Галия Мавлютова

Казнить нельзя помиловать

Всем идеалистам посвящается

Выражаю признательность и благодарность за моральную поддержку и долготерпение в период создания романа Людмиле Николаевне Чубатюк и Елене Алексеевне Миролюбовой.

Глава 1

— Не брыкайся, малыш!

А я и не брыкался. В детстве я очень любил цирк — сидишь себе, наблюдаешь за действиями фокусника и абстрагируешься от реальности. Зрелище впечатляет, но не зажигает, ведь чужие манипуляции не причиняют видимого вреда твоему организму. Но в этот раз действия «фокусника» в черных перчатках причиняли мне настоящую физическую боль. Я валялся на полу, забрызганном моей собственной кровью. Белые манжеты рубашки, выглядывающие из-под куртки, уже залоснились от черных и красных пятен. Надо думать, что красные пятна происходили от крови, обильно вытекающей из моего организма, а черные — от немытого пола. Юля оказалась не совсем чистоплотной девушкой, наверное, до смерти не любит убирать квартиру. Не то что моя мамуля, она чистит квартиру три раза в день. И рубашки мне выдает вызывающе белые, до ослепления, ежедневно по одной порции. Как в аптеке! Я тихо охнул, мне почему-то стало жаль мою бедную мутхен. Я вспомнил ее грустные глаза, легкое прикосновение теплой руки к моей стриженой голове и опять застонал. Почему я всегда отдергиваю голову, когда она прикасается ко мне?

— Чо ты охаешь, сучонок? — рявкнул надо мной все тот же голос, и тяжелый ботинок въехал мне под самые ребра.

И почему в моду вошли такие тяжелые ботинки? Как было бы здорово, если бы вокруг все щеголяли в легких мокасинах. Я такие однажды видел, они считались супермодными в пору молодости моего папахена, этакие остроносенькие ботиночки на тонкой подошве с лаковым верхом, легонькие, аккуратненькие… Короче, неизвестно, что лучше — въедут тебе под ребра тяжелым омоновским ботинком или остроносым лакированным мокасином.

— Чо ты охаешь? — Удар и голос слились в единую манипуляцию. Тоже мне фокусник!

Мне даже стонать расхотелось, и образ моей милой мамочки растаял в реалиях суровой жизни. Я скрючился, поджав ноги. Главное, чтобы омоновский ботинок не въехал в почку или печень.

Моя мамуля частенько любит повторять за завтраком, кстати, и за ужином тоже: «Береги почки и печень, органы надо беречь от суровых реалий жизни! Других не будет! — Немного посидит, подумает и добавляет с важным видом: — И зубы надо беречь. Других не будет, на всю жизнь должно хватить».

И вот с зубами вышла неувязочка: в моей пасти уже не хватало нескольких штук, а жаль, мамуля будет переживать. Как же, и их не сумел сберечь!

Ко мне опять приблизился образ моей ненаглядной мутхен, захотелось тихо застонать, но я сдержался, с силой отталкивая от себя видение. Тяготы суровой жизни надо переживать в одиночку.

— Нацепи ему браслеты!

Ага, еще один голос прибавился, интересно, во что он обут? В сапоги или в сандалии? А может, в тапочки?.. Кто-то, выворачивая в локтях, скрутил мне сзади руки и туго стянул наручниками. Суставы трещали, хрустели, цокали, словно мне на руки надевали испанский сапожок.

Про этот испанский сапожок нам рассказывали на лекциях в университете, и, честно говоря, я не помню, на что напяливали его средневековые инквизиторы — то ли на ноги, то ли на руки — своим жертвам. Скорее всего на ноги, потому что испанский сапожок своего рода тяжелый армейский ботинок, вроде того, что мне постоянно суется под ребра. Я туже притянул ноги к животу и скрючился, окончательно превратившись в дождевого червя. Краем глаза я наблюдал, как корчится в углу комнаты Юля, она валялась по соседству со мной, тоже подогнув ноги к животу. Короткая юбчонка заголилась, и роскошные Юлины бедра вполне живописно открывали моему взгляду новые горизонты. Я стыдливо отвел взгляд. Надо же, в такую минуту я думаю о новых горизонтах, приоткрытых задравшейся Юлиной юбкой! Мне всегда казалось, что в экстремальной ситуации настоящий мужчина только и думает о том, как бы ему совершить подвиг. Хлебом не корми настоящего мужчину, только дай ему возможность совершить подвиг.

Армейские ботинки куда-то тяжело затопали, голоса вместе с ними удалились в коридор, и я тихо зашипел:

— Юля! Кто такие?

— Тихо, ты! Молчи, прошу тебя!

Мне пришлось покорно закрыть рот и про себя удивляться, почему голоса и ботинки звучат в унисон, будто «фокусники» говорят ногами. Или это ботинки заговорили? Человек-ботинок — такое слышать не приходилось? Признаюсь, до сегодняшнего дня и я не знал, что ботинки могут разговаривать и при этом скверно ругаться.

Голоса стихли, и вдруг около моего лица нарисовался огромный ботинок, смахивающий на бульдога.

— Сними ему браслеты! — рявкнул человек.

И кто-то завозился у меня за спиной.

«Это же веревка!» — мысленно ахнул и охнул я одновременно. Петля затянулась вокруг моей шеи, и все потому, что веревка поползла вниз, а я, соответственно, вверх. Наручники сзади расстегнули, лязгнув металлическим ключом, зато надавили на суставы, и я потерял сознание, не забыв при этом посмотреть на Юлины бедра. Бедра по-прежнему брезжили новыми горизонтами, а вот сама Юля, кажется, находилась в отключке. Почему я не увидел человека, тянувшего веревку вниз, а меня, соответственно, вверх, мне было непонятно. Если бы кто-то предложил описать место происшествия, я бы, пожалуй, начал так: «Армейский ботинок, по приметам схожий с бульдогом, продел мою стриженую голову в петлю, а петлю прикрепил к крюку в потолке, снял с меня наручники, сломав при этом обе руки…»

На этом описания закончились бы, потому что я отошел в ту самую отключку, в коей давно пребывала Юля. Кстати, а почему она в ней пребывала? Какую пытку ей предложил бульдог-сапожок на закуску?

Очнулся я от громкого возгласа:

— Да брось ты, и так все сгорит! Брось ты эту канистру! Лучше посмотри, этот щенок крепко прикручен?

Я открыл один глаз, правда, соблюдая все меры предосторожности, то есть наполовину. Огромный верзила поливал пол бензином, потом бросил канистру и направился ко мне. «Фокусник» растаял, ботинок перестал разговаривать, а чужой голос приобрел свое естественное назначение. Верзила еще раз дернул мне руки, и, теряя в очередной раз сознание, я ясно увидел перед собой лицо мужчины лет тридцати, а может, и всех сорока, кто их разберет, этих взрослых: то ли им тридцать, то ли сорок, а может, и все пятьдесят. Я бы на их месте давно скончался, зачем, скажите на милость, продолжать жизнь в столь старческом возрасте? Скучно и мрачно!

Честно говоря, скучно и мрачно сегодня приходилось мне, а не этому старичку в армейском ботинке. Верзила пнул-таки меня на прощание своим бульдогом, и подо мной поплыла пустота, правда, это я почувствовал где-то в подсознании, потому что сознание мое находилось в потустороннем мире. И если кто-нибудь когда-нибудь мне скажет, что в минуту опасности перед ним промелькнула вся его прошлая жизнь или свет в тоннеле, я его придушу собственными руками, разумеется, мысленно. Никакого тоннеля, тем более света в его конце я так и не увидел. Лишь заметил, как кто-то другой бросает спичку на пол, потом ощутил взвившийся огонь, а с ним пустоту, самую настоящую пустоту, как в могиле.

И еще я увидел Юлино лицо, измазанное сажей и кровью, она растирала мою шею руками, дышала в рот, что, в общем-то, приятно, я вам доложу, усаживалась на меня верхом. И только я собрался с духом, чтобы промямлить нечто вроде: «Здравствуйте, я ваша тетя! Явился к вам прямо с того света, и никакого там тоннеля нет!», как Юля решила сделать мне искусственное дыхание и схватила меня за руки. В очередной раз сознание покинуло меня, и на сей раз надолго. Началось мое существование в мертвой пустоте, где не было испанских сапожков, тяжелых армейских ботинок, веревок, бензина, а самое главное, не было никаких новых горизонтов, неожиданно приоткрытых мне задравшейся Юлиной юбкой.

* * *

Все ужасное началось в начале года. Выпускникам юридического факультета совершенно неожиданно объявили на военной кафедре, что всем предстоит отбыть на армейскую службу сразу после защиты диплома, сроком на два года…

Услышав эту печальную информацию, я прикинул количество выпускников университета. Разумеется, в списке значились лишь представители сугубо мужского населения выпускного курса юристов, и список получился длинный. Девушки-выпускницы не стремились к тяготам армейской службы.

Фамилию за фамилией я мысленно вычеркнул из списка всех родовитых и знатных, ну там, у кого родители в администрации президента и губернатора пашут не покладая рук или, что еще круче, трудятся на ниве банковского дела. С этими все было понятно, им армии не видать как собственных ушей. Так же безжалостно я вычеркнул всех отпрысков, имеющих отношение к профессорско-преподавательскому составу: естественно, все они ринутся двигать науку, и без того задвинутую на задворки новейшей истории. Потом пошли в ход директора универсамов, дорогих клиник, зубные врачи, просто врачи, модные портные, артисты и работники кино.

Почему-то на работниках кино я сломался, мгновенно вспомнив сериалы, прошедшие за этот год. Моя ненаглядная мамочка просто обожает сериалы, она их может смотреть даже с закрытыми глазами, иногда мне кажется, она их смотрит даже во сне. Естественно, при всеобщей любви народа к отечественным сериалам наследникам работников киноискусства армия также не светит, как сыновьям банкиров и владельцев нефтяных месторождений.

Список выпускников университета укорачивался с астрономической скоростью. Я подвигал ушами, мне всегда казалось, что я умею шевелить ушами, но это ощущение внутреннее, снаружи совершенно не заметно, что уши шевелятся. Так вот, я пошевелил ушами и прекратил вычищать список. Почему-то я понял, что со всего курса в армии окажусь один я. Грустное зрелище, смею доложить! Тощий, длинный, с шевелящимися ушами, в огромных армейских ботинках, кстати, у меня сорок пятый размер ноги, я бреду по пустыне. Один! Со всего курса!

Мне понравилась эта картинка — пустыня, ветер, песок, одинокий солдат, брошенный судьбой в экстремальную ситуацию. Экстрим!

Моя мутхен сразу скислела от такого известия. Она даже очередной сериал не стала смотреть, потому как легла на диван и закрыла лицо пуховым платком. Она жутко расстроилась от моего сообщения. Имеется в виду сообщение, что военную кафедру на факультете временно прикрыли. Мамуля не стала перечислять всех великих деятелей политики, бизнеса, кино, театра, медицины и науки, а просто легла на диван и закрыла лицо пуховым платком. Я сразу зашевелил ушами, прилипнув к зеркалу. Уши торчали, но не двигались, я напрягал лоб, краснея от желания совершить в этой жизни хоть какой-никакой, но поступок. Ничего не вышло, уши так и не сдвинулись с места. И я направился к дивану, двигаясь медленно, но уверенно приближаясь к цели.

«Шаг — остановка, другой — остановка, вот до балкона добрался он ловко, через железный барьер перелез, двери открыл и в квартире исчез!»

Эти стихи читала мне моя нежная мама перед сном, когда я еще не умел шевелить ушами, то есть когда находился в поре невинного младенчества. Незамысловатые стишки засели в моей голове, и всегда, когда я приближаюсь к экзаменационному столу или еще куда-нибудь, а ноги при этом отказываются двигаться, я вспоминаю эти строчки. И иногда помогает!

— Мама, я хочу испытать себя. Отслужу и вернусь. Не расстраивайся!

Я попытался приподнять пуховый платок, но платок сидел крепко, и мамин голос тихо и твердо ответил, как из погреба:

— Все, что угодно, только не армия!

Весело хмыкнув, со мной такое бывает, я это делаю в самый неподходящий момент, я прислушался. Мне показалось, что заговорила не моя мама, а пуховый платок, укрепившийся на ее лице.

— Но, мама! Я — мужчина!

— Один? Со всего курса? Не хочу! Точнее, я хочу, чтобы ты стал настоящим мужчиной, но вместе со всеми, а не в единственном числе.

Она отвернулась к стене. Я опять хмыкнул и испуганно зажал рот. Почему я всегда не вовремя хмыкаю?

— Мама, но у меня нет другого выхода.

— Выход всегда есть. Сейчас приедет тетя Галя.

Мои уши зашевелились без всякого напряжения. Это точно! Точно знаю, что у меня зашевелились не только уши, но и волосы. Я представил одинокого странника в пустыне — ветер, песок, армейские ботинки…

Картинка заманчиво помаячила перед глазами и исчезла. Уши перестали шевелиться от ужаса.

— Мама, а зачем она приедет? — осторожно спросил я, пытаясь перегнуться через пуховый платок.

Бесполезно! Пуховый платок олицетворял неприступную крепость.

Для непосвященных замечу, что тетя Галя — легендарная личность. Когда-то, когда меня еще не было на этом свете, она училась с моей милой мазой в институте, и с тех самых пор они дружат. Видел бы кто этих подруг, когда они шепчутся на кухне, пытаясь укрыться от взоров любопытных, то есть от меня! Тетя Галя умудрилась в преклонных годах мумифицироваться в вечную невесту. И они с мамой постоянно обсуждают сердечные дела тети Гали. Иногда беседы имеют неврастенический характер — тетя Галя, грозно сверкая глазами, нашептывает моей маме о каких-то очередных страстях. Иногда она с грустью во взоре тихо повествует о вялотекущих романах. Вот так-то!

А вообще, тетя Галя — прикольная тетка, она подполковник милиции, бывший сотрудник уголовного розыска, бандитов брала чуть ли не голыми руками, опрокидывала их наземь и помещала в места не столь отдаленные. Маза любит тетю Галю и всегда ставит мне в пример.

— Вот, тетя Галя сделала карьеру, среди мужчин пробилась. А это ох как трудно!

Карьеру она, может быть, и сделала, но в остальном мама переплюнула свою подругу. Маза удачно вышла замуж за моего папахена, в результате чего на свет появился я — Денис Белов, прошу не путать со знаменитым героем из сериала «Бригада». Честно признаюсь, мне немного льстит, что я стал знаменитым благодаря сериалу, воспевающему монотонные и серые будни простых российских бандитов. И еще моя маза работает директором небольшого ПТУ, и мне приятно, что хоть в этом она преуспела. В остальном, конечно же, знаменитая тетя Галя обогнала мою мамулю, но они почему-то не соперничают и совсем не завидуют друг другу.

И я знаю, почему тетя Галя прибудет сегодня к нам: она начнет предлагать выход из экстрима. Картинка с одиноким странником в пустыне окончательно исчезла, и я громко заявил:

— В милицию не пойду! На курсе засмеют!

Пуховый платок приподнялся и ласково произнес:

— А тебе никто и не предлагает. Тетя Галя приедет обжираться: она целый месяц сидела на диете.

Где-нибудь видано такое? Человек приезжает в гости, чтобы обожраться до отвала. Тетя Галя строго соблюдает диету, месяцами поглощает орехи, мед, телятину, зелень. Потом звонит моей мутхен и начинает клянчить домашней еды. Мамуля впадает в меланхолию, ругает тетю Галю, а заодно готовит целый вагон домашней еды.

Но меня не проведешь! Знаю я, чем заканчиваются эти обжиральные ужины!

Я подвигал ушами и удалился в свою комнату. Чем я горжусь в этой жизни, так это своей комнатой.

И вообще, я — обычный ленинградский парень, родился в отдельной трехкомнатной квартире, никогда не жил в общежитиях и коммунальных квартирах, я даже ни разу не бывал в таких местах. Правда, мой папахен рассказывал как-то страшилки из жизни обитателей трущоб, но я не прислушивался. Скучно все это! Мне почему-то кажется, что весь мир заключен в моей уютной комнате. Здесь есть все для общения с внешним миром — компьютер, музыкальный центр, аудиоаппаратура, диски, боксерские перчатки, шведская стенка, гири, гантели, ну, и все такое прочее, что должно принадлежать молодому и вполне обаятельному мужчине двадцати трех лет. Почему двадцати трех? А потому что в школу я пошел с восьми лет, моя милая маза пожалела меня и в школу отвела на год позже моих сверстников. Наверное, она сделала ошибку, потому что уже во втором классе я начал усиленно расти и постоянно маячил коломенской верстой на задней парте. Что абсолютно не мешало мне получать пятерки по всем предметам, приводя в восторг мою мазу, папахена и даже тетю Галю. И в университет я поступил просто и без глупостей, пошел в приемную комиссию, сдал документы, потом сдал экзамены и, продолжая набирать в росте, получал пятерки, сидя на задних скамьях университетских аудиторий.

— Ну и вымахал! — говорили знакомые мазы, разглядывая меня откуда-то снизу.

Я даже курить начал, разумеется, тайком от мамули, пребывая в бесплодных мечтах, что от курения рост прекратится. Ведь капля никотина убивает даже лошадь!

Цитата из нравоучений моей милой мазы. Я вырос уже на метр восемьдесят шесть сантиметров, что отнюдь не мешает моей матери постоянно повторять: «Ешь давай, ты еще растешь!»

Так что никакими подвигами мой путь не усеян, я не испытал никаких жизненных трудностей, не голодал, не бедствовал, не совершал хулиганских действий, не дышал бензином и клеем «Момент», не дрался и ни разу не заступился за любимую девушку. А знаете, почему не заступался? Потому что у меня нет любимой девушки. Иногда мне кажется, что я не вполне нормальный, и рост у меня выше среднего, и девушки меня не интересуют. Единственное утешение — меня не интересуют и юноши, я имею в виду однополую любовь. В университете многие перешли в противоположную ориентацию, полагаю, чтобы благополучно закосить от армии. Дескать, я — педик, гомик, гей, ну, там, всякие СПИДы, ВИЧ-инфекции, вирусы, а в армии нужны полноценные парни — без вирусов и микробов.

И сразу же все завопили о новом законе, правда, потом его не утвердили, и все осталось по-прежнему. Этот новый закон о прохождении службы в армии враз положил бы всех любителей острых ощущений на лопатки, по этому закону все гомики просто обязаны были оттрубить свой срок в вонючих портянках. Я сам слышал, как какой-то полковник заявил по телику во всеуслышание, что в армии Македонского абсолютно все воины были педики и шли в бой с особым азартом после гибели любимой «подруги» или «жены». Дескать, это способствовало победам полководца. Меня чуть не стошнило, ей-богу! Меня вообще тошнит при мысли о том, что парень начнет ко мне приставать, а от него пахнет пивом и табачищем, и грудь у него в волосах. С другой стороны, от всех девчонок тоже за версту несет пивом и табачищем, что уж тут поделаешь. А я не переношу дурных запахов, наверное, потому что никогда не жил в общежитиях и коммуналках. Меня воротит от наших девчонок, особенно с нашего курса. Вот такой я, Денис Белов, тезка великого Сани Белого из народного сериала «Бригада». Честно говоря, я и не хочу совершать ничего великого, мне нравится моя комната, моя мутер, мой молчаливый папахен, иногда даже тетя Галя мне нравится, особенно когда ее не тревожат мысли о покинутых мужьях и женихах и она не очень обжирается.

— Иди, помоги мне. — Мамуля проворно шустрила у плиты, забыв про пуховый платок и печаль.

Все-таки любит она свою подругу. По квартире разносился дивный запах обжирального ужина. Я представил, как грозная подполковница оттянется за домашним ужином, и зажмурился. Мне уже не грезился одинокий странник в пустыне, уныло бредущий по зыбучим пескам.

В тот злополучный вечер решилась моя судьба. Гюзель Аркадьевна Юмашева, так зовут тетю Галю на службе, одним махом стерла из моей памяти картинку с одиноким солдатом. Она предложила другой вариант.

— Представь себе, что ты — Эраст Фандорин! Читал книги Бориса Акунина? Не читал? Плохо дело! Срочно прочитай, даю тебе два дня на изучение творчества великого писателя нашей современности.

Не пойму я, когда она шутит, а когда говорит всерьез. Наверное, никто этого не может понять, ни моя мутер, ни мужья тети Гали, ни, разумеется, ее многочисленные женихи.

— Так вот! Представь себе, что ты — Эраст Фандорин! Герой нашего времени! Чацкий! Онегин! Александр Матросов! Базаров! Рудин! Раскольников, э-э, не-ет, только не Раскольников. Он нам не годится. Кто же еще? — Тетя Галя поджала губы.

Классная тетка! Не зря она изводит себя медом и орехами. Выглядит, как фотомодель для солидных женщин. Неужели такие фотомодели бывают? Что-то я не слышал…

— Ты еще Василия Теркина вспомни. — Мама легкомысленно прикалывается в присутствии тети Гали.

— А что? Чем не герой Василий Теркин? Это тебе не Саня Белый. Кстати, где Саша? Куда твой герой запропастился?

— На даче. Вторую неделю там живет. Мы ему надоели. — Мамуля абсолютно не стесняется прикалываться.

— Он теперь знаменитый стал, тезка народного героя, — ворчит тетя Галя и продолжает, не забывая уплетать долму за обе щеки: — А тебя, юноша, я отправлю служить в уголовный розыск. Хоть жизни научишься, пооботрешься там, человеком станешь. Привык жить без трудностей, нужды не знаешь.

Это какое-то целое поколение зловредных людей, и полноправными членами этого поколения являются мои родители и их подруга. Они все прошли коммуналки и общежития, работу на стройке и всякую лабуду, именуемую суровыми тяготами жизни. Эти зловредные люди способны выжить даже на Северном полюсе, в тайге, в пустыне, их хлебом не корми, дай только вспомнить про их тяжелую юность.

— Обтереться можно и в армии! — Я не даю себя в обиду и безжалостно жалю поколение зловредных людей.

— Ну уж нет! — Оба полноправных представителя зловредного поколения вскинулись, как заполошные. — Ни за что!

— Если бы все с твоего курса пошли служить, слова бы не сказала.

Тетя Галя опять накинулась на долму, словно в тарелке находились все несправедливости жизни и их непременно нужно было срочно уничтожить.

Долго же она орехи ела, да, голод — не тетка!..

Неожиданно я уселся на колени к мазе и заорал диким голосом:

— «Ты накрашенная — страшная и не накрашенная — страшная!»

Со мной такое случается, я могу совершить дикий поступок, совершенно не входящий в планы зловредного поколения, когда-то перенесшего все тяготы суровой действительности.

Обе вскочили как ужаленные и завопили в голос:

— Иди к себе в комнату, занимайся, у тебя же диплом на носу!

Я мигом удалился, но не потому, что диплом был на носу, а потому что они обе мне надоели и своими байками про народных героев, и жуткими страшилками про тяготы жизни, и всем таким прочим. Не люблю я это зловредное поколение, особенно когда оно начинает пугать сказками про суровую действительность. Никакой суровости я не ощущаю, в комнате тепло и уютно. Мерцает монитор компьютера, переливается огоньками музыкальный центр, сверкают кожаными боками боксерские перчатки.

Я осторожно нажимаю кнопки аппаратуры, готовясь к очередной атаке на зловредное поколение. Кажется, уже все готово, мгновение — и я включаю на полную мощность все энергоносители, находящиеся в моей комнате. В этом деле главное — включить все разом и на полную мощность. Через секунду в дверях моей комнаты возникают два призрака из прошлой жизни и начинают давить мне на психику своими жалящими взорами. Переждав минуту-другую, я позорно сдаюсь. Вырубаю энергоносители и валюсь на кровать. Призраки исчезают…

Кажется, я проиграл, мне ярко засветила другая армия. Я представил себе ухмылки моих однокурсников, и меня опять затошнило. Почему меня всегда тошнит, когда я вспоминаю своих однокурсников? Они удачно отмазались от армии, представив справки о неизлечимых болезнях, поступлениях в аспирантуру и всякие другие, включая справки о срочной беременности. Некоторые не постеснялись удариться в дурку, то есть обратились за помощью в психушку. Но ни один не пошел работать в милицию, интересно, почему? Неужели удариться в дурку престижнее, чем работать в органах внутренних дел? И что я там буду делать?

* * *

Знаменитая тетя Галя сдержала свое мужское слово — она отправила меня стажером в самый занюханный отдел милиции. Она так и сказала — «занюханный», самый-самый, на улице Чехова, 15. Раньше там было районное управление внутренних дел, а после очередной реформы РУВД превратилось в тот самый занюханный отдел, скромный и грязный. В далекой молодости там работала сама подполковник Юмашева, правда, в то время она была еще лейтенантом, но понюхала пороху вдоволь. Не знаю, какой порох она там нюхала, но то, что отдел самый занюханный в городе, я понял в первое же посещение. Еще на пороге мне в нос шибанул такой коктейль из ароматов, что я пошатнулся. Меня даже не затошнило от запаха, просто я чуть не потерял сознание. Устоявшийся запах мочи разносился по небольшой улочке окрест — и как только прохожие все это терпят? Давно бы вызвали представителей «Гринписа». Прижав палец к верхней губе, таким образом стремясь уравновесить желания, я тихонько пробрался к лестнице. Внутри меня тихо тлели два страстных желания: первое — незаметно исчезнуть отсюда, второе — оказаться в пустыне, и оба находились в борьбе противоречий.

Оба желания казались тщетными, исчезнуть и оказаться в пустыне мог лишь гомик со справкой из психушки на третьем месяце беременности. На нашем курсе их было четверо. Я к их ордену не принадлежал.

Тетя Галя взяла с меня клятву, что я буду вести себя примерно и ничем не выдам ее материнского ко мне отношения.

Подполковник Юмашева слыла в определенных кругах суровым службистом — цитирую мою милую мутхен.

На четвертом этаже я долго нажимал кнопку на ободранной двери с гордой надписью: «Уголовный розыск». В эту минуту я горько сожалел, что не удосужился посмотреть хотя бы одну серию из двухтысячного сериала «Менты». Моя маза смотрела все «ментовские» серии, наверное, при просмотре она и замыслила записать меня в герои современности.

Дверь открылась минут через десять. Лохматый парень в шляпе и с красным шарфом, обмотанным вокруг тощей шеи, долго и молча рассматривал меня, потом так же молча кивнул, дескать, валяй, вливайся в нашу компанию. Впереди простирался пустой коридор с обшарпанными стенами, облупившейся краской темно-синего цвета, свисающей со стен огромными рваными лохмотьями. Что-то зловещее почудилось мне в этом полутемном коридоре, а когда парень с красным шарфом вокруг тощей шеи неожиданно исчез, меня опять затошнило. Почему меня всегда мутит в экстриме?

«Шаг — остановка, другой — остановка, вот до балкона добрался он ловко, через железный барьер перелез, двери открыл и в квартире исчез».

Вместо того чтобы бороться с тошнотой, я вспомнил другие стишки из лазоревого детства, из того далекого времени, когда моя милая мутер еще не мучила меня сказками про суровую действительность: «Был у майора Деева товарищ майор Петров. Дружили еще с гражданской, еще с двадцатых годов. Вместе рубали белых шашками на скаку, вместе потом служили в артиллерийском полку…»

Почему у меня нет товарища майора Петрова? Рубали бы вместе белых шашками на скаку…

— Ты кто? — огорошил меня вопросом толстый дядька, неожиданно материализовавшийся в коридоре.

— Я — Белов! — заорал я благим матом.

Я всегда ору в экстриме, тем более я так и не понял, откуда материализовался толстый дядька.

— Не ори! — прервал он мои вопли. — Ты от Юмашевой, что ли?

— Что ли, от Юмашевой! — продолжал вопить я.

— Пошли со мной! — Дядька открыл одну из дверей в коридоре, и я оказался втиснутым в небольшое помещение, заставленное ржавыми сейфами, заляпанными пластилиновыми пломбами.

Кроме сейфов, в помещении стояли три стола и стулья по стенам; я насчитал их тринадцать штук и сбился со счета. С потолка свисала электрическая лампочка, запыленная до такой степени, что электрический свет еле пробивался сквозь накопившуюся грязь. Давно не мытые окна с трудом пропускали дневной свет, точнее, они пропускали его, но он преломлялся в грязновато-серый, от чего помещение напоминало болото. Толстый дядька при таком специфическом освещении мгновенно ассоциировался в моем воспаленном мозгу с черепахой Тортиллой. Он говорил и дышал точно так же, как она, Тортилла, моя самая любимая героиня. В помещении было тепло и сыро. Я посмотрел в угол: из ржавой батареи сочилась горячая вода, наполняя помещение ядовитым паром. Амбре в помещении соответствовало назначению болота. Меня уже не тошнило, меня просто мутило. Толстый дядька долго рассматривал меня узкими заплывшими глазками и, наконец, произнес надтреснутым голосом:

— Ты — Денис Белов?

Чтобы не завопить от отчаяния, я молча потряс головой, вот так: трах, трах, трах. Денис — я, Денис, Денис Белов! Пришел к вам отмазаться от армии. Заодно распрощался с чудесной картинкой-видением — бредет одинокий странник по песчаной пустыне…

— Присаживайся, Денис Белов, — сказал Тортилла черепашьим голосом. — Вот твой стол. Мне Юмашева звонила, сказала, что тебя надо оформить стажером. Будешь проходить у меня практику, заодно пройдешь медицинскую комиссию. Я тебе дам справку, что ты являешься стажером. Комиссию надо пройти быстро, иначе загремишь под фанфары. Забреют тебя в армию.

Что они все время пугают меня армией? Далась им эта армия! Почему у дядьки совсем нет глаз, одни пухлые веки, как у гоголевского Вия? Давным-давно, когда я был маленьким, тетя Галя затащила меня в кинотеатр посмотреть «детский» фильм «Вий» по ранним произведениям классика. До сих пор мне этот Вий во сне снится, он все поднимает и никак не может открыть свои веки. Теперь любящая тетя Галя подсунула мне еще одного Вия, теперь уже настоящего, чтобы, значит, он преследовал меня не в кошмарных снах, а наяву.

— Будешь регистрировать сообщенки. И запомни! Сообщенки являются государственной тайной; если где проболтаешься, тебе светит статья. Я тебе попозже секретку оформлю, в смысле допуск, это когда ты комиссию пройдешь. Пока будешь работать на доверии, все-таки мне сама Юмашева звонила.

Он произнес «сама Юмашева» так, словно Юмашева числилась английской королевой. Или египетской царицей. Меня опять замутило, и я схватился за живот.

— Живот болит? — ласково поинтересовался Тортилла иезуитским голосом. — У меня тоже живот схватило, когда я в первый раз в милицию на работу наниматься пришел.

Очень мне интересно, когда это он нанимался на работу? Наверное, в те самые благословенные времена, когда майор Деев вместе с майором Петровым шашками рубали белых прямо на скаку?!

— Ну, давай, принимайся за работу. Вон у меня сколько незарегистрированных сообщенок. Видишь?

От груды пыльной бумаги, высящейся на двух столах и пяти стульях, можно было сыграть в дурку, не напрягаясь, и косить не надо, тогда уж точно не забреют в армию.

Я присел за стол и провел ладонью по столешнице. Толстый слой пыли прилепился к руке — вовек не отмыться. Я поднес ладонь к носу и вдохнул амбре. Спертый аромат застоявшегося болота ударил мне прямо в легкие и осел где-то там, глубоко внизу.

В университетских аудиториях мне никто и никогда не говорил о таком болоте, да и тетя Галя за все двадцать три года ни слова не сказала — наверное, боялась разгласить государственную тайну. Кажется, в болоте тепло и уютно, пар из дырявой батареи нагрел помещение, тусклая лампочка разгорелась с новой силой, она даже затрещала от напряжения, и я принялся за работу. Потрепанный журнал регистрации начат в восемьдесят шестом году прошлого века. Мне тогда было шесть лет, и я посещал с тетей Галей детские кинотеатры. Если бы я знал в то время, что кто-то открыл новый журнал и начал первую запись, а продолжать записи придется мне, я бы умер на просмотре «Вия» прямо в зале кинотеатра.

— А компьютера у вас нет? — спросил я, в глубине души надеясь, что такой простой элемент цивилизации все-таки можно привнести в болото. Но болото оказалось прочным. Тортилла всполошился так, что из пухлых щелочек выглянули глаза-буравчики.

— Не положено! Я же сказал — гостайна! Ты будешь вручную вписывать сведения, полученные от агентов. Какой компьютер? С ума сошел?

Как я жалел сейчас, что не посмотрел ни одной серии «Ментов»! Интересно, там такое показывают?

Я даже не знаю, как правильно разговаривать с Тортиллой. Надо будет спросить тетю Галю…

Правда, спросить ее можно при очередной обжираловке, когда она начнет умирать от орехов и меда, а это свершится месяца через два. За два месяца я утону в болоте, откуда вытащат мой обглоданный труп, а моя милая маза обрыдается над моей могилкой. А похоронят меня на Старо-Охтинском кладбище. Недавно я видел сюжет по телику: кругом деревья, на голых ветках сидят замерзшие вороны, и прямо на кладбище находится дом, и в нем живут люди, самые настоящие живые люди. Телевизионщики с замиранием в голосе брали у жильцов дома интервью: дескать, как вам живется-можется среди покойников? А жильцы отвечали: да неплохо живется, но многие жильцы, правда, уже спились и померли. Дескать, очередь за нами… Страшно до жути! На этом кладбище хоронили староверов, а теперь оно бесхозное. Но люди там живут. Люди, наверное, везде живут, где жить можно.

С некоторым трудом я избавился от видения староверского кладбища и попытался вчитаться в одну из секретных сообщенок.

Честно говоря, я ничего не понял из этого доноса. Агент по кличке Резвый сообщал, что ему стало известно о том, что банда налетчиков действует по наводке проститутки, имя которой ему установить не представилось возможным. Вот и все сообщение. Секретов я не разглядел, хотя вертел потрепанной бумажкой из стороны в сторону, даже помахал ею.

Тортиллу звали Леонид Иваныч, он так и сказал, дескать, зови меня Леонид Иваныч, а фамилия моя Вербный. Я закатил глаза вверх и чуть не заорал благим матом: «Ты накрашенная — страшная и не накрашенная — страшная!»

Я так и не понял, что меня удержало от этого поступка, но я молча уткнулся в изучение записки Резвого. Про себя я долго соображал, почему агенту дали такую кличку — Резвый. Он что, так быстро бегает, рысью или иноходью, в поисках секретной информации? Эту информацию и я мог сманстрячить, сколько вашей душе угодно. От Леонида Иваныча Вербного, от каракулей Резвого мне стало так плохо, что я стал грезить о пустыне с песком и ветром. Бредет одинокий солдат по пустыне, в огромных армейских ботинках, тощий и худой, бредет навстречу опасностям и превратностям судьбы. Я вспомнил слова тети Гали: «Пооботрешься в милиции, человеком станешь!»

Пожалуй, это не я оботрусь в милиции, это милиция оботрется мной. Это совершенно точно.

Глава 2

Вечером я завалился на диван и долго смотрел в потолок, размышляя, доплюну так высоко или нет. После долгих размышлений я понял, что, пожалуй, до потолка я не доплюну, поэтому не стоит и пробовать. Услышав телефонный звонок, я вытащил трубку из аппаратного гнезда.

— Мне Саню Белого! — рявкнул в трубку прокисший мужской голос.

Я сразу понял, что это корефаны моего папахена, им всем за сорок лет, и они чувствуют себя героями модного сериала, а мой папахен у них вроде главаря шайки.

— Александра Викторовича нет дома, — нежно пропел я в трубку.

— Как это нет? Мы же договаривались! — заорал корефан из папахенской банды.

— Его нет дома, — соловьем заливался я, но на последней ноте мой папахен вырвал трубку из моих рук.

Он нежно прижал ее к груди и укоризненно посмотрел на меня снизу вверх. С тех пор, как он достиг уровня моего пояса, наши отношения резко изменились. Папахен стал избегать меня, он никак не мог дотянуться, чтобы заглянуть в мои глаза. Поэтому мы с ним давно не разговариваем. Он молча удалился из моей комнаты, прижимая трубку к груди. Корефаны моего отца такие же, как и он, мастеровые, обычные российские рабочие, но, в отличие от соотечественников, группа этих товарищей составляет компанию не пьющих горькую. Мой отец не любит выпивку, и его друзья тоже, зато они регулярно, как на работу, ездят на рыбалку, уплывают на льдинах на середину Ладоги, их каждый год спасают на вертолетах, но они каждый год снова и снова выходят на лед. Летом они готовятся к зимней рыбалке, шьют подходящую одежду, обмениваются ящичками и снастями, достают всякие фонарики, ножички, ремни, фляжки. И ждут, с нетерпением ждут наступления зимних холодов, чтобы, значит, быстрее Ладога затянулась льдом, и уж тогда они оттянутся по полной программе, уплывут далеко, каждый на своей льдине. Наверное, мой папахен со товарищи так и не совершили в своей жизни никакого подвига, и, прыгая с льдины на льдину в ожидании спасателей, они реализуют нерастраченное мужское начало — цитирую мою мутхен. Она так говорит, когда отца в очередной раз привозят домой сотрудники МЧС.

Я нажимаю кнопки всех энергоносителей, приводя их в боевую готовность, и неожиданно включаю на всю мощность. Децибелы зашкаливают сверхпредельную переносимость. Мгновенно в дверях появляется папахен и дергается, будто его подключили к электрической розетке. Я вздыхаю и одну за другой выключаю кнопки, глуша на корню орущих и поющих шоуменов и шоуменш. Наступает гробовая тишина, совсем как на Старо-Охтинском кладбище.

— Тебя к телефону. — Папахен сует мне трубку.

Я краснею и отшатываюсь от него. Мне становится нестерпимо стыдно, я точно знаю, что мой папахен не самый худший из отцов.

— Белов на пр-р-роводе! — раскатисто ору я в трубку, растирая горящие от стыда уши.

— Денис, как у тебя дела? — Это тетя Галя исполняет свой дружеский долг. Ну, как же, необходимо справиться у мальчика, как прошел его первый день на производстве.

Несколько мгновений я дышу в трубку. Мне очень хочется, чтобы у меня был друг — товарищ майор Петров, и я бы смог ему рассказать про Тортиллу Вербного, про дырявую батарею, про пыльные окна, а самое главное, про секретные донесения агента Резвого.

Но увы! Тетя Галя давно подполковник милиции, фамилия у нее Юмашева, и мы не можем с ней вместе рубать белых шашками на скаку.

— «Ты накрашенная — страшная и не накрашенная — страшная!» — неожиданно для себя завопил я в трубку.

— Так! Все понятно! — вздохнула тетя Галя и повесила трубку. Вздох был настолько тяжелым, что, казалось, пронесся по всему нашему микрорайону.

Я посмотрел на трубку и повеселел. Орать мне расхотелось, все равно никто не слышит. Осторожно вложив трубку в телефонное гнездо, я погладил ее, как птенчика. Все-таки хорошее изобретение — телефон!

* * *

Утреннее болото ничем не отличалось от вечернего, правда, сумрак в окнах стал гуще, то ли из-за пыли, то ли от электрического освещения. Я уселся за конспектирование ценных документов, полученных от агента по кличке Резвый. Тортилла Вербный, прикрыв трубку рукой, о чем-то долго бубнит по телефону. Из-за его стола раздаются тяжелые вздохи, будто он ворочает бочки с виски, а не нависает всей тушей над грязным столом. Про бочку с виски я вычитал из донесений Резвого: он писал, что какие-то хлюсты стырили бочку с ценным напитком в магазине «24 часа» и покатили ее по Балтийской улице. Всего хлюстов было пятеро, и в бочке плескалось не виски, а бренди. Резвый перепутал напиток, о чем честно признался в конце донесения. Короче, хлюсты докатили бочку только до середины улицы, и тут их настиг наряд вневедомственной охраны. И самое страшное, что случилось с хлюстами, так это то, что они не успели попробовать божественный напиток, как оказалось — бренди. Резвый так и написал в секретной сообщенке — «божественный напиток». Что здесь секретного, я так и не понял, но переписал донесение в журнал с точностью до запятой.

«Двадцать окладов, пенсия, выслуга, стаж, охрана, частная структура…» — доносилось из соседнего угла. Вербный с таинственным видом обсуждал все материальные издержки в связи с уходом на пенсию. Наверное, ему будет скучно без записок Резвого, без этого болота. Где он станет греть старые кости?

Я задумался о страшной доле Тортиллы, и в этот миг дверь внезапно распахнулась. В кабинет на всех парах влетела тетя Галя. Она, конечно же, шикарная женщина, настоящая фотомодель из разряда солидных женщин. Вы когда-нибудь видели такую фотомодель? Я лично не видел, а потому считаю тетю Галю единственной претенденткой на это высокое звание.

— Ты что? Охренел? У тебя телефон три часа занят! — заорала тетя Галя благим матом на Вербного.

Тортилла охнул, швырнул трубку на-рычаг и закрыл лицо руками. Ей-богу, он закрыл лицо руками. Наверное, подумал, что она будет его бить, долго и больно. Но тетя Галя успокоилась, повернулась на каблуках вокруг своей оси и прошипела свистящим шепотом:

— На пенсию собрался? Развел бардак! Ты посмотри, что у тебя тут творится! Доставай оперативные дела, живо! Не волнуйся, у меня первый допуск секретности. Имею полное право проверять линию оперативно-розыскной работы. Вот мое предписание! — Тетя Галя сунула картонку прямо под нос Леониду Иванычу.

Вербный отнял руки от лица и ткнулся пухлыми веками прямо в предписание. Интересно, что он там увидел? Тортилла резво вскочил и начал вытаскивать из сейфов огромные папки с вылезшими наружу листами. Клянусь, я узнал почерк агента Резвого! Наверно, Резвый снабдил отдел своими ценными донесениями на десятилетие вперед.

Тетя Галя брезгливо смотрела на трясущиеся руки Леонида Иваныча и, наконец, тихо прошипела:

— Положи на место. Мне твоя ботва не нужна. Лучше скажи, что ты сделал по банде налетчиков? У тебя на территории сто один эпизод разбойных нападений. Где твой оперсостав? Чем он занимается?

— Я вам, я сейчас, я тут… — засуетился Тортилла.

Он побледнел, потом побагровел, помалиновел, побурел, короче, он разливался всеми цветами радуги. Могу сказать, мне его даже стало жалко. Моя мутхен заставляла меня уважать старость, а Тортилла в общем-то старый и больной человек. Иначе, с какого дубу он переливался бы из одного цвета в другой. А от тети Гали я не ожидал таких вывертов. Вообще, что хорошего можно ждать от человека, который ведет шестилетнего ребенка на просмотр «детского» фильма под названием «Вий».

— Телефон не занимать! Подготовить оперативно-следственную бригаду! Собрать оперсостав! Вызвать агентуру на контрольную встречу! Составить списки потерпевших! Адресную программу! Следственные поручения!

У меня даже голова загудела от всех перечислений, честное слово!

— Времени у тебя, Леня, ровно один час! Леня!.. Иначе пенсии тебе не видать!

Все это тетя Галя говорила медленно, каким-то металлическим голосом. Я таких голосов не слышал никогда и даже не знал, что в природе существуют металлические голоса. Вдруг она повернулась ко мне, только каблуки скрипнули на порванном линолеуме.

— Юноша! Вымой окна и протри лампочку! Через час помещение должно сиять! Запомни! Любое болото можно осушить!

Она исчезла так же стремительно, как и появилась.

Новая тема: тетя Галя — мелиоратор!

* * *

Через час ничего такого сногсшибательного не произошло. Разве что притащился водопроводчик, его пригнали из районного управления, и он принялся латать протекающую батарею. Совещание проходило в соседнем кабинете, оперов отдела Вербный так и не смог собрать, поэтому весь личный состав представляли всего две единицы — парень в красном шарфе на шее и шляпе набекрень и вторая единица — это я, Денис Белов, собственной персоной. Остальные находились в разработке, это Леонид Иваныч и сказал взбешенной Юмашевой. Она от ярости не могла говорить, поэтому молча наблюдала, как Вербный раздает оперсоставу поручения следователя. Парень в красном шарфе, изучив поручения и помотав листочками в воздухе, незаметно перекинул их в мою сторону. Я насчитал сто один листочек, значит, на глухарях сидит один и тот же следователь. Прознав, что в отдел нагрянула проверка в лице Юмашевой, следователь набомбил поручения на машинке и тихонько подкинул Вербному. Текст в поручениях напоминал об однообразии жизни: «Следователь поручает провести оперативно-розыскные мероприятия…»

Я не узнавал милую тетю Галю, многолетнюю подругу моей мутхен. Часто посещая мамулю на службе, я точно знал, что мама везде одинакова, и дома и на работе, — невозмутимое лицо, ровный голос. А вот подруга у нее явно с норовистым характером. Куда подевалось спокойствие и вежливость якобы английской леди? Она разобрала Вербного на мелкие косточки, потом обгрызла их и сожгла. Могла бы сварить из них хозяйственное мыло. Однажды нас возили на экскурсию на завод, на котором то самое мыло варят из тухлых костей. Ужас! Страшнее, чем на Старо-Охтинском кладбище! Я уже подумал, что мне придется вызывать «Скорую помощь», но тетя Галя неожиданно весьма мило улыбнулась.

— Леня! Наработай по делам хоть что-нибудь! Я приеду через три дня. Следи за порядком в кабинете, я не хочу, чтобы сын моей подруги скончался от чахотки. Оперсостав приведи в чувство, собери их в отделе и заведи журнал учета для оперативных просторов. Ты должен знать, кто и где находится. В общем, за три дня ты должен устранить бедлам. Раскроешь банду налетчиков — спокойно уйдешь на пенсию. Согласен на такой расклад?

Тортилла вяло пожал плечами, его что-то беспокоило, и вообще он витал в каких-то своих потусторонних мыслях.

— Тогда работай! Стажера не жалей! Гоняй, как Сидорову козу!

Она выскочила из кабинета как ошпаренная, забыв попрощаться. Бывают же на свете такие невоспитанные женщины. Парень с красным шарфом молча сверлил Вербного нетерпеливым взглядом — дескать, а дальше что? Тортилла повздыхал, повздыхал и неожиданно промолвил:

— Денис Белов, ты исполнишь поручения. Возьми справку в канцелярии, что ты оформлен стажером, и в бой, дуй по адресам. А ты, Алексей, займись оперативными делами, приведи их в порядок, подшей, пронумеруй, подчисти, все лишнее выкинь — короче, чтобы все сияло и блестело. Слышали, через три дня она снова приедет! — Вербный кивнул в сторону открытой двери.

Юмашева не удосужилась закрыть за собой дверь, и мы втроем усердно совещались, безжалостно нарушая режим секретности.

Я молча сгреб со стола сто одно поручение следователя и поплелся на улицу. Все равно в кабинете работал водопроводчик.

На улице в сто пятый раз наступила зима, в этом сезоне мы все привыкали к аномальным изменениям в климате. Наверное, скоро грядет Армагеддон. После сильных морозов наступала оттепель, потом снова мороз, и так всю зиму. Покрасневшими от холода руками я сложил все следовательские поручения в карман куртки и наугад вытащил одно, про себя решив, что пойду по первому попавшемуся адресу. Для тупых объясняю: разбойное нападение относится к особо тяжким преступлениям. По факту разбойного нападения следователь обязан возбудить уголовное дело, но так как следователь является процессуальным лицом, все оперативно-розыскные мероприятия по делу проводят сотрудники уголовного розыска. Помните парня в красном шарфе? Это он и есть — сотрудник уголовного розыска. Я тоже отношусь к этой касте избранных, прямо с того самого дня, когда великая подруга моей мамы приехала к нам на ужин восполнять недостаток витаминов в исхудавшем организме. То, что у меня нет удостоверения, то, что я не получил еще диплома с заветным ромбиком, а в милиции всего лишь прохожу преддипломную практику, Вербного и Юмашеву абсолютно не интересует. Я, разумеется, знаю, что такое разбойное нападение, знаю! В университете нам читали лекции по оперативно-розыскной деятельности и уголовному праву. Но на эти лекции никто с курса не ходил, считая их лишними в профессии первоклассного юриста. Честно говоря, я не знаю, что нужно делать, когда тебе что-нибудь поручает следователь.

Я здорово разозлился на Вербного, но больше всего на Юмашеву. Тетя Галя предстала передо мной совсем в другом свете, будто ее высветил изнутри какой-то волшебный светильник, и из добропорядочной женщины милая подруга моей мамули превратилась в самую настоящую стерву. Теперь я понимаю, почему она столько лет шепчет на ушко моей мутхен байки про своих мужей и женихов. Кто выдержит такое испытание? Есть желающие? Желающих нет, все свободны!

* * *

Пройдя ряд обшарпанных дверей с ободранными клеенками и дранками, я неожиданно уткнулся в металлическую дверь коричнево-матового цвета, уютно торчащую среди общего бардака на лестнице. Вообще странно увидеть новую нарядную дверь среди дверей-голодранцев, будто «новый русский» нечаянно затесался в компанию бомжей-алкашей. В двери зиял огромный «глазок», и я сразу вспомнил кадр из американского боевика, где хозяин дома, услышав звонок, посмотрел в дверной «глазок», а ему как зафинтят из шестизарядного пистолета… Дверь вдребезги, легкомысленный хозяин завалился и задрыгал ногами. Меня сразу замутило, и с тех пор я никогда не смотрю в дверные «глазки», меня сразу начинает преследовать тот умопомрачительный кадр из боевика. Я помаячил на площадке, борясь с внутренним желанием тихо улизнуть от нарядной двери. Вдруг женский голос мило поинтересовался в образовавшуюся щель между дверью и цепочкой:

— Молодой человек, что вам здесь нужно?

Честно, я даже не слышал, как дверь открылась, хоть бы скрипнула, что ли…

— Я? Мне? Ничего… А-а, мне Юля нужна, — спохватился я, вспомнив, что я пришел по поручению следователя.

— Кому Юля, а кому — Юлия Валентиновна, — обиделась щель между дверью и цепочкой.

Знаете, очень смешно получилось, будто я разговариваю с дверной щелью, а не с женщиной.

— Вот я и говорю, что Юлия Валентиновна, — несказанно обрадовался я. Откуда я знал, что щели бывают обидчивы.

— А что нужно от меня?

— Я по поручению следователя. Из милиции. — Я потрогал дверную ручку, будто погладил.

— Из милиции? — Дверь распахнулась, и на площадку вылетело дивное видение.

Правда-правда, я такого прекрасного создания в жизни не видел. Наши девчонки в университете, озабоченные поисками подходящей партии, совершенно лишены какой-либо красоты. В глазах моих однокурсниц маячили сплошные хлопоты по устройству будущей судьбы. Наверное, среди них есть настоящие красавицы, но когда видишь девчонок, списывающих со шпаргалок, вшитых в трусики, честно признаюсь, мне становится не до романтики. Сам-то я никогда не списывал.

— Ты? Ты? Ты — из милиции? — залилось звенящим смехом дивное видение. — Да ты на себя посмотри, какой из тебя мент, господи! — угорало от смеха прекрасное создание. Оно схватилось за живот. Честно говоря, я соврал, никакого живота у него не было, вместо живота и спины у видения вился тугой черенок старинного веретена. Я такой видел в Русском музее в отделе прикладного искусства. Так вот, у этой хохочущей Юли все тело извивалось и крутилось как веретено, тугое и коричневое, словно Юлия Валентиновна принадлежала к племени туземцев. Я отвел глаза, и меня сразу замутило. Я-то знаю, что у меня от стыда покраснели уши и сейчас они пылают, как кремлевские звезды в новогоднюю ночь. Я с экскурсией приезжал в Москву под Новый год и видел, как зажигаются звезды. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь до сих пор состояла из экскурсий и лекций, да иногда из просмотров детских фильмов.

— Я — Денис Белов!

Я шире расставил ноги, надеясь, что точка опоры поможет мне совладать с пылающими ушами. Попытка не удалась…

— А чо уши-то горят? Смотри, спалишь, без ушей останешься! — звонко заливалась тонкобедрая красавица.

В чем, в чем, а уж в бедрах я знаю толк, мутхен в детстве силой таскала меня на курсы юных живописцев в ДК имени Ленсовета. Если вспомнить, сколько я срисовал бедер с гипсовых скульптурок, рехнуться можно, тысяч десять, наверное.

— Уже не горят, — попытался отговориться я. Мне ужасно не хотелось терять свое мужское достоинство.

— Сгорели дотла твои уши, один пепел остался, — констатировала красавица и вдруг резко спросила: — Зачем явился? Что надо? Покажи ксиву.

Вербный подсказал мне, что ксива — это удостоверение сотрудника милиции. Вместо этой самой ксивы в моем нагрудном кармане лежала вчетверо сложенная бумажка, свидетельствующая о том, что предъявитель сего важного документа является стажером уголовного розыска. Падать лицом в грязь перед длинными ногами красавицы мне до чертиков не хотелось.

— Сейчас покажу, если захотите посмотреть. — Как мне показалось, я классно выкрутился. — Мне надо задать вам ряд вопросов.

— Каких еще вопросов? — запричитала Юлия Валентиновна, выгибаясь до середины лестничной площадки. — Каких еще вопросов? Ходят тут всякие…

— Я не всякий. Задам вопросы и уйду. — Неожиданно для себя я здорово обиделся.

Что она выпендривается, в самом-то деле? У меня в нагрудном кармане еще сто одно поручение следователя.

— Ладно, — вдруг смилостивилась Юля, — заходи. Только быстро, мне некогда.

— Куда вы так спешите? — галантно поинтересовался я.

— Не твое дело! — отрезала Юля и прошла в кухню.

Я поплелся вслед за ней и еще не знал, какие вопросы ей задам. В моей голове звенела пустота, и казалось, что в ушах гулко ухают барабаны, вот так: там-там-там-трам…

Юлия Валентиновна Серова проходила свидетельницей по одному из разбойных нападений. На месте происшествия ее нашли с пробитой головой, и она даже лежала в Мариинской больнице. Судя по объяснениям, взятым у Серовой в больнице тем парнем с красным шарфом на шее, она так и не смогла внятно объяснить, каким образом оказалась в чужой квартире с пробитой головой. Потерпевший прибыл позже, увидел погром в собственном доме, незнакомую женщину, лежавшую без чувств, и вызвал наряд милиции. Мне предстояло выяснить, что она делала в чужой квартире, тем более с пробитой головой. Я в очередной раз пожалел, что так и не посмотрел ни одной серии из знаменитых «Ментов». Что обычно говорят в подобных случаях? На лекциях нам ничего такого не объясняли…

— Быстрее спрашивай! — приказала Юля и уселась напротив меня, положив ногу на ногу и откинув их вдоль стены. Получилось красиво, я даже в кино такого не видел.

— Как вы оказались в квартире потерпевшего? — пробубнил я, совсем как Вербный в телефонную трубку.

— Я уже все рассказала, неужели что-то непонятно?

— Нет, непонятно. Придется еще раз рассказать. — Я неловко присел на табурет, стоявший возле двери.

Я мучительно пытался пристроить свои длинные ноги, чтобы они не мешали процессу дознания, но ноги почему-то никак не хотели слушаться хозяина. Кое-как пристроив их буквой У, причем заглавной, я вытащил блокнот. Мне думалось, что Юля приступит-таки к долгому рассказу о трагической истории, приведшей ее в квартиру к потерпевшему. Я был уверен, что у такой красавицы может быть только трагическая история, иначе с чего бы красавицам проламливали ломиком лобную часть головы.

— Ничего интересного, — отмахнулась Юля и нервно закурила.

Длинная сигарета темно-шоколадного цвета подходила к ее тонким нервным пальцам. Такие женщины жили в прошлом веке, в самом его начале, я видел фотографии на одной выставке старинного костюма. Мы туда с мамулей ходили; вообще, моя мутхен обожает приобщать меня к мировой культуре. Все может бросить, дай ей только возможность приобщить любимого сыночка к истокам культуры…

— И все-таки. — Я осторожно сдвинул ноги, боясь, что от волнения заглавная буква У увеличится в размерах.

— Ошиблась адресом, зашла не в ту квартиру, а там бандюки. Вот мне и проломили черепушку. — Она виновато улыбнулась, словно извинялась за преступные действия незнакомых ей преступников.

— Как это — не в ту квартиру? Разве такое может быть? — растерялся я.

— Ой, дурачок! Конечно же, может! Всякое в жизни бывает! И не такие чудеса на свете случаются!

Юля говорила повышенным тоном, а последние слова она выкрикивала, словно перед ней сидел глухонемой капитан дальнего плавания. Я заметил, что на лбу у нее выступили мелкие бисеринки пота. Такие мелкие, еле заметные, но я их увидел.

— Вы… это, пожалуйста, успокойтесь. А кто там был в квартире? — пролепетал я, стараясь не смотреть на вытянутые Юлины ноги.

— Да что, я помню, что ли? Не знаю, не видела, говорю же, перепутала адрес. Ты что, не веришь?

— Почему? Верю! Вам верю! — слишком горячо вырвалось у меня. И я снова почувствовал, как зажглись огнем мои уши.

Мне до чертиков бывает стыдно, когда уши начинают пылать в самый неподходящий момент. Хоть бы они сгорели когда-нибудь!

— Так кто был в квартире? Сколько человек?

— Не помню, не видела. Позвонила, мне сразу дверь открыли и ломиком шарахнули. Очнулась, лежу в Мариинке, везде грязь, пыль, тараканы. Даже клопы ползают. Ужас, а не больница! Самое страшное место в Питере.

— Нет, есть еще и пострашнее, — смело возразил я.

— Где? — Юля округлила глаза.

— На Старо-Охтинском кладбище. Там есть дом, обычный жилой дом прямо на кладбище, кругом вороны, могилы, и здесь же люди живут, с колясочками гуляют. Жуть!

— Это точно, жуть! — легко согласилась Юля. — Я бы ни за что на свете не стала жить на кладбище. Но в Мариинской больнице не лучше.

— Тогда жуть одинаковая получается. — Я покачал головой.

Мне нравился такой расклад — цитирую тетю Галю. Юлины глаза подобрели и приобрели ярко-песочный цвет, такой песок бывает на море в яркий солнечный день. Мы с мутхен раньше каждый сезон на море ездили в Лазаревское, песок там ярко-желтый, вода переливается изумрудными красками, кругом разливается космический покой, и там я понял, что такое счастье. Счастье — это когда ты безмятежен, мама рядом, а на душе покой. Другого счастья я не знал до сих пор…

— Неужели вы не помните, кто там был и сколько? — не отставал я.

— Не помню, — сразу загрустила Юля, — не помню. Если бы помнила, все бы тебе рассказала, дурачок.

— Почему — дурачок? — опять обиделся я.

— Маленький ты еще, потому и дурачок. Когда вырастешь, поумнеешь, тебя сразу перестанут дурачком считать. Ишь, уши горят, словно блины на сковородке. Сейчас Масленица, может, угостишь?

— Это у меня нервное. — Я дернул головой, процитировав в очередной раз тетю Галю. Она всегда так говорит, когда у нее какие-нибудь неполадки в гардеробе или на лице. И еще в личной жизни…

— Это у тебя-то «нервное»? Тебе лет-то сколько? — засмеялась Юля, округляя ярко-песочные глаза.

— Двадцать шесть! — гордо крикнул я и приподнялся на табурете.

Табурет предательски скрипнул, и я съежился, не желая позорно свалиться в присутствии красавицы с пронзительными глазами.

— Будет врать-то! — Юля совсем по-детски залилась тоненьким смехом. — Тебе от силы лет восемнадцать, даже ксивы не имеешь. Как только тебя одного по адресам отправили, не пойму.

— Я по поручению следователя. — Мне пришлось грозно сдвинуть брови. Для солидности…

Мне захотелось сдвинуть не только брови, но и ноги, чтобы, значит, получилась заглавная буква X.

— Брось ты, гнилое это дело! Неужели думаешь, что найдешь бандюков? Сам-то мозгами пораскинь. Куда тебе, малец!

Я озадаченно уставился на Юлю, размышляя, собственно говоря, зачем я сюда пришел. До сих пор я не задумывался, что я делаю — ищу преступников или просто убиваю время. Так себе, погулять вышел, а все потому, что на улице Чехова батарею ремонтируют, Вербный парится в кабинете, ожидая заветного дня, когда он отправится на пенсию с чистой совестью, тетя Галя трансформировалась в злую фурию, парень с красным шарфом нервный какой-то, сейчас не вспомню, как его зовут. За три дня я больше никого в отделе не видел, только Леонида Иваныча Тортиллу-Вербного и парня в шляпе. Нет, все из-за того, что на курсе прикрыли военную кафедру, и, если меня забреют в армию, моя мамуля будет страдать. Я не хочу, чтобы мама страдала из-за меня, поэтому я здесь. Ради того, чтобы избавить мою милую мутхен от страданий, я готов выдержать и не такие испытания. Все это, разумеется, я подумал про себя, вслух ничего не сказал, только сверлил ярко-песочные Юлины глаза, проверяя, умеет ли она читать чужие мысли.

— От армии хочешь отмазаться? — Оказывается, Юля умела читать чужие мысли. — Так бы сразу и сказал. Сейчас все кинутся в ментовку отсиживаться от армии. Кому охота в Чечне пропадать? Что ты окончил?

— Университет, еще диплом надо защитить, — неохотно пояснил я, проклиная тот день, когда к нам приехала поужинать мамина любимая подруга.

— Наверное, и не думал, что пойдешь грязь месить в ментовку? — посочувствовала Юля.

— Не думал, — честно признался я, опустив голову.

— Ну, ничего, не расстраивайся, время убьешь, глядишь, потом найдешь работу по душе. Считай, что это практика по жизни. — Юля откинула назад волосы и сразу превратилась в юную школьницу.

«Интересно, сколько ей лет?» — подумал я, даже не догадываясь, что могу задать ей вполне законный вопрос. Не знаю, чего я сам хочу «по жизни», никогда не задумывался. Плыл, плыл по течению, вот и приплыл. Моя мамуля нещадно ругает меня за неправильные обороты речи, вроде — «по жизни», «как бы» и другие. Я стараюсь не говорить, как все, но иногда подделываюсь под других, ведь все так говорят.

— А давай чаю попьем, Дэн? Ты ведь Денис? Я буду звать тебя Дэном, договорились? И все! Сразу разбегаемся, у меня дела. Ты все равно никого не найдешь, сейчас даже опытные менты никого найти не могут, куда уж тебе, молокососу.

Юля превратилась в опытную взрослую женщину, знающую толк в жизни. Она захлопотала по хозяйству, расставила чашки, включила чайник, достала пакетики с заваркой. Я придвинул табурет поближе к столу, и в это время в коридоре раздался звонок. Я заметил, что Юлино лицо побледнело, мгновенно превратившись в меловую маску.

Кого она так боится? Впрочем, если ей недавно проломили голову ломиком, вполне возможно, она до сих пор находится в состоянии шока.

— Я пойду открою, — предложил я, в глубине души ощущая себя рыцарем без страха и упрека.

— Нет! — заорала Юля свистящим шепотом. Клянусь, до сих пор я не слышал, чтобы люди орали шепотом. Чего только не насмотришься и не наслушаешься, выполняя поручения следователя.

— Нет, я сама. Сиди, пей чай, будто ты случайно зашел ко мне. Понял?

— Понял, — проворчал я, не понимая, почему, собственно говоря, я должен сидеть и спокойно пить чай в то время, когда моя дама сердца так напугана. Я до сих пор не знаю, почему я выбрал Юлю в дамы сердца, но так уж получилось: вот увидел ярко-песочные глаза, вспомнил Лазаревское, солнце, безмятежный покой, мамины руки, и Юля слилась в моих ощущениях с тем счастьем, которое я испытал когда-то на кромке моря.

В коридоре послышались голоса, вначале басистые и сердитые, затем голоса стихли, вместо басов слышался шепот, недовольный, брюзжащий и дребезжащий. Я ерзал на своем табурете, мучаясь от мысли, стоит ли мне броситься на выручку моей даме сердца или все-таки дождаться ее приказа. Я стал судорожно вспоминать примеры из классической литературы. Как поступали настоящие рыцари в подобном случае: ждали приказа дамы сердца или ориентировались на зов собственного сердца? Мое собственное сердце выбивало фокстрот, самбу, меренги и салсу. Эти новомодные танцы я отплясываю довольно успешно на университетских дискотеках и даже получаю призы, а все благодаря моей мутхен: кроме занятий живописью, я под ее давлением посещал кружок бальных танцев все в том же Дворце культуры имени Ленсовета. До сих пор там танцуют и рисуют детишки с Петроградской стороны, абсолютно не ведая, зачем они это делают.

Я несколько раз поменял комбинации ног, прислушиваясь к приглушенным голосам в коридоре, и как только собрался изменить конфигурацию в очередной раз, кто-то сзади схватил меня за шиворот и поволок в комнату. Дело это многотрудное, с учетом моего ставосьмидесятишестисантиметрового роста. Это сколько же надо сил приложить, чтобы вытащить такое туловище из кухни?! Мне скрутили руки, вытащили из нагрудного кармана справку о моей принадлежности к уголовному розыску, заодно выпотрошили остальные бумажки, ровным счетом сто одну штуку — злополучным поручениям следователя катастрофически не везло.

Я задергался, как эпилептик, и мрачный голос, сдавив до хруста мои руки, стянутые наручниками, грозно приказал:

— Не брыкайся, малыш!

А я и не брыкался. Я уже рассказал в самом начале своего повествования, что со мной случилось. После всех костоломных приключений я потерял остатки сознания, а когда вновь обрел его, увидел сидевшую на мне верхом Юлию Валентиновну, измазанную сажей, разукрашенную синяками, кровью и слезами и активно делающую мне искусственное дыхание. Когда она схватила меня за руки и начала дышать рот в рот, как утопленнику, я отключился в очередной раз и уже надолго.

* * *

Очнулся я от чьего-то прикосновения, нежная рука гладила мою забинтованную голову. Я даже не дернулся, я знал, что это мамуля. Я всегда дергаюсь как ужаленный, когда она меня гладит, а в этот раз ничего, даже не дернулся.

— М-ма-аам-ма! — восхищенно прошептал я, совсем, как тот придурок в рекламе кофе «Нескафе».

— Сыночка, проснулся! — Мутхен тоже не удержалась от восхищенного шепота. — Денис, сынок, как ты себя чувствуешь?

— Мама, я чувствую себя отлично! — заявил я и вдруг заорал что есть мочи: — «Ты накрашенная — страшная и не накрашенная — страшная!»

Это я завопил, чтобы удержаться от дикого стона, при любом движении все тело издавало скрип и включало сигнализацию. Мне даже показалось, что в палате замигали сигнальные лампочки и оглушающе завыла сирена. Я замер, и сразу погасли лампочки и вой прекратился. Я понял, что шевелиться мне нельзя, иначе мамуля умрет от сердечного приступа.

Приоткрыв один глаз, я решил взглянуть, где нахожусь.

«В больнице я нахожусь», — подумал я и приоткрыл второй глаз. Палата внушала уважение своими габаритами, потолки метра четыре, и все это великолепие в кавычках на шестьдесят квадратных метров, а то и на все восемьдесят.

Мариинская больница. Здесь лежала Юля с сотрясением мозга, а теперь я валяюсь. Широко открыв глаза, я увидел пригорюнившуюся мутхен. Она смотрела на меня с диким страхом, будто я вернулся с того света или припилил прямиком со Старо-Охтинского кладбища.

Наверное, так смотрят на всех воскресших покойников. В ногах у меня сидел Тортилла, он шумно вздыхал, сморкался в какой-то платок серого цвета, с бурыми клеточками, моргал набухшими веками, от чего по его щекам катились мелкие слезинки. Казалось, Тортилла оплакивает мою несчастную судьбу. Я двинул взгляд дальше и увидел… В жизни никто не догадается! Я увидел Ее величество тетю Галю, она вышагивала по палате однозначно, как цапля: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Иногда, правда, метала гневные взгляды на Вербного, будто он представлял собой исчадие ада.

— Денис, сыночек, скушай что-нибудь!

Мама захлопотала с шуршащими пакетами. Меня сразу замутило. От одной мысли, что сейчас начнут заталкивать в рот бульон или пирожок, мне стало невыносимо.

— Мама, не хочу. — Я старался не шевелиться, но и не отрывать пристального взгляда от вышагивающей тети Гали.

Интересно, что она придумает в этот раз? Куда отправит по выздоровлении? Наверное, я спутал ей все карты, она ведь думала, что я стану примерным учеником, аккуратно выполняющим все поручения начальства и следователя… Интересно, чьи еще можно поручения выполнять?

Ан нет, фокус не удался, факир оказался пьян.

Так мой папахен говорит, когда нажуливает свое начальство на работе. Сидит на кухне и сам с собой разговаривает: дескать, факир был пьян, и фокус от этого не удался.

— Ну, хорошо, потом покушаешь, главное, ты не волнуйся! — Мама заметно нервничала.

Как же! Чуть не лишилась родного сыночка, как тут не заволнуешься!

Мне стало стыдно, и я взял мамулю за руку и слегка пожал. Это я в каком-то старом фильме видел: белогвардейский офицер, умирающий от смертельной раны, слабо пожимает руку своей старенькой матери. Правда, когда я фильм смотрел, меня чуть не стошнило, а сейчас даже здорово получилось. Тетя Галя забеспокоилась, повернулась на каблуках и наклонилась над моей забинтованной головой.

— Ты, смотри, не расслабляйся. Как только отлежишься, сразу на работу пойдешь. У тебя ничего сложного не выявили, а в Мариинской больнице врачи отменные. Руки не сломаны. Только вывихнуты в трех местах.

Ей-богу, она так и сказала — «только вывихнуты в трех местах», как будто я их крапивой обжег, причем ожоги нанес умышленно, чтобы покрасоваться на больничной кровати.

— Голова цела, даже сотрясения нет. Тебя не тошнит? — вдруг всполошилась она.

Я повел глазами, иначе бы меня точно стошнило.

— Тошнота — первый признак сотрясения! — безапелляционно изрекла лучшая мамина подруга. — Ты с честью выдержал первое боевое крещение! Молодец! Я позабочусь, чтобы тебя отметили по службе.

— Не надо, Галь, — засмеялась мамуля.

За что я люблю мою мутхен, так это за то, что она с юмором относится к наградам и медалям. Она считает, что любая награда — от бога. Она так и говорит: знания — от учебы, почести — от заслуг, благосостояние — от труда, а награда — от бога. Наверное, мамуля права, но куда ей справиться со своенравной подругой, та, знай, свое твердит.

— В отделе сменился начальник, Леонид Иваныч уходит на пенсию. Ты будешь работать под руководством талантливого сыщика, можно сказать, сыщика от бога, и, вообще, хорошего человека.

Что это они заладили — все от бога, да от бога. Верующие какие-то все стали, а я точно знаю, что обе вступали в компартию по идеологическим убеждениям.

— Можешь попрощаться с Леонид Иванычем. Он все переживает, что отправил тебя одного по адресам. — Тетя Галя хмуро взглянула на Вербного.

Тортилла съежился, слезинки потекли еще быстрее, стремительно заскользив по пухлым щекам, и Вербный все тер и тер клетчатым бурым платком мокрое лицо.

Я даже глаза прикрыл от тошноты. Если я сейчас скажу, что меня тошнит, они вызовут доктора и мне припишут сотрясение мозга. А меня тошнило от одного вида несчастного Тортиллы, я-то знал, отчего он плачет. Он плачет потому, что потерял свое родное болото, и если бы не я, он сидел бы в нем еще лет десять. Я ему все жизненные планы спутал, но все равно мне было нестерпимо жаль Тортиллу. Вечно я всем карты путаю.

— Таня, пойдем, мальчику вредны эмоции. — Тетя Галя потянула мамулю за рукав. Наверное, ей не терпится нашептать ей что-нибудь скверное про своих мужей.

— Сыночка, мы пойдем? — Мама вопросительно смотрит на меня.

Ей ужасно хочется, чтобы сын выглядел героем в глазах любимой подруги и Тортиллы Вербного. И мне пришлось поддержать марку семьи Беловых: я струной вытягиваюсь на кровати и пытаюсь отдать честь. Слава богу, они ничего не заметили, но у меня опять помутилось в голове, и я замер. Одно точно знаю: ни в коем случае нельзя признаваться, что тебя тошнит и мутит. Мне Юля рассказала, как она задурила врачей, в итоге они отпустили ее через три дня.

«А если бы не отпустили, я сама бы сбежала! Это не больница, это морг». Юля даже руками замахала в ужасе от видения больничных страшилок.

— Да, мама, идите. До свиданья, Леонид Иваныч, — вежливо отвечаю я, стараясь произвести впечатление на окружающих и заодно сделать приятное мамуле. Ей нравится, когда я выгляжу в глазах посторонних культурным и воспитанным юношей.

— Лежи, сынок, выздоравливай.

«Гости» медленно удаляются, впереди шурует тетя Галя, за ней семенит мутхен, процессию замыкает пыхтящий Тортилла.

Видел бы кто эту троицу! Со смеху умереть можно.

Как только за процессией закрылась дверь, ко мне подсаживается — кто бы мог подумать — сама Юлия Валентиновна! Она выпорхнула откуда-то из воздуха, я не понял, откуда она взялась.

— Я спряталась у твоего соседа, попросила одного больного, чтобы он сделал вид, что я его посетительница. Вон видишь, тот дедок у стенки? Я ему баксов подкинула, он и согласился.

— Сколько баксов? — Я едва пришел в себя от шока. Разве здесь вылечишься нормально? Нет, это невозможно, особенно когда тебе постоянно сыплются сюрпризы на голову, заметь, голову забинтованную!

— Десять. Хотела дать пять, но дедок затребовал десять. Дэн, как ты?

— Нормально. Расскажи, как ты меня вытащила, там же все горело.

— Как только они ушли, я сразу бросила одеяло на огонь, тебя с веревки сняла, а пожар все больше разгорается. Тогда я стала тащить тебя, а ты тяжелый оказался, мы же чуть не сгорели! — Все это Юля выпалила одной фразой, но я успел выстроить обрывки из калейдоскопа в одну целостную картину.

— А кто это был? Ну, эти… — Я напряг память, чтобы вспомнить лицо мужчины, склонившегося надо мной с веревкой в руках.

— Откуда я знаю? — огрызнулась Юля. — Скажи спасибо, что живым остался. Могли бы и кони бросить на пару. А жить-то хочется! Тебе хочется жить?

— Хочется, — вяло согласился я и представил одинокого странника в пустыне — идет себе, идет, ботинки огромные, гимнастерка цвета хаки…

— Дэн, не куксись, я тебя умоляю. Ненавижу нытиков и слюнтяев.

— А я кто? Нытик? Или слюнтяй? — живо заинтересовался я и даже голову повернул, чтобы разглядеть Юлины глаза.

У меня при этом резком повороте ничего не треснуло, не щелкнуло, не защемило. Значит, нет у меня никакого сотрясения мозга, полный кайф!

— Ты — нормальный мужик! — Юля одобрительно потрясла головой. — Ты даже сам шел, хоть и без сознания находился. Наверное, где-то у тебя в башке засело, что это я тебя тащу, слабая и хрупкая девушка.

— Как это — «нормальный мужик»? — Беседа принимала дискуссионный характер.

В нашем университете один преподаватель всегда так выражается — «беседа приняла дискуссионный характер».

— Подрастешь — поймешь, — отмахнулась Юля — и вдруг приникла ко мне, причинив, признаюсь, приятную боль.

У меня что-то защемило внутри, потом поднялось к голове и с бешеной силой заколотилось в ушах. Мне захотелось, чтобы она так и осталась возле меня. Приникшей и хрупкой.

— Брось ты эти глупости, Дэн, лучше пообещай мне, что не скажешь ментам, я имею в виду настоящих ментов, что ты меня видел в квартире. Скажи, что пришел, а там сидят эти бандюки. Вот они тебя и пытали, поджечь хотели. Квартира-то сгорела дотла.

— А как же я скажу… сам, что ли, до больницы добрался?

— Ну, придумай что-нибудь. Ты же умный, университет скоро окончишь. Диплом получишь, придумай что-нибудь. Ты же нормальный мужик!

Я не знаю, что это такое — «нормальный мужик», наверное, что-то суперское, но мне понравилось это выражение, особенно классно Юля выговаривала слово «мужик».

— Юля, а если они тебя сами найдут? — Я представил себе парня в красном шарфе и в шляпе.

— Не найдут, — небрежно отмахнулась Юля. — Так помни, ты случайно меня застал в этой квартире. Я как раз собиралась оттуда съехать. Дай мне твой телефон, я сама тебя найду. А ты меня не ищи, договорились?

Мне хотелось наобещать Юле гораздо больше, но я разволновался — а вдруг она не позвонит?

— Где ты будешь жить?

— Пока на съемной хате, потом посмотрю. Ты не переживай, выздоравливай, я к тебе еще раз приду. Принести тебе жрачки?

— Не надо! — бурно запротестовал я.

Еще не хватало, чтобы такое дивное создание носилось с пакетами, наполненными колбасой и бутербродами. Такому созданию нужно ходить медленно и обязательно в шляпке. Юля выглядела великолепно, все обитатели палаты подозрительно косились в мою сторону. Мужики с забинтованными челюстями, костылями, подвешенными руками все ближе подбирались к моей кровати. Наверное, им тоже ужас как хотелось прикоснуться к прекрасному…

Юлия заторопилась и, быстро чмокнув меня в щеку, испарилась из палаты. После ее ухода свет померк, и я сразу ощутил дыхание больных людей, скопившихся в одном месте. Воздух уплотнился и придавил меня к подушке; мне жутко, до коликов, захотелось в свою комнату. Там нет запаха чужих людей, исковерканных страстями и комплексами. Про страсти и комплексы увечных людей нам рассказывали в университете, якобы все, кто получил травмы в драках, страдают фобиями и маниями. Столько маний и фобий существует на свете, я даже записывать не стал, я еще тогда подумал: на хрена мне все это. А вот, глядишь, и пригодились бы мне сейчас мании и фобии, вон дедок зыркает из своего угла. Получил десять баксов ни за что, сейчас, наверное, беспокоится, думает, что отниму их. Я закрыл глаза и подумал: зря я отпустил мамулю. Пусть бы она еще раз ко мне пришла, уже без подруги и Вербного. Я долго сверлил глазами черную пустоту, пока мелкие звездочки не замелькали с бешеной быстротой и не превратились в тонкие змейки; наконец, я понял, что мама не умеет воспринимать сигналы новоявленного парапсихолога.

* * *

Через несколько дней я появился в отделе на улице Чехова. Сначала было я подумал, что попал не туда, куда меня отправили мутхен с тетей Галей, две любящие, заботливые леди!

Во-первых, стены обшарпанного коридора сияли темно-синей свежей краской. Такой краской красят туалеты на Московском вокзале, я сам видел. Паркетный пол, застеленный старыми газетами и заставленный ведрами с краской, производил впечатление чего-то нового. Кабинет, где меня неделю назад встречал Леонид Иваныч, полностью поменял свой имидж. Батарея не протекала, ядовитый пар не изъедал легкие присутствующих, а на потолке красовалась новенькая люстра с хрустальными плафонами, количество сейфов резко поубавилось, на стене висела доска, наверное, стыренная из соседней школы. По стенам стояли новые стулья с кожаными сиденьями, а на столе возвышался компьютер. Я обвел глазами кабинет и насчитал пятнадцать стульев и три стола, соответственно, один компьютер. Я прошел прямо к нему — надо думать, тетя Галя постаралась. Все-таки она нам не чужая, я имею в виду — семье Беловых. Иногда подполковник Юмашева запросто может заменить товарища майора Петрова, этого у нее не отнимешь…

— Здравствуйте. — Я вежливо поздоровался с мужчиной, с улыбкой наблюдавшим, как я направляюсь к компьютеру.

Мужчина сидел в том же углу, что и Леонид Иваныч, только стол у него был другой, фирменный, с двумя тумбами.

— Здравствуйте, молодой человек. Денис… как вас по батюшке?

— Александрович. — Я приостановился возле начальственного стола.

— У вас знаменитый отец, почти что главарь банды. Саня Белый — народный герой! — съязвил мужчина, не забывая при этом ощупывать меня цепким взглядом. — Наши массы любят местных Робин Гудов. Вы согласны?

— Согласен с вами, — кивнул я, и вовсе не из-за привитого мамулей воспитания. Мне вспомнились отцовские друзья, они всегда требуют к телефону Саню Белого.

— А я было подумал, что вы спорить со мной приметесь. — Мужчина мягко улыбнулся и перестал меня разглядывать.

Я сразу вздохнул с облегчением: довольно неприятное ощущение, когда тебя ощупывают глазами. Со мной это первый раз в жизни происходит.

— Меня зовут Сергей Петрович. Подполковник милиции — Стрельников. Прошу любить и жаловать! Меня назначили начальником отдела недавно. Как видите, Леонид Иваныч подал в отставку, это вы уже знаете, вероятно?

Я мотнул головой, что означало: конечно же, знаю.

— Денис Александрович, вы не хотите рассказать мне, что случилось с вами в нехорошей квартире. Как вы вошли туда? Кого там видели? О чем говорили? Или лучше поступим иначе — вы сейчас мне все подробно напишете и ответите на все поставленные вопросы.

Я сразу затосковал по Тортилле. Много бы я отдал, чтобы вернуть дышащую ядовитыми парами батарею, Вербного с его отечными глазами, пыльную лампочку и немытые окна! Зато никто и никогда не задал бы мне ни одного вопроса. Тем более не заставил бы писать объяснительную записку…

Я долго возился с компьютером, одновременно обдумывая, что же написать в объяснении. Кого я видел в квартире? О чем говорил?

Вдруг мне в голову пришла гениальная мысль, и я повеселел. Не бывает безвыходных ситуаций, это точно! Я напишу Стрельникову, что ничего не помню. И моя дама сердца окажется в безопасности. Мне до судорог не хотелось подводить бедную Юлю, я представил, как она прячется от парня в красном шарфе, и мне стало смешно. Я быстро набросал текст записки и распечатал. Выбравшись из-за стола, на цыпочках, подражая известному пародисту, я на вытянутых руках отнес ценный документ Стрельникову. Он мельком взглянул на бумагу и отвернулся. Мой фокус опять не удался. Я рассчитывал, что Сергей Петрович побросает свои дела и бросится изучать мое объяснение, а он даже не прочитал его. Все утро Стрельников кому-то звонил, с кем-то разговаривал, но не так, как Тортилла. Он не бурчал, не бубнил, не ворковал, он разговаривал, но что он говорит, я никак не мог понять.

Только я уселся за компьютер, как в дверь постучали. С первого взгляда я понял, что к нам явился сам суперагент Резвый. Стуча костылем, он прошествовал к столу Стрельникова, даже не удостоив меня своим суперагентским вниманием. Они начали шептаться, а я переписывал донесения человека с костылем.

«Как он умудрился столько настрочить?» — злился я, поглядывая в угол, где Резвый и Стрельников с заговорщическим видом обсуждали проблему борьбы с преступностью.

Мне захотелось немного повыть от тоски, и я пожалел, что тетя Галя осушила болото. Как хорошо и тепло жилось мне все эти дни в трясине. Тоже мне, мелиоратор Юмашева!

Загремел костыль, и Резвый скрылся за дверью. Стрельников подошел к моему столу и молча положил объяснение. Он так и не сказал мне ни слова за весь день.

Глава 3

Вечером я забрал телефонный аппарат к себе в комнату, запараллелил его и весь вечер наслаждался беседами отца с друзьями. Как только я понимал, что разговор принимал дискуссионный характер, я орал в трубку: «Ой, цветет калина в поле у ручья! Ой! Парня молодого полюбила я! Ой! Парня полюбила! Ой! На свою беду!..»

В дверях мгновенно материализовывался папахен, и я тут же смиренно клал трубку в гнездо, валился на кровать, принимая позу тяжело раненного бойца. Папахен исчезал: он не переносил людей выше себя ростом. Не скрою, мне было безумно стыдно, у меня нормальный папахен, у людей бывают хуже — цитирую мою мутхен, но я ждал звонка от Юли, однако в этот проклятый вечер Юлия Валентиновна так и не позвонила.

«Был у майора Деева товарищ майор Петров. Дружили еще с гражданской, еще с двадцатых годов. Вместе рубали белых шашками на скаку, вместе потом служили в артиллерийском полку»…

Почему у меня нет товарища майора Петрова? С кем мне порубать белых шашками на скаку? Разве что с парнем в красном шарфе и Тортиллой Вербным? Или с Сергеем Петровичем? Или с агентом Резвым? Ваш выбор, господа!

Правда, один звонок все-таки предназначался мне.

— Денис, как твои дела?

— Нормально. — Мне больше не хотелось орать песни, я вспомнил, как Стрельников заставил меня писать объяснение. А вдруг тетя Галя завтра нагрянет в отдел и повторит подвиг Сергея Петровича?

— Отлично! — Она повесила трубку.

Странно, почему эти взрослые живут такой запутанной жизнью? Они интригуют, замышляют козни, все просчитывают, осушают болота, и все равно они несчастные какие-то. Мне двадцать три года, а я никак не могу понять, что такое жизнь. Мне твердят об этой жизни все время, кто угодно и когда угодно, но я не понимаю, что это такое. Может быть, она начнется после звонка Юлии Валентиновны?

Почему Юля не звонит на мобильный? У нее есть все мои номера…

Сердце гулко ухало, отпуская на каждый удар гораздо меньше положенного времени. Я повалялся еще немного, потом включил на полную громкость все звукоточки. Постоял над ними, представил, как мутхен с папахеном начнут возмущаться, и после некоторых раздумий дал отбой. Моя игра больше не волновала меня…

— Денис, иди ужинать. — Мама ласково положила мне руку на лоб. Она неслышно вошла в комнату и подошла ко мне.

Я больше не дергаюсь от ее прикосновений, и ей это нравится. Наверное, у меня все-таки состоялась черепно-мозговая травма, просто врачи ее не заметили.

* * *

На следующее утро по некоторым признакам я догадался, что в отделе царит легкое беспокойство. В коридоре курили озабоченные люди, до сегодняшнего дня я не видел их в отделе. Беспокойство и вышло. Стрельников собрал в кабинете весь оперсостав. Оперативники заняли все сидячие места, и я, не считая, догадался, что в отделе работает пятнадцать человек. Всего — семнадцать, включая меня и Стрельникова.

— Товарищи офицеры! На территории отдела произошло ЧП. На Набережной Фонтанки совершено очередное разбойное нападение с особой жестокостью и цинизмом. Схема действий преступников подпадает под серию глухарей — в квартиру входит девушка, следом за ней влетают отморозки в масках. К сожалению, потерпевший скончался в больнице, рано утром, — печальным голосом добавил Стрельников.

Оперативники недовольно загудели, и я, признаюсь, не понял, чего это они загудели. То ли были недовольны смертью потерпевшего, то ли очередным разбойным нападением.

— Потерпевший — известный в определенных кругах антикварщик, — продолжал Стрельников, внимательно разглядывая оперативников. — В связи с его смертью невозможно составить опись похищенного имущества, потерпевший проживал один в квартире. Со слов соседей, он никогда не открывал дверь незнакомым людям, задолго договаривался о встрече, дотошно перепроверял их данные, адреса, телефоны. Случайность исключается… В связи со всем сказанным в отделе объявляется чрезвычайное положение — выходные я отменяю, работаем по двенадцать часов, все подсобные силы бросаем на раскрытие преступления. Разбойное нападение на Фонтанке — на особом контроле в Министерстве внутренних дел. Министр лично звонил начальнику управления. Считайте, что мы уже прославились, разумеется, в кавычках.

Опера опять загудели, выражая явное недовольство отмененными выходными днями. Все пятнадцать человек, в свою очередь, разглядывали нового начальника, и, судя по выражению лиц, он им активно не нравился. Мне тоже не нравился Сергей Петрович, в нем проглядывало явное старание выслужиться. У нас на курсе есть такой хлюст, честно говоря, не один, их несколько, я имею в виду хлюстов. Они поодиночке не ходят, всегда держатся стаей. Создали молодежную организацию, назвали ее «Молодежь мира в борьбе за мир во всем мире» и уже поседели на собраниях. Меня они тоже как-то затащили на свое собрание, и там я видел, как этот хлюст читал доклад. Вот дребедень, с тоски можно умереть! Хлюсты и меня хотели принять в свою организацию, но я вовремя слинял от них.

Так вот, Сергей Петрович напоминал мне теперь этих хлюстов. Наверное, в молодости он был комсомольцем, выступал на собраниях и чихвостил загнивающих капиталистов, а сейчас призывает оперативников все бросить и срочно найти преступников. Тетя Галя насчитала сто один эпизод из этой серии, значит, нападение на антикварщика уже сто второе по счету.

— Ковалев, вы назначаетесь старшим оперативно-следственной группы. — Стрельников строго посмотрел на парня в шляпе. Правда, теперь шляпа лежала у парня на коленях.

Вот я и узнал, что сотрудник с красным шарфом на шее — Ковалев.

— Разыщите родственников потерпевшего, нужно срочно составить опись похищенного имущества. Возьмите у Белова поручения следователя, заново всех опросите, составьте свежие фотороботы по описаниям потерпевших. Учитывая, что по адресам могут поджидать небольшие неприятности, — в этом месте Стрельников улыбнулся и посмотрел в мою сторону — дескать, как там раненый поживает? — поодиночке в квартиры не ходить. Разбейтесь на группы и все адреса проверьте за сегодняшний день.

— А что, вызывать потерпевших в отдел запрещается? — раздраженно спросил Ковалев.

— На это уйдет очень много времени. Проверка адресов многое поможет прояснить, может быть, при осмотре мест происшествий что-то упустили, забыли, не обратили внимания на мелкие детали. А в нашем деле любая мелочь может пригодиться, — терпеливо, без тени раздражения пояснил Стрельников.

Так разъясняют методологические основы социологических исследований первокурсникам юрфака. Кажется, Стрельников выбрал не то поприще, из него мог бы получиться классный преподаватель, ухмыльнулся я.

— Я прошу вас, товарищи офицеры, из отдела не отлучаться, обед — в положенное время, но с разрешения руководства отдела. Доклад о проделанной работе — в восемнадцать пятнадцать, если что-то срочное, к работе подключается весь личный состав, включая стажера Белова. — Стрельников опять улыбнулся, посмотрев в мою сторону.

Меня уже по привычке замутило: что это он все в мою сторону оглядывается? Наверное, его Юмашева с толку сбила.

— Вы, Белов, изучите, пожалуйста, приметы преступников по объяснениям потерпевших и составьте фотороботы по тем описаниям, что уже имеются в делах. Мы потом сверим качество и составим единые портреты.

— Это же двойная работа! — возмущенно заголосил Ковалев.

Недаром красный шарф окутывает его шею, оказывается, у Ковалева слишком тонкий голос. Наверное, у него горло больное, какой-нибудь тонзиллит, трахеит, и от этого голос петушиный.

— Ничего страшного, зато мы найдем свои ошибки, устраним их и выйдем на след. Должен же остаться хоть какой-то след! Преступники — живые люди, они могут забыть на месте преступления окурки, записные книжки, оставить отпечатки пальцев, следы обуви, мобильники, в конце концов. Всякое бывает, вот в Красногвардейском районе на месте происшествия преступники потеряли записную книжку, а в Колпинском — мобильник. Оставалось только вычислить их, а это — плевое дело.

Я уже подумал, что Сергей Петрович ударится в дорогие сердцу воспоминания, но Стрельников вовремя остановился. Не ударился…

— Если они оставили след от обуви? Тоже плевое дело? — ехидным тоном спросил Ковалев. Петушиные голоса тоже, оказывается, могут быть ехидными.

— След от обуви имеет значение только в квартире на Фонтанке. Надо вторично произвести осмотр места происшествия, — посерьезнел Стрельников, не заметив сознательно не скрываемого ехидства в тоне Ковалева. Или сделал вид, что не заметил. Честно скажу, я не понял его игры. А может быть, это была вовсе не игра.

— По коням, товарищи офицеры! Встали и разбежались!

Стрельников схватил телефонную трубку, будто только и ждал, когда совещание закончится. Он не прерывал телефонные переговоры до самого обеда.

А я вбивал в компьютер описания преступников из объяснений потерпевших. Сто одно объяснение, сто второе не появилось на свет в связи со смертью потерпевшего.

Интересно, в какой больнице он скончался? Наверное, в Мариинской.

До самого обеда меня изводила мысль: кто обнаружил потерпевшего с Фонтанки? Неужели, он сам явился в больницу, искалеченный и изувеченный?

Приметы в объяснениях не сходились, точнее, они сходились только на «отморозках»: все пятеро в масках, все рослые, в черных вязаных шапочках. Классический портрет преступника международного уровня. А вот приметы девушек не сходились, все они были разные, хоть и без масок. Неужели на каждое нападение преступники ходили с разными девушками? Сто две девушки — сдохнуть можно от такого количества девушек! Зачем их так много?.. Мне бы работы было меньше. Красота, меньше девушек, соответственно, меньше работы, сидишь себе и плюешь в потолок. Никто тебя не дергает, не теребит, не достает. Так можно дослужиться до глубокой старости и превратиться в черепаху Тортиллу. Но в глубине души мне очень хотелось понравиться Стрельникову.

Я задумал небольшую комбинацию: я вбиваю в программу все приметы из объяснений свидетелей, а потом вывожу в один портрет и в конце рисую с помощью компьютера Мадонну. У меня всегда получались суперские портреты девчонок. Из десяти однокурсниц я лепил с помощью программы одну общую и выставлял на обозрение. Девчонки меня один раз даже отлупили и, стуча кулаками по моей костлявой спине, злобно приговаривали: «Никас Софронов, Илья Глазунов, Леонардо да Винчи ххренов!»

Да, да, они выговаривали слово «ххренов!» с двумя «х». Я уже тогда понял, что с девчонками лучше не связываться, кулаки у них оказались крепкие и острые.

Откуда я знал, что опыт с моей шуткой пригодится на поле борьбы с преступностью?

Приметы укладывались в однотипные слова, и где-то к обеду мне самому стало интересно, каким же получится портрет. Все потерпевшие по глухарям описывали совершенно разных девушек довольно однообразно: худощавого телосложения, брюнетка, блондинка, волосы короткие, длинные, глаза темные, роста среднего, в куртке, джинсах. Я уже изнывал от нетерпения, до колик в животе хотелось увидеть портрет преступницы, созданный умной машиной.

Компьютер меня заводит, вместе с ним я отгораживаюсь от внешнего мира и полностью погружаюсь в виртуальный. Там хорошо, там нет тоскующих мамулиных глаз, папахен не страдает из-за малого роста, тетя Галя не производит меня в герои современности. Дать бы ей волю, она бы всех оперов, включая Ковалева в красном шарфе, произвела одним росчерком пера или взмахом руки в герои. Она не сможет нормально существовать без героев современности. Для такой женщины жизнь — вечное поле битвы, а она сама жертвенный герой и всех вокруг видит — ни много ни мало — Александрами Македонскими.

А вдруг мой искусственный портрет окажется похожим на тетю Галю в ранней юности? Я хмыкнул и вдруг услышал голос Стрельникова:

— Что вас так рассмешило, Денис Александрович?

— Нет, ничего, — испуганно произнес я, в страхе от того, что Сергей Петрович поручит мне еще одно задание. А я с этим еще не справился.

Мобильник лежал на видном месте в полном затишье. Я потрогал его, пощелкал кнопками, даже позвонил со служебного телефона. Все о’кей, мой мобильный телефон находился в полной исправности. Юля забыла обо мне; наверное, для нее случай в квартире был очередным приключением. В первый раз в жизни мне захотелось увидеть лицо иного пола — цитата из университетских лекций, — и я не знал, о чем буду говорить с этим самым «лицом» при встрече. Вспоминать, как мы чуть не сгорели? Или нет — просто увидеть и помолчать, увидеть и умереть.

Нет, кажется, умереть — это слишком. Умирать мне абсолютно не хотелось. Тогда уж я точно не встречусь с Юлей, загробная жизнь существует разве что на Старо-Охтинском кладбище.

Как-то раз я познакомился с кришнаитами и провел с ними целый вечер. Таких придурков я больше нигде не видел и никому не советую с ними встречаться. Они на полном серьезе долго мне рассказывали про потусторонний мир, про загробную жизнь, про реинкарнацию и прочую белиберду. Я представил физиономию моей мутхен, если бы она узнала, что ее ненаглядный сынок «реинкарнировался» в кришнаиты, ее бы точно Кондрат хватил.

Портрет получился не ахти, какой-то авангардистский, в стиле Модильяни, все авангардистское и непонятное в искусстве я отношу к творчеству Модильяни, мне ужасно нравится его фамилия.

Как только портрет вылез из принтера, я понял, что Юля мне никогда не позвонит. Оно ей надо? Она же умоляла меня не говорить настоящим ментам про нее, я ничего и не рассказал. Неужели она сама проявится, как портрет в моей игрушечной программе? Наверное, у Юли есть собственный парень, она с ним гуляет по казино и дискотекам. Меня только мучила мысль, почему она случайно попала в ту квартиру, где ей «настучали по репе» и подожгли. Мое случайное вторжение в такую квартиру не считается: если бы не закрыли военную кафедру, я бы ходил себе на работу в банк. Мамуля нашла мне очень теплое местечко в качестве начинающего юриста, а здание банка располагается прямо под окнами нашего дома. Такой маленький уютный особнячок, теперь я прохожу мимо него и смертельной завистью завидую курящим молодым людям. Они дымят на улице, синие от холода, и презирают всех, кто проходит мимо.

— Что это у вас, Денис Александрович? — Сергей Петрович тихо, как кошка к миске с «Вискас», подобрался к моему столу.

— Портрет подозреваемой.

Пришлось придвинуть мое произведение поближе к Стрельникову. А он даже не взял его в руки, так и разглядывал рисунок, нависнув над столом. Шевелил пальцами в карманах брюк и мычал нечто нечленораздельное. Потом по слогам произнес:

— Идите домой, Денис Александрович.

И-ди-те до-мой, Де-нис А-лек-санд-ро-вич!

Очень длинно и неудобно произносить чужое имя по слогам. Значит, мой портрет не получился. А жаль! А еще мне стало жаль Стрельникова, столько мук он терпит со мной. Проходя по коридору, я удивился: старые газеты больше не мешались под ногами, краска на стенах подсохла, двери кабинетов зияли разверстыми пастями, и оттуда доносились громкие голоса, нецензурная брань и дым валил коромыслом. В коридоре сидели, стояли и даже лежали всякие темные личности. Когда я вижу на улице таких, я сгибаюсь под тяжестью своего роста и стараюсь превратиться в муху или комара. Комарику всегда легче прошмыгнуть мимо темных личностей, ведь я не знаю, какие мысли шевелятся в головах отверженных. Но еще ни разу я не встречал их в таком количестве, когда в одном месте собрано чересчур много деклассированных элементов, а это чревато для обоняния. Я дернул носом и в два шага преодолел коридор. Мне ужасно не хотелось погружаться легкими и сознанием в мир этих людей. Интересно, а у них есть мамули со страдающими глазами?

На улице подморозило. Какая холодная весна! Я передернул плечами и застегнул «молнию» на кожаной куртке. Мне ужасно не хотелось идти домой, не знаю почему. Если я приду, обязательно позвонит мамина подруга и спросит: «Как твои дела, малыш?»

От ее ласкательного «малыш» меня обязательно вырвет, не будешь же каждому объяснять, почему…

Я ей отвечу: «В Багдаде все спокойно!»

И она повесит трубку. Потом мама позовет ужинать, отец спрячется за ящиком с рыболовными снастями. Я не сразу как-то заметил, что перестал мысленно дразнить маму детским прозвищем мутхен и мутер, а отца папахеном. В детстве я звал мою мамулю Тушканом, и она охотно отзывалась на это имя.

Что со мной произошло, почему мне не хочется идти домой? Даже аппетит пропал…

Я брел по улице Чехова, совсем как тот одинокий солдат по пустыне, загребающий ботинками зыбучий песок.

Так я добрел до улицы Фурштадтской и на перекрестке увидел, что летний пивной павильон уже работает. Это в такую-то холодину, на улице дубак, а два каких-то умника пьют пиво и сидят, словно им на черепушки льется жаркое солнце. Они упарились, вспотели и решили слегка охладиться. При внимательном рассмотрении я понял, что охлаждаются эти двое давно, наверное, с полдня сидят на холодном ветру. Оба сине-фиолетовые, с сизыми носами, зато куртки у обоих распахнуты, и они о чем-то спорят, горячо доказывая друг другу свои истины. Причем истина у каждого своя и другим усвоиться никак не может. Вот они и спорят, размахивая руками и галдя на всю улицу. Я даже прислушиваться не стал, а сразу понял, о чем они спорят, Вербный и агент Резвый. Твердым шагом я продефилировал прямо к их пластмассовому столику и уселся на третий стул с гибкой ножкой. Стул все время кренился набок, но я, обхватив его ногами, заорал:

— Добрдень, Леонид Ваныч, добрдень!

— А-а, это ты, сынок!

Тортилла даже привстал от радости. Он облапил меня толстыми ручищами и прослезился, правда, слезы у него все время текли ручьем, и не поймешь, то ли с горя, то ли с радости.

Если мне кто-нибудь сказал бы, что Вербный рад нашей встрече, в жизни не поверил бы, но от его слез у меня защемило в сердце, правда, я еще не знаю точно, где находится мое сердце, кажется, в правой стороне: там все время что-то стучит и пульсирует.

— Да, Леонид Ваныч, это я, — осклабился я, оглядев с ног до головы и агента Резвого.

Мне все время казалось, что костыль у него не настоящий, что-то вроде деревянной прикладки с ремнями.

Нет, костыль у Резвого оказался самым настоящим, из желтой блестящей деревяшки с подковой, с затертыми ремнями — все, как положено.

— Сынок, что там у нас? Как новый шеф? — обеспокоился Вербный, словно без него весь отдел мог взлететь на воздух.

— Ничего, ремонт сделали, чисто стало. Батарею починили, уборщицу сменили, все о’кей.

Никак я не мог понять, для чего я подсел к этим двум старикам. Что мне от них было надо?

— Сынок, может, пивка для рывка? — засуетился Леонид Иваныч.

— Можно! — сурово буркнул я, подтверждая желание «дернуть пивка для рывка» кивком головы.

От кивка мой подбородок уткнулся в жесткий воротник куртки, в шее что-то хрустнуло, и я наконец-то въехал, для чего мне понадобился Вербный.

— Познакомься с моим товарищем.

Тортилла наливал пиво в пластмассовый стакан, одновременно создавая огромную желтую лужу на столе. А когда он кивнул на Резвого, дескать, это и есть мой старый товарищ, все пиво из бутылки вылилось мимо стакана. Вербный тоскливо охнул и достал из авоськи еще одну бутылку «Адмиралтейского». Я таких авосек, честное слово, не видел уже лет тридцать, хоть мне самому только двадцать три.

— Это Геннадий Иваныч.

Геннадий Иваныч резво вскочил, забыв, что он инвалид первой группы, схватил меня за руку и стал трясти изо всей силы. Надо сказать, что он обладал недюжинной силой, так как решил отхватить мою руку до основания или оттрясти ее вконец и выбросить. Я дернулся и вырвал руку, стараясь не показывать товарищам, что мне неприятно, когда меня дергают за руку. Пальцы у Геннадия Иваныча потные и скользкие, а я этого до тошноты боюсь. Сглотнув горькую слюну отвращения, я припал к пластмассовому стакану.

«Авось, полегчает», — подумал я, взглядывая на отечное лицо Тортиллы. И еще не додумал до конца свою основную мысль: а что мне, в общем-то, надо от Вербного?..

— Ты нашел свою Юлечку? — огорошил меня вопросом Тортилла.

Поперхнувшись пивом от такого выпада, я закашлялся, а Геннадий Иваныч услужливо стал бить меня по спине, очевидно, желая вытрясти на сей раз мою душу. Я пригнулся ниже к столу, и рука Резвого проехала мимо моей спины, а он изо всей силы шлепнул ладонью по столику, пивная лужа от удара потекла на землю, и только после этого агент успокоился. Уселся на шаткий стул, шумно поерзал, устраивая удобнее свой костыль, и веско произнес:

— Я знаю, где твоя Юля.

Мой кашель разнесся по всей улице Фурштадтской, мне даже почудилось, что эхо отнесло его на улицу Чехова.

— Г-г-де? Где же она? — Мой кашель неожиданно прекратился, и я встал, держась обеими руками за пластмассовый шаткий столик.

Старики замерли, со страхом глядя на стаканы с пивом; кажется, они до смерти перепугались, что я опрокину их и им придется еще раз опустошать авось-чу, лежавшую под столиком прямо на земле.

— Она живет на Кирочной, на съемной хате. Я видел ее недавно на Мальцевском рынке.

Резвый с опаской отстранил меня от столика, расцепив мои пальцы. Вербный выдохнул воздух и заметно повеселел.

— Дайте адрес! — потребовал я, усаживаясь на колченогий стул и припадая к стакану с «Адмиралтейским».

— Завтра принесу Сергею Петровичу сообщенки, и ты все узнаешь, — заважничал Резвый.

Завтра может быть поздно, мы все становимся другими; проживая на этом свете даже доли секунды, мы меняемся каждое мгновение. В университете нам какой-то хмырь по психологии вдалбливал свои ценные мысли о перевоплощениях: дескать, человек состоит из материи, а материя имеет свойство меняться.

А вдруг хмырь прав? Вдруг завтра мне не захочется увидеть Юлю? Я изменюсь, как кусок вечно меняющейся материи.

— Сейчас давайте! — Задвигавшись на колченогом стуле, я снова попытался добраться до края стола. — Дорога ложка к обеду.

— Ген, дай ему адрес. У него любовь-морковь.

Вербный осторожно прикрыл стаканы рукой, чтобы драгоценная влага не расплескалась.

— Откуда вы знаете? — пробурчал я, краснея, как вареный рак.

— В больнице понял. Ты же ничего путного не рассказал, все скрыл, сказал, что ничего не помнишь, а это уже любовь. — Тортилла ударился в философию. — Я же знаю, какой адрес ты проверял.

Я попытался вспомнить, что нам читали на лекциях преподаватели-философы, но ничего умного так в голову и не пришло.

Резвый покопался в своих карманах и выудил откуда-то потрепанную рваную бумаженцию, исписанную мелким почерком.

— Пиши! Кирочная, 22, квартира 60. Код на двери 3876. Телефон пробьешь по компьютеру, там теперь есть база данных из адресного. — Резвый спрятал бумаженцию обратно в недра бездонных карманов.

Завтра он принесет свою информацию Стрельникову. Интересно, что он накопал про Юлю? Неужели она причастна к банде разбойников?

— Она причастна к банде? — спросил я. И честно скажу, в моем голосе прозвучал металл.

Я не знаю, каким образом в человеческом голосе может звучать металл, это противоречит законам меняющейся материи, но он прозвучал. Я лично слышал. Наверное, я даже сделал ужасное лицо, потому что Резвый вдруг струхнул, весь задергался вместе со своим костылем и ляпнул ни к селу ни к городу:

— За разглашение гостайны полагается статья.

Мне сразу захотелось дать ему в морду, но я посмотрел на пивную лужу на столе, на сизые носы двух товарищей, на костыль, небрежно отставленный в сторону, и залпом выпил холодное пиво.

Вообще-то я не пью, и не потому, что боюсь маминых страдающих глаз; я не пью, потому что мне не нравится сивушный запах. Иногда мне приходится выпивать в компании университетских знакомых, и запах сивухи еще долго преследует меня, я даже иногда просыпаюсь и обнюхиваю воздух. Особенно ненавижу тех придурков, которые кривляются и пьют пиво прямо из бутылок в метро или в троллейбусе, будто всем остальным должно жутко нравиться такое зрелище. Как в цирке, ей-богу, сидишь, смотришь, вроде тебя не должно задевать, а все равно задевает, хоть и не приносит видимого вреда организму. Из-за этого я даже в метро перестал ездить, а до университета добираюсь окольными путями.

— Да это ему ни к чему, — заступился за меня Вербный, — он еще стажер.

Наверное, ему до сих пор икается от разноса, что устроила Юмашева, вот он и заступается. Дескать, мало ли, еще придется столкнуться с великой женщиной.

— Вот и я говорю, что ему это ни к чему. — Резвый затряс головой и добавил, обращаясь исключительно ко мне: — Ты сам выясни, причастна она или нет. А в чужие дела нос не суй, мал еще!

Когда я поднялся, стул упал, сломленный непосильной ношей. Я посмотрел на него и понял, что больше на нем никто уже не сможет сидеть, слишком уж я его помял. Может быть, я трус, а может быть, и не трус вовсе. Поэтому я посмотрел на двух товарищей сверху вниз и сказал, обращаясь к ним, как английский пэр:

— И выясню!

Про английского пэра я прочитал в какой-то глупой книжке на даче, он тоже встал со стула и брякнул, обращаясь к неким двум придуркам, остававшимся сидеть за столом: дескать, я раскрою эту тайну. Какую он тайну раскроет и к кому он обращался, я не помню, даже название книжки не помню, но мне очень хотелось выпендриться перед старичками. Ведь они оставались на холоде со своим мерзким пивом, жалкие и убогие, а я уходил к красивой молоденькой девушке, которая вовсе и не была бандиткой. Это я точно знал! Я был уверен, что Юля не может быть бандиткой!

* * *

От Фурштадтской до Кирочной улицы ходьбы пять минут от силы. С моими ногами, привыкшими топтать пустыню с зыбучими песками, разумеется, мысленно, дойти до Кирочной вообще полминуты. Но я шел медленно, соображая, что я скажу Юле-Юле-Юлечке-Юлии-Юлии Валентиновне. Как она меня встретит? И почему Резвый с его костылем знает, где поселилась моя Юлечка-красотулечка?

Наверное, он назначил тайную встречу Леониду Иванычу, чтобы спросить его, стоит ли передавать ценную информацию новому хозяину в лице Сергея Петровича Стрельникова. Но Вербный, как настоящий служака, не собирается наносить урон любимому ведомству и заодно конкуренту, подсидевшему его в должности.

«Вербный оказался совсем не вредным», — подумал я и рассмеялся.

Какая-то тетка шарахнулась от меня, испуганная неожиданным задиристым смехом. А я смеялся, повторяя вслух: «Вербный совсем не вредный, Вербный совсем не вредный!»

«Двадцать второй дом, квартира шестьдесят, код тридцать восемь семьдесят шесть», — повторял я между присказками о Вербном совсем не вредном.

«Что я ей скажу? — подумал я, нажимая кнопки кодового замка. — Просто посмотрю ей в глаза и уйду!»

С этими мыслями я переступил первые ступеньки на лестнице.

Наверное, я все-таки трус, потому что внутри у меня начало что-то дрожать и посылать всякие дурацкие сигналы по всему организму. А вдруг там сидят еще какие-нибудь друганы? И они снова меня подвесят к люстре?

Я представил себя в бездонной палате Мариинской больницы, мамины потуги на мужество, ее с трудом сдерживаемые слезы, и мои ноги повернули вспять, совсем как сибирские реки по пустыне. Про сибирские реки я недавно слышал по телику, там московский мэр голосил, что надо срочно две сибирские реки загнать в другую сторону и продать туземцам за золото. Я никак не мог понять, откуда у туземцев золото, если у них даже воды нет в наличии. И потом, если московский мэр начнет продавать сибирскую воду в пустыню, где же будет бродить мой одинокий солдат в огромных ботинках? Где он найдет пустыню? И так все пустыни заняты то американцами, то еще кем-нибудь.

Я открыл дверь на улицу и понял, что домой идти мне по-прежнему не хочется. Тогда я снова повернул обратно и махом одолел три этажа. Я даже не сосчитал, сколько ступеней на лестнице, а ведь всегда это делаю, еще с пятого класса, с той самой поры, когда прочитал, как Шерлок Холмс заставлял доктора Ватсона считать ступени, замечать плевки и подбирать окурки, дескать, все это сгодится при раскрытии очередного преступления. Наверное, бог меня наказал за то, что я целых десять лет только тем и занимался, что считал ступени, запоминал номера на машинах и обращал внимание на все окурки, что валялись передо мной. Слава богу, окурки я не подбирал. До этого дело не дошло.

И все равно мне захотелось провалиться сквозь землю, когда дверь открылась и на пороге возникла Юля в белой пижаме.

Я сразу вспомнил слова из знаменитой песенки: «То ли девочка, а то ли виденье…»

Юля и впрямь больше походила на неземное создание, ей совсем не подошла бы роль бандерши, налетчицы, наводчицы, пособницы. Эти слова я так и не записал на лекции по оперативно-розыскной деятельности, но они засели в моей голове. Юля скорее всего походила на куклу, только не Барби, а другую, из самой настоящей сказки. Скажу по секрету, самая настоящая сказка находится в моей голове, все остальные, что мне читали в детстве мама и тетя Галя, какие-то совсем ненастоящие.

— А-а, это ты, — равнодушным голосом сказала Юля и презрительно оглядела меня с головы до ног.

Правда, для этого ей пришлось приподняться на цыпочки. Она вытянулась во весь рост и превратилась в летящую стрекозу с прозрачными крыльями. Из квартиры на меня пахнуло вкусным запахом — коктейлем из духов и жареного мяса. Еще пахло сигаретным дымом, кофе и молодой девушкой. Честное слово, до сих пор я и не знал, что молодые девушки так вкусно пахнут. Мои однокурсницы пахнут духами и пивом, сигаретами и алчностью. Что такое алчность, я не знаю, наверное, это что-то нехорошее. Это слово я тоже слышал на лекциях, оно означает жадность и стремление к наживе, это-то я усвоил, но как оно отражается на личности человека, пока усвоить никак не могу. Я лишь подозреваю, что мои одноклассницы и однокурсницы алчные девчонки, потому что они все время треплются о «Мерседесах», богатых женихах, долларах, тряпках, заграничных поездках и всяком таком барахле. Я, между прочим, бывал в заграничных поездках, дважды моя мамуля отправляла ненаглядного сыночка в Америку по школьному обмену. Представляю, чего это ей стоило! Ничего хорошего в Америке я не нашел, весь измучился, все ждал, когда у мамы проснется совесть и она заберет меня домой. У мамы совесть просыпалась точно в срок, день в день, когда заканчивался обмен, и она долго причитала надо мной, почему я не оценил все достоинства западного менталитета. Да-да, так и сказала — «западного менталитета». Такая вот у меня умная мамуля!

— Проходи, — таким же равнодушным тоном пригласила Юля и прошла на кухню.

Складки белой шелковой пижамы мягко взвивались и опадали, лоснясь и облегая стройное тело. Я отвел глаза, потому что почувствовал, что мои уши разгорелись жгучим огнем. Они горели, будто факел на маяке. Про факел я просто так сказал, я еще ни разу не видел, как горит настоящий факел, тем более на маяке. Я и маяк-то никогда не видел. Наверное, я много чего еще не видел.

— Чего пришел? — спросила Юля, присаживаясь на стул, стоявший возле окна.

— Узнать, как твои дела, — еле слышно пролепетал я.

— Все хорошо. — Она отчаянно взмахнула руками и недовольно вскрикнула: — Я же сказала, что сама позвоню. Зачем ты пришел?

— Пришел посмотреть на тебя, — честно признался я.

А мне ничего не оставалось делать. Чистосердечное признание облегчает вину. Это я в каком-то фильме услышал, имею в виду чистосердечное признание.

— Посмотрел? — Юля сузила ярко-песочные глаза.

«Наверное, такие глаза бывают у молодых волчиц», — невольно подумал я и чертыхнулся. Это уже вслух, мне надоело вспоминать всякие глупости, какие пришлось впитывать с рождения. Настоящих волчиц я точно никогда не встречал на своем коротком жизненном пути.

— Что ты ругаешься? — спросила Юля.

— Да так, вспомнил одну деталь, — засмеялся я.

Мои уши перестали вспыхивать факельными бликами, сердце, кажется, оно находится все-таки справа, перестало колотиться и выплескивать бурными потоками кровь. Оно успокоилось, и я даже не чувствовал, где оно находится, может, вообще перестало биться и улетучилось из моего организма. Я выпрямился и спросил:

— Юля, ты думала обо мне?

— Конечно, Дэн! Ты никому про меня не рассказывал? А то тут один с костылем все кругами ходит. Я знаю, что он в ментовке свой человек, несколько раз уже его там видела. Я в магазин — и он в магазин, я на рынок — и он туда же. Но мне скрывать нечего, я ни в чем не замешана. Никого не знаю, никого не видела, я чиста перед законом. Можешь передать своим ментам. Хочешь чаю? У меня хороший, сейчас его все пьют, парагвайский, называется «Матэ». Я даже калебасу купила, научилась заваривать, как положено. Будешь?

Я радостно замотал головой. Лучше уж чай пить, чем изображать из себя бедного рыцаря или монаха-расстригу. Про монаха-расстригу я недавно в газете прочитал, он предал своих братьев по вере и рассказал про все тайны монашеской жизни журналисту. А тот написал разоблачающую статью, вот монахи и предали своего собрата анафеме.

— Вот это калебаса. Продолбленная дыня, видишь, нутро какое, сухое и волглое. Теперь я сыплю заварку и заливаю горячей водой. Ни в коем случае нельзя заливать крутым кипятком.

Я заметил, что Юля нервничает, иначе с какого дубу она стала бы мне заливать про калебасу?

У нее дрожали пальцы мелкой, еле заметной дрожью, от чего она просыпала горсть модного и дорогого «Матэ» на пол. И тут же кинулась подбирать чаинки, потом схватилась за веник, поболтала им по полу, разметая чай по всей кухне, вдруг прижала веник к груди и горько заплакала.

Я так и прирос к стене. Можно было ждать чего угодно, только не слез. Почему она плачет? Вообще-то я не знаю, что должен делать мужчина в подобных случаях. Когда плачет моя мамуля, я деликатно удаляюсь в свою комнату.

— Когда ты плачешь, у тебя плечи вздрагивают, — зачем-то сказал я.

У Юли мелко дрожали не только плечи, но и руки, кончики пальцев выбивали барабанную дробь, тряслись коленки. Надо думать, у девчонки началась самая настоящая истерика. Она горестно отмахнулась от меня. Черт бы ее побрал, даже в истерике эта девчонка оставалась прекрасной.

Я видел однажды, как плакали мои однокурсницы. Они были зареванные, страшные, с размазанной по круглым щекам тушью, просто ужас! Потом еще три дня все девчонки ходили, словно родились в Монголии. Я так и называл их: Таня-сан, Маша-сан, Галя-сан…

А вот Юле очень к лицу страдание, она преобразилась вся, стала тонкая и одухотворенная. Это я, конечно же, заливаю про тонкость и одухотворенность, но слезы не обезобразили Юлиного лица.

— Молчи ты! — рыкнула «тонкая и одухотворенная» Юля. И я мгновенно заткнулся.

Поболтав ногой, я исподтишка осмотрел кухню. Кухня — шикарная, я таких еще ни у кого не видел. Оборудована по полной программе, под грот, все кухонное оборудование с кнопочками, сигнализацией, проводками и мигающими лампочками, звоночками и таймерами. Красота! Юля в белой шелковой пижаме классно вписывалась в темный грот, словно к техническим чудовищам забрело небесное создание.

— Дэн, помоги мне! — Юля переключила рыдания на мольбы о помощи, будто включила систему кухонного оборудования.

Это у нее тоже отлично получилось. Она уселась напротив меня, закинув ногу на ногу. Короткие штанины пижамы задрались, и я увидел, нет, я ничего не увидел, я быстро отвел глаза, потому что мои уши мгновенно включили таймер на духовку, хоть я ничего не переключал.

— Дэн, понимаешь, я ни в чем не виновата. Но менты взяли меня на крючок, они уверены, что я заодно с бандитами. Ну, с теми, что хаты громят. Об этой банде слухи по всему городу ходят, их никто поймать не может. А я боюсь мужика с костылем, он все время за мной ходит. Я его постоянно встречаю. Кто это? Что ему от меня надо? — Юля наклонилась вперед, от чего пижама раскрылась до пупка.

Без пуговиц пижама, что ли?

Отведя глаза в сторону самого темного угла грота-кухни, я вспомнил Резвого с его колючими глазками, спрятавшимися в набухших веках. Почему он так просто дал мне новый Юлин адрес? Из-за дружбы с Леонидом Иванычем? Или устроил мне провокацию? Да нет, гнал я от себя дурные мысли, просто он дал мне адрес как сотруднику уголовного розыска. Он же сказал: дескать, возьми и выясни, кто она, эта девочка Юля. И сразу я вспомнил название древнего фильма про советского разведчика: «Кто вы, доктор Зорге?»

Так кто вы, девочка Юля?..

— Я хочу спрятаться от всех, чтобы меня никто не отыскал. Как ты-то меня нашел? Тоже следил за мной?

Еще секунда, и она вцепится в мои пылающие уши. По крайней мере мне так показалось. Молча покивав головой, не выдавать же агента Резвого, я перевел взгляд в другой угол грота. Мне не хотелось разглядывать некоторые подробности, выглядывавшие из-под распахнувшейся пижамы.

— Все кончено! Сегодня же съезжаю на другую квартиру. Ты мне поможешь?

Юля вскочила со стула и принялась заваривать чай в калебасе. Наверное, этот новомодный чай вообще заливают студеной водой, потому что Юля вылила в высохшую дыню остатки воды из чайника. А чайник она так и не включила.

Так же молча я покачал головой, дескать, помогу, отчего не помочь попавшей в беду, добродетельной российской девушке?

— Вот и хорошо, — обрадовалась Юля и налила злополучный чай в чашки. — Знаешь, у меня ведь беда, Дэн! — продолжала она, отхлебнув сразу полчашки бодрящего напитка.

Честно говоря, мне не очень-то хотелось пить сырую воду, и я держал чашку в руке.

Вытянув голову в сторону, я задавался немым вопросом: а какая беда приключилась с вами, доктор Зорге? Я боялся говорить вслух, вдруг от звука моего голоса Юля опять бросится в слезный омут и начнет рыдать.

— Я залетела от одного чухонца, да, да, я беременная! А он не хочет признавать меня! Пришлось нанять адвоката, я буду подавать в суд, разумеется, финский суд. Мне сейчас ни до чего, а мне менты дело шьют.

Мне пришлось встать и дойти до раковины: еще немного — и я умру от подступавшей тошноты. Лучше бы она ничего не говорила.

Когда я учился в девятом классе, одна девчонка из нашего класса тоже залетела. Конечно, сначала она ходила самая крутая, ну, там джинсы всякие в облипку, ресницы по килограмму, волосы, как вороново крыло, тени до бровей, кожаная куртка, браслеты, цепочки. А потом вся школа забурлила от несварения, девчонка оказалась в «залете». Все курили прямо по пачке сигарет, задыхались и наперебой обсуждали девчонку и ее будущие перспективы. Никаких перспектив не оказалось, эта дура потом приходила в школу с колясочкой, я видел, как она завидовала всем нам. Однажды она пришла к школе, а с ней никто не захотел разговаривать. Тогда эта дура прицепилась ко мне и попросила, чтобы я донес ей сумки с детским питанием. Сумки и правда были тяжелыми, я молча пер их, а эта дура гордо катила свою колясочку рядом со мной. Все наши бабки ахали и показывали пальцами, дескать, какая молодежь ранняя пошла. Я чуть со стыда не сгорел, ей-богу! С тех пор я никаких беременных видеть не могу.

Уши вдруг перестали пылать, и я остановился в нерешительности возле крана с водой, не зная, как включить воду. Слишком сложный кран! Вдруг он подключен к сигнализации? — подумал я и снова уселся на стул.

В голове что-то ухало, бухало, отдаваясь в ушах странным шумом, и я не мог понять, почему все кружится и мелькает. Как я все это выдерживаю? Бывают же такие жестокие девочки?!

— Помоги мне, Дэн! — Юля умоляюще смотрела на меня.

— Помогу! — брякнул я зачем-то и посмотрел на Юлин живот. А она даже не смутилась. Не покраснела, не разволновалась. Почему я не поверил ей? Не знаю… Но мне все время казалось, что Юля заливает про беременность, она, видно, хотела создать себе имидж романтической девушки, познавшей роковые страсти, но она абсолютно не вписывалась в образ распутной девчонки. Да и живота у нее никакого я не заметил. А я так не хотел ее терять!

— Живота еще не видно. У женщин так бывает. Я пойду собираться, Дэн?

Моя голова задергалась во все стороны: иди, девочка Юля, собирайся на новое место жительства.

Со мной всегда происходят всякие чудеса: то военную кафедру в университете закроют, то беременная девочка навстречу попадется. Я представил Юлю с круглым животом, и меня опять замутило. Чудное видение исчезло. «То ли девочка, а то ли виденье…»

— Я готова! — Юля возникла в дверях, ободряя меня веселой улыбкой. На лице никаких следов от горьких слез, сияет, словно собралась на свиданку со своим женихом-чухонцем. — Тачка уже подъехала.

— А чья это квартира? — Я обвел рукой по окружности кухни-грота.

— Не знаю, кто-то сдал, наверное, деньги были нужны. Но мне тоже бабки требуются, а эта квартира очень дорогая. Мне не по карману. Я теперь должна экономить!

Мы вышли из квартиры, Юля хлопнула дверью, и где-то внизу отлетел кусок штукатурки.

«Вот бы кому-нибудь на голову упал, а лучше мне», — мрачно думал я, плетясь мелким шагом за Юлей.

Тяжелые сумки оттягивали руки, и я злился: неужели я всю жизнь буду таскать сумки всяким беременным женщинам?

В такси я молчал, так же молча я отнес сумки на девятый этаж в многонаселенном доме где-то в Веселом поселке. Лифт, разумеется, не работал. На двери лифта красовалась табличка с надписью: «Дверью лифта не хлопать! Лифт не работает уже полгода».

Юля тоже онемела. Она все вздрагивала и трясла плечами. На прощание она сказала, чмокнув меня в щеку, от чего я передернулся:

— Да не дергайся ты! Не укушу! Никому не давай мой адрес! Пожалуйста!

В тоне Юлиного голоса назревала ярость, это я понял по количеству восклицательных знаков в конце обращений. Например, «не укушу» — восклицательный знак, «не дергайся» — восклицательный знак, даже после «пожалуйста» — тоже восклицательный знак.

Домой я все-таки пришел. Родители уже спали. Мама почему-то не вышла из своей комнаты. Она всегда просыпается, когда я прихожу поздно. Я прошел на кухню и припал к кастрюле с котлетами.

Как Васисуалий Лоханкин — в зеленых карпетках у кастрюли с борщом ночью на кухне после тяжких раздумий о судьбах интеллигенции, — думал я о себе, поедая четвертую холодную котлету. Разбитое сердце не позволило сгинуть зверскому аппетиту. После опустошенной кастрюли я долго стоял под душем, смывая с себя горечь тяжелого известия. Но горячая вода так и не смыла с меня противные слова, сказанные Юлей в кухне-гроте.

Устав от льющейся воды, прямо в мокром полотенце, я повалился на кровать и долго пялился в потолок, освещенный уличными фонарями. Электрические блики играли на потолке, я переваривал холодные котлеты и мучительно соображал, как жить дальше. Так ничего и не придумав, я заснул. На границе между сном и бодрствованием меня пронзила мысль, точнее, сначала она пронзила мозг, а потом все остальное: «Она мне наврала! Не могла она залететь! Юля — врунья! Она хочет казаться крутой, вот и все».

На этом интересном месте я уснул.

Глава 4

Незаметно я привык к новому для меня положению. Стрельников оказался вполне приятным человеком; выяснилось, когда-то он тоже окончил университет, служил в армии, дослужился до майора, потом армию сократили при очередной реформе, и он подался на милицейские хлеба. Я не знаю, зачем он когда-то подался на армейские хлеба, это после университета-то, тогда военная кафедра вовсю еще функционировала, и никто ее не собирался закрывать. Вообще, я не понимаю этих сорокалетних, зачем они так мучаются? Ведь у них вся жизнь уже прошла безвозвратно. Мне очень нравится слово «безвозвратно», то есть прошла и не вернешь.

Но Стрельников не собирался сдаваться, кажется, он не чувствовал себя опустошенным и разбитым, он заставил оперативников отдела приходить по утрам на совещания, вовремя сдавать оружие после смены, чистить пистолеты и многое всякое другое, чего они никогда не делали под чутким руководством Вербного. Больше того, Стрельников контролировал раскрытие заброшенных дел, так называемых глухарей.

— В Москве такие дела зовут «висяками», у нас в Питере — «глухарями», — объяснял мне Сергей Петрович.

— А какая разница? — Я подергал плечами, недоумевая, в чем тут соль.

— Разницы никакой, а раскрывать все равно надо. — Стрельников чертил таблицу по глухим делам.

Он вписывал туда новые сведения — кого задержали, куда надо пост поставить, по какому делу давно не вызывали свидетелей. После этого он передаст мне таблицу, и я перенесу все в специальную компьютерную программу. Сергей Петрович надеется, что рано или поздно я добуду ему «в клюве» раскрытие. Он ужасно гордится новой программой, закодировал ее тремя паролями, и доступ к программе имеем только мы, я и, соответственно, Стрельников. Смешно, но бывший десантник Стрельников придумал пароли, от которых умереть можно со смеху, всякие там «лютики», «масики», «светики», «кисики». Да никто из милицейских никогда не слышал ничего похожего!

Оперативники тоже бурлят, проводят оперативно-розыскные мероприятия. Кстати, я выяснил, что парень в красном шарфе имеет вполне приличное имя — Алексей Николаевич, он уже капитан милиции и у него солидный стаж, целых десять лет в уголовном розыске. А шарф он носит потому, что у него слабое горло. Иногда он голосит, то есть может пустить петуха, иногда сипит. Чаще, конечно же, сипит, потому что срывает голос на задержанных. До разговоров со мной Ковалев не опускается, я еще рылом не вышел. Да-да, я слышал, как он кому-то так и сказал в коридоре, что стажер еще рылом не вышел. Куда я не вышел и куда не вошел, я так и не понял из разговора, но с Ковалевым вступать в контакт опасаюсь. Вдруг он опять голос сорвет. О Юле я почти забыл.

Однажды к Стрельникову пришел Резвый и, злорадно косясь на меня, сказал оглушительным голосом, наверное, специально для моих пылающих ушей:

— Никак не могу найти Серову. Она съехала с Кирочной и куда подевалась, не знаю.

— Она имеет отношение к делу? Она ведь потерпевшая. — Сергей Петрович схватил таблицу и уткнулся в нее, отыскивая нужный глухарь.

— Потерпевшая, — подтвердил Резвый, продолжая злорадно коситься на меня, — но у меня есть чутье. Чую, что она и есть наводчица!

— Чутье к делу не пришьешь, Геннадий Иваныч. — Сергей Петрович за ненадобностью оттолкнул от себя таблицу с глухарями.

— Это мы еще посмотрим! — Резвый понизил голос и больше уже не косился на меня.

Геннадий Иваныч, сам того не ведая, разбередил во мне незажившую рану. Передо мной проплыло видение в белой пижаме с ниспадавшими по телу шелковыми складками. Про шелковые складки, ниспадавшие по обнаженному телу, я прочитал в каком-то романе, валявшемся в отделе. Вообще, в отделе существует некая библиотечка, книжки в ярких обложках валяются тут и там, эти книжки толком никто не читает, в них утыкаются, не видя ни строчки, и сразу отбрасывают в сторону. А если и увидят хоть строку, так обязательно про ниспадавшие по обнаженному телу шелковые складки. Я попытался проанализировать интеллектуальный уровень сотрудников, но у меня ни хрена не вышло. Получалось, что оперативники читают исключительно дамские романы. Особенно они не любят детективы, не знаю почему. Я бы на их месте только бы детективы и читал на досуге, в перерывах от работы.

Но больше всего меня изводила мысль, как там Юля, толстая ли стала или не очень. Представив полную женщину с тяжелыми сумками, наполненными детским питанием, я замычал от отчаяния. Оказывается, мне только казалось, что я забыл Юлю. Все-таки, кажется, она мне наврала про всякие свои беременности.

— Денис Александрович, что вы там мычите? — Стрельников строго посмотрел на меня.

— Ничего, я так, Сергей Петрович.

Вообще-то я замычал от тоски. Второй месяц я мучаюсь с программами, вбиваю какие-то дурацкие фамилии, адреса, телефоны, количество допросов, бесед, вызовов, проверок. Стрельников требует по каждому потерпевшему вести учет. Тоска!

Посмотрев на монитор, я вдруг увидел нечто. Нечто трансформировалось в странное название страховой фирмы. Вбивая в программу все фамилии потерпевших, я пронумеровал их, распределил по месяцам, дням, указал точное время нападения. Потом обозначил специальным кодом и пропустил по всем программам, имеющимся в Интернете. Стоило прийти в отдел Резвому, стукнуть костылем — и компьютер выдал мне на блюдечке название страховой фирмы. Название было не только странным, оно пугало своей безысходностью. Фирма именовалась «Люцифер». Что-то я не слышал о таком обществе. Страховое общество «Люцифер» — я нажал «пуск» и увидел адрес: Старо-Невский, 142. Совсем рядышком, можно даже пешком дойти. Я посмотрел на шепчущихся Стрельникова и Геннадия Иваныча, но они погрузились целиком и полностью в уголовные тайны бандитского Петербурга.

Быстренько выбравшись из-за стола, я схватил куртку и только на улице вспомнил, что не выключил компьютер.

Попадет от Стрельникова, он обязательно выговорит мне, что я нарушаю режим секретности, подумал я, но возвращаться в отдел мне не хотелось.

А что, если в страховом обществе работает кто-то из членов банды? И я сразу задержу его?..

Почему я пошел в страховое общество без спроса, не знаю, вообще я по жизни — большой пофигист: захотел куда-то пойти, значит, пойду, не захотел — ни за что не пойду. Но сейчас мне уж очень хотелось понравиться Сергею Петровичу, хотелось услышать от него слово одобрения, дескать, нормально, парень, въезжаешь в тему… Если я арестую члена банды? Что будет тогда, я еще не знал, но что будет, наверное, приятно, догадывался. Все будут хвалить, гладить меня по голове, говорить: какой отличный парень — этот Денис Белов.

За время работы в отделе я узнал, что разница между арестом и задержанием — огромная, если не сказать больше — целая пропасть. В университете мне было все равно, арест или задержание, я не вдавался в подробности, твердо зная, что сыскная наука мне точно не пригодится. Пришлось изучать ее на практике. Я решил задержать членов банды, как только увидел, что список потерпевших совпадает со списком застрахованных в этом обществе со странным названием «Люцифер».

Как могли эти люди страховать имущество в обществе с таким страшным названием? — веселился я, перепрыгивая через лужу. И не заметил, что лужа слегка подмерзла, а я неожиданно свалился прямо на пятую точку. Слегка отрезвев от падения, я поднялся и погрозил кулаком двум пацанам, умиравшим от смеха. Они держались за животы и хохотали, глядя, как я корячусь в луже. Отряхнув брюки и потерев ботинок о ботинок, я помчался дальше, стараясь обходить коварные лужи стороной. В парадном старинного дома было несколько дверей, и все металлические, что свидетельствовало о процветании фирм, находящихся за этими дверями. Увидев крохотную табличку с наименованием «Люцифер», я нажал кнопку звонка.

— Вы к кому? — поинтересовался молодой парень в черной рубашке.

— Хочу застраховаться, — брякнул я, не зная, что буду страховать — жизнь или кошелек.

Моя заботливая мама давно застраховала меня от всех несчастий, включая различные травмы и увечья. Такая вот у меня заботливая мамуля!

— Вы договаривались? — Парень загородил дорогу ботинком.

«У него точно такие же шузы, как у меня», — подумал я, отпихивая ногу парня.

— Хочу получить консультацию. Нельзя? — задиристым голосом прокукарекал я, вспомнив Алексея Ковалева. Он так же кукарекает, когда встречает сопротивление со стороны окружающих.

— Можно, почему же нельзя! — Парень отодвинул свой шуз и пропустил меня в помещение.

И тут я увидел парня с нашего курса. Он стоял у окна с папкой под мышкой и смотрел на улицу. Вместо улицы перед ним виднелся двор-колодец, и парень с нашего курса разглядывай кого-то в соседнем окне. Я стал вспоминать, как его зовут, но у меня заело извилины в голове. И я все никак не мог вспомнить, а парень повернулся ко мне.

— Привет, Белов. Застраховаться хочешь?

— Ага, — затряс я головой, подтверждая страстное желание застраховаться в компании с дьявольским названием.

— Чего страховать надо? Дачу? Квартиру? Жизнь? Или кошелек? — засмеялся парень, и я сразу вспомнил, как его зовут.

Его зовут Роман Галеев. Он самый крутой с нашего курса, у него белый «мерс», он ездит на нем всего полгода. А до «мерса» был «Пежо», а до «Пежо» — «Рено». На «Рено» мои познания в области галеевских иномарок заканчивались.

— Хочу справки получить, а что застраховать — найду! — Неожиданно для себя я подмигнул Галееву.

Галеев аж передернулся весь и посинел от злости. Как же, такой крутой, а ему подмигивает хрен знает кто!

— Пойдем, я тебя к агенту отведу. — Он засунул папочку глубже под мышку, чтоб она, не дай бог, не выпала, и почапал куда-то в глубь «Люцифера».

Мне пришлось двигаться за ним. Мысленно я чертыхнулся! Надо же, и здесь агенты, некуда от них деваться в этом мире.

— Вот, Светлана Борисовна, я вам клиента привел. — Галеев гнусно осклабился и, склонившись к молоденькой девчонке, чмокнул ей руку.

Девица вся зарделась и захихикала.

«Ну и агент! Наш Резвый и то лучше», — со злостью подумал я, глядя, как Светлана Борисовна расцвела от внимания Галеева.

— Ты потом подойди ко мне, обсудим кое-что, — бросил мне Галеев и попятился от нас, крепче прижимая свою папочку.

— Ладно, — нехотя согласился я и плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения Светланы Борисовны.

— Что вы хотите застраховать? — вежливо спросила Светлана Борисовна.

— Коттедж, — надменным голосом брякнул я.

— За городом? — Девица вся засветилась от счастья. Как же, такой клиент крутой попался на халяву!

— К-а-э-ш-но! — Я растянул рот в улыбке, дескать, а где же? Не в центре же Питера!

— Большой? Сколько квадратных метров?

— Двести! — продолжал я брякать, не зная, что за этим последует.

— Это ваша собственность? Или родителей? — строгим голосом осведомилась Светлана Борисовна.

Посмотрю, как она изменится в лице. Сейчас скажу ей, что коттедж — моя личная собственность.

— Мой коттедж, мой, собственный. А что?

— Ничего, — пропела довольным тоном девица. Она расплылась, я бы сказал, сделалась как-то шире, из худосочной метелки превратившись в жабу.

«У них тоже болото, свои, местные, жабы водятся», — отметил я, умудренный опытом осушения трясинных земель.

— В каком районе? — продолжала свои песни Светлана Борисовна.

— Во Всеволожском. А что?

— Ничего, — удивилась жаба, — нам придется туда съездить. У вас какая машина?

— Машина? — Мои глаза полезли на лоб. Зачем ей моя машина?

— Какая марка? Мы можем прямо сейчас съездить. У вас есть время?

— Вообще-то есть. А зачем мы туда поедем?

— Нужно обмерить дом, осмотреть помещение, сделать опись имущества. Я быстро все сделаю, — пообещала Светлана Борисовна.

Я и не сомневался в том, что она все сделает быстро. Мои уши запылали огненным жаром, как всегда, они пылают в самый неподходящий момент. Мне пришлось посмотреть на часы, и я охнул. Наверное, охнул слишком красноречиво, потому что девица побледнела и спросила:

— Вы опаздываете куда-нибудь?

— В том-то и дело, что опаздываю, — поспешил заверить я, — но я еще вернусь.

— Сегодня? — дрожащим голосом спросила Светлана Борисовна.

— Нет, не сегодня!

Я вскочил, продолжая сверять свои часы с висящими на стене огромными офисными.

— Завтра? — Ее голосок задрожал и повис в воздухе.

— Завтра? Вполне возможно, и завтра. Отчего не завтра? — спросил я девицу.

— Отчего? — эхом отозвалась Светлана Борисовна.

— Значит, завтра! — подтвердил я, пытаясь узреть в коридоре боксерскую спину Галеева. Лишь бы с ним не столкнуться ненароком.

— Вас Роман Григорьевич просил подойти, — напомнила мне страховая агентесса.

— Я помню, но тороплюсь. Завтра, все завтра!

Пробираясь бочком по стенке, чтобы не встретиться с Романом Григорьевичем, я благополучно достиг входной двери, но парень-охранник цепко схватил меня за рукав.

— Господин Галеев вас ждет в кабинете. Пожалуйста, пройдите.

— Я тороплюсь, — бурно запротестовал я, отталкивая охранника.

— Я вас провожу. — Охранник, не выпуская мой рукав, потащил меня обратно по коридору.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — совершенно некстати мне вспомнилась историческая прибаутка российских крестьян. Вот и задержал всех членов банды! Самого куда-то потащили…

— Входи, родной! — Галеев даже привстал из-за стола.

Кабинет у него, разумеется, тоже был крутой, как и все иномарки, на которых он любит кататься. Шкафы, столы, стулья, кресла, диваны, столики и пуфики — чего только он не натаскал сюда. Сам Галеев выглядел маленьким и согбенным в этой загроможденной ненужной мебелью комнате.

— Присаживайся. Чай, кофе, коньяк? Может быть, водочки? — Роман прищурился.

Уж он-то точно знает, что я вообще не пью.

— Спасибо! — небрежно отмахнулся я. — Я опаздываю на работу.

— А где ты? Как устроился? Ты говорил, в каком-то коммерческом банке? Какой банк? Где? Сколько бабок получаешь? — Галеев так и сыпал вопросами, как горохом.

— Рядом с домом, — мотнул я головой. — Бабок сколько? Хватает!

— Рядом с тобой? Это же где-то в Петроградском районе? На Разночинной? На Пушкарской? — Галеев весь вспотел, пока спрашивал.

— На Большом.

Честно говоря, я и не знаю, есть ли коммерческий банк на Большом проспекте, но мне хотелось как можно скорее испариться из «Люцифера».

Галеев развалился в кресле, изучая меня своими поросячьими глазками. Однажды на студенческой вечеринке он тоже смотрел на меня, изучал, исследовал, анализировал. Мне надоело дохнуть под его подлым взглядом, и я пригласил одну девчонку танцевать. Откуда мне было знать, что она — девчонка Романа? Уж и не помню, что мы отмечали, кажется, окончание третьего курса. Девчонка оказалась круглой дурой, она изгибалась, извивалась, короче выпадала из моих рук. Мне приходилось наклоняться, чтобы ее подхватить. А Галеев сидел в кресле, развалившись, как свинья, и наблюдал за нами. Потом он куда-то вышел, наверное, на кухню, и вернулся с тремя стаканами.

— Коктейль хотите? За четвертый курс. Выпьем? — нагло спросил Галеев, держа три бокала с соломинками. На каждой соломинке торчало по вишенке.

— Хочу! Хочу! Хочу! — Девчонка аж заплясала от восторга.

— Тогда приступим. — Галеев вручил мне бокал.

Я вцепился губами в соломинку, но одной рукой продолжал держать девчонку. Так и стоял — в одной руке коктейль, соломинка с вишенкой во рту, второй рукой держа девчонку, все время сползающую вниз.

Очнулся я через три дня. Надо мной стояла мамуля и страдающими глазами рассматривала мои глаза.

— Сынок, как ты?

— Где я? — Я пошарил рукой по кровати, потом провел по телу. Все в порядке, трусы на месте, на лбу полотенце.

— Дома, где еще ты можешь быть? — укоризненно воскликнула мама и шлепнула меня по руке.

Потом пацаны мне рассказали, что Галеев пришел в бешенство от того, что я пригласил его девчонку танцевать, и подмешал в мой коктейль клофелину. Это такое лекарство от давления. Привез меня домой кто-то из сердобольных сокурсников, сдал на руки мамуле, ничего не объясняя. Мама решила, что я напился в стельку, и все три дня лечила меня от запоя. Вот такая история произошла у нас с Романом Григорьевичем Галеевым два года назад.

А Роман все сверлил меня своими свинячьими глазками. Ресницы у него белесые, стрижка короткая, думаю, из-за того, что он альбинос, вот и бреется под нулевку.

— Не хочешь говорить, какой банк? — Роман вырос над столом. Это он приподнялся в своем паршивом кресле.

— Я подписку давал о неразглашении. — Я пятился к двери, делая шажок за шажком, будто собирался удрать от Галеева и «Люцифера».

— У нас в банке тоже у всех сотрудников взяли подписку о неразглашении. Сейчас все фирмы заставляют работников хранить молчание. Экономический шпионаж процветает. Конкурентная борьба, рынок сбыта, инвестиции. — Голос Галеева то затухал, то набирал новые обороты. Хлебом не корми Галеева, дай ему только возможность поразглагольствовать о развитии капитализма в новой России.

При очередном затухании галеевского голоса я неловко вклинился в его речь и выпалил на одном дыхании:

— Рома, я побежал. Завтра приду. Все застрахую. Пока-пока!

Послав ему воздушный поцелуй, я помчался по коридору, с силой оттолкнул охранника и выскочил на Невский проспект.

У-уф-ф! Как будто в бане попарился. Баню я не люблю, в детстве отец меня таскал с собой, но я там так орал, что он отказался от моей компании. Наверное, в баню ходят потому, что после помывки чувствуешь облегчение, как после тяжелой работы. Или как после разговора с подлым Галеевым…

Я помчался на улицу Чехова. Зря тетя Галя отвергла Раскольникова в качестве героя, он тоже все время ходил пешком, туда-сюда, туда-сюда, с Петроградской стороны в Коломну, в Столярный переулок и обратно. И все время сам с собой разговаривал, бормотал и руками размахивал. Короче, искал душевное равновесие. Про Раскольникова я написал целое сочинение, и его отправили на городской конкурс сочинений. Я даже не знал, что такой конкурс существует. Мне там грамоту дали, а моя мамуля вся прослезилась от умиления. Она же не знала, что я там написал. А я произвел Родиона в герои современности, назвал его прообразом грядущей революции. Прикалывался! Точнее, перепутал Раскольникова с Базаровым. Я же не знал, что мне грамоту дадут. Мама с этой грамотой полгода носилась, все подругам хвасталась. Подруги ахали, охали, восклицали, одна тетя Галя как-то подозрительно на меня поглядывала. Но и ей лень было почитать мое сочинение. А потом все забылось. Однако грамота до сих пор висит у нас в гостиной на видном месте.

Пока я шел, образ Галеева выветрился из моей головы. Честно говоря, я не знал, как я объясню Стрельникову свой прогул. Он все отлучки оперов называет прогулами, даже если их не было в отделе всего два часа.

Я же компьютер забыл выключить! — вспомнил я и припустил во всю прыть по улице Жуковского.

Еще один поворот, пешеходный переулок, и я буду на своем рабочем месте. Не хотелось говорить Стрельникову о своем открытии, вдруг он узнает, что я ходил в «Люцифер» в одиночку. Если я не скажу, это будет означать, что я скрыл оперативную информацию. Весь отдел землю носом роет, а я занимаюсь отсебятиной.

Скажу завтра! — решился я на мужественный поступок и открыл дверь.

В кабинете толпились оперативники. Сергей Петрович сидел за столом, Ковалев стоял, сдвинув брови, остальные разглядывали стенограммы с цифрами, графиками, кривыми линиями. Причем все кривые упирались в потолок, что означало — преступность в районе растет в геометрической прогрессии.

— А вот и наш Денис Александрович! — приветливо кивнул мне Стрельников. Еще немного, и он бросится меня обнимать. По крайней мере мне так показалось.

Ковалев, прислонясь к стене, хмурился и сжимал-разжимал кулак. Потом посмотрел на второй кулак и тоже принялся сжимать-разжимать его. Так он и стоял, сжимая-разжимая кулаки, глядя в пол.

— Мы посмотрели вашу программу и увидели, что мы на пороге хорошего качественного раскрытия преступления. — Сергей Петрович нажал «пуск». На мониторе яркими красками играла фирменная расцветка «Люцифера». — Вы, Денис Александрович, сослужили хорошую службу. Мы ведь перелопатили тысячи людей, проверили три района, рейды проводим почти ежедневно и получаем нулевой результат. Благодаря вам у нас появилась версия — страховое общество при страховании имущества граждан получает доступ в квартиры и дома. Если владелец имущества — обеспеченный человек, он мигом попадает в разряд потерпевших. Разбой, налет, а гражданин имеет возможность получить страховку. Почему мы не отработали этот вариант? — Стрельников обратился к Ковалеву.

На мгновение тот перестал сжимать-разжимать кулаки и буркнул, обращаясь в потолок:

— А какой резон? Страховку выплачивать все равно «Люцифер» должен.

— Резон такой — тот, кто снабжает банду информацией о клиентах, имеет свою долю.

— Вполне возможно, этот человек работает в «Люцифере». Денис Александрович, что вы должны сказать, если руководство вас поощрило за службу?

С последним вопросом Стрельников обратился ко мне. Я пожал плечами, бог его знает, что я должен делать в случае, если руководство кого-то похвалило.

— Вы, Денис Александрович, должны ответить: «Служу России!» — Сергей Петрович сиял, будто сам получил медаль.

— Рылом он не вышел — служить России, — вдруг заголосил Ковалев. — Он забыл компьютер выключить, режим секретности нарушил. Ему за это по башке настучать надо!

— Ну-ну, уж так и по башке, бросьте свои замашки, Алексей Николаевич. Молодой человек пришел к нам прямо со студенческой скамьи, научится еще, а мы поможем. Не можешь — научим, не хочешь — заставим! Займемся делом, товарищи!

Они уселись за стол Стрельникова, а я плюхнулся на стул. Поиграл немного в шары, а когда зарябило в глазах, переключился на потерпевших. Несчастные потерпевшие, я уже их фамилии наизусть выучил, сколько у них родственников, детей, где работают, даже сколько они зарабатывают, знаю. Сегодня мне предстояло заняться больницами. Имеются в виду больницы, где потерпевшие зализывали свои раны.

— Нахрапом мы ничего не добьемся! Придется заводить оперативное дело на банк «Люцифер». Поставим наблюдательный пост, осторожно изымем пленку видеоконтроля. В общем, работы предстоит очень много. — Стрельников слегка повысил голос.

— Сергей Петрович, стажер не имеет допуска, а нам надо обсудить детали. — Это опять Ковалев с режимом секретности, вот достал!

Сейчас выпрут меня на улицу, дескать, еще не дорос до обсуждения деталей секретной операции. И куда я денусь? Домой мне опять идти не хотелось.

— Денис Александрович, можно вас попросить об одолжении? — Сергей Петрович понизил голос до шепота.

Наверное, не хочет меня унижать своим недоверием, подумал я и хмыкнул.

— Не ухмыляйтесь, а пойдите и пообедайте. Вы ведь на обед не ходили? — Сергей Петрович терпеливо ждал, пока я замотаю головой. Я помотал, вот так, направо-налево, направо-налево. — Вы, вероятно, в «Люцифер» наведывались?

Ковалев весь побелел от ненависти, потом надулся и позеленел от злобы.

Я молчал, не зная, что ответить Стрельникову.

— Наведывались! — поджал губы Стрельников. — Ну, хорошо, потом расскажете. После того, как пообедаете. Договорились?

Моя голова завертелась в разные стороны, направо-налево, направо-налево.

И опять я на улице Чехова, сейчас поверну за угол, там есть хорошее кафе, называется «Сладкий чай». Там дают такие обалденные пирожные, залитые соусом из авокадо и дыни. И в кафе можно курить до одурения, пока голова не закачается от тошноты. Несмотря на хулиганские перекуры, мой рост не прекращается, по-моему, я вырос еще на сантиметр за эти шесть недель.

Если кто-то подумает, что мне стало обидно за то, что меня выперли из кабинета, он ошибется. Совсем не обидно, я же говорил вам, что эти сорокалетние какие-то несчастные, им пора о душе подумать, а они все в секретные игры играют. Я бы на их месте умер с горя. Вообще, все люди, дожившие до сорока лет, просто обязаны исчезнуть с лица земли, жить им абсолютно незачем.

Я выпросил у смазливой официантки самый большой кусок торта и приступил к трапезе, раздумывая при этом, может ли наслаждаться огромным куском сладкого торта какой-нибудь сорокалетний придурок.

Конечно, не может! Сорокалетний придурок высчитывает количество калорий перед каждым обедом, и у него уже выросла язва размером с кулак. А язва выросла от горьких и тягостных раздумий о количестве поглощенных калорий.

В самый ответственный момент, когда я поднес кусок пирога ко рту, в окне, выходящем на Литейный проспект, я увидел Резвого. Он, крадучись, пробирался мимо кафе, совершенно не замечая меня. Я сидел, вытаращив глаза, с ложкой возле рта и раздумывал, стоит ли мне продолжать чревоугодничать. Официантка захихикала и отвернулась. Наверное, она подумала, что у меня тоже язва размером с кулак. Я бросил ложку и метнулся из кафе, забыв про чай и нетронутый торт.

Резвый не оправдывал свое имя: он маячил неподалеку, выискивая кого-то взглядом. Я вытянулся во весь рост, и Литейный проспект лег в обозримом пространстве передо мной вплоть до Невского. Мой взгляд прошил толпу прохожих, сто восемьдесят семь сантиметров роста — это вам не фунт изюма! Про фунт изюма я вычитал у кого-то из классиков и не знаю, сколько весит этот самый фунт. Ничего не взвешивал фунтами, а потому не помню. Так вот, пока я вспоминал, где я читал про фунт изюма, мой взгляд успел выхватить из толпы стройную Юлину фигурку.

Если мне кто-нибудь скажет, что она беременная, я его застрелю. Возьму пистолет у Ковалева и застрелю! Если, конечно, Ковалев даст мне свой пистолет. Вопрос риторический!

Юля шла по проспекту, ставя ноги, как балерина, в разные стороны, от чего ее спина торчала, как игла. Но все это было настолько прекрасно, что я чуть не упал в обморок.

Мама считает, что мои обмороки, тошнота, аллергия на запахи и прочая дребедень — это издержки чересчур высокого роста. Так как в роду Беловых никого не было выше ста шестидесяти сантиметров, именно поэтому я так медленно взрослею, с трудом переношу вонь, всякие синтетические запахи, вроде ацетона, краски и тому подобных гадостей.

Мама меня даже к врачу хотела затащить, но тетя Галя не позволила, громогласно заявив, что я — совершенно нормальный юноша, и нечего, дескать, из-за всяких пустяков носиться по врачам. Я ей за это благодарен. Мне представилась картинка: мамуля явилась к доктору с единственным ненаглядным сыночком и говорит:

— Мой сын растет вверх. Немедленно остановите его рост! Пусть будет, как все мальчики.

Да, моя мама считает меня маленьким мальчиком. Вот такая у меня мама!

Я закурил сигарету и побрел вслед за Резвым, стараясь не упускать Юлю из виду. Почему-то мне стало жалко торт, оставленный в кафе, и недопитый чай, но безумная радость от вышагивающей балетной походкой Юли постепенно затмила мой зверский аппетит.

Я шел следом за Геннадием Иванычем и поверх него смотрел на Юлю. Коротенькое пальто обтягивало ее тонкую фигурку, волосы развевались от холодного ветра, и вся она казалась хрупкой и беззащитной. У меня даже сердце защемило. Кажется, мое сердце находится где-то в правой стороне. У всех нормальных людей сердце слева, а у меня не поймешь, где оно щемит от любви и счастья.

Неожиданно Юля оглянулась, немного постояла в раздумье и стала рассматривать витрину магазина. Геннадий Иваныч прижался к стене дома, рассчитывая, что превратился в невидимку.

«Если он, не дай бог, оглянется, то увидит меня», — подумал я. И нырнул в подворотню.

Зловонный запах тухлой мочи выгнал меня тотчас обратно на проспект. Я выскочил как ошпаренный и приткнулся к стене, изображая пьяного.

Резвого у стены уже не было, он испарился, словно это и не он незаметно крался за Юлей.

А Юля прилепилась к витрине и, наверное, не собиралась от нее отлепляться. Повздыхав, я догадался, что она заметила меня и ждет, когда я к ней подойду. Я поднял воротник пальто, чтобы спрятать пылающие уши, и вразвалку направился к витрине.

— Каким ветром из Веселого поселка? — спросил я, стараясь говорить как можно развязнее.

— По делам приезжала. А ты почему не звонишь?

Юля повернулась ко мне лицом, и я точно убедился, что она никакая не беременная.

Наврала-наврала, обманула-подвела! В груди у меня сам собой включился музыкальный центр и запел, будто внутри поселился такой маленький «Караоке». Я бы и сам запел, без всякого «Караоке», но я все прижимал воротник пальто к сгоревшим почти дотла ушам.

— Времени нет, — соврал я в надежде, что Юля оценит мою занятость, все-таки я — сотрудник уголовного розыска. Да еще без пяти минут герой, меня даже руководство поощрило добрым словом за отличную службу.

— Дэн, у меня проблемы. Ты должен мне помочь! — заявила Юля безапелляционным тоном.

«Должен мне помочь!» — так и сказала. Почему должен? Может, спросить ее?

— Почему должен? — вслух спросил я.

— Потому что ты — мужчина! — Юля зашагала своими балетными ногами по направлению к Невскому проспекту, очевидно, рассчитывая, что я поплетусь за ней. Я и поплелся, старательно укорачивая свой шаг. От ее слов меня шарахнуло по голове, и уши разгорелись так, будто их облили еще и бензином.

Какие проблемы?

Какие у нее могут быть проблемы? Меня вот выперли из кабинета, не доверяют, думают, что разглашу государственную тайну. «Ведение секретных переговоров запрещено» — такие таблички приклеены на всех телефонных аппаратах отдела. Если мама узнает, что меня выгоняют из кабинета, чтобы я, не дай бог, не подслушал секреты, она будет смотреть на меня страдальческими глазами.

После просмотра сериала «Менты» маме кажется, что ее сын приобщился к святая святых, он борется не покладая рук с самой преступностью, а все уголовники в страхе обходят его стороной, сотрясаясь при одном упоминании его имени — Денис Белов.

— Мне надо загранпаспорт получить. Ты же в ментовке работаешь, помоги. Там в ОВИРе очередь сумасшедшая, я сейчас ходила на Кирочную — не протолкнуться. Поможешь?

Юля остановилась, схватила меня за воротник, встала на цыпочки и чмокнула куда-то в пылающее ухо. От чего ухо взорвалось и разлетелось на куски. По крайней мере мне так показалось.

— Конечно, помогу, — солидным голосом произнес я. Как будто стажер нечаянно превратился в начальника паспортного стола и получил возможность раздавать загранпаспорта направо и налево.

Правда, я не знал, каким образом я смогу получить Юлин паспорт, не стоя в сумасшедшей очереди. Мама строго следила за моими документами, и до сих пор паспорт, приписное свидетельство и всякую другую лабуду я получал вместе с ней. Еще ни разу я не стоял в очереди, никому не звонил, не просил подстраховать, порекомендовать, полебезить и даже не знал, как это делается.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Юля, — ты настоящий мужчина!

Вот заладила одно и то же! Я прижал воротник пальто к ушам, точнее, к их взорванным остаткам.

— Когда ты сдала документы?

— Сегодня. — Юля засуетилась и вытащила какие-то бумаги. — Вот номер очереди, вот телефон канцелярии ОВИРа, вот мой гражданский паспорт. Надо оформить все без очереди. Сделаешь?

Надо попросить тетю Галю, пусть постарается ради любимого воспитанника. Она не будет интересоваться, кто да что. Возьмет и позвонит в ОВИР, и через час паспорт будет готов. После такого гениального решения я повеселел и даже почувствовал, что мои уши на месте и перешли в нормальный температурный режим.

— Поехали ко мне?

Юля опять встала на цыпочки и чмокнула меня в воротник. До уха она не достала. Пока я раздумывал, что ей ответить, она выскочила на Литейный проспект и яростно замахала рукой. Естественно, рядом с ней тотчас остановился бежевый «мерс». Водитель высунулся из окна и спросил, куда девушке ехать.

— Нам в Веселый поселок!

Пока водитель раздумывал, стоит ли ехать в такую тмутаракань, тем более что девушка оказалась занятой, как Юля уже затолкала меня в угол на заднее сиденье.

— Мне в другую сторону, — запротестовал водитель, на его лице отпечаталось недоумение, зачем этой девушке такой явный лох вроде меня, дылды в черном пальто с горящими ушами.

— Мы заплатим! — Юля бросила сумку на сиденье, что означало, из «мерса» ее сможет вытащить разве что только отряд ОМОНа.

— Сколько? — нервно спросил водитель.

Он не был похож на развязного частника, извоз явно не по его части, это было заметно с первого взгляда. До сих пор я и не мог предположить, что владелец «мерса» может подрабатывать частным извозом. Просто захотел развлечься с красивой девушкой, а она подсела в роскошную машину со своим самоваром. Про самовар я что-то слышал или читал, дескать, в гости со своим самоваром не ходят. И теперь «частник» просто жаждал избавиться от сладкой парочки.

— Сто бакинских комиссаров! — Она повернулась ко мне и лучезарно улыбнулась.

Про лучезарную улыбку я прочитал в той самой книжке в пестрой обложке, что валялась в отделе. Там все женщины лучезарно улыбаются, совсем как Юля.

Водитель весело присвистнул и покатил в Веселый поселок. В детстве мама говорила мне, что Веселый поселок не потому, что там живут веселые люди, а потому, что еще при Петре Великом там селились цыгане. Дескать, цыган сейчас там мало проживает, а название осталось.

«Мерседес» мчался по улицам и проспектам, чисто вымытым перед приездом президента и канцлера Германии. Я в первый раз видел, чтобы в нашем городе улицы мыли водой, зато ехать вместе с Юлей в «мерсе» по сияющим улицам было весело. Я и не знал, зачем я с ней еду, по каким таким секретным делам. Мне, вообще-то, на работу надо вернуться, ведь меня выперли из кабинета на тридцать минут. А прошло уже часа два, а то и больше. Но когда Юля взяла меня за руку, я уже не думал о Сергее Петровиче, Ковалеве, компьютерных программах и прочих делах. «Мерседес» летел, подгоняемый стодолларовым гонораром. Юля держала мою руку, а я смотрел в окно и думал, что я лечу в пропасть на всех парусах. Наверное, так летят в нее все слабовольные люди, и у них дух захватывает от полета. Остановиться такие люди не в состоянии, да и как остановить полет, если ты летишь вниз, а наверх подняться невозможно, ведь у слабовольных людей крыльев не бывает.

Примерно с такими мыслями я плелся за Юлей на девятый этаж многонаселенного дома. За это время лифт в доме так и не починили, только табличка с надписью «Дверью лифта не хлопать! Лифт не работает уже полгода» куда-то исчезла. Пока мы шли, дверью лифта хлопнули, наверное, сто, нет, не сто — тысячу и один раз хлопнули этой самой дверью. Люди верили в чудо: если нет надписи, значит, лифт работает.

Я задохнулся уже на пятом этаже и схватился за сердце. Черт, где оно все-таки прыгает? Опять, кажется, справа.

Юля тоже устала, она еле дышала, но шла балетной походкой, будто брала приступом вершину Эльбруса. Не знаю, как берут приступом вершину Эльбруса, но, думаю, точно так же, как Юля поднималась на девятый этаж — с чувством собственного достоинства и без всяких намеков на позднюю беременность.

Последний вопрос меня волновал больше всего, я поглядывал на короткое Юлино пальтишко и старался разгадать секрет женской природы.

Как она сказала? У женщин такое бывает! А что бывает у женщин? Что это — «такое»? И почему женщины могут этим «таким» прикрываться, как щитом? Врать, шантажировать, торговать, использовать? Почему? Почему она так сказала?

Если бы мы не дошли, наконец, до девятого этажа, я бы точно умер от то и дело возникающих многочисленных вопросов, так и остававшихся без ответов.

— Вот мы и пришли. Обещали лифт сегодня отремонтировать, — сказала Юля, открывая ключом дверь.

И в тот самый момент, когда мы входили в квартиру, я услышал шум поднимающегося лифта.

Отремонтировали все-таки, гады! — беззлобно подумал я, переступая порог пропасти.

Я мог бы долго рассказывать о том, как я летел в эту пропасть. Неповторимое ощущение полета — вероятно, такое случается лишь однажды. И оно остается в человеке навсегда. Теперь я знаю, что счастье бывает не только на море, когда плещутся волны, светит солнце, пересвистываются чайки, а мамины руки ерошат мой короткий ежик на голове. Счастье бывает другим, волнующим, неповторимым и родным. Я провалился в пропасть, но эта пропасть оказалась такой манящей, зовущей, наполненной водоворотом чувств. Про водоворот чувств я читал в детской книжке и никак не мог понять, при чем здесь чувства и какой-то водоворот.

Многие слова до сих пор казались мне лишенными всякого смысла — манящий, влекущий, зовущий, будоражащий…

Лишние слова, слова-паразиты, в них не было никакого значения. Они не могли пригодиться в жизни. В первый раз я понял, что мне никогда не хватит слов, чтобы описать мое состояние в тот миг, когда я слился с Юлей воедино, превратившись в одно целое. Наверное, я ощутил пустоту, но эта пустота и называлась счастьем, потому что счастье — это ощущение сладостного покоя, где не существует иного мира, нежели тот, в котором ты находишься в данную секунду…

Утром я ехал в отремонтированном лифте, пытаясь совладать с волнением, охватившим все мое тело, и судорожно соображал, тупо уставясь в сплошь утыканные в стены кабины разные металлические таблички.

Зачем Юля наврала про паспорт? Куда испарился Резвый?

И впрямь, о паспорте Юля и не вспомнила. Ночью она вообще молчала, будто слова утратили всякий смысл.

Глава 5

Стрельников в ответ на мое приветствие загадочно промычал нечто невразумительное. Я уселся за компьютер и набросился на него, будто он в чем-то провинился передо мной. Молчание затянулось до самого обеда. По тишине в нашем кабинете, по отсутствию темных личностей в коридоре я понял, что оперсостав разъехался по секретным делам. Даже сиплый Ковалев находился на освоении оперативных просторов. Мобильный телефон молчал, не издавая ни малейшего писка, присущего всем мобильникам. Изъеденный отчаянным стыдом — первый раз в жизни не ночевал дома, — я набрал номер телефона.

— Это я, — робко произнес я.

Мне больше не хотелось называть маму «мутхен», «Тушкан» и другими ласковыми прозвищами, которые я навыдумывал еще в детстве.

— Позор! — донеслось из трубки.

По маминому голосу я понял, что в нашей квартире ночевала тетя Галя, она всю ночь звонила в дежурные части всех отделений милиции города, потом принялась за больницы и морги, и лишь к утру, устав от звонков и перебранок с дежурными, обе улеглись на моем диване.

Стрельников, разумеется, проинструктирован еще с вечера. То-то он молчит, сосредоточенно расчерчивая очередную таблицу.

— Я больше не буду! — вздохнул я в трубку.

В ответ раздались короткие гудки. Мама категорически не желала со мной разговаривать.

— Сергей Петрович, разрешите участвовать в операции?

Мне не хотелось участвовать ни в каких операциях, но и играть в молчанку я тоже больше не мог. Силы мои иссякли. Не люблю, когда люди сидят в одном помещении и упорно молчат, делая вид, что все хорошо и ничего криминального не случилось.

— Мужчина обязан отвечать за свои поступки. А тот негодяй, который заставляет страдать близких ему людей, мужчиной не может быть, — сквозь зубы процедил Стрельников. Помолчав, он добавил: — Расскажите, что вы видели в «Люцифере»? И где вы сегодня ночевали? Я должен успокоить ваших близких.

Со смеху можно умереть — сначала я должен рассказать про «Люцифер», а уже потом — где ночевал. Близкие подождут, все равно волнения уже закончились, я жив и здоров, дескать, поезд ушел. Близких людей можно успокоить чуток попозже.

Близкие люди — это мама и тетя Галя. Они, наверное, до сих пор не пришли в себя. Вообще-то я свинья! Хуже, чем Роман Галеев. Надо было позвонить домой!

Нет, я не мог позвонить.

Я вспомнил сладкую пропасть, поглотившую меня целиком, и глубоко вздохнул. Надо привыкнуть к новому для меня положению, подумал я, и пройдет очень много времени, пока я привыкну, а близкие люди, ну, близкие… могут и подождать. На то они и близкие, они обязаны прощать и сострадать, если они, конечно, любящие близкие.

— В «Люцифере» я встретил своего однокурсника, — монотонным голосом забубнил я. — Его зовут Роман Галеев.

— Что вы говорите?! — приторно-вежливым голосом воскликнул Стрельников. — Как вы его можете охарактеризовать?

— Подлый тип! — Я тут же спохватился. — Ну, не совсем подлый, просто он ушлый.

— Какой-какой? Ушлый, говорите? Рассказывайте, Денис Александрович, не тяните кота за хвост. — Сергей Петрович оставил наконец свой приторный тон и заговорил обычным голосом. Точно таким же тоном он разговаривает с самим Ковалевым. И Ковалев от такого тона не сипит, не хрипит и не пускает петуха.

— Не знаю, какой он. Ну, это… всегда везде успевает, доклады там почитать, в конференциях поучаствовать, с папочкой засветиться перед ректором. Вот его и прозвали ушлым.

— А еще как его прозвали? — Стрельников стеной навис над моим столом. Казалось, еще немного, и он ляжет на него.

— Шестеркой, прилипалой. По-разному. — Я уклонился от настойчивого взгляда Сергея Петровича.

— Так-так-так, ушлый, шестерка, прилипала. Ну и прозвища у вас, студентов, как на зоне! — Сергей Петрович отпрянул от моего стола.

Он начал носиться по кабинету, вытряхивая из себя эмоциональный подъем. Куда подевалась его сумрачность, навеянная моим ночным отсутствием?!

— Ну, а где же вы ночевали? Со слов вашей матери я понял, что связей, порочащих светлый облик российского студента, у вас не имеется. Куда вы забрели? К Галееву? — Стрельников опять набросился на мой стол, как на амбразуру дзота.

— Нет-нет, не к Галееву! — испуганно заорал я, вспомнив про эксперимент с коктейлем из клофелина. — Так, случайно встретил знакомого друга.

— Понятно, встретил знакомого подруга, — засмеялся Стрельников. — Но позвонить-то матери надо было?

— Надо! Было! — радостно подтвердил я. — Я больше не буду!

— Совсем как ребенок!

Стрельников почти плясал, он перебирал ногами, размахивал руками и вообще всячески подчеркивал свое радостное настроение. Чего это он распрыгался? С какой-такой радости? У него в районе преступность растет как на дрожжах, а он развеселился, подумал я, углубляясь в изучение кривой на стенограмме.

Стрельников нагрузил на меня, кроме прочих обязанностей, еще и обновление оперативных стенограмм и диаграмм. Я ежедневно вывешиваю их на стене, чтобы оперативники могли полюбоваться на результаты своей ежедневной деятельности. Пока что результаты изобиловали ростом всех возможных кривых, от чего весь оперсостав меня просто возненавидел.

Больше всего меня изводил Алексей Ковалев, он чуть ли не трясся при моем появлении. Ну, насчет трясся, это я, пожалуй, загнул, а вот икать он точно икал. Скажет слово, и сразу — «ик», скажет слово, и снова — «ик», и так все время, пока я у него перед глазами нахожусь. Потом я отвернусь от него, и икота проходит. Вот такая нервная система у капитана Ковалева.

Пока я не знаю, какая у меня нервная система. Но мама твердит мне, что я — бесчувственный эгоист. Наверное, эгоист. И еще, я — трус. Трус и эгоист в одном лице, не слишком ли много? Но меня не волнует, что я трус и эгоист. Меня больше волнует то, что я тугодум. Да-да, я — тугодум.

Мне скажут слово, а я понимаю значение этого слова только на третий день. Из-за этого все думают, что я заторможенный, что-то вроде идиота. Ни то и ни другое, я — самый обычный тугодум. Потому что, только сидя за столом в кабинете, я вспомнил слова, сказанные мне Юлией во время падения в пропасть. Она все же сказала несколько слов. И я никак не мог понять значения этих слов.

— У тебя есть коттедж?

— Есть! — Я вспомнил «коттедж», построенный отцом за пятнадцать с лишним лет, — садовый домик на шести сотках. Участок выдали маме за отличную педагогическую деятельность. Разумеется, не за бесценное воспитание единственного сына, а за общее руководство профессионально-техническим училищем. Вообще-то моя мама подготовила несколько поколений первоклассных портних.

— А где?

— Во Всеволожском районе. Зачем ты спрашиваешь всякие глупости? — возмутился я, стараясь вжаться в Юлино тело.

— Хочу, чтобы ты пригласил меня на выходные. Я давно не отдыхала за городом.

— Обязательно приглашу. И съездим.

Мне не хотелось ни о чем говорить, и Юля поняла мое состояние.

Она замолчала, но в самый ответственный момент, когда я потянулся к мочке ее уха, чтобы прикусить самый кончик, она спросила:

— А в «Люцифер» ты зашел случайно?

— Случайно-случайно, — пропел я, захватив-таки мочку желанного уха.

— Но ведь есть же масса других страховых обществ! — Юля вырвала свое ухо из моих острых зубов.

— А там мой однокурсник работает. Рома Галеев. Все-таки на одном курсе баланду хлебали, — залихватски сообщил я, словно мы с Ромой были закадычными друзьями.

— А-а, — весело протянула Юля, — да, друзья — они и в Африке друзья. Лучше страховать имущество у знакомых, чем с улицы прийти.

Больше мы не разговаривали, и я напрочь забыл о странных Юлиных вопросах. И лишь сейчас вспомнил вопросы, заданные в самый ответственный момент моего падения в пропасть. Откуда она узнала, что я был в «Люцифере»? Следила за мной, как агент Резвый? Случайно встретила меня на Литейном проспекте или выманила нарочно?

Эти и другие вопросы больше всего занимали меня, но ход мыслей был прерван приходом важного лица. Этим лицом являлась, конечно же, тетя Галя. Точнее, это для меня тетя Галя, а для Стрельникова — подполковник милиции Юмашева, строгий проверяющий из штаба ГУВД.

Сергей Петрович побледнел, но мужественно справился с эмоциональным взрывом.

Сегодня для Стрельникова — день стрессов, развеселился я, наблюдая встречу на Эльбе.

— Привет, дорогой! — Она протянула Стрельникову руку для пожатия.

Сергей Петрович выбрался из-за стола, не преминув опрокинуть при этом парочку-другую стульев.

— Приветствую сотрудников штаба! Что там на передовом фронте у мастеров паркетных дел? Без перемен?

— На Западном фронте без перемен! Но в Багдаде все спокойно!

Она шутила, стараясь оставаться в равновесии. Она даже не заметила, что ее назвали «паркетных дел мастером». Слегка побледнела, а так, ничего…

Наконец Юмашева повернулась ко мне.

— Ты живой?

Проклятые уши! Чтоб они сгорели дотла!

Я опустил голову, пытаясь скрыться под столом. Ничего не вышло, стол был слишком низким для моего роста. Там спрятаться может разве что мой отец, у него сто шестьдесят три сантиметра роста. А у меня сто восемьдесят шесть, нет, уже сто восемьдесят семь сантиметров. Мне можно спрятаться только под Дворцовым мостом, и то, когда он разведен, то есть в теплую белую ночь. Это так романтично!

— Денис! Ты уснул? — Тетя Галя стояла возле меня, раскаленная гневом, как сковорода перед жаркой.

Я один раз видел, как прокаливают сковородку. Потом бросают на нее кусок окровавленного бифштекса — и все: одна секунда, и бифштекс готов! Можно подавать к столу. Так и моя любимая тетка, еще секунда, и она зажарит меня живьем. Надо было разрядить обстановку.

— Я больше не буду!

Знать бы, что сказать в нужный момент. Но кто знает, что нужно сказать. Что от нас ждут близкие люди? Какие слова и поступки?

Мой выпад еще больше раскалил сковороду, коей в этот миг являлась моя любимая тетя Галя. Она схватилась за край стола и, пожалуй, оторвала бы кусочек дерева, но служба есть служба!

Гнев волнами прошел по ее лицу, постепенно съехал на подбородок, потом по шее перекатился ниже и окончательно исчез где-то за воротником форменного кителя.

— Сергей! Срочно отправляй его на «землю»! Он уже протух за столом! Ему двадцать три года, а он как школьник, как пионер-октябренок заявляет мне: «Я больше не буду!»

— Что он будет делать на «земле»? У него нет допуска! Он и так належался в больнице.

Заметьте, я лежал в Мариинской больнице, а там один день можно считать за три, как в колонии строгого режима. Я старательно делал вид, что беседа двух взрослых людей меня абсолютно не интересует.

— Мать чуть инфаркт не получила! А он — «не буду»!

Тетя Галя принялась маршировать по кабинету, меряя шагами помещение. «Раз — остановка, другой — остановка, вот до балкона добрался он ловко!»

С ней мы учили эти дурацкие стихи, это она научила меня орать песни благим матом. И она научила меня одной блатной песне, и мы пели ее в два голоса, стараясь переорать друг друга, пока не устали и не охрипли вконец. Вот она, эта песня!

«За решеткой сижу и с тоскою гляжу на свободу! Ходят люди внизу, и сдержать не могу я слезу. Есть хотел, хлеб украл, а закон покарал так жестоко, восемь лет мне сидеть, кудри черные станут седеть. Ой-ой-ой! Я с начальником бьюсь, я тюрьмы не боюсь, я боюсь, что к тебе не вернусь!»

И такая вот чепуха в пять куплетов. А исполнял эту песню народный певец Вилли Токарев. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что его творчество используют в воспитательных целях в народных массах? Мне лично очень нравилась строчка про черные кудри, которые станут седеть. В этом месте я начинал орать так, что у меня слезы выступали на глазах. Когда однажды мама вернулась домой, а за ней следом и папа, тетя Галя, нисколько не смутившись, заявила:

— Ребенок должен и обязан знать, что в мире музыки существует не только опера, но и блатная песня. Это целый срез в народно-песенной культуре. Вообще, ребенок должен знать, что на свете существует не только белое, но и черное, не только вкусное, но и горькое, добро и зло, любовь и ненависть, свет и тьма! Понятно?

Родители, и без того ошарашенные услышанным концертом, умолкли, будто у них языки сами собой отпали. Или прилипли к гортани.

Поняв, что онемели они надолго, а может, навсегда, тетя Галя хлопнула дверью и ушла. А я еще целых пятнадцать лет подряд доставал всех окружающих своими смешными песнями.

Правда-правда, тетя Галя научила меня прикалываться над смешным в жизни, она так и говорила: больше смейся в этой жизни, но не забывай, что предмет для смеха в первую очередь ты сам! Посмеешься сам над собой — глядишь, и людей научишься понимать…

— Сергей Петрович! У стажера и без допуска могут быть заботы на «земле». Иначе мы никогда не сделаем из него хорошего мента. Плохого тоже не сделаем. Никакого не получится — ни плохого, ни хорошего. Давай-ка посмотрим, куда мы его можем отправить? Где твой архив?

Они сгруппировались за столом Стрельникова — Сергей Петрович, тетя Галя и глухие уголовные дела.

Да все я знаю, сейчас придумают, куда бы меня заслать. Для них самое лучшее воспитание — загрузить бедного ребенка работой.

Ребенок — это, разумеется, я сам; правда, после моего падения в пропасть я уже не считаюсь ребенком. И кажется, группа товарищей за соседним столом догадывается о моем перевоплощении.

— Ну вот, Сергей Петрович, я так и знала! — доносится до меня торжествующий голос тети Гали.

Она выскочила из-за стола как ужаленная. Радуется, будто уличила Стрельникова во всех смертных грехах.

Иногда я думаю, что желающих быть уличенными в смертных грехах в мужской среде не наблюдается, поэтому подполковник Юмашева остается до сей поры вечной невестой и еще долго будет рассказывать моей маме о своих пропавших без вести женихах.

— В последнем деле у тебя не все родственники опрошены. Смотри, список похищенных вещей составлен со слов брата. Он же во время нападения находился в отъезде. А где те родственники, что были в городе? Редкий антикварщик впустит к себе в дом посторонних людей. Значит, он должен был кого-то предупредить. По крайней мере мы должны устранить эту недоработку. Вот мы и отправим стажера. У него слишком много свободного времени. Сидение за компьютером не способствует повышению квалификации…

Меня рассматривают, словно афроамериканца на плантации! А проще говоря, для группы товарищей за соседним столом я всего лишь бесплатная рабочая сила. Пока не пройду медицинскую комиссию, мой труд в отделе не оплачивается. Я работаю на пользу государству совершенно бесплатно. Эх, знал бы об этом Роман Григорьевич Галеев! Он бы точно умер от смеха без всякого коктейля с клофелином.

Я угадал: группа товарищей за соседним столом повернулась в мою сторону и принялась испытующе рассматривать мою физиономию с пылающими ушами.

Да согласен я, согласен, используйте меня, как негра на плантации! — хотелось заорать мне благим матом, но я сдержался. Все-таки, падение в пропасть не прошло для меня даром.

— Денис! — Тетя Галя подошла ко мне и посмотрела внимательным взглядом куда-то мне на макушку. — Я считаю, что ты должен набраться опыта, повзрослеть, в конце концов ты уже не мальчик. Домой вот не приходишь ночевать. Поэтому прошу тебя, отнесись к своей практике с большей серьезностью. Товарищи в отделе работают уже два месяца без выходных, по двенадцать часов, в семьях забыли, как они выглядят. А ты прохлаждаешься. Давай-ка прояви себя. Проверь, пожалуйста, вот это, вдруг я ошибаюсь. — Она раскрыла глухарь в нужном месте. — Опроси заново всех родственников последнего потерпевшего. Не спорь со мной, Сергей Петрович. Денис справится. — Юмашева резким жестом остановила Стрельникова. Кажется, он возжелал возразить против волевого решения. — Я верю в молодых людей, у них глаз не замыленный, нюх не испорченный, а вдруг он нам такое принесет в клюве, что мы все ляжем и не встанем.

А я уже стоял у двери, надо проверить — мы проверим!

Можно и поработать, если общество требует. Не сидеть же сиднем за компьютером и праздно предаваться воспоминаниям о падении в пропасть. Так и с дубу рухнуть можно, особенно если представить, что Юля меня долго выслеживала, прежде чем поймала на крючок. Мне не хотелось думать, что Юля знает гораздо больше, чем говорит. Не хотелось в это верить, и я гнал эти мысли куда подальше.

Я ей верил. Просто верил, и все тут.

И снова я иду по улице Чехова. Если бы знать раньше, что совсем скоро эта улица станет для меня родной и близкой, как улица Гатчинская, на которой я родился.

Вообще-то я родился в роддоме на проспекте Щорса, это рядом с Гатчинской. Там все ребята с Петроградской стороны рождаются, место там такое. Потом они ходят в один и тот же детский сад, в одну и ту же школу.

Позже их пути расходятся в разные стороны: кто — на улицу Чехова, кто — в страховое общество, кто — в шайку бандитов.

Про бандитские шайки я читал в детективах, а сами шайки видел только в бане на Большой Пушкарской. Старые такие, ржавые, черные, я после этого и в баню ходить перестал. Еще я где-то слышал, как говорят: «Надо разогнать эту шайку-лейку!»

Если посмотреть с двух сторон, получается, что устное народное творчество — это изречения и организованно-преступных формирований, и банно-прачечных комбинатов.

Примерно с такими мыслями я направлялся к знаменитому дому на Пантелеймоновской улице. Он знаменит тем, что в нем живут сплошные коллекционеры старины, в просторечии — антикварщики. В этом доме проживает и родная племянница безвременно погибшего потерпевшего, того самого, последнего, что скончался на больничной койке, наверное, в Мариинской больнице. Как только я живым остался после этой больницы?..

Еще одна мысль изъедала меня изнутри — почему я не надел куртку? В пальто у меня вид, как у заморского шпиона — длинный, тощий, в ботинках сорок пятого размера. На голове черная вязаная шапочка.

Я надвинул ее глубже на лоб, прикрыв заодно уши, и решил, что с завтрашнего дня не вылезу из куртки до июльской жары, если она, та самая жара, конечно же, светит всем нам, петербуржцам в будущем холодном году.

Племянница потерпевшего дверь мне, разумеется, не открыла. И я ее понимаю! Ах, как я ее понимаю! Сначала мы с ней долго выясняли отношения по домофону, потом — по мобильному телефону, потом меня рассматривали в «глазок», потом мы вяло переругивались через закрытую дверь.

Мы оба молча ждали, пока лопнет терпение у кого-нибудь из нас: племянница в квартире, я — на площадке.

— Откройте, пожалуйста, я — хороший! — прикололся я в надежде, что племянница вызовет наряд милиции и тогда мне не придется оправдываться перед Стрельниковым и еще перед некоторыми товарищами из штаба ГУВД.

Я представил укоризненные взгляды этих товарищей: дескать, не смог прорваться в квартиру родственницы потерпевшего, а что уж говорить насчет квартиры с вооруженным преступником?

— Почему я должна вам верить? — взмолилась интеллигентная племянница.

Все они, эти сборщики старины, — интеллигентные люди, так у нас в Питере заведено. Не интеллигентные товарищи не собирают русскую старину и вообще не интересуются ею.

— Людям верить надо! — убежденно парировал я.

Вообще-то я не знаю, надо верить людям или все-таки не надо. Мама и тетя Галя твердили мне: если даже весь мир обманет, все равно верь людям!

На мой резонный вопрос, а, собственно говоря, почему, эти две леди отвечали: дескать, без веры в людей жить на этом свете невозможно. Я так ничего и не понял, с одной стороны — весь мир тебя обманул, с другой — ты обязан доверять людям.

Внутри квартиры звякнули цепочки, закрутились невидимые засовы. Интересно, а собиратели русской старины обязаны верить людям?

Нет, не обязаны!

Тогда племянница совершает ошибку, ворочая тяжелыми засовами. С другой стороны, я же не собираюсь подрывать ее доверие. Опять запутался…

— Входите! — проворчала пожилая женщина, взглянувшая на меня из-под медной цепочки.

Таких цепочек я еще не видел: старинной работы цепочка, топором не разрубишь такую и фомкой не сорвешь.

— Здравствуйте, я стажер — Белов Денис Александрович. Хочу задать вам несколько вопросов.

Я привыкал глазами к сумраку, царившему в коридоре.

— Постойте, постойте, — запротестовала женщина, — постойте. Какой стажер? Чего вы стажируете? Кого? В каком качестве?

— Стажер отдела уголовного розыска. На улице Чехова, знаете?

Вместо привыкания к темноте мои глаза вообще ослепли, словно я попал в преисподнюю.

— Да знаю, знаю, — раздраженно прервала женщина, — одни беспокойства от вашего отдела.

— А вам, собственно, какие беспокойства? — всполошился я.

Я точно знаю, что племянницу никто не опрашивал, не допрашивал, в отдел не вызывал, про нее вообще вроде забыли. Если бы не боевая подруга моей матери, так никто бы и не вспомнил о племяннице.

— Да приходили тут на днях, все выспрашивали, что да как.

Почему так темно в ее квартире?

— А кто приходил?

— Мужчина приходил, симпатичный, дотошный, интересовался, не звонил ли кому мой дядя перед приходом преступников.

— А что вы ответили? Кстати, как вас зовут?

Племянница наконец-то догадалась включить тусклую лампочку в пыльном торшере.

Старинной работы торшер, такие сейчас можно только на помойке увидеть. Я видел однажды, валялся такой торшер, правда, у него ножка была сломана.

— Мария Александровна Лузьен, — с нескрываемой гордостью ответила женщина.

— Как-как, Лузье? Лузье? — ошарашился я от такой фамилии.

У нее и фамилия, как тот торшер, что я видел на помойке. И работы старинной, и выглядит классно, только ножка отломана.

— Лузь-ен! Лузь-ен! — по слогам повторила Мария Александровна. — Старинная фамилия, древнему роду принадлежит.

Господи, оказывается, всю жизнь можно посвятить собиранию старины и даже собственную фамилию приобщить к этому священнодействию.

— Мария Александровна, я все понял, вы — Лузьен. Коллекционер и собиратель древностей. Это у вас фамильное. Можно вас спросить?

— Спрашивайте! — отчеканила Мария Александровна.

— Как выглядел человек, который к вам приходил? Кем он представился? Что спрашивал? Расскажите подробнее, пожалуйста!

Я чуть не плакал. Может быть, к Лузьенихе приходил Ковалев? Он запросто может такую пакость учинить. Нет, Ковалев не мог прийти, это был кто-то другой, не из нашего отдела. Я и не заметил, как назвал отдел на улице Чехова нашим. Мысленно, пока мысленно…

— Вы мне покажите ваши документы, пожалуйста! — потребовала Мария Александровна и прошла в комнату.

В комнате еле заметно светился торшер, точно такой же, как в коридоре. Окна, зашторенные настолько плотно, что не пропускали ни малейшей полоски дневного света, тусклая лампочка в абажуре торшера, все это навевало мне мысли, что собирать предметы русской старины — занятие довольно хлопотное и отнюдь небезопасное.

— Вот, посмотрите, справка из отдела кадров. Я действительно Белов Денис Александрович, стажер отдела уголовного розыска. Из нашего отдела, — я опять назвал отдел на улице Чехова ласковым словом «нашего», теперь уже вслух, — из нашего отдела к вам никто не приходил. Не до этого было. Опишите мне приметы человека, который к вам приходил, кем он представился.

— Сказал, что он из управления МВД, показал мне документы на имя Гурова Игоря Алексеевича. Намекнул, что приходится родственником знаменитому Гурову. Удостоверение настоящее, поверьте, я в этом разбираюсь. Он даже свой рабочий телефон оставил. О чем спрашивал? Задал один вопрос — звонил ли мой дядя перед приходом преступников?

— И что вы ответили?

— Я ничего не сказала. Хотела сама прийти в ваш отдел, написать заявление. Так и сказала этому Гурову.

Мария Александровна положила мою справку рядом с собой и придавила ее локтем. Очевидно, таким образом она осуществляла свою безопасность. А может быть, ей легче было свыкнуться с мыслью, что перед ней сидит сотрудник милиции, а его документ при ней. Бог ее знает, о чем она думала…

— А ваш дядя вам звонил? Ну, перед приходом преступников?

Я представил себе жизнь собирателей старины. Сидят себе и перезваниваются, кто приходил, когда придет, что принесет… Ужас, а не жизнь!

И вообще в квартире настоящего коллекционера я присутствовал первый раз в жизни. Все пыльное, будто долго валялось где-то на складе в антикварном магазине. Я присел на первый попавшийся диванчик из плюша и вспомнил дурацкую песенку из моего детства: «Ксюша-Ксюша-Ксюша, юбочка из плюша!»

И еще я вспомнил Плюшкина, до сих пор я никак не мог представить, что Плюшкиным может быть обычная женщина, вроде Марии Александровны с древней фамилией Лузьен.

— Звонил, а как же? Разумеется, звонил. — Мария Александровна даже обиделась на мой вопрос. — К нему должна была прийти девушка. Она представилась ему по телефону страховым агентом. Дядя хотел застраховать новую коллекцию нецке. Коллекция, разумеется, старинная, он недавно приобрел ее у московского коллекционера. Она назначила встречу, и вот… — Мария Александровна умолкла.

— А фамилию она называла? — нетерпеливо набросился я на собирательницу старинных вещей.

— Молодой человек! — Лузьен повысила голос. — Я старая, но из ума еще не выжила. Неужели вы думаете, что девушка назвала свою настоящую фамилию?

— Не думаю, не думаю, — пробормотал я, пристыженный и вконец уничтоженный опытной коллекционеркой.

— Тогда что же вы спрашиваете? А тот молодой человек, что приходил ко мне, выглядел так, как выглядят многие молодые люди вашего поколения.

— А как выглядят люди нашего поколения? — живо заинтересовался я и положил руки на стол, опершись на них подбородком.

Я уже пересел с пыльного плюшевого диванчика поближе к Лузьенихе.

— Молодые люди вашего поколения держатся достаточно нагло и цинично. В разговоре перескакивают с предмета на предмет, нетерпеливы, раздражительны и чересчур практичны. — Мария Александровна нервно сняла очки и положила их на мою справку.

— А приметы у них тоже идентичны? — употребив шикарное слово — «идентичность», я решил сбить спесь с Лузьенихи.

— Высок ростом, метр семьдесят восемь примерно, белес, коротко острижен. На руках маникюр.

— Что? На руках? На ногтях? — воскликнул я, вконец уничтоженный наблюдательностью Марии Александровны.

— Маникюр. — Мария Александровна качнула головой в знак подтверждения, что наше поколение выбирает не только пепси. — Я даже лак заметила, разумеется, бесцветный.

— А он не сказал, что еще придет? Может быть, обещал позвонить?

Я совершенно был сбит с толку. Осталась одна бестолочь. Это моя мама так говорит, когда проводит со мной час воспитательной беседы.

— Нет, ничего такого он мне не обещал. Денис Александрович, по-моему, я ответила на все ваши вопросы.

Я знаю, что ничего не понимаю в жизни, ничего не понимаю в оперативной работе и вообще я эгоист и трус. Но я точно знал, что Марии Александровне срочно требуется охрана, ей угрожает опасность, причем реальная опасность. И, кто его знает, может быть, стоит этот белесый хмырь с маникюром и бесцветным лаком на ногтях прямо за дверью.

На секунду представив, что мне нужно сейчас выходить на лестничную площадку, я почувствовал сердцебиение, правда, не понял, в какой стороне, правой или левой.

Мария Александровна отложила очки в сторону, двинув мне навстречу справку: дескать, разговор окончен. Я тупо смотрел на нее, не зная, что предпринять.

Позвонить Стрельникову? Вызвать Ковалева? Ни то, ни другое не годилось для суровой женщины с математическим складом ума.

Она все разглядела и все просчитала и сейчас ждет не дождется, когда моя милость соизволит исчезнуть из обозримого пространства квартиры, до отказа забитой пыльным антиквариатом.

Я не стал звонить Стрельникову и, разумеется, не стал вызывать Ковалева.

Мария Александровна — женщина разумная, способна мыслить логически, что так не характерно для особы женского пола, подумал я, глядя, как Лузьениха разглаживает складки на пыльной скатерти. Поэтому я решил ограничиться инструктивными наставлениями. Как-то я услышал про эти самые инструктивные наставления от Ковалева. Он размахивал руками, как ветряная мельница, и базлал сиплым голосом что-то насчет грамотного инструктажа. Оперативники, слегка припухшие от наставлений, слушали его, раскрыв рты. Наверное, обалдели от ковалевских прибамбасов.

— Мария Александровна, — я приступил к инструктивным наставлениям, — из дома не выходите, дверь никому не открывайте. Ждите звонка. Я сам позвоню.

— Молодой человек! — обиделась Лузьениха. — Я же сказала вам, что я из ума еще не выжила. Почему вы решили, что я буду открывать дверь кому попало?

То, что она мне открыла-таки дверь, наверное, не считается, внутренне хихикнул я.

— Вам я открыла лишь потому, что удостоверилась, что вы не причините мне зла.

Откуда она могла знать, причиню я ей зло или нет?

— Идите уже, я устала. — Мария Александровна прошла в полутемный коридор, очевидно, желая побыстрее очистить помещение от посторонних лиц. Намек я понял и шмелем проскочил к выходу.

— Я еще приду! — гордо сообщил я и помчался по лестнице, перепрыгивая аж через четыре ступеньки.

* * *

В отделе я нашел одного Сергея Петровича. Он сидел за столом, сгорбившись над ежедневным отчетом. Такой отчет требует штаб ГУВД для сравнительного анализа оперативной обстановки. Я не знаю, что и с чем сравнивают в штабе, только Стрельников всегда исходит желчью, когда составляет ежедневный отчет. По должности он обязан вписывать в отчет раскрытые преступления, а в отделе за это время никто и ничего не раскрыл. Только рты и шкафчики для посуды…

А разбойные нападения остаются глухими и портят оперативные таблицы и отчеты.

Опера сутками пашут, проверяют злачные места, таскают в отдел ранее судимых и торговцев с рынка, но результатов никаких, сплошной ноль. Вот Стрельников и исходит желчью, но виду не показывает. Он ждет, когда рациональное использование оперативного состава выдаст на-гора ценную руду раскрытых преступлений. Он мобилизовал все резервы, вызвал на помощь подсобные силы, состоящие из отрядов СОБРа и ОМОНа, отменил отпуска, отозвал на работу всех больных, предложив им вместо лекарств тренировочные занятия в виде рейдов и проверок адресов.

— Сергей Петрович, срочно нужна засада! — выпалил я вместо приветствия.

— Где? Кому? Племяннице потерпевшего? Твоя опекунша оказалась права? — вскинулся Сергей Петрович.

Стрельников не скрывал посрамленного вида. Уличила его все-таки подполковник Юмашева! Это она выискала в глухих уголовных делах неучтенную родственницу, всеми забытую впопыхах. Ее не опросили, а потом и вовсе выкинули из оперативной памяти. Вот Стрельников и забеспокоился, вдруг Юмашева напомнит ему когда-нибудь об оплошности на очередном служебном совещании.

— Мария Александровна Лузьен. Племянница убитого антиквара. Живет одна, тоже известный коллекционер. У них это фамильное. — От волнения я говорил отрывисто. — Дядя ей звонил. Предупреждал, что должна прийти девушка из страхового общества. Потом приходил молодой человек, Гуров Игорь. То ли Александрович, то ли Алексеевич. Я забыл.

— Постой-постой. — Стрельников вышел из-за стола и, подойдя ко мне, дернул за воротник пальто. — Остановись! Выдохни! Кто к кому приходил? Кто кому звонил? Когда?

— Потерпевший звонил Лузьенихе, это раз. После его смерти к Марье приходил Гуров, сказал, что из управления МВД, показывал какой-то документ, вроде как настоящий. Спрашивал, звонил ли ей родственник накануне. Марья рассмотрела удостоверение, оно выглядело, как настоящее. Он даже ей телефон оставил. Это два! — выпалил я и пробежался по кабинету.

Вообще, мне хотелось подпрыгнуть до потолка. Я ощутил запах зверя, совсем, как на охоте, еще немного, и зверь высунет свой нос. Можно стрелять, раз, два, три — пли! Зверь убит наповал!

— Где телефон? Телефон Гурова? — Стрельников протянул руку, но рука неловко повисла в воздухе.

Я вытаращил глаза, стараясь взглядом объять необъятное. Почему я не записал номер телефона? Почему?

— Я не записал номер телефона, но я сейчас сбегаю к Марье и все запишу. — Я схватился за ручку двери, но Стрельников остановил меня.

— Денис Александрович, а приметы Гурова вы тоже не записали?

— А зачем? Я все отлично помню, — пробормотал я, присаживаясь на краешек стула.

Куда подевалась моя прыть? Все исчезло, бесшабашное веселье, азарт, охотничий нюх, а в груди огнем горело что-то едкое и кислое. Наверное, виноват весенний авитаминоз…

— Так-так, значит, записать информацию не удосужились. Ну, это я виноват, не проинструктировал вас, — пробормотал Стрельников.

Он смотрел на меня, но мыслями улетел куда-то далеко и высоко. Очевидно, в его голове прокручивались живописные картины оперативных сводок и таблиц. Вместо нулей в таблицах и сводках жирными пятнами обозначались раскрытые разбои, грабежи, кражи…

Инструктивное наставление… Кажется, до меня, наконец-то, дошло значение этих бессмысленных слов.

Стрельников принялся названивать Ковалеву, собирая личный состав на срочное совещание. А я уселся за компьютер, уставившись невидящими глазами в монитор. Уши пылали, в груди разъедающей кислотой разливалось нечто противное. Особенно сильно кислота разлилась в тот момент, когда в кабинет ввалился Ковалев. Не глядя на меня, он по-хозяйски расселся, широко расставив ноги. Если бы я вздумал так расставить свои ноги, пространство в кабинете сократилось бы до мизерных размеров. По рангу мне еще не положено широко расставлять ноги, поэтому пространству ничто не угрожает. Если судить по длине ног, я значительно преуспел и хотя бы в этом отличаюсь от самоуверенного Ковалева.

Я сразу успокоился и притих. В мониторе забегали веселые и бойкие солдатики, и если бы не музыка, сопровождавшая кровопролитные компьютерные бои, я бы спокойно дожил до вечера. Но денек оказался не мой! Мне не дали спокойно дожить до вечера. Над моим столом навис Ковалев и одним щелчком отключил бойких солдатиков, оставшихся вечно живыми в моей памяти.

— Надо очистить компьютер от игрушек! — нагло заявил Ковалев Стрельникову, на что тот радостно закивал: дескать, обязательно очистим машину.

— Собирайся, поедешь с нами. Тебе она откроет дверь, а мне будет заливать про технику безопасности.

Ковалев брезгливо рассматривал меня. Наверное, ему не нравились мои уши, потому что он смотрел куда-то поверх меня, как раз в самую макушку головы.

Я нырнул в пальто, прикрыв красные уши. Никакое перевоплощение, даже падение в пропасть, не смогло остановить покраснение моих ушей в неподходящий момент. Так я и доживу до седых волос с пылающими ушами.

Моя мама периодически проводит со мной час воспитательной беседы и при этом не устает твердить мне об одном — дескать, надо достойно дожить до седых волос. Не прожить жизнь, а дожить до седых волос. Странные они, эти сорокалетние. Можно подумать, они не жили, а доживали свою жизнь до седин. Вряд ли это удалось моей тете Гале. Уж она-то точно не доживала свою жизнь. Если ей сказать, что она не будет красиво обедать в роскошном ресторане хотя бы раз в месяц, она наверняка умрет от горя, забыв про будущие седые волосы. Вообще, если ей сказать, что надо достойно дожить до старости, она перестанет дышать и начнет ждать конца света. Я и люблю ее за это, она живет, не думая, что будет завтра. Пусть и моя старость обагрится пылающими ушами, подумал я и шагнул следом за Ковалевым.

В первый раз он взял меня с собой на задание, до сих пор не опускаясь до общения со стажером. Наверное, в его голове тоже живописно засверкали оперативные таблицы с жирными цифрами раскрытых преступлений.

Кроме Ковалева, в оперативной машине громоздились еще два оперативника. Они молчали, сердито отвернувшись друг от друга.

Вообще, раньше я считал, что опера — это веселые люди, они весь день прикалываются и, раскрывая преступления, напропалую забавляются и шутят. Шутки у них соленые, как свежий морской ветер. Но я видел троих насупленных мужчин, озабоченно молчавших, словно им самим насыпали соли в одно место.

В следующий раз обязательно посмотрю хотя бы одну серию из «Ментов» или «Убойной силы», подумал я, осторожно тесня ноги оперативника, чтобы втиснуться в машину.

Говорят, эти два сериала находятся в конкурентной борьбе и зрительские симпатии разделились: одни смотрят «Убойную силу», другие обожают «Ментов». Моя мама смотрит и то и другое, по-моему, ей абсолютно без разницы, что смотреть, лишь бы увидеть современных героев. Вполне возможно, и я когда-нибудь смогу стать современным героем в угоду моей милой мамочке. Тогда ей не придется довольствоваться выдуманными Джеймсами Бондами.

Очнулся я от сильного тычка в бок:

— Эй ты, чо сопишь? Притихни!

Я сжал губы, наверное, в мечтах слишком далеко и высоко вознесся, на вершину лучезарной славы. Когда я возношусь куда-нибудь далеко, я всегда соплю, это у меня физиологический процесс. Пришлось притихнуть в надежде, что больше ничто в моем организме не будет раздражать троих насупленных мужчин. Меня-то они больше раздражали. Один все вздыхал и ворочался, нарушая равновесие в «Жигулях», этот толстый и неповоротливый. От любого его движения машина принималась чихать и плеваться от возмущения. Второй, худой и маленький, забился в угол сиденья и, казалось, слился с обшивкой, став абсолютно незаметным. Ковалев по-хозяйски расселся впереди, широко расставив ноги, чем жутко мешал водителю.

Он командовал, куда надо повернуть, направо или налево, потом вдруг рявкал, дескать, лучше езжай прямо. И так запутал водителя, что тот смачно ругнулся и поехал, как велела его шоферская душа. Из-за Ковалева мы были в дороге уже час, хоть до знаменитого дома на Пантелеймоновской улице и езды всего-то десять минут. Когда мы оказались около дома, Ковалев продолжал командовать и сказал, чтобы водитель остановился прямо у подъезда, а тот артачился и остановил «Жигули» возле соседнего дома. Он сидел, упрямо склонив голову, и явно не собирался выполнять ценные указания Ковалева. И наш капитан, смачно почертыхавшись, вскинулся и выпрыгнул из машины. Мы тоже выползли из низкой кабины и, переваливаясь, потащились за Ковалевым. У подъезда маячил какой-то старикашка, надрываясь, он кричал в домофон, стучал по металлической двери, испуганно озирался и вообще выглядел довольно забавно.

— Что ты шумишь, дедок? — сухо поинтересовался Ковалев, оттесняя старикашку от двери.

— А вам какое дело? — запальчиво выдохнул дедок. — Идите своей дорогой!

— Мы и идем своей дорогой, а ты нам мешаешь. — Ковалев нажал кнопку домофона.

Старикашка уставился на корявый палец Ковалева. Потом посмотрел на нас и вдруг разнюнился. Он весь растекся на мокреть; казалось, еще немного, и старикашка вконец расплавится, растечется лужицей у входа в подъезд.

— Никто не отвечает. Маша дома и ждет меня, но не отвечает, — забубнил старик, показывая на палец Ковалева, нажимавший кнопку домофона.

Алексей оглянулся на старикашку, потом на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то по-детски испуганное. Так бывает с детьми, когда им рассказывают что-то ужасное.

— Ты давно здесь был? — Ковалев набросился на меня, будто только и ждал, чтобы растерзать меня на мелкие клочья.

— Прошло два часа сорок минут. — Я посмотрел на часы.

Вообще-то сорок минут мы добирались до Пантелеймоновской улицы в оперативной машине. И два часа ушло на разговоры со Стрельниковым, имеющие оперативный характер с оттенком государственной тайны.

— Она куда-нибудь собиралась?

Вопрос прозвучал, как приговор. Я не знал, куда собиралась Мария Александровна. Мне пришлось пожать плечами, изображая таким образом полное неведение планов Лузьенихи.

— Так, — угрожающе пропел Ковалев, — приметы не записал, телефон тоже, стажер хренов.

После обращения к моей персоне он набросился на дедка:

— А вы кем приходитесь Марии Лузьен?

— Дядей, — обиделся старик.

— А-а, вы брат потерпевшего с Фонтанки? — Ковалев упруго надавил на кнопку.

Палец побелел, а кнопке хоть бы что.

— Да, дядей. Мы договаривались с ней с утра, что я зайду. И вот… — Старик опять разнюнился, угрожая превратиться в мокрую лужицу.

— Не ной, дед! — Ковалев грубо отодвинул родственника Марии Александровны от двери.

Ну и везет же этим Лузьенам! У них, наверное, это фамильное, их толкают, нападают, убивают. Куда, собственно говоря, подевалась Мария Александровна? Судя по внешнему виду, старушка не страдала какими-либо тяжелыми болезнями, так мне показалось, достаточно крепкая и выносливая старушка. Куда она могла отвалить?

Примерно такие мысли теснились в моей голове, и только где-то в затылке билась одна, уничтожающая все на своем пути: «Как ты мог уйти из ее квартиры? Как ты мог допустить такой промах?!»

Но я не давал ходу этой затылочной мысли, она же билась, пульсировала, шумно пробиваясь в переднюю часть мозга. Мне не хотелось пропускать ее вперед, потому что Мария Александровна была очень приятной старушкой, и я не допускал мысли, что с ней что-то произошло.

Ковалев отошел от двери и, задрав голову, принялся рассматривать крышу дома.

— Дедок, мы можем с крыши подобраться к ее окнам? Если ты не против, конечно!

Старик махнул рукой — дескать, делайте, что хотите. Наверное, он устал от тоскливых мыслей и хотел убедиться, что Лузьениха жива-здорова, подумал я, в глубине души осуждая старика. Почему он позволяет Ковалеву лезть в окно к Марии Александровне, ведь этим он подтверждает, что с ней случилось что-то ужасное.

Ковалев подпихнул меня к водосточной трубе, а сам направился к противоположной стороне дома. Там висела строительная люлька, и, наверное, Ковалев решил подняться на крышу, как тот маляр из рекламного ролика. Помните, он еще отвечает тетке с цветами, дескать, не знаю, какой номер дома. Тетка ждала-ждала, пока люлька спустится, наверное, целый час.

Вот и Ковалев хочет, чтобы я поднялся по водосточной трубе, а он, как белый человек, на строительном подъемнике совершит медленное и печальное вознесение к вершине оперативной славы.

Поправив воротник пальто, я вспомнил о пустыне и одиноком солдате. Война в Ираке подходит к концу, войска Дядюшки Сэма вовсю забавляются в пустынных песках, они там играют в волейбол, футбол, читают детективы и стреляют по мародерам. Я видел веселящихся американских солдат по телику.

Даже в пустыне нет места одинокому страннику, вздохнул я и, цепляясь полами пальто о железку, попытался залезть на трубу.

Нога соскользнула с холодного ободка, и я свалился на землю. В пустом дворе раздалось дикое ржание. Это корчились от смеха опера, те самые сумрачные опера, один — толстый и потный, второй — худой и маленький.

А чего они ржали, я так и не понял. Сами-то они уж точно не смогут забраться по водосточной трубе! Я сплюнул от злости и опять полез, цепляясь ногами за ее хрупкие бока. Труба дребезжала, тренькала, звенела, короче, вела себя неподобающим образом. Иногда мне казалось, что она вот-вот с грохотом рухнет на землю и я навеки останусь во дворе знаменитого дома на Пантелеймоновской улице, погребенный под се останками.

Вообще-то лез я красиво, так мне казалось. Но когда я зачем-то глянул вниз, наверное, чтобы посмотреть на ржущих оперов, у меня что-то замкнуло в голове. В детстве я боялся высоты, меня мама даже к врачу хотела затащить, но я так ревел, что она отказалась от этой мысли.

Переждав мгновение, я понял, что замыкание в голове оказалось временным явлением, и полез дальше, злясь на весь белый свет. Я решил, что больше не буду разглядывать этих двух, толстого и тонкого, оставшихся ржать внизу. И даже не смотрел на строительный подъемник, ведь у меня была цель — балкон Марии Александровны.

Перчатки превратились в клочья, и мне приходилось хвататься прямо за холодный металл.

Хорошо, что на улице весна, иначе мне пришлось бы отдирать руки вместе с трубой или наоборот. Я даже развеселился, представив себе картину — толстый и тонкий отдирают мои руки от трубы.

Неожиданно нога соскользнула, и я повис на руках, судорожно соображая, как бы мне вернуться в прежнее положение и утвердиться на трубе. Вместо этого я заболтал ногами, чем вызвал новый приступ веселья там, внизу. По-моему, на сей раз сила смеха утроилась, может, несчастный старикашка тоже примкнул к веселой компании? Вряд ли…

Вполне возможно, что к веселой компании пристроился Ковалев, он, наверное, передумал подниматься на крышу в строительной люльке. Неожиданно моя левая нога нашла спасительный выступ, по-моему, это был металлический крепитель водосточной трубы. Я поставил на него ботинок и подергал, проверяя на прочность. Немного передохнув от страха, я полез дальше. Назад дороги не было, вниз я спуститься уже не мог, по крайней мере без посторонней помощи. Для этой цели Ковалеву пришлось бы запрашивать подсобные силы из МЧС. Сейчас это очень модно, я имею в виду вызывать наряд МЧС, ну, там, кошка на дерево залезла или хозяйка ключи по ошибке в мусор выбросила. По телику часто показывают такие случаи. И мне стало грустно, почему, собственно говоря, Ковалев не может вызвать наряд МЧС. Нас бы обязательно показали по телику, а Мария Александровна весьма гордилась бы такими знаменитыми знакомыми. Пыхтя, я забрался наконец на ее балкон и, не глядя вниз, прильнул к стеклу. Окно не мылось, наверное, года три, а может, и все пять. Сквозь грязные стекла с дождевыми потеками и следами копоти я ничего не смог разглядеть. Снизу раздавались крики, свист, улюлюканье и какое-то подвывание.

Интересно, как бы они орали, если бы я все-таки свалился с этой проклятой трубы?

Я сплюнул скопившуюся в легких копоть прямо на балкон и снова прилип к стеклу.

Надо предложить Марии Александровне тимуровскую помощь по отмыванию окон от многолетней грязи. Кто-то деньги отмывает — кстати, я этих таинственных людей еще ни разу не видел в своей жизни, — а я буду отмывать окна Лузьенихи. Надо же хоть что-то отмыть в своей жизни!

И тут сквозь серую копоть и грязные потеки я увидел ее, Марию Александровну Лузьен. Она лежала навзничь, раскинув руки в разные стороны. Ноги у нее тоже раскинулись в разные стороны, в ее позе было что-то бесстыдное, я даже глаза прикрыл от чувства стыда. Потом я открыл их и поглядел еще раз, вдруг мне померещилось.

Нет, Лузьениха лежала навзничь, раскинув руки и ноги, а голова, голова у нее была проломлена. Почему я решил, что голова проломлена? А потому что Мария Александровна лежала в растекшейся луже крови. Впрочем, может, это и не кровь была, из-за грязного окна я не очень-то видел, что там было, кровь или еще что-нибудь такое — мокрое и темное.

Меня замутило и вырвало, да-да, вырвало прямо на Лузьенихин балкон. Меня разрывало прямо на части, выворачивало так, будто я съел что-то такое пакостное, что вообще не годится для человеческого организма.

Снизу не доносилось ни звука, будто эти психи вдоволь насмеялись до конца своих дней. Даже толстый не ржал, кстати, он ржал в самом начале громче тонкого. Сейчас он отдыхает от смеха, наверное, ждет, когда я выгляну с балкона.

А я не мог выглянуть, меня рвало и рвало, будто я должен умереть прямо здесь, рядом с бездыханной Лузьенихой.

Спазмы еще сотрясали мои внутренности, и тут я услышал дикий вопль — это орал сам Ковалев. Он один может так вопить, несмотря на слабое горло. После «сольных» концертов он не может разговаривать, как все нормальные люди, только сипит и хрипит. Так вот, Ковалев вопил мне снизу:

— Денис, т-твою мать! Что-о та-ам?

Спазмы в желудке сразу прекратились, конечно же, не оттого, что Ковалев нецензурно ругался.

Сейчас все матерятся, у нас в университете из курилки за версту разносится сплошной мат, причем девчонки ругаются круче, чем пацаны. Я слышал, как ругаются преподаватели, нечаянно подслушал один раз, когда приносил рефераты.

Правда, я ни разу не слышал, чтобы ругалась мама или отец. Они этого не делают, даже когда им очень плохо. Вот такие у меня предки!

Короче, спазмы в желудке прекратились оттого, что Ковалев назвал меня по имени — Денис! Значит, он знает, как меня зовут.

Может, подождать, пока он назовет мое отчество и фамилию?

Мне стало значительно легче, но когда я наступил ногой в бурую жидкость, изрыгнутую моим организмом, мне стало так плохо, что я схватился рукой за перила.

Еще не хватало, чтобы я, на радость толстому и тонкому, вывалился с балкона! Но, наверное, не такой уж я и трус.

Мне вспомнилась одна история, которую мне как-то рассказал отец. В далекой молодости он ходил на атомоходе простым моряком. Так вот, однажды они вышли в океан на маленьком ботике. А один мичман все сидел и трогал воду, он так одурел от долгого болтания по морской пучине, что сидел в ботике и трогал воду, проверяя ее на ощупь. Наверное, размышлял, почему эта чистая и прозрачная вода, такая ласковая на ощупь, причиняет ему так много страданий. А вообще, хрен его знает, о чем он думал, когда гладил морскую пучину. Может быть, он разговаривал с ней, а может быть, просто забавлялся. Так вот, из глубин океана выскочила черная акула, ее, кажется, зовут гриндой, и схватила несчастного мичмана за руку. Она стала рвать руку, заглатывая ее все дальше. Моряки схватили мичмана за другую руку, пытаясь спасти его от кровожадной гринды. А гринда все дальше оттяпывала руку мичмана, пока не добралась до его горла. Ботик накренился вместе с мичманом, акулой и моряками, включая моего отца. И тогда командир ботика рявкнул: «Отставить! Отпустить мичмана!»

И моряки отпустили мичмана на свободу, принеся его в жертву морским богам, а точнее, кровожадной гринде.

После страшного рассказа я долго не мог разговаривать с отцом, я никак не мог понять, как он может жить на этом свете. Почему он отпустил мичмана? С другой стороны, если бы гринда сожрала всех моряков, я бы точно не появился на этот свет.

Вот такая история произошла много лет назад с моим отцом, а ему хоть бы что, ездит себе на рыбалку, плавает на льдине, наверное, ему до сих пор мерещится одинокий моряк в пустынном океане…

Я смотрел в окно и видел гринду, сожравшую мичмана прямо на глазах у людей.

Вот и Лузьениху сожрала какая-то неведомая гринда, почти что на моих глазах. Ведь всего два с лишним часа назад мы с ней мирно беседовали, выясняли отношения, спорили, препирались из-за какой-то ерунды. Знать бы, что произойдет дальше!

Я обмотал правую руку остатками перчаток и изо всей силы въехал в стекло. Осколки брызнули во все стороны, мелкие крошки посыпались мне налицо. Пришлось прикрыть глаза, чтобы хоть остаться зрячим. Крутанув ручку балконной двери, я вошел в комнату. Осторожно обогнув Марию Александровну, я медленно обошел квартиру.

Весь антиквариат пылился в целости и сохранности, словно окровавленная хозяйка не лежала на полу в бесстыдной позе. Я совершенно точно знал, что не смогу нагнуться над ней, не смогу потрогать пульс и уж совершенно точно не смогу прикрыть ей веки. Это очень красиво смотрится в кинофильме, а вот в реальной жизни просто невозможно закрыть веки человеку, с которым разговаривали всего два часа назад. И человек этот не собирался расставаться с жизнью за здорово живешь. Человек, с которым я разговаривал, собирался жить долго и счастливо в окружении своих древних драгоценностей. Для Марии Александровны ее квартира, битком набитая пыльным антиквариатом, была романтической пустыней, без всяких там американских солдат, танков и футбольных матчей. Она ничего не знала о прожорливой гринде. Она счастливо жила, наверное, как тот мичман, который забавлялся с чистой и голубой водой бездонного океана.

Откуда мог знать мичман, что в мягкой и ласковой воде затаилась гринда?

Вот и Мария Александровна не знала.

Нажав на кнопку домофона, я на мгновение увидел перекошенное лицо Ковалева, а за ним толпу, состоявшую из толстого, тонкого и старикашки. Они толпились у входа, какие-то маленькие и корявенькие. Вот такое изобретение — домофон: смотришь в экран на гостя и видишь его убогим и перекошенным.

Интересно, кого впустила к себе в квартиру Мария Александровна?

Кого она увидела в крохотный экранчик, искажающий лицо человека до неузнаваемости? Или, наоборот, высвечивающий его истинное нутро.

Ковалев со товарищи гурьбой ввалились в квартиру. Старик сразу встал на корточки возле тела Марии Александровны. Он не трогал ее, только смотрел, словно досыта хотел насмотреться.

Я же глядел на происходящее из другого мира. Из глубины океана, что ли… А сам себе казался коварной гриндой, поглотившей целиком Лузьениху на глазах этой веселой компании. Кстати, гринда — метиска, плод страстной любви черной акулы и дельфина, поэтому она такая непредсказуемая и кровожадная.

Почему-то уже никто не веселился, молчали все — толстый, тонкий, дедок и даже Ковалев. Больше всего меня волновал вопрос: а как зовут толстого, тонкого и старика? Если придется обращаться к ним, что я скажу? «Привет, толстый! Как ты считаешь, кто замочил Лузьениху?»

Пока я раздумывал над этой неразрешимой проблемой, ко мне подошел Ковалев и поднял мое лицо вверх. Для этого ему пришлось встать на цыпочки, дотянуться до моего лица и двумя пальцами поднять вверх мой подбородок. Видели бы вы его при этом! Смех, да и только!

— Проводи его до машины. Он сейчас в обморок свалится. Скажи водителю, чтобы отвез его на Чехова. Пусть «Скорую», что ли, вызовут ему. У нас работа не для слабонервных. — Это Ковалев сказал толстому, а последнюю фразу адресовал конкретно мне: дескать, ты не дорос еще до игрушек с опасными водами океана.

В сопровождении толстого я поплелся вниз по лестнице. Мне уже не хотелось узнать, как все-таки его зовут.

Хрен бы с ним, с толстым, какое мне, собственно говоря, дело до его имени? — думал я, нашаривая ногами ступеньки.

Кажется, именно сейчас я понял, как человек стареет. Жил себе маленький человечек, рос, играл в прятки, учился, ходил в школу, потом в университет. И, наконец, наступил момент, когда ему нужно срочно состариться. В одну секунду. В одно мгновение. В крохотный отрезок времени.

Стрельников встретил меня как тяжело больного. Иногда мобильная связь вредит человеку. Особенно мобильная связь вредит репутации стажера.

Ковалев уже сообщил Сергею Петровичу о моем позорном поведении на месте чрезвычайного происшествия, думал я, вяло опускаясь на стул возле окна.

Я больше не мог видеть компьютер с игрушечными солдатиками. Они довольно забавно уничтожают свои жертвы автоматными очередями. По крайней мере до сих пор компьютерные игры казались мне веселым развлечением.

— Будешь стажироваться в паспортно-визовой службе. Уголовный розыск не для тебя! Ты очень мягкосердечный для нашего дела.

Да-да, Стрельников так и сказал — слишком мягкосердечный для нашего дела.

Разумеется, Ковалев энд компани — это товарищи из другого теста, они, наверное, вместо сердца держат в груди кусок асфальта.

Я никак не мог вспомнить, где я слышал это выражение — кусок асфальта вместо сердца. Да и не хотел я ничего больше вспоминать. Я хотел домой, в свою комнату, но особенно сильно мне хотелось вернуться в прошлую жизнь, в ту жизнь, в которой я жил всего два месяца назад. Но ничто не возвращается! Почему меня не предупредили об этом? Почему не сказали? Не объяснили?

Меня с детства окружали умные и доброжелательные люди, родители, учителя, тетя Галя, и никто из них никогда не говорил мне о том, что прошлую жизнь вернуть нельзя!

Глава 6

На следующий день я пришел стажироваться в отдел паспортно-визовой службы. Сокращенно — ОПВС. Раньше этот ОПВС назывался паспортный стол, здесь прописывали людей, давали им паспорт, всякие там справки. А сейчас здесь царили беспорядок, сумятица, шум и гам. Везде сновали воровато озирающиеся люди, подозрительно осматривающие граждан из обычной очереди. Обычная очередь выстроилась вплоть до улицы Некрасова. Суровая женщина в форме капитана милиции всучила мне какие-то бумаги и, не объясняя деталей оформления, умчалась по своим капитанским делам. Да я и не хотел ничего выяснять у этой капитанши. Потому что больше всего на свете мне хотелось вернуться в отдел уголовного розыска. Если бы я вернулся, я бы узнал, как зовут толстого и тонкого. Эта загадка так измучила мою совесть, что оформление чужих паспортов превратилось для меня в пытку.

Мама не стала проводить со мной час воспитательной беседы, она и без того расстроилась из-за моего перемещения в другую службу. Вместо воспитательного часа она наготовила много-много вкусных котлет, что означало временное отлучение от родительской опеки. Мама расстроилась по двум причинам: во-первых, по телику не показывали сериалов про инспекторов паспортной службы; во-вторых, тетя Галя умчалась в командировку на край света. А без ее заботливого ока мама не взялась за вправление моих мозгов в нужное русло, пустив ситуацию на самотек. По принципу — либо слон сдохнет, либо император умрет.

Пока я передвигал бумаги из стороны в сторону, снова примчалась женщина в капитанской форме и, схватив меня за рукав, потащила к выходу. На ходу она объяснила, что я еду в рейд с отрядом ОМОНа и впредь буду заниматься проверкой адресов. Я пытался было робко заметить, что в рейдах я проявил себя не лучшим образом, но суровая капитанша не дослушала и впихнула-таки меня в патрульную машину. В кузове громоздились омоновцы, они весело поприветствовали меня, и мы поехали по адресам. Судорожно соображая, в чем заключается моя роль в этой операции, я спросил командира отряда:

— Куда направляемся?

— А у нас есть список. Мы будем проверять места регистрации лиц кавказской национальности. Если выявим незарегистрированных, задержим, а вы оформите протокол.

Мне сразу полегчало, будто лица кавказской национальности своим появлением в нашем городе просто обязаны были восстановить мое душевное равновесие. Кавказской национальности не существует на земном шаре — мне очень хотелось объяснить суровому омоновцу простую арифметику. Но я плюнул и не стал ничего объяснять. Плюнул, конечно же, мысленно. Вообще, мне всегда легчает, когда я сталкиваюсь с человеком, который совершенно точно знает, как жить и что делать. Это вы заблудились среди трех сосен, а он-то знает прямую дорогу в дебрях сложной жизни.

Наверное, каждый из нас встречал таких людей.

Если бы еще капитан в юбке объяснила мне, как составить протокол на административного нарушителя. По какой статье? На основании какого такого закона? Новый закон об иммигрантах из бывших советских республик проплыл мимо моих ушей, я же должен был работать в коммерческом банке! Зачем мне иммигранты из бывших советских республик?

И теперь, когда вся страна заинтересована в выдворении этих нарушителей за пределы пространства, я, без пяти минут выпускник университета, стажер милиции, абсолютно не знаю тонкостей паспортного закона.

Позор! Так любит говорить моя мама, когда я чего-то не знаю и не понимаю. А я вообще давно ничего не понимал. Меня все время куда-то везли, куда-то посылали, отправляли и переводили. Словно я представлял собой кусок неодушевленного предмета, который можно отправлять, как посылку, или бандероль, или что еще похуже.

Для того чтобы я обрел почву под ногами, мне нужно вернуться в отдел Стрельникова и увидеть Юлю, подумал я, трясясь в патрульной машине. Правда, я не мог себе даже вообразить, каким образом произойдет наша встреча, но мне до колик в животе хотелось увидеть ее, обнять и целиком вжаться в ее тело.

Но сначала я вернусь в прежнее качество, и больше меня не должно мутить от вида ранее судимых, свежего трупа, сиплого Ковалева и других гадостей, так волнующе действующих на мой организм. Я еще не знал, как достичь этого, но я должен это сделать до наступления часа воспитательной беседы с мамой. Это я знал совершенно точно.

Омоновцы набрали в грузовичок толпу узбеков, прибывших в Северную столицу за большими деньгами. Они ремонтировали какой-то дворец на Фонтанке и заодно оборудовали себе подобие жилья в этом же дворце.

Бедный граф Шувалов! Если бы он знал, что в двадцать первом веке в его хоромах будут пить чай строители в тюбетейках и стеганых халатах, он перевернулся бы в гробу. Строительная фирма, набравшая иностранную рабочую силу, закрыла глаза на регистрационные нарушения, и теперь узбеки-реставраторы, как сказал представитель фирмы, лучшие специалисты по известково-формовочной обработке стен, ехали в патрульной машине для выдворения за пределы России. Я старался избавиться от щемящего чувства жалости, разъедающей мои внутренности.

Если я сумею избавиться от ненужного сострадания к этим чужим людям, не понимающим русскую речь, я смогу переносить запах свежего трупа, и меня не будет раздражать грубость Ковалева, думал я, разглядывая прищуренными глазами несчастных рабочих.

В конце концов Петербург изначально строили пришлые люди, их сгоняли со всех концов империи, так почему этих несчастных выдворяют из страны в самую горячую пору, когда полным ходом идет предъюбилейный ремонт дворцов? — не давала мне покоя крамольная мысль, исподволь нарушавшая все мои планы по перевоплощению в мужественного оперативника, не ведающего страха и упрека.

Краем глаза я заметил, как щуплый прапорщик изо всей силы ударил узбека, пытавшегося устроиться поудобнее в углу кабины.

Надо закрыть глаза! — решительно подумал я — и неожиданно для себя поднялся и подошел к прапорщику. Я сам от себя не ожидал, что смогу подняться и подойти к прапорщику, скорее всего меня подняла какая-то сила, неподвластная мне.

— Прекратить! Немедленно! — крикнул я во всю силу легких. Неожиданно мой голос приобрел все интонации Ковалевского баритона, постепенно перерастающего в сип.

— Ты сядь, молодой ишшо, — разухабисто откликнулся прапорщик, нагло разглядывая меня.

— Молчать! — Мой голос из Ковалевского сипа трансформировался в стрельниковский бас. Таким же басом он созывает неуемных оперов на экстренные совещания.

— Слушаюсь, — нехотя сдался прапорщик и сердито отвернулся от меня, не скрывая своего раздражения.

Омоновцы присмирели, разудалые шутки умолкли, и в отдел мы приехали, сохраняя гробовое молчание.

В дежурной части меня ожидала великая радость: в бригаде по проверке присутствовали опытные паспортисты, они шустро оформляли протоколы и сразу же отпускали советских иностранцев на все четыре стороны. В мою душу проникло ощущение нирваны, иногда со мной такое бывает, я жду какой-нибудь пакости от людей, а вместо пакости получаю благородный поступок.

Так случилось и в этот раз, я изнывал от сострадания к несчастным строителям-узбекам, а на деле получилось даже весело. Узбеки получали квитанции на штрафы и радовались, что их судьба хоть как-то разрешилась. Они наконец-то получали хоть какой-то документ, легализующий их положение в чужом городе. Омоновцы уважительно поглядывали на меня, пока я не понял, что мой порыв оценен, и в глубине души эти ребята сочувствовали изгнанникам.

Ах, если бы приехала тетя Галя поскорее! — мечтал я, выписывая очередной штраф.

Почему мне захотелось увидеть именно ее? А потому что она знает, как надо жить и что делать в трудной ситуации. И она подскажет мне, как вернуться в отдел Стрельникова. Я размашисто подписался и вдруг покраснел.

Я потрогал уши, но они не пылали, не горели от стыда, температура держалась ровная и абсолютно нормальная.

Почему я всегда на кого-то надеюсь? Вот меня и посылают везде, куда не надо вообще никого посылать. Нет уж, пусть тетя Галя подольше задержится в командировке. И без нее решу свои проблемы!

Когда пришел начальник паспортного отдела, я молча, как мне показалось, сохраняя чувство собственного достоинства, положил перед ним стопку протоколов.

— Молодец! Белов? Наслышан о ваших подвигах, наслышан, — улыбнулся паспортный начальник, крепко сжимая мне руку. — Вы, говорят, по крышам ходите, как по тротуару? В огне не горите, и пули вас не берут. Молодец!

Моя рука еще не остыла от пожатия, а по дежурной части понеслись слухи, что в рейде участвует местный герой, недавно прославивший себя небывалыми подвигами. Омоновцы, прапорщик и узбеки уважительно уступали мне дорогу, пододвигали стулья, словно только я хотел присесть, а один омоновец протянул пачку сигарет — дескать, хочешь, закуривай. Халява! В первый раз в жизни я испытывал сладкое чувство любимца судьбы, а над моей головой вовсю сиял нимб героя.

Дождалась мать-старушка сыночка-героя! Вот тебе и результат сериала «Менты», одним героем в стране стало больше. Слава искусству!

Домой я вернулся поздно. Мама не вышла из своей комнаты. Я поел холодные котлеты прямо из маленькой кастрюльки, как Васисуалий Лоханкин. Потом прихватил отцовскую бутылку пива из холодильника, припасенную им на очередной заезд на подтаявшие льдины, и отправился спать. Я не заметил, как уснул, забыв откупорить спертую у отца бутылку с пивом.

Во сне мне снилась Юля, она плыла в прозрачной воде, окруженная айсбергами. Маленький ботик накренился набок из-за того, что я протягивал руку, пытаясь спасти утопающую. Но ботик все удалялся, а рука оставалась возле Юли. От страха я проснулся и выпил пиво прямо из бутылки. Теплая жидкость противно булькнула и оставила во рту тяжелый запах хмеля. Мне пришлось встать и потащиться в ванную комнату, чтобы почистить зубы. Я посмотрел на себя в зеркало и увидел заспанную физиономию, так не похожую на мою собственную.

Словно в зеркале отражался другой Денис Белов, не тот, прежний, а совершенно иной, незнакомый и чужой.

Утром я пришел к Стрельникову и, подойдя к его столу, сказал, отчеканивая каждое слово по слогам:

— Я вер-нул-ся! Про-шу лю-бить и жа-ло-вать!

— Вернулся так вернулся! Казнить нельзя, помиловать! Садись за компьютер, дело есть первостепенной важности.

Сергей Петрович не удивился, не задал вопросов, не стал проводить час воспитательной беседы. Он сказал просто и ясно, дескать, садись, есть важная работа!

Мне очень понравилось поведение Сергея Петровича. Чувство умиления охватило меня, и я хотел уже было протянуть руку, чтобы приобнять подполковника, но потом устыдился и покраснел. Несмотря на пережитое волнение, покраснело только лицо, уши оставались холодными, как у собаки.

Я включил машину и принялся обрабатывать оперативные данные, ломая голову, какое может быть у Стрельникова дело первостепенной важности.

— Составь фоторобот Гурова по приметам. Ты же запомнил приметы Гурова?

— Запомнил, — мотнул я головой и принялся раскидывать всякие глаза-брови-губы-носы-усы-челюсти по сторонам, отбирая нужные для моей картинки. Где-то в подсознании укрепилась мысль, что Мария Александровна описала мне Романа Галеева, моего однокурсника. Но я прогонял эту вредную мысль, считая, что мстительная человеческая натура отбирает внутренних врагов, крепко усевшихся в наших печенках.

Опер, особенно если он настоящий опер, никогда не станет преследовать своих врагов, уверял я себя, составляя чужие стрижки-глаза-носы-челюсти в одно целое.

Составлять картинку — занятие творческое, чувствуешь себя художником, творцом и ваятелем. Так что, получается, я изваял портрет молодого парня, абсолютно не похожего на Галеева.

И эта непохожесть успокоила мои разбушевавшиеся нервы, мстить врагу — дело последнее. Этой истины мне никто не объяснял, это я и сам всегда знал. Но все-таки портрет преступника мне кого-то напоминал, но кого? Я мысленно перебрал всех знакомых однокурсников, всех одноклассников, но не нашел ни одного, кто мог походить на человека, пришедшего к Лузьенихе с фальшивым удостоверением. Стрельников пояснил, что никакого Гурова Игоря Алексеевича по управлению кадров ГУВД не числится, такой фамилии нет в списках уволенных, вышедших на пенсию по выслуге лет, а также в списках ранее судимых, венбольных и административно привлеченных.

Странные слова — административно привлеченные — для меня уже не были странными и незнакомыми, я на опыте знал, что такое нарушитель Административного кодекса. Это означает, что вышеуказанный Гуров никогда не пересекал незаконным образом российскую границу, не депортировался, не занимался незаконной торговлей, не нарушал правил дорожного движения и вообще никогда ничего не нарушал. А таких людей не бывает. Примерно так выразил свою мысль Сергей Петрович.

— Человек на то и человек, чтобы нарушать правила. Неважно, какие правила — дорожного движения, торговли, границы… Если человек ничего не нарушил, значит, он не существует! Если нет Гурова в учетах, значит, удостоверение его фальшивое. И приходил к Марии Александровне самый настоящий преступник. Но почему она снова впустила его в квартиру? Неужели у тебя нет никаких соображений? А, Денис Александрович?

— Есть, отчего же нет. — Я оторвался от монитора и выглянул из-за угла, стараясь встретиться взглядом со Стрельниковым. — Она впустила в квартиру кого-то другого. Хорошего знакомого. Другого варианта не может быть.

— Вы правы, мой молодой друг. Она впустила в квартиру хорошего знакомого. Но проведенной проверкой установлено, что все знакомые из круга Лузьен имеют веские алиби. На момент совершения убийства все ее знакомые были при деле — один на работе, второй в магазине, третий в гостях. У всех есть свидетели.

— Родственники знают не всех знакомых потерпевшей.

Я первый раз выговорил целиком всю фразу, содержавшую профессиональный смысл. До сих пор мне становилось смешно, когда я слышал, как взрослые и солидные люди выговаривают специфические термины серьезным тоном и при этом даже не улыбаются. Я тоже не улыбнулся, и мне стал ясен смысл произнесенной фразы. Термин можно свободно употреблять в разговоре, не вдаваясь в его смысл. Больше того, слушающие тоже не вникают в смысл произнесенного термина. И получается, что люди не слышат друг друга. Они бросают слова на ветер. Один говорит одно, второй понимает совершенно иное. Но оба качают головами так важно, будто в результате их беседы родилась новая религия или философия. И каждый остается при своем мнении, а оно, это мнение, самое ценное, что есть у человека.

Вот и у меня появилось мое собственное маленькое мнение. Кажется, я начинал погружаться в пучину оперативной работы. Если с утра ноги привели меня в отдел, вместо ОПВС, где я прослыл победителем и героем, значит, эта работа имеет какое-то притяжение. Кстати, в паспортном отделе меня потеряли. К Стрельникову примчалась женщина-капитан и долго его ругала всякими нехорошими словами. Меня прикрыл компьютер своей широкой спиной, а Стрельников вяло отругивался от бранчливой женщины. Кончилось все плачевно. Капитанша выскочила из кабинета как ошпаренная, хлопнув дверью, при этом не преминув горласто заметить:

— Будем разговаривать у начальника РУВД.

— Вот и поговорим! — крикнул ей вдогонку Стрельников. Но капитанские шаги уже стихли, отдаваясь гулким эхом.

— Вот и поговорили, — грустно констатировал Стрельников и сказал мне, улыбаясь: — Отлично зарекомендовал себя, Белов! Молодец!

И ничего я себя не зарекомендовал. Просто скачал прапорщику, что нельзя унижать и без того униженного человека, вот и все. Ничего геройского я не совершил.

Появилась у меня мыслишка, которую я срочно оформил в особое мнение Дениса Белова. В моем лексиконе незаметно появились слова — оформил, протокол, противоправные нарушения. Скоро я превращусь в завзятого мента, не чета киношным героям, любимцам домохозяек и женщин преклонного возраста. Интересно бы узнать, смотрит ли знаменитый сериал моя любимая тетя Галя.

Так вот, про особое мнение Дениса Белова. Я склонялся к одному варианту, но никак не мог приступить к его осуществлению. Переборов мерзкое чувство детского страха, а вдруг меня высмеют, я подошел к Стрельникову.

— Сергей Петрович, разрешите обратиться?

Недавно я слышал, как один опер, опоздавший на экстренное совещание часа эдак на два, именно так обращался к Стрельникову.

Но вежливое и почтенное обращение к старшему по званию не спасло незадачливого опера. Стрельников всыпал ему по первое число.

— Обращайся, будь так добр, — заулыбался Сергей Петрович.

Что он все улыбается, когда я с ним разговариваю? Оперов ругает матерными словами, а мне расточает улыбки, подумал я, прислушиваясь к ушам.

Нет, уши не пылали.

— Сергей Петрович, я знаю, что за «Люцифером» наблюдают.

— Да, есть такое дело. Теперь тебе можно доверять, ты уже набил себе шишек, многое понял. Мы поставили «наружку» за страховым обществом. Но это ничего не дает. Твой однокурсник сидит в офисе, никуда не отлучается, на момент нападения на Лузьен у него надежное алиби. Конечно, мы все делали конспиративно, Галеев ни о чем не догадывается. Мы изъяли пленку видеоконтроля, тоже конспиративно, разумеется, но ничего стоящего не обнаружили. Обычный офис, никаких подозрительных лиц, все чинно и благородно. А к чему ты клонишь?

Только сейчас я заметил, что Стрельников «тыкает» мне. Но это не оскорбило меня, наоборот, я обрадовался. На «ты» Стрельников обращается к самым доверенным людям, всем остальным он вежливо и отстраненно «выкает».

— Мне кажется, что нужно оформить страховку на какой-нибудь дом или квартиру. В процессе страхования можно выявить преступников. Понимаете, мне Галеев предлагал застраховать коттедж. Я ему сказал, что во Всеволожском районе у меня есть дорогостоящий дом. Он очень обрадовался и вцепился в меня как клещ.

— Что же ты раньше не сказал об этом? Опять забыл? Почему ты все забываешь? То приметы не записал, теперь вот выясняется, что забыл рассказать о самом главном. О чем ты думаешь? Что творится в твоей голове?

Стрельников напустился на меня, совсем как на того незадачливого опера. Мои уши не пылали, я стоял, опустив голову, но мне нисколько не было страшно. Со мной разговаривали, как с бывалым опером.

— Сейчас приедет Ковалев, посидим, покумекаем, обсудим ситуацию. Ты прав в одном: надо использовать все варианты. Даже сумасшедшие идеи пригодятся. Твоя идея — сумасшедшая, не спорь со мной. Но она приведет нас к победе. С твоей идеей мы разрулим ситуацию, выйдем хоть на кого-то из членов банды. Но что-то мы должны сделать!

Стрельников окунулся в кипучую деятельность, он начал куда-то звонить, о чем-то договариваться, что-то выпрашивать. А я принялся за свои портреты. Я не знал, для чего я их составляю, пользы от портретов никакой, они валяются на моем столе, как результат творческой деятельности машины и человека. Эти портреты можно даже на выставку посылать, они могут занять конкурсное место. Как мое школьное сочинение. Но чем-то занять себя нужно было… Сам Модильяни позавидовал бы мне, случись ему увидеть парочку-другую моих творений.

В кабинет ввалился Ковалев. Он нисколько не удивился, увидев мою согбенную спину за компьютером, только неопределенно хмыкнул — и все, на этом его приветствие можно было считать исчерпанным. Он сразу присел к столу Стрельникова, и они начали звонить вместе, Сергей Петрович с городских телефонов, Ковалев по мобильному. Потом они перестали звонить и повернулись ко мне. Оба молчали, как настоящие заговорщики. Первым прервал затянувшееся молчание, конечно же, Сергей Петрович:

— Денис, я нашел свободный коттедж. У нас нет на него документов. Хозяин особняка согласился предоставить нам свой дом для разработки, но ни в какую не соглашается оформить нотариальные бумаги. И я его понимаю, — рассмеялся Стрельников, — я бы тоже не согласился на такой акт. Что вы предлагаете?

В этом месте он обратился к нам обоим, ко мне и, разумеется, к Ковалеву. Ковалев состроил скорбную мину, но не засипел, не захрипел, короче, ничем не выдал своих чувств.

— У меня есть фирма знакомая, у них цветной ксерокс. На этой машине даже баксы можно отпечатать. — Ковалев вдруг подмигнул мне.

От неожиданности я подпрыгнул. Неужели сам Ковалев подмигнул мне?!

— Баксы не надо! — нахмурился Стрельников. — Нам нужен хороший, достойный документ, акт владения собственностью, и такой документ, всем документам документ, чтобы никто не смог различить подделку.

— Сделаем. — Ковалев по-гусарски развалился на стуле.

В первый раз я позавидовал Алексею белой завистью. Мне захотелось так же, как и он, развалиться на стуле перед Стрельниковым и небрежно помахать ручкой: дескать, нам все нипочем, хоть баксы отпечатаем, хоть коттеджик перепишем на милицию.

Крутой! — восхитился я.

Я представил, как иду защищать диплом в университет, круче меня разве что сам Джеймс Бонд и еще, пожалуй, вареные яйца. А я небрежно вышагиваю по длиннющему коридору университета, и все девчонки, дыша сигаретным дымом и баночным пивом, восторженно глядят мне вслед. От этой картины не то что Модильяни, сам Дали умер бы от зависти. Во второй раз! Имеется в виду, умер бы во второй раз.

— Тогда делай! — приказал Стрельников. — А ты, Денис, готовься в разработку. Заметь, не каждому оперу удается в течение службы попасть в разработку. Это особая роль, и доверить ее можно только такому талантливому парню, как ты.

Я чуть не упал со стула.

Если вспомнить, что Стрельников недавно сказал, дескать, наша служба не для тебя, ты слишком мягкосердечный, можно не только со стула упасть. Можно, например, почувствовать в груди какое-то теснение, волнение и всякую другую муть. Меня не тошнило и не мутило, но сердце заколотилось так, что мне вдруг захотелось вскочить и обнять не только Сергея Петровича, но и Ковалева в придачу.

— Почему ты? — Сергей Петрович разговаривал сам с собой и сам себе ответил: — А я не знаю — почему! Но я верю в тебя!

Здесь Сергей Петрович вскочил, подбежал к моему столу и пожал мне руку. Вот ведь как бывает. Пока я справлялся со своими эмоциями, регулировал дыхание, старался не сопеть слишком громко, Сергей Петрович реализовал свой порыв.

И еще я понял, что Ковалеву душевные порывы не свойственны. Он молча наблюдал за передвижениями Стрельникова, переводя взгляд с Сергея Петровича на меня и обратно. Так и бегал взглядом по нашим лицам, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

— Все, за работу, товарищи! — Стрельников взволнованно посмотрел на нас с Ковалевым и бросился на телефонный аппарат, как на любимую женщину.

Он прижал аппарат к груди и принялся нежно ворковать в трубку. Мы с Ковалевым деликатно ретировались, оставив начальника наедине.

— Страшно? — хохотнул Ковалев, разглядывая меня, слегка приподнявшись на цыпочках. Наверное, ему захотелось приподнять мой подбородок.

— Нет, не страшно, — соврал я и вспомнил из Булгакова — «господин Соврамши».

Я потрогал уши, нет, уши не горят синим пламенем, что-то случилось с ними. Мои уши поменяли ориентацию, они совершенно иначе реагируют на окружающую действительность.

— Да брось ты, когда идешь в разработку, всегда страшно, — резко оборвал меня Ковалев и шагнул в свой кабинет. — Садись, сейчас обсудим детали.

Он уселся в кожаном кресле, по укоренившейся привычке широко расставив ноги, и уставился на меня, будто видел впервые. Долго сверлил меня взглядом, но я не дергался, не ежился и не икал. Меня даже не замутило. Я сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на Ковалева, пересчитывая его ресницы.

Честное слово, однажды я по телику видел, как известный актер хвастался, что ему удалось преодолеть самого себя. Он презирал своего партнера по сцене до такой степени, что, когда видел его, ему хотелось стукнуть того по физиономии. Но вместо рукоприкладства актер должен был каждый вечер обниматься с партнером на глазах потрясенных зрителей. И тогда он придумал себе занятие, дескать, смотрю я на партнера и считаю его ресницы — одна, две, три… И до такой степени натренировался, что сосчитал-таки количество ресниц у ненавистного человека, и при этом актер до того измучивался, что вызывал жалость как у зрителей, так и у партнера. Успех, овации… Отвращение прошло, зато пришло уважение к самому себе, похвастался знаменитый актер.

Я тоже использовал этот метод, и не однажды. Смотришь на кого-нибудь и считаешь ресницы, а у самого в глазах начинает свербить, слезы катятся, а человек не может понять, что с тобой творится. Зато не надо изображать дружелюбие и человечность, и без того слезы градом льются.

Ресницы у Ковалева редкие, и счет пошел по второму разу. Зато мои уши терпеливо сносили садистскую пытку сверлящего взгляда.

— Значит, так! — заговорил Ковалев нормальным голосом.

Я даже опешил, надо же, оказывается, Алексей может говорить человеческим голосом!

— Значит, так, — повторил Ковалев, — надо тебя приодеть. Ну, ты не думай, в ментовке нет лишних денег на всякие разработки. Одежду я тебе достану. В твоем прикиде ты можешь сходить разве что на свиданку к телкам. Владелец дорогого коттеджа должен иметь прикид по первой статье, по высшей тебе ни к чему. Зеленый еще.

Он приподнял ноги и вскочил с кресла, будто ему шило воткнули в одно место.

Хорошо бы, зажмурился я от счастливой мысли, имея в виду: хорошо бы, чтобы Ковалеву воткнулось что-нибудь острое в то самое место.

Последняя слеза скатилась по щеке и юркнула куда-то в шею. Я похлопал глазами, чтобы снять напряжение от неудобного занятия в виде счета редких ресниц ненавистного партнера по сцене, и посмотрел на Ковалева. Он стоял у шкафа, разглядывая его содержимое.

Шикарный шкаф — чего там только не было! Пустые бутылки горой занимали половину шкафа, сползая вниз, на вешалке болтался китель, свисали рукавами пиджак и пальто. Тут же пристроилась шинель, но она не висела и не валялась, она стояла в шкафу, слегка скособочившись. Ковалев подвигал шинель, но она осталась в прежнем положении. Потом он потрогал пиджак, пальто, китель и только бутылки обошел своим вниманием. Вытащив пальто, Ковалев долго хлопал по нему, переворачивал, мял, брезгливо кривясь при этом. Потом он чихнул, высморкался и, наконец, произнес:

— Пальтуган штуку бакинских стоит. С вора снял. Он в «Крестах» сидел, попросил ему теплую куртку принести, а взамен свой пальтуган отдал. Держи!

Ковалев перебросил пальто со своей руки прямо мне на колени. Я не ожидал такого подарка. Если рассказать маме, что я иду в оперативную разработку, переодетый в воровское пальто, я даже не смогу представить, что с ней будет. И еще я подумал, что она, пожалуй, скоро сама пойдет на прием к военному комиссару и попросит отправить меня в стройбат. Срочно, вне очереди и призыва!

От пальто несло каким-то кислым запахом, я подумал, что это запах иной жизни, наполненной кровью, страхом, кражами, грабежами и смертью. И мне придется облачиться в это зловонное одеяние. Не страшно, отнесу в итальянскую химчистку, они постирают и почистят. А маме ничего не скажу. Я небрежно перебросил пальто через руку.

Мне даже понравилось, этакий франт в пальто от Версаче.

— Так-с, так-с, — бормотал Ковалев, роясь в шкафу.

Вдруг он бросился на пол и начал рассматривать мои ботинки. Я подобрал ноги под стул.

Странный он все-таки, этот Алексей Ковалев, думал я, опасливо косясь на ползающего внизу капитана. Иногда, он выглядит, как нормальный, иногда, как придурок. А какой он, настоящий Ковалев? Кто вы, доктор Зорге?

— Ботинки покатят, только почисти их. — Ковалев поднялся с колен и отряхнул джинсы. — Рубашку и штаны сам добудешь, мне некогда. Мне еще ксиву надо сделать на коттедж, оформить все как следует. Давай твой паспорт. — Он требовательно протянул руку.

Мне пришлось расстаться с паспортом. В одной руке я держал пальто, снятое с плеч вора, другой протягивал паспорт. Ковалев отвел руку, и я полетел на пол, потеряв равновесие.

Вот сволочь! Редкая сволочь! Какая редкая сволочь! — размышлял я, валяясь на полу вместе с воровским пальто.

Ковалев смеялся так, словно ему случайно смешинка в рот попала и он захлебывался от смеха.

В кабинет прибежали оперативники, они молча посмотрели на нас — меня, пытающегося подняться с пола вместе с пальто, и Ковалева, задыхающегося от смеха. Постояли. Поглядели. И молча разошлись. Очевидно, не в первый раз лицезреют подобное.

Уставясь в белесые ресницы Ковалева, я молча ждал, когда он закончит свои инструктивные наставления. Наверное, я проходил самую настоящую стажировку. Всем стажировкам стажировка!

— Ну, все! Свободен! Не видишь, я занят. — Ковалев выдохнул воздух и вмиг посерьезнел. — Завтра будь готов к труду и обороне. Чтобы все было тип-топ, ну, там, рубашечка, галстучек, ботиночки надрай. Учишь вас, учишь, и никакого толку. Да, учти, денег на расходы не будет, разве что самая малость. В ФЭУ много денег не дают…

И он отвернулся от меня, как от чего-то надоевшего до колик.

Я побрел к выходу. Пальто тащилось по полу, а поднимать его было ужасно лень. В туалете на втором этаже я долго полоскал рот, будто съел что-то невкусное и гадкое. Мама с детства приучила меня после каждой еды полоскать рот.

— Если нет возможности почистить зубы, рот обязательно нужно вымыть.

— Зачем? — отнекивался я.

— Зубы останутся здоровыми, — твердила мама, четко добиваясь своей цели.

Она вообще всегда добивается своей цели. Теперь после каждой еды мне приходится искать кран, чтобы избавиться от остатков еды. Зато все стоматологи меня обожают и показывают своим пациентам, когда я прихожу к ним за какой-нибудь справкой.

На сей раз я полоскал рот после инструктивных наставлений Ковалева, и мне казалось, что я до отвала наелся жуткой гадости.

По дороге домой я зашел в химчистку на Литейном. Пришлось долго упрашивать приемщицу постирать пальто, чтобы выветрился жуткий запах. Она понюхала шевиотовую ткань и заявила:

— Запах останется!

— Почему? Вы его постирайте, — взмолился я, с ужасом представив, что криминальный запах въестся в мое тело и, не дай бог, останется со мной на всю оставшуюся жизнь.

— Не успею, вы же хотите срочную чистку?

— Срочную, срочную, я подожду. Сделайте что-нибудь.

— Откуда у вас такой запах? — подозрительно прищурилась приемщица.

— Да вот, чистил дубленку бензином, а пальто висело рядом, — пробормотал я, изнывая от стыда.

Вообще-то стыдиться мне было нечего, но все равно я отвернулся от приемщицы. Лучше уж пойду в «Сладкий чай», съем что-нибудь сладкое. Я честно заработал!

И я поплелся за сладкой жизнью. Долго выбирал десерты, пирожные, пироги и всякие печеньица, чтобы скрасить ожидание и заесть неприятный осадок, оставшийся во мне от разговора с Ковалевым. Мне иногда помогает — столкнешься с чем-то мерзким и противным, долго не можешь отмыться от липкого ощущения, а сладким можно заесть все неприятные вещи. Даже Ковалева можно забыть, если поглотить разом все эти вкусности.

Я оглядел столик и зажмурился от удовольствия — неужели это все мое? Набив рот песочным печеньем, я мгновенно забыл про редкие белесые ресницы, про падение на пол, про жуткий запах, исходящий от воровского пальто.

Позже, получая пальто из химчистки от ехидно улыбающейся приемщицы, я вообще повеселел. Пальто, имеющее криминальное прошлое, почистили и напялили на него прозрачную пленку, от чего злополучное пальто выглядело совсем как новенькое.

Вернувшись домой, я долго принюхивался к нему, но никаких дурных запахов не обнаружил. Вычистив до сверкающего блеска ботинки сорок пятого размера, я принялся выбирать рубашку. Наконец, выбрал самую любимую, родители подарили мне ее на день рождения. Белая, благоухающая чудным запахом новизны, рубашка сверкала, обещая мне будущие приключения и подвиги. Галстук я выбрал «от тети Гали», естественно, французский, она привезла мне его в подарок из туристической поездки по Франции.

— Не дождусь, когда ты повзрослеешь, — сказала она, вернувшись из Парижа и протягивая блестящий пакет.

— Почему? — Я схватил пакет и положил на голову, изображая пьяного турка.

— Я состарюсь, пока ты вырастешь, — грустно сказала тетя Галя и сдернула пакет с моей головы.

С тех пор галстук лежал в шкафу, ожидая своего часа. И, кажется, долгожданный час настал! Тетя Галя не успела состариться.

Мама не вышла из комнаты, наверное, потому, что необходимость в проведении часа воспитательной беседы отпала сама собой. Мама упустила свой шанс. Я побрел на кухню, чтобы истребить холодные котлеты прямо из кастрюльки.

Комплекс Васисуалия Лоханкина оказался сильнее домашнего воспитания. Если бы мама увидела, каким образом я питаюсь в момент отторжения родственных связей, она бы упала в обморок. По крайней мере мне так кажется. Мама с ее пристрастием к ритуальным процессам обедов и ужинов — только в половине седьмого и не минутой позже, — мама с ее поклонением к сервировке и хорошим манерам… Нет, мой комплекс Васисуалия Лоханкина не для моей мамы!

Я доел последнюю котлету и, облизываясь, как наша собака Матильда, принялся счищать с кастрюльки вкуснейший жир. Объедение!

— Что ты делаешь? — Разгневанная мама вырвала кастрюльку из моих рук.

Она незаметно вошла в кухню и увидела моральное падение своего единственного сына. Проводив кастрюльку с вкуснотищей грустным взглядом, я молча и печально ретировался в свою комнату. Мне не хотелось вступать в полемику по поводу нарушений правил этикета. Я понимал, что нарушил какие-то правила, но человек обязан хоть раз в жизни что-нибудь нарушить.

Так говорил Стрельников!

Мне не хотелось думать о завтрашнем дне. Я боялся и один знал, что я трушу.

Я — трус! Я — трус! Я — трус! — твердил я себе, проклиная тот миг, когда подошел к Сергею Петровичу со своей сумасшедшей идеей.

Я — не трус, но я боюсь! — шутка получалась плоской, избитой, и от этого мне стало еще горше. Во рту от кастрюлькиного жира скопилась горечь, и мне пришлось подняться из теплой постели, чтобы почистить зубы.

Во сне мне приснилась Юля, она походила на русалку, черная и блестящая, с большим рыбьим хвостом. Она все била этим черным хвостом по воде, разбрызгивая ярко-голубую воду. Я смотрел на Юлю из удаляющегося ботика, твердо зная, что она — не русалка, Юля — черная акула, гринда, просто она притворяется и бьет хвостом, чтобы ее не разоблачили.

Утром я снова чистил зубы, разглядывая отражение в зеркале, и думал, что цветные сны — это признак легкого приступа шизофрении. До сих пор я никогда не видел цветных снов.

* * *

В новом «прикиде» я явился в отдел уголовного розыска. От меня за версту тащило отцовской туалетной водой. Вообще-то отец не пользуется парфюмерными запахами, но мама периодически дарит ему какую-нибудь воду, в этот раз она снабдила его чем-то пряным и острым. Мне лень было прочитать название воды, зато я обильно полил тело, подмышки и шею пряным ароматом, заодно попрыскав на Матильду. Матильда отпрянула от меня и громко залаяла. Мама выглянула из кухни, молча посмотрела на мои манипуляции и снова скрылась. Упустила свой шанс, не провела вовремя час воспитательной беседы, злорадно подумал я и снова нажал на спрей.

Поболтав пустым флаконом, я выдохнул из легких пряные ароматы и, не завтракая, сбежал по лестнице. Если бы я вошел в лифт, меня бы стошнило от удушья.

Стрельников долго разглядывал меня, потом со словами: «А поворотись-ка, сынку!» — крутанул меня раза три вокруг моей оси.

Я с удовольствием повертелся перед ним, сияя белизной воротничка, элегантным галстуком и тысячедолларовым пальто от Версаче, точнее, от вора в законе.

— Покатит!

Стрельников удовлетворился осмотром и принялся куда-то звонить. Телефон для Сергея Петровича, как источник получения энергии: наберет номер, поговорит, пощелкает кнопками аппарата и сразу взбадривается.

От телефонной связи можно, оказывается, получать жизненную энергию.

— Пока присядь, не мельтеши. Надо покумекать, обсудить детали.

Снимать пальто от Версаче, в подстрочном переводе от вора в законе, мне не хотелось. Хамоватая приемщица химчистки от души постаралась — от пальто не исходило никаких запахов. Прямо в нем я уселся за компьютер. У меня не было никакого желания погружаться в виртуальный мир, наоборот, мне хотелось испытывать волю, рисковать, куда-то бежать, действовать, короче, что-то делать.

«Вместе рубали белых шашками на скаку, вместе потом служили в артиллерийском полку…»

Погрустив о том, что у меня нет никого, с кем бы мне хотелось порубать белых шашками на скаку, я включил мобильный. Традиционно я заряжал его, включал и отключал. Мобильный сейчас можно было выбросить за ненадобностью, мне давно никто не звонил. Словно весь мир заключался в отделе на улице Чехова, остальной мир вычеркнул меня из своих списков.

Неужели моя прежняя жизнь оказалась лишней и никчемной? — нажимал я на кнопки, играя с дорогой игрушкой.

Сейчас модно играть в мобильные телефоны, все стараются приобрести дорогие, иногда не очень, главное, чтобы мобильный присутствовал в вашей жизни. И неважно, звонят тебе по мобильному или нет. Ты упакован по полной программе, ты на плаву потому, что у тебя есть мобильный последней модификации. Мой мобильный — не дорогой, но и не дешевый. Мама выдерживает планку, вроде ее сын не из бедной семьи, но и не из богатой. Так себе, середнячок!

В меню я прочитал сообщение: оказывается, кто-то послал мне письмо. Этот таинственный «кто-то» оказался не кем иным, как самим Романом Григорьевичем Галеевым. Он отправил послание еще вчера, а я просмотрел запись. Прочитав ее, я обомлел, потому что Рома приглашал меня… на футбол. Он так и написал: «Дэн, идем на футбол. Матч между татарами и «Зенитом». 19 апреля в 16.00. Встречаемся у цветов. Галеев».

Разумеется, я — просто Дэн, а он — не кто иной, как Его величество Галеев. Можно подумать, что Рома присутствовал на нашем секретном совещании и знал, что я собираюсь в разработку. Но он не присутствовал и не мог знать, что на моих плечах болтается пальто от вора в законе. Все планы внедрения в страховую компанию повисли в воздухе. Как можно идти за страховкой, если сам страхователь приглашает вас на матч между татарами и «Зенитом»? Я развернул газету и наткнулся на строчку спортивных объявлений. Оказывается, что татары — это команда «Рубин» из Казани. Я и не знал, что Рома — страстный болельщик.

— Сергей Петрович, мне Галеев сообщение прислал на мобильный.

Пришлось встать и подойти к Стрельникову.

Ужасно жаль, что никуда не требуется бежать, стрелять и нападать. Противник опередил меня. Откуда он знает номер моего мобильного? Надо же, думал я, глядя на опешившего Стрельникова.

— Твою мать! — невольно вырвалось у Сергея Петровича. — Придется отложить страховку. Пойдешь на матч. Когда игра?

— Завтра, 19 апреля, в 16.00. — Я помахал газетой с объявлениями перед носом Сергея Петровича.

— Вот и иди. Где он назначил тебе встречу?

— У цветов. Не знаю, у каких таких цветов, наверное, на стадионе не очень много цветочных киосков, — пробормотал я, скрывая страх.

У меня закрутило в животе, сгоняя в сплошное месиво все кишки. Я вдруг осознал, что Рома никогда не приглашал меня в свою компанию, а на ту злополучную вечеринку меня насильно затащили однокурсники.

— Есть там цветы, есть. Киоск у метро «Спортивная», я иногда хожу поболеть за «Зенитушку». — Стрельников причмокнул языком от восторга, дескать, кто бы мне назначил встречу на стадионе.

То ли оттого, что Стрельников причмокнул от удовольствия, то ли оттого, что он назвал команду питерских футболистов по-домашнему — «Зенитушка», кишки в моем животе расправились и прекратили беситься.

— Ты, Денис, не дрейфь. Мы тебе охрану поставим, все, как положено. В разговоре выясни, что ему от тебя надо. Наверное, он задумал застраховать твой дом, а ты не звонишь, вот Галеев и разыскал тебя. Не дрейфь, сынок!

От уютного говорка Сергея Петровича я успокоился и задрейфовал по другим волнам. Если бы я был девчонкой, наверное, обязательно бы разгадывал сны. К примеру, поинтересовался бы, к чему снятся русалки с длинным черным хвостом. Я снова посмотрел на мобильный, но никаких писем он мне больше не предлагал, звонков тоже не поступало.

Как будто я умер, вздохнул я и принялся за создание серии портретов по приметам со слов потерпевшей Лузьен.

И опять у меня ничего не вышло. Я крутил очередным рисунком и так и сяк, но узнать в этом портрете кого-либо было невозможно. В рисунке опять проглядывало что-то знакомое, неуловимое, но сказать, что передо мной изображение лица живого человека, нет, на это я пойти никак не мог. И все-таки портрет жил особой жизнью, он дышал, пульсировал, короче, влиял на окружающий мир. Портрет стал моим наваждением.

Весь день Сергей Петрович занимался организацией моей охраны на стадионе. Когда инструктивные наставления исчерпали весь смысл, рабочий день уже закончился. Мне не хотелось идти домой, но я вспомнил скорбное лицо мамы и медленно потащился к остановке такси. Я решил сам провести практическое занятие по домашнему обиходу, в конце концов трое взрослых людей имеют несчастье проживать в одном жилище, и потому они обязаны соблюдать правила общего жития.

Так я и скажу моей милой мамуле! — решил я и плюхнулся на заднее сиденье такси.

Все мои сбережения давно растаяли, и, если я не подниму вопрос о равноправии членов одной небольшой конгрегации, в подстрочном переводе — простой российской семьи, мне придется идти на паперть с протянутой рукой. Мне даже пообедать будет не на что. Есть же у мамы какая-никакая совесть?

Не знаю, как бы я поступил, если бы в кармане у меня звенели дукаты в виде российских дензнаков. Мне очень нравилось название старинных денег — дукаты. В те времена подмастерье не выпрашивал у мамочки круглые монеты на карманные расходы.

Еще один день, и мой мобильный отключат, и противный женский голос сообщит Юле, в том случае, конечно, если она все-таки наберет мой номер телефона: «Абонент временно отключен. Отключен, отключен, отключен…»

— Стошку гони!

Я проснулся от тычка.

Таксист с силой толкал меня в плечо. Дальше не смог дотянуться. А если бы дотянулся, что, в морду бы мне стукнул? — подумал я, роясь в карманах злосчастного пальто.

После мучительных поисков я нашел-таки «стошку» и, проводив ее грустным взглядом, отдал злобному таксисту. Других денег в ближайшем будущем у меня не предвиделось. Если мамино сердце не дрогнет, тогда я окончательно погиб. Тетя Галя в командировке, отец ни за что в жизни не отдаст мне свою заначку, и я останусь ниш и сир.

Особенно мне понравилось выражение «нищ и сир» — что-то из Средневековья, от тех времен, когда фискальные подмастерья имели собственные дукаты.

Честно признаться, Юле я не звонил именно по причине безденежья. Что бы я ей сказал? «Юля, здравствуй, это я!» А она скажет: «Пойдем, посидим где-нибудь».

А вдруг это «где-нибудь» окажется дорогим рестораном? Шикарная девушка Юля может посещать только шикарные рестораны!

Опять-таки, если мама и выдаст мне на карманные расходы после моих наездов, этих денег все равно не хватит на шикарный ресторан. Так что мне оставалось довольствоваться цветными снами, сомнениями и мечтами. Единственный человек, способный понять меня в экстремальной ситуации, разумеется, моя любимая тетя Галя, хотя и это под большим вопросом. Вряд ли она раскошелится на шикарный ресторан для любимого воспитанника. По крайней мере у меня имеются большие сомнения в том, что она раскошелится. С мыслями, напоминающими один большой помойный чан, я, кряхтя, поднялся по лестнице. В лифте ехало слишком много народу, они могли нечаянно испачкать мое шикарное пальто.

По квартире носилась несчастная Матильда, ей страстно хотелось на улицу. Я посмотрел на собаку и понял, что дома никого нет и мои надежды оказались напрасными.

Финансовые вопросы перенесем на более позднее время, успокаивал я себя, одновременно презирая за отсутствие в карманах каких-нибудь монет.

Матильда благодарно прижалась к моей ноге, таким образом она выражала свою признательность.

У нее тоже нет денег, она зависима от хозяев, и у нас с Матильдой одинаковая судьба. Мне хотелось зареветь, как в детстве, громко и нагло, так громко и так нагло, чтобы привлечь внимание со всех сторон.

Я представил себе картину, как я реву, а бабки во дворе спрашивают друг друга:

— Почему этот молодой человек плачет?

— У него нет денег! — отвечают другие словоохотливые старушки. — Мама не дает, папа не дает, тетя не дает. Вот он и плачет.

— Бедненький. Такой молоденький, хорошенький и совсем без денег! Пропадет мальчишечка, — станут жалеть меня старушки, рыдая и разрываясь от жалости ко мне.

Матильда лизнула мне руку, и я вдруг понял, что собака жалеет меня, она понимает, что мне грустно, что я очень хочу увидеть Юлю, но у меня нет денег. В этом мире моя боль понятна лишь домашнему животному. С глубокой благодарностью в душе я повел Матильду на прогулку. Старушки во дворе проводили меня равнодушными взглядами, наверное, у них тоже не было денег.

Мама пришла домой поздно и улеглась с мигренью на диван. Отец весь вечер обходил диван стороной. Так сложилось в нашей семье — когда мама лежит на диване вдвоем с мигренью, мы обходимся без нее. В этот раз мамин бивуак напоминал неприступную крепость. Мне пришлось отложить решение финансовых проблем до утра.

Утром же я бездарно проспал, а когда проснулся, то увидел одну Матильду. С ней уже погуляли, и она, подняв морду, тихонько поскуливала, очевидно, сочувствовала нищему студенту. Я ласково погладил собаку и отправился на стадион, собрав мелкие деньги на тумбочке. Мелких денег не хватало даже на метро, поэтому на стадион я поехал за три часа до начала матча. Если ехать с пересадками, то контролеры-звери могут и не попасться на моем пути. Мой студенческий проездной давно закончился, и я выбросил ненужный талон в мусорный бак. Я всегда все выбрасываю только в мусорные баки, этому меня мама приучила с детства. Она многому меня научила, и я все делаю, как она велела. Особенно мне нравятся моменты, когда я старательно ищу урну, а все кругом бросают мусор, куда попало. Наверное, я поступаю, как идиот или придурок, но все равно и теперь выбросил талон в урну, хотя меня никто и не видел. Проклятое воспитание!

У станции метро «Спортивная» толпились фанаты футбола. Они запрудили всю станцию метро, улицу, проспект, даже заполонили Тучков мост. Не понимаю, как можно тратить столько времени на стадионе. Сами не играют, только смотрят на игроков, свистят, кричат, хлопают себя по груди и коленям, орут, матерятся и плюются. Все вышеперечисленное они называют — болеть за «Зенитушку». Если представить обстоятельного Стрельникова, как он хлопает себя по коленкам, матерится и орет благим матом: «Зенит» — чемпион, «Зенит» — чемпион!» — то можно умереть от смеха.

Кстати, Сергей Петрович так мне и не сказал, кто будет меня охранять на стадионе. Наверное, сиплый Ковалев, он, разумеется, тоже заядлый болельщик «Зенита». Пока Ковалев будет свистеть и сипеть нечто, вроде: «Зенит» — победит», — Галеев меня задушит и выбросит мои останки в Неву, благо далеко бежать не надо. Или воткнет мне нож в спину, я видел в одном боевике, как какому-то придурку в толпе сунули нож в спину. Он шел-шел с любимой девушкой, а двое притиснулись к нему и — раз, сунули нож. И убежали. А девушка осталась одна с этим придурком на платформе, потому что толпа куда-то исчезла и никого рядом с девушкой не оказалось. Она даже позвонить никому не могла, чтобы вызвать милицию, в то время мобильных телефонов еще не было. В конце фильма выяснилось, что придурок вовсе не придурок, а самый настоящий герой, каких еще поискать надо. А девушка потом очень переживала и всем бандитам отомстила, она достала автомат и всех пристрелила.

Я представил, как Юля стреляет из автомата в Рому Галеева, он падает, сначала на колени, потом всем телом брякается на пол, закрывается руками от автоматной очереди, но Юля все равно стреляет, потому что не может остановиться. Мне понравилась такая картинка, и я подумал, что женщина с автоматом выглядит весьма заманчиво. Особенно в моих фантазиях.

— Дэн! А я тебя жду, — окликнул меня Галеев.

Я вздрогнул от неожиданности. Рома стоял у киоска с цветами и улыбался во весь рот.

Он абсолютно не похож на кровожадную гринду. И тем более не похож на убийцу с ножом за пазухой, подумал я, краснея от стыда.

Надо же, придумал такую несуразицу, мало того, что цветные сны снятся, так еще и наяву страхи стали преследовать.

— Рома, ты давно ждешь? — развязно спросил я.

Наверное, таким тоном разговаривают преуспевающие люди в дорогих пальто от Версаче и воров в законе.

— Да нет, минут пять назад подошел. Я на машине. А ты где припарковался? Здесь столпотворение. — Рома обвел рукой прилегающую к стадиону площадь.

Везде шныряли фанаты в бело-синих галстуках, платочках, шапочках и париках. Особенно мне понравились парики, такие синие, с толстыми веревками вместо волос. Фанаты оккупировали проезжую часть, и автомобили непрерывно гудели, пытаясь прорваться сквозь толпу. Мне показалось, что фанаты висят даже на уличных фонарях, как гроздья винограда, так их было везде много. Омоновцы в бронежилетах с собаками и автоматами с трудом сдерживали наплыв любителей футбола.

Что-то в интонации Галеева меня насторожило, но я одернул себя: ведь Рома интересуется моей машиной потому, что парковаться около стадиона запрещено. Ничего криминального в его интонации нет, он умирает от любопытства, какая у меня марка машины. Чтобы ему соврать, господин Соврамши?

— Я без машины, вдруг пивка захочется дернуть. — Меня понесло не в ту сторону.

Со мной иногда случается, начинаю врать, отрядом ОМОНа не остановишь.

— А я с ментами вась-вась, — не удержался Рома.

Наверное, его тоже понесло в ту же сторону, теперь ничем не остановишь. У нас поколение такое — если у кого начинается процесс самоутверждения, можно подумать, что вы разговариваете с самим наследным принцем британской короны.

И там у него связи. И здесь свои люди, в общем, кругом одна родня. Рому занесло так, что я подумал, что у него «крышу» ветром сносит. Мы шли к проходу, оцепленному плотной стеной милиционеров настолько маленького роста, что я подумал, что они карлики. Северный ветер усилился. С Невы подуло таким холодом, что Ромина и без того дырявая «крыша» унеслась высоко в небо. Я поглядел наверх: авось, Ромина «крыша» за что-нибудь там зацепится. В небе болтался синий воздушный змей, засланный туда фанатами.

— Менты у меня вот где! — Галеев сжал кулак и поднес к моему носу.

Мне пришлось увернуться от кулака. Я надеялся, что до кровопролития у нас с ним все-таки не дойдет. Мои охранники настолько законспирировались, что я заподозрил Стрельникова в обмане.

— Менты — народ продажный, — продолжал философствовать Галеев. — Я их вот где держу!

Он опять сунул мне кулак куда-то в ухо. Я увернулся, подумав при этом, что в фильмах суют ножи в спину, а мне публично то в нос, то в ухо.

Толпа увеличивалась в размерах, а люди все прибывали. Я боюсь толпы, мне всегда кажется, что от нее надо убегать, а не вливаться в нее, становясь в какой-то отрезок времени жутко уязвимым. Если бы не приказ Стрельникова, ни за что не пошел бы на стадион. И футбол я не люблю, и за «Зенит» не болею. И не понимаю, почему нормальные сильные пацаны бегают по полю, как придурки. Особенно мне их жалко в мороз или в дождь. Все по домам сидят, а они бегают и бегают, как побитые, по полю. Наверное, им тоже хочется дома сидеть, но они все бегают.

Вообще-то, может, им нравится бегать по полю в мороз или в дождь. Кто их знает?

— Дэн, а у тебя есть связи в ментовке? — Галеев прямо огорошил меня своим вопросом. Можно было в кому впасть от этого вопроса!

— Ну, э-это, вроде есть, — замешкался я с ответом.

Сергей Петрович предложил мне вчера простой вариант, дескать, Галеев говорит, а ты молчишь. Он говорит, ты молчишь. Что-нибудь спросит, отвечай, импровизируй. С импровизацией у меня получилась напряженка, и я не знал, что нужно ответить Роме. Как всегда, выручила тетя Галя.

— У меня тетя работает в милиции.

— А кто она по званию? — разочарованно протянул Рома. Его не устраивала женщина как источник всемогущих связей.

— Подполковник.

Я вспомнил любимую тетю Галю и загрустил, почему она не возвращается из своей командировки?

— О-о, это круто! — обрадовался Рома. — А она тебе родная тетя?

— Нет, неродная. Подруга матери, они вместе учились.

— Тогда ерунда. Подруга — это подруга. Если бы родней приходилась, тогда другое дело. А ты футбол любишь?

— Не-а, — честно признался я.

Стрельников милостиво разрешил мне импровизировать сколько моей душе угодно. Можно вволю оттянуться.

— А зачем пошел? — удивился Рома.

— Ты же пригласил. — Я, в свою очередь, скорчил рожу, дескать, что тут непонятного?

Надо же — я думал, это Галеев втянул меня в опасную, преступную комбинацию, а он спокойно идет, развлекается, беседует на вольные темы. Всякие вопросы дурацкие задает.

— Не с кем больше пойти. — Рома помрачнел. — Понимаешь, с тех пор, как нас на практику отправили, все затихарились, никто на связь не выходит. Место работы все скрывают, как шпионы. Все так круто устроились, что не с кем пивка попить. Понимаешь?

— Понимаю.

Я посочувствовал Роме. Потому что мне и самому не хватало товарища майора Петрова, с которым можно рубать белых шашками на скаку. Неужели и у Ромы та же проблема? Мне всегда казалось, что у него много друзей, его все любят, он классно рассказывает анекдоты, девчонки от него просто тащатся. И вдруг выясняется, что Роме не с кем сходить на футбольный матч. Не с кем пива попить. Честно признаться, для меня это была сногсшибательная новость. Толпа сразу утратила свое опасное предназначение, все фанаты проявились, как на фотопленке. Они ходят сюда, чтобы скрасить свое одиночество, им тоже не с кем попить пива, не с кем порубать белых шашками… тьфу, в зубах навязло от этих белых шашек!

Я сплюнул с досады на самого себя.

Почему я решил, что Рома — убийца и преступник? Почему? Потому, что он подлил мне в коктейль клофелина?

Наверное, где-то прочитал или услышал, вот и решил приколоться перед девчонками: дескать, посмотрите, какая у меня фантазия.

И вообще я уже ничего не понимал. Рядом со мной шел мой однокурсник, веселый и грустный одновременно, одинокий и абсолютно не похожий на криминального героя-авантюриста. Сам я больше походил на киллера в своем пальто от вора в законе.

— Мне тоже никто не звонит, — пожаловался я Роме, имея в виду, конечно, что не звонит мне одна Юля.

Правда, Юля к нашему университету никакого отношения не имела. В глубине души я даже радовался тому, что она не звонит. Да и что звонить человеку, у которого совсем нет денег.

— Один ты за все время позвонил. Вот на футбол пригласил.

Мы уселись на низенькие кресла с желтыми фанерными спинками. Кресла были настолько низкими, что мы стали похожи с Ромой на старичков. Сидят себе такие старички, смотрят на футбольное поле, беседуют…

— Первый сектор. Здесь всегда Миша Боярский сидит, у него абонемент, — похвастался Галеев. Будто Миша Боярский ему и сват и брат одновременно.

Приблизиться к великим любой ценой, даже на стадионе, — заветная Ромина мечта. — А тебе я позвонил потому, что ты собирался застраховать свой домик в деревне. У меня, понимаешь, есть бизнес-план. Если я найду десять клиентов за практику, мне светит хорошее место в этой компании. Вот я и решил, дай, думаю, отыщу Дэна. А твой телефон дала твоя мамуля. Она так обрадовалась, что я тебя разыскиваю.

Господи, как все просто, номер мобильного Роме дала моя мама, а я навыдумывал всякие шпионские страсти! Если бы об этом узнал Стрельников, он бы перевел меня уже не в ОПВС, а сразу в патрульно-постовую службу.

Там мне и место. Уголовный розыск — не для тупых. Я незаметно огляделся и увидел… Нет, это невероятно! — Василий Петрович Сударенков собственной персоной восседал на ряд выше нас с Ромой. Неужели он главный телохранитель одного молодого мужчины в коверкотовом пальто от вора в законе? Я до сих пор не выучил название ткани — то ли шевиот, то ли коверкот… Кажется, пальто было из кашемира, но я никак не мог запомнить название. Василий Петрович, тот самый толстый опер, который безудержно хохотал, глядя, как я пробираюсь по водосточной трубе. В реальной жизни Василий Петрович оказался милейшим человеком, добрейшим и приятнейшим. Можно было еще набрать парочку-другую эпитетов, но у меня словарный запас исчерпывался тремя основными добродетелями. Я покрутил головой, отыскивая худого опера, его звали Виталий Юрьевич, по добродетелям он обходил Василия Петровича на три ступени, он слыл наидобрейшим, наиприятнейшим и наимилейшим человеком в отделе. Но Виталий Юрьевич, наверное, так законспирировался, что я не смог его обнаружить.

Игра, имеющая поначалу вялотекущее течение, потихоньку набирала силу. Любая игра, будь то карточная, лотерейная, рулеточная или футбольная, по законам человеческой природы обязана возбуждать нервную систему болельщика.

Болельщик — это тот ненормальный, который прячется за спинами игроков и возбуждается чужими волнениями.

Так вот, на стадионе скопилось пятьдесят тысяч нервнобольных болельщиков. Они орали разную муть вроде: «Судья — педераст, судья — педераст», «Татары! Зачем Козельск сожгли?», «Зенит» победит, «Зенит» победит!».

Болельщики вскакивали, обнимались, громко обсуждали перипетии игры, ошибки игроков и вообще вели себя более чем странно. Игра незаметно увлекла меня: во-первых, я заинтересовался, собственно, почему казанские игроки все время падают на поле и хватаются руками за предмет мужской гордости? А питерские игроки тоже падают, но держатся руками за лица?

Странные выходки игроков не ограничились этим, они допускали очевидные ошибки, заметные даже такому бесстрастному зрителю, каким являлся я. Иногда я оглядывался на Василия Петровича, но он угрюмо смотрел на зеленое поле и о чем-то сосредоточенно думал.

Вот если бы спросить его: о чем задумался, Василий Петрович? Он наверняка ответит, дескать, не знаю, как дожить до зарплаты, у меня две дочери-школьницы и жена работает маляром на стройке. Как прожить на такие деньги во времена пустынных войн и бешеной инфляции? Или он думает о победе «Зенита»? Или о том, как отдел задержит банду налетчиков? О чем может думать оперативник средних лет, крупной комплекции и обремененный семьей?

Я здорово испугался — а вдруг я стану таким же, как Василий Петрович?

Зачем вообще я учился в университете? Зачем я одолел столько книг, написал столько рефератов? Что я делаю в милиции? Почему все так сложилось?

— Дэн, ты знаешь, я хочу извиниться за тот случай. Ну, помнишь, когда я тебе клофелин накапал? Хотел приколоться перед девчонками, а получилось все так погано, меня до сих пор совесть мучает. — Галеев даже отвернулся от меня. Он не мог смотреть мне в глаза.

Я бы тоже отвернулся на его месте. Я тоже не могу смотреть людям в глаза, когда прошу у них прощения. Еще хуже я себя чувствую, когда люди просят прощения у меня. В самый ответственный момент у меня начинается настоящий паркинсон. Я начинаю нервничать вместо провинившегося. И мне самому хочется попросить у него прощения за то, что я доставил ему столько мук и треволнений.

И потом, что я скажу Стрельникову?

Что предполагаемый преступник сидел в первом секторе и просил у меня прощения за то, что на вечеринке налил мне в коктейль капли от давления? Это вместо того, чтобы развращать меня преступными помыслами и склонять к совершению противоправных действий…

Бедный Сергей Петрович! Он проклянет тот день, когда увидел перед собой юного и безусого стажера. Ведь за Ромой Галеевым уже две недели ходит «наружка», у головного офиса страховой компании круглосуточно стоит наблюдательный пост.

— О-о-о, — простонал я вслух.

— Что с тобой? — не на шутку встревожился Рома. — Может, уйдем отсюда? Ну его, этот футбол, на хрен!

На миг представив, что следом за нами последует Василий Петрович со своей крупной комплекцией, я замахал головой: дескать, нет, надо дождаться победы «Зенита».

Опустив голову, я судорожно соображал, что предпринять дальше.

Если Сергей Петрович узнает, что в виде Ромы Галеева мы вытянули пустышку и работаем столько времени, убивая его почем зря, его, то есть Стрельникова, точно кондрат хватит.

Откуда вообще взялся Рома Галеев?

А это я его подсунул!

Сначала я вытащил из компьютера список страхователей, и этот список полностью совпал со списком потерпевших.

Потом… а что было потом?

Потом Юля меня спросила, что я делал в «Люцифере». Ну, положим, про Юлю в отделе никто ничего не знает, я тщательно скрываю от всех ее местонахождение.

Получается, что я занимаюсь самым настоящим вредительством! Я, Денис Белов, — враг народа! К стенке мало поставить за такие фокусы.

Рома Галеев вместо разработки преступных махинаций клянется мне в вечной дружбе и даже просит прощения за прошлые грехи, что абсолютно не вписывается в образ кровожадной гринды.

А как же быть со списком страхователей? Откуда он взялся в компьютере? Неужели кто-то подсунул фальшивку? Вывел на ложный след?

У меня перехватило дыхание, и на лбу выступила испарина.

С фальшивкой я, пожалуй, загнул. Никто не мог подсунуть список в компьютер, потому что никто не мог знать, что я залезу в программу страховых компаний.

Я вытер лоб чистым носовым платком. Уходить со стадиона нельзя, вдруг Рома Галеев все-таки потенциальный преступник? Может, он умело конспирируется и играет в дружки-подружки? И потом, если Рома не преступник, ему все равно не с кем пивка дернуть.

Все болельщики ждут не дождутся, когда закончится матч и они бросятся плотной стеной к пивным пабам и барам. Главная тема у всех болельщиков — это обсуждение спорных точек в игре: кто кому не подал мяч, кто кому дал пинка под зад, или в пах, или в физиономию.

Роме небось больше всего на свете хочется выпить пива в компании однокурсника и обсудить с ним, с этим однокурсником, предстоящие планы по страхованию строения во Всеволожском районе. Надо закончить операцию, несмотря на изменение обстановки. Так поступают настоящие мужчины!

Вообще-то я не знал, как поступают в таких ситуациях настоящие мужчины, но решил, что начатое дело нужно довести до конца.

Разработка — дело серьезное, в конце концов мне даже казенное пальто выдали для этой важной операции. Рома ничего не должен заподозрить. А я должен застраховать чужое имущество на свое имя. Время покажет, кто прав, а кто виноват.

Цель разработки — выйти хоть на кого-нибудь из членов банды. Так сказал Стрельников! В конце концов Рома Галеев мог оказаться игрушкой в руках настоящих преступников. Посмотрев на безмятежное Ромино лицо, я окончательно разуверился в его преступной сущности.

Го-о-о-олл!!!

Болельщики вскочили со своих мест, запрыгали, заплясали, затанцевали, начали обниматься, целоваться, пожимать друг другу руки. Все эти действия они совершали одновременно, причем проделывали это искренне и совершенно по-детски. Глядя отстраненным взглядом на происходящее, я заметил, что целовались и душили в объятиях друг друга абсолютно незнакомые, случайные люди. Наверное, встреться они в другом месте, то были бы самыми заклятыми врагами. Например, вот эти двое, что запечатлевают друг у друга на устах страстные поцелуи, что может быть у них общего? Один в дорогом пальто от Версаче, второй в старой потертой куртке… Но судьба свела их на футбольном матче и на время примирила два социальных слоя, отняв у них все различия и комплексы. Так и нас с Ромой свела судьба на футболе, примирив на время два противоречия. Встреться мы случайно в офисе или на вечеринке, совершенно очевидно, мы продолжили бы нашу вражду, так и остались бы навеки злейшими врагами.

И всю оставшуюся жизнь я вспоминал бы о Галееве с чувством металлической горечи во рту, оставшейся после того злополучного коктейля.

Разумеется, и Рома вспоминал бы обо мне с подобным сосущим чувством. Футбольный матч склеил разбитую чашку и не оставил на ней и следа от противоречивых трещин.

— «Зенит» победил! Мы попали в третью лигу! — орал Рома Галеев.

В этой бесподобной позе, с распростертыми руками, он больше походил на мальчишку-вратаря из соседнего двора. Я вырос в то время, когда в петроградских дворах еще играли в футбол.

Меня можно подвесить за ноги, за руки или еще за что-нибудь, но я так и не скажу никому, что такое — третья лига. Потому что я не знаю, что это такое.

Наверное, я никогда и не узнаю этой тайны. Есть на свете много вещей, незнание которых не приводит к печальному исходу.

Решив про себя, что третья лига — это что-то вроде переходной ступени во вторую, более высшую, я потянул разбушевавшегося Рому за рукав.

— Рома, пошли, пивка дернем.

Я поправил полу пальто и осторожно смахнул с него несколько невидимых соринок.

Какой-то нервный болельщик наверху лузгал семечки, и шелуха попала на мой пальтуган, уже обошедшийся мне в миллион нервных клеток.

— Пивка для рывка! — обрадовался Рома. — Пошли! У меня в машине есть «Хольстен»! Или в бар пойдем?

Я судорожно перевел дыхание, ну уж нет, в бар мы точно не пойдем! В моем кармане одна вошь на аркане.

Я недавно прочитал какую-то книжку и ничего не запомнил, ни слова, ни названия, кроме этой мудрой пословицы. Наверное, потому, что у меня у самого никогда не водятся деньги.

— «Хольстен» — нормально! Клево! В баре, наверное, сплошная муть, — пробормотал я, надеясь, что моя ложь не видна окружающим. Особенно если учесть, что моя ложь — во спасение оперативной комбинации.

— И я говорю, зачем травить себя отравой, когда есть хороший напиток, — совершенно не к месту брякнул Рома и густо покраснел.

Меня не то что затошнило, меня чуть не вырвало. Я сразу вспомнил, как лежал в кровати, укутанный маминым пуховым платком, изгоняя из себя остатки дивного коктейля с клофелином.

И еще я подумал, что Рома специально подстроил этот футбольный матч, уговорил команды «Зенита» и «Рубина», чтобы именно в этот день они вышли на поле. При этой акции Рома преследовал одну цель — отравить меня подлейшим коктейлем из пива и какого-нибудь лекарства от запора. Он большой мастер, этот Рома Галеев, на всякие лекарства от страха. Потом я одумался. Бессмысленно тратить столько усилий на уговоры двух команд, тем более что за «Рубином» Роме пришлось бы ехать в Казань и еще немного подальше, аж в Нигерию.

В казанской команде было больше негров, чем татар, судя по специфической окраске физиономий игроков.

В любом случае пить пиво в одной компании с Ромой мне расхотелось. Я тащился за ним, пробираясь сквозь толпу разгоряченных болельщиков, и проклинал тот день, когда в университете прикрыли военную кафедру.

Рома разложил бутерброды с салом, корейкой и копченым мясом на спортивной газете, достал бутылки с пивом и сказал, указывая хозяйским жестом на все это богатство:

— Приступим?

— Приступим!

И мы приступили. Краем глаза я наблюдал за передвижениями Василия Петровича, он кругами огибал близлежащую территорию, причем с каждой его «ходкой» круги сужались в объеме.

Наверное, Василий Петрович бессознательно сокращал радиус движения, за версту учуяв запах соленого сала, уютными кусочками разместившегося на черном ноздреватом хлебе.

Умеет устроиться в этой жизни Роман Григорьевич! — позавидовал я однокурснику белой завистью.

Знаете, есть такие люди, с их появлением в вашей жизни, как в сказке, материализуются скатерть-самобранка, горячая вода, тепло и свет. Тают ледники, растворяются туманы, стихают тайфуны…

С моим же появлением в обществе на свете начинаются твориться самые настоящие чудеса, а в итоге навсегда исчезают свет, еда и тепло. Наступает вечная мерзлота!

Вот такие разные люди бывают на белом свете!

— У меня знакомый есть, Василием Петровичем зовут. Он очень сало любит.

— А я не люблю. Зато после матча с пивком лучшей закуси не найти! — хвастался Рома, бросая в рот крохотный бутербродик с бужениной.

— Василий Петрович недалеко от нас. Можно, я его приглашу в компанию? — зачем-то сказал я. — Он, наверное, тоже болельщик «Зенита».

Никто не знает, почему мы произносим те или иные слова, один бог это знает. Он вкладывает в нас разные фразы и фразочки, кардинально меняющие окружающую жизнь. Иногда мне кажется, что слова, произнесенные просто так, без смысла, вкладывает в человека сам дьявол.

Иначе скажите, пожалуйста, зачем мне было приглашать Василия Петровича в нашу компанию? Конечно, я пожалел Василия Петровича, он замерз на ветру и, наверное, проголодался. А ведь главной его задачей являлась моя безопасность. Пусть он охраняет меня наяву, а не кружит поблизости, подумал я, глядя на Рому умоляющими глазами.

— Зови, — махнул рукой Рома.

Он размяк от выпитого пива, возбуждение от игры прошло, предоставив место благодушному настроению.

— Василий Петрович, идите к нам. — Я замахал обеими руками.

Сударенков обомлел. Он постоял, подумал немного, потом обреченно махнул рукой и направился к нам, долго втискивался в машину, устраиваясь поудобнее. Молча забрал бутылку с пивом и также молча съел все бутерброды с салом.

Рома настолько ошалел от счастья — как же, «Зенит» попал, наконец-то, в третью лигу! — что окончательно потерял интерес к обсуждению деталей игры.

Вообще Рома выглядел каким-то другим, не таким крутым, как в университете. Он хлопал глазами, слегка пьяными от выпитого пива и игры, радостно потирал руки, хлопал жующего Василия Петровича по плечу. Я смотрел на Рому и никак не мог понять, чему это он радуется.

Неужели он нас обоих отравил своим пивом? Два трупа в отделе — это уже явный перебор!

— Дэн, завтра приступим? — Он подмигнул мне сначала одним глазом. Потом вторым. Немного подумал и мигнул обоими глазами.

Вот так вел себя Рома Галеев, потенциальный преступник, активно разрабатываемый отделом уголовного розыска.

А главным разработчиком являлся я, собственной персоной, Денис Александрович Белов.

— Приступим! — Я согласился, конечно, и не понял сразу, к чему мы приступим. К страхованию имущества или к потреблению пива в неограниченных количествах.

— Когда подъедешь? Утром? Днем? Вечером?

— Днем, — неопределенно ответил я.

— Вот и хорошо, — удовлетворился Рома и пристал к Василию Петровичу: — Еще сала?

— М-н-нет, — замычал Василий Петрович, чуть не подавившийся от неожиданности.

— Ешьте, сегодня хороший денек, солнце, ветер, зенитовцы победили, я встретил Дэна, договорился о сделке. Отлично! — Он весело подпрыгнул на сиденье машины.

Он не сможет дожить до завтра. Ему хочется начать новый день уже сегодня, подумал я, глядя на Рому. Наверное, он добьется в своей жизни многого. Столько энергии, страсти, эмоций. Вот бы мне так!

— Завтра — воскресенье. — У Василия Петровича прорезался ровный звучный голос.

— Ч-что? — закричал Рома.

— Воскресенье, — подтвердил Василий Петрович.

Рома насупился, уж больно ему хотелось побыстрее заполучить дорогого клиента. Если бы он мог, он бы заставил солнце крутиться с удвоенной силой, чтобы быстрее наступил понедельник.

Честно признаюсь, я бы попросил солнце крутиться в два раза медленнее, чтобы злосчастный понедельник наступил через неделю, может, за это время император умрет или слон сдохнет. И Стрельников узнает о моем позорном конце позже на неделю, и то хвала господу.

Но, увы, повернуть солнце вспять не в моих силах, как и Роме не поторопить его.

Василий Петрович аккуратно сложил измызганную газету и скомкал ее. По шуршанию бумаги мне стало ясно, Василий Петрович предлагает мне прикрыть лавочку, то есть зовет на выход.

— Рома, спасибо. До понедельника.

Я вылез из машины и долго ждал, пока из нее выберется Василий Петрович.

Рома помахал нам рукой и умчался на своем «мерсе». Мы остались вдвоем на опустевшей площади. Везде валялись газеты, мусор, остатки фанатских безделушек.

— Денис, не говори ничего начальству. Пусть останется между нами, — робко попросил Василий Петрович.

— Петрович, о чем речь? Конечно, не скажу. Погорим вместе, — залихватски подхватил я. — Это ты меня охранял?

— Я, — заулыбался Петрович.

Я снисходительно похлопал его по плечу. Так хлопают незадачливых полицейских в западных фильмах народные герои типа Джеймса Бонда. Дескать, куда тебе, малыш, до великих мира сего.

В этот раз Джеймса Бонда играл я, Денис Белов, а незадачливым полицейским являлся, конечно же, Василий Петрович.

Домой я добирался часа три. Мама уже спала, на кухне в кастрюльке грядкой улеглись холодные котлеты. Я поднял крышку и равнодушно поглядел на них, сегодня мне не хотелось уподобляться Васисуалию Лоханкину.

Наверное, потому, что я наелся халявного сала в гостях у Ромы Галеева.

Я долго ворочался в постели, отгадывая сложную загадку — где достать деньги? Так и не найдя иного выхода, кроме маминого кошелька, я крепко заснул. В эту ночь мне ничего не снилось, кровожадная гринда покинула меня. Я еще не знал, что она покинула меня ненадолго.

Глава 7

Не знаю почему, но понедельник выдался удачный. Стрельников выслушал мой доклад, долго вертел карандашом, стукал им по телефонному аппарату, зачем-то подул на него и, наконец, произнес загадочным голосом:

— Денис, ты пойдешь в «Люцифер» и начнешь процедуру страхования. А там посмотрим! У нас есть все основания подозревать твоего дружка, ведь кроме списка страховой компании, или как там, страхового общества, у нас ничего нет. Ни следов, ни примет, ни свидетелей. Понимаешь, у нас нет другого выхода. Лучше долбить цель, чем сидеть и нюни распускать. Собирайся, пойдешь один. Если что заметишь, сразу звони. Поставь мобильный на сигнал, я буду ждать звонка. Если услышу сигнал, сию секунду примчимся в «Люцифер» и камня на камне не оставим. Ты уж поверь мне!

Я верил Сергею Петровичу.

А кому мне еще верить? Я знал, что он не бросит меня в трудную минуту, подстрахует, спасет, выручит.

Сергей Петрович — настоящий мужчина! Честно признаться, мне очень хотелось стать таким, как Стрельников.

Раньше я хотел уподобиться Ковалеву, уж больно он крут, но, пообщавшись с ним поближе, я оставил эти фантазии. Последняя выходка Алексея доконала меня вконец. Не хочу уподобляться Ковалеву!

— Держи! — Алексей незаметно подошел сзади и сунул мне в руку пачку смятых купюр.

Я обомлел, короче, чуть не грохнулся на пол от изумления. Ковалев всучил мне целое состояние. Я такие крупные суммы еще не держал в руках.

— Это тебе на расходы. Больше мне в ФЭУ не дали. Говорят, что у них перерасход.

А мне и не надо больше! Я держал в потной руке десять тысяч рублей. Почти триста тридцать долларов! У нас в стране двойная бухгалтерия. Все пересчитывается на доллары, мысленно, разумеется, потом на евро, и наоборот. Очнувшись от шока, я хладнокровно оглядел купюры и спрятал их в карман пальто.

— Положи подальше, своруют. Карманники вышли по амнистии, чистят кошельки, аж свист стоит. Общество требовало выпустить их, общество пусть и расплачивается своими кошельками за чрезмерную гуманность. А ты спрячь-спрячь бабуленьки-то, — ласково посоветовал Ковалев, — они тебе еще пригодятся.

Ночью я перебрал все варианты добывания денег честным путем. Честные пути сходились в одну цель — мамин кошелек. Оказывается, есть и другие пути добывания денег. В лице Ковалева я приобрел казначея одного из финансовых источников.

Передо мной засияло Юлино лицо, и я понял, что не смогу дожить до вечера.

Сегодня я обязательно должен увидеть ее! — с этим твердым намерением я мгновенно сжился, и оно стало моим наваждением.

Куда бы я ни повернулся, Юлино лицо уже выглядывало оттуда: я к столу Стрельникова — и Юля туда же, я в кабинет Ковалева — а Юля уже там.

Так я пробегал полдня из кабинета в кабинет вместе с Юлей, и мне понравилась наша сдвоенность.

— Сергей Петрович, разрешите идти? — спросил я Стрельникова, когда все приготовления были закончены.

— Идите, Денис Александрович. — Сергей Петрович посерьезнел и перешел на «вы».

Я поправил воротник пальто, посмотрелся на дорожку в зеркало и птицей полетел на Старо-Невский в страховую компанию «Люцифер».

Вообще-то это было страховое общество, но оно везде рекламировало себя как страховую компанию. Такая крутая страховая компания, круче не бывает. А зарегистрирована как ООО, что означает — общество с ограниченной ответственностью, и компания предполагает общество с ответственностью без границ.

В шикарном пальто брести по питерским улицам довольно стремно, и я решил доехать до «Люцифера» в маршрутном такси. Я махнул рукой, и возле меня остановились сразу три маршрутки.

Красота! Издержки конкуренции, разгул капитализма, подумал я, забирая в руки полы пальто и усаживаясь в салон.

Плюхнувшись на сиденье, я вспомнил, что у меня нет собственных денег, есть только государственные, выданные под расписку самим Ковалевым.

Ладно, буду тратить казенные. Я достал пятьсот рублей и протянул парню, сидевшему напротив меня.

Вдруг я застыл с купюрой в руке. Напротив меня сидел худощавый парень с короткой стрижкой, под нулевку, в таком же пальто, как у меня, а за пазухой у него торчал пистолет. Если бы мне кто-нибудь сказал, что в центре Питера, средь бела дня, я увижу «человека с ружьем» в состоянии алкогольного опьянения — парень находился в сильно возбужденном настроении и с пистолетом, — я бы умер от страха. Впрочем, и сейчас я почти что умирал. И кто бы не умер, обнаружив направленный на вас ствол в маршрутном такси? Увидев пятьсот рублей в моих руках, парень выхватил из-за пазухи ствол и направил его на меня.

Водитель, ни о чем не подозревая, вел себе машину, спокойно подпевая в тон громко орущему приемнику.

Слегка раскосые глаза парня «с ружьем» смотрели на меня, точнее, они смотрели на мои ресницы. Парень меня не видел, вместо меня он видел одну сплошную цель. Цель, по которой надо стрелять без промаха. Тонкие губы с жесткой складкой едко щерились, выражая крайнюю брезгливость к пассажирам.

Краем глаза я видел, что в такси едут еще четыре человека, замершие в диком страхе.

Наверное, они проехали уже через три района и боятся выходить из такси, подумал я, глядя в ствол пистолета.

Из пистолета недавно стреляли, край ствола почти что обуглился. Длинные пальцы парня, черные от копоти и сажи, крепко сжимали ствол. Взгляд парня ничего не выражал, он застыл в состоянии вечного презрения к окружающему миру.

Парень из моего поколения, из поколения двадцатитрехлетних, подумал я, не отводя взгляда от обугленного ствола.

Я знал, что я — трус! Но что я — трус до такой степени, этого я еще не знал.

Мне пришлось лично убедиться, что я не просто трус, я — патологический трус. Внутри меня что-то застыло и ухнуло, кровь замедлила движение по струсившим жилам, и я даже слегка замерз. Мне ничего не оставалось делать, только смотреть в черную пустоту ствола и считать секунды: выстрелит — не выстрелит, быть или не быть, жить или умереть? Если он начнет стрелять, я никогда не увижу Юлю! И Юля никогда не узнает о моей смерти, она будет считать, что я жив и здоров, а меня уже не будет.

А я буду спать вечным сном на Старо-Охтинском кладбище под старыми деревьями с голыми сучьями.

По щеке что-то поползло, и я догадался, что это слеза вытекает из моего испугавшегося до колик тела. Слеза медленно скатилась за воротник и, щекоча шею, поползла вниз. Наверное, я совсем замерз, даже слезы не высыхают на моем теле, прикололся я, глупо надеясь, что прикол поможет мне справиться с собственной трусостью.

Парень все смотрел на мои ресницы, щерясь и играя жесткими складками губ. Вдруг он громко икнул и убрал пистолет.

Наверное, он передумал грабить людей в маршрутном такси! — подумал я, пытаясь успокоить пульс.

Вместо этого у меня учащенно забилось сердце, холодная испарина выступила на лбу мелкими бисеринками. Я почувствовал, что еще немного, и я рухну без сил на пол салона. Парень с усмешкой взглянул мне в глаза. И я понял, что он не пьян, он абсолютно трезв, он просто накурился травки до полного одурения. Вот и бесится теперь.

И он знает, что я струсил! Он проверял меня на вшивость!

Этот незнакомый парень знает, что я — трус!

Сердце наконец вытолкнуло застывшую кровь и заколотилось с бешеной силой. Горячий пот растекся под мышками, заструился ручьями по спине, защекотал волосы за ушами. Уши пылали ярким огнем, от стыда, от страха, от омерзения. Меня жгло ощущение, что я выкупался в бочке с дерьмом. Просто так, без спросу, меня взяли и выкупали, подняли за волосы, опустили в чан с дерьмом и еще подержали там вместе с головой, чтобы я вдоволь нахлебался этого дерьма и до горла наелся унижением и позором.

Парень еще раз взглянул мне в глаза и вдруг неожиданно выскочил на ходу из маршрутки. Дверь ездила туда-сюда, пока водитель не остановил машину и не крикнул, с трудом сдерживая злобу:

— Закрой дверь! Что сидишь, не видишь, дверь болтается?!

Я с трудом поднялся, превозмогая страх, коленки дрожали, зубы выстукивали барабанную дробь.

Почему все кричат на меня? Почему они считают, что имеют право давить на меня? Что я, лысый, что ли? Или рыжий? Или как там еще называют идиотов?

Пришлось выйти из такси, я не выдержал нового унижения, теперь уже от водителя. За мной посыпались испуганные пассажиры, как картошка из порванного мешка. Они убегали, затравленно озираясь по сторонам. Никто не хотел встречаться с тем стриженым парнем, державшим побелевшими пальцами курок пистолета.

Медленно, слишком медленно шел я по направлению к «Люциферу». Что там меня ожидает? Новые унижения? Новые испытания?

Кому я расскажу о своем позоре? Да и кто это сможет понять?

Испугался сумасшедшего парня со стволом в руке! Наверное, мало найдется добровольцев в нашем городе, способных вырвать ствол из рук распоясавшегося хулигана.

Мало? Мало-мало-мало…

Я бормотал, пока не вспомнил литературного героя — Родиона Раскольникова. Он тоже разговаривал сам с собой. Бродил по городу и рассуждал о преступлении и наказании. Вот ведь как бывает, смешение жанров, литература входит в нашу жизнь, и наоборот. Сериал про ментов вызывает из жизни новоявленного призывника в герои, а литературный герой догоняет маленького человека где-то на улице.

У входа в «Люцифер» меня встретил охранник.

— Денис Александрович? Роман Григорьевич ждет вас. Я провожу.

Галантность неуклюжего охранника умилила меня до слез. Чрезмерная чувствительность — результат моего слишком высокого роста. Ведь я до сих пор продолжаю расти, несмотря на трудности, поджидающие меня на каждом шагу. Даже хулиганское курение не помогает.

— Дэн, привет! Как дела? Я жду тебя с утра.

Рома подбежал ко мне и сжал в объятиях. Очевидно, у болельщиков «Зенита» привычка обниматься перерастает в болезненное пристрастие.

Я вырвался из объятий и передернул плечами. Ненавижу, когда мужики обнимаются и целуются, в каждом из них я вижу потенциального извращенца.

— Я уже все приготовил, вот соглашение, вот договор, надо только заполнить бланки. Сколько метров? — Рома совал мне какие-то бумаги.

— Двести сорок, — зачем-то сказал я.

Не знаю, сколько квадратных метров в чужом доме, галантно предоставленном неизвестным добровольцем сотрудникам милиции для оперативных целей. Не знаю и знать не хочу. Меня сильно трясло, и это было почти что привычно. Я вспомнил, как меня трясло после Роминого коктейля. Я вспомнил, как меня трясло после восхождения в квартиру Марии Александровны по водосточной трубе…

И вообще, если вспомнить, сколько раз меня трясло за последние два месяца, можно со счету сбиться.

Меня за всю жизнь столько не трясло!

— Отлично-отлично, — пробормотал Рома, — сейчас поедем к тебе.

Мне никуда не хотелось ехать. В кармане грелись десять тысяч рублей, мое единственное достояние за последние огорчительные дни. Я не знал, как их прикарманить, но дал себе слово, что пойду на все уловки, мыслимые и немыслимые, но оставлю эти деньги в этом кармане пальто, некогда принадлежавшем вору в законе.

Вор у вора дубинку украл! Вор у вора дубинку…

— Ты слышишь меня? — донеслось откуда-то издалека.

— Слышу-слышу, — испуганно ответил я и завертел головой.

Неужели, я опять попался на удочку? И меня снова начнут пытать на прочность?

Я — трус! — хотелось крикнуть мне на весь мир.

Пусть весь мир слышит, Денис Белов — трус. Ну не всем же быть героями в конце-то концов!

Какой ненормальный сможет выхватить пистолет у оголтелого стриженого парня, до одури обкурившегося травкой? Хотел бы я на него посмотреть!

— Страховка здания объемом в двести сорок квадратных метров обойдется тебе в пятьсот долларов. Это самый дешевый тариф. Дешевле не могу! — Рома с облегчением выдохнул воздух.

Вот это да! Ковалев, оказывается, ничего не смыслит в капитализме! Он достал на разработочные нужды всего триста тридцать долларов. А нужно пятьсот! Где их взять? Вопрос…

— Подпиши. — Рома подсунул мне договор.

Я, не читая, подписал. Потом полез в карман пальто, пошуршал купюрами, полистал их, вытащил пачку, любуясь и невольно вздыхая. Я даже понюхал их и спрятал от греха подальше. Посмотрел на Рому прищуренными глазами и сказал, наблюдая, как бледнеет румяное Ромино лицо:

— Я забыл бумажник!

Ромина кожа бледнела полосками — сначала верхняя часть лба, потом середина, потом надбровные дуги, и так дальше, по анатомической схеме.

— Но ты же подписал! — воскликнул Рома.

Он воскликнул, он не закричал, не заорал, он воскликнул, пуская петуха где-то в середине слова, и получилось так: подпи-и-ис-ал!

— Подписал. — У меня проснулось задавленное чувство собственного достоинства.

Наконец-то я смогу отыграться за все унижения!

— Подписал, но бумажник дома забыл. Сейчас сгоняю.

— Не надо, завтра привезешь деньги. Завтра и съездим в твой дворец.

Рома неожиданно успокоился. Его голос вернулся в положенный тембр, ни нотой выше, ни нотой ниже. Он зашуршал документами, выискивая копии, заключения, справки и другую лабуду. Вся эта ботва мне ужасно надоела, внутри меня закипало раздражение. Хотелось встать, сплюнуть, презрительно взглянуть одним прищуренным глазом, как Рома будет оттирать плевок, и удалиться под свистящий шелест кондиционера.

А удалиться мне хотелось, разумеется, под Юлино крылышко, такое теплое, нежное, пахнущее дождем и свежескошенным сеном.

Косить сено я не умею, зато могу собирать свежескошенные травинки в небольшие копны. Меня научила этому бабушка в деревне; она вручала мне большущие грабли и грозным голосом верещала: «Собери в копны!»

Я долго не знал, что такое копны, но потом сам дотумкал, правда, с небольшим опозданием. Запах сена, только что скошенного, ни с чем сравнить нельзя.

Разве что с Юлиными плечами…

Я поднялся со стула, сделал ручкой, дескать, Рома, прощай покедова, и гордо удалился из «Люцифера».

Пусть занимаются расследованиями опытные сыщики, вроде Ковалева и Стрельникова, для них любое расследование — охота, жизнь, страсть и нерв! Кусок хлеба! Зарплата! Звание! Должность! Карьера!

А мне ничего не надо! Единственное, что мне необходимо, — это отмазаться от армии. Что я и делаю с превеликим удовольствием.

Возле дома я увидел вездесущего Резвого и, разумеется, безотказного Сударенкова. А Виталий Юрьевич настолько неприметен, что я никогда не могу его сразу увидеть. Пусть стоят, караулят, пока Рома соизволит совершить преступление века. Он вовсе не преступник, и я один знаю этот секрет.

Я остановил такси, но не маршрутное, а другое, светло-зеленое, с огромным маяком наверху «Казино «Фортуна», и помчался навстречу пропасти. Именно так съезжают в пропасть — на всех парусах, со свистом, с ветерком. Даже с песнями. В приемнике у таксиста звучала музыка: «Мне до звезды, я до бурды не жадный! Мне до звезды, я до еды не жадный! Мне до звезды, я до звезды не жадный!»

— Не громко? — спросил таксист.

Однако, вежливый попался, подумал я, а вслух сказал:

— Можно еще громче. — Второй раз в жизни я падал в пропасть и могу сказать, что это презанятнейшее мероприятие.

Так я мчался навстречу опасности и любви. Особенно мне понравилось сочетание — опасность и любовь! Коварство и любовь! Опять литература смешалась с жизнью, а где граница между искусством и жизнью? Кто ее обозначил? Почему мама жаждала привить мне любовь к литературе? Зачем? Для чего? Чтобы меня сверлили стволом пистолета? Чтобы заставляли лазать по водосточным трубам?

Чушь какая-то…

* * *

Мне не хотелось звонить Юле. Слишком обыденно: набрал номер, услышал голос и… и струсил. Или, наоборот, трус набрался храбрости. Кто испытал подобные терзания и муки, тот поймет меня. Я до судорог боялся услышать Юлин голос, вдруг она скажет в трубку: «А с кем я разговариваю?» Или вообще не узнает меня? Спросит миленьким голосочком, дескать, с кем имею честь? Я не переживу нового унижения.

Лучше уж встретить позор лицом к лицу и, главное, устоять, не упасть в обморок, не потерять сознание.

Примерно с такими мыслями я позвонил в дверь.

— Кто там?

Я спрятался от всевидящего «глазка». Пусть угадает, кто к ней пришел.

— Это ты? — Юля распахнула дверь, чуть не убив меня при этом.

Я еле увернулся. Опять мне угрожала опасность.

— Я! — Пришлось стукнуть каблуками, изображая бравого солдата Швейка.

— Почему не звонил? — Она подозрительно сощурилась.

— Работы много, дела, учеба, карьера, спорт, футбол. — Мне пришлось собрать в одну кучу все мужские устремления.

— Заходи. — Она приветливо кивнула.

Юля не виляла бедрами, не подпрыгивала, она не шла — она плыла по воздуху. Я такой походки никогда не видел. Обычно девчонки не ходят — они топают, как медведи, широко расставляя ноги.

Все от привычки носить брюки, объясняла мне мама, когда видела, как впереди тяжело идет некий бесполый марсианин.

А Юля парила в пространстве, она не шла, она не касалась пола, она вообще прилетела на землю из туманности Андромеды. Вот прилетела и осталась у нас, грешных, трусов и эгоистов.

Я не заметил, как окутался умилением с ног до головы. Умиление проникло в мои внутренности, и еще немного, и я бы загугукал, окончательно впав в детство.

Очередной приступ шизофрении, подумал я, пытаясь остановить процесс впадания в умиление, заодно и в детство.

— Рассказывай, — потребовала Юля, присев на стул возле окна.

Она сказала так, будто мы с ней только вчера расстались или вообще не расставались, будто время остановилось.

— Что рассказывать? Все отлично! Вот… пришел к тебе.

Больше мы ни о чем не говорили. Я забыл позвонить маме, я вообще забыл, на каком свете нахожусь. На том или на этом, на земле или в туманности Андромеды.

Юля ни о чем не спрашивала, она все гладила меня по спине, молчала, а иногда тихонько всхлипывала. Я не хотел ничего спрашивать.

Если захочет, сама расскажет, рассуждал я, как законченный эгоист.

Вообще-то я не рассуждал, окончательно потеряв способность ко всяким рассуждениям. Я подумал, что никогда уже не смогу рассуждать, а буду всю жизнь плыть вместе с Юлей в туманности Андромеды. Там не нужно рассуждать, к чему рассуждения в туманности?

А утром я осознал, что вчера совершил нравственное преступление. Это случилось просто: включился какой-то моторчик в голове, и мне стало ужасно стыдно.

В первый раз я украл деньги. И неважно, что я не успел их истратить, главное, что я их украл. И пошел на это сознательно, все заранее обдумав и спланировав.

Значит, я имел умысел, самый настоящий умысел, тот, который прямой. Прямее не бывает… Прямой умысел — первый шаг к совершению преступления.

Значит, я не имею права работать в правоохранительных органах. И вообще я много чего нарушил. Я скрыл адрес проживания Юли, я скрыл от Стрельникова Ромину благонадежность, и много еще чего я скрыл от товарищей по работе.

Да, все они далеко не товарищи майоры Петровы, и с ними нельзя куда-нибудь поскакать, чтобы порубать белых шашками, но они люди, и я обязан им доверять. Ведь они-то считают меня несмышленышем, не способным на подлости. А я втихую устраиваю им проверки на дорогах. Как-то я смотрел фильм «Проверки на дорогах», жуткий, скажу я вам, фильмец! Там все друг другу подставы устраивали, проверяли, короче, забавлялись как могли…

И все равно с деньгами расставаться не хотелось. Ведь дом фальшивый, и страховочные деньги останутся в компании Ромы Галеева. А он не имеет никакого отношения к преступной банде. Уж за это я ручаюсь!

Лучше все честно рассказать Стрельникову — и про Юлю, и про Рому, и про все остальное.

Стоп! Про все остальное мне рассказывать нельзя, Стрельников не поймет, он не майор Петров, он всего лишь подполковник Стрельников.

А я хочу в конце жизни стать похожим на него, именно на него, а не на Ковалева. Я представил, как я начну заливать Сергею Петровичу байки про запах свежескошенного сена, и меня заколбасило. Сколько я истратил? Немного — на такси, цветы, вино, конфеты. Не хватало всего трех тысяч рублей, в перерасчете на доллары — ровно сто долларов ушло на визит к Юле. А если бы она предложила пойти в кафе? Что бы я сделал? Истратил все деньги? И меня привлекли бы за растрату казенных денег?

Романтично, но весьма проблематично.

Так и не решив окончательно, что мне делать с сомнениями и рассуждениями, я боком пробрался в кабинет и заполз за компьютер.

— Денис Александрович, вы не хотите доложить результаты? — удивленно спросил Стрельников.

— Х-хочу, — нерешительно ответил я.

О чем я хочу доложить? О результатах разработки? Я там не был, и мной там не пахло. Я провел ночь с красивой женщиной в туманности Андромеды. Вместо задания я шлялся неизвестно где и тратил напропалую казенные деньги. Что делать? Как быть? Что со мной будет? Меня охватил страх, жутко похожий на то чувство, которое я испытал в маршрутке.

И вдруг я понял, что парень со стрижкой из маршрутки и был тем грабителем из банды. Или мог быть… Именно такой парень мог убить Лузьениху, мог ограбить сто две квартиры и продать имущество за бесценок. А я корчусь в рефлексиях, изнываю от безысходности, сравнивая свое будущее с будущим Василия Петровича. Я хлопнул ладонью по «Enter» и подошел к Сергею Петровичу.

Он молча слушал меня, не прерывая, но и не глядя мне в глаза.

Сергей Петрович смотрел в стол, будто увидел там нечто важное, очень срочное, требующее вмешательства.

И только туманность Андромеды я оставил себе, мне жутко не хотелось, чтобы на воздушную поверхность зыбкой туманности ступала грубая нога человека в сапогах. Пусть в этой туманности плывут и плывут небесные создания, оставаясь неподвластными житейской действительности.

— Денис, почему ты мне ничего не сказал? Боялся, что я не пойму тебя? В конце концов стажеру тоже положено довольствие, пусть небольшое, но достаточное для молодого человека, не приученного к роскоши. Разработка сорвалась, и это очень плохо. Надо искать версии, а версий пока нет. Была одна, да сплыла. Уплыла в туманность Андромеды! Столько времени ухлопать на пустышку!

Стрельников резко поднялся, не преминув опрокинуть при этом телефонный аппарат. Трубка завалилась под стол, и из аппарата донеслись короткие гудки. Откуда он узнал про туманность Андромеды? Ведь я ни слова не сказал о фантастической планете.

И только сейчас я вспомнил, что до сих пор не позвонил маме. Я поднял аппарат с пола и набрал номер.

— Мама, это я!

Она молчала, и я подумал, может быть, она не слышит меня. Даже дыхания не доносилось с той стороны телефонного провода.

Наверное, она всю ночь не спала и все рисовала себе страшные потрясения и несчастья, случившиеся со мной.

Только в этот раз рядом с ней не было любимой подруги. Тетя Галя задержалась в командировке. Интересно, по какой такой причине? Что она делает в этой таинственной командировке?

— Мама, ты слышишь меня?

— Сынок, что случилось? — выдохнула мама.

И я опять скорчился от стыда. Если бы она узнала, что я украл деньги, она бы тихо умерла. Просто так, без всяких страшных болезней, без печали, она тихо отошла бы в мир иной, не пережив в своем доме сына-вора.

Сергей Петрович предложил мне вернуть долг государству, он так и сказал — считай, что взял взаймы у государства. Но это в последний раз! Дай слово!

И я дал ему слово, что больше никогда не стану одалживаться у государства. Никогда! Даже ради бесплотной туманности Андромеды.

Правда, я не знал, как я рассчитаюсь с государством, сумма в три тысячи — для меня просто огромная, и без помощи родственников не обойтись. Но я даже мысленно не мог представить, что когда-нибудь смогу рассказать маме про свои похождения в туманном пространстве.

Может быть, мне все приснилось? Снилась же мне гринда, вот и Андромеда приснилась. Мало ли что может присниться двадцатитрехлетнему юноше! Гормоны играют…

— Мама, не волнуйся. Все хорошо. Я задержался на работе. Не волнуйся.

Я заработаю эти деньги, я пойду работать грузчиком, я буду разносить почту, я стану домашним программистом, но я никогда не расскажу маме о том, что однажды ее сын украл деньги.

* * *

— Что ты такой смурной? — Ковалев хлопнул меня по плечу.

Размах у него, мягко говоря, не товарищеский. Я слегка повалился вниз от бурных проявлений мужских чувств Алексея.

— Деньги закончились, — буркнул я, восстанавливая прежнее положение.

Я выпрямился на стуле и похрустел шейными позвонками. Позвонки весело захрустели. Так крутит шеей Сергей Петрович. У Стрельникова кости не хрустят, они трещат, его скелет трещит так, словно потолок обрушился или землетрясение началось в Питере. А я по-обезьяньи перенял дурную привычку Сергея Петровича крутить шеей. Условный рефлекс!

Ковалев весело передразнил меня, вытягивая шею:

— Под «чифа» косишь? Нос не дорос! Рассказывай, зачем тебе деньги?

— Я потратил эти, ну, которые вы мне дали.

— Сколько? — У Ковалева резко изменилось выражение лица: вместо приветливого, дружелюбного парня передо мной стоял трамвайный хам. Из тех, что на каждом повороте орут на весь мир — «сам дурак!».

— Стошку баков.

Мне хотелось подразнить Ковалева. И еще мне очень хотелось высунуть язык. Или сделать нос, как у Буратино.

— Так это мелочи. Забудь! — милостиво разрешил Ковалев. — Я думал, что у тебя долг под «тонну» баков. А стошку забудь.

— Как это? — Я повертел руками, одновременно похрустывая пальцами.

Точно такой жест я в одном фильме видел, там гангстер крутил руками и хрустел пальцами перед носом полицейского. Полицейский был весь какой-то несчастный, нищий, раздавленный, а наглый гангстер играл перед его носом пальцами. Я еще раз крутанул руками, выкинув ненароком «козу». «Коза» проехала в миллиметре от физиономии Ковалева. Он удивленно воззрился на меня, дескать, ты что вытворяешь?

— А так, забудь. Не боярское это дело о стошке баков помнить. Ты лучше займись делом.

— Каким? — Я перестал крутить пальцами и уставился на Ковалева.

— Тебя отодвинули от дела. Слишком много глупостей натворил. Переедешь в мой кабинет. Перенесешь компьютер, будешь рисовать свои умные таблицы под моим неусыпным контролем. Меня назначили к тебе наставником. — Ковалев откровенно насмехался надо мной.

— Я тебе не верю! — прошептал я еле слышно.

Точнее, это был не мой голос, это был самый настоящий сип, обычно так сипит Ковалев. А в этот раз мы поменялись ролями. Я засипел, а Ковалев заговорил, как нормальный человек.

— Верю не верю, ты срочно переезжай, Фома неверующий! Приказы руководства не обсуждаются. Будешь для меня за водкой бегать. Назначаю тебя скороходом!

— Кем-кем?

— Скороходом! Мы все прошли через это. Ты решил, что всю жизнь будешь прятаться за теткину спину?

Вот оно что! — меня вдруг осенило. Не прошло и трех месяцев… Поздно же до меня доходит. В отделе решили, что знаменитая тетя Галя — моя родная тетя, вот отсюда все мои злоключения. Блатной в отделе — скверная примета!

— Почему Сергей Петрович сам мне ничего не сказал?

— А он и не должен тебе ничего говорить. — Ковалев цыкнул сквозь зубы. — Меньше будешь откровенничать с начальством. Решил по душам поговорить?

Наверное, после обеда у него застрял кусочек мяса в зубной пломбе. Он все цыкал, цыкал, а кусочек мяса сидел у него между зубов и ни в какую не хотел покидать насиженное место. Меня жутко раздражало это цыканье.

— Ты не дури, — вдруг засипел Ковалев, — ты ведь сам виноват. Скрыл важную информацию от шефа. Знаешь, сколько стоит один час наблюдения за фирмой? Сказать?

— Не надо! — запротестовал я.

Наверное, один час наблюдения действительно стоит очень дорого. Я ни за что в жизни не рассчитаюсь с государством.

Чувство стыда, и без того сжигавшее меня изнутри, подхватило со стула мой бренный организм, и я пулей вылетел в коридор. Пробежал до кабинета Стрельникова, схватил со стола компьютер и понесся в новое поселение.

Служба в милиции оказалась горькой, с привкусом желчи на губах. В эту минуту я ненавидел всех ментов, и живых, и мертвых, и даже искусственных, ну, тех самых, из популярных сериалов.

Я долго устраивал компьютер в углу Ковалевского кабинета, в глубине души сомневаясь в правильности выбранного пути.

Может, мне самому сходить к военному комиссару? И что я ему скажу? Что моя мама собственными руками отправила меня в милицию? А что на это ответит военком? Интересно бы послушать…

Сергей Петрович избегал меня, он старательно отводил взгляд в сторону, словно я совершил преступление века.

Вообще-то я его понимал и даже не обижался. Сергей Петрович изо всех сил старался изобличить банду разбойников, а я вместо помощи нанес вред общему делу. Вот он и решил пересадить меня в другой кабинет для исправления моих дурных наклонностей; так пересаживают цветы на клумбе или клубнику на грядке.

А что возьмешь со стажера? Взять с него абсолютно нечего!

Выбрав свободную минуту между переездом на новое место работы, я открыл «Желтые страницы» и наугад позвонил в первую попавшуюся фирму. Пощебетав со словоохотливой секретаршей, я узнал, что на фирму требуются программисты. И еще десять минут ушло на важные переговоры, в результате которых я решил свои финансовые проблемы. При условии, что я останусь вольным стрелком, фирма обязалась платить мне за каждую программу по сто долларов. Прикинув, сколько программ я могу насочинять за вечер, я приободрился и даже вырос еще на три сантиметра.

Основная тема моих рефлексий сразу отпала, и я вспомнил про Юлю.

Вообще-то я отношусь к себе плохо. И почему Юля выбрала именно меня? Почему? Зачем я ей понадобился? С какой целью? Не могла она влюбиться в меня, не могла, да и только! У меня рост зашкаливает уже за сто восемьдесят семь сантиметров. Длинный доходяга, бестолковый, я не умею зашибать бабки, бабло, как сейчас модно говорить, не умею красиво ухаживать. Девчонки в университете шарахались от меня, едва завидев, как я волочу ноги по длинному коридору.

Я знаю одну женщину, которая считает меня красавцем, каких еще надо поискать в городе. Да что там в городе, во всей стране не найдешь! Эта женщина, понятное дело, моя мама. Она громко восклицает каждое первое сентября, подавая мне выглаженную рубашку: «Красивый! Какой красавец!»

Мне приятно надевать свежую рубашку, ощущать ее холодящую ткань и радоваться маминым словам.

Но я не верю маме. Первого сентября, провожая родное чадо в школу, институт, университет, редкая мать не воскликнет при виде повзрослевшего сына: «Красавец!»

Моя мама не исключение из общего правила — я невольно подавил вздох.

В этот день, день обид, унижений и разочарований, я решил выбросить из своей головы всякие лишние мысли. И мне это довольно легко удалось сделать. Конечно, пришлось напрячь память и вспомнить, как Юля «лечила» меня насчет своей фальшивой беременности, как она следила за мной, как нежно гладила мое костлявое плечо…

От последнего воспоминания у меня перехватило дыхание.

«В зобу дыханье сперло», — вылезла из памяти строчка из басни, и я перевел работу легких в приемлемый для меня ритм.

Нужно вернуть деньги Стрельникову, потом подарить маме на день рождения что-нибудь ценное. Я радовался нечаянной удаче. Халтура на фирме — это не фунт изюма! Интересно бы узнать, сколько весит этот самый фунт.

Настроение слегка омрачилось при мысли о том, что я распределяю не полученные и еще не заработанные деньги. Программы нужно составить, пристроить на фирму, и только после этого я смогу ощутить себя свободным человеком. Деньги — это прежде всего свобода. А свобода — это осознанная необходимость.

Стрельников через Ковалева передал мне стажерские деньги; оказывается, в бухгалтерии мне начислили целых семьсот рублей. Пришлось отвернуться от предложенных комиссионных с презрительным видом. Сознаюсь, мне было сложно корчить брезгливую мину, ведь Стрельников пытался таким образом сгладить нанесенную мне обиду.

Ковалев фыркнул и, кинув деньги на стол, улетучился из кабинета. Пошел докладывать Сергею Петровичу, что я — трус и эгоист, догадался я с небольшим опозданием, одновременно пытаясь нарисовать в компьютере портрет парня с пистолетом из злополучного маршрутного такси. Я хорошо запомнил лицо парня, вплоть до мельчайших деталей. Морщинка между сердито сдвинутых бровей, еле заметная горбинка на носу, тонкая полоска пробивающихся усиков. Портрет выдался весьма удачный, словно парня сфотографировал в надменной позе опытный фотограф.

Пожалуй, портрет годится для выставки фоторабот — я порадовался творческому всплеску. Теперь надо проверить фототеку: может, мне повезет и я что-нибудь узнаю об этом ненормальном парне. Фототека затребовала пароль, и я долго подыскивал подходящий, мне не хотелось идти к Стрельникову, чтобы выведать секретный пароль. Да Сергей Петрович и не даст, я ведь вышел у него из доверия. Столько проколов совершить может только подросток, состоящий на учете в психдиспансере. Пароль я подыскал смешной, и он подошел, фототека открылась, и я узнал портрет парня из маршрутки, он полностью совпадал с моим фотороботом. Но в фототеке не было его фамилии, только фотография и номер машины. Я автоматически запомнил номер и переключился на другие мысли. Парень из маршрутки меня больше не интересовал. По номеру машины я мог узнать и его фамилию, и всю биографию, но я сделаю это завтра. А пока я размышлял о девушке из космического пространства. Она уплывала от меня все дальше, растворяясь в туманной пыли.

После принятого решения о разрыве с Юлей я будто освободился от пелены в душе, обволакивающей меня после нашей первой встречи. Во мне осталась жить одна туманность Андромеды, но зачем мне воздушное облако? Разве это облако для меня? Нет людей, способных жить в нереальной туманности.

Я больше не верил Юле, вот не верил, и все тут! Раньше верил, но моя вера улетучилась вместе с космической пылью. Я никак не мог понять, что она нашла во мне, ведь я собой ничего не представляю, значит, ей что-то нужно было от меня. Но что?

Я вертел портретом и так и сяк, а когда в кабинет ввалился Ковалев, я спрятал изображение парня с усиками в ящик стола. Номер машины я запомнил, и мне жутко не хотелось, чтобы Ковалев начал высмеивать мои творческие способности. Я принял позу свободного художника, изготовившегося бежать за водкой.

Скороход так скороход! На большее я не способен, думал я, глядя на Ковалева, и они все прошли через это. Значит, прошли через унижения, разочарования и сомнения. Я — не первый, и я — не последний. Как-то мне тетя Галя сказала, что умереть во имя подвига каждый дурак сумеет. А вот ты попробуй жить ради подвига! Каждый день прожить достойно. На это редкий человек способен, добавила она, сдвигая брови.

Когда она сдвигает брови, я сразу понимаю, сколько ей лет. Наверное, она тоже прошла через проверки на дорогах. Но представить ее в роли скорохода, я, извините меня, никак не мог. Тетя Галя, идущая в магазин за водкой по просьбе своих «товарищей майоров Петровых»? Никогда!

Но Ковалев не обращал на меня никакого внимания. Он что-то писал, закрывая листок рукой. Он низко склонился над столом, и я мог спокойно разглядеть его. Что-то отталкивающее проглядывало из нутра Алексея.

Вроде свой, рубаха-парень, а глянешь на него — и рвать тянет. Я покусывал губы от напряжения. Со мной такое случается, когда я нервничаю, всегда кусаю кожу вокруг губ, потом у меня долго болит во рту, и пить горячий чай совершенно невозможно.

— Иди, погуляй ненадолго. Ко мне сейчас люди придут. — Ковалев поднял голову и мельком взглянул на меня. — Придешь через два часа.

Сказать, что я обрадовался, это означает, ничего не сказать. Я мигом выбрался из-за компьютера, не забыв выключить его. Режим секретности так режим секретности! Больше я ничего не нарушу и не дам повода для всяких инсинуаций. Правда, я толком не знал, что такое эти самые инсинуации, но, наверное, что-то гадкое и мерзкое.

По причине мерзких инсинуаций Сергей Петрович не желает меня видеть. И даже изгнал из своего кабинета. Он видит во мне врага, внутреннего врага. Внешний враг не страшен, внутренний враг страшнее атомной войны.

Я побрел по улице Некрасова, потом перешел Литейный проспект, и ноги бездумно вывели меня на Чернышевскую. В летнем кафе по-прежнему стояли пластмассовые столики, прохожие толпами спешили по своим делам, гудели и визжали тормоза проезжающих машин, и только два человека сидели на плюгавых белых стульях, полностью погрузившись в мир грез.

Мне эти два человека показались до боли знакомыми, конечно, кто же это мог быть, как не Леонид Иваныч Вербный собственной персоной и Резвый, короче, сладкая парочка. Они увидели меня и поспешно отвернулись. Они тоже видели во мне внутреннего врага.

Большей обиды я еще не знал в этой странной взрослой жизни, по крайней мере мне никто не наносил такого удара. Чтобы два человека, не сговариваясь, разом отвернулись от третьего, не желая признавать в нем равного себе, это уже слишком!

Я рванулся вперед и помчался, сбивая по пути прохожих. На углу Чернышевской и Фурштадтской меня едва не сбил новенький сияющий «Мерседес». Парень высунулся из машины и погрозил мне кулаком, едко сплевывая с губ смачные матерки.

Я смотрел на парня, оставаясь на проезжей части, пока какая-то сердобольная старушка не вытащила меня на тротуар. Мой компьютерный портрет ожил и превратился во вполне реального живого, смачно матерящегося парня.

Наверное, пистолет у него под мышкой, а сам он куда-то спешит, думал я, разглядывая знакомый номер удаляющегося «мерса», — вот и забыл приставить его к моему носу.

Не слишком ли часто я попадаю в нелепые ситуации?

— Слишком часто, — сам себе ответил я вслух, от чего моя сердобольная спасительница шарахнулась в сторону.

Она еще долго оглядывалась на меня, прибавляя шаг, словно пыталась избавиться от назойливого видения.

Теперь у меня в багаже был не только портрет, но и «живой» номер «Мерседеса», а это уже кое-что, доложу я вам. Значит, на этом «мерсе» парень ездит, совершает ДТП, всякие нарушения, а это значит, это значит, что он у меня в кармане. Я тоже могу делать установки, проверять данные, устанавливать личность, и неважно, что эта личность встретилась мне в маршрутном такси. Не знаю, зачем мне все это понадобилось, но мне хотелось занять себя чем-нибудь.

Тогда можно будет не думать о Сергее Петровиче, Юле, Резвом и Вербном.

И самое главное, можно не думать о преступлении и наказании. Какое наказание должен понести вор? Особенно если этот вор — ты сам, собственной персоной. Вор должен и обязан сидеть в тюрьме! Железная логика, ничего не попишешь. Наверное, у Сергея Петровича Стрельникова такая логика, в душе он меня понимает и даже жалеет, но как настоящий мент жаждет посадить вора в тюрьму.

Парень из маршрутного такси не имел отношения к банде, но я очень хотел узнать, кто он такой и почему считает, что имеет право направлять на человека пистолет.

И еще я понимал, что, если я смогу узнать, кто это такой, я избавлюсь от страха.

Вина и страх продолжали жить во мне, расшатывая мой и без того хрупкий организм.

Чувство вины появилось недавно, после того как я растратил деньги, выданные мне для оперативных целей, а страх, страх жил во мне с детства. Я родился вместе с этим чувством и думал, что оно есть у всех. Страх — это чувство самосохранения, у одних он глубоко запрятан, у других ярко выражен. Я, разумеется, из категории других!

Пересчитав количество обид, нанесенных мне за сегодняшний день, я приуныл. Возвращаться домой не хотелось, на работе меня ждали только через два часа, и я побрел по направлению к Невскому проспекту. Кто познал горечь изгнания хотя бы один раз, тот поймет меня.

Выгоняли с работы, не здоровались при встрече, делая вид, что незнакомы, размахивали перед вашим носом стволом пистолета? С кем не случалось такое?.. С отцом, или сестрой, или вообще с каким-нибудь дальним родственником по крови? Ведь у лиц «кавказской национальности» все, кто спустился с гор, считаются кровными родственниками…

Брести по улицам города, осознавая, что ты никому не нужен, кроме одной женщины, и она, эта женщина, всего лишь твоя родная мама, — ощущение, скажу я вам, отнюдь не из приятных.

О Юле я больше не думал, просто она улетела в свою туманность, и мне с ней не по пути. Вот и все! Больше мне нечего сказать, ведь «таких не берут в космонавты!».

И я не мог прийти в кабинет к Ковалеву, стукнуть кулаком по столу и властно рявкнуть: «Это мой стол! Я здесь работаю!»

Во-первых, я абсолютно не умею властно рявкать. Во-вторых, Ковалев меня не поймет. Он искренне посочувствует мне, скажет всего два слова, дескать, я хотел тебе приятное сделать. На улице весна, гуляй себе на здоровье.

А то, что на улице зверский холод, несмотря на конец апреля, с неба сыплются мелкие крупинки не то снега, не то града, все прохожие закутались в немыслимые одежки, превратившись в чудаковатых персонажей из модного мультсериала «Масяня», Ковалеву невдомек.

Ему-то что? Ему ничего, сидит себе в теплом кабинете и разговоры разговаривает. А Сергей Петрович в соседнем беседует по телефону, прижав по скверной привычке аппарат прямо к сердцу. Вот и все, ничего нового и интересного.

Кстати, о чем шептались Вербный с Резвым? Вот бы послушать их разговоры, не специально, а случайно, понарошку. Наверное, можно умереть от смеха. От Вербного и Резвого я плавно перешел к новым фантазиям.

Мысленно нарисовал себе радужные картины моего будущего: я самостоятельно веду расследование, изобличаю парня с усиками в совершении многочисленных эпизодов разбоев и грабежей, заодно привлекаю его за незаконное ношение оружия и за хулиганское поведение в общественном транспорте, маршрутное такси, — несомненно, общественный транспорт. И меня награждают почетным орденом, самым важным орденом, какие существуют в России. Стрельников, осознав, кого он потерял в моем лице, а потерял он самого верного и преданного товарища майора Петрова, лобызает меня, с трудом приколов орден на лацкан кителя.

Естественно, к тому времени я уже не стажер, а самый настоящий офицер. Ковалев, посрамленный и раздавленный моим успехом, смущенно пожимает мне руку. Потом, не сдержав эмоций, с рыданиями бросается мне на грудь, дескать, прости засранца.

В этом месте я устыдился своих фантазий и отправился на фирму, где меня встретила улыбчивая секретарша. Мы долго выясняли с ней проблемы инфляции, несомненно, возникшие из-за инцидента в Ираке, потом перешли к обстоятельному разговору о сложностях в шоу-бизнесе, отсутствии настоящих косметических средств, и я окончательно забыл о сложном и странном мире взрослых, о Юле и даже о парне с усиками, за поимку которого мне положен орден.

Запрограммировав пару-другую незамысловатых игрушек в компьютер секретарши, отпив горячего чая со странным названием «Пу Эр», я лишь на мгновение вспомнил о Ковалеве.

Но, посмотрев на часы, висевшие в приемной у миловидной секретарши, понял, что рабочий день давно закончился и Ковалев уже отбыл из отдела восвояси.

Никакого расследования в этот день не состоялось. Обычные холодные котлеты, ставшие в последнее время моим основным питанием, выветрили последнее романтическое настроение, навеянное улыбчивой секретаршей.

Я сразу уснул, и мне приснился страшный сон.

В этом странном и страшном сне Ковалев занимался любовью с воздушной Юлей, а она была почему-то беременная. Вдруг Ковалев повернулся, взглянул мне в глаза, от чего у меня волосы встали дыбом, и я не мог понять, почему я вижу, как мои собственные волосы поднимаются вверх, такого не может быть в реальности.

И Ковалев спросил громким голосом:

— Ты почему не вернулся? Я ждал тебя!

Он не сипел, не хрипел, он просто громко разговаривал, задавал простые вопросы, дескать, я тебя ждал-ждал, а ты не пришел.

А Юля помахала мне воздушной рукой, и, пока она махала, рука окончательно растаяла. Так она и осталась без одной руки. Второй же рукой она крепко сжимала Ковалева в своих воздушных объятиях.

— Ты хочешь узнать, кто я такой?

Из-за спины Ковалева отделился парень с усиками, тот самый, из «Мерседеса». А мне все казалось, что это Ковалев раздвоился пополам, иначе как мог оказаться в его теле еще один, этот самый парень из «мерса».

Мне пришлось сделать усилие, чтобы проснуться, и я проснулся. Но парень с усиками погрозил мне кулаком, и тогда я понял, что я еще сплю и мне продолжает сниться страшный сон. И еще я понял, что никогда не проснусь, так и останусь в этом странном и страшном сне. И в этот миг окончательно проснулся.

Холодный липкий пот выступил у меня на лбу, на шее, спине, обволакивая все тело влажной паутиной. Пришлось долго изучать в темноте потолок, чтобы обрести сознание.

Как там чай назывался? «Пу Эр», кажется, китайский, энергетический. Наверное, от избытка танина или еще чего-нибудь мне кошмарики снятся. Да ладно, сейчас все пройдет.

Мне бы громко заплакать, как в детстве, и тогда прибежит мама, положит свою мягкую ладонь на мой мокрый лоб, и я снова усну, не ведая страхов и снов.

Но плакать мне нельзя, ведь я давно живу этой странной взрослой жизнью, где никто никого не понимает.

Так я и пялился в потолок, разглядывая сумеречные тени предрассветного весеннего утра. Утром я погладил Матильду и, не завтракая, выбежал на лестничную площадку. Мне не хотелось встречаться с родителями, мне все казалось, они догадаются, что ночью мне приснился странный и страшный сон.

Глава 8

И мне ничего не оставалось делать, как заняться собственным расследованием. Совсем неважно, что я сам себе его придумал. Ну кто, спросит иной, будет искать незнакомого парня из случайного такси? На это пойдет разве только чудак ростом с коломенскую версту, тот, кого в отделе зачислили во внутренние враги. Они ждут приезда тети Гали, чтобы вышвырнуть меня вон из стажеров, без нее этот процесс совершиться не может. Она моя опекунша, с нее и спрашивать будут, — дескать, почему и зачем подсунула в ряды милиции внутреннего врага. А пока я рисовал картинки в диаграммах, считал цифры роста преступности, увеличивающиеся опять в количественную сторону, и уже потом, не дожидаясь, пока придет с совещания Ковалев, принялся разрабатывать план собственного расследования.

Вообще-то до сих пор я не знал, что составление плана требует глобальной работы мысленного аппарата. Я долго вычерчивал график по часам, дням, месяцам и кварталам. Почему-то я решил, что расследование займет только квартальную часть года, на оставшиеся месяцы фантазия у меня не работала.

Да и в отделе не будут держать дармоеда, вполне интеллигентно заключил я, проводя ровные линии в блокноте; как только приедет тетя Галя, меня переведут в патрульно-постовую службу. И охранять я буду американское консульство.

Для ведения расследования я раздобыл новый блокнот, а как же иначе, это как в первый раз — в первый класс. Потом я нанес легкие штрихи тонким острием карандаша, здесь будут проставлены поэтапные мероприятия. Пунктом первым я обозначил — «пробить» номер «мерса». Вторым пунктом — «установить данные фигуранта», а третьим — «установить законность ношения оружия». На этом моя фантазия усохла, превратившись из бурной реки в тоненький ручеек. Я даже почувствовал, как фантазия высыхает в моем мозгу, превращаясь в металлический слиток, нечто вроде сплава из низкосортного железа.

Стрельников выставил меня из кабинета чужими руками, а это означает, что весь отдел копает новую версию.

Знаете, как картошку копают? Так и Стрельников пытается пополнить закрома родины невиданным урожаем. Пусть копают, я им мешать не буду.

Парень с усиками и пистолетом — опасный тип, и его надо установить, изобличить во всяких пакостях, мелких и крупных, задержать, избавив, таким образом, общество от психа. Если же парень окажется милашкой и дурашкой, Масяней и приколистом, тогда я извинюсь перед ним.

Мне нужно занять себя чем-то, иначе я сдвинусь в этом отделе, думал я, напрягая остатки извилин.

Но мои усилия не увенчались успехом, я так и застыл в глубоком раздумье, бесплодно чиркая карандашом по разграфленной бумаге. Когда мои попытки превратились в жестокую пытку, я вспомнил наставление тети Гали, кажется, она говорила что-то вроде этого: «Если тебе лень жить и думать, тогда живи по намеченному плану. Тупо выполни один пункт, потом второй, и, глядишь, незаметно для тебя появится третий пункт. И все, смотришь, жизнь пошла-поехала! Крутится карусель жизни, втягивая тебя в свои сети».

Мне стало легко и весело; зачем изобретать велосипед, если есть целых три пункта плана. Пусть нереального плана, придуманного от глубокой безысходности. Надо их выполнить, и незаметно появится третий…

Хорошо тете Гале, она знает, как надо жить. Что нужно делать. Как думать. Неужели она вообще не знает сомнений?

«Пробить» номер «мерса» проще простого: надо залезть в базу данных УГИБДД и снять все данные на этот номер. Через пять минут из принтера змеей выполз лист, плотно забитый фамилиями и номерами. Парень с усиками — явный нарушитель правил дорожного движения, это видно из распечатки. «Так, что мы имеем?» — пробормотал я, рассматривая листок.

А имели мы вот что — под госзнаком 0777РУ зарегистрировано несколько автомобилей — «Рено», «Вольво», «БМВ» и «Мерседес». «Мерседес» появился недавно, а хозяином числился некто Биркин Эдуард Семенович. «Мерседес» нарушал правила дорожного движения довольно часто, наверное, Биркин был задиристым парнем. Я долго смотрел на буквы и вдруг потерял ощущение реальности. Вероятно, так теряют почву под ногами все великие ученые. Буквы расплылись, теряя смысл, пряча неведомого мне Биркина за чувством чего-то знакомого и близкого. Еще чуть-чуть — и я ухвачу удачу за хвост. Я в первый раз испытывал сладостный зуд открытия. Но ощущение оставалось лишь ощущением, открытие не приходило. Озарение скользило по поверхности воды, еще мгновение — и оно исчезнет, а я останусь вдвоем с бесполезным Биркиным. Один на один со своей бедой. Всем чужой, внутренний враг, отстраненный от общих дел, погруженный в единоличный поединок с какой-то гриндой. Кто она такая, эта гринда? Что ей от меня нужно? Я разозлился, и разозлился настолько сильно, что даже зубы стиснул, мне показалось, что я заскрипел всей челюстью. И в этот момент в моем мозгу сверкнула молния, но она не исчезла, она осталась пустой мыслишкой, настолько пустой и никчемной, что я даже удивился. Мыслишка прочно осела в голове, превратившись в цемент, и я засмеялся. Почему она так долго не появлялась? Где болталась?

Если я могу установить совершенно случайного парня из маршрутного такси, увидев его лишь однажды, значит, точно так же я смогу установить преступника. Отлично! Я вытащил второй портрет, подштриховал его, подчистил, я вообще чуть не поздоровался с ним, настолько он стал мне родным и близким, и засунул в фототеку. Мне пришлось попотеть, я отбрасывал в сторону листы бумаги, выползающие из принтера, и через два часа возле стола скопилась груда ненужных фамилий и имен, номеров автомобилей и каких-то других цифр, букв, адресов, номеров, обозначающих принадлежность людей к реальному миру. Я знал, нет, я не знал — я верил: удача близко, и на сей раз она не обманет меня. Я долбал ладонью по клавишам «Enter» и «Delete» и чувствовал, что ладонь онемела от усиленного долбанья. Но даже если бы моя ладонь распухла, отнялась или отклеилась, я все равно бы долбал эти клавиши, и неважно чем — носом, плечом, пяткой правой ноги, лишь бы добыть результат. Мне нужен был результат, его надо было достичь любой ценой. А иначе, иначе мне угрожала кровожадная гринда, она стояла рядом и дышала мне в затылок. Еще мгновение — и она оттяпает мне руку, сначала по локоть, потом доберется до горла…

Наконец принтер выплюнул что-то знакомое, я вгляделся в список фамилий, пробежал его несколько раз глазами, потом еще раз и еще. Вот она, та самая фамилия, обладатель этой фамилии приходил к Лузьенихе — и даже предъявлял ей документы. Конечно, он давно выбросил эти документы, но была еще масса квитанций, справок, короче, масса следов, оставленных в человеческой пустыне, именуемой цивилизацией. В массиве административно привлеченных значился некто Гуров Игорь Алексеевич. Разумеется, Гуров ездил на «Мерседесе» по доверенности. Он нарушал правила, как все обычные люди, он превышал скорость, ездил без ремней, часто находился в состоянии алкогольного опьянения. Правда, других, более серьезных нарушений за Гуровым не значилось.

Зато он оставлял инспекторам ГИБДД свои многочисленные адреса, все в разных районах, но один адрес попался целых три раза. Если он называл адрес впопыхах, значит, по этому адресу его и можно найти. Ведь, если человек называет адрес второпях, в экстремальной ситуации, он не думает, что когда-нибудь его отыщут именно по этому адресу.

Это совпадение, успокоил я себя, а в уголовном розыске не любят совпадений. В уголовном розыске признают логику и факты.

Никакой логики в моем расследовании не было, я занимался этим делом больше из любопытства. Всего лишь занятно, не более. Я стыдился своих душевных порывов, случившихся со мной в первые дни работы в отделе. Мне хотелось чему-то научиться, хотелось добиться признания, уважения, авторитета. В двадцать три года уважение не завоюешь, всему свое время, захихикал я, пробираясь ко второму пункту плана. Больше всего мне хотелось понравиться Сергею Петровичу Стрельникову, хотелось заслужить его похвалу. И ничего стыдного в этом не было.

Что там у меня в плане? Установить данные? Данные уже установлены, второй пункт слился с первым. А что в третьем? Я забыл про парня с усиками, с его помощью я преодолел чувство страха и нашел выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Больше он мне не нужен, и его можно отшвырнуть, как использованную вещь.

А что делать дальше? Я знаю адрес проживания Игоря Алексеевича Гурова, номер его автомобиля, номер доверенности — что мне мешает пойти и попросить помощи у Стрельникова? Дескать, я нашел иголку в стоге сена!

Но Сергей Петрович не разговаривает со мной, Ковалев видит во мне абсолютного идиота, наверное, я и есть идиот, самый настоящий, Резвый ненавидит, как внутреннего врага. А кто я есть? Враг, идиот или состоявшийся опер? Вопрос…

Нет, я ни к кому не пойду за помощью, я сам справлюсь. Проверю Гурова на судимость, по всем учетам прогоню. Стоп, Сергей Петрович его проверял и никакого Гурова не нашел. Неужели он не проверил его по учетам УГИБДД? Специалист-профессионал Стрельников, сыщик от бога, как отрекомендовала его знаменитая тетя Галя, и не проверил по гаишным учетам? Не может такого быть! Так не бывает. Здесь что-то другое, но что? Кто вы, Гуров? Ответьте, пожалуйста!

В этом месте я заржал, вспомнив незабвенный автоответчик: «Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа!»

— Чего ты ржешь, стажер? — В кабинет ввалился Ковалев.

У него есть еще одна скверная привычка — не входить в помещение, как нормальные люди, а вваливаться, словно его насильно толкают сзади. Я не ответил, быстрым движением убрав со стола все бумаги. В ящик полетели план, распечатка, портрет и даже карандаш. Я уткнулся в монитор, будто хотел разглядеть в нем нечто важное.

— Ты куда-нибудь собираешься?

Вопрос меня насторожил. Во-первых, «собираться» означает нечто вроде сборов чемодана, портфеля и других дорожных атрибутов. Никаких атрибутов я отродясь не имел, даже в университет я хожу с одной тетрадью — сунул под мышку и пошел легкой походкой одинокого солдата. Во-вторых, любая отлучка из отдела санкционируется руководством, поэтому я должен заранее предупредить Ковалева. Самостоятельных командировок мне по рангу не положено. С тех пор, как в бухгалтерии отдела мне начислили первую зарплату в размере семисот рублей, у меня изменился статус, из одинокого солдата я автоматически превратился в сотрудника органов внутренних дел со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Это, знаете ли, положение! И к тому же оклад; если я себя зарекомендую, то через полгода мне добавят жалованье. И я не нашел лучшего выхода из ситуации, как просто промолчать. Тебя спросили, а ты молчишь, ну, онемел человек, ведь всякое может случиться с парнем, за грехи и ошибки переведенным в разряд внутренних врагов.

— Эй, ты, я тебя спрашиваю.

Ковалев навис надо мной, угрожая раздавить, а заодно и стол, и компьютер, и вообще все, что временно принадлежало мне.

— Никуда. — Я пожал плечами.

Немного подумав, покрутил головой, хрустнул шейными позвонками и на десерт крутанул пальцами. Получилось эффектно, я даже не ожидал, что синхронность движений вызовет такую реакцию у Ковалева. Он побагровел, налился серо-буро-малиновой краской, вздулся, как пузырь, и заорал, местами переходя на петушиный крик:

— Я тебя спрашиваю! А ты отвечай! Стажер хренов!

— Если хотите, то могу выйти из кабинета. Вообще-то я никуда не собирался, — вежливо ответил я и положил руки на стол. Совсем, как Гарри Поттер, только очочков не хватает. Сидит себе этакий интеллигентный мальчик, вежливо отвечает, ручки смиренно сложил. Христосик, да и только!

Ковалев раздраженно покрутил шеей и отвалил от стола. Он растерялся, я видел по его лицу, что он жутко растерялся. Он не знал, как вести себя с интеллигентными мальчиками. Бить нельзя, зато кричать можно, но голос срывается, в общем, сплошная получается дрянь.

Ковалев сел за стол и притих. Он молчал, напряженно разглядывая кроссворд, давно разгаданный на досуге оперативниками. И по его молчанию я вдруг понял, что он ждет, чтобы я ушел. Неважно куда и неважно зачем, лишь бы ушел, испарился, улетучился, дематериализовался.

Если от тебя ждут подвига, значит, соверши этот самый подвиг любой ценой!

Я вспомнил очередной жизненный лозунг тети Гали и резко поднялся из-за стола.

— Немного погуляю, — еле слышно пробормотал я и вышел в коридор.

Возле кабинета Сергея Петровича толпились люди, много людей, что-то около двух десятков, вообще-то я не считал. Они чего-то ждали, волновались, переживали.

«Видно, случился очередной налет на мирных жителей», — вздохнул я и поплелся на прогулку.

Наверное, так прогуливаются заключенные в колониях строгого режима. Им не хочется выползать из теплых нар, но конвойный выгоняет бедолаг на холод и мороз.

На улице по-январски подморозило, а ведь в воскресенье всенародный праздник Пасхи. По кромке тротуара валялись разноцветная шелуха от крашеных яиц, конфетные обертки, окурки, бутылки. «Пасха началась». Мне пришлось подавить тяжелый вздох.

Вызвать Гурова в отдел я не мог по многим причинам, а уж явиться к нему домой мог разве что в виде бесплотного ангела смерти. В одиночку в бандитское логово не ходят, даже в сериалах искусственные и бумажные герои не бегают задерживать бандитов в единственном числе. А может, как раз в сериалах опера и бегают в бандитские логова исключительно в единственном экземпляре, они же герои, хоть и бумажные…

Почему я все усложняю? Кто мне мешает подойти к Стрельникову и довести до его ушей свежую информацию? Он обрадуется и сменит гнев на милость… В этом месте я представил, как Сергей Петрович лобызает меня, орошая слезами мои заблудшие кудри.

В конце концов, я не блудный сын, а Сергей Петрович — не Иисус Христос, вдруг разозлился я.

Мне расхотелось гулять, подневольная прогулка вызывала во мне чувство безысходности. Одно дело, если ты бродишь по улицам Питера, благополучно слиняв с лекции, это, несомненно, удовольствие для души. Совсем другая ситуация, когда тебя нагло выгнали с лекции, тогда это дело гнилое и требует некоторого осмысления.

Меня выгнали из служебного кабинета, и я обречен болтаться по улицам.

Может, сходить к улыбчивой секретарше? — вспомнил я о халтурной фирме. Но я сделал секретарше все программы, и мы договорились встретиться ровно через неделю. Долг государству я сразу вернул, положив деньги на стол Ковалева. Он ничего не сказал, но деньги со стола тут же исчезли.

Я заглянул в витрину магазина и увидел за спиной Резвого. Он маячил неподалеку. Меня сразу затошнило; неужели даже на прогулке я вынужден видеть ненавистные физиономии?

Резвый не заметил, что я вижу его, он дергался как заведенный, но никуда не исчезал. Тогда я медленно двинулся по проспекту, осторожно оглядываясь назад.

И что я увидел? А увидел я, что Резвый следует за мной, вот что я увидел. Неужели следит за мной?

Смешливая мысль мелькнула, обожгла мозг и исчезла. Я решил приколоться и резко повернул. Резвый застыл словно вкопанный, сделал вид, что застегивает куртку. Куртка у него совсем поношенная, наверное, досталась во времена американской помощи Советскому Союзу в рамках ленд-лиза, как раз под самый конец Великой Отечественной войны.

Не знаю вообще-то, что он там расстегивал, но я уже находился в теплом и уютном помещении «Сладкого чая». В кафе я стал завсегдатаем, официантка, весело щебеча, принесла на подносе разные пирожные, уложенные красивым веером.

Мы поболтали о трудной и холодной весне этого года, о предстоящей Пасхе; официантка сообщила, что она истинная христианка и соблюдает пост. Мне пришлось прочитать ей лекцию о Марии Магдалине, принесшей императору Тиберию на подносе яйцо, выкрашенное в красный цвет.

— А почему в красный цвет? — спросила девушка.

— Символ новой жизни, символ возрождения, — рассеянно ответил я, потому что все мои мысли были на квартире Игоря Алексеевича Гурова. Что там? Волчье логово, притон или обычная благополучная питерская квартира?

— А я всех спрашивала, почему яйца надо красить, никто не знает, — простодушно прощебетала официантка. — Ты так интересно рассказываешь. — Она слегка польстила мне.

Мои уши давно не полыхают огнем, да и сердце не ухает от комплиментов, наверное, я уже повзрослел. Тетя Галя так и не успела состариться, но мама никогда не узнает этого, для нее я так и останусь навсегда маленьким и несмышленым.

Я рассказывал байки про Марию Магдалину, краем глаза продолжая наблюдать за Резвым. Он замерз и скукожился, застыв на холодном ветру. В глубине души я даже жалел его, ведь он совсем старый, как и его куртка, доставшаяся ему от американцев по ленд-лизу.

Последние сомнения развеялись, когда я увидел возле него Ковалева. Они о чем-то поговорили, Ковалев посмотрел в зеркальное окно кафе, конечно, ничего не увидел и умчался, оставив Резвого мерзнуть дальше. Еще посижу немного, тогда Резвый окончательно дуба даст на холодном ветру. Я помешал ложечкой остывший чай.

Это была уже третья чашка по счету. Блюдо с пирожными опустело, и, честно говоря, мне не хотелось добавки. Сейчас выйду и спрошу его, зачем он меня караулит. Что такого сверхпреступного я совершил?

Я рванул вверх «молнию» на куртке и выскочил на Литейный проспект. Сегодня, как никогда, я сожалел о пальто, снятом с плеч вора в законе. После неудачной операции я вернул шикарное пальто Ковалеву, и он, бережно отряхнув несуществующие пылинки, повесил пальто в шкаф. Там и висит теперь мой элегантный макинтош. А я мерзну в кожаной куртке, от ветра превращающейся в морозильную камеру. Свое пальто я выбросил, как не соответствующее высокому статусу сотрудника уголовного розыска.

Резвый кинулся шнуровать ботинки, он перегнулся пополам, едва завидев меня. И я пожалел его; если я подойду к нему, его, наверное, выгонят с этой вредной работы. И он умрет голодной смертью. А меня будут мучить кошмарные сны, потому что все сны — это продолжение нашей реальности. Продефилировав мимо опешившего старика, застывшего с развязанными шнурками в руках и в согбенной позе, я направился в отдел.

Плевать мне на ваши игры! — мысленно крикнул я Ковалевым, Стрельниковым и тетям Галям. Я буду жить, как считаю нужным. Приду в отдел, сяду за свой рабочий стол, и больше никто и никогда не выгонит меня из-за него. Честно говоря, я уже знал, что я сделаю с этим скотиной Гуровым! И это знание вселяло в меня уверенность.

Я приду к нему домой и спрошу, имеет ли он право убивать человека. Если имеет, пусть предъявит инструкцию, если нет, тогда я его…

В этом месте моя ретивость исчезла. Я не знал, что сделает Гуров со мной в этом случае. Слишком много вопросов, но ответить придется мне.

Я перескочил сразу пять ступенек, если немного потренироваться, то смогу перескочить сразу весь лестничный пролет. Не обращая внимания на тухлого Ковалева, я уселся за стол и вытащил план расследования. В плане против третьего пункта стоял жирный вопрос красного цвета. Но я отлично помнил, что не писал красным карандашом.

Значит, Ковалев рылся в моем столе, значит, он врубился в мои игрушки. Я не имею права знать, чем он занимается, а он имеет, залезая в мой стол?..

Мало того, что он поставил Резвого следить за мной, он еще и обозначает красным карандашом вопросы в моем плане.

Я чуть не заплакал от обиды, но плакать мне нельзя, ведь я давно живу странной жизнью взрослых…

Адрес, телефон и номер машины Гурова Игоря Алексеевича остались в моей памяти навечно, и я медленно, клочок за клочком разорвал все планы, записи и даже распечатку. Сначала я рвал бумагу пополам, потом поперек, потом на узкие и узенькие полоски, пока все записи не превратились в мелкие клочья. Собрав мусор в пакет, я выбросил его в урну. Ковалев молча наблюдал, как я истово рвал бумагу, отчего он так же истово зевал, прикрывая рот ладонью. Наверное, мои манипуляции вызвали у него гипнотический сон.

Больше ничего интересного в тот день не произошло. Ковалев куда-то уходил, приходил, смотрел на меня, будто изучал неизведанное явление. «Явление» имело вполне независимый вид и настойчиво выстукивало на клавиатуре азбуку Морзе.

Кто вы, доктор Морзе? Кто вы, доктор Зорге? Кто вы, девочка Юля? Но больше всего меня интересовал вопрос: «Кто вы, Денис Белов?»

Что можно ожидать от вас, мистер X?

Ковалев, конечно же, видел мои портреты, и я безжалостно разорвал листы на мелкие кусочки. Так и стучал я по клавиатуре, пока настенные часы не пробили шесть. Посидев еще пятнадцать минут — официально рабочий день в милиции заканчивается в шесть пятнадцать вечера, — я тихонько улетучился из отдела, не попрощавшись с Ковалевым. Как я ни оглядывался, но американской куртки Резвого так и не заметил. Наверное, «наблюдение» тоже отправилось домой в положенное время.

Поозиравшись по сторонам и немного попетляв как заяц по улицам и переулкам, я поймал такси.

Хорошо иметь в кармане деньги, можно ездить в такси и чувствовать себя принцем крови, думал я, нежась на заднем сиденье.

Я ехал к Гурову домой, и ехал я к нему как к хорошему и доброму знакомому. Страх исчез, галантно уступив место в моей душе романтическому любопытству.

Можно было сказать, что я в общем-то не трус вовсе. Эгоист — да, идиот — да, а трус — это мы еще будем посмотреть, веселился я, разглядывая свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем прямо над водителем.

Только закоренелый пофигист может наобум святых мчаться в бандитское логово, а я и был тем самым завзятым пофигистом. Во-первых, Гуров может оказаться не тем Гуровым, убийцей и грабителем, он может оказаться милым и симпатичным парнишкой, ну, не круглые же сутки он курит свою марихуану?

Звонить Гурову по телефону — последнее дело, лучше оценить ситуацию на месте. Иногда верное решение приходит мгновенно, иногда с большим опозданием. В этот раз я принял верное решение сразу, не обдумывая связанных с ним будущих осложнений. Да и к чему бояться осложнений? Что я теряю? А ничего не теряю, ну, не прикончит же он меня без суда и следствия! Ведь, в конце концов, его могут в тюрьму отправить за лишение жизни молодого, подающего большие надежды стажера Белова.

И лишь выйдя из такси, я вдруг осознал, что не знаю, о чем буду говорить с Гуровым.

Здравствуйте, мы с вами где-то встречались. Я знаю вас, Рихард Зорге! Привет, Штирлиц! Это я — Денис Белов, тезка Сани Белого.

Ни одно из перечисленных приветствий не вписывалось в сценарий, созданный в моей голове. Перебрав еще несколько прикольных вариантов, я выбрал один, самый подходящий: «Здравствуйте, я — Денис Белов. Предъявите ваше оружие и документы!»

В одном фильме я видел, как частный сыщик приходит к бандиту и косит под мента. И бандит ему верит, потому что физиономия частного сыщика очень похожа на физиономию телохранителя Василия Петровича Сударенкова, того самого, который пил пиво на стадионе вместе со мной и Романом Галеевым. От хитрого частного сыщика и гангстеров я плавно перешел к Роме Галееву.

Рома звонил мне несколько раз и сетовал, что сделка так и не состоялась. Ну не мог же я ему рассказать о перипетиях оперативной работы нашего отдела. А если бы я ему назвал стоимость одного часа наблюдения за ним, Рома умер бы от жадности. Он бы воскликнул: дескать, лучше уж коттедж застраховать на такие бабки!

Вот такой он, Роман Григорьевич Галеев, мой однокурсник и будущий капиталист. Жалко, что он оказался непричастным к шайке бандитов, вот бы я поприкалывался над ним, окажись он в камере для задержанных.

Свежевыкрашенный дом на улице Савушкина привлекал внимание своей опрятностью. От него веяло каким-то вкусным запахом добротного жилья, уюта и еще чего-то забытого, из далекого детства. В детстве все дома кажутся нарядными и красивыми, потому что не замечаешь облупившейся штукатурки, потеков, грязи и всякого другого дерьма.

Я вежливо подождал, пока какая-то дама с собачкой откроет дверь, оборудованную домофоном. Дама опасливо покосилась на меня, но промолчала. Наверное, ей жутко хотелось выяснить, к кому я направляю свои стопы сорок пятого размера.

Лифт домчал меня до девятого этажа, и я вышел на площадку, серьезно опасаясь, что квартира оборудована защитной системой. Мои опасения оказались напрасными: двери четырех квартир, скромно обитых черным дерматином, приветливо выставили напоказ свои звонки. Я подошел к двери с цифрой «416» и позвонил. Вот взял и позвонил, просто и без всяких размышлений.

Дверь широко распахнулась, и на меня налетел какой-то парень. В белой футболке и шортах, он выглядел юным и беззащитным, короче, совсем зеленым, как инспектор «Гринписа». Мне показалось, что ему всего лет семнадцать с небольшим. Но, приглядевшись, я понял, что ошибся. Парень был самый настоящий качок, из-под футболки у него выпирали каменные бицепсы.

— Тебе чего? — вытаращился на меня парень.

Я улыбнулся и сделал шаг вперед, будто вернулся домой, а меня почему-то не пускают.

Но парень притворил дверь и слегка оттолкнул меня. У нас началась небольшая возня, кто кого перетолкает. Парень ткнул меня кулаком куда-то в бок, а я нанес ему ответный удар по печени. Легкий удар, ничего серьезного, баловство одно, но парень охнул и схватился за бок.

— Ты чего? Чо надо? — захрипел он, сгибаясь пополам.

— Я — Денис Белов!

Если произнести свое имя тоном, не допускающим возражений, тогда имя действует на окружающих просто магически. Парень уставился на меня, будто к нему приехал из деревни родной брат Сани Белого. Он потряс головой и выпрямился, сделав над собой некоторое усилие. Мы отошли друг от друга на небольшое расстояние, примериваясь взглядами, заодно оценивая весовую категорию противника. И я засмеялся, поняв, что парень боится меня. Не я его, а он меня! Со смеху умереть можно!

Я сделал шаг ему навстречу и застыл в полшаге от него. В деревне у бабушки я видел, как два драчливых бычка долго готовились к схватке. Уж не помню, чего они там не поделили, но прыгали они, скакали, примеривались друг к другу очень долго. В конце концов они так и не подрались. Разошлись в разные стороны, обиженно фыркая мохнатыми ноздрями.

У нас так не получится, слишком поздно. Надо что-нибудь ему сказать, подумал я, осторожно заходя за спину парня.

Основная стратегическая мысль, посетившая меня в столь ответственный момент, естественно, гениальная мысль — это отрезать парню все отходы. Встать у него за спиной; за моей же спиной должна остаться стена и открытая дверь. В результате он станет уязвимым, я же, наоборот, стану Гераклом, Горцем, Бессмертным. Мысли могут быть гениальными, но осуществить хотя бы одну гениальную идею практически невозможно. Я прыгнул за спину парня, отрезав ему все подходы к двери.

Почему-то я упустил из виду, что в квартире может находиться еще кто-нибудь, бывает же такое!

Если этот качок не сообразит вовремя, я сделаю хук вправо, хук влево, и он взмолится о пощаде, злорадно подумал я, становясь в стойку и перепрыгивая с одной ноги на другую. Я казался себе сильным и непобедимым.

И в эту самую секунду, в миг победы и торжества над собственным ничтожеством, меня внезапно оглушили по голове чем-то тяжелым и тупым. Наверное, чем-то деревянным, табуреткой или стулом, может быть, доской. Откуда в квартире доски? — подумал я, падая навзничь и теряя сознание. В последний момент я увидел лицо парня, открывшего дверь: он удивленно разглядывал меня, низко склонившись ко мне.

И наступила пустота — черная, полая, вязкая, густая пустота. Если кто-нибудь когда-нибудь побывал в этой пустоте, наверное, так и не сможет описать перенесенные ощущения. Ощущений нет, есть лишь одна пустота. Нет сознания, нет боли, нет жизни — все пусто!

Глава 9

Я очнулся от громкого возгласа, кто-то диким голосом орал, перебивая странный шум:

— Добить его! Повесить за ноги!

— Да угомонись ты, — пробился другой голос.

Я прислушался. Шум состоял из громких голосов, музыки, орущей во всю мочь, звона стекла и еще чего-то — то ли льющейся воды, то ли кипящего чайника.

— Сам заткнись! — посоветовал первый голос.

Второй немедленно заткнулся, льющаяся вода затихла, чайник вскипел, и только музыка орала, забивая все живое. Наверное, я подал признаки жизни, потому что первый голос тонко заметил:

— Шевелится, червяк.

Слегка приоткрыв глаза, я осмотрелся, насколько позволяло мне мое униженное положение. И почему всегда со мной происходят странные вещи? Меня бьют, связывают, угрожают. И зачем я подошел к открытой двери? Зачем вообще я приехал сюда? Почему не доложил Стрельникову о своих собственных изысканиях? Опять прокололся?

Затем я прислушался к себе: нет, внутри не было самого главного, страх отсутствовал. Куда подевался страх? — я задал себе этот риторический вопрос, одновременно растягивая губы. Я провел языком по небу, потом прошелся по зубам — все в порядке, челюсть на месте. Лицо не болело, язык свободно скользил по знакомым местам во рту, нигде вроде бы не кровоточило. Наверное, просто не успели разукрасить меня. Я шире раздвинул губы, изобразив подобие улыбки. Добрая шутка никогда не помешает.

Кто-то легонько пнул меня в бок и нагнулся надо мной, громко пыхтя и сопя. Я срочно закрыл глаза — категорически нельзя смотреть в глаза врагу, если ты находишься в поверженном состоянии. Закрой глаза или отвернись, только не смотри ему в глаза. Он может совершить непоправимый грех.

— Развяжи его, — посоветовал кто-то, этот «кто-то» находился далеко от меня.

— Ща-ас! Все брошу и начну развязывать. Может, ему шнурки завязать?

Если бы надо мной разверзлось небо, если бы надо мной склонилась девочка Юля, если бы, если бы…

В общем, надо мной склонился сам Ковалев собственной персоной. Алексей не собирался меня развязывать; еще раз пнув меня в бок, он отошел, по-прежнему громко сопя и кряхтя. Тогда я, уже ничего не боясь, широко открыл глаза и увидел капитана, пялившегося на меня из-за стола, парня с бицепсами и какого-то со смазанным лицом незнакомца. Вообще-то оно совсем не было «смазанным», но торчало бледным пятном, словно с него стерли жизненную силу. Он вытянул вперед руки, такие красивые женские руки с блестящими розовыми ногтями. Незнакомец бочком сидел в углу, белесый, с красноватой кожей, и в общем-то других особых примет у него не наблюдалось. Если такого встретишь на улице, ни за что не заметишь. Пустота вместо человека: вроде живой, а ткни пальцем — рассыплется. Вот таким он предстал передо мной, Гуров Игорь Алексеевич, с бесцветным маникюром, белесый, с красными веками.

Трухлявый какой-то этот Гуров, как гриб-поганка, будто он всю сознательную жизнь живет на Старо-Охтинском кладбище, и родился там, и скончается там же. Покойник, а не человек, мысленно чертыхнулся я, заодно размышляя, каким образом затесался в эту компанию Алексей Ковалев — правая рука Сергея Петровича Стрельникова, мой наставник и «сокамерник» по кабинету. Тот же самый вопрос Ковалев задал мне, увидев мои широко распахнутые глаза:

— Ты чего сюда приперся?

Можно было сказать, что я «приперся» по нужде, по малой и по великой, можно было сказать, что хочу отличиться перед родиной, можно было… да мало ли что можно было сказать Ковалеву энд компани. Но я счел нужным ничего не отвечать на глупо поставленные вопросы. Нечего их баловать! И точка!

Да я и сам не знал достоверно, зачем я все-таки сюда приперся, нормальный парень никогда не совершил бы такого неадекватного поступка. Психологически выверить мой поступок было невозможно, этого не смогла бы сделать даже моя любимая тетя Галя.

Ковалев похрустел шеей, размял кулаки и, подойдя ко мне, присел на корточки. Он долго сопел, собираясь с мыслями, и, наконец, спросил:

— Денис, чего тебе надо? Что ты хочешь?

Я понял, что на эти вопросы необходимо ответить; во-первых, вопросы не такие глупые; во-вторых, долго молчать в компании сумасшедших людей чрезвычайно опасно.

— Ничего не хочу! — ответил я Ковалеву, подражая персонажу из фильма «Кавказская пленница». — Ничего не надо! — Я даже акцент подделал под кавказский, получилось очень смешно.

Лежит себе такой олух на полу, длинный, неуклюжий, руки стянуты за спиной ремнями, и элегантно косит под «лицо кавказской национальности».

Моя элегантность не понравилась Ковалеву. Он часто задышал, совсем как наша Матильда перед прогулкой; немного подышав по-собачьи, рявкнул в сторону:

— За ноги подвесить его! Пусть научится разговаривать со старшими!

Не знаю человека, которого подвешивали бы за ноги! Вот и хорошо. А меня подвесили. Они долго тащили меня до окна, я сопротивлялся, конечно, изо всех моих сил. Музыка продолжала орать, Ковалев — курить, кухня — окутываться дымом. В этом чаду я болтал ногами, а блеклый парень и второй, тот, что с бицепсами, пыхтя и напрягаясь, подтащили меня-таки к окну и свалили вниз. Нет, они не скинули меня за окно, они держали мои ноги, а я висел вниз головой и орал, надеясь, что кто-нибудь из соседей вызовет милицию. И вдруг я замолчал. У меня промелькнула мысль — вот вызовут соседи милицию, и кто приедет? Стрельников? А Ковалев ему скажет, что разрабатывает матерого преступника. Да Ковалев и в квартиру-то никого не впустит!

Пришлось смириться со своим положением. Я замолчал и стал разглядывать окружающий мир. Мир существовал отдельно от меня, я висел вниз головой, а мир бежал и спешил по своим житейским делам. Внизу шли редкие прохожие, сверху они напоминали муравьев, такие же шустрые и неутомимые. Пробежит муравейчик и исчезнет, и тут же появляется второй, с авоськой и пакетами, нырк — и нет его.

Девятый этаж — это вам не фунт изюму. Я не стал злиться на себя, что так и не вспомнил, сколько весит этот самый фунт, сейчас мне было не до фунтов.

Я зацепился ногой за подоконник, не очень-то доверяя двум парням, белесому Гурову и другому, с крутыми бицепсами: вдруг им надоест меня держать вниз головой и они отпустят меня на свободу? Глазами я осмотрел стену — никакой зацепки. Абсолютно взяться не за что, да и руки у меня связаны. Ковалев перегнулся через окно и спросил, ухмыляясь:

— Как настроение?

— Зер гут, милорд! — в тон ему снизу крикнул я, поболтав одной ногой и пытаясь дотянуться до Ковалева. А что мне оставалось делать?

— Ты повиси, повиси, может, умнее станешь. — Ковалев, смеясь, отвалился от окна.

Упырь проклятый! Я злился на Ковалева, на себя, на Стрельникова, на тетю Галю, на маму, в общем, я злился на весь мир, спешащий по своим делам.

Им всем нет до меня никакого дела, никто не спросит, каково живется мне в их мире, мире, созданном странными людьми, людьми без чувств и совести. Все спешат, спешат и не замечают, что над ними вниз головой болтается вполне интеллигентный юноша, почти что дипломированный специалист, без пяти минут офицер милиции. А пока что стажер с семисотрублевым окладом и туманными перспективами на будущее.

Ногами я почувствовал, что руки двух упырей, рангом пониже Ковалева, устали; одно нечаянное движение — и они выпустят меня. То, что я упорно цеплялся ногами за подоконник, не спасет меня, внизу асфальт, до газона мне точно не долететь.

Девятый этаж, тьфу, черт, опять этот фунт изюму! Я чертыхнулся и дернулся всем телом. Руки упырей обмякли от неожиданности, и я нырнул вниз, но кто-то сильный и крепкий подхватил мои ноги где-то у коленей.

Наверное, Ковалев сподобился и помог своим товарищам в их непосильном труде, вяло подумал я и скривился. По крайней мере кривиться, сплевывать и чертыхаться мне пока еще можно, голова вроде не затекла, мозги не капают вниз, все в порядке. Пока все в порядке!

— Давай его сюда.

Ковалев отпустил цепкую хватку, и я опять едва не рухнул вниз, скользнув добрых полтора сантиметра по стене.

Скоро счет пойдет на миллиметры, весело подумал я, да и было чему радоваться: сам Ковалев приказывал втащить мое бренное тело обратно.

— Брось его в угол!

Он здесь самый главный, командует, распоряжается, а эти два ублюдка слушаются его, как верные псы, подчиняются, исполняют его приказы. Неужели Ковалев — главарь банды? Вот почему так долго мы не могли выйти на них, ведь он блокировал все разработки, предупреждал любые шаги, первым выезжал на места происшествий. Вот почему не было никаких следов, Ковалев подчищал любую мелочь, гнида!

Примерно так, вполне интеллигентно рассуждал я, валяясь на полу со связанными руками.

Я слушал удаляющиеся шаги моих истязателей. Стукнула дверь квартиры, послышался лязг замка, шаги стихли, разговоры умолкли. Но в квартире кто-то остался, я чувствовал, что я не один. Да и не могли они бросить меня одного — а вдруг меня выкрадут товарищи из отдела? Я представил, как меня крадут из преступного притона Василий Петрович и Виталий Юрьевич под чутким руководством Сергея Петровича, и, честно говоря, громко заржал.

А что мне оставалось делать?

Дверь снова щелкнула, послышался лязг замка. В нашем полку прибыло, обрадовался я, растирая руки до крови.

В какой-то момент я почувствовал, что ремни ослабли, слишком рьяно я двигал конечностями. Жажда жизни — это вам не хухры-мухры!

— Это нас профурсетка сдала. Точно говорю, — услышал я громкий шепот. Разрази меня гром, но это голос Ковалева. Вернулся, значит.

— Этот идиот не мог выйти на нас, у него мозгов совсем нет.

Это про меня, значит, в отделе меня держали за идиота. Весьма любопытно, в паспортно-визовой службе я прослыл героем местного значения, а в уголовном розыске — беспробудным идиотом.

Многообразие мира в очередной раз потрясло меня, и я задвигал конечностями с утроенной силой. Неужели наши, российские, ремни такие крепкие?

— Профурсетку надо достать и наказать. В прошлый раз она выкрутилась, но в этот раз ей не отвертеться. — Ковалев с удовольствием выматерился и громко сплюнул.

В моей памяти навсегда отложился первый день работы в отделе. Я смотрю на сотрудников уголовного розыска, в глубине души застывая от восхищения. В каждом я вижу героя, настоящего, не из сериала. Офицеров в серых шинелях, с чистыми руками и стальным сердцем. Ковалев приглянулся мне, он показался храбрым офицером, способным совершить подвиг, обезвредить преступника без оружия и даже победить мафию международного значения.

А я — идиот! Я абсолютно не умею разбираться в людях.

Устав бороться с ремнями, я затих. Мне вообще расхотелось с чем-либо бороться, а уж с кем-либо и подавно. Неожиданно меня посетила очередная гениальная мысль — сегодня вообще день гениальных озарений. Не иначе, звезды устроили парад планет.

Я мог запросто не распознать в Ковалеве оборотня. Ну, а Стрельников? Вербный? Сударенков? Резвый, в конце концов? Прежде всего я искренне верил в преданность общему делу Резвого, а уже потом всех остальных из этой компании. Но и он с его подозрительностью и знаменитым нюхом не смог учуять в Ковалеве врага? Куда уж мне, недоучившемуся стажеру, и нечего лезть в калашный ряд с суконным рылом.

Вспомнив древнюю, как мир, пословицу, я обрадовался и задвигал руками, пытаясь разорвать ремни ногтями. Если бы я мог, я бы их поджег, съел, сжевал, короче, сделал бы все возможное, чтобы высвободить руки. Неприятное ощущение, когда ты не свободен, ну, ты сам или твои конечности. Чувствуешь себя настоящим идиотом.

— Поехали, достанем эту тварь!

— Ковалев, с тобой хорошо дерьмо жрать, — спокойно возразил Ковалеву чей-то голос.

Я напряг память, пытаясь вспомнить, кому из троих принадлежит этот голос. Но так и не вспомнил, точнее, не сопоставил. Это целая наука — идентифицировать однажды услышанный человеческий голос с чьей-то физиономией. А идиоту с «суконным рылом» не дано постичь новейшие научные исследования. Особенно если этот идиот не может разгрызть ремень!

— Почему? — взревел Ковалев.

— А ты всегда вперед рвешься! — так и не идентифицированный мной голос надрывно заржал.

— Сам ты дерьмо! — обозлился Ковалев. — Она сейчас заяву пишет. Понимаешь, мы загремим, если не успеем вовремя.

— Успеем! — уверенно заявил надменный голос.

Все-таки Ковалев не главарь банды, он обычная «шестерка». Кто-то другой верховодит. Слава богу, что Ковалев не главный в банде. А то совсем обидно — первый в жизни наставник оказался главарем банды. Ковалев — «шестерка», пособник, подстрекатель, соучастник, и еще с ним удобно дерьмо кушать, он всегда торопится и все съест первым. Как смешно!

Я дернулся от злости, и в этот момент ремень лопнул с каким-то диким треском. Я весь сжался в комок, мне показалось, что он издал страшный шум и сейчас на кухню прибегут эти гнусные бандиты, вяло перебранивавшиеся в коридоре. Но перепалка набирала обороты, командный голос незнакомца высоко вибрировал и напоминал скрежет металлической музыки.

Вообще-то я не люблю железный рок, меня от него тошнит. Но я всегда делаю вид, что безумно наслаждаюсь этой какофонией звуков.

Почему я это делаю? Потому что я — конформист. Меня так тетя Галя прозвала. Она любой мой поступок долго анализирует, осмысливает и подвешивает ярлык: дескать, ты, Денис Белов, — конформист, идеалист, романтик, бездельник, разгильдяй, обалдуй, оболтус, лодырь, и еще много чего другого придумывает. Но она обзывает меня вполне беззлобно, любя, и я дружелюбно соглашаюсь с ее оценками.

Да, я — идеалист, романтик, и я согласен со всеми остальными эпитетами.

В добавление ко всему, я — одинокий солдат в пустыне. Только про это никто не знает. Даже моя мамуля.

Просто в двадцать первом веке все пустыни стали похожи на коммунальные квартиры, там такие же дрязги, склоки и перестрелки. Куда деваться одинокому солдату?

Если они не зайдут в кухню, уедут по-английски, я спасен. Если вздумают «позаботиться» о моем здоровье и придут попрощаться со мной, я пропал.

Сразу вспомнилась дурацкая песенка: «Я пропал, я пропал, я пропал!»

Да я и так пропал, лежу тут на грязном полу, слушаю разные гадости и не могу пошевелиться. Если шевельнусь, эти упыри прибегут и прикончат меня, такого одинокого и несчастного, испытавшего однажды в жизни миг торжества над врагом.

Я вспомнил, как теснил в угол парня с бицепсами, и расправил мышцы. Испуганные, бегающие глаза заклятого врага; кто хоть раз увидел подобное зрелище, тому сам черт не страшен. Даже если его подвесят за ноги.

Вполне прикольная ситуация, я лежал на полу весь истерзанный — только что болтался вниз головой, разглядывая окружающий мир с высоты девятого этажа, — и смеялся, я просто трясся от беззвучного хохота и абсолютно не ощущал страха. И я знал, что найду выход из ситуации, я найду способ обойти врага. Ведь это он меня испугался, а не я его.

Мне пришлось сжать руки за спиной, чтобы не выдать себя. Голоса в коридоре стихли. Как я ни прислушивался, все равно ничего не услышал.

Наверное, бандиты устали переругиваться и набираются новых сил перед новой перепалкой.

— Поехали! — решительно произнес голос главаря.

Этот белесый и есть тот самый Гуров Игорь Алексеевич. Я не ошибся, да и на руках у него виден маникюр. Это он приходил к Лузьенихе! Наверное, он и убил ее! Она описала его вполне профессионально, портрет один к одному сходится с белесым. Описания Лузьенихи прочно засели в моем мозгу, поэтому я узнал его. А Ковалев блокировал мои фотороботы, ведь это он проверял учеты, фототеку, это он доложил Стрельникову, что Гуров в списках, то есть в учетах, не значится.

Сергей Петрович поверил ему и вернул мне портрет преступника, как неудачную поделку. Фоторобот оказался непригодным в расследовании. Я оказался внутренним врагом.

Гуров такой размазанный, словно его ластиком стерли, оставив одну тень. Он вполне может сойти за сотрудника правоохранительных органов, за учителя, за бухгалтера, за бандита, за молодожена, за черт знает кого! Внешность у него стертая, словно из него вынули душу. К тому же он может играть голосом, говорит монотонно и нудно, а может и рявкнуть, перекрывая все децибелы металлического рока.

— Поехали, — послушно, негромким эхом отозвался Ковалев.

Куда подевался храбрый офицер? Что с ним стало? Если бы я не боялся, что меня разоблачат, я бы заржал, честное слово!

Я видел в Ковалеве праведного сотрудника, доверял ему. Нисколько не сомневаясь, подставил свои впалые плечи для воровского пальто, по-барски подсунутого им. Так ест щенок с руки негодного хозяина, вместо еды подбросившего доверчивой собачонке кусок отравы.

А Ковалев эхом повторяет команды злого хозяина.

Они сейчас уедут, но куда направят свои стопы? Вроде бы они говорили про какую-то профурсетку. Кто она такая? Зачем она им нужна?

«Может, это Юля?» Не знаю, почему я вспомнил о Юле.

Так устроен человеческий мозг, в экстремальной ситуации он выдает ту информацию, без которой человек может погибнуть.

И теперь мне все стало ясно. Иногда со мной такое бывает, я могу три года ходить по району, кружась и петляя, не имея в голове ясного представления, где я нахожусь. И однажды в моей голове происходит сдвиг, передо мной вдруг встает как на ладони весь маршрут вместе с его тропинками, тропками, дорожками, кустиками, деревьями, птичьими гнездами. Картина целиком вмещается в мою голову, и в таком виде она застывает в своей первозданности, наверное, уже до конца моих дней.

То же самое произошло сегодня, в ту самую минуту, когда я валялся на полу, измученный, но преисполненный чувством победы. Не над врагом, над собой!

Главное — это ведь не врага победить! Это — пустое! Главное для человека — победить самого себя!

Еще одна заповедь тети Гали, иногда она любит поиграть в пророчества и изречения. Хлебом ее не корми, только дай возможность самовыразиться. Кстати, где ее черти носят? Почему она так долго не возвращается из командировки?

Мне почему-то захотелось увидеть тетю Галю. У меня даже в груди защемило. Она бы все объяснила, проанализировала и после недолгих рассуждений о смысле жизни вынесла бы свой вердикт.

Меня, конечно, она назвала бы идеалистом, Юлю — мошенницей, а Ковалева — врагом народа. «Таких к стенке ставить надо!» — сказала бы сгоряча, не задумываясь о последствиях своих слов.

Поостыв, она, разумеется, не стала бы ставить к стенке Ковалева. Она бы бросила его судьбу в хитросплетения судебных игрищ, а там, там… как карта ляжет.

«Я не Иисус Христос и не Понтий Пилат, — сказала бы, уходя от расспросов о судьбе незадавшегося капитана милиции. — Пусть ему вынесут приговор, пусть хоть медаль ему на грудь повесят за совершенные преступления, но пусть это будет решение суда. Не мое и не твое решение, пусть это будет суд по закону. А по совести он сам за себя ответит».

Вот так сказала бы тетя Галя. Но она уехала в командировку и задержалась там на неопределенное время. А я тут валяюсь на полу и думаю, как мне выкрутиться. Что делать дальше?

Кто вы, девочка Юля? Почему вы выбрали меня?

Я жутко покраснел, мне не хотелось думать о глупостях. На кон была поставлена моя жизнь. Да что там моя — на кон поставлена жизнь многих людей, даже Юлина жизнь была в опасности, а я переваривал собственную неуклюжесть.

Дверь хлопнула, щелкнул замок, лязгнуло что-то металлическое, стихла какофоническая музыка. В квартире наступила мертвая тишина. Но я-то не умер! Я живой! Живой! Слышите?

Я медленно поднялся с пола, с трудом размял затекшие конечности, подтянул джинсы, одернул футболку. Все в порядке, ничего не повреждено. Приоткрыв окно, я осторожно выглянул вниз. Все нормально, Ковалев и белесый уехали, машина вильнула за поворотом, оставив за собой легкую дымку синеватого газа. Про синеватый газ я приврал, с высоты девятого этажа никакого такого газа вообще не видно, просто мне захотелось объясняться интеллигентно, даже с самим собой в пустой квартире.

Я вышел в коридор, потом заглянул в комнату. Обычная квартира, очевидно, сданная малоимущими гражданами для пополнения скудного бюджета. Ободранная мебель, покосившийся сервант, колченогие стулья, несколько табуреток из советского прошлого. Такие табуретки я видел в Мариинской больнице; один удар — и ты на Старо-Охтинском кладбище. Дубовые табуретки, крепкие, сколько же они повидали на своем веку, наверное, пережили не только войну и блокаду, эти табуретки влачат существование еще с дореволюционных времен. Скользнув равнодушным взглядом по выцветшим обоям, по кривым фотографиям, кнопками пришпиленным к стене, я вышел в коридор. Потрогал замок, философски покачал головой, дескать, хороший замок, сделанный в достойной фирме. Ни выйти из квартиры, ни войти, дверь металлическая, засовы солидные.

Пошатавшись по квартире, я подошел к окну и выглянул вниз. Голова слегка закружилась, все-таки высоковато для цирковых экспериментов без лонжи. Про лонжу я где-то прочитал, это такая страховка для гимнастов. Иногда они балуются и снимают лонжу, чтобы проверить себя на прочность. Некоторые насмерть разбиваются.

Может, им просто жить надоело? Надоело изо дня в день крутиться на глазах тысячной публики, это же сдохнуть можно. Вот и прыгают циркачи без страховки, остался живым — хорошо, разбился — тоже отлично.

Обо всем этом я думал, глядя вниз. Потом скосил глаза в бок и увидел металлический выступ. Наверное, я его просмотрел, когда болтался, свесившись с подоконника не по своей воле. Не до выступов было в тот момент. Если я встану на него, держась одной рукой за створку окна, то смогу дотянуться до соседского балкона. А там, там сам черт мне не брат. Объясню людям, что дверь захлопнулась, или еще что-нибудь придумаю. Мало ли по какой нужде забредают добрые люди на соседские балконы?

Добрый человек и заблудиться может, вот и забрался по ошибке на чужую территорию. Славно будет, если в соседней квартире никого не окажется, это избавит меня от лишних объяснений.

Я еще не знал, куда брошусь в первую очередь, вырвавшись из случайного плена. Пытаясь не думать о предстоящем броске, я осторожно выскользнул из окна, нашаривая ногой выступ. Если мой ботинок соскользнет, тогда я запою песню одного всенародного любимца, мастера русского кича: «А я пойду-пойду-пойду-пойду-пойду-пойду-пойду-пойду домой-домой-домой-домой!»

И в конце полета, у самой кромки земли, я допою вторую строчку: «А я дойду-дойду-дойду-дойду-дойду домой-домой-домой-домой!»

Вот вам и вся песня, если слова перевести на русский язык, можно обрыдаться от слез. Шутка!

Я елозил ботинком по стене, пытаясь нащупать выступ, и все представлял, как меня хоронят на Старо-Охтинском кладбище. Толпы поклонниц с цветами, венки от товарищей по университету, торжественные речи над могилой.

«Сегодня нас покинул верный товарищ и брат, преданный нашему общему делу!»

Какому такому делу преданный?

Я наконец-то нашарил выступ и долго устраивал на нем ботинок. В какой-то момент я пожалел, что вообще не разулся. Грубый шуз не чувствовал опасности, ему было все равно, останусь я живым или оставлю бренный мир в самом расцвете лет.

Что толку жалеть о несбывшемся? Поздно думать о несвершенных делах.

Если я полезу обратно, совершенно точно сорвусь с девятого этажа прямо на асфальтированный тротуар. Рука поехала в сторону, и я на мгновение потерял равновесие, от чего покрылся липким потом. Ледяная влага противно облепила лицо, будто меня обмазали холодным салом. Зацепившись рукой за створку окна, я всем телом поехал в сторону. Весь мой расчет строился на этой самой створке, я стою одной ногой на выступе, второй удерживаю равновесие. Потом отпускаю створку на волю божью, она отворяется настежь, и я благополучно приземляюсь на соседский балкон. Кто бы знал, как просчитать заранее удельный вес собственного тела и радиус перемещения створки окна? Если рама не выдержит, я рухну вниз, на радость Ковалеву и его компании. В этом случае они еще долго будут прикрываться честными именами, маскируясь под добропорядочных граждан. А мое падение объяснят очередным приступом идиотизма.

А чем еще можно объяснить расчет на радиус перемещения оконной рамы вперемежку с удельным весом собственного тела идиота? Я скрутил тело в тугую пружину и спрыгнул на соседский балкон.

Получилось! — выдохнул я, хватаясь за перила.

Мне хотелось заорать благим матом, да так, чтобы весь мир услышал. Я сумел преодолеть первую преграду. Или вторую?

Но мир по-прежнему спешил по своим делам, он махал авоськами и пакетами, мешками с мусором, курил, плевался, пил пиво и гулял с собаками. Окружающий мир не обратил никакого внимания на то, как Денис Белов перемахнул на соседский балкон, преодолев форсмажорное препятствие.

Форсмажорные обстоятельства — непреодолимая сила. Основной термин дипломированных юристов.

Наверное, дипломированные юристы всего мира сутками только тем и занимаются, что прыгают из окон на чужие балконы, иначе к чему бы им придумывать подобные термины.

Я заглянул в окно, но ничего не увидел. После бледного вечера на улице резко стемнело. Вспомнив балкон на Пантелеймоновской улице, я сжал руку в кулак и посмотрел на него. Ничего себе кулак, крепенький, кожа натянута, словно резиновая, даже костяшки побелели. Полюбовавшись на кулак, я изо всей силы двинул по стеклу. Раздался грохот, посыпались осколки, а один кусок, самый верхний, поколебавшись, неожиданно сорвался и обрушился у самых ног.

И почему он не грохнулся мне на голову? По теории вероятности, он запросто мог разбиться на моем черепе, а вот взял и пролетел мимо. Мистика какая-то, как тут не стать суеверным?

Я открыл ручку балконной двери и шагнул в чужую комнату. И мне показалось, что разбивать стекла, влезать в чужие квартиры, небрежно открывать незнакомые балконные двери стало для меня привычным делом. Еще немного, и я превращусь в закоренелого домушника, усмехнулся я, оглядываясь по сторонам.

Квартира, как брат-близнец, поразительно походила на соседнюю. Тот же покосившийся сервант с разбитой посудой, колченогий диван, выцветшие обои, кривые фотографии, пришпиленные кнопками к стене.

Интересно, кто изображен на этих художественных фото? — зачем-то подумал я, не вглядываясь в обстановку. Больше всего меня встревожило, что в квартире никого нет.

А если здесь такой же замок, как и там? Как я выберусь отсюда? Заколдованный круг. Зачем такие крепкие замки в квартире с ободранной мебелью? Кто мне объяснит это? Еще немного, и я бы заорал что есть мочи от дикого отчаяния.

Но в двери торчала защелка с внутренней стороны. Она выпукло блестела, обещая мне скорое освобождение.

— Слава богу! — воскликнул я и испугался собственного голоса.

К тому же в коридоре промелькнула тень, и я резко отшатнулся. В голове что-то замкнуло от страха, точнее, от неожиданности.

— Кто здесь? — заорал я благим матом.

И тут же увидел, что этот «кто» — я сам, собственной персоной. В коридоре висело зеркало в старинной раме с завитушками.

— Тоже мне, любители антиквариата, — проворчал я, мельком взглянув на бледное лицо Дениса Александровича Белова.

Довольно странно. При полном отсутствии страха внутри из зеркала смотрело на меня вытаращенными глазами отражение бледного, испуганного парня. И этот бледный парень был тот самый Денис Белов, тезка знаменитого Сани Белого из сериала «Бригада».

— Вот такие дела, брат Саня! — произнес я вслух и весело заржал.

После короткого эндорфинного всплеска я снова взялся за щеколду. Круть — и дверь открылась.

А в этот момент за моей спиной кто-то сказал сдавленным шепотом:

— Ну, ни хрена себе! Вздремнул, называется!

Я обернулся, но никого не увидел и пулей вылетел на площадку. Сбегая по лестнице — вызывать лифт в подобной ситуации мог позволить себе только самый настоящий идиот, — я восстановил в памяти смутный облик, промелькнувший за моей спиной.

Наверное, хозяин, упившись пивом, прилег вздремнуть. В это время в его квартиру проник некто в лице Дениса Александровича Белова, и мужик вышел на шум в коридор.

Ему показалось, что у него начались глюки, успокоил я себя и нажал кнопку лифта, посмотрев на стену. Четвертый этаж, ни хрена себе скорость у меня! Космическая, не иначе.

Во дворе никого не было, белесая ночь смутно освещала улицу. Я потрогал карман джинсов.

Хрустят бабуленьки-то, хрустят милые! Не выпали при незаконном переползании из одного частного владения в другое, обрадовался я.

Да и было чему радоваться: остаться без денег среди ночи в Питере — последнее дело. Кто пережил этот ужас, тому не позавидуешь.

На проспекте Просвещения вовсю бурлила ночная жизнь. Дискотеки зазывно светили разноцветными маячками, отовсюду неслась музыка, толпы гуляющих перемещались от одной пивной точки к другой, словно, кроме пивных ларей, не было в их жизни ничего светлого.

Отбросив интеллигентские мысли в духе Васисуалия Лоханкина о судьбах русского народа, я принялся настойчиво махать обеими руками, останавливая проезжающие такси. Но все они прошмыгивали мимо меня, битком забитые подвыпившими пассажирами.

Завтра же Пасха, вот все и гуляют, осенило меня. У добрых людей началось весеннее возрождение, а я маюсь по чужим балконам. Неужели на мою долю ни одного такси не осталось?

Стоило мне подумать о тяжкой доле интеллигента в российской действительности, как возле меня чиркнуло шинами по асфальту новенькое такси с ярко-желтой вывеской: «Казино «Фортуна».

Прав Васисуалий Лоханкин — тяжкая доля выпадает далеко не каждому, развеселился я, шустро прыгая на заднее сиденье.

— Далеко едем? — спросил водитель не оборачиваясь, он лишь слегка изогнулся.

Наверное, водитель от разговоров с пассажирами нервный тик заработал. Профессиональное заболевание. Я сочувствующе покивал ему головой и вслух сказал:

— Веселый поселок!

— Ну, ты даешь, шеф! — присвистнул водитель, всем телом налегая на спинку сиденья.

Он повернулся, чтобы внимательно разглядеть бледное лицо Дениса Александровича Белова, тезки знаменитого Сани Белого.

Как вы думаете, что мог ответить тезка народного героя? Правильно, тезка ответил, как и подобает отвечать брату знаменитого героя. В эту минуту я ощущал себя уже не тезкой, а настоящим родным братом Сани Белого…

— Гони, шеф! Никаких бабок не пожалею!

Да и куда я мог помчаться, освободившись из заключения?

К Стрельникову? К маме?

Нет, мне нужно самому разобраться во всей этой истории. И разобраться в ней я смогу, если припру Юлю к стенке.

Как я это сделаю, я еще не знал. Меня не остановило одно небольшое обстоятельство: ведь к Юле уже уехали Ковалев и его друзья, разные по окраске — белесый и чернявый. Кто из двух последних пресловутый Гуров, я пока не знал, только догадывался. Может быть, они оба Гуровы? А звонить, — значит, потерять время, от меня незамедлительно потребуют явки в отдел.

Явка с повинной головой, той самой, которую даже меч не сечет.

Но я ни в чем не провинился! И в чем мне виниться?

В Веселом поселке повсеместно развернулось бурное веселье, праздновали Пасху — праздник весеннего возрождения, повсюду бродили люди, медленно прогуливаясь по затемненным тротуарам. Ярко освещенные окна выхватывали из темноты парочку-другую подгулявших прохожих, чтобы тут же спрятать их за углом, где торчала пустая стена. Смутные пятна людей всплескивались то тут, то там. Где-то чиркали зажигалкой, кто-то разжигал костер, некоторые сами стремились на свет, как бабочки-однодневки.

Я рассматривал развеселые улицы Веселого поселка, развалясь на заднем сиденье такси. В голове что-то гудело и бренчало, отдаваясь пустым звоном. Я чувствовал, что в моем черепе перемещается странный шар: наклоню голову влево — шар катится влево и вниз, повернусь направо — шар стремится в ту же сторону и тянет череп вниз. Откуда взялся этот шар и почему он катается вправо-влево и тянет вниз, я не знал. Впервые я переживал подобные эмоции. Моя голова за один день накачалась огромным количеством ощущений, начиная от сладкого чувства победы и заканчивая смертельным поражением. Сегодня за меня дрались два основных начала — жизнь и смерть, они бились на шпагах, пистолетах, дубинах, не щадя друг друга. И, кажется, сегодня побеждала жизнь!

Вдруг я отключился, шар медленно закатился под ноги и затих. И мне приснился сон, странный и сладкий одновременно, такие сны снятся только в детстве. Наверное, когда человек взрослеет, жизнь отнимает у него эти маленькие радости, она не дает человеку возможности даже ночью уйти в другой мир. Я всегда жалел взрослых за то, что им не снятся странные и смешные сны. Иначе с чего бы эти взрослые люди так обозлились на весь мир?

Мне снилось, что я бреду по воде, где-то высоко летают и кричат пронзительными голосами белоснежные чайки, мама где-то рядом, но я ее почему-то не вижу. Я чувствую ее руки, ее нежные прикосновения, даже слышу ее дыхание, но самой мамы не видно. Мой крик похож на крик чаек, голос пронзителен и свеж, как морская вода. Плеск волн бьется в уши, заглушая остальные звуки.

Мама! Мама! Мама!

— Эй, парень, ты чо, охренел? Маму зовешь, мать твою!

Пришлось открыть глаза, хотя расставаться с детским сном мне до жути не хотелось. Таксист обалдело глядел на меня. Его ошалелый взгляд напоминал рачьи глаза, такие же выпученные и круглые, и в них застыл ужас.

— Ты орешь уже десять минут, я тебя добудиться не могу! — Водитель сердито засопел, шевеля ноздрями. — Лечиться надо, — сердито добавил он и отвернулся. — Приехали, выходи!

Я вытащил пятьсот рублей и кинул их на сиденье.

Как объяснишь водителю такси, что мне снился детский сон и во сне меня поманило счастье, но оно не показалось мне, чего-то испугалось и спряталось.

Почему счастье в образе невидимой мамы? Так это же просто! Мама, море, чайки, счастье! Чувствуете музыку слов? Так-то…

— Забери деньги, пригодятся, — буркнул водитель, поворачивая ключ зажигания.

Дожил я до светлых времен, уже шофер такси сострадает мне, даже денег от меня не берет, думает, деньги на лечение пригодятся. Совсем я стал убогонький, а все из-за того, что мой молодой неокрепший организм свесился ненароком головой вниз с девятого этажа. Но ведь не по своей же воле! А это очень вредно для неокрепших организмов начинающих юристов.

— Шеф, извини, загулял, вот и уснул. Пасха скоро, Христос воскрес! Держи еще. — Я бросил на сиденье еще пятьсот рублей.

Так я и знал, лишние деньги нигде и никогда не помешают. При виде еще одной пятисотрублевой купюры глаза таксиста заблестели, и он сразу забыл о христианском милосердии, схапал пятерней тысячу рублей и крутанул ключ в замке.

Машина рванула с места, как застоявшийся конь, и умчалась в город в поисках богатых клиентов.

Наверное, в этой жизни мне уже не придется встретиться с этим таксистом, подумал я, стараясь выветрить из себя неприятный осадок, но чувство неловкости не проходило, словно меня вырвало в публичном месте перед громадной толпой.

Как хорошо, что жизнь разводит в разные стороны тысячи и тысячи людей. Земля исчезнет вместе с Галактикой, если все люди, встретившиеся хотя бы один раз, уже больше никогда не расстанутся.

Но таксист останется в моей памяти надолго, он будет существовать во мне, являясь одним из тысячи моих лиц. Потому что все мы — это не мы, это проявление всех живущих на планете.

Вот с такими бредовыми мыслями я шагнул в Юлин двор и посмотрел на подъезд дома.

Машина Ковалева торчала недалеко. Судя по открытой дверце, не вынутому ключу, небрежно забытому впопыхах, я понял, что Юле сейчас приходится несладко. Я вытащил ключ зажигания, нашел в бардачке отвертку и долго ковырял шину, пока колесо не зашлось сиплым звуком. Машина благополучно осела на левый бок, а я, раздраженно пнув ботинком в спустившуюся шину и уверившись в полной надежности содеянного, твердой поступью зашагал к подъезду. Ключ от машины я выбросил в мусорный бак, до краев наполненный отбросами цивилизации.

Пусть попрыгают около нее, злорадно думал я, тщетно вдавливая кнопку лифта. Лифт, разумеется, не работал. Знаменитая табличка с надписью «Лифт не работает уже полгода» валялась рядом. Пришлось пнуть и ее; табличка, загремев раскатами грома, скатилась в шахту лифта.

Почему мне везет на сломанные лифты? — паскудная мыслишка отравила победное чувство, поселившееся в моей душе в результате спущенной шины.

Сверху послышались голоса, я без особого труда разобрал сиповатый басок Ковалева. Я рванулся к выходу, но понял, что не успею, и тогда нажал кнопку чьей-то квартиры. В замке что-то загремело, брякнула цепочка, и дверь распахнулась. На пороге стояла старушка, разглядывая меня цепким, внимательным взглядом.

Услышав голоса сверху, топот быстрых ног, старушка рванула меня за рукав и втащила в квартиру.

— Стой тут, а то грязи нанесешь, — ворчливо произнесла она, всем телом налегая на дверь.

Старушка уставилась в «глазок», стараясь высмотреть, кто там тарахтит по лестнице, словно дом взяли штурмом десантники Усамы Бен Ладена.

— Ишь, моду взяли, бегать по дому, как по собственной кухне, — ворчала она, вжимаясь в «глазок» и обнимая дверь обеими руками, будто пыталась объять все видимое пространство.

— Бабушка, сколько их? Там девушка есть?

— Нет там твоей девушки. — Старушка никак не могла расстаться с дверным «глазком». — Знаю я твою барышню. Катается все на иномарках да на «Мерседесах» разъезжает.

Хлопнула дверь подъезда, дом затрясло как после землетрясения, и все стихло. Старушка еще поелозила руками по двери, явно сожалея, что разглядывать больше нечего, и, наконец, повернулась ко мне.

— Ты из этих? — Она махнула рукой, определяя круг «этих» и «наших».

— Нет, я из тех. — Я тоже обвел рукой некое подобие круга, что означало — я из «наших». Дескать, ты, старушка, не допустила никакого промаха, впустив меня в свою квартиру.

— Они к Юльке приходили, давно ей хотят хвост прижать. Я слышала их разговоры, все грозились отомстить ей за что-то. А ты кто? — Старушка подозрительно уставилась на меня.

Что я мог ответить? Что я — вольный стрелок, не принимающий условий игры, привыкший ходить по крыше сам по себе?

С трудом подавив смешок — нашла же время выяснять, кто я таков, ну, самый подходящий момент для знакомства, — я ответил, стараясь поддержать мамин миф о моем культурном воспитании:

— Я из милиции, вот мой документ. — Прыская и зажимая нос, я сделал вид, что полез за удостоверением в нагрудный карман.

Убедившись, что старушка успокоилась, я оставил в покое карман, все равно там лежала всего лишь вчетверо сложенная справка о принадлежности Дениса Александровича Белова к правоохранительным органам в качестве стажера. Удостоверение сотрудника милиции я получу в лучшем случае к Новому году.

— Молоденький совсем, зеленый. — Старушка скорбно поджала губы. — А чего от Юльки надо? Жених, что ли?

— Друг, — коротко сообщил я, надеясь, что мой ответ удовлетворит старушкино любопытство.

Не тут-то было… Она и впустила меня в квартиру затем, чтобы разнообразить свое старушечье существование. Как же, целый триллер разыгрывается прямо под носом. Будет о чем поговорить с подружками! Сейчас она отыграется на мне за спасение всех утопающих.

— Много у нее друзей, я посмотрю, — вдруг заголосила старушка, — все ходют и ходют. Я тебе скажу, что никакая она не девушка, знаешь, кто она?

— Кто?

Миллиметр за миллиметром я продвигался к выходу, двигая носки ботинок фигурной елочкой.

— Проститутка! Вот она кто! — торжествующе воскликнула старушенция. — Валютная проститутка!

Тоже мне, сыщик-любитель местного значения!

— Откуда вы знаете?

Мне пришлось произвести некоторые манипуляции с лицом, я шмыгнул носом, потом поиграл ноздрями, расширяя и сжимая их, сглаживая неприятный осадок от бабушкиных слов.

Вам приходилось слышать, как вашу девушку квалифицируют проституткой? И не дай бог услышать! Очень неприятное ощущение, словно тебя кипятком ошпарили. До сих пор я мог думать или не думать об этом, это было мое право. Но в первый раз мои сомнения облекли в словесную оболочку. Слова прозвучали, как гром среди ясного неба, как барабанная дробь, как звук пролетающего самолета, проникая в тонкую душевную ткань, разъедая ее горькой отравой. Да, я догадывался, что Юля проститутка, что она «девочка по вызову». Но услышать эти слова от незнакомой старушки все-таки довольно неприятно. Лучше было бы, если бы твоя любимая девушка была балериной из Мариинского театра или, в худшем варианте, следователем милиции.

Догадываться-то я догадывался, но до конца не верил, не хотел верить, вот потому-то мне и стало жарко от бабулиных словечек.

— Ты носом-то не крути, ишь, не понравились мои слова. А я правду говорю, горькую, но правду. А ты послушай старых-то людей, послушай!

Мои ботинки благополучно доехали до двери.

Старушка заметила мои ухищрения и заголосила, притворяясь обиженной. Но, кажется, она совсем не обиделась, глаза ее заблестели, на щеках появился румянец, старушка на глазах помолодела и оживилась.

Окончательно вникнув, что старушенция просто жаждет, чтобы мое сиятельство удалилось из квартиры, я благополучно отворил дверь и, помахав на прощание а-ля «Салют Мальчишу», помчался наверх.

Так и есть, из Юлиной квартиры доносился отвратительный запах газа. Дверь мелко задрожала от моего натиска. Хрупкая защелка треснула и отвалилась. Я кинулся на кухню и повернул краны в плите. Отворив окно, я внимательно осмотрел двор. У мусорного бака кипели неземные страсти. Ковалев и его дружки яростно махали руками, бегали вокруг машины, пинали спущенное колесо и не обращали абсолютно никакого внимания на открытое окно в Юлиной квартире.

— Слава богу, им не до нас! — обрадовался я, не заметив, что отождествил себя с Юлей.

Она лежала в комнате со связанными руками, вся в синяках и кровоподтеках. Лицо до самых глаз опоясывал пластырь, обычный медицинский пластырь, весь в пятнах от засохшей крови. Мне пришлось инициировать еще один прыжок на кухню. Пошарив обеими руками по ящикам, я не нашел ни одного ножа, тогда схватил первую попавшуюся вилку и прыгнул в комнату. Никогда я так не прыгал, хоть и держал первое место по прыжкам в длину и в школе, и в университете. Между прочим, я, Денис Александрович Белов, — кандидат в мастера спорта по прыжкам в длину.

Ковырять вилкой скрученную веревку довольно сложно, и мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы не поранить Юлины руки. Когда ее синие, опухшие руки вяло откинулись в стороны, я принялся отматывать медицинский пластырь. Юлины глаза следили за мной с грустным выражением; так смотрит наша Матильда, когда ей делают укол ветеринары по вызову. Грустное выражение раскосых глаз означало, что Юля находится в сознании, и это обрадовало меня. Снять пластырь оказалось сложнее, чем содрать вилкой веревку: пластырь приклеился намертво, словно Юлино лицо собирались мумифицировать.

— Дэн, откуда ты взялся? — спросила она, еле шевеля губами.

Так разговаривают тяжелобольные перед операцией. Они уже засыпают после снотворного, но сознание еще не покинуло их, вот они и спрашивают всякие глупости. Что я мог ей сказать? Откуда берутся благородные рыцари?

Да, в эту минуту я ощущал себя средневековым рыцарем в доспехах и латах, со щитом и мечом. Этакий благородный избавитель прекрасных дам!

— Молчи!

Теперь нужно перенести Юлю на кровать. Осталось принести воды, чтобы смочить ей губы и обтереть лицо от крови и ссадин.

— Вот садисты! — ворчал я, носясь из комнаты в кухню и обратно.

Запах газа еще стоял в квартире, но прохладный ветер сквозняком носился вместе со мной, прогоняя остатки тошнотворной отравы.

— Дэн, тебе нельзя здесь оставаться, — прохрипела Юля, — уходи быстрее!

— Я тебя не брошу! — рявкнул я тоном, не допускающим возражений.

Да и как я мог оставить Юлю, если ее нужно немедленно допросить! Теперь-то я точно знал, что она причастна к делам банды грабителей! Соучастница или как там правильно? Наводчица…

— Ты не боишься? — спросила Юля, нежно гладя мою руку.

Я вздрогнул, но при воспоминании о допросе резко отдернул ее. Даже сейчас, ухаживая за Юлей, я все равно не верил, что она причастна к банде. Простая случайность, не больше того. Не может такая красивая девушка грабить и убивать, не может, и все тут! Или может? Надо отбросить на время сомнения, подумал я, утраивая энергию.

— Не боюсь, чего мне бояться? Успокойся.

Положив мокрое полотенце на Юлин вспотевший лоб и аккуратно отведя ее длинные волосы в стороны, я задумался. Да и было над чем задуматься. Я еще не знал, какие вопросы задам ей.

И вдруг Юля обидится?

Интересно, испытывают ли подобные сомнения сотрудники всех правоохранительных органов перед допросом потенциального подозреваемого? Очень мне хотелось бы это знать. Особенно если учесть, что несколько ранее подозреваемая состояла в интимной связи с сотрудником тех самых органов. И неважно, что сотрудник работает в органах в качестве стажера самое непродолжительное время.

— Ты хочешь меня о чем-то спросить? Спрашивай, не мучайся, — слабым голосом сказала Юля, пытливо вглядываясь в мои глаза.

— Может, ты сама расскажешь? — Я притворился, что рассматриваю полотенце, дескать, не стоит ли еще разок намочить его.

— Расскажу, только ты не расстраивайся, ладно?

Юля приподнялась на локте и тут же повалилась обратно, тяжело охнув при падении.

— Не буду расстраиваться, не буду! — Я осторожно подложил подушку под Юлину спину. — Ты расскажи сама. Хорошо?

— Понимаешь, Дэн, после восьмого класса я решила заработать денег. Я больше не могла жить в этой стране. Меня все здесь раздражало — родители, школа, соседи, квартира, лестница, помойка — все, абсолютно все! И я твердо решила, что уеду за кордон, но для этого нужны были деньги. Я долго уговаривала подружку из класса, ее зовут Светкой, и мы как-то отправились в гостиницу «Прибалтийская». Мы жутко боялись, что нас разоблачат. Но ничего страшного не случилось, в гостинице мы познакомились с иностранцами и в тот же вечер заработали уйму денег. Никто нас не выгнал из гостиницы, милиция не тронула, иностранцы обрадовались, и с того вечера у нас со Светкой началась новая жизнь. Валюта, много валюты, доллары, фунты стерлингов, иены — представь, что с нами творилось?..

А я не представлял, я вообще никогда в жизни не встречал настоящих проституток. Да и где я их мог увидеть? Конечно, я читал про них в газетах, видел «круглые столы» с обсуждением наболевшей проблемы по телику, иногда пацаны в университете хохмили что-то насчет «девочек по вызову», но лично я никогда не разговаривал с живой проституткой. Опустив голову, я внимательно рассматривал рисунок на обоях.

— Деньги быстро исчезали, как и появлялись, — продолжала Юля. — Мы со Светкой шикарно одевались, очень быстро привыкли жить на широкую ногу. К дурным деньгам легко привыкаешь. Часть заработанной валюты отдавали родителям. И они брали, представь себе…

Ничего я не мог себе представить. Я смотрел на стену, и рисунок на обоях то уплывал, то приближался, квадраты мельтешили в глазах, угрожая перерасти в мистический кошмар. Так бывает, когда резко вырастает температура, лежишь и смотришь на рисунок обоев, а он то увеличивается, то расплывается, смешивая явь с ирреальностью.

— Все шло хорошо, я даже забыла, что собиралась свалить за кордон. Но однажды в гостинице нас нахватил Леша Ковалев. Да, да, тот самый Ковалев. И началось! Сначала он нас со Светкой отымел по полной программе. Потом потребовал сдавать ему валюту как сутенеру. Мы так испугались, что согласились на все его условия. Совсем скоро он обнаглел и потребовал увеличить «зарплату». Я отказалась, Светка согласилась. Тогда он прижал нас к стенке, дескать, вышлю на сто первый километр, расскажу родителям, соседям, привлеку по статье. Никаких преступлений мы не совершали, но Ковалев все равно нас шантажировал, звонил, присылал домой своих бойцов, и мы сдались. Первой сломалась Светка. Она бросила тусовку и пошла устраиваться на работу.

— В «Люцифер»? — шепотом спросил я.

— Да. Она сказала ему, что ничего не хочет — ни денег, ни смотаться за кордон. Светка думала, что он отстанет от нее. Но Ковалев придумал, как заработать большие бабки. — Юля устало откинула на подушку голову и замолчала, с трудом переводя дыхание…

Теперь и я знал, что придумал Ковалев. Как все просто! Проще пареной репы! Светка доставала ему списки богатых клиентов, а Юля заманивала их в свои сети. После этого Ковалев с группой товарищей вламывался в квартиру и грабил клиента. Очень хороший бизнес! Гениальное решение! Образ кровожадной гринды материализовался в комнате, алчный запах чудовища проник в мои легкие, и мне пришлось прижать палец к носу, чтобы ненароком не задохнуться. Юля окончательно превратилась в гринду, плод нежной любви черной акулы и дельфина.

— В первый раз я прокололась. Испугалась. — Она виновато посмотрела на меня.

— Как это случилось?

— Клиент догадался, что я навела бандитов, а это грозило большими неприятностями Ковалеву. Тогда он обставил все так, чтобы я тоже оказалась потерпевшей. Они меня изуродовали. Я еле выжила тогда.

— В Мариинской больнице? — Я перевел взгляд от обоев на Юлю.

Юля не смотрела на меня. Ее глаза блуждали по комнате, словно скользили по поверхности воды. Она будет скользить глазами по водной глади до тех пор, пока не наткнется на добычу.

— Да. Потом появился ты. Ты вообще не понимал, куда вляпался. Ковалев нам сказал, что в отделе появился один идиот, стажер; еще он сказал, что переведет тебя в паспортную службу.

Было такое дело. Вот откуда ноги росли в ОПВС! Как все просто!

— Ковалев заставил меня, ну, это, сам понимаешь… — Она уткнулась глазами в меня, как в какое-то непреодолимое препятствие.

Глава 10

Форсмажорные обстоятельства, да и только! Непреодолимая сила! Честно говоря, мне было не до смеха. Что-то горькое и железное поднималось со дна моей души, словно там, на самом дне, скопилась мерзкая муть. Значит, Юля соблазнила меня по приказу Ковалева, просто настоящая Мата Хари. Да и не могла она влюбиться в меня по-настоящему. У меня рост сто восемьдесят шесть, нет, семь сантиметров, я тощий, худой и сутулый. С девчонками я люблю вести разговоры о символизме и детерминизме и мыслю исключительно категориями. А Юля сыплет словами типа «нахватил» вместо «задержал», «бабки», «бабло», «кордон», и много еще разных словечек она знает из блатного жаргона. А это моветон!

— Но ты ни о чем не догадывался, и я сказала Ковалеву, чтобы он не опасался тебя.

— А кто такой Гуров?

— Гуровы-то? Это два брата, они близнецы, один беленький, второй черненький. Один работает в какой-то службе охраны при администрации. У них два удостоверения на имя Игоря Алексеевича Гурова, обе ксивы с разными фотографиями. Ковалев познакомился с ними в гостинице. Они охраняли каких-то очень важных персон, а он дежурил от отдела. Вот они и снюхались.

Как животные, за версту нюхом чувствуют друг друга. Волки позорные! — мне пришлось отвернуться от нее. Я смотрел на стену, словно пытался высмотреть что-то необыкновенное. Я даже не заметил, что мысленно заговорил на жаргоне.

Юлины глаза наполнились слезами, и мутная жидкость быстро-быстро потекла по ее лицу. Я еще никогда не видел, чтобы женщина плакала такой обильной мутной жидкостью.

— Когда ты потерял интерес к новой работе, Ковалев забыл про тебя. Но тут ваш Сергей Петрович сам взялся за дело, он давно догадывался, что дело нечисто. Мне Ковалев пожаловался, что новый начальник копает под него. И Леша очень злился на тебя, дескать, если бы не идиот-стажер, тогда в отделе по-прежнему работал бы старый начальник, я не помню, как его звали.

— Леонид Иваныч, — кивнул я Юле, на мгновение восстановив в памяти облик Тортиллы Вербного.

— Вот-вот, Леонид Иваныч. В общем, Ковалев стал нервным, злым. Особенно сильно он разозлился, когда стали наблюдать за мной и за тобой. Сергей Петрович решил, что ты — главный наводчик в банде.

— Почему? — шарахнулся я в сторону, с силой ударившись башкой об стену.

— Потому что ваш одноногий шпион видел нас вместе несколько раз, а он давно подозревал меня. Вот так они вышли на меня и заодно на тебя. Ковалев решил в последний раз ограбить клиента и после этого уехать из города.

— А зачем ему столько денег?

— Не знаю, — пожала плечами Юля, — он ничего не говорил. Мечтал о большом бизнесе, хотел свою фирму организовать. Но это так, трепотня, серьезно он не слишком распространялся о своих делах. Скрытный очень.

Выдохнув воздух, я принялся потирать больное место на голове. На месте удара вскочила огромная шишка. И почему со мной вечно происходят непонятные истории? Резвый сам мне дал Юлин адрес на Кирочной улице. И он знал, что Юля съехала оттуда, а я помогал ей при переезде. Значит, уже в то время Сергей Петрович со своими людьми следил за мной. Какой же я болван! Они с самого начала провоцировали меня…

Если Юля не врет, получается, что банда действовала почти в открытую, да и чего им бояться? Получая информацию из первых рук, заметая следы, они никого не боялись, полностью утратив чувство опасности.

Для кровожадных животных это недопустимо, так можно и промах совершить.

Получается, сейчас Стрельников продолжает охоту за мной и Юлей, он по-прежнему доверяет Ковалеву, и вполне возможно, совсем скоро они нагрянут в Веселый поселок в полном составе. Доказывай потом, что ты не верблюд! Надо что-то делать, но что? Позвонить Сергею Петровичу? Но он не поверит мне, скажет: «Ты что, стажер, с дубу рухнул?»

Мысль металась, как мышь, загнанная в мышеловку, из угла в угол и обратно. Юля устало прикрыла глаза. Сейчас она совсем не походила на гринду, жадную и алчную, несущую в себе аромат крови. Милое тонкое лицо сузилось, губы строго подобрались, и только в уголках прикрытых глаз затаились слезинки. Немного отчаяния — и слезинки поплывут по щекам, унося с собой мечту о сказочном закордонном рае.

Выйдя в коридор, я прошелся взад-вперед, пытаясь собрать мысли в логическую цепочку.

«Мысли у тебя прыгают, как у шелудивой собачонки блохи, — приговаривала бабушка, выслушивая мои рассказы о разных детских приключениях. — Ты собери их в кучу, а то я никак не могу понять, что ты хочешь сказать».

Но я так и не научился собирать свои мысли в единое целое, могу думать о вечности и тут же отвлечься на анекдотическую тему. Например, пытаюсь объяснить, что такое смысл жизни, и одновременно прислушиваюсь к урчанию в животе. Почему духовное и физиологическое так тесно переплетаются в человеке?

Что главнее для меня — любовь к Юле или долг? Вообще-то я никому ничего не должен! Шагая по коридору из угла в угол, я пытался логически осмыслить ситуацию, и ни хрена у меня не получалось. Тогда я вытащил мобильный, завалявшийся в кармане в полном затишье, и набрал номер.

— Мама, это я!

Мама так давно не слышала мой голос, что тихо ойкнула и замолчала. Я долго говорил, путано объясняя, что нахожусь в Веселом поселке у девушки Юли, что Стрельников меня подозревает, что я никому не причинил вреда и что вообще я — честный и хороший парень. Другого сына у нее не будет, надо что-то делать, а что делать, неизвестно. Мобильная связь существует не для длинных разговоров о смысле жизни, долге и любви к падшим девушкам. Мама еще раз ойкнула и тихо сказала:

— Сынок, я все поняла. Я еду к Сергею Петровичу.

Она повесила трубку, а я поплелся в комнату. Мне нужно было успокоить Юлю и вытащить ее из этого ада.

Юля лежала на кровати, ничем не прикрытая, хрупкая и беззащитная. Мне захотелось защитить ее от бед и несчастий, алчности и страданий. Очищение приходит от сострадания, кажется, я не перепутал основную заповедь моей бабушки. В далеком детстве бабушка научила меня выхаживать искалеченных птичек, собачек и кошечек. Неужели Юля не заслужила малую долю сострадания?

Я отвернулся, пытаясь скрыть отвращение. Нежное чувство смешивалось с гадливостью, я никак не мог забыть Юлины слова. Даже бабушкины заветы о сострадании ко всем болящим и страждущим не помогали.

— Дэн, подойди ко мне, — слабым голосом сказала Юля.

Нехотя, еле волоча ноги, я подошел к кровати.

— Подойди поближе, мне надо сказать тебе очень важное. — Юля приподнялась и протянула мне руку.

Я стоял, не шелохнувшись, и Юлина рука бессильно упала, не встретив поддержки от меня.

— Дэн, помоги мне! Я пропаду здесь. Меня ждет суд и большой срок. Ковалев не пожалеет меня, он всю вину свалит на меня. Я больше не увижу свободы. Никогда! Я пропаду в России, пропаду-у-у…

— А ты думала, что это будет продолжаться вечно? Вы будете грабить, убивать, и вам все сойдет с рук? Кто убил старуху Лузьениху?

От анекдотичности ситуации у меня закололо в животе. «Кто убил старуху-процентщицу?» — вспомнилось мне совершенно некстати.

— Ковалев. Сначала к ней приходил Гуров, тот, который светленький. Позже пришел Ковалев и убил ее. Она впустила его в квартиру потому, что знала: она же приходила в отдел после смерти своего дяди. Братья сдадут Ковалева, чтобы не брать вину на себя.

— Если их поймают, — сказал я и подумал, что разговариваю совершенно непрофессиональным языком. Нужно было сказать — «если их задержат».

— Их точно поймают! — горячо подхватила мои слова Юля. — Но я хочу тебя попросить — помоги мне.

— Чем я могу тебе помочь? — Я передернул плечами, что означало — какой из меня помощник? Протереть лицо, положить полотенце на горячий лоб — это, пожалуйста, а с остальным вряд ли справлюсь.

— Дэн, я жду ребенка. Чухонец согласился принять меня, он прислал вызов. Да, я наврала тебе, я все время врала тебе, но меня заставил Ковалев, я не хотела тебя обманывать. Так получилось!

Как удобно и комфортно устраиваются некоторые люди! Скажут, нисколько не смущаясь, «так получилось!» — и все тут, и больше нечего добавить, вроде все сказано. Я пнул край кровати и чуть не заплакал. Едкая горечь застряла где-то в горле. Почему от всех неприятностей у меня горчит в горле? Кажется, все мои неприятности имеют гастрономический оттенок и влияют на пищеварительный тракт. Жуйте «Орбит», и ваш кислотно-щелочной баланс будет в порядке!..

— Дэн, не злись! — Юля привстала на кровати и умоляюще посмотрела мне в глаза.

У меня защемило в груди и в сердце, причем в правой и левой стороне одновременно. Наверное, появилось еще одно сердце за время работы в отделе на улице Чехова.

— Ты же не хочешь, чтобы я сгнила в тюрьме. Представь, что со мной будет? Я превращусь в заключенную, в арестантку, в бичиху. Дэн, спаси меня!

Юля повалилась с кровати и упала прямо мне в ноги. Она обхватила мои колени и уткнулась в них лицом. Я заметил, что Юдин живот немного округлился, словно в животе образовалась небольшая опухоль. Я брезгливо попытался отодвинуть колени, отъехав елочкой вправо-влево, вправо-влево, но Юля цепко держалась за них.

— Что ты хочешь от меня? — спросил я, оставив бесплодные попытки освободиться от Юлиных объятий.

— На Финляндском вокзале меня ждет знакомый адвокат. У него мой паспорт, билет и деньги. Я уеду и больше никогда не вернусь в Россию. Поезд на Хельсинки ровно через час.

Я посмотрел на часы, поболтал рукой, приставил браслет к уху, изображая из себя великого артиста. Артист из меня получился никудышный, потому что после манипуляций с часами я сказал Юле глухим от волнения голосом:

— Собирайся, я отвезу тебя на вокзал.

Куда подевалась тяжелобольная женщина с мокрым полотенцем на голове?! Юля летала по квартире, собирая вещи. Она охапками вытаскивала одежду из шкафа, грудой швыряла в чемодан и, приминая скомканные вещи коленом, пыталась закрыть замки. Я отобрал у нее чемоданы и подтолкнул к выходу. Юля растерянно посмотрела на разбросанные вещи, поморгала сухими глазами и воскликнула:

— Чухонец мне все новое купит! Пусть пропадают!

Мы вышли на улицу. Моя новая знакомая, спасительница-старушка, укоризненно смотрела на нас из окна. Она качала головой и приставляла палец ко лбу, дескать, свихнулся малый. Я отсалютовал ей и свистнул проезжающей машине. Мужчина в кепке резко притормозил.

— Вам куда? — вежливо спросил он.

— На «Финбан». Успеешь за сорок минут?

— Хорошо платим — хорошо едем! Плохо платим — плохо едем! — засмеялся мужчина в кепке.

— Чукча — не читатель, чукча — писатель! — схохмил я, забыв на минуту о культурных традициях семьи Беловых. — Сто баксов, идет?

— Как с куста! — Мужчина перегнулся через сиденье и открыл дверцу машины.

Мы мчались по улицам города с центростремительной скоростью. Так летят в пропасть все безвольные и слабые люди! — думал я, сидя на переднем сиденье. Я не мог сидеть вместе с Юлей, любое прикосновение к ней вызывало во мне жгучее отвращение. Она молчала, шумно дыша, будто только что взобралась на вершину Эльбруса. Бросив деньги водителю, я передал Юлю бесцветному молодому человеку. Наверное, тоже диплом защищает, а сейчас практику отрабатывает, — бросив беглый взгляд на адвоката, я сразу определил в нем брата по несчастью.

Юля нерешительно посмотрела на меня, она боролась с желанием броситься ко мне на шею, но почувствовала мое состояние и уныло побрела к поезду.

«Она ушла безмолвно по-английски, и три рубля, должно быть, на такси!» — Мне вспомнились бессмертные строчки из некогда популярной песни Высоцкого.

Я не стал ждать, пока поезд отправится на поиски эфемерного Юлиного счастья, счастья, купленного слишком дорогой ценой. Вместе с ней уезжала моя первая любовь, пришедшая настолько внезапно, что я не успел осознать, что же это такое. Я оставил все мысли по поводу безнадежной любви на будущее: когда-нибудь я пойму и оценю все случившееся со мной. А сейчас я понял одно — мое место там, на улице Чехова. Я остаюсь. И это окончательное решение.

И пешком, сунув руки в карманы, я поплелся туда.

Перед моими глазами расстилалось футбольное поле стадиона «Петровский» — умелые игроки, быстроногие и шустрые, никак не могут забить гол. Во время матча я все ломал голову — почему? И только сейчас понял: умелые и опытные, они играли в сборной команде, но не чувствовали друг друга, и каждый играл сам по себе. Их собрали в одном месте, но не научили слушать и слышать других. Так и я играл — не в команде, не со всеми, а сам по себе. И никто не мог понять, зачем и против кого я играю. Ни один талантливый игрок не сможет победить, если не чувствует за своей спиной остальных участников игры, будь то покер, футбол или уголовный розыск.

Я вошел в отдел, нисколько не сомневаясь, что меня арестуют, задержат, привлекут, повяжут, осудят и посадят. У меня в голове смешались в один коктейль все термины и понятия, жаргонные слова и юридические определения: я пытался подготовить себя ко всем вытекающим последствиям. Правовые же последствия вытекали из моего проступка: ведь Юля была одним из активных членов банды. Она могла сколько угодно размазывать свои слезы и сопли, давя на мою психику, но я-то знал, что отпустил на свободу настоящую преступницу, заслужившую справедливое наказание за содеянное. Стараясь не думать, почему я это сделал — ведь дело уже сделано, назад не вернешь, — стремительным шагом и твердой поступью я направился в кабинет Стрельникова. По дороге увидел толпу омоновцев, бряцающих автоматами; они приветливо помахали мне, посылая воздушный салют а-ля «Привет Мальчишу». В зарешеченной камере сидел сгорбившийся Ковалев, он злобно, по-волчьи блеснул глазами и отвернулся, сделав вид, что не узнал меня. Во второй и третьей камерах сидели поодиночке два брата Гуровых, может быть, это были вовсе и не Гуровы, а Гурновы или Жерновы. Они тоже отвернулись от меня, не желая окончательно сдаваться. Перед камерами крутились адвокаты, шелестели бумагами, щелкали замками огромных портфелей, звонили по мобильникам, но я узнал их, это были мои однокурсники. Они, правда, не узнали меня или сделали вид, что не узнали.

В кабинете Стрельникова толпились люди, в углу сидела мама, над ней склонилась тетя Галя. Кажется, она вытирала платочком мамины слезы. Увидев меня, мама резко поднялась и вышла из кабинета.

Сергей Петрович трудился над диаграммами, он выводил кривую преступности вниз, а кривую раскрываемости преступлений вверх. Торжествующий вид подполковника свидетельствовал о том, что ему нравится делать диаграммы. Очень нравится!

Тетя Галя весело посмотрела на меня. «Наконец-то она прибыла из своей командировки», — подумал я, устало плюхаясь на стул.

— Денис, а где Серова? Ты доставил ее? — деловито спросил Сергей Петрович.

Интересно бы знать, что отвечают в подобных случаях. Нет, не доставил, нет, не нашел, нет, не встретил, нет, проводил на вокзал, нет, отправил на промысел в чужую страну, — прикусив губу, я смотрел в пол. На полу ничего интересного не наблюдалось. Слеза упрямо набухала, угрожая выкатиться прямо на глазах изумленной публики. Тетя Галя подошла ко мне и встряхнула за плечо. Но, посмотрев на разбухшую слезу, вдруг сказала:

— Сережа, выйди, пожалуйста. У нас тут сложности.

Стрельников не удивился, встал и вышел. Он не пожимал плечами, не изображал ужас на лице, просто встал и ушел, оставив нас вдвоем.

— Денис, где Юля? Почему ты не доставил ее в отдел?

Слеза скатилась по щеке, за ней последовала вторая, третья, четвертая…

— Ты что, отпустил ее? Куда ты ее дел? — взревела тетя Галя, милейшая, надо сказать, женщина.

— Она у-у-уехала, — с трудом выговорил я, защищаясь от взбешенной Юмашевой локтем.

— Ты не прикрывайся, тебя бить не собираются. Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, что бывает за такое? Ты же отпустил преступницу!

Она забегала вокруг меня кругами, размахивая руками и что-то крича на весь кабинет. Она бы еще долго носилась по нему как угорелая, но, внезапно остановившись, подошла ко мне.

— Казнить тебя или помиловать? Скажи, пожалуйста? — Она взяла мое лицо обеими ладонями и внимательно посмотрела мне в глаза. — Неужели ты не мог поступить иначе?

Я покачал головой: нет, иначе я поступить не мог.

И тогда она замолчала, выпустив мое лицо. Вытерла руки чистым платком, потом этим же платком насухо вытерла мои слезы.

— Казнить, нельзя помиловать, — пробормотала она, вытирая мое лицо.

Так все женщины вытирают пыль, бездумно трут и трут одно и то же место, подумал я.

— Как ты мог? Как ты мог? Как ты мог?

От ее монотонного голоса я вдруг всхлипнул и залился слезами. В эту минуту я жалел себя, маму, тетю Галю, Стрельникова, Юлю и даже Ковалева. И заодно весь мир.

— Э-э, совсем дело плохо, — пробормотала тетя Галя, проводя платком по моему лицу.

Она опять отпустила мой подбородок и вдруг сказала:

— А помнишь, мы с тобой в детстве стихи учили? Ну, помнишь, эти, про товарища майора Петрова?

Она отошла от меня и вдруг заорала что есть мочи:

— «Был у майора Деева товарищ майор Петров. Дружили еще с гражданской, еще с двадцатых годов. Вместе рубали белых…» — повторяй за мной, Денис, повторяй!

Она опять подняла мой подбородок, и я еле слышно повторил вслед за ней солеными от слез глазами:

— «…Шашками на скаку, вместе потом служили в артиллерийском полку…»

Content

Галия Мавлютова
Казнить нельзя помиловать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10