Даже если бы то древо было правильным, все равно ничего страшного. Знаешь, я читала, что Тутанхамон, египетский царь, был женат на родной сестре. Не на двоюродной. И ничего. — Она потянулась к отцу и обняла его за шею.

— Ты знала… Да, ты знала… — бормотал он.

— Папа, это не важно, нет… — шептала она.

— Дмитрий, — услышала Надя, — вы самый настоящий Лекарь. Для всех нас. Для всей семьи Фоминых.

Надя отпустила отца, он протянул руку Дмитрию.

— Она встанет… Она пойдет, — говорил он. — Я это знаю.

— Я встану, Лекарь, — повторила она за отцом.

— Не сейчас, — предупредил он ее. — Всему свое время.

— Ты скажешь маме сам, ладно? — сказала Надя. — Потом.

Отец кивнул.

Надя оттолкнулась от стола, Лекарь открыл дверь, и она громко объявила:

— А теперь приглашаю всех за стол… — Надя взяла за руки Лекаря и отца. — Я хочу занять место между вами.

Эпилог

Надя сидела на берегу озера и смотрела на воду. Желтая кувшинка шевелилась, как будто она не цветок, а живое существо. Впрочем, это почти правда. Она — тончайший биологический прибор, по которому можно судить о степени чистоты воды в озере. В такой воде понравится малькам финской кумжи, которую они с Лекарем привезут от дяди Александра. Лекарь согласился проводить ее к нему. Они отвезут ему и копию настоящего генеалогического древа. Вспомнив о нем, Надя испытала легкий победный толчок в сердце.

Это уже третье озеро на севере области, которое они осмотрели. Оно в трех километрах от поселка, где Надя жила в детстве с родителями. Сюда она прибегала на лыжах в метель.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, чувствуя аромат крема для тела. Его принес Лекарь перед отъездом сюда и сказал:

— Он особенный, по восточному рецепту. Придает ощущение легкости во всем теле, самоуверенности и нежности. Вам понравится.

— Что в нем? — с любопытством спросила Надя, открывая белую баночку с крышкой, косо срезанной.

— Сок бамбука, белой лилии и еще некоторые компоненты, — уклончиво ответил он.

Но Надя не собиралась доискиваться до истины, она вдыхала аромат, чувствуя, как тяжесть уходит из тела и души, уступая место желанию двигаться.

— Скорее, скорее поедем! — торопила она.

Если верно, что любовь — это сумасшествие, то она в своем уме. К тому же они не любовники. Значит, если бы они поженились с Лекарем, это был бы трезвый шаг?

— Даже не любовники, — пробормотала она, передразнивая себя.

Они здесь уже неделю, Лекарь говорит, что позвоночник поддается массажу, но с той скоростью, с которой она заставляет свои мысли меняться… А когда он поставит ее ноги, он… потом… положит ее? Она захихикала.

Она не против. Николай согласился на развод. Она все сделала правильно, подтолкнув его к Августе. Надя улыбнулась: когда Августа увидела у него на мизинце перстень с борзой, то, говорит Николай, чуть не лишилась чувств. Она увидела в этом знак, благословение… Борзовы думали, что перстень потерялся навсегда — ушел из этого мира вместе с погибшим мужем Августы. Но ничто в этой жизни не происходит просто так, убедилась Надя. Этот перстень, можно сказать, отправился на поиски нового мужчины для Августы Борзовой. И привел его к ней.

Она не слышала ни звука шагов, ни плеска воды, но, когда открыла глаза, кувшинки не увидела. Напрягая глаза, всматриваясь в поверхность озера в густеющих сумерках, Надя не нашла ее.

Кто-то утащил под воду? Да кто посмел!

Надя резко бросила кресло вперед, колеса крутанулись и застряли в ямке. Не отдавая себе отчета, она выскочила из него и… пошла. Она не думала, что делает. У нее одна цель — вернуть на место кувшинку. Ее она назначила якорем, за который уцепится и останется в новой жизни.

Выставив руки вперед, Надя вошла в воду.

— Сюда, сюда, — услышала она тихий голос. Он манил ее из-за густых ивовых кустов. — Она подчинилась…

Кувшинка вынырнула. Живая! Какой-нибудь толстый карась задел стебель и потопил. А она испугалась.

Что она сделала? Испугалась? Надя почувствовала, как холодная дрожь мелко-мелко трясет все тело. Плечи, спину, талию, бедра. Бедра? Трясет их? Она замерла. Но они же ничего не должны чувствовать. Надю неодолимо потянуло вниз.

Нет, должны! Должны! — барахталась она, глотая воздух. Уже должны, Лекарь сказал, что…

— Надя, сюда…

Голос звал ее дальше, он уводил ее от берега, на котором осталось кресло, с которым, она думала, уже срослась.

Она узнала голос, он манил ее, звал за собой, она послушно раздвигала руками воду перед собой. Когда-то она быстро плавала брассом. Тело вспомнило движения, а ноги — подумать только! — повторяли движения рыбьего хвоста!

— А-а-а! — закричала она, не зная, как иначе выразить свой восторг. Это был животный крик радости. — А-а-а…

Лекарь протянул к ней руки и обнял. Он молча вынес ее на берег. Так же молча положил на траву. Полная луна оказалась на одной линии с его головой, Наде показалось, что он в соломенной шляпе. Такой, какую носил дядя Александр, вспомнила она.

— Сатурн, — прошептала она. — Как Сатурн.

Он снимал с нее мокрую блузку, шорты, мокрое белье. Она не противилась. А потом…

Потом было то, что яснее всего подтверждает человеку: он живой по-настоящему.

— Ты совершенно здорова, — объявил Лекарь, обнимая влажное, но уже не от воды, тело.

Надя приподнялась, чтобы посмотреть на озеро, из которого она вышла такой живой. Она не поверила своим глазам. Над озером вилась… метель?

— Что это? — проговорила она.

Лекарь сказал:

— Мотыльки. Поденка. — Он обнял ее и прижал к груди Надину голову.

Но она вывернулась и снова посмотрела на озеро.

— Я так давно их не видела. На самом деле они называются эфемериды, — бормотала Надя. — Их личинки живут в воде два-три года, потом всплывают. Кожица на спине разрывается, вылетает мотылек. Они живут не больше одного дня, но успевают отложить кучки яиц. Как похоже на метель… — Она не отрывала глаз от озера. — Смотри-ка, их все больше и больше. Они как крупные снежинки. Падают, усеяли берег…

Он слушал ее бормотание и думал — он полюбил ее. Полюбил так, как самого себя. Когда после долгих мучений, поисков, забегов по жизни наконец понял, как это сделать…

Надя подтвердила то, что он открыл для самого себя: неподвижность тела — не что иное, как результат перенапряжения души, разочарования, чувства вины и страха… День за днем он освобождал ее разум, а тело возвращалось в движущийся мир.

«Ну что, Доктор, готовьте бумагу с золотым обрезом! Что вы скажете, когда мы вместе предстанем, именно так, оба, будем стоять перед вами? А как насчет гранта для дальнейшего практического изучения связи между разумом и телом?»

Он засмеялся.

— Я тоже люблю сезон метели, — тихо проговорил он. — В нем можно найти такую женщину… Послушай, ты пойдешь ко мне в ассистенты?

— А ты ко мне? В этом озере будет жить финская кумжа, то есть форель…

Content

Вера Копейко
Мужчина для сезона метелей

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог