Лариса Кондрашова

Холодное блюдо мести

Глава 1

— Лариса Сергеевна!

В кабинет заглянул Корней — мой подсобный рабочий, по совместительству охранник и еще водитель «Газели» и «москвичонка», на которых мы возим товар небольшими партиями. Чаще всего — дефицит.

Возможно, кое-кто думает, что сейчас нет дефицита. Ничего подобного! Нынешний дефицит — это товар высокого качества, обычно от производителя, без подделок и псевдолицензий. Достается он нам с трудом, потому что на хорошем товаре всегда висит куча посредников, отчего до покупателя он доходит по двойной, а то и по тройной цене.

Говорят, французы, побывав в московских магазинах и увидев цены на свой товар, уверяли, что в Москве он дороже, чем на Елисейских полях — в самом дорогом торговом мире Франции.

Мы пытаемся сбросить посредников с хвоста, как говорит мой товаровед Валя Тарасова, потому что кормить бездельников не хотим и стараемся избавить от них наших покупателей.

Мой магазин расположен на окраине города, в новом, как говорят, «спальном» районе, но пожаловаться на отсутствие покупателей я не могу. Среди них есть постоянные, так что в конце концов мы даже завели книгу заявок, куда записываем, как сами говорим, эксклюзивные пожелания. Кому-то нужна одежда большого размера или роста, кому-то — вещь от определенного производителя.

Не могу сказать, что я очень опытный или особо удачливый продавец, просто у меня весьма основательная материальная база, которую обеспечивает мой муж, Сергей Александрович Шувалов. Но об этом несколько позже.

Я понимаю, что становлюсь серьезным конкурентом другим продавцам. Так что если мой магазин до сих пор не сожгли, а меня саму как следует не проучили, то лишь потому, что у меня серьезная «крыша»… И обеспечивает ее не кто иной, как мой муж, поскольку он глава службы безопасности крупной фирмы, имеет знакомства в мире бизнеса и знает, как разговаривать с теми, кто свою «крышу» пытается навязать.

На этом моменте лучше остановиться поподробнее. Почти год назад я поехала в небольшой провинциальный поселок Костромино, чтобы оформить наследство, оставленное мне теткой, погибшей при весьма подозрительных обстоятельствах. Однако следователи решили, что имел место несчастный случай. Почему-то никого не удивило, что вдруг среди зимы моя тетя Олимпиада Киреева решила пойти гулять на речку в вечернем платье, провалилась в полынью и утонула.

Преступники, видно, рассчитывали, что до весны тело не всплывет, а к тому времени не останется никаких следов их злодеяния. Но случилось так, что в полынью провалился вездеход, когда тело пролежало в воде всего три дня.

У тетки был воздыхатель, некий Александр Игнатович Бойко, который занимался — ни много ни мало — незаконной торговлей оружием, но представители районного уголовного розыска во главе со своим начальником, Федором Михайловичем Михайловским, тщетно пытались взять его с поличным.

Я мало что могу рассказать о жизни Александра Бойко. Знаю только, что до двадцати трех лет он был законопослушным гражданином: успешно окончил университет и собирался стать учителем русского языка и литературы. В личной жизни ему не повезло. Он полюбил свою однокурсницу, мою тетку, а у нее был роман с другим молодым человеком.

Этот другой поступил с Олимпиадой не лучшим образом, нанес ей тяжелую моральную травму, и она уехала из краевого южного города в глухомань, в Костромино. Влюбленный без взаимности Александр Бойко поехал следом.

Как Александр Игнатович из учителя превратился в бандита? Может, из-за тоски по той, которая не могла его полюбить? Красавица Олимпиада была удивительно похожа на кинозвезду Элизабет Тейлор. Я, между прочим, вполне серьезно считала, что тетя Олимпиада красивее американской актрисы.

Как бы то ни было, Александр Игнатович оказался единственным человеком, который в несчастный случай не поверил и потому хорошо заплатил патологоанатому, чтобы тот взял на анализ содержимое ее желудка. Его потом исследовали в районном центре, в городе Ивлеве.

Вывод экспертов был однозначен: вместе с шампанским в тот вечер Олимпиада Киреева приняла солидную дозу снотворного. Так что убийцам оставалось только опустить крепко спавшую женщину в полынью, где та и утонула.

Я рассказываю об этом так спокойно, потому что убийцы не остались безнаказанными, Бойко об этом позаботился. Но и сам Александр Игнатович недолго задержался на земле после смерти возлюбленной, всего на полгода, которые употребил на то, чтобы найти и покарать убийц.

Очевидцы утверждали, будто он умышленно полез под пули, чтобы покончить счеты с жизнью. Наверное, это правда, слишком уж тщательно он подготовил все документы на случай своей смерти. Составил завещание, по которому я оказалась одной из его наследниц. Надо сказать, что, кроме незаконных операций, Бойко официально занимался торговлей и имел в Ивлевском районе целых четыре магазина одежды, и ассортименту в них можно было только позавидовать.

Я часто думала о том, что если бы Бойко не встретил мою тетушку и не влюбился в нее, то стал бы обычным — или не обычным, а успешным — предпринимателем и, возможно, со временем имел бы уже не четыре магазина, а целую сеть в средней полосе России. И я уверена, что российский потребитель от этого только бы выиграл.

Однако сейчас гадай не гадай, а человека на свете нет, и вспоминают его добрым словом не многие. Кстати, мой муж как раз входит в их число…

В общем, поехала я в Костромино за теткиным наследством, а получила еще одно — от человека, всю жизнь тетку любившего. Тоже магазин, но с этого времени моя работа в деловом мире пошла по другому направлению.

Перед смертью — умирал он в больнице — Александр Игнатович поручил меня заботам своего преемника, подполковника запаса Сергея Александровича Шувалова. Волю шефа, высказанную на смертном одре, последний выполняет с усердием. Он познакомил меня с поставщиками одежды из разных регионов, и этими связями я пользуюсь до сих пор.

Репутация Шувалова у производителей очень высокая, так что они мне при необходимости отпускают товар под реализацию. Это очень удобно, но я стараюсь их добрым расположением не злоупотреблять. При нашей-то российской инфляции и нестабильности экономики деньги лучше всего пускать в оборот без промедления.

Сергей Александрович не только помог мне стать неплохим торговцем одеждой, но и женился на мне, о чем я вовсе не жалею. Более того, считаю, что вышла замуж за лучшего мужчину России.

Подозреваю, что и Корней появился в моем магазине с легкой руки Шувалова. Этакий, знаете ли, охранник — наблюдатель.

Правда, в отличие от других охранников он помогает мне во всем, так что могу сказать, что без Корнея я как без рук. И за такой подарок Шувалову очень благодарна, хотя ему об этом ничего не говорю — пусть не воображает, будто без него бы я пропала.

Будь его воля, Сергей засадил бы меня дома на веки вечные. Тем более что у нас есть сын, которому недавно исполнилось полтора года, да и материально мы вовсе не нуждаемся.

Покойный Бойко завещал Сергею, который был его правой рукой, основную недвижимость — три магазина готовой одежды, один из них, можно сказать, элитный, с эксклюзивными моделями, очень дорогой. Я надеюсь со временем и сама иметь такой. Если и не целый магазин, то хотя бы отдел, но пока не получается. Наверное, все же я слишком медленно осваиваю свою новую профессию.

Приблизительно раз в неделю Сергей летает в те края — в магазинах у него управляющие, но он предпочитает контролировать их работу по привычке. Доверяй, но проверяй.

Я против его поездок. И требую, чтобы Сергей магазины продал и забыл дорогу в Ивлев и его окрестности. Вначале он отшучивался:

— Меняю наши магазины на твое согласие исполнять обязанности жены и матери.

То есть, надо понимать, я их не исполняю! Многие женщины мечтают о том, чтобы сидеть дома, а для меня это невыносимо.

А еще я боюсь, что свои игры с оружием Шувалов все-таки не оставил, хотя еще два года назад он твердо сказал:

— Все, теперь я занимаюсь только легальным бизнесом!

Но тогда откуда у него такой авторитет не только в кругах деловых людей, но и среди откровенных бандитов? Сергей, по-моему, без особых усилий обеспечивает мне «крышу», под которой я чувствую себя прекрасно. Мой магазин — это та самая кость, которую не трогают мои соперники и завистники, попросту боясь подавиться.

Шувалов — известный в районе спонсор. Взял под свое крыло прежде беднющий детский дом и теперь почти полностью его содержит. Может, он думает, что, если уйдет из этих мест насовсем, никто из преемников про детский дом и не вспомнит?

Надо сказать, что сначала Сергей Шувалов меня невзлюбил. А может, я его чем-то поразила, поэтому он так своеобразно отреагировал на меня как на женщину. Я в ту пору познакомилась с Федором Михайловским, и он сделал мне предложение руки и сердца, так что другие мужчины для меня не существовали. По крайней мере мне так казалось.

С моим, как я тогда считала, будущим мужем мы говорили о Шувалове. Федор считал, что служащему Российской армии, пусть и бывшему, негоже становиться на преступный путь. Он отмахнулся от моих доводов, когда я напомнила, что армия обошлась с Сергеем не лучшим образом и тот, не из мести, но, наверное, со зла, пошел в огневики к Бойко — проверял поступавшее оружие на качество.

История его увольнения из армии весьма поучительна.

Шувалов получил внеочередное звание полковника в тридцать шесть лет — случай, встречающийся не очень часто. Наверное, не за красивые глаза. Его действительно волновало положение дел в армии, и однажды он написал письмо в министерство обороны, в котором предлагал какие-то меры, чтобы улучшить порядок устройства армии и сделать невозможным для командиров злоупотребление своим служебным положением.

С ним произошло то же, что и с другими правдолюбцами. Мало того что его письму в министерство обороны не дали ход — под надуманным предлогом Шувалова понизили в звании и отправили служить в дальний гарнизон.

— Ну и что ж, что в звании понизили? — презрительно хмыкал Михайловский, когда я пыталась Сергея защищать. — Он командир, он присягу давал служить верой и правдой. Пусть и не надеется, что, когда попадет ко мне в руки, я буду оглядываться на его славное военное прошлое! Как говорил дедушка Крылов: «…A потому обычай мой: с волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой».

Моя несостоявшаяся свекровь — женщина образованная — воспитала у сына любовь к литературе. И я уже не удивлялась, что у Федора на все случаи жизни есть цитаты, чаще всего из столь любимого им баснописца.

Как, однако, быстро все тогда изменилось.

Михайловский гораздо красивее Шувалова. Высокий, стройный, синеглазый, с классически правильным лицом, Федор был похож на голливудского красавца. Сергей… Когда я его увидела, не знаю, что со мной произошло, но вмиг у меня задрожали коленки и пересохло во рту. Я приписала это своим нервам и обстановке, в которой наше знакомство произошло: Сергей с одним из своих товарищей следил за моим домом. Тетя Липа умерла, и он не успел выяснить для себя кое-какие детали одной истории, в которой на них напали неизвестные люди, после чего исчезли три ящика с оружием, а также один боевик из бригады Бойко.

Если в Михайловском все было щедро, то в Шувалове скорее скупо. Короткая, почти под ежик, стрижка в отличие от буйной гривы Федора. Худощавое скуластое лицо с серыми колючими глазами. Скупые жесты. Если бы спросили, кого мне напоминает Сергей, я бы ответила — спартанца. Наверное, они были именно такими подтянутыми и аскетичными, немногословными.

Нет, я не сравниваю этих мужчин, всего лишь пытаюсь объяснить себе, почему я не вышла замуж за Федора и сразу ответила согласием Шувалову. Почти бандиту.

Наверное, именно сегодня я ударилась в воспоминания оттого, что Корней, точно мой ангел-хранитель, все время торчит за плечом. Прямо-таки от меня не отходит. Что-то случилось или только готовится? Конечно, мужчины и не подумали предупредить меня о чем-то необычном, чтобы я заранее не волновалась.

Корнея — от его фамилии Корнеев — комиссовали из армии как офицера, получившего серьезное ранение в ходе боевых действий в Чечне. Он моложе Сергея, ему тридцать восемь лет. Имел звание капитана.

Правая рука бывшего воина плохо гнется в локте, но это не мешает ему не только успешно справляться со всеми своими обязанностями, но и цепко хватать за подолы симпатичных продавщиц, а также официанток, учительниц и вообще женщин, независимо от их профессии, находящихся на расстоянии его вытянутой руки.

Продавщицы сказали мне по секрету, что в локте у Корнея стоят металлические штыри, потому что хирурги собирали его руку по кусочкам и, похоже, нескольких кусочков не хватило. Наверное, поэтому руки у него теперь железные. В прямом и переносном смыслах…

Когда-то Корней служил под началом Шувалова и потому до сих пор называет его «товарищ полковник», из чего следует, что с официальным понижением в звании оба не согласны.

Родители Сергея умерли. Отец погиб на боевом посту — он тоже был военным, а мать, без памяти его любившая, не смогла жить без любимого мужа. Сережа тогда учился в военном училище на втором курсе и тяжело перенес смерть родителей. Он до сих пор очень переживает эту потерю.

Шувалов так нас с Санькой любит, что былая строгость и сосредоточенность теперь все чаще покидают его. Правда, за два года я ни разу не видела, чтобы он хохотал. От души. В тридцать два зуба. Обычно он лишь скупо улыбается. Ничего, научится.

Я назвала сына в честь отца мужа. Надеюсь, мой папа не обиделся. Но если и вторым у меня будет сын, я назову его Сергеем. В честь мужа и своего отца.

Сережка о втором ребенке не заикается. Наверное, думает, что я теперь буду только работать и работать, если уж не хочу дома сидеть.

— Лариса Сергеевна, — вывел меня из задумчивости Корней, — там вас Дорохова спрашивает.

«Там», надо понимать, — в торговом зале. Кажется, Корней, также как и я, Светлану Кузьминичну недолюбливает и потому в кабинет не проводил. Иными словами, к уважаемым людям ее не причислил.

— И что ты ей сказал? — спросила я.

— Сказал, не знаю, где вы, но посмотрю.

Дорохова заведует государственным продовольственным магазином и упорно набивается мне в подруги, несмотря на четверть века разницы между нами. Ее привлекает не столько моя персона, сколько прикрытие, которое обеспечивает мне Сергей.

— Ладно, — вздохнула я, отрываясь от пачки накладных, принесенных на подпись товароведом, — проведи ее ко мне.

— Ларисонька, ты все цветешь! — всплеснула руками Дорохова и посмотрела на меня чуть ли не с материнской любовью. — Повезло Шувалову: жена молодая, красавица, сына родила, дом — полная чаша.

Даже похваливая, не может не уколоть. Конечно, она знает, что Шувалов на семнадцать лет меня старше. И хотя Сережа выглядит молодо, отчего-то для всех остальных важнее всего арифметика, а не внешний вид. Да он сто очков форы даст мужчинам — моим сверстникам, из которых многие уже распустили животы и о таком деле, как утренняя зарядка и бег, не хотят даже слышать.

— Довольно вам нахваливать, Светлана Кузьминична, — усмехнулась я, — а то и правда поверю, что я исключительная. Какая нужда привела ко мне знатного работника торговли?

— Ерунда, касатка, яйца выеденного не стоит.

Но поскольку я выжидающе молчала, Дороховой пришлось перейти от дифирамбов к делу:

— В общем, так, у тебя сейчас шестой склад пустует…

— Не пустует, а оставлен в резерве.

— Как ни называй, а пустует… Сдай мне его в аренду. Всего на месяц. Ежели что, по-всякому прокрутишься…

— Светлана Кузьминична, у вас-то у самой этих складов уйма.

— Вот так и бывает: отдай жену дяде, а сам иди к… В общем, я их тоже сдала в аренду. Жить-то надо. Люди платят такие бабки, что и тебе за аренду отдам, и самой останется. Крутым товарищам свои площади отдала, грех было по максимуму с них не слупить. В твой я хочу печенье положить. То, что мы с московского «Большевика» получаем. Договорные поставки.

— Они поставили вам товар сверх договора? — не поверила я.

— Какое там! — сказала, как ругнулась, Дорохова. — Все жадность проклятая, а если точнее, привычка запасаться впрок. Вроде сейчас и товара полно, и производители чуть ли не на дом продукцию привозят, а все равно нет-нет да и тревожно становится: ну как эта лафа кончится? А тут еще товар дали со скидкой, поскольку я большую партию взяла…

С моей точки зрения, при всех своих недостатках — жадности, хитрости, которую в народе окрестили хитрожопостью, — Дорохова дело знает. Она специалист, профессионал. Мне такому учиться и учиться. Из уважения к ее деловым качествам я ответила согласием.

— Хорошо, сдам я вам склад. Договор аренды составим как положено.

— Из-за месяца станем с бумажками возиться? Обижаешь, Ларисонька. Я тебе, можно сказать, черный нал привезла, а ты не ценишь мою доброту.

В самом деле, склад у меня пустовал. И именно шестой — большая партия итальянских босоножек, которой я поначалу намеревалась его занять, ушла почти моментально. Теперь я подрабатывала и таким образом: покупала товар недорого, пользуясь шуваловскими связями, а его нет-нет да и перекупали у меня владельцы других магазинов, чаше всего из глубинки. Понятное дело, у них не было таких возможностей.

— Чего она приходила? — спросил у меня Корней без какого-либо пиетета.

Я могла бы послать его подальше, мол, не твое дело, подсобнику ли всем интересоваться, но что-то в его тоне заставило меня ответить безо всякого выпендрежа:

— Взяла у нас в аренду шестой склад.

Подсобник помрачнел, задержался у двери, чтобы посмотреть на меня вприщур, и протянул:

— Та-ак!

— Что — так?! Что — так?! — возмутилась я. — Сдать в аренду пустующий склад — это криминал?

Как раз перед приходом Корнея я заперла в сейфе пачку наличных в качестве платы за аренду.

— Это сказала ты, — промолвил тот и гордо удалился, нарочито спокойно прикрыв за собой дверь.

Я швырнула в закрытую дверь стаканчик — подставку для ручек из оставшегося от прежних времен письменного прибора. Вообще-то, когда мы наедине, Корней зовет меня просто Лариса и на ты, но на людях — упаси Боже!

Я была, однако, уверена, что далеко он не ушел и будет до конца рабочего дня все так же крутиться возле меня.

Тщетно в тот день я пыталась выяснить у него, что случилось.

— А что случилось? Ничего не случилось! — отвечал он словами из песни. — Были мы влюблены, а любовь не получилась.

Ну не скотина ли?! Он, наверное, считает меня глупой и наивной дурочкой, думает, я не знаю, что за рыба ко мне пожаловала! Но чего мне Дороховой бояться? Что такого в том, что я согласилась принять на хранение ее товар?

Но тут же мой взгляд упал на злополучные накладные, и я обо всем забыла.

Глава 2

Она стояла у окна и курила в форточку. Совсем как ее приятель Димка. Казалось бы, чего не устроиться с удобствами: сесть в мягкое кресло, поставить рядом с собой на столике пепельницу, налить рюмочку коньяку. Но она по привычке подчинялась запретам бывшего мужа, хотя его давно не было рядом. Точнее, два года четыре месяца и двенадцать дней.

Тогда она не курила и мало пила, хотя там, где они с мужем время от времени жили, многие женщины пили крепко. Часто устраивали в отсутствие мужей так называемые девичники.

Попав в свой самый первый военный городок, она, конечно же, удостоилась внимания офицерских жен. Ее стали приглашать на женские посиделки. Каждая что-нибудь этакое готовила, а остальные вроде как дегустировали. Даже оценки ставили, как и положено дегустационной комиссии. Если блюдо получало «одобрямс», то записывали его рецепт, и председатель — Люська Воронова — рецепт этот на машинке перепечатывала и в специальную папочку складывала. Наташе первым делом дали эту папку просмотреть и высказали пожелание, чтобы и ее рецепт удостоился права быть в этом славном собрании кулинарных изысков.

Поначалу Наташа на правах молодой и неопытной больше молчала, слушала, о чем говорят умелые товарки. Пробовала, что они готовили, и стеснялась хвастаться своими кулинарными способностями.

Ее деликатность оценили. Тем более что далеко не все молодые жены были такие же покладистые. Иные откровенно скучали, слушая поучения старших подруг, а кое-кто, случалось, откровенно хамил:

— Учите своих детей!

Наташа понимала, что опыт офицерских жен может ей понадобиться.

— Учись, делай, как мы, — советовали они.

И Наташа училась.

В военторг в тот год завезли много куриного фарша, и она придумала рецепт куриных котлет. Понятно, что сначала дома опробовала. Муж похвалил.

— Надо нашей Полине сказать, — так звали повариху в офицерской столовой, — чтобы у тебя поучилась. А то у нее котлеты получаются какие-то сухие и малоаппетитные.

Правда, часть рецепта она подсмотрела в одной поваренной книге, но кому бы пришло в голову вникать в эти мелочи? Рецепт пробовали все: на килограмм куриного фарша взять небольшой вилочек свежей капусты, нашинкованной и отваренной в соленой воде. Положить в фарш капусту, две-три луковицы, мелко нарезанные и обжаренные, туда же — три-четыре яйца… Пальчики оближешь!

Так она получила свое первое одобрение и право на защиту. Молодую офицершу признали и стали ее опекать. Если бы муж посмел Наташу обидеть…

Она начала даже курить вместе с ними, но однажды неожиданно вернувшийся раньше времени муж унюхал сигаретный запах и требовательно спросил:

— Что это такое?

— Девочки курили, — пролепетала Наташа. — Ты же знаешь, какой въедливый этот табачный дым.

Они друг друга называли «девочки», хотя многие из женщин были в два раза старше Наташи.

— Знаю, — без улыбки согласился он, — но если я еще хоть раз почувствую табачный дым, запру тебя дома и ваши дамские посиделки прикрою.

Она ничуть не сомневалась, что именно так муж и поступит, потому курить больше не стала, хотя та же Люська ее подкалывала:

— Боишься, Натаха? Собственного мужика боишься? Хочешь, я своему полкашу пожалуюсь, что твой старлей над женой измывается? Живо ему клизму вставят!

— Нет, не надо! — испугалась Наташа. — Я сама не хочу курить. У меня аллергия на табак!

— На той неделе ничего такого не было, а теперь вдруг выявилась, — не могла угомониться Люська.

— Да оставь ты девчонку в покое, — вступилась за Наташу другая полковница. — Понятное дело, молодые друг к другу притираются. Что поделаешь, не каждый старший лейтенант захочет быть у жены под каблуком.

Остальные женщины переглянулись, и Наташа поняла, что речь идет скорее всего о Люськином муже, которого между собой называли «подкаблучник», что, впрочем, не мешало ему быть хорошим офицером.

Какой там каблук! Наташа не то что никакого влияния на своего мужа не имела, она вообще его боялась. И безоговорочно признавала за ним право ею командовать. Что-то в его натуре было магнетическое. По крайней мере для нее.

Новые подруги посмеивались, что старлей держит жену в ежовых рукавицах. Наверное, так и было… Нет, не приходилось мужу над ней какой-то особый надзор учинять, потому что, если подумать, Наташа была почти идеальной женой.

В семье Наташа была старшим ребенком и потому присматривала за остальными тремя детьми. Родители работали с утра до вечера, а она научилась и готовить, и убирать, и при этом неплохо училась. Она подумывала пойти в какой-нибудь колледж. Ну, там в торговый или в финансово-экономический, но все же в первый год после окончания школы никуда не поступила.

— Подумаю, — сказала родителям.

А те и рады. У младших мальчишек-близняшек — как раз переходный возраст, за ними глаз да глаз нужен, а вторая дочь, Тоня, — в выпускном классе. Отличница. Ее нельзя отвлекать от учебы, она на золотую медаль идет…

На следующий год Наташа тоже никуда не поступила, потому что в магазине она как-то раз столкнулась с офицером-ракетчиком, он помог ей донести до дома тяжеленную сумку, в момент выяснил, что она в своей семье что-то вроде бесплатной домработницы, и на другой день сделал ей предложение.

Наташа с радостью согласилась. Не то чтобы она так уж влюбилась в этого старшего лейтенанта, просто он предлагал ей другую жизнь. Как ей тогда думалось — особую, яркую, захватывающую…

На самом деле он увез ее в дальний гарнизон, откуда уже через год молодая семья переехала в другое место, а потом в третье…

Муж Наташи оказался способным офицером, потому что вскоре стал капитаном. И вообще быстро зашагал по служебной лестнице.

Первое время Наташа по дому скучала, писала родне длинные письма, потом стала писать реже. Через два года съездила к сестре на свадьбу — мужа с работы не отпустили, — а потом к мальчикам на окончание школы.

За восемнадцать лет семейной жизни она с мужем была у своих родных трижды. Третий раз — на похоронах отца.

В отличие от многих других женщин Наташа расцвела не в девичестве, а примерно годам к тридцати. Она вдруг стала замечать восхищенные взгляды мужчин — прежде она всегда считала себя невзрачной, по улице ходила, обычно глядя не перед собой, а все больше под ноги да ссутулившись.

И вот ей захотелось что-то в себе изменить. Скучно ведь выглядеть всегда одной и той же. Она даже на праздники не распускала волосы по плечам — чем там хвастаться, кроме длины?.. Пепельного цвета. Мышиного, как говорила Наташа о своих волосах. В общем, она покрасилась. В рыжий цвет. Оказалось, что волосы у нее красивые, блестящие, по спине струятся водопадом. И глаза вдруг обнаружились. Синие. До этого вообще было непонятно, какого они у нее цвета, потому что Наташа смотреть в глаза собеседнику стеснялась. А тут просто в один момент перестала стесняться, и все.

Муж, против ожидания, спокойно воспринял изменения в ее внешности. Он окинул ее каким-то новым взглядом и сказал:

— А что? Неплохо.

В его устах это была высшая похвала.

Жаль только, что муж ее не любил. Она почти сразу это поняла, но не стала плакать по ночам, как другие, не пустилась в загул, а приняла как должное. Относится с уважением, и достаточно. Почему надо непременно любить? Не все же любят. А то ведь есть семьи, где про любовь болтают не переставая, а между собой так живут, врагу не пожелаешь.

Хотя сказать, что Наташа пламенно любила своего мужа, тоже нельзя было. Наверное, у нее защитный рефлекс сработал. Если бы любила, то мучилась бы, страдала, а так… Скорее всего у них были отношения старых друзей, которые знают друг друга, все достоинства и недостатки и эти дружеские отношения принимают как должное…

Перемены во внешности произошли в Наташе в самый черный период ее семейной жизни. Именно тогда врачи вынесли окончательный приговор: детей у нее никогда не будет. И вовсе не потому, что она делала аборт или сильно болела. Оказалось, что у нее врожденная патология женских органов, и ничего поделать нельзя.

Женщина с дефектом. Это был страшно.

Она долго плакала, так что муж стал ее успокаивать, говорить, что ничего смертельного, что живут и так, но мысли взять чужого ребенка отчего-то не возникло ни у нее, ни у него.

Наташа пыталась себя уничтожить, как ни страшно это звучит. Причем не столько физически, сколько психологически. Называла себя пустоцветом, никчемной. Уверяла, что жить ей на свете незачем. Ей казалось, что муж страдает из-за отсутствия детей и если бы он не был таким порядочным, давно бы уже бросил ее.

Впрочем, он был все время так занят на работе, что ему было не до глупых мыслей. Порой находился на дежурстве по два дня. Приходил домой и падал от усталости. Кроме отпуска, ни разу не было случая, чтобы он провел дома больше суток. После того как перестрадала приговор врачей, она философски подумала, что так оно и к лучшему. Ребенок рос бы, почти не видя отца. Правда, она скучала дома, но и к этому со временем привыкла бы.

Инстинкт самосохранения у Наташи оказался гораздо сильнее силы воли. Чем больше она себя терзала, тем ярче цвела.

У нее даже появились постоянные поклонники. Те, что плотоядно на нее поглядывали и говорили ее мужу:

— Если бы не святая мужская дружба, только бы ты свою Наташку и видел!

Ее смешили эти высокопарные рассуждения насчет святости дружбы. Она знала достаточно примеров, когда, несмотря на мужскую дружбу, рушились самые, казалось бы, крепкие семьи и жены уходили к друзьям своих мужей.

Но почему-то в таких вот разговорах никто не спрашивал мнения самой Наташи. Не говорил: а захотела бы она уйти от мужа?

И ведь она бы не ушла. Во-первых, потому, что никого другого не любила, а во-вторых, из-за горячей благодарности своему мужу, который не только ни разу не попрекнул ее тем, что она не может родить ребенка, но и никогда об этом не заговаривал.

Потом они демобилизовались. В среде офицерских жен так принято было говорить: «Мы служили там-то. Мы демобилизовались».

Это относилось к обоим членам семьи, даже если они, как Наташа, постоянно сидели дома.

А потом на нее свалился достаток.

Наташа с мужем и прежде жила не бедствуя, а теперь… Муж по выходе на пенсию получил двадцать окладов. Он принес ей кучу денег, выгрузил на кухонный стол, и некоторое время они молча смотрели на пачки в банковских упаковках. Всего было около пяти тысяч долларов.

— Вот, — сказал муж, — как оценила меня родная армия.

— Разве этого мало? — спросила она робко.

Муж недобро усмехнулся:

— Думаю, я стою больше. И докажу это.

Доказал.

Они переехали в этот провинциальный город, куда позвал его «один большой человек». Так сказал муж, впрочем, не без сарказма. Поселились в большом двухэтажном бревенчатом доме. Кирпичные здесь строили редко. Кучу денег муж потратил на отделку дома. У них были все удобства, шикарная ванная и кухня, забитая всем мыслимым оборудованием, от японской вытяжки до микроволновки, а при доме — гараж на две машины и русская баня.

Наташа попробовала было заикнуться, что на это все, наверное, не хватило его двадцати окладов.

— Конечно, — усмехнулся муж. — Я получил аванс.

Он стал работать в фирме, которая официально называлась «Бойко-маркет». Официально, потому что Наташа подозревала: ее глава, Александр Игнатович Бойко, занимался совсем другими делами.

Но Наташа не вникала. Она вообще старалась не вмешиваться в дела мужа, потому что однажды, когда у него был серьезный конфликт с начальством — ей сказали об этом приятельницы, офицерские жены, — она попыталась поговорить с ним по душам, дать совет, опять же не по своему разумению, а как советовали подруги. Но муж на нее лишь свирепо прикрикнул. Впервые за их совместную жизнь. Потому Наташа замолчала и зареклась впредь лезть не в свое дело. Чего ей еще надо? Муж не пьет, деньги приносит домой, по бабам не шляется. За много лет совместной жизни он ни разу не заставил ее пожалеть о том, что когда-то она вышла за него замуж.

И с ее стороны это такая небольшая уступка: умерить свое любопытство и не лезть с советами, которые может давать лишь с чьей-то подачи. Вообще получалось, что она как бы подозревала своего мужа в неспособности самостоятельно принять верное решение. Если бы он не умел этого делать, вряд ли ему бы доверили командовать полком.

Примерно через полгода после их выхода в запас денег у Наташи было столько, что она не знала, куда их девать.

Муж посоветовал ей закончить курсы вождения, и через месяц учебы она успешно сдала экзамены, после чего получила в подарок от мужа «ситроен» с автоматической коробкой передач. Наташа полюбила ездить на машине по делам. В их городке особо некуда было ехать. Поэтому она ездила за тридцать километров в село, к знакомой старушке, у которой покупала молоко, творог и сливки.

Наташе даже нравилось вставать затемно и ехать за парным молоком, а потом поить им мужа на светлой, шикарной кухне и готовить всякие изыски.

Она расцветала, когда муж ее хвалил:

— Молодец, вкусно готовишь.

Наташа написала на прежнее место службы бывшей подруге Люське, попросила разрешения опубликовать в своей кулинарной книге некоторые ее рецепты.

Вообще-то рукопись кулинарной книги она уже отдала в областное издательство и упомянула в предисловии Люськину фамилию, но все равно согласие подруги считала нужным получить. Впрочем, та, конечно, согласилась и даже посетовала, что сама об этом не догадалась.

Книга вышла тиражом пять тысяч экземпляров, потом издательство сообщило, что собирается ее переиздать.

В общем, Наташа в очередной раз убедилась, что деньги идут к деньгам — за книгу ей прилично заплатили.

Издание книги придало Наташе уверенности. Ей больше не хотелось просто сидеть дома.

— Наша писательница! — посмеивался над ней муж. — Теперь роман станешь писать?

Но к писательству ее вовсе не тянуло. Кулинарная книга стала как бы венцом ее прежней жизни — ведения хозяйства. Выход книги означал конец прежней жизни. И она отодвинула ее от себя. Потому что теперь у нее появилась идея организовать частный детский садик.

Детские сады в городе закрывались один за другим, и далеко не все женщины охотно усаживались дома, вынужденные отказаться от любимой работы.

Она купила небольшое подворье. Муж, несколько поколебавшись, в конце концов ее идею одобрил и деньгами помог.

Она носилась по городу на своей машине, возила на ней краску, обои, потом купила прицеп, потому что места в багажнике и на крыше стало не хватать, и возила уже доски, паркет и даже новые окна, когда по какой-то причине подвезти материал ей не могли.

Садик получился на славу. Веселый и уютный, как большой теремок. Детей поначалу набралось всего девять человек, но Наташа не унывала. Воспитательницам — молодым, энергичным девчонкам — она все равно платила сколько обещала, побаиваясь только, что они привыкнут к спокойной жизни, а потом им будет трудно. Но ничего, обошлось.

Наташа никогда не думала, что, просидев полтора десятка лет дома, сможет руководить людьми, но что-то в ней произошло. «Наверное, повзрослела, хоть и с опозданием», — с усмешкой думала она. И девчонок-воспитательниц, как оказалось, выбрала правильно. Посмотрела в их глаза, увидела заинтересованность, живой огонь и решила: такие девчонки будут хорошо работать.

Она так увлеклась дошкольной педагогикой, что поступила в институт на заочное отделение. Это в тридцать-то восемь лет!

Муж уже не смеялся. Только сдержанно похвалил, и она в эйфории от собственных успехов не заметила, что эта сдержанность была не чем иным, как равнодушием. Не поняла, что все неспроста, что надо насторожиться. Но муж, как ей казалось, был таким всегда.

Сначала в ее садик ходили девять ребятишек, однако очень скоро желающих появилось столько, что Наташа вынуждена была установить очередь.

А потом в один момент рухнула ее семья.

После развода садик стал единственным смыслом ее жизни.

Глава 3

Светлана Кузьминична на другой день начала привозить свой товар на шестой склад. Впрочем, меня это не слишком интересовало, раз уж мы решили договор аренды не оформлять.

Но одна мысль не давала мне покоя: откуда Светлана Кузьминична узнала, что у меня пустует склад и какой именно? У меня такой маленький коллектив. И кажется, нет ни одного человека, которому я не могла бы доверять.

Товаровед, она же администратор, она же консультант Валя Тарасова. Кстати, единственный среди нас профессионал — окончила Институт легкой промышленности. Валя с ходу определяет, где вещь фирменная, где самопал и насколько качественный. Обычно на ее мнение я полагаюсь целиком.

Все мои работники совмещают по две и больше обязанностей. Такого, я знаю по рассказам старых продавцов, не было в советское время. Прежде у каждого работника был узкий круг обязанностей, потому люди получали мало, а многие так же и работали.

Мы себе такого позволить не можем. У нас почти полная взаимозаменяемость. Валя, например, прекрасно водит машину, и если Корней занят, а я почему-либо не могу сама сесть за руль, она всегда меня отвезет. Зарплату работникам я плачу приличную, зато и в мое отсутствие все работает как часы.

Корней? В нем я уверена, как в себе. Валя Тарасова? Где она будет получать больше, чем у меня? Если я узнаю, что это она поставляет информацию во вражеский стан, распрощаюсь с ней в ту же минуту. Но нет, Валя не могла.

Девчонки-продавщицы? Но что они знают? Да и какой секрет в том, что у меня пустует шестой склад. Нет, если всех подозревать, это будет не работа, а сплошная нервотрепка. Но наверное, мне все же стоит послушать мужа и не быть слишком доверчивой. Раз занялась торговлей, где зачастую действует старый принцип: не обманешь, не продашь, — придется ему соответствовать…

Нет, пока кто-то на таком деле не засветится, буду считать, что все мои работники вне подозрения!

Грузчики Светланы Кузьминичны споро поставили ящики в помещении склада, Дорохова навесила свой замок, а прежний отдала мне.

— Надеюсь, ты не обижаешься? Старая закалка. Привычка никому не верить… Нет, я, конечно, знаю, что ты не станешь ради нескольких ящиков пачкаться, но так мне спокойнее.

Ящиков оказалось совсем немного. Даже странно, что Дорохова привезла их ко мне. Столько товара можно было запросто впихнуть в любой заполненный склад. Делать ей нечего, что ли?

Не успела Светлана Кузьминична уехать, как возле моего офиса остановился джип с тонированными стеклами, из которого вылезли мой любимый супруг, Сергей Шувалов, и незнакомый мне майор с собакой на поводке.

Собака была, надо сказать, невидная собой. Какая-то приземистая и длинная, как автобус с двумя салонами.

— Лариса Сергеевна, — командирским тоном проговорил мой муж, — у вас есть ключи от шестого склада?

Перед майором он так шифровался, что ли?

Корней словно невзначай уже маячил поодаль, и я послала ему яростный взгляд: наябедничал! Ну ничего, я еще с ним разберусь! А ключей-то у меня нет!

И вот теперь я стояла перед Сергеем почти навытяжку и злилась: зачем он вмешивается в мои дела? Подумаешь, не оформила договор и деньги взяла наличкой! Кто меня в этом упрекнет?

Я почувствовала себя провинившимся щенком, который чувствует, что его с виду незначительная вина может обернуться бедой серьезной и большая собака появилась на его территории не случайно.

— Светлана Кузьминична повесила свой замок, — пролепетала я.

— Сбивай! — обернувшись через плечо, приказал Сергей Корнею.

Тот, оказывается, уже подошел ближе, и в его руках обнаружились необходимые инструменты. Что же это такое? Выходит, они в самом деле знают то, что мне неведомо?

А ведь и правда, Светлана Кузьминична так торопилась загрузить свое печенье в мой склад… Умного человека такая торопливость наверняка насторожила бы. Я же развесила уши по плечам, как вот эта собака на поводке.

Варварски содранный замок отлетел в сторону. Шувалов кивнул майору:

— Давай, Линников, действуй!

Офицер с собакой скрылись внутри склада.

— Там что, взрывчатка? — шепотом спросила я у Корнея, вмиг позабыв недавнюю злость на него.

— Хуже, Лариса Сергеевна, мы думаем, гораздо хуже! — сказал он без всякого ерничества, к которому я уже привыкла, и я почувствовала внутри неприятный холодок.

— Сергей Александрович! — позвал из недр склада майор. — Посмотрите, кажется, мы с Каро кое-что нашли.

Шувалов поспешил в склад, а следом — мы с Корнеем.

Майор показал на закрытый так же, как и остальные, ящик. Сергей достал из кармана огромный складной нож и сноровисто вскрыл ящик. А потом вытащил из него нечто упакованное в полиэтилен.

— Что это? — внезапно осевшим голосом спросила я.

— Потом, Лариса Сергеевна, потом! — будто отмахнулся от меня муж. — Боюсь, у нас в запасе осталось не больше десяти-пятнадцати минут. — Он бросил сверток на сиденье своего джипа и спросил у майора: — Вы тщательно все проверили?

— Каро говорит, что больше ничего нет.

Никто даже не обратил внимания на сочетание слов: «Каро говорит» — о собаке!

— Гоша, — Сергей обратился к Корнею, — быстро поставь на место другой замок! Лариса Сергеевна, идите к себе в кабинет и занимайтесь своим делом. Вы меня не видели.

Майор привычно залез со своей длинной собакой на заднее сиденье. Я так была ошеломлена случившимся, что даже не поблагодарила его. «Сообразила» свою благодарность высказать мужу.

— Спасибо, Сергей Александрович! — сказала я в спину идущего к машине Шувалова.

— Доверчивый торговый работник, Лариса Сергеевна, — это нонсенс, — усмехнулся он, обернувшись, и впервые с некоторой теплотой в голосе проговорил: — Как вы правильно догадываетесь, с вас причитается!

Он сел за руль, и его джип, без толчка и рева, с каким порой брали на своих машинах старт с места некоторые наши покупатели, медленно выкатился со двора и, набирая скорость, вскоре скрылся из виду.

Минут через пятнадцать ко мне в кабинет, где я, с трудом призвав себя к работе, занималась с бумагами, заглянул Корней:

— Лариса Сергеевна, у нас опять гости.

Я вопросительно взглянула на него.

— Милиция прибыла, вас спрашивают.

— Не говорили, что им надо?

— Молчат как партизаны. — А поскольку я больше ничего не спросила, сказал сам: — Замок на шестой склад я повесил старый. Тот, что висел прежде.

Я увидела сурового обликом капитана. И вместе с ним еще кого-то в штатском. Какое, однако, у него бесцветное лицо! Если он не из милиции, то откуда? Из конторы глубокого бурения? Но в ней вряд ли занимаются наркотиками. Впрочем, кто их разберет!

События приобрели такой лавинообразный характер, что я не успевала толком на них реагировать.

Мне казалось, что капитан все же не уверен в целесообразности своего приезда. Наверное, поэтому он старательно отводил глаза и был со мной подчеркнуто суров.

— Гражданка Шувалова…

Ого, «гражданка»! Дело пахнет керосином, как сказал бы мой папа. Надо же, одним этим словом он как бы отодвинул меня по другую сторону от закона, который сам представлял.

— К нам поступил сигнал…

Еще бы не поступить! Для чего-то же придумала Светлана Кузьминична этот ход с арендой склада! Для чего-то же в одном из ящиков оказался тот полиэтиленовый пакет, который успел изъять мой любимый начальник службы безопасности.

— Простите, как мне вас называть?

Капитан глянул на меня в упор, но представился — кстати, я слышала, что он должен был сделать это сразу, как только появился на моей территории.

— Капитан милиции Валерий Дмитриевич Капитонов. Он проговорил это нехотя, словно был уверен, что я немедленно кинусь к телефону и стану звонить, жаловаться, какой беспредел устроили у меня менты.

Штатский промолчал, как бы подчеркивая этим, что мне к нему незачем обращаться. На нет и суда нет! Баба с возу… и так далее.

Отчего-то я вдруг подумала, что знатная продавщица ивлевской районной торговли Светлана Дорохова не только повесила на арендованный у меня склад свой замок, но и ключи унесла с собой. Интересно, у товарища капитана есть ключи от склада? Или у его молчаливого спутника? Они же не могут знать, что замки на складе за какой-то час менялись трижды.

Так мне и надо. Зачем пошла у Дороховой на поводу? Светлана Кузьминична уговорила меня не составлять договор аренды, а я и обрадовалась. Она хороших денег не пожалела, чтобы отдать тем самым черным налом. Или это не ее деньги? Скажи я сейчас Капитонову, что на складе номер шесть лежит вовсе не мой товар, он же не поверит… Кстати, что это за сигнал к ним поступил?

— Так насчет чего у вас сигнал, Валерий Дмитриевич, вы так и не сказали. Надеюсь, никакого криминального товара я не купила? Поставщики у нас постоянные, накладные в порядке.

Капитан промолчал. Ну не самой же мне говорить ему: «Вот, товарищ капитан, вам ключи от шестого склада. Ищите и обрящете».

— Мы должны произвести обыск в вашем складе номер шесть.

Чего он так напрягся? Ждет, что я сразу начну оправдываться: мол, я не я и лошадь не моя? А Светлана Кузьминична наверняка скажет, будто знать не знает ни о каком шестом складе, у нее своих складов завались!

— Пожалуйста, раз должны, производите. Вам ключи принести?

— У вас есть ключи?!

Ой как грубо! Что же это получается, капитан Капитонов — ужасное сочетание! — знает о таких вещах, как отсутствие у меня ключа? Выходит, и о том, что замок на склад повесила Дорохова? Уж не она ли сигнализировала о шестом складе? Или он как раз тот, о ком в крутых боевиках пишут «ссученный мент»?

— Конечно, есть, сейчас принесу.

Он чуть было не пошел за мной следом, но потом рассудил, наверное, что никуда я сбежать не смогу, да и компромат лежит совсем в другом месте, а вовсе не в моем кабинете.

А я на ходу вынула из кармана телефон и позвонила на сотовый Шувалову:

— Сережа…

— Милиция приехала? — недослушав, перебил он.

— Приехала. К сожалению, мне самой никуда поехать не удастся, а ты не мог бы от моего имени взять у Дороховой накладную на партию печенья, которое она положила на шестой склад? Думаю, она не будет возражать… против твоих аргументов. Сомневаюсь, что после милицейской проверки она приедет за этим печеньем. Мне отчего-то кажется, что ей заплатили не только за тот сверток, что вы изъяли, но и за весь товар. Конечно, оно не пропадет. По-моему, ребятишки из твоего детского дома его с удовольствием съедят.

— Из рук такой гадины я ничего брать не желаю.

— Сереж, ну что ты как маленький!.. Нормальный товар выбрасывать?

— Печенье хоть свежее? — спросил он нарочито сварливо.

— Должно быть, свежее, — нерешительно проговорила я, — посмотрю в накладную, скажу точно.

Нет, у меня явно не все дома. Во дворе меня ждет милиционер, и даже не один, и, возможно, у них в кармане приготовлены две пары наручников — на руки и на ноги, — а я стою и преспокойно болтаю с мужем.

— Понял, — в это время сказал он коротко и отключился.

Навстречу мне уже спешил Корней с ключами.

— Склад открыть или пусть ломают?

— Открой, конечно. Замок хороший, как сказала Светлана Кузьминична, чего же деньги на ветер выбрасывать?

Нет, этот капитан Капитонов против Шувалова никак бы не сдюжил. Серега-то со своим умом и способностями до полковника дослужился, а этот… станет ли майором, как говорится, большой вопрос. К тому же Шувалов приглашал кинолога с собакой, а Капитонов на свой нюх надеется. Или на нюх этого, в темном плаще? Интересно, он будет каждый ящик обнюхивать или сразу подойдет к тому, который нужен? Может, тот, кто направил капитану сигнал, точно указал, где искать? Да и я, балда этакая, настолько была ошарашена приездом кинолога и тем, что собачка обнаружила в ящиках вовсе не печенье, что даже после всего этого не зашла на склад, не посмотрела, Сергей хоть приладил на место крышку ящика или нет…

А вдруг Каро ошибся и «вклад» есть еще где-то? На мгновение мне стало страшно, но я себя успокоила: не стоит раньше смерти умирать.

— Что за груз на складе?

— Партия печенья фабрики «Большевик».

— Насколько я знаю, вы продовольственными товарами не торгуете, — заметил капитан, сверля меня взглядом. Что он ожидал прочесть на моем лице? Смятение? Откровенный испуг? Надежду на то, что приедет крутой охранник Шувалов спасать свою зарвавшуюся супругу, а тут ему: «Руки на капот, ноги в стороны!..»?

Нет, он ждал от меня вопросов, истерики, какой-то суеты, а вовсе не спокойного отношения к такой неординарной акции.

Словом, я вела себя неправильно и этим весьма нервировала капитана Капитонова. Все же ему надо быстрее добиваться повышения в звании, пока его не понизили до старлея за глупость.

— Чему вы улыбаетесь, Шувалова? — строго спросил он.

— Ой, простите, отвлеклась. С утра пораньше мне анекдот рассказали, вот он из головы и не идет.

И тут впервые серый человек за его спиной себя как-то проявил: буркнул под нос что-то неразборчивое.

В это время Корней открыл замок и сделал капитану и пришедшему вместе с ним человеку в штатском приглашающий жест:

— Просим вас пройти в закрома.

Он дошутится, этот Корней! Не чувствует, что ли, как накалена вокруг обстановка?

— Проходите, — строго предложил мне Капитонов.

Я прошла. В самом деле, почему не посмотреть, это будет интересно.

И тут наконец в действие вступил штатский. Пока Капитонов оглядывался на складе, он слегка отодвинул его с дороги и прошел точно туда, где стоял тот самый ящик.

Сергей не стал заново заклеивать скотчем ящик, а лишь слегка его прикрыл. Серый человек сунул руку в ящик, потом снял его со штабеля и открыл как следует, чтобы удобнее было печенье перекладывать.

Перекладывал, перекладывал, а потом обернулся к напряженно ждущему Капитонову:

— Здесь ничего нет.

— Как это ничего, а печенье? — не выдержав серьезности момента, вмешалась я.

Корней незаметно толкнул меня в спину: мол, не выступай, не зли слуг закона. На себя бы посмотрел!

— Кто-то успел раньше нас? — мрачно продолжил Капитонов.

— Если только информация верна, — заметил его спутник.

— Вернее не бывает, — отозвался капитан.

Конечно, если она исходит от человека, который собственноручно заветный пакетик в ящик и подложил.

Но почему Капитонов так уверен? Не потому ли, что получил откуда-то приказ: ищи и найди?

— Кто-то вскрывал ящик? — спросил капитан.

— Вы думаете, в нем недостача? — удивилась я. — С каких это пор милиция интересуется печеньем?

— Не притворяйтесь! — чуть ли не взвизгнул Капитонов. — Вы прекрасно знаете, что в этом ящике было.

— Вы имеете в виду, кроме печенья? — нарочито упавшим голосом спросила я.

— Именно, кроме печенья!

— Вы хотите сказать, что это могла быть взрывчатка?!

— При чем здесь взрывчатка?

— Но теперь, когда всюду террористы, они ведь могут взрывчатку засунуть куда угодно. Может, у них террористок-смертниц уже не хватает.

— Вы слишком многое себе позволяете, — холодно заметил штатский.

— Простите, — спохватилась я.

Он прав, что-то я слишком разболталась.

Глава 4

К счастью, в это время у нее появился Димка.

Сначала она его не узнала, когда он позвонил у ворот и Наташа вышла к нему. Не так-то часто у нее бывали гости.

Несколько лет назад муж подарил Наташе ротвейлера, которого она назвала Кингом. Смешной неуклюжий щенок превратился в сильного, опасного зверя. Опасного не для Наташи. Она его выкормила. Маленьким он серьезно заболел — выходила, и теперь ее охранял защитник, о котором можно было только мечтать.

И поскольку Димка позвонил у ворот под вечер, когда уже сгущались сумерки, Наташа вышла к нему, держа Кинга на поводке.

— Наташа, это я, — глухо проговорил он, и Наташа ахнула, вглядываясь: Димкин баритон было ни с чем не спутать, но сам он так не походил на себя, что она все же спросила с заминкой:

— Димка, это ты?

— Я, конечно, кто же еще?! — как-то нервно хохотнул гость.

Когда еще у Наташи был муж, Димка пару раз приходил к ним домой. Он первый заметил Наташино превращение в красивую женщину. И первый оценил.

— Красивая у тебя жена, — говорил Димка.

— Плохую не держал бы, — в том же тоне отвечал ее муж.

Когда Димка пропал — по словам Наташиного мужа, сбежал, — она испытала сожаление. Какой женщине не приятно знать, что рядом есть человек, который смотрит на тебя с немым обожанием.

Она попыталась осторожно выведать у мужа, что случилось с Димкой, на что тот недобро усмехнулся:

— Если ребята твоего Димку поймают, наверняка яйца ему оторвут.

Прежде он не говорил с Наташей в подобном тоне, а главное, в таких выражениях, и ей стало неприятно, словно муж ударил ее по лицу.

— Почему же, интересно, он мой? — только и смогла пробормотать она.

— Но он же тебя любит!

— Меня? — Наташа растерялась. — Но ведь не я его?

— Кто вас знает…

Она ничего не понимала: за что? Все время, пока они жили вместе, Наташа ни разу не взглянула на другого мужчину, не изменила супругу даже в мыслях. И Димку воспринимала только как приятеля мужа, не больше. И вот теперь муж упрекает ее неизвестно почему. Права, оказывается, была Люська.

— Лучше быть шлюхой, чем курицей, — говорила она. — Если шлюха пенделей получает, она знает за что. Ей не обидно. А вот курица получает то же, но незаслуженно. Если человека часто обижать, он потеряет уважение к себе. Наказание должно быть соразмерно вине. А если тебя все время наказывают ни за что…

Правда, когда она так говорила, не все женщины с ней соглашались.

— …Значит, ты сама в этом виновата! — считала майорша Лика. — Не позволяй себя обижать.

— А если любишь? — спросил тогда кто-то.

— Тогда тем более не позволяй! — продолжала настаивать Лика. — Разве сможет мужчина отвечать на любовь женщины, если она позволяет ему делать с собой все, что ему заблагорассудится?!

— И вообще, почему именно шлюха? А порядочная женщина разве не может просто увлечься другим мужчиной?

— Кажется, кто-то из героинь Александра Дюма говорил: «Я скучала — вот почему это началось. Он мне прискучил — вот почему это кончилось». От скуки все, милые леди, — заключила тогда Лика.

В их споре Наташа не участвовала. Она понимала, что Люська под словом «курица» подразумевала именно ее, но не обиделась. Пусть. Все равно она останется при своем мнении: мужу изменять нельзя. По крайней мере пока ты в законном браке.

Сейчас вспомнив об этом, она горько усмехнулась. Святоша! Думала, что супруг ее верность оценит, а он не только принял все как должное, но и наверняка тоже считал ее курицей. Ему было скучно от того, что жена не доставляла ему никаких хлопот, делала все как нужно, то есть была предсказуемой. И потому в один прекрасный день он пришел и сказал:

— Прости, я встретил другую женщину.

Между прочим, Наташа была ему благодарна. За то, что не тянул с объяснением. Не делал так, как другие мужья: сначала мотают нервы, не приходят ночевать, скандалят, цепляются к мелочам, чтобы жена чувствовала себя виноватой, и только потом объясняют, что не могли иначе.

Ее муж сначала объяснился с ней, а уж потом разрушил их семью. Сам подал на развод. Оставил Наташе все до последней тряпки — машину, квартиру, счет в банке — и вообще уехал из города.

И тут же, будто по заказу, она осталась одна. То есть пока Наташа была замужем, многие мужчины поглядывали на нее, но как только получила развод, оказалось, что рядом с ней никого нет. Вот тебе и красавица — южная, никому не нужная! Вообще-то она была не с юга, но сути это не меняло.

Правда, у Наташи остался детский сад.

Первое время она ходила на работу и думала, что никто из ее работников ничего не знает. Но их городок был слишком мал для того, чтобы в нем можно было что-то утаить. Теперь Наташа все чаще стала замечать участливые и откровенно жалостливые взгляды: бедная, ее бросил муж!

Были и такие, кто злорадствовал: «Она столько лет жила безбедно, копейки не считала. Не знала нужды. Всегда при муже. Как за каменной стеной! Жареный петух не клевал!»

Случайно услышала о себе:

— А чего ей? Ни детей, ни плетей.

Как будто отсутствие детей делает боль менее чувствительной.

Что все-таки болело: душа, сердце? Кажется, совсем недавно она объясняла самой себе: мужа она не любит, как и он ее. Между ними только привычка. Однако когда он ее оставил, Наташе показалось, что жизнь кончилась.

Захотелось все бросить, забиться куда-нибудь в темный угол и никого не видеть и не слышать. Но она заставила себя выбросить эту дурь из головы. Каждое утро стала делать зарядку, обливалась холодной водой, стоя посреди двора, в тайной надежде, что заболеет и умрет. И тогда тот, кто ее обездолил, придет на ее могилу и поймет, какую женщину он потерял.

Но от зарядки и обливаний Наташа стала выглядеть еще лучше, потому что сквозь ее грустную бледность нахально пробивался здоровый румянец, походка приобрела особую упругость и легкость. Теперь ей уже не хотелось сутулиться или прятать глаза. Она прямо смотрела перед собой и на людей, так что жалость из их глаз постепенно исчезла.

Дома по вечерам Наташа включала бодрую веселую музыку и танцевала, готовила себе что-то вкусненькое и почти не грустила…

Ну да, можно говорить самой себе, что жизнь удалась и вовсе не обязательно иметь мужа и детей, ей и одной хорошо, но порой из глубины души что-то прорывалось. Такое жалостливое, такое одинокое, что хочешь не хочешь, а заревешь.

И вот в один из осенних дней, когда вроде и погода была не из худших, а на сердце ее — все-таки на сердце! — лежала тоска, в жизни Наташи появился Димка.

Когда наконец она его признала, старый знакомый жалобно спросил:

— Ночевать пустишь?

— Заходи, — сказала Наташа, на всякий случай оттаскивая Кинга подальше.

— Где ты пропадал? — спросила она, когда покормила Димку ужином и дала махровый халат, который покупала для мужа, но тот его так ни разу и не надел. — И почему так сильно изменился?

— Это длинная история, — сказал Димка, куря у форточки. — Не боишься, что о тебе соседи скажут?

— Скажут, Наталья недолго горевала. Едва развод получила, сразу хахаля себе нашла.

Она ни на что не намекала. Просто знала, что в самом деле о ней скажут. Когда, например, он утром станет выходить со двора.

И не подумала, как ее слова воспримет Димка. А он воспринял буквально. Обнял ее за плечи и, так как Наташа ничего такого не ожидала и в растерянности не оказала сопротивления, стал целовать. Даже свет в кухне не выключил.

Потом опомнился, смутился вроде:

— Если кто мимо пройдет…

«…то вряд ли что-нибудь увидит», — могла бы сказать Наташа. Участок при доме был огромный, а кухня выходила на полусад-полупарк, которым он оканчивался, следовательно, с улицы никто ничего не смог бы разглядеть. Кинг с удовольствием носился по его зарослям, и Наташа ни на минуту не сомневалась в том, что вся огромная территория находится под его полным контролем.

С тех пор как Наташа осталась одна, на ночь она брала Кинга в дом, но сегодня оставила пса во дворе, что его, кажется, не особенно и огорчило.

Опомнившись, Наташа открыла дверь дома, прокричала в темноту:

— Кинг!

Пес прибежал странной вихляющей трусцой, словно он полностью освободился от каких-то там приличий и повадок и просто носился по двору никем не сдерживаемый, как обычная дворняжка.

— Хочешь, иди в дом.

Но пес за отсутствием хвоста радостно вильнул задом. Наверное, давая понять: «Не больно-то и хотелось». И опять умчался в темноту.

Ожидала Наташа, что между ней и Димкой что-то произойдет? Прежде, до его внезапного появления, она ни о чем таком не думала, это точно. Но теперь… Теперь она свободная женщина и может посмотреть на него совсем другими глазами.

Нет, это слишком быстро. Наташа так неумела: чтобы сразу из одной постели — в другую.

Наверное, Димка почувствовал, что торопится, и вовремя отступил. Если бы он стал настаивать, конечно, все бы испортил.

Наташа задернула шторы в гостиной и решила подать сюда чай как положено, с белой скатертью. А то Димку она покормила на кухне, как будто он забежал на минутку, грязный и голодный, чтобы вскоре уйти. Нет, он попросился именно ночевать, и Наташа согласилась.

В общем, пока он мылся в ванной, она достала с полки пачку готовых коржей, быстренько приготовила заварной крем, взяла из холодильника варенье и мед. Словом, Димка вышел и, увидев ее приготовления, расцвел от удовольствия:

— Ну ты и умелица, Наташка!

Подошел сзади, обнял вроде невзначай, но она осторожно высвободилась. Он засмеялся:

— Не только умелица, но и женщина порядочная, только ведь и это тебя не спасло.

— От чего — от разочарований?

— От одиночества… Страдаешь?

— А ты откуда узнал, что я одна? Или ты шел к моему мужу?

— К человеку, который меня уничтожил?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — сказала Наташа. — Правда, и он отзывался о тебе не лучшим образом.

— Догадываюсь. — Димка усмехнулся. — Лучше скажи, как ты: смирилась?

— В каком смысле? — не поняла Наташа.

— Ну, так и оставишь его предательство неотомщенным?

— Из меня мститель, как из чего-то там пуля, — рассмеялась она. — Да и за что мстить-то? За то, что он нашел женщину по себе?

— А ты, значит, не по нему?

— Мы с ним слишком разные, — пожала плечами Наташа. — Так кто тебе сказал обо мне?

— Не важно! — Димка выглядел раздраженным. — Сказали, что твой бывший супружник уехал из города… А я не захотел столкнуться с ним нос к носу.

— Побоялся? — поморщилась Наташа.

— Побоялся! — с вызовом подтвердил он. — А что, стыдно бояться зверя? Думаешь, охотники, которые ходят на медведя, его не боятся?

— Зверя… Наверное, ты просто его не понимал. Он военный, а у них несколько другой взгляд на мир.

— И полное отсутствие снисхождения. И категоричность: ты или супермен, или никто. Они не учитывают, что в мире есть еще и философы, политики… Я думаю, кардинал Ришелье в рукопашной уступил бы любому рядовому мушкетеру, но это не мешало ему быть одним из выдающихся умов Франции.

— Понятно, — скрывая улыбку, сказала Наташа. — Значит, моего бывшего ты сравнил с медведем, а себя — с герцогом Ришелье. Блажен, кто верует!

— Между прочим, я могу обидеться.

— Обижайся, — пожала плечами Наташа. — А почему ты думаешь, что мне твое предложение не обидно?

— Какое предложение? — не понял он.

— Предложение присоединиться к конфронтации. Если хочешь знать, я никогда не одобряла женщин, которые поливали грязью ушедших от них мужчин. Разве у меня была плохая семья? Я в чем-то испытывала нужду? Да если хочешь знать, за все время мы ни разу не поссорились. И разумеется, он ни разу не поднял на меня руку…

— Зато в один прекрасный момент он просто взял и вычеркнул тебя из своей жизни! Или ты ждешь, что он одумается и вернется?!

Слова Димки прозвучали обидно. Он тоже, как и Люська когда-то, безоговорочно отнес Наташу к разряду безответных, беззубых людишек, которым плюй в глаза, все божья роса. Неужели для женщины в ее ситуации есть только два варианта: сидеть и безутешно проливать слезы, ожидая, что бывший муж одумается и вернется, или скооперироваться с мстителем вроде Димки?

Да он и обидеть-то ее старается именно потому, что Наташа с ним не соглашается.

А еще он скорее всего ревнует. Ему кажется, что Наташа все еще любит своего бывшего мужа, несмотря на ту, по его мнению, подлость, с какой он с ней обошелся. Интересно, а как бы поступил на его месте Димка? Неужели стал бы жить с женщиной, которую разлюбил, а не ушел к той, которую считал единственной?

Как тут не вспомнить Козьму Пруткова: «Единожды солгавши, кто тебе поверит?» Ведь смог же Димка в свое время так обойтись со своими товарищами, что те до сих пор горят жаждой мести, хотят найти его и покарать. Так что и с женщиной он не стал бы церемониться. И может, нажитое делить с ней стал бы, а не ушел из семьи с одним чемоданом. Нет, кто легко осуждает других, сам не без греха…

Да и разводятся, по последним данным статистики, восемьдесят процентов брачующихся. Неужели во всех случаях это непременно подлость? А если люди просто не сошлись характерами, как ни банально это звучит?

Правда, можно было бы сослаться на восемнадцать лет замужества. Однако если столько лет сходились, то почему потом стали не сходиться? А если просто жили по привычке? Как у Пушкина: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она…»

И вообще, почему Наташа упорно не хотела признавать, что своего мужа она любила? Ей думалось, что если обозначить ее отношение как любовь, то получится, что она любила без взаимности, а это еще обиднее. А так… Зачем непременно ярлык навешивать? Однажды, еще в самом начале их семейной жизни, она вдруг ясно поняла, что суховатость их отношений происходит не столько от характера мужа, сколько от его равнодушия. То есть исполнял он свои супружеские обязанности добросовестно, но ей так хотелось огня, чувственности…

Обсуждать свои размышления она ни с кем не хотела. Даже с Димкой, хотя он, будто невзначай, пересел к ней поближе и опять ее обнял. Кажется, кофе с коньяком, который предложила сама Наташа, подействовал на него не лучшим образом. Или, наоборот, лучшим, потому что она тоже стала потихоньку разогреваться.

Другой мужчина? Прежде она никого рядом с собой не представляла, но Димка… От него исходило то, чего ей недоставало в отношениях с мужем. С какой-то особой чувственностью Димка провел рукой по ее обнаженному колену. На Наташе был только легкий домашний сарафан. А его рука оказалась такой горячей…

Он то ли вздохнул, то ли простонал и опустился на колени у ее ног.

— Наташа! Наташенька! Любимая…

Почему муж никогда не называл ее любимой? Как-то он сказал, что кожа у нее шелковистая. А в другой раз, что она… мягонькая. Хотя Наташа никогда не была полной. Да и комплимент ли это?..

— Наташенька… — Димка потянул ее со стула прямо на пол. — Любушка моя!

Он приподнял ее голову, сняв с волос заколку, рассылал их по ее плечам. Но мысли… что за глупые мысли приходили к ней в голову: «Хорошо, что я сегодня пропылесосила палас»!

Глава 5

— Разленишься ты, Ларочка, вконец, — сказала моя мама. — Обед тебе готовит Лидия. За сыном смотрит Аня. Приходящая уборщица наводит в вашем доме порядок. Что же остается на твою долю?

— За всем этим присматривать, — ответила я беззаботно. — А ты бы хотела, чтобы утром я вскакивала готовить мужу завтрак, а сама не успевала бы поесть или привести себя в порядок? Чтобы я водила сына в ясли, а после работы мчалась его забирать? А в выходные дни, вместо того чтобы лишний часок полежать, поднималась чуть свет и носилась с тряпкой, вытирая пыль? Ты видела, какую домину мы отгрохали? А ведь я просила мужа: «Сереженька! Давай построим домик маленький. В крайнем случае с мансардой, в полтора уровня». И что он мне ответил, не знаешь? «Ради маленького дома не стоит и заводиться. Я всегда мечтал иметь большой особняк. Чтобы любое количество гостей можно было оставить на ночь и на всех хватило бы гостевых комнат». Я еле отвоевала третий этаж для зимнего сада…

— Теперь ты наймешь еще и садовника?

— Разве что в редких случаях стану приглашать для консультации. Это будет моя вотчина, в ней я буду отдыхать душой. И работать. Утром часок, вечером часок.

— У богатых свои причуды, — вздохнула мама.

— Не слушай ее, дочка, твоя родительница это от зависти говорит, — заметил папа.

— Понятное дело, от зависти, — согласилась мама. — Кто бы отказался от такой жизни?

— Моя лучшая подруга отказывается. Во-первых, она не хочет строить дом. Хватит, говорит, нам и четырехкомнатной квартиры. Во-вторых, не желает и слышать о домработнице. Она говорит: «Это что же, какая-то чужая тетка будет лазить по всем моим закоулкам, вызнавать то, что должно быть известно только мне, хозяйке дома… Или готовить для нас обеды… Я знала одну девку, которая устроилась в богатый дом поварихой. Она так ненавидела своих хозяев, что плевала во все блюда, которые для них готовила». Так что не всем нужна такая жизнь.

— Ну не все же повара плюют в то, что готовят. Это какая-то психически неуравновешенная особа… Лидия у вас очень порядочная женщина.

— Спасибо, мама.

— За что спасибо?

— Я сама ее выбирала.

Сережа задерживался, и я не хотела садиться ужинать без него. На кухне Аня пыталась накормить овсяной кашей моего озорного сыночка, а тот крутился на ее коленях как волчок. Мы с Аней не всегда сходимся во взглядах на воспитание детей. Я считаю, что иной раз надо наказать ребенка, если он не слушается взрослых, а она приводит в пример японцев, которые детей не наказывают.

— Японцы! У них, Аня, если хочешь знать, совсем другое устройство общества. Из века в век. Младшие уважают старших просто потому, что те старше. У них это в генах заложено. А у нас почему до сих пор о Сталине тоскуют? Потому, что общество в целом морально незрелое. Нужен царь, строгий отец, который при случае может и кнутом отходить, и пальцем погрозить. Ты наши пословицы вспомни: «За одного битого двух небитых дают. Кулак не сласть, а без него — не шасть».

— Но, судя по тону, вы их не очень одобряете? — ухмыльнулась Аня.

— Зато понимаю. Дай-ка мне этого архаровца, я сама его покормлю.

После первой же ложки Санька попытался выплюнуть кашу, но я подняла ладонь и помахала ею у него перед носом.

— Только выплюни!

Сыночек проглотил, но от следующей ложки отвернулся.

— Няня Аня. — И протянул к ней руки. И в самом деле, со мной есть было совсем не интересно.

Кухарка протерла вымытую плиту и украдкой взглянула на меня.

— Идите, Лида, не ждите, я сама Сергея покормлю.

— Да мне надо забежать в Сбербанк, за квартиру заплатить. Все из дому разъехались, даже младшая дочь на практике в Ростове.

Сын наконец доел кашу, и я забрала его у Ани.

— Вы тоже, Анечка, идите.

— Спасибо, Лариса Сергеевна, — обрадовалась няня. И, надевая курточку, крикнула из прихожей: — До завтра, медвежонок!

— Пока, — отозвался малыш.

Сергей пришел домой в девять вечера, когда я выкупала Сашу и как раз несла его в детскую, завернув в махровую простыню.

— Папа! — Сын потянулся к Сергею, но не так, как обычно, с шумом и повизгиваньем, а осторожно, словно понимал, что сегодня отец не такой, как всегда, и докучать ему нельзя.

А выглядел Сергей, что называется, мрачнее тучи. У него был такой усталый, даже измученный вид, что мне стало не по себе.

— Погоди, сынок, я только руки вымою.

Он прошел мимо нас в ванную. Из приоткрытой двери ванной было слышно, как он умывается.

После того как умылся и переоделся, муж взял на руки сына, прижал его к себе, но тот отстранился и заглянул ему в лицо:

— Папа?

Господи, как такая кроха может чувствовать, что отцу не по себе? Мне всегда казалось, что интуиция приходит с опытом, но у маленького Александра такого опыта, разумеется, не было. Значит, такая чуткость заложена в генах?

Я видела, как Сережа украдкой понюхал волосы Саши. И блаженно вздохнул. Но малыш ждал объяснений.

— Что поделаешь, сынок, и у папы случаются неприятности. Но мы прорвемся, правда?

— Пада, — согласился Саша.

Наш ребенок вообще очень серьезный человечек. Наверное, в папу. Он говорит мало, но зато внимательно слушает. Его любимая сказка «Курочка Ряба», ее мы обычно рассказываем с сыном вдвоем. Чтобы он перестал брызгаться, когда я Сашу купала, пришлось пообещать, что любимую сказку я ему перед сном обязательно расскажу.

Я попросила мужа:

— Подержи Саньку пока на руках, на пол не пускай, он недавно из ванны, а я накрою на стол. Мы-то уже поели.

В моем голосе невольно прозвучал упрек. В самом деле, он же не на службе в армии, где, как Сережа рассказывал, у него почти не было ни выходных, ни свободного времени. На фирме работа заканчивается в пять часов, но Сергей часто немного задерживается. Дает напутствие своим подчиненным? В любом случае около шести он уже дома. Но не три же часа спустя!

— Посидеть с тобой? — спросила я.

— Не надо, спасибо, укладывай Саньку, я поем один.

Сказку мы рассказывали так:

— Жили-были дед и…

— …баба, — говорил сын.

— И была у них курочка…

— …яба.

— Снесла курочка…

— …ицько!

Но сегодня ребенок крутился и не мог заснуть, так что на закуску пришлось и спеть. Я запела песню длинную, которая начиналась обычно: «Баю-баюшки-баю!» А дальше шла сплошь импровизация на тему завтрашнего дня, что Саша увидит, когда проснется, а в субботу мы с ним и с папой поедем на речку. Я не заметила, как и сама задремала.

Сережа вошел на цыпочках и коснулся моего плеча.

— Пойдем, сказительница, чаю вместе попьем. Я принес твой любимый пряник.

Наш хлебозавод делал пряники с начинкой, огромные, размером с хороший калач, и я любила пить с ними чай.

Мы осторожно закрыли за собой дверь и пошли на кухню. Может, мы рано отселили сына в отдельную комнату? Моя мама этого не одобряла. Говорила: «Вдруг он проснется, увидит, что никого рядом нет, испугается?»

Однажды и в самом деле кое-что случилось. Сын проснулся, перелез через спинку своей деревянной кроватки и пришел к нам в спальню. Мы никогда не закрывали ее плотно, чтобы Санька мог открыть. Причем малыш залез на нашу кровать, спокойно улегся между нами, так что маленького гостя мы обнаружили только под утро.

— Ты его принес? — спросила я тогда у Сергея. — Он плакал?

— А я думал, ты принесла.

— Вот поросенок! А твоя теща беспокоится, что он испугается. Может, ему что-то и приснилось, только он не испугался, а на всякий случай к папе с мамой под бочок залез.

На этот раз Сережа поухаживал за мной. Налил нам обоим чаю, нарезал пряник и только потом стал рассказывать:

— Сегодня я ушел со службы в семнадцать, вместе со всеми. На дежурство заступил Миша Вивчарь, он парень серьезный, старший смены…

— Ты, как всегда, Шувалов, начинаешь от печки. Рубль за сто, что случившееся можно описать одной фразой.

— Не спеши! — сказал он. — Я привык существо дела излагать обстоятельно. В общем, я поехал на квартиру к Дороховой.

— А почему ты решил, что она уже дома, в шестом-то часу?

— Потому, что прежде я позвонил ей на работу и мне сказали: «Светлана Кузьминична уже ушла».

— Ага, значит, ты рассказываешь все-таки не с самого начала.

— Но ты же хотела услышать всего одну фразу. Теперь тебе, выходит, и подробного рапорта мало… В общем, подъехал я к ее дому, а там у подъезда милицейская машина и куча зевак. Дорохову, говорят, убили…

— Что ты сказал? — изумилась я. — Не может быть!

— Ты думаешь, она мертвой просто притворилась?

— Я же утром ее видела.

— Утром она была жива, так и милиционеры сказали.

— Кто мог ее убить? Можно подумать, она государственный деятель или крупный бизнесмен!

— Или свидетель чего-то.

— Хочешь сказать, что она может быть причастна к криминалу?

— А ты думаешь, наркотики в ящик с печеньем сунули без ее ведома? — Сергей немного помолчал, что-то прикидывая, и продолжил: — Когда ты мне сообщила насчет накладной, я для начала кое-кому позвонил. Так вот, никому Дорохова своих складов не сдавала, и места у нее на складах навалом.

— Но зачем тогда она… Что я ей сделала плохого? Ты чего-то недоговариваешь!

Я поняла это сразу, в одно мгновение. Не только недоговаривает, а вообще ничего не рассказывает. Досекретничался! А если бы наши переговоры с Дороховой велись не при Корнее? Например, она бы предложила мне посидеть в кафе, где мы с ней все бы и решили? Тогда бы никто ничего не узнал и кинолог не приехал, а я бы получила лет десять… Или сколько там дают наркоторговцам?!

— А я думала, что мы с тобой друзья, а не только любовники, — тихо сказала я, уязвленная в самое сердце. Значит, откровенность между нами, которую я считала само собой разумеющейся, односторонняя! — Я думала, любовь означает и доверие.

— Да пойми, я старался уберечь тебя от всего этого! — испуганно заговорил Сергей. До сих пор мы с ним ни разу не ругались, а сейчас, кажется, под угрозой оказались наши добрые семейные отношения.

— От чего — этого? — холодно осведомилась я. — Мне знать не положено, не так ли? Зато ты такой крутой и таинственный, примчался на джипе, нашел героин. И сам герой, да и только. Хвост распустил. Павлин!

Я понимала, что несу чушь, но не могла остановиться, словно от предчувствия грядущих неприятностей, от чьей-то зловещей тени, которая вдруг нависла над нашими жизнями.

— Я буду спать в гостевой комнате. — Я направилась к лестнице, но Сергей схватил меня за руку:

— Ну что ты за торопыга! Даже приговоренному к высшей мере дают последнее слово. А ты меня не только приговорила, но и оправдаться мне не позволяешь.

— У нас нет теперь высшей меры, — сурово сказала я, но губы против воли стали растягиваться в улыбку. — Осознал?

— Осознал, каюсь! — кивнул Сергей. — Спрашивай, отвечу на любой вопрос! — Он притянул меня к себе и поцеловал. — Если бы ты знала, как я боюсь!

— Ты боишься! Но чего?

— Панически боюсь, что случится непредвиденное, ты меня разлюбишь и бросишь, уйдешь к другому…

— К кому другому?

— К кому-нибудь… Мало ли красивых мужиков… Ларуся, я все хочу спросить. — Он набрал в легкие побольше воздуха и выпалил: — Почему ты не осталась с Михайловским?

— Обалдуй ты, супруг мой, — сказала я. — Два года прошло, теперь ты решил вспомнить!

— А я и не забывал. Федор — красивый мужик. Я видел, как тянулись к нему женщины. И он моложе меня лет на десять.

— На восемь, — уточнила я. — Это и есть тот секрет, которым ты хотел со мной поделиться? Надеешься ускользнуть? И не пытайся!

— Боюсь, что обману твои ожидания, но я, честное слово, не знаю, кто именно организовал эту подставу.

— Но ты ведь знал, что надо искать наркотики.

— Знал. Ребята говорили, что Дорохова зельем подторговывает.

— Какие ребята?

— Те, что в охране работают. Большинство из них бывшие менты. Они всегда в курсе городских криминальных новостей. Дорохова-то к нам из Казахстана приехала. У нее там до сих пор родственники и связи…

— Что же ее не посадили?

— Не смогли взять с поличным. Корней мне позвонил, мол, Светлана Кузьминична возле Ларисы крутится, как бы какую пакость не учинила. Я сразу обратился к Линникову: выручай, друг! И чутье меня не подвело.

Ну да, чутье. Мне об этом в свое время и Михайловский говорил, за которого я так и не вышла замуж. Мол, у Шувалова такое чутье, что они его никак поймать не могут. «Приезжаем, вроде по наводке, делаем обыск — пусто. Но он от меня все равно не уйдет!» Шувалов своими действиями оскорблял профессиональную гордость начальника угро.

Теперь Шувалов для Михайловского недосягаем. Теперь Федя за другими гоняется, наверное, с лучшими результатами. Что и говорить, мое замужество вряд ли доставило Федору удовольствие. Даже если бы он был ко мне равнодушен, все равно это удар под дых. А я почему-то думала, что красивые мужики обычно нарасхват. Все их любят, все перед ними заискивают, дерутся между собой за их внимание. А у Феди все наоборот: бывшая жена от него в Америку уехала, потому что полюбила другого. Точнее, его старшего брата. Девушка, которой он предложил руку и сердце, вышла замуж за кровного врага…

«О чем думает нормальная законопослушная гражданка? — спохватилась я. — Воистину, с кем поведешься, оттого и наберешься. Отставной полковник замешан в криминале, а я, Лариса Киреева, не побоялась связать с ним свою судьбу!»

У Сергея я вторая жена. Та, с которой он жил прежде, думаю, не доставляла ему никаких хлопот. Правда, она не смогла родить ему ребенка, зато сидела дома и никуда не рвалась, чувствуя себя при этом вполне комфортно. Хотя этим она его избаловала. Сергей жил вроде и в семье, и сам по себе, почти не посвящая в свои планы и события жену. А я ему такой вольницы не даю, и, подозреваю, в будущем нас ждет не один конфликт на этой почве. Видимо, над супружеским ложем мне следует повесить плакат: «Откровенность и еще раз откровенность!» И какую-нибудь сильную лампу, которую можно в случае чего направить в глаза и потребовать: «Рассказывай все как есть!»

«Впрочем, не стоит забегать вперед. Может, Сергей и сам осознает, что со мной ему придется вести себя по-другому» — на такой оптимистичной ноте я закончила свои рассуждения, потому что Сережка не дал мне поразмышлять, а начал приставать, а я женщина слабая, не смогла его оттолкнуть…

Но и после этого заснули мы не сразу.

— Паршиво, что тебя станут на допросы таскать, свои версии проверять, — вздохнув, сказал Сергей, — и даже подозревать.

— А тебя — нет?

— Я мужчина, у меня нервы крепкие. А когда я знаю, что невиновен, то мою защиту не пробить.

— Кстати, а почему все же ты так надолго задержался? В толпе зевак стоял?

— Нет, я просто не сразу понял, что говорят о Дороховой, и даже пытался пройти к ее квартире. Тут меня под белы рученьки и взяли: кто да что, зачем пришел? Честно говоря, пришлось соврать. Мол, Светлана Кузьминична обещала выделить для детского дома кое-что из продуктов в качестве спонсорской помощи.

— И тебе поверили?

— По-моему, не очень.

— Но ты уверен, что, собираясь насолить тебе, вначале решили надолго посадить твою жену?

— Это меня и беспокоит. Я уже подумываю, не отправить ли тебя к каким-нибудь родственникам вместе с Санькой… В Санкт-Петербурге у меня есть двоюродный брат. Поедешь?

— Угадай с трех раз.

— Не поедешь, — понял Сергей и пригорюнился.

— У меня есть вариант получше: уехать нам троим.

— За границу?

— Хотя бы в Сочи. Подумать только, за все лето не смогли выбрать времени на отдых у моря.

— Но ты же сама не хотела.

— Не хотела. Мой магазин только начал работать. Коллектив новый. Кто ж бросит свое дело в начале пути?

— А теперь можно?

— Теперь можно. У меня Валя Тарасова полностью в курсе дела. Корней вполне может руководить. Он, конечно, чумовой, но это лишь в том, что не касается работы.

— Слышал бы Гошка столь лестную характеристику. А то он считает, что ты его недооцениваешь.

— Как всегда, Шувалов, уводишь разговор в сторону. Ну почему ты сразу никогда не скажешь: «Да»? Тебя-то с работы отпустят?

— Отпустят.

— Слава Богу, хоть что-то сказал определенное… Кстати, с тебя подписку о невыезде взяли?

— Пока нет.

— Тогда передаем дела и рвем когти.

— Подожди. Думаю, завтра тебе принесут повестку, и придется тебе топать в прокуратуру.

Как в воду глядел.

Глава 6

— Димка, мы так и будем на полу валяться? — запротестовала Наташа, когда он опять к ней потянулся. — У меня, между прочим, есть спальня.

— Но эта кровать… Как подумаю, что ты с ним…

— Хочешь, я постелю новое, только что купленное белье? — посмеиваясь, предложила Наташа.

— Хочу, — капризно сказал Димка.

— И потом, про месть кто-то говорил. Разве такая месть не слаще?

Сказала и ужаснулась. Какая она стала пошлая! Пожалуй, ее извиняет только то, что у нее давно не было мужчины. Больше двух лет!

Утром он опять разбудил ее чуть свет.

— Димка, ты что, из голодного края приехал? Уж чего-чего, а дефицита женщин в нашей стране, кажется, нет. Дай поспать человеку. Мне же сегодня на работу.

— А ты не ходи, — посоветовал он.

— Как так — «не ходи»?

Раньше Наташа добросовестно сидела дома в общей сложности около шестнадцати лет, теперь так же добросовестно она стала посещать работу — то есть принадлежащий ей детский садик «Вишенка». Она не знала, откуда взялось в голове это название, но учредительные документы зарегистрировали без вопросов.

Для небольшого южного провинциального города Ивлева, где она жила, частный детский сад был новшеством. И районное управление народного образования не оставляло его без своего внимания. По крайней мере к Наташе частенько заглядывали всякие представительные комиссии, все что-то проверяли. И даже какие-то нарушения находили, хотя ее работники с возмущением говорили ей, что в государственных детских садах далеко не все так благополучно, как у них в «Вишенке».

Еще бы! Даже повар у нее был высококвалифицированный, такому в пору в ресторане работать. И при этом выпечка его — а точнее, ее, Лилии Васильевны — была так хороша, что с торца здания, выходившего на улицу, Наташа распорядилась прорубить окно, через которое начали продавать всевозможные булочки, пирожки, рулеты. Лилия Васильевна стала получать процент с этой продукции, и все были довольны. Словом, в ближайшее время бедность Наташе не грозила.

Она теперь с удивлением вспоминала, что сразу после развода хотела уехать из города куда-нибудь подальше, чтобы ей ничто не напоминало о неудавшейся жизни. Да и такой ли неудавшейся?

Плохо, конечно, что у нее нет детей, но ведь не из-за этого ее оставил муж. Хотя он и сказал, что другую женщину нашел, но отчего-то она была уверена, что нарочно не искал. Просто так случилось.

Ее всегда смешило, когда в книжке или в мелодраме по телевизору герой или героиня говорили с патетикой: «Я тебя никому не отдам!»

Для того чтобы отдать или не отдавать, надо, чтобы это тебе принадлежало. А разве может один человек принадлежать другому? Он же не вещь.

И еще одна радость в жизни у нее появилась: учеба. Раньше Наташа даже не подозревала, как это интересно — учиться. Не по обязанности, как, например, в школе, а по желанию. И самостоятельно выискивать книги, которые преподаватели не оговаривают в качестве программных, но там тоже можно найти много интересного. Она узнала, что воспитание детей — захватывающая наука.

И не верно бытующее в народе мнение, что хорошо воспитывать детей может только тот, у кого они есть. Ничего подобного. Наташа встречала в жизни немало учителей, которые были никудышными воспитателями и притом имели собственных детей.

— Наташка, куда ты все время уплываешь? — затормошил ее Димка. — Никак не можешь от своей работы оторваться?

Она позвонила в садик и посетовала старшей из воспитательниц, Ирочке Сеначиной, что ей сегодня нездоровится. Поневоле даже тон у Наташи был извиняющийся — ведь она оставляла собственное дело. Однако Ирочка ее успокоила:

— Наталья Владимировна, не волнуйтесь. У нас все в порядке. Болейте себе спокойно… То есть я хотела сказать… — Она смутилась, что заведующая может услышать радость в ее голосе, а на самом деле Ирочка сочувствовала начальнице, у которой ей нравилось работать, потому что наконец и она сама могла ввести в программу работы с детьми кое-какие новшества и собственные разработки. Если так и дальше пойдет, Сеначина могла бы подумать и о диссертации.

— Ирочка, если случится что-то непредвиденное, звони мне немедленно.

Как нехорошо, в первый раз она откровенно манкирует своими обязанностями!

— Конечно, Наталья Владимировна, мы тут же позвоним!

А теперь Наташа застыла с трубкой в руке, пока с кровати не встал Димка и опять не затащил ее обратно.

— Это что же, ты предлагаешь целый день проваляться в постели? — все же проворчала она.

— А тебе приходилось делать это раньше?

— Нет, конечно!

А почему — «конечно»? Наверное, так и бывает у людей, которые любят друг друга, в медовый месяц… А у них с мужем и медового месяца не было. Ему на свадьбу дали три дня, из которых он использовал полтора, — в них входила собственно свадьба, первая брачная ночь и… Собственно, и все.

Секс у них с мужем был, как бы это поточнее выразиться, привычным, что ли. Он не торопился и сразу не засыпал, но особой ласки не проявлял. Ну разве что пару раз целовал до и разок после… Интересно, с новой женой он ведет себя так же или совсем по-другому? Она могла бы свой мысленный вопрос поставить иначе. Например: устраивает ли его новую жену такая мужская холодность? Опять не то. Наташе хотелось думать, что ее бывший муж был неласковый и потому она никаких эмоций в нем не вызывала.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Поучился бы у Димки! Этот целует ее с ног до головы, но, как и с мужем, Наташа ничего особенного не чувствует. От этого ей становится неудобно, и она начинает постанывать там, где надо, и опять страсть изображает.

Неужели ей так и суждено до самой смерти показывать удовольствие, но его не чувствовать? Может, из-за патологии по женской линии у нее атрофирована всякая чувственность? Думать так — значит, признать собственную неполноценность. И Наташа заставляла себя расслабиться, чтобы почувствовать наконец тот самый великий миг наслаждения, ради которого мужчина и женщина стремятся к интимной близости.

Чтобы отвлечь себя от дурных мыслей, она решила раскрутить Димку на откровенность.

— Дима, ты обещал рассказать, как случилось, что тебе пришлось скрываться и изменять свою внешность.

— Я обещал? — удивился он. — Когда?

— Какая разница когда! — Наташа сделала вид, что сердится. — Разве я не должна знать о тебе если не все, то самое главное? И потом, ты бросил в адрес моего бывшего мужа такие серьезные обвинения…

— Ну хорошо, — Димка не стал долго упираться, — слушай… Я пришел к Бойко… Ты знаешь, кто такой был Бойко? Ныне он покойник, а в недалеком прошлом был хозяином этих мест.

— Я слышала про Бойко.

Вот что значит штатский. Коротко и ясно выражать свои мысли не умеет. Начал с одного, перескочил на другое. Может, ее бывший супруг и был немногословен, но она к этому привыкла, так что уже обычный рассказ пытается сократить и ускорить.

— Твой бывший муж при Бойко был не последним человеком, — не захотел сокращать свой рассказ Димка. — И денег через его руки проходило, скажем так, много… И мне тоже захотелось срубить по-крупному. Только тыркнулся я разок-другой, а к пирогу-то меня не пускают…

— А сколько ты к тому времени у Бойко проработал?

— Не важно. Но ждать мне не захотелось. И тут наши схлестнулись с торговцами дурью…

— Имеешь в виду наркотики?

— Их, родимых… Узел на этом деле такой завязался, не сразу поймешь. Тут еще казаки со своим интересом подсунулись… Так получилось, что на очередную стрелку отправили одного старого бойца и меня вместе с ним, для страшилок.

— Каких страшилок? — не поняла Наташа.

— Ну, страшные рожи корчить, если нам что не понравится. Я тогда, если помнишь, голову брил, качался, ростом меня Бог не обидел. И тут мне выпал случай как раз такой, которого я ждал. В общем, мы вроде обо всем договорились и уже уходили, когда в последний момент один с той стороны незаметно сунул мне в руку бумажку. В ней было написано: «Через тридцать минут в парке у каменной бабы».

— И ты пошел? — удивилась Наташа, совершенно уверенная в том, что о записке Димка никому не сказал.

— А почему не пойти? — фыркнул он. — Вдруг мне собирались рассказать что-то интересное?

— Предчувствия его не обманули!

— Вот именно. Им нужен был сообщник среди наших. За аванс в пять тысяч баксов мне надо было сделать небольшое телодвижение, в результате которого наши крупно пролетали, а «наркомы» получали солидные башли. После завершения дела мне обещали в десять раз больше.

Он неожиданно замолчал, до сих пор, видно, тяжело переживая собственную неудачу.

— Кинули меня. Да еще так нагло, что я ни с кого и потребовать ничего не мог, не раскрывая себя. Только зря я шифровался. Наши все равно меня вычислили. Вот тогда я и кинулся в бега.

— А при чем здесь мой муж?

— Бывший, — раздраженно поправил Димка.

— Пусть бывший, — согласилась Наташа. — Так при чем?

— При том, что это он меня вычислил и своей службе безопасности скомандовал «фас!». Я пытался его разжалобить. Покаялся. Объяснил, что бес попутал. Что мне понадобились бабки и я нигде не мог их достать. А он: «Почему ты не обратился ко мне?» По кочану! Сказать: «Потому, что я люблю твою жену?»

— Какая любовь, Дима? Что ты придумываешь!

Он как будто делал ее своей сообщницей. Как будто теперь Наташа должна была ему все простить, потому что у него такая уважительная причина — она сама. Еще немного, и он прямо скажет, что она во всем виновата.

Разве она с ним заигрывала? Делала какие-то авансы? Чтобы скрыть свое смятение, она сказала:

— И что было дальше?

— А дальше я побежал. Далеко. На юг. Но они меня и там достали… Врачи сказали, что я в рубашке родился. Месяц в челюстно-лицевой хирургии пролежал. Вот там один хороший врач и сделал мне новое лицо. Не бесплатно, конечно. Смешно — то, что я заработал, как раз и пришлось отдать за изменение внешности.

«Не помогли, значит, тебе твои тридцать сребреников? — подумала Наташа. — Не ожидала, что Димка, такой с виду порядочный человек, на все пойдет ради денег…»

— Я сказал себе, что пойду на все, — продолжал он. — Каждый, кто меня обидел в этой жизни, свое получит!

В его голосе звучала истерика. Музыка неудачников. Может, Наташа и сама неудачница, но всю жизнь она старалась и старается держать себя в руках, чтобы так дешево не срываться.

— А где ты был эти два года? — Наташа опять попыталась переменить тему.

— На заработках в Турции, — нехотя буркнул он.

— И как, заработал?

— Мне надо было просто исчезнуть на время. Чтобы обо мне забыли… А эти деньги… Да какие это деньги! Я ведь совсем о других деньгах говорю. О таких, чтобы на них можно было и клевую тачку купить, и домик нехилый, и свою женщину цацками увешать… Ох, погоди, я же совсем забыл!

Он вскочил с кровати, как был голый, и поспешил в прихожую, где висела его легкая куртка.

— Вот, я забыл вручить тебе подарок, — сказал он, вернувшись, и вложил в руку Наташи бархатную коробочку. — Открой!

Она открыла и увидела перстень с рубином. Огромный. Такой, какие, по ее представлениям, любили носить продавцы советской поры. И почти не удивилась, когда увидела на ярлыке цену — 920 рублей — и дату: 1985 год.

— Тебе он в наследство достался, что ли?

— Это всего лишь часть долга, который мне удалось получить… Примерь, — потребовал он несколько поспешнее, чем нетерпеливый даритель.

Его торопливость от Наташи не ускользнула, но она покорно попыталась надеть перстень на средний палец, с которого тот попросту свалился. Слишком был велик.

— Конечно же, я не подумал, что у тебя намного тоньше пальцы, — пробормотал Димка.

— Тоньше, чем у кого?

— Чем у моей бывшей жены, — тут же нашелся он. — Ты ведь помнишь, у меня была жена. Но ничего, в ювелирных мастерских уменьшают кольца до любого размера.

Господи, откуда он взял это кольцо? Наташа с невольной брезгливостью положила подарок Димки на прикроватную тумбочку.

— Спасибо, — с запозданием поблагодарила она.

— Пожалуйста, — сказал он, и лицо его омрачилось.

Он был недоволен ею? Нет, скорее собой. Или тем, как складывались обстоятельства.

— И ты не побоялся вернуться?

— Но ты же меня не выдашь? — ответил он вопросом на вопрос. — Видишь ли, мне пришлось уехать, потому что там, на югах, я встретил Михайловского.

— Нашего Михайловского?

— Вашего! — передразнил он тем же тоном. — Именно Федора Михайловича. И что он мог там делать, как не меня искать? Только когда охотники прибежали, лисы уже и след простыл!

— Вадим, — Наташа строго посмотрела на него, — ты хоть себя слышишь?

— Слышу. Почему бы не поиграть в прятки с нашим суперментом? Он — туда, а я — сюда.

— И тебя не пугает, что ты вступил в конфликт с законом?

— Ха, ты про закон вспомнила! А чем, скажи на милость, занимался твой муж?

— Служил в армии, — твердо сказала Наташа, но внутри ее что-то неприятно кольнуло: не откликается ли ей то решение, когда она убедила себя не вмешиваться в дела своего мужа, потому что такой порядочный человек, как он, подполковник запаса, не может заниматься чем-то противоправным?

— А здесь, в Ивлеве?

— Работал начальником службы безопасности у Александра Игнатовича Бойко, — уже не так уверенно ответила Наташа.

— Хорошо, — насмешливо улыбнулся Димка, — зайдем с другой стороны. Ты когда-нибудь задумывалась о том, сколько лет надо работать в службе безопасности, чтобы купить такую машину, как у тебя? Я подскажу: лет пять. И при этом не есть, не пить, а только копить. Вот, я даже стих сочинил! — Он довольно расхохотался. Но некая мысль заставила его резко оборвать смех. — И чем, интересно, хуже мой подарок? Если он тоже, как говорили когда-то, куплен на нетрудовые доходы? Зря ты, Наталья Владимировна, так презрительно к нему отнеслась. Все мы одним миром мазаны.

Надо же, ее равнодушие, а точнее, невмешательство бумерангом вернулось к ней спустя столько лет!

— Ты к нам надолго? — вроде невзначай поинтересовалась Наташа, вставая с кровати и надевая халат.

— Я думал, на недельку, а что?

— Ты где-то остановился?

— Я пришел к тебе, — сказал он с нажимом, как будто Наташа его приглашала, а он всего лишь ее приглашением воспользовался.

Но ей вовсе не улыбалось принимать в своем доме человека, который в один момент перестал быть ей симпатичен.

Он тоже набросил халат, но не стал его завязывать, пошел следом за ней на кухню, чтобы там, как только Наташа поставила чайник на газ, усадить ее к себе на колени, нарочно прижимая к своему обнаженному телу.

— Я же еще не все рассказал, — сказал он ей в самое ухо. — Думаю, тебе будет интересно. Потому что я знаю такое… Ты врешь, что тебе все равно, как теперь живет твой бывший муженек в новой семье! Ты врешь, что не хочешь ему отомстить за то, что он тебя бросил. И тебе неприятно будет узнать, как он счастлив с другой, она родила ему сына, в то время как ты живешь одна в нашей благословенной глуши. Кстати, там, на юге, он тоже построил дом, и его жена хозяйством не занимается, потому что у нее и кухарка, и няня, и даже садовник есть… Впрочем, насчет садовника я не уверен, пока у них дома не был. Михайловский своим появлением испортил мне всю малину.

— Что Михайловский там делает? — все же спросила она, ошеломленная его натиском.

— Я же говорил, меня ищет.

— Захотел бы, нашел, наверное.

— Не зли меня, Ната. Хочешь сказать, что я слишком незначительная фигура, чтобы из-за меня ехать за семьсот километров?

— Ничего такого я не хотела сказать, — запротестовала Наташа; она уже стала бояться его, и этой лихорадочной речи, и появившегося вдруг учащенного дыхания.

— Прикинь, я просто кинулся в бега. Хотел убежать подальше, и вот, когда я уже почти успокоился, уже хотел махнуть рукой, я встречаю… скажем так, некую пожилую даму, которую ни за что не заподозришь в связи с «наркомами». Она меня, конечно, не узнала. Подозреваю, что, не измени я внешность, и тогда она бы меня не вспомнила. Такие люди не запоминают шестерок… Ты меня не слушаешь. Неужели в самом деле тебе не интересно? — удивился он.

— Слушаю, — вяло запротестовала Наташа. — Просто, если ты меня не отпустишь, сейчас сбежит кофе.

— Только и всего? — расхохотался Димка. — А я-то уже испугался, что ты размышляешь, как бы от меня избавиться. Сомневаюсь, что это у тебя получится. Потому что моя месть не только моя. Она и твоя. За сотни километров от дома я встретил твоего мужа и ту пожилую леди, пусть земля ей будет пухом, и все срослось, сошлось в одной точке. Против такого не попрешь, дорогая, потому что это судьба!

Глава 7

Утром перед визитом в прокуратуру я зашла на кухню выпить кофе. Там уже сидели Аня с Сашей и ели запеканку, которую Лидия печет божественно. Сын это блюдо очень любит, и здесь его не надо уговаривать и кормить с ложечки. Он предпочитает орудовать сам, и когда кусочки запеканки разлетаются по столу, он сосредоточенно собирает их пальцами, гоняясь за ними, словно котенок за мухами.

— Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и…

— …биясь, — солидно докончил Санька.

Мы с Аней переглянулись и прыснули.

Уходить из дома мне совершенно не хотелось, и я тянула время, как могла. Но впрочем, опаздывать я тоже не собиралась, потому пришлось взять себя за шкирку и вытащить из дома.

Следователю я не понравилась. Не как женщина, а как свидетель. Он смотрел на меня исподлобья, с некоторым налетом пренебрежительности, как смотрят обычные люди на попрошайку или бомжа.

— Мы прежде нигде не встречались? — поинтересовалась я. — Может, я вам деньги не вернула или наступила на ногу и не извинилась?

— Я думаю, из-за вас погиб человек, — строго сказал он.

Я чуть со стула не свалилась.

— Не подскажете, кто именно?

— Дорохова Светлана Кузьминична.

— Вы считаете, что это я ее застрелила?

— Дорохову не застрелили, а зарезали, и это вам прекрасно известно. Вы отказались сотрудничать с милицией и не сообщили, что в ящике с печеньем находилось… гм… неспецифическое вложение.

«Ищи дурака! Я еще ничего не сделала, а уже занесена в список подозреваемых, а если бы сообщила о героине капитану Капитонову, неужели он отпустил бы меня с миром? Небось в момент в кутузку отволок бы.

Нет, дорогой, для того чтобы население сотрудничало с представителями правопорядка, последние должны зарекомендовать себя честными и законопослушными… Вот именно, я не оговорилась, милиционеры сами сплошь и рядом нарушают закон, а нас призывают ему следовать. Докажите, что вы действуете не во вред нам, и мы к вам потянемся. Покажите на личном примере честность и принципиальность, и мы станем действовать так же. По крайней мере большинство из нас.

А пока что мы вас боимся. И большинство из нас откровенно вам не доверяет, ощутив на собственной шкуре ваше коварство. Ведь поверил же капитан Капитонов какому-то сигналу, примчался ко мне на склад и без всякого ордера на обыск стал в нем шарить… То есть какая-то гнида решила упрятать меня в тюрьму, а капитан сделался чьим-то орудием».

Однако как лихо я отделила себя от закона! Даже шутки в голове складывались какого-то явно криминального направления.

Все же кто в такой ситуации должен обо мне позаботиться, как не мой муж или я сама?

Я сказала:

— Однако как легко у вас получается с обвинением в мой адрес. Можно подумать, по вашей картотеке я прохожу как рецидивист, которому никак нельзя верить.

— Может, не вам, но вашей второй половине точно нельзя верить. А муж и жена, известно, два сапога — пара.

— Это почему?

— Потому что на наш запрос с места последнего проживания вашего мужа пришла такая характеристика, что хоть сейчас давай ему пожизненное заключение.

— Мой муж — подполковник запаса.

— Но это не помешало ему после ухода из армии заняться противоправными действиями.

— А мне что не помешало? — спросила я.

— На вас ничего криминального нет. Отличница в школе, институт окончили с красным дипломом. Даже ваши занятия бизнесом ни у кого не вызвали нареканий. Один ваш коллега сказал: «Киреева — предприниматель будущего». Это прозвучало как высшая оценка… Как же вас так угораздило?

Я опять не сразу поняла, а потом меня осенило: он считает, что я совершила ошибку, выйдя замуж за Сергея. У меня с языка уже рвалось что-то вроде «не ваше дело», но я вовремя остановилась. Чего, спрашивается, дразнить гусей?

— Я все-таки не поняла, что вас интересует.

— С какой целью Дорохова решила поместить свой товар на ваш склад?

— Я и сама хотела бы это знать.

То есть я знала, но вот кому это было надо? В то, что Дорохова могла чувствовать ко мне зависть, я еще могла бы поверить, но ненависть… Скорее всего ей хорошо заплатили. Опять же кто?

— И она ничего не объяснила?

— Сказала, что якобы сдала свои склады в аренду кому-то очень выгодно.

— И вы этому поверили?

Я пожала плечами:

— А мне какая разница, что у нее была за цель? Дорохова сказала: «Сдай мне в аренду свой склад на месяц». Я согласилась, тем более что больших партий товара в ближайшее время не ожидала. У меня вообще складов больше, чем нужно, но поскольку мы закупили весь участок прежней базы фабрики кожизделий, то склады я решила пока не ломать.

Я не знала, для чего рассказываю следователю эти подробности, но молчание между нами становилось слишком тягостным. Вот я и торопилась побыстрее ответить на все вопросы и уйти.

— Как вы познакомились с Дороховой?

Мало ли как могут познакомиться женщины в не самом большом городе России, да еще будучи коллегами?

— Мы познакомились на форуме интеллигенции края.

— Поня-ятно.

Больше ему явно было не о чем спрашивать, но он все тянул время, будто не хотел меня отпускать. На свободу или вообще?

Ушла я из прокуратуры с тяжелым сердцем. Только недавно все было вокруг «голубым и зеленым», и вот будто кто-то сглазил.

Откуда пришла характеристика на Сергея? Ясное дело, из Ивлева. Кто ее написал? Федя Михайловский, я отчего-то была в этом уверена. Он и раньше не любил Шувалова, а когда я вышла за него замуж, отрицательный заряд недоброжелательности вырос в несколько раз.

На мгновение показалось, что мы с Сережей и Санькой одни в чужом, враждебном мире, но потом я опомнилась: а мои родители, а Оля с Лешей? То, что в последнее время мы с Кононовыми видимся редко, вовсе не повод считать, что подруга меня забыла. Надо будет перед отъездом позвонить, поговорить. Рассказать о неприятностях, которые на меня свалились.

Мне казалось, незаслуженно.

Незаслуженно? Это как посмотреть. Разве я не лишила мужа неизвестную мне Наталью Шувалову? Разве не ответила отказом хорошему человеку Федору Михайловскому, который даже назначил день свадьбы, а потом должен был объясняться с близкими, почему она не состоялась? А если он в самом деле меня любил, то я нанесла Федору еще и серьезную психологическую травму…

Теперь я на собственном опыте убедилась в точности Сережкиного постулата о том, что за все надо платить.

А еще через день мы с Сережей и сыном улетели на отдых в Сочи, предварительно выдав отпускные Лидии и Ане.

Женщины откровенно обрадовались.

Лида сказала:

— Ох, спасибо, Лариса Сергеевна, так кстати! А то у сестры муж вахтовым методом работать устроился, вернется только через две недели, а у нее в этом году небывалый урожай поздних персиков. Смогу себе варенье наварить, да и поторгуем. Персики — фрукт выгодный.

Аня тоже обрадовалась. Она сообщила по секрету, что как раз познакомилась с потрясающим мужчиной и из-за него запустила учебу в университете. Теперь у нее будет достаточно времени, чтобы избавиться от хвостов и заняться личной жизнью.

Так что наш отъезд всех облагодетельствовал. Кроме мамы, которую я попросила поливать цветы в моей недавно построенной оранжерее.

— А то, может, поживете с отцом у нас, пока мы будем в отъезде?

— А мои цветы?

У мамы было всего три горшка с цветами.

— Соседка польет.

— А что, Сережа, — сказала мама отцу, — может, и правда, поживем как буржуи? У них с этой «тарелкой» сотня программ, а мы, как двадцать лет назад, только первую и вторую программы смотрим.

В общем, хозяйственные дела уладились довольно легко, хорошо бы и остальные так же. Но об этом оставалось только мечтать.

А в Сочи было тепло и солнечно. Мы с Сережей попробовали даже окунуться, но море все же было холодновато, так что пришлось плавать в бассейне с морской водой.

Особенно удобным было то, что в доме отдыха, где мы остановились, работала группа профессиональных воспитателей, которые занимались с детьми, в то время как их родители ходили на экскурсии или просто хотели развлечься.

Мы вначале боялись, что Санька — типичный домашний ребенок — побоится остаться один с незнакомыми тетями и детьми, но ничуть не бывало. Ребенок с первых шагов будто попал в сказочный мир, где ему ничего не запрещалось. Он мог кататься на машине, плавать на резиновой лодке по небольшому бассейну, на полметра заполненному водой, играть в футбол легкими надувными мячами и падать на пушистый ковер, на котором невозможно было ушибиться.

Безопасность игровых помещений была отлично продумана, так что ребенок никак не мог нанести себе вреда ни игрушкой, ни на мини-аттракционе. Упав, например, с шагающего на месте большого верблюда.

— Сам бы играл, да люди засмеют, — вздохнул Сергей, когда мы оставили сына в развлекательном центре и пошли прогуляться по городу; ребенок на наш уход даже не обратил внимания.

А я все-таки не могла переключиться на какой-нибудь другой предмет для разговора, кроме как случившаяся с нами неприятность.

— Неужели и правда характеристику из Ивлева давал тебе Михайловский? — сказала я. — Следователь готов был немедленно тебя арестовать. Я не ожидала, что он такой непорядочный.

— Скучает майор, — пожал плечами Сергей. — Дочь уехала учиться в Америку, а сам Федя все никак не женится. Вот ему энергию и некуда девать. Решил отомстить.

Наверное, от нервного напряжения, которое никак не хотело проходить, мне показалось, что в спину мне кто-то смотрит. Я обернулась — какой-то мужчина зашел за киоск с газетами. Надо же себя так настроить: мне показалось, что за нами шел Федор Михайловский, который жил и работал в тысяче километров от Сочи.

— Что с тобой? — спросил Сережа. — Ты даже вздрогнула.

— Показалось, что за нами кто-то идет.

— Это называется манией преследования, — рассмеялся муж. — От нее, между прочим, есть прекрасное средство.

— Какое? — Я сделала вид, что не поняла намека.

— Пойти в ресторан, выпить хорошего вина, потом вернуться в номер…

— А Санька?

— Не перебивай. Вернуться в номер и через пару часов забрать Саньку. Как раз подойдет время послеобеденного сна.

Вот так мы с мужем отдыхали, стараясь не думать о том, что придется-таки возвращаться к тем же проблемам, которыми мы не могли управлять и в которых выглядели не лучшим образом, хотя на момент убийства Дороховой оба имели алиби. Но мы словно испачкались в чужой грязи. Прав народ: как себя ни поведешь, от напраслины не уйдешь. Вроде перед законом мы чисты, а законники уже взяли нас на заметку. Кажется, это называется «проходили по делу». Пусть и как свидетели.

О своих мыслях я Сергею не рассказывала. Что он мог мне сказать: «Не обращай внимания»?

Прав был следователь. Я законопослушная гражданка, далекая от авантюр, если не считать создания фирмы по продаже оргтехники. Но там основную тяжесть по организации работы и добыванию денег тащила на себе моя подруга Оля. Так вот, я — такая правильная и грамотная — вдруг оказалась причастна к уголовщине. В былые времена я бы, наверное, от страха умом подвинулась. А теперь лежу возле бассейна в шезлонге и лениво рассуждаю, что меня может ожидать.

Знала, за кого замуж выходить. Но вот предложи мне кто вернуться к точке отсчета, к тому моменту, когда передо мной вдруг возник Сергей Шувалов со своей любовью, согласилась бы я что-то изменить? И я отвечаю самой себе: не согласилась бы. Я не хочу никого другого, пусть правильного и законопослушного, без пятен на биографии. И готова терпеть за свое несогласие все, что отмеряет мне судьба.

«Глупый, глупый Сережка! Ну почему ты не подумал о том, что у тебя может родиться сын, который захочет гордиться своим отцом? Почему ты не построил свою предыдущую жизнь так, чтобы на ней не было пятен? Почему?..» И сама же себе ответила: «По кочану!»

А Сергей как раз учил сыночка плавать. Санька визжал от удовольствия, поднимал кучу брызг, и я поняла, что счастлива, несмотря ни на что.

Все-таки три недели, как собирались, мы не смогли пробыть в доме отдыха. Хорошо, что с администрацией договорились заранее: заплатили за две недели с обещанием, если захотим, продлить свое пребывание здесь.

Мы возвратились домой и ужинали тем, что я наскоро соорудила из полуфабрикатов, — пельменями в бульоне. Прежде, во времена, когда в моей жизни еще не было Шувалова, я это готовила. Кидала в кипящую воду три бульонных кубика, пельмени и крошила зелень. Получалось вкусно. Теперь в морозилке лежат пельмени, слепленные искусницей Лидией, так что и блюдо получается на «пятерку». Его с удовольствием ест даже Санька, вылавливая пельмени рукой. Ну неудобно ему брать их ложкой! Мы с Сергеем переглядываемся и улыбаемся, но так, чтобы сосредоточенный Александр Шувалов наших улыбок не видел. Хорошо, что и наша няня Аня этого не видит. Она непременно заметила бы, что это непедагогично.

Кстати, я уже ей позвонила, как и Лидии. Обе готовы завтра выйти на работу. Думала ли я прежде, что буду жить вот так обеспеченно? Надо сказать, что человек к хорошему быстро привыкает. Я настолько к своей жизни привыкла, что воспринимаю ее как должное. Но при этом тихий внутренний голос шепчет мне, что, не будь у Сережи того самого пятна на биографии, я бы ничего этого не имела.

Уложив Саньку спать, Сергей позвонил Корнею, а положив трубку, с удивлением обернулся ко мне:

— Представь, Гошка говорит, что нашли убийцу Дороховой.

— А как он узнал? В газетах писали?

— У него есть свои каналы, — уклончиво ответил муж. — Я попросил его держать руку на пульсе расследования, что он и делал… Знаешь что, давай то печенье, что лежит у тебя, отдадим в детдом, но не в мой.

Он уже называет детский дом своим! В другой так в другой. Я только замечаю:

— А если оно проходит по каким-то документам?

— Вряд ли. Кто-то все продумал. Так, чтобы от этого товара можно было откреститься в любое время.

— А кто этот человек, он не говорил?

Мои мысли перескакивают с одного на другое, наверное, оттого, что в сообщении Корнея мне чудится какая-то неправильность. Человек, который все так организовал, заставил Светлану Кузьминичну, прожженную в делах, действовать по собственному плану, не мог так легко попасться.

— Говорил. Вроде кто-то забрался к ней в квартиру, думая, что, как обычно, она в это время на работе.

— И ты веришь в это? Ну, в то, что ее убил какой-то вор?

— Верю, не верю, а нашли его очень кстати. Не ломай ты голову над тем, чего не знаешь! Мало ли какие тонкости есть в этом деле. Пусть им менты занимаются…

— А мы?

— А мы будем жить как жили, — подвел черту Сергей.

Глава 8

Неделя, что Димка прожил у Наташи, прошла для нее будто в угаре. Она отвоевала себе право ходить на работу, хотя для этого ей пришлось изображать пламенную любовь и сожаление и даже сочинить жалостливую историю о том, что чиновники из районо спят и видят, как бы закрыть ее детский сад, к тому же Димка не сегодня-завтра уедет, и опять она будет жить одна, и любой сможет ее обидеть.

— Потерпи еще немножко, — солидно говорил он, — вот закончу свои дела, и мы уедем куда-нибудь подальше отсюда, купим себе уютный домик.

— Лучше построить, — говорила Наташа, чтобы он видел, как она заинтересована в их общем будущем.

— Пожалуй, ты права, — соглашался Димка. — В своем доме можно сразу все продумать, а в чужом придется многое переделывать, себе дороже…

Собственно, сомневался он в Наташе недолго. Сопоставил, наверное, все «вводные», как говаривал бывший муж, и решил, что она должна Бога благодарить за то, что послал ей такого молодого — он младше Наташи на пять лет — и сильного мужика.

Своей мужской силой, надо сказать, он ее здорово утомил. Привыкнув к Наташе, он почти не уделял внимания прелюдии секса, а полагался в основном на мужскую силу, которая, кроме усталости, ничего ей не давала. «Сила есть — ума не надо», — ехидничала она про себя.

По сути дела, в интимном плане для нее мало что изменилось. Как и с мужем, Наташа была покорной, не капризничала, ничего для себя не требовала, — словом, несла свой крест женщины, обязанной что-то там исполнять. Но муж у нее был законный, он ее содержал, дал ей свою фамилию и защиту, а Димка никаких прав на нее не имел. Но вот ведь и не сомневался в своих правах!

Ко всему прочему он постоянно выспрашивал Наташу, как ей было с мужем, кто из них сильнее, с кем ей лучше, и когда она говорила то, что он хотел услышать, расцветал от самодовольства и прижимал ее к себе. Он словно устраивал заочные соревнования с мужчиной, которому задумал жестоко отомстить.

— Я хочу видеть его глаза, когда возьму его за глотку и скажу: «Я трахал твою жену как хотел».

В первый раз, когда она разгневанно отпрянула, он сразу снизил тон, а потом словно зациклился на этом, стал смаковать в деталях предстоящий разговор с Наташиным бывшим мужем и насмехаться над ней:

— А говорила, что тебе все равно. Выходит, не все равно? Значит, ты все еще его любишь?

— Мне никогда не бывает все равно, что обо мне думают люди, — пыталась объяснить ему Наташа, но он бесцеремонно прерывал ее:

— Если не все равно, значит, ты просто закомплексована. Ты не знаешь себе цену. Твой бывший задавил тебя своими командирскими замашками.

«Косой кривому глаз колет! — усмехалась про себя Наташа. — Как будто ты не пытаешься делать то же самое!»

Да, муж Наташи был лидером в их небольшой семье, но он не злоупотреблял своей властью, всегда действовал тактично. О Димке такое не скажешь. Каким-то дурацким перстнем он словно купил право властвовать над ней, не понимая, что для этого ему надо еще многому учиться. А правильнее будет сказать: с этим надо родиться.

И при всем при том, кроме напряжения, которое вызывали его разговоры, от Димки явственно исходила опасность. Он был как мина замедленного действия. Ведь для того, чтобы получить вожделенные деньги, он не остановился перед предательством, а для того, чтобы получить долг, — перед… убийством? Он не произносил этого слова и ни на что не намекал, тогда почему же Наташа чувствует опасность?

Об этом даже страшно было думать. Но она запомнила фразу Димки насчет земли пухом. Судя по его словам, эта история случилась совсем недавно. Значит, некая женщина умерла вскоре после встречи с Димкой. Или во время нее? Но поскольку это все же были домыслы, слово «убийство» Наташа заменила словом «воровство» и, пока Димка был рядом, отодвинула его в глубь своей памяти, пообещав себе расставить все по местам, как только она останется одна.

И вот осталась. В первую же ночь на нее обрушился водопад обвинений ее виртуальных оппонентов. То есть Наташа представила себе, что говорили бы люди в ее адрес, если бы знали подробности дела.

Во-первых, почему вообще она его к себе в дом пустила? И сблизилась с ним?

Во-вторых, почему позволила ему управлять собой так, словно он имел на это право?

В-третьих, почему приняла от него этот безвкусный огромный перстень — явно чужой и наверняка ворованный! — а не швырнула ему в лицо? Теперь это она уже повторяла вслух, хоть и сама с собой.

В-четвертых, почему изображала особу сексуально озабоченную и делала вид, что интимные отношения с Димкой доставляют ей удовольствие? Почему честно не сказала, что ничего к нему не чувствует?

В-пятых, если он в бегах — по крайней мере недаром же его разыскивал Михайловский, — почему бы ей не пойти в милицию и не заявить, что у нее остановился человек, разыскиваемый законом? Она считает это ябедничеством? Значит, прятать у себя преступника порядочно, а сообщить о нем служителям закона непорядочно?

Все-таки нужно зайти к Михайловскому и поговорить.

В-шестых, почему бы ей не сообщить Шувалову, что над его семьей нависла опасность? Но как она могла бы это сделать? Разыскать его в этом городе и сказать… Он не поверит, решит, что бывшая жена просто выдумала повод, чтобы его увидеть.

Она совсем спятила! Уж пару-то раз в месяц он ездит в свои магазины, и девчонки должны знать о его приезде заранее. Но как она станет их об этом расспрашивать? Они сразу черт-те что подумают. В конце концов, это просто стыдно. Придет брошенная жена и станет мямлить, что хотела бы увидеть своего бывшего мужа по неотложному делу. Они станут хихикать за ее спиной: «Знаем мы эти неотложные дела!»

Ничего такого она не станет говорить. В самом деле, что ей, больше всех надо?

В последний день перед отъездом Димка рассказал о том, что подбросил жене своего врага наркотики и тут же сообщил об этом в милицию. К счастью, его затея сорвалась. Что Димка придумает в следующий раз? Сказал, ему надо осмотреться и решить, что к чему.

Когда он рассказывал о своих планах, Наташа просто слушала, не делая никаких выводов. Но вот он уехал, и она задумалась.

Чтобы подбросить наркотики, их надо иметь. Тут два варианта: либо у Димки где-то спрятана приличная заначка этой отравы, либо в далеком южном городе у него есть человек, которому он может довериться. Вряд ли он останавливается в гостинице. Нет, скорее всего он с кем-то живет, с какой-то женщиной он тоже строит планы на будущее. Тогда зачем ему нужна Наташа? Ага, он же говорил: для того, чтобы взять ее бывшего мужа за горло и сказать… Так, что же это происходит? К ней, Наташе, он давно ничего не чувствует, а решил просто воспользоваться ею! И ничуть не сомневался, что она станет ему в этом помогать, будет пакостить бывшему мужу.

Но она, кажется, отвлеклась… Итак, если заначки у него нет, значит, что же, он наркотик купил? Наверняка на это потребовались немалые деньги. Ведь чтобы человека арестовали за хранение наркотиков, надо их иметь в определенном количестве. Значит, или в самом деле Димка встретил кого-то из прежних подельников, или связи с торговцами дурью и не прерывал…

Только что ей-то делать? Сдать его в милицию со всеми потрохами? А если у них на него ничего нет? Если он соврал в одном, может соврать и в другом. Михайловский за ним по стране гоняется, как же! Что же, начальнику уголовного розыска больше делать нечего?

С этими тревожными мыслями Наташа заснула, и сон ей приснился неприятный. Высотный дом, в котором она почему-то жила, заливало наводнение. Она бежала вверх по лестнице, а следом за ней медленно, но неотвратимо поднималась вода. Проснулась она в тот момент, когда с трудом выбиралась из многоэтажного колодца на скользкую крышу. Спасибо будильнику.

На работе Наташа, как всегда, переодевшись в рабочий халатик, заглянула на кухню.

— Лилия Васильевна, — спросила она свою суперповариху, — как дела?

— Мак у нас кончается, Наталья Владимировна, — озабоченно сообщила та. — Как же нам без фирменных булочек с маком?

Наташа написала «купить мак» в записной книжке, с которой не расставалась.

— Будет вам мак. А как с повидлом?

— Повидла на месяц хватит. Теперь поварам раздолье. Не надо ничего придумывать этакого, чтобы в меню заменить одно блюдо другим. Что заказываем, то и привозят. Вот бывало прежде…

Их неспешный деловой разговор прервал громкий детский плач, даже рев.

— Простите, Лилия Васильевна. — Наташа должна была узнать, что произошло.

— Конечно, конечно, — согласилась повариха. — Кто лучше вас умеет таких ревунов утешить?!

Наташа спрятала свои записи в кармашек и поспешила на звук. Обычно дети с удовольствием ходили в ее садик. Воспитатели все делали для того, чтобы в «Вишенке» было весело и интересно.

Кто же это плачет? Разве кто новенький? Но в последнее время она вроде никого не принимала.

В маленьком зале, где воспитанники выступали на утренниках и костюмированных праздниках, горько плакала Света Шестерикова.

Наташа знала, что девочку воспитывает отец. Мать Светы год назад погибла — стала жертвой нападения бандита, и теперь отец воспитывает девочку один. Конечно, дома у нее была няня. Что-то, видимо, не сложилось — правильно, в «Вишенке» сегодня костюмированный бал в честь сбора урожая, а Света играет роль Подсолнушка. Воспитатели приготовили стилизованные короны и фартучки, девочке нужно было лишь прийти в желтом платьице. И видимо, кто-то из воспитателей об этом то ли не знал, то ли забыл предупредить отца или няню Светы.

Все ясно, Ирочка Сеначина девочку утешает, но та не хочет ее и слушать. Девочка самолюбивая, ей нравится быть первой — а кому не нравится? — у нее уже сейчас ярко выражен талант к публичным выступлениям. Света охотно декламирует и поет, нисколько не смущаясь количеством слушателей.

— Ирина Ивановна, — позвала Наташа воспитательницу.

Та подошла, и почти в тот же миг стихла Света, с надеждой уставясь на заведующую. Уже и детишки знают, что в самых трудных случаях Наталья Владимировна всегда уверенно говорит: «Сейчас мы что-нибудь придумаем!»

Она так и сказала:

— Ирина Ивановна, вы занимайтесь с другими детьми, а мы со Светочкой сейчас что-нибудь придумаем.

— Девочка еще не завтракала, — заметила воспитательница.

— Ну, насколько я знаю, по утрам ее дома кормят. А через час мы вернемся. — Она подошла к девочке: — Света, сейчас я схожу за своим пальто, а ты пока одевайся. Сможешь?

— Смогу, — с готовностью согласилась девочка. — Папа сказал, что человек должен уметь одеваться сам.

Конечно, человеку пришлось помочь, но это уже мелочи, и через пять минут Наташа везла юную Шестерикову в «Детский мир».

— Учти, у нас времени мало, — на всякий случай предупредила Наташа, зная, как загораются у девочек глаза при виде обилия ярких нарядов. Как ни крути, они маленькие женщины.

Но она ошиблась. Света решительно направилась к висящим на вешалке платьям и из них выбрала оранжевое в оборках. Наташа взглянула на ценник и мысленно ахнула: ничего себе цены на детскую одежду! Впрочем, ее возможности позволяли купить такое платье. Муж не поскупился, уходя из дома. Наташа за два с лишним года не израсходовала и половины оставленных им средств. Садик «Вишенка» пока что приносил не очень большой доход — Наташа старалась не особенно вздергивать плату за пребывание в нем детей. Но у нее был кондитерский ларек с выпечкой, уж он-то доход давал. Она почему-то считала важным объяснить себе необходимость такой траты денег, какой была покупка платья для Светы Шестериковой. Как будто кто-то стал бы требовать у нее отчета о ее тратах.

Между тем Света, с помощью продавщиц одетая в роскошное платье, подошла к зеркалу и, поводя плечами, покрутилась перед ним. Еще раз внимательно посмотрела на себя и громко произнесла:

— Королева!

Молоденькие продавщицы изо всех сил старались не расхохотаться.

— Действительно, оно тебе идет, — сдерживая улыбку, сказала Наташа. — Но ты не забыла, что нам нужно торопиться? Мы опоздаем на бал.

Света подошла к оставленному на прилавке пальто и сосредоточенно стала одеваться.

— А ты не боишься в таком платье замерзнуть? — спросила Наташа.

— У меня теплое пальто, — солидно ответила Света. — Кашемировое.

Наташа не стала с ней спорить. Машину она поставила недалеко от магазина, девочка и в самом деле не успеет замерзнуть.

На их маленькое мероприятие смогли прийти далеко не все родители — среди дня мало кто мог отпроситься с работы. Но Наташа очень удивилась, что пришел отец Светы и с интересом просмотрел весь концерт. А потом вместе с дочерью подошел к заведующей.

— Спасибо, Наталья Владимировна, что выручили меня, — поблагодарил он. — Сколько стоит платье?

— Ерунда, — отмахнулась Наташа, — мне было приятно его покупать…

— Если покупать платья всем своим воспитанницам, то скоро можно будет вылететь в трубу. — Он отсчитал пять бумажек по тысяче рублей и протянул ей.

— Но это слишком много, — засопротивлялась она, пытаясь отдать ему сдачу.

— Наталья Владимировна!

— Марат Валерианович!

У него было заковыристое имя-отчество, потому, наверное, Наташа его запомнила.

— Хорошо, — улыбнулся он, — тогда давайте сделаем так. Пусть это будет первый взнос в «черную кассу» на такой же, как у нас, непредвиденный случай — когда родитель вроде меня пообещает своей дочке купить платье, замотается и забудет.

— Давайте, — согласилась Наташа.

— Я рад, что моя дочь ходит в ваш садик, — сказал он, зачем-то касаясь ее руки.

Она вздрогнула, будто ее ударило током, и даже невольно с упреком посмотрела на него, чтобы тут же устыдиться: подумаешь, мужчина слегка к ней прикоснулся!

До конца рабочего дня Наташа чувствовала какое-то странное возбуждение и вспоминала его глаза совсем близко. Такие теплые, ласковые. И испуганные, когда он вздрогнул от ее дрожи… Ну и нагородила!

А еще через день вокруг нее стали твориться чудеса. Утром, когда Наташа выезжала из ворот, она едва не переехала небольшую, но явно дорогую корзинку с цветами. На другой день рассыльный привез ей букет цветов прямо в «Вишенку».

— У вас появился тайный воздыхатель, — сказала ей воспитательница Олеся Евгеньевна, моложавая, подтянутая женщина сорока пяти лет. — Или вы знаете, кто это?

— Увы, — развела руками Наташа. — Причем не знаю, на кого и подумать.

— А говорили, у вас появился бойфренд, — осторожно заметила Олеся Евгеньевна. — Может, это он? — Она тревожно замолчала, наверное, ожидая разъяснений от Наташи.

До сих пор никто из женщин ничего по поводу Димки ей не говорил. Интересно, пришел он к ней в сумерках, уезжал — тоже. Наташа привезла его в своей машине прямо к поезду, но в их городе ничего не спрячешь. Уже, оказывается, все знают, что у нее кто-то есть.

— Он уже уехал, — сказала Наташа Олесе Евгеньевне. — И вряд ли за много сотен километров мог бы пересылать мне цветы.

— Как знать, — пробормотала воспитательница. — Говорят, сейчас есть такая служба.

— Возможно, в больших городах, — пожала плечами Наташа, давая понять, что разговор на эту тему исчерпан.

Но сама она невольно стала ждать других знаков внимания и откровенно огорчилась, когда на следующее утро никакого букета у ворот не обнаружила.

Между тем наступил ноябрь, и потянулись серые мокрые дни с холодным нудным дождем. Наташа взяла Кинга в дом и по утрам прогуливала его вокруг своего участка. Причем пес не спешил продлить удовольствие от прогулки. Он быстренько совался в мокрые кусты и, выныривая из них, долго и тщательно отряхивался.

В один из субботних дней, когда дождь слегка прекратился, Наташа съездила на базар и купила себе огромную шерстяную шаль, черную с вязаными желтыми цветами, и теперь сидела перед телевизором, зябко кутаясь в нее. Отчего-то ее не оставляло ощущение грядущей неприятности.

Глава 9

Жена все узнает последней? Черта с два! Жена все знает! Задолго до того, как что-то происходит. Или не происходит. Это уже мелочи. Главное, муж еще не подозревает, что вот-вот встанет на путь греха, а в жене уже вибрирует каждая клеточка: сейчас, сейчас оно случится! Он почувствует, как уставилась на него та нахальная блондинка. Или эта яркая брюнетка. Их взгляды встретятся… Что будет дальше, ясно и младенцу.

Говорят, подобная чувствительность свойственна не всем женам, а только влюбленным в мужей без памяти. И ревнующим своих супругов со знойной африканской страстью. Только самые умные предпочитают свои сомнения не высказывать, а носят их в себе, страдая и медленно поджариваясь на кострах собственных эмоций.

Не чересчур ли я разошлась? Прямо Львица, а не женщина! Именно с большой буквы. Обожающая своего Льва.

Такое настроение пробудила во мне женщина, встреченная мной в магазине, в котором я хотела купить наш с Ольгой любимый ликер. Назавтра я собиралась навестить свою подругу в офисе фирмы, которая недавно была и моей.

— Лариска! Киреева!

Ну да, Елена Быстрова. Моя бывшая одноклассница. В школе мы сидели с ней за одной партой, но чтобы очень дружили… Нет, такого не было. Ленке со мной было удобно, она внаглую мной пользовалась, но я позволяла это, потому что помогать ей мне не составляло труда. Ну получит человек благодаря мне лишнюю четверку, жалко, что ли!

Быстрова сразу завопила, что наша встреча ужасно кстати, ведь завтра у нее день рождения и она прямо-таки мечтает увидеть меня в числе гостей. Не успела я открыть рот — ведь могли же у меня быть свои планы, — как она опередила мои возражения примитивным подколом:

— Зазналась, подружка? Теперь с теми, кто без высшего образования, ты не контачишь?

И я, конечно, попалась на ее удочку. Стала мямлить, мол, мы только что приехали, еще и чемоданы не распаковали…

Ленка тут же все просекла.

— «Мы», говоришь? Никак замуж выскочила?

— Выскочила.

— И давно?

— Два года назад.

— Ой, как это мило!

Я до зубовного скрежета ненавидела Ленкины разговорные прибамбасы вроде «ой, как это мило!» на все случаи жизни. Впрочем, Быстрова никогда не давала себе труда прислушиваться к чьим-то там неудовольствиям.

— И кто у нас муж? — прощебетала она.

— Подполковник запаса.

— Старый, значит?

Вот так она всегда. Скажет что-то, будто приговорит. Старый! Видела бы она Шувалова. Да он сто очков форы даст молодому! Вот, пусть и мысленно, а она уже заставила меня оправдываться.

— А дети у вас есть?

— Есть. Сыну полтора года. Да, нашему браку больше двух лет, это не брак вдогонку!

Что за гнусная баба! Я сразу по глазам определила, что она высчитывает: выходила я замуж, будучи в положении или нет?

— Как это мило, — опять сказала она. — Я имею в виду твое замужество. Мы уже думали, что ты останешься старой девой. Вот, ты успела не только выйти замуж, но и стать нервной дамой.

Станешь тут нервной, когда тебе в лицо говорят всякую гадость. Неужели я такая страшная, что меня приговорили к одиночеству Быстрова и компания? Но я не стала уточнять, кто это «мы».

— Прости, что разочаровала.

— Ничего не поделаешь, — с усмешкой откликнулась Ленка. — А я уже два раза побывала замужем. Недавно разошлась во второй раз. Просто фатальное невезение!

Я подумала, что скорее всего не повезло бедолагам мужикам, бывшим мужьям Ленки, пока они с ней не развелись.

— Кстати, мой первый, возможно, тоже придет. Мы расстались друзьями, как интеллигентные люди…

Еле отбившись от Быстровой, я вошла в магазин в некоторой прострации: чего это вдруг она так возлюбила меня? Подумаешь, сидели когда-то за одной партой! Но вот же не виделись десять лет и не страдали от этого.

Впрочем, я совсем забыла, что за эти десять лет мы таки виделись с Быстровой. Лет восемь назад Ленка пришла ко мне домой. Без предупреждения, с огромной коробкой шоколадных конфет. Можно сказать, в ноги упала.

— Лариска, выручай, у меня завтра вступительный экзамен по химии, а я — дуб дубом. Опять завалю. И снова год коту под хвост!

В то время я как раз перешла на третий курс Московского университета. Химия на нашей прикладной математике никогда не считалась профилирующим предметом. Быстровой я об этом и сказала. Собственно, я еще не сообразила, чего она от меня хочет. Думала, просит поднатаскать.

— Чем я тебе помогу? Я уже все забыла.

— Но в школе у тебя по химии была пятерка. Вспомни, химичка считала тебя своей лучшей ученицей!

— Ну и что я могу сделать за день до экзамена?!

— Ничего особенного и не надо делать: просто пойди вместо меня на экзамен.

— Что?! А если меня вычислят? Да заодно и попрут из универа? Хочешь, чтобы я из-за тебя из вуза вылетела?

Но она ныла, что никто не догадается, а ей хоть бы троечку получить. И потом, это же медучилище, а не университет. Не стыдно ли мне, звезде класса, бояться экзамена в среднем учебном заведении?

К сожалению, на фотографиях мы с ней почему-то выходили похожими, хотя в жизни отличались и цветом глаз, и цветом волос.

Какой же дурехой я тогда была! Дала себя уговорить. Никто не догадался, что я сдаю экзамены за другого человека. Получила я четверку — слегка запуталась в задачке. Но если учесть, что без подготовки… Ленка была счастлива донельзя. Даже забыла сказать мне спасибо. Одно только успокаивало мою грешную совесть: надежда, что из Ленки получится неплохая медсестра…

Надо же, я вспомнила об этом случае только теперь, встретив Быстрову. Интересно, вспоминала ли она меня, например, получая диплом? И вообще о чем-нибудь, кроме пересудов о моей одинокой жизни?

Дома обо мне уже стали беспокоиться. Как раз пришли родители, и муж, заглядывая в глаза, признался, что хотел идти меня искать. Странно было слышать такое от боевого офицера, хоть и находящегося в запасе. Что может случиться со мной в родном городе средь бела дня?

Санька сидел на коленях у деда, весь в креме от торта, и под шумок тянулся за следующей порцией.

— Не переживай, этот торт не покупной, я сама испекла, — сказала мама, перехватив мой обеспокоенный взгляд.

— А чего вы на кухне сидите? Смешно, ей-богу, такой особняк, а вы как бедные родственники.

— Мы и есть бедные родственники, — усмехнулась мама.

А папа пояснил:

— Кухня, дочка, — главное пристанище советского человека. Мы всегда первым делом шли на кухню.

— Не столько поесть, сколько выпить, — ехидно заметила мама.

Наверное, они сегодня поругались. В обычном настроении моя мама вовсе не злючка. Правда, достать моего папу до печенок трудновато, за годы семейной жизни он оброс довольно толстой шкурой и сегодняшнюю перепалку считал семечками.

— А что, и пили, не без того, — беззлобно согласился он. — Ты где задержалась?

— Я подругу встретила школьную. Ленку Быстрову. Мама, помнишь?

— Эту вертихвостку-то? — напрямик спросила мама.

Хорошо бы Сергей не обратил внимания на ее реплику, а то не захочет идти в гости к Елене, а как же тогда мое честное слово, которое эта липучка просто вырвала у меня!

Ленка всегда была завидущей. Ей хотелось того, что в руках у других. Мне представлялось, что и в детстве она, отняв у одного из детей понравившуюся ей игрушку, вскоре бросала ее и спешила завладеть игрушкой другого.

Что мне в ней нравилось — она не питала по поводу своей внешности никаких иллюзий.

— Когда я не накрашена, то выгляжу страшнее атомной войны, — смеялась она. — Но зачем кому-то об этом знать? Я говорю мужику, что я красавица, и он верит.

— То есть как это верит? — удивлялась я. — А глаза человеку на что?

— Мужчина сначала смотрит на ноги. А ножки у меня вполне приличные. И только потом поднимает взгляд. А с лицом у меня уже все в порядке. Да здравствует декоративная косметика!

С людьми она обращалась так же, как в детстве с чужими игрушками. Пока человек был ей нужен, Быстрова перед ним крутилась-вертелась и в глаза заглядывала. Когда же надобность отпадала, любого она отталкивала без сожаления.

Конечно, я и сама далека от идеала. Не судите и не судимы будете. Вот сейчас подумала о Ленкином дне рождения, и в голове тут же нарисовалась картина: входим мы с Сергеем в ее квартиру, а Быстрова, вся в импортной косметике, которой пользуется виртуозно, смотрит на моего мужа огромными зелеными глазами и с придыханием говорит: «Какой потрясающий мужчина!» — и бросает на него призывный взгляд.

Сергей, как ни странно, в амурных делах не искушен. Он и не хотел бы откликнуться на призыв этой искусительницы, но природа оказывается сильнее его. К тому же он не знает, что брови и ресницы у Ленки рыжие и потому без косметики не очень заметно, какие у нее красивые зеленые глаза. На первый план в таком случае сразу выступает нос, который у нее великоват. Но в этот вечер она накрашена, и ее макияж великолепно сочетается с серебристо-пепельными волосами.

Нет, только круглая дура может пойти со своим мужем в такое место, где его могут увести. Или хотя бы на время сбить с пути истинного… Господи, ну что за мысли приходят мне в голову!

— Пойдем, если тебе этого хочется, — неожиданно легко согласился на мое предложение Сергей, когда я вечером сказала ему про день рождения Ленки.

— Не то чтобы очень хочется, но эта настырная баба взяла с меня честное слово.

— За что я люблю тебя, Ларчонок, — муж уткнулся мне в шею, — так это за то, что ты все еще следуешь таким понятиям.

— Только за это? — прикинулась я удивленной.

— А есть еще за что? — нарывался он.

— Уйду я от тебя… спать в кладовку.

— Ты же мышей боишься.

— Ты-то откуда знаешь?

— Догадался!

— Сергей-воробей, на кадушке сидел, всех лягушек поел!

— А вот за это тебя придется наказать.

Наказание растянулось, так что я даже устала. Но, уже засыпая, вспомнила и встрепенулась:

— Не забудь, что мы в отпуске. Ладно?

— Что ты имеешь в виду? — не понял он.

— В шесть утра просыпаться не обязательно.

Сергей проснулся позже шести — в половине седьмого. Я из принципа провалялась еще час, а когда перед завтраком зашла к сыну, увидела, что он сидит один на ковре и занят с игрушками. Я была уверена, что он с няней. Обычно она приходила в половине восьмого. Но сейчас было уже девять часов!

Как раз в эту минуту перед воротами остановилась чья-то машина. Видно, она мчалась на приличной скорости, и когда затормозила, даже взвизгнули тормоза. Я взяла Сашу на руки и выглянула на улицу.

Из роскошной иномарки торопливо выходила наша няня.

— Лар, я покормил Саньку, — сказал заглянувший в детскую Сергей и, увидев, что мы смотрим в окно, тоже подошел и взглянул. — Проспала, — понимающе качнул он головой. — Что ж, дело молодое… В большой ванной кран подтекает, я меняю прокладку. Санек здесь не напроказил? Он обещал хорошо себя вести, потому что мама спит.

— Спит, — почти так же, как отец, понимающе качнул головой сынишка.

— Кстати, Лида сегодня потрясающие рогалики испекла. Санька съел целых две штуки.

Сережа на руках сына показал «два», и Саша внимательно уставился на свои пальцы.

— Лариса Сергеевна! — закричала Аня, вбегая в комнату. — Простите, ради Бога! Сама не знаю, как получилось.

— Проспала, — сказала я. Сергей пошел в ванную, чтобы заняться с краном.

— Да, — покаянно сказала Аня, но глаза ее при этом блестели, как две отмытые дождем вишни.

— Влюбилась?

Девушка вдруг замкнулась, делая вид, что ее гораздо больше интересует, как лучше повесить в шкафу плащ, и я не стала ее расспрашивать.

— Ты завтракала?

— Не успела, — смутилась она.

— Ну так иди на кухню, там, говорят, рогалики еще горячие.

— А как же Саша?

— Сергей Александрович его уже покормил, — суше, чем следовало бы, сказала я и с некоторой ностальгией отметила, как уходит в прошлое наивная, открытая Лариса Киреева. Лет десять назад я просто порадовалась бы за влюбленную девчонку, а сейчас выказываю недовольство няне сына, забывшей о своих обязанностях.

Аня смутилась и поспешила в детскую, бросив мне на ходу:

— Я потом поем, пока не хочется.

Позавтракав в одиночестве, я не стала изображать обиженную бедную родственницу, а потом сообщила мужу, что мне очень хочется съездить в свою бывшую фирму.

Он чертил на листе бумаги не то график, не то какой-то проект и на мое сообщение только кивнул:

— Угу.

Ухает, как филин, даже не взглянет на любимую жену. А вчера волновался, когда я задержалась всего на полчаса. Не поймешь этих мужчин!

Лицезрение родного офиса вызвало в моей душе некое щемящее чувство: четыре года назад мы с моей подругой Ольгой сумели получить по знакомству кредит в банке и открыть фирму по продаже компьютеров. Эта область бизнеса считалась прежде сугубо мужской. И как ни странно, мы преуспели. Если бы я во время поездки в районный город Костромино для оформления наследства не встретила Сергея Шувалова и не вышла за него замуж, то, возможно, до сих пор работала бы с Ольгой в нашем офисе.

Впрочем, что гадать, как сложилась бы моя жизнь: может, поехала бы в гости к подруге, которая год работала в Австрии, познакомилась бы с каким-нибудь симпатичным австрийцем?

Слышал бы Сережка мои мысли, не чертил бы так беспечно свой чертеж…

Между тем наша фирма процветала. Недавно Кононовы сделали в офисе капитальный ремонт, вбухали кучу денег, но зато офис обрел такую представительность!..

Глядя на это великолепие, я почувствовала ревность. Без меня нашей фирмы не было бы, но теперь я ушла, а вроде бы ничего не изменилось…

Правда, горечь от осознания собственной заменимости несколько смягчил прием, оказанный Ольгой. Она так обрадовалась моему появлению, так темпераментно протискивалась ко мне со своим животом — ходит на работу при восьмимесячной беременности! Так горячо обнимала и оглядывала, что я растрогалась. Неужели недавно я могла подумать, будто, кроме моей семьи, у меня на свете ничего нет?!

— Загорела, посвежела… Свою долю забирать пришла?

— Тебя повидать, дурочка!

— Деревянные, пожалуй, забирай, а валютный счет пусть остается, — решила Ольга, не обращая внимания на мои возражения. — Центы потихоньку капают, будет тебе на черный день.

— Тьфу ты, черный день!

— Знать бы, где упадешь… — философски вздохнула она. — А как твой магазин?

— Потихоньку, — осторожно сказала я, потому что лишь недавно стала разбираться в основных перипетиях торгового бизнеса.

Однако как хороша была моя подруга в этом своем интересном положении! Когда в ее жизни не было Кононова, Ольга выглядела совсем другим человеком — циничной, грубоватой женщиной, не чуравшейся непечатных выражений и курившей крепкие сигареты.

Сейчас это была утонченная леди, которая даже живот носила с каким-то особым изяществом. Лицо ее стало нежным, округлым, из глаз исчез холод, уступив место удивленному озарению: она словно заново открывала для себя жизнь.

— Почему в гости не приходите? — строго спросила я. (Если на то пошло, то и мы к ним не часто ходили.)

— Куда мне в таком виде! — отмахнулась Оля и привычным жестом сунула руку в стол, где у нее обычно лежали сигареты. — Надо же, сколько не курю, а привычка осталась. Хочется во время разговора руки чем-то занять.

— Значит, в гости ходить нельзя, а на работе торчать можно?

— Вообще-то… — Она смутилась. — Как раз сегодня мы в гости и идем. На день рождения.

— Таких совпадений не бывает, — удивилась я. — Мы тоже на день рождения приглашены.

— Что значит — не бывает? — хмыкнула Оля. — Месяц Скорпионов. Думаешь, людей этого знака меньше, чем остальных?

Она шутила и посматривала на меня с ожиданием. Что-то я пропустила? Ну конечно, забыть о таком моменте! Совсем забегалась. Думала о чем угодно, только не о любимой подруге!

— Ты хочешь сказать, что вы тоже идете на день рождения к Ленке Быстровой?!

Трагедия предыдущей Ольгиной жизни была в том, что она десять лет назад, в последнем классе школы, рассталась с Алексеем Кононовым, тоже старшеклассником, которого горячо любила. И рассталась именно из-за Ленки Быстровой, которая положила глаз на симпатичного парня. То, что у него была девушка, Елену не остановило. Привычное оружие — подлость и клевета — дало результат: молодые люди расстались. Мало того, через некоторое время Ленка женила на себе Алексея. Правда, счастья это замужество ей не принесло. Вышло: сам не гам и другому не дам.

Минуточку, но тогда что же это получается? Кононовы, оба от Быстровой пострадавшие, идут на ее день рождения. Зачем?

— Ты что, не хочешь ребеночка доносить? — поинтересовалась я, закипая. — Совсем у людей крышу срывает. Зачем вы туда идете?!

— Лешка сказал, что Елена его встретила и в гости пригласила. Думаю, подкараулила. Нарочно. Причем не возражала, что он придет со своей женой.

— Интересно, зачем ей это надо?

— Лешка тоже говорит — задумала какую-то пакость. Собственно, он не хотел идти и мне о приглашении рассказал просто для прикола, а я загорелась.

— Ну хорошо, у Кононова не все дома, но ты-то, женщина на сносях!

Ольга фыркнула.

— Не фыркай! Вы должны отказаться.

— Вот еще! Сегодня как раз мой выстрел. И я не собираюсь от него отказываться.

Как я ошиблась! Поспешила занести свою подругу в число женщин спокойных и разумных, а она как была авантюристкой, так ею и осталась.

— Я-то понятно почему иду, а вот тебе зачем? — Теперь Ольга перехватила инициативу. — Никакого удовольствия, одни нервы.

— Мне-то чего нервничать?

— Ха! Ты у нас женщина ревнивая, Сережа у тебя мужчина симпатичный, а Ленка на нем непременно виснуть станет.

— Пусть только попробует!

— Она и попробует! А что, вот тебе как раз и случай проверить своего мужа на стойкость: устоит или не устоит? Есть, знаешь ли, такие скрытые бабники, которые не проявляют себя, пока возможность не представится.

Мало мне своих дурных мыслей, так еще и подружка подливает масло в огонь. Теперь я ни о чем другом не смогу думать. Конечно, я в Сергее уверена, но если я свои чувства не сумела предугадать, то что говорить о нем?

Ольга, заметив, как исказилось мое лицо, поспешила оправдаться:

— Ты что, дурында? Я же шучу!

— За такие шутки побить мало! — буркнула я.

Глава 10

Димки не было уже больше трех недель, но Наташа не ждала его, считая дни, а в тайной надежде подумывала: если он не приехал за три недели, то, может, уже не приедет никогда?

Ее надеждам не суждено было сбыться. Он приехал. В один из дождливых осенних дней, когда сумерки уступили место вечеру.

На этот раз он не спрашивал, примет ли его Наташа, — просто прошел мимо нее в открытую калитку, бросив на ходу:

— Привет!

Остановился только в прихожей, когда увидел насторожившегося Кинга. Пес отчего-то был настроен вовсе не так миролюбиво, как в первый раз.

Димка коротко приказал:

— Убери его.

Наташа на время закрыла пса в ванной, а потом, когда Димка снял плащ и шляпу, опять вывела Кинга в прихожую. Теперь у него там было свое место, хотя иной раз, когда ей становилось не по себе, она звала собаку в гостиную и сажала рядом с собой смотреть телевизор. Понимал в этом Кинг что-нибудь или нет, она не знала, но пес укладывался у ее ног и с удовольствием подремывал, наваливаясь ей на ноги тяжелым, горячим боком. Наверное, теперь он ревновал к гостю свою хозяйку, которая до того принадлежала ему безраздельно. Или все-таки чувствовал что-то неладное в приходе этого человека. Может, агрессию, от него исходившую?

За время отсутствия Димки Наташа так ничего и не придумала. Как ей себя с ним вести? Продолжать притворяться или расставить все на свои места?

Но Димка не дал ей, что называется, и рта раскрыть, а сразу потащил в спальню. И вообще с ней не церемонился, словно теперь Наташа принадлежала ему безраздельно, и потому можно было не считаться с ее желаниями.

В нем появилось то, что Наташа в мыслях назвала беспределом. Как будто он сделал что-то мерзкое, за что ему, однако, удалось избежать наказания, и Димка уверовал, что так будет всегда. Да и какую опасность могла представлять для него Наташа?

Но Наташа и сама за это время изменилась. Возможно, еще пару лет назад она приняла бы с покорностью появление в ее жизни человека, которому должна была бы подчиняться беспрекословно. Она и тогда не была забитой, но думала, что одна в этой жизни пропадет. Она привыкла жить при муже, который ее полностью обеспечивал, принимал за нее решения и только коротко сообщал: «Завтра мы уезжаем, собери вещи». Или: «Завтра мы идем на вечер. Приведи себя в порядок». А она кивала. Или же говорила: «Хорошо».

Но теперь она знала, что может быть вполне самодостаточной. Она себя содержала и, пока суд да дело, перешла на третий курс педагогического института, где училась на одни пятерки.

Если на то пошло, она нравится мужчинам, и недавно папа Светы Шестериковой так на нее смотрел…

Она притихла, вспоминая его взгляд и то единственное прикосновение руки, но Димка ее молчание истолковал по-своему. Решил, что она его боится — ведь он такой крутой!

— Что ты разлеглась?! — прикрикнул он на Наташу. — Продолжим. «Камасутра», позиция восемьдесят пятая…

— Я больше не хочу.

— Что ты сказала? — изумился он. Оказывается, она молчала вовсе не из боязни, а прикидывала, как понаглее ему возразить! Да что она о себе возомнила?!

И он ее ударил. Коротко и сильно.

Впервые в жизни Наташу ударили, да еще так больно и обидно. По лицу!

Не рассуждая и полностью не отдавая себе отчета в своих действиях, она скатилась с кровати и побежала из спальни голышом.

От неожиданности ее любовник не сообразил, в чем дело, и не сразу бросился за ней. И не успел. Наташа выбежала в прихожую, схватила за ошейник Кинга. Тот понял, что хозяйка взбудоражена и нуждается в его помощи. Так что он глухо зарычал и затоптался, точно беря разбег.

Димка беспомощно оглянулся на дверь спальни.

— Не успеешь, — усмехнулась Наташа. — Бери плащ, шляпу и выметайся.

— На голое тело? — сказал он.

— На голое. Не могу рисковать.

— Ты об этом пожалеешь.

— Я уже пожалела. О том, что впустила тебя в свой дом. Но ты из тех свиней, которых нельзя сажать за стол, потому что они тут же норовят взгромоздить на него ноги.

Димка нехотя натянул на себя еще мокрый плащ, нахлобучил шляпу, взял стоявшую у вешалки дорожную сумку и открыл входную дверь.

Как только он переступил порог, Наташа тут же захлопнула дверь. Метнулась в спальню, накинула на себя халат, схватила одежду Димки и опять выскочила в прихожую. Распахнула дверь:

— Эй, герой-любовник, держи свои штаны!

Она успела увидеть, как он что-то достал из сумки, и опять захлопнула дверь, в которую почти тотчас со свистом что-то ударило. Раз, другой!

Ну как тут не вспомнишь добрым словом бывшего мужа, который придавал безопасности дома большое значение. Напрасно, что ли, у них бронированная дверь?..

— Милиция! — закричала она. — Это говорят из дома номер восемнадцать по улице Гагарина! Какой-то бандит стреляет по нашему дому! Из пистолета!

Выстрелы сразу прекратились. Значит, нежданный Наташин гость слышал, что она кричит. Якобы в трубку. Звонить не было смысла. Пока они приедут, Димка все равно успеет скрыться, а объясняться с ними, что да почему, Наташе не хотелось.

Она посмотрела на себя в зеркало: волосы всклокочены, лицо встревоженное, халат застегнут криво — и расхохоталась. Пошла в кухню, все еще хохоча, пока шедший за ней Кинг не ткнул ее носом в бедро, словно хотел спросить: «Хозяйка, у тебя что, не все дома?»

Тогда она сразу остановилась — видно, истерика начиналась, — присела перед Кингом и поцеловала его в морду. От неожиданности пес отступил назад и чихнул, взглянув на нее с укоризной. Такая ласка была ему непривычна.

— Спасибо тебе, дорогая псина, — растроганно сказала Наташа. — Ты спас меня от унижения!

Она полезла в холодильник.

— У меня есть прекрасная отбивная, на косточке. Отбивная оставалась у нее на ужин. И в первый момент она подумала, что отдаст ее Димке…

— Ты как, не откажешься от натурального мяса?

Кинг не отказался. Обычно его кормили сухим кормом, но если бы его спросить, что лучше, пес, конечно же, выбрал бы отбивную.

А потом они пошли, как обычно, смотреть телевизор: Наташа в кресле, и пес у ее ног.

Она смотрела на экран, а перед глазами у нее вновь вставала только что пережитая сцена.

Мог бы Димка так же нагло прийти к другой женщине? Наверное, далеко не всякая приняла бы у себя, по сути, постороннего мужчину, да еще явно криминальных устремлений. Помнится, муж высказался о нем довольно грубо, чего себе обычно в присутствии Наташи не позволял. Обозвал предателем и трусом и сказал, что, судя по настроению ребят, недолго ему от них скрываться.

Если разобраться, все дело в ней, в Наташе. Толстовщина, да и только: непротивление злу насилием. «Пора бы и повзрослеть, Наталья Владимировна. И пересмотреть свой взгляд на мир. Отбросить дурацкие комплексы. Прав в этом Димка».

Сначала ее надолго ошеломил будущий муж, явившись к ней с предложением в парадном офицерском кителе. Как завидовали ей приятельницы, шептавшиеся по углам в недоумении: что он в ней нашел?

Скажи человеку несколько раз «свинья», он и хрюкать начнет. С тем она и прожила восемнадцать лет, ощущая, что недостойна такой жизни и такого блестящего, талантливого мужа.

Она жила как у Христа за пазухой! Так по крайней мере сказала ее подруга детства, однажды побывав в военном городке, в квартире Наташи и ее мужа. И в глазах подруги она читала то же недоумение: «За что все это Наташке? Почему не мне, такой талантливой и красивой?»

Что за это время изменилось? У Наташи появилось свое, любимое дело. И она успешно учится в институте. Меньше чем через три года у нее будет диплом о высшем образовании.

Чего нельзя изменить? Ее бесплодие. Но может быть, все же ей встретится человек, который на это не посмотрит? Как было бы здорово, если бы у него уже был ребенок и она бы стала воспитывать его как своего.

А не встретится, что ж… Живет она третий год одна, может, еще двадцать лет проживет. У нее к тому времени появятся сотни воспитанников. Они будут помнить о Наташе, как не каждый ребенок помнит о родной матери…

Ей стало так жалко себя, что она заплакала.

Сквозь плач и мысленные стенания о загубленной жизни Наташе показалось, что на улице слышны звуки милицейской сирены, но потом она решила, что это ей всего лишь почудилось.

На следующий день она впервые опоздала на работу, проспала, потому что часов до двух не могла сомкнуть глаз. В конце концов выпила две таблетки валерьянки, еще немного полежала, заново переживая недавние события, и наконец заснула.

А в своей «Вишенке» она застала воспитательниц, организовавших несанкционированное собрание на пороге столовой, в то время как завтракавшие дети были предоставлены самим себе и, кажется, уже начали швырять друг в друга рисовой молочной кашей.

Наташа остановилась на лестнице и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на своих подчиненных. Может, под таким ее взглядом они вспомнят наконец о своих обязанностях?

Они таки вспомнили и с озабоченным видом двинулись в столовую наводить порядок. Все, кроме Ирочки Сеначиной, которая официально числилась заместителем заведующей, то есть Наташи.

— Ой, Наталья Владимировна, — зачастила Ирочка, забыв поздороваться, — вы знаете, у нас в Ивлеве такое происходит!

— Какое — такое? — заинтересовалась Наташа.

— Вчера ночью по улице бегал голый мужик…

— В такую холодину? — притворно ужаснулась она.

— Ну, не совсем голый, — решила уточнить Ирочка, — а в плаще, накинутом на голое тело! Представляете, у кого-то из женщин — никто пока не знает, у кого именно, — внезапно вернулся домой муж. Из командировки. Классический случай из анекдота! Любовнику пришлось сигать в окно в чем мать родила, а баба сбросила ему вниз одежду. Мужик — в смысле муж — его заметил и стал по нему стрелять. Из ружья! На звук выстрелов приехала милиция, мужика сперва схватили, но потом отпустили. Это же не он стрелял, а в него. Поржали, конечно, но проверили документы — все в порядке. В конце концов пустили его в дежурку переодеться. Стали спрашивать, кто в него стрелял, — молчит.

— Благородный, — ехидно заметила Наташа.

— А что, и благородный. Другой бы на женщину все свалил, а этот сказал: «Я во всем виноват». Представляете? Ну, менты даже прониклись к нему симпатией. Спросили: «Может, тебе чем помочь?» Тот и попросил: «Отвезите меня на вокзал, а то где сейчас я машину найду?» Патрульная машина его и отвезла.

— Значит, он уехал?

— Я и говорю. Прямо на поезд его посадили. Сочувствовали очень.

Наташа отчетливо себе представила, как мысленно веселился Димка, дурача милиционеров. Похоже, в последнее время он только и жил своими подвигами, такой весь из себя умный и талантливый. Ведь он смог избежать мести товарищей, которых когда-то предал. Смог обмануть милицию — наверняка никто не стал осматривать его сумку, где как раз был пистолет, из которого он стрелял.

— Стало быть, город гудит?

— Не то слово! Все гадают, кому это так не повезло.

— Наверное, при желании нетрудно определить. У кого физиономия битая, та и есть невезучая.

«Надо же так исказить события», — подумала Наташа. Интересно, это Димка сам сообразил дело таким образом представить или милиция его на подобную мысль своими вопросами навела? Неужели все так безоговорочно поверили его рассказу? Собственно, чего это она беспокоится? Неужели ей не все равно, что на самом деле случилось с Димкой? Кстати, ведь она не знает, какая у него теперь фамилия. Искать его по известным приметам бесполезно. Разве что если она сходит-таки к Михайловскому и расскажет ему все, как было… Только вот станет ли он помогать ее бывшему мужу, если они всегда друг друга ненавидели? Разве что порадуется, что у того намечаются неприятности…

Правда, она слышала, что Федор Михайлович — человек справедливый и, как ни странно, неравнодушный. То есть она имела в виду, что, несмотря на постоянное общение с отбросами общества, он все же не превратился в грубого, бесчувственного защитника закона, который не столько служит ему, сколько размахивает дубиной направо и налево…

Она пролистала справочник и набрала номер телефона районной милиции. Попросила дежурного соединить ее с Михайловским.

— Подполковник Михайловский в отпуске, — ответили ей.

— А скоро он должен вернуться?

— Через две недели.

Не везет, так с детства… Один раз надумала обратиться к помощи милиции, и то не получается. Отчего-то идти к кому попало ей не хотелось.

«Ничего, — сказала себе Наташа, — подожду две недели. Надеюсь, в ближайшее время Димка в наших краях не появится».

Глава 11

Ничего хорошего в пунктуальности нет. Для того, кто пунктуален. Всеобщая необязательность расползлась по людским душам, подменяя собой привычные понятия. «Прийти вовремя» — в переводе на обычный язык означает: как получится.

Правда, к Шувалову это не относится. Время он чувствует до минуты и требует от меня того же. Куда бы мы ни ходили, прибываем минута в минуту. Сергей не говорит, к примеру, «пять часов вечера», а только «семнадцать ноль-ноль»!

Я обычно с ним не спорю. Да у меня и нет привычки копаться, когда я куда-то собираюсь. Косметику почти не употребляю. Стрижка у меня такая, что руками пригладил и готово. В общем, когда муж говорит: «Время!» — я бодро отвечаю: «Голому одеться — только подпоясаться!»

Мы пришли к Быстровой ровно в шесть вечера и, конечно, оказались первыми из гостей. Ленка была еще в кухонном фартуке, но таком кокетливом, что он выглядел как деталь модного туалета. Под стать ему были сногсшибательное вечернее платье и соответствующий макияж. Но, глядя на нее, мне отчего-то вспоминалось, что блистает Ленка только на праздниках. Дома она может ходить в грязной рваной майке и даже с потеками туши под глазами. Уж не от зависти ли такое вспоминается, а, Лариса Сергеевна?

Я первая вошла в тесную узкую прихожую, и, чтобы следом мог войти Сергей, мне нужно было посторониться. Наверное, поэтому я так хорошо все и увидела со стороны.

Стоя за моей спиной, муж не мог как следует разглядеть Елену, а тут, впуская меня, Быстрова зажгла в прихожей яркий свет и предстала перед нами во всей красе.

Сергей встретился с ней взглядом и вздрогнул. Может, не так явно, но я знала его достаточно, чтобы понять: он удивлен, смущен и видит Елену не в первый раз.

Самое странное, что такое же смятение отразилось на лице моей одноклассницы. Прошло всего несколько быстрых мгновений, в течение которых двое встретились взглядами, замешкались, и опять у всех спокойные заинтересованные лица. Как раз в меру для людей незнакомых.

Иными словами, ни Сергей, ни Елена не хотели, чтобы я догадалась о… О чем я могла догадаться? Что они в один миг решили от меня скрыть? На всякий случай с запозданием я сказала:

— Познакомьтесь. Лена — моя школьная подруга, Сергей — мой муж.

— Очень приятно! — Ленка просияла своими зелеными глазищами, а ее ресницы в модной туши — двойной или тройной объем? — захлопали как ставни.

Сергей молча поцеловал ей руку, а мне захотелось изо всей силы его пнуть. Ладно, сделаю вид, что я ничего не заметила, но этого так не оставлю! Докопаюсь, в чем тут дело.

— Мы наверняка первые, — утвердительно сказал Сергей.

— Вы пунктуальные, — опять расцвела Ленка. — Заходите, располагайтесь. Я — в кухню. Остались буквально последние штрихи.

Мой супруг сразу направился к полке с книгами, где он углядел энциклопедию оружия, принадлежавшую еще Ленкиному дедушке, а я — что еще оставалось? — поплелась в кухню.

Быстрова скосила на меня глаз, но ничего не сказала — предоставляла мне возможность заговорить первой, что на нее было вовсе не похоже.

— Я не сразу сообразила, что твой первый муж — Лешка Кононов.

— А ты его откуда знаешь?

Она, конечно, уже все забыла. Не помнила, как мне еще в школе рассказывала о своих происках. Но я и не стала напоминать.

— Он муж моей подруги.

— А-а-а.

Чтобы так сыграть равнодушие, надо быть хорошей актрисой или в самом деле не испытывать заинтересованности. Зачем тогда она пригласила Лешку с женой? Мне отчего-то казалось, что она не знает про Ольгу. В смысле знает, что женился, но на ком — не представляет. То есть ей нужен только Алексей. Ему она хочет что-то продемонстрировать. Может, своего нового жениха? Мол, посмотри, какие мужчины у меня есть. Если это так, то Елена вконец скурвилась. Прошу прощения за грубое слово.

— А еще кто у тебя будет?

— Ты его не знаешь. Но очень известный человек!

Надо же, я угадала! Однако зачем эти таинственные глаза и понижение голоса почти до шепота? Можно подумать, ее квартира нашпигована подслушивающими устройствами.

Елена сунула мне в руки две наполненные салатницы и распорядилась:

— Иди, поставь на стол.

Не успела я пристроить салатницы на уставленном деликатесами столе — неплохо нынче живут медсестры! — как в дверь позвонили.

— Лар, открой! — попросила из кухни Елена, которая там что-то взбивала.

Ольга с Алексеем слегка опоздали, но уложились в пятнадцатиминутную норму. Ольгу я узнала по Алексею. Что она с собой сделала! Где только раздобыла этот малиновый с белыми перьями парик! Глаза наваксила так, как красились, по-моему, еще звезды немого кино. И тени наложила перламутровые. И помаду — бордово-коричневую.

Я взглянула на Алексея — он был невозмутим, снял с жены пальто, а когда нагибался, чтобы помочь ей снять ботинки и надеть туфли, заговорщически мне подмигнул. А потом заговорил громко. Для всех? И для Елены, которая наверняка прислушивалась к звукам в передней, и для моего мужа, который подошел взглянуть на гостей все с той же энциклопедией в руках.

— Ларуня, сто лет тебя не видел. Шикарно выглядишь!

Алексей, как всегда, галантен, даже руки женщинам целует с каким-то особым шиком.

— Придешь домой, там ты сидишь, — нарочито сварливо пробурчала Ольга словами Высоцкого и осеклась, устремив взгляд поверх моего плеча.

Я невольно обернулась. Встречать гостей подошла сама именинница — она скользнула заинтересованным взглядом по лицу Ольги и… не узнала ее! Тоже мне людовед Елена Быстрова! Прямо как в юмористическом афоризме: «Она была незлопамятна — не помнила зла, которое причиняла другим». Вот только моя бедная Лелька не сразу взяла себя в руки. Встретиться лицом к лицу со своим врагом и не показать своего отношения к нему трудновато для человека эмоционального…

Но она все же подчеркнуто спокойно сказала:

— Сами познакомимся или подождем, когда мужчины нас представят? Меня зовут Ольга.

— Елена.

Поймав мой изучающий взгляд, Ольга засуетилась:

— Надо поздороваться с настоящим полковником.

Странно, полковником Шувалова зовет не только Корней. Видно, его внешность тянет никак не меньше, чем на три большие звезды.

— Пан офицер! — окликнула я Сергея, который опять отошел в глубь комнаты. — Иди здороваться.

Алексей пристроил огромную коробку с чем-то импортным на журнальный столик и что-то говорил Ленке, видимо, поздравлял. Непонятно лишь выглядело самоустранение Ольги от этой миссии. Впрочем, хозяйка возле Алексея не задержалась, махнула рукой и ушла в кухню.

— А что, подруга, моей дочери такой свекор вполне подходит. — Ольга игриво склонила голову Сергею на плечо. По данным УЗИ, подруга носила девочку, и, узнав об этом, мы стали шутить, мол, кто знает, может, лет через восемнадцать-двадцать мы станем родственниками.

— Огонь-то во взоре притуши, — хохотнул подошедший Лешка, — а то любящая жена и не посмотрит, что ты ее подруга.

— Не только подруга, но и мать будущей невестки, — парировала Ольга.

Но я понимала: она хочет нас отвлечь, увести в сторону. В первую очередь меня? И это лучшая подруга! Боится моих вопросов? Так я ей их не задам. Меня вовсе не волнует, ради чего она притащилась к Ленке на день рождения и что за сюрприз ей приготовила…

— У тебя настроение плохое? — поинтересовалась Ольга, мимоходом поправляя прическу.

С больной головы на здоровую! Оказывается, дело в моем плохом настроении. Подруга поняла, что допустила некоторый перебор, потому подсластила пилюлю. Обняла меня и шепнула:

— Вы с Сергеем прекрасно смотритесь вместе.

Я не успела высказать то, что думаю о ее паршивой дипломатии, потому что в дверь снова позвонили. На этот раз я пошла открывать без просьбы хозяйки — приходы гостей играли положительную роль: не давали мне по-настоящему разозлиться на мужа. И на подругу. Правда, мешали сосредоточиться. Гость на этот раз был в единственном числе, а подоспевшая Елена зачирикала:

— Спасибо, что пришел, Женечка!

Так вот кто он, таинственный Ленкин «принц» или жених, не знаю, в какой там разряд она его занесла. Какая-то знаменитость, о которой я, к своему сожалению, ничего не знала.

А Ленка между тем торжественно произнесла:

— Знакомьтесь, это Евгений Макаров. — И сделала паузу, словно давая всем присутствующим насладиться лицезрением ее Женечки.

Нет, видимо, все дело во мне. Это я вижу окружающее под каким-то странным углом. Словно у меня определенная заданность: каждый входящий сюда испытывает некий эмоциональный шок — вздрагивает, смущается, бледнеет, потом усилием воли заставляет себя принять вид равнодушный и даже непроницаемый. Ну кого, спрашивается, мог увидеть в гостиной этот Евгений Макаров? По мне он только скользнул взглядом. А когда посмотрел на беседующих Сережу и Алексея Кононова и прильнувшую к мужу Ольгу, так изменился в лице, что не заметить этого мог только слепой или, подобно моим близким, человек, чрезмерно увлеченный разговором…

Мужчины пожали новоприбывшему руку, а Ольга лишь величаво кивнула, не называя себя, так что представлять ее был вынужден Алексей.

— Моя жена Ольга, — сказал он.

Евгений поцеловал протянутую руку.

Ничто не выглядело бы в этой сцене странным, если бы этот мужчина упорно не отводил взгляда, стараясь отойти в сторону и даже пятясь к кухне. И опять на его маневры никто, кроме меня, не обратил внимания. Наши с Ольгой мужья только кивнули ему и продолжили беседу. Ольга тоже ничего не заметила. Еще немного, и мою подозрительность назовут маниакальной.

Следующими пришли гости, мягко говоря, странные. На мой взгляд, какие-то сиропные, что ли. Восторженные, словно дети. И сюсюкали так же: Ленусик, котенок, лапулечка. И громко восхваляли Ленку на все лады. Не знай я ее прежде, подумала бы, что речь и вправду идет о человеке необычайном, полном всяческих добродетелей.

Последняя пара — они пришли, когда все уже усаживались за стол, — выделялась среди прочих и внешним видом, и возрастом. Обоим супругам было хорошо за сорок. Зато перед ними, будто в противовес восторженной паре, заискивала и гнулась Елена. Она прямо-таки на задние лапки становилась перед мужчиной, затянутым в костюм-тройку. Именно затянутым, потому что костюм трещал на нем по швам, с трудом сдерживая солидные габариты хозяина.

«Наверняка хорошо питается, — подумала я. — И отсутствием аппетита не страдает».

Супруга его, как представила ее Ленка, Инночка Викторовна — неимоверно важная и преисполненная чувства собственного достоинства, — точно лошадь, поводила головой, видимо, чтобы привлечь внимание к серьгам с такими большими бриллиантами, что они походили на бижутерию. В комплекте с кулоном на ней было целое состояние. Я подивилась, что в наше криминальное время кто-то может носить подобные вещи, не имея рядом вооруженной охраны.

— Мы с Павлом Яковлевичем вместе работали, — пояснила для всех восторженная Ленка. — Павел Яковлевич — величайший в мире хирург!

— Ну, полно, милочка, вы хватили через край, — без улыбки произнес тот ненатурально, словно ждал, что все тут же кинутся разуверять его. Но поскольку никто, кроме Ленки, величайшего хирурга не знал, эту роль взяла на себя его жена.

— Не скромничай, Паша, американцы тоже с Леночкой согласны. Они говорили: в Америке ты был бы миллионером.

Она так ворковала, так лучилась обаянием, что, возможно, кто-то и купился, но не я. Наученная горьким опытом притворства людей, куда более мне близких, я смотрела на жену хирурга внимательнее других. Думая, что все увлеклись раскладыванием в тарелки закусок, она бросила на Елену взгляд, полный такой ненависти, что мне стало не по себе: не хотела бы я иметь такого врага.

А тут на несвойственную мне сосредоточенность обратил внимание мой муж.

— Что с тобой такое? — шепнул он.

— А что со мной может быть? — Я тоже умею отвечать вопросом на вопрос.

— Ты же натянута как струна!

— Тебе показалось. Вот увидишь, сейчас я начну веселиться со страшной силой.

«Если, конечно, струна не лопнет!» — добавила я про себя. И правда, пришла на праздник — изобрази хорошую мину.

В промежутках между историями и анекдотами все пили за Ленку, так что в конце концов компания почти сложилась и мои необычайные наблюдения и выводы стали казаться надуманными.

После холодных закусок все встали из-за стола. Как говаривал небезызвестный Сухов из «Белого солнца пустыни» — покурить и оправиться. Мужчины — курящие и нет — высыпали на балкон, за ними, как курящая, пошла Елена. Остальные женщины отправились на кухню, где восторженно-суетливая гостья по имени Галина полезла в духовку, чтобы вытащить и положить на блюдо подошедшего к тому времени гуся.

Балкон в Ленкиной квартире длинный, метров двенадцать, и выходов на него два: из кухни и из гостиной. Мощный такой балкон квартиры старого фонда. Еще бабушка Быстровой здесь жила. Когда умер дед, Елена поспешила в квартиру прописаться. Успела. Бабушка пережила деда ненадолго, и Ленке досталось жилье в центре города. Ей вообще всегда везло в том, о чем другие лишь тщетно мечтали, но почему-то это везение не сделало ее ни счастливее, ни хотя бы добрее.

Женщины, собравшиеся в кухне, стали пить кофе. Пример подала Ольга. Она не пошла курить со всеми, чем меня обрадовала. Прежде я безуспешно пыталась ее отучить от сигарет, но она только вяло отмахивалась:

— Отстань, Киреева, у человека единственная радость в жизни, и ту ты хочешь отнять.

Раньше, до встречи с Алексеем, Ольга щедро пересыпала речь нецензурными словечками и выглядела особой прожженной и вульгарной, причем вульгарность эту старалась довести до гротеска. Теперь же она будто стала другим человеком. Наверное, все-таки от рождения в ней пошлости не было, как и почвы, на которой та могла бы вырасти.

Ее родители — милые, интеллигентные люди — жили в небольшом домике на окраине города. Они искренне огорчались, что дочь курит, но уж непечатно она при них никогда не выражалась.

— Мама не посмотрит, что я взрослая да самостоятельная, могу и по губам получить!

— Вот и перестань ругаться, — говорила я, — или это у тебя вторая радость в жизни после курения?

— Вторая не вторая, а радостей у нас, согласись, не очень много, — философски вздыхала она.

Я от кофе отказалась. С большим удовольствием выпила бы чаю, но для этого надо было найти заварку. Словом, я села на табуретку у балконной двери и от нечего делать стала рассматривать альбомчик с цветными фотографиями, где как раз увидела некоторых из Ленкиных гостей. Например, саму именинницу в обнимку с Алексеем Кононовым. Он старательно улыбался в объектив, но глаза у него оставались грустными.

Рассматривала я фотографии и вдруг услышала разговор. Говорила Ленка, с кем — непонятно. Причем она стояла ко мне ближе — сквозь стеклянную дверь виднелся рукав ее платья, а мужчину не было видно. К тому же легкий ветерок, гуляющий по балкону, относил его слова в сторону. Я не имею привычки подслушивать чужие разговоры и на обрывки этого не сразу обратила внимание. Но назойливо-высокомерный тон Елены упорно цеплялся за мое сознание.

— …А мне плевать, что ты все из дома продал. Долги надо отдавать. Ты просил три дня, я ждала неделю…

Интересно, кого это она так строит? Я едва сдержалась, чтобы не выглянуть на балкон и посмотреть.

— …Может, мне плюнуть на деньги и отправить эти бумаги заинтересованным людям?..

Дослушать мне не дал любимый муж. Сергей заглянул в кухню, и, очевидно, я показалась ему совсем уж неприкаянной, так что он сразу решил занять меня делом и попросил налить ему кофе. Ольга предложила свою помощь, но я отказалась. Стала наливать кофе и думать забыла о невольно подслушанном разговоре.

— Что ты там рассматривала? — спросила Ольга, когда я пристроила Сергея на свое место — возле балконной двери.

Она машинально крутила в руке стеклянный медицинский шприц, так что в конце концов я отобрала у нее эту вещицу, которую Быстрова зачем-то оставила на кухне.

— Положи шприц на место. Стекло треснет — порежешься!

— Ничего, тут полно медиков, окажут помощь. — Ольга протянула руку к альбому. — Покажи, что ты тут рассматривала.

— Обожди, досмотрю, потом отдам.

Я вовсе не собиралась этого делать, справедливо полагая, что сейчас вернется Алексей и она об этом альбоме тут же забудет. Нервничает. А еще посмеивалась над моей ревностью. Или ее нервирует сам воздух Ленкиной квартиры?

И тут в кухню ввалились остальные гости. Все они тоже захотели кофе, хотя Ленка уговаривала сначала отведать горячего гуся.

Не знаю, что в этот момент на всех нашло, но собравшиеся вдруг стали придумывать рифму к слову «гуся», причем никто в рифмоплетстве не преуспел. При этом дружно хохотали над всякой ерундой, которая в пересказе не вызовет и улыбки. Так что в конце концов Ленка махнула рукой на нарушение регламента и позволила делать гостям все, что им хочется. Некоторые между тем ухитрялись вроде ненароком отламывать кусочки того самого гуся.

Сама хозяйка примостилась у краешка кухонного стола и попросила налить ей кофе.

Расшалившиеся гости кофе имениннице наливали всем скопом, а чашку передавали по цепочке нарочито благоговейно.

Мой Сережа к тому времени свой кофе допил и тоже дурачился наравне со всеми. Пожалуй, одна я не принимала в этом участия, потому что обычно кожей чувствовала чужое притворство, а на этой кухне все притворялись — изображали веселье, которого вовсе не ощущали.

Актриса из меня никудышная, ничего изображать я не хотела. Но Сергей, который прежде был, казалось, открыт для меня, теперь играл в веселье наравне со всеми.

Впрочем, Елена тоже не веселилась. Она сидела на табуретке, вытянув ноги в дорогущих туфлях, и снисходительно посмеивалась:

— Расшалились, как дети! А я с утра набегалась, совсем ног не чувствую. День рождения называется!

— Вот и посиди, отдохни, — предложила восторженная Галина. — Мы сами все остальное сделаем.

Тут же материализовался и ее муж Андрей.

— Что же мы, без тебя гуся на стол не поставим? Пока гости рассядутся, ты попей кофейку не спеша…

Гости еще немного пошумели в кухне и потянулись в гостиную. Так получилось, что я шла последней и у двери оглянулась. Елена залихватски подмигнула мне, и выражение ее лица при этом было торжествующим. Какую победу она только что одержала?

Глава 12

— Наталья Владимировна, — заглянула в «Сказочную» Ирочка Сеначина, — вам из районо звонят.

Дети разочарованно загудели.

Комнату, которую и воспитатели, и дети называли «Сказочной», придумала Наташа. Посреди ее лежал огромный ворсистый ковер, и по периметру стояли низенькие удобные диванчики. Но так уж повелось, что укладывались все на ковер: сама Наташа полулежа, а дети — кому как нравится. Большинство лежали на животе, а когда надоедало, переворачивались на спину, могли поползать, посидеть, тихонько походить. Главный закон был один — не шуметь. Кто не хотел слушать, выходил в игровую комнату, но таких детишек обычно было мало.

Сказка длилась полчаса и выполняла определенную задачу: успокоить, расслабить детей перед тихим часом. Переход из «Сказочной» в спальню происходил обычно без проблем, и укладывались в кроватки дети с удовольствием.

Только некоторые родители сетовали: «Мало ему (или ей) мультика перед сном, подавай живую сказку».

Далеко не все, как выяснилось, умели их рассказывать.

— Я быстро вернусь, — сказала Наташа своим слушателям. — Но помните: никакого шума. Кто будет шуметь, окончания нашей истории не узнает.

Это правило никогда не нарушалось.

— Наталья Владимировна, — непривычно просительным тоном обратились к ней из районо, — не могли бы вы сегодня к нам подъехать? В удобное для вас время.

— Подъеду, — согласилась она, — через полчаса детей уложим, и я смогу освободиться.

Чего им от нее надо? Обычно в этой организации к Наташе относились без особого пиетета. И даже с некоторой нарочитой строгостью. Словно только и ждали, когда она споткнется, и тогда можно будет прикрыть ее «Вишенку». «Подумать только, она дерет с родителей такие деньги!» Что они еще ей могли предъявить?

Наташа в отличие от многих частных предпринимателей ничего не утаивала от налоговой инспекции. В конце концов, на жизнь ей хватало, а делать большие деньги на полюбившемся ей деле не собиралась… Что ж, значит, не судьба!

Она вернулась в «Сказочную» и с удивлением увидела, что многие дети уже спят тут же, на ковре. Она позвала Ирочку и Олесю Евгеньевну, и все вместе они стали переносить детей в спальню. Тот, кто еще не спал, впрочем, не делал попыток сопротивляться. Да и Наташа шепотом обещала каждому:

— Вот ты проснешься, и мы вместе докончим сказку, хорошо? А вдруг тебе приснится что-нибудь интересное? Лучше того, что я бы рассказала?

Она это частенько делала — побуждала детей придумывать сказки сообща. Наташа нарочно делала паузу и спрашивала: «Как вы думаете, а что было дальше?»

И дети наперебой предлагали такие варианты развития событий, что ей оставалось только удивляться неуемной детской фантазии. Кажется, и она возле своих воспитанников заражалась склонностью к фантазированию. У нее как-то даже мелькнула мысль: а что, если попробовать написать книгу сказок для детей? Но эта мысль была такая робкая, такая неуверенная, такая странная, что Наташа пока задвинула ее подальше, в потаенный уголочек души. Пусть потихоньку растет.

В районо Наташа подъехала к половине третьего, как и обещала. Вошла в знакомый кабинет, где работала, как она считала, ее недоброжелательница. Что за сюрприз ей приготовили на этот раз?

У стола заведующей сидела молодая женщина со странно изможденным лицом и лихорадочно горящими глазами. «Что-то ее прямо корежит, — подумала Наташа. — Уж не по мою ли она душу? Какая-то в ней неистовость, будто что-то изнутри ее сжигает… К нашему берегу не рак, так жаба… Может, я откуда-то ее знаю?»

Но ничего по этому поводу ей в голову не приходило, разве что удивляло некоторое смятение заведующей, с каким та переводила взгляд со своей посетительницы на Наташу.

— Знакомьтесь, это Наталья Владимировна, владелица частного детского сада «Вишенка». А это Корнелия Альбертовна Гриневич. Разговор состоится сугубо приватный, — наконец сказала заведующая. — Если позволите, я вообще буду всего лишь присутствовать при этом, так как разрешила Корнелии Альбертовне провести его в моем кабинете.

— Слушаю вас, — сказала Наташа, присаживаясь на стул напротив женщины.

— Дело в том, — проговорила, как прокаркала, Корнелия Альбертовна хриплым прокуренным голосом, — что я получила наследство в Америке. Уже оформила визу и, чтобы наскрести денег на проезд, продала все, что могла, даже взяла в долг под залог квартиры… — Она помолчала. — Я уже обращалась ко многим заведующим детских садов, но они все бюджетные, бедные и помочь мне не могут.

— Вы имеете в виду деньгами? — осторожно поинтересовалась Наташа.

— Да нет же! — с досадой проговорила посетительница, стараясь не смотреть Наташе в глаза. Отчего-то вообще глаза у нее все время бегали, а лицо пошло красными пятнами. — У меня есть сын, Рома. Четырех лет. Мне его не с кем оставить. Оказывается, у нас в городе нет ни одного круглосуточного садика!

— Но у меня тоже сад не круглосуточный, — заметила Наташа.

— Но вы все-таки сама себе хозяйка. Я вас прошу, умоляю — примите к себе моего мальчика! К сожалению, с собой я взять его не могу, а родственников у меня нет… Поверьте, я вернусь с деньгами и расплачусь с вами за все! Вы ничем не рискуете.

Просто взять и принять чужого мальчика в «Вишенку», который считается в городе элитным садиком? У нее нет детей из неблагополучных семей и вообще таких, чьи родители не могли бы за своего ребенка заплатить…

В этот момент Наташе стало стыдно, и она оборвала свои размышления. А еще собирается писать книги для детей! Для каких детей? Только для обеспеченных?

— Но в таком случае, — сказала она, — я бы хотела оформить это дело как положено. Ну, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что ребенка вы мне оставляете добровольно. Как это делается, вы не узнавали?

— Узнавала, — сразу оживилась Корнелия Альбертовна. — У меня есть знакомый нотариус, он сказал, достаточно моего заявления, что я доверяю вам своего сына на время отъезда.

— А могу я сначала познакомиться с вашим сыном? — все же решилась спросить Наташа; что-то настораживало ее в этом деле, и только присутствие такого надежного свидетеля, как заведующая районо, придавало их разговору некий рациональный смысл. Наташа взглянула на нее вопросительно, и та чуть заметно кивнула. Вот и все участие. Никто, оказывается, кроме Наташи, не хочет брать на себя ответственность.

— Конечно, пойдемте, — заторопилась Корнелия Альбертовна, — он ждет в приемной.

В самом деле, Наташа заметила там худенького мальчика, который сидел, ссутулившись, на стуле и смотрел перед собой, углубленный в свои мысли будто старый философ.

Корнелия Альбертовна поднялась со стула, фамильярно подхватила Наташу под руку и уже у двери обернулась:

— Спасибо вам, Марина Вячеславовна.

— Пожалуйста, — суше, чем можно было ожидать, отозвалась та.

Но когда они уже подошли к двери, заведующая вдруг резво выскочила из-за стола:

— Минуточку, Наталья Владимировна! Идите, Корнелия Альбертовна, подождите в приемной. Наталья Владимировна, простите, что втянула вас в эту историю, — быстро заговорила заведующая. — Я предлагала Гриневич на время определить ее сына в детский реабилитационный центр, но она и слушать не хочет. Говорит, надо отдать в хорошие руки. Понимаете, будто щенка оставляет, а не собственного ребенка. Это-то меня и настораживает. И хорошо, что вы хотите все оформить как положено. Правильное решение… А то мало ли что…

— Не поняла вашего опасения. — Наташа ждала объяснений.

— Беспокоит она меня. Вдруг не вернется? Такая, знаете, личность психопатического склада. Мальчишку жаль. Умненький, воспитанный. Даже странно, что при такой дуре… Простите! — спохватилась заведующая. — Но вы не беспокойтесь! Я уже говорила с соцзащитой. Если Корнелия таки не вернется, они возьмут ребенка в детский дом, а вы получите компенсацию…

Теперь Наташа поняла, в какую историю ее втравили, но приняла это событие как данность. В конце концов, ничего страшного не произойдет. Если к тому же мальчик воспитанный… «Надеюсь, никаких сюрпризов меня не ждет. Сколько его мамаша собирается отсутствовать? Две недели, говорит. Будем считать, месяц. А там посмотрим!»

В приемной ее ждала Корнелия, тиская руку сына. Он все старался поймать взгляд матери, но она отводила его от ищущих глаз ребенка.

— Познакомься, — сказала она прокуренным голосом. — Это Наталья Владимировна. Она согласилась присмотреть за тобой, пока я съезжу за деньгами. Думаю, это много времени не займет. Ты ведь будешь паинькой?

— Буду, — покорно сказал мальчик.

Наташа протянула ему руку:

— Давай знакомиться. Ты запомнил, как меня звать?

— Запомнил. Наталья Владимировна. А меня — Роман. Он тоже протянул ей свою ладошку, худенькую, хрупкую, с пальчиками, похожими на крошечные прутики, и у нее отчего-то екнуло сердце. Она еще ничего толком не знала об этом ребенке, но уже горячо его жалела.

Когда Корнелия Альбертовна написала заявление, удостоверила собственную подпись, на мгновение возникла заминка, и Гриневич поспешно сказала:

— Если вы не возражаете, хорошо бы Романа взять прямо сегодня. Завтра у меня самолет, а я еще не все собрала. Заедем, возьмете его вещи.

Пока его мама писала заявление и позже, мальчик не произнес ни слова, а в машине только сидел и смотрел в окно.

Его мать поспешно выскочила из машины и вскоре принесла небольшой рюкзачок с вещами.

— Ну все, будь паинькой! — опять сказала она сыну («Как будто других слов не знает», — с возмущением подумала Наташа) и ткнулась ему в щеку сухими губами.

Он кивнул и судорожно вздохнул.

— Я скоро вернусь и заберу тебя с собой, — пообещала его мамаша, отчего-то без особой уверенности в голосе.

Она ушла не оглядываясь, только странно помахала рукой.

— Ты не переживай, Рома, — сказала Наташа, усаживая ребенка на заднее сиденье своей машины. — Иной раз только кажется, что все тебя бросили и никто не любит.

— Тебя тоже бросали? — вдруг спросил малыш и тут же поправил себя: — Я хотел сказать «вас».

— Тоже, — призналась Наташа, выворачивая руль, чтобы развернуться на узкой улочке. — И потом, мама ведь не отдала тебя насовсем. Она только написала заявление, что доверяет тебя мне до своего возвращения.

— И что вы делали, когда вас бросили? — продолжал интересоваться Рома.

— Знаешь, давай заключим соглашение. Когда мы будем одни, ты можешь звать меня Наташа и на ты, а когда приедем в садик, то по имени-отчеству — Наталья Владимировна. Согласен?

— Согласен, — кивнул мальчик. — А где я буду жить? У тебя есть своя комната?

— У меня есть даже свой дом.

— Большой?

— Для двоих просто-таки огромный. Целых два этажа.

— И ты меня возьмешь в этот дом?

— Конечно. Но если ты не захочешь жить в доме, можешь жить в будке Кинга, — пошутила она.

— Кинг — это собака?

— И тоже очень большая.

— Вот такая? — Он развел руками, показывая по размеру на что-то вроде болонки.

Наташа рассмеялась:

— Я думаю, он повыше тебя будет.

— Огромный, — сказал мальчик уважительно. — А он злой?

— Со своими друзьями — добрый.

— Хотел бы я с ним подружиться.

— Подружишься, — пообещала Наташа. — Только вначале мы с тобой в садик заедем, я все-таки в нем работаю. А после работы, когда всех детей заберут, мы с тобой поедем ко мне домой знакомиться с Кингом. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул мальчик и опять задумался.

Наверное, частенько ему приходилось оставаться одному и вот так, по-взрослому, сидеть и размышлять о чем-то. Пытается понять, для чего его произвели на свет?

В «Вишенке» уже закончился тихий час, и дети сидели в столовой, пили чай.

— Пойдем, я покажу тебе, где можно помыть руки и сходить в туалет, — сказала Наташа, раздевая Рому в своем кабинете. — Затем ты с ребятами слегка перекусишь. Ты ведь уже обедал?

Он недоуменно посмотрел на Наташу, которая, казалось, задавала странные вопросы.

— Меня мама кормила утром, — объяснил он. — А потом мы сидели в том доме, и мама говорила с разными тетями.

— Значит, ты голодный, — спохватилась Наташа, давая себе слово, что если на кухне у Лилии Васильевны ничего не осталось — до ужина еще два часа, — она отвезет Рому к себе домой и как следует накормит. — Лилия Васильевна, у нас с обеда ничего не осталось? — спросила она.

— Как же так — не осталось?! — всплеснула руками повариха. — Вы вот ничего не ели. Да и я впрок готовлю. Мало ли, придет кто или родители захотят попробовать, что едят их дети.

— Ну, слава Богу, — облегченно вздохнула Наташа, — а то мне надо покормить одного очень голодного мужчину.

На всякий случай она держала Рому за руку, явственно ощущая, что мальчик чувствует себя неуютно в чужом месте. Но он ничуть не стеснялся, а лишь крутил по сторонам головой, точно галчонок, высматривающий червячка.

— Я еще мальчик, — назидательно сказал он женщинам.

— Чей же это такой худющий? — спросила Лилия Васильевна.

— Мне оставили его на время, ненадолго, — пояснила Наташа, заметив, что и Рома прислушивается к ее словам.

Они сели есть в кабинете Наташи.

— С детьми ты успеешь завтра познакомиться, — сказала она мальчику. — А то они будут только отвлекаться и спрашивать, почему ты ешь не то же, что и они.

Наташа все говорила и говорила, потому что не находила отклика со стороны малыша: он как будто продолжал что-то обдумывать, но на ее вопросы отвечал вежливо, хотя и без энтузиазма. Просто «да» или «нет». Она чувствовала его напряжение и удивлялась, что он не кричит, ничего не требует, а просто ждет, что с ним сделают эти незнакомые люди.

Рома, несмотря на свои четыре года, уже знал, что ласковый голос еще ничего не означает. Ласковым голосом даже очень близкий человек может лишить тебя дома, привычного угла, обеда, свободного времени или, наоборот, предоставить этого самого времени сколько угодно, не думая о том, что человек не сможет им воспользоваться так, как от него ждут.

То есть ему хотелось бы побегать с другими детьми или поиграть в игру «Селга», в которую он однажды играл у большого мальчика по имени Игорь, и ему понравилось, и он почти сразу разобрался, как в нее играть, а Игорь сдержанно заметил:

— Ты такой маленький пацан, а головастый.

Эту похвалу Рома помнил до сих пор…

Наташе тоже было тревожно. В последнее время ее жизнь будто сорвалась с привязи, и создавалось ощущение, что она этой самой жизнью не управляет. Разве еще утром она могла предположить, что ей придется заботиться о малыше, который не слишком нужен даже собственной матери?..

Она подумала так и оборвала себя. Торопливость, с какой Корнелия препроводила к ней Рому, еще ни о чем не говорит. А то, что женщина не смотрит в глаза собеседнику, тоже не обязательно значит, что у нее совесть нечиста. Она, может, просто стесняется, что вынуждена обременять своей просьбой постороннего человека.

Наташа успокаивала себя, но не слишком на это рассчитывала. В конце концов, на две-то недели Гриневич могла оставить мальчика у кого-то из своих подруг. Неужели и подруг у нее нет?

Только что теперь зря гадать?!

Глава 13

Народ продолжал веселиться. Кажется, даже Инна Викторовна подрастеряла свою чопорность и теперь поощрительно кивала словам Евгения, который рассказывал ей что-то смешное: то ли длинный анекдот, то ли случай из жизни.

Мои друзья Кононовы как-то сникли. Скорее всего плохое настроение исходило от Ольги. Но никто ведь ее сюда не тащил. Или она считает, что Елену жизнь так и не наказала. Живет пусть и одна, но хорошо. Особых усилий не прилагая, имеет то, о чем другие могут только мечтать: отдельную квартиру в центре города, стильную обстановку. Да и сама одевается явно не на заработок медсестры.

Это я по привычке за Ольгу домысливала. А может, она поняла, что вовсе не хочет устраивать Быстровой никакого сюрприза? И этот свой выстрел тоже решила не использовать? Или опять-таки я чего-то не знаю, или она решила уступить право «выстрела» своему Ушастому?

Между прочим, у Алексея, строго говоря, уши вовсе не лопоухие или не с каким-либо другим дефектом. Просто слегка оттопыриваются. В детстве, наверное, это выглядело по-другому, а теперь придавало облику их владельца даже какой-то шарм. Так что его кличка, по сути дела, вовсе не обидная.

Я вот так всех разглядывала, со всеми мысленно разговаривала и при этом ловила себя на том, что не хочу смотреть на своего мужа. Как же так, совсем недавно я просто не сводила с него глаз! А сегодня между нами что-то пробежало. Прошло. Проскользнуло. И назвать это можно одним словом — недоверие.

Гуся водрузили на середину стола, и каждый из гостей отщипнул от него по кусочку, игнорируя интеллигентность манер. Обо мне позаботился Сергей, сунул порцию гусятины. Распорядился:

— Попробуй, гусь съедобный?

Остальные тоже молча пожевали и единодушно решили:

— Съедобный.

Потом вразнобой принялись кричать:

— Ле-на, иди за стол! Ле-на, гусь кончается!..

Но так как она все не появлялась, привести ее вызвался все тот же суетливо-услужливый Андрей.

Он отправился в кухню, а через несколько мгновений появился белый как мел.

— Господи, — прошептал он и в мгновенно наступившей тишине крикнул: — Она умерла!

— Что вы такое говорите, молодой человек? — первым откликнулся Павел Яковлевич. — Умерла! Наверное, ей стало плохо. Перенервничала в ожидании гостей. Потеряла сознание… Пропустите меня!

Лучший в мире хирург, оказывается, прикрикнул на замешкавшегося Ушастого. А ему бы полагалось иметь железные нервы. Не мудрено, что Алексей несколько растерялся. От такого сообщения у любого сердце дрогнет, не то что у бывшего мужа. Следом за врачом из-за стола стал протискиваться и мой муж.

— Благодарю вас, молодой человек, мне не нужны помощники!

Это Павел Яковлевич попытался скинуть Сергея с хвоста. Не тут-то было. Мой супруг что-то шепнул ему на ухо, и лицо у бедного хирурга перекосилось. Я поняла, что Шувалов сказал ему нечто соответствующее моменту. Например, что даже врачу могут понадобиться свидетели.

И странной была реакция эскулапа. Не мог же он всерьез думать, что к подобному событию — если действительно с Ленкой случилось что-то серьезное — не подключится милиция.

— Настоящий командир в любой ситуации командир, — сказала Ольга, после ухода Сергея передвинувшаяся ко мне поближе. — Видела, как врач хотел его отшить? Не тут-то было! «Умерла»! Надо же придумать такое. У этого Андрюши явно с нервами не в порядке. Такие, как Быстрова, просто так не умирают…

Ольга не успела договорить, потому что из кухни вышел Павел Яковлевич. Он как-то странно держал руки на весу, будто только что копался в чем-то грязном.

— Действительно умерла, — утвердительно качнул он головой в ответ на наши вопросительные взгляды и пошел в ванную мыть руки.

Появившийся вслед за ним Сергей, проходя мимо, наказал всем:

— В кухню не входите.

И вскоре мы услышали, как он по телефону вызывает милицию.

— Что же с ней такое? Сердце? — спросила Галина, обводя присутствующих растерянным взглядом.

— Кто знает адрес? — крикнул из коридора Сергей.

Андрей продиктовал.

— Ничего странного, — между тем объяснял в трубку мой муж. — Я здесь в гостях. Впервые. Вы хотите, чтобы я все рассказал вам по телефону? Ах сами приедете? Спасибо, родные!

Не умеет Шувалов быть пай-мальчиком. Я просто удивляюсь, как он с таким нетерпимым характером дослужился до полковника, и не удивляюсь, что до подполковника его в звании понизили. Уже и с милицией сцепился.

Но и я хороша. В такую страшную минуту — человек умер! — у меня отлегло от сердца: значит, если мой муж и Елена прежде виделись, то никак не у нее дома!

Мы не стали заходить в кухню, но у ее двери столпились — словно каждый хотел убедиться, что его не разыгрывают. Картина, открывшаяся нашим глазам, была не из приятных: Елена продолжала сидеть на табуретке, потому что ее тело опиралось на стену кухни, только сползло немного. У безвольно упавшей руки валялась на полу разбитая чашка, а на ее новом шикарном платье красовалось безобразное коричневое пятно.

— Погодите, — громко сказала Инна Викторовна. — Леночка умерла, но зачем надо было вызывать милицию?

— Так надо, — ответил появившийся из ванной ее муж. — Налицо признаки отравления. Я, конечно, не судмедэксперт, но могу сказать — это типичное отравление…

— Ее убили! — громко ахнула Галина.

— Подобные выводы делать рано, — осадил ее Павел Яковлевич. — Может, Лена выпила что-то сама. Какое-нибудь новомодное лекарство, которое в сочетании с алкоголем… Словом, это я посоветовал вызвать милицию.

— Как бы то ни было, — продолжала рассуждать Инна Викторовна, — молодой человек — кажется, его зовут Сергей — говорил о смерти при подозрительных обстоятельствах. Но ведь в квартиру никто из посторонних не заходил. Тогда что может быть подозрительного? Все свои… Леночка что-то некачественное съела…

— Или выпила. Вместе с кофе, — нарочито медленно произнес Ушастый, рывком вставая из кресла.

— Вы хотите сказать, Алеша, что Леночка собрала нас здесь, чтобы при всех покончить жизнь самоубийством?

Жена хирурга то ли была круглой дурой, то ли хотела ею казаться.

— Вот как вы поняли мои слова, — подивился Ушастый. — Я вовсе не имел в виду самоубийство.

— Но почему вы так уверены? — не сдавалась его оппонентка. — В последнее время Леночка часто была неуравновешенна, излишне возбуждена…

— Как обычно, когда строила козни, — не очень вежливо перебил ее Алексей.

— Дэ мортуис аут бене, аут нихиль, — промолвил Павел Яковлевич, который стоял у дверей кухни и курил, опершись о косяк.

— Я знаю, — кивнул Ушастый. — «О мертвых или хорошо, или ничего». Умолкаю, потому что ничего хорошего об умершей не знаю.

Ольга украдкой дернула мужа за полу пиджака, заставляя сесть в кресло рядом с ней.

— Послушайте, что он говорит! — вдруг истерически выкрикнула Галина и разрыдалась. — В такую минуту, когда Леночка там, на кухне…

Мне тоже стало не по себе. Не дай Бог уйти из жизни с подобным прощальным словом! Чем же за столь короткое время совместной жизни — кажется, они прожили вместе всего три месяца — Елена его так достала?!

В гостиную вернулся Сергей:

— Бригада сейчас приедет.

Я подошла к нему, чувствуя себя виноватой. Что-то случилось со мной в этой квартире. Я уже не могла смотреть на мужа с прежним слепым обожанием. Что-то беспокойно ворочалось внутри меня, не давая вернуться к прежнему состоянию.

Угораздило меня потащить Сергея на этот день рождения… Почему человек не успокаивается на достигнутом, не хранит то, что имеет? Ведь интуиция говорила мне: не ходи, ничего хорошего из этого не получится. Нет, я убедила себя, что Ольга без моего присмотра наделает глупостей. Кононов не знает свою жену так, как знаю ее я. Человек может измениться, охотно верю, но чтобы так кардинально…

А гости усопшей именинницы кучковались у двери в кухню. Видимо, до конца в смерть Елены не верилось. Казалось, вот сейчас она придет в себя, заметит это безобразное коричневое пятно от кофе и кинется его застирывать, причитая, что платье стоит чертову уйму баксов…

Милиция все не ехала, хотя я считала, что они примчатся так же быстро, как «скорая помощь» к сердечнику. Впрочем, Елене уже ничем не поможешь, но ведь мы-то могли бы оказаться не столь законопослушными гражданами и попросту разошлись бы по домам… Тем более Инна Викторовна продолжала утверждать, что это скорее всего несчастный случай.

Теперь в квартире воцарилась тишина. Никто и не смотрел на стол, на котором, кроме гуся, остывали другие горячие закуски и среди них замысловатый мясной рулет — его неугомонная Галина успела поставить на стол.

А стол будто выглядел насмешкой над людским самомнением. Кто там считает себя хозяевами жизни? Оказывается, порой нельзя загадывать свое будущее не только на год или на день, но и на мгновение. Да уж, недаром в песне поется: «Не думай о секундах свысока».

Но вот в тишине отчетливо хлопнула дверь парадного, послышались решительные шаги нескольких человек. Затем в дверь квартиры Быстровой позвонили. Мы все невольно встрепенулись, а Сергей пошел открывать милиционерам.

Мы поспешно отступили от двери кухни и опять расселись в гостиной — кто в кресле, кто на диване. Первым мимо нас прошествовал хмурый человек в халате с чемоданчиком в руке, кивнув на ходу то ли присутствующим, то ли своим мыслям.

За доктором — или, как у них называется, судебным медиком — почти шаг в шаг следовали человек в темном костюме со старомодной фотовспышкой и почему-то двумя фотоаппаратами на груди и еще двое мужчин в милицейской форме. Все они вошли в кухню и плотно прикрыли за собой дверь.

Мне показалось, что в один момент присутствующие разделились на три части: гостей именинницы — тех, при ком умерла Елена Быстрова, милиционеров, которые должны были подозревать в каждом из нас убийцу, и всех остальных, не причастных к этому преступлению людей планеты.

Неужели все-таки Елену убили? Но тогда он среди нас. Нет, об этом не хотелось думать. Самое страшное, я вдруг отчетливо поняла, что не смогу с полной уверенностью сказать: Сергей этого не делал. Неужели виной тому мимолетный взгляд узнавания, которым обменялись мой муж и Елена? Мне вдруг стало зябко. И одиноко. Уверена я была лишь в одном: если Елене и помогли уйти из жизни, то я не имею к этому ни малейшего отношения.

Через некоторое время из кухни вышел один из представителей власти и задал нам вопрос:

— Кто первым обнаружил труп?

— Я, — то ли мяукнул, то ли проблеял Андрей, бледный от страха.

Впрочем, почему именно от страха? Может, у него просто богатое воображение и он никак не привыкнет к мысли, что молодую женщину, совсем недавно здоровую и полную сил, теперь именуют так страшно: «труп»!

— Простите, а кто вы такой? — Я все-таки не выдержала и влезла со своим вопросом. Кажется, мент так увлекся ролью обличителя — убийца-то среди нас! — что забыл представиться.

— Капитан милиции Свешников Василий Алексеевич, — сухо проговорил молодой, не старше тридцати, милиционер, бросив неприязненный взгляд в мою сторону.

Возможно, мне это показалось. Не только мне, всем нам было сейчас неуютно. Мы ожидали вызова на ковер, чтобы подвергнуться экзекуции, не будучи виноватыми. Конечно, за исключением одного.

От осознания незаслуженности предстоящих испытаний хотелось сделать что-нибудь назло. Например, хлопнуть дверью и уйти. Или заявить этим немногословным работникам милиции, которые с подозрением смотрели на всех нас: «А вот не буду отвечать на ваши вопросы, и ничего вы мне не сделаете!» Ну да, и пойти к их служебной машине с руками за спиной… Какие бы мысли ни бродили в головах у остальных, подобные или совсем другие, никто из нас не сдвинулся с места.

В квартире появились еще какие-то люди и вынесли из кухни накрытые носилки.

— Чего мы ждем? — нервно выдохнула Инна Викторовна. — Лен… Тело увезли.

Ей никто не ответил, но некоторое время спустя заговорил Леша Кононов:

— Для того чтобы определить, насильственная смерть или нет, надо как минимум произвести вскрытие. Это займет некоторое время…

Из кухни появился Андрей. Он напоминал своим видом мышь, которую вытащили из ведра с водой. Не пытали же его, в конце концов! Он обвел нас всех вымученным взглядом и промолвил:

— Там говорят, чтобы зашел…

— Алексей Кононов! — как на перекличке, провозгласил выглянувший из кухни Свешников.

Ушастый пожал плечами и скрылся за дверью. Я посмотрела на Ольгу. Она сидела, уставившись в какую-то точку на двери кухни, сцепив пальцы рук так, что побелели костяшки.

А эта-то чего волнуется? Вряд ли то, что случилось, и есть обещанный Олей «выстрел». Вряд ли она стала бы рисковать, будучи на сносях, разве что… Разве что существование на свете Елены Быстровой стало угрожать существованию семьи Кононовых. Может, какой-то компромат был у именинницы на Алексея? Когда говорят, что в тихом омуте черти водятся, это не обязательно о представительницах слабого пола.

Внешне Ушастый — человек спокойный, даже индифферентный, но кто знает, что кроется за этим спокойствием? Не бушуют ли в глубине этих бесстрастных глаз бурные эмоции?

«Минуточку, Лариса Сергеевна, чего вдруг вы стали такой любопытной? Ведь прежде не интересовались кое-какими штрихами биографии своей, как вы говорите, лучшей подруги. Почему, например, она всегда твердила, что не верит «никому из этих козлов»? Или о том, что с некоторых пор мужчин для нее на свете нет? «Больше нет…» А что, если Кононова Ольга до конца не простила? Или он сказал что-то, после чего моя подруга стала сомневаться в крепости своей семьи? Так же, как и я…»

Ушастый вышел из кухни подчеркнуто спокойно, словно происшедшее его ни в коей мере не касалось. Его никто и не расспрашивал. Мы понимали, что в кухне на допросе побывает каждый из нас.

Следующим вызвали Павла Яковлевича. Если у оперев и была какая-то система в очередности допросов, то мне ее было не понять. Врач с ментами управился быстро. Он что-то тихо пробормотал на вопрос своей супруги, но я уже ничего не слышала и не видела, потому что следующей вызвали меня…

* * *

На другой день Сергей ушел из дома, когда я еще валялась в постели.

— Ты куда? — спросила я, когда он склонился надо мной с прощальным поцелуем, благоухая только что распечатанным одеколоном. Тем, что я подарила ему в честь открытия своего магазина. А если точнее, за то, что он не стал возражать против моей работы. Я попыталась подняться, но мой супруг лицемерно озаботился:

— Лежи, лежи, мы же в отпуске, куда торопиться? Лидия меня уже покормила.

Не он ли клялся и божился, что в отпуске — никакой работы?! Предупреждая мое возмущение, он пояснил:

— Я ненадолго. Зайду к ребятам, разузнаю, что да как.

Надеюсь, безразличие мне изобразить удалось. В самом деле, не скандалить же по такому понятному поводу. И почувствовала, что Сергей подспудно ждал если не скандала, то маленькой супружеской выволочки. Не дождался.

— Ты не возражаешь, мы с Лелькой по городу погуляем, так сказать, по местам боевой славы…

— Вашей? — обернулся он.

— Естественно, а чьей же еще?

Муж уже взялся за ручку, но опять повторил как клятву:

— Я ненадолго, туда и обратно.

— С одним условием.

Спина Сергея опять напряглась. Почему он даже в моем присутствии никак не научится расслабляться?!

— С каким?

— Вернешься — все мне расскажешь!

Он рассмеялся и, закрывая дверь, послал воздушный поцелуй. Наверняка ему не по себе, и он хочет поговорить с коллегами из аналогичных служб, многие из которых бывшие милиционеры.

Конечно, я не такая наивная, чтобы верить, будто он расскажет мне действительно все, а не то, что найдет нужным. И этот не худший из мужчин уверен, что при необходимости ему ничего не стоит обмануть меня. Пусть остается в счастливом неведении. Он думает, что если я моложе, то, значит, доверчивее. Глупый. Скорее всего жена-ровесница просто махнула бы рукой на эти тайны мадридского двора: хочет — пусть секретничает. Но я думаю по-другому. Еще неизвестно, кто из нас будет больше нуждаться в откровенности!

Я еще некоторое время полежала, поразмышляла о случившемся накануне. Могло быть так — оно потрясло меня настолько, что я слегла. Раньше ведь дамы именно так реагировали на подобные события. Потрясения сбивали с ног хрупких женщин прошлого. То ли дело мы… Сейчас встану, оденусь и пойду к Ольге. Как жаль, что теперь она не в такой форме, как обычно. Все-таки восьмимесячная беременность не придает скорости в передвижении по городу, но голова-то у нее не беременная. Да и не станем мы ходить пешком…

Мы могли бы прежде следователей разобраться п отношениях Быстровой со всеми ее гостями по списку. Если, конечно, это не Алексея вчера «строила» Быстрова.

Так называемый список включал людей, которые могли убить Елену. Или хотя бы желать ее смерти. Или иметь для этого время и возможности. Последнее, увы, относилось ко всем гостям. Каждый из нас мог, но вот кто хотел?

Представить Ольгу в роли преступницы я никак не могла. Странно, я была знакома с ней куда меньше, чем с той же Быстровой, но доверяла ей неизмеримо больше. Как бы то ни было, я уже набирала ее номер телефона, чтобы договориться о встрече.

Во-первых, нам так и не удалось как следует поговорить о житье-бытье, а во-вторых, надо обсудить случившееся на наших глазах преступление. Или несчастный случай… Нет, все-таки первое. И мне казалось, что Ольга осведомлена о некоторых аспектах этого события куда лучше меня.

Затем я, конечно, зашла в детскую.

— Мама! — просиял сын и протянул ко мне ручки.

На этот раз Аня уже была в детской и пожаловалась:

— Не хочет одеваться.

— Как называются дети, которые не слушают своих нянь? — строго спросила я.

— Посята! — возликовал юный Шувалов.

— Вот именно, поросята. Хорошие дети вырастут мальчиками, а плохие — хрюшками. Разве ты хочешь стать хрюшкой? Будешь ходить по дому на четырех ножках и хрюкать.

Надо же быть такой глупой — встать на четвереньки и захрюкать! Это привело Саньку в неописуемый восторг. Я не успела оглянуться, как мой сын стал ползать по ковру и хрюкать. Я поднялась с колен под осуждающим взглядом Ани и пробормотала:

— Извините, я тороплюсь.

Чмокнула сына в макушку и поспешила ретироваться.

Куда ушел мой муж? Правильно, к ребятам. А что мешает пойти к ребятам мне? В смысле к девчатам. А еще точнее, к одной девчонке. Правильно, ничего не мешает. Я наскоро позавтракала и пошла.

Глава 14

— Рома! — удивленно воскликнула вошедшая в мой кабинет Олеся Евгеньевна.

А вообще-то чему удивляться? В городе-то народу всего ничего, это не областной центр. Тут почти каждый если не родственник, то сосед.

— Вы знакомы, — нейтрально отозвалась Наташа.

Как раз сейчас мальчик, заканчивая обедать, пил сок из черной смородины. Воспитанники его любили, и Наташа закупила большую партию, потому что перед зимой нужно было укрепить детей витамином С, которого в смородине предостаточно.

— Знакомы, — подтвердила воспитательница, — но прежде я не догадывалась, что у его мамы столько денег, чтобы оплачивать пребывание в нашей «Вишенке».

— По-моему, мы можем поговорить об этом завтра, — заметила Наташа. — А сейчас давайте не будем мешать мальчику заканчивать обед.

Олеся — хорошая воспитательница, но порой забывает придерживать язык. Или она думает, что маленький ребенок не понимает ее разглагольствований? Вон как у него тотчас напряглись плечики. Нет уж, пока ребенок с ней, Наташей, она Рому в обиду не даст!

Она уже просмотрела его вещи и решила, что такого скромного гардероба давно не видела. По крайней мере у своих воспитанников. В Чите, где они с мужем служили, Наташу выбрали в женсовет, и она однажды побывала в семье старшего лейтенанта, которая за три года ухитрилась произвести на свет троих детей. Тогда полковое начальство, кстати, с Наташиной подачи, здорово помогло той семье. Так вот, у детей старлея тоже было немного вещей, и все явно не из дорогих магазинов.

Встрепенувшись, она взглядом приказала Олесе Евгеньевне молчать и сказала:

— Дело в том, что нам с Романом надо съездить в магазин. Так что на сегодня все разговоры отставим. Вы не возражаете?

— Конечно, Наталья Владимировна, как я могу возражать?!

Вот как, сообразила, значит? В Ивлеве не так уж много мест, где зарплата выше, чем в садике у Наташи. Именно эту мысль Наташа прочла в глазах своей сотрудницы, которая не успела достаточно быстро их отвести. Что ж, она может поддерживать дисциплину среди своих сотрудников именно таким образом. Это, кажется, ничем не хуже тех, которыми пользуются в государственных учреждениях.

На бедного мальчугана сегодня слишком много всего свалилось. Уж если Наташа могла не явиться на работу из-за Димки, то из-за такого слабого, хрупкого существа уйти немного пораньше, как говорится, сам Бог велел.

В самом деле, в доме у Наташи нет никаких детских игрушек, а в рюкзачке у Ромика — тоже ни одной. Мать забыла положить? Неужели у него нет маленького плюшевого медвежонка или Чебурашки? Игрушки, с которой малыши любят спать или класть их себе под подушку.

Наташа заглянула в кошелек — у нее с собой было три тысячи рублей. Не слишком много для того, чтобы приодеть ребенка, но кое-что ему купить она сможет. Остальное — потом. Не стоит, пожалуй, его утомлять примерками и выбором. Она купит пижамку, домашний костюмчик, тапочки, кроссовки… Стоп! Невольно хочется приобрести все сразу. Но что надо взять непременно, так это плюшевую игрушку!

По привычке она отправилась в тот же магазин, где покупала платье Свете Шестериковой.

— В прошлый раз одевали дочь, теперь привели сына, — сразу признали ее девушки-продавщицы.

Интересно, догадываются они или нет, что у Наташи нет своих детей? Ну и пусть догадываются! Что же ей теперь, гадать или объяснять: «Нет, это не мой ребенок, мне подбросила его одна кукушка. По крайней мере есть на эту тему серьезные подозрения»?

— Сегодня нам нужна пижамка для Ромы. Что вы нам можете предложить?

Странный он все-таки мальчик. Перед ним девушки выложили просто ворох пижамок со всякими зверушками, машинками и космонавтами, а он стоял, тесно прижавшись к Наташе, и не решался подойти поближе.

Наконец он поднял на нее глаза.

— Выбирай, — сказала Наташа, — штанишки и футболку одного цвета — в этой одежде ты будешь сегодня спать.

— У меня есть майка для сна, — сказал мальчик.

Она на миг даже растерялась, потому что ожидала от ребенка совсем другой реакции. Например, радости. Вот у него загорятся глаза, и он станет перебирать такие славные пушистые вещи, которые и взрослые, наверное, не отказались бы надеть, будь те побольше.

И тогда ей на помощь поспешили продавщицы. Они затормошили мальчика, чуть ли не носом сунули его в ворох пижам.

— Посмотри, — показывали они, — это человек-паук. Он тебе нравится?

— Нет, — сказал мальчик, — я не хочу, чтобы у меня на груди сидел паук. Пусть он и человек.

Одна из девчонок, не выдержав, присвистнула:

— Трудно тебе придется в жизни, парень, если ты не разучишься капризничать. Это девчонки все перебирают, носами крутят. Парни носят то, что им дают.

— У меня есть майка, — опять повторил Рома дрогнувшими губами, и Наташа схватила его за руку, чтобы прижать к себе.

— Тогда позволь, я сама тебе выберу, — сказала она ему на ухо. — В конце концов, если ты не захочешь пижаму надеть, можешь остаться в своей майке.

Она ткнула пальцем в пижаму, чем-то похожую на форму десантника, и одна из девушек ее тут же завернула, приговаривая:

— Между прочим, сейчас такая расцветка очень модна.

Все еще держа Рому за руку, Наташа отошла от отдела белья и задумалась. У нее были такие планы в отношении мальчика, а он, оказывается, не хочет от нее ничего принимать.

Но она все же спросила:

— А как ты посмотришь на то, что мы зайдем в отдел игрушек?

Он взглянул на нее с недоверием:

— И нас туда пустят?

О Боже, что же это такое?! Можно подумать, этот мальчик ни разу не был в магазине игрушек! Неужели на свете такое бывает?

Зря все-таки она сегодня не стала слушать Олесю Евгеньевну. Пусть бы рассказала поподробнее, что же это за отношения были у мамы Гриневич со своим маленьким сыном. И как теперь вести себя с ним Наташе?

Корнелия Альбертовна не была похожа на тех мамаш, которых лишали родительских прав, на алкоголичек или бездомных, но что-то в ней было, на взгляд Наташи, странное. А еще точнее, недоброе. Как будто она была зла на весь свет. И даже этому затравленному мальчугану дала жизнь назло всем…

Наташа содрогнулась, но при этом еще крепче сжала руку Ромы, так что он удивленно взглянул на нее.

— Я не поняла: мы будем покупать игрушки или нет? — спросила она весело.

Было видно, как малыш борется с самим собой, и Наташа опять поразилась этому: может, родная мамаша заставляла его делать то, что ему не нравилось, в обмен на каждый жест доброты с ее стороны?

На всякий случай она пошутила:

— Не бойся, я ничего от тебя взамен не потребую.

Тогда он кивнул, наклонив голову. Чтобы она в его глазах не увидела… чего, интересно?

Но в конце концов, напрасно она поставила перед собой чуть ли не сверхзадачу: в один момент узнать, что это за человечек, о чем думает, к чему привык. Всему свое время. И пожалуй, ей лучше всего не торопиться.

Кто-то из классиков сказал, что зло всегда мстит за себя, а добро не обязательно вознаграждается. Но разве она ждет вознаграждения? Просто к ней в руки попал этот несчастный ребенок — а в том, что он несчастный, достаточно убедиться, посмотрев в его глаза, — и Наташа должна постараться сделать для него что-нибудь. Иначе для чего вообще она родилась на свет? Не для того же, чтобы выращивать в себе это самое мстительное зло… Может, как раз для того, чтобы добра было больше?

Как странно, что такая простая мысль прежде не приходила ей в голову. Стоит только определить свой путь, как тут же жизнь вокруг тебя обретает смысл. А вдруг этот мальчик послан ей судьбой именно для того, чтобы она получила смысл?

— Как ты смотришь на то, чтобы зайти в отдел плюшевых игрушек и выбрать себе зверушку?

— Я согласен, — тихо сказал Рома, словно что-то в себе преодолевая.

И Наташа решила, что пусть даже он выберет самую дорогую игрушку, самую большую, — если ей не хватит денег, она съездит домой, но ребенку это купит!.. Слышал бы кто ее мысли!

— Какие звери тебе больше всего нравятся? — спросила Наташа, перехватив взгляд мальчика на пакет, в котором лежала купленная пижамка. Значит, ему вовсе не все равно, в чем спать: в этой новой, яркой и пушистой пижамке или в своей старой майке?

— Мне нравятся львы! — сказал Рома. — Они такие большие и сильные. Они никого не боятся. Лапой как даст, и антилопа — брык с копыт!

— И тебе не жалко антилопу? — осторожно спросила Наташа.

— Не жалко. Антилоп много, и они все глупые. Только и бегают туда-сюда. А лев — царь зверей, если он не будет охотиться, львята будут голодать.

— А ты много знаешь о зверях.

— Я смотрю телевизор. У вас есть телевизор?

— Есть. И даже три.

— Три телевизора? — не поверил он. — А зачем так много?

— Один, большой, — в гостиной. Другой, поменьше, — на кухне. А третий — в спальне.

В отделе игрушек он наконец ожил, то есть перестал напоминать Наташе сухого желчного старичка, а будто вдруг вывалился из своей сморщенной скорлупы, и не то чтобы расцвел, а как бы слегка зазеленел.

Он трогал пальчиком светящиеся глаза огромных импортных собак, замирал возле висящих на ветке обезьян. Надо сказать, что оформлял отдел хороший дизайнер — вся секция напоминала огромный плюшевый зоопарк.

Продавщица собралась было подойти к ним, но Наташа взглядом упредила ее. Пусть ребенок освоится.

Наконец он остановился возле сетчатого короба, где игрушки были просто свалены огромной пестрой кучей, и оглянулся на Наташу.

— Вы разрешите? — спросила она продавщицу.

— Конечно, — сказала та.

— Выбирай все, что хочешь, — скомандовала Наташа и обернулась к продавщице: — Дайте какую-нибудь табуреточку, чтобы мальчик мог на нее встать.

Табуретку тут же принесли, и Наташа поставила на нее Рому:

— Давай ты станешь игрушки выбирать, а я буду тебя держать. А то еще нырнешь туда, как в бассейн, вытаскивай тебя потом.

— В бассейн! — счастливым эхом засмеялся он.

Дальше все пошло как по маслу. Рома как будто разморозился и реагировал на все действия Наташи вполне адекватно, так что ей не приходилось больше подбирать слова и обдумывать каждый свой шаг.

Против ожидания мальчик выбрал всего три игрушки. Первой был маленький львенок, которого можно было надевать на руку, чтобы играть в домашний кукольный театр. Наташа тут же пообещала ему, что со временем они подкупят еще кое-какие игрушки и будут ставить сказки в театре, который организуют дома. Второй была какая-то пестрая птица с высоким хохолком.

— Это Кивин, — пояснил Рома. — С ним в КВН играют.

Третьей игрушкой оказалась большая черепаха.

— Она живет на Галапагосских островах, — сказал Рома, к удивлению Наташи, опять легко произнеся довольно трудное слово.

С игрушками уложились в пятьсот рублей, так что Наташа еще купила три костюмчика разного цвета, чтобы было в чем ходить в садик, теплые колготки и кроссовки. На хорошую куртку денег уже не осталось. Наташа не хотела покупать какую попало, и эту покупку она решила отложить на завтра.

В машине она сгрузила свертки на заднее сиденье и наказала Роме:

— Сиди и придерживай, чтобы они не свалились на пол.

— А мне нельзя ехать на переднем сиденье? — вдруг спросил он.

— По правилам — нельзя, — сказала Наташа, — но когда на улице будет темно, мы это правило сможем нарушить. А сейчас нельзя — милиционеры нас накажут. Хорошо?

— Хорошо, — отозвался он.

Ну да, непедагогичный прием! Ребенок впервые соприкасается с понятием «закон», а добрая тетя тут же популярно объясняет ему, что закон вполне можно обойти! Не потому ли в стране столько граждан, которые его нарушают?

Получается, как в старом фильме «Республика Шкид». Преподаватель словесности, чтобы найти подход к своим ученикам-беспризорникам, пел им на уроке песни вроде «Не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски!».

Наверное, надо прежде кое-какую литературу почитать. Что-нибудь о воспитании. Или вспомнить институтскую контрольную по психологии. Она мысленно вздохнула: видно, далеко ей до совершенства.

— Наташа, — позвал Рома тихо, а она вздрогнула, как будто мальчик крикнул, — а у тебя дети есть?

— Нет, — ответила она так же тихо. — Врачи сказали, что у меня их не может быть. Что я такая уродилась. Понимаешь, как бы инвалид.

Чего вдруг она разоткровенничалась с такой крохой? Неужели он может понять, что значит для женщины невозможность иметь детей?

— А ты можешь взять себе уже готового.

— Как это — готового? — сделала вид, что не понимает, Наташа.

— Ну, такого, у которого нет мамы.

— Знаешь, Ромашка, я все время спрашиваю себя: а смогу ли я быть хорошей матерью? Возьму себе сыночка, а воспитать его как следует не сумею'. Все-таки это такая ответственность…

— Сможешь, — сказал мальчик уверенно, — потому что ты добрая. — И тихо добавил: — Как фея.

У Наташи запершило в горле, и она прокашлялась, чтобы перевести этот совсем недетский разговор на что-нибудь полегче.

— Ты не представляешь, как нас с тобой ждет Кинг. Он пес воспитанный, а с утра небось ему ох как писать хочется!

Вот так, немного грубовато, но с юмором и, главное, отвлечет их обоих.

— А почему ты его на улицу не выпускаешь?

Она могла бы сказать, что с некоторых пор боится за Кинга, потому что один человек, вздорный и мстительный, может попросту его убить. Назло Наташе. Но сказала совсем другое:

— Видишь ли, пес короткошерстный, а сейчас на улице становится холодновато. Простудится.

А сама продолжала думать о мстительности Димки. Теперь, кроме Кинга, у Наташи появился еще один слабый пункт — этот мальчик, за которого она несет ответственность. И кто-то может захотеть диктовать ей все, что угодно, взяв ребенка в заложники.

«Нет, нельзя думать об этом. Пусть Димка и злой дурак, но не совсем же дебил…»

— Разве собаки простужаются? — удивился мальчик.

— Еще как простужаются, — солидно ответила Наташа. — Что ж мне, тогда и на работу не ходить? Позвоню и скажу: «Извините, не могу прийти, у меня собака болеет!»

Теперь они смеялись вместе, хотя, если разобраться, не так-то это было и смешно.

Глава 15

В своем кабинете Ольга беседовала с двумя незнакомыми мне израильтянами. Это были в прошлом наши люди. По-русски они говорили так, как говорят знающие его с детства.

Моя бывшая шефиня давно собиралась работать с Израилем. Правда, с первого захода это не удалось, но теперь, видимо, все получилось.

Ольга сидела за столом, достаточно массивным, чтобы скрывать ее интересное положение. Неужели она не доверяет своему супругу и потому до последнего дня вынуждена таскаться в офис? Или настолько привыкла к своей фирме, что не может без нее обходиться?

«К нашей фирме, — вздохнув, подумала я. — Совсем недавно это была наша с Ольгой фирма!»

Ольга представила меня израильтянам как своего компаньона, забыв употребить эпитет «бывший», и мужчины оживились.

— До сих пор нам не приходилось работать с женщинами, — сказал один из них, тот, что помоложе. — То есть, конечно, были секретари и даже один референт, но чтобы партнеры… В стране явно заметен прогресс…

— Разве наша фирма недостаточно зарекомендовала себя?.. — Ольга всегда начинала злиться, когда слышала подобные рассуждения. Ей казалось, что за ними скрывается то ли сомнение, то ли просто удивление.

— Мы ничем не хотели вас обидеть, — поспешно вмешался другой гость. — Рекомендации коллег, работавших с вашей фирмой, вполне нас устраивают.

— И мы могли бы продолжить разговор вчетвером, за ужином, в отдельном кабинете…

— Мадам — верная жена, увы, — кивнула на меня Ольга, будто дело было во мне — она всегда в таких случаях переводила стрелки на меня, а я уже играла роль женщины холодной и неприступной.

Посетители откланялись, но на ходу приглашение все же повторили. Причем молодой каким-то неуловимым движением сунул мне в руку тисненную золотом визитку.

— Разишь мужиков наповал, пользуясь тем, что подруга не может составить тебе конкуренцию. Ну ничего, через пару месяцев посмотрим! — пригрозила Ольга.

— Через пару месяцев? То есть уже через месяц после рождения Дашеньки ты собираешься работать?

— Почему Дашеньки? Мы с Лешкой собирались назвать дочь Варварой.

— Варварой? Какой ужас! Вы решили испортить девочке жизнь?

— А Дарья, по-твоему, лучше? Не встревай, Шувалова, ты называла своего сына, не спрашивая у меня совета. И вообще, чего это ты с утра пораньше примчалась? Отпуск, могла бы поваляться подольше…

— Муж меня покинул, а одной валяться неинтересно. Опять же кое-какие вопросы покоя не дают.

— Я о них знаю?

— Еще бы! Или вчера ничего этакого не произошло? Между прочим, человека убили.

— А если этот человек давно нарывался?

— Не думала, что ты такая жестокая!

— Я — жестокая?! Да другая на моем месте давно бы лишила жизни эту тварь! Ах да, врач что-то говорил насчет мортуис. Увы, я тоже не могу говорить «хорошо».

— Это меня и волнует — слишком явная недоброжелательность по отношению к погибшей. Ты хоть от милиции свое настроение утаила?

— Нет, размахивала им как флагом! Естественно, сказала правду: что в том доме я первый раз и привел меня туда мой муж.

— Ладно, я не стану бередить твои старые раны. Для начала ответь только на один вопрос: это не ты ее траванула?

Я напоминала самой себе анекдот про прапорщика, которому поручили поделикатнее сообщить солдату Иванову о смерти отца. Прапорщик собрал солдат на плацу и скомандовал: «Те, у кого отцы живы, — шаг вперед! А ты, Иванов, куда прешься?!» Никак не могу избавиться от дурацкой привычки неприятные вопросы задавать в лоб и без всякой подготовки.

Подруга моему вопросу не удивилась и, кажется, не обиделась.

— Нет, к сожалению, не я, — сказала она, и я ей сразу поверила. — А насчет того, кто кому чего не рассказывает, — у меня к тебе куда больше претензий…

— Имеешь в виду, что я ничего не рассказала тебе о смерти Дороховой? Честно говоря, не видела необходимости о таком серьезном деле говорить по телефону. Я вообще боюсь рассуждать на эту тему, потому что все произошло слишком странно, необъяснимо и даже страшно… В общем, покойная Светлана Кузьминична приехала ко мне и попросила разместить на моем складе партию печенья. С этого все и началось… Получается, не было бы счастья, да несчастье помогло. Я уверена, что если бы не смерть Дороховой, мы бы в этом году ни в какой отпуск никуда не поехали.

— То есть Шувалов утащил жену из города от греха подальше?

— От чьего греха? — сразу насторожилась я.

— Не цепляйся к словам. Я хочу сказать — правильно он поступил. К сожалению, наша милиция, не имея конкретного врага, часто хватает тех, кто поблизости.

— И я об этом подумала… Но представь, что это был за отпуск, если я все время думала, кому это выгодно?

— Да что выгодно-то? Ты забыла, я ведь подробностей не знаю.

— Прости, — спохватилась я, — забыла сказать, что вместе с печеньем мадам Дорохова завезла в мой склад пакет с героином.

— Ни себе хрена! — присвистнула Ольга. — И ты до сих пор молчала?!

— Да как-то времени не представилось…

Ольга надулась:

— Стервоза ты, Киреева, самое интересное пыталась утаить.

— Но не утаила же.

— Если бы я на тебя не наехала… Что с тобой происходит? Ты стала так часто уходить в себя.

— А ты бы не уходила, если бы заметила, что твой муж — я имею в виду Шувалова, а не Кононова — знаком с Еленой, причем при встрече оба этот факт попытались скрыть?

— Подруга, ты ничего не придумываешь? Где наш город, а где та Кукуевка, где жил твой благоверный? Можно сказать, совсем другой ареал обитания. Как, по-твоему, они могли встретиться? Елена в те глухие края ездила наловлю мужиков? Шучу.

— Корней, мой зам и охранник, как-то обмолвился, что Шувалов прежде бывал у него в гостях.

— Нормально… Кстати, что еще ты говорила насчет «кому выгодно»?

— Я имею в виду: кому было выгодно упечь меня в тюрьму?

— В самом деле… — пробормотала Ольга. Помолчала и воодушевилась новой мыслью: — Тут есть два варианта: хотели сделать пакость тебе или через тебя — Шувалову.

— Хотели, но не получилось. Зачем тогда убивать Дорохову?

— Может, она попыталась воспользоваться ситуацией, кому-то чем-то пригрозила… Но с Дороховой мы сами все равно не разберемся — слишком глубоко нужно копать, а вот кто убил Быстрову… Могут быть связаны эти преступления?

— Ты как сыщица из романа.

— Из романов, которые ты не читаешь, — заметила Ольга.

— Связаны? Если только окажется, что Дорохова была знакома с Еленой…

— А это уже кое-что.

— Это ничего. Обе мертвы, значит, друг друга убить не могли.

— Ну а если их убил один и тот же человек?

— Где море, а где имение! — хмыкнула Ольга. — Вот что значит непрофессионал. Не глядя схватила две разнородные версии и теперь пытаешься склеить.

— Подумаешь, ты профессионал! — обиделась я. Пусть я и не читаю детективов, но с логикой у меня все в порядке. Могу кое-кому еще и фору дать.

Ольга некоторое время молча рассматривала меня.

— Ты чего?

— Вот думаю, что захватывающая интрига закручивается… А Сергей знает, что ты в курсе?

— Думаю, не знает.

— Советую этот пункт оставить для выяснения. На потом. Кажется, твой пример меня увлек. Тоже захотелось в детектива поиграть. А что, давай зашарашим свое маленькое частное расследование и утрем нос ментам?

— Ага, два дилетанта станут тягаться с профессионалами.

— Но попробовать-то нам никто не запретит. Тем более что у каждой из нас свой личный интерес. Я, например, все не могу успокоиться: зачем Ушастый стал с Еленой разговаривать и тем более согласился прийти к ней в гости?

— Конечно, на роль доктора Ватсона я не потяну, но кое-какой информацией располагаю.

— Вот и выкладывай мне свою информацию!

— Если нас с тобой из подозреваемых исключить… временно, то остаются семь человек.

— А с учетом того, что тебе известно? — проницательно прищурилась Ольга.

Я рассказала о случайно подслушанном разговоре.

— Неужели ты совсем не узнала голос? — удивилась подруга; ей казалось, что, не будь я такой невнимательной, преступление можно было бы раскрыть, как говорится, не отходя от кассы.

— Могу сказать только одно: это был не мой муж.

— Вот видишь, число подозреваемых сразу уменьшилось до шести.

— Ничего не уменьшилось! Где гарантия, что Елену отравил именно говоривший? Может, они поговорили, да и разошлись, довольные друг другом? Быстрова так мало считалась с людьми, что могла наплодить кучу врагов.

— Может быть, — задумчиво кивнула Ольга. — Предлагаешь начать сначала — узнать, кому из гостей смерть Быстровой больше всего выгодна?

— Я уже думала об этом. Может быть, всем, кроме меня. Вернее, если мой муж и Елена имели какие-то отношения, вполне могла и я… в припадке ревности…

— Не говори ерунду… Значит, основной версией будем считать все же ту, согласно которой убил говоривший. А попутно проверим остальных. Ведь добавить яд в кофе мог и кто-то из женщин. Так сказать, обидевшись за своего мужчину. Предлагаю все-таки нас из списка подозреваемых исключить. И твоего Сергея тоже.

— А твоего мужа? — изумилась я.

Ольга побледнела, но улыбнулась:

— Я же говорю, есть кое-какие несообразности в его поведении.

— Тогда и Сережка на таком же положении.

— С мужьями каждая из нас разберется отдельно. Строгий допрос с пристрастием, по возможности избегая всяких там эмоций. Итого: нам надо проверить четырех мужчин и двух женщин. Причем, учитывая разговор Быстровой с мужчиной, которого она, похоже, шантажировала, начнем с мужчин. Выбирай, кто первый?

— Андрей! — выпалила я. — Вообще, на мой взгляд, и он, и его жена наиболее подозрительны. Чего, скажи, они так суетились? А уж Елену восхваляли — спасу нет!

— Подозрительные — вовсе не значит виновные, — философски заметила Ольга. — Закон жанра.

— Только вот как мы сможем с подозреваемыми поговорить начистоту? Заявимся в дом и станем расспрашивать? Или возьмем твой газовый пистолет, под угрозой применения оружия свяжем да попытаем горячим утюгом?

— Хохмачка! — неодобрительно покачала головой Ольга. — Послушай, а операм ты это рассказала?

— Что — это?

— Ленкин разговор.

— Признаться в том, что люблю подслушивать? Мало ли с кем она могла говорить…

— Все ясно, из-за таких несознательных граждан у работников милиции низкие показатели раскрываемости преступлений.

— Да ладно тебе! Может, мне Сергею сказать?

— Поздно, Рита, пить боржом.

— Ох и настучит мне Сережка по башке, если узнает!

— Не дрейфь, будет туман — прорвемся!.. Забудь про своего сурового полковника, временно, конечно, а я забуду про своего, с ушами, и давай вместе думать. Итак, наша первая цель — сладкая парочка. Андрюша и Галочка.

— Ага, цель! Мы даже их фамилии не знаем.

— А для чего люди изобрели телефон? — сказала Ольга. Сняла трубку и набрала номер. — Лешенька, сердце мое, как идут дела? — Прикрыла рукой трубку и шепнула мне: — Он сегодня в нашем филиале сидит, на Дорожной… Ну почему сразу — что-то нужно? Разве я не могу проявить нежность? Нет, я не подлизываюсь… Ну хорошо, подлизываюсь. Мне нужен сущий пустяк: ты, случайно, не знаешь фамилию Галины? Ну, той, с мужем которой ты вчера разговаривал? С этими всеми делами я забыла дать ей мой телефон. Она интересовалась компьютерами. Непохоже, говоришь? Вот и я удивилась… Гаврилов Андрей… А отчество? Константинович. Ее отчества ты не знаешь? Ну ладно, спросим у мужа… Ничего я не задумала. Це-лу-ю!

— Ох и здорова же ты врать, Кривенко!

— Моя фамилия Кононова.

— А происхождение дает о себе знать.

— На себя посмотри.

— Так есть у них телефон или нет?

— Он не знает. Ничего, по телефонному справочнику узнаем.

— Хорошо бы Гавриловых оказалось в нем поменьше. Гавриловых в телефонном справочнике было всего шестьдесят восемь… Мы отобрали несколько номеров абонентов с теми же инициалами. В конце концов нам повезло. Трубку взяла Галина. Говорила с ней Ольга, но и я слышала каждое слово.

— Ой, девочки, конечно, приходите! — горячо откликнулась она на нашу просьбу. — Только, если вам удобно, часа в четыре. В двенадцать похороны, я уже в дверях стояла, вернулась… Все-таки мы с Леночкой… — Она всхлипнула, и Ольга быстренько свернула разговор.

— Лар, а ведь эта Галина вовсе не притворяется. Она действительно любила Елену. Вот только за что?

— В каком смысле любила? Как лесбиянка, что ли? Так она замужем. Честно говоря, живьем я ни одной лесбиянки не видела, потому могу судить о них только по американским фильмам. Кстати, и Андрей относился к погибшей не как к посторонней.

— Давай не будем гадать, попробуем все выяснить при встрече, а до тех пор… Не поговорить ли нам еще с кем-нибудь?

— А вот для этого лучше всего тоже пойти на похороны.

— Я не хочу…

— Об этом не может быть и речи — о твоем настроении, нежелании, — этак мы никогда ничего не узнаем. Так ты идешь или нет?

— Что с тобой сделаешь? — недовольно проворчала Ольга, с кряхтеньем выбираясь из-за стола.

— В твоем положении женщины дома сидят.

— Я не такая, как другие.

— Понятное дело, ты особая. Поедем на моей машине?

— Ты еще спрашиваешь! Хочешь усадить беременную женщину за руль?

— Дай Бог, чтобы моя невестка пошла не в свою мамашу, — пробурчала я, усаживая подругу на переднее сиденье.

— Прошу быстро не ехать, а то придется рожать раньше времени.

— Наверняка в твоих романах нет ни слова о беременных следователях… Кого первого допрашивать будем?

— Кого первого поймаем, — беспечно отозвалась Ольга.

Но чуть было не поймали нас. И не кто-нибудь, а наши мужья.

Хорошо, что я решила не сразу подъехать к дому, а сначала издалека понаблюдать. Напротив Ленкиного дома располагалось здание ФСБ, и я припарковалась среди множества машин, не спеша выходить. Подъезд дома был прекрасно виден.

Почти тут же возле него остановился серый «пежо».

— Оля, это не ваша машина? — удивленно спросила я.

— Наша, — ответила она неожиданно хриплым голосом. — И муж из нее выходит мой. Он не говорил мне, что пойдет на похороны.

— А вон тот мужчина, что выходит из подъезда, не кто иной, как мой муж, — медленно проговорила я. — Поздоровался с твоим. Как трогательно. Я думала, он не курит.

— И мой тоже. — Голос Ольги упал до шепота. — Он сказал: «Я брошу курить из солидарности с тобой…» Блин, хоть иди и заявление на развод подавай.

— Ну что ты несешь?! — разозлилась я. — Можно подумать, ты его с другой женщиной застала.

— Не знаешь, что хуже.

— Вот я буду смеяться, если окажется, что один из них убийца.

— А что? Может, ты и права. Говорят, убийц тянет на место преступления.

— Будем к ним подходить?

— Ни в коем случае! Если они поедут на кладбище, мы поехать не сможем… Давай хоть за венком сгоняем, — предложила я, — до двенадцати еще сорок минут. Как раз успеем.

— Пожалуй, ты права, не стоит нам до времени тут светиться.

И я, выводя машину со стоянки, повернула в другую сторону.

Мы успели заказать венок с лентой, на которой было написано: «Елене Быстровой от школьных товарищей». Друзьями назвать себя не повернулся язык.

Когда мы вернулись на прежнее место, у подъезда дома остановился катафалк, и вскоре из него вынесли гроб.

Черный автобус заслонил нам обзор. Кто садился в него, мы не видели и потому решили просто поехать следом.

Хорошо, что мысли не мешают мне вести машину и совершать все необходимые водителю действия автоматически.

За автобусом-катафалком пристроились еще две легковые машины, так что я старалась держаться поодаль. Мы с Ольгой в сутолоке — люди входили в подъезд, выходили из него, да еще этот автобус стоял у самого входа — не заметили, едут ли на кладбище наши мужья, так что до срока решили не объявляться.

Было начало ноября, а деревья еще стояли в желто-багряной листве, — недельки через две, пожалуй, начнутся первые заморозки и листья облетят. Елена Быстрова умерла в свой день рождения, и природа провожала ее в последний путь, бросая на дорогу охапки желтых листьев. Время от времени порывы ветра словно поднимали на шоссе желто-багряную метель.

Как страшно это выражение — «последний путь»! Что-то же она планировала. Какое-то событие предвкушала. Для чего-то же нас собрала…

— У меня такое впечатление, что Елена пригласила к себе не кого попало, а определенных людей, собираясь что-то представить.

— Мы же считаем, что она меня не узнала, — напомнила Ольга.

— А это не важно, потому что позвала она Алексея. А кто с ним придет, было для нее второстепенно.

— То есть она собрала к себе людей, которым всем когда-то крупно насолила?

Мы, не сговариваясь, замолчали. Тогда как в такую схему вписываются супруги Гавриловы? Или хирург с женой? Или этот Евгений Макаров? И с кем она крупно говорила на балконе?

Кстати, если этот человек не пришел на похороны, то найти его будет практически невозможно. Разве что если он и вправду какая-то знаменитость… Нет, все-таки следователем быть далеко не так легко, как кажется. Для этого нужна особая голова, способность связывать воедино, казалось бы, разнородные события и просчитывать действия преступника.

— Послушай, мы ведь можем спросить, с кем Елена говорила, у наших мужей, — спохватилась я.

— А они спросят, для чего это нам, — подхватила Ольга. — Попробуем узнать обо всем сами…

Наших мужей на кладбище не оказалось. Зато выяснилось, что у Елены довольно много родственников. Что же это она никогда о них не говорила? Пару раз в школе я слышала от нее слово «предки» и в остальное время «бабушка». Не любила она никого, что ли? Или была обижена на весь свет? Впрочем, мне не роман о ней писать, а всего лишь узнать, кто ее убил, чтобы успокоиться.

Странно, не правда ли, так ставить вопрос? Но для меня главное, чтобы в этом деле не были замешаны близкие мне люди. И их близкие. А также чтобы эхо этого страшного события не достало нас некоторое время спустя. Следовало расставить точки над i.

Глава 16

На другой день Олеся Евгеньевна явилась к ней в кабинет, и Наташа решила, что воспитательница станет говорить о том, как глупо было связываться с Гриневич, и передавать слухи об этой женщине, и высказывать предположения, что Корнелия Альбертовна просто кинула Наташу: сама ни в какую Америку не поехала, а просто драпанула из этих мест, повесив на шею постороннему человеку своего отпрыска.

Но та была явно взволнованна и, прикрыв за собой дверь, быстро зашептала:

— Вы его взяли себе, да, Наталья Владимировна? Как это благородно! Такой хороший мальчик. Тихий, как ангел. Днями голодный сидел и чтобы когда голос подал. Бывало, соседки спрашивают у двери: «Рома, ты голодный?» А он: «Нет, тетя Даша (или кто еще), мама мне оставила поесть!»

— Погодите, Олеся Евгеньевна, что вы говорите? Взять себе! У него пока есть мать, и родительских прав ее не лишили. Она оставила у нас мальчика, чтобы съездить за наследством в Америку. Обещала вернуться через две недели…

Олеся Евгеньевна как будто подавилась. Несколько секунд она изумленно рассматривала Наташу, а потом закатилась дробным визгливым смехом:

— Наследство! В Америке! Ой, не могу!

— Олеся Евгеньевна, возьмите себя в руки! — сурово потребовала Наташа. Поскольку обычно она в таком тоне с подчиненными не разговаривала, воспитательница в момент захлопнула свой желто-металлический рот.

— Простите… Но вы меня поймите: я Нельку с детства знаю и ее фантазии тоже. Как напридумывает чего, люди только руками разводят. Мамаша ее тоже была с тараканами. Ладно, назвала ее Нелли. Так доченьке и этого показалось мало. Нелли она переделала в Корнелию. А простое имя отца — Алексей — обе перекроили в Альберта. Мамаша-то Гриневич в свое время приехала к нам из Ленинграда. Там у нее была комнатка в коммуналке, которую она поменяла на дом в Ивлеве. Дом, оно, конечно, штука хорошая, но Питер есть Питер, и Нелька, и ее мамаша так до конца и не смирились с тем, что вынуждены жить в провинции… Жалею я таких людей. Вон и наш Михайловский из той же породы…

— Михайловский? — удивилась Наташа. — Вы имеете в виду нашего начальника уголовного розыска?

— Его, кого же еще. Он после приезда в Ивлев одно время в доме Гриневичей жил. Земляки все-таки. Дочка перед ним хвостом крутила, только Федор Михайлович — это не Костя…

— Какой Костя? Вы меня совсем запутали, Олеся Евгеньевна! — рассердилась Наташа.

— Так я о Ромкином отце говорю.

— Это называется: в огороде бузина, а в Киеве дядька, — покачала головой Наташа. — Погодите, Олеся Евгеньевна, мы с вами все расставим по местам, только я вначале посмотрю, как чувствует себя Рома. Наверное, он не слишком легко впишется в детский коллектив.

— Впишется, не волнуйтесь, — уверенно сказала воспитательница. — Им сейчас наша Ирочка занимается. У нее как раз тема диссертации — детская коммуникабельность и как ее развивать.

Наташа все же ненадолго заглянула в группу, поймала тревожный взгляд Ромы и успокаивающе ему помахала.

За эти сутки он немного к ней привык. Особенно когда оказался в ее теплом доме, который Наташа с любовью обустроила. Жизнь офицера, зачастую проходящая в сплошных переездах, накладывала отпечаток на отношения их жен к своему быту. В самом деле, кто станет относиться к временному жилищу с такой же любовью, как к постоянному? К тому же если оно не твое, а служебное?

Наташа же всякий раз пыталась сделать безликое жилище уютным и родным. Может, потому, что она не работала и таким образом старалась себя занять? Или потому, что у нее не было детей?

Кинг принял ребенка сразу и безоговорочно. Воспитанный Наташей со щенячьего возраста, он проникся ее настроениями и чувствами, если таковые имеются у собак. Словно, посмотрев на этого худенького, дрожащего, но старавшегося не показывать своего страха малыша, громадный пес решил, что этот человеческий детеныш нуждается в его защите.

— Свой, — сказала Наташа. Позволила псу осторожно обнюхать мальчика и повторила: — Свой!

Пес шумно вздохнул, словно хотел сказать: «Сколько можно повторять одно и то же? Понял я, понял!»

— Ты все равно его побаиваешься? — спросила она у Ромы.

— Немножко, — признался мальчик.

Вчера Наташа выпустила Кинга в сад побегать, а сама осталась с Ромой, но сегодня она решила, что погуляет с собакой и возьмет с собой мальчика. Пусть он подержит Кинга за поводок.

Итак, она вернулась в кабинет, где ее ждала Олеся Евгеньевна, и сказала:

— Продолжим?

Та взглянула на заведующую — не сердится ли? Поняла, что нет, и улыбнулась:

— С какого момента?

— С того, как семья Гриневич пополнилась новым членом… Кстати, долго у них жил Михайловский?

— С дочерью, — уточнила женщина. — Недолго. Ему дали служебную квартиру. Я, собственно, не из-за этого его упомянула, а потому, как похоже ведут себя столичные жители, попав в такой городок, как наш. Не то чтобы испытывают к нам пренебрежение, но все-таки ходят, вздернув подбородок, хотят показать: мол, мы — это не то, что вы, мы особые. Может, так им легче смиряться с превратностями судьбы, которая тасует их, будто карты в колоде? Нелька вроде и родилась уже здесь, а все время, пока училась в школе, так же подбородок вздергивала: мы, питерские! С тем же выражением стала встречаться с Лешей Первенцевым. Будто одолжение ему делала…

— Это вы имеете в виду отца Ромы?

— Его самого. Он, бедняжка, так и погиб в Чечне, не узнав, что у него сын родился. Конечно, тут во многом виноваты происки Аглаи — матери Нелли. «Он не тот, он тебе не подходит, простой шофер» — и прочее. А сама-то Нелька!.. Ну поступила она в институт, год проучилась и бросила… До последнего времени продавщицей в магазине работала. Кстати, у вашего мужа.

— То-то мне ее лицо в какой-то момент знакомым показалось, — задумчиво произнесла Наташа. — А зачем она такие сложности придумала насчет наследства в Америке и прочее? Могла бы просто сдать ребенка в детский дом…

— Не скажите, Наталья Владимировна! Взять и бросить ребенка — это одно, а исчезнуть по уважительной причине — совсем другое. Попробуй докажи, что наследство — фикция. Да и кто станет этим заниматься? Вы не расстраивайтесь, Наталья Владимировна. Когда в районо поймут, что беглая мамаша не собирается возвращаться за ребенком, они сами у вас Рому заберут…

— Вот этого-то я и боюсь, — пробормотала себе под нос Наташа, так, чтобы Олеся Евгеньевна этого не услышала.

Первые шаги по Наташиному дому Роман делал, не выпуская ее руку из своей, но потом стал ходить подчеркнуто независимо, впрочем, не забывая косить глазом за спину — там ли его новая знакомая? Кинга она выпустила в сад, но пес быстро вернулся, начал царапаться в дверь. Наверное, считал, что самое интересное происходит без него.

В конце концов Кинг стал ходить по дому с мальчиком. Правда, поскольку Рома до выключателя не доставал, Наташа поначалу пробежалась и везде зажгла свет, а потом уже они и ходили вместе: Рома и Кинг.

Наташа только спросила:

— Ты как, с Кингом освоился?

— Освоился, — все же с некоторой заминкой сказал Рома.

— Может, я пока разогрею ужин, а потом тебе все покажу?

— Я побуду с Кингом, — решил малыш.

Наверное, воспитатель из Наташи плохой. Доверить ребенка собаке! «Фашиска!» — сказал бы Петя Малышев, друг ее детства. Напрасно она уверяла его, что такого слова нет и что он пропускает букву «т», — Петя все равно ее так обзывал, если считал, что Наташа поступаете ним без жалости.

Как бы то ни было, Роман и Кинг вернулись в кухню целые и невредимые, даже, кажется, проголодавшиеся.

Наташа не сразу выбрала комнату для мальчика. Селить его на второй этаж не хотелось, а рядом с ее спальней на первом этаже больше жилой комнаты не было.

Она и себе комнату выбрала не по принципу какого-то особого расположения или удобства, а для того, чтобы не подниматься наверх. Одной-то!

Теперь, похоже, нужна перепланировка.

— Ромашка, тебе наверху никакая комната не приглянулась?

Мальчик задумался, даже лоб наморщил.

— Приглянулась, — кивнул, — такая большая, с телевизором.

Это была вторая гостиная наверху.

— Считаешь, она для спальни не великовата?

Он пожал плечами:

— Зато телевизор есть.

— Так ведь когда ты спишь, то телевизор не смотришь? — осторожно поинтересовалась Наташа.

— А если не спится? — резонно ответил он.

Надо почитать, существует ли детская бессонница. И если есть, то как ее лечить.

— А часто бывало, что ты не спал?

— Бывало, когда страшно становилось. — Мальчик судорожно вздохнул, как всхлипнул.

— У тебя была своя комната, детская?

— Я спал в бабушкиной комнате. Она там жила, а потом умерла…

И она еще ругала себя, что на время оставила Рому с Кингом! А вот оставить ребенка в комнате покойницы — до такого надо додуматься! Наташа решила, что сегодня вопросов о страшном больше задавать не стоит. Как-нибудь потом, когда ребенок успокоится.

— А как ты посмотришь на то, что мы будем спать в одной комнате? — спросила она, повинуясь какому-то внезапному озарению.

— Как в скаутском лагере? — оживился Рома.

— Почему — в лагере? — удивилась Наташа.

— Мне Витя говорил, соседский мальчик. Он на лето ездил. Дети спят в одной комнате и перед сном друг другу всякие истории рассказывают!

— О, на истории я мастер! — похвасталась Наташа, незаметно подкладывая Роме еще одну котлету.

Одной проблемы, кажется, у нее точно не будет. Мальчик в еде не капризен и ест все, что ему дают.

Выбрали они для себя комнату, которая всего два года назад была супружеской спальней. С тех пор как муж с ней развелся, Наташа здесь ни разу не спала.

Из соседней комнаты они вдвоем — Рома вызвался помогать, и Наташа не стала возражать — выкатили кресло-кровать и поставили его рядом с огромным двуспальным ложем. А небольшую комнату для гостей решили считать детской, куда поместили первые игрушки Ромы — Кивина и черепаху.

— Я на ней буду отдыхать, как на подушке, — сказал Рома, устраивая игрушку на пушистом ковре. — Как будто она везет меня по морю.

Львенка Рома взял с собой в спальню и, надев на руку, слушал Наташину сказку. Потом, когда он заснул на середине повествования, она осторожно убрала игрушку под его подушку.

Теперь над его кроваткой все время горел небольшой ночник, и Наташа, привыкшая спать в темноте, не сразу к нему привыкла.

Олеся Евгеньевна давно ушла, а Наташа все стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, вспоминала вчерашний день и мальчика, так неожиданно вошедшего в ее жизнь. И вдруг поняла, что именно второй день не думает о себе как об одиноком человеке. Она опять стала говорить «мы», причем это местоимение подразумевало и Кинга, хотя до того он все-таки существовал как-то отдельно от нее. Все-таки животное не заменит человеку человека.

За окном поднялся ветер, и она видела, как Ирочка Сеначина вывела детей на веранду, а не во двор. С неба стала срываться пороша, и стекло слегка позванивало от колючих снежинок, которые начинающаяся зима все щедрее бросала на землю.

«Надо немедленно купить Роме куртку», — решила Наташа.

Она быстро собралась и заглянула в музыкальный салон, куда воспитательницы теперь завели детей, а Олеся Евгеньевна как раз усаживалась за пианино.

— Я через часок вернусь, — сказала она Сеначиной.

— Наталья Владимировна, а сказку?.. — заметив, что она одета, заныли дети.

— Как обычно, перед сном, — пообещала Наташа. — Я ненадолго.

Она обращалась ко всем детям, но знала, что более всего это адресовано тревожному взгляду Ромы, который, видимо, боялся, что она, как и его мать, вдруг уйдет и не вернется.

Наташу продавщицы встретили как родную.

— Постоянным покупателям — скидки, — весело сказала одна из них, оглядывая Наташу каким-то новым взглядом.

«Кажется, мое инкогнито уже не тайна», — мысленно пошутила Наташа. А вслух сказала:

— Мальчика, которого я вам вчера приводила, нужно потеплее одеть.

— Знаете, — сразу оживилась вторая продавщица, — у нас осталась теплая куртка как раз на него, канадская, но с небольшим дефектом…

— Их расхватали сразу, — словно извиняясь, объяснила другая. — У нее всего-то слегка отпоролась подкладка. Хозяин уценил ее на двадцать процентов.

Они были правы, куртка выглядела по-королевски, и Наташа подумала, что надо всего лишь зайти в ателье поблизости, где этот самый дефект устранят.

— А в отделе игрушек, между прочим, есть детские электронные приставки, — заворачивая куртку, сообщила ей одна из девушек. — Совсем недорого.

— С небольшим дефектом? — предположила Наташа.

— Нет, игрушки — таможенный конфискат. На границе партию арестовали, а у нашего директора в тех краях знакомство…

— Далеко те края?

— В Мурманске.

Купила она и приставку, и меховую шапочку, и собралась было приобрести санки, но, поймав себя на этом, рассмеялась: ей оставили ребенка на две недели!

В хорошем настроении она вышла из магазина, увешанная пакетами, и, уже сходя с последней ступеньки, вдруг уперлась в чью-то мужскую грудь.

Она подняла глаза и увидела знакомый синий взгляд главного розыскника района.

— Здравствуйте, Наталья Владимировна, — сказал он ей голосом Чеширского кота и с такой же ехидной ухмылочкой. — Как говорится, на ловца и зверь бежит.

Федор Михайлович Михайловский стоял перед ней собственной персоной.

— А чего этот ловец раньше времени из отпуска является? Не терпится свести на нет преступность в районе?

— Интересно, — протянул он, поддерживая Наташу за локоть в ее продвижении к машине, — а откуда рядовые граждане Ивлева могут знать, когда у оперов кончаются отпуска?

— Не у всех оперов, а у одного, самого главного.

— Иными словами, вы меня разыскивали? Зачем?

— Но и вы меня ловили, не так ли?

— Не то чтобы ловил, а хотел с вами побеседовать. И даже, рискуя жизнью, пробрался сегодня на ваш участок, чтобы взглянуть на входную дверь… Кстати, что это вы накупили в «Детском мире»? Игрушки для своего детсада? Вам некого посылать с такими поручениями?

— Не понимаю, чего вы веселитесь, — сказала Наташа, открывая машину и сгружая покупки на сиденье. — В вашей жизни случилось что-то хорошее?

— Случилось, — кивнул он. — Я кое от чего освободился. А в вашей?

— А я кое-что приобрела. Но чтобы не говорить загадками, уточню: у меня появилась возможность заботиться о другом человеке.

— И кто же он, если не секрет?

— Некий Рома Гриневич четырех лет от роду.

— А я уж думал, вы опять вышли замуж за кого-то из местной мафии… Послушайте, Наташа, давайте посидим с вами в «Трех поросятах»? Я вас приглашаю…

— Чтобы допросить в приличной обстановке? — уточнила она.

— А вам хочется прийти по повестке?

— Мне кажется, на то, чтобы прислать мне повестку, у вас нет повода.

— Был бы человек, Наталья Владимировна, а дело сошьется.

— Странное у вас приглашение, — продолжала упираться Наташа, хотя ей самой нужно было поговорить с Михайловским. — Ну хорошо, давайте встретимся в ваших «поросятах»… в три часа дня.

— Заметано, — согласился Федор.

— Вас не подвезти? — спросила Наташа.

— Спасибо, мне тут рядом.

Он отступил в сторону, давая ей возможность выехать со стоянки.

Глава 17

Мы с Ольгой взяли из машины венок, прошли с ним в хвосте скорбной процессии. Положив его к другим венкам, остановились не у самой могилы, а за спинами родственников. Так, чтобы иметь возможность шепотом переговариваться, не отвлекая других.

— Здесь из бывших гостей четверо, — шепнула Ольга. — Супруги Гавриловы и супруги… Черт, фамилию доктора мы тоже не знаем.

— Да какая разница! — прошипела я. — К Гавриловым мы и так идем в гости, а доктора попробуем взять.

— С женой?

— Жену мы оставим на закуску.

Кто-то незнакомый нам произнес речь насчет талантливого и всеми любимого человека Леночки Быстровой. Заговорила и Галя Гаврилова. О том, как она любила покойную и как будет всем, кто Лену знал, ее не хватать.

Мы с Олей слушали вполуха.

— Видишь, мать Елены не рыдает, а только пару раз глаза промокнула, вот и все горе.

— Далеко не каждый человек свое горе выносит на всеобщее обозрение, — заметила я.

И в это время возле нас разгорелся нешуточный семейный скандал. То есть люди говорили злым шепотом, почти не разжимая губ, но мы, невольные свидетели, слышали каждое слово.

— Как же ты теперь без своей любимой сестрички будешь, без этой змеи, которая вползла в нашу семью? — сказала Инна Викторовна, жена великого хирурга.

— Прекрати! — попытался прикрикнуть на нее Павел Яковлевич, правда, все тем же шепотом, который, видимо, не давал нужного эффекта.

— Где ты теперь будешь пропадать ночами, рассказывая небылицы про какие-то тайные операции?

— Дура! — не выдержал хирург. — А откуда, ты думаешь, у тебя тряпки, и драгоценности, и долларовый счет, и прочее…

— Ну да, это твоя Леночка оперировала, а ты у нее ассистентом был!

— Оперировал я, но обо всем договаривалась она. И теперь, без нее, тебе придется здорово урезать собственные аппетиты…

— Шлюха! Дрянь! — не хотела слушать мужа Инна Викторовна.

Павел Яковлевич досадливо крякнул, оглянулся в последний раз на разверстую могилу, в которую уже опустили гроб, и быстро пошел прочь.

— Догоним? — спросила я одними губами.

— Догоним, — кивнула Ольга. — Только догоняй ты, мне все-таки тяжело бегать. Смотри, меня здесь не забудь.

Забудешь ее, как же!

Мне и в самом деле пришлось ускорить шаги, потому что разгневанный доктор мчался на всех парусах. Правда, имея двадцать лет форы, я все же его догнала.

— Павел Яковлевич!

Он остановился, удивленный.

— Вы… Лариса, нас знакомили. Какая страшная трагедия!

— Вы очень торопитесь? — спросила я деликатно, нарочно не трогаясь с места, чтобы моя беременная подруга успела подойти.

— Вообще-то я думал пойти на поминки.

— Вы на машине?

— Нет, я ехал с кем-то из родственников Лены и хотел подождать возле машины.

— А давайте мы вас подвезем? — предложила я.

— Мы? — переспросил он и оглянулся на торопящуюся Ольгу. — Этак вы, милочка, себе преждевременные роды набегаете!

— Авось обойдется, — легкомысленно отозвалась Ольга.

— Поймали, значит? — усмехнулся он. — Ну, поехали.

Он пошел рядом, кивая каким-то своим мыслям. Открыл для Ольги заднюю дверцу, и она безропотно уселась на сиденье. Хирург сел рядом со мной.

— Любопытство разбирает? Или вы имеете какое-то отношение к следствию?

— Не разбирает. Не имеем. Но есть опасность, что в конце концов следователи арестуют не того человека.

— А вы, значит, поможете этого избежать?

— По крайней мере сможем быть во всеоружии, когда машина следствия ненароком на кого-нибудь из нас наедет.

— Своеобразный у вас юмор, — отметил Павел Яковлевич, оборачиваясь к Ольге. — Итак, что вы от меня хотите? Кстати, могу вас заверить: я не убивал. На моей совести немало грехов, но греха смертоубийства нет.

Он сказал это так просто, что мы с Ольгой враз поверили, хотя знаю, что преступники редко бывают именно на преступников похожи. На вид они такие же люди, как и мы. Взять того же Чикатило… Вот я сравнила!

— Скажите, а вы, случайно, не знаете, чем Елену отравили?

— Представьте себе, знаю. У меня однокашник в судебной медицине работает. Говорит, очень редкий яд растительного происхождения. Смерть наступает мгновенно, но в отличие от цианистого калия человек не испытывает удушья, а как бы мгновенно засыпает мертвым сном. Такой вот деликатный яд. И где только люди его находят?

— Говорят, за деньги все можно достать, — сказала Ольга.

— И то верно, — согласился с ней врач. — А убивать Елену мне не было никакого резона. Я только потерял с ее смертью.

— А она не могла вас шантажировать? — подключилась и я.

— Чем? Тем, что я делал внеплановые и нигде не зафиксированные операции? Так, во-первых, это надо доказать, а во-вторых, что мне за такие нарушения сделают? Из клиники уволят? Так меня в любую другую возьмут с распростертыми объятиями. Я и в самом деле хороший хирург.

— А к Елене как вы относились? Я имею в виду — не как врач, а как мужчина?

— Это тоже ни для кого не секрет. Часто в детективах случается, что любовник охладевает к любовнице и та начинает его третировать. Но Лена… при всей своей сексуальности навязчивой никогда не была. Инициатива обычно исходила от меня. Чем еще она могла меня шантажировать? В фильмах любовницы пугают своей беременностью, но Быстрова родить не могла. Я сам делал ей операцию, удалял внематочную беременность. Теперь-то уже можно об этом говорить… Кстати, медсестрой Лена была прекрасной. Одно время мы с ней даже работали в челюстно-лицевой хирургии. Тогда пластических хирургов у нас почти не было. Что вас еще интересует?

— Боюсь, этого вы уже не знаете, — задумчиво проговорила Ольга. — Нам показалось, что своих гостей в таком составе Елена пригласила не случайно…

— Однако вы правы! — удивленно воскликнул хирург. — Она и в самом деле собиралась раздать всем сестрам по серьгам. Извиниться перед всеми, кого обидела. Так сказать, раздать долги.

— И заодно потребовать причитающееся, — ехидно добавила я.

— В каком смысле?

— Я случайно услышала, как она требовала у кого-то из мужчин вернуть долг, угрожала какие-то бумаги обнародовать. Вы видели, с кем она на своем балконе разговаривала?

— Легче сказать, с кем не говорила, — покачал головой Павел Яковлевич. — Но никто из мужчин не говорил с ней на повышенных тонах. Удивление я видел…

— А с чего вдруг она монашенкой стала выглядеть? Как-то Елене это не шло, — заметила я.

— Дело в том, что со своим женихом она решила венчаться в церкви. Ну и собиралась вроде как очиститься. Кому-то даже грозилась некую тайну открыть…

— Но не успела! — заключила Ольга, и я как раз остановила машину у подъезда дома, где располагалась квартира Быстровой.

— Однако вы ее не жаловали, — покосился на Ольгу хирург.

— Увы, не за что было жаловать, — ответила моя подруга.

Хирург вышел, а мы еще некоторое время посидели в машине, решая: идти на поминки или не идти? И вдруг увидели направлявшегося к подъезду Евгения Макарова.

— Надо же, а на кладбище не поехал.

— Может, он покойников боится? — предположила Ольга. — Как бы то ни было, а несчастным женихом он не выглядит.

Я на ее реплику не ответила, думала вот о чем: наше расследование скорее всего обречено на провал, потому что мы в отличие от знаменитых сыщиков не можем быть нейтральными. Особенно Ольга.

Вот она заметила, что Макаров вовсе не расстроен, с некоторой снисходительностью. И даже удовлетворением. И так во всем. Ольга не столько выясняла обстоятельства гибели Быстровой, сколько выискивала очередной штрих, говоривший, что Елена получила по заслугам. В этом было что-то садистское. Я Ольгу пыталась понять, но мне все меньше хотелось наши изыскания продолжать.

И ведь, начни я об этом с ней говорить, и слушать не станет. Пресловутый свой выстрел Оля все же не произвела. Может, поэтому так взбудоражена? А потом удивляемся, почему дети нервными рождаются.

— Теперь придется и нам на поминки идти, — констатировала я.

— Вот только как мы с ним разговаривать станем?

— А давай возьмем его на пушку. Мол, мы все знаем, колись!

— Ага, и он расколется. Вдребезги пополам. Где твоя былая скромность и деликатность? Видно, жизнь с военным женщину не облагораживает.

— Я могу обидеться.

— Извини, я и забыла, что мы любим мужа. Ладно, отредактирую сказанное: следователь, то бишь сыщик, из тебя никакой…

— А я и не претендую!

В самом деле, я не жалела о своей неспособности к дедукции и индукции, или что у них там за методы, у сыщиков. Воодушевление Ольги меня даже немного смешило, но кто знает, может, ей удастся с моей помощью дойти до истины?

Моя подруга между тем вдохновенно вещала:

— Обратимся к классике детектива: тот же Эркюль Пуаро, а также Ниро Вульф и даже Шерлок Холмс частенько принимали преступников у себя. Чем не кайф: сиди в кресле и жди, когда нужные люди сами пожалуют.

— Погоди. Ты что же, хочешь позвать Макарова к себе?

— А если нет, то почему?

— Потому что ты не великий сыщик, а беседовать с человеком лучше всего на нейтральной территории.

— Хорошо, тогда давай пригласим его в кафе.

— Лучше в парк Горького. Там есть такие тихие места, где одинокие лавочки закрыты высокими кустами.

— Ты учишься на ходу.

— Нет, хватаю на лету.

— Кажется, Шувалов не ошибся в своем выборе.

— Это я не ошиблась…

Ага, затоковала!..

Память тут же услужливо подсунула мне картинку: взгляд, которым мой любимый супруг обменялся с Быстровой. Неужели я ошибаюсь, считая своего мужа человеком честным, на предательство неспособным?!

Но тогда… Тогда все, что я до сих пор делала, в корне неправильно. Я считала, что Шувалов — моя судьба, а на самом деле он просто гениальный притворщик?

Я с трудом вынырнула из своей мазохистской задумчивости, не дожидаясь, пока меня оттуда вытащит подруга. Но та продолжала смотреть вдаль каким-то отстраненным взглядом, тоже уйдя в свои мысли. И ей было о чем подумать…

Не захочешь, а посочувствуешь. Даже если у ее Ушастого с Еленой и не оставалось никаких отношений, она зацепится за это его согласие прийти и будет додумывать за него, добавляя и его приход на похороны, и еще неизвестно что…

— Как же все-таки лучше у него спросить? — медленно проговорила она. — Может, правда, в лоб: мол, как ты познакомился с Еленой?

— Она была нашей участковой медсестрой, — ответила я как бы за Макарова. — Только Елена никогда не работала на участке. Знаю я Быстрову, это вовсе не та работа, которая ее бы удовлетворила.

— А нам вообще нужно это знать? Ну, она покупки рассыпала, а он помог собрать. Или в одной очереди стояли. Или в театре рядом сидели.

— Обычно именно на простых и невинных вопросах преступники попадаются, — со знанием дела сказала Ольга.

— Ну что ж, тебе виднее, — согласилась я.

— Ладно, сориентируемся по обстановке. Знаю по себе: лучше всего удаются экспромты.

Я закрыла машину, и мы с Ольгой вошли в подъезд.

Как же изменилась квартира Быстровой! Всюду занавешены зеркала. Особенно трудно пришлось, наверное, с этим зеркалом в прихожей — на него пошла приличная двуспальная простыня.

Интересно, почему мне в голову в такие вот грустные минуты приходит всякая белиберда вроде двуспальной простыни? Какая разница! Теперь в этой квартире будет жить кто-то другой, кого, наверное, смерть Елены осчастливит… Квартирный вопрос в стране решится еще очень не скоро, а у Быстровых в родне наверняка есть какой-нибудь молодой, но не слишком обеспеченный родственник, которому такая квартира отломится… Не ваше дело, Лариса Сергеевна. Я даже на саму себя разозлилась. Вместо размышлений о вечности пытаюсь заглянуть в чужой карман!

Мы замерли в дверях, и к нам тут же подскочила незнакомая женщина:

— Проходите и садитесь, девочки, я сейчас все подам. Я потихоньку огляделась — Галины нигде не было видно. Наверное, помогала на кухне.

Рядом с Макаровым освободилось место, и я протиснулась туда, а Ольге пришлось сесть на краю — все-таки беременность не способствует мобильности сыщика. Вон даже за руль не всякий раз сядешь.

Мимо стола ходили молчаливые женщины в черном. Меняли тарелки. Наливали суп-лапшу. У нас всегда подают его на поминках.

— Здравствуйте, Женя, — шепнула я Макарову.

— Здравствуйте, Лариса, — отозвался он.

Теперь, сидя от него в непосредственной близости, я с удивлением обнаружила, что он вовсе не так молод, как показалось на дне рождения. Возможно, вообще ровесник моего мужа. Или чуть моложе. Принимая гостей, Елена зажгла в гостиной приглушенный свет — она всегда любила такое освещение, которое сглаживает недостатки внешности, вот мне и показалось, что Евгений моложе.

— Скажите, Женя, вы не могли бы нам с Ольгой, — я едва заметно кивнула на подругу, — уделить немного времени?

— Могу, отчего бы не уделить, — согласился он. — Вы хотите куда-то меня позвать?

— Здесь недалеко, в скверике посидим, ладно?

— А я уже раскатал губу на ресторан, — хмыкнул он. — Хорошо, пойдем.

Мы еще немного посидели для порядка, а потом все трое стали пробираться к выходу.

В сквере действительно нашлась лавочка, над которой сверху почти до земли нависали ветки молодой ивы, а с двух сторон ее защищали высокие кусты густого самшита. Мы без особого раскаяния спугнули расположившуюся в этом закутке парочку. Наше дело было важнее.

Ольга сразу взяла быка за рога:

— Женя, мы с Парой проработали список гостей и поняли, что ты один из главных подозреваемых.

Евгений как-то несерьезно хмыкнул, но тут же сделал строгое лицо и, понизив голос, сообщил:

— Можете больше никого не опрашивать. Я — это он и есть.

— Кто — он? — уточнила Ольга, не поддаваясь на его тон.

— Убийца, конечно.

— Тогда где вы взяли яд?

— Оля, были бы деньги, и у нас на толчке можно купить не только самый редкий и действенный яд, но и динамит, и ракетную установку «Град», и даже вертолет «Черная акула»…

— Женя, это серьезное дело. Нашли повод для шуток!

— Вам не угодишь. Преступник сознался, протягивает руки, чтобы прекрасной даме удобнее было надеть наручники, не пытается бежать… А если серьезно, нельзя ли подоходчивее объяснить: что вам от меня нужно? Естественно, кроме признания.

— Вы не могли бы сказать, — теперь тон у Ольги был просительным, — как познакомились с Еленой Быстровой?

— И только-то! — рассмеялся Евгений. — А я думал, что вы хотите составить фоторобот человека, который продал мне яд… Значит, как я познакомился? Это тоже говорит не в мою пользу. Что поделаешь, у меня налицо преступные наклонности, проявившиеся с детства. В общем, мне срочно понадобился больничный лист, и знакомые ребята посоветовали обратиться к Елене. Потом она поинтересовалась, не родственник ли я знаменитого Виктора Макарова, и я скромно сказал, что это мой брат. Я ответил на все ваши вопросы?

— На все, — буркнула Ольга.

— А теперь можно мне спросить? Разочек?

— Спрашивайте, — великодушно разрешила я.

— Зачем вы затеяли это расследование?

— Затем, что мы все на подозрении, — сердито ответила моя подруга. — И не хотим идти под нож как бараны. Где гарантия, что не повяжут кого-нибудь из нас?

— То есть вы разговариваете со всеми?

— Конечно.

— А как определяете, врет человек или правду говорит?

— По глазам, — сказала я строго, подозревая, что Евгений над нами смеется, сохраняя при этом серьезный вид.

— «Нет, у него не лживый взгляд, его глаза не лгут. Они правдиво говорят, что их владелец плут»[1]. — Он явно веселился. — Кстати, я сегодня отпросился с работы буквально на два часа, чтобы сходить на поминки. Вас подвезти?

— Мы тоже на машине, — отказалась моя подруга. — Женя, а вы не могли бы дать нам свой телефон?

— Могу, конечно, почему не дать?

Он протянул нам визитку. На ней золотыми буквами было написано: «Евгений Ильич Макаров. Генеральный директор оздоровительного центра «Вита»».

Он поцеловал нам ручки и умчался на своей дорогой иномарке.

— Ну что, одного из списка вычеркиваем? — поинтересовалась я. — Чего ты морщишься? Что-то не так?

— Не так, — задумчиво проговорила Ольга. — Слишком уж гладко у него все выходит. И главное, не проверишь… Кстати, ты номер машины запомнила?

— Нет. А что, надо было? У нас есть визитка, телефоны. Я подумала о том, что у него за марка машины.

— Она называется «мицубиси-либеро». И номер машины я запомнила.

— Ну, сыщикам положено всех подозревать, — подколола я, на мой взгляд, чересчур увлекшуюся придуманным занятием подругу. — Только давай все совместные исследования проведем сегодня, потому что завтра мне на работу.

— К Галине идти рановато. Давай зайдем в кафе, поедим мороженого…

— Мороженого! — передразнила я. — Не сегодня-завтра белые мухи полетят.

— А я хочу! — капризно потребовала Ольга. — Ты не имеешь права отказывать беременной женщине.

— Вспомнила наконец! — усмехнулась я. — Ладно, поехали. В «Шоколадном Джо» отличное крем-брюле.

Мы сели за отдельный столик у окна, хотя в кафе и так было не много народа, но у нас была слишком щекотливая тема.

— Итак, — сказала Ольга, размахивая чайной ложечкой над креманкой с мороженым, — мы уже можем подвести первые итоги.

— Итоги! Нам же никто ничего не сказал. Мы только вычеркиваем людей из списка, скоро там никого не останется.

— Погоди. Мы просто по неопытности слишком широко забросили сеть, спрашивали у подозреваемых обо всем, то есть ни о чем. Самый первый вопрос и то не выяснили: с кем Елена разговаривала на балконе?

— В угрожающем тоне, — добавила я, чувствуя, что выполняю при Ольге обязанности водителя и сопровождающей. Больше от меня никакого толка… Нет, еще роль этакого говорящего манекена, на котором Ольга отрабатывает свои дедуктивные способности.

— В угрожающем тоне, — согласилась моя сыщица.

— Вряд ли она так разговаривала с Павлом Яковлевичем.

— По крайней мере я себе этого представить не могу.

— Макаров. Представленный другим как жених. Могла она его шантажировать?

— У меня такое чувство, что Макаров был бы ей не по зубам.

— И у меня тоже, — опять согласилась Ольга. — Разумеется, может быть шантаж мягкий. Мол, если ты на мне не женишься, я не буду считать себя обязанной сохранять твою тайну.

— Ну, у тебя и фантазия!

— Я вообще человек незаурядный, — скромно отозвалась о себе Ольга.

— Значит, остались три мужика: наши мужья и Андрей Гаврилов.

— Наверное, Быстрова могла бы поймать на чем-то Ушастого, но разговаривать с ним в таком тоне — значит, заранее ничего не добиться.

— А мой Сережка, я как-то сразу не сообразила, пришел с балкона, когда Елена еще там стояла. То есть ему пришлось бы пробежать несколько метров вначале по балкону, потом по гостиной, а он вошел неторопливо, могу присягнуть.

— Звучит не слишком убедительно, — фыркнула Ольга, — но попробуем поверить. Значит, остается Андрей. С ним могла Быстрова так разговаривать?

— Могла.

— Иными словами, пупсик Ленусик считала, что дружба дружбой, а табачок врозь.

Это в схему укладывалось: Елена не смешивала такие понятия, как дружба и долг.

— Делаем вывод, что Андрюшик вполне мог нашу лапуленьку отравить.

Ольга хотела кивнуть, но передумала. Сказала с расстановкой:

— Какой-то он для таких дел хилый.

— Вот и мне что-то мешает его в подобной роли представить, — согласилась я.

И в это время зазвонил мой сотовый телефон — зазвучал марш Дунаевского из кинофильма «Цирк».

— Дорогая, я пришел домой, а тебя все нет, — сказал мне муж Сережа. — Уже и ребенок спрашивал, где мама. И Лидия интересовалась, разогревать обед на одного или на двоих.

— Мне пока некогда, — ответила я неопределенно. — Где-то часа через два освобожусь.

— Ты, случайно, не на работе?

— Почти, — ответила я.

— Вернешься, доложишь, — пробормотал он с некоторым удивлением.

— Так точно, товарищ командир! — лихо отозвалась я, отключаясь.

Лихо, лихость, лихие люди… Не было у меня прежде никакой лихости. Так же как в отношениях между мной и Сергеем. Но вполз в мою душу червячок сомнения и все светлое отравил. Теперь я стала себе казаться доверчивой простушкой, которую ничего не стоит обвести вокруг пальца, что мой муж с успехом и делает. Да еще и посмеивается. Да еще и пытается каждый мой шаг контролировать.

Почувствовав в своих рассуждениях истерические нотки, я заставила себя успокоиться.

— А как же ты хотела? — вдруг сказала мне Ольга, хотя я после разговора с мужем не произнесла ни слова. — Любовь — это разновидность несвободы. Ты как бы перестаешь принадлежать самой себе. Мы с тобой еще будем вспоминать с тихой грустью те времена, когда были свободны, как ветер, никому не подотчетны… И никому по-настоящему не нужны.

Вот такой вывод сделала моя подруга. Весьма неожиданный.

Глава 18

Когда Наташа подошла к «Трем поросятам», машина Михайловского — ее знали все ивлевцы, серебристая 31-я «Волга» — уже стояла у входа этого дорогого, по меркам даже областного города, кафе.

«У нас все как у больших, — шутили горожане, когда местный предприниматель Коля Шестопал открывал свое кафе. — И кто пойдет к этому живоглоту просаживать трудовые денежки?»

Но злопыхатели ошиблись: в кафе ходили. А побывав, уже не злились на Колю, а говорили, что если и можно где по-настоящему отдохнуть, так это в «Трех поросятах».

Почему Шестопал так назвал свое кафе, опять же расходились во мнениях. Одни говорили, что сказка о трех поросятах — единственная книга, которую Коля прочел еще в детстве, другие — что мужик до сих пор не расстался с детством, вот и название позаимствовал из тех золотых времен. В общем, злопыхали.

Но когда Коля пригласил в кафе стриптизершу аж из самой Москвы, ивлевцы дружно ахнули и решили, что «Три поросенка» — это круто.

Днем стриптиза не было, но готовили по-прежнему вкусно. И на «Ямахе» какой-то непризнанный гений из областной филармонии играл обширный классический репертуар.

Наташа оценила жест Михайловского: даже как начальник угрозыска он получал не слишком много.

— Предлагаю сразу перейти на ты, — сказал он, и Наташа улыбнулась — не коробит ее командирский тон мужчин, и все тут! Привыкла подчиняться. Даже теперь, когда она постоянно уверяет себя, что изменилась.

— Давай, — согласилась она, усаживаясь на пододвинутый им стул. — Джентльменство не пропьешь, Федор, каким ты был…

— Знала бы ты, каким я был! — усмехнулся он.

— Рановато сожалеть о прошлом. Ты, как говорил Карлсон, мужчина в самом расцвете лет.

— Карлсону хорошо было говорить, у него был пропеллер.

— А у тебя «Волга» и внешность голливудская. Небось бабы в доме отдыха висели гроздьями?

— Я в дом отдыха не поехал, — слегка поморщился Федор. — У меня бывший сослуживец в Сочи живет, к нему ездил… Но не будем обо мне.

— Значит, будем обо мне? — подняла брови Наташа. Она давно все поняла, но ей нравилось его дразнить, прикидываясь дурочкой. — Что ты делал, с риском для жизни, у моих дверей?

— Смейся, смейся, а если бы твой огромный пес выскочил из дома и откусил мне что-нибудь?

— Я его надежно запираю, — улыбнулась Наташа. — Что же я — враг российского генофонда?

— Да я не об этом, дурочка!

— Правда? Тогда извини…

— Так, обменялись колкостями, пора переходить к делу. Ты уже выбрала себе что-нибудь? — спросил он, заметив, что Наташа рассеянно просматривает меню.

— Я бы съела салат из фасоли. Грибы в сметане. И выпила «Саперави».

— Странная ты. Большинство женщин предпочитают сладкие вина, а ты терпкое. Чтобы жизнь медом не казалась?

— Короче, Михайловский, чего тебе от меня надо?

— Ты хочешь поскорее от меня избавиться? А как же грибы и фасоль? Торопишься…

— Какой женщине, интересно, понравилось бы сидеть в дорогом кафе и чтобы с ней не флиртовали, а ее допрашивали. Разве я совершила что-то противозаконное?

— Пойдем-ка потанцуем. Слышишь, какая грустная, печальная мелодия? Про двух одиноких людей.

— Я уже не одинока, Федор, у меня есть Рома и Кинг.

— Надолго? — скептически поинтересовался он.

— Я думала, ты меня терпеть не можешь. А ты вон как, в кафе допрашиваешь.

— Наташа, ну что ты заладила: допрашиваешь да допрашиваешь… Я хотел с тобой поговорить по душам.

— И по фактам, — съязвила она.

— Знаешь, я достал пульку из кожаной обивки твоей двери. Пистолет не игрушечный.

— А как ты вообще догадался, что стреляли не из двери, а в дверь?

— Это дедукция, мадам! Во-первых, я не так легковерен, как патрульные милиционеры, которые уже держали преступника за ворот, но отпустили, поверив его версии. А он не побоялся выставить себя в смешном виде. И ведь ему удалось уйти от обыска и направить мысли ребят совсем в другую сторону… Для верности я просмотрел списки женщин, живущих на улице Гагарина…

— Ишь, не поленился!

— А мне не нравится, когда среди ночи кто-то в моем городе палит из пистолета… Так вот, нет на этой улице женщин, которые привели бы любовника в отсутствие мужа. Во-вторых, у замужних мужья ни в какие командировки не уезжали, а чего бояться женщинам одиноким? Нет, версия, которую выдал неизвестный мужчина в неглиже, была шита белыми нитками, но из-за комизма ситуации в нее охотно поверили.

— Много ты знаешь, Феденька!

— Работа такая. Получалось, кроме тебя, некому… Нет, я тебя не осуждаю, ты женщина свободная… Так кого ты среди ночи выпроводила из дома? Или, наоборот, не пустила?

— А ты, можно подумать, не знаешь! — передразнила она его.

— Конечно, если не хочешь, не отвечай, но мне отчего-то кажется, что твой ночной гость — человек опасный. И ты недаром разыскивала меня…

— Я тебя не разыскивала!

— Но узнавала, на месте я или нет. Значит, собиралась прийти. Подумай, Наталья, теперь ты стала гораздо уязвимее, чем прежде.

— Имеешь в виду, что у меня нет мужа?

— Имею в виду, что у тебя теперь есть слабое звено — твой приемыш. И тот, кто захочет до тебя добраться, может на этом сыграть.

Наташа почувствовала, как у нее внутри что-то мучительно сжалось. Она всего второй день с этим ребенком, а уже так к нему прикипела!

Ей живо вспомнилось, как сегодня утром она подошла к спящему мальчугану и как хорош он был в желтой пушистой пижамке, разбросавший кулачки по подушке. Она несколько минут просто стояла и любовалась им, пока он беспокойно не шевельнулся, и тогда Наташа поспешно отошла, чтобы не мешать ему спать…

— Наталья Владимировна, — тронул ее за плечи Михайловский, — где это мы витаем?

— Я думаю, ты прав. Пора все рассказать.

— Вот это дело, — оживился он, подводя ее к столику. — За это даже надо выпить. — Он разлил вино по бокалам и поднял свой. — Первый тост — за откровенность!

Они выпили, и Наташа рассказала Федору все. Без интимных подробностей, понятное дело. Правда, ближе к концу рассказа ее тон становился все более неуверенным. Не совершает ли она ошибку? А что, если Федор, так же как и Димка, только обрадуется неприятностям женщины, которая в свое время его бросила, и неприятностям мужчины, с которым он все время враждовал?

— Фокин сделал пластику? — весело проговорил он. — Что-то подобное я и предполагал.

— Предполагал? — удивилась Наташа. — А он считал, что ты за ним гоняешься.

— Много чести! — фыркнул Федор. — Просто у нас с южанами на одном деле пути-дорожки пересеклись, вот я и заезжал к ним, так сказать, обменяться информацией. Но теперь… — Он задумался. — Ты права, Лариса в опасности.

— Какая Лариса? — не сразу сообразила Наташа.

— Вторая жена твоего первого мужа, — пояснил он. — И первая женщина, которая дала отставку мне.

— Но тогда ты должен затаить на нее злость. И даже обрадоваться, что у нее такие неприятности.

Она нарочно сразу назвала все своими именами. Ей хотелось точно знать, как он относится к ситуации, в которую она попала. И если он решит не вмешиваться, то ей придется уехать, разыскать бывшего мужа и все ему рассказать. Или попросить заведующего его магазинами, чтобы предупредили ее, когда тот в очередной раз приедет с инспекцией. И теперь Наташе было не важно, что он о ней подумает.

— Ты права, вначале я злился. Мысленно убивал их, четвертовал и заживо варил, но потом… Знаешь, почему говорят, что блюдо мести надо подавать холодным?

— Думаю, что знаю. Человек, который хочет отомстить другому, нарочно ждет, когда пройдет время и тот обо всем забудет и успокоится, и только тогда наносит неожиданный удар. Жертва в шоке, разбита, уничтожена…

— Нет, Наташа, это было бы слишком просто, это лежит на поверхности. Время — тот фактор, который все расставляет по своим местам. Вспыльчивый человек быстро успокоится и на случившееся взглянет трезво, с холодной головой. Злой хоть и успокоится не сразу, но если он умный, то поймет, что в мести проку нет.

— Это еще почему?

— Потому что месть — палка о двух концах. Она иссушает душу мстителя. Нет, я совершенно уверен, что мстительность — удел слабых… И киносценаристов. Что бы еще они использовали в своих боевиках, как не эту самую месть?!

— Нет, Федор, ты свалил все в кучу — грешное и праведное.

— Как бы то ни было, я не собираюсь мстить ни Ларисе, ни твоему мужу.

— Тогда ты им поможешь?

Михайловский изумленно взглянул на Наташу:

— Да ты просто святая! Ты что мне предлагаешь?! Если я не хочу мстить, значит, должен помочь? Таких людей я еще не встречал… Слушай, Наталья, выходи за меня замуж, а? Где я еще такую женщину найду!

— Нет, Феденька, ты меня не любишь, а брак только ради брака меня больше не влечет.

— Деликатная, — усмехнулся он, — не сказала: «Я тебя не люблю», — а на меня стрелки перевела… Давай выпьем за добрых и отходчивых женщин.

— При чем здесь моя отходчивость? — рассердилась Наташа. — Ты говоришь о ней как о недостатке. Любишь женщин злопамятных?

— Хорошо, сделаем вид, что я твое предложение принял. Что я должен делать?

— Во-первых, — оживилась Наташа, — позвонить в тот город и узнать, не случилось ли в окружении — ты сам знаешь кого — какого-нибудь преступления. Мне все покоя не дает оговорка Фокина о женщине, которая помогла ему Ларисе наркотики подбросить. Он говорил о ней так, будто она только что умерла. Может, Фокин к этому руку приложил? Если это так, он опасный человек. К тому же, как ты знаешь, он вооружен.

— Кончай смотреть боевики, Наталья! — фыркнул Михайловский, и Наташа теперь по-настоящему рассердилась.

Мало того что он ее все время подначивает, не воспринимает всерьез то, что она ему говорит, но, оказывается, она вообще зря с ним разоткровенничалась, потому что прекрасный Феденька не собирается палец о палец стукнуть, чтобы остановить Димку…

— Тогда не пойму, какого черта ты лазил по моему двору и что-то там выковыривал из обивки двери! Зачем ты меня разыскивал? Хотел узнать, кто это стрелял? Узнал. А теперь извини, мне пора. У меня, между прочим, работа, которая дает мне средства к существованию.

Она встала и направилась к выходу. Федор, помедлив пару секунд, быстро пошел за ней.

Он и Марат одновременно протянули к ней руки. Федор взял ее за правый локоть, а Шестериков — за левый.

— Наташа, прекрати, что ты такая горячая! Ну не могу я не ерничать, характер у меня мерзкий…

— Наталья Владимировна, у вас проблемы?

— Марат Валерианович! — Она взглянула на Шестерикова с удивлением, а вовсе не с надеждой, как тот, видимо, ожидал. Ну да, решил, что Михайловский собирается прямо здесь ее арестовать, и захотел ей помочь. Наташа улыбнулась: — Нет у меня проблем. У нас с Федором Михайловичем небольшой спор вышел.

— А мне показалось, — Марат неодобрительно взглянул на Михайловского, — кое-кто разговаривал с вами недопустимым тоном.

— Шел бы ты, Шестериков, — с нажимом в голосе заметил Федор. — У тебя, между прочим, еще условный срок не кончился.

— Намекаешь, что я могу настоящий огрести?

— А ты не цепляйся к служителям закона, тогда сможешь на свободе остаться.

— То есть ты выполняешь здесь, в «Трех поросятах», свои служебные обязанности? — не отступал Марат.

Михайловский на мгновение смутился, но взял себя в руки:

— Требуешь от меня отчета? Я, между прочим, в настоящее время согласно приказу в отпуске.

— Ясно, ты здесь с дамой. А могу я пригласить ее на танец?

— Ты видел, чтобы здесь кто-то танцевал?

Наташа, не выдержав, прыснула: так по-мальчишески они спорили.

— Видел. Совсем недавно один мент в отпуске здесь как раз и танцевал.

— Мальчики, — сказала Наташа. Она иной раз так обращалась к мужчинам, шутливо копируя их же манеру разговора, когда они говорят женщинам «девочки». — Мне надо на работу. Я вовсе не кокетничаю — обычно в это время, примерно через двадцать минут, я рассказываю детям сказку перед дневным сном.

— Я вас подвезу, — сразу вызвался Шестериков.

— Спасибо, но я на машине. — Наташа мягко улыбнулась ему и пошла к выходу, провожаемая взглядами двух мужчин. И хотя она не слышала, о чем они продолжали говорить между собой, была уверена, что знает.

Она очень удивилась бы, если бы все же могла слышать, о чем мужчины говорят.

— Ладно, Марат, — миролюбиво сказал Федор, — дама ушла, перья распускать не перед кем. Пойдем посидим с тобой немножко. Тем более я кое-что заказал, а моя визави сбежала. Ты ведь поесть зашел.

Шестериков окинул взглядом накрытый стол:

— Но я все-таки не дама, фигуру мне не блюсти, так что, если не возражаешь, я хотел бы как следует поесть. Милочка, рыбка моя, — окликнул он проходившую мимо официантку, — принеси двум оголодавшим холостякам какой-нибудь мужской еды.

— Эскалоп у нас сегодня — пальчики оближете.

— Тащи!

— А на первое грибного супчику не хотите?

Марат вопросительно взглянул на Михайловского. Тот согласно кивнул.

— Супчика тоже давай. А то посмотришь на эти салатики, начнешь думать, что самый крутой мент района перешел из своей уголовки няней в детский сад.

— Грубишь, Валерианыч, задираешь милиционера.

— Задираю соперника.

— Даже так? — вздернул брови Федор. — Что-то раньше я тебя возле Натальи не видел… Хотя она так явно смутилась. Между вами уже что-то было?

— Ничего между нами не было! — нахмурился Шестериков. — Просто я вдруг как бы ее увидел… Ну, до этого был весь в бегах, работа, опять работа, а тут вдруг вгляделся…

— «Вгляделся»! Слышала бы бедная женщина!

— Кончай уводить в сторону. Что ты хотел сказать?

— Опять торопишься.

— Тороплюсь, — согласился Шестериков. — У меня не так-то много времени осталось.

— Тебе же еще сорока нет, — удивился Федор.

— В декабре исполняется. Если подумать, то активной жизни — четверть века. Пробежит, не успеешь и глазом моргнуть.

— Ты прав, — печально согласился Михайловский. — А мы все сами бежим… Ладно, ладно, не будем отвлекаться. Понимаешь, в наших краях Фокин объявился.

— Намекаешь, что именно я грозился ему что-то оторвать? Или угроза — это уже состав преступления?

— Не думаешь же ты, что меня волнует безопасность Фокина? Просто я размышляю, что ему здесь надо.

— Говорят, преступника тянет на место преступления. Знает ведь, что ему башку могут свернуть, но рискует. Послушай, Федор, ну не стану я об него руки марать. Теперь у меня вполне легальный бизнес. И не полезу я ни в какие разборки. Кто тогда мою дочь растить станет?

— Фильм такой был «Никогда не говори «никогда»», — проговорил вроде в никуда Федор.

— Какие-то намеки у тебя странные.

— Дело в том, что наш Димка нацелился на одну женщину, которая кое-кому небезразлична.

— Имеешь в виду Наташу?!

— Имею в виду.

— Нет, ну посмотри, какой сучара! Неужели он думает, что мы здесь все забыли? Ты прав, Федор, я начинаю злиться…

— Злись, если охота, но между приступами своей злости подумай все-таки, как Наташу защитить. Хорошая она баба, и надо же, именно вашему брату глянется.

— Какому такому — нашему? — с подозрением спросил Шестериков.

— А то ты не знаешь!

Глава 19

— Проходите, девочки! — радостно встретила нас Галина и расцеловала обеих в губы, будто мы не малознакомые люди, а близкие родственники.

Она была все еще в черном платье, но скорбь из глаз уже исчезла, как если бы она добросовестно завершила одно дело и теперь могла с чистой совестью приступить к другому.

Мы прошли в квартиру.

Странно выглядело это жилище. Никакого стандартного набора мебели вроде стенок или книжных шкафов и полок. Зато кругом зеркала, диванчики, пуфики, ковры, драпировки. Все не без вкуса, но взгляду непривычно. Впечатление, которое произвела на нас Галина, подобной обстановке никак не соответствовало. А может, у меня просто стереотипное представление обо всем?

— Я оставлю вас на минуточку, — каким-то новым грудным голосом предложила Галина и ускользнула, надо понимать, в кухню.

Ольга покрутила пальцем у виска, обводя взглядом комнату. Значит, у нее такое же представление, как и у меня.

Хозяйка и правда появилась вскоре с изящным подносом в руках, на котором стояли графинчик с какой-то рубиновой жидкостью и тарелки с легкой закуской.

— Мы можем сесть прямо на ковер, — предложила она, тут же опускаясь вниз и жестом фокусника расстилая на ковре большую кружевную салфетку.

Нам ничего не оставалось, как последовать ее примеру. Последний раз нам с подругой пришлось сидеть таким образом в ее новой квартире, в которую еще не успели завезти мебель.

У каждого свои странности. Успокоив себя этим соображением, я решила не затягивать наш визит.

— Галя, а как ты познакомилась с Леной Быстровой?

— По объявлению, — охотно пояснила та.

— Что-нибудь вроде обмена? — с ходу попробовала догадаться я.

— Нет, что ты! — лучезарно улыбнулась Галина. — По эротическому. Ну, тому, что в газетах печатают вверх ногами.

— Получи, фашист, гранату от советского бойца! — прошептала Ольга, что обычно выражало у нее крайнюю степень удивления.

Галина явно услышала ее шепот, но никак не отреагировала.

— Видишь ли, — осторожно начала я, — наша реакция…

— Не стесняйтесь, я привыкла, — снисходительно заметила Галина. — Что поделаешь, наш народ совершенно эротически не воспитан. А как можно любить или не любить того, чего ты никогда не пробовал? Вот если бы вы смогли раскрепоститься…

— Благодарим покорно, — сказала Ольга несколько резче, чем следовало.

— Я имею в виду, конечно, не сейчас, а потом когда-нибудь. — Галина красноречиво посмотрела на Ольгин живот.

— Когда-нибудь в другой жизни, — с нажимом отозвалась та.

— Ну и напрасно. Вот Леночка была необычным человеком. Она очень оживила нашу с Андрюшей жизнь.

— Сколько у вас комнат? — задала я нейтральный вопрос, потому что Ольга уже засопела, не стараясь скрыть свою неприязнь от Галины.

Как же она собиралась вести расследование? Неужели думала, что предстоят разговоры исключительно с милыми и добрыми людьми, не имеющими всяких там осуждаемых обществом пороков?

— Три, — охотно сказала Галина. — Еще наша спальня и Андрюшин кабинет.

— У вас есть компьютер?

— Есть. Самой последней модели! — горделиво сказала она. — Правда, я ничего в них не смыслю. А Андрюша… он… брокер, нет, все время забываю, на букву «х».

— Хакер, — скрывая улыбку, подсказала я.

— Да-да, хакер. Оказывается, это очень прибыльное занятие. По крайней мере когда Андрюша стал этим заниматься вплотную, мы здорово улучшили свое материальное положение.

— А можно Оля посмотрит ваш компьютер? — спросила я; мне хотелось поговорить с Галиной с глазу на глаз, смягчить, по возможности, Ольгину резкость. Галина достаточно коммуникабельна, чтобы потихоньку рассказать мне обо всем, что меня интересует.

— Пожалуйста! — опять разулыбалась Галина. — Только Андрюша просил, чтобы я ничего не трогала.

— Конечно, я и не подумаю трогать, — заверила Ольга, понимая, что у меня свои планы в отношении хозяйки квартиры.

Я отодвинула от себя рюмку, кстати, с очень неплохим ликером, и встала, помогая подняться Ольге. И спросила как бы между прочим:

— А вы никогда не ссорились, не раздражались, может, были вообще недовольны друг другом?

— Что вы?! — Галина всплеснула руками, даже не дослушав меня. — Наши встречи… я хочу сказать, такие отношения очень объединяют людей. Мы с Леночкой были как сестры…

— А Андрей как брат, — предположила Ольга.

— Андрюша был нашим возлюбленным…

Поддерживая Ольгу, я сильно сжала ее локоть. Тоже мне сыщица, которая настраивает против себя свидетеля. Я, может, следователь и никакой, но не позволяю себе с людьми подобный тон, потому, надеюсь, со мной Галина поговорит куда откровеннее.

Она проводила Ольгу в кабинет, нисколько не напоминавший гостиную-будуар, и Ольга, нарочно заложив руки за спину, стала разглядывать компьютерный стол, полку с книгами, глубокомысленно качать головой.

Галина, удовлетворенная сей картиной, увлекла меня прочь.

— Я в технике круглый нуль, — пожаловалась она, опять усаживая меня на пол.

— Галочка, — сказала я медоточивым голосом, отчего Гаврилова мне радостно улыбнулась, — а вы не могли бы рассказать мне кое-что о ваших отношениях подробнее?

— Вы хотите знать о самом интимном?

Я ужаснулась:

— Нет, что вы! Я не хочу быть такой нескромной! Не было ли в ваших отношениях какого-то денежного недоразумения? Например, не занимал ли ваш муж у Быстровой деньги?

Галина помрачнела и посмотрела на меня неодобрительно: мол, что же ты, взяла и мне кайф поломала! Я стала лихорадочно придумывать, как выпутаться из этой ситуации и вернуть былое расположение Гавриловой. Но она сама, криво улыбнувшись, сказала:

— Примерно месяц назад Андрюша попал в неприятное положение. К сожалению, он не рассказывал мне подробности, но однажды вечером, вернувшись с работы, сообщил мне, что все уладил. «Ты занял деньги, — спросила я, — но у кого?» — «У одной нашей общей знакомой». Я догадалась, что у Леночки. Я была против! Недаром в народе говорят: займешь деньги — потеряешь дружбу. Андрюша занял, но отдавать-то было нечем. Леночка стала звонить, требовать… Очень неприятный момент. Мы выставили на продажу свою дачу, и уже приходили покупатели… Я собиралась сказать ей об этом, как раз на дне рождения, но не успела.

«Ай да Ларисочка! Ай да умница!» — мысленно похвалила я себя. С первого тыка нашла причину, по которой Андрей Гаврилов мог желать смерти Елены.

Мы вышли из квартиры Гавриловых слегка оглушенные.

— Мир перевернулся! — выдохнула Ольга. — То-то они оба казались мне людьми, у которых ветром крышу сдуло, но Быстрова… Нет, мне этого не понять!

— А я как раз насчет Ленки не удивилась. Она всегда проповедовала лозунг, что в жизни все нужно испытать. Однажды она пыталась всучить мне сигарету с анашой. Попробуй, говорит, не пожалеешь. Я отказалась по той же причине: попробовать все я и так не смогу, а наносить себе заведомый вред… Почему бы тогда не попробовать сигануть с шестого этажа? А вдруг останешься в живых?

— Какая ты, оказывается, правильная была, — усмехнулась Ольга.

Внезапно она остановилась, схватилась за живот и побледнела.

— Этого еще не хватало.

— Что, схватки начались? — испугалась и я.

Довела ее до машины, и мы помчались в женскую консультацию.

— Какой срок? — строго спросила Ольгу гинеколог.

— Тридцать две недели.

— Ну и что это у нас за вид?

— Какой вид? Нормальный, — сразу взъерошилась Ольга.

— Каблуки! Немедленно снять! Накрасилась. Небось по городу разгуливала?

— А что же мне, лечь и лежать?

— Понадобится, будешь и лежать! Мы для чего вам больничный лист выписываем?

— Чтобы мы своим внешним видом не оскорбляли взглядов сослуживцев.

— Юмористка, да? Вот родишь посреди улицы, не до смеха будет!

Доктор так явно злилась, что я подумала — еще немножко, и она даст Ольге хорошую оплеуху.

— Была бы несмышленышем лет семнадцати, а то ведь, можно сказать, старородящая…

— Я?! — натурально изумилась Ольга.

Но когда я попыталась отправить ее домой, чтобы уложить в постель, как советовала доктор, она воспротивилась:

— Мне надо сходить еще в одно место. Ты подала мне идею.

— Ничего я тебе не подавала! Езжай домой.

— Не поеду!

В общем, я, наверное, перенервничала больше, чем моя подруга. Так что в конце концов, не обращая внимания на протесты, я позвонила Кононову и нажаловалась на его непослушную супругу.

Он тут же приехал и взглянул на жену так грозно, что всяческие шуточки Ольги, наверное, застыли у нее на языке.

— Не волнуйся, Лара, я ее к кровати прикую.

— Цепью? — все же поинтересовалась Ольга.

— Наручниками!

Когда я вернулась домой, Сергей сидел перед телевизором и демонстративно смотрел какой-то боевик. Ничего страшного, конечно, что он поел один, но у меня почему-то кольнуло сердце: увлеклась совершенно несвойственным мне делом и забыла даже о любимом человеке. Тем более что сама требовала от него: в отпуске проводить друг с другом как можно больше времени!

— Мы так давно не виделись с Ольгой, столько нам нужно было друг другу сказать.

— Копали, значит? — спросил он, кивая в ответ на мои слова.

Я запнулась: что он имеет в виду?

— И много нарыла? — Сережа поднялся из-за стола, обнял меня и коснулся губами уха. — Нехорошо иметь секреты от собственного мужа.

— Но я…

— А тем более отпираться на допросе.

— Да откуда ты все это взял?

— Служебная тайна! — Он строго посмотрел на меня, и хотя я понимала, что муж шутит, на мгновение мне стало не по себе: все-таки он умеет смотреть так, что, как говорится, до печенок продирает. — Поделись соображениями: кто убил твою подругу?

— И твою! — вдруг вырвалось у меня.

Отчего-то я была уверена, что мои слова Сергея смутят — он опустит глаза, начнет оправдываться, — но у него лишь слегка шевельнулись уголки рта, как если бы он хотел улыбнуться, но в последний момент передумал. И весь как-то поскучнел, словно услышал недопустимую глупость.

— Елена Быстрова никогда не была моей подругой.

Поскольку муж сделал ударение на последнем слове, я тут же прицепилась:

— А кем для тебя она была?

— Медсестрой, когда я после пулевого ранения лежал в центральном госпитале… Дурочка, что ты себе напридумывала?!

Он приподнял меня и посадил к себе на колени.

— Ленка на тебя так посмотрела, а ты сделал вид, что ее не знаешь.

— Да, от жены ничего не скроешь! Ты права, я и не хотел ее знать. Ни тогда, ни теперь. Но не уходить же из-за этого! Если бы она попыталась что-то сказать, клянусь, я бы ушел. Взяв тебя за руку.

— Она к тебе приставала… в госпитале?

— Было дело, — кивнул Сергей. — Но если ты посмотришь на себя в зеркало, то поймешь, почему у нее не было никаких шансов. Мне нравятся совсем другие женщины.

Все звучало вполне правдоподобно, но я почему-то не могла заставить себя поверить в это.

— Уж не подумала ли ты, что я ее отравил? — Сережа приподнял мою голову и заглянул в глаза. — Ты жена, мать моих детей… настоящего и будущих… как ты могла?!

— Хорош издеваться! — Я слезла с его коленей. — Я иду на кухню. На поминках мне не дали даже лапшу доесть, не говоря про второе. Лида где?

— На базар ушла. Я сказал, что если понадобится, то сам тебя покормлю.

— Аня с сыном?

— На детской площадке, гуляют.

— Во дворе, что ли, места мало?

— Во дворе людей мало. И если подумать, вообще нет. А ребенку надо привыкать к тому, что вокруг живут другие люди. Это, как ты поняла, я нашу няню цитирую.

Я торопилась уйти, чтобы не смотреть в глаза Сергею. У меня просто сил не было. «Врет, — ожесточенно думала я, — он все врет!»

Но Сергей шел следом за мной.

— Ты так долго отсутствовала, что тебя не кормить надо, а вообще посадить на хлеб и воду в наказание.

— Не бейте, дяденька, я больше не буду! А где ты сегодня был?

Я бросила пробный шар — вот тебе возможность рассказать все как было, но он и не подумал этим воспользоваться.

— Встретил на улице Кононова, и мы с ним и еще с одним его знакомым немного посидели в кафе.

Итак, еще одна неправда — наверное, Сергей сказал бы: неточность. С Алексеем Сергей встретился на похоронах Елены. Но мне, надо понимать, об этом говорить не собирался.

— А кто он, этот знакомый? Компьютерщик?

— Нет, милиционер.

— Вот как! Насколько я понимаю, с милиционером вы встретились не случайно.

— Ну да, Лешка предложил с ним посидеть, расспросить его о том, как идет следствие по делу о смерти Елены Быстровой.

Еще бы не интересоваться этим делом, если у обоих, что называется, рыльце в пушку. Один, значит, никак ее забыть не может, а другой пытается скрыть свое знакомство с погибшей…

— Значит, следствие полностью отвергает версию самоубийства?

— Дело в том, что не нашли пузырька или ампулы из-под яда. Чтобы добавить яд в кофе, просто воспользовались ее же шприцем, который Быстрова для чего-то держала на кухне.

«Выпендривалась! — подумала я. — Она всегда жила как актриса, для публики. И халат белый медицинский, но по-особому кокетливый в ванной держала. И карандаши скальпелем точила. И повторять любила: «Мы, медики!»» Но мужу я этого не скажу. Да и вряд ли подобные детали как-то повлияют на ход расследования… Нет больше на свете Лены Быстровой, которая свою короткую жизнь посвятила принципу: не быть, а казаться…

— А на шприце нашли отпечатки пальцев?

— Нашли. Причем в таком изобилии, что, похоже, его трогали все, кому не лень.

— А тот, кто отравил…

— Мог просто взять его салфеткой, которые рядом стопочкой лежали.

— Тогда методом исключения…

— Ларчонок, оставь это занятие профессионалам. Уверяю тебя, дилетанты успешно раскрывают преступления только в романах.

— А я и не собираюсь подменять собой профессионалов.

— Вот и правильно, ты у меня умница… — Он помолчал, а потом совершенно другим тоном сказал: — А теперь твоя очередь.

— Мыть посуду?

— Отвечать на вопросы!

Я не могла обмануть ожиданий супруга еще и потому, что стала хуже к нему относиться, а он и не подозревал об этом. И понимала, что зацикливаться на своих измышлениях нельзя: чем больше я буду в его действиях копаться, тем они станут казаться мне подозрительнее.

В общем, я рассказала Сергею обо всех наших детективных изысканиях.

— На месте следователей я посадил бы вас с Ольгой за решетку, поскольку вы можете не только спугнуть преступника, но и существенно запутать картину следствия.

— Да здравствует правовое государство! Долой кровожадного военного пенсионера Шувалова! Неужели тебе не было бы меня жалко?

— Было бы, почему нет, очень даже было бы, — пробормотал он, думая о своем. — Говоришь, тайная страсть покойной — групповуха?.. А что, девчонки, молодцы, не зря копали. Вряд ли следакам эти Гавриловы в своей страсти признались… Да и сам Андрюша, оказывается, замечен не только в эротических фантазиях. Но это вовсе не значит, Лариса, что я и впредь позволю тебе заниматься подобными делами!

Когда супруг называет меня полным именем, он сердится.

— А если в своих изысканиях вы наткнетесь на убийцу и он не станет с вами церемониться? Ты же знаешь старую истину: труден только первый шаг. Тот, кто убил один раз, убьет и во второй. Ты должна дать мне честное слово, что больше не будешь лезть в это дело… Лариса, я кому говорю?! Не вынуждай меня принимать крутые меры.

— А что ты сделаешь? Посадишь меня в подвал? — Я убрала голову с его плеча и попыталась встать, но Сергей не отпустил.

— Придется пожертвовать собой, — вздохнул он, — и не выпускать тебя из постели, пока убийцу не поймают.

— Сексуальный маньяк! — фыркнула я. — Только ты поздно спохватился. Завтра выходить на работу.

— Только это меня и успокаивает, — пробормотал он.

Глава 20

— Это мне?! — дрожащими губами спросил Рома, не отводя глаз от коробки, которую Наташа держала в руках. Она нарочно положила ее в обычный пакет, чтобы до срока не отвлекать мальчика от ужина, переодевания и отдыха.

Он все еще входил в ее дом с некоторой настороженностью, как будто все время ждал, что хорошее закончится и начнется какая-нибудь пакость. Странный опыт у мальчика четырех лет. Скорее такой реакции можно ожидать от битого жизнью взрослого человека.

Он и с остальными детьми не очень-то сблизился. Не отказывался играть вместе с ними, но вел себя как-то боязливо, все прислушивался, не рявкнет ли на него кто-то, не запретит ли все то чудесное, что с ним эти дни происходит.

Кухня у Наташи была большая. Она еще при планировке выторговала себе лишние метры — в остальном она редко спорила с мужем. А тут доказала, что кухня — никуда от этого не денешься — до сих пор любимое место многих семей, и почему бы не сделать ее одновременно и столовой, и маленьким баром со стойкой, чтобы нежданные гости не заставали хозяев врасплох и под рукой были напитки: водка, коньяк, виски, вино, шампанское…

Были здесь и уютный мягкий уголок, и телевизор на кронштейне, чтобы его удобно было видеть от плиты и при необходимости развернуть к столу.

Наташа включила кассету с игрой, настроила приставку. Три года назад она ходила на компьютерные курсы, потому что тогда собиралась создать этот садик, поступить в институт, словом, стать человеком современным, что, как она считала, невозможно без знания компьютера. Еще посмеивалась: в двадцатом веке обязательной считалась просто грамотность, а теперь — компьютерная грамотность.

— Я умею, мне один мальчик показывал. — Рома от возбуждения топтался рядом с ней, горя глазами.

Она подивилась — оказывается, он не такой уж тихий и запуганный до отупелости, он просто глубоко залез в скорлупу, откуда его невозможно выковырять, не повредив сути, но зато можно выманить. Такой вот электронной штучкой.

Ребенок настолько увлекся новой игрушкой, что, когда Наташа принесла коврик и постелила, чтобы Рома мог сидеть и щелкать джойстиком, он машинально уселся на него и даже не оглянулся.

Сама Наташа не торопясь мыла посуду. В свое время она отказалась от посудомоечной машины, мотивируя отказ тем, что у нее не так-то много обязанностей по дому и по жизни вообще. Но когда это было? В прошлой жизни. Еще немного, и ей понадобится домработница.

Но тут хихикнул ее внутренний голос: «Чего немного? Вы кого-то ждете, Наталья Владимировна? Уж не папули Светы Шестериковой? Вы путаете его благодарность за хорошее отношение к дочери с интересом к вам как к женщине!» Но на то он и внутренний голос, чтобы говорить ей то, что от другого слышать не хотелось бы.

Когда у калитки позвонили, Наташа не только не испугалась, но и как будто не удивилась. С некоторых пор она стала запирать ворота на щеколду, чего до появления Димки никогда не делала.

Кинг гавкнул и вопросительно посмотрел на нее: мол, чего же ты не торопишься? Бери меня за ошейник и иди открывать.

— До чего ты умный пес! — сказала Наташа и вышла на крыльцо. Крикнула в темноту: — Кто там?

Хорошо бы иметь домофон, как в приличных городских квартирах. «Ага, и камеру слежения у ворот!» — опять хихикнул внутренний голос. Что-то он сегодня не ко времени развеселился.

— Это мы, Наталья Владимировна, — услышала она голос Шестерикова и подивилась этому «мы».

— Минуточку! — опять крикнула она. — Я только собаку закрою.

Кинг посмотрел на нее с неподдельной обидой. Можно подумать, он шавка какая-нибудь, которая будет бросаться на всех без разбора. Но на всякий случай она все же закрыла его в ванной, шепнув:

— Прости, не все же знают, что ты у меня очень умный.

«Слабое утешение», — наверное, сказал бы Кинг, если бы умел говорить.

У калитки ее терпеливо дожидались Шестериковы: Света и ее отец.

— Надо было, наверное, сначала позвонить, — несколько конфузясь, проговорил он, — но потом мы решили поехать наудачу. Светка мне все уши прожужжала: поедем в гости к Наталье Владимировне, у нее теперь есть мальчик…

— Такой бедненький, — добавила дочь, шагавшая по дорожке к дому.

— Света, ну что ты буровишь?! — возмутился отец. — Что значит бедненький?

— Ну, с другими детьми играть не может. Витька Голиков его ударил, а он даже не заплакал и сдачи не дал. Я этому Голикову как врезала, он аж зачесался.

— Вы видите, каково воспитание у моей дочери? — виновато посетовал Шестериков. — Это все мой дружок, Сева, учит ее: врежь, давай сдачи. У него мальчишки, вот он и думает, будто девочку можно воспитывать так же…

Наташа пропустила гостей вперед, открыв перед ними дверь, но Марат Валерианович задержался, не желая идти впереди.

Он уже справился со смущением, если оно не было наигранным, и, пока Наташа помогала раздеться Свете, повесил куртку на вешалку и стал расшнуровывать ботинки.

— Не разувайтесь! — сказала Наташа.

— Нет, милая хозяйка, дома предпочитаю давать ногам отдых.

Она предложила ему тапки бывшего мужа. Как-то все рука не поднималась выбросить. И вот пригодились.

— Рома, — позвала она, — к тебе гостья.

Но они уже вошли в кухню, и мальчик поспешно вскочил с коврика.

— У тебя «Звездные монстры»! — сразу защебетала Света. — А мы тебе еще кое-что принесли. Вот. Хочешь, будем играть вдвоем?

— Вам, Наталья Владимировна, мы тоже кое-что принесли, — улыбнулся Шестериков.

Он протянул ей букет бордовых роз, наверняка безумно дорогих, довольно увесистый пакет с тропическими фруктами — теперь их можно купить гораздо легче, чем отечественные груши-яблоки, — и предложил:

— У вас есть еще какая-нибудь комната, где мы могли бы с вами посидеть, поговорить?

Она невольно оглянулась на Рому, но он уже увлеченно склонился над пакетом вместе со Светой. Две детские головки — белокурая и темно-каштановая — вместе являли собой удивительно гармоничное зрелище, так что Наташа даже залюбовалась.

— А откуда вы узнали, что у Ромы есть электронная приставка?

— Девчонки в магазине сказали. Так что мы решили взять пару игр… Да вы не волнуйтесь, ваш Ромка в надежных руках. У меня Светлана — девушка самостоятельная.

«Девушка» и в самом деле сразу взяла инициативу в свои руки и сейчас что-то увлеченно рассказывала, а мальчик ее внимательно слушал.

— Видите? Так что мы вполне можем оставить их одних.

— Да, — спохватилась Наташа, — у нас-то с вами закуска, мы с Ромой поужинали, а Света?

— А мы с ней зашли в хачапурную. Я давно обещал. По-моему, она умяла с мясом такой кусок хачапури, который насытил бы даже меня… Любит девчонка поесть. Никогда не капризничает, даже если я делаю омлет или просто яичницу-глазунью. Так что новой маме с ней будет не слишком хлопотно…

— Вы уже нашли маму для Светы? — поинтересовалась Наташа.

— Пока приглядываюсь, — ответил он уклончиво.

— Хорошо, — решила Наташа, — тогда немного подождите, я только поставлю вино и закуски на поднос. Хотя вы же за рулем…

— Нет-нет, без вина разговор может застопориться. Постараюсь не напиваться. В крайнем случае я уже осмотрел окрестности, мы сможем вернуться домой, как говорится, огородами. Куда наша ГИБДД не заглядывает.

Он от нее не отошел, хотя Наташа предлагала гостю посидеть в гостиной, а споро помогал, приговаривая:

— Вы, наверное, забыли, Наталья Владимировна, я уже два года как отец-одиночка. Все хозяйство на мне…

— А я думала, у вас есть домработница.

— Есть, конечно, но иной раз я ее домой отпускаю, и вообще, Наталья Владимировна, могли бы и не заметить, что я несколько преувеличил собственные трудности, и похвалили бы бедного вдовца…

Отчего-то Наташе этим шутить вовсе не хотелось, но не станешь же его одергивать. Марат будто хвастался, что он вдовец.

— Вы молодчина, — сказала она, — дочь у вас не кажется ни сиротой, ни брошенным ребенком. Есть дети, у которых есть мать, но как будто и нет ее вовсе!

Наверное, она сказала это излишне горячо, потому что он тут же понимающе кивнул:

— Имеете в виду вашего нового питомца?

Теперь они сидели в гостиной за небольшим столиком, но не за журнальным, а просто за половинкой обычного стола. При необходимости обе части можно было соединить, а можно было пользоваться и одной.

Наташа купила стол-конструктор в мебельном салоне областного центра и привезла в багажнике машины. Сидеть согнувшись за журнальным столиком больше не было необходимости. А если бы на этой половинке не поместились закуски, она могла бы выдвинуть еще один небольшой сегмент, который увеличивал поверхность столика в полтора раза.

— А у вас уютно, — сказал Марат, одобрительно оглядывая комнату.

Наташе была приятна его похвала, и она в который раз грустно подумала: почему ее муж был так скуп на похвалы? Почему он принимал как должное, что у них в доме всегда по-особому все устроено? Наташа с удовольствием изучала журналы с интерьерами жилищ. Когда-то давно был всего один немецкий журнал «Ваше жилище», а теперь их уйма. Она читает их скорее по привычке. Все-таки делать что-то только для себя не очень интересно. Так уж она устроена.

— Вам нравится? — все же сказала она, ожидая подтверждения его словам: может, он просто похвалил ее из вежливости?

— Наташа, давайте перейдем на ты. Мы ровесники, а все выкаем да по имени-отчеству…

— Но я вас старше… — начала было она привычную песню.

— Ничего подобного, — запротестовал он. — Это я старше вас на целых три месяца. А узнал об этом ради интереса, просто подозревал, что вы станете комплексовать. Ведь если судить по Светке, мне должно быть около тридцати, не так ли?

— Так, — согласилась Наташа.

— Но я женился в тридцать четыре года, а потом моя жена все тянула с беременностью. Еле уговорил. Так что в сорок лет воспитываю четырехлетнего ребенка.

— А к чему вы мне это говорите?

— Всего лишь из-за своего предложения — перейти на ты. Все-таки как это, оказывается, трудно ухаживать за женщиной, которая тебе нравится.

— А вы за мной ухаживаете?

— Конечно, разве ты этого не заметила? Или не получала моих цветов?

— Так это были вы… ты?

— Я. Хотел посылать их каждый день, но тут, как назло, пришлось ехать на Урал — возникли недоразумения с поставщиками. Вчера приехал. И сразу Светка выпалила мне, что у Натальи Владимировны появился мальчик. Я, признаться, удивился — в каком смысле? Вроде беременности не было заметно.

Наташа покраснела.

— То есть я хотел сказать… — Шестериков заметил ее смущение и тоже смутился. — Но вы же понимаете, что я имел в виду? Стал расспрашивать у дочери, что за мальчик, и узнал, что ему тоже четыре года. Признаться, вздохнул с облегчением.

— Его мать уехала в Америку… По крайней мере она так сказала и оставила мне Рому.

— Да, да, теперь-то мне все рассказали.

— Вы кого-то, кроме дочери, расспрашивали обо мне? — неприятно удивилась Наташа.

— В нашем-то городке что расспрашивать, — ничуть не смутился он, — только чуть направь разговор в нужное русло…

— Скажите, а вы случайно оказались в «Трех поросятах»? — спросила Наташа с внезапным озарением.

— Не случайно, — признался Марат. — То есть не подумайте, что я нарочно за вами следил. У меня все-таки дело…

— Поручили бы его частным сыщикам. Говорят, недавно и у нас какое-то агентство открыли. Не то «Акбар», не то «Мухтар».

— «Алекс», — подсказал он. — Вы что же, рассердились?

— Ничуть!

— Рассердились. — Он покачал головой. — Я мог бы попросить прощения за свои, так сказать, несанкционированные действия, но отказаться от расспросов о вас… Нет, это выше моих сил.

— Но зачем расспрашивать у кого-то? На все вопросы я могу ответить здесь и сейчас.

— А и в самом деле, — согласился он. — Просто я шел к вам с некоторым опасением: а вдруг вы меня на порог не пустите… Одного, говорят, с крыльца спустили…

— Вот даже что говорят! — Наташа рассердилась еще больше.

— Ну, так я и знал! — огорченно воскликнул Марат. — Опять ляпнул бог знает что. Но все же Федор прав, у вас на двери до сих пор дырки от пуль.

— Сейчас это модно, — огрызнулась она. — И потом, как бы я могла вас выгнать, если вы со Светой пришли? А она моя любимица.

— Догадываюсь. У нас в доме каждый вечер только и разговоров о Наталье Владимировне. И какая она добрая, и какие сказки детям рассказывает…

Нет, это было выше ее сил! Она резко встала и вышла, пробормотав:

— Минуточку поскучайте, я пойду взгляну, как там наши дети.

Через минуту она вернулась — подышала поглубже, пришла в себя, прежде чем зайти в гостиную, — и со смехом сообщила Марату:

— Представь, они даже не обратили на меня внимания.

— Нашли общий язык?

— Не то слово! Кажется, Рома смотрит на твою дочь прямо-таки с обожанием.

— Мы, Шестериковы, вообще люди славные, — с нарочитой похвальбой сказал он. — Давай пить, что ли, а то ты второй раз за бокал берешься, а дела никакого.

Что-то с ней происходило, к чему Наташа оказалась неподготовленной. Она никогда не думала, что отец ее воспитанницы… Нет, даже не в этом дело. Она никогда не думала, что ей так может понравиться мужчина! Что ее бросало бы в жар, что она боялась бы взглянуть ему в глаза, чтобы не пропасть вообще… Что за глупость, в конце концов! В сорок лет влюбиться в мужчину, который еще неизвестно как к ней относится! Может, ему всего лишь нужна не слишком злая мачеха для дочки, а все остальное он найдет и вне дома?

Она нарочно себя злила и распаляла, чтобы не думать о нем, но ничего не могла с собой поделать.

— Шестериков, ты зачем ко мне явился? — спросила она, отпив любимого грузинского вина, о чем Марат странным образом знал, иначе спросил бы, пьет она такое или нет. — Явно не просто так.

— Догадливая, — усмехнулся он.

— Хочешь еще один детский сад открыть? — Она брякнула первое, что пришло на ум. От того, что он все не решался приступить к главному, ради чего явился, ей тоже становилось тревожно.

— Детский сад? — повторил он за ней. — А что, надо?

— Нет, это я так, предположения высказываю.

— Я пришел тебе предложить перебраться в мой дом.

Сказал это и стал смотреть на нее. Не просто смотреть, а ждать реакцию. Что у него за привычка не сводить глаз! Не понимает разве, что от этого ей становится некуда девать свои руки, она начинает теребить вилку, край скатерти и боится посмотреть на него.

Прямо сглазили ее! Всегда была женщиной спокойной, рассудительной, а тут — будто семнадцатилетняя девчонка. Нет, она и в семнадцать так не волновалась, и сердце так не тарахтело в груди, как сорвавшийся в звон будильник, включенный на полный завод.

— Что ты сказал? — переспросила она, а так как он все не сводил с нее взгляда, зачастила: — Перебраться в твой дом! А в качестве кого?

— В качестве жены, если хочешь.

— То есть ты делаешь мне предложение руки и сердца.

— Я делаю тебе предложение пойти под мою защиту. Мой дом укреплен по-настоящему, не то что твой. Да и сунется ли туда Фокин, большой вопрос. Даже имея пистолет.

— Подожди, я, кажется, сегодня Кинга не покормила, — сказала она и вышла в полном смятении.

Что он говорит? Чего вдруг? Она вышла в коридор, где на подстилке лежал Кинг, и недоуменно на него уставилась: что она хотела?

Наташа увидела, что корма в миске еще осталось с половину того, что она ему насыпала, придя домой. Сделала это автоматом, не запоминая, и воды налила. Все в порядке.

Все ясно, пришло понимание. Это ему Михайловский обрисовал ситуацию, когда Наташа ушла. Мужики небось вдвоем доели ее салат и допили вино, а между делом и договорились за Наташей присмотреть. Жалко им стало одинокую женщину…

— Побегать на улице не хочешь? — спросила она у пса и открыла входную дверь, и в ту же минуту кто-то схватил ее холодной рукой, выдергивая наружу, чтобы тут же закрыть дверь, но у Кинга оказалась реакция гораздо быстрее той, на которую рассчитывал человек, стоявший снаружи. Пес вывалился в дверь, которую пытались закрыть перед его носом вместе с Наташей, и вцепился в руку, схватившую его хозяйку.

Наташа от страха закричала.

Мужчина — а это был не кто иной, как Димка, — взвыл благим матом:

— А-а-а! Подлая тварь! Отпусти, убью!

Но очевидно, как раз этого пес не давал ему сделать.

Опять грохнула входная дверь, и на крыльцо выскочил Марат.

В руке его откуда-то тоже оказался пистолет. И он, не размышляя, выстрелил из него прямо в лицо Фокина, запрокинутое в попытке отстраниться от Кинга. А когда Фокин упал, рванул на себя Наташу, оттаскивая ее подальше.

— Ты его убил? — ахнула Наташа, с трудом приходя в себя от этого шквала событий.

— Это газовым-то пистолетом? — хмыкнул Марат и достал мобильник, набирая чей-то номер. Услышав ответ, он сказал в трубку: — Федор, ты хотел Фокина увидеть? Ну так приезжай. Труп? Нет, трогать не будем. Минут тридцать на сырой земле полежит, думаю, остынет… Никакие это не шутки. У меня пистолет газовый. Забыл, как разрешение давал? И сколько, как ты думаешь, газ будет действовать? То-то же! Поторопись, одним словом… Да, а пистолет-то из его руки я могу взять? А то очухается, нам с Наташей мало не покажется…

— Кинг! Кинг! — Наташа склонилась над собакой, которой, видимо, тоже досталось отравы. — Марат, а вдруг моя собака умрет?

— С чего бы это?

— Этот газ ведь для людей изготовили, а собаки… Вдруг у него непереносимость?

— Не говори глупостей. Давай лучше пока отодвинем его в сторону. Нечего ему с этой падалью лежать!

— Чего это ты его обзываешь?

— Наташа, он же тебя убить хотел!

— Фокин? Кишка у него тонка. Попугал бы, да и все.

— Блажен, кто верует, — пробурчал Марат.

Она вдруг поняла, что жутко замерзла, и невольно стала громко стучать зубами. На улице около нуля, а она в легком платье.

Шестериков взглянул на нее и без слов метнулся в дом, срывая с вешалки свою теплую куртку. Набросил на Наташу и застегнул на все пуговицы.

— Согревайся. А лучше бы ты в дом ушла, я тут и без тебя милицию подожду… Пистолет я у него все-таки заберу. Слишком он ненадежный товарищ. Гадать, убьет он нас или не убьет… Жаль, у меня с собой нет наручников. Руки сковали бы, да и пусть валяется сколько угодно.

Кинг, которому, видимо, досталось все же меньше газа, медленно встал. Наташа радостно обняла его за шею, а пес покачнулся.

— Досталось тебе, мой хороший. На защиту хозяйки кинулся. Скажи спасибо Марату, а то Фокин еще исхитрился бы в тебя выстрелить…

— Вряд ли ему бы это удалось. Некогда было соображать, кто кого, и я решил просто вырубить Фокина. Ты уж извини, Кинг, но в тот момент я думал не о тебе, а о твоей хозяйке.

— Пойду песику молока налью, — сказала Наташа, стараясь не смотреть на лежащего скрюченного Димку, который, похоже, начал приходить в себя.

Наташа взяла Кинга за ошейник, и Марат открыл дверь, впуская ее с собакой в дом.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Не за что, — буркнул он и все медлил закрывать дверь, любуясь ее стройной фигурой, а она, чувствуя его взгляд, невольно выпрямила спину.

Наконец Марат закрыл дверь и обернулся к лежащему Фокину — вернее, к тому месту, где мужчина только что лежал. Никого там не было.

— Олух! Остолоп! — выругался он и добавил кое-что покрепче, а потом заорал: — Стой!

И бросился со двора. Но совсем рядом за углом взревела машина, взвизгнули покрышки… Марат взглянул на свою машину, приткнувшуюся у забора, вспомнил про оставленные в куртке ключи и понял, что броситься в погоню, а тем более догнать Фокина он уже не успеет.

Почти тотчас из-за противоположного угла квартала выскочил милицейский «уазик» и остановился у его машины. Из него вышли трое мужчин и направились к нему.

Михайловский, приехавший вместе с оперативниками, забрал из руки Шестерикова пистолет и сунул его в полиэтиленовый пакет.

— Взял в руки все-таки.

— Не говори глупостей, Федор. Что мне важнее: безопасность любимой женщины или твои вещественные доказательства?

— Значит, «любимой», проговорился?

— А я и не скрываю.

— Ладно. Показывай, где твой задержанный.

— Так нету его, — опустил голову Шестериков.

— Как нету? — удивился Федор. — Хочешь сказать, устроил нам холостой пробег?

— Да, понимаешь, тут псу тоже отравы досталось. И пока я помогал Наташе зайти с ним в дом, дверь придержал, то да се, этот и сбежал.

— Много времени затратил на то да се, — съехидничал Михайловский, отдавая своим коллегам пакет с пистолетом. — Сегодня у нас улика есть, а подозреваемого нет.

— И вы не поедете за ним? — удивился Шестериков.

— На чем? На этой старой колымаге? — спросил Федор. — Это тебе не боевик, а суровая действительность. Насколько я знаю, у него такая навороченная иномарка… Даже в Москве не у всех ментов служебные «мерседесы», а о нас и говорить нечего.

Оперативники пошли со двора, кажется, не слишком расстроенные, а Михайловский остался с Маратом.

Наташа опять вышла из дома, кутаясь в пальто, и отдала куртку Шестерикову:

— Надень, а то простудишься. — Потом обратилась к Федору: — Протокол будешь составлять?

— А как же без протокола? — ответил вопросом тот. — Или жалко менту поганому винишка налить?

— А ты откуда знаешь про вино?

— Дедукция. — Федор поднял кверху палец и крикнул в темноту: — Ребята, не ждите меня, я с Шестериковым подъеду! А пока со свидетелей показания сниму.

— «И выпью заодно», — подколола его Наталья.

— А ты жадная, — улыбнулся Михайловский. — Подумай как следует, Шестериков, прежде чем жениться на ней.

— Не жадная, а хозяйственная, — поправил Марат, обнимая Наташу за плечи. Так естественно, будто имел на это право.

И Наташа даже не подумала отстраниться.

Глава 21

Обычно я не изображаю страуса, пряча от неприятностей голову в песок, так что вечером я первым делом позвонила Ольге и сказала, что больше не провожу вместе с ней никаких расследований, потому что дала слово мужу. Я ожидала, что подруга обидится или съехидничает насчет утерянной свободы, но она только задумчиво проговорила:

— Что ж, может, он и прав… Я тоже, пожалуй, отойду от дел. Вот только выясню последнее. То, что не дает мне покоя.

У меня зачесался язык спросить, что же это такое, но, опасаясь насмешки, я промолчала и, пожелав подруге удачи, перевела разговор на ее здоровье.

— А что мне сделается? — легкомысленно отозвалась она.

— Как это — что? А не подскажешь, кого я сегодня к врачу водила?

— Два сапога — пара! — не удержавшись, прокомментировал Сергей, который до этого вроде внимательно читал газету.

— А ты не подслушивай, — сказала я, прикрыв трубку.

— Ты с мужем препираешься или со мной говоришь? — поинтересовалась Ольга.

— А он считает, что мы с тобой похожи, обе чокнутые.

— Я такое не говорил! — крикнул Сергей, чтобы и Оля услышала. — Но то, что обе слишком самостоятельные, — однозначно. Нет, женщине лучше сидеть дома и в крайнем случае ходить для развлечения по магазинам и фитнес-клубам.

Мне захотелось огрызнуться насчет того, что одна его жена уже дома сидела, но я старалась о прошлом не говорить. Ни о Сережином, ни о своем. Мой быстрый переход от одного жениха к другому, откровенно говоря, до сих пор воспринимался мной с чувством вины.

— Алло, подруга, ты куда ушла?

— Да так, думаю, когда это мы с тобой сможем ходить в фитнес-клуб, — соврала я. Не признаваться же при Сергее, что только что думала о его бывшем сопернике.

— Зато скоро ты сможешь ходить ко мне в роддом, — неловко пошутила Ольга. — А вообще, честно признаюсь, я лежу. Кононов вставать не дает. Ругался последними словами… Хорошо, не последними, но не слишком ласковыми. Он рядом лежит, наши разговоры слушает. Грозится поставить охранника у входной двери, чтобы я не сбегала из дома… Ладно, подруга, закрываем свое бюро частного сыска… Алексей обрадовался. Говорит, наконец услышал от меня разумную речь.

Если бы Кононов знал получше свою жену, то он этому бы не радовался. Мало ли чего вслух произносит Ольга. Главное, она собирается выяснить то, что не дает ей покоя. И она выяснит, можно не сомневаться.

Утром я встала в нерабочем настроении. Ну не хотела ехать в свой магазин, и все тут. Позвонила Корнею, и он напомнил мне, что все равно пятница, и заверил, что сам все сделает, а уже с понедельника, со свежими силами, мы поедем в город, где на местной швейной фабрике для нас подготовлен товар. И что директор уже звонил, меня спрашивал, а Корней с ним о встрече на понедельник как раз и договорился.

Наш дом стоит посреди одного из самых зеленых кварталов частного сектора, так что жить здесь не мешает ни шум машин, ни звон трамваев, который доносится издалека, как и звон колоколов местной церкви.

А еще у нас есть собака, о которой я редко вспоминаю, потому что занимается ею Сергей. По утрам он бегает с Полем на реку, где делает зарядку, в то время как Поль — надо же было так назвать собаку! — носится рядом и пугает птиц. Сейчас, правда, пугать уже некого. То есть вороны сидят высоко, а остальные птицы улетели в теплые края.

В общем, с утра Сергей умчался на реку — он-то не станет устраивать себе поблажек и на работу выйдет, в чем я не сомневалась.

Я заглянула в детскую — Санька еще спал — и пошла в кухню.

Тут как раз и появился Сергей, наскоро поел и уехал, а минуту спустя я выглянула из окна на визг тормозов и увидела, как наша няня опять выходит из роскошной иномарки, кстати, тоже «мицубиси-либеро». Многовато у нас все же японских машин. Где мы, а где Япония, но вот же возят. Пользуются тем, что наше автомобилестроение в загоне.

Когда Аня поднялась в дом, я встретила ее в прихожей.

— Анечка, вашего друга, случайно, не Евгением зовут?

— Нет, — удивилась она, — его зовут Дмитрием. А что, это важно?

— Просто у одного моего знакомого такая же машина, — смутилась я. Девчонка еще подумает, что я за ней шпионю.

— Дима тоже говорил, что видел еще одну похожую, — как-то облегченно улыбнулась Аня, и я подивилась, что она так напряжена.

Я же не монстр какой-нибудь, чтобы выступать против ее встреч с молодым человеком. Конечно, будет жалко, если девушка от нас уйдет, но воспрепятствовать этому я все равно не смогу.

Ноябрь стоял на редкость теплый и ясный, поэтому я надела теплый спортивный костюм, мягкие тапочки, вышла в сад с книжкой, которую купила накануне, и улеглась в гамак, предварительно застелив его старым пледом. Гамак был еще сыроват от росы, и я сама не знала, что мне вдруг приспичило на нем лежать.

Сергей повесил гамак по моей просьбе, но как-то получилось, что летом я так ни разу им не попользовалась. Теперь, как раз накануне нудных осенних дождей, я смогу наконец исполнить свою мечту.

Я услышала, как стукнула дверь детской, и на огромную веранду, которая опоясывала половину нашего дома на втором этаже, на свежий воздух вышла Анечка. Она облокотилась на перила, и я помахала ей из гамака.

В конце концов я стала задремывать — с некоторых пор мне не хватает ночи, чтобы выспаться. Третий год моего замужества все еще насыщен эмоциями — мы с Сергеем часто подолгу не спим, но он в отличие от меня не страдает от хронического недосыпа. И любит цитировать кого-то из китайских мудрецов, который говорил, что воин должен спать четыре часа, женщина — шесть, ребенок — восемь, а глупый человек — десять. Но иной раз мне хочется все же побыть глупым человеком.

Видимо, поэтому я не услышала, как к дому подъехала машина и по дорожке тяжело протопали каблуки. Заставил меня очнуться до боли знакомый голос:

— Безмятежная жизнь! Завидую. Двери настежь, калитка едва прикрыта. Тут, мадам, небось и квартирных краж не бывает.

— Бывает, — лениво пробормотала я и, не открывая глаз, попросила: — Подвинься, пожалуйста, чуть влево, а то солнце в глаза светит. Не пойму, чего оно мечется по небу. Из-за него и тень не стоит на месте… Врачиха же сказала, чтобы ты сняла каблуки.

— Ну ты наглая! — возмутилась Ольга, медленно усаживаясь в плетеное кресло рядом с гамаком. — Я пожалуюсь Лешке, что ты заставляла меня тентом работать.

— Всего лишь козырьком от солнца… Рассказывай, как дела.

— Как сажа бела! Во-первых, израильтяне куда-то подевались со своими компьютерами…

— Появятся. Все равно лучше, чем мы, покупателя они не найдут.

— «Мы»! Ты все еще говоришь — «мы», и это радует…

— Так, а что во-вторых?

Ольга ответила не сразу, и я тут же открыла глаза: раз Кривенко подбирает слова, значит, волнуется.

— Я ездила в центр «Вита».

— И что?

— Ничего не понимаю. Зачем было тратиться, заказывать визитки, да еще такие внушительные, с золотом…

— Ты можешь объяснить мне, о чем бормочешь?

— Нет в этой «Вите» никакого Макарова.

— И телефонов таких нет?

— Телефоны есть. Центр есть. Макарова нет.

— У тебя его визитка с собой?

— С собой.

— Дай-ка посмотреть.

— Чего там смотреть? — разозлилась Ольга. — У меня, думаешь, глаз нет? Или я плохо читаю?

Но я молча держала протянутой руку, так что она все же визитку достала и просто-таки в руку мне воткнула.

Внимательно осмотрев кусочек картона, я осторожно поддела ногтем полоску бумаги и потянула вверх. Под фамилией «Макаров» оказалась совсем другая — «Харитонов».

Ольга смотрела на мои манипуляции, выпучив глаза.

— А как ты догадалась?

Я пожала плечами:

— Вроде дурацкая мысль пришла в голову, потому я и не стала сразу признаваться.

— А если бы кто-то из нас знал настоящего директора?

— Вряд ли он так уж рисковал. Сказал бы что-нибудь вроде: розыгрыш. Или как говорят в американских фильмах: сюрприз!

— Думаешь, у него таких визиток много?

— А почему нет? Если с их помощью он каждый раз может быть кем-то другим…

— То есть этот Евгений скрывается? Как же тогда мы сможем его отыскать?

— Мы, наверное, никак. Пусть милиция ищет.

— Ты меня поразила. — Ольга беспокойно шевельнулась в кресле — наверное, опять не очень хорошо себя чувствует. И что ей дома не сидится?! — Такое раскопать, не сходя с места. Прямо как Ниро Вульф.

— Это такой толстяк, который в нормальное кресло не влезает? Спасибо за комплимент!

— Я имею в виду не комплекцию, а дедуктивные способности.

— Совсем недавно кто-то говорил, что сыщик из меня никакой.

— Послушай, Лар, значит, мы из подозрения автоматически выходим?

— А это вряд ли… У меня такое впечатление, что ты чего-то боишься. За своего мужа, что ли?

Но поскольку Ольга не ответила, я прикрыла глаза и потихоньку закачалась в гамаке: какая красота!

— Ну да, да, боюсь! — выкрикнула Ольга. — Ты не знаешь, от этого ненормального всего можно ожидать! Если она прижала его к стенке…

— Чем?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Он молчит и только посмеивается. Не понимает, что может оставить будущего ребенка без отца, а меня… Второй раз я этого не переживу.

Она так горько зарыдала, что я подскочила в гамаке.

— Ты что, Лелька, совсем спятила? Это же надо такое напридумывать! Чем она могла его прижать, подумай, чем? И что это такое, о чем он побоялся бы тебе сказать? Разве вы не откровенны друг с другом?

— До сих пор думала, что откровенны.

— И что теперь случилось?

— Ленка опять влезла между нами.

— Ничего она не влезла. Быстрова умерла, и думать, будто теперь она станет завывать привидением у вашего супружеского ложа, глупо.

Олька от неожиданности прыснула, но потом осеклась.

— Из-за беременности я такая слабая стала. Ты раньше когда-нибудь видела, чтобы я ревела?

— Не припомню.

— То-то же. — Она вздохнула.

Поскольку подруга успокоилась, я опять прилегла в гамак. Один раз решила спокойно в нем полежать. Что же Сережка, зря его привязывал? Но все же Ольга сидела и ничего не говорила, будто с духом собиралась.

— А чего ты хочешь от меня?

— Помощи.

— Поговорить с моим мужем, чтобы он поговорил с твоим?

— Нет, этого не нужно, — вяло сказала Ольга, но тут же возмутилась: — Да вылези ты наконец из своего дурацкого гамака! Не чувствуешь разве, у тебя ум качается!

— Ну и пусть. Отпуск. Мой ум никому не нужен. Мне вообще запретили им пользоваться. И я, как послушная жена, следую указаниям мужа: отдыхаю.

— Прямо такая ты послушная! Просто твой муж феодал и думает, будто тебя можно привязать к семейному очагу.

— Не вноси разлада в мою семью.

— Стерва ты, Киреева!

— Шувалова.

— Не вижу разницы.

— Короче, что тебе нужно, дитятко?

— Поговори с Ушастым. Так же, как мы говорили с Евгением. С тобой он не станет просто отшучиваться. А я послушаю как бы со стороны.

— Господи, до чего дошло! Жена с мужем не может нормально поговорить.

— Это не нормально, это разговор о прошлом, а мы с самого начала условились: не вспоминать! Лешка говорит, это такое болото, только начни.

— А если все же выяснится, что это он?

— Я буду защищать его изо всех своих сил.

— Даже нарушая закон?

Я нарочно провоцировала Ольгу на откровенность. Просто вспоминала ее прежнюю категоричность. Она всегда знала, что правильно, а что неправильно. Как надо поступать, а как не надо. Но теперь… Насколько моя подруга изменилась, выйдя замуж за того, кого всегда любила? Стала мягче на первый взгляд. Но вот жизнь поставила ее в пиковое положение…

Ну это смотря на чей взгляд. Оно всего лишь может быть пиковым. А пока ничего не доказано: ни вина Алексея, ни то, что он пошел на день рождения из каких-то чувств к Елене, как уверяла себя Ольга. Но она уже готова его защищать.

Меня всегда интересовал вопрос: люди любящие следуют законам или в момент забывают обо всем, что прежде считали незыблемым, и стараются своего близкого спасти? Понятно, что они делать должны, но вот делают ли?

— Изо всех сил? — уточнила я. — То есть вплоть до лжесвидетельства?

На мгновение она заколебалась, как бы заглянула в глубь себя, и твердо сказала:

— Вплоть!

— Конечно, поговорить с твоим Алексеем я могу, но как же честное слово, которое я дала Сергею? Я ведь обещала никакими расследованиями больше не заниматься.

— Наверное, тебе придется выбирать между своим честным — дурацким! — словом и моим спокойствием. Я же нормально спать не могу. Как представлю себе, что Алексей… что опять из-за этой сучки мы можем надолго расстаться…

— Вон до чего уже дошло? — удивилась я.

До того мне казалось, что Ольга относится к происшедшему не очень серьезно, всего лишь как свидетель уголовного дела, а она все это время изводила себя мыслями о причастности Алексея…

— Знаешь, приходи с мужем ко мне в гости.

— Вот видишь, — обрадовалась Ольга, — можешь трезво мыслить, если хочешь.

— Пойду распоряжусь, чтобы Лида в гостиной стол накрыла, а ты пока вызывай своего Ушастого. Надеюсь, причину, по которой его зовут в гости среди рабочего дня, ты придумаешь сама?

Ольга пришла следом за мной и сообщила:

— Сейчас приедет… Но ты не слишком-то усердствуй. Можно просто попить чайку.

Я взглянула на часы: половина двенадцатого.

— Будем считать, скоро обед.

Лида заверила меня, что наготовлено у нее достаточно, чтобы накормить и десять гостей.

— Вчера-то весь день пробегали, почти не съели ничего, — с некоторым упреком заметила наша кухарка. — Хорошо, я уже приловчилась полуфабрикаты готовить. Чтобы быстренько разогреть и все.

— Зато, кажется, мы не очень прихотливые едоки.

— Что есть, то есть, — согласилась Лидия. — От моей стряпни нос не воротите.

Пока я была на кухне, Ольга наведалась в детскую и вручила моему сыну маленький трансформер. Теперь Санька под ее руководством превращал машину в боевого робота и обратно, а его няня, отвернувшись, смотрела в окно.

Что-то я со своими заморочками совсем не обращаю на девушку внимания. А она не так уж и похожа на счастливую возлюбленную. И прежде сияющие глаза теперь как-то померкли. Надо будет потом поговорить с ней. Что-то быстро этот Вадим стал из нее душу тянуть!

Я хотела взять Саньку на руки, но он только рассеянно меня чмокнул — привык, что я требую от него поцеловать мамочку, — и опять занялся новой игрушкой.

Ольга подошла к окну и взглянула вниз.

— Подъехал, — сказала она немного погодя, — ты его встреть, а то будет стоять у ворот, ждать особого приглашения.

Кононовы явно разбогатели. Когда я увидела Алексея в первый раз, у него был старенький «Жигуль», а теперь он ездил на элегантном сером «пежо», и я сочла за лучшее предложить ему загнать машину во двор.

— Оля сказала, это ненадолго.

— Ты торопишься?

— Конечно, тороплюсь. Дела идут хорошо, только если ими управлять. Тем более что сегодня ребята из Израиля все-таки обещали подъехать.

— Это хорошо, а то Ольга переживала, что они куда-то пропали.

Я старалась как можно незаметнее рассмотреть Алексея: неужели это он приложил руку к гибели Елены? Тогда в самом деле она и после смерти будет по-прежнему стоять между ними.

Что я говорю?! Тогда его непременно вычислят. Из такого-то мизерного числа подозреваемых. Интересно, есть в практике раскрытия уголовных преступлений прецеденты, когда убийца не был найден среди девяти человек, каждый из которых мог совершить убийство? Девять — это не так уж мало. Это мы с Ольгой сузили число подозреваемых до минимума, но и то как быть уверенными, что та же Инна Викторовна из ревности не приложила к делу руку? Тем более будучи женой врача.

— Может, сядем за стол, — предложила я, — чайку попьем…

— Телевизор посмотрим, — ехидно продолжил он.

— Ну, если ты и чаю не попьешь, — откликнулась подруга словами из анекдота.

— Брэк! — сказала я.

Не люблю, когда Ольга оттачивает свое остроумие на близких людях. Оно у нее может быть очень злым. Но что я переживаю? Они уже не молодожены. И если разобраться, живут вместе дольше нас с Сергеем… кажется, на два месяца.

— Так о чем пойдет речь? — поинтересовался Алексей, но за стол все-таки сел.

Мы с подругой расположились напротив.

— Речь все о том же, — сказала я, — в нашем присутствии умер человек.

— Я был на похоронах, — кивнул Ушастый, — и лишний раз убедился в истине: блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются.

Но тут Лидия внесла поднос с тарелками. Для Алексея — борщ, для нас с Ольгой, как не очень любящих первое, — отбивные на косточке.

— Скоро обед, так что мы решили заодно тебя покормить, — сообщила я.

Алексей, вздохнув — он и в самом деле решил быстро от нас отделаться? — начал, впрочем, с удовольствием есть борщ, который Лида готовила бесподобно.

Мы тоже молча приступили к трапезе.

— Когда я ем, я глух и нем, — сказала я не без задней мысли. Пусть мужчина как следует поест, это даст ему возможность расслабиться настолько, чтобы не противиться нашим вопросам.

С едой мы управились быстро, и Лидия внесла самовар. Мы с Сергеем любили его — небольшой, стилизованный под старину. Все-таки электрический чайник чем-то напоминает операционную. Стерильностью?

Я пододвинула Ушастому блюдечко с нарезанным лимоном.

— Нам всем нужно пожевать лимон, — сказал он, — без сахара.

— Зачем? — не поняла Ольга.

— Чтобы изобразить на лицах соответствующее событию выражение.

— Елену отравили, — с нажимом произнесла его жена, моя подруга. — Рано или поздно убийцу все равно найдут, тем более что у ментов не такой уж большой выбор.

— Предлагаешь мне ломануться в бега? — иронически поинтересовался он.

— А у тебя есть на это причина? — хрипло выдохнула Ольга.

— Как посмотреть, — пожал плечами Ушастый. — Юристы всегда интересуются, кому выгодно. Мне, получается, выгодно…

— А на самом деле отравил ее не ты? — с надеждой спросила Оля.

— Надо же, а я думал, это ты, — прищурился он. — Криминалисты говорят: яд — оружие женщин… Ты что, в самом деле мне не поверила?

— А зачем мне ее травить? — растерянно пожала плечами моя подруга. — Из мести? Так я немстительна…

Врете вы, Ольга Александровна! «Немстительна». А зачем тогда было говорить об очередности выстрела и вообще приходить в ту квартиру?

— А я мстительный! — криво улыбнулся Ушастый. — Представь, госпоже Быстровой я ухитрился подставиться дважды: первый раз, когда по ее милости ты выгнала меня… Ни за что ни про что. Второй раз, когда сдуру признался, что при распродаже завода и сам в этом массовом воровстве поучаствовал: пихнул налево один хитрый станок. Ты будешь смеяться: Ленка пыталась меня этим шантажировать! Я сказал: «Хочешь идти в милицию? Иди, флаг тебе в руки…»

Я уже поняла, что в их встрече мне отведена роль декорации, этакого пейзажа, на фоне которого разыгрывалась сцена разборок, будто любящие супруги не могли провести ее в собственной спальне и им требовались свет и свидетели. Причем Лешка явно злился, потому что в мини-варианте повторялось то, из-за чего они не общались почти десять лет.

Мне оставалось лишь пить чай да украдкой изучать их напряженные лица.

— А как называется яд, которым ты ее отравил? — спросила Ольга.

— У меня плохая память на все эти медицинские названия, — медленно проговорил он, все так же не сводя с нее глаз. — Помню только, на упаковке было написано, что достаточно одной таблетки…

— Ты хотел сказать «капли», — вмешалась я в разговор.

— Какой капли? — Он уставился на меня.

— Быстрову отравили жидким ядом. Его впрыснули в чашку из медицинского шприца, который лежал у нее на кухонном столе.

— А-а, я видел этот шприц, — сказал Алексей, — и даже брал его в руки.

— Я тоже, — прошептала Ольга.

— Ну вот, значит, вместе сядем.

Они, словно дети, играли в игру, ценой которой действительно могла быть несвобода, но не хотели об этом задумываться, потому что стремились наслаждаться обществом друг друга. Они все еще только взаимно познавали себя, несмотря на два совместно прожитых года.

Глава 22

— Хорошо тут у вас, — мечтательно промолвил Михайловский, вытягивая под столом длинные ноги. Он посматривал на Наташу и Марата с видом снисходительного дядюшки, готового закрыть глаза на шалости племянников.

Он и в самом деле составил протокол места происшествия. Что-то долго писал, а потом протянул Наташе со словами:

— Прочитай и распишись.

Но она не стала читать, расписалась не глядя.

— Я тебе верю.

— А я не верю, — сказал Марат, но тоже подписался не читая.

Они еще немного посидели, выпили. Но потом Наташа перехватила взгляд Михайловского, которым он с сожалением оглядел их с Маратом накрытый стол, сбегала на кухню и на скорую руку поджарила котлеты, которые на всякий случай лежали у нее в морозилке.

Федор обрадовался:

— Вот это я понимаю — закусь, а то фрукты-конфеты, не по-русски как-то.

Он съел один почти все котлеты. Спросил только между прочим:

— А вы чего не едите?

— Мы уже ели, — заверила Наташа.

— Светка меня в хачапурную затащила, — сказал Марат.

— А-а, — промычал с набитым ртом Федор.

Уходя, он поцеловал руку Наташе — джентльмен! И сказал Марату:

— Ты чего свой джип во двор не загоняешь? Мало ли что.

Шестериков усмехнулся:

— Значит, криминальную обстановку в городе ты уже не контролируешь?

— Береженого Бог бережет, — не обиделся Федор. — Обещал меня отвезти — давай вези! Разомлел тут, в домашнем тепле.

Он вышел во двор, достал из кармана сигареты. Марат набросил на себя куртку и шепнул Наташе:

— Не сомневается, что я здесь останусь.

— А почему вообще он может так подумать? — спросила Наташа.

Марат пожал плечами, будто он не знает, в чем дело. Но было совершенно ясно, что сложившейся ситуацией он вполне доволен. И свое удовольствие особенно и не скрывает.

Конечно, Наташа догадывалась, как могли разворачиваться события после ее ухода из кафе, но не слишком ли быстро все происходит? Так быстро, что она уже событиями не управляет, а они опять тащат ее за собой и Наташа не успевает определить, нужно ей это или нет.

Дети продолжали играть, и Наташа подумала, что пора это прекратить. Кажется, часа полтора они уже так сидят.

— Рома! Света! А не пора ли вам…

— Наташа, еще немного!

— Еще полчасика, Наталья Владимировна.

Шестериков вернулся минут через десять, как будто не машину вел, а летал. Он весь сиял, возбужденный, словно Михайловский дал ему карт-бланш. На что, на отношения с Наташей?

— Марат, ты только не подумай, что я тебя выгоняю, но детям пора укладываться спать. Не могут же они весь вечер торчать перед монитором только потому, что взрослым захотелось побыть вдвоем.

— Значит, тебе тоже этого захотелось? — обрадованно подхватил он, сделав вид, что не заметил слова «выгоняю».

— Честно говоря, я пока не знаю, — сказала Наташа, отводя взгляд.

Ей хотелось побыть одной и разобраться в своих чувствах. В конце концов, они же совсем не знают друг друга. И откуда вообще это пошло? Почему он решил, что она женщина, которая ему нужна? И она вовсе не уверена, что Марат ей нужен…

Она с таким трудом наладила свою новую жизнь. Ей хочется самой прийти к пониманию того, как строить будущее, а ее опять подталкивают к решению, которое она пока не может принять.

— Тебе предстоит очередная командировка? — вдруг спросила Наташа.

— Нет, — удивился он, — с чего ты взяла?

— Тогда, может, не будем торопиться? Подумаем. Оба. Тем более что теперь мне ничего не угрожает. Фокин, наверное, уже километров двести отпилил с перепугу. Тут в него стреляли и собаками травили.

— Сам напросился. А насчет того, чтобы разобраться… Что ж, разбирайся, я тебя не тороплю. Я, честно говоря, и от себя не ожидал такого. Алка, моя покойная жена, под венец меня чуть ли не волоком тащила, а тебя я сам стал просить. Главное, что я понял: одиночество меня не слишком привлекает. А ты как, любишь быть одна?

— Не очень, — призналась Наташа. — Конечно, со временем приспосабливаешься, но все это не от хорошей жизни…

— А насчет того, чтобы нам со Светкой уйти… Тут я тебя огорчу: не уйдем! Не захочешь нам где-нибудь постелить, я вон Светку на диване устрою, своей курткой накрою, а сам здесь же лягу, на паласе, тем более что он у тебя мягкий… Пусть еще ничего не решено и ты попросила время подумать, но рисковать женщиной, которую… которая… ну, в общем, той, которая…

— Замечательно! — расхохоталась Наташа.

— Смейся, смейся, но я не могу доверять версии Михайловского, будто Фокин умчался куда-то очертя голову. Димка может поставить машину где-нибудь подальше, а сам прокрасться назад. Да и Кинга ты на улицу не выпустила. Может, Фокин как раз в эту минуту лезет по пожарной лестнице на чердак!

Она невольно вздрогнула, так явственно представив нарисованную Маратом картину.

— Что ты выдумываешь, Марат! Нарочно меня пугаешь?

— Нарочно, — сказал он и будто невзначай чмокнул ее в щеку. — Признайся, ты уже боишься.

— Угадал, — прошептала Наташа, в испуге отодвигаясь от него подальше. Что же это он действует на нее как электрический скат! Каждое прикосновение — разряд, ожог, и вскипает кровь.

Здесь же дети, что они подумают?!

— Ты загнал машину во двор? — спросила она охрипшим голосом.

— Загоню, если позволишь.

— Давай я выйду вместе с Кингом. Мы с ним еще сегодня не гуляли…

— Боишься за меня? — лукаво поинтересовался он. — А если я тебе все насочинял и Фокин в действительности улепетывает отсюда со всех ног? Насколько я его знаю, он мужик трусоватый.

— Осторожность не помешает, — солидно сказала Наташа, надевая куртку, чтобы следом за Маратом выйти во двор.

Пока он открывал ворота, Наташа стояла около крыльца. Кинга на самом деле сегодня выгуливали, так что пес не отходил от Наташи, и она время от времени касалась его головы, словно пытаясь понять, нет ли в нем агрессии, достаточно ли ее команды «свой!», чтобы Кинг воспринимал Марата именно как своего.

Потом она заперла на ключ калитку и поспешно, пока Марат вешал ее куртку, закрыла за собой входную дверь: отчего-то ей казалось, что кто-то недобрый за ними наблюдает. Слава Богу, на окнах решетки. Но если кто-то заберется на карниз второго этажа, он легко проникнет в дом. Теперь ее начала охватывать паника.

В отличие от Наташи Марат не слишком со своей дочерью церемонился.

— Компьютерный клуб закрывается, — объявил он, строго взглянув на Свету.

— Мы уже закончили, — тут же отозвалась девочка, разве что не вставая по стойке «смирно».

— Светка, ты мне что обещала?

— Полчаса поиграть… Папа, но нас же двое, значит, получается больше.

— А сколько будет на двоих? — скрывая улыбку, поинтересовался Марат. — Правильно ответишь, не буду сердиться.

— Два раза по полчаса! — выпалила девочка.

Наташа рассмеялась:

— До чего сообразительный ребенок! Светланка, как ты посмотришь на то, чтобы сегодня с папой остаться у нас ночевать? — спросила она, волнуясь, несмотря на все попытки держать себя в руках.

Какой кошмар! Ей кажется, будто уже совершила что-то неприличное, хотя дала себе слово держаться до последнего. Хорошо, что дети все-таки не так наблюдательны, как взрослые. Вон Марат отвернулся, скрывая улыбку.

— Ура! — закричала Света. — А можно, Наталья Владимировна, мы с Ромой будем спать в одной комнате?

— Конечно, можно, — сказала Наташа. — Я постелю тебе на самой большой кровати.

— Ну зачем ты ее балуешь? Вот это кресло-кровать разложим, и все дела, — вмешался Марат.

— Папочка, я хочу на самой большой.

Наташа подметила сожаление во взгляде Ромы. Почему ему не предлагают спать на самой большой кровати? Он такой маленький, но уже все понимает и в отличие от Светы чувствует себя не вправе что-то требовать. Он здесь чужой. Наташа видела, как борется в нем это недетское понимание с желанием тоже вот так поныть, покапризничать… Бедный малыш!

— Рома, ты все-таки хозяин, — сказала она, — а гостям положено отдавать самое лучшее. Зато в следующий раз вы поменяетесь: Света будет спать в твоей кроватке, а ты в моей…

Сказала и прикусила язык. Что она такое говорит! Можно подумать, что Шестериковы и в дальнейшем будут приходить к ней в дом и оставаться ночевать. Прямо сама навязывается!

Но Света ее тут же затормошила:

— Наталья Владимировна, можно посмотреть, где я буду спать?

— Рома тебя отведет и покажет, — решила Наташа, заметив, как мальчик сразу просиял. Ему явно хотелось в предстоящем мероприятии поучаствовать. Тем более, как ему сказали, в роли хозяина.

Однако какой же он уязвимый. Кажется, все его клеточки напряжены, он все время ждет чего-то плохого, обидного, а когда ничего не случается, с невольным облегчением вздыхает. Сколько времени еще потребуется для того, чтобы он успокоился и жил, как все обычные дети, радовался игрушкам и не сомневался в своем праве на ласку и внимание?

Смогла бы она стать для малыша хорошей матерью? Наташа подумала так и даже испугалась своим мыслям. Еще же ничего не известно! У него есть родная мать… по документам. И может, она еще приедет, мало ли что ее задержало. Но как же тяжело тогда придется Наташе отвыкать от того, что у нее есть сын…

Она, задумавшись, смотрела вслед детям, и тут Марат тронул ее за руку:

— Наталья Владимировна, а можно я тоже посмотрю комнату, в которой мне придется спать?

Опять он над ней посмеивается. Наташа рассердилась: поставил ее в такое положение и сам же веселится от ее растерянности! Что он себе позволяет? Думает, она уже растаяла?

От этой мысленной отповеди своему гостю она сразу почувствовала себя увереннее.

— Конечно, пойдемте, Марат Валерианович, я покажу вам вашу комнату. — Она пошла вперед, поднялась на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и оглянулась: — Против второго этажа не возражаешь?

— Не возражаю, — сказал он, ступая чуть ли не след в след за ней, так что Наташа чувствовала спиной его дыхание.

Она шла и оправдывалась перед самой собой: после перенесенного стресса даже с Кингом и с Ромой ей было бы страшно. Впервые за все время, что она здесь жила. И вообще, если мужчина предлагает свою помощь, то почему она должна отказываться, тем более…

— Эта комната свободна? — спросил Марат прямо у нее над ухом, показывая рукой на первую же дверь.

Наташа попыталась высказать свое удивление: почему его выбор пал именно на эту комнату, угловую? Она могла бы предложить ему получше, с видом на сад, но Марат не дал ей опомниться, а попросту втолкнул в эту самую комнату, закрыл за ними дверь и схватил хозяйку в охапку.

Наташа хотела возмутиться, сказать, что требует, чтобы с ее желаниями считались, но он взял ее рукой за шею, приблизил свои губы к ее губам и стал целовать, так что она в какой-то момент чуть не потеряла сознание и начала шептать, уговаривая не столько его, сколько себя:

— Пожалуйста, Марат, погоди, надо уложить детей. Ну что ты в самом деле как маленький!.. Отпусти меня, прошу!

Наконец ей удалось высвободиться. Просто потому, что он сам ее выпустил и пробурчал, тоже тяжело дыша:

— Прости, сорвался. Но я так давно ни с кем не целовался.

Она поняла, что он имеет в виду не только поцелуи, и могла бы ему сказать то же самое: еще как давно! И вообще, женщина — это одно, а мужчина — совсем другое. Женщина может обходиться без секса очень долго, а мужчина — кто-то из юмористов говорил — некоторое время суток… Господи, как глупо, что она думает об этом, ведь не замуж же ей выходить за него! И почему она вдруг начала представлять себе женщину, с которой он мог удовлетворять свой сексуальный голод… А вдруг только этот самый голод толкает его к ней?

И вообще, дети остались одни. Надо постелить им постели, уложить… Наверное, сказку захотят…

Она вышла в коридор, на ходу поправляя растрепанные волосы, но Марат следом за ней не пошел. С некоторым злорадством Наташа подумала, что ему надо привести в порядок… свои эмоции.

Но когда она стала укладывать детей, то услышала в приоткрытую дверь, как он на кухне звенит посудой. Моет ее, что ли?

— Вы нам расскажете сказку, Наталья Владимировна? — спросила Света.

Откровенно говоря, Наташа сейчас была слишком взбудоражена, чтобы рассказывать. И она нашла выход из положения.

— Ромашка, — сказала она, — ты помнишь сказку, которую я тебе вчера рассказывала?

— Помню, — отозвался мальчик.

— А не мог бы ты рассказать ее нашей гостье?

— Мог бы, — нерешительно ответил Рома.

Наверное, он никогда не рассказывал сказок. Ничего, пусть учится.

Выходя из комнаты, она спросила:

— Свет вам потушить или не надо?

— Потушите, — сказала отважная девочка. — Слушать сказки при свете неинтересно.

Но на всякий случай Наташа оставила дверь в комнату приоткрытой. Если зажечь в коридоре свет, им будет не так темно… Слишком он нервный и напуганный, ее маленький квартирант… Пока он при ней только в таком качестве.

А еще она услышала смех Светы:

— Наталья Владимировна называет тебя Ромашкой. А можно и я так буду называть?

Рома что-то сказал. Наверное, что другие дети смеяться будут, потому что Света успокоила его:

— Если кто смеяться будет, от меня по носу получит.

И вправду мужчины, которые воспитывают маленьких девочек, слишком усердно учат их самообороне!

По пути на кухню она заглянула в гостиную. Марат убрал все со стола, даже скатерть сложил, вон на стуле висит. Решил перебраться в кухню?

Она вошла и остановилась на пороге.

Марат сосредоточенно разрезал апельсин и укладывал его в форме цветка на тарелку, которая стояла на подносе. Здесь же соседствовали початая бутылка вина, коробка конфет и подсвечник на три свечи, который Наташа держала в кухонном шкафу на случай отключения электричества. В их городе свет изредка выключали, так что горожане предпочитали иметь под рукой альтернативные источники освещения.

— Успел! — обрадовался он, беря в руки поднос. — Иди за мной. Не бойся, я больше приставать к тебе не буду. Просто посидим, поговорим… Все еще дуешься?

— Ничего я не дуюсь, — запротестовала Наташа, поднимаясь вслед за ним по лестнице.

— А то я не вижу, — сказал он, оглядываясь на нее через плечо. — Небось подумала: «Пригласила человека в дом, а он о приличиях забыл».

Марат подождал, пока она откроет дверь в комнату, и пронес поднос, чтобы поставить его на прикроватную тумбочку; в этой комнате мебели было мало — полуторная кровать, торшер подле нее да стул.

Здесь никто ни разу не ночевал, но иногда Наташа поднималась сюда. Она называла ее полукруглой гостевой спальней, потому что в свое время настояла на переделке двух угловых комнат в одну большую, полукруглую.

Она редко на чем-нибудь настаивала, потому ее муж тогда злился и все спрашивал:

— Ну где ты такую комнату видела? Что это тебе, башня, что ли?

Тем более что по всему полукружию шла лоджия, с которой открывался прекрасный вид на узкую полоску далекого озера и кусочек леса на его берегу.

— Какая красивая комната! — сказал Марат, когда она, захваченная воспоминанием, остановилась у окна.

Он уже зажег свечи, и комната приобрела еще более романтический вид.

— А я не догадался хоть одну комнату сделать полукруглой. Ты этот палас специально заказывала?

— Нет, просто увидела в магазине и подумала, что сюда подойдет.

— Ты чем-то расстроена? Я тебя и в самом деле обидел? Но мне показалось, что тебе было… не слишком неприятно.

Наташа покачала головой:

— Последние остатки осенней тоски. У тебя не бывает таких грустных моментов?

Он улыбнулся:

— Мужчины, Наточка, проще женщин, грубее. Они не любят грустные моменты длить. А если те случаются, то берут бутылку водки, побольше пива…

— И то и другое? — в шутку ужаснулась она.

— А как же: водка без пива — деньги на ветер. Так вот, садятся мужчины и начинают пить…

— И рассказывать скабрезные анекдоты.

— Не без того, — согласился он.

— Может, ты хочешь водки? — спохватилась Наташа. — В кухне у нас бар есть…

Опять оговорилась: у нас! У нее, теперь только у нее одной, но Марат не дал ей уйти в себя.

— Ты уж прости, хозяйка, — сказал он нарочито «работницким» голосом, — но мы тут маленько посвоевольничали. — И кивнул на маленький графинчик, в котором была налита бесцветная жидкость, но явно не вода. — Может, и ты со мной?

— Нет, я все же вино.

— Я знал, что ты откажешься, да тут и самому мало. — Он налил Наташе вина, себе водки и поднял рюмку: — Предлагаю первый тост — за знакомство.

— За знакомство, — скрывая улыбку, согласилась она.

Глава 23

Вечером Сергей пришел с работы усталый. И на мой вопрос, как дела, пожаловался:

— Рассобачились ребятки без командирского глаза. Наш народ любит посмеиваться над военными. Мол, те, кроме устава, ничего не знают. Но с некоторых пор я убежден, что многим штатским вовсе не помешало бы воинский устав знать наизусть, в нем много дельного прописано.

— Садись, мой любимый командир, за стол, я тебя ужином кормить стану.

Санька, как всегда, повис на любимом папочке, так что тот даже руки мыть отправился в ванную вместе с ним и заодно умыл сынулю, который до этого усиленно грыз морковку.

Не знаю, в кого он такой спокойный, наш Санька. Наверное, в отца. По словам моей мамы, я доставляла ей куда больше беспокойства. И плакала по ночам, и в еде капризничала, и болела… Тьфу-тьфу!

Как обычно, я отпустила Лидию пораньше. И это ее устраивало. Она и так приходит каждый день чуть свет, но зато после двух часов дня имеет возможность идти домой и вовремя забирать из детского садика внучку.

Аню я тоже отпустила, как только днем она уложила Саньку. Все-таки полностью устраняться от домашних дел и от занятий с ребенком мне не позволяла совесть. Что поделаешь, если я буржуйка в первом поколении.

— Как у вас, о смерти Быстровой говорят? — спросила я осторожно, для разбега.

— Говорят. Выдвигают версии. Мне вопросы задают. Старые милицейские зубры на охране скучают, а тут такая возможность извилины проверить.

— Если мне не изменяет память, кто-то обещал рассказывать, как продвигается расследование… Вот, например, интересно: опера беседовали с хирургом?

— Почему так выборочно, именно с хирургом?

— Ну… мне интересно все-таки, кого из нас они подозревают. Инна Викторовна тоже как бы в стороне осталась. Неужели никто не знает, что она Елену ненавидела?

— Фантазируешь!

— Ничуть, ее взгляд я сама видела.

— Если бы взгляды убивали…

— Между прочим, сегодня у меня в гостях Кононовы были.

— Вроде у Лешки рабочий день.

— Ну и что же? Лелька попросила, чтобы я сама с ним поговорила, а то он от нее все отшучивался.

— Как — поговорила? А честное слово?

— Я его не нарушала. Человек пришел, что же с ним, и поговорить нельзя?

— Та-ак!

— Можешь не такать. Я всего лишь спросила Алексея, не он ли отравил Елену, а когда Кононов признался, что да, это он, уточнила: таблеткой или жидким ядом?

— Что-о?! — Сергей даже тарелку отставил.

— А чему ты удивляешься? Ушастый пошутил. Ольга его не слушается, расследование не бросает, вот он и вредничает.

— Тогда из-за кого «вредничал» Макаров?

— Евгений шутил. Ему было смешно, что мы в сыщиков играем…

— Смешно, — эхом повторил Сергей.

— Вот я и говорю: неохваченным остался хирург со своей бриллиантовой женой. Видел бы ты, как она на Елену смотрела! Наверное, будь у нее в руках пистолет, не задумываясь выпустила бы в Быстрову всю обойму.

— Думаю, и ты бы на ее месте смотрела на Елену без любви, зная, что твой муж почти открыто живет со своей медсестрой…

— И здесь она успела! Прямо нимфоманка какая-то. — Я уже мало чему удивлялась. — Выходит, Елена вполне могла его шантажировать…

Сергей, принявшийся было за борщ, так и не донес ложку до рта.

— Ты несколько переоцениваешь способности своей одноклассницы. Она была хитрой и даже пронырливой, но не слишком умной… Кроме того, в паре с хирургом они добывали деньги, так что никакого другого интереса хирург для нее не представлял. Подозреваю, что даже интим с врачом был для нее чем-то вроде работы. По крайней мере так говорят те, кто знал ее ближе.

Ага, спохватился! Не слишком ли хорошо мой муж знал Елену, которая положила на него глаз в госпитале, где он когда-то лежал? Надо будет узнать, работала ли Быстрова в госпитале.

Подумала так и спохватилась: «Что я делаю! Мало того что сомневаюсь в его словах, так теперь еще и собралась проверять то, что он говорит?! Вроде совсем недавно я была уверена, что Сергей к этой истории не имеет никакого отношения, но как, оказывается, хрупка эта уверенность! Забыть немедленно! Вон из моей головы, противная мыслишка!»

— Иными словами, ты думаешь, что она могла шантажировать только не очень умного человека?

— Скажу точнее: не очень осторожного. Возможно, того, кто ей доверился, не подумав о последствиях. Или не ожидая такой акульей хватки от молодой женщины.

— Чем же они занимались? Наркотиками, что ли?

Я нарочно высказала сущую на первый взгляд нелепицу, потому что пыталась совместить две смерти, случившиеся со знакомыми нам людьми всего в течение какого-нибудь месяца. И надо сказать, в непосредственной близости от нас.

— Если Свиридов — великолепный хирург, — говорят, он работал в челюстно-лицевой хирургии, — то легко представить, за что он мог брать деньги.

— Я, конечно, не следователь, и логика у меня хромает, но скорее всего Павел Яковлевич делал это не лично, а через Елену. Подумаешь, нечистый на руку врач! Много ли их, чистых?

Простите меня, врачи! Понесло. Отчего-то мне захотелось вывести супруга из себя. Слишком уж он снисходительно со мной разговаривает.

— Вот именно, ты не следователь и логика у тебя хромает…

— Но как говорил юморист: «Ноев ковчег построили любители, а «Титаник» — профессионалы».

— Знаешь, мне неприятен такой разговор, — сказал Сергей с раздражением, что меня удивило.

Эта история не так проста, и отметать сразу незаинтересованность в ней Шувалова только потому, что он мой муж, не следовало.

— У тебя даже тон стал развязным. Поверь, тебе это не идет.

Устыдил. Выходит, не только я идеализирую своего мужа, но и он меня? Что я такого сказала? Об этом все говорят, даже юмористы. Жванецкий, например, заметил, что граждане воруют, страна богатеет. А Задорнов добавил: воровство нужно разрешить официально, как зарплату.

Сергей же Шувалов не может слышать подобных рассуждений от своей жены. В то время как сам далеко не ангел. Воистину, в чужом глазу соринка видна…

— Значит, Сереж, ты думаешь, что Павел Яковлевич не мог убить Елену?

— Теперь думай не думай…

Странно он это сказал, многозначительно, и посмотрел на меня так же.

Да что же он кота за хвост тянет? Мне, значит, заниматься расследованием нельзя, а он информацией делиться не хочет! Министерство внутренних дел и не задумывается, сколько бывших милиционеров в охранных структурах работает. И для них в розыскной работе никаких секретов нет. А раз мой муж такую службу возглавляет, то, естественно, он многое знает.

— Да что случилось-то?!

— Наш хирург тю-тю, последовал за своей медсестрой.

Я думала, ослышалась. Что значит «тю-тю»? В смысле его арестовали или тоже убили?

— Ты можешь говорить без загадок? Он жив?

— Нет. Упал с лестницы. И так неудачно. Убился насмерть. Перелом основания черепа. Мгновенная смерть.

— Как ты странно это говоришь.

— Странно говорю, потому что происшествие странное.

— Ага, еще три-четыре трупа, и убийцу можно будет вычислить по остаточному принципу.

— Никто и подумать не мог, что он опять решится на убийство. Видно, медики прижали парня как следует. И не оставили ему выбора.

— Ты уже знаешь, кто это?

— Догадываюсь.

— Кто?

— Много будешь знать, скоро состаришься!

— Вон ты как!

— Ладно, не сердись, я тебе расскажу. Обещаю. Немного подожди, я вначале для себя все объясню.»

— То есть свой ковчег выстроишь?

— Типа того. Наверное, настоящий следователь над моими рассуждениями посмеялся бы. Этим они и хороши, что до поры до времени можно их не высказывать.

— Раньше ты не казался мне таким скрытным.

— Так нечего было скрывать.

— А сейчас есть чего?

— Послушай, моя маленькая сыщица, чего мне тебя зря пугать? Этак и до истерики недалеко. Ничего страшного нам с тобой не угрожает. Неприятно, согласен, но, как говорят блатные, мы с тобой не при делах. Ничего не видели, ничего не знаем, ни для кого не опасны…

Странно, чем больше Сергей меня успокаивал, тем тревожнее мне становилось. Я даже не смогла как следует расслабиться. У него, как ни странно, тоже появилась в тоне некая развязность. Мол, нам, крутым, море по колено…

В общем, он старался, старался, а потом махнул рукой:

— Что-то у тебя сегодня настроение не то.

— Извини. — Я прильнула к нему.

— Ничего, это бывает. Утро вечера мудренее.

— Что ты имеешь в виду?

— Разрешение на вторую попытку, — пошутил он.

Я с завистью смотрела на спящего Сергея. Как бы ни устал, как бы ни переволновался мой муж, он «отъезжает» мгновенно. Из любых положений: сидя, лежа и, кажется, даже стоя. Закроет глаза — и уже спит.

Странно, что смерть Елены, которую я знала много лет, не поразила меня так сильно, как смерть малознакомого Павла Яковлевича.

Если с натяжкой случай с Быстровой можно было списать чуть ли не на самоубийство, то гибель хирурга потрясла мое воображение. Два трупа — уже закономерность.

А дальше мне представился опьяневший от крови людоед, который теперь ни перед чем не остановится. Кто это? Кто?! Я вспоминала лица гостей и боялась думать о ком-нибудь из них так плохо.

Когда о подобных происшествиях читаешь в газете или книжке, думаешь, что уж с тобой-то такое никак не может произойти. И если это все-таки случается, недоумеваешь: «Ну почему случилось именно со мной?!»

И уже не замечаешь, как сама начинаешь выстраивать свое здание или, точнее, мозаику. Складываешь кусочки, пытаясь воссоздать узор. Благо, как говорит мой муж, что никому его можно не показывать… Значит, Павел Яковлевич догадался, кто убил Быстрову. Может, вызвал убийцу к себе в больницу, мол, поговорить надо, взял за горло, а тот более молодой и тренированный оказался, сильнее его…

В общем, я своими рассуждениями настолько себя взбудоражила, что сон мой и вовсе убрался прочь. Я не стала больше терзать подушку, а потихоньку сползла с кровати, неслышно затворила за собой дверь в спальню и подошла к телефону. Ольга обычно ложилась спать не раньше нуля, а сейчас на часах было только одиннадцать.

Подруга взяла трубку сразу, будто ждала моего звонка, и выдохнула мне в ухо:

— Ну, слава Богу!

— Ты ждала моего звонка?

— Конечно. Маюсь возле телефона: звонить, не звонить, а вдруг вы уже спите?

— Кое-кто, ты права, спит…

— Ясно, кому не спится в ночь глухую…

— Ольга!

— Не буду. Ты сидишь или стоишь?

— Стою.

— Тогда сядь, а то упадешь. Врача — того хирурга, что был в гостях у Быстровой, — убили!

— Знаю, мне Серега сказал.

— Он что, с ментами контачит?

— У него половина кадров — бывшие милиционеры. Было бы странно, если бы они шефу ничего не рассказывали. А тебе кто сказал?

— Лешке знакомый опер позвонил. Мой супруг мрачно шутит. Говорит, интересно — кто следующий?

— А вы так и не поставили бронированную дверь! Все выступала: «Кому мы нужны?!» Может, вы к нам переедете? На время.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

— Оптимистическое утверждение.

— Мы с тобой так и не поговорили с Инной Викторовной…

— Думаешь, это она своего мужа с лестницы столкнула?

— После того как убила любовницу? Не смеши.

— В твоих детективах герой уже все бы раскопал, а мы с тобой поговорили со всеми, а никакого озарения на нас не снизошло и никакого вывода мы не сделали.

— Однако заразительное это занятие, ты не находишь?

— Нахожу… Кстати, Сергей говорит, что догадывается, кто это.

— А ты, конечно, не смогла его как следует допросить.

— Как же, скажет он!

— Минус вам, Лариса Сергеевна, не знаете, как мужа воспитывать. У него не должно быть тайн от жены.

— Ты знаешь, как воспитывать, — фыркнула я, — небось своего муженька ко мне привела, чтобы с моей помощью расколоть. Со стороны виднее.

— Лешка уже машет, чтобы я закруглялась. Позвони мне с утра, ладно? Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Ну до чего шустрая у меня жена! — сказал мне в самое ухо Сергей, а я от неожиданности подскочила на месте. — Буквально нельзя глаз сомкнуть…

— И захрапеть, — добавила я с досадой: интересно, долго он так стоял? И много ли слышал?

— Не спится детворе?

— Ты как на допросе, честное слово! Не спится. Позвонила подруге — ей тоже не спится. Поговорили. Ни о чем. Что еще тебя интересует?

— Ладно, не заводись. Я был не прав. Отлучил тебя от такого интересного дела, как частный сыск, да еще и пытаюсь ограничить поступление информации извне.

— С чего вдруг такое раскаяние?

— Может же во мне иной раз просыпаться совесть.

— Подозрительно мне это… Иными словами, мы с Ольгой можем продолжать беседы с подозреваемыми?

— Даю вам зеленую улицу.

— Спасибо, отец родной! Интересно, что ты потребуешь взамен?

— Любви. Одной только любви! — Он поднял меня на руки. — Лара, мы стали часто раздражаться, и это мне не нравится. Наверное, я слишком долго жил, не включая эмоции, и успел превратиться в бесчувственного чурбана…

— И слишком долго воспринимал женщин как существа второго сорта.

— Нет, нет, — запротестовал он, дыша мне в ухо, — к моей жене вообще неприменимо понятие сортности. Она элита российских женщин!

— Не подлизывайся!

— Ты права, подлизываюсь. И кто бы сказал прежде, что я, боевой офицер, стану этим заниматься!

Смеется. Ладно, я не возражаю против такого ухаживания, пусть в шутку. Я могла бы по пальцам перечесть, сколько раз Сергей меня о чем-нибудь просил. Или упрашивал. Он в самом деле скуп на красивые слова и ухаживание.

Если бы я вела дневник, то записала бы по датам, когда Шувалов преподносил мне цветы. В честь рождения сына. На два Восьмых марта. И на два дня рождения. День свадьбы я не считаю, потому что цветы для него купил Корней и буквально сунул в руки ошарашенному жениху.

— Что с тобой? — шепнула я ему в тот день. — Ты как будто не ожидал такого события.

— До сих пор не верится, — ответил он, стоя перед алтарем, то бишь под металлическим гербом России на стене загса. — Я ведь ехал сюда и рисовал себе всякие мрачные картины, включая и эту, в загсе, только возле тебя не я, а совсем другой мужчина.

— Может, ты не хотел жениться? — поинтересовалась я — реакция жениха меня удивила.

А когда заведующая загсом произнесла обычную фразу: «Объявляю вас мужем и женой…» — Сергей даже засуетился. Не сразу сообразил, на какую руку надеть мне обручальное кольцо. И стал тянуться к левой, хотя я протянула ему правую.

Вот что было странно для боевого офицера!

Наверное, это я не права, что всякую заминку — как, например, то, что Сергей не торопился рассказывать мне о знакомстве с Еленой — я расцениваю не в пользу мужа. Или как сигнал о том, что пора насторожиться. Можно подумать, за плечами у меня несколько неудачных браков, потому свой печальный опыт я и переношу на брак нынешний.

А если это всего лишь то, что называют привыканием друг к другу? По сути дела, все поступки Сергея я меряю по себе: что бы я сказала на его месте, как бы поступила? Но он-то другой…

Дело даже не в семнадцати годах разницы между нами. А в том, как мы смотрим на мир, что считаем допустимым, а что нет. Надеюсь, у меня хватит ума понять Сергея и принять его взгляды, но не будет ли это «привыкание» односторонним? Я приму его таким, каков он есть, а Сережа не пожелает последовать моему примеру и станет меня гнуть и ломать?..

Не дай Бог, чтобы мои мысли оказались пророческими!

Глава 24

Как ни странно, алкоголь Наташу не забирал. Кажется, и Марата тоже, так что в конце концов он махнул рукой:

— А ну ее, эту водку! Можно подумать, рядом со мной не красивая женщина, а дружбан, с которым мы говорим о работе и о всякой ерунде. Давай-ка лучше пойдем покурим. Ты куришь?

— Дым пускаю. Изредка, — призналась Наташа.

— Откровенно говоря, курящих женщин я не люблю, но если они курят изредка — не возражаю.

— А почему вообще ты стал бы возражать? — начала задираться Наташа. — Мы для того не слишком близки…

— Так в чем же дело? — сразу подхватил Марат, но, взглянув на ее отстраненное лицо, сказал: — Я бы возражал потому, что Бог создал табак в утешение мужчинам, а вовсе не женщинам.

— А чего это вдруг он решил утешать мужчин?

— После того как он создал женщину, Бог понял, что надо хоть как-то загладить вину перед сильным полом.

— Это ты сам придумал?

— Нет, конечно, украл у Марка Твена. Ладно, понемногу кури, а то еще подумаешь, что я домостроевец какой… Дверь-то здесь открывается?

— Ты будешь смеяться, но эту дверь я не открывала года два. Когда убираю, форточку открою, и все. К тому же зимой эта комната самая холодная. Так что через месяц-другой ты бы здесь замерз. В этом году надо было покрасить рамы, но мне ничего не хотелось.

— Ты хочешь сказать, что здесь можно замерзнуть даже вдвоем?

— Насчет вдвоем — не знаю. Говорю же, здесь еще никто не спал.

— Неужели тебя не тянет попробовать… поспать в ней? Не бойся, если станешь замерзать, я тебя обниму и согрею. — Заметив, что Наташа невольно напряглась, он замахал руками: — Я имею в виду чисто дружеские объятия. Просто-таки братские.

Он открыл дверь в лоджию, и оттуда сразу потянуло холодом.

— Э нет, так не пойдет. Погоди, Наташа, я сбегаю вниз за нашими куртками, да и сигареты у меня крепкие. Где ты прячешь свои?

— Давай вместе сходим, ты не найдешь, а заодно я посмотрю, как там дети, все-таки я уходила, когда они еще не спали… Честно говоря, покуривать я стала недавно, а раньше… Раньше мне и в голову не приходило.

— Человек о дурном не помышляет, когда в семье все хорошо, — философски заметил Марат.

— Что же ты сам не избавишься от дурного?

— Избавлюсь непременно, — сказал, как поклялся, Марат, — вот женюсь и тут же брошу курить. Даю слово.

Наташа потихоньку вошла в комнату — дети уже спали, но в одной, той самой большой, кровати. Причем Света спала на спине, покровительственно обнимая Рому правой рукой, в то время как тот, скукожившись, уткнулся ей в плечо, будто потерявшийся щенок.

Наташа укрыла их, потом заглянула в каморку, где стоял отопительный котел, задала автомату температуру повыше — пусть лучше будет жарче, чем холоднее. По крайней мере сегодня, когда дети, не привычные спать вместе, могут попросту сбросить одеяло…

— Ну что там, все в порядке? — спросил Марат, стоя у форточки и пуская в нее сигаретный дым, когда Наташа вернулась.

— Понимаешь, они спят вместе. В одной кровати. Не знаю, как ты к этому отнесешься…

— Нормально отнесусь, — откликнулся он, — они же еще маленькие. Спят вместе, как котята или собачата…

— Щенки.

— Именно щенки. В таком возрасте даже кошки с собаками могут спать вместе. Без различия не только по половым признакам, но даже и по семействам… Или как там это называется.

— А ты умный, — сказала Наташа без улыбки.

— Самородок, — в том же тоне ответил он. И подал ей куртку. — Давай одевайся, не знаю, как тебе, а мне нужно охладиться.

Они опять поднялись на второй этаж и вышли в лоджию.

— Знаешь, я подумала, что Фокин мог бы залезть сюда, если бы захотел.

— Я об этом же подумал, — усмехнулся он и показал ей пистолет. — Опять придется стрелять, если ему нравится дышать газом.

Он подошел к перилам и свесил голову вниз.

— Лезть не очень легко. Можно и шею свернуть. И для чего?

— Например, отомстить, — сказала она тихо.

— Тебе? Но за что?

— За предательство. Он почему-то считает, что имеет право от меня что-то требовать.

— Может, ты дала ему повод? — сказал он жестко, так что Наташа удивленно взглянула на него.

— Повод — это что-то пообещала?

— Прости. Но я, кажется, ревную. Хотя вроде никакого права не имею. Трудно говорить о праве там, где в ход идут эмоции… Ты хотела меня о чем-то спросить.

Он заметил, как Наташа шевельнула губами, но в последний момент передумала задавать свой вопрос. После него трудно будет делать вид, что ей все равно.

— Давай-давай, спрашивай, — поторопил он, — обещаю не воспринимать твои слова как повод к чему-то там.

— Хотела спросить, — ей в момент стало жарко, — почему именно я? Разве у нас мало женщин? Гораздо моложе и красивее. Тех, что в отличие от меня смогут тебе родить кучу детей.

— А Светку воспитать сможешь?

— Марат, ну я же серьезно!

— И я серьезно. И какое мне дело до других, если мне нравишься ты… Нашла чего спросить — «почему»! Как объяснить, что других красивых женщин я воспринимаю только внешне, а к сердцу они не припадают, как говорила моя мама… Если хочешь знать, я, когда в первый раз привел Светку в садик, сразу обратил на тебя внимание. Подумал: такая женщина не может быть свободной. Наверное, у нее есть муж, который держит ее мертвой хваткой.

— А потом разузнал, что ничего подобного… — поддела она его.

— И что в этом плохого? Как еще можно узнать о женщине, не разузнавая? Запросить в милиции дело? Так ты вроде не привлекалась…

— А ты за что привлекался?

— Одного козла отметелил так, что руку ему сломал и челюсть.

— За что?

— За дело, — ответил Марат коротко. — А потом еще мне сказали, что ты в институте учишься. Вот, думаю, молодчина, руки не опустила, на весь мир не обозлилась…

Наташа засмеялась:

— Мне осталось только на весь мир обозлиться.

— А что, у меня бухгалтер работала. И вот ее тоже бросил муж…

Наташу резануло слово «бросил», но против правды не попрешь — бросил, как это ни называй.

— …И она превратилась в злобную, неопрятную мегеру. Так что в конце концов ее мужа все стали оправдывать: мол, и правильно сделал, что ушел, с такой крысой жить кому захочется. Вот вы с ней ровесницы, а она по сравнению с тобой старуха, да и только.

«А он не слишком добрый, — подумала Наташа о Марате, — вон как лупит меня по физиономии, не жалеет. Нарочно хочет разозлить или считает, что это подбодрит меня… Ну да, думает, что я до сих пор тоскую по мужу… А я тоскую?»

Она тосковала по прежней размеренной жизни, но с некоторых пор как-то отстраненно. Например, когда надо было решать хозяйственные дела или в доме что-то ломалось и она вынуждена была искать мастера, в то время как прежде такими вопросами обычно занимался муж. Она не слишком уютно чувствовала себя без семьи. И в этом не было ничего удивительного. Многим женщинам в одиночестве неуютно… И все равно своего мужа она ни в чем не обвиняла. И вообще, что значит бросил? Встретил другую женщину! Разве так не бывает? Да сплошь и рядом!

Она вдруг призналась Марату:

— Представь, Фокин предлагал мне скооперироваться и отомстить моему бывшему мужу.

— А ты? — Он искоса взглянул на нее.

— А я отказалась. За что мстить? За то, что ему с другой женщиной жить лучше? Наверное, мы просто не были половинками.

— Ты еще и романтик. Про половинки рассуждаешь. Красивая сказка. Или ты так не считаешь? Думаешь, у тебя таки есть половинка?

— Есть, наверное, — задумчиво сказала Наташа. — Если, конечно, этот человек не погиб в какой-нибудь горячей точке, в автомобильной аварии или в драке.

— А если он сейчас стоит рядом с тобой, а ты не хочешь взглянуть на него повнимательнее и вместо этого отбиваешься изо всех сил?

Однако Марат не привык тянуть резину! Вон как сразу пошел в наступление. Он ее половинка? Смешно. Если бы это было так, Наташа бы сразу почувствовала… Впрочем, для того чтобы по-новому ощущать мир, надо сначала душу вычистить. А она до последнего времени вся была в трауре, ведь ее бросили. Слово-то какое уничижительное! Потому и вокруг ничего не видела.

— Просто я хотела бы иметь время подумать.

Опять вранье. Ничего такого она не хотела. Подумать, как же! Она привыкла чувствовать себя несчастной и малодушно надеялась, что ее оставят в покое. Оказывается, даже чтобы всего лишь открыть глаза и оглядеться, ей нужно некое усилие…

— О чем? Ты даже не знаешь, как хорошо будет нам вместе. Станешь додумывать и ошибешься…

Наташа хотела сказать, что не может со всеми мужчинами, которые ей встречаются, проводить испытания на совместимость, но он пододвинулся к ней совсем близко, коснулся щекой ее щеки, дохнул в шею.

— Наташа!

И она, сама от себя не ожидая, обвила его шею руками. Марат, подхватывая Наташу одной рукой, другой открыл дверь в комнату и, как только они очутились возле кровати, осторожно опустил на нее.

— Наташа! — Он встал перед ней на колени и заглянул в глаза. — Если ты скажешь «нет», ничего не будет. Я не хочу, чтобы между нами это произошло лишь по воле случая, благодаря Фокину! — Марат сказал это с ожесточением. Ему не хотелось думать о том, что могло связывать Наташу с Фокиным.

Она закрыла глаза и почувствовала, как ее тело сотрясает дрожь. Какая и в самом деле холодная комната. Еще немного, и здесь можно будет совсем заледенеть.

— Я замерзла, — тихо сказала она, — согрей меня.

Марат осторожно прилег рядом, накрывая ее своей курткой.

— Нет, не так! Погоди, давай встанем. Здесь теплый плед, шерстяной, и если мы разденемся, а потом им укроемся, то сразу согреемся.

Сказала и рассмеялась. Как будто заговаривает их отношения.

— Значит, ты согласна? — продолжал допытываться он.

— Кажется, я говорила, что ты очень умный, — проворчала она.

— Наташа!

В спешке Марат никак не мог расстегнуть пуговицу на своей рубашке, и Наташа вызвалась помочь, но у нее тоже дрожали руки. Наконец проклятая пуговица оторвалась, и он, не глядя, отбросил от себя рубашку.

«Вот, оказывается, как бывает…» — подумала Наташа. Глупо, конечно, сравнивать его с мужем или с Димкой, но сравнивалось. Невольно.

Марат не спешил. Она чувствовала, что он и сам сдерживается из последних сил, но ведет ее куда-то вверх, на такую немыслимую высоту, что там, на самой вершине, ей не хватает воздуха, она задыхается, что-то шепчет, и кричит, и бьется… И сквозь этот золотой туман пытаются протиснуться смущение, изумление — она совсем потеряла чувство разума, и даже вонзила ногти ему в спину, и попросила прощения, и заплакала от облегчения.

Он испугался:

— Что, что случилось? Я сделал тебе больно?!

— Ты сделал меня счастливой, — прошептала она.

И это было правдой.

Потом они лежали, отбросив плед в сторону, потому что под ним было невозможно жарко.

Странно, но первой заснула Наташа. В ее интимной жизни поменялось все, даже прежние привычки. Раньше муж засыпал, а она еще некоторое время лежала без сна, размышляла, что супружеские отношения — просто глупость какая-то. То есть мужчина получает удовольствие, а женщина нет. Она думала, что женщины на самом деле удовольствия не получают, а все как одна притворяются, потому что так принято. Легенда интима — обязательный оргазм. И вот оказалось, что на самом деле он есть.

Этот высший миг был так ослепителен, что некоторое время она лежала, не в силах прийти в себя и осмыслить случившееся… Нет, «осмыслить» — слишком глупое слово. Правильнее было бы сказать: «поверить в чудо».

Проснулась Наташа от взгляда Марата. Оказывается, он потихоньку поднялся, подтащил к изголовью столик с едой и свечами и теперь лежал на боку, в их мерцающем свете разглядывая Наташу.

— Я долго спала? — сказала она, конфузясь. В самом деле, еще подумает, что у нее хронический недосып. Заснуть, можно сказать, на самом интересном месте!

— Минут десять, — улыбнулся он.

— А ты почему не спишь?

— Я хочу выпить твоего вина.

— Думаешь, я не разрешила бы?

— Мне одному не хочется.

Он укрыл ее пледом, потом взял со столика налитые бокалы.

— По-моему, нам есть за что выпить.

— Я думала только о себе, — с легким вздохом сказала Наташа. — Жуткая эгоистка.

— Лучшая эгоистка в мире.

— Тебе… было хорошо? — спросила она с запинкой.

— Мне было очень хорошо. Ты удивительная женщина, чуткая, добрая…

— Ты имеешь в виду в сексе? Такого я еще не слышала.

— Многие люди почему-то считают, что в сексе понятия «доброта» нет. Надо рычать, кусать, требовать чего-то невозможного, но ведь человек не секс-машина… В какой-то момент я дрогнул, как будто некий винтик выпал из системы, от чего ее перекорежило…

— Шестериков, ты какой институт заканчивал?

— Политехнический, а что?

— Это чувствуется.

— Смейся, Ната, смейся, но ты… ты возродила меня. Помнишь, вначале я… забуксовал, мне надо было твоей ответной ласки, и когда ты просто сказала: «Не волнуйся, все будет хорошо», — я словно сбросил с себя что-то тяжелое, душное, что мешало мне раскрепоститься. Алка, моя покойная жена, говорила, что как мужчина я никакой…

Наташа даже приподнялась на локте, чтобы взглянуть в его лицо — не шутит ли? Но нет, Марат не шутил, а с надеждой вглядывался в ее глаза.

— Ты прекрасный мужчина, — сказала она. — У меня, может, и не очень большой опыт, но для меня ты самый лучший!

— Спасибо, родная, спасибо. — Марат поцеловал ее так, словно к иконе прикладывался.

Среди женщин бытует стойкое мнение, будто все мужчины — существа самоуверенные и по жизни идут как бульдозеры, все круша и ломая и никаких нюансов не замечая. Ей бы радоваться, что Марат — как раз человек, в себе сомневающийся. Пользоваться этим. Покойная жена постаралась, поселила в его душе сомнение в мужской состоятельности, так что Наташе оставалось только собирать плоды, но теперь ей было небезразлично, как он к себе относится. Наверное, в ней и в самом деле проснулся воспитатель.

— Марат, — строго сказала она, понимая, что подобная серьезность в постели может показаться смешной, но это его сразу отрезвило. — Ты должен знать, что мы оба получили столько же, сколько отдали, потому что были честны друг с другом. Потому о благодарности не надо говорить, хорошо? Это выбивает меня из равновесия. Я вовсе не хочу чувствовать себя благодетельницей, которая ничего не получила.

— Хорошо, — согласился он и будто опомнился. — Наташа, я предлагаю выпить за то, чтобы мы с тобой начиная с сегодняшней ночи всегда спали в одной постели.

— Ого! Ничего себе тостик!

— Тебе смешно?

— Нет, я говорю так скорее от неожиданности. Совсем недавно ты был просто отцом одной из моих воспитанниц, и вот, кажется, ближе тебя у меня никого на свете нет… Но я все еще не верю. Боюсь поверить. Оказывается, ты все время был так близко, а я думала, что одна на этом свете.

— Теперь ты понимаешь, что нас двое?

— Понимаю, что очень счастлива, — сказала Наташа, целуя Марата.

Глава 25

Моя машина заглохла прямо посреди дороги. И я, как в анекдоте, открыла капот и уставилась на содержимое моего авто. На всякий случай потрогала свечи. Заглянула в бачок для воды. И пнула колесо. Машина не заводилась. Ах да, если до конца следовать народному фольклору, надо было еще протереть стекло.

Я затосковала. Позвонить Сергею? Но пока он доедет… Если, конечно, сможет сразу вырваться с работы.

Но тут возле меня взвизгнули тормоза, и Алексей Кононов, любимый муж моей подруги Оли, вышел из своего «пежо».

— Стекло протирала? — спросил он с ходу.

Я даже не улыбнулась. Чего еще можно ожидать от мужчины, который считает, что машину женщине доверять нельзя, потому и приколы у него прогнозированные.

Я не была уверена, что Ушастый против женщин за рулем, но то, что он не упустит возможности поехидничать, уже поняла.

Он тоже заглянул под капот и тоже потрогал свечи. Но задержался в согнутом положении дольше моего, потому что наверняка знал, что проверять.

— Кажется, у тебя разрядился аккумулятор, — сказал Алексей. — Небось габариты забыла выключить, и всю ночь они горели.

Вполне могла забыть. То-то еще удивлялась, что машина обычно трогается с места с поворота ключа, а тут пришлось пробовать зажигание дважды.

— Куда тебя дотащить? — спросил он, вынимая из багажника своей машины трос.

— Если можно, до работы.

— Можно, — кивнул он, цепляя трос. — Только на заднее сиденье не садись.

— В каком смысле?

— Да тут недавно я передачу смотрел. Мужик рассказывал, как он буксировал машину женщины, которая ехала с подругой, и получил чувствительный удар в корму. Выскочил злой, подбежал к машине, а обе подружки сидят на заднем сиденье, журнал мод смотрят.

Эти современные джентльмены обязательно испортят доброе дело. Мог бы удержаться от подкалывания. Уж как-нибудь догадаюсь, что за рулем машины, которую буксирует другая, нужно не просто сидеть, а вовремя тормозить, чтобы не стукнуть буксирующий транспорт в зад.

У магазина я поставила машину и подошла к Кононову, который как раз сматывал трос.

— Алеша, зайди ненадолго ко мне. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Он не возражал, и я повела его к себе, на ходу кивнув удивленному Корнею:

— Гоша, все в порядке?

— Все. Мы сегодня на фабрику едем?

— Обязательно. Только на моей машине, говорят, сдох аккумулятор. Решай, может, на «Газели» поедем? А заодно прихватим что-нибудь новенькое, если швейники приготовили… У тебя зарядка есть?

— Дома. — Он отрицательно мотнул головой.

— Тогда придется Шувалову звонить, чтобы меня с работы забрал.

— Или новый аккумулятор привез.

— Ну вот, ты и сам все понял… Думаю, через полчасика я освобожусь.

В кабинете я быстро сбросила куртку, включила электрический чайник и полезла в холодильник.

— Я завтракал, — предупредил Алексей.

— И бутербродик не съешь?

— Разве что бутербродик, — протянул он.

— Могу я спросить, как у вас с Ольгой дела?

— Разве она тебе ежемесячно не докладывает?

— Я имею в виду не фирму, а ваши личные взаимоотношения. Конечно, ты можешь меня послать подальше со своим интересом, но, поверь, он далеко не праздный.

— Возможно, я и послал бы подальше… любого другого, но не тебя. Ты помогла мне два года назад, и я этого не забыл.

— Алеша, ты меня не понял. Я вовсе не хочу спекулировать тем небольшим одолжением. Но так уж случилось, что я оказалась, что называется, у истоков второй волны… Когда вы все же вернулись друг к другу.

— Вернулись. Десять лет спустя. Я никогда не думал, что память так коварна. Она словно старый фотоаппарат, который не хочет, да и не умеет снимать что-то в другом ракурсе или цвете, а упорно щелкает и щелкает, как привык когда-то.

— Ну, если фотоаппарат наделять разумом и привычками…

Оказывается, у него богатая фантазия. Нельзя сказать, что я фантазерка, но и мне приходят в голову всякие сравнения.

Меня интересовала не детективная сторона истории с отравлением Елены, а отношение свидетелей этой трагедии к жизни и смерти. Неужели один человек может мешать другому настолько, что им тесно рядом на такой большой земле? Не хотелось смиряться с тем, что человеческая жизнь настолько обесценилась. Может, это нам мстит сама история? Наши правители прошлого века с таким пренебрежением относились к человеку, что, не дрогнув, отправляли в небытие тысячи, десятки тысяч Божьих созданий, и теперь среди простого люда множатся убийцы…

— Сергею не нравится, что я начала заниматься расследованием убийства Быстровой, — сказала я Алексею. — Он сгоряча даже взял с меня честное слово, что я больше ничего не стану предпринимать.

— Мне тоже не нравится, — кивнул он, вертя в руках чайную ложечку. — Такое впечатление, что мертвая Елена стала нам мешать еще больше, чем живая. Оля понимает, что это сделал не я, но пользуется случаем, чтобы лишний раз меня поддеть, упрекнуть в чем-то… Особенно Ольгу возмущает, что я на Быстровой женился, и она не хочет понять, насколько мне в то время было все безразлично.

— Вот это меня и пугает. В конце концов вам это надоест, и вы опять разбежитесь, оставив Дашеньку сиротой.

— Ты имеешь в виду нашу дочь? А почему Дашеньку?

— Ах да, Варвару.

Он рассмеялся и с симпатией посмотрел на меня.

— Лелька меня даже с этим достала. Всякое женское имя ей кажется для меня значимым. Вот я и предложил назвать будущую дочурку Варварой. Сказал, что это моя первая любовь. Слава Богу, что девушки с таким именем у меня не было, и Оля об этом знает.

— Тогда выход один: давай я потребую девочку назвать этим именем как будущая крестная мать.

— Наконец-то на баррикадах у меня появился союзник! — улыбнулся Алексей.

Да, кажется, брак Кононовых серьезно пошатнулся, и убийство Быстровой тут ни при чем. Как глупо, что моя подруга своими руками рушит здание, которое они с мужем с таким трудом выстроили. Я, конечно, вмешаюсь и навешаю Ольге по первое число, но все равно остается уповать на Бога. Либо сводить ее к психоаналитику, а то и к бабке какой-нибудь, которая лечит наговорами и святой водой…

Несмотря на уверения в сытости, Ушастый с удовольствием налег на бутерброды, которые я между делом продолжала готовить, подкладывая незаметно, по мере их исчезновения.

— Все, хватит! — наконец простонал Лешка, откинувшись на спинку стула.

— Не кормит тебя Ольга, что ли?

— Кормит, — признался он, — но под такой аккомпанемент, что аппетит у меня пропадает начисто.

Ну не дурища ли моя подруга! Если бы не любила мужа, тогда бы я ее поняла. Что ее беспокоит? Почему не верит своему Ушастому? Может, беременность так тяжело сказывается?

— Я уверена, что Елену убил Макаров, — выпалила я, наверное, чтобы в разговор влиться. Алексея, думаю, не слишком интересует какой-то Макаров, когда у самого в жизни дела идут не лучшим образом.

— Тот, кого она представила в качестве жениха? А зачем?

— Не знаю. Главное, что он вдруг исчез. И вообще представился не тем, кто он есть на самом деле.

— И что же? — пожал плечами Ушастый. — У него могут быть свои резоны, по которым он не хочет встречаться с милицией. И врача — тоже он?

— Врача — тоже, потому что тот об этом догадался.

— Скажи, ты любишь своего мужа? — спросил Алексей.

— Люблю, конечно. Иначе чего бы я за него замуж выходила?

— Может, есть женщины, которые выходят замуж потому, что пора приспела? Все выходят, вот и они туда же…

— Если ты об Оле, то к ней это не относится.

— Тогда не пойму, что за странный мазохизм. Допустим, я наконец выйду из себя, хлопну дверью, кому от этого будет хорошо?

— А как ты жил те десять лет, до женитьбы на Ольге? — спросила я, чтобы переменить тему. Надо сбить его с этой волны, а то додумается бог знает до чего! Какие они все же оба нервные.

— Все эти десять лет я просто из кожи вон лез, чтобы доказать Лельке, на что способен. Осуществлял грандиозные проекты и гонял на продажу машины из Германии, челночил и занимался рэкетом. — Он запнулся и скосил на меня глаз, но теперь почему-то я перестала выдавать на «монитор» обуревающие меня эмоции. — Да, рэкетом! Выбивал деньги из должников под угрозой применения оружия…

— Нашел чем хвастаться! — отчего-то разозлилась я. — Создается впечатление, что вы с Ольгой попросту не цените того, что вам досталось. До тебя она уродовала себя как могла. Превратилась в хамоватую бабу, курила и материлась, никого не любила, но, оказывается, это все были цветочки. А теперь вы оба пожинаете плоды…

— Ты считаешь, что я слишком мало прилагал усилий к тому, чтобы тогда Ольгу все-таки уговорить? Недостаточно гнулся и ломался, не будучи виноватым? И теперь она мне невольно мстит из-за того, что десять лет мы с ней прожили врозь?

Под таким углом я на их отношения не смотрела, но все может быть! Женщина, привыкшая к собственной самодостаточности, очевидно, с большой неохотой возвращается к роли жены, во всем зависимой от мужа…

Тьфу, далась мне эта зависимость! Боюсь, что нам с Ольгой еще аукнутся годы, проведенные в собственном бизнесе, когда нам приходилось сражаться с мужчинами за место под солнцем.

— Мне бы очень хотелось вам помочь. Как ты считаешь, могу я что-нибудь для этого сделать? — напрямик спросила я у Алексея.

Он тяжело вздохнул:

— Вряд ли. Думаю, нам самим надо поработать в этом направлении.

Слова прямо из отчета о производственной работе. И что-то в его голосе не было особой убедительности. Опять то же самое — не возвращайтесь к былым возлюбленным? Уязвленное самолюбие оказывается сильнее любви и сильнее трезвого рассудка?

Каждый человек — кузнец своего счастья. Но у моих друзей то ли огонь слабоват, то ли железо некачественное…

Аккумулятор Корней заменил — съездил в магазин и привез новый. Сам же его установил, а старый, как он меня уверил, можно подзарядить и потом им еще пользоваться.

— А что, если мы поставим его куда-нибудь на склад, на всякий случай? — предложила я.

— Аккумулятор нельзя надолго оставлять просто на хранении. Надо за ним следить, доливать воду и кислоту, — пробурчал Корней. — Ну да ладно, я что-нибудь придумаю.

Домой я доехала без проблем. И как ни странно, Сергей уже был там.

В последнее время он не походил на самого себя. Все о чем-то размышлял, с тревогой на нас с Санькой посматривал. Я понимала, что его тревожит продолжающееся следствие. Но мы ведь уже определились, что никто из нас не виноват, тогда чего тревожиться? Или он узнал что-то новое, но не стал мне говорить, чтобы не напугать?

Мог бы уже догадаться, что я не из пугливых.

— Знаешь, Наташа — моя бывшая жена — не могла иметь детей, — вдруг сказал он то, что я вовсе не ожидала от него услышать.

Чего он вдруг вспомнил свою первую жену, когда до сих пор даже ее имени вслух не произносил?! Я почувствовала, как ревность хватает меня за горло цепкой лапой. Задним числом пожалел? Или… Сергей недавно ездил в столь им любимый Ивлев. А что, если он пожалел свою бывшую жену как мужчина?

«Все равно ты об этом не узнаешь», — попытался образумить меня внутренний голос, но я уже закусила удила.

— Ты предлагаешь мне стать для нее суррогатной матерью? — ядовито поинтересовалась я. И тут же покраснела от собственного хамства. Сергей смотрел на меня так, словно видел в первый раз, словно и не подозревал, какой монстр скрывается под моей ангельской внешностью. Ну и пусть! Еще неизвестно, какие у него скелеты в шкафу!

— Я только хотел сказать, что она взяла на воспитание мальчика, которого бросила собственная мать.

— В каком смысле бросила? Отказалась от него в роддоме?

— Нет, до четырех лет дорастила, а потом сообщила всем, что уезжает в Америку, где якобы кто-то оставил ей наследство. Уехала, и с концами.

— А ты откуда об этом знаешь?

— Ивлев — городок маленький. Рассказали, — ответил он не моргнув глазом, но я уверилась еще больше: муж водит меня за нос — он со своей Наташей виделся!

Надо сказать, что я боюсь двух вещей: измены мужа и того, что он когда-нибудь вздумает поднять на меня руку. Мне кажется, я не переживу ничего подобного.

Я вдруг явственно представила себе свирепое лицо Сергея, занесенную для удара руку, собственное падение на пол и то, как я ударяюсь затылком… хотя бы о наш платяной шкаф. И лужу крови. От такой картины меня даже зазнобило. Наверное, в старости мое воображение в сочетании со склерозом станет изрядно веселить моих домашних…

Хорошо, что я наделена не только воображением, но и рассеянностью, потому что я тут же забыла, о чем хотела расспросить Сергея, едва в кухню вошла Аня с Санькой на руках. Под глазом у девушки отливал лиловым огромный синяк.

Сын перехватил мой взгляд, показал пальчиком на Анин глаз и сказал:

— Бо-бо!

Еще какое «бо-бо». Кто мог наградить им молодую, красивую, незамужнюю?

Я оглянулась на Сергея — он тоже смотрел на няню во все глаза.

— Аня, тебе не нужна помощь? — спросил он, деликатно обходя вопрос: «Кто посмел?!»

— Пустяки, бытовая травма. — Аня отвела взгляд в сторону.

Сергей забрал у нее сына, и девушка стояла перед нами, не зная, куда девать руки.

— В подъезде. Хулиганы, — коротко пояснила она.

Мы, переглянувшись, сделали вид, что поверили.

— Лариса Сергеевна, я могу идти? — спросила Аня, на этот раз уставясь неподвижным взглядом в пол.

Обычно я сама отпускаю ее, а тут от неожиданности забыла сделать это.

— Иди, конечно же… Ты хорошо себя чувствуешь?

— Все в порядке, — бодро сказала няня, пятясь, словно боялась, что мы разглядим за ее спиной выглядывающий из-под юбки хвост.

— Завтра ты придешь?

— Обязательно приду, — пообещала она, почти убегая в прихожую, где через несколько секунд хлопнула входная дверь.

Глава 26

Прошел месяц с того дня, как уехала Корнелия Альбертовна Гриневич, а никто из органов опеки об этом и не вспомнил, к Наташе не пришел, не позвонил.

Это ее почему-то насторожило. Судьба словно давала ей передышку перед тем, как побольнее стукнуть. Вот так однажды кто-нибудь появится, когда она уже не будет ждать, и заберет у нее Рому.

Потихоньку она разузнала, что только через полгода можно поднимать вопрос об усыновлении мальчика, если мать признают без вести пропавшей. Как на фронте, честное слово!

Олеся Евгеньевна, пожалуй, единственная, напомнила:

— А я вам говорила, что Нелька в бега ударилась. Небось в Питер поехала. Корни свои искать. Только откуда они у нее? То есть найдет она родственников, которые ее не ждут. Да и кто ей обрадуется? Благо бы еще женщина была с хорошим характером, а то у нее ведь не все дома, у Нельки-то. Посмотрите на Ромку — расцвел парнишка, да и только. Она ведь его грызла, как вампириха какая. Обзывала такими словами, что нам, взрослым, стыдно было слушать. И нарочно голодом морила.

— Скажете тоже, Олеся Евгеньевна, — не выдержала Наташа. — Во-первых, вампиры не грызут, а кровь пьют…

— Так, может, она и пила. Вон он какой бледненький был. Да тощий — кожа да кости. Сейчас его и не узнать, а тогда…

— А во-вторых, какая мать станет ребенка голодом морить? Просто у нее могло не быть денег, а просить у других она стеснялась.

— Нелька стеснялась? — громко хмыкнула Олеся Евгеньевна. — Да она такого и слова не знала — «стеснительность».

Наташа, сославшись на срочную работу, этот разговор прекратила. Почему-то ей неприятно было говорить о Корнелии Альбертовне, тем более в таком духе.

Она всегда придавала значение своим словам, потому что верила в их материальность. И живучесть. Подрастет Ромашка, а ему начнут со всех сторон рассказывать, какая у него мать гнусная была. Пусть уж лучше он себе сам ее светлый образ нарисует и с тем живет.

Марат через две недели их весьма тесных и теплых отношений уехал в командировку. На этот раз в Тюмень, где ему предложили вложить деньги в один замечательный проект, который позволил бы ему вместе со Светой, Наташей и Ромой уехать отсюда куда-нибудь на юг.

— В Сочи! — говорил он, блестя глазами. — Давай поедем в Сочи. Я так долго мерз в наших холодных краях, что теперь хочу жить на юге, где много солнца и витаминов.

— А если с твоим проектом ничего не получится? — спрашивала Наташа.

— Все равно поедем! Продадим наши дома, наши дела — ты не возражаешь? — и поселимся у Черного моря.

И, словно подслушав его излияния, дня через три к ней подошла Ирочка Сеначина, которая недавно вышла замуж за дагестанца — тот в Ивлеве владел крытым рынком, — и спросила вроде в шутку:

— Наталья Владимировна, а вы не собираетесь продавать свой садик?

— Не знаю, — растерялась Наташа, — я об этом как-то не думала. А что, уже есть покупатели?

— Илья сказал, — мужа Сеначиной звали Ильяс, — что, если вы надумаете продавать «Вишенку», он мне ее купит.

— Я подумаю, — с улыбкой сказала Наташа.

На самом деле она считала, что все эти разговоры, как и планы Марата, для нее несвоевременны. Пока она не решит вопрос с усыновлением Романа, никуда отсюда не тронется.

Марат был с ней согласен.

— Вряд ли с моим делом все быстро устаканится. Может, как раз полгода и пройдет.

А еще три недели назад она все-таки зашла в один из магазинов, которые до сих пор принадлежали ее бывшему мужу, и попросила передать, чтобы тот, когда в очередной раз появится в Ивлеве, непременно позвонил ей на работу или домой.

Сергей откликнулся буквально на другой день.

— Наташа, ты хотела меня видеть?

— Хотела, — ответила она, удивляясь, что голос бывшего мужа звучит для нее всего лишь как голос старого знакомого. Вернее, человека, с которым она прежде была дружна. Когда-то Наташа представляла себе, что однажды он ей позвонит и она замрет у телефона, не в силах от волнения и рта раскрыть. И вот с ним спокойно разговаривает, и ничего внутри ее не дрожит.

Вот как подействовали на нее отношения с Маратом.

Между прочим, весь город об их романе сразу узнал, и Наташе стали об этом говорить все, кому не лень, высказывать свое мнение.

— Ну, Шестериков шустрый! — нарочито принялся сокрушаться Федор Михайловский. — Пока я в твою сторону поглядывал, он просто взял и увел тебя. И вот так всю жизнь: кому все, а кому ничего!

— Что ты придумываешь! — рассмеялась Наташа. — Чего же это ему «все»? Разведенная женщина не первой молодости.

— Вторая молодость у тебя куда лучше первой, — заключил он.

— Ты-то откуда знаешь? — удивилась Наташа. — Мы же с тобой знакомы всего ничего.

— Зато я еще застал вместо яркой, жизнерадостной личности какую-то невзрачную женщину, которая сидела в своем углу не высовываясь и приходила только на зов хозяина.

Наташа покраснела.

— Неужели это было так ужасно?

— Ты уж поверь мне! — ответил Федор. — Ничего хорошего. Одно время я даже подозревал, что Шувалов тебя бьет.

Значит, она выглядела не только невзрачной, но и забитой…

Сергей заехал за ней в «Вишенку» и, пока Наташа в новой дубленке и сапогах на шпильке шла по дорожке к его машине, не сводил с нее глаз. Потом, будто опомнившись, выскочил из машины и открыл перед ней дверцу.

Мамма мия! Когда это такое было? Обычно он сидел в машине, не делая попытки даже открыть перед ней дверцу, а теперь… Может, перевоспитался в этой южной столице? Или молодая жена на него благоприятно подействовала?

Наташа рассуждала об этом без всякого надрыва, словно о постороннем человеке. Марату она ничего не стала заранее говорить, опасаясь, что он тут же примчится на место ее встречи с Шуваловым. Кстати, ее настораживала ревность Шестерикова. Она видела семьи, в которых ревнивые мужчины сживали жен со свету. Если он не возьмет себя в руки, придется их предсвадебную эпопею прекратить.

Вот опять она излишне категорична. Если в самом деле бывшая жена посеяла в Марате сомнение в его привлекательности, то он может внушить себе, что Наташи недостоин. Надо попробовать его излечить.

— Наташка, что с тобой стало? — удивленно-шутливо проговорил Сергей, рассматривая бывшую жену, как будто увидел ее впервые.

— А что, я постарела? — кокетливо спросила она, по привычке садясь на переднее сиденье.

— Ты помолодела! — воскликнул он. — И похорошела. Глаза блестят.

В его тоне словно прозвучал упрек. Можно подумать, что он умер, а она продолжает радоваться.

— И ты хорошо выглядишь. Тоже помолодел.

— Да, знаешь, сын у меня родился! — выплеснул он, как всегда не задумываясь о том, что эта новость может причинить ей боль.

— Я в курсе, — кивнула Наташа не дрогнув. — Поздравляю.

— А ты, случайно, замуж не собралась?

— Собралась, — спокойно подтвердила она. — Почему это тебя удивляет? Считаешь, я никому не могу понравиться?

— Я этого не говорил, — запротестовал он.

Наташа мысленно усмехнулась. Вроде и жена у него есть молодая да любимая, все у него путем, а вот то, что бывшая супруга может теперь принадлежать другому, на душу ему не ложится. Наверное, все мужчины собственники. Но кажется, она отвлеклась.

— Куда ты меня везешь? — спросила она.

— В «Три поросенка», как договорились.

У кафе он остановил машину, вышел и открыл Наташе дверцу, протягивая руку. Потом распахнул перед ней дверь кафе. Неужели это ее бывший муж? Неужели он мог так сильно измениться? А может, мужчина проявляет к женщине интерес, когда она чужая? Есть уйма анекдотов на эту тему. В одном из последних в процессе интима со своей женой мужчина шептал заклинание, которое придавало ему мужскую силу: «Чужая жена! Чужая жена!»

Или… Мысль, которая пришла Наташе в голову, была обидной. Но в конце концов, это была ее мысль, и обижать себя или не обижать, она, слава Богу, могла решать сама.

Так вот, объяснение получалось простое: раньше Шувалов не видел в ней интересную женщину. Ту, перед которой распахивают двери, ту, которой дарят цветы, ту, которой говорят комплименты. Почему она, ничего этого не получая, считала, что в жизни у нее все хорошо? Объяснила себе раз и навсегда, что муж у нее скуп на эмоции, ласку и внимание, потому надо принимать его таким, каков есть, и не огорчаться. У других жен мужья похуже будут…

— Наташа, ау! — затеребил ее Сергей. — Что, опять мысли о работе?

— О жизни вообще. Знаешь, я решила усыновить одного мальчика. Правда, не знаю, как у меня это получится… Ну, это я так, к слову, а вообще звонила я тебе совсем по другому поводу. В Ивлеве объявился Димка Фокин.

— Что? Фокин?! В каком смысле объявился? Его здесь видели?

— Кое-кто видел, но не узнал.

— Он отпустил бороду? Носит парик?

— Он сделал пластическую операцию.

— Надо же, боевиков начитался! Решил, будто он такая важная птица, что мы все бросим и начнем его искать. Пластику сделал, черт знает что такое!

— Но это еще не все, — продолжала Наташа. — Он почему-то решил, что во всех его бедах виноват ты.

— Я-а-а? — изумился Сергей. — Я заставил его совершить предательство, а когда оно открылось, податься в бега?!

— Ты якобы не пришел к нему на помощь в трудную минуту, вот он и вынужден был пойти по дурному пути.

— Елкин лес! Хочется сказать грубое слово. Значит, с больной головы на здоровую… А почему вообще он стал с тобой откровенничать, с женой своего врага?

— С бывшей женой, — поправила Наташа. Она поначалу смутилась от проницательного взгляда Сергея, но быстро взяла себя в руки. — Он решил, что я вольюсь в ряды народных мстителей и стану ему помогать.

— А ты не захотела.

— Сережа, ну какой из меня мститель! Я вообще считаю месть дурью. «Холодное блюдо, то да се»! Холодная — это значит тщательно продуманная. А это уже не оскорбленные эмоции, а запланированная операция, в которой девиз — месть! И потом, смотря какое блюдо предлагается есть холодным. Если это закуска, еще куда ни шло, а если первое блюдо?

— И говорить ты стала по-другому, — медленно промолвил он, как будто ее и не слушал, а всего лишь отмечал новые интонации ее голоса. — Прямо не привычная Наташка, а некий важный государственный деятель.

Она обиделась. Значит, он всегда ей отказывал и в уме, и в умении правильно излагать свои мысли. Но потом сама себя и успокоила: пусть думает что хочет. В конце концов, и Сергей Шувалов в ее жизни — пройденный этап. И она упрямо закончила свою мысль:

— А у Фокина от слабости все это. От нежелания взглянуть на себя трезвым взглядом.

— Ты думаешь, я его мести испугаюсь?

— Тебе решать. Может, он все врал: и то, что подложил твоей жене наркотики, и то, что женщина, работавшая на него, вдруг ушла из жизни… По крайней мере он с таким смаком говорил «земля ей будет пухом»… Если я зря забила тревогу, извини!

Наташа сделала попытку подняться из-за стола, но бывший муж цепко ухватил ее за руку. Она посмотрела в его глаза и поразилась: в них плескался откровенный страх.

— Так это… он?!

— В каком смысле?

Его испуг передался ей. Она подумала, что раньше он вообще ничего не боялся, но потом поняла: он боится за своих близких. Небось представляет себе, что оставил одних, в то время как возле них крутится сейчас Фокин. Выходит, человек становится уязвимым, когда ему есть за кого бояться? Она сама стала бояться Фокина только тогда, когда у нее появился Рома. И еще беспокоилась за Кинга. Наверное, первым делом он решил бы уничтожить собаку…

— Ты не знаешь, он поменял фамилию? — спросил Сергей, усиленно о чем-то размышляя. Пришел в себя. Теперь думает, как отвести от семьи опасность.

— Кажется, да, но я не знаю, на какую… Михайловский знает! — вспомнила она.

— Михайловский! О Боже, а этому что здесь надо? Честно тебе скажу, какое-то время я даже думал, что это он приложил ко всему руку.

— Он? — изумилась Наташа. — Но зачем?

— Затем! Он и раньше меня ненавидел, к тому же его невеста стала моей женой. И вот такая возможность представилась. Отомстить, да еще чужими руками!

— Федор — порядочный человек, — холодно сказала Наташа.

Ей неприятна была суетливость Сергея и то, как походя он — оказывается, это свойственно не только слабым людям! — искал виноватых. Ведь так просто: месть — и все неприятности этим можно объяснить.

Но и его уязвимость обозначилась. Вот что значит вступать в конфликт с законом, будучи, по сути, его защитником. Военные, как ей представлялось, должны быть самыми законопослушными гражданами. Трудно, наверное, от других требовать соблюдения устава, а самому его нарушать. Привычка постоянно себя оправдывать плавно переходит в привычку обвинять других.

— Порядочный! — кипятился он. — Ты не знаешь, какую характеристику он на меня прислал, когда убили… когда убили одну женщину!

Наташа внимательно посмотрела на Сергея, ожидая продолжения: какую женщину убили? Ту, что помогала Фокину, или какую-то другую?

— Ты хочешь сказать, что он возвел на тебя поклеп?

— Не поклеп… Но вовсе не обязательно было перечислять все мои «заслуги» в стане Бойко.

— За что боролись, — медленно произнесла Наташа, считавшая, что Сергей и в самом деле получил по заслугам. Не из чувства мести, а как следствие справедливости. Он всегда плевал на отношение к нему Федора и будто дразнил его. Вот и ешь теперь кашу, которую заварил!

Она и себя не привыкла оправдывать, но свое наказание уже перенесла. И даже считала теперь его не слишком тяжелым.

— Не по-мужски это, — продолжал разоряться Сергей. — Он будто на меня наябедничал. Хотя наверняка, я думаю, от него требовалось лишь указать, привлекался я к уголовной ответственности или нет.

— Между прочим, Михайловский пытался поймать Фокина. Правда, тот сумел уйти, но вряд ли теперь он в наших краях появится.

— Зато появился в наших, — процедил Сергей сквозь зубы.

Наташа видела, что он вдруг как бы прозрел, что-то такое увидел в событиях, происходящих в далеком южном городе. Что-то себе объяснил. Если до сего времени он подозревал Михайловского, то теперь благодаря ее неуклюжим попыткам Федора защитить стал смотреть на происходящее совсем другими глазами.

И вообще, только теперь Наташа по-настоящему поняла бывшего мужа. Возможно, не хотела делать этого, привыкнув плыть по течению, не прилагая никаких усилий? Вот уж воистину: не было бы счастья, да несчастье помогло!

Шувалов всегда считал, что живет правильно и делает все как надо. Небось и Димку он тогда просто отпихнул, не желая вникать в его трудности. Оттолкнул от себя с презрением, стряхнул щелчком со своего обшлага, как надоедливую мошку…

Конечно, он не обязан был помогать взрослому человеку, запутавшемуся в собственной паутине, но кто знает, вникни тогда Сергей в проблемы оступившегося человека, и не было бы теперь проблем у него самого.

Нет, Наташе больше по сердцу мужчины добрые, умеющие сопереживать. Пусть и не такие правильные.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Все-таки у меня садик без присмотра.

— Разве ты уволила своих воспитательниц? — усмехнулся он.

— Ладно, не насмешничай, — проговорила она добродушно. — Сам знаешь, подчиненных нельзя надолго оставлять одних. Конечно, ты можешь не обращать внимания на мои советы, но я бы на твоем месте все же сходила к Михайловскому. Он наверняка больше всех нас знает об этом деле.

— Думаешь, он станет со мной разговаривать?

— Станет.

Он задумался, словно прикидывал: следовать совету бывшей жены или нет?

Сергей привез Наташу обратно к садику, опять открыл дверцу, поцеловал руку и сказал:

— Спасибо тебе за все.

— Такие мелочи! — отмахнулась она, но его благодарность была приятна.

— Не скажи, кто предупрежден, тот вооружен… И еще я хотел сказать… прости меня!

Он выговорил эти слова с явным усилием. Трудно просить прощения человеку, который всегда прав. По собственному разумению.

— А могу я узнать, за что?

— Как выяснилось, я кругом перед тобой виноват. — Он даже развел руками, словно показывая, насколько кругом. — Я тебя не знал. Ну да, почти два десятка лет прожить с человеком и не определить ему цену.

— Цена, видимо, нужна при продаже.

— Не шути, Наташа, ты же знаешь, о чем я говорю… Я думаю даже, что месть Фокина — месть самой судьбы. Я сломал твою жизнь, а теперь…

— Этого я не хочу даже слушать! — перебила его Наташа. — Что значит сломал? Во-первых, почти два десятка лет я жила без особых забот…

— И любви, — подсказал он.

— Не будем уточнять. — Она улыбнулась. — Скажем так: многие жены офицеров мне завидовали.

— Правда? — Он удивился и словно приободрился. — А почему ты никогда мне об этом не говорила?

— Чтобы окончательно не задрал нос.

— Значит, все-таки задирал?

— Конечно. Ты считал, что я тебе не пара. Невзрачная женщина, без высшего образования…

— Но я никогда этого не показывал. Мы с тобой ходили в гости на все праздники, ездили вместе в отпуск…

— А зачем показывать? Я и так все понимала, но при этом ни разу не пожалела, что вышла за тебя замуж. По большому счету в это время я созревала как личность. Поняла необходимость учебы, дела, которое я бы любила… Нет, если бы мы с тобой не разошлись, засохли бы оба друг подле друга… Признайся, разве сейчас ты не счастлив?

— Счастлив, — подтвердил он.

— Вот и я счастлива. Я нашла человека, который меня понимает и с удовольствием узнает. И у нас с ним так много общего. Странно, как я раньше жила без этого…

— Наташка, хочешь, я подарю тебе один из своих магазинов?

— Ты надумал их продавать?

— Надумал. Все, знаешь, не мог поверить, что очередной мой жизненный этап окончен и надо без сожаления расстаться с ним.

— Что я слышу, Сережа, ты стал философствовать, задумываться о смысле жизни?

Он смутился:

— Не всю жизнь мне быть замшелым педантом.

— Я рада за тебя, — сказала она, и он понял — искренне. — А магазины оставь себе. В смысле продай и вложи во что-нибудь нужное. Да мне бы и Марат не позволил принять от тебя такой дар. Мы, слава Богу, не бедные. Заработаем себе и детям…

— Ты говоришь во множественном числе?

— Ты очень торопишься? — ответила Наташа вопросом на вопрос.

— Не очень.

— Тогда подожди, я сейчас выйду.

Она давно уже видела прилипшую к стеклу мордашку Ромы. И даже отсюда разглядела тревогу в его глазах. Да когда же наконец он успокоится, бедненький?! Все боится, что и Наташа от него куда-нибудь уйдет, бросит его в комнате, в которой умерла бабушка…

Она вбежала в здание «Вишенки», схватила мальчика, быстро одела его и на руках вынесла во двор, где ждал Шувалов.

— Вот познакомься — это Рома.

— Дядя Сережа.

Он протянул руку, и мальчик ее осторожно пожал.

— Тебе нравится жить с Натальей Владимировной? — спросил Сергей.

— С Наташей, — поправил его Рома. — «Наталья Владимировна» — только в садике, мы так договорились. Нравится. Наташа добрая. Она не может родить себе ребеночка, и мы решили — пусть у нее будет уже готовый.

— А ты будешь ее любить? — вдруг вырвалось у Шувалова, и он сам своему вопросу удивился.

— Буду, — серьезно сказал малыш. — Люди, которые живут вместе, должны любить друг друга.

Верно говорят: устами младенца глаголет истина.

Глава 27

Я проснулась среди ночи от того, что где-то стукнула дверь. Причем даже со сна я решила, что входная. Только на ней была такая тугая пружина, что тот, кто этого не знал, почти всегда невольно отпускал дверь раньше, чем нужно, и потому раздавался такой характерный резкий звук.

Сергей крепко спал рядом со мной. Если кто и мог ходить по нашему дому среди ночи, то разве что Санька, наш полуторагодовалый малыш. Но вряд ли он, даже проснувшись, смог бы открыть дверь, запертую на ключ, а потом, погуляв по двору, вернуться в дом.

— Сережа, — шепотом позвала я.

Муж сразу проснулся — и отозвался абсолютно не сонным голосом:

— Что-то случилось?

— Мне показалось, у нас в доме кто-то есть.

— И ты не ошиблась. — Он потянулся и обнял меня, собираясь, очевидно, опять заснуть. — У нас в доме, кроме тебя, еще Санька и я.

— Подожди, Сережа, я знаю, ты умеешь спать с открытыми глазами, но я слышала, как стукнула входная дверь.

Теперь муж проснулся окончательно. Он быстро вскочил, метнулся к шкафу и, вынув оттуда пистолет, бесшумно двинулся из спальни, успев шепнуть мне:

— Лежи тихо.

Конечно, я не стала вопить: «Как, у тебя есть пистолет?!» Но все-таки удивилась, что муж ни словом не обмолвился об оружии. И надо же, я ведь совсем недавно перекладывала белье в шкафу и ничего такого не находила.

Лежи тихо, как же! В доме кто-то посторонний, а я буду лежать и ждать, чем закончится поединок между ним и моим мужем? Мой ребенок! Что я за дура, поставила его кроватку в отдельную комнату. Он еще такой маленький! Что же мы с Сережкой за родители, если решили, что сын уже большой! В полтора-то года…

Но тут же я оборвала свои мысленные стенания: разве я меньше волновалась бы за него, будь он постарше?

Как и Сергей, я могла ходить по дому, не включая свет, и потому бесшумно выскользнула из спальни, заглянула в детскую: ребенок безмятежно спал. Но это я проверила больше для самоуспокоения. Что ему еще делать среди ночи?

Едва я закрыла дверь в детскую, как в коридоре раздался выстрел, а потом что-то упало. И еще послышались звуки ударов, но какие-то глухие, а затем кто-то выругался.

«Убили! — взорвалось в моей голове. — Моего мужа убили!»

Хорошо, что у нас длинный коридор и Санькина комната находится в углу, за аркой, и потому из коридора ее не видно, и хорошо, что я купила на днях подставку для цветов в виде небольшой мраморной колонны. Цветок еще не поставила — все собиралась пересадить его из более мелкого. Да и колонна не слишком тяжелая, не мрамор, конечно, какой-то пластик… Но я схватила ее и приподняла, пробуя, сумею ли ею замахнуться. Кто сказал, что она не тяжелая? И где незваный гость? Что он делает в коридоре? И почему не залаял Поль? А если их двое?

Я нарочно задавала и задавала себе эти вопросы, стараясь не думать о том, что, возможно, сейчас в коридоре лежит без движения — или бездыханный?! — мой муж Сережа. Почему же он, такой спортивный, тренированный, дал себя… сбить с ног? Слово «убить» мой взбудораженный мозг отказывался воспроизводить.

Слух мой невероятно обострился. Теперь я слышала не только осторожные шаги, но даже прерывистое дыхание того, кто проник в наш дом.

«Господи, помоги мне!» — взмолилась я.

Он шел, держа пистолет обеими руками, как обычно показывают в боевиках. Они первыми и появились, его руки, и если бы я от страха не промедлила, можно было бы ударить его колонной по рукам, выбить пистолет… Но я ударила куда попало. Наверное, даже зажмурилась, потому что до того мне не приходилось никого бить, а уж тем более так опасно. И уже не думалось, что на весах судьбы с одной стороны жизнь членов моей семьи, а с другой — незнакомца, неизвестно как проникнувшего в наш дом.

Я ударила. Раздался крик. То ли того, кто подломился под моим ударом, то ли мой собственный. И почти сразу же я зажгла свет, все еще сжимая в руках тяжеленную колонну. Железная она, что ли?!

Передо мной на полу, скорчившись, лежал… Женя Макаров! Без сознания. Или я его убила?!

Рухнув перед ним на колени, я послушала сердце. Бьется! Я дотянулась до выпавшего из его рук пистолета и только потом метнулась в коридор, где на полу лежал мой муж, с залитым кровью лицом.

Слава Богу, он был жив. Кровь сочилась из пореза на лбу. Нужно было скорее промыть рану, но как быть с Макаровым, который мог в любую минуту очнуться, чтобы довершить то, ради чего к нам вломился?

Что мне все время мешает? Ах да, пистолет. Я выскочила в ночной рубашке и теперь не знала, куда его приткнуть, и то перекладывала его из одной руки в другую, то совала под мышку.

В конце концов я положила оружие на полку для шляп и прикрыла его своим беретом. Тут мне под руку попался кожаный пояс от моего пальто, а еще я поспешно отстегнула от своей сумки длинный ремешок. Им я связала Евгению руки, а поясом — ноги. Потом сбегала в кухню, вынула из морозилки лед, из аптечки йод и занялась раной мужа.

Я склонилась над ним и босой ногой коснулась чего-то холодного. Пистолет Сергея! Его я тоже сунула на вешалку для шляп.

Сергей очнулся и попытался тут же вскочить.

— Лежи, — строго сказала я, придерживая на его лбу полотенце со льдом.

— А где… этот?

— Потерял сознание. Очнулся — гипс, — неуклюже пошутила я.

Но муж все же поднялся, стараясь не смотреть в мою сторону — чувствует себя виноватым, что не сумел противостоять проникшему в наш дом бандиту? — подошел к Макарову.

— Это же Евгений — жених Быстровой, — сказал он удивленно. — Ты его приложила? — Он посмотрел на меня с уважением, но потом, что-то вспомнив, нахмурился: — Я же приказал тебе лежать!

— Ага, щас! — фыркнула я. — Лежать и ждать, когда он войдет?

Мой муж покраснел. Надо же! Я с любопытством уставилась на него.

— Вот уж не ожидала, что ты умеешь краснеть.

Сергей зачем-то вернулся в коридор и постоял там, тупо глядя на пол. Я опять сунула ему в руку полотенце со льдом.

— Прикладывай, а то у тебя завтра такая шишка будет! Только старайся раны не касаться.

— Я поскользнулся, — объяснил он. — И знаешь на чем? Вот на нем, на Санькином клоуне. Ударился головой об угол зеркала и вырубился.

— А кто выстрелил?

— Он. Я хотел схватить его за руку, нырнул под выстрел и… Дальше ты знаешь.

— А я говорила тебе, нечего в коридоре такое массивное зеркало устанавливать.

— Но гостям нравится.

— А они так часто у нас бывают! — съехидничала я.

Клоун — любимая Санькина игрушка. Резиновая, он ею играл еще тогда, когда ходить не умел. Теперь он с этим клоуном расхаживает по дому, изредка нажимая, чтобы игрушка пищала. А уронил он клоуна вчера, когда любимый папочка подбрасывал его к потолку как раз в коридоре.

Никто из них про упавшего клоуна не вспомнил.

— Постой, а что же это мы не торопимся милицию вызвать?

— Я не вызывала, потому что не знала, кто выстрелил. А вдруг, думаю, Сергей стрелял, а разрешения на ношение оружия у него нет?

— Вообще-то нет, — подтвердил муж и потупился.

Так бы и дала в лоб! Как этого человека могли в военное училище принять? У него же в крови непочтительность к закону, которая когда-нибудь вылезет ему боком.

— Так. У меня под беретом оба пистолета. Возьми свой, а этот мы милиции отдадим.

— Надо же, собственный сын подножку подставил, — вздохнул Сергей. Он обернулся к Макарову, который, кажется, пришел в себя, и включил еще одно бра, поярче. — И в самом деле Димка! Я бы не узнал. А документы у тебя на чье имя?

Он бесцеремонно залез в карман куртки Евгения, которого почему-то называл Димкой, и вынул права.

— Гусев Дмитрий. Третий вариант. Что же это, Елена тебе на слово поверила или знала, кто ты есть на самом деле? А если знала, почему с такой помпой все обставляла? Мол, известный человек, как будто нельзя было это проверить.

— А кто стал бы проверять? Главное — ошеломить, возбудить зависть. Они же оба выдавали себя за тех, кем не были. Людьми значительными.

— Зачем только ты ее отравил?

— Я не люблю, когда меня к чему-то принуждают. Пусть это только женитьба, — скривился Димка-Евгений, не в силах встать с пола.

Видно, здорово я его приложила! Правда, я защищалась… Но отчего-то теперь мои оправдания перед самой собой выглядели жалко. Я ведь вполне могла его убить.

— Чем ты его ударила? — встрепенулся Сергей.

— Вот этой подставкой для цветов, которая тебе не понравилась.

— Отдай ее лучше мне, я отнесу в наш офис. Не для дома она, а…

— Для защиты, — подсказала я.

— Два сапога — пара, — пробурчал Фокин, Макаров или как его еще там.

— Подожди, — задумалась я, — а как он проник в дом? Выходит, открыл замок, который, по твоему уверению, открыть невозможно? — Я вопросительно взглянула на мужа.

Он опять полез в карман куртки незваного гостя и вытащил связку ключей. На нем висело и кольцо с тремя ключами… нашей няни Ани. С брелоком в виде утенка, который мы с Санькой ей подарили.

Сергей отправился прятать свой пистолет на место в шкаф, а я нагнулась над лежащим, чтобы посмотреть, не надо ли обработать раны и ему. И в это время на лестнице затопали шаги по крайней мере двоих мужчин. Я схватила пистолет и наставила его на дверь. Никто из нас, конечно, не подумал ее закрыть.

Отчего-то никакой иной мысли, кроме как: «Сообщники!» — мне в голову не пришло. Раздумывать о том, смогу я выстрелить или не смогу, времени не было. Я вдруг поняла, что смогу защитить не только себя, но даже мужа и сына. Ведь смогла ударить псевдо-Евгения так, что он упал и потерял сознание. И, сделав это, не ужаснулась, не испугалась, а хладнокровно проверила у него пульс: если его нет, значит, этот бандит умер и потому больше не представляет для нас никакой опасности.

Шаги остановились у двери и замерли. Потом начала медленно открываться дверь.

К счастью, как раз в это время вернулся Сергей, который меня разоружил, а потом не слишком вежливо вытолкал из коридора в комнату.

— Что у вас тут происходит? — добродушно пробасил кто-то, и я выглянула, чтобы посмотреть на вошедших. Это были два милиционера в полной форме, высокие и широкоплечие. — Семейные разборки? — полюбопытствовал обладатель баса, старший лейтенант.

«Наверное, он имеет в виду ссадину на лбу Сергея», — подумала я.

— Если бы, — сказал с усмешкой мой муж. — Вряд ли бы тогда нам пришла в голову мысль вас вызвать. Кстати, — он оглянулся на меня, — ты только что сказала, что милицию надо вызвать, а она уже тут как тут.

— Нам позвонила какая-то девушка, — объяснил один из вошедших.

— Думаю, это она сидит на крыльце, — заметил второй. — Вы куда? — Это уже он сказал мне вслед.

— Сейчас вернусь.

На крыльце сидела Аня и горько плакала.

Все-таки я идеалистка. Отчего-то считала, что раз мы платим ей приличные деньги и вообще хорошо к ней относимся, этого достаточно, чтобы она была нам предана. А она взяла и отдала ключи человеку, которого наверняка считала опасным.

Да, она вызвала милицию, но если бы не благоприятное стечение обстоятельств, возможно, нас с Сергеем и Саньки уже не было бы в живых…

И только я об этом подумала, как вся жалость к Ане исчезла бесследно. Интересно, ее арестуют или нет?

Словно в ответ на мои мысли из дома вышел один из милиционеров и строго сказал плачущей Ане:

— Гражданка, пройдемте со мной.

Она встрепенулась и с надеждой взглянула на меня. А я смотрела на неподвижное тело нашего пса, лежащее прямо под фонарем у ворот. Бедный Поль! Он не лаял, потому что знал Аню и подпустил так близко того, кто с ней пришел. Наверное, Макаров, или как там его, ударил собаку ножом.

Я вернулась в дом вместе с милиционером и нашей бывшей няней.

Второй милиционер, составляя протокол, как раз в это время пошутил:

— Зачем надевать ему наручники? Его можно транспортировать и в домашней упаковке.

— Ну да, на руках у него, между прочим, ремень от моей сумочки, — проворчала я.

— Героическая у вас жена, Шувалов, — сказал милиционер.

— Что есть, то есть, — согласился мой муж.

— Прочитайте и подпишите.

Сергей быстро пробежал лист глазами и поставил размашистую подпись.

Дверь опять хлопнула, и появился третий милиционер, в форме с погонами капитана.

— Смотрю, у вас тут серьезно? — Он взглянул на меня и пояснил: — Мы уж, грешным делом, думали, кто-то неудачно развлекается. Это вы нам звонили?

— Нет, я била… колонной. А звонила девушка, что сидит на диване. Она работала у нас няней.

Аня, услышав мое «работала», опустила голову. Неужели она думала, что я ее прощу? Сделаю вид, что ничего не произошло?

— Что ж, все хорошо, что хорошо кончается, — подытожил капитан, которому старший лейтенант вполголоса объяснил, что к чему. — Пошли с нами, голубки.

— Простите, — обратилась я к капитану, который кивком велел арестованным следовать за ним, — можно я задам… Дмитрию один вопрос?

— Если он ответит.

Капитан был настроен добродушно. Наверное, Сергей сказал, в чем еще может быть замешан Макаров. Звать его по-другому не получалось. Как-то я уже привыкла к этой фамилии.

— Скажите, Женя… в смысле Дмитрий, вы не знаете, для чего Елена пригласила нас всех к себе на день рождения?

Я думала, он удивится. А то и посмотрит на меня как на ненормальную. Мол, что задавать такие дурацкие вопросы! Зачем людей приглашают на день рождения?

А он расплылся в улыбке и одобрительно взглянул на меня.

— Она вас всех ненавидела.

От неожиданности я даже не села, а прямо плюхнулась на ближайший стул.

— Всех?

— Всех.

— И она знала, на ком женат Кононов, ее бывший муж?

— Конечно, знала. На балконе, когда мы с ней разговаривали, она прямо укатывалась: «Замаскировалась! Думала, я ее не узнаю». И еще говорила, что в сложившейся ситуации ее беспокоило только одно. «Эта, — сказала, — сучка разродится прямо за столом, убирай потом за ней!»

Одному из милиционеров, как видно, надоел наш разговор, но капитан, внимательно слушавший, показал беспокойному кулак, а сам, словно невзначай, присел на стул.

— Да вы мне все должны спасибо сказать, — продолжал увлеченно Дмитрий. — Я, можно сказать, вас всех с того света вытащил.

— А яд где взял?

— Так у нее в шприце он и был. Лена собиралась им торт начинить. Она нарочно купила такой большой, чтобы остался, и тогда она каждому дала бы по кусочку с собой.

— Да ну, брось! Чтобы Быстрова решила отравить всех своих гостей? Никогда не поверю!

— Хочешь верь, хочешь не верь. — Он пожал плечами, откровенно наслаждаясь моим ужасом.

— Неужели она собиралась сесть в тюрьму за массовое отравление?

— Еще чего! У нее все было приготовлено. Грибы, в которые она бросила парочку мухоморчиков… Кто стал бы обвинять ее в том, что она купила у какой-то незнакомой старушки некачественные грибы?..

— А почему сама их не ела?

— А у нее аллергия на грибы.

— Ну, хватит, пойдем. — Капитан наконец встал. — Приятно встретить разговорчивого человека. А то есть обвиняемые, из которых слова не вытащишь.

Он взял за локоть скованного наручниками Фокина и повел за собой.

— Григоренко, — бросил он через плечо, — а ты девчонку с собой захвати.

Старший лейтенант посмотрел на меня.

— Да не хозяйку, а ту, что на диване сидит!

Я услышала, как он, удаляясь, подшучивает над коллегой:

— Губа не дура у тебя, Григоренко, сообразил, кого приятнее допрашивать.

— А ты ментам понравилась, — сказал Сергей.

— Только ментам?

— Мне ты не просто нравишься. Я тебя люблю.

— А мне в какой-то момент показалось, что у тебя открылась ностальгия по прежней жизни.

— Ты что, подумала, я по Наташке заскучал?

— Было дело, — призналась я, осуждая себя за приступы ревности, с которыми никак не могу совладать. Подумать только, что прежде ревнивцы, независимо от пола, меня удивляли и даже смешили.

— Я думал, она меня даже если и не проклинает, то в любом случае вряд ли может простить, что я от нее ушел, а она предупредила меня насчет Фокина и сказала, что я своим уходом ей помог.

— В каком смысле?

— У нее свое дело появилось, она институт закончила, а теперь вот и замуж выходит.

Я испытала благодарность к женщине, которая смогла не только справиться с трудностями, но и вырасти, пойти вперед…

— Знаешь что, — сказала я мужу, — а давай пожелаем Наташе удачи! Пусть у нее все будет хорошо.

— Давай пожелаем, — согласился он.

Сергей достал из холодильника бутылку шампанского, разрезал на дольки огромный апельсин, и в половине четвертого ночи мы выпили за Наташу Шувалову, которая в скором времени наверняка сменит нашу общую фамилию на другую.

1

Стихи Роберта Бернса.

Content

Лариса Кондрашова
Холодное блюдо мести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

1