Даниэла Стил

Конец лета

Вдруг шелестом берез подкралось лето.

С надеждой на его любовь, с мечтой об этом

И с верой в то, что бег он остановит карусели,

Вернет ей радость жизни и веселье.

* * *

Ей так хотелось, чтоб он понял,

Что в ней любовь жива пока.

Но рок неумолимый время гонит,

Судьба не может ждать века.

* * *

О замках на песке не стоит ей мечтать,

Ведь жизни круговерть возьмет свое опять.

Пусть хороши и сладки были грезы,

Но пробужденья миг приносит только слезы.

* * *

Дыханье осени к закату клонит лето,

Надеждой новой Дина обогрета

И верит, что грядет им вдохновенье муз,

Ведь сами Небеса благословили сей союз.

Д. Стил. (Перевод с англ. М. Петрухиной)

Глава 1

Дина Дьюрас приоткрыла один глаз, чтобы взглянуть на часы, в то время как первые лучи уже проглядывали через штору. Часы показывали 6 часов 45 минут. Если встать сейчас, у нее будет еще целый час, а возможно, и больше, чтобы заняться собой. Это были блаженные моменты, когда Пилар не могла ни ругаться с ней, ни изматывать ее. Не будет и телефонных звонков Марку Эдуарду из Брюсселя, Лондона или Рима. В эти моменты она была предоставлена сама себе. Она потихоньку выбралась из кровати, мельком взглянув на Марка Эдуарда, все еще спящего на другой стороне кровати, на самом дальнем краю. В течение многих лет каждый из них спал на своей стороне кровати, которая могла вместить троих и даже четверых. Не то чтобы они уже никогда не встречались посредине кровати, они это делали… иногда. Когда он был в городе, когда не был уставшим или когда приходил домой не очень поздно. Тогда они занимались этим — очень редко.

Так же бесшумно она достала из шкафа длинный, бежевого цвета, шелковый халат. При свете раннего утра она выглядела молодой и хрупкой; темные волосы мягко ниспадали на плечи подобно соболиному воротнику. Она на мгновение наклонилась, разыскивая комнатные туфли, но их не было. Должно быть, снова взяла Пилар. Ей не оставили ничего нетронутого в доме, даже домашних туфель, с ней, Диной, считались меньше всего. Она улыбнулась про себя и потихонечку прошлепала босиком по густому ковру, украдкой снова взглянув на безмятежно спавшего Марка. Когда муж спал, он казался очень молодым, почти таким, каким она его встретила девятнадцать лет тому назад. Стоя у дверного косяка, она наблюдала за ним, мечтая, чтобы он пошевелился, проснулся, протянул к ней руки, еще совсем сонный, и с улыбкой прошептал слова, которые он произносил так давно: «Вернись, моя дорогая. Иди ко мне снова, моя Диана. Моя прекрасная Диана».

Но уже давным-давно она перестала быть для него той, какой была ранее. Она была для него такой же Диной, как и для других, когда он говорил: «Дина, ты будешь на обеде со мной во вторник?» или: «Дина, разве ты не знала, что дверь в гараж плохо заперта?» или: «Дина, кашемировый пиджак, который я только что купил в Лондоне, в химчистке практически испортили», а то вдруг: «Дина, я вечером уезжаю в Лиссабон (или Париж, или Рим)». Она подчас удивлялась, помнил ли он хотя бы дни Дианы, те дни, когда они поздно вставали, много смеялись, пили кофе у нее в мансарде или на крыше ее дома, где лежали до одури под солнцем, в те самые месяцы перед свадьбой. Это было время несбыточных мечтаний, дивных мгновений, проведенных то в Акапулько во время с трудом выкроенных выходных дней, то в Мадриде, где они провели четыре дня, делая вид, что она была его секретаршей. Она унеслась в мыслях в те далекие времена. Когда встаешь так рано, есть время вернуться в прошлое.

«Диана, моя любовь, ты идешь снова ко мне в постель?» Ее глаза заблестели при воспоминании об этих словах. Ей было тогда всего лишь восемнадцать и всегда хотелось быть с ним в постели. Она была застенчива, но полна любви к нему. Каждый час, каждое мгновение были пронизаны чувствами и ощущениями, которые она испытывала. Это было и в ее картинах тоже, они сияли в отраженном блеске ее любви. Она вспомнила его глаза, когда он сидел в студии и наблюдал за ней, держа на коленях груду своих работ, делая пометки и хмурясь то и дело при чтении, а затем, улыбнувшись своей неотразимой улыбкой, смотрел на нее снизу вверх: «Итак, мадам Пикассо, готовы ли вы прерваться на ленч?»

«Через минуту, я почти закончила».

«А можно мне взглянуть?»

Он делал вид, как если бы хотел заглянуть за мольберт, рассчитывая на то, что она вскочит и начнет протестовать, как это было всегда, пока не заметит смешинки в его глазах.

«Прекрати! Ты же знаешь, что, пока я не закончу, ты не имеешь права заглядывать».

«А почему бы и нет? Ты что, рисуешь обнаженную натуру, которая может повергнуть в шок?»

Его загадочные серые глаза искрятся смехом.

«Возможно, и так, месье. А что, это вас так обескураживает?»

«Конечно. Ты слишком молодая, чтобы рисовать подобные натуры».

«Я молода?»

Ее большие зеленые глаза широко округляются, как бы отчасти поглощая кажущуюся серьезность его слов. Он во многом заменил ей отца. Марк стал для нее тем авторитетом, на силу которого она полагалась. Когда умер отец, на нее сильно повлияла тяжесть утраты. Когда внезапно появился Марк Эдуард Дьюрас, это было как знамение судьбы. После смерти отца она жила с кучей дядей и теток, среди которых никто не был рад ее присутствию. И, наконец, когда ей было восемнадцать лет, после года скитаний среди родных ее матери, она обрела самостоятельность, работая днем в магазине модной одежды, а по вечерам занимаясь в художественной студии. Занятия в студии не давали ей пасть духом. Она жила только ради этого. Ее отец умер, когда ей было семнадцать. Он умер мгновенно, разбившись на самолете, которым так любил управлять сам. У него не было никаких планов в отношении ее будущего; он был убежден, что так же непобедим, как и бессмертен.

Мать Дины умерла, когда ей было двенадцать лет, и в последующие годы в ее жизни, кроме отца, не было никого. Родственники матери из Сан-Франциско были отвергнуты, начисто исключены и забыты этим экстравагантным и эгоистичным человеком, который, по их мнению, был в ответе за ее смерть. Дина мало что поняла из всего того, что произошло, кроме одного: «Мамочки больше нет». Эти слова отца: «Мамочка умерла», которые он произнес в то серое утро, будут звучать в ее ушах всю жизнь. Это была мамочка, которая отгораживалась от всего внешнего мира, спрятавшись в своей комнате наедине с бутылкой, и всякий раз, когда Дина стучала к ней в дверь, просила: «Подожди минутку, дорогая». Эта фраза произносилась десять лет из ее двенадцати, заставляя Дину играть в одиночестве в коридорах или в своей комнате. А в это время отец пилотировал свой самолет или внезапно уезжал в деловые поездки с друзьями. В течение долгого времени было трудно решить, уезжал ли он в поездки из-за того, что мать пила, или же она пила оттого, что папа постоянно исчезал.

Какова бы ни была истинная причина, Дина была одинока до самой смерти матери. После ее смерти встал вопрос о том, «что же делать с дочерью, черт побери. Ради всех святых, я ничего не смыслю в воспитании детей, а тем более девочек». Поначалу он хотел отправить ее куда-нибудь в интернат, в «чудесное место, где будет прекрасная природа, лошади и много новых друзей». Но девочка была настолько подавлена, что, в конце концов, он сдался. Она не хотела уезжать ни в какое прекрасное место, она хотела быть с ним.

Он значил для нее все, сказочный папа со своим самолетом, человек, который привозил ей прелестные подарки из далеких краев. Этим человеком она гордилась многие годы и никогда не понимала его. А теперь он был всем, что у нее осталось. Теперь, когда женщина, запиравшаяся в своей спальне, ушла из жизни, это было все, что ей досталось.

В конце концов, она осталась с ним. Он брал ее с собой, когда мог; оставлял у друзей, когда не мог; учил ее, как наслаждаться прекрасными вещами в жизни, бывая то в Императорском отеле в Токио, то в отеле «Георг V» в Париже, то в фешенебельном Сторк-клубе в Нью-Йорке, где она, восседая на высоком стуле в баре, потягивала любимый напиток Ширли Темпл и вела себя совсем как взрослая женщина.

Отец вел фантастически яркую жизнь. Ей следовала и Дина, в течение какого-то времени наблюдая за всем происходящим, впитывая в себя образы ухоженных женщин, интересных мужчин, танцы в Эль Марокко, поездки в конце недели в Беверли Хиллз. Ее отец когда-то давным-давно был кинозвездой, потом автогонщиком, во время войны — пилотом, игроком, любовником. Этот человек обладал страстью к жизни, женщинам и всему связанному с полетами в небе. Он хотел, чтобы и Дина полетела тоже, чтобы она поняла, что это такое — наблюдать сверху за землей на расстоянии десяти тысяч футов, плывя в облаках и предаваясь мечтаниям. Но у нее были свои мечты, непохожие на его. Ей мечталось о тихой жизни, доме, в котором они проводили бы все время, о мачехе, которая бы не запиралась в комнате и не говорила «подожди минутку». В четырнадцать лет ей опротивел Эль-Марокко, а в пятнадцать ей надоело танцевать с друзьями отца. В шестнадцать лет ей удалось закончить школу и страшно хотелось поступить в Вассар или Смит. Отец же уверял, что там ей будет скучно. Тогда она начала рисовать на блокнотах для записей и холстах, которые брала с собой повсюду, куда они ездили. Она рисовала и на бумажных скатертях, когда они были на юге Франции, и на обратной стороне писем друзей ее отца, ибо своих друзей у нее не было. Владелец картинной галереи в Венеции сказал, что у нее неплохо получается и что, если она пробудет у них подольше, он может показать ее работы. Но не сдержал своего слова. Спустя месяц они покинули Венецию, через два месяца — Флоренцию, Рим — через шесть, Париж — через месяц, пока, наконец, не вернулись в Штаты, где отец пообещал ей настоящий дом, а возможно, и настоящую мачеху в придачу. Он встретил в Риме американскую актрису, «которую нельзя не полюбить»; он обещал все это, собирая чемодан для поездки на ее ранчо в окрестностях Лос-Анджелеса на выходные дни.

В этот раз он не приглашал Дину поехать с ним. В этот раз он хотел отправиться один. Дина осталась одна в Фэрмонте в Сан-Франциско с четырьмя сотнями долларов наличными и обещанием отца вернуться через три дня. И вот вместо этого через три часа его уже не было в живых, и Дина осталась совсем одна. Навсегда. Над ней нависла опасность возвращения в прошлое с реальной угрозой отправиться в «чудесную школу».

Но на сей раз эта угроза быстро испарилась, ибо не осталось никаких денег. Ни на «чудесную школу», ни на что-либо другое. Ни на что. Зато появилась куча долгов, которые остались неоплаченными. Она позвонила родственникам матери, от которых давно ничего не было слышно. Они приехали в гостиницу и забрали ее с собой. «Только на несколько месяцев, Дина. Ты пойми. Мы просто не можем продержать тебя дольше. Тебе нужно получить работу, а когда ты встанешь на ноги, то и найдешь, где жить». Получить работу? Какую работу? Что она умела делать? Рисовать карандашом? Писать картины? Это — мечта. Какое имело значение, что она знала почти каждую картину в галереях Уффици и Лувра, что она провела многие месяцы в музее Же-де-Пом, что она наблюдала за отцом во время забегов с быками в Памплоне, танцевала в Эль-Марокко и жила в отеле «Риц»? Кого это волновало? Никого. Через три месяца ее переселили к кузине, затем к одной из теток. «Ненадолго, ты понимаешь?» Она поняла все это теперь: и одиночество, и боль, последствия всего, что сделал ее отец. Будучи прожигателем жизни, он пожил в свое удовольствие. Только теперь она поняла, что произошло с ее матерью и почему. На какое-то время она возненавидела этого человека, которого так любила. Она осталась в полном одиночестве, всеми покинутая, беззащитная и никем не любимая.

Провидение явилось ей в виде письма из Франции, в котором сообщалось, что ее отец выиграл небольшое дело. Речь шла о сумме в шесть или семь тысяч долларов. Ей предлагалось через своего адвоката связаться с одной из французских фирм. О каком адвокате шла речь, было неясно. Она, в конце концов, обнаружила одного в телефонном справочнике, который взяла у какой-то из своих теток, а он посоветовал ей связаться с международной юридической фирмой.

Она отправилась в офис фирмы в девять утра в понедельник, надев черное платье, купленное ее отцом, когда они были во Франции. Черное платье от Диора, небольшая черная сумочка из крокодиловой кожи, привезенная отцом из Бразилии, и нитка жемчуга, доставшаяся ей в наследство от матери — все это пришлось как нельзя кстати. Хотя ей было наплевать и на Диора, и на Париж или Рио, и на все остальное. Обещанные шесть или семь тысяч долларов казались ей громадной суммой. Она хотела бросить работу и заниматься в художественной студии днем и ночью. Искусство сделает ее известной через несколько лет. А пока она могла бы в течение года жить на эту сумму.

Это было пределом ее желаний, когда она появилась в громадной конторе, отделанной деревом. Там-то она и встретила Марка Эдуарда Дьюраса в первый раз.

«Мадемуазель…» Прежде он никогда не занимался судебными делами такого рода. Его сфера деятельности включала разбирательства, связанные с законом о корпорациях, сложными международными финансовыми делами, но, когда секретарь сообщила о ее звонке, он был заинтригован. Увидев ее, хрупкую девочку-женщину с прекрасным, но испуганным лицом, он был очарован. Она двигалась с какой-то завораживающей грацией, глаза, смотревшие на него, казались бездонными. Он подвел ее к креслу на другой стороне своего стола и постарался принять серьезный вид. Но глаза его в течение всей часовой беседы сияли. Он тоже любил Уффици, он также однажды провел несколько дней в Лувре, он тоже был и в Сан-Пауло, и в Каракасе, и в Довилле. Она делилась с ним своим миром, открытым только для себя, раскрывая в него входы, которые ей казались уже закрытыми навсегда. Она поведала ему многое об отце, о своей несчастной судьбе. Его сердце разрывалось от жалости к этой хрупкой, сидящей напротив него девушке с громадными зелеными глазами. В то время ему было тридцать два года, и он вряд ли годился по возрасту ей в отцы, и его чувства, конечно, не были отцовскими. Тем не менее он взял ее под свою опеку. А через три месяца она стала его женой. Свадебная церемония была небольшой и прошла в городской мэрии; медовый месяц молодожены провели в доме его матери на Антибе, затем две недели — в Париже.

И только потом она поняла, что она сделала. Она вышла замуж не только за мужчину, но в его лице за всю страну. Таков был образ его жизни. Она должна быть безупречной, все понимающей и… молчаливой. Она должна принимать его клиентов и друзей и быть обворожительной при этом. Она должна оставаться в одиночестве во время его разъездов. И, конечно, ей придется расстаться с мечтой прославиться своим искусством. Марк не очень-то одобрял эту идею. В дни ухаживания он смотрел на это с умилением, но для замужней женщины эти занятия не могли стать карьерой. Она стала мадам Дьюрас, а для Марка это означало многое.

С годами она отказалась и от других своих желаний, но ведь у нее был Марк. Тот человек, который спас ее от полного одиночества и невзгод. Этот человек завоевал ее благодарность и сердце. Этот человек с безупречными манерами и изысканным вкусом дал ей защиту и делал дорогие подарки, например, палантин из соболя. Человек, который постоянно носил маску.

Она знала, что он любил ее, но теперь редко показывал это в отличие от прежних дней. Он объяснял: «Демонстрация чувств подобает детям».

Но и для этого пришло время. Они зачали первого ребенка менее чем через год. Как же Марк хотел этого малыша! Об этом говорило и то, что он стал снова выказывать ей свою любовь. Мальчик. Это будет мальчик. Потому что Марк так сказал. Он был в этом уверен, и Дина сама поверила в это. Она хотела только этого. Его сын. Только так и должно быть; это то единственное, что могло снова завоевать его уважение, а может быть, и его страстную любовь на всю оставшуюся жизнь. Сын. Так и было. Крохотный малышка с хрипом в легких. Священник, вызванный сразу после его рождения, окрестил его Филиппом Эдуардом. А через четыре часа ребенок скончался.

На лето Марк увез ее во Францию и оставил на попечении своей матери и теток. Сам он провел лето в Лондоне в работе, но приезжал в выходные дни, прижимая ее к себе и осушая слезы, пока наконец она не забеременела снова. Второй ребенок, еще один мальчик, умер тоже. Но снова подарить Марку ребенка стало для нее навязчивой идеей. Она мечтала только о сыне. Она даже перестала рисовать. Когда она забеременела в третий раз, доктор уложил ее в постель. В том году у Марка по службе были дела в Милане и Марокко, но он звонил и присылал цветы, а когда был дома, постоянно сидел у ее кровати. Он снова уверял, что у нее будет сын. Но на сей раз он ошибся. Долгожданный подарок явился на свет в виде девочки, здорового ребенка с венчиком из светлых волос и отцовскими голубыми глазами. Дитя мечтаний Дины. Даже Марк поборол себя и быстро влюбился в эту крохотную светловолосую малышку. Они назвали ее Пилар и отправились во Францию показать ее матери Марка. Мадам Дьюрас повздыхала над неспособностью Дины родить сына. Но для Марка это не имело значения: ведь малышка была его созданием, его плотью. Она будет говорить только на французском; она будет проводить каждое лето на Антибе. У Дины появилось легкое предчувствие опасности, ею, в конце концов, ее радость материнства преодолела все.

Марк проводил все свободное время с Пилар, показывая ее своим друзьям. Она всегда много смеялась. Ее первые слова были произнесены на французском языке. Когда ей исполнилось десять лет, она чувствовала себя в Париже более уютно, чем в Штатах: все книги, которые она читала, все платья, которые она носила, игры, в которые играла, — все это было тщательно выбрано Марком во Франции. Девочка знала и кто она такая — одна из семейства Дьюрас, и где ее корни — во Франции. В двенадцать лет ее определили в школу-интернат в Гренобле.

Но к тому времени утрата уже произошла. Дина потеряла дочь. Для дочери Дина была чужой, на ней можно выместить гнев и раздражение. По мнению дочери, она была виновата в том, что они жили не во Франции, что Пилар не могла быть постоянно со своими друзьями, что папа не мог жить в Париже с бабушкой, которая так скучала без него. В конце концов, они победили. Победили снова.

Дина бесшумно спустилась вниз по ступенькам, шурша босыми ногами по персидскому ковру, который Марк привез из Ирана. По привычке заглянула в гостиную. Здесь всегда все было в полном порядке. Нежный зеленый шелк плотно обтягивал кушетку; стулья в стиле Луи XV выстроились подобно солдатам на параде. Гобелен из Обюссона в гамме красок нежной морской волны и цветов светло-малиновых тонов был по-прежнему великолепен. Серебро сверкало, пепельницы были идеально начищены; портреты благополучных предков Марка висели каждый на своем точно отведенном месте; шторы обрамляли прекрасный вид на залив и мост «Золотые Ворота». В этот час еще не было парусников на воде и еще не появилась туманная дымка. Был превосходный июньский день, и она застыла на мгновение, зачарованно глядя на воду. У нее возникло искушение присесть и просто насладиться видом. Но было бы святотатством помять обивку кушетки, прислониться к гобелену, даже дышать в этой комнате. Проще было направиться в свою маленькую обитель, в студию, находящуюся в конце дома, где она рисовала… и куда убегала.

Она прошла мимо столовой, не заглядывая в нее, затем бесшумно вниз по длинному коридору в конец дома. Чтобы попасть в студию, ей надо было спуститься всего на несколько ступенек. Ноги ощущали холод дерева.

Дверь, как всегда, открывалась с трудом. Марк перестал напоминать ей о том, что с этим надо что-то делать. Он пришел к выводу, что ее это устраивало, и он был прав. Да, дверь с трудом открывалась и с грохотом быстро закрывалась, как бы отгораживая ее от всех в этом маленьком ярком пространстве. Студия была ее собственным желанным местом, где царствовали музыка и цветы, заботливо припрятанные от влияния удушающей холодности остального дома. Здесь не было ни изделий из Обюссона, ни серебра, ни поделок в стиле Луи XV. Здесь все было ярким и живым — от красок палитры, холстов на мольберте, мягко-желтых тонов стен до большого уютного белого кресла, которое обнимало ее полностью, как только она погружалась в него. В предыдущее утро она оставила все в страшном беспорядке, но ее это устраивало. Это было счастливое место, где она могла работать. Она раздвинула занавеси с изображенными на них цветами и, раскрыв балконные двери в виде французских окон, вышла на маленькую террасу, чувствуя под ногами ледяной холод ярких плиток пола.

В этот час она часто стояла здесь, иногда и в тумане, глубоко дыша и улыбаясь призракам моста, мрачно выступающего над невидимым заливом, прислушиваясь к медленному звуку гудков в тумане, похожему на уханье совы. Но в это утро все было по-другому. Утреннее солнце светило так ярко, что она невольно зажмурилась, выйдя наружу. В такой день хорошо бы поплавать под парусом или удрать на пляж. При мысли об этом она рассмеялась. Кто тогда скажет Маргарет, что ей нужно почистить, кто ответит на письма, кто объяснит Пилар, почему ей не следовало уходить из дома в этот вечер?

Пилар. Это был день ее отъезда на Антибский мыс на целое лето, чтобы погостить у бабушки, теток, дядей, кузин, всех, наезжающих туда из Парижа. При воспоминании об этом Дина вздрогнула. Проведя там столько времени в летней удушающей жаре, она, в конце концов, решилась сказать — нет. Для нее был невыносим и вечный семейный гомон родственников Марка, и политес со стиснутыми зубами, и невидимые словесные шипы, вонзающиеся в душу. Дина не завоевала их расположения. Мать Марка из этого не делала секрета. Дина была, в конце концов, американка, к тому же слишком молодая, чтобы составить достойную партию ее сыну. Хуже всего, что ее отец, большой любитель приключений, не оставил ей ни гроша. Этот брак ничего не принес Марку для укрепления его положения, он выгоден был только ей. Его родственники именно этим и объясняли, почему она заманила его в ловушку. Они старались не упоминать об этом, во всяком случае, не чаще двух раз в году. В конце концов, Дина была сыта этим по горло, и она перестала совершать традиционные поездки летом на Антиб. И теперь Пилар ехала одна, ей это нравилось, ведь она была одной из них.

Дина уперлась локтями в перила террасы, положив подбородок на тыльную сторону ладони. Она непроизвольно вздохнула, наблюдая, как грузовое судно медленно входило в залив.

— Мама, тебе не холодно здесь?

Слова обдали ее холодом подобно каменной плитке террасы. Пилар заговорила с ней тоном, каким говорят с чудаковатым человеком, вышедшим на балкон босиком и в халате. Дина бросила еще один взгляд на судно и медленно повернулась к ней с улыбкой.

— Не так, чтобы очень. Мне здесь нравится. К тому же я не могла найти свои шлепанцы.

Она произнесла эти слова с той же улыбкой, прямо взглянув в ослепительно голубые глаза дочери. В ее дочери было все, чего не было у Дины. Ее волосы отливали золотом, глаза сверкали голубизной, а кожа полыхала румянцем молодости. Она была почти на голову выше матери и во всем походила на Марка Эдуарда. Но у нее еще не было отцовского ощущения власти — это придет позднее. И если уроки, полученные ею от бабушки и теток, пошли ей впрок, она научится скрывать свои чувства столь же ревностно, как и они. Марк Эдуард в отличие от них не был столь искусен; в этом не было необходимости, ведь он был мужчина. Зато женщины семейства Дьюрас были большие мастерицы по части этого тонкого искусства. Дина мало что могла здесь изменить теперь, она могла лишь по возможности удерживать Пилар подальше от них, но это было бы бесполезным занятием.

Пилар, Марк, сама его мать — все сговорились держать Пилар подольше в Европе. В старании Пилар походить на бабушку не было особой мимикрии. Это было у нее в крови. Дине ничего не оставалось, как примириться с этим. Хотя она никогда не переставала удивляться, сколь болезненно отражалось на ней разочарование по поводу поведения дочери. В каждой, даже самой незначительной, ситуации ее это не переставало волновать. Она постоянно ощущала утрату Пилар. Постоянно.

Она вновь улыбнулась и посмотрела на ноги дочери. Исчезнувшие шлепанцы были на ней.

— Я вижу, ты их нашла.

Хотя это было сказано дразнящим тоном, в глазах Дины читалась неизбывная боль. Трагедия, которую она постоянно прятала за шутками.

— Разве в этом есть что-либо забавное, мама? — На лице Пилар, несмотря на всего лишь семь тридцать утра, была написана готовность к решительным действиям. — Я не могу найти ни один из моих любимых свитеров, а мою черную юбку все еще не вернула твоя портниха. — Это обвинение было самым важным. Пилар откинула назад белокурую гриву длинных прямых волос и гневно посмотрела на мать.

Дину всегда удивляла ярость Пилар. Бунт тинэйджеров? Или всего лишь нежелание делить с ней Марка? С этим Дина ничего не могла поделать. Во всяком случае, в данный момент. Возможно, когда-нибудь позже, возможно, через пять лет она сможет вернуть дочь и стать ее другом. Ради этого она жила. Эта надежда не умирала в ней никогда.

— Юбку прислали вчера. Она в шкафу в гостиной. Свитера уже в твоем чемодане. Маргарет упаковала их для тебя вчера. Разве это не решает все твои проблемы? — Слова были сказаны Диной очень мягко. Пилар всегда будет оставаться ребенком ее мечты, независимо ни от чего; независимо от того, каким бы испытаниям не подвергали эту мечту.

— Мама! Ты не слушаешь меня! — В какой-то момент Дина действительно ушла в свои мысли, и глаза Пилар вспыхнули. — Я спрашиваю, что ты сделала с моим паспортом?

Зеленые глаза Дины встретились с голубыми глазами Пилар и не отрывались от них какое-то время. Потом она лишь сказала:

— Твой паспорт у меня. Я отдам тебе его в аэропорту.

— Я могу сама прекрасно позаботиться о себе.

— Я уверена в этом. — Дина вернулась медленно в студию, избегая взгляда дочери. — Ты собираешься завтракать?

— Позже. Мне нужно вымыть голову.

— Я попрошу Маргарет принести тебе еду.

— Прекрасно. — С этими словами Пилар исчезла, яркая стрела юности, которая вновь пронзила сердце Дины. Ее было так легко ранить. Сказанных слов было немного, но их пустота ужалила ее. Наверняка можно было бы сказать больше. Неужели дети существуют для того, чтобы все заканчивалось именно так? Она иногда задумывалась, вели бы себя так же и ее сыновья? Может быть, это было свойственно только Пилар? Возможно, соревнование двух стран, двух миров было слишком непосильным для нее.

Вздохнув, она присела на стул, и тут еле слышно раздался звонок. Звонили по внутреннему телефону. Она подумала, что Маргарет интересовалась, принести ли ей кофе в студию. Дина часто завтракала здесь, когда Марк был в отъезде. Когда же он был дома, завтрак с ним напоминал ритуал; это была единственная трапеза, на которой они присутствовали вместе, и случалось это не столь часто.

— Да? — Голос ее звучал очень спокойно, что придавало словам особую мягкость.

— Мама, я должна позвонить в Париж. Я спущусь вниз через пятнадцать минут. И пожалуйста, скажи Маргарет, что я хочу яичницу, хорошо бы она не сожгла ее. А газеты у тебя?

— Нет, Маргарет, должно быть, оставила их для тебя на столе.

— Bon. A tout de suite[1].

Она не сказала мне ни «доброе утро», ни «как ты себя чувствуешь?», «как ты спала?», «я люблю тебя». Вспомнила только о газетах, своей черной юбке, паспорте. Глаза Дины наполнились слезами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

Они вели себя так непреднамеренно. Просто они были такими по природе. Но почему их не волновало, где была ее черная юбка, ее домашние шлепанцы, как шла работа над ее последней картиной. Закрывая за собой дверь в студию, она жалостливо обернулась назад. Ее день начался.

* * *

Маргарет услышала, как Дина шелестит газетами в столовой, и с обычной улыбкой приоткрыла дверь из кухни.

— Доброе утро, миссис Дьюрас.

— Доброе утро, Маргарет.

Как всегда, все делалось в доме четко и в тактичной манере. Приказы отдавались с дружелюбной улыбкой; газеты раскладывались по степени важности; кофе подавалось сразу на стол в изящном кофейнике из Лиможа, приобретенном матерью Марка; занавеси были раздвинуты; и каждый был занят своим делом, исполняя привычную роль.

Новый день начался. Просматривая газету и пробуя кофе из голубой чашки в цветочек, Дина отогревала ноги после холода кафельной плитки террасы размеренными движениями по ковру, выбросив из головы все, о чем думала ранее. Поутру она выглядела такой молодой с распущенными темными волосами, широко открытыми глазами, с белоснежной кожей, чистой, как у Пилар, а руки ее были такими же, как и двадцать лет назад — изящными, без единой морщинки. Ей нельзя было дать тридцать семь лет, она выглядела моложе тридцати. Молодость пронизывала все ее движения: и то, как в разговоре она поднимала вверх лицо, и как вспыхивали ее глаза, и как сияла радужная улыбка на губах. Ее возраст возвращался к ней ближе к концу дня, когда движения становились законченно размеренными, приобретая королевскую осанку в дополнение к тщательно уложенным волосам. Только по утрам она была свободна от обременительной печати возраста — она была сама собой.

Она услышала, как Марк спускался вниз, прежде чем он оживленно заговорил, обращаясь по-французски к Пилар, стоявшей на площадке второго этажа с еще не высохшими после мытья волосами. Он говорил ей что-то о том, как вести себя на Антибе и о необходимости избегать поездки в Ниццу. В отличие от Дины Марк увидится с дочерью еще этим летом. Он будет несколько раз совершать поездки между Парижем и Сан-Франциско, делая остановки на Антибе в выходные дни, если это ему удастся. Старые привычки трудно менять, а привязанность его к дочери была велика. Они всегда были друзьями.

— Bonjour, ma chère[2].

«Моя дорогая, а не моя любимая», — заметила про себя Дина. Буква «i» ушла из слова уже много лет назад.

— Ты выглядишь чудесно этим утром.

— Благодарю тебя. — Она взглянула на него с надеждой, что он улыбнется, но он уже изучал газеты. Отпущенный ей комплимент был скорее формальным, нежели произнесенным от чистого сердца. Искусство французов. Она знала об этом хорошо.

— Что-нибудь новое в Париже? — Ее лицо снова сделалось серьезным.

— Я дам тебе знать. Я завтра уезжаю на некоторое время.

Нечто в его тоне подсказало ей, что в этом было что-то недосказанное. Это «что-то» было постоянно.

— Как надолго?

Он взглянул на нее насмешливо, и это напомнило ей о тех трепетных чувствах, которые она испытывала к нему. Марк был удивительно привлекательным мужчиной с худым аристократического типа лицом и сверкающими голубыми глазами, с красотой которых не могли сравниться даже глаза Пилар. В светло-золотистого цвета волосах едва проглядывала седина на висках.

Он выглядел по-прежнему молодым и энергичным, почти всегда насмешливым, особенно когда бывал в Штатах. Он находил американцев «забавными». Ему доставляло удовольствие побеждать их, играя в теннис или сквош, в бридж или трик-трак. Особую радость он испытывал, выигрывая у них судебный процесс. Он работал так же, как и играл, — много, быстро и хорошо и добивался поразительных результатов. Ему завидовали мужчины, перед ним заискивали женщины. Он всегда побеждал. Победа была неотделима от его образа жизни. Вначале это Дине очень нравилось. Для нее огромной победой оказалось признание Марка в любви.

— Я спросила, как долго тебя не будет. — В ее голосе появилось едва заметное раздражение.

— Еще не знаю. Несколько дней. А разве это важно?

— Конечно. — Ее нетерпение нарастало.

— Разве нам предстоит что-то важное? — Он был удивлен: посмотрев записную книжку, он не нашел там ни одной важной записи. — В чем дело?

«Нет, ничего важного, дорогой… только всего понемногу».

— Нет, нет, все в порядке. Мне просто хотелось узнать.

— Я дам тебе знать. После некоторых встреч сегодня кое-что уточнится. Возникла проблема касательно крупного судебного разбирательства вокруг морских перевозок. Возможно, мне придется из Парижа прямо отправиться в Афины.

— Снова?

— Похоже на то. — Пока Маргарет подавала ему яйца к завтраку, он рассматривал газеты, а затем вновь посмотрел на жену.

— Ты поедешь с Пилар в аэропорт?

— Конечно.

— Пожалуйста, проследи за ее одеждой. Маму хватит удар, если она прилетит снова в одном из этих дурацких костюмов.

— А почему бы тебе самому не сказать ей об этом? — Дина пристально посмотрела на него своими зелеными глазами.

— Я думал, что тебе это ближе. — Он был невозмутим.

— Что, дисциплина или ее гардероб? — Говорить об этом было бесполезной задачей, и они оба это понимали.

— И то и другое до определенной степени. — Она хотела спросить, до какой степени, но не спросила. До той степени, на которую она была способна? Он имел это в виду? Марк продолжал: — Я дал ей немного денег на дорогу, между прочим. Так что ты этого можешь не делать.

— Сколько?

Он пристально взглянул на нее.

— Что ты сказала?

— Я спросила, сколько ты ей дал денег на дорогу? — Она произнесла все это очень спокойно.

— Разве это важно?

— Я полагаю, что да. Или в моем ведении только забота о дисциплине и гардеробе? — Раздражение, накопившееся в ней за восемнадцать лет замужества, прозвучало в голосе.

— Нет, не обязательно. Не беспокойся. Ей хватит.

— Не это меня волнует.

— А что именно? — В его голосе внезапно появилось что-то неприятное, а ее глаза стали холодными, как сталь.

— Я не думаю, что ей стоит иметь слишком много денег летом. В этом нет необходимости.

— Она очень ответственная девушка.

— Но ей нет еще шестнадцати, Марк. Сколько денег ты ей дал?

— Тысячу. — Он сказал это очень ровным голосом, как бы давая понять, что тема закончена.

— Долларов? — Глаза ее широко раскрылись от изумления. — Это неслыханно!

— Неужели?

— Ты прекрасно знаешь, что это так. И ты знаешь, на что она их потратит.

— На то, чтобы поразвлечься, я полагаю. На невинные забавы.

— Нет, она купит один из этих дурацких мотоциклов, о котором мечтает. А я категорически не хочу, чтобы это произошло. — Но ярость Дины была сродни ее бессилию, и она знала это. Пилар отправлялась к «ним» и была вне ее контроля. — Я не хочу, чтобы у нее было так много денег.

— Не говори глупости.

— Ради Бога, Марк…

Не успела она начать свою тираду всерьез, как зазвенел телефон. Звонили Марку, из Милана. У него не было больше времени, чтобы выслушать ее до своего отъезда. В девять тридцать он должен присутствовать на встрече. Он взглянул на часы.

— Перестань впадать в истерику, Дина. Ребенок будет в надежных руках. — Но это уже была совсем другая тема, на которую сейчас у него не было времени. — Увидимся вечером.

— Ты приедешь домой к обеду?

— Вряд ли. Я попрошу Доминик позвонить.

— Благодарю тебя. — Эти два слова она произнесла застывшим тоном. Она видела, как он закрыл дверь. Через мгновение услышала, как его «ягуар» вырулил на дорогу. Еще одно сражение проиграно.

Она снова подняла эту же тему в разговоре с Пилар по пути в аэропорт.

— Я знаю, что отец дал тебе много денег на лето.

— Ну дал, и что из этого?

— Ты знаешь, черт возьми, в чем дело. В мотоцикле. Я объясню тебе это очень просто, радость моя. Ты покупаешь его, и я немедленно верну тебя домой.

Пилар хотела подразнить ее вопросом типа: «А как ты об этом узнаешь?», но не посмела.

— Хорошо, я не буду его покупать.

— Или ездить на нем.

— Или ездить на нем. — Бессмысленно было повторять все, как попугай; и впервые за долгое время Дина почувствовала, что хочет закричать.

Она взглянула украдкой на дочь и продолжала вести машину.

— Почему у нас все так? Ты уезжаешь на три месяца. Мы не увидим друг друга. Неужели сегодня нельзя быть поприветливее? Какой смысл в этом постоянном споре?

— Не я начала его. Ты начала тему о мотоцикле.

— Разве ты не понимаешь, почему? Потому что я люблю тебя, потому что волнуюсь за тебя. Потому что не хочу, чтобы ты погибла. Разве тебе это не понятно? — В ее голосе было отчаяние, переходящее в гнев.

— Да, конечно.

До аэропорта они доехали в полной тишине. Дина почувствовала, что глаза ее наполняются слезами, но она не хотела, чтобы Пилар это заметила. Она должна быть безукоризненной, она должна быть сильной. Такой, как Марк, как вся его чертова французская родня, которая притворялась таковой; такой же хотела быть и Пилар. Дина оставила машину у тротуара на попечение служащего аэропорта, и они проследовали за носильщиком внутрь к месту регистрации. Когда таможенник вернул Пилар ее паспорт и билет, она повернулась к матери.

— Ты пойдешь провожать меня до выхода на посадку? — В ее голосе было больше досады, нежели желания.

— Я бы хотела, а ты против?

— Нет. — Это было сказано сердито и мрачно. Чертов ребенок. Дине хотелось отхлестать ее. Что это за создание? Кем она стала? Куда исчезла маленькая приветливая девочка, которая любила ее? Каждый думал о своем, пока они шагали к выходу на посадку. По дороге многие оценивающе взирали на них. Они были удивительно заметной парой. Красоту Дины подчеркивали черное шерстяное платье, великолепно сшитое по фигуре, темные волосы, аккуратно собранные в пучок, яркий красный жакет, переброшенный через плечо. Светловолосая Пилар вся светилась молодостью и красотой, на ее высокой и стройной фигуре прекрасно сидел изящный очаровательный полотняный костюм, одобренный ее матерью, как только она предстала в нем, спустившись вниз. Даже бабушка оценит его, если, конечно, не сочтет его покрой в чрезмерно американском стиле. В случае с мадам Дьюрас нельзя было ничего предугадать.

Когда они дошли до выхода, посадка в самолет уже началась, и Дина успела на какой-то момент крепко стиснуть руку дочери в своей ладони.

— Не забудь, что я сказала о мотоцикле. Пожалуйста…

— Хорошо, хорошо. — Пилар смотрела мимо Дины, мечтая поскорее забраться в самолет.

— Я позвоню тебе. А ты звони мне, если появятся какие-либо сложности.

— У меня не появятся. — Слова были произнесены уверенным тоном человека гораздо старше шестнадцати лет.

— Я надеюсь на это. — При взгляде на дочь лицо Дины смягчилось, и она прижала ее к себе. — Я люблю тебя, любимая. Отдыхай хорошо.

— Спасибо, мама. — Она одарила Дину быстрой улыбкой, коротким прощальным жестом и направилась к трапу столь стремительно, что ее золотистые волосы рассыпались на ветру. Внезапно Дина почувствовала, как у нее все холодеет внутри. Она снова ушла. Ее бэби, ее маленькая дочь с кудрявыми светлыми волосами, малышка, которая каждый вечер тянулась к ней так доверчиво, чтобы она прижала ее к себе и поцеловала… Пилар. Дина присела в зале ожидания, подождав, пока 747-й начнет взлетать. Наконец она поднялась и медленно зашагала к своей машине. Служащий аэропорта приподнял свою фуражку в знак благодарности, когда она протянула ему доллар, и не смог скрыть восхищения, видя, с какой грациозностью она садится в машину. Она была чертовски хороша! Он не мог даже определить, сколько ей лет: двадцать восемь? Тридцать два? Тридцать пять? Сорок? Невозможно угадать. Лицо у нее было молодым, но все остальное — походка, взгляд — делали ее немного взрослее.

Сидя перед туалетным столиком и расчесывая волосы, Дина услышала, как он поднимается вверх по ступенькам. Было двадцать минут одиннадцатого, и он ни разу не позвонил ей за весь день. В полдень Доминик, его секретарша, передала через Маргарет, что месье Дьюрас обедать домой не приедет. Дина перекусила в студии, пока рисовала, но голова ее была занята не работой. Она думала о Пилар.

Как только он вошел к ней в комнату, она обернулась и улыбнулась. Она действительно скучала без него. Весь день дом был таким до удивления тихим.

— Здравствуй, любимый. День у тебя был долгим?

— Очень долгим. А твой день?

— Очень мирным. Здесь так тихо без Пилар.

— Я никогда не думал, что услышу это от тебя. — Марк Эдуард улыбнулся жене и опустился в большое кресло из синего бархата, стоявшее рядом с камином.

— Сама себе удивляюсь. Как прошли у тебя встречи?

— Очень устал от всего.

Он не очень был склонен к беседе. Она повернулась и взглянула на него.

— Ты по-прежнему собираешься завтра в Париж?

Он кивнул, а она продолжала наблюдать за ним, пока он удобно вытягивал ноги у камина. Он выглядел точно так же, как утром, и, похоже, мог вполне отработать еще один день. Он расцветал во время встреч, которые он называл «утомительными». Он встал и направился к ней. Улыбка не сходила с его лица.

— Да, я отправляюсь завтра в Париж. Ты уверена, что не хочешь быть вместе с Пилар и моей матерью на Антибе?

— Абсолютно. — В ее взгляде сквозила решимость. — А почему бы мне вдруг захотелось быть там?

— Ты сказала, что здесь стало очень тихо. Я думал, возможно… — Он положил руки ей на плечи, на мгновение оказавшись позади нее. — Меня не будет целое лето, Дина.

Ее плечи сжались от его прикосновения.

— Целое лето?

— Более или менее. Дело по поводу морских перевозок компании «Салко» слишком важное, чтобы его можно было поручить другому. Я буду курсировать между Парижем и Афинами все лето. Я просто не смогу быть здесь. — Его акцент, когда он говорил, звучал все отчетливее, как если бы он уже уехал из Штатов. — Это даст мне возможность смотреть за Пилар, что должно обрадовать тебя, хотя я не смогу быть рядом с тобой. — Она хотела спросить, что она значила для него на деле, но не стала. — Я полагаю, что процесс займет большую часть лета. Около трех месяцев.

Это звучало подобно смертному приговору для нее.

— Три месяца? — Ее голос был еле слышным.

— Теперь ты понимаешь, почему я спросил тебя, не хочешь ли ты поехать на Антиб. Может, теперь ты передумаешь?

Она медленно покачала головой.

— Нет. Не передумаю. Тебя здесь тоже не будет, да и Пилар, я полагаю, нуждается в отдыхе без меня. Не говоря о… — Ее голос стал совсем приглушенным.

— О моей матери? — спросил Марк. Она кивнула. — Я понимаю. Тогда, ну что ж, ma chère[3], ты будешь здесь совсем одна.

Черт возьми, почему он не пригласил ее поехать с ним и жить то в Афинах, то в Париже. В какой-то безумный миг Дина подумала предложить ему это, но она знала, что он не позволит ей поехать с ним. Когда он работал, он любил быть свободным от всех. Он никогда не взял бы ее с собой.

— Ты сможешь пробыть здесь одна? — спросил он наконец.

— Разве у меня есть выбор? Разве, если я скажу нет, ты не поедешь? — Она повернулась к нему лицом.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— Да, я знаю. — Она чуть помолчала, а затем выдавила с улыбкой. — Да, я управлюсь.

— Я верю в это.

Откуда тыэто знаешь, черт возьми? Откудатебе это знать? А что, если я не смогу? Если мне нужен будешь ты?.. Что, если…

— Ты очень хорошая жена, Дина.

На какое-то мгновение она не знала, благодарить его или дать пощечину.

— Что это значит? Что я не очень жалуюсь? Возможно, мне стоит это делать.

Все, что она чувствовала, она постаралась скрыть за улыбкой, давая ему шанс не отвечать, если он этого не захочет.

— Нет, тебе не стоит этого делать. Ты мне нравишься такой, какая ты есть.

— Merci, monsieur[4]. — С этими словами она поднялась и отвернулась, чтобы он не увидел ее лицо. — Ты сам уложишь вещи или хочешь, чтобы я это сделала.

— Я сам. Ложись спать. Я скоро приду.

Дина посмотрела, как он суетился в своей туалетной комнате, потом исчез внизу, видимо, в кабинете. Она выключила свет в спальне и лежала почти неподвижно на своей стороне кровати, когда он вернулся.

— Tu dors?[5]

— Нет. — В темноте ее голос звучал хрипло.

— Bon[6].

Хорошо? Неужели? Спала она или нет — неужели это имело значение? Заговорит ли он с ней, скажет ли, что любит ее, что ему жаль покидать ее? Он не сожалел об этом, и они оба знали это. Его любимое занятие — скитаться по свету, усердно заниматься делами, получая при этом удовольствие и от работы, и от собственного престижа. Он обожал это. Он забрался в кровать, и они какое-то время лежали молча, погруженные в мысли, забыв о сне.

— Ты сердишься на меня оттого, что я уезжаю надолго?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, я не сержусь, прости. Я буду скучать без тебя. Очень, очень.

— Это быстро пройдет.

Она не ответила, и он, опершись на локоть, стал изучать ее лицо в темноте комнаты.

— Мне жаль, Дина.

— Мне тоже.

Он нежно провел рукой по ее волосам и улыбнулся. Она медленно повернула к нему голову, рассматривая его.

— Ты по-прежнему очень привлекательна, Дина. Ты знаешь это? Ты даже более привлекательна теперь, чем когда была девушкой. Очень красива, на самом деле. — Но она не хотела быть красивой, она хотела принадлежать ему, как это было давно. Его Диана. — Пилар скоро тоже станет очень красивой. — Он сказал это с гордостью.

— Она уже красивая, — бесстрастным голосом, без раздражения произнесла Дина.

— Ты ревнуешь ее?

Ему, похоже, эта мысль нравилась, и Дина была удивлена. Возможно, сознание этого делало его столь важным. Или молодым. И все же она ему ответила.

— А почему бы и нет? Да, иногда я ревную ее. Мне хотелось бы снова быть молодой, такой же свободной, такой же уверенной в том, что вся жизнь впереди. В ее возрасте это все так естественно: ты заслуживаешь самого лучшего, ты получишь все самое лучшее. Раньше я думала так же.

— А теперь, Дина? Оплатила ли жизнь тебе свой долг?

— В некотором роде.

В глазах ее была такая печаль, когда он взглянул на нее. Впервые за много лет ему вспомнилась встреча с ней, восемнадцатилетней сиротой, когда она в маленьком черном платье от Диора сидела у него в офисе. Он задумался: неужели и вправду он сделал ее несчастливой и ей нужно было намного больше? Но он ей дал так много всего. Драгоценности, машины, меха, дом. Все, о чем мечтали многие женщины. Что ей еще нужно? Он посмотрел на нее долгим взглядом, в его глазах застыл вопрос, на лице появилась складка от внезапной мысли. Возможно ли, что он ее не понимал совсем?

— Дина?.. — Он не хотел спрашивать, но вдруг решил, что должен задать вопрос. Глаза ее сказали ему очень многое. — Ты несчастлива?

Она прямо взглянула на него и хотела ответить утвердительно. Но побоялась. Она потеряет его; он уйдет, и что тогда? Она не хотела его терять. Она только хотела, чтобы он был больше с ней.

— Ты несчастлива? — Он повторил вопрос, и, когда понял, каков ответ, на лице его отразилась боль. Ей не нужно было отвечать. Внезапно все стало ясно. Даже ему.

— Иногда да. А иногда нет. По большей части я не думаю об этом. Я скучаю… хотя, я скучаю по старым временам, когда мы впервые встретились, когда мы были очень молоды. — Она говорила едва слышным голосом.

— Мы выросли, Дина, и этого не изменишь. — Он наклонился, дотронувшись рукой до подбородка, как если бы собирался поцеловать ее. Но затем отвел руку в сторону, а с ней и саму мысль о поцелуе. — Ты была такой обворожительной девушкой. — Воспоминания о своих ощущениях в прошлом заставили его улыбнуться. — Я возненавидел твоего отца за то, что он оставил тебя одну в таком состоянии.

— И я тоже. Но он был таким от природы. Я уже со всем этим примирилась.

— В самом деле? — Она кивнула.

— Ты полностью уверена?

— А почему бы и нет?

— Я иногда думаю, что ты все еще в обиде на него. Вот почему, я полагаю, ты продолжаешь заниматься живописью. Ты хочешь доказать себе, что можешь по-прежнему сделать кое-что сама, если в этом когда-либо появится необходимость. — Он посмотрел на нее испытующе, нахмурив лоб. — В этом никогда не будет необходимости, ты знаешь. Я никогда не допущу, чтобы ты снова оказалась в ситуации, в какую ты попала по вине отца.

— Меня это не волнует. И ты не прав. Я рисую, потому что люблю живопись; она — частица моей жизни.

Он никогда не хотел верить, что живопись затрагивала частицу ее души. Какое-то время он лежал молча, разглядывая потолок и раздумывая.

— Ты действительно злишься, что я уезжаю на все лето?

— Я сказала тебе, что нет. Я буду просто рисовать, отдыхать, читать, навещать своих друзей.

— Ты будешь часто ходить в гости? — В его голосе звучало беспокойство, и это развеселило ее. Ему так не пристало спрашивать об этом.

— Я не знаю, мой глупенький. Я сообщу тебе, если меня пригласят. Я уверена, будут обычные званые обеды, благотворительные вечера, концерты и другие подобные вещи.

Он кивнул снова, ничего не сказав в ответ.

— Марк Эдуард, ты ревнуешь? — В ее глазах появились смешинки, она громко рассмеялась, когда он заглянул ей в лицо. — Ох, неужели! Не будь глупым! После стольких лет!

— Лучшего времени не придумаешь, не так ли?

— Не говори глупости, любимый. Это не в моих правилах.

Он знал, что это было действительно так.

— Я знаю об этом. Но, on ne sait jamais[7].

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что у меня красивая жена, в которую любой мужчина, если он в здравом уме, просто не может не влюбиться.

Он давно не говорил с ней в таком духе, и она с удивлением посмотрела на него.

— Что? Ты думаешь, что я не замечал? Дина, ты выглядишь глупенькой. Ведь ты молодая и красивая женщина.

— Хорошо. В таком случае, не уезжай в Грецию. — Она с игривой улыбкой посмотрела на него. Но его это не забавляло.

— Я должен. Ты знаешь это.

— Хорошо. Тогда возьми меня с собой. — В ее голосе появились необычные нотки, наполовину серьезные, наполовину дразнящие.

Он довольно долго хранил молчание.

— Ну и что? Можно мне поехать?

Он покачал головой.

— Нет, нельзя.

— Что ж, тогда тебе ничего не остается, как ревновать.

Они давно так не поддразнивали друг друга. Известие о его трехмесячной поездке вызвало у нее прилив самых странных ощущений. Но ей не хотелось заходить слишком далеко.

— В самом деле, любимый, тебе не стоит волноваться.

— Надеюсь, что нет.

— Марк! Arrête![8] — Она наклонилась к нему, дотронувшись до его руки, и он не сопротивлялся, когда она взяла ее в свои ладони. — Я люблю тебя… ты знаешь об этом?

— Да. А знаешь ли ты, что я люблю тебя?

Ее глаза сразу сделались серьезными, встретившись с его.

— Иногда я не уверена в этом.

Он был всегда слишком занят, чтобы проявлять свою любовь к ней, к тому же это было не в его привычках. Но теперь что-то подсказало ей, что она попала в цель, и, наблюдая за ним, она была потрясена. Разве он не знал? Не понимал, что он сделал? Он возвел вокруг себя неприступную стену из работы и дел, которые забирали у него дни, недели и теперь месяцы, и туда был допущен только один союзник — Пилар?

— Извини меня, любимый. Я надеюсь, ты понимаешь. Но подчас я должна напоминать себе об этом.

— Но я действительно люблю тебя. Ты должна знать это.

— Глубоко внутри, я думаю.

Она знала об этом, когда вспоминала о мгновениях, которые их объединяли; это были вехи в их жизни, ставшие историей. Вот почему она по-прежнему любила его.

Он вздохнул.

— Но тебе нужно еще больше. Не так ли, дорогая?

Она кивнула, вновь почувствовав себя молодой и храброй.

— Помимо моей привязанности тебе нужно, чтобы я уделял тебе много времени. Тебе нужно… enfin[9], тебе нужно то, чего у меня нет.

— Неправда. Ты мог бы найти время. Мы могли бы делать вместе что-то, как делали раньше. Мы могли бы! — Она была похожа на хныкающего ребенка и ненавидела себя за это. Она вела себя как некогда в детстве, когда вынудила отца взять ее с собой. И ей стало противно, что она нуждалась в ком-то так сильно. Давным-давно она поклялась, что не повторит этого никогда. — Прости меня, я понимаю. — Она опустила глаза и замолчала.

— Ты понимаешь? — Он с нетерпением ждал ее ответа.

— Конечно.

— Ах, ma Diane[10]… — Грусть не покидала его, даже когда он обнял ее. Она не заметила этого, ее глаза затуманило от слез. Наконец-то он сказал это: «ma Diane…»

Глава 2

— У тебя достаточно денег в банке на все время моего отсутствия. Но если тебе потребуется еще, позвони в офис Доминик, и она переведет их тебе на счет. Я просил Салливана навещать тебя по крайней мере дважды в неделю. И…

Дина взглянула на мужа с удивлением.

— Ты просил Джима навещать меня? Зачем?

Джим Салливан был партнером Марка в американской фирме и одним из тех немногих американцев, которые ему действительно нравились.

— Я должен быть уверен, что у тебя все в порядке, ты счастлива и у тебя есть все, что необходимо.

— Спасибо, но, мне кажется, глупо беспокоить Джима.

— Ему понравится. Покажи ему свои последние работы, пригласи на обед. Я доверяю ему. — Он посмотрел на жену с улыбкой. Она улыбнулась в ответ.

— Ты можешь доверять мне тоже.

В течение всех восемнадцати лет замужества она никогда не обманывала Марка. И сейчас она не собиралась этого делать.

— Я действительно доверяю тебе. Я буду звонить часто, если смогу. Ты знаешь, где я буду находиться. Если что-либо произойдет, только позвони. Я перезвоню тебе сразу, как только смогу, если я не буду на месте.

Она спокойно кивнула в ответ на его слова, а затем издала слабый вздох. Он обернулся, чтобы взглянуть на нее во время установившейся в салоне «ягуара» тишины. На мгновение в его глазах отразилась тревога.

— С тобой будет все в порядке, Дина, не так ли?

Их глаза встретились. Она кивнула.

— Да, со мной будет все хорошо. Но я буду страшно скучать без тебя.

Он снова перевел взгляд на дорогу.

— Время пролетит быстро. Если передумаешь, ты в любой момент можешь присоединиться к моей матери и Пилар на Антибе. — Он вновь улыбнулся жене. — Но это не то, чего ты хочешь.

— Да, я не хочу этого. — Она улыбнулась в ответ.

— Têtue va[11]. Наверное, за это я и люблю тебя.

— Только за это? Меня всегда это интересовало. — В ее глазах появился дразнящий блеск в тот момент, когда она изучала красивый профиль сидящего рядом в машине мужчины. — Ты будешь следить за собой, не так ли? Не стоит так ужасно много работать. — Но это было бесполезное замечание, и они оба понимали это.

— Я не буду. — Он нежно улыбнулся ей.

— Ты будешь.

— Я буду.

— И каждая минута в работе будет доставлять тебе удовольствие. — Они оба знали, что это тоже была правда. — Я надеюсь, что дело компании «Салко» завершится в твою пользу.

— Конечно. Можешь быть абсолютно уверенной в этом.

— Марк Эдуард Дьюрас, вы невыносимо высокомерны. Вам уже кто-нибудь говорил сегодня об этом?

— Только женщина, которую я люблю. — Он коснулся ее руки, когда свернул на шоссе в сторону аэропорта; она тоже мягко коснулась его пальцев. Это напомнило ей предыдущую ночь и тот редкий случай полного слияния их тел, которое она долго хранила в своей памяти. Моя Диана…

— Я люблю тебя, любимый. — Она взяла его руку, прикоснулась своими губами и нежно поцеловала кончики пальцев. — Я так хочу, чтобы у нас было больше времени.

— Я тоже. У нас будет в недалеком будущем.

— Да… но когда? — Она осторожно вернула его руку обратно на сиденье, оставив его пальцы сцепленными со своими. — Как думаешь, когда ты вернешься, мы сможем поехать куда-нибудь вдвоем на выходные? — Она наблюдала за ним, ее глаза были по-детски широко раскрыты. Она все еще хотела его, хотела быть с ним, принадлежать ему. После стольких лет до сих пор это для нее было важно. Иногда она сама удивлялась, сколь сильно было это чувство.

— Куда бы ты хотела отправиться?

— Куда угодно. Только бы мы были вместе. И одни.

Он долго смотрел на нее, пока они подъезжали к стоянке, и на мгновение Дине показалось, что она заметила сожаление в его глазах.

— Мы обязательно сделаем это. Как только я вернусь назад. — Затем, кажется, у него перехватило дыхание. — Дина, я…

Она ждала, но он не произнес ни слова, только обнял и крепко прижал к себе. Она почувствовала, как его руки обвиваются вокруг нее, и теснее прижалась к мужу, крепко зажмурившись. Он нужен был ей больше, чем мог об этом догадываться. Слезы медленно катились по ее лицу. Он почувствовал, как она дрожит в его объятиях, и отодвинул от себя, с удивлением взглянув на нее.

— Tu pleurs[12]?

— Un peu[13]. — Он улыбнулся. Уже очень давно она не отвечала ему по-французски. — Как бы я хотела, чтобы ты не уезжал. — Если бы только он остался, если бы у них было немного времени побыть без Пилар…

— Я тоже. — Но они оба знали, что это обман. Он вытащил ключ из замка зажигания и открыл дверь, подзывая носильщика.

Дина спокойно шла рядом с ним, погруженная в собственные мысли, пока они не вошли в зал ожидания для пассажиров первого класса, где он обычно уединялся, ожидая посадки на самолет. Она устроилась в соседнем кресле и улыбнулась ему. Но он уже был другим, ушедшим в себя, и ничто не напоминало тех мгновений, которые они пережили в машине. Он проверил бумаги в своем портфеле и посмотрел на часы. У него было еще десять минут, и было видно, что ему вдруг захотелось немедленно улететь.

— Alors[14], есть еще что-то, о чем мы забыли поговорить в машине? Что-нибудь передать Пилар?

— Передай ей мою любовь. Ты остановишься там перед тем, как лететь в Афины?

— Нет, только позвоню ей сегодня вечером.

— И мне тоже? — Она смотрела, как бегут секунды на огромных часах на стене.

— И тебе тоже. Ты не собираешься куда-либо пойти сегодня?

— Нет, у меня есть работа в студии, которую я хотела бы завершить.

— Тебе стоит заняться чем-то увлекательным, и тогда тебе не будет одиноко.

Не стоит, я уже привыкла. Опять она не произнесла ни слова вслух. «Со мной будет все в порядке». Она положила ногу на ногу, взглянув на краешек платья. На ней было новое бледно-лиловое шелковое платье и зеленые серьги из нефрита, усыпанные бриллиантами; серьги, которые он ей привез из Гонконга. Но он этого не замечал. Его мысли были далеко.

— Дина?

— Хм? — Она подняла глаза: он стоял рядом с ней с портфелем в руке и знакомой улыбкой победителя в глазах. Он был готов к сражениям, опять был чужим и свободным.

— Пора идти? — Уже? Так быстро?

Он кивнул; тогда она встала, такая маленькая по сравнению с ним, но прекрасно смотрящаяся рядом. Они были поразительно красивой супружеской парой. Даже мадам Дьюрас, его мать, женщина с вечно холодным взглядом, признала это — однажды.

— Тебе не стоит провожать меня до выхода. — Он казался чем-то расстроенным.

— Да, но мне хотелось бы. Ты не против?

— Разумеется. — Он придержал для нее дверь, и они влились в суматошную толпу, выстроившуюся у выхода, сразу растворившись среди массы путешественников, нагруженных чемоданами, подарками, гитарами. Они подошли к выходу слишком рано, и он, обернувшись, посмотрел на нее сверху вниз с улыбкой: — Я позвоню тебе сегодня вечером.

— Я люблю тебя.

Он не ответил, но наклонился и поцеловал ее в макушку, затем широко зашагал по дорожке к самолету, не оглянувшись назад. Она смотрела вслед, пока он не исчез, затем медленно повернулась и пошла обратно. Я люблю тебя. Ее собственные слова отдавались эхом в голове. Но он не ответил. Он уже ушел.

Она села в машину, стоявшую у тротуара, вздохнула, повернула ключ в замке зажигания и поехала домой.

Она быстро поднялась наверх, чтобы переодеться, и была глубоко погружена в свои размышления всю следующую половину дня, которую провела в студии. Она отрешенно делала зарисовки и только вышла на террасу подышать свежим воздухом, когда Маргарет осторожно постучала в дверь. Дина повернулась с выражением удивления, в то время как экономка нерешительно вошла в комнату.

— Миссис Дьюрас, я… я прошу прощения. — Она знала, как Дина не любила, чтобы ее беспокоили именно здесь, но сейчас у нее не было иного выбора. Дина отключила свой телефон в студии.

— Что-нибудь случилось? — Дина выглядела раздосадованной, стоя на том же месте с распущенными по плечам волосами, засунув руки в карманы своих джинсов.

— Нет. Мистер Салливан ожидает вас внизу.

— Джим? — Теперь она вспомнила обещание Марка Эдуарда, что Джим будет навещать ее. Он действительно не терял времени даром. Всегда готов был выполнить любое указание своего компаньона. — Я сейчас спущусь.

Маргарет кивнула. Она все сделала правильно. Она знала, что Дина не хотела бы принимать его наверху в своей студии. Она провела его в отдающую холодом зеленую гостиную и предложила чашку чая, которую он с усмешкой отклонил. Он был настолько не похож на Марка Эдуарда, как только могут быть не похожи два человека, и он всегда нравился Маргарет. Он был грубоват, этот типичный американец, и легок в общении, и где-то в его глазах всегда прятался намек на широкую ирландскую улыбку.

Дина увидела его стоящим у окна и наблюдающим за тем, как летняя дымка тумана медленно плывет над заливом. Туман был похож на маленькие облачка хлопка, которые тянутся невидимой нитью, проплывая между пролетами моста и зависая над мачтами парусников.

— Привет, Джим.

— Мадам. — Он исполнил небольшой поклон с тем, чтобы поцеловать ее руку. Но она, прыснув от смеха, отвела руку в сторону, предлагая для поцелуя щеку, чем он бесцеремонно воспользовался.

— Должен отметить, что я предпочитаю именно так. Целование рук — это искусство, которым я до сих пор не овладел до конца. Никогда ведь не знаешь, чего они хотят: пожать тебе руку или чтобы ты ее поцеловал. Пару раз мне чуть было не разбили нос те дамы, которые хотели именно пожать руку.

Она рассмеялась и села.

— Тебе надо брать уроки у Марка. Он большой мастер по этой части. Ему помогает либо то, что он француз, либо какое-то шестое чувство. Как насчет чего-нибудь выпить?

— Люблю это дело. — Он понизил голос до шепота: — Маргарет, кажется, считает, что я должен пить чай.

— Как это ужасно!

Она снова рассмеялась, а он оценивающе наблюдал за ней, пока она открывала маленький встроенный шкафчик и вынимала оттуда два стакана и бутылку шотландского виски.

— Выпьешь, Дина?

Он сказал это непроизвольно и был удивлен. Он никогда не видел, чтобы она пила виски. Но, может быть, у Марка Эдуарда были веские причины, чтобы он заходил в этот дом. Но Дина уже отрицательно покачала головой.

— Я бы хотел немного воды со льдом. Ты беспокоишься?

Она с усмешкой взглянула на него, когда возвращалась с его стаканом обратно.

— Немного.

— Не беспокойся, любовь моя. Я еще не опустошил бутылку.

Ее глаза стали вдруг задумчивыми, когда она отпила глоток из своего стакана и осторожно поставила его на мраморный столик.

— Кажется, наступает очень долгое лето. — Она вздохнула и взглянула на него с улыбкой. Он осторожно дотянулся до нее и погладил по руке.

— Я знаю. Может, когда-нибудь мы сходим в кино?

— Ты очень хороший, но неужели у тебя нет занятия получше?

Она знала, что есть. Он был в разводе уже четыре года и жил теперь с манекенщицей, которая переехала сюда из Нью-Йорка два месяца назад. Он обожал таких женщин, и они всегда отвечали ему взаимностью. Высокий, красивый, атлетичный, с голубыми ирландскими глазами и черными волосами, слегка присыпанными редкой сединой. Он резко отличался от Марка Эдуарда во всем, был легок в общении везде, где Марк держал себя официально; типичный американец, в то время как Марк вел себя как истинный европеец; удивительно непритязательный, в отличие от едва скрываемого высокомерия Марка. Дину всегда ставило в тупик, почему Марк Эдуард выбрал себе в партнеры Джима, но это был мудрый шаг. Особая неповторимость натуры Марка только подчеркивалась яркой натурой Джима; их звезды сияли, не затмевая друг друга, и они двигались по своим весьма различным орбитам. Дьюрасы редко встречали Джима в обществе. Он был занят своей собственной жизнью, своей коллекцией манекенщиц, в данный момент сократившейся до одного экземпляра — до поры до времени. Джим никогда не оставался надолго с одной женщиной.

— Что ты собираешься делать в ближайшие дни?

Он улыбнулся ей.

— Работать, играть, как обычно. А ты?

— Проводить время в своей студии, как обычно. — Она ответила так, как делала это всегда.

— Как насчет нынешнего лета? У тебя есть какие-нибудь планы?

— Нет еще. Но я подумаю. Может быть, я поеду навестить друзей в Санта-Барбаре или что-нибудь в этом духе.

— Боже. — Он сделал ужасное лицо, и она рассмеялась.

— Что в этом такого?

— Тебе должно быть лет восемьдесят, чтобы получить удовольствие от этого. Почему бы тебе не съездить в Беверли Хиллз. Притворись, что ты кинозвезда, будешь обедать в Поло Лаундж, окружи себя поклонниками.

— Это то, чем занимаешься ты? — Она рассмеялась при одной мысли об этом.

— Разумеется. Каждую неделю. — Он хихикнул и поставил пустой стакан, взглянув при этом на часы. — Не беспокойся. Я быстро тебе все устрою, но сейчас, — он, казалось, сожалел об этом, — мне надо бежать.

— Спасибо, что заглянул. Вечер длился очень долго. Странно чувствовать себя, когда все разъехались.

Он понимающе кивнул, неожиданно протрезвев. Он помнил те чувства, которые возникли у него после того, как его жена и двое их мальчиков покинули его первый раз. Тогда он думал, что сойдет с ума всего лишь от гнетущей тишины.

— Я позвоню тебе.

— Хорошо. И, Джим, — она долго не отрывала от него своего взгляда, — спасибо.

Он взъерошил ее длинные темные волосы, поцеловал в лоб и отбыл, помахав рукой, усаживаясь в свой черный «порше», раздумывая о том, что Марк совсем спятил. Дина Дьюрас была одной из тех женщин, ради обладания которой он отдал бы все. Конечно, ему хватало ума не играть с огнем, но он все равно думал, что Дьюрас спятил. Господи, он даже и не подозревал, сколько было красоты в этой маленькой женщине. Или это не так? Джим Салливан подивился своим мыслям, удаляясь все дальше и дальше, а Дина тихо прикрыла дверь.

Она взглянула на часы, размышляя о том, как хорошо, что Джим заехал к ней, и гадая, как скоро Марк позвонит ей. Он обещал сделать это этим вечером.

Но он не позвонил. Вместо этого утром пришла телеграмма:

«Улетаю в Афины. Неподходящее время для звонка. Все хорошо. С Пилар все в порядке. Марк».

Коротко и ясно. Но почему он не позвонил? «Неподходящее время для звонка», — снова прочитала она. Неподходящее время. Неподходящее время…

Телефонный звонок прервал размышления Дины в то время, как она снова перечитывала телеграмму Марка. Она уже знала ее наизусть.

— Дина? — Громкий голос вывел из задумчивого состояния. Это была Ким Хоугтон. Она жила всего в нескольких кварталах отсюда, ее жизнь была совершенно иной. Дважды замужем, дважды разведенная, полностью независимая, веселая и свободная. Она посещала художественную школу вместе с Диной, но в данный момент она с головой погрузилась в рекламное дело, поскольку никогда не была хорошим художником. Она — единственная близкая подруга Дины.

— Привет, Ким. Что у тебя новенького?

— Ничего особенного. Я была в Лос-Анджелесе и обхаживала одного из наших новых клиентов. Этот негодяй уже хотел разорвать контракт. А этот контракт был сделан мною. — Она упомянула название национальной сети гостиниц, для которых осуществляла рекламную деятельность. — Хочешь поужинать?

— Я не могу. Я уже обещала.

— Что обещала? — В ее голосе появились нотки подозрения. Она всегда знала, когда Дина говорила неправду.

— Благотворительный завтрак. Я должна идти.

— Выбрось из головы. Я тебе его заменю. Мне нужен совет, я в депрессии.

Дина рассмеялась. Кимберли Хоугтон никогда не была в депрессии. Даже два ее бракоразводных процесса не смогли привести ее в подавленное состояние. Она сразу находила твердую почву под ногами. Обычно в течение недели.

— Прекрати, дорогая, давай двинем куда-нибудь поужинать. Мне надо на время встряхнуться.

— Мне тоже.

Дина окинула взглядом голубое шелково-бархатное великолепие своей спальни, стараясь подавить в себе чувство уныния. На какой-то момент звук ее голоса пропал в трубке.

— Что это значит? — спросила Ким.

— Это значит, ты, вечно сующая свой нос, что Марка нет дома. Пилар уехала два дня назад, а Марк — вчера утром.

— Господи, тебе что, это не нравится? У тебя нечасто случается передышка, когда их обоих нет рядом. Если бы я была на твоем месте, я бы носилась по гостиной голышом и позвала бы всех своих друзей.

— Позвала бы, пока я голая или после того, как оденусь? — Дина закинула ноги на кресло и засмеялась.

— Когда угодно. Слушай, в таком случае забудь о завтраке. Как насчет поужинать сегодня вечером?

— Это мысль. В этом случае я могу кое-что поделать в студии во второй половине дня.

— А я думала, ты собираешься на благотворительный завтрак. — Дина могла себе представить, как ухмыляется Ким. — Договорились.

— Иди к черту!

— Спасибо. Ужин в семь в «Трейдер Викс»?

— Я приду.

— Увидимся. — Она повесила трубку, заставив Дину улыбнуться. Слава Богу, что на свете есть Ким.

— Ты выглядишь шикарно. Новое платье? — Кимберли Хоугтон оторвалась от своего стакана, когда появилась Дина, и обе женщины обменялись улыбками, как две старые подруги. Дина действительно прекрасно выглядела в своем белом кашемировом платье, которое хорошо на ней сидело, оттеняя темные волосы и громадные зеленые глаза.

— Ты тоже неплохо выглядишь.

Ким обладала фигурой, которая всегда привлекала мужчин, манили ее пышные формы, их щедрая открытость. Голубые глаза притягивали своей игрой, а улыбка ослепляла каждого, кто попадал в поле ее действия. Все последние двадцать лет она постоянно носила короткую прическу в виде светлой копны завитков. Ким не обладала завораживающей элегантностью Дины, но ее притягательность была неотразима, не исключая и манеру одеваться. Она всегда имела такой вид, как будто за ней волочились сразу человек десять мужчин, и, по правде говоря, так оно и было. По крайней мере, один или два ухажера были рядом всегда. В этот вечер на ней был голубой бархатный блейзер и брюки с шелковой блузкой красного цвета, рискованно расстегнутой до такой степени, что была видна округлая впадина и единственное украшение в виде бриллианта, соблазнительно подвешенного на тонкой золотой цепочке, который ложился точно посредине ее полной груди. Это привлекало к ней внимание — как будто она в этом нуждалась.

Дина заказала шампанское и, удобно расположившись в кресле, положила норковую шубку на сиденье. Это не произвело на Ким должного впечатления, не вызвало у нее никакого интереса. Воспитанная своей средой, она ценила только независимость и хорошее времяпрепровождение, не испытывая страстей по поводу денег или норковых манто. Зато первым двум вещам она предавалась вовсю.

— Итак, что новенького? Наслаждаешься свободой?

— В некотором роде. Правда, в данное время мне несколько трудно привыкнуть к этому. — Дина вздохнула и слегка пригубила шампанское.

— О Господи, за то время, что Марк бывает в поездках, я полагаю, тебе давно пора к этому привыкнуть. К тому же немного свободы тебе не повредит.

— Возможно. Но его не будет в течение трех месяцев. Это кажется целой вечностью.

— Целых три месяца? Как это произошло? — В голосе Ким внезапно исчезла живость, которая появилась после шампанского, глаза ее смотрели вопрошающе.

— У него большое судебное дело, которое вынуждает его курсировать между Афинами и Парижем. В промежутках нет никакого смысла наведываться домой.

— А тебе отправиться к нему?

— Скорее всего нет необходимости.

— Что бы это могло значить? Ты выяснила? — Это было похоже на строгую беседу с матерью. Дина улыбнулась, взглянув на подругу.

— В некотором смысле да. Он будет очень занят, а если я поеду, то буду мыкаться с мадам Дьюрас.

— Забудь об этом. — Ким слышала уже давно о невообразимом характере матери Марка Эдуарда.

— Если быть точной, я не полностью высказалась Марку об этом. Итак, voilà[15], я предоставлена сама себе на все лето.

— И ты уже проклинаешь каждую минуту одиночества по прошествии всего лишь двух дней. Верно? Конечно. — Она сама ответила на свой вопрос. — Почему бы тебе не отправиться куда-либо?

— Куда?

— О Господи, Дина, куда угодно. Я убеждена, Марк не будет возражать.

— Возможно, нет, но я не люблю никуда ездить одна. — Ей никогда не приходилось этого делать. Она всегда ездила в компании с отцом, а потом с Пилар и Марком.

— К тому же куда я поеду? Джим Салливан сказал, что в Санта-Барбаре будет тоскливо.

Она выглядела такой беззащитной, произнося это, что Кимберли рассмеялась.

— Он прав. Бедная богатая малышка. А как насчет поездки в Кармел со мной завтра? Мне нужно отправиться на встречу с клиентом в конце недели. Ты могла бы составить мне компанию.

— Но это глупо, Ким, я буду тебе мешать.

Но на мгновение эта мысль ей понравилась. Она не была целую вечность в Кармел, притом это было недалеко, всего лишь в двух часах езды от города.

— С какой стати ты будешь мне мешать? Ради всего святого, у меня нет романа с этим парнем, и я буду рада тебе. Быть одной такая скукотища.

— Только ненадолго. — Она посмотрела испытующе на подругу, и Ким рассмеялась.

— Пожалуйста, что будет с моей репутацией! — Она широко улыбнулась Дине, затем наклонила голову чуть в сторону, встряхнув мягкой копной своих светлых кудряшек. — Нет, по правде, ты едешь? Я буду очень рада.

— Я подумаю.

— Нет уж. Ты поедешь. Решено? Отлично!

— Кимберли… — Дина была готова рассмеяться.

— Я заеду за тобой в пять тридцать. — Ким улыбнулась торжествующей улыбкой.

Глава 3

Ким, подъехав к дому подруги, просигналила дважды, и Дина, выглянув из окна спальни, подхватила дорожную сумку и сбежала вниз по лестнице. Она снова почувствовала себя девушкой, отправляющейся с подругой в выходные дни на поиски приключений. Даже автомобиль Ким вполне подходил для очень молодых пассажиров. Это была старая модель МГ, окрашенного в ярко-красный цвет. Дина появилась в дверях моментально, на ней были серые брюки и свитер того же цвета с высоким воротником. В руках она держала большую кожаную сумку.

— Как раз вовремя. Как прошел день?

— Отвратительно. Не спрашивай.

— Ну ладно. Не буду. — Они начали говорить о другом: о Кармел, о последней картине Дины, о Пилар и ее друзьях.

Выговорившись, они погрузились в молчание. Перед въездом в Кармел Кимберли, посмотрев на подругу, вдруг увидела в ее глазах тоску.

— О чем задумалась? Скажи, дам цент.

— Так мало? Мои раздумья стоят по меньшей мере пять или десять центов. — Она пыталась отмахнуться шуткой, но Ким не обманешь.

— Хорошо. Я дам тебе десять. Попробую угадать. Снова думаешь о Марке?

— Да. — Дина произнесла это совсем тихо, смотря на морскую гладь.

— Неужели ты так скучаешь без него? — Их взаимоотношения всегда удивляли Ким. Вначале ей казалось, что это был брак по расчету, однако она скоро поняла, что это не так. Дина любила его. Может быть, даже слишком.

Дина продолжала смотреть в сторону.

— Да, я так скучаю без него. Разве тебе это кажется глупым?

— Нет. Возможно, достойным восхищения. Что-то вроде этого.

— Неужели? Восхищение не имеет ничего общего с этим.

Ким засмеялась и покачала головой.

— Дорогая, прожить восемнадцать лет с одним мужчиной — это достойно не только восхищения, в этом есть, черт возьми, нечто героическое.

Дина улыбнулась подруге.

— При чем здесь героическое? Я люблю его. Он красив, умен, остроумен, обворожителен.

Их последняя любовная сцена в ночь перед его отъездом что-то всколыхнула в ее сердце.

— Да, несомненно, он такой. — Ким сказала это, не отрывая глаз от дороги, но ей подумалось, что в нем было что-то еще. Видимо, существовала еще одна грань личности Марка Дьюраса, о чем никто не знал, в которой он представал человеком сострадающим, любящим, что лишний раз оттеняло его безграничную обаятельность и красоту. Эта часть его натуры, которая и смеялась, и плакала одновременно, и была настоящей. Такой мужчина был достоин любви, по мнению Ким.

— Лето будет очень долгим, — сказала Дина, чуть вздохнув. — Расскажи мне о своем клиенте. Что-нибудь, что я не знаю.

— Хорошо. Он настоял на нашей встрече в Кармел. Он живет в Сан-Франциско, но здесь у него дом. Он сейчас проездом из Лос-Анджелеса и подумал, что здесь будет более приятно обсудить контракт.

— Как это цивилизованно.

— Да, очень. — Ким улыбнулась Дине.

Было уже почти восемь вечера, когда они подъехали к гостинице. Кимберли, встряхнув кудрями, легко выбралась из МГ, в то время как Дина, вздыхая, с трудом высвободила себя из сиденья.

— Ну как ты, жива? Признаюсь, это не лучшая из всех доступных колымаг для передвижения.

— Я переживу.

Дина стала разглядывать знакомые ей места. В самом начале замужества она и Марк часто приезжали в Кармел на выходные. Они ходили по окрестностям, посещая лавки, наслаждаясь обедами при свечах в уютных кафе, бродили до бесконечности по пляжам. Сейчас, приехав сюда без него, она испытывала одновременно и радостное, и грустное ощущение.

Гостиница была маленькой и необычной: ее внешний вид напоминал стиль французских отелей в провинции с живописно раскрашенными оконными ящиками и массой ярких цветов. Внутри бросались в глаза низкие деревянные перегородки, большой камин в окружении медных горшков и голубые обои с мелким белым орнаментом от Веджвуда. Такая гостиница определенно понравилась бы Марку. Она выглядела как настоящая французская.

Кимберли расписалась в книге постояльцев у портье, затем протянула ручку Дине.

— Я попросила, чтобы нам дали комнаты рядом. Ты не против? — Дина облегченно вздохнула. Она любила жить отдельно и не хотела, чтобы их поселили в одном номере с Ким.

— Меня вполне устраивает. — Она внесла свое имя и адрес в карточку, и вскоре носильщик проводил их в номера.

Через пять минут Дина услышала стук в дверь.

— Как насчет кока-колы, Дина? Я только что взяла две банки внизу из автомата. — Ким распростерла свои пышные формы на кровати Дины и протянула ей ледяную банку колы.

Дина сделала полный глоток и погрузилась в кресло, вздыхая и улыбаясь.

— Мне так хорошо здесь! Я рада, что поехала.

— Я тоже. Без тебя мне было бы скучно. Может быть, найдем время походить по магазинам завтра, когда я закончу дела. Или ты хотела бы вернуться обратно завтра во второй половине дня? У тебя есть планы?

— Абсолютно никаких. Здесь рай. Я, может быть, вообще туда не вернусь. В доме, как в гробнице, когда в нем нет ни Марка, ни Пилар.

Кимберли подумала, что жить с ними — все равно что жить в гробнице, но ничего не сказала подруге. Она знала, что Дина любила дом и для нее благополучие семьи значило очень много. Она встретилась с Диной в художественной школе вскоре после того, как она осталась одна без копейки денег после смерти отца. Она видела, как Дина пыталась продержаться на плаву с той маленькой суммой денег, которую ей удавалось заработать. Она помнила и то время, когда Марк начал ухаживать за Диной, и как она все больше и больше полагалась на него, пока не почувствовала себя полностью зависимой. Она наблюдала за тем, как Марк своим вниманием и неотразимостью все больше подчинял ее себе с настойчивостью человека, который никогда не проигрывал. Она также видела, как Дина обустраивала свое домашнее гнездо с ним в течение двух десятилетий, живя безмятежной, скрытой от многих жизнью и уверяя, что счастлива. Возможно, что так и есть. Но Ким не была в этом уверена до конца.

— Куда бы ты хотела пойти пообедать? — спросила Ким, допивая остатки колы.

— На пляж. — Дина мечтательно посмотрела на море из окна.

— На «Бич»[16]? Я не знаю такого места. — Ким взглянула растерянно, и Дина рассмеялась.

— Нет, нет. Это не ресторан. Я хотела бы совершить прогулку по пляжу.

— Сейчас? В этот час? — Было только восемь тридцать вечера, и едва начинало смеркаться, но Ким хотела куда-нибудь сходить пообедать, прежде чем идти на прогулку. В отличие от Дины Ким не привлекали прибой и белые пески.

Тогда Дина, решительно покачав головой, поставила банку колы со словами:

— Нет уж. Так долго я не могу ждать. Ты будешь переодеваться перед рестораном?

Ким утвердительно кивнула.

— Хорошо. Тогда я прогуляюсь по пляжу, пока ты будешь переодеваться. А я пойду в том, что на мне.

Кашемировый свитер и серые брюки даже после поездки выглядели на ней безукоризненно.

— Не заблудись на пляже.

— Постараюсь. — Дина виновато улыбнулась Ким. — Я, как ребенок, не дождусь, пока выпустят на улицу поиграть.

Взгляни на закат, глубоко вдохни в себя морской воздух… и вспомни дни, когда Марк и я прогуливались по пляжу, взявшись за руки.

— Я буду через полчаса.

— Не торопись. Я хочу принять горячую приятную ванну. Нам некуда торопиться. Мы можем пообедать и в девять тридцать, и в десять. — Ким собиралась заказать столик в респектабельном викторианского стиля ресторане мотеля «Пайн Инн».

— Увидимся. — Помахав рукой и улыбнувшись на прощанье, Дина исчезла, на ходу надевая жакет и шарф. Она знала, что на пляже будет ветрено. Когда она вышла на улицу, туман уже начал опускаться.

Она прошла по главной улице Кармел, пробираясь между группами туристов, которые еще не обосновались на отдых за обеденными столиками или у себя в отеле. Дети послушно тащились в хвосте, держа в руках приобретенные в магазинах покупки, их безмятежные лица сияли улыбками. Эта картина напомнила ей о том времени, когда она приезжала сюда с Марком и Пилар. Пилар в свои девять лет была неутомимой и сопровождала их во время вечерних прогулок на пляже. Она любила собирать кусочки плавника и ракушки, забегая вперед родителей и возвращаясь с добычей, пока Дина с Марком вели беседы. С тех пор, казалось, прошла вечность. Она дошла до конца улицы и вдруг остановилась. Перед ней открылся пляж с бесконечно простирающимися дюнами. Даже Марк соглашался с тем, что во Франции не встретишь ничего подобного, что могло бы сравниться с красотой удивительно белого песка и вздымающихся гребнями волн, накатывающих на берег, на которых покачивались чайки. Она глубоко вдохнула, впитывая в себя всю панораму и следя за тем, как неумолимо раз за разом накатывали волны прибоя. Этот пляж обладал какой-то притягательной силой, ранее неведомой ей. Она спрятала шарф в карман и сбросила туфли, пальцами ног ощутив прикосновение прохладного песка. Дина побежала к берегу и замерла у самого краешка прибоя. Ветер трепал волосы; она закрыла глаза и улыбнулась. Здесь было так красиво; она давно забыла о существовании этого мира. Почему она не появлялась здесь так давно? Почему они не вернулись сюда ранее? Еще раз глубоко вдохнув, она пошла вдоль пляжа с туфлями в руках; ей захотелось даже подурачиться, как это делают дети: побегать, покричать.

Так она прошла довольно много, прежде чем остановилась, чтобы посмотреть на последний солнечный блик над горизонтом. Небо уже приобретало розовато-лиловый оттенок, и густая полоса тумана вовсю надвигалась на берег. Какое-то время она наблюдала за происходящим, а затем медленно побрела к дюнам, где уселась посреди высокой травы и, подтянув колени к подбородку, принялась всматриваться в даль моря. Затем, переместив голову на колено и закрыв глаза, стала прислушиваться к звукам моря, чувствуя, как ее душу переполняет радость.

— Великолепно, не правда ли?

Дина вздрогнула, неожиданно услышав голос рядом с собой. Она открыла глаза и увидела высокого, темноволосого мужчину, стоящего рядом. На какой-то миг она испугалась, но в его улыбке и внимательном взгляде было столько доброжелательности, что ее испуг прошел. Глаза у него были цвета моря: темно-сине-зеленые. По его сложению можно было подумать, что он в колледже наверняка играл в футбол. Его волосы, взъерошенные ветром, были такими же темными, как и у Дины. Он пристально смотрел на нее.

— Мне нравится здесь больше всего в это время дня, — сказал он.

— Мне тоже. — С ним было легко говорить, и, что странно, ее не рассердило, когда он сел рядом. — Я думала, что я одна на пляже. — Она робко посмотрела на него, и он улыбнулся.

— Видимо, так и есть. Я пришел сверху. Я сожалею, если напугал вас. — Он улыбнулся ей снова своей открытой улыбкой. — Мой дом наверху, рядом с пляжем. — Он показал через плечо на место, скрытое от глаз деревьями, искривленными ветром.

— Я всегда прихожу сюда по вечерам. А сегодня я только вернулся из поездки. Меня не было здесь три недели. Тогда и начинаешь понимать, как любишь это место, как тянет гулять по пляжу и смотреть на все это. — Он посмотрел вперед в сторону моря.

— Вы живете здесь весь год?

Дина вела с ним беседу, как если бы он был давним приятелем. В нем было что-то такое, отчего становилось сразу легко в общении.

— Нет, я приезжаю сюда на выходные, когда удается, а вы?

— Я давно здесь не была. Я приехала с подругой.

— Вы остановились в городе?

Она утвердительно кивнула, затем посмотрела на часы.

— Я вспомнила, что мне пора возвращаться. Гуляя по пляжу, забываешь обо всем на свете.

Было уже половина десятого, и, пока они беседовали, последний лучик солнечного света исчез. Она встала и взглянула на него с улыбкой.

— Вам повезло, что вы можете наслаждаться этим, когда пожелаете.

В ответ он кивнул, не очень вслушиваясь в то, что она сказала. Он пристально всматривался в ее лицо, и впервые за все время общения Дина почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Ей стало неловко, когда он заговорил.

— Знаете ли вы, как были похожи на женщину на одной из картин Эндрю Уайета, когда сидели на ветру? Я подумал об этом, когда впервые увидел вас, сидящей в дюнах. Вы знакомы с его работами? — Он не сводил с нее пристального взгляда, как если бы пытался надолго запечатлеть ее лицо и копну густых волос.

— Я знаю его работы очень хорошо. — Она увлекалась им еще в детстве, до того, как открыла, что импрессионисты больше импонируют ей по своей манере. — В прошлом я хорошо знала каждую из его картин.

— Каждую картину? — Глаза цвета морской волны, несмотря на дразнящие огоньки, смотрели доброжелательно.

— Я полагаю, что да.

— А помните ли вы одну из картин, где изображена женщина на пляже?

Она подумала и отрицательно покачала головой.

— А не хотите ли взглянуть? — Он стоял рядом с ней, похожий на восхищенного мальчика с ярко блестящими глазами. И только по-настоящему мощные плечи и седые вкрапления в волосах изобличали его настоящий возраст. — Не хотите ли?

— Я… мне нужно возвращаться. Но благодарю вас…

Она начала что-то смущенно лепетать. Он не казался ей мужчиной, которого следовало бояться, но тем не менее он был совершенно незнакомым человеком, внезапно появившимся на пляже. Ей вдруг пришло в голову, что она была не совсем в своем уме, если решилась беседовать с ним одна в темноте.

— Нет, правда, я не могу. Возможно, в другой раз.

— Я понимаю. — Огонь немножко погас у него в глазах, но улыбка не сходила с лица. — Это — прекрасная картина все же, и женщина на ней очень похожа на вас.

— Благодарю вас. Очень мило с вашей стороны считать так.

Она не знала, как уйти. Похоже, что у него не было желания тотчас же вернуться домой.

— Можно мне проводить вас с пляжа? Сейчас уже темно, чтобы вы могли спокойно гулять одна. — Он улыбнулся, зажмуриваясь от ветра. — К вам может пристать какой-нибудь незнакомец.

В ответ она засмеялась и кивнула в знак согласия. Они спустились с неглубокой дюны по направлению к морю.

— Расскажите мне, как вы увлеклись Уайетом?

— Я думала, что он был самым большим из всех американских художников, которых я когда-либо видела. Но затем, — она посмотрела, как бы извиняясь, ему в глаза, — я полюбила всех французских импрессионистов. И я боюсь, что я забыла об Уайете. Не то чтобы совсем забыла, но в некотором роде разлюбила.

Они пошли вдоль берега вдвоем бок о бок, единственные люди на пляже, и только прибой своим шумом напоминал им о себе. Она вдруг рассмеялась. Это было так нелепо вести беседу об искусстве с незнакомым человеком, шагая по пескам кармельского пляжа. Что она скажет Ким? Скажет ли она ей об этом вообще? В какой-то момент она решила не рассказывать о своем новом друге никому. Ведь это была всего лишь мимолетная встреча в сумерках на пустынном берегу. О чем здесь было рассказывать?

— И вы всегда так быстро способны разлюбить? — Это был не очень умный вопрос, но когда незнакомцы не знают, о чем еще спросить, — вполне объяснимый. Она улыбнулась все же.

— В общем нет. Только когда речь заходит о сравнении с французскими импрессионистами.

Он кивнул с глубокомысленным видом.

— Это звучит разумно. Вы сами рисуете?

— Немножко.

— В манере импрессионистов? — Похоже, он уже знал ответ, и она лишь утвердительно кивнула. — Мне бы хотелось взглянуть на ваши работы. Вы их выставляете?

Она покачала головой, разглядывая волны, гребни которых появившийся первый лунный свет окрасил в радужные цвета.

— Нет, теперь уже нет. Это было лишь раз. Давным-давно.

— Вы разлюбили и живопись тоже?

— Никогда. — Она посмотрела на песок, а затем снова на него и сказала: — Живопись — моя жизнь.

— Почему же вы не выставляетесь?

Его озадачила ее реакция, но в ответ она только пожала плечами. Они дошли до места, откуда она прошла на пляж.

— Здесь я сошла. — Они стояли при свете луны и смотрели друг на друга. В какой-то сумасшедший миг ей захотелось, чтобы его сильные притягивающие руки обняли ее, завернули в его ветровик вместе с ним. — Мне было приятно беседовать с вами. — Ее лицо было удивительно серьезным, когда она заговорила.

— Меня зовут Бен.

Она заколебалась на мгновенье, произнося свое имя:

— Дина.

Он протянул свою руку, чтобы пожать ее, и затем повернулся и зашагал обратно вдоль пляжа. Она смотрела ему вслед, видя его плечи, сильную спину и волосы, развевающиеся на ветру. Она хотела крикнуть: «До свидания», — но ветер поглотил бы ее слова. Он вдруг обернулся, и она подумала, что увидела, как он помахал ей рукой в темноте.

Глава 4

— Где ты так долго пропадала, черт возьми?

Ким, не скрывая своей тревоги, поджидала ее в вестибюле, когда Дина наконец вернулась. Она привела в порядок волосы, разметавшиеся на ветру, и, откинув их от лица, улыбнулась подруге. От ветра ее щеки разрумянились, глаза блестели. Когда Дина начала быстро объяснять, что произошло, Ким неожиданно придумала единственное слово, характеризующее ее состояние: сияющая.

— Я сожалею. Я ушла дальше, чем думала. Пришлось долго возвращаться назад.

— Да, конечно. Я уже начала волноваться.

— Мне жаль, что так получилось.

Дина почувствовала угрызения совести, и Ким смягчила гнев на милость.

— Ну ладно. Бог мой, только дай ей волю на пляже, и она исчезнет. Я думала, возможно, ты встретила там знакомого.

— Нет. — Дина выдержала паузу. — Я просто гуляла.

Она упустила возможность рассказать Ким о Бене. Но что можно было рассказать? Что она встретила незнакомого человека на пляже и стала беседовать с ним об искусстве? Это было бы смешным ребячеством. Или, хуже того, глупым и неприличным. Она также поняла, что, когда она думала об этом, ей хотелось оставить все это при себе. Она его больше никогда не увидит, в любом случае. Зачем тратить силы на объяснения?

— Готова идти ужинать?

— Да, конечно.

Они прошагали два квартала в направлении «Пайн Инн», заглядывая в витрины магазинов, болтая о друзьях. Им всегда было легко в общении, и только в тишине Дина вновь предавалась своим мыслям. Она поняла, что ее заинтересовала неизвестная ей картина Уайета, о которой Бен сказал, что она у него есть. Так ли это было на самом деле, или это простое бахвальство? Разве в этом было дело? Ей хотелось думать, что нет.

— Что-то ты сегодня слишком молчалива, Дина, — сказала Ким в конце ужина. — Ты что, устала?

— Немного.

— Думаешь о Марке?

— Да. — Это был самый удобный ответ.

— Он будет тебе звонить из Афин?

— Когда сможет. Это сложно сделать из-за разницы во времени.

Теперь казалось, что он так далеко. Всего за два дня он как будто переместился в другое измерение. Или, возможно, так на ней сказалось пребывание в Кармел. Когда она была дома, среди его одежды, книг или рядом с его кроватью, он казался намного ближе.

— Как насчет твоего завтрашнего клиента? Как он выглядит?

— Я не знаю. Никогда не встречала раньше. Он агент по продаже картин. Из галереи Томпсона. В самом деле, я хотела спросить тебя, не хочешь ли пойти со мной на эту встречу. У тебя может возникнуть желание посмотреть его дом. Я слышала, что у него превосходная коллекция, которую он хранит в этом своем так называемом «коттедже».

— Мне не хотелось бы мешать тебе.

— Ты не будешь.

Взгляда Ким было достаточно, чтобы разубедить ее. Они расплатились по счету. Уже было одиннадцать тридцать, когда они вернулись, и Дина с радостью забралась в постель.

Во сне она мечтала о незнакомце по имени Бен.

* * *

Она едва проснулась, сквозь сон раздумывая, стоит ли ей вставать, как рядом с кроватью зазвонил телефон. Она обещала пойти с Ким, но слишком был велик соблазн уснуть снова. А затем снова прогуляться на пляж. Какая-то магическая сила тянула ее туда. Она знала, почему она хотела вернуться туда: какое-то странное, неспокойное чувство, связанное с появлением этого человека, запало ей в душу. Возможно, она никогда не увидит его снова. А что, если увидит? Что тогда? Телефон зазвонил снова, и она решилась поднять трубку.

— Вставай и сияй. — Это была Ким.

— А который час?

— Пять минут десятого.

— О Господи. Я-то думала, еще только семь или восемь.

— Как видишь, нет. И наша встреча в десять. Вставай. Я принесу тебе завтрак.

— Не могу ли я заказать его в номер сама? — Дина привыкла к этому во время поездок с Марком.

— Это тебе не отель «Риц». Я принесу тебе кофе и булочку.

Дина внезапно осознала, насколько ее испортил домашний комфорт. Когда рядом не было Маргарет с ее умением готовить отличные завтраки, это доставляло ей определенное неудобство.

— Ладно. Я согласна. Я буду готова через полчаса.

Она приняла душ, причесала волосы, надела кашемировый свитер темно-василькового цвета, который она носила навыпуск поверх белых брюк. И когда Ким постучала в дверь, она уже выглядела свежо и бодро.

— Иисус, ты шикарно выглядишь. — Ким протянула ей дымящуюся чашку кофе и булочку на тарелке.

— Ты тоже неплохо. Может, мне надеть что-нибудь более строгое? Ты выглядишь невероятно взрослой. — На Ким был бежевый габардиновый костюм и шелковая блузка оранжевого цвета, а также миленькая соломенная шляпка. Под мышкой она держала плетеную сумочку. — Ты выглядишь просто роскошно.

— Пусть тебя это не удивляет. — Ким улыбнулась и погрузилась в кресло. — Я надеюсь, что с этим парнем не возникнет проблем. Я не люблю долго обсуждать деловые вопросы по утрам в субботу. — Она зевнула и стала наблюдать, как Дина допивает кофе из чашки.

— Между прочим, какую роль ты отводишь мне? Твоей секретарши или опекунши? — Дина сверкнула глазами.

— Ни то, ни другое, глупышка. Ты просто моя подруга.

— Не посчитает ли он странным, что ты приводишь с собой своих друзей?

— Тем хуже для него. — Ким снова зевнула и поднялась. — Нам пора идти.

— Слушаюсь, мэм.

Поездка заняла всего пять минут. Дина указывала дорогу. Нужный им дом находился на прелестной улочке, где все дома стояли в отдалении от дороги, скрытые за деревьями. Когда они выбрались из машины, Дина обратила внимание на то, что сам дом был небольшим, но приятным. Без каких бы то ни было излишеств и намеков на роскошь. Он хорошо вписывался в местность. Снаружи стоял небольшой черного цвета автомобиль иностранного производства, не столь красивый внешне, но вполне удобный. Ничто не свидетельствовало о том, что обещанная коллекция картин включает что-либо редкое и впечатляющее. Когда же маленькая опрятная женщина в переднике экономки открыла дверь, они убедились, что интерьер дома заметно отличается от его внешнего облика. Судя по виду экономки, скорее деятельному, чем дружелюбному, она приходила сюда всего один или два раза в неделю.

— Мистер Томпсон попросил подождать в его рабочем кабинете. Он наверху говорит по телефону с Лондоном.

Последние слова были произнесены неодобрительно, как если бы она считала такие звонки слишком разорительными. Не так уж это и дорого, подумала Дина, если сравнить со стоимостью картин, висящих на стенах. Она разглядывала их с благоговейным трепетом, следуя за экономкой в кабинет хозяина дома. У него было отличное собрание английских и американских полотен раннего периода. Среди них не было ни одной, которую Дина хотела бы иметь в своей коллекции, но обладать ими доставило бы большую радость любому. Она хотела было задержаться подольше, чтобы рассмотреть каждую из них, но женщина в переднике провела их стремительно в кабинет и, обдав долгим холодным взглядом, удалилась к своим обычным домашним делам, ворчливо пробормотав:

— Располагайтесь.

— Мой Бог, Ким, ты не заметила разве, какие картины у него на стенах?

Кимберли усмехнулась, поправляя шляпку.

— Великолепные вещи, не так ли? Я в этом не очень сильна, но у него есть несколько по-настоящему хороших картин. Хотя, по правде говоря, далеко не все принадлежат ему. — Дина вопрошающе посмотрела на нее. — У него две галереи. Одна в Сан-Франциско, а другая в Лос-Анджелесе. Я подозреваю, некоторые из находящихся здесь картин он берет из своих галерей. Да какая, черт возьми, разница! Все они хороши.

Дина согласно кивнула и продолжала разглядывать кабинет. В комнате, куда их привели, было большое окно, из которого открывался прекрасный вид на море. Рядом с ним небольшой столик из сосны, две кушетки и кресло. В убранстве кабинета, выборе машины и облике дома просматривалось стремление хозяина к удобству, а не к тому, чтобы произвести неизгладимое впечатление на гостей. К тому же простота обстановки компенсировалась сполна великолепной коллекцией картин. Даже в кабинете он повесил два прекрасных черно-белых рисунка в чудесном обрамлении. Она наклонилась поближе, чтобы разглядеть надписи, затем обратилась к картине, висевшей позади нее, которая украшала совершенно пустую белую стену. И когда она стала ее внимательно рассматривать, то не смогла сдержать изумления. Это была картина Уайета. Женщина в дюнах, ее лицо покоится на коленях, частично скрытое от взора. И даже Дина могла заметить, что эта женщина была до удивления похожа на нее. Одинаковые длина и цвет волос, форма плеч, даже подобие улыбки. Она сидела, окруженная сырыми унылыми песками пляжа, в обществе одной-единственной прогуливающейся чайки.

— Доброе утро. — Она услышала его голос, раздавшийся позади нее, так и не успев ничего сказать о картине. Ее глаза, полные удивления, повстречались с его глазами. — Как поживаете, я — Бен Томпсон. А вы — мисс Хоугтон? — В глазах у него застыл вопрос, но она быстро разуверила его, показав на Ким, которая выступила вперед с улыбкой на лице и. протянула ему руку.

— Я — Кимберли Хоугтон. А это моя подруга, Дина Дьюрас. Мы столько слышали о вашей коллекции, что я решила взять ее с собой. Она необыкновенно одаренная художница, хотя и отказывается это признать.

— Совсем нет.

— Вот видите, что я вам говорила.

Глаза Ким моментально заиграли, как только она разглядела, какой привлекательный мужчина предстал перед ними. Ему было где-то ближе к сорока, и у него были необыкновенно красивые глаза.

Дина улыбалась, глядя на них, и качала головой.

— Нет, правда, я не такая, как меня представили.

— Как вы находите моего Уайета? — Сказав это, он посмотрел Дине прямо в глаза, и она ощутила, как у нее начинает биться сердце.

— Я… это великолепная работа. Но вы же это сами знаете.

Она почувствовала, как краснеет, разговаривая с ним. Она не знала, что сказать. Должна ли она признаться, что встречала его раньше? Или нужно делать вид, что она его видит впервые? А как поведет себя он?

— Но вам ведь это нравится? — Его глаза вновь пристально взглянули на нее, и она ощутила, как начинает таять под этим взором.

— Да, очень. — Он кивнул, польщенный.

И тогда она поняла: он ничего не расскажет о вечерней встрече на пляже. И она улыбалась, когда они все уселись. Ею овладело странное чувство, что у них есть общий секрет и что она встретила «нового клиента» Ким до того, как та познакомилась с ним сама.

— Дамы, не хотите ли кофе? — Они согласно кивнули, и он вышел в гостиную, чтобы распорядиться: — Один не очень крепкий кофе, два — покрепче. — Вернувшись обратно, он с улыбкой заметил: — Кофе будет либо весь крепкий, либо весь не очень крепкий. Миссис Микэм ко всему относится неодобрительно. Будь это кофе, посетители или я. Но я могу положиться на нее во всем, что касается уборки дома, когда меня нет. Она думает, что это все вздор. — При этих словах он обвел рукой всю комнату, как бы включая сюда и Уайета, и два рисунка, и все то, что они увидели по пути сюда. Ким и Дина звонко рассмеялись.

Когда появилась экономка с чашками, во всех трех оказался крепко заваренный кофе.

— Отлично. Благодарю вас. — Он улыбнулся по-мальчишески экономке, когда она покидала кабинет. — Мисс Хоугтон?..

— Называйте меня Кимберли, пожалуйста.

— Хорошо, Кимберли, вы видели нашу прошлогоднюю рекламу? — Она утвердительно кивнула. — Что вы об этом думаете?

— Ей не хватает стиля. Она не очень хорошо оформлена. Она рассчитана не на тот потребительский рынок, который вам нужен.

Он кивнул, но его взор постоянно возвращался к Дине, которая продолжала наслаждаться картиной Уайета, висящей позади него. В его глазах ничего нельзя было прочесть, когда он наблюдал за ней. А из его слов было сразу ясно, что он хотел от Ким. Он вел себя как профессиональный бизнесмен: был быстрым, прозорливым и общительным, и их деловая встреча длилась не более часа. Ким обещала дать ему несколько свежих идей в течение ближайших двух недель.

— А Дина будет консультировать нас по этому делу?

Трудно было определить, насколько он был серьезен. Дина потрясла головой и со смехом подняла руку.

— Боже милостивый, ни в коем случае. Я не имею понятия, каким образом у Ким рождаются ее чудесные идеи.

— С кровью и потом и благодаря большому количеству черного кофе, — с ухмылкой произнесла Ким.

— Что вы рисуете? — Он снова смотрел на Дину теми же добрыми глазами, которые были у него вчера вечером на пляже.

Она ответила очень тихим голосом:

— Натюрморты, портреты молодых девушек. Обычные темы импрессионистов.

— А также женщин с маленькими детьми на коленях?

Хотя в глазах его были смешинки, они оставались все такими же добрыми.

— Только один раз. — Когда она нарисовала себя с Пилар. Ее свекровь повесила эту картину в своей парижской квартире, а потом начисто забыла о ней.

— Мне бы хотелось посмотреть на некоторые ваши работы. Вы их выставляете? — И снова ни одного напоминания о предыдущей встрече, и она не переставала удивляться — почему.

— Нет. Я не выставлялась уже много лет. Я не готова к этому.

— Это, говоря словами вашей экономки, просто вздор. — Кимберли сначала взглянула на Бена Томпсона, а затем — на Дину. — Ты должна показать ему некоторые из своих работ.

— Не глупи. — Дина смутилась и отвела взгляд. Уже много лет, как никто не видел ее работы. Только Марк и Пилар, да, пожалуй, изредка Ким. — Как-нибудь, но не сейчас. Хотя спасибо вам за внимание. — Улыбка была наградой ему за молчание и доброту. Как странно, что у него тоже не возникло желания сообщить об их встрече на пляже.

После обмена стандартными комплиментами и краткого осмотра его коллекции картин под неусыпным взглядом экономки, пока она подметала пол, их беседа подошла к концу. Кимберли обещала позвонить Бену на следующей неделе.

Прощаясь с Диной, он не выказал ей ничем своего внимания. Без особого пожатия руки, без особого взгляда, в котором, правда, сохранилась теплота его улыбки, которую она приметила раньше, он распрощался с ними и закрыл дверь.

— Какой славный мужчина, — сказала Ким, заводя свой автомобиль. Мотор зарокотал и пришел в движение. — С ним будет приятно работать. А как ты думаешь?

Дина слегка кивнула. Она была поглощена своими мыслями вплоть до того момента, как Ким подрулила к стоянке гостиницы.

— А почему ты, черт возьми, не хочешь, чтобы он взглянул на твои работы?

Скрытность Дины всегда раздражала Ким. Дина была единственной из всех учениц в художественной студии, у которой был замечен настоящий талант, но она единственная из всех, кто скрывает его уже в течение двадцати лет. Другие же пытались преуспеть на поприще живописи, но не смогли.

— Я же сказала тебе. Я не готова.

— Ерунда! Если ты не позвонишь сама, я сообщу ему номер твоего телефона. Уже давно пора явить миру гору твоих шедевров, которые стоят в студии лицом к стене. Это преступление, Дина. Ты ведешь себя неправильно. Иисус, когда я вспоминаю тот хлам, который я рисовала и разбивалась в лепешку, чтобы продать…

— Это не было хламом. — Дина ласково взглянула на подругу. Но они обе знали, что работы были не так уж хороши. Ким намного удачнее давалось искусство организации рекламных объявлений, сочинения названий и оформления выставок, нежели искусство живописи.

— Это был хлам, и мне на это наплевать теперь. Мне нравится то, что я делаю сейчас. А что ты думаешь о себе?

— Мне тоже нравится то, что я делаю.

— А что это то? — Кимберли почти не скрывала своего огорчения, что было заметно в ее словах. Она всегда ощущала досаду, когда речь заходила о работах Дины.

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Ты знаешь чем. Я рисую, забочусь о Марке и Пилар, веду хозяйство. Я постоянно занята.

— Да, ты постоянно о ком-то заботишься. А о себе? Разве для тебя было бы так уж плохо увидеть свои работы, выставленные в галерее, а не только в офисе своего мужа?

— Где они висят, не имеет значения.

Она не осмеливалась сказать Ким, что они уже давно не висели и в офисе. Марк нанял нового оформителя шесть месяцев назад, который заявил, что ее работы «слабые и унылые», и убрал их совсем. Марк принес все картины домой, включая маленький портрет Пилар, который теперь висел в зале.

— Для меня важен сам процесс рисования, а не демонстрация результатов.

— Это похоже на игру на скрипке без струн, черт возьми! Это бессмысленно.

— В этом есть смысл для меня. — Она говорила мягко, но твердо, и Ким покачала головой, пока они выбирались из машины.

— Я думаю, ты ненормальная, но я все равно люблю тебя.

Дина улыбнулась, и они направились ко входу в гостиницу.

Остаток времени они провели незаметно. Походили по магазинам, снова ужинали в «Пайн Инн». Во второй половине дня в воскресенье Дина еще раз выбралась на пляж. Теперь она знала, где он жил, различив его дом, скрытый за деревьями. Она знала теперь, какой близкой ей стала картина Уайета. Она прошла вперед, но не увидела его там и даже рассердилась на себя за то, что ее интересовало, появится ли он на пляже. А почему он должен появиться? И что она сказала бы, если бы он появился? Поблагодарила бы его за то, что он не сообщил Кимберли о встрече с ней? И что? Какое это имело значение? Она знала, что не увидит его снова.

Глава 5

Когда зазвонил телефон, она все еще находилась в студии, сидя поодаль от полотна, стараясь оценить проделанную утром работу. Это была ваза с тюльпанами, которые роняли свои лепестки на стол из красного дерева на фоне голубого неба, проглядывавшего через распахнутое окно.

— Дина? — Она была ошеломлена, услышав его голос.

— Бен? Как вы узнали номер моего телефона? — Она почувствовала, как теплый румянец разливается по щекам, и была действительно сердита на себя за то, что испытывала подобное чувство. — Ким?

— Разумеется. Она заявила, что, если я не выставлю ваши работы, она прекратит наше сотрудничество.

— Она не говорила этого! — Румянец разлился еще шире, когда она засмеялась.

— Да. Она только сказала, что у вас очень хорошо получается. Знаете что, я обменяю моего Уайета на одну из ваших работ.

— Вы с ума сошли. И Ким тоже!

— Почему вы не даете мне самому делать выводы? Не возражаете, если я появлюсь у вас около полудня?

— Сегодня? Сейчас? — Она взглянула на часы и покачала головой. Было уже больше одиннадцати. — Нет!

— Понимаю. Вы не готовы. У художников всегда так. — Его голос был таким же приветливым, как и на пляже.

Она уставилась на телефон.

— В самом деле. Я не могу. — Она перешла почти на шепот.

— Завтра? — не требовательно, но твердо сказал он.

— Бен, действительно… это не совсем так. Я… — Она запнулась и услышала его смех.

— Пожалуйста. Я на самом деле очень хотел бы посмотреть ваши работы.

— Зачем? — Она почувствовала, что ведет себя весьма глупо, задавая такой вопрос.

— Потому, что вы нравитесь мне. И я хотел бы посмотреть ваши работы. Это очень просто. Разве в этом есть что-то особенное?

— Пожалуй, что и нет. — Она не знала, что еще сказать в ответ.

— Вы будете завтракать с кем-нибудь?

— Нет. — Она снова тяжело вздохнула.

— Не надо говорить так печально. Я обещаю, что не буду использовать ваши полотна в качестве мишени для игры в дартс. Честно. Верьте мне.

Странно, но это было так. Она верила ему. Что-то было в его манере говорить, в его взгляде, который она хорошо запомнила.

— Я думаю, что могу довериться вам. Хорошо. В таком случае в полдень.

Ни один из тех, кто отправлялся на гильотину, никогда не произносил слова столь решительно. Когда Бен Томпсон вешал трубку, он улыбнулся сам себе.

Он был на месте точно в полдень. С корзиной, в которой были французские булочки, хороший кусок сыра, а также полдюжины персиков и бутылка белого вина.

— Этого хватит? — спросил он, выкладывая свои богатства на столик.

— Очень мило. Но вам действительно не стоило приезжать. — Она выглядела напуганной, наблюдая за ним из-за стола. На ней были джинсы и забрызганная краской рубашка, волосы были уложены в слегка сплетенный узел. — Я очень не люблю, когда меня ставят в неловкое положение. — На лице ее появилась тревога, пока она наблюдала за ним, и на какое-то мгновение он прекратил раскладывать фрукты.

— Я не ставлю вас в неловкое положение, Дина. Я действительно очень хочу увидеть ваши работы. Но абсолютно ни черта не значит, что я думаю. Ким сказала, что вы хорошо рисуете. И вы знаете, что это так. Там, на пляже, вы сказали мне, что вся ваша жизнь — в живописи. Ни один человек не может шутить с этим. И я не собираюсь этого делать. — Он сделал паузу, затем продолжил, понизив голос: — Вы видели некоторые работы, которые мне очень нравятся, в моем коттедже в Кармел. Эти вещи мне действительно интересны. Они интересны и вам. Если вам нравится мой Уайет, это доставляет мне радость, если же он вам не нравится, это никоим образом не изменит моего отношения к этой картине. Ничто из того, что я увижу, не сможет помешать вам продолжать свое дело или даже изменить ваше отношение к нему. Никто не сможет когда-либо что-нибудь здесь изменить.

Она молча кивнула, затем медленно направилась к стене, у которой стояли, опираясь друг на друга, спрятанные и никем не замечаемые двадцать картин. Ничего не говоря, она повернула их наружу одну за другой, бросая свой взгляд только на краски на полотнах, пока она их поворачивала. Она не смотрела на него, пока наконец он не сказал:

— Стоп.

Она с удивлением подняла глаза и увидела его опершимся на ее рабочий стол с непонятным выражением в глазах.

— Вы что-нибудь чувствовали, когда рассматривали Уайета? — Он изучал ее лицо и задержался на глазах.

Она кивнула.

— Я чувствовала очень многое.

— Что именно?

Она улыбнулась.

— Сначала, очутившись в вашем доме, я испытала удивление. Но затем что-то похожее на благоговение, на радость от созерцания этой картины. Я чувствовала, как эта женщина притягивает меня, как будто я уже знала ее прежде. Я почувствовала все, что, на мой взгляд, Уайет хотел сказать мне. И на мгновение была зачарована этим.

— Так же, как и я вашими словами. Вам никогда не приходило в голову, как много вы вложили в эти картины или насколько они прекрасны на самом деле? Вы никогда не задумывались над тем, как это захватывает и притягивает всякий раз, когда вы поворачивали их лицом? Они необыкновенны, Дина. Представляете ли вы, насколько они действительно хороши? — Он улыбался ей. Она почувствовала, как сильно бьется в груди ее сердце.

— Мне они нравятся. Но это потому, что эти картины мои.

Теперь она вся сияла. Он сделал ей необыкновенный подарок, и она знала, что все его слова идут от чистого сердца. Такое случилось впервые за все то время, когда кто-либо видел нарисованное ею, когда кто-либо этим заинтересовался.

— Они не только ваши. В них вся вы.

Он прошелся рядом с одним из полотен и молча уставился на него. Это была картина, запечатлевшая молодую девушку, склонившуюся над ванной — Пилар.

— Это — моя дочь. — В этот момент она наслаждалась картиной. Ей захотелось показать ему остальные полотна.

— Это очень красивая работа. Покажите мне еще.

Она показала ему все свои работы. Когда они закончили осмотр, она была вне себя от удовольствия. Они ему понравились, он полюбил их! Он понимал ее картины. Ей захотелось броситься ему на шею и засмеяться.

Он открыл бутылку вина.

— Вы понимаете, что это значит, не так ли?

— Что? — Ею вдруг овладело беспокойство, но не очень сильное.

— Что я не отстану от вас, пока вы не определитесь в своих отношениях с галереей. Как вы насчет этого?

Она широко ему улыбнулась, но отрицательно покачала головой.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Это не для меня.

И Марк будет не в восторге. Он скажет, что эта затея вульгарна и смахивает на коммерцию — хотя репутация галереи Томпсона говорила сама за себя, и там не было места вульгарности, и семья Бена была хорошо известна среди представителей искусства в течение многих лет. Когда она вернулась из Кармел, то постаралась разузнать о нем все. У его деда была одна из лучших галерей в Лондоне, а у его отца — в Нью-Йорке. Несмотря на свои тридцать восемь лет, Бен Томпсон обладал в мире искусства полной свободой действий. Это она тоже вычитала.

— В самом деле, Бен, я не могу.

— Какого черта вы не можете. Послушайте, не упрямьтесь. Приходите в галерею и посмотрите вокруг. Вам будет намного легче, когда вы увидите, что там находится.

После этих слов он внезапно очень помолодел, и она рассмеялась. Она знала, что там находится. Она и это выяснила тоже. Писарро, Шагал, Кассат, одна картина Ренуара, одно великолепное полотно Моне, некоторые работы Коро. Также несколько хорошо сохранившихся произведений Поллока, одна работа Дали и еще одна Де-Конинга, которую Бен редко выставлял. У него были собраны их лучшие полотна. В том числе несколько хорошо подобранных произведений неизвестных молодых художников, и он хотел поставить ее в один ряд с ними. Чего еще она могла желать? Но что она скажет Марку? Я должна. Он попросил меня. Я хотела…

— Нет. — Он совсем ничего не поймет. И Пилар тоже. Она посчитает это показухой, неприятной во всех отношениях.

— Вы не понимаете.

— Совершенно верно. — Он протянул ей кусок французской булки с сыром. Двадцать две картины, расставленные по всей комнате. И они все ему нравились. Она просияла, когда взяла хлеб у него из рук.

— У меня есть еще тридцать в мансарде. И сверх того пять у Ким.

— Вы сумасшедшая.

— Ошибаетесь.

Он вручил ей персик.

— Да, вы сумасшедшая. Но я не буду вам перечить. Почему бы вам не прийти на открытие выставки, которое состоится завтра вечером? Вам это ничего не будет стоить, не так ли? Или вы даже и этого боитесь? — Сейчас он выводил ее из себя, и она не была уверена, что это ей нравится.

— Кто сказал, что я боюсь? — Она выглядела очень юной, когда впилась в сочный персик и потом вдруг улыбнулась.

— Кто это сказал? А по какой же еще причине вы не хотите выставляться?

— Потому что это не имеет значения.

— Это для вас не имеет значения. — Но к этому моменту они уже оба смеялись и пили уже по третьему бокалу вина. — В любом случае вы мне нравитесь, — объявил он. — Мне часто приходится иметь дело с такими же чокнутыми, как вы.

— Я не чокнутая. Всего лишь упрямая.

— А вы выглядите точь-в-точь, как мой Уайет. Вы не замечали этого? — Его глаза снова остановились на ней. Он поставил свой бокал. Некоторое время она колебалась, затем кивнула.

— Замечала.

— Только я могу видеть ваши глаза. — Он долго смотрел в них, затем отвел взгляд в сторону. Это были именно такие глаза, какие, ему всегда казалось, должны были быть у той женщины на картине. — У вас прекрасные глаза.

— У вас тоже. — Ее голос напоминал дуновение Легкого ветерка в комнате, и они оба погрузились в воспоминания об их совместной прогулке в Кармел.

В течение некоторого времени он не произнес ни слова, он только молча сидел, разглядывая ее картины.

— Вы сказали, что это ваша дочь. Это действительно так? — Он снова посмотрел на нее, желая узнать что-нибудь еще.

— Да. Ей почти уже шестнадцать. Ее зовут Пилар. И она очень, очень хорошенькая. Значительно лучше, чем она выглядит на картине. Я сделала несколько ее портретов. — Она с тоской подумала о картине, которую отверг тот оформитель в офисе Марка и которая теперь висела в прихожей. — Некоторые из них весьма неплохо получились. — Сейчас с ним она чувствовала себя свободно, и никто не мешал ей любоваться своей работой.

— Где она сейчас? Она здесь?

— Нет. — Дина долго смотрела па него. — На юге Франции. Ее… мой муж — оттуда родом.

Она хотела сказать, что Марка тоже нет дома, что он находится в Греции, но это смахивало на измену. Зачем говорить ему об этом? Что она хотела от этого человека? Он уже сказал, что ему нравятся ее работы. Чего еще могла она желать? Она хотела спросить, женат ли он. Но это тоже показалось ей неправильным. Какой смысл был во всем этом? Он был здесь из-за ее работ. И не имеет значения, насколько добрыми были эти бездонные глаза цвета морской волны.

— Вы знаете, — он с сожалением посмотрел на часы, — я бы не хотел этого говорить, но я должен отправляться на работу. У меня назначена встреча в три часа в офисе.

— В три? — Она бросила взгляд на часы. Было уже без четверти три. — Уже? Как быстро пролетело время! — Но они просмотрели большое количество ее работ. Она поднялась с печальным выражением в глазах.

— Вы придете завтра вечером? На вернисаж? — Его глаза говорили о том, что он очень хочет, чтобы она пришла. Она не понимала, почему.

— Я постараюсь.

— Пожалуйста, Дина. Я буду рад. — Он коснулся ее руки и затем, окинув комнату благодарным взглядом, с улыбкой вышел из студии и сбежал по ступеням вниз. — Я сам найду дорогу. До завтра!

Его слова еще звучали в воздухе, когда она погрузилась в удобное белое кресло и огляделась вокруг. Здесь были четыре или пять картин с Пилар, но ни одной с Марком. И на какое-то мгновение она никак не могла вспомнить его лицо.

Глава 6

Дина припарковала свой синий «ягуар» напротив галереи через улицу и не спеша перешла дорогу. Она все еще не была уверена, правильно ли поступила, придя сюда. Был ли в этом смысл. А что, если и Ким будет там? Она будет выглядеть совсем глупо. Что, если… но, вспомнив его взгляд, она толкнула тяжелую стеклянную дверь и вошла.

Внутри два официанта в черных жилетах были к услугам каждого, попеременно наливая виски и шампанское. Хорошенькая молодая женщина приветствовала гостей, среди которых были в основном очень богатые люди или художники. Дина догадалась, что это была выставка работ одного немолодого человека. Он стоял с видом победителя, гордый, в окружении друзей. Его картины были со вкусом расставлены, в них было что-то от Ван Гога. И вдруг она увидела Бена. Он стоял в дальнем конце комнаты и был очень красив в своем светло-голубом костюме в полоску. Его взгляд пронзил ее насквозь; она увидела, как он улыбнулся и с достоинством покинул группу людей, с которыми стоял. Через мгновение он уже был с ней рядом.

— Итак, вы пришли, да? Я рад. — На какой-то миг их глаза встретились, и она почувствовала, что не сможет сдержать улыбку. Подавить такую улыбку было невозможно. Она была рада видеть его снова. — Шампанское?

— Благодарю вас. — Она взяла бокал, протянутый ей одним из официантов. Бен, держа ее легко за локоть, сказал:

— У меня есть кое-что в офисе, что я хочу вам показать.

— Гравюры? — Она почувствовала, что краснеет. — Как ужасно, что я так сказала.

— Вовсе нет. — Он тоже рассмеялся. — В прошлый вечер я купил небольшую картину Ренуара.

— О Боже, где вы ее достали? — Она последовала за ним вниз по длинному бежевого цвета ковру.

— Я купил ее в одной частной коллекции. У одного милого старика, который говорит, что она ему никогда не нравилась. Я выложил за нее невероятную сумму.

Он отомкнул дверь офиса и быстро шагнул внутрь. Там, у самой дальней стены, стояла, опершись на нее, картина с изображением прелестной обнаженной женщины, невероятно хрупкой. Манера письма была столь отчетлива, что не возникало сомнения в авторстве.

— Разве она не прекрасна?

Бен смотрел на картину, как на свое новое дитя, за которое он был безмерно горд. Дина ответила улыбкой на вспыхнувший свет в его глазах.

— Она удивительна!

— Благодарю вас.

Он посмотрел на Дину так пристально, как если бы хотел что-то сказать, но не решился. Вместо этого он стал разглядывать другие картины, улыбкой приглашая ее последовать его примеру. У него была еще одна известная работа Эндрю Уайета, висевшая над его столом.

— Она мне нравится тоже. Но не так, как та, другая.

— И мне тоже.

В мыслях они тотчас же вернулись в Кармел. Молчание было прервано стуком в дверь. Молодая женщина, которая встречала гостей у входа, жестами просила Бена выйти.

— Привет, Салли. Что случилось? Да, это Дина Дьюрас, она собирается выставляться у нас впервые.

Глаза Салли удивленно округлились. Она подошла, улыбаясь, с протянутой рукой.

— Это прекрасная новость!

— Не спешите! — Дина, смущенно улыбаясь, взглянула на Бена. — Я вам не обещала этого.

— Нет, но, я надеюсь, вы согласитесь. Салли, подтверди, какие мы хорошие, мы никогда не обманываем художников, никогда не вешаем их картины вверх ногами, не рисуем обнаженным натурам усы.

Дина, рассмеявшись, покачала головой.

— В таком случае ваша галерея мне не подходит. Я всегда хотела, чтобы одна из моих натурщиц была с усами, но у меня не хватало смелости нарисовать их самой.

— Мы это сделаем для вас.

Все еще улыбаясь, Бен повел их в зал, по дороге беседуя с Салли. На выставке нашлось уже трое покупателей, и она хотела обсудить с ним цену одной из картин. Сам художник хотел больше.

— Я скажу ему, что мы компенсируем разницу на другой картине. Он же уже согласился относительно цены на эту. Да поможет Бог Густаву, но из-за него у меня вся голова седая.

— Что уж говорить о моей. — Салли показала на свои естественные светло-пепельного цвета волосы и вернулась обратно.

Бен стал представлять Дину присутствующим. Она вдруг почувствовала себя, как дома, бродя по галерее, знакомясь с художниками и коллекционерами. Ее удивило, что среди гостей не было Ким. Она сказала об этом подошедшему к ней Бену.

— Ее здесь нет? Я думала, что ей надо бы быть.

— Пожалуй, нет. Видимо, она продумывает новую рекламу для йогурта. Честно говоря, без нее нам здесь как-то проще. Если она хочет иметь дело с живописью, ей лучше выкинуть из головы йогурт. Что вы на это скажете? — Дина рассмеялась, принимая от него еще один бокал шампанского. — Вы знаете, — продолжал он, — вчера я получил огромное удовольствие. Ваши работы необычайно хороши. И я не отстану от вас, пока вы не согласитесь.

Дина с улыбкой посмотрела на него, потягивая шампанское. Она не успела возразить, как их разговор был прерван появлением нескольких коллекционеров, которым был нужен Бен. Ему пришлось заниматься с ними почти до девяти.

Дина медленно прохаживалась по галерее, наблюдая за поведением будущих покупателей и восхищаясь работами Густава. Едва она остановилась перед одной из его картин, как услышала позади себя знакомый голос. Она удивленно обернулась назад. — Изучаешь технику, Дина?

— Джим! — Она посмотрела в его смеющиеся глаза, зеленые, как у большинства ирландцев. — Что ты здесь делаешь?

— Не спрашивай. Приобщаюсь к культуре, я полагаю. — Он слегка помахал рукой группе людей у двери. — Они затащили меня сюда. И то только после того, как мы несколько раз хорошо выпили.

— Любитель искусства до мозга костей. — С лица ее не сходила обычная милая улыбка, но где-то в глубине появилось неприятное ощущение. Ей не хотелось видеть здесь Джима Салливана. Она пришла, чтобы увидеться с Беном… не так ли? Разве она пришла сюда для того, чтобы посмотреть на коллекцию? Она была в этом полностью уверена, но, возможно, Джим догадается. Возможно, он увидит нечто новое в ее лице, глазах, душе. Как бы оправдываясь, она перешла на знакомую тему: — Ты что-либо слышал о Марке?

Он внимательно посмотрел на нее.

— А ты?

Она покачала головой.

— На следующий день после его отъезда я получила телеграмму, в которой он сообщал, что не смог позвонить из-за разницы во времени, и тогда я съездила на выходные в Кармел. С Ким, — добавила она быстро, хотя в этом не было необходимости. — Возможно, он пытался тогда дозвониться до меня. А теперь он, вероятно, в Афинах.

Салливан кивнул и обратил взор к своим друзьям. Дина посмотрела в ту же сторону и увидела девушку с каштановыми волосами, в платье из шелестящего шелка, выделяющуюся среди остальных. Манекенщица Джима — наверняка это была она.

— Вероятно, так, — продолжал Джим. — Ну, ладно, моя любовь, мне пора двигаться. — И, как бы следуя запоздалой мысли, он поцеловал ее в щеку и, отстраняя от себя, взглянул на нее снова. — Ты не хочешь поужинать с нами?

Она моментально покачала головой.

— Я… я не могу… Мне надо домой… правда. Спасибо все же.

Черт возьми! Почему она себя чувствовала так неловко? Ей ведь нечего было скрывать. Но, похоже, он не заметил в ней ничего нового. А почему он должен заметить? Что изменилось?

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Ну ладно. Я тебе позвоню. — Он снова поцеловал ее в щеку и присоединился к друзьям. Через минуту их уже не было. Она отсутствующим взглядом посмотрела им вслед. Он не ответил на ее вопрос, слышал ли он что-либо о Марке. Вместо этого парировал ее вопрос своим, слышала ли она о нем. Она удивилась, почему он об этом спросил.

— Вы выглядите невероятно серьезной, Дина. Обдумываете контракт с нами? — В его тихом голосе появились дразнящие нотки, и она обернулась к нему с улыбкой. Она не заметила, как он подошел к ней.

— Нет. Я думаю, что мне пора домой.

— Уже? Не будьте глупенькой. Кроме того, вы ничего не поели. — Он взглянул на нее на мгновенье. — Мое предложение поужинать может вас заинтересовать? Или ваш муж будет против?

— Вряд ли. Он на все лето уехал в Грецию. — Их взгляды встретились и не отрывались друг от друга. — Ужин был бы подходящей идеей. — Почему бы нет? Она улыбнулась и выбросила Джима Салливана из головы.

Бен дал понять Салли, что уходит, и незаметно для оставшихся приглашенных они вышли через стеклянную дверь на улицу. Их сразу окутала прохлада летнего тумана.

— Иногда это напоминает мне о Лондоне, — сказал он, — я часто бывал у деда там ребенком. Мой дед был англичанином.

Она рассмеялась над его таинственным замечанием.

— Да, я догадываюсь.

— Вы приехали на своей машине? — спросил Бен. Она показала в сторону синего «ягуара». — Ничего себе! Это впечатляет. У меня маленькая немецкая машина, о которой здесь никто и не слышал. Ей почти не нужен бензин, и она меня быстро доставляет туда, куда мне нужно. Если вам неудобно, чтобы вас видели в такой невзрачной модели, мы можем отправиться в вашей.

На мгновение она подумала, что поехать в машине Марка будет неловко, хотя она всегда брала ее, когда ездила куда-либо в гости по вечерам. Это было делом привычки.

— Я бы предпочла поехать в вашей.

— В «Этуаль»? — спросил он, испытывая ее, с некоторым колебанием.

— Мне бы хотелось поехать в какое-нибудь место, столь спокойное и непритязательное, как ваш автомобиль. — Он одобрительно улыбнулся, и она рассмеялась. — Я подозреваю, вы не любите быть на виду, кроме как в области искусства.

— Вы угадали. К тому же моя экономка оставит меня немедленно, если я появлюсь в «роллс-ройсе». Она считает весь этот «вздор» на стене возмутительной вещью. Однажды я повесил картину с изображением обнаженной француженки, и она сняла ее со стены, как только я уехал из Кармел. Когда я вернулся, картина была завернута в простыню. Я вынужден был забрать ее в город. — Она рассмеялась, пока он открывал для нее дверь машины.

Он привез ее в маленький итальянский ресторан, спрятанный в небольшой улочке, рядом с заливом, и они проговорили почти весь вечер об искусстве. Она рассказала ему о годах странствий в Европе и Штатах с отцом, о посещении музеев везде, где они были. Он, в свою очередь, рассказал ей о том, как выучился искусству живописи сначала у деда, а потом у отца, посещая большие аукционы картин в Лондоне, Париже и Нью-Йорке.

— Но я никогда не думал, что займусь бизнесом.

— А почему бы нет?

— Я хотел заняться чем-либо более увлекательным. К примеру, участвовать в скачках на родео или стать шпионом. Я мечтал быть шпионом, пока мне не исполнилось девять лет, но мой дед настоял на том, что эта профессия не пользуется уважением в обществе. Подчас я не уверен, что и наш бизнес — достойное занятие. На деле, когда я был в колледже, мне хотелось быть среди: тех, кто изучает проблему подделок в живописи. Некоторое время я обучался этому, но без особых успехов. Надеюсь, сейчас я в этом стал разбираться намного лучше.

Дина улыбнулась. Судя по коллекциям картин в галерее и в его доме в Кармел, она была уверена, что это так.

— Скажите мне, — внезапно произнес он, — сколько лет вы замужем?

Ее удивил столь неожиданный вопрос личного плана. Он никогда не затрагивал эту тему ранее.

— Восемнадцать. Мне тогда было девятнадцать.

— Значит, вам сейчас… — И он начал считать на пальцах, что рассмешило ее.

— В ноябре мне исполнится сто три года.

— Ну нет. — Он поморщился. — Разве не сто два?

— По крайней мере. А что же вы? Были ли женаты?

— Однажды. Недолго. — На мгновение он отвел глаза. — Я боюсь, что не смог отличить подделку в этой области. Она пригласила меня в замечательную поездку, и эти дни были чудесными. А затем все было кончено. — Он улыбнулся и встретился снова с ней взглядом.

— Детей нет?

— Ни одного. Это — единственное, о чем сожалею. Мне бы хотелось, чтобы у меня был сын.

— И мне тоже.

В ее голосе появились такие щемящие нотки, что он, внимательно взглянув на нее, сказал:

— Но у вас прелестная дочь.

— У меня было два сына. Но они оба умерли сразу после рождения.

Сведения такого рода, сказанные во время ужина в присутствии не очень знакомого человека, кое-что значили. Он посмотрел ей в глаза и увидел там то, что хотел увидеть.

— Я сожалею.

— Я тоже. И тогда, как ни дико это звучит, рождение Пилар было своего рода несчастьем. Ведь у французов рождение девочек не вызывает восторга.

— А вы хотели восторгов? — Это его развеселило.

— По меньшей мере. — И с улыбкой добавила: — С оркестром и медными трубами. И парадом.

— Никто не может винить вас. Дочь была третьим ребенком? — Вместо ответа Дина кивнула. — Вы очень близки?

Он ждал утвердительного ответа на свой вопрос и удивился, услышав, что это не так.

— Как раз сейчас нет, но мы снова будем, обязательно. В данный момент ей тяжело оттого, что приходится разрываться на части между французским и американским домами. А такого рода вещи не проходят бесследно.

— Возможно, ее возраст, пятнадцать лет, тоже играет роль? — Он вспомнил с ужасом, как вела себя его сестра в эти годы. — Она похожа на вас? — Вспоминая отдельные черты ее лица на портретах в доме Дины, ему было трудно сопоставить их.

— Нисколько. Она — вылитый портрет своего отца. Она очень хороша.

— То же могу сказать и о ее матери.

Дина немного помолчала, а потом с улыбкой вымолвила:

— Благодарю вас, сэр.

Их беседа снова вернулась к проблемам искусства. Он старался более не затрагивать болезненные темы личного характера. И она подчас спрашивала себя, слушает ли он ее? Он, казалось, изучал ее все это время, и его выразительные глаза были красноречивее слов. Была уже полночь, когда они наконец отправились домой.

— Я прекрасно провела вечер. — Она одарила его благодарной улыбкой, когда он подъехал к ее припаркованному «ягуару».

— И я тоже. — Он не сказал больше ни слова. Она завела мотор, и он на прощанье помахал ей рукой. В заднее зеркало она увидела, как он направляется к своей машине, держа руки в карманах и склонив в раздумье голову.

* * *

Она уже выключила свет и забралась в постель, когда зазвонил телефон. По его характерным несмолкающим звукам она поняла, что вызывает междугородная линия.

— Дина? — В трубке послышался голос Марка.

— Здравствуй, дорогой. Ты откуда?

— Из Рима. Я остановился в «Хасслере», если я тебе буду нужен. У тебя все в порядке? — Но связь была очень плохая. Его голос был слышен с трудом.

— У меня все хорошо. А почему ты в Риме?

— Что? Я плохо слышу…

— Я спросила, как ты очутился в Риме?

— Я здесь по делу. По поводу фирмы «Салко». Но на этой неделе я увижу Пилар.

— Передай ей мою любовь. — Она сидела в темноте и кричала в трубку, чтобы он мог ее услышать.

— Я плохо тебя слышу.

— Я сказала, передай ей, что я люблю ее.

— Хорошо. Обязательно. Нужны ли тебе деньги?

— Нет, у меня есть. — Какие-то непонятные, бессмысленные звуки раздались в трубке на мгновение. — Я люблю тебя.

По какой-то причине, непонятной самой, ей нужно было сказать ему это и услышать от него то же самое. Она нуждалась в его близости сейчас, а он находился так далеко от нее.

— Я люблю тебя, Марк. — Без видимой причины она вдруг почувствовала, как слезы застилают ей глаза. Она так хотела, чтобы он услышал ее, ей так хотелось выговориться. — Я люблю тебя.

— Что?

И затем их разъединили насовсем.

Она быстро набрала номер телефонистки междугородной станции и попросила ее связаться с гостиницей в Риме. На это ушло не менее двадцати пяти минут. На проводе наконец послышался голос телефонистки из «Хасслер»:

— Pronto[17].

Дина попросила вызвать синьора Дьюраса. Она слышала, как они звонили ему в номер, но тот не отвечал. В Риме было уже десять утра.

— Мы сожалеем. Синьор Дьюрас ушел.

Она лежала в темноте и мысленно вспоминала вечер, проведенный с Беном.

Глава 7

Марк Эдуард Дьюрас шагал по улице Венето в Риме, заглядываясь на витрины магазинов, бросая временами восторженный взгляд на хорошенькую девушку, спешащую мимо. В этот удивительно солнечный день на женщинах были майки с узкими плечиками, белые юбки обтягивали стройные ноги, а открытые сандалии не скрывали ярко накрашенных ногтей. Он улыбался своим мыслям, шагая с портфелем под мышкой. Он не видел особого смысла в своем кратком пребывании в Италии, но, в конце концов, почему бы и нет. Ведь он обещал… Обещал. Подчас он удивлялся, как можно было так легко обещать. Но сделанного не вернуть.

На нем был безукоризненно сшитый серый костюм, подчеркивавший аристократическую элегантность его фигуры. Он остановился на мгновение, наблюдая за бешеной скоростью римского транспорта, проносящегося подобно пулеметной очереди мимо него, создавая сумятицу на всех направлениях и заставляя пешеходов спасаться бегством. Он улыбнулся, видя, как немолодая женщина размахивала зонтиком не самым пристойным образом. Ессо, signora[18]. Он слегка поклонился ей, находясь на противоположной стороне улицы, и она ответила ему тем же самым. Он рассмеялся, взглянул на часы и быстро направился к столику в кафе. Найдя укрытие от солнца под ярко-полосатым зонтиком навеса, он продолжал восторгаться энергией и буйством, составлявшими всю суть Рима. Roma[19] был волшебным городом. Возможно, что обещание стоило того, в конце концов. На миг, всего лишь на миг он вспомнил неудавшийся разговор с Диной. Его успокаивало то, что она говорила. Были моменты, когда он не знал, как вести себя с ней, как достучаться до нее; не мог вынести щемящего взгляда боли в ее глазах или слышать тоску одиночества в ее голосе. Он знал обо всем, но переносить это было выше его сил. Он мог еще вынести это среди обычной рутины дел в Сан-Франциско, но не тогда, когда он был в гуще своих сложных дел за границей, или у себя дома во Франции, или… здесь, в Риме. Он медленно покачал головой, как бы стремясь отмахнуться от воспоминаний, навеянных ее голосом, и стал мечтательно разглядывать уличные лица. Сейчас он не мог думать о Дине. Просто не мог. Нет. Только не сейчас. Мыслями он был далеко-далеко от нее, пытливо вглядываясь в толпу людей, снующих перед ним: и хорошенькая блондинка, и высокая брюнетка, и двое типичных темноволосых римлян в светлых полотняных костюмах, и высокая флорентийка, словно сошедшая с картины периода Возрождения. И наконец, он увидел ее. Она шла веселой походкой, непохожей ни на какую другую, ее длинные ноги, казалось, выписывали танец, при котором ее яркая юбка черепашьих тонов нежно ласкала бедра. На ней была шелковая блузка светлых розовато-лиловых оттенков, изящные сандалии и громадная соломенная шляпа, почти скрывавшая глаза. Почти, но не совсем. Эти глаза нельзя было скрыть, они были точно огоньки цвета сапфира, окраска которых менялась в зависимости от настроения. Этот спектр вбирал в себя одновременно все тона огненно-красного пламени и темно-синей бездны моря. Роскошная копна волос каштанового цвета хлестала по плечам.

— Alors, chéri[20]. — Она остановилась в нескольких сантиметрах от него, и на ее чувственных губах появилась улыбка, предназначенная для него одного. — Извини, что опоздала. Я остановилась по дороге, чтобы еще раз взглянуть на эти дурацкие браслеты.

Он встал, приветствуя ее, и сразу же его холодная невозмутимость вмиг исчезла. На его лице появилось выражение юноши, который был безумно влюблен. Ее звали Шантал Мартин, и она работала манекенщицей у Диора. По правде говоря, она была их лучшей манекенщицей уже в течение шести с половиной лет.

— Ты купила браслеты? — Нежным взглядом он обвел ее шею, и когда она покачала головой, каштановые волосы выбились из-под шляпы, которую он купил ей только что этим утром. Шляпка была восхитительной, хотя и несколько фривольной. Такова была и ее хозяйка. — Ну так что?

Смеющимися глазами она посмотрела на него, покачав головой снова.

— Нет, и снова я их не купила. — Неожиданно она извлекла маленький пакет, бросив ему на колени. — Вместо этого я купила тебе подарок. — Она откинулась на стуле, наблюдая, как он вскрывает его.

— Tu me gâtes, petite sotte[21].

— A разве ты меня не балуешь? — Не дожидаясь ответа, она подозвала официанта: — Senta!.. Cameriere[22]! — Тот мгновенно и очень услужливо принял заказ на рюмку «Кампари» и содовую воду. — А что ты будешь? — обратилась Шантал к Марку.

— Ты предлагаешь мне тоже выпить? — Она не разрешала ему брать инициативу на себя. Шантал любила делать все по-своему.

— Перестань же. Что ты будешь?

— «Скотч». — Она тут же заказала так, как он хотел. А он внимательно и долго смотрел на нее, пока они сидели под зонтом. Постепенно кафе стало заполняться людьми в красочных нарядах в преддверии ленча.

— Ты всегда будешь вести себя так независимо, любовь моя?

— Всегда. А теперь открой свой подарок.

— Ты невозможна.

Но это было как раз то, что так очаровывало его в ней. Она была невозможной. И он это любил. Подобно необъезженной лошади, свободно резвящейся на равнинах Камарга. Они были там однажды вместе, на земле французских ковбоев и красивых, диких, белых лошадей. После этого он думал о ней, только прибегая к иллюзиям. Неприрученная, всего в нескольких шагах от него, более или менее принадлежащая ему. Более или менее. Ему хотелось думать, что скорее более, чем менее. И все это уже длилось в течение пяти лет.

Ей сейчас двадцать девять. Когда они встретились, ей было двадцать четыре. Это было в первое лето, когда Дина отказалась поехать с ним во Францию. Для него было необычным проводить лето без нее; неловко было объяснять своей родне, что она не очень хорошо себя чувствовала, чтобы отправляться с ним в поездку в том году. Никто в это не поверил, но об этом говорилось только за его спиной и объяснялось тем, что либо она разводится с Марком Эдуардом, либо у нее нашелся любовник в Штатах. Они никогда не приняли бы настоящей правды — того, что она хотела быть дома, быть одной, рисовать, того, что ей претила мысль делить с ними Марка, что ей ненавистна манера его поведения, когда он был у них, ненавистно и то, какой становилась Пилар не без их влияния. Марк Эдуард был настолько шокирован ее отказом поехать с ним, что не мог не задуматься, что это могло означать теперь, когда она навсегда отказалась от мысли проводить лето каждый год с его родней во Франции. Он решил послать ей что-либо красивое вместе с письмом, где просил изменить свое решение. Он отправился в выставочный зал Диора, вспомнив свою встречу с восемнадцатилетней мечтательной красавицей, когда она давным-давно сидела у него в офисе.

Он просидел до конца демонстрации всей коллекции одежды, делая записи, разглядывая манекенщиц, внимательно изучая модели платьев, пытаясь решить, какие наиболее соответствовали ее стилю, но его внимание постоянно отвлекалось от одежды, переключаясь на манекенщиц, в особенности на одну из самых эффектных. Она была ослепительна, ее движения завораживали его. Все, что от нее требовалось, она делала гениально: кружилась, поворачивалась, притягивала — ему казалось, его одного, — и он сидел в кресле почти бездыханный. В конце сеанса он попросил провести его к ней, всего лишь на миг испытывая смущение, не больше. Когда она вышла навстречу ему в невероятно узком шерстяном платье черного цвета, с забранными вверх волосами светло-каштанового цвета на очаровательной головке, с невероятно голубыми глазами, колюче-жгучими и нежными, он захотел схватить ее в объятия до полного изнеможения. Будучи человеком рассудка, умеющим быть сильным и сдержанным, он никогда ранее не был во власти подобных ощущений. Это одновременно пугало и завораживало его, и Шантал, похоже, знала, какую власть она имела над ним. Она пользовалась этой властью мило, но вполне решительно.

Вместо того чтобы купить платье для Дины, Марк пригласил Шантал в ресторан и стал угощать ее, заказывая рюмки спиртного одну за другой. Не успели они допить бутылку шампанского в баре отеля Георга V, как, к своему собственному изумлению, он попросил ее разрешения снять для них комнату. В ответ на это она слегка хихикнула и дотронулась до его лица своей изящной длинной рукой.

— Ah, non, mon amour, pas encore[23].

A когда же? Он хотел закричать на нее, но не смог. Вместо этого начал ухаживать за ней, уговаривать, задарил подарками, пока наконец она не покорилась с наигранной скромностью и так застенчиво, что все его тело, душа и разум чуть не сгорели в пламени ее прикосновений. Они провели выходные дни в квартире, предоставленной ему другом, которая располагалась в фешенебельном районе на авеню Фош. В ней была спальня, навевавшая романтические грезы, и балкон с видом на тихую рощицу.

Он запомнил на всю жизнь каждый звук, запах и мгновение тех выходных дней. Уже тогда он понял, что ему всегда будет не хватать мадемуазель Шантал Мартин. Она проникла во все его поры, и он уже никогда не сможет почувствовать себя так раскованно ни с кем, кроме нее. Она опустошила и обворожила его, никогда ранее он не терял голову от желаний, обуревавших его. Эта неуловимая, утонченная, фантастическая Шантал. Так продолжалось все пять лет. В Париже, в Афинах и в Риме. Каждый раз, приезжая в Европу, он брал ее с собой и, естественно, представлял в отелях, ресторанах и магазинах как «мадам Дьюрас». С годами они привыкли к этому. Это стало частью его и ее жизни теперь. Об этой стороне его жизни Джим Салливан, его компаньон, знал очень хорошо, чего, слава Богу, нельзя было сказать о его жене. Дина никогда не узнает. Не было оснований сообщать ей об этом. Он убедил себя в том, что это ни в чем ее не ущемило. У нее остался Сан-Франциско и свой маленький мирок. А у него была Шантал и более широкий мир. У него было все, чего он хотел. Пока у него была Шантал. Он молил Бога, чтобы это продолжалось без конца. Но этого Шантал ему никогда не обещала.

— Итак, мой дорогой, вскрой же наконец подарок!

Ее глаза дразняще смотрели на него, и его сердце учащенно забилось. Он открыл пакет. Это были часы для ныряльщиков, которые ему так понравились в то утро, когда он сказал, что забавно было бы приобрести их для поездок на пляж и на Антиб.

— Мой Бог, ты просто сумасшедшая, Шантал!

Часы были дьявольски дороги, но она отмела все его возражения самым естественным образом. Теперь, когда она уже не работала у Диора, она могла себе это позволить. Три года назад она уволилась со своей основной работы и открыла агентство по предоставлению услуг манекенщиц. Она ни за что не согласилась бы жить в квартире, снятой им для нее в Париже, с тем чтобы заниматься там исключительно уходом за собой и ждать его визитов. Она предпочитала не зависеть ни от кого, и менее всего от него. Это его и возмущало, и пугало одновременно. Она в нем не нуждалась, хотя и любила — в этом-то он, по крайней мере, был убежден. Что бы она ни делала в его отсутствие, когда он был в Штатах, она любила его. В этом он был уверен, что подкреплялось и чарующими часами, которые они проводили вместе.

— Тебе они нравятся? — Потягивая «Кампари», она бросала лукавые взгляды на него.

— Я обожаю их. — Он понизил голос. — Но я люблю тебя больше.

— Неужели, милорд? — Она приподняла одну бровь, и он ощутил мгновенное влечение плоти.

— Тебе нужны доказательства?

— Возможно. А что ты предлагаешь? — Она бросила на него жадный взгляд из-под шляпы.

— Я намеревался предложить позавтракать где-нибудь за городом, но, возможно… — Их улыбающиеся глаза встретились.

— Отправимся в номер, дорогой?

— Неплохая мысль. — Он подозвал cameriere[24] и рассчитался.

Она привстала с томным видом и, как бы дразня, прикоснулась к нему на какое-то мгновение, а затем танцующей походкой стала пробираться сквозь заполненное людьми пространство к выходу, время от времени поглядывая на него через плечо. Желание попасть поскорей в свой номер переполняло его. Ему хотелось побыстрее вернуться в отель, и он торопил ее, держа за руку, но она шла размеренно, своим шагом, зная, что Марк Эдуард Дьюрас будет делать все так, как ей того захочется. Он наблюдал за ней с улыбкой. Скоро он будет делать с ней все, что захочет. В объятиях, в постели.

В комнате он начал судорожно расстегивать на ней блузку, но она игриво отмахнулась, заставив его подождать, пока она сама не захочет приоткрыть то, чего он так жаждал. Одной рукой она нежно заигрывала с ним, покусывала за шею, пока наконец он не нашел пуговицу, на которой держалась юбка, скрывавшая слой прозрачных кружев розового цвета. Теперь он почти набросился на блузку. Через мгновение она стояла обнаженной перед ним, и он тихо застонал. Она раздела его, быстро и умело, и оба упали на кровать. С каждым разом их любовный пыл был все горячей. Он утолял свою жажду, оставаясь голодным, мечтая о том, что скоро они соединятся вновь.

Опершись на локоть, со спутанными, но по-прежнему прекрасными волосами, она повернулась на кровати, наблюдая за ним с улыбкой. Потом хрипло прошептала ему на ухо, проводя пальцами по груди и низу живота:

— Я люблю тебя, ты знаешь.

Он посмотрел на нее внимательно, ища ее взгляд.

— Я люблю тебя тоже, Шантал. Слишком люблю. И это так.

Для мужчины типа Марка Эдуарда Дьюраса это было любопытным признанием. Никто из тех, кто знал его, не поверил бы в это. И менее всего Дина.

Шантал улыбнулась и откинулась назад, на мгновение закрыв глаза, в которых отразилась озабоченность.

— С тобой все в порядке?

— Конечно.

— Ты все же говоришь неправду. Я знаю это. Скажи мне серьезно, с тобой все в порядке, Шантал?

На лице у нее появилась на мгновение тревога. Она улыбнулась.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Ты приняла нужную дозу инсулина сегодня? — Позабыв мгновенно о своих страстных вожделениях, он был похож на внимательного и заботливого отца.

— Да, я приняла его. Перестань волноваться. Хочешь испытать свои новые часы в ванной?

— Сейчас?

— Почему бы и нет? — Она радостно улыбнулась ему, и на мгновение он испытал чувство умиротворения. — Или у тебя еще что-то на уме?

— У меня всегда что-то на уме. Но ты устала.

— Для тебя я никогда не устаю, mon amour[25].

И он никогда не уставал для нее. Разница в годах исчезала, когда они были в постели. Было уже три часа пополудни, а они все еще не поднимались.

— Ну что ж, мы провели почти половину дня. — Она шаловливо посмотрела на него, и он улыбнулся в ответ.

— У тебя есть другие планы?

— Никаких.

— Хочешь пройтись по магазинам? — Он любил выполнять ее прихоти, потакать ей, быть с ней, восхищаться, впитывать ее. Ее духи, ее движения, каждый ее вздох волновали его. И она знала это.

— Возможно, я бы снова прошлась по магазинам.

— Хорошо.

Он приехал в Рим из-за нее. Этим летом он собирался поработать в Афинах, но там ей было бы скучно. Он знал, как она любила Рим. И чтобы угодить ей, он всегда привозил ее сюда. Правда, на выходные он собирался покинуть ее ненадолго.

— Что-нибудь случилось? — Она внимательно следила за ним.

— Ничего. А в чем дело?

— Ты выглядел таким озабоченным на какое-то мгновение.

— Дело не в этом. — Но лучше было покончить с этим сразу. — Я просто несчастлив. Мне нужно покинуть тебя на пару дней.

— В самом деле? — В ее глазах застыл холод, как в морозную зиму.

— Мне нужно повидать на Антибе мою мать и Пилар перед тем, как мы уедем в Грецию.

Она присела на кровати и сердито посмотрела на него.

— А что ты собираешься сделать со мной?

— Не говори так, дорогая! Я ничего не могу сделать. Ты знаешь это.

— Ты считаешь, что Пилар еще так молода, что не вынесет всю правду обо мне? Или ты полагаешь, что я не стою того, чтобы меня наконец представили? Но я не маленькая манекенщица у Диора, ты ведь знаешь. Я возглавляю самое большое агентство по предоставлению услуг манекенщиц. — Но она также знала, что в этом мире это не имело никакого значения.

— Не в этом дело. И я действительно думаю, что она пока еще мала. — Во всем, что было связано с Пилар, он был невероятно настойчив и упрям, и это сильно возмущало Шантал.

— А твоя мать?

— Это невозможно.

— Мне все понятно. — Она выпростала свои длинные ноги с края кровати и зашагала по комнате, закуривая на ходу сигарету и обратив на него свой рассерженный взгляд только у окна на противоположной стороне комнаты. — Мне уже наскучило торчать в забытых Богом местах, пока ты общаешься со своей семьей, Марк Эдуард.

— Я бы не назвал Сен-Тропез «Богом забытым местом».

Лицо его не скрывало раздражения, а в голосе не осталось ни малейшего намека на бурные часы страсти, еще недавно одолевавшей его.

— Где же я буду ожидать тебя на сей раз?

— Я подумал насчет Сан-Ремо.

— Очень удобно. Но я туда не поеду.

— Ты бы предпочла остаться здесь?

— Нет.

— Неужели начинается все сначала, Шантал? Это становится надоедливым. Более того, я просто не понимаю. И почему возникла между нами такая щекотливая тема, когда в течение пяти лет ты проводила время на Ривьере и находила это вполне приемлемым?

— Хочешь знать, почему? — Глаза ее внезапно засверкали. — Потому что мне почти тридцать лет, а я все играю с тобой в те же игры, которые мы вели пять лет назад. И я несколько устала от них. Мы благопристойно величаем себя «месье и мадам Дьюрас», посещая половину городов мира, но в таких известных местах, как Париж, Сан-Франциско, Антиб, я должна скрываться, или появляться украдкой, или исчезать насовсем. Так вот, мне противно все это. Такой распорядок устраивает тебя. Ты хочешь, чтобы я сидела в Париже, затаившись на полгода, а потом по твоей команде являлась на свет из темноты. Я больше этому не собираюсь следовать, Марк Эдуард. По крайней мере, на длительный срок, никогда.

Она перевела дыхание, и он в изумлении уставился на нее. Он не осмеливался спросить, насколько это было всерьез. И в какой-то ужасный миг понял, что это серьезно.

— Что же ты хочешь, чтобы я сделал?

— Пока не знаю. Но я об этом много думала. Если мне не изменяет память, у американцев на сей счет есть прекрасное выражение: «Делай дело, либо слезай с горшка».

— Я не нахожу это забавным.

— А я не нахожу идею с Сан-Ремо забавной.

Иисус! Это было бесполезно. Чуть вздохнув, он провел рукой по волосам.

— Шантал, я не могу взять тебя на Антиб.

— Ты не хочешь взять меня на Антиб. В этом и есть разница.

Более того, в список ее жалоб по поводу мест, исключенных из их совместного пребывания, она добавила Сан-Франциско, что не ускользнуло от его внимания. Ранее она никогда даже не выражала желания поехать в Штаты.

— Не могу ли я спросить, чем это все вызвано? Ведь не твоей приближающейся датой тридцатилетия, до которой еще целых четыре месяца.

Она выдержала паузу, стоя спиной к нему, молча разглядывая вид из окна, а затем медленно повернулась, глядя ему прямо в лицо.

— Кое-кто попросил меня недавно выйти за него замуж.

Время, казалось, замерло. Марк Эдуард уставился на нее взглядом, полным неподдельного ужаса.

Глава 8

— Дина? — Телефон зазвонил до того, как она вылезла из постели. Это был Бен.

— Да.

Ее голос был сонным, и он улыбнулся.

— Прошу прощения, я разбудил вас?

— В какой-то мере.

— Какой дипломатичный ответ! Я звоню, чтобы еще раз немного вас побеспокоить. Я рассчитываю на то, что рано или поздно я преодолею ваше сопротивление и вы заключите договор с галереей хотя бы только для того, чтобы избавиться от меня. Как насчет завтрака?

— Сейчас? — Она все еще была в полусонном состоянии и, обернувшись, взглянула на часы, удивляясь тому, как же долго она спала; но Бен снова рассмеялся над ней.

— Нет, не в восемь часов утра. Как насчет двенадцати или часа дня? В Сасалито?

— Что там?

— Солнечно. Природа редко балует нас такой погодой по эту сторону моста. Я уговорил вас?

— В какой-то мере.

Она засмеялась в телефонную трубку. Какого черта, он соображает, что делает, когда звонит ей в восемь часов утра? И почему он приглашает на завтрак именно сегодня? Они уже ужинали прошлым вечером, а за день до этого они завтракали у нее в студии. Ее начинало интересовать, что же все-таки произошло: либо она приобрела нового знакомого, настойчивого потенциального агента по продаже ее работ, либо это было что-то другое. Она хотела знать, будет ли умно с ее стороны снова встречаться с ним через такое непродолжительное время.

— Да, именно так.

— Что так? — Она была смущена.

— Вы размышляете над тем, хорошо ли это будет, если вы позавтракаете со мной? Да, это хорошая идея.

— Вы несносны.

— В таком случае мы позавтракаем в городе.

— Не стоит, Сасалито звучит неплохо. — Она приняла предложение, не думая о том, что будет дальше, и заметила, что улыбается, глядя в потолок. — Меня легко уговорить в это время. Нет еще сил сопротивляться, я не пила еще кофе.

— Отлично. Тогда как насчет того, чтобы заключить договор с галереей завтра, как раз перед кофе.

— Я могу бросить трубку, Бен. — Она засмеялась, и ей показалось просто замечательным начинать свой день именно со смеха. Она не делала этого уже в течение многих лет.

— Не бросайте трубку, пока мы не договоримся о завтраке. Вы не хотите, чтобы я заехал за вами около двенадцати?

— Договорились. — О чем договорились? Что она делает, соглашаясь позавтракать с этим человеком? Но он нравился ей. И завтрак в Сасалито, это звучало так здорово.

— Наденьте свои джинсы.

— О'кей, увидимся в полдень.

Он подъехал к ее дому точно в двенадцать часов и две минуты. Он был одет в свитер с высоким воротом и джинсы, и она, когда забиралась в машину, заметила на сиденье корзину, завернутую в красно-белую материю. В одном месте из корзины высовывалось наружу горлышко бутылки. Бен открыл для нее дверь и переставил корзину на заднее сиденье.

— Доброе утро, мадам. — Он широко улыбнулся, пока она устраивалась рядом с ним. — Я подумал, может быть, мы устроим вместо завтрака пикник. Согласны?

— Я тоже за это.

Или это не так? Должна ли она ехать на пикник с этим человеком? Разум мадам Дьюрас говорил ей «нет», в то же время сердце подсказывало Дине, что ей хочется провести полуденное время на открытом солнце. Но на самом деле были ведь и другие занятия, которым она могла себя посвятить, и если она действительно хотела побыть на солнце, то у нее была для этого терраса в студии.

Бен взглянул на нее, когда заводил машину, и заметил небольшую складку между бровями.

— У нас имеются проблемы?

— Нет. — Это было сказано очень мягко, и он тронул машину от тротуара. Она заметила, что ее беспокоит, видела ли Маргарет их вдвоем.

Все время, пока они ехали среди этого великолепия, создаваемого мостом «Золотые Ворота», он развлекал ее рассказами о наиболее ярких художниках, которые имели дело с галереей. Затем на мгновение он замолчал. Они оба смотрели на открывшийся перед ними вид.

— Чудесно, не правда ли? — спросил он. Она кивнула с улыбкой. — Могу я задать вам один весьма необычный вопрос?

На какой-то момент она выглядела удивленной.

— Почему бы и нет?

— Как так получилось, что ваш муж живет здесь, а не во Франции? Насколько я знаю французов, они, как правило, не живут очень далеко от своего дома. Только если их принуждают к этому.

Она засмеялась. То, что он сказал, было правдой.

— У него здесь очень много дел, касающихся его работы. И потом Марк все равно здесь не задерживается; в основном он проводит время в разъездах.

— Как вам должно быть одиноко. — Это был не вопрос, это было утверждение.

— Я привыкла к этому.

Он не был уверен, что поверил ей.

— Что вы делаете, когда остаетесь одна?

Они одновременно произнесли ответ и прыснули от смеха:

— Рисую.

— Я так и подумал. А что вообще вас заставило приехать в Кармел? — Он, казалось, был напичкан вопросами. Но пока на них было легко отвечать.

— Ким. Она настояла на том, что мне надо куда-нибудь съездить.

— Она оказалась права? — Он окинул ее взглядом, когда поворачивал на дорогу, ведущую в зону военных объектов, уже на другой стороне моста. — Вы действительно нуждались в этом?

— Я полагаю, что да. Я совсем забыла, как прекрасно выглядит Кармел. Я не была там в течение нескольких лет. А вы выбираетесь туда в конце каждой недели? — Она хотела, чтобы теперь он отвечал на вопросы. В самом деле, ей не очень нравилось разговаривать с ним о Марке.

— Я бываю там, как только выпадает возможность. Но не так чтобы достаточно часто.

Потом уже она обратила внимание, что они попали на проселочную дорогу и проезжают мимо пустынных бункеров и каких-то военных построек.

— Бен, что это?

Она с любопытством осмотрелась вокруг. Было такое впечатление, будто они попали на съемочную площадку, подготовленную для фильма, действие которого происходит в послевоенные годы. Сооружения по обе стороны дороги частично обвалились и разрушились, кругом было множество полевых цветов и сорняков, которые пробивались даже сквозь асфальт.

— Это старый военный пост, оставшийся со времен последней войны. По какой-то причине он до сих пор принадлежит военным, хотя сейчас здесь никого нет. Тут внизу в конце дороги есть прекрасный пляж. Я иногда приезжаю сюда, чтобы поразмышлять.

Он оглядел ее с улыбкой, и снова ее посетила мысль о том, как приятно всего лишь находиться с ним рядом. Он походил на хорошего доброго друга. Всю оставшуюся часть пути они провели, погрузившись в молчание.

— Здесь очень необычно, не так ли? Здесь так хорошо, и тут нет ни души. — Его машина была в этом месте единственной, когда они остановились, немного не доезжая до пляжа. Она не заметила ни одной машины с того момента, когда он свернул с основной дороги.

— Здесь никогда никого и нет. Я никогда ни одной живой душе не рассказывал об этом месте. Я люблю приезжать сюда один.

— Вы часто так проводите время? Как, например, прогулки в одиночестве по пляжу в Кармел? — спросила она. Он кивнул, доставая корзину с заднего сиденья, и пристально посмотрел на нее.

— Я никогда не думал, что увижу вас снова после того вечера на пляже.

— Я тоже. Это было удивительно — прогуливаться, беседуя с вами об искусстве. У меня было такое чувство, как будто мы знали друг друга уже много лет.

— Со мною творилось то же самое, но я думал, что это происходит по той причине, что вы очень похожи на женщину с картины Уайета. — Она улыбнулась и опустила глаза. — Я совсем почти не знал, что сказать на следующий день, когда вы появились в моей берлоге. Я не знал, признаваться мне или нет в том, что мы уже встречались.

— Что же заставило вас этого не делать? — Она снова посмотрела в его глаза, едва улыбнувшись.

— Кольцо на вашей левой руке. Я подумал, что вам будет неловко, если я сделаю это.

Это на него похоже, поняла Дина, проницательный и предупредительный. Она увидела, как он слегка нахмурился, продолжая сидеть на своем месте.

— Вам не будет неудобно, если окружающие узнают, что мы завтракали вместе? — спросил он.

— Я не вижу причины. — Но в выражении ее лица было больше бравады, нежели уверенности, и он заметил это.

— Что скажет ваш муж, Дина?

Слова были произнесены чрезвычайно мягко, и она хотела сказать ему, что ее это абсолютно не волнует, но это было не так. Вся неприятность заключалась в том, что ее это действительно беспокоило. Весьма сильно.

— Я не знаю. Никогда не задавалась таким вопросом. Обычно я нечасто завтракаю с мужчинами.

— А как насчет агентов по продаже картин, которые хотят выставить ваши работы? — Бен улыбнулся ей. Они так и не вышли из машины.

— Нет, меньше всего с агентами по искусству. Я никогда не завтракала с ними.

— Почему?

Она глубоко вздохнула и посмотрела ему в глаза.

— Мой муж относится с неодобрением к моей работе. Он думает, что это хорошее хобби, хорошее времяпрепровождение, но «художники — это хиппи и глупцы».

— Ну что ж, это, конечно, относится и к Гогену, и к Моне. — Он на мгновение задумался. Когда он говорил, ей казалось, будто взгляд его глубоко проникал в ее душу. — Разве это не причиняет боль? Разве такое отношение не заставляет вас отказываться от существенной части вашего «я»?

— Не совсем. Я продолжаю рисовать. — Но они оба понимали, что она лгала сама себе. Ее заставляли отказываться от чего-то такого, чего она очень хотела. — Я полагаю, заключение брака — это своего рода сделка, — продолжила она. — Каждый от чего-то добровольно отказывается. — Но на какие уступки пошел Марк? В чем он отказал себе? Она выглядела печальной и задумчивой, и Бен отвел взгляд.

— Наверное, в этом и состояла ошибка в моем поведении после того, как я женился. Я забыл о компромиссах.

— Вы были слишком требовательны? — Дина наблюдала за ним с любопытством.

— Может быть, и так. Это было так давно, что теперь трудно сказать с уверенностью. Я хотел, чтобы она была такой, какой я ее всегда себе представлял… — Он замолчал.

— А как вы ее себе представляли?

— О, — он посмотрел вверх с кривой усмешкой, — преданной, приятной, любящей меня. Обычный набор.

Затем они оба рассмеялись, и он, захватив корзину с едой, помог Дине выбраться из машины. Он также захватил с собой одеяло и аккуратно расстелил его для нее на песке.

— Боже мой, вы сами готовили этот завтрак?

Она смотрела на яства, которые он вытаскивал из корзины. Здесь были салат из крабов, паштет, французский хлеб, небольшая коробка с пирожными и несколько бутылок вина. Еще там была корзинка поменьше, в которой лежали фрукты, сверху обильно засыпанные вишнями. Она достала одну гроздь и повесила ее себе на правое ухо.

— Вы прекрасно выглядите с вишней, Дина, а вы не пробовали то же самое с виноградом? — Он передал ей небольшую кисть винограда. Она засмеялась и украсила ею свое левое ухо. — Вы выглядите так, как будто вам пришлось выбираться из рога изобилия… это все похоже на Fête Champêtre[26].

— Разве это не так?

Она откинулась назад, глядя в небо и широко улыбаясь. Она чувствовала себя очень молодой и безмерно счастливой. С ним рядом было так легко.

— Готовы к еде?

Он посмотрел на нее сверху вниз, держа чашу с салатом из крабов в одной руке. Она была поразительно красива, когда полулежала на одеяле с проглядывающими сквозь ее темные волосы фруктами. Заметив его улыбку, она вспомнила о вишнях и винограде, сняла их с ушей и устроилась, опершись на один локоть.

— Сказать по правде, я проголодалась.

— Это хорошо. Я люблю женщин с хорошим аппетитом.

— А что еще? Что еще вы любите? — Это был неподходящий вопрос, но ее это не волновало. Она хотела быть его другом. Она хотела узнать больше о нем и готова была рассказать о себе.

— Ну, давайте посмотрим… Я люблю женщин, которые танцуют… женщин, которые печатают… женщин, которые умеют читать — и писать! Женщин, которые рисуют… женщин с зелеными глазами. — Он остановился, снова пристально взглянув на нее. — А вы? — Его голос был едва слышен.

— Какие женщины нравятся мне? — Она засмеялась над его словами.

— О, замолчите. Прошу вас, отведайте чего-нибудь. — Он вручил ей кусок французской булки и паштет, она отломила корочку булки и щедро намазала ее паштетом.

Был прекрасный полдень; солнце стояло высоко над головой и веяло легким ветерком с моря, волны мягко накатывались на пляж. Лишь изредка мимо пролетала птица. Позади них стояли заброшенные постройки, уставившиеся на мир своими пустыми окнами. Это был их собственный мир.

— Вы знаете, — она посмотрела вокруг, затем повернулась к нему, — иногда мне кажется, что я хотела бы нарисовать картину, очень похожую на ту, которую мы наблюдаем здесь.

— Что же вам мешает?

— Вы думаете, что-то в духе Уайета? — Она улыбнулась ему. — Это не мой стиль. Каждый из нас делает то, что делает, в совершенно разной манере. — Он кивнул, ожидая, что она скажет что-нибудь еще. — Бен, а вы рисуете?

Он покачал головой, печально ухмыльнувшись.

— На самом деле нет. Было время, когда я пытался. Но я боюсь, что моя стезя в жизни — это продавать предметы искусства, а не создавать их. Хотя в свое время я создал одно произведение искусства.

Он выглядел снова задумчивым, когда смотрел, не отрываясь, в сторону залива. Летний ветер играл его волосами.

— Что это было?

— Я построил дом. Он был небольшой, но чертовски привлекательный. Я построил его сам с помощью своего приятеля.

— Как восхитительно! — Это произвело на нее впечатление. — И где?

— В Новой Англии. Тогда я жил в Нью-Йорке. Это был сюрприз для моей жены.

— Ей понравилось?

Он покачал головой и снова повернулся и стал смотреть на залив.

— Нет. Она никогда его не видела. Она ушла за три дня до того, как я собирался привезти ее посмотреть этот дом в первый раз.

Некоторое время Дина сидела молча, пораженная его словами. У них у обоих были свои разочарования в жизни.

— Что вы с ним сделали?

— Продал. Некоторое время я пытался жить в нем, но это не доставляло мне особой радости. Это была небольшая, но незаживающая рана. Тогда я перебрался сюда. И купил дом в Кармел. — Он посмотрел на Дину добрыми и печальными глазами. — Но мне было приятно сознавать, что я могу построить дом. Я думаю, что никогда больше не чувствовал себя так хорошо, как в тот день, когда я закончил его строить. Какое чувство! Это действительно было достижение.

Слушая его, она мягко улыбалась.

— Я знаю, — сказала она через некоторое время. — Я чувствовала подобное, когда появилась Пилар. Хотя она и не была моим сыном.

— Неужели это так важно? — Он казался обеспокоенным.

— Тогда это было важно. Это многое значило для Марка — иметь мальчика. Но я не думаю, чтобы он действительно беспокоился об этом впоследствии. Он обожает ее.

— Я думаю, что я предпочел бы иметь дочь, а не сына, — сказал Бен.

Дина выглядела удивленной.

— Почему?

— Их проще любить. Потому что вам не нужно будет изображать из себя настоящего мужчину и заботиться обо всей подобной чепухе, которая на самом деле ничего не значит. Вы можете всего лишь любить их. — Он выглядел так, как будто сожалел о том, что у него нет ребенка, и ей вдруг подумалось, а женится ли он когда-нибудь вторично?

— Нет, этого не будет. — Когда он говорил это, он не смотрел в ее сторону.

— Не будет чего? — Она была смущена. Он имел обыкновение отвечать на вопросы, которые она не задавала вслух. Вопросы, которые только возникали у нее в голове.

— Еще одного вступления в брак.

— Вы удивительный человек. Почему же нет? — Она до сих пор была поражена тем, что он прочитал ее мысли.

— В этом нет никакого смысла. У меня есть все, что мне необходимо. К тому же сейчас я очень занят работой в галереях. Это было бы невероятно, если бы существовал еще хоть один человек, который был бы так же увлечен работой, как я. Лет десять назад я уделял своему делу гораздо меньше времени. Но сейчас я погрузился в свой бизнес по самое горло.

— Но вы же хотите иметь детей. Не так ли? — Она это очень хорошо поняла.

— Ну я, например, хочу иметь также загородный дом под Веной. Но я могу ведь обходиться и без этого. А как у вас?

— У меня уже есть ребенок. Вы спрашиваете, хочу ли я еще? — Она не понимала.

— Нет, или, может быть, это тоже, но я хотел спросить, не думаете ли вы, что когда-нибудь выйдете замуж второй раз? — Он открыто посмотрел на нее своими глубокими зелеными глазами.

— Но я уже. Замужем, я хочу сказать.

— И вы счастливы, Дина?

Вопрос был точным и очень болезненным. Она хотела было сказать «да», потом остановилась.

— Иногда. Я свыклась с тем, чего я достигла.

— Почему?

— Потому что нас с ним связывает очень многое в прошлом. — Она поняла, что не хочет произносить имя Марка в разговоре с Беном. — Вы не можете что-либо изменить, или отвергнуть, или перешагнуть через это. У нас есть наше прошлое.

— Хорошее прошлое?

— Временами. Пока я не поняла правила этой игры. — Она была невероятна честна, даже сама с собой.

— Которые были?.. — Его голос был настолько нежным, что ей захотелось приблизиться к нему и не говорить больше о Марке. Но Бен был сейчас ее другом. И она не могла рассчитывать на что-либо большее. Только на его дружбу. Поэтому разговор о Марке был вполне уместен в данном случае. — Каковы же были правила?

Она вздохнула, затем пожала плечами.

— Эти правила включают набор запретов, типа «ты не должна…». Ты не должна отклонять желания своего мужа, ты не должна задавать слишком много вопросов, ты не должна даже думать о собственной жизни, не говоря уж о занятиях живописью… Но он был очень добр ко мне однажды. Мой отец после своей смерти оставил меня одну на мели, без средств, и я была очень напугана этим. Марк вытащил меня из этого состояния. Я не думаю, что я хотела так много всего, что он дал мне, помогая мне выбраться; но он дал мне это. Он дал мне дом и удобства, семью и стабильность, и, наконец, он дал мне Пилар. — Она не упомянула яро любовь.

— И все это того стоило? А сейчас?

Она попыталась улыбнуться.

— Я надеюсь, что это так. Я привыкла к этому, мне нравится то, что я получила.

— Вы любите его?

Улыбка медленно сошла с ее лица. Она кивнула.

— Прошу прощения, Дина. Я не должен был спрашивать об этом.

— Почему же? Ведь мы друзья.

— Да. — Он снова улыбнулся ей. — Да, мы друзья. Хотите пойти прогуляться по пляжу?

Он был уже на ногах и протягивал руку, чтобы помочь ей подняться. Их руки на мгновение соприкоснулись, затем он повернулся и сделал несколько быстрых шагов в направлении берега, жестом предлагая догнать его. Она шла медленно, думая над тем, о чем они беседовали. По крайней мере, все стало ясно, и она действительно любила Марка. И по меньшей мере теперь она могла быть спокойной за свои отношения с Беном. В какой-то момент она боялась этих отношений: в нем было что-то такое, что ей очень нравилось.

Он протянул ей морские раковины и зашел по колено в воду, предварительно сбросив свои сандалии. Он напоминал высокого счастливого мальчика, играющего в полосе прибоя, а она улыбалась, наблюдая за ним.

— Побежали наперегонки?

Подойдя к ней снова, он с озорством посмотрел на нее, и она весело согласилась. Если бы Пилар увидела сейчас, как ее мать и незнакомый мужчина бегут наперегонки по пляжу, словно малые дети! Она действительно чувствовала себя маленькой девочкой, которая, задыхаясь, со взлохмаченными волосами бежит по мокрому песку, оставляя после себя глубокие следы. Наконец она остановилась, смеясь и неровно дыша, покачав головой, когда он проносился мимо.

— Сдаетесь? — крикнул он ей издалека.

Когда она кивнула, он вприпрыжку вернулся по пляжу обратно и остановился рядом с тем местом, где она в изнеможении опустилась на песок. Красные блики солнечных лучей заиграли в ее темных волосах. Он опустился рядом с ней, и они сидели вместе, глядя на море, с трудом переводя дыхание. Через мгновение она посмотрела на него, зная, что она увидит эти глаза цвета морской волны, ищущие ее взгляда.

— Дина… — Он выдержал большую паузу, не спуская с нее глаз, а затем, слегка наклонившись к ней, прошептал в темную гущу ее спутанных ветром волос: — О, Дина, я люблю вас…

Как будто потеряв над собою контроль, он почувствовал, как его руки обвились вокруг нее и его рот мягко нашел ее губы, но ее руки так же быстро обвились вокруг него и ее рот так же жадно приник к его губам. Они сидели так очень долго, обняв друг друга, касаясь лица друг друга, заглядывая друг другу в глаза. Все это время они не произнесли ни слова, за исключением той фразы, сказанной им в самом начале. Они не нуждались в словах; они были наедине друг с другом в особом мире, где остановилось время. Наконец Бен первым разомкнул объятия; ни слова не говоря, он встал, медленно и осторожно, протянув ей руку. Взявшись за руки, они вместе отправились обратно вниз по пляжу.

Они не произнесли ни слова до тех пор, пока снова не оказались в машине. Бен некоторое время сидел молча и выглядел озабоченным.

— Я должен был бы просить у вас прощения, Дина, но я не делаю этого.

— И я тоже этого не делаю. — Ее голос звучал, как после сильного потрясения. — Но я не понимаю, что со мной происходит.

— Наверное, нам не стоит так продолжать. Мы все еще можем быть друзьями. — После сказанного он посмотрел на нее, надеясь встретить улыбку, но в ее глазах не было и намека на нее, лишь слабый проблеск мысли, неотвязно ее преследующей.

— Я не чувствую себя обманутой. Во всяком случае, не вами. — Она очень хотела, чтобы он это знал.

— Вы чувствуете, что обманываете сами себя?

— Возможно. Я думаю, что я всего лишь чего-то не понимаю.

— Вам и не надо ничего понимать. Вы были очень уверены в правильности своего поведения в жизни, когда мы недавно беседовали об этом. Поэтому вам ничего не надо ни понимать, ни объяснять. — Его голос звучал исключительно мягко. — Мы можем забыть все это. Я уверен, что мы так и сделаем.

Но ей не хотелось ничего забывать, и, пожалуй, это было самое поразительное открытие для нее. Она совершенно ничего не хотела забывать.

— То, что вы сказали, это правда? — Она имела в виду его слова «я люблю вас», но она увидела, что он понял, о чем идет речь. — Я тоже испытываю такое же чувство. В действительности это какое-то легкое помешательство.

— Неужели это так! — В этот момент он громко засмеялся и нежно поцеловал ее в щеку. — Наверное, это даже очень большое помешательство. Но какие бы чувства мы ни испытывали друг к другу, я не стану разрушать вашу жизнь. У вас есть все, что вам требуется, и вам совершенно не нужно, чтобы я вносил какие-то изменения в вашу жизнь сейчас. Я догадываюсь, что вам потребовались все эти последние восемнадцать лет, чтобы построить свою жизнь таким образом. — Это была правда, и она знала это. — Я обещаю, Дина. Я не причиню вам страданий.

— Но что мы будем делать? — Она чувствовала себя ребенком, попавшим к нему в объятия.

— Ничего. Мы будем оба вести себя как большие дети. И хорошие друзья. Такое предложение вам по душе?

— Я полагаю, что так и должно быть. — Но в ее голосе чувствовалось не только облегчение, но и сожаление. Она не хотела обманывать Марка. Для нее быть преданной ему означало очень многое.

Он завел машину, и они не спеша поехали домой, почти не разговаривая по пути назад. Это был такой день, который она не сможет скоро забыть. Казалось, прошла вечность, пока они остановились около ее дома.

— Вы будете время от времени приходить на завтрак ко мне в студию? — В ее голосе чувствовалось такое одиночество, что это еще больше обострило его душевную боль, но он улыбнулся.

— В любой момент. Я позвоню вам когда-нибудь в ближайшее время.

Она кивнула и выскользнула из машины. И только когда услышала, что он уезжает, смогла обернуться и посмотреть назад.

Медленно поднялась вверх по лестнице в свою спальню и легла на кровать; затем, взглянув на телефон, обнаружила послание от Марка. Маргарет разговаривала с ним по телефону во второй половине дня. Она съежилась от страха, прочитав записку. Пожалуйста, свяжитесь с мистером Дьюрасом. Она не хотела звонить именно сейчас, не хотела слышать его голос. Только не сейчас. Но она знала, что должна это сделать. Она должна была заставить себя вернуться обратно в рамки своей повседневной жизни и постараться избавиться от воспоминаний о пляже.

Ей потребовалось полчаса, чтобы набраться мужества сделать телефонный звонок. Наконец она набрала номер оператора по другую сторону океана, в Риме, и попросила связать ее с номером Марка в отеле «Хасслер».

На этот раз он был на месте.

— Марк? Это я.

— Да. Здравствуй. — Его голос был странным и холодным.

— Дина. — На какое-то мгновение ей показалось, что он не понимает, с кем говорит. Потом вдруг она обратила внимание на время. В Риме в этот момент было два часа ночи. Он, несомненно, только что крепко спал.

— Да, да. Я знаю. Я спал.

— Извини меня. Нас прервали во время нашего последнего разговора, к тому же Маргарет оставила записку. Я думала, что это, вероятно, было что-то важное.

Но вдруг она почувствовала беспокойство. По его голосу не было похоже, чтобы он спал.

— Хорошо. Где ты была?

Боже, почему он так холодно разговаривает? Почему именно сейчас? Ей нужно было найти вескую причину. Настолько вескую, чтобы не влюбиться в Бена. Найти для себя отговорку, чтобы остаться верной женой.

— Меня не было дома. Делала покупки. — Она ненавидела ложь, но что она могла ему сказать? Я целовалась с Беном Томпсоном на пляже? — У тебя в Риме все в порядке?

— Да, прекрасно. Послушай… — казалось, на мгновение он заколебался. — Я тебе перезвоню.

— Когда? — Она должна была знать. Ей необходимо было слышать его, необходимо было сохранить в памяти его голос. Это наверняка бы притупило боль переживаний по поводу ее неосуществимых надежд. — Когда ты позвонишь мне?

— Завтра. В конце дня. Я позвоню, не беспокойся. D'accord?[27]

— Да, хорошо, согласна. — Она была глубоко задета его тоном. — Я люблю тебя. — Эти слова были мольбой о помощи. Казалось, он не услышал ее.

— Я тоже. Ciao[28]. — И затем, не говоря больше ни слова, он повесил трубку, в то время как Дина сидела, бессмысленно уставившись на телефон.

В этот вечер Дина поужинала в одиночестве в своей студии, затем постояла в течение получаса на небольшой, покрытой кафельной плиткой террасе, наблюдая, как садится над заливом солнце. Они могли бы наблюдать закат вдвоем с Беном, если бы сама не отдалила его от себя. А почему она не должна была этого делать? Чтобы чувствовать себя добродетельной, когда она звонила через половину земного шара Марку? Она почувствовала, как текут слезы по ее щекам. Она вскочила, когда услышала звонок в дверь. Она решила не отзываться, а затем подумала, что это могла быть Ким, которая собралась навестить ее. В этом случае Ким могла бы разглядеть свет в ее студии и решить, что Дина прячется от нее. Она вытерла слезы и бросилась босиком вниз по задней лестнице. Ей даже не пришло в голову спросить, кто там; она просто открыла дверь. В этот момент она была похожа на уставшую, неряшливую маленькую девочку в джинсах и босиком, с волосами, которые лезли ей в глаза. Она подняла глаза, ожидая увидеть Ким, и, удивленная, отступила назад, когда поняла, кто это был. Это был Бен.

— Я пришел в неурочный час? — спросил он. Она покачала головой. — Мы можем поговорить? — Он выглядел расстроенным так же, как и она, и быстро вошел внутрь после ее утвердительного кивка головой.

— Поднимайтесь наверх в студию. Я была как раз там.

— Вы работали? — Он искал взглядом ее глаза; она покачала головой.

— Размышляла.

— Я тоже.

Она тихо прикрыла за ним дверь. Он последовал за ней по ступенькам наверх, и она указала ему на свое любимое кресло.

— Кофе или вино?

— Ни то, ни другое. Спасибо. — Он выглядел ни с того ни с сего очень взбудораженным, как будто все время задавал себе вопрос, зачем сюда пришел. Затем он сел в кресло, закрыл глаза и провел рукой по своим волосам.

— Это безумие, я не должен был сюда приходить.

— Я рада, что вы все-таки пришли.

— В таком случае, — он открыл глаза и попробовал улыбнуться ей, — я тоже рад этому. Дина, я — я знал, что это похоже на помешательство… по, черт побери, я люблю вас. И я чувствую себя неразумным ребенком. Я не должен даже находиться здесь. Я совершенно не могу произнести ничего вразумительного, кроме того, что я уже сказал вам сегодня на пляже. — Он перешел на шепот и опустил глаза. — Только то, что я люблю вас.

В комнате повисла долгая тишина, она смотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Он услышал, как она вздохнула.

— Я тоже люблю вас.

— Вы знаете, зачем я пришел и что собираюсь вам сказать? — спросил он. — Что я согласен на любые условия. Я хочу видеть вас хоть на мгновение, хотя бы в течение одного вечера, хотя бы в течение только этого лета. После этого я не буду стоять у вас на пути, Я просто уйду. Но я не могу позволить себе спокойно смотреть, как мы теряем то, что могли бы иметь. — Затем он посмотрел на нее. Ее лицо было мокрым от слез, которые медленно капали на ее испачканную краской рубашку, но она, улыбаясь, протянула ему руку. Он крепко взял ее в свои ладони и притянул к себе. — Вам не кажется, что это звучит как-то ненормально?

— Да. Весьма. А что будет в конце лета?

— Мы разойдемся.

— А что, если мы не сможем этого сделать?

— Мы будем просто обязаны это сделать. Я сделаю это, потому что, я знаю, это будет ради вашего спокойствия. Ну а вы?

— Я думаю, что тоже смогу это сделать. — Ее руки обвились вокруг него. — Меня не волнует, что будет дальше, я всего лишь люблю вас.

Он широко улыбался, когда прижимал ее к себе. Это было как раз то, что он хотел услышать. Он вдруг почувствовал себя свободным, возбужденным, снова вернувшимся к жизни.

— Вы поедете ко мне домой, Дина? Там у меня все в беспорядке, но я хочу, чтобы мы были там вдвоем, я покажу вам мои сокровища. Я хочу показать вам вещи, которые очень много значат для меня, я хочу посвятить вам свою жизнь, показать вам мои галереи и как они работают. Я хочу гулять с вами по пляжу в Кармел, я хочу… ох, Дина, дорогая, дорогая, я люблю тебя!

Они оба смеялись, когда он взял ее на руки и понес вниз по ступенькам. На какое-то мгновение Дина возблагодарила судьбу за то, что именно сегодня вечером Маргарет была свободна от работы, но она посмела вспомнить об этом лишь на миг. Всего лишь на одно мгновение она подумала о Маргарет, ни на миг даже не вспомнив о Марке. Сейчас она принадлежала Бену. Она принадлежала ему на целое лето.

Глава 9

— Доброе утро.

Она услышала мягкий голос Бена рядом с собой. Она приоткрыла один глаз. Комната была ей незнакома. Она увидела стену светло-желтого цвета. Кто-то широко открыл ставни больших окон, выходящих на залив, и солнце широкими потоками хлынуло в комнату. Под окном росли деревья, и она могла слышать пение птиц. Стояла чудесная жаркая летняя погода, похожая скорее на дни в сентябре, чем в июне.

Дина окинула взглядом светло-желтую стену, и вдруг ее внимание приковали акварель с видом пляжа, небольшой рисунок пастелью и картина, сделанная маслом. Все работы были выполнены в солнечной манере и со вкусом, соответствующим стилю самого Бена. Она уселась, опираясь на локоть, зевнула, потягиваясь, и улыбнулась. Он смотрел на нее, и его взгляд переполнился любовью.

— Я жду уже час, когда ты проснешься. Я решил, что ты никогда не встанешь! — Прозвучавший внезапно голос принадлежал скорее маленькому мальчику, а не возлюбленному, и она рассмеялась.

— Я подумала, что я немного утомилась.

Она снова улыбнулась и нырнула под одеяло, положив одну руку ему на бедро. Она провела восхитительную долгую ночь в его объятиях, и они заснули лишь незадолго до рассвета.

— Это жалоба?

— Угу.

Дина провела губами по его ноге, остановившись у бедра, где она поцеловала нежно выступающие на фоне белой кожи пульсирующие прожилки вены, Дина улыбнулась, заметив, как они забились сильнее при ее прикосновении, и Бен нежно сжал ее в своих объятиях.

— Разве я еще не сказал тебе сегодня, как я люблю тебя? — Он ласково заглянул ей в глаза, и в его лице появилось что-то такое, о чем она мечтала, пытаясь отразить в картинах, но никогда не видела в жизни. Это напоминало своего рода страсть, любовь, освобожденную от условностей жизни. Это было то, чего она жаждала давным-давно и в существование чего она перестала верить. — Я люблю тебя, Дина… Я люблю тебя… — Его слова растаяли на ее губах, пока он покрывал их поцелуями первый раз за это утро, и его тело вновь потянулось к ней. Она слабо сопротивлялась, смеясь и извиваясь, когда он прижал ее к себе. — Ты возражаешь? — Он с удивленной насмешливостью посмотрел па нее, как бы давая понять, что не отступит ни перед какими словесными увещеваниями.

— Я еще не почистила зубы! Не причесала волосы… не… — Ее слова звучали все тише, заглушаемые смехом и его поцелуями, а руки невольно гладили его взлохмаченные волосы. — Бен… мне нужно…

— Нет, тебе не нужно. Ты мне нравишься именно такой. — Он был в этом уверен. — Тихо…

— Бен! — На сей раз она забыла о том, что ей надо привести в порядок волосы и почистить зубы. Она была так счастлива теперь, унесенная вдаль, плывущая по морю грез, в котором его тело слилось с ее душой.

* * *

— Все еще сонная, любимая? — Когда они заговорили, его голос звучал шепотом. Прошло почти два часа, а она счастливо свернулась комочком у него в руках, положив свою ногу на его.

— Мм… Бен?

— Да? — В это теплое, летнее утро его голос звучал так ласково.

— Я люблю тебя. — Ее голос напоминал голос ребенка.

— Я тоже люблю тебя. А теперь засыпай.

И она снова заснула, проспав около двух часов. Когда она открыла глаза, он стоял у подножия кровати, полностью одетый, держа в руках поднос. Она с удивлением взглянула на него. На нем был голубой в полоску костюм для деловых встреч.

— Что ты делаешь? — Смущенная, она села в кровати и провела рукой по своим нечесаным волосам. Внезапно с исчезновением сладких запахов любви она остро ощутила наготу своего тела и некоторую неряшливость. — Я долго спала?

— Не очень. Если бы у меня не было второго завтрака в галерее, я бы тоже еще понежился. Но я отменил одну встречу вчера, и если я отменю еще одну, Салли уйдет от меня. Но я вернусь очень скоро. — Он поставил поднос ей па колени, в то время как она удобно расположилась на большой двуспальной кровати, облокотившись на подушки. — Надеюсь, этого хватит. — На подносе были булочки, фрукты, кофе с молоком и одно сваренное в мешочек яйцо. — Я не очень хорошо знаю, что ты любишь на завтрак. — Улыбнувшись, он снова стал молодым.

Дина в изумлении взглянула на еду, а потом на него. Что она может сказать? Он появился в ее жизни после встречи на пляже в Кармел, а теперь он варил ей яйца в мешочек и готовил булочки к завтраку, извиняясь за то, что не знал ее вкусы. Всю ночь и большую часть утра они провели в объятиях друг друга; он сказал ей, что любит ее, а она — что любит его; ей даже не было совестно оттого, что она проснулась в его кровати, а не в своей — той самой, где она спала с Марком все восемнадцать лет. В это утро ее мало заботил Марк. Она чувствовала себя счастливой, молодой, влюбленной, и ей хотелось одного, чтобы рядом был Бен. Она одарила его восторженной улыбкой и вздохом, принимаясь за булочку.

— Я предупреждаю вас, сэр, если вы будете так баловать меня, я стану невыносимой менее чем через неделю.

— Нет, ты не станешь. — Он сказал это со всей определенностью, смеясь. Внезапно он сделался снова очень взрослым.

— Нет, стану. — Она в безмятежном упоении закрыла глаза, наслаждаясь булочкой. — Я теперь буду ожидать булочки, и яйца в мешочек, и кофе с молоком… — Она снова открыла глаза. Они были необыкновенно яркими и озорными, — Я даже полагаю, что ты будешь вместо работы находиться дома каждый день с тем, чтобы мы лежали в объятиях друг друга.

— И напрасно полагаешь.

— Неужели? А почему бы и нет?

— Потому что завтра уже твоя очередь готовить завтрак для меня. Это и есть демократия, Дина. Мы живем здесь вместе. Мы варим друг другу яйца в мешочек. — Он наклонился и поцеловал ее на прощанье. — К тому же я люблю яичницу.

— Я возьму себе на заметку. — Она улыбнулась ему. Он встал.

— Я тебе об этом напомню.

— Хорошо.

Она продолжала расправляться с завтраком, невероятно счастливая и свободная. У нее было такое состояние, как если бы они прожили вместе месяцы, а может, и годы. Ей не казалось странным, когда он счастливо улыбался, глядя на ее обнаженную грудь, в то время как она пила кофе с молоком из ярко-желтого кофейника. Их взаимоотношения были так легки, естественны и непринужденны, что ничем не напоминали привычки, сложившейся в ее собственном доме. И она поняла, что порядки в доме Бена ей нравились больше. Даже желтый кофейник в ее руке казался очень устойчивым. Ощущение его прочности контрастировало с хрупкостью голубого с цветочками чайника из Лиможа, подаренного матерью Марка.

— Что ты собираешься делать сегодня?

— Прежде всего я приму ванну. — Она сморщила носик, и они оба рассмеялись.

— Ты мне нравишься и такой.

— Ты просто свинка. — Она протянула к нему руки, и он снова поцеловал ее. Оторвавшись от нее, он с сожалением поднял глаза вверх.

— Господь Бог, может быть, мне стоило отменить и этот завтрак, в конце концов.

— Давай позже. Или… — Она хотела спросить его, увидятся ли они вечером, но в его глазах было легко прочесть ответ.

— Никаких «или», Дина. Я освобожусь после пяти. Мы можем где-нибудь поужинать в спокойной обстановке. Может быть, в Марин?

— Я с удовольствием. — Она снова облокотилась на подушку, широко улыбнувшись, но тут же заметила некоторую озабоченность в его взгляде.

— Что-то не так?

— Дело не во мне. Но… я хотел бы знать, как ты относишься к нашему появлению на людях. Я не хотел бы создавать тебе дополнительных трудностей. — Он вынужден был напомнить себе о том, что у нее есть другая жизнь. Что она никогда не будет полностью принадлежать ему. Что она отдана ему на время подобно художественному шедевру из иностранного музея, которым он не владел полностью и не мог держать у себя в галерее. А потому это делало ее бесконечно дорогой для него на то время, пока они будут вместе. — У тебя не возникнут проблемы, если мы пойдем куда-либо? — Он смотрел на нее открыто и с такой нежностью своими зелеными глазами.

— Не должны. Это будет зависеть от того, что мы делаем, где будем, как поведем себя. Я думаю, все будет хорошо.

Он кивнул, не сказав ничего, и она протянула ему руку. Он молча взял ее и снова сел на кровати.

— Я не хочу ничего делать такого, что может навредить тебе потом.

— Ты не сможешь. И перестань волноваться. Все будет нормально.

— Я действительно волнуюсь за тебя, Дина. Я не прощу себе, если ты потом будешь страдать из-за этого.

— Ты не считаешь, что мы оба будем?

Он посмотрел с удивлением.

— Что это значит?

— Это значит, что нынешнее лето — самое прекрасное время в моей жизни и, надеюсь, твоей. Когда оно закончится и мы вернемся к своему привычному образу жизни, ты не думаешь, что мы оба будем страдать?

Он кивнул и посмотрел на ее изящную руку, которую держал в своих ладонях.

— Ты сожалеешь о том, что мы решили?

Дина откинула голову и рассмеялась своим серебряным смехом, прежде чем нежно поцеловать его в щеку.

— Ни на мгновение. — А затем снова сделалась серьезной. — Я полагаю, мы были бы безумцами, если бы надеялись на то, что нам не придется страдать позднее. Если это хоть чего-либо стоит, если это прекрасно, если это нам важно… тогда мы будем страдать. И с этим надо смириться.

— Что касается меня, я согласен. Но…

— Что значит «но»? Ты не хочешь, чтобы и я страдала. Ты не хочешь, чтобы я это ощутила на себе через любовь к тебе. Рассуждай здраво. Наши чувства этого стоят.

— Я все понимаю и согласен. Но я хочу также проявить благоразумие. Я не хочу создавать тебе проблемы в отношениях с Марком. — При упоминании его имени она почти съежилась. Бен наклонился и, быстро ее поцеловав, выпрямился. — Я думаю, мы сказали достаточно для одного утра. — Ему была ненавистна сама мысль о том, что произойдет в конце лета; трудно было поверить и в то, что это время настанет. Ведь они только начали встречаться вместе. — Где ты будешь в пять часов вечера? — Он взглянул на нее, обернувшись уже у самой двери. — Здесь?

Она покачала головой.

— Мне лучше пойти домой.

— Мне зайти туда за тобой? — На мгновение он заколебался. — Я буду ждать тебя здесь.

Он, улыбнувшись, кивнул и вышел. Услышав через минуту удаляющийся звук его маленькой немецкой машины, она прошлась по комнате, затем уселась, раздетая, на краю кровати, закинув ногу за ногу. Она была влюблена, и это было чудесно. Какой он замечательный человек, какой нежный, внимательный и благоразумный. Он постоянно веселил ее, любил смеяться, придумывать забавные истории и бесконечно смешные анекдоты. В прошлый вечер он без конца рассказывал ей о своих молодых годах, показывая альбомы с детскими фотографиями, с фотографиями своих родителей, сестры и друзей, многие из которых стали известными актерами театра и кино, писателями и драматургами. Эти альбомы до сих пор лежали раскрытыми на полу.

У него был уютный небольшой дом, весьма отличный от коттеджа в Кармел. Площадь дома в Кармел была значительно больше, и вокруг преобладали все тона неярких, песчаных красок пляжа, включая белые, бежевые, серые, как пыль, цвета деревьев и их мягкого белесого пуха. Дом в городе представлял собой маленькую «жемчужину», приютившуюся на самом верху холма Телеграф Хилл; здесь была масса картин и книг. В гостиной стояли два глубоких дивана из красной кожи, над ними — полки с книгами в красивых переплетах, в большинстве своем об искусстве. Мягкий бежевый цвет стен комнаты выгодно оттенял красоту двух картин, висевших рядом; полы были великолепно отполированы, а ковер был явно восточной работы, хотя и не столь великолепный, как те, которые Марк привез ей очень давно из Ирана. Небольшое жилище Бена было создано не напоказ; в нем было мило и уютно, оно ему очень нравилось, здесь он любил проводить вечера с артистами и друзьями. В гостиной был часто используемый камин с медной подставкой для дров, которую он приобрел во Франции; в углу, прислонившись к стене, стоял контрабас. Там же было небольшое пианино, гитара, красивый письменный стол в английском стиле с бронзовым бюстом Сезанна. Повсюду были приметы некоторого беспорядка после дружеской вечеринки, но в этих издержках был своего рода элегантный шик. Некоторые из предметов представляли собой большую ценность, но большинство значили многое только для хозяина и тех людей, которые любили его. В устройстве гостиной чувствовались вкусы и пристрастия Бена, так же, как в стиле небольшой, но уютной желтого цвета спальни, окна которой выходили на залив; и все это было таким же ярким, как утреннее солнце. Гордостью дома была крохотная терраса со множеством растений ярких расцветок, а также с двумя удобными, несколько выгоревшими на солнце полотняными креслами. В доме была еще кухня и одна комната — запасник, где Бен хранил различные вещи — от редких картин и множества папок до прекрасного бювара. Эта комната давала ему возможность работать дома и была столь же полезной, сколь и скромной, как и его автомобиль. Оглядевшись вокруг, Дина снова поняла, что в Бене Странно уживались привычки к уюту и стилю одновременно, и он постоянно, казалось, стремился к тому, чтобы соединить их вместе единственно известным ему способом. Дина забралась в его шелковый купальный халат черно-голубых тонов и отправилась исследовать террасу. Она уселась в одно из полотняных, выцветших на солнце кресел. Когда-то его цвет был ярко-зеленым, как перья попугая, но солнечные лучи превратили его в светло-желтый. Она вытянула ноги на мгновенье, обратив лицо к солнцу и думая о Бене, интересуясь, где он мог быть сейчас — уже в галерее? Завтракает? Или подписывает счета, принесенные Салли? Беседует с Густавом? Ей нравился стиль его жизни, чем он занимался, как вел себя с людьми, окружавшими его, как он держал себя по отношению к ней. Она поняла, что даже одобряет его идею очередности в приготовлении завтраков, то, что он называл демократией. Вести именно такой образ жизни было приятно. Она чуть приоткрыла халат и улыбнулась, почувствовав теплоту ярких солнечных лучей. Скоро она отправится домой к себе в студию и займется рисованием. Но не сейчас. Ей было так приятно нежиться под лучами солнца, подобно кошке, и думать о Бене.

— Grazie, Signore… Signora Duras[29].

Консьерж в гостинице «Хасслер» чинно поклонился Шантал и Марку, когда, расплатившись по счету, Марк более чем щедро вознаградил его чаевыми. Такси уже стояло в ожидании пассажиров рядом со входом в отель. Все чемоданы были уложены в багажник, и водитель поджидал их, чтобы отвезти в аэропорт.

Шантал странным образом сохраняла молчание всю дорогу, пока они ехали к аэропорту. Наконец Марк оторвал свой взгляд от окна и заставил себя обратить на нее внимание.

— Ты уверена, что поступаешь так, как сама того желаешь?

— Абсолютно.

И все-таки ему было не по себе. Она не вела себя столь упрямо никогда ранее. Она настояла на том, что не собиралась прятаться ни в Сан-Ремо, ни в любом другом городе на Ривьере. Она хотела вернуться в Париж и ждать его там, пока он общается со своими родственниками на Антибе. Неужели для того, чтобы иметь возможность встретиться в выходные со своим любовником, тем самым, который предложил ей выйти за него замуж? Марк понял, что означала эта угроза, выраженная не столь открыто. Он почувствовал прилив ревности, граничащей с готовностью на любой безумный шаг.

— И все же, что ты собираешься делать в выходные дни? — В голосе его появились резкие нотки, но она встретила его взгляд с полным спокойствием, пока автомобиль выбирался из пробки.

— Я займусь своим делом на работе. Я не могу все оставить на попечение Мари-Анж. С моей стороны нехорошо перекладывать все на нее, пока мы разъезжаем с тобой. Пока у меня есть время, я могла бы забежать к себе на работу и посмотреть, что там происходит.

— Меня впечатляет твоя преданность делу. Это нечто новое, не так ли? — Никогда прежде он не разговаривал с Шантал в такой саркастической манере.

Но и она ему отвечала тем же самым.

— Нет, совсем нет. Ты не так часто бываешь там рядом со мной. А что же, ты считаешь, я собиралась делать?

— Твое вчерашнее сообщение не прошло незамеченным, Шантал.

— Я сказала, что кое-кто попросил меня выйти замуж. Я не сказала, что согласилась.

— Как удобно! Можно предположить, что предложение поступило сразу же после беседы во время завтрака и чаепития. Я полагаю, что вы знаете друг друга довольно хорошо.

Шантал не ответила. Пока у Марка Эдуарда внутри все клокотало от ярости, она разглядывала ландшафт из окна. Черт возьми, что она хочет от него? Ну не мог он бывать с ней чаще, чем всегда, и он едва ли мог сделать ей предложение. У него была Дина.

Но голос Шантал вдруг прозвучал неожиданно мягко, когда она сказала:

— Не беспокойся об этом.

— Благодарю тебя. — Он вздохнул и взял ее руку. — Я люблю тебя, дорогая. Пожалуйста, пожалуйста, постарайся это понять.

— Я пытаюсь очень и очень. Больше, чем ты думаешь.

— Я знаю, как это трудно для тебя. Для меня тоже. Но, по крайней мере, не сталкивай лбами меня с тобой, моей матерью и Пилар. Это просто несправедливо. Я обязан их тоже видеть.

— Возможно, и я тоже. — В ее голосе зазвучала такая печаль, что он не знал, что еще сказать. Будь он менее рассудительным человеком, он мог бы решиться позабыть о благоразумии и взять ее с собой, но он не мог этого сделать.

— Дорогая, мне жаль. — Он нежно обнял ее за плечи и притянул поближе к себе, не встречая сопротивления. — Я попытаюсь найти какой-то выход. Хорошо? — Она кивнула, не сказав ничего, но слеза повисла на кончиках ее ресниц, и он почувствовал, что его сердце было готово разорваться на части. — Это всего на несколько дней. Я вернусь обратно в воскресенье вечером, и мы сможем поужинать у Максима перед тем, как отправиться в Афины.

— Когда мы уедем туда?

— В понедельник либо во вторник.

Она снова кивнула. Всю оставшуюся дорогу до аэропорта он сидел, прижав ее к себе.

Дина повернула ключ в двери и, остановившись на миг, прислушалась, нет ли Маргарет в доме. Но в нем было пусто. А у Маргарет к тому же это был свободный день. Неужто? Разве прошли не недели? Не месяцы, не годы? Разве она ушла с Беном не в предыдущий вечер, ушла, чтобы насладиться любовью с ним в первый раз? Неужели прошло только восемнадцать часов с того момента, как она покинула этот дом? Закрывая за собой дверь, она слышала, как бьется сердце. У него в доме было так спокойно, пока она принимала ванну и одевалась. На террасе она смотрела, как возятся друг с другом две маленькие птички; потом она, приводя в порядок постель, послушала одну из его пластинок. Уходя, она вытащила сливу из большой фруктовой корзинки в кухне, и у нее появилось ощущение, что она прожила там много лет, как если бы этот дом был не только его, но и ее. А теперь она снова вернулась к себе домой. В дом Марка, в дом месье и мадам Дьюрас. Она посмотрела на их фотографию в серебряной рамке, которую они сделали во время их первого летнего отдыха на Антибском мысе. Неужели это она? С рюмкой белого вина в руке она стояла совсем беспомощная, в то время как Марк беседовал со своей матерью, на голове которой покоилась громадная соломенная шляпа. Как беспомощно она чувствовала себя снова, глядя на фотографию, как неуютно ей было в этой комнате. Она остановилась у входа в гостиную с шелковыми обоями светло-зеленого цвета и ковром из Обюссона и подумала, что при виде этой комнаты ей уже было холодно. Но это был ее дом. Это было то место, где она жила, именно здесь, а не в маленьком доме на холме, где она только что провела ночь в объятиях незнакомого мужчины. Что же она делала, черт возьми?

Она выпростала ноги из сандалий и босиком прошла в холодную зеленую комнату, сев осторожно на кушетку. Что она сделала? Впервые за восемнадцать лет она обманула Марка, и это все оказалось таким естественным и обычным. За одну лишь ночь ей показалось, что она совсем не знала Марка, как если бы она была замужем за Беном. Она достала небольшую фотографию Пилар, тоже в серебряной рамке, и увидела, что ее рука дрожит. На Пилар был костюм для игры в теннис; ее снимали, когда она была на юге Франции. Дина смотрела на нее почти отрешенно. Она даже не услышала настойчивое звучание звонка. Только через две или три минуты она сообразила, что кто-то был за дверью. Она вскочила испуганно и положила фотографию Пилар на стол. Пока шла к двери, мучительно соображала: кто это мог быть? Кто знал о ней? А что, если это Бен? Она не готова была его сейчас увидеть. То, что они сделали, было нехорошо. Она должна сказать ему об этом, она должна остановиться сейчас, пока не поздно, пока ее размеренный уклад жизни не затрещал по швам… до того…

— Кто там?

Незнакомый голос сообщил ей о том, что для нее есть пакет. Нерешительно она открыла дверь и увидела посыльного.

— Но я ничего не заказывала…

А потом она догадалась: это были цветы от Бена. В какое-то мгновение ей захотелось вернуть их обратно, отослать назад, сделать вид, что ночью ничего не произошло и никогда более не произойдет. Вместо этого она, взяв сверток, отправилась с ним в комнату, где вынула карточку, и перед тем, как прочесть ее содержание, подержала в руках какое-то время:

«Приходи побыстрей ко мне, моя любимая. Я жду тебя в пять.

Я люблю тебя. Бен».

Я люблю тебя, Бен. Она еще раз пробежала глазами записку, и глаза наполнились слезами. Я люблю тебя, Бен. Было уже слишком поздно отступать. Она тоже полюбила его.

Она взбежала наверх к себе в комнату и упаковала небольшую сумку. Затем отправилась в студию. Она возьмет немного: один или два холста, краски; на время ей этого хватит. Она не пробудет там больше чем несколько дней. И это все.

Она оставила Маргарет номер телефона и объяснила, что гостит у подруги. В пять тридцать она вернулась в его дом. Припарковав свой «ягуар» в полуквартале от него, она с некоторым колебанием направилась к двери. Что она делает, черт возьми? Но он уже услышал ее шаги на ступеньках крыльца. Она еще не успела позвонить, как он открыл дверь с поклоном и улыбкой, жестом руки приглашая ее войти.

— Входи. Я жду тебя уже так давно! — Он бесшумно закрыл за ней дверь. На мгновение она остановилась, глаза ее закрыла пелена из слез.

— Дина? У тебя все в порядке, любимая? — В его голосе была тревога, и она кивнула. Медленно он обнял ее.

— Ты боишься?

Она открыла глаза и после некоторого колебания снова утвердительно кивнула головой.

Но Бен только улыбнулся и, прижав крепко к себе, прошептал ей в волосы:

— И я тоже.

Глава 10

— Итак, малышка, оторвись от подушки, твоя очередь. — Бен нежно дотронулся до ее спины, и Дина застонала.

— Неправда. Я готовила завтрак вчера. — Она улыбнулась в подушку и зарылась в нее лицом.

— Знаешь ли ты, что я люблю тебя, хотя ты и лгунья. Я готовил завтрак вчера и два дня тому назад, и еще четыре дня до этого. В целом, я полагаю, ты задолжала мне три завтрака подряд.

— Это — ложь! — Она посмеивалась.

— Черта с два. Я же сказал тебе, это и есть демократия!

Он тоже засмеялся и попытался вернуть ее тело, нагую красоту которого он так любил, в прежнее положение, чтобы увидеть наконец ее лицо.

— Я не люблю демократию!

— Не пройдет. Я хочу кофе и гренки, поджаренные по-французски, и яйца.

— А что, если я это не стану делать?

— Тогда сегодня вечером будешь спать на террасе.

— Я это знала. Мне нужно было привезти с собой Маргарет.

— A menage à trois[30]? Это звучит мило. А готовить она умеет?

— Лучше, чем я.

— Хорошо. Мы пригласим ее приехать к нам сегодня. — С довольной улыбкой на лице он стал кататься по кровати. — Все же поднимай-ка свою попку с кровати и корми меня.

— Ты начисто испорчен.

— А мне это нравится.

— Ты растолстеешь. — Она села на краю кровати, разглядывая его тело, в котором не было ни грамма лишнего веса. — К тому же яйца не очень хорошая еда, в них много карбогидратов, или холестерола, или хромосом, или еще чего-то и… — Он указал ей жестом в направлении кухни, скорчив гримасу, и Дина поднялась со словами: — Я тебя ненавижу.

— Я это знаю.

Смеясь, она исчезла на кухне. Они были вместе уже две недели, которые казались одним мгновением в жизни. Они вместе и готовили, и делали все работы по дому. Маленькая забавная женщина в летах приходила дважды в неделю делать уборку в доме, остальное Бен любил делать сам, и Дина нашла, что помогать ему в этом доставляет ей удовольствие. Они вместе ходили на рынок, готовили ужин, отполировывали медные вещи, боролись с сорняками, растущими вместе с цветами на террасе. Она наблюдала, как он роется в каталогах по поводу предстоящих аукционов, а он смотрел, как она рисует карандашом, работает пастелью или пишет маслом. Он был первым, кому она позволила наблюдать за своей работой. Они читали детективы, и смотрели телевизор, и ездили на прогулки; они бродили по пляжу поздно вечером и дважды ездили на ночь в его дом в Кармел. Она сходила на вернисаж в его галерее и побывала с визитом у одного художника в качестве его жены. Казалось, что другой жизни не было до этого момента, и ничего иного не будет потом — у них было только то время и та жизнь, которую они проводили вместе.

Дина поставила поднос с завтраком для Бена и принесла его газету.

— Знаешь ли ты кое-что? Ты мне нравишься. И это правда.

— Для тебя это новость. Ты боялась, что испытание демократией сломит тебя?

— Возможно. — Она присела, слегка пожав плечами, со счастливой улыбкой на лице. — Уже давно я не заботилась ни о себе, ни о ком-либо еще на практике. Я отвечала за каждого, но я не помню, когда готовила завтрак в последний раз. Или делала хотя бы одну из тех вещей, которые мы сделали с тобой вместе.

— Я не люблю зависеть ни от кого, включая горничных. В целом я люблю вести простой образ жизни.

Она улыбнулась про себя, вспомнив, как за день до этого в Лос-Анджелесе он купил три роскошные картины за немалую сумму, но она знала тем не менее, что он говорил правду. Расточительность не была в его характере. Он был свидетелем ее в свои детские годы как в доме своего отца, так и его родителей. Он вполне довольствовался небольшим домом в Сан-Франциско и незамысловатым коттеджем в Кармел.

Он перегнулся через кровать, чтобы поцеловать кончик ее носа, затем снова откинулся на подушки, держа поднос с завтраком, который она приготовила для него.

— Я люблю тебя, Дина. — Он покорно улыбался. — Теперь скажи, когда же ты заключишь контракт с галереей?

— Ты снова возвращаешься к этому? Это тебя интересует более всего. Ты просто хочешь, чтобы я связала себя обязательством с твоей галереей. Я знала это! Я знала это! — Она рассмеялась, увидя, как он уклоняется от подушки, запущенной ею в его сторону. — Чего только некоторые не сделают ради того, чтобы заставить художников работать на них!

— Итак? Ты согласна?

— Конечно, нет! Придумай что-нибудь получше, чем это!

— Получше? — Он посмотрел на нее страшным взглядом и отставил в сторону поднос. — Что ты имеешь в виду, говоря «получше», почему я… — Он закрыл ей рот поцелуем и притянул ее тело к себе. — Лучше?.. — Теперь они смеялись оба.

Только через полчаса они наконец освободились друг от друга и перевели дыхание.

— Итак, это было лучше? — спросил Бен.

— Намного.

— Прекрасно. — Он взглянул на нее, полный счастья, лежа на кровати. — А теперь ты готова для контракта?

— Видишь ли… — Она положила голову ему на грудь и, позевывая, посмотрела на него. — Возможно, если ты снова постараешься доказать мне…

— Дина! — Он перекатился к ней и накрыл ее тело своим, угрожающе сжав ее рот обеими руками. — Я хочу, чтобы ты подписала со мной контракт. — Его голос гремел.

Она нежно улыбнулась.

— О'кей.

— Что? — Он внезапно сел, лицо его выражало крайнее удивление.

— Я сказала хорошо. О'кей.

— Ты действительно согласна?

— Да. Я тебе еще нужна? Для галереи, я это имею в виду. — Она широко улыбнулась, вопрошающе посмотрев на него. Вдруг это была всего лишь игра с его стороны.

Но он смотрел на нее, как если бы она была ненормальная.

— Конечно. Ты мне нужна по-прежнему, ты сумасшедшая! Ты самая лучшая из новых художников, которых мне удалось заарканить за последние пятнадцать лет!

Она перевернулась всем телом к нему, изобразив на лице коварную улыбку.

— И кого же это тебе удалось «заарканить» за последние пятнадцать лет?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я говорю о Густаве. — При мысли об этом оба расхохотались. — Ты серьезно, Дина? Согласна выставить свои работы? — Она кивнула. — Тебе это не обязательно, ты знаешь. Я люблю тебя, даже если ты не позволишь мне показать твои работы.

— Я знаю, но я наблюдала за твоей работой в течение недель, и я больше так не могу. Я хочу в этом тоже принять участие. Я хочу, чтобы и у меня была выставка.

Он рассмеялся.

— Только твоя, да? И никого другого. Хорошо. Согласен. Когда?

— Когда это будет тебе удобно.

— Я сверю свои планы с Салли. Возможно, через несколько недель.

Он занялся завтраком, и веселое настроение не покидало его. Он выглядел так, как если бы она только что родила ему сына.

— Приготовить ли тебе еще что-нибудь? — Она наблюдала, с какой жадностью он расправлялся с остывшими гренками, приготовленными по-французски.

— Все, что от тебя требуется, — принести мне свои картины, с тем чтобы я их выставил. С сегодняшнего дня я готовлю завтрак. Каждый день. Нет, пять раз в неделю. А ты в выходные дни. Идет?

— Превосходно. Я знала, что, уступив, получу преимущества. — Она натянула покрывало до самого подбородка. — Бен, как ты считаешь, я поступаю правильно?

Он догадался, о чем пойдет речь. Сомнение было написано у нее на лице. Но он не собирался потакать ее неуверенности.

— Прекрати. Если ты не перестанешь сомневаться, мы устроим выставку на следующей неделе. У тебя же все хорошо. Ты великолепна, просто фантастична. Ради Бога, Дина, ты самая лучшая из всех молодых художников в этом городе, возможно, и в Лос-Анджелесе. Тотчас же прекрати все и дай мне возможность заняться твоей выставкой. Согласна?

— Согласна.

Она притихла на время, думая о Марке. Как она сообщит ему, что наконец-то решила выставить картины? А нужно ли ему вообще знать об этом? Много лет назад он заявил ей о том, чтобы она выбросила из головы свои мечты о живописи: мадам Дьюрас не имеет права быть какой-либо «художницей-хиппи». Но, черт подери, она не была такой, и какое он имеет право…

— О чем ты думаешь? — Бен наблюдал за ней.

— Ни о чем особенно. — Она улыбнулась. — Я просто размечталась о предстоящей выставке.

— Это так? Ты выглядела так, как если бы тебя собирались избить.

Она вздохнула, затем снова посмотрела на него.

— Я чувствовала, как если бы… Я пыталась представить… что скажу Марку.

— А в этом есть необходимость? — В голосе Бена почувствовалась напряженность.

— Возможно, есть. Я понимаю, что это выглядит безумством для тебя сейчас, но я не хочу быть нечестной по отношению к нему. Хотя бы в этом.

— Это действительно похоже на безумство, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Он не обрадуется, узнав о выставке, не так ли?

— Да, это так. И все же я считаю, что мне следует сказать ему об этом.

— А если он скажет «нет»? — Бен был очень огорчен, и Дина опустила глаза.

— Он не скажет.

Но они оба знали, что это не так.

Марк потихоньку вошел в квартиру. На исходе была вторая неделя, когда он уехал к родным без Шантал. Но те выходные дни, которые он проводил с семьей на юге Франции, были для него неприкосновенными. Раньше она это хорошо понимала. Почему же сейчас создавала проблемы из этого? Перед отъездом в пятницу она едва разговаривала с ним. Он поставил сумку внизу в холле и огляделся вокруг. Ее не было дома. Хотя уже было около десяти вечера. Где же, черт возьми, она была? В другом месте? Но с кем? Он тяжело вздохнул и опустился на диван. Он снова посмотрел вокруг. Она не оставила ему записки. Он взглянул на часы и затем потянулся к телефону. В Сан-Франциско будет полдень, хорошее время, чтобы сообщить Дине о Пилар. Он набрал номер напрямую и подождал, пока появятся гудки в трубке. Он не разговаривал с ней уже неделю. Он был слишком занят, чтобы позвонить. За исключением единственного раза, когда Маргарет сказала ему, что ее не было дома.

— Алло? — Дина ответила, с трудом справляясь с дыханием, пока добиралась наверх в свою студию. Бен только что привез ее сюда. Она обещала ему съездить домой и выбрать двадцать пять ее самых любимых полотен. На это уйдет несколько дней. — Да? — Она все еще пыталась справиться с дыханием и вначале не сразу поняла по звонку, что это был междугородный вызов.

— Дина?

— Марк! — Она уставилась на телефон с таким удивлением, как если бы он явился призраком из прошлого.

— Отчего ты так удивлена? Ведь мы разговаривали последний раз не так давно.

— Да, конечно, прости, пожалуйста. Я просто… Я думала о другом.

— Что-нибудь не так?

— Нет, конечно, нет. Как Пилар? — Она звучала настолько отстраненно, как если бы не знала, что еще сказать. — Ты давно ее видел?

— Только сегодня. Я только что вернулся с Антиба. У нее все прекрасно. Она посылает тебе свою любовь. — Это была ложь, которую он часто превращал в правду. — И моя мать тоже посылает тебе привет.

Дина улыбнулась при этой последней фразе.

— У Пилар все хорошо?

Внезапно разговор с Марком снова напомнил ей о семейных обязанностях. Будучи с Беном, она думала только о нем и о себе. Она думала о своих картинах и его галереях, их вечерах вместе, о приятных моментах совместного времяпрепровождения. С ним она снова чувствовала себя молодой женщиной. Голос же Марка вернул ее к роли матери. Складывалось впечатление, как если бы на время она забыла об этом.

— Да, с Пилар все хорошо.

— Надеюсь, она не купила мотоцикл?

В трубке было полное молчание. И слишком долгое.

— Дина…

— Марк, неужели она? — Дина повысила голос. — Черт возьми, она купила! Я это знала.

— Это не совсем мотоцикл, Дина. Это скорее, скорее… — Он искал слова, но был слишком уставшим, да и куда, черт возьми, пропала Шантал? Было без четверти десять. — Правда, тебе не стоит так волноваться. У нее все будет в порядке. Я видел, как она им управляет. Она очень осторожна. Да и мама не позволила бы ей ездить, если бы она была небрежной.

— Твоя мать не видит ее, когда она ездит вдали от дома. А насчет контроля над Пилар — у твоей матери его столь же мало, как у тебя или меня. Марк, я же просила тебя открыто… — Слезы стали застилать ей глаза. Она снова проиграла битву с ними. Она всегда проигрывала. На сей раз это было связано с опасностью, с тем, что могло… — Черт возьми, Марк, почему ты никогда не слушаешь меня?

— Успокойся. С ней будет все в порядке. Что-нибудь есть у тебя нового?

В этой ситуации она не могла больше сделать ни черта. И она знала это. Разговор о Пилар и ее мотоцикле был исчерпан.

— Не особенно много. — Голос Дины звучал очень холодно.

— Я однажды позвонил; тебя не было.

— Я начала посещать художественную студию.

— Разве нельзя работать дома? — В голосе Марка появились нотки замешательства и даже раздражения.

Дина закрыла глаза.

— Я нашла место, где мне легко работается. — Ее сердце забилось сильнее при мысли о Бене. Что, если Марк догадался? Что, если он узнал? Что, если кто-либо видел их вместе? Что, если…

— Теперь, когда нас всех нет рядом, я не понимаю, почему ты не рисуешь дома. И что это за внезапная страсть к своей работе?

— При чем здесь страсть? Я, как всегда, много рисую.

— Дина, я действительно не понимаю. — Но тон, которым он произнес эти слова, вызвал у нее такое ощущение, как если бы ее ударили по лицу.

— Я получаю удовольствие от своей работы. — Она сознательно разжигала его недовольство и прекрасно понимала это.

— Я не думаю, что тебе стоит называть это работой. — Он вздохнул в трубку и посмотрел на часы.

— Я называю это работой, потому что это действительно так. В следующем месяце в галерее будет выставка моих картин. — В ее голосе прозвучал вызов, и она ощутила, как ее сердце стало биться часто-часто. Он не ответил. И затем:

— Будет что?

— У меня будет выставка картин в галерее.

— Понимаю. — В неприятном тоне его голоса она почувствовала насмешку и в этот момент возненавидела его. — Мы ведем богемный образ жизни этим летом, не так ли? Ну что ж, может быть, это пойдет тебе на пользу.

— Может быть, и так. — Негодяй… Он никогда не понимал.

— Разве для доказательства своей правоты нужно устраивать выставку? Почему бы не обойтись без этого? Ты можешь работать и в той, другой, студии, и этого достаточно.

Спасибо, отец.

— Эта выставка важна для меня.

— Пусть тогда она подождет. Мы обсудим это, когда я вернусь.

— Марк… — Я влюблена в другого мужчину… — Я собираюсь устроить показ картин.

— Прекрасно. Все-таки пусть это подождет до осени.

— Зачем? Чтобы ты меня отговорил от этого, когда приедешь домой?

— Я не буду этого делать. Мы обсудим это чуть позже.

— Это не может ждать. Я и так прождала слишком долго.

— Ты знаешь, дорогая, ты слишком стара для капризных вспышек и слишком молода для климакса. Мне думается, что ты ведешь себя неблагоразумно.

Ей захотелось ударить его, но к тому же на какой-то миг ей захотелось и рассмеяться. Разговор был смешон, и она поняла, что вела себя во многом, как Пилар. Она засмеялась и покачала головой.

— Возможно, ты прав. Но я скажу тебе вот что: ты занимайся своим судебным разбирательством в Афинах; я буду делать все, что посчитаю нужным делать, в живописи, а осенью мы встретимся.

— Означает ли это, что ты советуешь мне заниматься только своим делом?

— Возможно, и так. — Она никогда ранее не была такой смелой, как сейчас. — Возможно, мы оба должны делать то, что считаем правильным сейчас. — Мой Бог, что ты делаешь? Ты говоришь ему… Она задержала дыхание.

— Хорошо, в любом случае тебе стоит прислушаться к мнению мужа, а твой муж безумно хочет спать, поэтому почему бы нам не забыть обо всем этом на время? Мы снова вернемся к этой теме через несколько дней. Согласна? Тем временем никаких выставок. C'est compris[31]?

Ей хотелось заскрежетать зубами. Она уже давно не ребенок, а он оставался все таким же. Пилар купила мотоцикл, Дина не должна выставлять свои картины, и мы это все обсудим, «когда у меня будет время». Всегда все делать так, как того желает он, всегда. Но с этого времени с нее достаточно. Дальше так не может продолжаться.

— Я понимаю, Марк, но я не согласна.

— У тебя нет выбора.

Он никогда не был так откровенен. Дина поняла, что он, должно быть, очень устал и, видимо, тоже заметил это.

— Давай закончим, — сказал он. — Я сожалею. Мы поговорим в другой раз.

— Хорошо. — Она стояла молча в студии, ожидая с нетерпением, что он ответит. Он сказал:

«Bonsoir»[32].

И положил трубку. Спокойной ночи. На сей раз она даже не потрудилась сказать, что любит его. «Никаких выставок». Эти слова не выходили у нее из головы. Никаких выставок. Она глубоко вздохнула и опустилась в кресло. А что, если она не послушается его? Что, если она все-таки устроит свою выставку? Могла бы она поступить так по отношению к нему? К себе самой? Хватит ли у нее смелости продолжать делать то, чего она так хотела? А почему бы и нет? Он был далеко. А Бен был рядом. Но она делает это не ради Бена. Она делает это ради себя. Она обвела взглядом комнату, вспоминая о многих годах жизни, проведенных здесь, запечатленных на полотнах, которые никто не видел и никогда не увидит, пока она не поступит так, как, она знала теперь, должна поступить. Марк не сможет остановить ее, и Бен не сможет заставить ее сделать это. Она должна принять решение сама, сейчас. Обязана. Ради себя самой.

Положив телефонную трубку, он взглянул снова на часы. Было уже почти десять, и разговор с Диной не принес ему успокоения. Черт возьми. Он рассказал ей о покупке мотоцикла, хотя и не собирался делать этого. И ее дурацкая выставка картин. Какого черта она не может никак бросить заниматься этой чепухой? И где, дьявол подери, пропадает Шантал? Наливая себе рюмку скотча, он почувствовал, как чувство ревности пронизывает все его тело. Услышав дверной звонок, он, подойдя к двери, чуть приоткрыл ее. У двери стоял старый мужчина небольшого роста. Месье Мутье. Он был славный, как считала Шантал, о нем заботились дочь и служанка. Когда-то он работал юристом, но теперь ему было уже восемьдесят. Он был неравнодушен к Шантал. Однажды прислал ей букет цветов.

— Oui?[33] — Марк вопросительно посмотрел на него, полагая, что тот был нездоров. Отчего бы иначе он пришел к нему в столь поздний час? — Что-нибудь случилось?

— Я… нет. Я… je regrette[34]. Я хотел спросить у вас одну вещь. Как мадемуазель?

— Хорошо, благодарю вас, кроме, пожалуй, того, что, насколько я понимаю, она немного запаздывает. — Он улыбнулся пожилому джентльмену в черной домашней куртке и остроносых шлепанцах, несомненно, сшитых его дочерью. — Не хотите ли зайти? — Марк отступил в сторону, мечтая вернуться к рюмке со скотчем, но старик покачал головой.

— Нет, нет… — Он печально посмотрел на Марка. Он сразу все понял. Перед ним был человек, постоянно разъезжающий, никогда не сидящий на одном месте. Он сам был таким. Его жена умерла, а он узнал об этом слишком поздно. — Она не запаздывает, месье. Вчера вечером ее отвезли в больницу. — Он с изумлением смотрел на то, как на лице Марка появляется выражение глубокого отчаяния и потрясения.

— Шантал? Мой Бог! В какую?

— В американский госпиталь, месье. Она была почти в состоянии шока. Водитель «скорой помощи» сказал…

— О Боже! — Марк с ужасом взглянул на старика и бросился в комнату, схватив свой пиджак со стула. Он тут же вернулся и, выйдя вслед за стариком, с грохотом закрыл за собой дверь в квартиру.

— Я должен идти. — О, Боже… О, Шантал… О, нет, нет… Ведь она не ушла с другим. Стремительно сбежав вниз, чувствуя нещадные удары сердца в груди, Марк выбрался на улицу и тут же схватил такси.

Глава 11

Такси подъехало к бульвару Виктора Гюго, 92, в тихом пригороде Парижа Нейли. Марк сунул водителю несколько франков и бросился внутрь здания. Время посещений закончилось, но он намеренно направился к справочному столу и поинтересовался состоянием мадемуазель Шантал Мартин.

Палата 401, поступила в состоянии диабетической комы, на данный момент состояние удовлетворительное. Ее могут выписать через два дня. Марк впился взглядом в медицинскую сестру, охваченный тревогой. Не спрашивая более ни о чем, он поднялся на лифте на четвертый этаж. Дежурная медсестра сидела неотступно на посту и окинула его взглядом, когда он выходил из лифта.

— Oui[35], месье?

— Мадемуазель Мартин? — Он пытался заговорить в повелительном тоне, но ему внезапно сделалось страшно. Как это произошло и почему? Он ощутил внезапно нахлынувшее чувство вины за то, что уехал на Антиб. — Я должен увидеть ее.

Сестра покачала головой.

— Завтра.

— Она спит?

— Вы можете увидеть ее завтра.

— Пожалуйста. Я… я приехал издалека, из… — Он хотел было сказать с юга Франции, потом передумал. Он достал бумажник и раскрыл его. — Из Сан-Франциско, из США. Я сел на первый самолет, как только услышал обо всем. — Наступила длинная пауза.

— Ну хорошо. Две минуты, не более. Вы… ее отец?

Марк только покачал головой. Она нанесла ему окончательный удар.

Сестра привела его в комнату, расположенную недалеко от того места, где она сидела. Внутри горел неяркий свет. Она оставила Марка Эдуарда у двери. Он в нерешительности остановился на пороге комнаты, перед тем как бесшумно пройти внутрь.

— Шантал? — В полумраке комнаты его голос звучал еле слышно. Она лежала на кровати, была очень бледна и выглядела невероятно молодо. В ее руку была введена трубочка для внутривенного вливания, прикрепленная к зловещего вида бутылке. — Дорогая. — Он приблизился, думая о том, что он натворил. Он сблизился с ней и отдал ей только половину себя. Он должен скрывать ее от своей матери, дочери, жены, иногда даже от самого себя. Какое право он имел поступать так по отношению к ней? Глаза у него заблестели, как только он очутился у края кровати и взял ее нежно за свободную руку. — Дорогая, что случилось?

Шестым чувством он уже догадался, что диабетическая кома произошла не случайно. Шантал страдала от такого типа диабета, с которым надо быть очень осторожным. Пока она регулярно принимала инсулин, хорошо питалась, нормально спала и не беременела, все с ней было в порядке.

Она закрыла глаза, и слезы просочились сквозь ресницы.

— Ie m'excuse[36]… — И затем после паузы: — Я перестала принимать свой инсулин.

— Намеренно? — Когда она кивнула, он почувствовал себя в положении человека, которому нанесли удар в сердце. — О, мой Бог. Шантал, дорогая… Как ты могла? — Он наблюдал за ней в состоянии, близком к помешательству. А что, если бы она умерла? Что, если?.. Он не выдержал бы ее потерю, не смог бы вынести этого. Внезапно ему открылась полная правда всего происшедшего. Он дотронулся до ее свободной руки, с силой нажал на нее. — Никогда не смей делать этого, никогда снова! — В его голосе звучала безнадежность. — Ты меня слышишь? — Она снова кивнула. И снова по ее лицу вовсю потекли слезы. Он сел рядом с ней на кровать. — Я умру без тебя. Ты знаешь об этом.

В ее глазах он не нашел ответа. Нет, она не знала этого. Но это правда. Он сам узнал об этом впервые. Теперь их было двое у него. Дина и Шантал. И той, и другой он был обязан своим существованием, но он был всего лишь один-единственный мужчина. Он не смог бы жить без Дины, если бы она ушла из его жизни. И он не смог бы жить без Шантал. Он ощущал эту тяжесть, которая давила на него с силой топора. Он увидел, что она смотрит на него. Он чуть ли не поседел.

— Я люблю тебя, Шантал. Пожалуйста, никогда не делай больше этого снова. Обещай мне! — Он еще сильнее сжал ее изящную руку.

— Я обещаю. — Это прозвучало подобно внезапной вспышке электричества в комнате. Поборов рыдания, которые вздымались у него в груди, Марк Эдуард нежно сжал ее в своих объятиях.

К концу дня Дина отобрала одиннадцать картин. Выбрать остальные было довольно трудной задачей. Поставив рядом все одиннадцать картин, она вернулась обратно в центральную часть дома. Беседа с Марком не выходила у нее из головы. Ее волновал один вопрос: стала бы она возражать ему по поводу выставки своих картин, если бы он не разрешил Пилар купить мотоцикл. Их отношения часто носили непредсказуемо странный характер. В их браке желание мелочной мести играло не последнюю роль. Дина взобралась по ступенькам наверх в свою спальню и заглянула в шкаф. Что ей понадобится? Еще один махровый халат, несколько пар джинсов, замшевая юбка светло-золотистого цвета, которая наверняка понравится Бену. Что она делала здесь, в спальне Марка, когда вынашивала планы совместной жизни с другим мужчиной? Что это — синдром старения или детскость, на что он намекал, или всего лишь состояние безумия? Погруженная в раздумья, она все еще рылась в шкафу, когда зазвонил телефон. У нее больше не было чувства вины, разве что когда она разговаривала с Марком. В остальное время она была поглощена ощущениями своей полной принадлежности Бену. Телефон звонил, не умолкая. Она не хотела говорить ни с кем. Ей казалось, что она отсюда уже выехала. С неохотой она все-таки взяла трубку.

— Слушаю.

— Я могу заехать за тобой? Ты уже готова вернуться? — Это был Бен. И было всего лишь четыре тридцать.

— Так рано? — Она улыбнулась в трубку.

— Тебе нужно еще немного времени, чтобы поработать? — Как если бы ее работа имела значение, как если бы это было важно, как если бы он понимал.

Но она покачала головой.

— Нет, я готова. Я выбрала одиннадцать картин сегодня. Для выставки.

Голос ее прозвучал так уверенно, что он улыбнулся.

— Я так горжусь тобой, что с трудом сам выдерживаю это. Я рассказал Салли сегодня о твоей выставке. У нас будет великолепная реклама.

О, Господи, только не реклама. Как насчет Ким? Ей показалось, что ей не хватает воздуха, когда она снова заговорила.

— Разве тебе нужна реклама?

— Позволь мне заниматься моим делом, а ты занимайся своим. Я вспомнил. Мне хочется заняться…

Голос его звучал так ласково в трубке, что Дина покраснела.

— Прекрати сейчас же!

— Почему?

— Потому что ты у себя на работе, а я — я торчу здесь.

— Ну что ж, если это раздражает тебя, давай, черт возьми, выберемся из этих проклятых мест. Я заеду за тобой через десять минут. Ты готова?

— Хоть сейчас. — Она не могла дождаться, когда выберется из своего дома. Каждая минута, проведенная в нем, действовала на нее угнетающе.

— Что, хоть сейчас готова отправиться в Кармел?

— Мечтаю об этом. — И тут же: — А как насчет твоей экономки?

— Миссис Микэм? Ее не будет. — Не очень-то приятно постоянно скрываться таким образом, но он знал, что сама Дина понимала, что у нее нет выбора. Она по-прежнему не была свободна. — В любом случае забудь о миссис Микэм. Я приеду за тобой через десять минут. И кстати, Дина, — он сделал паузу, пока она с нетерпением ждала, что же он ей скажет. Он принял торжественный вид, затем, понизив голос и чуть заметно улыбнувшись, сказал: — Я люблю тебя.

Она счастливо улыбнулась и закрыла глаза.

— И я тоже.

Выходные дни в Кармел были божественными. Четвертое июля. Все три дня они провели, бродя по пляжу, загорая на солнце, занимаясь поисками ракушек, собирая плавни, пару раз рискнув поплавать в неподвижных ледяных водах океана.

Она задумчиво улыбнулась, когда он лег рядом с ней на одеяло, весь дрожа от холодного морского прикосновения. Она вбирала в себя солнечные лучи, пытаясь добиться загара темно-золотистого цвета.

— Чему ты улыбаешься, спящая красавица? — Его тело было таким прохладным и мокрым, когда он лежал рядом, а кожа от одного прикосновения ее пальцев стала бархатной.

— Я подумала, что все это очень похоже на медовый месяц. Или очень удачный брак.

— Я не могу судить. У меня не было ни того, ни другого.

— Разве у тебя не было медового месяца?

— Пожалуй, нет. Мы провели его в Нью-Йорке. Она была актрисой и участвовала в пьесе, поставленной в одном из театров вне Бродвея, так что мы провели ночь в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. Когда спектакли закончились, мы отправились в Нью-Инглэнд.

— А сколько дней шли спектакли по пьесе? — Она с восхищением смотрела на него своими большими, простодушными глазами зеленого цвета. Бен улыбнулся.

— Три дня. — Оба рассмеялись, и Бен немного отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть ее.

— До того, как я появился, ты была счастлива с Марком?

— Я думала, что да. Иногда. А иногда я была безумно одинока. У нас не было таких отношений, как с тобой. В некотором роде мы не были по-настоящему друзьями. Мы любим друг друга, но… это все другое. — Она вспомнила их последний разговор, когда он сказал ей не устраивать выставку своих работ. Это был голос власти. — Он не ценит меня так, как ты — ни мою работу, ни мое время, ни мои мысли. Но я ему нужна. Он заботлив. По-своему он любит меня.

— А ты любишь его? — Он пытался заглянуть ей в лицо.

Она ответила не сразу.

— Я думала, что мы не будем обсуждать вещи такого рода. Это наше лето. — В ее голосе прозвучал упрек.

— Но это также и наша жизнь. Есть вещи, которые мне необходимо знать. — Он был удивительно серьезен.

— Ты же их знаешь, Бен.

— О чем ты говоришь?

— Что он — мой муж.

— И что ты не уйдешь от него?

— Я не знаю. Неужели нужно меня спрашивать об этом сейчас? — В ее глазах отразилась осенняя печаль. — Разве нам мало иметь то, что у нас есть сейчас, и затем…

— И затем что?

— Я еще не знаю, Бен.

— А я обещал, что не буду спрашивать. Но это становится для меня все труднее.

— Хочешь верь, а хочешь нет — мне тоже. Я то и дело в мыслях переношусь в конец лета и задаю себе вопросы, на которые не могу ответить. Я все еще надеюсь на Божий промысел, на чудо, на что-то, что ответит вместо нас.

— И я тоже. — Он улыбнулся ей, наклонился, чтобы поцеловать в губы снова и снова. — И я тоже.

Глава 12

— Бен? — Он улыбнулся, услышав голос Дины, доносившийся из соседней комнаты. Был уже поздний воскресный вечер, и они недавно вернулись из Кармел, где проводили на отдыхе очередной конец недели.

— Что? Тебе нужна помощь? — В ответ он услышал крик и взрыв хохота. Она находилась там уже около часа. Выбравшись из кровати, он отправился взглянуть, что там происходило. Открыв дверь в комнату-хранилище, где часто работал, он увидел, как Дина пыталась удержать нагроможденные и плохо скрепленные стеллажи из полотен, которые начали скользить поверх горы коробок, стоящих у стены.

— Помоги! Это — лавина. — Она высунулась из-под картин, зажав в зубах небольшую кисточку для красок, широко расставив обе руки в попытке удержать от падения на пол целую стопку картин. — Я пришла сюда, чтобы отыскать несколько полотен, которые я позабыла надписать.

После того как он высвободил их из ее рук, она поставила картины в сторону. А он, все еще держа целую гору работ, наклонил голову, чтобы поцеловать краешек ее носа.

— Вынь кисточку для красок изо рта.

— Что? — Она взглянула на него с выражением полной рассеянности и радости. Она все еще думала о своих двух картинах, которые ей нужно было надписать к выставке.

— Я сказал, — он осторожно отставил картины в сторону и потянулся одной рукой за кисточкой, — вынь эту вещь изо рта.

— Зачем? Таким образом остаются свободными руки, чтобы отыскать… — Но он заставил ее замолчать, наградив немедленным поцелуем.

— Вот зачем, моя маленькая тупица. А теперь ты собираешься в постель? — Он прижал ее к себе поближе, и она, уютно примостившись в его объятиях, улыбнулась.

— Через минуту. Могу ли я закончить вот это?

— Не вижу оснований для отказа. — Он уселся в уютное старое кресло у своего рабочего стола и наблюдал, как она просматривала картину за картиной, разыскивая те, которые еще не успела надписать. — Вы так же волнуетесь, как и я, мадам, перед выставкой?

До выставки в четверг оставалось всего лишь четыре дня. Его конечной целью было ввести ее полностью в мир искусства. Ей давным-давно надо было выставляться. Он смотрел на нее с гордостью и радостью, пока она, запрятав конец кисточки в волосах, снова высвободила руки. На лице у нее появилась широкая улыбка, которая заиграла в уголках рта и придала оживление ее глазам.

— Волнуюсь? Ты смеешься. Я наполовину в состоянии помешательства. Я уже не сплю несколько дней.

Он подозревал, что это так. Каждую ночь в кровати, когда после часов, отданных любви, он, уже сонный, смотрел на нее, все, что он запоминал напоследок, была именно эта улыбка. А по утрам внезапно она просыпалась очень рано. Вскакивала, готовила ему завтрак, потом исчезала в комнатке-хранилище, где работала до изнеможения. Она привезла к нему все свои сокровища до показа на выставке. Она даже не хотела их заранее помещать в галерее, дожидаясь дня открытия вернисажа у него.

Наконец она надписала последнюю картину и повернулась к нему, усмехнувшись.

— Я не знаю, доживу ли я до вечера в четверг.

— Обязательно доживешь.

Он восторгался, наблюдая за ней. Она была очень красива. В последнее время она еще больше похорошела, в ее лице появились черты мягкой одухотворенной красоты, в ее глазах горел огонь исступленной страсти. Подобно бархатному отсвету пламени, в ней ощущались нежность и горение одновременно. Волшебством озарялись их часы, проведенные вместе. Никогда ранее он не испытывал ничего подобного. Маленький дом в Кармел оживлялся благодаря ее присутствию, комнаты наполнялись цветами, громадные кипы плавника складывались вместе, когда они, расположившись у «своей» дюны недалеко от дома, обогревали ноги у костра. Она заполонила собой все его мечтания, его дни; он не выпускал ее из своих объятий. Он не представлял своей дальнейшей жизни без нее.

— О чем ты думаешь? — Она наклонила голову, опершись на стеллажи из картин.

— О том, как я люблю тебя.

— Ох, — Она улыбнулась, и глаза ее сделались такими ласковыми, когда она взглянула на него. — Я об этом много думаю.

— О том, как я люблю тебя? — Он улыбнулся вместе с ней.

— Да, и о том, как я тебя люблю. До того как появился ты, чем я занималась?

— Ты жила просто прекрасно и никогда даже не занималась приготовлением завтраков.

— Это звучит ужасно. — Она подошла к нему, и он усадил ее к себе на колени.

— Все это оттого, что ты взволнована предстоящей выставкой и не можешь заснуть. Подожди еще месяц или два… — Он сделал вынужденную паузу, намереваясь произнести «или год», но у них не было года. Всего лишь пять или шесть недель. — Вот увидишь. Тебе надоест готовить завтраки.

Она хотела бы увидеть. Она хотела увидеть это в течение всей жизни, а не месяца.

— Мне никогда не надоест это. — Она положила голову ему на грудь, чувствуя себя в полной безопасности, словно ребенок. Они оба прекрасно загорели во время отдыха в конце недели в Кармел, и на ее ногах еще оставались следы песка, пока она водила ими по полу. — Ты знаешь, о чем я думаю?

— О чем? — Он закрыл глаза и ощутил свежий запах ее волос.

— Что нам так повезло. Что можно желать еще?

«Будущего», — подумал, но не сказал он. Он открыл глаза и посмотрел на нее, пока она сидела у него на коленях.

— Разве тебе не хотелось бы еще одного ребенка?

— В моем возрасте? — Она была ошеломлена. — Мой Бог, Пилар скоро исполнится шестнадцать.

— Что в этом общего? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «в твоем возрасте»? Многие женщины рожают, когда им за тридцать.

— Но мне тридцать семь. Это было бы безумием.

Он покачал головой. Дина все еще была в изумлении.

— Если этот возраст не помеха для мужчины, почему это возбраняется женщине в те же годы?

— В этом, мой дорогой, есть большое различие. И ты сам это знаешь.

— Нет, не знаю. Мне бы хотелось иметь нашего ребенка. Или даже двоих. И я не думаю, что ты слишком стара для этого.

Бэби? Сейчас? Она взглянула на него в изумлении, но он был совершенно серьезен. Она была по-прежнему в его объятиях.

— Ты правда так думаешь?

— Да. — В течение долгого времени он наблюдал за выражением ее лица и не мог понять, что на нем написано. Смущение, изумление или также печаль и боль.

— Или ты не собираешься вообще больше иметь детей, Дина? — Он никогда не спрашивал об этом ранее. У него не было оснований для этого. Она покачала головой.

— Нет, у меня нет особой причины, по которой я не могу, но… Я не думаю, что смогу снова пройти через все это. Рождение Пилар после смерти двух мальчиков было подарком судьбы. Я не думаю, что захочу снова решиться на это.

— А врачи знают, почему это случилось?

— Просто случайность, они сказали. Две необъяснимые трагедии. Возможности того, что это произойдет дважды в одной семье, равнялись почти нулю, но это случилось.

— Зато теперь это уже не произойдет. — В его голосе прозвучала такая решимость, что Дина отстранилась от него.

— Ты что, пытаешься уговорить меня заиметь ребенка? — Глаза ее стали очень большими, а лицо было неподвижно.

— Я не знаю. Возможно. Похоже на это, не так ли? — Он улыбнулся и склонил голову. Затем посмотрел на нее. — Ты считаешь, что я этим и занимался?

Она кивнула, внезапно став серьезной.

— Не делай этого больше.

— А почему нет?

— Я слишком стара для этого. — И у меня уже есть ребенок. И муж.

— Это — единственная причина, которую я решительно отказываюсь принять во внимание! Все это — вздор! — Его голос звучал почти гневно, и ей захотелось узнать почему. Какое имело значение для него, была она слишком стара или нет, чтобы иметь ребенка?

— Да, я не молода. Мне уже почти сорок. И это уже почти безумие. Я чувствую себя снова как ребенок. Я веду себя, как будто мне семнадцать, а не тридцать семь.

— И что в этом плохого? — Он нашел взглядом ее глаза, и она сдалась.

— Абсолютно ничего. Мне это нравится.

— Отлично. Тогда пошли спать.

Он поднял ее на руки и отнес в другую комнату, положив на большую удобную кровать. Покрывало было смято там, где они лежали после возвращения из Кармел; в комнате горела всего одна небольшая лампа. Мягкие краски стен создавали уют и очарование, а из большой вазы с маргаритками, срезанными Диной из горшков на террасе в пятницу вечером, доносилось в спальню дыхание свежести деревенского воздуха. Она внесла в его дом нечто особенное, придав ему тот аромат, о котором он мечтал годами. Он по-настоящему никогда не знал, чего ему не хватало, но теперь, когда появилась Дина, он понял, чего именно. Чего ему недоставало, так это Дины с ее зелеными глазами и черными волосами, собранными вместе на голове, с ее босыми ногами, торчащими из его кровати или закинутыми одна на другую, когда она сидела на террасе с этюдником в окружении цветов. Той самой Дины, с ее стеллажами картин и кисточек, засунутых во все кофейные чашки, с ее рубашками, которые она у него «занимала», испорченными красками и с бесчисленной массой сделанных ею вещей, продуманных до мелочей. Здесь и галстуки, вычищенные ею, и костюмы, убранные аккуратно в шкаф, небольшие подарки, купленные для всех случаев жизни, книги, которые она доставала с учетом его вкуса. И все это она делала со смехом, слегка поддразнивая его, и с нежным взглядом глаз, которые всегда все понимали. Она вплыла в его дом как во сне. И он не хотел просыпаться никогда. Только при условии, если Дина находится рядом.

— Бен? — Она лежала рядом с ним в темноте, и ее голос был таким тонким.

— Что, дорогая?

— А что, если я получу плохие отзывы о выставке? — Ее голос напоминал голос испуганного ребенка, и он хотел было засмеяться, но передумал. Он знал, насколько ей было страшно.

— Ты не получишь. — Он снова обнял ее под покрывалом, которое много лет назад в Нью-Йорке подарила его матери жена одного художника. — Отзывы будут прекрасными. Я обещаю.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, потому что ты очень хорошая, очень. — Он поцеловал ее в щеку и задрожал от прикосновения ее обнаженного тела, прижавшегося к нему, — И потому, что я очень люблю тебя.

— Ты глупый.

— Я прошу прощения… — Он взглянул на нее с ухмылкой. — Я сказал, что люблю тебя, а ты думаешь, что я глуп. Послушай-ка, ты… — Он прижал ее к себе еще ближе, покрыв поцелуями рот, и они оба исчезли под покрывалом.

Она проснулась в шесть утра на следующий день и сразу же отправилась в свою рабочую комнату. Она вспомнила об одной из картин, которую следовало изъять из выставочного каталога. Затем она подумала о другой, у которой нужно было сменить раму. После кофе она вспомнила еще о двух картинах без подписи, и так это продолжалось в течение оставшихся четырех дней. Из-за выставки она была в постоянном напряжении. Все это время Бен улыбался ей, любил, обхаживал. Он водил ее ужинать, таскал по кинотеатрам, вынуждал ее посещать вместе с ним пляж; днем он заставлял ее плавать, по ночам утолял с ней голод любви. В четверг он пригласил ее на ленч в ресторан.

— Я не хочу об этом слышать. — Он протянул руку.

— Но, Бен, что, если…

— Ни слова. Ни слова о выставке до завтрашнего дня.

— Но…

— Нет! — Он поднес палец к ее губам, но она отодвинула его, излив на него новый поток слов, полный беспокойства. — Как вино?

— Какое вино? — Она рассеянно посмотрела вокруг, и он посмотрел на ее стакан.

— Вино, которое ты не пьешь. Как оно?

— Я не знаю, и я хотела спросить тебя… — Он зажал пальцами уши, и она рассмеялась. — Бен! Прекрати!

— Что? — Он радостно улыбнулся ей через стол. Она продолжала смеяться.

— Послушай меня! Я хотела спросить тебя кое-что относительно вечера!

Он начал нежно мурлыкать, по-прежнему закрыв уши пальцами. Дина не смогла не рассмеяться снова.

— Ты — ужасный человек, и я ненавижу тебя!

— Нет, это неправда. Ты не можешь отвязаться от меня, и ты хочешь утащить меня куда-либо, чтобы там расправиться. Верно?

— Действительно, раз ты так говоришь…

Она широко улыбнулась и пригубила немного вина; весь ленч они занимались тем, что подтрунивали друг над другом. Он специально высвободил для себя вторую половину дня. Все картины Дины были развешаны самым удачным образом для показа. Салли с утра осталась в галерее, чтобы держать все под контролем. Он решил, что ему стоит пробыть с Диной весь день до вечера, чтобы она не передумала в последний момент и не умерла от страха. Он приготовил ей сюрприз в этот день. После ленча по дороге к машине он посмотрел на часы.

— Дина, ты не возражаешь, если я остановлюсь у Сакса?

— Сейчас? — Она была удивлена. — Нет, не возражаю.

— Я недолго. — Он припарковал машину перед магазином и замысловато улыбнулся. — Хочешь зайти?

— Нет, я подожду.

— Уверена в этом? — Он не настаивал; он знал, что сегодня она не захочет оставаться в одиночестве, даже на короткое время.

— Ну, хорошо. Я зайду. — Уловка была несложной, и он радостно вошел с ней в магазин.

— Что ты собираешься сделать?

— Забрать платье. — Он сказал об этом очень уверенно и весьма небрежным тоном.

— Платье?

— Для Салли. Она сказала, что у нее не будет времени. Поэтому я предложил ей забрать его и привезти прямо к открытию выставки в галерею, чтобы она успела переодеться. Между прочим, а что ты наденешь? — Она была так занята подготовкой картин и рам, что он не был уверен, придала ли она этому особое значение.

— Я не знаю. Я подумала, что мне стоит надеть черное платье.

Она захватила с собой для выхода два или три платья из дома. Они висели у него в шкафу вместе с ее джинсами, с забрызганными краской рубашками, несколькими парами шерстяных брюк и полдюжиной кашемировых свитеров со стоячим воротником. Ему нравилось, как выглядел ее гардероб рядом с его одеждой.

— А почему бы тебе не надеть зеленое платье?

— Оно слишком модное. — Ее мысли были далеко-далеко, когда она говорила. — Послушай, ты знаешь, какие критики придут на выставку? — Ее глаза остановились на нем.

— Я не думаю, что оно слишком модное. — Он развеселился.

— Ты слышал, о чем я тебя спросила? — В ее голосе прозвучала печаль.

— Нет. А что насчет зеленого платья?

— Забудь о зеленом платье, я хотела спросить тебя… — Он с силой поцеловал ее в губы, и она чуть не задохнулась, пока они поднимались на лифте на второй этаж. — Бен! — Но вокруг не было никого, кто мог бы увидеть, что он сделал. — Ты выслушаешь меня?

— Нет. — Он уже заговорил с продавщицей. Она вынесла ему платье. — Великолепно. — Он улыбнулся ей и посмотрел на Дину.

— А ты как считаешь?

— Гм… — Она все еще где-то витала в мыслях, но внезапно ее внимание было привлечено платьем. Оно было из шерсти с вкраплениями голубого и розовато-лилового оттенков, с высоким воротом, длинными рукавами и с открытой спиной. К нему было подобрано в тон великолепного покроя пальто-накидка. — Это — прелестно, не так ли? Это платье Салли? — Она подошла поближе и потрогала тонкую шерсть рукой. Ткань и модель были французскими, видимо, ей это обошлось в целое состояние. — Это великолепно. — Продавщица и Бен, улыбнувшись, переглянулись. — Может быть, мне стоит надеть зеленое платье, в конце концов.

— Я не уверен. Почему бы тебе не примерить это? — Его полный простодушия взгляд привел Дину в смущение.

— Надеть платье Салли? Не глупи.

— А ты можешь одолжить ей свое зеленое.

— Мой дорогой, я люблю тебя, но, мне думается, ты сошел с ума. — Она улыбнулась продавщице и попыталась уйти, но Бен нежно взял ее под руку и зашептал в ухо.

— Я полагаю, что ты тоже ненормальная, а теперь иди и примерь свое новое платье.

Она посмотрела на него с изумлением.

— Ты шутишь? — Он покачал головой. — Оно для меня?

Он, улыбнувшись, удовлетворенно кивнул.

— Тебе оно нравится?

— Я… О, Бен. Я не могу. Оно изумительно!

Она повернулась, чтобы снова взглянуть на платье, и ее глаза расширились. Оно было изысканным и, видимо, чудовищно дорогим. И Бен сделал это ради нее? Человек, который водил автомобиль неизвестной немецкой модели, который предпочитал есть спагетти, а не икру? Человек, который гордился тем, что у него не было постоянной горничной, а всего лишь уборщица, приходившая раз или два в неделю, чтобы навести в доме порядок? И это в то время, когда его дед жил, окруженный армией слуг, а его отец, уйдя в отставку, поселился во дворце недалеко от Рима. И этот человек купил ей подобное платье? На такого рода вещь она бы не решилась попросить денег даже у Марка.

— Боже милостивый!

— Перестань и иди примерь его. Я хочу видеть!

Она повиновалась, и наконец он увидел. Это было само совершенство. Покрой, стиль, цвет. Она выступала, идя к нему навстречу, словно королева, с накидкой через плечо. Ее загар подчеркивал густые оттенки шелковой материи лилово-розоватого цвета, ее обнаженная спина и плечи были вылеплены специально для этого платья.

— А что ты наденешь к платью?

— Бриллиантовые серьги и блестящие босоножки черного цвета. И подберу вверх волосы.

— О, Господи, я этого не вынесу. — Он улыбнулся такой довольный, что даже продавщица рассмеялась.

Когда она надела его вечером, он сидел на кровати. Они улыбнулись друг другу, и он застегнул ей сзади молнию настолько, насколько это позволял фасон платья с открытой спиной. Она закрепила в ушах бриллиантовые сережки и причесала высоко взбитые волосы. Она выглядела прекрасно, и у него на миг перехватило дыхание. Затем с улыбкой он нежно снял ее бриллиантовые серьги.

— Что ты делаешь?

— Снимаю их.

Она была озадачена.

— Почему? Они тебе не нравятся? — Возможно, оттого, что их подарил ей Марк. — У меня нет других, которые бы так же подходили к этому платью.

— Не волнуйся! — Он полез в карман и достал маленькую коробочку из голубого шелка. Открыв ее, он вынул две большие и очень красивые жемчужные горошины, к которым были подвешены крохотные бриллианты. Серьги были старинные и смотрелись великолепно. — Я хочу, чтобы ты их надела.

— О, Бен. — Дина посмотрела на серьги, не скрывая своего восхищения, а затем перевела взгляд на Бена. — Что ты сделал? — И платье, и серьги, и выставка. Он отдавал ей так много. Все…

— Серьги принадлежали моей бабушке. Я хочу, чтобы они были твоими, Дина. Сегодня особенный вечер. — Слезы появились у нее на глазах, когда она взглянула на него снова. С нежностью он всматривался в ее лицо. — Я хочу, чтобы этот вечер стал самым прекрасным днем в твоей жизни. Сегодня начинается твоя новая жизнь в мире искусства, Дина. И я хочу, чтобы каждый знал, какая ты хорошая художница. — В его глазах было столько любви, о которой она никогда и не подозревала, что ее сердце учащенно забилось, и она обвила его руками.

— Ты так добр ко мне.

— Мы добры друг к другу, а это — очень ценный дар.

— Я не могу взять серьги. — Она не могла. Пока она навсегда не останется с Беном. Но уже в следующем месяце ей придется вернуться к Марку.

— Нет, ты можешь взять серьги. Я хочу, чтобы они были у тебя. Независимо ни от чего.

Он понял. Он всегда понимал. И от этого становилось еще хуже. Слезы текли ручьями, заливая ее лицо, полное грусти и печали. Рыдания сотрясали ее плечи.

— Любимая, не надо.

— О, Бен… Я не могу уйти от тебя.

— Ты и не должна. Еще не время. Давай всего лишь наслаждаться тем, что у нас есть сейчас.

Он не был так философски настроен вначале, и она подумала, не согласился ли он в конце концов с тем, что должно будет скоро произойти.

— Я люблю тебя. — Ее голос задрожал. Она прижалась к нему, и он закрыл глаза.

— Я тоже люблю тебя. Ну а теперь не пора ли нам идти на твой вернисаж?

Он отстранился, чтобы еще раз взглянуть на нее, и она кивнула вместо ответа.

Он взял одну из сережек и прикрепил ей на ухо. А затем, наклонясь к ее губам для поцелуя, надел и вторую.

— Ты выглядишь бесподобно. И я так рад, что это твоя выставка.

— Я продолжаю думать, что, когда я проснусь, это все останется как во сне. Я проснусь на пляже в Кармел, чувствуя себя, как Рип Ван Уинкл, и Ким все еще будет ждать меня в гостинице. Каждый раз, когда я так думаю, я оглядываюсь; и ты существуешь на самом деле. — Она взглянула на него с изумлением и восторгом, и он рассмеялся.

— И это действительно так. — Он снова засмеялся, просунув руку ей за платье. — И я очень хочу доказать тебе это, моя дорогая. Но боюсь, что у нас нет времени. — Он вытянул в ее сторону руку, слегка поклонившись. — Мы идем?

Она взяла его под руку.

— А как же!

— Ты готова? — Они только что подъехали ко входу в галерею.

— О, Господи, нет!

Она протянула к нему руки, глаза ее были широко раскрыты, но он прижал ее к себе лишь на миг и быстро повел внутрь. Там уже были фотограф и значительное число приглашенных гостей. Искусствоведы были в полном сборе, и она даже заметила Ким, которая пыталась завязать тесное знакомство с одним из представителей прессы. Салли зорко следила за всеми и, увидев великолепное лилово-розоватое платье Дины, пришла в неописуемый восторг.

В целом вечер побил все рекорды. Галерея продала семь ее картин. На мгновение она почувствовала, будто расстается со своими старыми друзьями. Она не хотела их отдавать, но Бен, представляя Дину восторженным поклонникам ее работ, подтрунивал над этим. По отношению к ней Бен вел себя безукоризненно: был постоянно рядом, но не слишком близко, оказывая ей невидимую поддержку, далекую от нарочитости. Он был Бенджамин Томпсон III, единственный и неповторимый владелец галереи. Никто не догадается об их любовной связи. Он вел себя столь же осмотрительно, как и в то первое утро, в его доме в присутствии Ким, и Дина знала, что ей нечего было опасаться. На какой-то миг она побоялась, что именно об этом событии услышит Марк. Никогда не знаешь, что за люди приходят на эти выставки, кого они увидят или о чем догадаются. Но никто ни о чем не догадался в тот вечер, включая Ким, которая прислала ей домой огромный букет цветов. Она чувствовала себя лично ответственной за связи, сложившиеся между Диной и Беном, естественно, профессионального характера, поскольку о других она не подозревала. Ей, конечно, было любопытно узнать, сообщила ли Дина Марку о выставке. Под конец вечера Дина успокоила ее на сей счет, сказав, что «да».

— И что он сказал?

— Да ничего особенного. Но радости не выразил.

— Он смирится с этим.

— Я надеюсь.

Дина не стала развивать эту тему. Она не сказала Ким, что Марк запретил ей выставляться и в конце беседы с ней положил трубку первым. Он заявил ей, что все это вульгарно и слишком демонстративно, но впервые за свою совместную жизнь с ним она настояла на своем. Для нее было важно не уступить на сей раз. Он не уступил ее пожеланиям в отношении Пилар и покупки мотоцикла. Почему же она должна уступить ему в том, что касается ее искусства?

— О, небеса, отчего это ты морщишься, дорогая? — Бен произнес слова едва слышно, так чтобы никто не заметил, о чем они говорят, и Дина мгновенно отбросила все свои мысли.

— Да так. Прости… Я… это просто оттого, что произошло так много всего.

— Ты можешь снова повторить эти слова. Салли только что продала еще две твои картины.

Он был счастлив подобно мальчишке, и Дине захотелось броситься к нему на шею. Вместо этого она просто ответила ему ласковым взглядом.

— Заинтересует ли вас праздничный ужин?

— Если только пицца. — Она широко улыбнулась ему, помня о его любимом блюде.

— На сей раз нет, мадам. Это будет нечто стоящее.

— Рубленые бифштексы?

— Иди к черту. — И без всякой церемонии он положил руки ей на плечи и поцеловал в щеку.

Для владельца галереи подобный поступок в день первого успеха художницы был не очень подобающим, и, когда Ким увидела их, ей вдруг подумалось, а не было ли во всем этом чего-то другого? Дина только что прошептала Бену о чем-то, и в ответ на это Ким услышала, как он, улыбнувшись, сказал: «Я рад, что они тебе нравятся». Дина потрогала жемчужные серьги у себя на ушах и удалилась, бесконечно счастливая. Наблюдая эту сцену, Ким впервые задумалась кое о чем.

Глава 13

— О'кей. Я готова. Скажи мне правду. — Дина сидела на кровати в желтой спальне, закрыв глаза, крепко сцепив руки и положив под голову подушку.

— Ты выглядишь, как будто ожидаешь землетрясение. — Бен посмотрел на нее и рассмеялся. Он сидел на кровати рядом с ней, держа в руке газету. — Что ты хочешь, чтобы я тебе почитал, дорогая? Сводки с фондовой биржи? Комиксы? О, я знаю — что!

— Черт побери, ты прочитаешь мне наконец? Я уже не в состоянии ждать ни минуты.

Она скрежетала зубами, и он снова рассмеялся, вернувшись к рецензиям о ее выставке. Но он уже знал, что он там прочтет. Он очень долго работал в этой Сфере бизнеса, чтобы чему-либо слишком удивляться. В общих чертах он представлял себе, что было там припасено для читателей. И, взглянув на статью, он понял, что и на этот раз не ошибся.

— О'кей, сию минуту? Ты готова?

— Бенджамин! Читай, черт побери! — Она проговорила это сквозь плотно стиснутые зубы, и ее охватил ужас, как только он начал читать.

— «…светлый, изящный стиль, в котором проявились не только годы учебы и преданность своей работе, но и тот своеобразный талант, который мы так редко наблюдаем…» — Его голос продолжал монотонно звучать, в то время как ее глаза широко раскрылись, и она откинула подушку из-под головы.

— Ты победила! — Она попыталась схватить газету. Он не дал ей этого сделать и продолжил чтение, пока не дошел до конца статьи.

— Я не верю этому. — Она выглядела, как будто испытала сильное потрясение. — Этого не может быть.

— Почему нет? Ты хорошая художница. Я говорил тебе об этом. Я знаю это, все знают это, те люди, что приобрели твои картины, знают это. Каждый знает это за исключением тебя, тебя, большой, глупой, покорной, робкой… — Он добрался до нее и начал ее щекотать.

— Прекрати! Теперь я знаменита! Ты не можешь щекотать меня в такой момент! — Но она так сильно хихикала, что это не могло его остановить. — Прекрати! Я — звезда!

— Да-а? А кто сделал тебя звездой? Кто говорил тебе, что надо сделать выставку? Кто упрашивал тебя? Кто сразу, как только увидел твои работы впервые, захотел показать их всем? А? Скажи, скажи мне.

Теперь они оба смеялись, он заключил ее в свои объятия, а ее бледно-розовая шелковая ночная рубашка задралась до самых бедер. На мгновение он замер и посмотрел на нее, лежащую у него на руках. Она никогда не выглядела такой красивой, такой нежной, и он хотел бы держать ее так вечно. Ему хотелось остановить время.

— В чем дело, дорогой? — Она увидела выражение его глаз и с беспокойством наблюдала за ним. — Что-нибудь не в порядке?

— Наоборот. Ты невероятно красивая.

— И вся твоя. — Она прижалась к нему всем телом и счастливо улыбнулась, когда пристраивалась своим ртом к его губам для долгого затяжного поцелуя. Менее чем через минуту розовая шелковая ночная рубашка уже лежала на полу. Было уже после полудня, когда они выбрались из кровати. Дина сонно зевнула, стоя у двери, ведущей на террасу, все еще нагая, со своими ниспадающими на спину черными, как смоль, волосами. Он наблюдал за ней из кровати, желая, чтобы она оставалась на этом месте навечно.

— Ты знаешь, я думаю, что ты разрушаешь всю мою карьеру.

Он не отводил от нее взгляда, когда она снова повернулась к нему. Она выглядела такой хрупкой и такой молодой. То, как она выглядела, никак не вязалось с твердостью, которая, как он знал, запрятана глубоко внутри. В ней была какая-то твердая основа, иначе она никогда не смогла бы бороться с чувством одиночества, которое не покидало ее все эти годы, что она прожила вместе с Марком.

— Почему это я разрушаю твою карьеру? Я думала, что я принесу тебе удачу с помощью моих великолепных картин. — Она высокомерно посмотрела через плечо.

— Это будет именно так, если я когда-нибудь доберусь до своего офиса. Как хорошо, что я сказал Салли не ждать сегодня моего прихода. Знаешь ли ты, что я никогда в своей жизни не позволял себе ничего подобного? — Но он не выглядел недовольным своим новым образом жизни и, завернувшись в полотенце, кинул ей свой халат и последовал вслед за ней на террасу, где они удобно расположились в двух полотняных креслах когда-то зеленого цвета. — Ты делаешь меня ленивым и счастливым, грубым и молодым.

— Точно то же самое происходит и со мной. — Она наклонилась к нему, и они поцеловались. — Я чувствую, как будто мне сейчас двадцать один год. Ну, может, двадцать два.

— Отлично. Тогда давай поженимся, и у нас будет двенадцать детей.

Она снова взглянула на него, и на какое-то мгновение ей подумалось, что он говорит это всерьез.

— Но это, конечно же, принесет нам несколько новых проблем, о которых надо будет все время думать. Не так ли? — Она старалась говорить легко и непринужденно. Ей не хотелось снова говорить с ним на эту тему. Она просто не могла. Это было неправильно. Вместо этого она спросила: — Что мы делаем в конце этой недели?

Она подставила свое лицо под солнечные лучи и удовлетворенно закрыла глаза. Ей было так приятно находиться рядом с ним, жить с ним, ездить в Кармел и оставаться в городе, вставать утром и засыпать вечером рядом с ним. Ей казалось, что они провели вместе последние сто лет, а не какие-то семь недель. Было ли это так на самом деле? Неужели их жизни так быстро слились воедино? Это было замечательно, что так много событий произошло за такой короткий срок.

— Не хочешь ли ты съездить в Кармел, или ты от него уже устала?

— Я никогда от него не устану. Это самое подходящее и умиротворяющее из всех существующих мест.

— Я рад. — Он придвинулся и взял ее руку. — Это место вызывает у меня такие же чувства. Но я продолжаю думать, что тебе, возможно, захочется увидеть что-нибудь более экзотическое.

— Например? — Эта идея ее увлекала. Афины? Она заставила себя перестать думать о Марке.

— Я не знаю. Мы можем съездить в Беверли Хиллз. Я не был там уже несколько недель. — Обычно он ездил туда только на один день и возвращался точно к ужину. — Или в один из этих выходных мы можем отправиться даже в Нью-Йорк. — Он никогда не забывал о своих делах — других галереях, других агентах, аукционах, художниках. В своем роде его преданность профессии не слишком отличалась от поведения Марка. Различие состояло в том, что он учитывал ее существование, а также в том, что она сама страстно увлекалась тем, что он делал. — В любом случае, моя дорогая, какое будет твое желание на эти выходные?

— Я сказала тебе. Кармел. — Открыв глаза, она одарила его нежной, счастливой улыбкой.

— Тогда пусть будет Кармел.

— И я вспомнила… — Нахмурившись, она откинула назад голову. — Я хотела бы забрать некоторые вещи из дома.

Она не была там уже несколько дней. Время от времени ее одолевало любопытство, что думает по этому поводу Маргарет. Дина объяснила ей, что работает в студии у знакомых и что ей в большинстве случаев удобней ночевать именно там. Но ее редкие появления в доме по утрам, для того чтобы оставить неприбранной свою постель в те дни, когда Маргарет приходила убираться, никого не смогли бы обмануть, и менее всего женщину, которая работала у нее на протяжении нескольких лет. Но что она могла сказать? Я люблю другого мужчину? Итак, она просто вела себя как ни в чем не бывало и избегала встречаться взглядом с лукавыми голубыми глазами этой пожилой женщины.

Было два часа пополудни, когда Бен высадил ее за квартал от дома. Она хотела просмотреть почту ei подписать несколько чеков. Она должна была заплатить Маргарет и оставить ей побольше денег на продукты, несмотря на то, что уже длительное время не появлялась дома, чтобы поесть. Она утоляла сердечные порывы и аппетит совсем в другом месте. Она писала все свои картины у Бена, включая даже ту работу, над которой она скрытно трудилась в то время, когда его не было дома.

Дина вошла в дом и позвала по имени Маргарет, чтобы убедиться, есть ли кто в доме. Но Маргарет там не было. А почему она должна быть? Ведь Дины долго не было, и поэтому было очень мало работы по дому. Она обнаружила обычную стопку счетов и неинтересных приглашений; ни одного письма от Пилар, ничего не было от Марка. Он не писал ей писем. Он звонил по телефону. Ему тоже не было писем. Всегда, когда он находился в отъезде, Доминик приходила в дом три раза в неделю и отбирала его корреспонденцию, чтобы отправить ее адресату вместе с официальными бумагами.

Она медленно направилась наверх в свою комнату, держа почту в одной руке, а другой опираясь на перила, и остановилась в самом начале лестницы. Возвращение сюда действовало на нее угнетающе. Это было похоже на то, как если бы ее заставляли расстаться с мечтой, снова стать взрослой; как будто в этот момент она удалялась от человека, который говорил ей о замужестве и двенадцати ребятишках. Она улыбнулась сама себе, размышляя об этом, и вздохнула, услышав звонок телефона. Она решила не брать трубку, но затем решила полюбопытствовать: может быть, это Бен, остановившийся в ожидании ее у таксофона. Для нее все было так, как будто в этом мире вообще больше никого не существовало, только они вдвоем. Она даже не могла себе представить, что это мог быть кто-нибудь другой, кроме Бена.

— Да? — Когда она ответила, на ее лице блуждала улыбка.

— Алло? — О, Господи, это был Марк. — Алло?

— Марк?

Она тянула время.

— Разумеется. И я хотел бы, чтобы ты объяснила мне этот сумасбродный поступок с выставкой. Доминик только что звонила мне.

— Как мило.

— Я говорил тебе, что думаю по этому поводу. А то, что ты сделала, отдает очень плохим вкусом. — Его голос звучал сердито.

— Напротив, я могу заверить тебя, что все было сделано наилучшим образом.

— Это, дорогая моя, спорное утверждение. Ты прекрасно знаешь, что я запретил тебе участвовать в выставках. А какой шум вокруг этого! Ради Бога, Дина, ты напоминаешь мне каких-то хиппи.

— На самом деле это совсем не так. — При этой мысли ее спина онемела. — В обзорах говорят обо мне, как о серьезном художнике. И очень может быть, что это так и есть.

— Я думал, что мы уже решили для себя этот вопрос некоторое время назад.

— Может быть, ты решил, но я — нет. — Черт бы его побрал! Он не понимал. Он никогда не понимал.

— Хорошо. В любом случае, я надеюсь, что ты в своем новом качестве не планируешь позволять себе участвовать в подобных заметных мероприятиях каждый день.

— Едва ли. Я была бы довольна, если бы выставлялась раз в пять лет.

— В таком случае я сожалею, что пропустил эту выставку.

— Нет, ты не сожалеешь. — Сейчас она была рассержена и отказывалась играть по его правилам.

— Я прошу прощения.

— Я сказала, что ты не сожалеешь, что не был здесь. Я устала от твоего притворства. Как ты посмел принизить мою работу?

— Дина? — Он был ошарашен.

— Извини, я… — Боже, что происходит? Она больше не могла удерживать в себе то, что у нее накопилось. У нее было такое состояние, будто она должна была дать выйти всему этому наружу. — Я не знаю, Марк… Я думаю, что я устала.

— Я думаю, что это так. Это было неудачное время для звонка? — Его голос был холоден и источал сарказм. Ему не нравилось ее отношение ко всему, что произошло. Он должен был уговорить ее уехать на лето на Антибский мыс.

— Нет. Я как раз собиралась отправиться в Кармел.

— Снова?

— Да. С Ким. — О, Господи, не снова. Она ненавидела, когда лгала ему. — Ты ведь знаешь, что сейчас, когда тебя нет дома, здесь не так уж много дел. — Она знала, что это его успокоит.

— Ну хорошо, мое отсутствие не будет теперь таким долгим.

— Как долго тебя не будет? — Она закрыла глаза и затаила дыхание. Боже, пусть он задержится подольше, пожалуйста, сделай так, чтобы он не возвращался домой.

— Около месяца.

Дина молча кивнула. У них с Беном оставался один месяц. И все.

Полчаса спустя они уже спешили по знакомой дороге в Кармел. Пока они ехали, Дина была необычно молчалива. Бен взглянул на нее: она была прекрасна, хотя ее что-то беспокоило, и ветер спутывал ее волосы.

— Что-то не так? — спросил он. Она покачала головой. — Сегодня дома тебе сообщили плохие новости?

— Нет. — После длительного колебания она посмотрела на несущийся мимо загородный ландшафт и снова заговорила. — Он звонил.

— Ну и как это было? — Ты попросила развод?..

— Как обычно. Этот разговор разозлил меня. Он был в ярости по поводу выставки. Секретарша специально звонила ему в Париж, чтобы сообщить об этом.

— Это что-нибудь значит для тебя? — спросил он. Она пожала плечами. — Тебя до сих пор волнует, когда он гневается?

После этих слов она повернулась, чтобы взглянуть на него.

— В некотором смысле он мне как родной отец. Марк был для меня непререкаемым авторитетом в течение многих лет.

— Ты его боишься?

— Я никогда так не думала, но, может быть, и боюсь. Я только думала, что уважаю его. Но… ох, кто знает…

— А что самое плохое, что он может тебе сделать?

— Покинуть меня — обычно я себе это так представляла.

— А теперь ты так больше не думаешь?

Она покачала головой.

— Нет.

Было весьма странно, но она почти хотела, чтобы он покинул ее. Такой шаг разрешил бы многие сложные вопросы, но тогда, конечно же, возникла бы сложность с Пилар. Пилар никогда не простила бы ее. Дина нахмурила брови, и Бен коснулся ее руки.

— Не беспокойся ты так сильно. Все образуется.

— Я очень хотела бы знать, каким образом. Бен, я… я просто не знаю, что делать. — Она знала. Но не хотела поступать именно так. Терять его или расстаться с Марком. — И… я также имею некоторые обязательства перед Пилар.

— Да, и такие же обязательства по отношению к себе. Твой первый долг — по отношению к самой себе, на втором месте — обязательства перед своим ребенком. В конце концов решать тебе.

Дина кивнула, замолчав на некоторое время. Она выглядела менее озабоченной, нежели была вначале.

— Это странно. Но я на длительное время забыла о его существовании. В течение восемнадцати лет он был смыслом всей моей жизни, и вдруг за полтора месяца все обернулось так, как будто он ушел и как будто я никогда не знала его прежде. Я чувствую себя совершенно по-новому. Но он все-таки существует, Бен. Он звонит, и он реален, и он ждет, чтобы я поговорила с ним, но я как-то не могу.

— Тогда не говори с ним сейчас.

Иисус, он не понимает. И Господи, не дай ему обрести надо мной власть. Пожалуйста, не сейчас.

Но Бен продолжал:

— Почему бы тебе не расслабиться и порадоваться тому, что есть. А уже после этого можешь беспокоиться о том, что будет потом.

— А это как раз то, что делаешь ты, не так ли? — Она обхватила рукой его шею и поцеловала в щеку. Она заметила беспокойство на его лице, страх в его глазах и озабоченность в тот момент, когда он думал, что она за ним не наблюдает. — Ты совершенно ни о чем не беспокоишься, не так ли?

— Я? — Он покачал головой, изобразив на лице такую уверенность, что она рассмеялась.

— Ты врешь. Ты обеспокоен так же, как и я. Поэтому не надо заговаривать мне зубы. Я всегда считала, что ты настолько хладнокровен, что это не задевало тебя. Ну что ж, теперь я кое-что поняла.

— О, неужели? — Он посмотрел на нее с лукавством и бравадой в глазах. Но его страшила сама мысль о том, что произойдет, когда наступит осень. Менее всего он хотел думать именно об этом.

— Ну что ж, по крайней мере, он сказал, что будет отсутствовать еще целый месяц.

— Всего месяц?

Дина молча кивнула головой, и они продолжили свой путь.

Глава 14

— Давай вставай, соня. Уже почти десять. — Она открыла один глаз, жалобно застонала и отвернулась. Он погладил ее по спине, а затем, наклонившись, поцеловал.

— Вставай. У нас встреча сегодня с одним важным покупателем. Тебе нужно быть в одиннадцать в галерее.

— А как насчет тебя? — Ее голос доносился из глубины подушки.

— Я уже ухожу. Дорогая, ты собираешься вставать?

— Нет.

Он снова сел рядом с ней.

— Дина, как ты себя чувствуешь? — За последние две недели после выставки она часто уставала до полного изнеможения.

— Нормально. — Но это было не так. Голова ее была тяжелой, а тело, казалось, было погружено в раствор цемента. Намного лучше было бы остаться в постели, проспать целый день или хотя бы подремать.

— Отчего ты так устала за последние дни? — В его взгляде сквозила явная озабоченность.

— Я думаю, это связано с возрастом.

— Видимо. Я только надеюсь, что ты выдержишь испытание успехом, поскольку похоже на то, что твоя карьера художницы будет весьма успешной. — Он вел с ней беседу по пути на кухню. — Не хочешь ли гренок?

Ей было не до того. Она покачала головой, снова закрыв глаза и зарыв голову в подушку.

— Нет, спасибо!

Однако он возник снова через мгновение уже с чашкой кофе, но и это впервые за многие годы не обрадовало ее.

— Дина, с тобой действительно все в порядке?

— Все нормально. Я просто устала. — Но измучена самою мыслью о возвращении Марка. Так и должно было случиться. Эта мысль иссушала ее всю, когда она вспоминала о нем и Пилар. Глупо было портить радость общения с Беном в оставшиеся две недели, но она ничего не могла поделать с этим. — Нет, правда, дорогой, у меня все в порядке. Тебе не следует волноваться. — Она одарила его веселой улыбкой и сделала глоток кофе, но его теплые пары ударили ей в лицо, и она почти задохнулась. На ее лице появилась заметная бледность, и она поставила чашку.

— Ты больна! — В этом приговоре Бена прозвучала обеспокоенность.

— Да нет же, прекрати волноваться. Я чувствую себя хорошо, чудесно, я здорова и обожаю тебя. — Она с веселой улыбкой на лице потянулась к нему, и он крепко обнял ее. Он не хотел, чтобы что-либо случилось с ней, он был внезапно напуган самой мыслью потерять ее. Он думал об этом бесчисленное количество раз за день. Она могла заболеть, попасть в аварию, утонуть во время прилива на пляже в Кармел; она могла умереть во время пожара… Она могла вернуться обратно к Марку.

— Что это за покупатель, с которым мы встречаемся сегодня?

— Его зовут Жюно. Он или швейцарец, или француз, я не знаю точно.

Француз? Возможно, он знал Марка. Но прежде чем она успела задать вопрос, у Бена уже был ответ:

— Нет. Он приехал сюда на этой неделе, и ему понравились твои работы, когда он побывал на выставке в галерее. Все очень просто. Понятно?

— Еще бы, ты — читающий чужие мысли.

— Отлично. Тогда увидимся здесь в одиннадцать. — Он снова взглянул на нее, изобразив улыбку на лице. Закрывая дверь, он помахал ей рукой. Они оба ощутили сейчас одно и то же, и он знал об этом. Неотвратимость расставания. Ей снились кошмарные сны, и она отчаянно прижималась к нему, когда они засыпали; а теперь у нее уже обнаружились признаки истощения и болезни. Они испытывали одни и те же тревоги, задаваясь вопросом, что же будет в конце лета, и уже опасаясь потерять друг друга. У них оставалось чуть более двух недель. Возможно, даже около трех, если Марк задержится. Он возвращается домой вместе с Пилар. И что тогда? Никто из них не мог ответить ни на один из этих вопросов. Пока еще нет. А чудо, на которое они оба надеялись, все еще не случилось.

Дина поспешила в галерею к одиннадцати, надев шелковый костюм кремовых тонов и шелковую блузку цвета слоновой кости. Ее туфли и сумка были одного светло-серого тона. На ней было жемчужное ожерелье ее матери и серьги, подаренные Беном накануне выставки. Возможный покупатель, месье Жюно, был очарован. Он проделал всю необходимую работу, связанную с покупкой, и ликовал от радости. Он приобрел не одно из ее полотен, а два самых лучших. Она и Бен весело пожали друг другу руки после его ухода. Сумма от продажи картин составила около восьми тысяч долларов, почти половина которых по праву принадлежала Бену. Он взял себе причитающиеся ему в качестве торгового агента обычные сорок процентов. Некоторые агенты брали даже до пятидесяти. За последние недели Дина неплохо заработала. После выставки она получила почти двенадцать тысяч долларов.

— Что ты собираешься с ними делать? — Бен с любопытством посмотрел на нее. Она пребывала в состоянии блаженства, разглядывая чек.

— Стану независимой, — вдруг сказала она, вспомнив о том, что заявил ей Марк в канун отъезда. По его мнению, это была одна из причин, почему она по-прежнему рисовала: чтобы стать независимой, если у нее снова возникнет в этом необходимость. Возможно, он был прав. Конечно, это была не единственная причина, но сама мысль о том, что у нее есть нечто, заработанное ею самой, придавала новизну ее ощущениям.

— Хочешь доказать свою независимость и пригласить меня на ленч? — Бен смотрел на нее с восхищенной улыбкой; и хотя она выглядела необыкновенно очаровательной, он увидел по ее глазам, что с ней было что-то не так.

— Ну так как же? Насчет ленча? — Он просто умирал от желания пойти с ней куда-нибудь, быть только с ней, отвезти ее домой, остаться с ней вдвоем, насладиться каждой минутой радости, которая все еще была у них. Это стало наваждением. Но она покачала головой.

— Мне бы очень хотелось. Но я не могу. У меня ленч с Ким.

— Черт возьми. Хорошо, я не прошу тебя отменять его. Но сегодня после пяти, мадам, вы принадлежите мне целиком.

— Хорошо, сэр. — Она радостно посмотрела на него.

— Обещаешь?

— Это обещание очень легко выполнить.

— Тогда до встречи.

Он проводил ее до выхода из галереи, запечатлев небольшой джентльменский поцелуй на щеке, и не отрывал взгляда от нее, пока она не подошла к своему «ягуару» на противоположной стороне улицы. Она была такой элегантной. И она была его. Он возвратился обратно с улыбкой гордости на лице.

— Итак, как себя чувствует мой любимый художник сегодня? Новая Мэри Кассат. — Ким широко улыбнулась, пока Дина усаживалась на стул. Они встретились, как обычно, в ресторане «Трейдер Вик». Прошло почти два месяца, как Дина была здесь в последний раз.

— Ты не поверишь, но мы только что продали этим утром еще две картины.

— Я верю. Слава Богу. Томпсон нашел твое уязвимое место. Я думала, что мне никогда не дожить до того дня, когда ты сдашься. — Но она также понимала, что это произошло в значительной степени благодаря отсутствию Марка. Дина никогда бы не согласилась выставить работы, если бы Марк с его способностью к противодействию был бы здесь. — В любом случае я так рада, что ты решилась. Давно пора это было сделать. — Ким подозвала официанта и заказала шампанское, несмотря на протестующий смех Дины. — А почему бы и нет? Какого рожна, мы почти не виделись со времени поездки в Кармел. И у нас есть повод отпраздновать.

Дина рассмеялась в душе. Даже более, чем один, о котором знала Ким.

— Итак, кроме того, что ты теперь известная художница, что еще у тебя нового? — Ким не спускала глаз с Дины, но та лишь улыбнулась в ответ. — Ты напоминаешь кошку, которая только что проглотила канарейку.

— Не понимаю почему.

— Чушь! Я подумала, может быть, я знаю почему. — Она заметила кое-что в тот вечер на выставке картин Дины, но вначале не была уверена в этом до конца. — Ну что ж, либо ты мне все расскажешь, либо я умру в ожидании.

— Означает ли это, что у меня есть выбор?

— Забудь про это. Давай-ка, Дина, будь добра… рассказывай.

Ким подтрунивала над ней, но Дина неожиданно сделалась серьезной.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь. Иисус, я только надеюсь, что это не столь очевидно для всех.

— Конечно, нет. Я вдруг не могла не удивиться в тот вечер. На открытии выставки. И я не думаю, что кто-либо еще заметил. — Наконец обе встретились взглядами, и Дина помолчала какое-то время.

— Он удивительный, не похожий ни на кого, Ким. И я люблю его. Очень.

Ким медленно вздохнула и подождала.

— Он кажется очень славным человеком. Это серьезно? — спросила она. Дина кивнула, и Ким сделала глоток из бокала с шампанским.

— Мне бы хотелось ответить, что я не знаю. Но я действительно знаю. — Глаза ее наполнились слезами. — Я должна вернуться к Марку. Бен знает это. Я не могу все начать снова, Ким. Не могу. Я слишком стара для этого. Мне почти сорок, и… — голос ее был еле слышен. — Я живу с Марком. Я всегда его любила. И… и еще есть Пилар. — Дина не могла продолжать. Слезы застилали ей глаза, и ей пришлось высморкать нос.

Ким так хотелось обнять ее и найти какое-либо решение мгновенно. Но они обе знали, что такого решения нет и быть не может.

— И нет никакого выхода? — Дина покачала головой. — А как себя чувствует Бен?

Дина глубоко вздохнула.

— В таком же состоянии панического отчаяния, что и я. Но я не могу обо всем забыть и начать все снова. Я не могу… — В ее голосе прозвучала такая безнадежность, когда она прошептала: — Я слишком стара.

— Если это то, что тебя останавливает, то ты знаешь, черт возьми, что это не так. Какого дьявола, женщины перестраивают свою жизнь и в шестьдесят лет, когда у них умирают мужья. В тридцать семь надо быть ненормальной, чтобы отказаться от того, что ты действительно хочешь.

— Но это нехорошо. И я правда слишком стара, черт подери, Ким. Ради всего святого, он еще хочет иметь детей, а у меня почти взрослая дочь.

— Тем больше для этого оснований. Пилар не будет с вами всегда. Если ты хочешь еще детей, сейчас — самое подходящее время.

— Ты так же безумна, как и он. — Дина попыталась улыбнуться, но тема беседы не располагала к этому. Она чувствовала себя так, как если бы эти последние две недели исчезали у нее на глазах.

— Ты счастлива с Беном, Дина?

— Я никогда не была так счастлива в своей жизни. И я не могу понять этого. Я прожила с Марком почти двадцать лет; мы знаем друг друга, и внезапно… О, Боже, Ким, я с трудом вспоминаю лицо Марка, его речь. Как если бы я всю жизнь жила с Беном. Вначале я ощущала чувство вины; я считала, что я сделала ужасную вещь. Теперь я так не чувствую. Я просто люблю его.

— И ты полагаешь, что сможешь отказаться от всего этого? — Ким сочувственно посмотрела на нее, понимая состояние своей подруги.

— Я не знаю. Возможно, мы будем по-прежнему встречаться. Возможно… Ким, я просто не знаю, что делать.

Ким тоже не знала этого, но подозревала, что Бен Томпсон никогда не примирится с тем, что она не принадлежит ему одному. Он был человеком именно такого склада.

— Ты скажешь Марку?

Дина покачала головой.

— Никогда. Он не поймет. Это разобьет его сердце. Я… мы должны посмотреть. Бену нужно поехать в Нью-Йорк в сентябре на несколько недель. У меня будет время, чтобы разобраться во всем.

— Если я могу сделать что-нибудь, Дина… если тебе нужна опора и помощь — я всегда готова к этому, бэби. Я надеюсь, что ты это знаешь.

— Да, знаю.

Они обменялись улыбками и расстались, отправившись по своим делам. Но еще долго после ухода Дины Ким вспоминала выражение ее лица и все, что она увидела.

Расставшись с Ким, Дина не спеша поехала домой. Ей нужно было отправить письма и оплатить все счета. Она увидится с Беном не раньше пяти. Они пойдут в какое-нибудь тихое место поужинать, а затем прогуляются или сходят в кино, займутся тем, чем занимаются все люди, у которых нет детей, нет особых препятствий и есть достаточно времени. Она хотела провести эти последние две недели так, как они провели два предыдущих месяца вдвоем, — просто и спокойно. Бен хотел этого тоже.

— Миссис Дьюрас? — Маргарет поджидала ее, как только Дина открыла дверь ключом. На лице ее было напряженное выражение, которое вначале Дина не могла понять.

— Маргарет? С вами все в порядке? — Ей показалось, что она была бледна. Подойдя к столу в холле, она поняла, что экономка все еще стоит, пристально глядя на нее. — Маргарет? Что-нибудь случилось? — Ее голос прозвучал на сей раз настойчиво, и она посмотрела на женщину в темно-синей униформе долгим и пристальным взглядом. Могла ли она догадываться о Бене? Видела ли она их? — Что случилось?

— Вам дважды звонили… — начала Маргарет, не зная, что еще сказать. Она не была уверена и не имела права беспокоить миссис Дьюрас, но у нее было предчувствие.

— Звонил мистер Дьюрас? — Дина стояла, выпрямившись во весь рост.

— Мадам Дьюрас, его мать.

— И что она сказала? — На лице Дины— появилось хмурое выражение. — Что-нибудь произошло?

— Я не знаю. Она разговаривала только с телефонисткой в Париже. Она просила вас позвонить сразу же.

— В Париже? Вы имеете в виду Антиб. — Для Маргарет, Дина понимала, это было одно и то же. Но экономка решительно покачала головой.

— Нет. Это был звонок из Парижа. Они оставили номер телефона. — Маргарет извлекла записку из бумаг и протянула Дине. Она была права. Это был Париж с номером дома на улице Франсуа Премьер. Что-то случилось. Возможно, старая дама нездорова и хотела отправить Пилар домой пораньше. Марк! Что-то случилось с Марком! В голове ее пронеслась масса вариантов катастроф, пока она добежала по ступенькам вверх до телефона в спальне. В Париже будет уже время после полуночи. Слишком поздно? Подождать ли ей до утра?

Телефонистка междугородной станции быстро соединила ее, и вскоре она услышала знакомое мурлыканье гудков французской телефонной связи. Раньше они звучали для нее подобно сигналу «занято», но теперь, зная это, она ждала ответа. «Может пройти минута, прежде чем они ответят. Как жаль».

— Не волнуйтесь. Все нормально. — Телефонистка говорила не спеша и, похоже, была из Калифорнии, и Дина улыбнулась. И затем она услышала голос свекрови в трубке.

— Allo? Qui?[37]

— Mamie[38]? — Дине с трудом давалось называть ее ласково. После двадцати лет знакомства ее так и подмывало назвать свекровь «мадам Дьюрас». Связь была не очень хорошей, но Дина могла ее слышать, и она стала говорить громче, чтобы на другом конце могли лучше понять ее. Голос мадам Дьюрас не был сонным. Приятным он не был никогда.

— Это Дина. Я прошу прощения за столь поздний звонок, но я подумала, что…

— Дина, il faut que tu viennes[39]. — Мой Бог, не нужно французского языка, когда такая плохая связь! Но старая женщина продолжала говорить лихорадочно по-французски. Дина с трудом слышала ее.

— Подождите, подождите. Я не слышу вас. Я не понимаю. Пожалуйста, повторите все по-английски. Что-нибудь случилось?

— Да. — Слово прозвучало как длинный жалобный вой, а затем наступила тишина, и Дина продолжала ждать. Что случилось? Что-то с Марком. Она предвидела это!

— Пилар… Она попала в аварию… на мото… — Дина почувствовала, что у нее останавливается сердце.

— Пилар? — Теперь она кричала в трубку и не слышала, как Маргарет вошла в комнату. — Пилар? — Слышимость ослабевала, и она стала кричать изо всех сил. — Мама? Вы меня слышите? Что случилось?

— Ее голова… ее ноги…

— О, Боже! Она жива? — Слезы струились у нее по лицу, и она отчаянно пыталась не сорвать голос. — Мама? Она жива?

— Paralysées. Les jambes[40]… и голова… мы не знаем.

— Где она сейчас? — Дина пронзительно кричала.

— В американском госпитале. — Теперь уже и старая женщина рыдала тоже.

— Вы позвонили Марку?

— Мы не можем найти его. Он в Греции. Его société[41] пытается обнаружить его местонахождение. Они думают, что он будет здесь завтра. И, пожалуйста, Дина… Вы выезжаете?

— Вечером. Прямо сейчас. — Ее рука дрожала, пока она смотрела на часы. Было без десяти четыре. Она знала, что был рейс в семь тридцать. Марк всегда летал этим рейсом. С учетом разницы во времени она будет там в четыре тридцать по парижскому времени на следующий день. — Я буду в полдень… и поеду сразу же в госпиталь. Кто ее лечащий врач? — Она судорожно записала его имя. — Как позвонить ему? — Мадам Дьюрас дала ей его домашний номер.

— О, Дина. Бедное дитя… Я говорила Марку, что мотоцикл не для ребенка. Почему он не послушал меня? Я говорила ему…

И я тоже.

— Мама, кто с ней сидит? — Это был первый вопрос, который пришел ей в голову. Ее бэби была одна в госпитале в Париже.

— Там есть, конечно, медицинские сестры. — Судя по ответу, это было уже похоже на ту мадам Дьюрас, которую Дина хорошо знала.

— И никого больше? — Ей стало страшно.

— Здесь уже за полночь.

— Я не хочу, чтобы она оставалась одна.

— Хорошо. Я отправлю к ней сейчас же Анжелину, а сама пойду утром. — Анжелина — очень старая служанка. Анжелина. Как она могла?

— Я постараюсь прилететь как можно быстрее. Скажите ей, что я ее люблю. До свидания, мама. Увидимся завтра.

В отчаянии Дина связалась снова с телефонным оператором.

— Доктора Хьюберта Киршманна, лично. Это срочный вызов.

Но доктор Киршманн не отвечал на звонки. После звонка в американский госпиталь она узнала не очень много. Хотя положение все еще критическое, мадемуазель Дьюрас спала нормально, она в сознании, и остается возможность прооперировать ее утром. Об остальном говорить еще рано. Ее привезли из Канн только этим вечером, и, если мадам будет так любезна, она может позвонить docteur утром… О, идите к черту. Пилар была не в том состоянии, чтобы отвечать на телефонные звонки, и Дине ничего больше не оставалось делать, кроме как сесть на самолет. Какое-то мгновение она сидела неподвижно, стараясь побороть слезы, положив голову на руки, пока не разрыдалась. «Пилар… моя бэби. О, Боже мой!» Маргарет появилась рядом с ней, пытаясь прикосновением своих ласковых рук успокоить ее.

— Все очень плохо? — Ее голос был едва слышен даже в безмолвном пространстве комнаты.

— Я не знаю. Они говорят, что у нее парализованы ноги и что-то произошло с головой. Но я не смогла получить ясные ответы ни от кого. Я собираюсь лететь следующим рейсом.

— Я соберу вашу дорожную сумку.

Дина кивнула и попыталась собраться с мыслями. Она должна позвонить Бену. И Доминик. Инстинктивно она набрала номер Доминик в офисе. Ей ответил голос, который она недолюбливала.

— Где месье Дьюрас?

— Не имею понятия.

— Как это вы не имеете понятия! Наша дочь попала в аварию, и его не могут найти. Где он?

— Я… мадам Дьюрас… я сожалею… Я сделаю все, чтобы разыскать его до утра, и попрошу его перезвонить вам.

— Я еду в Париж сегодня вечером. Скажите ему, чтобы он отправлялся туда же. И пусть позвонит своей матери. Пилар находится в американском госпитале в Париже. И ради всего святого, сделайте мне одолжение, Доминик, пожалуйста, разыщите его. — Ее голос дрожал, когда она говорила.

— Я сделаю все, что в моих силах. И я вам очень сочувствую. А это серьезно?

— Мы не знаем.

Она позвонила в службу авиалинии и в банк. Мельком взглянула на вещи, которые Маргарет положила в сумку, и быстро набрала номер Бена в галерее, чтобы застать его до ухода домой. У нее еще был час до отправления в аэропорт. Он быстро подошел к телефону.

— Я должна уехать сегодня вечером.

— Что ты сделала после полудня? Ограбила банк? — Его голос прозвучал шаловливо и насмешливо. Он ждал с ней встречи вечером. Но он быстро понял, что случилось что-то непоправимое.

— Пилар попала в аварию. О, Бен… — И снова начались слезы, рыдания, боль в сердце, страхи и гнев на Марка, позволившего дочери купить мотоцикл.

— Успокойся, дорогая. Я сейчас приеду. Могу ли я зайти прямо в дом?

— Да.

Семь минут спустя Маргарет открывала ему дверь. Дина ждала его в своей комнате. На ней был тот же костюм, в котором она ходила в ресторан, и серьги, которые ей подарил Бен. В этой одежде она собиралась во Францию. Он быстро взглянул на нее, войдя внутрь, и прижал к себе.

— Все будет в порядке, бэби, все нормально. С ней будет все хорошо.

Она рассказала ему о парализованных ногах.

— Это может быть всего лишь немедленной реакцией на падение. Ты еще не знаешь подробностей. Возможно, все не так плохо. Не хочешь ли выпить? — Она была чрезвычайно бледна и вместо ответа покачала головой. Все, что он увидел, и прежде всего душевные и сердечные муки, было написано у нее на лице. Она снова начала плакать, и он еще раз стал успокаивать ее в своих объятиях.

— Я думаю о таких страшных вещах.

— Не нужно. Ты же не знаешь. Тебе нужно перетерпеть, пока ты не попадешь туда. — Он вопросительно посмотрел на нее. — Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

Она вздохнула, и на лице у нее появилось подобие улыбки.

— Да. Но ты не можешь. Я люблю тебя за то, что ты спросил об этом. Спасибо.

— Если я тебе понадоблюсь, позвони мне, и я приеду. Обещаешь? — спросил он. Она кивнула.

— Позвони Ким и сообщи ей, куда я исчезла, хорошо? Я пыталась связаться с ней, но ее не было на месте.

— Если я передам ей, не вызовет ли это у нее подозрение? — Он выглядел обеспокоенным, но он опасался за Дину, а не за Ким.

— Нет. — Дина улыбнулась. — Я рассказала ей о нас сегодня во время ленча. Она уже догадалась, не спрашивай у меня, каким образом. На вернисаже. Но она считает, что ты необыкновенный мужчина. Я думаю, она права. — Она потянулась к нему снова и прижалась близко-близко. Возможно, она уже не скоро сможет сделать так, чтобы быть с ним совсем рядом, быть в его объятиях. — Я хотела бы иметь возможность снова поехать домой… чтобы просто побыть там… это так умиротворяет. — Она имела в виду его дом, а не свой, и он это понял.

— Ты скоро вернешься домой снова.

— Обещаешь? — Их глаза встретились.

— Обещаю. Теперь пора, нам лучше поторопиться. Ты взяла все, что тебе нужно? — спросил он. Она кивнула и снова закрыла глаза. На какое-то мгновение она почувствовала головокружение. — У тебя все в порядке?

— Я чувствую себя нормально. — Она спустилась вслед за ним по ступенькам и перед выходом обмяла Маргарет. У них был час, чтобы добраться до аэропорта. Через сорок пять минут она уже будет в самолете. Еще через двенадцать часов — в Париже со своим ребенком, Пилар.

По дороге в аэропорт Дина молча молилась про себя в надежде, что застанет ее живой.

Глава 15

— Quoi? Oh, mon Dieu![42] Доминик, ты уверена в этом?

— Абсолютно. Я также разговаривала с вашей матерью. И с доктором.

— Как его зовут? — Она передала всю информацию Марку, пока он судорожно искал ручку. Шантал протянула ему свою. — Когда ее оперировали?

— Утром. Три часа назад, я думаю. Они считают, что ей лучше, но она еще не пришла в сознание. Их больше всего беспокоит ее голова и… ноги.

Пока Марк Эдуард слушал Доминик, слезы начали медленно капать по его щекам. «Я пошлю телеграмму. Я буду там вечером». Он мгновенно позвонил консьержу. Все его команды были молниеносными.

— Это Дьюрас. Закажите мне билет на самолет до Парижа. Как можно быстрее. — Он положил трубку и вытер лицо, посмотрев как-то странно на Шантал.

— Это Пилар? — спросила она. Он кивнул. — Она в критическом состоянии. — Усевшись рядом с ним на диван, она взяла его руки в свои.

— Они не знают. Они не знают… — Он не мог заставить себя произнести эти слова, сознаться в том, что мотоцикл купил ей именно он в качестве подарка, так как рыдания стали сдавливать ему горло.

* * *

В состоянии, близком к отчаянию, ощущая ужасную тошноту и усталость, Дина сошла с самолета в аэропорту Шарля де Голля. Она провела ночь в самолете, неотрывно глядя вперед и не разжимая пальцев рук. Из аэропорта она позвонила в госпиталь, но ей не сказали ничего нового. Дина взяла такси у стоянки аэропорта и, пока они мчались вперед, хранила молчание. Она сообщила водителю адрес американского госпиталя, сказав после этого только: «Aussi vite que possible»[43].

В стиле истинного галла он воспринял ее слова буквально. Деревья по сторонам дороги превратились в почти что зеленые пятна, которые Дина успевала разглядеть только краешком глаза, пока она напряженно смотрела вперед, замечая, как ловко водитель маневрировал, минуя или объезжая любые попутные препятствия. Она ощущала каждое биение пульса в своем теле, каждый стук сердца… Спеши… спеши… Vite[44]!

Ей показалось, что прошли часы, прежде чем они подъехали к бульвару Виктора Гюго и со скрежетом остановились перед большими двойными дверями. Дина быстро вынула из бумажника французские деньги, на которые она поменяла доллары в аэропорту. Не раздумывая, она протянула ему сто франков и быстро открыла дверь машины.

— Votre monnaie[45]? — Он вопросительно посмотрел на нее, но она покачала головой. Ей было не до сдачи. На ее лице с плотно сжатыми, превращенными в сплошную линию матового цвета губами, застыло выражение сильной душевной муки. Водитель понял все с самого начала, когда она дала ему адрес американского госпиталя. Он догадался.

— Ваш муж?

— Non, Ma fille[46]. — И снова ее глаза наполнились слезами.

Водитель кивком головы выразил ей свое сочувствие. «Какое горе». Он поднял ее небольшую кожаную сумку коричневого цвета с сиденья и открыл дверь. Постоял так какое-то мгновение с сумкой в руке, не отрывая от нее взгляда и пытаясь сказать что-то. У него была тоже дочь, и ему была понятна боль в ее глазах. Его жена испытала однажды подобное состояние, когда они чуть не потеряли сына. Он молча протянул Дине сумку. В какую-то долю секунды она взглянула на него, затем повернулась и направилась быстрыми шагами внутрь больницы.

Медсестра с недовольным выражением на лице сидела у окошка в приемной.

— Oui, madam?[47]

— Пилар Дьюрас. Ее номер палаты? — «О, Боже, мне нужен только номер ее палаты и ничего более… не говоритемне…»

— Четыреста двадцать пять. — Дина чуть было не издала вздох отчаяния. Но лишь быстро кивнула и пошла в указанном направлении. В лифте с ней ехали двое мужчин и женщина, направляясь на разные этажи. У них был вид энергичных европейцев, возможно, они были друзьями пациентов либо мужьями и женами; ни один из них не выглядел особенно расстроенным или озабоченным. Дина с некоторой завистью смотрела на них в ожидании своего этажа. Длинная, полная тревог поездка начала сказываться. Она не спала в полете, и ее мысли беспрестанно и беспорядочно переносились от Пилар к Бену. А что, если бы она разрешила ему поехать с ней? Ей так хотелось сейчас очутиться в его объятиях, почувствовать его теплоту, поддержку и спокойствие, ощутить особую нежность его слов.

На четвертом этаже двери лифта распахнулись, и она в нерешительности вышла. Перед ней возникли фигуры спешивших куда-то сестер, в небольшой группе спокойно беседующих людей она заметила спокойные лица докторов. И вдруг Дина почувствовала себя потерянной. Она проделала путь в шесть тысяч миль, чтобы увидеться с дочерью, которой, возможно, уже нет в живых. Внезапно ей показалось, что она совсем не может говорить по-французски, и как тогда она сможет найти Пилар среди этой сутолоки. Слезы застилали ей глаза. Едва преодолев приступы тошноты и головокружения, она медленно направилась к столу дежурной медсестры.

— Я ищу Пилар Дьюрас. Я ее мать. — Она и не пыталась сказать это на французском языке. Она просто не смогла. Она только молилась, чтобы нашелся кто-либо, кто бы смог ее понять. Большинство медсестер были француженками, но кто-то же говорит на английском. Кто-то же знает… кто-то поможет — отведет ее к Пилар, чтобы она увидела, что Пилар не в таком тяжелом состоянии…

— Дьюрас? — Сестра казалась озабоченной, когда она взглянула на Дину, а затем, нахмурившись, перевела взгляд на карту. У Дины внутри все сначала застыло, а потом окаменело. — О, да. — Она встретилась глазами с Диной и кивнула, отметив про себя, что эта невероятно бледная женщина, в страхе стоящая перед ней, наверное, больна.

— Мадам Дьюрас?

— Да. — Дина выдавила это из себя шепотом. Внезапно она ощутила, как каждый миг поездки стал сказываться на ней. Она уже больше не могла вынести этого. Ей даже захотелось увидеть рядом Марка.

— Мадам Дьюрас, с вами все в порядке? — В голосе молодой женщины в белом халате был заметен сильный акцент, но она говорила достаточно бегло. Дина пристально смотрела на нее. Она не была полностью уверена в этом, так как почувствовала себя на грани обморока.

— Я должна… Я думаю… Можно, я сяду? — Она рассеянно оглянулась и затем в одно мгновение с изумлением ощутила, как все вокруг превращается в серые тона и исчезает. Впечатление было подобно тому, какое возникает во время исчезновения картинки на экране испортившегося телевизора, когда постепенно… постепенно происходит ее угасание. Все, что она услышала в конце, напоминало слабое жужжание. А затем она почувствовала руку на своем плече.

— Мадам Дьюрас? Мадам Дьюрас? — Это был голос той же медсестры, и Дина не смогла сдержать улыбку. У нее был такой приятный тембр… такой приятный… Дине невероятно захотелось спать. Ей захотелось уплыть далеко-далеко, но рука прочно держала ее. Внезапно она ощутила что-то прохладное сначала на шее, а потом на голове. Картинка вернулась на экран. На нее смотрели сверху вниз десятки лиц. Она хотела было подняться, но чья-то рука сразу же остановила ее, и двое молодых мужчин стали говорить о чем-то важном по-французски. Они хотели отправить ее в отделение реанимации, но Дина отчаянно замотала головой.

— Нет, нет, я чувствую себя нормально. Я очень долго летела из Сан-Франциско и не ела целый день. На самом деле я страшно устала и… — Слезы снова начали скапливаться в краешках ее глаз, хотя она пыталась сдержать их. Черт возьми, зачем они хотели отправить ее в реанимацию? — Я должна видеть свою дочь. Пилар… Пилар Дьюрас.

Ее слова, видимо, остановили их. Двое молодых врачей посмотрели внимательно на нее, затем согласно кивнули. Они поняли все. Через мгновение ей помогли встать на ноги, поддерживая за локти с двух сторон; молодая сестра поправила на ней юбку. Кто-то принес стул, а одна из медсестер дала ей стакан воды. Через минуту все окружавшие ее разошлись, за исключением двух медсестер, одной молодой и другой постарше.

— Я очень сожалею, — сказала Дина.

— Не стоит. Вы очень устали. Вы так долго добирались. Мы понимаем. Мы скоро отведем вас к Пилар. — Сестры обменялись взглядом, и старшая из них едва заметно кивнула.

— Благодарю вас. — Дина сделала еще один глоток воды и протянула стакан. — Доктор Киршманн здесь? — Сестра отрицательно покачала головой.

— Он ушел незадолго до полудня. Он был с Пилар всю ночь. Они делали ей операцию, вы знаете.

— По поводу ног? — Дина вдруг задрожала снова.

— Нет. Головы.

— Ей стало лучше?

Возникла некоторая пауза.

— Ей лучше. Пойдемте, вы убедитесь сами. — Она встала рядом, чтобы помочь ей подняться, но Дина мгновенно выпрямилась, ругая себя за то, что потеряла столько времени.

Они прошли вниз через длинный розового цвета холл и наконец остановились у белой двери. Сестра посмотрела на Дину долгим пристальным взглядом, а затем медленно открыла дверь. Дина сделала несколько шагов вперед и почувствовала, как у нее все похолодело внутри. Впечатление было такое, что она задыхается.

Пилар была вся забинтована, масса трубок и аппаратов были подведены к ней. В одном углу тихо сидела сестра сурового вида; по крайней мере, три монитора выдавали непонятную для нее информацию. Пилар была еле видна из-за бинтов, а ее лицо было неузнаваемо из-за массы трубок.

Но на этот раз Дина не упала в обморок. Она оставила сумку там, где стояла, и, улыбаясь, направилась решительным шагом вперед, пока сопровождавшая ее сестра наблюдала за ней, обменявшись взглядом с сестрой, дежурившей в палате. Последняя подошла к Дине, но та не замечала ее. Дина продолжала идти к кровати, скрывая слезы за разрывающей душу улыбкой и молясь о том, чтобы ей хватило сил.

— Привет, бэби, это мама. — Из кровати раздался тихий стон, и детские глаза стали следить за ее движением. Было нетрудно заметить, что Пилар узнала ее и все поняла. — Все будет замечательно. Просто замечательно… — Она встала рядом с кроватью и дотронулась до руки Пилар, свободной от бинтов, а затем нежно в легком прикосновении, чтобы не причинить боль, взяла ее руку в свои ладони, поднесла к губам и поцеловала пальчики ее маленькой девочки. — Все будет в порядке, моя любимая, ты поправишься.

Девочка издала какой-то непонятный звук.

— Тише… ты поговоришь со мной потом. Не сейчас. — Голос Дины прозвучал едва слышно, но вполне решительно.

Пилар покачала головой.

— Я…

— Тише… — У Дины был страдальческий вид, а глаза Пилар смотрели вопрошающе.

— Ты что-то хочешь? — Дина наблюдала за ней, но не прочла ответа в ее глазах. Дина посмотрела на сестру. Может быть, ей больно? Та приблизилась, и они вместе наблюдали в ожидании, что Пилар что-то попытается передать.

— Ра… да… ты… пришла. — Шепотом произнесенные отрывочные слова донеслись из кровати; это наполнило душу Дины состраданием, и ей захотелось заплакать. Слезы появились у нее на глазах. Продолжая держать руку Пилар, она заставила себя улыбнуться.

— Я тоже рада, что приехала. Теперь не разговаривай, бэби. Пожалуйста. Мы поговорим позднее. У нас будет что сказать друг другу.

На этот раз Пилар слегка кивнула, а затем закрыла глаза на какое-то время. Когда Дина шла по холлу с сестрой, та рассказала ей, что Пилар все время до операции, когда ей ввели обезболивающее средство, была в полном сознании, как если бы она ждала кого-то или чего-то, и только теперь стало ясно почему.

— Ваше присутствие здесь будет иметь огромное значение для нее, вы знаете, мадам Дьюрас. — Дежурная сестра говорила на превосходном английском языке и выглядела весьма решительной. Ее слова успокоили Дину. Пилар действительно ждала ее. Она любила ее по-прежнему. Глупо было думать, что в такой момент это имело значение, но это было важно. Дина опасалась, что даже в таких тяжелых обстоятельствах Пилар могла отвернуться от нее. Но она не сделала этого. Или она все-таки больше ждала Марка? Неважно. Дина неслышно прошла в глубину палаты и присела.

Прошло более двух часов, когда Пилар проснулась, и с этого момента она лежала, не спуская глаз с лица Дины, наблюдая за ней. Наконец, когда они, казалось, смотрели друг на друга, не отрываясь, часами, Дине померещилось, что Пилар улыбнулась ей. Дина снова подошла к кровати и опять нежно взяла в ладони руку дочери.

— Я люблю тебя, дорогая. И ты молодчина. Почему бы тебе не попытаться еще немного поспать?

Но ее глаза ответили «нет». Они оставались открытыми не менее часа, пока она наблюдала, изучала, вглядываясь в лицо матери, как если бы пыталась запомнить его навсегда, как будто бы старалась вымолвить слова, выговорить которые у нее не было сил. Прошел еще час, пока она сделала попытку заговорить.

— Песик… — Дина изобразила непонимание, и Пилар попыталась снова. — Ты… привезла моего… песика? — На этот раз Дина не смогла сдержать слез. Песик, ее любимая игрушка, ее сокровище со времени ее детских лет. Теперь уже старый, грязный, растрепанный, песик был в конце концов заброшен на одну из полок где-то в доме. Дина не смогла выбросить его насовсем. С этой игрушкой было связано так много воспоминаний о детских годах Пилар. Теперь Дина, наблюдая за дочерью, пыталась понять, понимала ли она, где находится сейчас, или же перенеслась куда-то далеко-далеко в детство, к Песику.

— Он ждет тебя дома.

Пилар кивнула, едва улыбнувшись.

— О'кей… — Слово прозвучало словно звук перышка, проведенного по губам, и она снова провалилась в сон.

Песик. Воспоминания о нем вернули Дину на двенадцать лет назад, пока она сидела на узком стуле и перебирала в памяти события, связанные со временем, когда Пилар было три года, четыре, пять, потом девять… и, наконец, очень быстро двенадцать, а теперь почти шестнадцать. Она была таким чудесным ребенком, когда была совсем маленькая, такая крохотная и грациозная девчушка с золотыми локонами и голубыми глазами. Она вспоминала все очаровательные слова, произнесенные ею; все танцы, которые она иногда исполняла для родителей во время игр; все чаепития, которые она устраивала своим куклам, все рассказы, сочиненные ею, и стихи, и пьесы; и ту блузку, которую она сама смастерила на день рождения Дине из двух кухонных полотенец зеленовато-желтого цвета… и Дина с самым серьезным видом отнеслась к этому, надев ее при посещении службы в церкви.

— Мадам Дьюрас? — Незнакомый женский голос, раздавшийся откуда-то издалека, заставил ее вздрогнуть. Она огляделась вокруг в испуге и увидела новую сестру.

— Да?

— Не хотите ли отдохнуть? В соседней комнате есть кровать. — Лицо у нее светилось лаской, а глаза, повидавшие многое, смотрели с пониманием. Она погладила Дину по руке. — Вы здесь уже очень давно.

— А который час? — Вернувшееся к Дине чувство реальности подсказало ей, что она провела много времени в своих воспоминаниях.

— Почти одиннадцать.

В Сан-Франциско было два часа пополудни. Она уехала из дому чуть менее суток назад, а ей казалось, что прошли годы. Она поднялась и потянулась.

— Как она? — Дина напряженно вглядывалась в кровать.

Ласковая медсестра после некоторого раздумья ответила:

— Все так же.

— А когда придет доктор? — И почему, черт возьми, он не появился здесь ни разу за те пять часов, которые Дина провела рядом с Пилар? И где был Марк, черт подери? Разве он не приехал? Он привел бы в чувство этих лентяев, и всё бы сразу зашевелилось. Дина посмотрела на экраны мониторов, раздосадованная загадочными изображениями, которые они выдавали.

— Доктор подойдет через некоторое время. Вам стоит немного передохнуть. Вы можете даже на ночь пойти домой. Мы сделали мадемуазель укол, Теперь она проспит довольно долго.

Дина не хотела уходить, но подумала, что другого времени, чтобы привести себя в порядок в доме свекрови, у нее может не быть. Она сможет наконец выяснить, разыскали ли они Марка, и узнать, куда подевался доктор. Кто он такой? И где пропадает? И что он скажет? Единственное, что она знала, так это то, что положение Пилар было критическим. Дина почувствовала себя невероятно беспомощной, сидя здесь часами, ожидая объяснения или признака хоть какого-либо улучшения и надежды… или прихода любого, кто утешил бы ее, сказав, что ничего серьезного нет. Но в это трудно было бы поверить.

— Мадам? — Сестра с участием посмотрела на нее. Дина выглядела такой же изможденной, как и Пилар, забирая свою сумку.

— Я оставлю телефон, по которому меня можно найти; и я скоро вернусь. Как долго, вы полагаете, она может проспать?

— По меньшей мере часа четыре, возможно, даже пять или шесть. До трех она не проснется. И я обещаю… если что-то возникнет или, проснувшись, она позовет вас, я позвоню тотчас.

Дина кивнула и черкнула на листке телефон матери Марка. Она с мучительной болью в глазах посмотрела на сестру.

— Немедленно сообщите мне, если… мне нужно будет прийти.

Она не могла заставить себя сказать большего, но сестра поняла. Она прикрепила номер телефона к истории болезни и улыбнулась, глядя на ее усталое лицо.

— Я позвоню. Но вам нужно обязательно поспать.

Дина не могла вспомнить, когда она чувствовала себя столь уставшей в последний раз, но сейчас ей было не до сна. Она должна позвонить Бену. Поговорить с доктором. Узнать, что с Марком. В голове ее все перемешалось, и она снова почувствовала, как начинает кружиться голова. Она сильно прижалась к стене, и головокружение прошло. Так она простояла некоторое время, глядя на Пилар. Затем, вся в слезах, она вышла из палаты, держа в одной руке сумку, перекинув пальто через плечо. У нее щемило сердце.

На стоянке через улицу она нашла такси и упала на сиденье с громким вздохом, скорее похожим на стон. Каждая частица ее тела болела от усталости и горя, все в ней было напряжено и на грани истощения. В ее голове мысли, связанные с воспоминаниями о Пилар, не прекращали свой шумный и бессвязный бег: Пилар, бэби… Пилар в прошлом году… Пилар в семь лет… Пилар у себя в комнате. В школе. В аэропорту. С новой прической. Ее первые чулки. Красный бант. Это было похоже на непрекращающийся фильм, который она смотрела целый день; он был то со звуком, то без звука, но от его изображений нельзя было скрыться никуда, даже когда такси домчало ее до улицы Франсуа Первого.

Это был фешенебельный район, расположенный поблизости от фирмы Кристиан Диор. Эта улица соседствовала с Елисейскими Полями и была столь же очаровательна, как и любая другая в Париже. В молодые годы Дина часто выкраивала время во второй половине дня и посещала магазины и маленькие кафе, где можно было выпить кофе по-быстрому, забыв на время строгий и размеренный уклад жизни в доме свекрови. Но теперь все воспоминания о тех днях были далеки от нее. Она ехала в такси еле живая от усталости, которая наваливалась на нее все сильнее.

Водитель курил галльские сигареты и напевал старинную песенку. Он был настолько доволен собой, что не замечал хмурого вида пассажирки на заднем сиденье. Прибыв по указанному адресу, он вовсю улыбнулся Дине, никак не прореагировавшей на улыбку. Она просто протянула ему деньги и вышла. Водитель пожал плечами и сразу уехал, пока она с трудом добиралась до двери. От ее внимания не ускользнуло, что свекрови не было в больнице весь вечер. Сестра сказала, что она пробыла с Пилар два часа утром. Всего два часа? И только? Оставить Пилар одну в таком ужасном состоянии?! То, о чем Дина всегда догадывалась, оказалось правдой: мадам Дьюрас была бессердечной женщиной.

Дина нажала дважды быстро и резко на кнопку звонка. Переступив через высокий порог, она закрыла за собой дверь и направилась к небольшой изящной «клетке». Ей всегда казалось, что в этом лифте должна находиться канарейка, а не люди, но сегодня ей было не до шуток; она нажала на кнопку седьмого этажа, который был самым верхним. Мадам Дьюрас занимала там целый этаж с надстройкой.

Безликая горничная в форменной одежде ждала у двери, когда Дина переступила через порог.

— Oui, madam?[48] — Она с неудовольствием и даже неприязнью взглянула на Дину.

— Je suis madame Duras[49]. — Ее французский звучал ужасно, но ей было наплевать.

— Ah, bon[50]. Мадам ждет вас в гостиной.

Как мило. Разливает чай? Дина стиснула зубы, шагая вслед за горничной в гостиную. Все было как всегда, все на своем месте. Никто бы не поверил, что внучка мадам Эдуард Дьюрас почти умирала в больнице в двух милях от ее дома. Когда горничная привела наконец Дину в комнату, все было в безукоризненном порядке, включая саму мадам Дьюрас. На свекрови был темно-зеленый шелковый халат, прическа ее была безукоризненна, а шаг вполне твердый, когда она направилась навстречу Дине с вытянутой рукой. И только глаза ее были неспокойны. Она поздоровалась с Диной за руку, поцеловала в обе щеки, посмотрев с неудовольствием на выражение лица невестки.

— Ты только что приехала? — Глазами она показала горничной на дверь, и та в мгновение ока удалилась.

— Нет. Я пробыла с Пилар весь вечер. И мне еще надо повидать доктора. — Дина сняла жакет и почти упала в кресло.

— У тебя очень усталый вид. — Пожилая дама смотрела на Дину с каменным лицом. И только выражение лукавых, много повидавших на своем веку глаз давало понять, что в них, несмотря на всю твердокаменность, была жизнь.

— Устала я или нет — неважно. Кто, черт подери, этот Киршманн и где он?

— Он хирург и пользуется известностью во Франции. Он был с Пилар до полудня и снова будет у нее через несколько часов. Дина… — Она заколебалась, а затем несколько мягче сказала: — Он сделал все, что мог. По крайней мере, на данный момент больше сделать ничего нельзя.

— Почему нельзя?

— Теперь нужно ждать. Она должна набраться сил. Она должна… жить. — При этом слове она заметила выражение боли у нее на лице. Дина провела рукой по глазам.

— Не хочешь ли перекусить?

Дина покачала головой.

— Мне нужно принять душ и немного отдохнуть… И… — с выражением мучительной тревоги на лице она произнесла: — Я извиняюсь за свое появление таким образом. Я не сказала вам ни одного слова, приличествующего приходу, ни «рада видеть вас», ни «как вы поживаете», но, мама, я прошу прощения, я просто была не в том состоянии, чтобы их вымолвить.

— Я понимаю.

— Неужели? — Дина не могла скрыть удивления, Но так ли важно сейчас, поняла она это или нет.

— Я действительно полагаю, что тебе нужно поесть, моя дорогая. — И мадам Дьюрас продолжала: — Ты очень бледна.

Она и вправду чувствовала себя неважно, но она просто не ощущала голода. Она не смогла бы есть, несмотря ни на что. Не сегодня. И не после того, как она увидела Пилар в кровати такой безжизненной и разбитой, спрашивающей о любимой игрушке, и настолько слабой, что не смогла подержать в своей руке руку матери.

— Я только приму душ, переоденусь и обратно в больницу. Предстоит очень длинная ночь. Кстати, что слышно о Марке? — Спрашивая, она приподняла брови. Свекровь кивнула.

— Он будет здесь через час.

Через час… Всего один час. После более чем двухмесячного отсутствия у Дины не осталось внутри никаких ощущений, кроме тех, которые она испытывала по отношению к Пилар.

— Он прилетает из Афин. Он очень расстроен.

— Еще бы. — Дина посмотрела свекрови прямо в глаза. — Он купил ей мотоцикл, хотя я умоляла его не делать этого.

Мадам Дьюрас моментально отреагировала.

— Дина, его нельзя винить. Я уверена, что он и так чувствует себя отвратительно.

— Не сомневаюсь. — Дина отвернулась и приподнялась со стула. — Его самолет прибывает через час?

— Да. Ты поедешь встретить его?

Дина хотела было сказать нет, но что-то внутри у нее дрогнуло. Она подумала о Пилар и о том, какой у нее был вид… Как тяжело будет Марку войти в палату, как это случилось с ней, и увидеть ее впервые в таком состоянии. Было бы жестоко оставлять его с ней наедине. Пилар была его бэби, его сокровищем, его ребенком. Тем же она была и для Дины, но для Марка Пилар была почти богиней. Она не могла поступить с ним так, как поступили с ней. Она должна встретить его в аэропорту.

— Знаете ли вы номер его рейса? — Свекровь кивнула. — Тогда я поеду. Я только умоюсь. И даже не буду переодеваться. Вы можете вызвать такси?

— Конечно. — Почтенная мадам Дьюрас была довольна. — Я с удовольствием это сделаю. Флёрет приготовит тебе сандвич. — Флёрет, маленький цветок. Одно упоминание имени этой невероятно толстой кухарки, которая работала у мадам Дьюрас, всегда забавляло Дину, но только не сейчас. Теперь не осталось ничего забавного. Слегка кивнув свекрови, она заторопилась вниз. Проходя поворот к комнате для гостей, она заметила в темном проходе картину, которая была брошена там и забыта, лишенная любви и восхищения. Это был портрет ее и Пилар. Мадам Дьюрас никогда особенно не любила ее. Теперь, не задумываясь, с ходу, Дина решила забрать ее к себе домой, где и было ее настоящее место.

В знакомой ей комнате для гостей она огляделась по сторонам. Вокруг преобладали нежные тона со светло-бежевым оттенком, с обивкой из шелка с узорчатым рисунком, вся мебель — в стиле Людовика XV. Эта комната всегда казалась Дине холодной, даже когда они проводили в ней с Марком свой медовый месяц. Она причесала волосы и постаралась заставить себя вспомнить о Марке. Каково будет ей увидеть его снова? Посмотреть ему в лицо, дотронуться до руки… после Бена. Почему Бен казался ей намного реальнее сейчас, или он был всего лишь мечтой? Или этот мир шелка бежевых тонов снова поглотил ее заживо и она не вернется назад? Ей отчаянно хотелось позвонить Бену, но у нее не было времени. Ей надо было попасть в аэропорт вовремя к прибытию самолета, чтобы успеть встретить Марка, иначе они разминутся. Она подумала, нельзя ли как-то сообщить ему о том, что она будет в аэропорту, но она знала из опыта, что такого рода информация часто терялась. Обычно в углу зала, куда прибывали пассажиры, служащий тонким писклявым голосом будет бормотать как заклинание «месье Дьюрас… месье Дьюрас», а Марк пройдет мимо, не расслышав призыв. Если даже он услышит его, он может испугаться еще больше за жизнь Пилар. Она может по меньшей мере избавить его от этого.

Горничная постучала в дверь комнаты, чтобы сообщить о том, что такси приехало. Сообщая об этом, она протянула Дине небольшой сверток. В нем были два сандвича с ветчиной и часть курицы. Возможно, что месье проголодается тоже. Проголодается? Иисус, кто может есть сейчас?

В сравнении с ее утренней поездкой из аэропорта, которая показалась ей вечностью, эта была намного короче. Ее укачало до такой степени, что она чуть не уснула на заднем сиденье, а ее мысли перескакивали в беспорядочном смешении от Пилар к Бену, а затем к Марку. Вскоре послышалось визжанье тормозов, и машина остановилась.

— Voilà[51].

Она бессвязно пробормотала водителю спасибо, заплатила по счетчику, дав щедрые чаевые, и заторопилась внутрь, по пути расправляя юбку. Она начинала испытывать ощущение, как если бы уже неделю не меняла одежду, но в действительности ее мало заботило, как она выглядела: слишком много других проблем занимало ее мысли. Она посмотрела на большое табло с указанием номеров рейсов и мест регистрации пассажиров и направилась бегом в направлении выхода, где, она знала, он должен был вскоре появиться. Его самолет только что прибыл. Через минуту или другую пассажиры начнут выходить из самолета. Она успевала как раз вовремя. Пассажиры первого класса покинут самолет первыми, а Марк всегда летал первым классом.

Ей пришлось маневрировать, обходя путешествующих, и она чуть не споткнулась о чей-то чемодан. Но она прибежала в зал прибытия как раз тогда, когда там появились первые пассажиры, проходившие через таможенный контроль, и, глубоко вздохнув, пристроилась в углу в ожидании. В какой-то безумный миг ей захотелось удивить его своим присутствием, доказать, что она любит его, несмотря на свой летний роман. Даже в это ужасное время переживаний за жизнь Пилар ей хотелось сделать добрый жест по отношению к Марку, смягчить удар. Она просто встанет рядом с ним, дотронется до него рукой и улыбнется. Это она может сделать для него, доставить ему хоть какой-то миг радости посреди такого океана горя. Она теснее запахнула жакет и посмотрела на шейный платок поверх своей шелковой блузки цвета слоновой кости. Человек семь или восемь уже миновали ее, но среди них Марка не было.

И вдруг она увидела его, высокого, худого, стройного и опрятного, в безукоризненной, хорошо сидящей на нем одежде, несмотря на часы, проведенные в самолете. С удивлением она отметила, что он выглядел менее расстроенным, чем она полагала. Очевидно, он еще не до конца понял, насколько серьезно положение или, может быть… И затем, выйдя из укрытия, Дина внезапно ощутила, что ее сердце перестает биться.

Он обернулся, и на его лице появилась медленная ласковая улыбка, та самая, когда он звал ее Дианой, а не Диной. Она увидела, как он протянул свою руку и взял за руку молодую женщину. Она сонно позевывала, и он, взяв ее рукой за плечо, притянул к себе. Женщина сказала что-то и погладила его по руке. Дина наблюдала за ними в изумлении, потеряв дар речи, пытаясь понять, что это за девушка, и даже не очень ревнуя ее. То, что она увидела, принесло ей отсутствующее звено в цепи загадок, давало ответ на многие вопросы, которые у нее накопились за годы жизни с ним. Это не была случайная знакомая или подружка, которую он подцепил во время полета. Это была женщина, с которой он был знаком, даже слишком хорошо, и с которой он чувствовал себя легко и непринужденно. Их взгляды, оживленная беседа сказали Дине все.

Она стояла, пригвожденная к полу в углу зала, с рукой, поднесенной к едва открытому рту в состоянии полного отвращения, и наблюдала за тем, как они уходили от нее на выход через главный вестибюль зала, пока наконец совсем не исчезли из вида. Тогда с опущенной головой, не разбирая дороги, мечтая скрыться от посторонних глаз, она побежала в направлении выхода и остановила такси.

Глава 16

В состоянии, близком к панике, почти бездыханная, Дина дала водителю такси адрес больницы. Прислонив голову к сиденью, она закрыла глаза. Она чувствовала, как учащенно бьется сердце. Ей хотелось одного: уехать как можно дальше от аэропорта. На какой-то миг у нее возникло чувство, близкое к помешательству, какое случается, когда человека неожиданно смывает волной за борт. Впечатление было такое, как если бы она вошла в чью-то спальню и застала там его раздетого, увидев то, что вовсе не предназначалось для ее глаз. Но разве она стала свидетелем всего этого? Так ли это было на самом деле? Что, если она была лишь его попутчицей в полете? Что, если ее предположения были нелепыми, а выводы безрассудными? Нет, все, что она увидела, опровергало эти сомнения. Она поняла это, как только увидела их. В глубине души она просто догадалась. Но кто она? Как долго все это продолжается? Неделю? Месяц? Год? Произошло ли это все нынешним летом или раньше? Намного раньше, намного?..

— Voilà[52], мадам. — Взглянув сбоку на счетчик, водитель обратился к ней. Дина с трудом поняла его. Мысли ее беспорядочно метались, перескакивая с одной темы на другую. Во время мучительной поездки из аэропорта она ни разу не вспомнила о Бене. Ей даже не пришло в голову, что она совершила то же самое; все, о чем она думала, сводилось к одному: она увидела своего мужа с другой женщиной, и ее это по-прежнему волновало. И даже очень. Удивление и боль привели ее в состояние оцепенения, она с трудом соображала.

— Мадам? — Водитель пристально разглядывал ее, пока она смотрела стеклянным, отсутствующим взглядом на счетчик.

— Je m'excuse[53]. — Она быстро протянула ему деньги и вышла, оглядываясь по сторонам. Она вновь была в больнице, но как она попала сюда? Когда она сообщила таксисту этот адрес? Она намеревалась вернуться в свою комнату, чтобы собраться с мыслями, но вместо этого попала сюда. Возможно, даже к лучшему. Марк поедет сначала домой, чтобы отвезти вещи и повидаться с матерью, а потом отправится к Пилар. У Дины будет еще немного времени. Пока она еще не была готова к встрече с ним. Каждый раз, думая о нем, стоящем там, в аэропорту, она видела, как прелестная молодая головка склоняется близко к его лицу, ее рука опирается на его, их глаза неотрывно смотрят друг на друга, а его рука обнимает ее за плечи. И она была так чертовски молода. Глаза Дины наполнились слезами, пока она шла через тяжелые стеклянные двери в вестибюль больницы. Она глубоко вздохнула и почувствовала сразу знакомый больничный запах. Плохо соображая, она механически нажала в лифте кнопку четвертого этажа. Она превратилась в робот, тело-автомат, лишенное разума: она чувствовала, что функционирует, не понимая смысла своей работы. Все, что она вспоминала, было это лицо, рядом с лицом Марка. А он чувствовал себя таким счастливым, таким молодым…

— С тобой будет все в порядке? — Марк посмотрел на нее утомленным взглядом, пока забирал пальто. Шантал лежала на кровати.

— У меня будет все в порядке. У тебя достаточно собственных проблем, чтобы еще беспокоиться обо мне. — Но она знала, что ему было не по себе, когда она выглядела усталой. Доктор предупредил его после ее поединка со смертью, что ей нельзя переутомляться. С тех пор Марк относился к ней как очень заботливый отец к своему беззащитному ребенку. Он настаивал, чтобы она побольше отдыхала, хорошо питалась, постоянно помнила о своем здоровье, с тем чтобы никогда больше не испытать таких последствий диабета, о которых его предупреждал доктор. — Ты будешь в полном порядке? — Она протянула ему руки. Она не хотела, чтобы он уходил, ненавидела саму мысль о своей беспомощности, когда ему самому надо было помочь. Но она понимала, что не может поехать с ним в больницу. Там будет Дина. Одно дело, когда она требовала, чтобы он взял ее на Антибский мыс, настаивая на этом, когда все было хорошо, и совсем другое — сейчас, когда ее поступок, если она решится сопровождать его, будет выглядеть безрассудным. Сейчас было не время. Шантал понимала это. У нее было великолепное чутье времени, и это чувство ее не подводило. — Ты позвонишь мне и сообщишь, как она? — Марк прочел подлинную тревогу в ее глазах и был ей благодарен за это.

— Обещаю, как только узнаю что-то. И дорогая… — Он присел рядом с ней и притянул к себе. — Спасибо тебе. Я… я не собрался бы с силами во время этой поездки без тебя. Это была самая тяжелая ночь во всей моей жизни.

— С ней будет все нормально, Марк Эдуард. Я обещаю тебе. — Он крепко прижал ее к. себе. Отпустив ее, он вытер глаза и с облегчением вздохнул.

— J'espère[54].

— Oui, oui. Je le sais[55].

Но как она могла знать это? Как узнала? А что, если она ошибалась?

— Я вернусь за чемоданом позже.

— Ты разбудишь меня, если я усну? — В ее глазах заиграла улыбка, как у котенка, и он рассмеялся.

— On verra[56]. — Покидая ее, он уже думал о другом. Прошло не более десяти минут, как они прибыли из аэропорта, но ему показалось, что он слишком долго пробыл у нее. Он быстро надел плащ.

— Марк Эдуард! — Он остановился и обернулся на звук ее голоса. Он был уже почти у двери.

— N'oublie pas que je t'aime…[57]

— Moi aussi[58].

И с этими словами он тихо закрыл за собой дверь.

Он подъехал на маленьком «рено», автомобиле Шантал, к больнице и припарковался в начале улицы. Ему надо было бы взять такси, но он не хотел терять больше ни минуты. Он хотел быть здесь. Рядом с ней. Увидеть, что произошло. Попытаться понять. Во время полета он постоянно возвращался к этому в мыслях. Он думал, почему, как и когда это произошло, но связной картины случившегося не получилось. Моментами ему казалось, что ничего не произошло, что это было его обычное возвращение в Париж, как всегда, после деловых встреч в Греции… и вдруг внезапно память снова возвращалась к нему, и он вспомнил о Пилар. Если бы во время полета с ним рядом не было Шантал, он не смог бы собраться с силами.

В вестибюле было тихо. Доминик уже сообщила ему номер палаты Пилар, когда он говорил с ней по телефону. Ему удалось связаться до того, как он покинул Афины, с доктором Киршманном. Выводы делать было слишком рано. У нее сильно травмирована голова и еще сильнее ноги, произошел разрыв селезенки и сильно повреждена одна почка. В общем, ее состояние было очень тяжелым.

Входя в лифт, Марк почувствовал, как у него что-то сжимается в груди. Он нажал кнопку четвертого этажа. Пока лифт поднимался, он ни о чем не думал, находясь в состоянии забытья. Двери открылись с шумом, и он вышел из лифта. На мгновение, глядя вокруг, он почувствовал растерянность и даже боязнь, не зная, где искать свое дитя. Увидев старшую медсестру, он неуверенным шагом направился к ней.

— Пилар Дьюрас? — Она стала рассказывать ему, как пройти к ней в палату. Он протянул руку. — D'abord[59], как она?

— Состояние критическое, месье. — Глаза сестры смотрели на него печально.

— Но ей немного лучше, чем раньше? — В ответ она только покачала головой. — А доктор Киршманн? Он здесь?

— Он был и снова ушел. Он вернется снова через некоторое время. Он внимательно следит за ее состоянием. Любое изменение фиксируется на экранах приборов… Мы делаем все, что в наших силах.

На этот раз Марк только кивнул. Он подавил комок в горле и вытер глаза носовым платком, а затем твердыми шагами направился вниз через зал. Он должен проявить выдержку, показать Пилар, что все у нее будет в порядке, он поможет ей выкарабкаться, вольет в нее свои силы. Он забыл о Шантал, все его мысли устремлены к его маленькой дочке.

Дверь была приоткрыта, и он заглянул внутрь. Палата, казалось, была заполнена приборами. Внутри были две сестры, одна в стерильно чистом операционном халате зеленого цвета, другая — в белом. Их глаза изучающе посмотрели на него. Он бесшумно переступил через порог.

— Я ее отец. — Шепотом сказанные слова прозвучали достаточно властно, и они обе кивнули, пока он осматривался вокруг. Он тотчас нашел ее, совсем маленькую, еле различимую посреди кровати, трубок, приборов, на которых точно фиксировалось любое изменение ее дыхания. На мгновение, вглядываясь в ее лицо, он ощутил, как цепенеет от холода. Цвет лица у нее был беловато-серый, и она казалась ему совсем незнакомой, пока он не подошел поближе и в изувеченных чертах ее лица не узнал своего ребенка. Хотя эти трубки, бинты и следы боли изменили ее до неузнаваемости, это была его Пилар. Он долго смотрел на нее, лежащую с закрытыми глазами, а потом совсем бесшумно подошел поближе и осторожно нагнулся, дотронувшись до ее руки. Она чуть-чуть встрепенулась. Пилар открыла глаза. В них не было улыбки, только проблеск того, что она его узнала.

— Пилар, ma chérie, c'est Papa[60]. — Он с трудом сдерживал слезы, не сказав больше ни слова, он молча стоял, не спуская с нее глаз, держа за руку и внимательно разглядывая ее, пока она снова не закрыла свои небесно-голубые глаза. Ему показалось, что из комнаты выкачали весь воздух, и было чрезвычайно трудно думать, видеть и дышать. Как это могло произойти? Как? И с его ребенком? Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и на мгновение подумал, что его стошнит, но продолжал стоять, смотреть и держать маленькую бледную руку. Даже на ногтях ее пальцев появился странный мраморного цвета оттенок; ее легкие с трудом наполнялись воздухом. Но он стоял рядом, стоял здесь без движения, не говоря ни слова, только глядя на нее.

Сидя в глубине комнаты, совсем тихо, Дина наблюдала за ним. Она не вымолвила ни слова, когда он вошел в палату, а он не видел ее, скрытую от глаз чудовищными аппаратами.

И только минут двадцать спустя он наконец увидел знакомые черты лица и эти глаза, наблюдающие за ним с безнадежным отчаянием во взгляде. Он удивился, найдя ее здесь, как если бы не рассчитывал на это. Почему она не сказала ни слова? Почему тихо сидела здесь? Когда она пришла? Или она была просто в шоке? Она выглядела ужасно, была так же бледна, как и Пилар.

— Дина… — Он почти прошептал это. Она не сводила глаз с его лица.

— Привет, Марк. — Он кивнул, и его взгляд снова обратился к Пилар.

— Когда ты пришла сюда?

— В пять часов.

— Ты была здесь всю ночь?

— Да.

— Есть изменения?

Ответом было молчание. Марк снова посмотрел на нее вопрошающим взглядом.

— Похоже, ей стало хуже. Я выходила на время… ранее… я должна была… я заехала к твоей матери, чтобы оставить у нее свои вещи. Меня не было около двух часов, и… когда я вернулась, похоже, у нее возникли проблемы с дыханием. Киршманн был здесь в тот момент. Он сказал, что, если ей не станет лучше в ближайшие несколько часов, они снова будут оперировать. — Она вздохнула и опустила глаза. Ей показалось, что в эти два часа она утратила их обоих. И Пилар, и Марка.

— Я только что прилетел.

Лгун. Это не так. Ты прилетел два часа тому назад. Куда ты ездил? Но Дина не сказала ни слова.

Они оставались в таком положении еще в течение часа, пока не пришла сестра и не попросила их выйти на несколько минут — нужно было сделать перевязки. Дина медленно поднялась и вышла из палаты. Марк задержался там еще на мгновение, не желая покидать свою дочь. В мыслях Дина снова перенеслась к сцене в аэропорту. Все было так странно. Она не видела его уже два месяца, и они едва поздоровались. Она не могла изображать счастливую сцену встречи. Все вдруг стало ненужным. Он не стремился к этому также, возможно, из-за того, что был в состоянии оцепенения по поводу несчастья с Пилар.

Она бродила взад и вперед по залу, печально, с опущенной головой, вспоминая отрывки молитв, знакомые ей с детства. У нее не было времени, чтобы уделять внимание Марку; все ее силы должны быть потрачены на Пилар. Она слышала, как он подошел сзади, но не обернулась, а продолжала идти, шаг за шагом вперед, пока не дошла до конца зала, и постояла у окна, безучастно глядя на глухую стену рядом стоящего корпуса. Она смогла заметить, как он возник сзади благодаря отражению в стекле, в которое она смотрела.

— Дина, чем я могу помочь? — Его голос звучал приглушенно и устало. Она медленно покачала головой. — Я не знаю, что сказать. — Он заплакал, и у него перехватило дыхание. — Я был не прав, когда подарил ей…

— Теперь это не имеет значения. Ты сделал это. Дело сделано. Это могло случиться в тысяче других случайностей. Она попала в аварию, Марк. Какое теперь имеет значение, кто был виноват в этом, кто дал ей мотоцикл, кто… — Голос Дины задрожал.

— Mon Dieu…[61]. — Она увидела, как он закрыл лицо руками и затем выпрямился, сделав глубокий вздох. — Мой Бог, если только она выкарабкается из всего этого. А что, если она не сможет ходить?

— Тогда мы научим ее жить так, как ей позволит ее физическое состояние. Это то, что мы будем обязаны сделать для нее сейчас. Отдав ей нашу любовь, нашу помощь, поддержку, все, что ей понадобится… — Если только у нас будет эта возможность.

Впервые за почти двадцать лет Дину охватило ощущение страха… А что, если?..

Дина почувствовала, как он положил ей руки на плечи, а затем медленно повернул к себе. Его глаза напоминали глаза Пилар, а лицо напоминало лицо очень старого, уставшего мужчины.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь?

— За что? — Ее голос звучал отстраненно и холодно.

— За это. За то, что я сделал по отношению к нашей дочери. За то, что не послушался тебя. Когда мне надо было это сделать. За…

— Я ездила встречать тебя в аэропорт сегодня, Марк.

Что-то в ее взгляде сказало ему, что ее больше не существует, и он почувствовал, как у него все холодеет внутри.

— Ты, должно быть, разминулась со мной. — Ответ прозвучал скорее как вопрос. Он изучающе посмотрел ей в глаза.

— Нет. Я сразу уехала. Я… я все поняла, Марк. Мне надо было догадаться раньше. Давным-давно. Но я не смогла. — Она слегка улыбнулась и пожала плечами. — Боюсь, что я вела себя глупо. И я тебя поздравляю. Она не только хороша, но и молода. — В ее голосе была горечь и печаль.

— Дина, — он сжал ее плечи, — ты делаешь очень странные выводы. Я не думаю, что ты понимаешь. — Его попытка оправдываться выглядела неуклюжей. Он был слишком уставшим и расстроенным, чтобы придумать какое-либо подходящее объяснение. Он чувствовал, что его жизнь трещит по швам. — Это был очень тяжелый полет, и весь день был ужасным, сама понимаешь. Молодая женщина заговорила со мной и вправду…

— Марк, прекрати. Я не желаю слушать это. — Она просто догадалась. И это все. Она не хотела, чтобы ее разуверяли, прибегая ко лжи. — Пожалуйста, не сегодня.

— Дина… — Но он не смог продолжить. В другое время он, возможно, и смог бы, но не теперь. Он просто не смог сочинить подходящую отговорку. — Пожалуйста. — Он сразу же отвернулся от нее, он не мог вынести боли в ее взгляде. — Это совсем не то, что ты думаешь. — Он возненавидел себя за эти слова. На деле это было именно так, как она думала, до мельчайших деталей. А теперь он почувствовал, что, отрицая связь с Шантал, он предает ее. Каждая из них имела право проклинать его. — Это не то.

— Это именно то. Ясно, как день. Что бы ты мне ни говорил сейчас, это ничего не изменит. Все, что я увидела, почувствовала и поняла, останется при мне. — Ее слова ранили подобно стреле, сразу в сердце. — Ты, должно быть, считал меня все эти годы очень глупой.

— Почему ты думаешь, что речь идет о годах? — Черт возьми, как она догадалась?

— То, как вы двигались, как говорили, как она смотрела на тебя, доказывает это. За короткий срок трудно достичь такого рода непринужденности. Ты выглядел по отношению к ней больше мужем, нежели когда-либо по отношению ко мне. — И вдруг она задумалась. А разве в ее взаимоотношениях с Беном это выглядело иначе? И за столь короткое время. В тот вечер, когда она, проводив его, ехала из аэропорта домой, она уже догадывалась и относительно его отсутствия, и расстояний, и постоянных поездок, и телефонного номера, постоянно значившегося в счете за разговоры, и всех тех неуклюжих объяснений, у которых не сходились концы с концами.

И сегодня этот взгляд его глаз. Если бы не эта женщина, был бы кто-то еще. И на протяжении нескольких лет. В этом она была уверена.

— Что ты хочешь мне сказать? — Он снова обратил на нее свой взор.

— Ничего. Мне уже нечего сказать.

— Ты хочешь сказать, что все кончено. Что ты уйдешь от меня, потому что увидела меня с девушкой в аэропорту? Но это безумие, Дина, ты ненормальная.

— Неужели? Разве мы счастливы вместе? Тебе хорошо со мной, Марк? Ты мечтаешь о доме, когда бываешь далеко от него? Или наши взаимоотношения имеют глубокий смысл, мы уважаем пристрастия друг друга, желания, чувства? Может быть, мы испытываем блаженство, общаясь друг с другом, после всех этих лет…

— А может быть, все дело в том, что я люблю тебя, — сказал он, и его глаза наполнились слезами.

Дина повернулась к нему.

— Это не имеет значения, если даже это так. — Слишком поздно. Они уже избрали разные дороги в жизни.

— Что ты говоришь, Дина? — Внезапно он сделался серьезным.

— Я не полностью в это верю. Сначала давай думать о Пилар. А уж потом мы сможем поговорить о нас.

— У нас все устроится. Я знаю, так будет. — Он посмотрел на нее с решительным выражением на лице, и усталость, которую она постоянно ощущала, сняло как рукой.

— Почему ты так думаешь? Откуда такая уверенность?

— Потому что я хочу этого. — Но, судя по голосу, он не был полностью уверен в этом.

— Неужели? Зачем? Затем, что тебе хочется иметь и жену, и любовницу. Мне трудно в чем-либо тебя обвинять. Ведь это так удобно. Где она живет, Марк? Здесь, рядом? Очень хорошо все продумано. — Так вот почему он не хотел, чтобы она сопровождала его в поездке в Грецию.

— Дина, прекрати! — Он потянулся к ней, схватив за руку, но она оттолкнула его.

— Оставь меня в покое.

Впервые в жизни она почувствовала, как возненавидела его, то, кем он был, что сделал с ней, и за все то, что он не понимал в ней. И на какое-то безрассудное мгновение, ослепленная всем происходящим, она страстно захотела увидеть Бена. Но неужели Марк был и в самом деле плохим? Разве она была другой, лучше, чем он? В голове у нее затуманилось.

— Я не хочу обсуждать с тобой это сейчас. У нас есть о чем думать. Мы вернемся к этому, когда Пилар поправится.

Он кивнул с облегчением. Ему нужно было время. Нужно все продумать. Он найдет нужные слова. Он все исправит.

Почти в тот же момент медсестра поманила их из холла, и, поспешив на ее зов, они вмиг забыли о своих личных взаимоотношениях.

— Ей лучше? — Марк спросил первым.

— Нет, но она проснулась. И спрашивает о вас обоих. Поговорите с ней немного, но не слишком долго, чтобы не утомить ее. Ей понадобятся и те слабенькие силы, что у нее есть.

Войдя в комнату, Дина подметила некоторое изменение в лице Пилар. Цвет ее лица оставался прежним, но глаза сделались более живыми. Ее взгляд, казалось, беспорядочно блуждал по лицам, переходя от одного к другому, выискивая кого-то, изучая, а потом снова пускаясь в погоню.

— Здравствуй, любимая. Мы снова здесь. И папа с нами тоже здесь. — Дина встала очень близко к постели и нежно погладила Пилар по руке. Когда Дина закрывала глаза, ей казалось, что Пилар была еще совсем маленькой девочкой.

— Как… хорошо… — Взгляд Пилар задержался на отце, и она попыталась ему улыбнуться. Но дыхание у нее было затруднено, и она время от времени закрывала глаза. — Привет, папа… Как… Греция? — Похоже было на то, что у нее стала восстанавливаться память на происходящие события, и вдруг она забеспокоилась. — Мне… хочется пить.

Дина посмотрела на сестру, которая, покачав головой, показала жестом: «нельзя».

— Воды?

— Потерпи немножко, родная. — Дина продолжала говорить с ней успокаивающим тоном, пока Марк с муками отчаяния на лице стоял рядом. Он, казалось, совсем утратил дар речи, и Дина могла заметить по его глазам и дрожащим губам, что он с трудом подавлял в себе желание расплакаться.

— Ça va?[62] — Наконец он заговорил, и Пилар вновь сделала попытку улыбнуться.

При этом она утвердительно кивнула.

— Ça va[63]. — Но как может быть с ней все хорошо, учитывая то состояние, в котором она находилась? Затем, как если бы она поняла, какие муки он испытывает, взглянула прямо на него и с трудом выговорила слова: — Я… ехала… слишком быстро… Моя вина, папа… не твоя. — Она закрыла глаза и сжала руку Дины. — Прости меня.

Слезы струились потоком по лицу Марка. Он тихо отвернулся. Глаза у Пилар оставались закрытыми.

— Не беспокойся, дорогая. Сейчас неважно, кто виноват. Но твоя мама была права. — Он бросил взгляд на Дину.

— Мамочка… — Голос Пилар был еле слышен.

— Шш… Не разговаривай…

— Помнишь маленький игрушечный домик, который был у меня… в саду. Я мечтаю… о нем… и о моей любимой собачке Августине.

У нее был смешной маленький терьер, вспомнила Дина, которого потом сменил мопс, а потом кошка, и далее птичка, пока в доме не перевелись все ее любимые животные. Марк Эдуард не любил, когда в доме жили животные.

— Куда… ты отправила… Августина? — Они отдали его в одну семью, жившую за городом.

— Он уехал за город. Я думаю, он там был очень счастлив. — Дина говорила скороговоркой, но смотрела на Марка: Что это все значит? Ей лучше или хуже? Вдруг она вспомнила о крохотном бэби, своем сыне, который так активно двигался у нее на руках за несколько часов до смерти. Филипп Эдуард. Означало ли это то же самое, или это был признак того, что ей стало лучше? Никто из них не знал этого.

— Мамочка?.. Можно мне взять… Августина обратно?.. Попроси папу… — Она говорила голосом маленького ребенка. Дина закрыла глаза и чуть вздохнула.

— Я поговорю с папой.

В глазах у Марка вдруг появилось выражение страха. Он посмотрел на Пилар, потом на Дину.

— Мы привезем тебе собачку, chérie[64]… Вот увидишь. Маленькую чудесную собачку со свисающими ушами и вечно болтающимся хвостиком. — Он пытался выдумать что-либо из своей головы, чтобы передать это словами, которых ему так не хватало.

— Но я хочу… Августина. — Ее голос сделался таким плаксивым, что сестра знаком попросила их выйти. Пилар впала в забытье и не заметила, как они вышли из палаты.

В этот раз они ходили взад и вперед по коридору, не говоря поначалу ни слова. Почти машинально Дина схватила Марка за руку.

— Когда, черт возьми, вернется доктор Киршманн?

— Они сказали, что скоро. Ты думаешь, ей хуже?

Дина кивнула.

— Она стала вести себя как-то нервно, беспокойно, тревожно.

— Но она разговаривает. И это хороший признак.

— Возможно, — сказала Дина. Но в глубине души им стало страшно. Пока они расхаживали по коридору, он обнял ее за плечи, и она не сопротивлялась. Он неожиданно стал ей нужен, так же как и она ему. Он был единственным человеком, который понимал сейчас ее, разделял ее чувства, который знал, что она ощущает.

— Марк? — Он взглянул на нее тревожным взглядом, но она лишь покачала головой. Слезы струились по ее лицу, и он молча обнял ее. Ему не надо было ничего говорить, ни слова утешения, всего лишь соединить свои слезы с ее слезами.

Они снова прошлись по коридору от начала до конца, и так раз семь или восемь, прежде чем присели отдохнуть на два стула с прямыми спинками. Глаза Дины потускнели от усталости. Она стала разглядывать краешек своей весьма помятой юбки кремового цвета.

— Ты помнишь тот день, когда ей исполнилось пять лет и мы достали ей эту собачку? — Вспомнив об этом, она улыбнулась. Они посадили маленького щенка в ботинок и поставили его в шкаф Пилар, приказав ей немедленно открыть дверцу и разобрать свою одежду. Пилар вся сияла от восторга, когда она обнаружила его там, выглядывающего из ботинка.

Марк улыбнулся про себя погруженный в воспоминания.

— Я навсегда запомню ее лицо.

— И я тоже. — Дина взглянула на него с улыбкой сквозь слезы и взяла его носовой платок, чтобы высморкать нос. Как странно. Всего лишь час назад они ссорились, и Дина намекала ему на возможность развода. Сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение не их брак, а только их дочь. Что бы ни было между ними плохого, у них была их общая дочь, Пилар. В данный момент Марк был единственным человеком, который понимал их чувства, а она была единственной родной душой, которая делила с ним страх возможной утраты. Они, казалось, держались крепко друг за друга, не отпуская руки, продолжая двигаться, говорить, надеяться и молиться… что тогда Пилар будет с ними по-прежнему; она не могла умереть. Дина посмотрела на Марка снова, и он погладил ее по руке.

— Постарайся отдохнуть.

Она снова вздохнула, закрыла глаза рукой, но прежде, чем она смогла ответить, рядом с ними возникла медсестра.

— Доктор Киршманн хотел бы вас видеть. Он сейчас у вашей дочери.

Они вскочили на ноги и почти бегом направились в палату. Он стоял у изножья кровати, попеременно смотря то на девочку, то на приборы. Казалось, прошли часы с того времени, как они вышли в коридор.

— Docteur?[65] — Марк заговорил первым. Доктор выглядел расстроенным.

— Я хочу еще немного подождать. Если ей не станет лучше через час, мы снова заберем ее в операционную и будем думать, что делать дальше.

— А что вы думаете? — Марк жаждал получить от него обещания, заверения.

— Не знаю. Она держится. Сказать большего не могу. — Он мог бы сказать им, если бы у нее был шанс, но его не было, поэтому он не стал рисковать. — Вы хотите посидеть с ней немного?

— Да, — не раздумывая, сказала Дина и возобновила свое дежурство у изголовья Пилар. Марк встал рядом.

Так они стояли почти целый час. Пилар спала, издавая странные, отрывистые звуки, время от времени шевелясь и, казалось, пытаясь справиться с дыханием. Марк положил одну руку на кровать, чтобы чувствовать трепет маленького тела рядом с ним, и не спускал глаз с лица Пилар. Дина держала ее руку и ждала. Ждала… с надеждой. Час был на исходе, когда она проснулась.

— Пить…

— Подожди чуть-чуть, дорогая. — Ласковые слова, сказанные шепотом, Дина подкрепила улыбкой. Она дотронулась до ее лба еле заметным движением руки.

— Скоро, моя любовь. Поспи теперь. Мама и папа здесь, дорогая. Спи… Ты почувствуешь себя намного лучше, очень скоро.

И тогда Пилар улыбнулась. Это была такая улыбка, которая, несмотря на все трубки у ее лица, дошла до самого сердца Марка и Дины.

— Я чувствую… лучше… сейчас…

— Я рад, дорогая. А завтра тебе будет еще лучше. Мама права. — Голос Марка был мягким, подобно летнему ветерку. И снова Пилар улыбнулась и закрыла глаза.

Через минуту появился доктор и кивком головы попросил их выйти.

Когда они выходили, он тихо сказал им:

— Мы будем сейчас готовить ее к операции. Вы можете вернуться обратно через некоторое время. — Он повернулся, и они вышли. Дина почувствовала, что она сейчас задохнется, и ей, как и Пилар, придется жадно ловить воздух.

Коридор одновременно был и душный, и холодный, и ей пришлось держаться за Марка, чтобы не упасть. Было уже четыре утра, но никто из них не заснул ни разу за эти два дня.

— Она сказала, что ей лучше. — Марк держался за эту хрупкую надежду, и Дина согласно кивнула. — Мне показалось, что цвет лица у нее стал лучше.

Дина хотела что-то ответить, но в самом конце длинного коридора появился доктор. Киршманн. Он направлялся к ним.

— Merde[66]. Ему следует оставаться с Пилар, черт возьми. А не искать нас. — Марк пошел ему навстречу, но Дина остановила его. Она уже поняла и схватила Марка за руку. Она поняла и не могла больше идти. Мир только что прекратил свое существование. Пилар была мертва.

Глава 17

Они покидали больницу, когда солнце только вставало. Больше часа ушло на то, чтобы подписать необходимые бумаги и распорядиться о приготовлениях к похоронам. Марк пожелал, чтобы похороны состоялись во Франции, Дине было все равно. Один из ее малышей покоится в Калифорнии, другой — во Франции. Теперь для нее это не имело никакого значения. И она полагала, что Пилар сама захотела бы остаться во Франции. Доктор Киршманн был очень внимателен и любезен. Он мало чем смог помочь. Когда девочку доставили к нему с юга Франции, ее состояние было крайне тяжелым. Травма головы была настолько серьезной, что он только удивился, что она не умерла сразу же после аварии. «Ох… эти мотоциклы!» — сказал он, и Марк съежился от его слов.

Им предложили кофе, от которого они отказались, и в конце концов они, завершив все дела, покинули больницу. Марк взял ее под руку и медленно вывел на улицу. У нее было такое ощущение, будто за последний час ее мозг отключился полностью. Она не могла соображать, двигаться и даже чувствовать. Она механически проделала все необходимые формальности, и ей показалось, что она тоже умерла вместе с Пилар.

Марк довел ее до маленького голубого «рено» и отпер дверь.

— Чей это автомобиль? — Задавать такой вопрос в это утро было так нелепо, и она рассеянно посмотрела ему в глаза.

— Не все ли равно чей, садись. Едем домой. — Никогда ранее он не чувствовал себя таким усталым, таким потерянным, таким одиноким. Все его надежды, все его радости и мечты рухнули. Для него сейчас даже не имело значения, кто с ним был — Дина или Шантал. Он навсегда потерял Пилар. Слезы медленно текли у него по лицу, пока он заводил машину, и он не стеснялся их. Ему было все равно.

Усевшись, Дина откинула голову на сиденье и закрыла глаза, ощутив, как у нее в горле поднимается комок и становится трудно дышать. Теперь ей хватит слез на всю оставшуюся жизнь, но в данный момент она обошлась без них.

Они медленно ехали по утреннему Парижу, когда дворники занялись своим делом, а яркие лучи солнца уже сильно отражались от тротуаров. Этот день должен был бы быть дождливым и туманным, а не таким солнечным, когда совершенно невозможно поверить в ужас всего происшедшего. Уйти из жизни в такой день — как такое могло произойти? Но ее не стало… не стало навсегда. Эта мысль не давала покоя Марку Эдуарду — ушла навсегда, — а Дина смотрела из окна и не замечала ничего вокруг.

Горничная, еще в ночном халате, открыла им дверь, и они вошли в квартиру. Когда она услышала шум поднимающегося лифта, то поспешила навстречу узнать о новостях. Лицо Марка Эдуарда было красноречивее слов. Она тихо заплакала.

— Разбудить мадам?

Марк покачал головой. Не стоило будить сейчас. Плохие новости могут подождать.

— Хотите кофе, месье?

На этот раз Марк кивнул, тихо прикрыв за собой дверь. Дина стояла рядом в полной растерянности. Он на мгновенье посмотрел на нее, вытер глаза и протянул ей руку. Не сказав ни слова, она взяла ее, и они медленно направились в свою комнату.

Шторы были затянуты, ставни закрыты, кровать была приготовлена, но Дине совсем не хотелось спать. Она не могла справиться с мыслями, лежать и думать, что Пилар уже нет. Марк Эдуард погрузился в кресло и закрыл лицо руками. Вскоре раздались тихие всхлипывания. Дина подошла к нему и положила руки ему на плечи, больше она ничего не могла сделать. Наконец он, выплакавшись, успокоился, и она помогла ему лечь в постель.

— Тебе нужно попытаться уснуть, — Она прошептала ему те же слова, которые до этого говорила Пилар.

— А ты? — Его голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло.

— Я лягу. Попозже. А где твой чемодан? — Она с удивлением оглядела комнату. В ней не было его вещей.

— Я принесу его потом. — Он закрыл глаза. Забрать чемодан означало увидеться с Шантал. Тогда придется рассказать ей о Пилар. А также и своей матери. И своим друзьям. Он не мог вынести всего этого. Говорить об этом означало поверить в это. Его глаза снова наполнились слезами, пока наконец он не заснул.

Только Дина взяла кофе, когда его принесли. Она прошла с чашкой в зал, где оставалась одна, глядя поверх парижских крыш, думая о своей дочери. Сидя здесь, погрузившись в размышления, глядя на золоченый край утреннего неба, она почувствовала умиротворение. Пилар означала для нее так много, хотя с ней не всегда было легко в последние годы, но в конце концов она бы быстро повзрослела. Они были бы друзьями… Были бы. Было трудно представить, что ее уже нет. Ей казалось, что Пилар была здесь, рядом, совсем живая. Невозможно было вообразить, что они уже никогда не поговорят, не засмеются, не поспорят; что Пилар уже никогда не встряхнет копной своих длинных золотистых волос, не сверкнет своими голубыми глазами, чтобы заполучить то, что ей хочется; что она уже никогда не отберет у Дины ее шлепанцы, не воспользуется ее помадой, не наденет ее любимый халат или ее лучшее пальто… При мысли об этом слезы потекли у нее ручьями. Она осознала наконец, что Пилар больше нет.

— Дина? — Это была свекровь, она остановилась посреди комнаты и застыла, подобно статуе, в своем халате холодно-голубоватых тонов.

— Пилар?

Дина кивнула головой и закрыла глаза. Мадам Дьюрас схватилась за стул.

— О, мой Бог. О, Боже… bon Dieu[67]. — И затем, оглядываясь по сторонам, спросила: — Где Марк? — Слезы катились у нее по щекам.

— Думаю, что спит. В постели, — Свекровь, медленно кивнув, вышла из комнаты. Ей нечего было сказать Дине, и Дина возненавидела ее снова за то, что она и не пыталась сделать это. Ведь для нее это тоже была утрата, и она могла бы хоть что-то сказать, приличествующее случаю.

На цыпочках Дина снова вернулась в комнату. Она боялась разбудить Марка и еле слышно приоткрыла дверь. Он все еще спал, слегка похрапывая. На этот раз, когда она смотрела на него, он уже не выглядел таким молодым. Его лицо осунулось от страданий, и даже во сне, как заметила Дина, они не оставляли его.

Она сидела некоторое время, смотря на него, задумавшись над тем, что им предстоит и что они будут делать. Один день изменил очень многое. Пилар. Женщина, которая была с ним в аэропорту. Она поняла теперь, откуда он взял автомобиль и где оставил свой чемодан. Ей хотелось возненавидеть его за это, но теперь ей было все безразлично. Она вдруг вспомнила, что ей надо позвонить Бену. На часах Марка было уже восемь тридцать. В Сан-Франциско полночь. Он мог еще не спать, и она должна позвонить ему сейчас, пока есть возможность.

Она пригладила рукой волосы, надела снова жакет и схватила сумочку. Она позвонит с почты, через полквартала отсюда, откуда обычно звонили жители Парижа, у которых не было телефонов. Ей не хотелось, чтобы в телефонный счет квартиры свекрови попал его номер.

Она почувствовала, как ее тело онемело, когда она спускалась в маленьком лифте, а затем с трудом прошагала полквартала до poste[68]. Она не могла идти ни быстро, ни медленно; она просто шла одним шагом, как заведенная, пока не нашла телефонную будку на почте и не закрыла за собой дверь.

После двух гудков ее сразу же соединили. Она чувствовала, как дрожит в ожидании, и наконец услышала его голос. Он звучал сонно, и она поняла, что Бен давно спал.

— Бен?

— Дина? Дорогая, как ты?

— Я… — И она запнулась. Она не могла говорить.

— Дина?

Она так дрожала, что не могла произнести ни слова.

— О, дорогая. Что?.. Ей очень плохо? С той минуты, как ты уехала, я думаю все время о тебе. — Короткое сдержанное рыдание было ответом на его слова.

— Дина! Пожалуйста, родная, успокойся и скажи мне. — Но внезапно словно его осенило. — Мой Бог, она… Дина? — Голос его стал удивительно тихим.

— О, Бен, она умерла сегодня утром. — Сказав эти слова, она некоторое время не могла говорить.

— О, мой Бог, нет. Родная, ты одна? Где ты?

— На почте.

— О, Боже, что ты там делаешь?

— Я решила позвонить тебе.

— А… он тоже в Париже?

— Да. — Она снова пыталась справиться с дыханием и успокоиться. — Он приехал вчера вечером.

— Я так сочувствую. Вам обоим.

Она снова зарыдала. Она не стеснялась Бена, она могла попросить его о помощи и открыто показать, как он был ей необходим. С Марком она не могла быть такой, какая она есть на самом деле. Ей надо было жить по им установленным правилам, быть тем, кем он хотел ее видеть.

— Ты хочешь, чтобы я приехал? Я могу улететь с первым утренним рейсом.

И что делать? Она задумалась. Пилар уже не вернешь.

— Я бы очень этого хотела, но в этом нет смысла. Я буду дома через пару дней.

— Ты уверена? Я не создам для тебя неудобств, и, если надо, я немедленно приеду. Ты хочешь?

— Очень. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Но лучше не надо.

— А… все остальное? — Он пытался не выдавать голосом ни свою заинтересованность, ни свое расстройство.

— Я не знаю. Мы должны будем это обсудить.

Он знал, что она имела в виду Марка.

— Ну что ж, теперь тебе уже не стоит переживать. Постарайся справиться с этим, и тогда мы вместе преодолеем остальное. Вы… собираетесь это делать в Штатах?

— Похороны? — Выговорив это слово, она думала, что умрет сама. Рука ее страшно дрожала. Она еще крепче сжала трубку. — Нет, Марк хочет, чтоб это было здесь. Все это не имеет значения. Я думаю, что и Пилар согласилась бы с ним. В любом случае я буду дома дня через два-три.

— Как бы я хотел избавить тебя от всего этого.

— Это… — она с трудом продолжила, — не имеет значения. Со мной будет все нормально. — Разве? Она не была уверена в этом. Никогда в жизни она не ощущала себя так неуверенно.

— Запомни, если я тебе нужен, я приеду. Куда бы я ни отправлялся в ближайшие несколько дней, я оставлю свой телефон, с тем чтобы ты могла всегда найти меня. Хорошо?

— Хорошо. — Она сделала попытку улыбнуться, сказав это, но лишь снова заплакала. — Можешь ли ты… можешь ли позвонить…

— Ким?

— Да. — Звук был похож на хлюпанье.

— Я сразу же ей позвоню. А сейчас иди домой и отдохни хоть немного. Дорогая, нельзя быть все время на ногах. Ты должна отдохнуть. Пойди и выспись. И как только ты вернешься, мы отправимся в Кармел. Без всяких условий. Неважно, что будет после этого, но ты поедешь в Кармел со мной обязательно. Мы погуляем по пляжу. Мы будем вместе.

Она зарыдала вовсю. Они никогда не будут вместе. Она никогда не будет снова гулять с ним ни по этому пляжу и ни в каких других местах. Этот кошмар поглотит ее одну навсегда.

— Дина, послушай меня, — сказал Бен. — Все это время думай о Кармел и не забывай, что я люблю тебя.

Она печально кивнула, будучи не в силах справиться со словами.

— Моя любимая, я с тобой каждую минуту. Будь сильной, родная. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя тоже. — Голос ее был еле слышен, когда она, повесив трубку, подошла к окошку, чтобы расплатиться за телефонный разговор, и вдруг упала на пол, лишившись чувств.

Глава 18

— Где же ты была? — Марк сидел в гостиной, когда она вернулась. Вид у него был изможденный, волосы взъерошены. — Прошла целая вечность, как ты ушла. — Это прозвучало как обвинение. Он изучающе смотрел на нее, допивая кофе. Глаза у него были красными от слез. Она выглядела ничуть не лучше, а намного хуже. — Где ты была?

— Я пошла проветриться. Извини. Мне нужно было подышать свежим воздухом. — Она поставила сумочку на стул. — Как твоя мать?

— Можешь себе представить, полчаса назад я вызвал врача, и он сделал ей укол. Она, видимо, проспит до полудня.

На какой-то миг Дина позавидовала ей. Какой легкий выход, но вслух свою мысль не высказала. Вместо этого спросила:

— А как ты?

— Нам предстоит тяжелый день. — Он скорбно посмотрел на нее и вдруг заметил грязные пятна на юбке. — Что случилось? Ты упала?

Она кивнула и отвела взгляд.

— Я, должно быть, переутомилась. Я споткнулась. Но это пустяк.

Он подошел к ней и обнял за талию.

— Тебе нужно выспаться.

— Хорошо. А как насчет приготовлений к похоронам?

— Я займусь этим сам. Тебе ничего не надо делать.

— Но я хочу… — Она снова отключилась, как будто теперь это было ее обычным состоянием.

— Не нужно. Я хочу, чтобы ты поспала немного. — Он отвел ее в спальню и усадил на кровать. — Тебе вызвать доктора? — Она покачала головой, затем легла, посмотрев на него таким душераздирающим взглядом, что ему стало не по себе. — Дина…

— А как насчет твоей подруги?

Он встал и отвернулся.

— Не волнуйся об этом.

— Возможно, сейчас не время, но рано или поздно нам придется вернуться к этому.

— Возможно, не придется.

— Что это значит? — Она пристально взглянула на него. Он обернулся к ней.

— Это означает, что тебя это не касается. И что я сделаю все возможное, чтобы уладить наши проблемы.

— Навсегда?

Некоторое время он колебался, а затем, слегка кивнув и глядя ей в глаза, сказал:

— Да.

Шантал услышала, как в двери повернулся ключ, когда выходила из душа. Она не осмелилась позвонить в дом на улице Франсуа Первого, а на ее последний звонок в госпиталь, который она сделала анонимно, ей сообщили, что состояние Пилар не изменилось. Она намеревалась позвонить еще раз, как только выпьет кофе, но Марк Эдуард опередил ее своим появлением. Он выглядел так, как будто не спал всю ночь. Шантал выглянула из ванной и улыбнулась ему, стоя в дверном проеме. Она вытирала ногу полотенцем светло-желтого цвета.

— Bonjour, mon chéri[69], как Пилар? — Она стояла, держа полотенце в руке, с серьезным выражением на лице. И вдруг увидела в его глазах что-то такое, что внезапно напугало ее. Он закрыл глаза, на мгновение прикрыв их рукой. Казалось, прошло много времени, прежде чем он снова взглянул на нее.

— Она… она умерла. В четыре часа утра. — Он тяжело опустился в кресло в гостиной, и Шантал тут же подошла к нему, захватив светло-розовый халат с вешалки в ванной.

— О, Марк Эдуард… о, дорогой, я тебе так сочувствую. — Она встала на колени рядом с ним и нежно обняла его за плечи, прилов к себе крепко, как ребенка. — Oh, mon pauvre chéri, Марк Эдуард. Quelle horreur!..[70]

На этот раз он не заплакал, а лишь сидел, закрыв глаза, чувствуя облегчение оттого, что находился здесь.

Она хотела спросить его, что еще произошло. Это был бы невероятно глупый вопрос, учитывая то, что произошло этим утром, но Марк казался ей каким-то странным, другим, непохожим на себя. Возможно, это было результатом нервного потрясения и истощения. Она оставила его ненадолго, с тем чтобы налить чашку кофе, и снова уселась у его ног, свернувшись в комочек на белом ковре. Розовый халат, с трудом прикрывавший ее наготу, обнажил длинные с шелковистым пушком ноги. Он пристально посмотрел на нее, когда она закурила сигарету.

— Я чем-нибудь могу помочь?

Он покачал головой.

— Шантал, Дина видела нас вчера вечером. Она приехала в аэропорт, чтобы встретить меня, и увидела нас выходящими из самолета. И она поняла. Всё. У женщин на это чутье. Она сказала, что поняла, как давно мы с тобой знакомы, уже по тому, как мы вели себя.

— Она, должно быть, очень умная женщина. — Шантал изучающе смотрела на него, пытаясь угадать его реакцию.

— Да, очень, что не всегда заметно для других.

— И… Что же она сказала?

— Не слишком много. Пока. Слишком многое произошло, а она ведь американка. К такого рода вещам ее отношение непростое, как и у других американцев. Они исповедуют верность навеки, верят в семейное счастье, в мужей, которые занимаются мытьем посуды, в детей, которые занимаются мытьем автомобиля, а также в то, что каждый ходит в церковь по воскресеньям вместе с другими; и так все они счастливо живут, пока им не стукнет сто девять. — В его словах чувствовалась горечь и усталость.

— А ты? Ты веришь в это?

— Как бы там ни было, это чудесная мечта, но не очень реальная. Ты это знаешь не хуже меня.

— Alors[71], что же нам делать? Или, если сказать точнее, что ты собираешься делать? — Она не хотела добавлять «с ней или со мной», но об этом было легко догадаться, и они оба знали это.

— Пока еще трудно сказать, Шантал. Ты же знаешь, что произошло только что. И она в ужасном состоянии, внутри у нее все на грани взрыва.

— Все еще так свежо.

Он согласно кивнул и отвел глаза. Он приехал сюда, чтобы попрощаться с Шантал, покончить со всем, объяснить ей, что он не может порвать с Диной — они только что потеряли своего единственного ребенка. Но, глядя на нее, сидя рядом с ней, у него возникло единственное желание — дотронуться до нее, сжать в объятиях, ласкать ее тело, прижать к себе, ни на миг не отпуская ни сейчас, ни в будущем. Как мог он отпустить то, что так любил и без чего не мог обойтись?

— О чем ты думаешь, Марк Эдуард?

На его лице она заметила следы душевных мучений.

— О тебе. — Он сказал это тихим голосом, разглядывая свои руки.

— Что именно?

— Я думал, — он посмотрел ей в глаза снова, — о том, что я люблю тебя и что сейчас мне больше всего хочется заняться с тобой любовью.

Она, не отрываясь, смотрела на него долгое время, а затем встала и протянула руку. Он взял ее руку и молча последовал за ней в спальню. Она улыбнулась, когда он снял с ее плеч розовый халатик.

— Шантал, ты никогда не узнаешь, как я люблю тебя.

В следующие два часа он доказал ей это всеми известными ему способами.

Глава 19

Похороны были недолгими, официальными и мучительными. На Дине было простое черное шелковое платье и небольшая черная шляпка с вуалью. Мать Марка была одета во все черное, включая чулки. Сам Марк надел темный костюм и черный галстук. Все было проделано точно в соответствии с правилами и французскими традициями в очаровательной маленькой церкви в seizième arrondissement[72]; «Аве Мария» была исполнена хором из церковно-приходской школы. Сердце разрывалось на части, когда звук детских голосов воспарял над написанными на бумаге нотами, и Дина отчаянно пыталась не вслушиваться в мелодию. Но ей пришлось выслушать все это до конца. Марк постарался сделать все à la française[73]: церковная служба, музыка, заупокойная речь, маленькое загородное кладбище с еще одним священником, а затем поминки с участием всех друзей и родственников в доме его родителей. Это мероприятие длилось целый день, с бесконечными сериями рукопожатий и высказываемых соболезнований, выражением своих чувств и разделяемых переживаний. Для некоторых подобное оплакивание было, несомненно, облегчением страданий, но только не для Дины. Она еще раз ощутила, что у нее украли Пилар; только теперь это не имело никакого значения. Теперь было слишком поздно. Она даже позвонила Бену, использовав телефон, находящийся в доме.

— Ты держишься?

— Не знаю. Я чувствую, что оцепенела. Все это как в цирке. Мне даже пришлось воевать с ними, чтобы гроб несли закрытым. Слава Богу, в конце концов эту битву я выиграла.

Ему не понравилось, как она разговаривала. Ее голос звучал нервно, устало и натянуто. Но при таких обстоятельствах в этом не было ничего удивительного.

— Когда ты собираешься вернуться?

— Скорее всего в течение следующих двух дней, я надеюсь. Но я не уверена. Мы обсудим это сегодня вечером.

— Как только все выяснится, пришли мне телеграмму.

Она слегка вздохнула.

— Я сделаю это. Я думаю, что сейчас мне лучше вернуться на это отвратительное мероприятие.

— Я люблю тебя, Дина.

— Я тоже. — Она побоялась произнести всю фразу, она опасалась, как бы кто-нибудь не зашел в комнату, но была уверена, что он поймет.

Она пошла обратно, чтобы присоединиться к пятидесяти или шестидесяти приглашенным, которые перемещались по дому свекрови из комнаты в комнату, разговаривая, сплетничая, обсуждая Пилар, утешая Марка. Дина никогда не чувствовала себя такой чужой в этом доме, как сейчас. Казалось, прошло много часов после того, как она видела Марка. Он наконец нашел ее в кухне, прислонившуюся к стене и уставившуюся из окна на улицу.

— Дина? Что ты здесь делаешь в одиночестве?

— Ничего. — Ее большие, полные печали глаза остановились на его лице. Он, пожалуй, выглядел получше. А она день за днем, казалось, выглядела все хуже и хуже. К тому же она себя не очень хорошо чувствовала, но она не говорила об этом Марку, как и о том, что за последние четыре дня она два раза теряла сознание. — Я нахожусь здесь одна только для того, чтобы немного прийти в себя.

— Мне очень жаль, что день был таким бесконечно долгим. Моя мать не одобрила бы, если бы мы провели этот день по-другому.

— Я знаю. Я понимаю.

Внезапно, наблюдая за ним, она осознала, что он тоже все понимает и что он мог видеть, чего ей стоило выдержать такое испытание.

— Марк, когда мы отправляемся домой?

— В Сан-Франциско? — спросил он. Она кивнула. — Я не знаю. Я об этом еще даже не думал. Ты очень спешишь?

— Я хочу всего лишь побыстрее вернуться. Мне… здесь мне находиться тяжелее.

— Bon[74]! Но у меня тут есть работа, которую я обязан закончить. Для этого мне необходимо по крайней мере две недели.

— О, Боже, нет. — Она не могла бы выдержать еще две недели под одной крышей со своей свекровью — и без Бена. — У меня нет никаких причин, чтобы и дальше здесь оставаться, или это не так?

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь отправиться домой одна? — Он выглядел огорченным. — Я бы не хотел, чтобы ты это делала. Я хочу, чтобы ты поехала в Сан-Франциско вместе со мной. — Он уже думал об этом. Ей было бы слишком тяжело находиться одной в их доме: ведь там комната Пилар, все ее вещи. Он не хотел этого. Ей придется его подождать.

— Я не могу ждать две недели. — Было видно, что она не отступится от своей идеи, и Марк снова заметил, насколько она была уставшей и взвинченной.

— Давай немного подумаем.

— Марк, мне нужно поехать домой. — Как только она повысила тон, ее голос задрожал.

— Ну хорошо. Но сначала не могла бы ты сделать кое-что для меня?

— Что? — Она удивленно посмотрела на него. Чего ему нужно? Все, чего она хотела, это поскорее убраться отсюда.

— Поедем отсюда со мной куда-нибудь дня на два? Куда угодно, на выходные. В какое-нибудь тихое место, где мы оба сможем отдохнуть. Нам надо поговорить. У нас не было возможности поговорить здесь, и я не хочу, чтобы ты уезжала, пока мы действительно не сделаем этого. Спокойно. Одни. Ты окажешь мне такую услугу?

Она сделала длинную паузу и взглянула на него.

— Я не знаю.

— Прошу тебя. Это все, что я прошу. Только это. Два дня, а потом ты можешь ехать.

Она отвернулась к окну, чтобы снова уставиться взглядом на виднеющиеся крыши домов. Она думала о Бене и Кармел. Но она не имела права спешно мчаться домой к нему только для того, чтобы почувствовать себя лучше. У нее были определенные обязательства, связанные с их брачным союзом, даже если это было всего на два дня. Она повернулась, чтобы посмотреть на Марка, и медленно кивнула.

— Хорошо. Я поеду с тобой.

Глава 20

— Черт подери! Что ты хочешь от меня? Моя дочь умерла всего три дня тому назад, а ты хочешь, чтобы я объявил Дине о том, что желаю развода? Неужели это не кажется тебе несколько поспешным, Шантал? И тебе не приходило в голову, что ты пытаешься воспользоваться создавшейся ситуацией? — Он чувствовал, что разрывается между двумя женщинами, двумя мирами. Он снова ощутил на себе невыносимое чувство давления со стороны Шантал, своего рода эмоциональный прессинг, который ясно говорил ему о том, что если он покинет ее, произойдет трагедия. Обе женщины хотели, чтобы он решился на выбор, болезненный выбор. Осознание этого пришло к нему именно на этой неделе. Казалось, что Дина будет только счастлива расстаться с ним тотчас же. Она еще не простила его за сцену, свидетелем которой стала в аэропорту вечером накануне смерти Пилар. Но он не хотел терять ее. Она была его женой, она была нужна ему, он уважал ее, привык к ней. И она была тем единственным звеном, что связывало его с Пилар. Уйти от нее означало навсегда уйти из дома. Но он не мог отказаться и от Шантал — она доставляла ему радость и волнение, будила в нем страсти. Он посмотрел на Шантал взглядом, полным отчаяния, и провел рукой по волосам со словами:

— Неужели ты не понимаешь? Еще слишком рано!

— Это длится уже пять лет. А теперь и она знает. Возможно, это уже не слишком рано. Возможно, сейчас самое подходящее время.

— Для кого? Для тебя? Черт возьми, Шантал, прояви хоть немного терпения. Дай мне продумать все до конца.

— И сколько времени уйдет на это? Еще пять лет, пока ты живешь там, а я здесь. Ты предполагал вернуться через две недели, и что же? Ты подумал обо мне? Я ждала здесь целых два месяца, пока ты вернешься. Et alors?[75] Мне было двадцать пять, когда мы встретились, теперь мне почти тридцать. А потом мне будет тридцать пять, и тридцать семь, и сорок пять. Время летит быстро. Особенно в таких ситуациях. Оно бежит слишком, слишком быстро.

Он знал, что это так, но был не в состоянии спорить.

— Послушай, давай отложим разговор на время. Следуя правилам приличия, я хотел бы дать ей время прийти в себя после утраты дочери и перед тем, как нанести ей такой тяжелый удар. — В какое-то мгновение он возненавидел Шантал. Потому что он действительно любил ее, не хотел терять ее, а также потому, что это давало ей контроль над ним.

И она знала это.

— Почему ты думаешь, что твой уход сломает ей жизнь? Возможно, у нее есть любовник.

— У Дины? Не смеши меня. Я вообще полагаю, что твои рассуждения на эту тему абсурдны. Я уезжаю отсюда на выходные. У нас с ней есть что обсудить. Я поговорю с ней, посмотрю, что из этого получится. И найду правильное решение.

— Какое решение?

Он чуть заметно вздохнул, почувствовав себя очень старым. Вопрос встал ребром.

— То решение, которое ты ждешь.

Но когда два часа спустя он вышел из такси у дома своей матери, где его ждала Дина, он не мог не задать себе вопросы. Почему она вела себя так с. ним? Сначала возник этот спор о поездке на Антибский мыс, потом та жуткая ночь, когда, вернувшись, он обнаружил, что она ушла — возможно, навсегда, — и затем выяснилось, что она перестала принимать инсулин. И теперь это. Но почему? Почему сейчас? И по какой-то странной причине, ему самому неизвестной, он захотел очутиться рядом с Диной, чтобы защитить ее от грядущих невзгод.

Они отправились за город утром. Дина вела себя до удивления спокойно, пока они выбирались из города. Она сидела, погруженная в собственные мысли. Ему хотелось отвезти ее в какое-либо незаметное местечко, где он мог бы избавиться от череды воспоминаний о Пилар. Находясь в доме его матери, им хватило этого всего с избытком. Приятель предложил ему пожить в его загородном доме недалеко от Дрё.

Он посмотрел отсутствующим взглядом на Дину и затем обратил все свое внимание на дорогу, хотя то и дело его мысли возвращались к Шантал. Перед тем как уехать, он снова разговаривал с ней в то утро:

— Ты скажешь ей обо всем в эти выходные дни?

— Я не знаю. Я посмотрю. Если я доведу ее до нервного истощения, какая польза будет нам всем от этого? — Но Шантал вела себя с упрямством ребенка. Вдруг после стольких лет терпения она проявила свой нрав. И все же за последние пять лет она стала опорой в его жизни. Он не мог отказаться от нее. А мог ли он так легко отказаться от Дины? Он снова взглянул на нее через плечо. Она сидела с закрытыми глазами, не произнося ни слова. Любил ли он ее? Он думал всегда, что да, но после лета, проведенного с Шантал, он не был в этом полностью уверен. Знать это до конца, понимать, думать было невозможно — и он ругал Шантал за ее давление на него сейчас. Только два дня назад он обещал Дине, что расстанется с Шантал, и теперь он дал такое же обещание в отношении Дины своей любовнице.

— Еще далеко? — Дина разомкнула веки, не поворачивая к нему головы. Груз усталости, навалившийся на нее за эти дни, все еще давал о себе знать.

— Нет. Около часа езды. Это замечательный дом. Я не был там со времен молодости, но там всегда было приятно. — Он улыбнулся ей. Под глазами у нее были круги. — Ты знаешь, у тебя очень усталый вид.

— Я знаю. Может быть, я немного отдохну в эти выходные дни.

— Разве лечащий доктор матери не дал тебе таблетки для сна? — Он сказал ей об этом в последний визит доктора.

Она покачала головой.

— Я сама позабочусь об этом.

Он скорчил гримасу, и она впервые за последнее время улыбнулась. Она не произнесла ни слова, пока они не приехали. Это было и в самом деле красивое место. Старый каменный дом значительных размеров и во всем своем великолепии, напоминающий по стилю старинный замок, был окружен парком с аккуратно подстриженными деревьями. На расстоянии виднелись фруктовые сады, простирающиеся на многие мили.

— Чудесно, не правда ли? — Он сказал это ненароком, и их взгляды встретились.

— Очень. Спасибо за то, что ты устроил это. — Когда он стал доставать чемоданы, она снова заговорила, чуть слышно: — Я рада, что мы приехали сюда.

— Я тоже. — Он осторожно посмотрел на нее, и они оба улыбнулись.

Он внес чемоданы в дом и поставил их в прихожей. Мебель в доме была в основном в стиле английских и французских загородных домов, и все в комнатах было строго в соответствии с каноном семнадцатого века, когда и был построен этот дом. Дина прошлась по длинным залам, разглядывая красивые узорчатые плитки пола и любуясь из высоких окон видом на парк. Наконец она остановилась в конце залы, где размещался солярий с растениями и стояли удобные кресла. Она уселась в одно из них и стала молча разглядывать грунт. Прошло какое-то время, пока она не услышала шаги Марка.

— Дина?

— Я здесь.

Он вошел в солярий и остановился в двери, осматриваясь вокруг и изредка бросая взгляды на жену.

— C'est jolie, non?[76] — Он заговорил чуть рассеянно, и она подняла свой взор на него. — Очаровательно.

Она кивнула.

— Я поняла, что ты сказал, Марк? — Она не хотела спрашивать, но она должна была это сделать. И она понимала, что он не обрадуется такому вопросу. — Как твоя подруга?

В течение долгого времени он хранил молчание.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Нет, ты знаешь. — Она ощутила прилив тошноты, стараясь встретить его взгляд. — Какое ты принял решение?

— Ты не считаешь, что сейчас неподходящее время для выяснения этого? Мы только что приехали.

Она посмотрела на него с улыбкой.

— Как это в стиле французов. Что у тебя на уме, дорогой? Чтобы мы провели выходные дни, мило общаясь, а затем обсудили эту проблему по пути домой в воскресенье вечером?

— Я привез тебя сюда не для этого. Нам обоим нужно было уехать оттуда.

Она снова кивнула, в глазах у нее появились слезы.

— Да, нужно было. — Мысленно она сразу же вернулась к Пилар. — Но нам нужно обсудить и это тоже. Ты знаешь, я подчас удивляюсь, почему мы еще женаты. — Она снова взглянула на него. Он прошел в глубь комнаты и медленно сел.

— Ты сошла с ума?

— Возможно, что так. — Она отыскала платок и высморкалась.

— Дина, пожалуйста. — Он посмотрел на нее и тотчас отвел взгляд.

— Что? Ты хочешь сделать вид, что ничего не случилось? Марк, это невозможно. — Слишком многое произошло в это лето. У нее появился Бен, и теперь она знала, что и у Марка был тоже кто-то. Только в его случае это, возможно, продолжалось уже годы.

— Но тебе не стоит так волноваться сейчас.

— Будет ли более подходящее время для этого? Нарыв стал таким большим, что его пора вскрывать. Если мы этого не сделаем, он будет продолжать расти, делаться все более болезненным, а мы будем притворяться, что его вовсе не существует.

— Ты уже так давно несчастлива?

Она медленно кивнула, стараясь смотреть в окно. Она думала о Бене.

— До этого лета я никогда не понимала, какой я была ужасно одинокой… как мало нас объединяло, как мало у нас общего. Ты почти не понимал мои желания.

— А чего же ты хочешь? — Его голос звучал тихо и мягко.

— Твоего внимания, времени. Смеха. Прогулок по пляжу… — Она произнесла последние слова неосознанно, а затем неожиданно повернулась к нему. — Я хочу, чтобы тебя интересовала моя работа, потому что она важна для меня. Я хочу быть с тобой, Марк. Не сидеть в одиночестве дома. Как ты думаешь, что будет теперь, когда Пилар больше нет? Ты будешь разъезжать месяцами, а что я буду делать? Сидеть и ждать? — Сама мысль о таком существовании привела ее в дрожь. — Я больше не могу так жить. И не хочу.

— А что ты предлагаешь тогда? — Он хотел, чтобы она сказала это, хотел, чтобы она заговорила о разводе.

— Я не знаю. Можно на этом поставить точку, или если мы решим сохранить свой статус, тогда все должно быть по-другому, особенно сейчас. — Иисус, что она делала? Если она останется с ним, у нее не будет Бена. Но Марк — ее муж, человек, с которым они прожили вместе восемнадцать лет.

— Ты хочешь сказать, что желаешь сопровождать меня и в поездках? — Вид у него был недовольный.

— Почему бы и нет? Она ездит с тобой, не так ли? — Дина вычислила это в конце концов. — Почему я не могу?

— Потому что… потому что это безрассудно. Несостоятельно. И — и дорого. — И потому что тогда он не сможет брать с собой Шантал.

— Дорого? — Дина приподняла бровь, слегка усмехнувшись. — Вот это да! Она сама оплачивает за себя?

— Дина! Я отказываюсь обсуждать это с тобой!

— Зачем тогда мы приехали сюда? — На ее продолговатом бледном лице неистово вспыхнули глаза.

— Мы приехали сюда отдохнуть. — Это были слова монарха, ее короля. Тема закрыта, он как бы давал понять.

— Понятно. Значит, все, что нам остается сделать, — дожить до конца выходных, быть вежливыми и вернуться обратно в Париж, делая вид, что ничего не произошло. Ты вернешься к своей подружке, через две недели мы вернемся в Штаты и будем продолжать как ни в чем не бывало. И как долго ты задержишься здесь на этот раз, Марк? На три недели? На месяц? На шесть недель? И потом ты снова уедешь неизвестно на сколько и с кем, а я буду сидеть одна в этом дурацком доме, похожем на музей, ожидая твоего возвращения. И снова, черт возьми, одна. Одна!

— Это неправда!

— Нет — правда, и ты знаешь это. И сейчас я тебе заявляю, что с меня достаточно. Что касается меня, такие дни ожидания окончились. — Она внезапно поднялась и хотела выйти из комнаты, но, встав на ноги, почувствовала головокружение. Дина на миг остановилась, глядя вниз и держась за кресло.

Он наблюдал за ней, не говоря ни слова, затем в глазах его появилось беспокойство.

— Тебе плохо?

— Нет. Ничего. — Она выпрямилась и пристально посмотрела на него издали. — Я просто очень устала.

— Тогда иди отдохни. Я покажу тебе твою комнату. — Он слегка поддержал ее за локоть, пока не убедился в том, что она твердо стоит на ногах, и повел через длинный коридор на другой конец дома. Они заняли спальню хозяев, великолепную комнату, отделанную шелком кремово-малинового цвета. — Почему бы тебе не прилечь ненадолго, Дина? — Она выглядела совсем неважно. — Я пройдусь.

— А что потом? — Она смотрела на него, сидя на кровати, таким несчастным взглядом. — Что мы будем делать потом? Я так больше не могу, Марк. Я не могу играть в эту игру.

Его подмывало спросить «В какую игру?», чтобы начисто отрицать все. Но он не сказал ни слова, и Дина продолжила, глядя ему прямо в лицо. Расширившиеся зрачки его глаз выдавали в нем явное беспокойство.

— Я хочу знать, что ты чувствуешь, что думаешь, что собираешься делать. Что изменится для меня теперь, кроме того, что у нас уже не будет Пилар. Я хочу знать, будешь ли ты и дальше видеться со своей любовницей. Я хочу знать обо всем, что ты полагаешь неприличным произносить вслух. Скажи мне об этом сейчас, Марк. Мне нужно знать.

Он тихо кивнул и подошел к окну на другой стороне комнаты, глядя на слегка приглаженные гряды холмов.

— Мне нелегко говорить о такого рода вещах.

— Я знаю. — Ее голос было еле слышно. — В течение первых девяти лет нашей совместной жизни я никогда не была уверена в том, что ты любил меня.

— Я всегда любил тебя. — Он говорил, не поворачиваясь, и она видела только его спину. — Я всегда буду любить тебя, Дина.

Она почувствовала, как слезы подступают к глазам.

— Почему? — Она с трудом произнесла слово. — Почему ты любишь меня? Потому что я твоя жена? По привычке? Или потому, что я действительно не безразлична тебе? — Но он не ответил, а только повернул к ней лицо, полное невыразимой боли.

— Неужели снова об этом? Теперь… так быстро после смерти Пилар? — Дрожь пробежала у него по лицу, когда он заговорил о Пилар. — Дина, я, я… просто не могу.

Не сказав больше ни слова, он вышел из комнаты, и она увидела, как он с опущенной головой ходил по парку. При виде этого глаза ее снова наполнились слезами. Последние дни показались ей как бы концом всей ее жизни. В тот момент она даже не вспомнила о Бене. В голове у нее был только Марк.

Он отсутствовал больше часа, а когда вернулся, то увидел, что она спала. Черные круги под глазами придавали ее лицу крайне изможденный вид. Впервые за многие годы на ней не было косметики, и по контрасту с малинового цвета покрывалом ее лицо казалось почти зеленым. Он побродил по коридору, пройдя через зал в кабинет, расположенный за ним. Некоторое время он сидел там, уставившись на телефон. А затем, как если бы в силу необходимости, стал набирать номер.

Она ответила после третьего телефонного звонка.

— Марк Эдуард?

— Oui[77]. — Он промолчал. — Как ты? — Что, если Дина проснулась? Зачем он ей позвонил?

— Ты звучишь странно. Что-нибудь случилось?

— Нет, нет. Я просто очень устал. Мы оба.

— Это понятно. Вы уже поговорили? — Она была неумолима. Он никогда не знал об этой стороне ее натуры.

— Не совсем. Лишь немного.

— Полагаю, это нелегко. — Он услышал, как она вздохнула.

— Да, это так. — Он замолчал, услышав шаги в зале. — Послушай, я перезвоню тебе.

— Когда?

— Позже. — И добавил: — Я люблю тебя.

— Да, дорогой, я тоже.

Он повесил трубку трясущейся рукой, услышав приближающиеся шаги. Но это был сторож, который пришел посмотреть, все ли у них есть. Убедившись в этом, он ушел, и Марк медленно погрузился в кресло. Так продолжаться не может. Он не сможет сохранить эту головоломную ситуацию навсегда. Ублажать звонками Шантал, успокаивать Дину, носиться между Калифорнией и Францией, скрываться и извиняться, забрасывая их обеих подарками во искупление вины. Дина была права. Это было почти невероятно трудно делать в течение ряда лет. Конечно, тогда Дина не догадывалась об этом, но теперь, когда она знает, все изменилось. От этого ему стало еще хуже. Он закрыл глаза, и в его мыслях сразу же возникла Пилар, его последняя с ней встреча. Они гуляли по пляжу. Она дразнила его, и он смеялся; он взял с нее обещание вести себя осторожно при езде на мотоцикле. И снова она засмеялась… Слезы потекли у него ручьем, и вся комната заполнилась звуками его рыданий. Он даже не слышал, как вошла Дина, ступая мягко как кошка, в одних чулках. Она медленно приблизилась к нему, обняв руками за плечи, сотрясающиеся от рыданий.

— Все в порядке, Марк. Я здесь. — Ее лицо тоже было залито слезами, и он смог ощутить через рубашку теплую влагу от прикосновения ее щеки к его спине. — Все в порядке.

— Если бы ты знала, как я любил Пилар… Почему я это сделал? Купить эту дурацкую машину. Мне следовало бы знать.

— Теперь это не имеет значения. Так должно было произойти. Нельзя винить себя на всю оставшуюся жизнь.

— Но почему? — В его словах звучала боль, когда он обернулся, чтобы взглянуть на жену. — Почему она? Почему мы? Мы уже потеряли двух малышей, и теперь наша единственная дочь. Дина, как ты это все можешь выносить?

Она усилием воли закрыла глаза.

— У нас нет выбора. Я думала… я думала, что сама умру, когда не стало двух малышей… Я думала, что не смогу прожить и дня. Каждый день я просто хотела сдаться, спрятаться в углу. Но не сделала этого. Я продолжала… так или иначе. Частично из-за тебя. Частично из-за себя. И когда появилась Пилар, я забыла о такого рода боли. Я думала… я думала, что никогда не смогу ощутить ее снова. Но теперь я снова вспомнила, что это такое. Только теперь все это еще горше. — Она опустила голову, и он притянул ее к себе, укрыв в объятиях.

— Я знаю. Если бы ты знала, как я хотел бы, чтобы у нас были те двое сыновей. У нас — у нас нет больше детей. — Дина молча кивнула, остро ощутив горечь его слов. — Я сделал бы все, лишь бы она вернулась.

Так они просидели в объятиях друг друга долгое время, пока наконец не отправились на прогулку. Было обеденное время, когда они вернулись.

— Хочешь, сходим в деревню и поедим там? — Он посмотрел на нее с выражением скорби и усталости, но она покачала головой.

— А почему бы мне не приготовить самой что-либо? Есть ли здесь хоть какая-то еда?

— Сторож сказал, что его жена оставила для нас немного хлеба, сыра и яиц.

— Пойду займусь тогда? — Она кивнула с безразличным видом. Она сняла свитер, который надела для прогулки, повесив его на большое кресло в стиле Людовика XIV, и направилась в кухню.

Она вернулась через двадцать минут, принеся на подносе сыр с гренками, поджаренную яичницу и две чашки дымящегося черного кофе. Она подумала, станет ли им лучше после того, как они поедят, имеет ли это хоть какое значение в самом деле. В течение недели все окружающие убеждали их, что им нужно поесть. Если бы это могло помочь! Еда стала безразличной для нее. Она приготовила обед Марку и для того, чтобы у них была возможность хоть чем-то заняться. Похоже, каждый из них утратил желание беседовать, хотя у них было что сказать друг другу.

Они ели молча. После еды разошлись кто куда; она пошла осматривать коллекцию картин на стенах галерей и залов, Марк в библиотеку. В одиннадцать вечера они отправились молча спать, а утром он встал, как только услышал, что она проснулась. До одиннадцати они не общались. Дина только что встала с постели и почувствовала недомогание, сидя на стуле перед туалетным столиком.

— Ça ne va pas?[78] — Он посмотрел на нее с беспокойством во взгляде.

— Нет, нет. Все хорошо.

— Твой вид говорит об обратном. Сделать тебе кофе? — Сама мысль об этом была ей противна. Она покачала головой почти в полном отчаянии.

— Нет, не надо. Спасибо.

— Тебе не кажется, что у тебя что-то не так? Ты плохо выглядишь все эти дни.

Она попыталась улыбнуться, но без видимого успеха.

— Мне не хочется говорить тебе это, дорогой, но ты тоже плохо выглядишь.

Он только пожал плечами.

— Ты не думаешь, что у тебя язва, Дина? — У нее было обострение язвы после смерти их первенца, но болезнь не повторялась с тех пор. Она покачала головой.

— У меня нет боли. Я просто измучилась за все это время и подчас чувствую себя плохо. Это всего лишь усталость, — продолжала она с деланной улыбкой. — Это неудивительно. Никто из нас не спал нормально. Нам обоим пришлось бороться с громадной разницей во времени, длинными перелетами, потрясением… Я считаю это чудом, что мы еще держимся на ногах. Я убеждена, ничего серьезного нет.

Но Марка ее слова не убедили. Он увидел, что она качнулась в тот момент, когда поднималась. Власть эмоций делает странные вещи с человеком. Это побудило его снова вспомнить о Шантал, пока Дина пошла принимать душ. Он хотел позвонить ей снова, но ей нужны были подробные сообщения, она жаждала новостей, а их у него не было, за исключением того, что он проводил выходные дни с женой и они оба находились в жутком состоянии.

В душе Дина стояла, подняв кверху лицо, и пока вода стекала у нее по спине, думала о Бене. В Сан-Франциско было два часа утра, и он еще спал. Она легко представила себе его лицо в кровати, спутанные темные волосы, одна рука на груди, другая где-нибудь у нее на теле. Нет, возможно, он был в Кармел, и она стала вспоминать выходные дни, проведенные там. Как это все отличалось от этих дней, проведенных с Марком. Казалось, что ей и Марку уже нечего было сказать друг другу. Все, что у них осталось, — это прошлое.

Она наконец выключила душ и какое-то мгновение стояла, глядя через окно в сад, растираясь ворсистым полотенцем малинового цвета. Этот дом ничем не походил на дом в Кармел. Замок во Франции и коттедж в Кармел. Шелка малинового цвета и удобные шерстяные старые вещи. Она подумала об уютном пледе, который покрывал кровать Бена в загородном доме, когда увидела шелковое покрывало в оборках в одной из комнат этого дома. Все это напоминало контраст между двумя укладами ее жизни. Там — простая, незамысловатая реальность жизни с Беном, с его идеями «демократии», когда они по очереди готовили завтраки и выносили мусор через черный ход во двор, и здесь — извечно пустой блеск ее внешне благополучной жизни с Марком. Она прошлась расческой по волосам, глубоко вздохнув.

В комнате рядом со спальней Марк читал газету, нахмурив брови.

— Ты пойдешь со мной в церковь? — Он взглянул на нее поверх газеты, как только она вышла из ванной; в плотно запахнутом халате она стояла перед гардеробом. Она кивнула и достала черную юбку и свитер. Они оба соблюдали формальный deuil[79], который означал ношение сверху донизу одежды черного цвета, как это все еще принято во Франции. Единственной деталью, которую Дина в отличие от свекрови исключила из своего туалета, были черные чулки.

Дина выглядела до странности некрасиво в траурном наряде, с черными волосами, туго стянутыми в узел на затылке. И снова на лице у нее не было косметики. Ей это было безразлично.

— Ты очень бледна.

— Это по контрасту с одеждой черного цвета.

— Ты уверена? — Он внимательно посмотрел на нее перед тем, как выйти из дома, но она лишь улыбнулась в ответ. Он вел себя так, как если бы боялся, что она умирает, но, возможно, он действительно боялся этого. Они оба так много пережили.

В тишине они подъехали к крохотной деревенской церквушке Святой Изабеллы. Дина бесшумно села на церковную скамью рядом с Марком. Среди прихожан этой маленькой, уютной и приятной церквушки были в основном местные крестьяне и несколько отдыхающих пар из Парижа, подобно им. Она вдруг вспомнила, что лето еще не кончилось, конец августа еще не наступил. В Штатах скоро будут праздновать День Труда, означающий начало осени. За последнюю неделю у нее полностью притупилось чувство времени. Она не могла сосредоточиться на церковной службе. Она думала о Кармел и о Бене, о Марке и затем о Пилар, она вспомнила о длинных загородных прогулках, когда была еще ребенком, и затем уставилась на чей-то затылок впереди нее. В маленькой церкви было душно, а молитва продолжалась бесконечно долго. Под конец она тихо дотронулась до руки Марка. Она начала шептать ему, что ей стало очень душно, но внезапно его лицо поплыло у нее перед глазами, и все вокруг сделалось темным.

Глава 21

— Марк? — Она потянулась к нему, когда он и еще один человек несли ее к машине.

— Тихо, дорогая, не надо разговаривать. — Его лицо было бледным и даже казалось серым от выступившего пота.

— Опустите меня. В самом деле, со мною все в порядке.

— Не надо об этом. — Он поблагодарил того, кто помог ему донести ее до машины, и еще раз уточнил дорогу до ближайшей больницы.

— Что? Не сходи с ума. Я всего лишь потеряла сознание, потому что было слишком жарко.

— Там не было жарко, там было весьма прохладно. И я не буду это обсуждать. — Он захлопнул дверь с ее стороны, а сам уселся за руль.

— Марк, я не поеду в госпиталь. — Она положила руку ему на плечо. Ее глаза умоляюще смотрели на него, но он только покачал головой. Она была очень бледна, даже с налетом какого-то прозрачно-серого оттенка. Он завел машину.

— Меня не интересует, чего ты не будешь делать. — Его лицо было неподвижно. Он не хотел снова ехать в больницу, не хотел снова слышать эти звуки или вдыхать эти больничные запахи, которые проникали повсюду. Никогда… никогда снова. Он почувствовал, как бьется его сердце. А что, если это было серьезно? А что, если она была тяжело больна? Что, если… Он снова взглянул на нее, стараясь спрятать свой страх, но она смотрела в сторону, уставившись на окружавший их пейзаж. Он посмотрел на ее профиль, затем вниз на ее плечи, руки: все было скрыто большим количеством черной материи. Все очень строго и просто. Было что-то символическое во всем, что с ними сейчас происходило, во всем, что они говорили друг другу. Почему они не могли избежать этого? Почему это не были просто выходные дни, проведенные за городом, откуда они вернулись бы отдохнувшими и счастливыми, чтобы встретить Пилар с ее ослепительной улыбкой. Он еще раз посмотрел на Дину и вздохнул. Этот звук заставил Дину оторвать взгляд от дороги.

— Не будь таким глупым, Марк. В самом деле, я действительно в полном порядке.

— On verra[80]! Там будет видно.

— Не думаешь ли ты, что нам лучше сразу же отправиться в Париж? — Ее рука дрожала, пока другая покоилась в его ладони, и он снова внимательно посмотрел на нее. Париж — и Шантал. Да, он хотел вернуться. Но сначала он должен был знать, что с Диной все в порядке.

— Мы вернемся в Париж, как только тебя посмотрит доктор. — Она было снова собралась протестовать, но у нее началось сильное головокружение. Она откинулась обратно на сиденье. Он наблюдал за ней с беспокойством и давил на педаль газа. Она не спорила, на это у нее уже не было сил.

Прошло еще минут десять перед тем, как они подъехали к зданию, построенному в простом, незамысловатом стиле, на фасаде которого была вывеска: HOPITAL SAINT GÉRARD[81]. Марк, не говоря ни слова, выбрался из машины и быстро подошел к двери, где сидела Дина, но, когда он держал дверь открытой, Дина даже не сдвинулась с места.

— Ты можешь идти? — В его глазах снова появилась тревога. Что, если все это было предвестником паралича? В таком случае что он будет делать? Она будет неподвижна, и ему придется всегда находиться рядом с ней. Но это было сумасшествием, ведь он хотел оставаться рядом с Диной, не так ли? Его пульс учащенно забился, когда он помогал ей выбраться из машины.

Она уже собиралась снова сказать ему, что с ней все в порядке. Но сейчас они оба понимали, что это не так. Она сделала глубокий вдох и встала на ноги с легкой, едва заметной улыбкой. Она хотела доказать ему, что сама справится со своим состоянием, что это все было на нервной почве. На какое-то время, пока они входили в больницу, Дина почувствовала себя лучше и даже удивилась, зачем это они сюда приехали. В течение минуты она даже пошла своей обычной легкой и плавной походкой. Затем, когда она уже было собралась похвастаться этим перед Марком Эдуардом, мимо них повезли каталку, на которой лежал старый человек. Он был очень старый и сморщенный, от него скверно пахло, рот его был открыт, а лицо очень дряблое. Она протянула к Марку руку и рухнула на пол.

Он резко вскрикнул и подхватил ее на руки. К ним уже бежали две медсестры и какой-то человек в белой одежде. Менее чем за минуту они уложили ее на стол в небольшой, пахнущей антисептиком комнате, и она снова пришла в себя. Какое-то время она смущенно оглядывалась вокруг. Затем она заметила Марка, который испуганно стоял в углу.

— Извини, но тот человек…

— Хватит об этом. — Марк медленно приблизился, протянув ей одну руку. — Это был не старик и не температура в церкви. — Он стоял рядом с ней, очень высокий, очень мрачный и вдруг очень постаревший. — Давай-ка выясним, что это было, — что это значит на самом деле. D'accord?[82] — Она ничего не ответила, тогда доктор кивнул ему, и он вышел из комнаты.

Он ходил взад и вперед по коридору, странным образом чувствуя себя здесь лишним и постоянно бросая взгляд на телефон. Должен ли он позвонить ей? А почему бы и нет? Что это изменит? Кто это увидит? Но он был не в состоянии позвонить именно сейчас. Он думал о Дине, все его мысли были о ней. Она была его женой в течение восемнадцати лет. Только что они потеряли своего единственного ребенка. А сейчас, возможно… Он не мог вынести подобной мысли. Он прошел еще раз мимо телефона, на этот раз даже не остановившись.

Казалось, прошла вечность, когда в коридоре появилась молодая женщина-доктор, чтобы разыскать его.

И тогда он понял. Он понял, что может сказать Дине правду. Или он может солгать ей — совсем немного солгать. Он призадумался: насколько он ей обязан, чтобы рассказать, рассказать, что он знает, — или вместо этого теперь Дина чем-то обязана ему.

Глава 22

Дина сидела выпрямившись на кровати, цвет лица у нее был белее свежевыкрашенной стены за ее головой.

— Ты ошибаешься. Это ложь!

Марк внимательно смотрел на нее, слабая улыбка играла у него на губах. Он был абсолютно спокоен.

— Ну уж нет. И через шесть месяцев, моя дорогая, я боюсь, тебе будет трудно доказать кому-либо обратное.

— Но этого не может быть.

— А почему нет? — Его глаза изучающе смотрели на нее.

— Ради Бога, я слишком стара, чтобы забеременеть.

— В тридцать семь? Не глупи. Ты можешь еще рожать в любое время в ближайшие пятнадцать лет.

— Но я слишком стара! — Она выкрикивала это ему в лицо, с трудом удерживаясь от слез. Почему они не сказали ей об этом первой, не дали ей времени прийти в себя после этого известия, перед тем как увидеть Марка? Но нет, таков уж был здесь, во Франции, порядок, когда больной всегда узнает последним что-либо о себе. И она легко представила сцену, которую изобразил бы Марк: уверенный в себе, очень важный мужчина, которого должно уведомить первым о состоянии мадам; он не хотел бы расстраивать свою жену, ведь они только что испытали столь многое, такую трагедию…

— Дорогая, не будь глупенькой, — говорил Марк. Он встал и подошел к краю кровати, где нежно положил руку ей на лоб и медленно погладил ее длинные черные волосы, мягкие, как шелк. — Ты совсем не старая. Можно, я сяду? — спросил он. Она кивнула, и он присел на край кровати.

Но… два месяца? Она посмотрела на него взглядом, полным отчаяния. Ей так хотелось, чтобы это был ребенок Бена. Она подумала об этом впервые перед тем, как заснуть. Ей внезапно пришла в голову эта мысль. Но Дина в нее не очень верила, хотя, уже засыпая, ее вдруг осенило — головокружение, тошнота, постоянная склонность ко сну. Единственный, о ком она могла думать, был Бен. Она не хотела, чтобы это был ребенок Марка. Она смотрела на него с чувством разочарования и горечи. Два месяца беременности означали, что ребенок был от Марка, а не от Бена.

Это, должно быть, случилось в ту последнюю ночь перед моим отъездом.

— Не вижу ничего смешного. — Ее глаза наполнились слезами. Она была не очень довольна. Теперь он понял даже больше, чем знала она. Теперь он понял, что у нее был не просто другой мужчина, но человек, которого она любила. Это не имеет значения. Она забудет его. Ей предстояло заняться в ближайшие месяцы кое-чем поважнее. Она была обязана родить Марку сына. — Я не понимаю.

— Дорогая, не будь наивной.

— Я не беременела многие годы. Почему именно сейчас?

— Иногда такие вещи именно так и случаются. В любом случае это не имеет значения. У нас появляется еще одна возможность — создать новую семью, заиметь ребенка.

— У нас уже был ребенок. — Она походила на надувшуюся маленькую девочку, когда сидела, поджав под себя ноги и вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я не хочу больше иметь детей. — Во всяком случае, от тебя. Теперь и она сама знала правду. Если бы она действительно любила его, она бы хотела иметь его ребенка. Но это было не так. Ей хотелось ребенка от Бена.

Марк не скрывал своей смущенной радости и был невероятно терпелив.

— Вполне нормально чувствовать себя так вначале. Это бывает со всеми женщинами. Но когда приходит… Помнишь, как с Пилар?

Дина сверкнула на него глазами.

— Да, я помню, как было с Пилар. И с другими. Я уже прошла через это, Марк. И больше не хочу. Ради чего? Ради большего горя, ради еще одних сердечных приступов? Ради того, чтобы ты отсутствовал еще восемнадцать лет? В моем возрасте, ты думаешь, я смогу воспитать ребенка одна? И воспитать полукровку, наполовину американца или целиком француза? Ты хочешь, чтобы я прошла через это снова, соревнуясь с тобой за право на большую преданность нашему ребенку? Черт подери. Я не сделаю этого!

— Напротив, ты это обязательно сделаешь. — Его тихий голос был таким же твердым, как сталь.

— Я не обязана делать это! — Она теперь уже кричала на него. — У нас не феодальные времена. Я смогу сделать аборт, если захочу.

— Нет, ты не сможешь.

— Какого дьявола, еще как смогу.

— Дина, я не буду обсуждать это с тобой. Ты переутомлена. — Она лежала в кровати, плача в подушку. Переутомление едва ли подходило в данный момент для передачи ее состояния. — Ты свыкнешься с этой мыслью. Ты будешь рада.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет выбора, не так ли? — Она пристально посмотрела на него. — Что ты сделаешь со мной, если я избавлюсь от него? Разведешься?

— Не говори вздор.

— Тогда не дави на меня.

— Я не делаю этого, я просто счастлив. — Он с улыбкой взглянул на нее и протянул к ней руки; его глаза смотрели совсем по-другому. Но она не ответила на его призыв. Через мгновение он взял ее руки и поднес к губам, целуя поочередно. — Я люблю тебя, Дина. И я хочу ребенка. Нашего бэби. Твоего и моего.

Она закрыла глаза, почти съежившись от его слов. Это уже было. Но он ничего не сказал, он встал, обнял ее и быстро провел своей рукой по ее волосам. И затем удалился. Она смотрела, как он уходил, растерянный и погруженный в мысли.

Оставшись одна в полной темноте, она немного поплакала, размышляя, что же она должна сделать. Всё так переменилось. Почему она не знала? Почему не догадалась? Она должна была вычислить это раньше, но у нее было нарушение графика лишь один раз, и она полагала, что это все из-за нервного напряжения, связанного с открытием выставки в галерее и с ее постоянными любовными утехами с Беном, а потом — известие о Пилар, ее поездка… Она думала, что это продлится не более двух недель. Но два месяца? Как это может быть? И, Боже, это означало, что она все это время проводила с Беном, уже забеременев от Марка. Сохранить этого ребенка в себе сейчас было бы отрицанием всего того, что у нее было с Беном, а это бы разбило ей сердце. Этот ребенок был напоминанием о том, что она состоит в браке с Марком.

Целую ночь она не сомкнула глаз. На следующее утро Марк выписал ее из больницы. Они возвращались в Париж, в дом его матери. На следующий день он должен был уехать в Афины.

— Дела обстоят следующим образом: меня не будет в течение пяти или шести дней. За это время я заканчиваю все свои дела в Греции. Так что через неделю мы уедем из Парижа домой и останемся там.

— Что это означает? Я буду оставаться там, а ты опять разъезжать?

— Нет. Это означает, что я буду находиться там так долго, как позволят дела.

— Пять дней в месяц? Пять дней в году? Что-то в этом роде? — Задавая ему эти вопросы, она смотрела в окно. У нее было ощущение, как будто ее приговорили к повторению всей ее жизни в течение первых восемнадцати лет ее замужества. — А когда я буду видеться с тобой, Марк? Два раза в месяц за обедом, когда ты в городе и у тебя не будет запланированного обеда где-либо еще?

— Так больше не будет, Дина. Я обещаю.

— А почему бы и нет? Так было всегда.

— Тогда было все по-другому. Я кое-что понял теперь.

— Неужто? Что же именно? — Она чувствовала горечь разочарования, наблюдая за ним, сидящим за рулем, но его голос зазвучал мягко и печально, когда он заговорил, не отрывая глаз от дороги.

— Я понял, что жизнь очень коротка и проходит быстро. Мы уже поняли это вдвоем раньше, дважды, но я быстро забыл. Теперь я знаю. Мне об этом снова напомнили. — Дина склонила голову и ничего не сказала. Но он знал, что попал в цель. — После Пилар, после двух других неужели ты можешь лишить жизни этого ребенка?

Она была настолько потрясена тем, что он угадал ее мысли, что не отвечала в течение длительного времени.

— Я не уверена.

— Зато я вполне уверен. Это убьет тебя. — Ее напугал его тон. Может быть, он и вправду знал. — Вина, угрызения совести доконают тебя. Ты не сможешь никогда ни думать, ни любить, ни жить, ни даже рисовать. Я гарантирую это. — Одна только мысль об этом приводила ее в ужас. И, возможно, он был прав. — У тебя нет соответствующего эмоционального склада, чтобы быть столь хладнокровной.

— Другими словами, — вздохнула она, — у меня нет выбора.

Он не ответил.

В этот же вечер в девять тридцать они отправились спать, не сказав друг другу ни слова. Утром перед тем, как уехать, он нежно поцеловал ее в лоб. Он заказал такси до аэропорта.

— Я буду звонить тебе каждый вечер. — Он выглядел озабоченным, но явно довольным; в глазах у него уже не было такого ужасного беспокойства, осталась лишь горькая печаль — он все еще переживал по поводу утраты Пилар. — Я обещаю, дорогая. Буду звонить каждый вечер. — Он повторил фразу, но она смотрела мимо него.

— А она тебе разрешит? — Он пытался не замечать ее язвительного вопроса, но она намеренно взглянула на него, лежа в кровати. — Ты слышал меня, Марк. Я полагаю, она едет с тобой. Я права?

— Не говори глупости. Это деловая поездка.

— А в последний раз тоже была деловая?

— Ты просто нанервничалась. Давай прекратим. Мне не хочется ругаться перед отъездом.

— С чего это вдруг? Боишься, что это скажется на ребенке? — На какой-то безумный миг ей захотелось сказать ему, что это не его ребенок, но горькая правда заключалась в том, что, учитывая срок беременности, это был именно его ребенок.

— Дина, пока меня не будет, постарайся отдохнуть. — Он взглянул на нее с видом заботливого папаши, послал воздушный поцелуй и тихо прикрыл дверь.

Она лежала совсем тихо, прислушиваясь к звукам, раздававшимся в доме свекрови. До сих пор никто ничего не знал. Это был «их секрет», как назвал его Марк.

В доме было тихо, когда она проснулась на следующее утро. Она лежала в кровати, всерьез размышляя, что делать. Она могла улететь в Сан-Франциско, пока Марк был в Греции, могла сделать аборт и стать свободной, но она согласилась со справедливостью всего того, что он сказал ей. Решиться на аборт означало разрушить и свою, и его жизнь. Она уже достаточно настрадалась от всех потерь. А что, если он прав? Если это был Божий дар? А что, если… что, если этот ребенок Бена? Последний лучик надежды забрезжил и тут же погас. Два месяца, сказал он, и молодой, застенчивый доктор согласился с этим. Он не может быть от Бена.

Итак, она будет в течение недели, закутавшись в этот бежевый шелковый кокон, ждать Марка, чтобы он отвез ее домой, где они снова смогут начать ту же самую жизнь, похожую на головоломку, которую они так и не смогли разгадать. При этой мысли она ощутила в себе прилив такого сильного страха, что вдруг ей безумно захотелось убежать отсюда. Она вылезла из кровати и, поборов в себе ощущение легкого головокружения, выпрямилась во весь рост и быстро оделась. Ей нужно выбраться отсюда, пойти прогуляться, подумать.

Она свернула на едва знакомые ей улицы, обнаружив там такие сады, парки и скверы, которые восхитили ее. Она сидела на скамейках и улыбалась прохожим, наблюдая за смешными маленькими старушками в скособоченных шляпках, стариками, играющими в шахматы, детьми, весело щебечущими друг с другом, молоденькими мамами, прогуливающимися с колясками взад и вперед. Да, молодые мамы — им всем было около двадцати или двадцати двух лет, но никак не тридцать семь. Дина наблюдала и отдыхала одновременно. Доктор советовал ей не переутомляться, прогуливаясь, делать остановки и отдыхать; погуляв, возвращаться домой и немного подремать, не пропускать время еды, не засиживаться допоздна, и тогда через несколько недель ей будет лучше. Она так и делала. Гуляя по Парижу, часто останавливалась и размышляла. О Бене. Она давно ему не звонила.

Было далеко за полдень, когда она наконец решилась зайти на почту. У нее не было больше сил не давать о себе знать. Она сообщила телефонистке номер и кивнула в ответ на удивленный вопрос: «L'Amérique?»[83] Казалось, прошла вечность, пока она услышала его голос, хотя он ответил менее чем через минуту. Там было восемь утра.

— Ты спал? — Голос ее звучал напряженно, и это чувствовалось даже на расстоянии шести тысяч миль.

— Почти. Я только что проснулся. — Бен улыбнулся, усевшись поудобнее в кровати. — Когда ты возвращаешься?

Она с трудом закрыла глаза и, поборов навернувшиеся на глаза слезы, ответила:

— Скоро. — С Марком и его ребенком. Она почувствовала, как у нее в горле застрял комок. — Я очень скучаю без тебя. — Слезы начали беззвучно скатываться у нее по лицу.

— Не так сильно, как я без тебя, дорогая. — Он прислушался, пытаясь услышать что-то, что она не сказала, что-то, что он не понял. — У тебя все в порядке? — Он знал, что она еще переживает смерть Пилар, но в ее голосе чувствовалось что-то еще. — Как ты? Ответь мне!

Она хранила полное молчание, пока стояла в будке, вся в слезах.

— Дина? Дорогая?.. Алло? — Он внимательно вслушивался. Он был уверен, что она все еще была у телефона.

— Я здесь. — Это было похоже на жалкий хрип.

— О, дорогая… — Он нахмурился и тут же улыбнулся. — А что, если я приеду? Есть такая возможность?

— Пожалуй, нет.

— А как насчет того, чтобы провести в Кармел следующие выходные дни? Будет День Труда. Ты вернешься к этому времени?

Казалось, с момента их последней встречи прошла целая вечность. Она хотела было сказать «нет», но потом передумала. Провести все следующие выходные дни в Кармел. Почему бы нет? Марк будет в Греции. Если она уедет сегодня вечером, у них будет время до конца недели и, возможно, еще один день до его возвращения. Вместе. В Кармел. И тогда все будет кончено, как они и предвидели. Наступит конец лета. Она стремительно соображала.

— Я буду дома завтра.

— Ты будешь? О, бэби… в какое время?

Она быстро подсчитала.

— Около шести утра. Завтра утром. По вашему местному времени. — Она стояла в будке, вся сияя сквозь слезы.

— Ты уверена?

— Да, конечно. — Она назвала ему авиакомпанию. — Я дам тебе знать, если не смогу улететь на этом самолете; в противном случае все остается в силе. — И затем засмеялась в трубку, почувствовав, как слезы опять наворачиваются на глаза. — Я еду домой, Бен. — Ей казалось, что она уехала так давно. А ведь прошла всего лишь неделя.

В этот же вечер она оставила записку для свекрови, где объяснила, что ее вызвали в Сан-Франциско и что она сожалеет, что пришлось так поспешно уехать. И ненароком она ощутила сильную потребность забрать с собой обратно написанный ею портрет: она с Пилар. Дина была уверена, что свекровь поймет ее шаг. Она наказала горничной передать Марку, если он позвонит, что она вышла. И это все. По меньшей мере она выиграет целый день. Ему не удастся ничем ей помешать. Он должен закончить дела в Греции. Она размышляла об этом в самолете по пути домой. Марк оставит ее в покое на неделю. У него не было особых причин, чтобы беспокоить ее. Он будет рассержен, узнав, что Дина улетела из Парижа, но не более того. Теперь она была свободна. На целую неделю. Это было все, о чем она думала.

За час до приземления она с трудом могла усидеть на месте. Она чувствовала себя очень молодой. Даже отдельные приступы тошноты не омрачили ее настроения. Она сидела совсем неподвижно в течение нескольких минут, и вся тошнота проходила. Ее мысли были поглощены Беном.

Когда самолет пробился сквозь облака навстречу солнцу, все вокруг окрасилось в золотисто-розовые тона. Вскоре Дина оказалась одной из первых, спешивших покинуть самолет в Сан-Франциско.

Утро было великолепным, но даже оно не отвлекло ее от мыслей о Бене. Она продолжала думать о нем и после приземления, пока самолет выруливал на стоянку, и она с нетерпением ждала момента, когда наконец можно будет отстегнуть ремни. Как только она натянула на себя черный бархатный жакет поверх белых брюк и белой шелковой блузки, с ее лица уже не сходила легкая улыбка. Матовая бледность ее лица и черная смоль волос украсили бы ее портрет, выполненный в белых и черных красках. Она выглядела намного бледнее, чем перед отъездом в Париж, а в ее глазах можно было прочесть очень многое, но они тоже заиграли и заговорили, пока она пробиралась к выходу.

И затем она увидела его, одиноко стоявшего в зале для пассажиров, прибывших в шесть утра. Перебросив пиджак через плечо, он поджидал ее за оградой таможенного контроля; улыбка не покидала его лицо. Они бросились навстречу друг другу, как только она прошла через дверь, и Дина сразу оказалась в его объятиях.

— О, Бен! — Ее глаза и плакали, и смеялись одновременно; он не сказал ничего, только крепко прижал к себе. Прошла вечность, прежде чем он оторвался от нее.

— Я страшно беспокоился за тебя, Дина. Я так рад, что ты вернулась.

— Я тоже.

Он вглядывался в ее глаза, но не мог точно сказать, что прочел в них. Там была боль — это было видно сразу. Но что еще, он так и не мог понять. Она потянулась к нему, а затем крепко прижалась.

— Едем домой?

Она кивнула, на глаза снова навернулись слезы. Дома. Целую неделю.

Глава 23

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Она лежала на спине в его кровати с закрытыми глазами и легкой улыбкой па лице. Она вернулась домой четыре часа назад и провела все это время с ним в постели. Было всего лишь десять часов утра, а она так и не смогла заснуть ночью, пока летела сюда из Парижа. Он сомневался, было ли то, что он наблюдал в ней, следствием долгого перелета или следствием того, что эта неделя после смерти Пилар отняла у нее слишком много, даже больше, чем он мог себе представить. Когда она распаковала вещи, то показала ему свою картину.

— Дина? С тобой все в порядке? — Он наблюдал за ней, когда она открыла глаза.

— В жизни себя так хорошо не чувствовала. — Ее улыбка подтвердила сказанное. — Когда мы отправляемся в Кармел?

— Завтра. На следующий день. В любой момент, как только ты захочешь.

— Можем мы поехать сегодня?

В ее голосе появились нотки отчаяния, которые невидимым образом проникли и в ее слова, но он еще не понял, откуда они взялись.

Где-то в этой комнате витал дух безысходности, который хотя и незаметно, но постоянно напоминал о себе, но он все никак не мог понять, откуда тот появился. Это его беспокоило.

— Могли бы. Надо подумать, как я смогу договориться с Салли. Если у нее нет ничего против, чтобы взять на себя управление галереей, пока нас не будет, тогда все в порядке.

— Я надеюсь, что она сможет управиться. — Это было произнесено мягко, но настойчиво.

— Ну что, тебе все еще так плохо? — спросил он. Она только кивнула, и он понял ее. Он пошел готовить завтрак. — Завтра твоя очередь. — Он пропел ей это из кухни, и она, смеясь, прошла голая через всю комнату и встала в дверном проеме, чтобы понаблюдать за ним. Теперь не имело значения, что они занимались любовью, когда у нее в животе уже жил ребенок Марка Эдуарда. Они занимались этим все лето, и ее это не беспокоило. Она хотела разделить свою любовь с Беном. Ей нужно будет это запомнить.

— Дина?

Она улыбнулась и высоко подняла голову.

— Да, сэр?

— Что случилось? Я подразумеваю не то, что и так очевидно… Пилар. Что-то еще произошло?

Она уже было собиралась сказать, что ничего такого больше нет, но не могла солгать ему.

— Пока я была во Франции, появились некоторые обстоятельства.

— Что-нибудь, о чем я должен знать? — Как и Марк, он очень беспокоился о ее здоровье, к тому же она выглядела весьма утомленной. Он внимательно наблюдал за ней с того места, на котором находился.

Она медленно покачала головой. Ему не следовало знать о ребенке. Если бы это был его ребенок, все было бы совсем по-другому.

— Так какие появились обстоятельства? — Когда он спрашивал, его глаза немного улыбались. — Глазунью или яичницу-болтунью?

— Болтунья будет лучше. — От одной мысли о глазунье ей стало не по себе, но при этом она могла вынести яичницу-болтунью при условии, что она не будет сильно чувствовать неприятный запах сваренного им кофе. И без кофе.

— Что так? — Он был поражен.

— Я отказалась от него во имя поста.

— Мне кажется, ты опережаешь события на шесть или семь месяцев.

Семь месяцев… семь месяцев. Она отбросила эту мысль в сторону и улыбнулась сделанной им попытке обратить последние слова в шутку.

— Может быть, и так.

— Так? Так что у нас возникли за проблемы?

— Ох, я не знаю. — Она вошла в кухню и обхватила его руками, прижавшись сзади к его спине. — Я не знаю… я не знаю. Я всего лишь хотела бы, чтобы моя жизнь была бы чуть-чуть полегче.

— И?.. — Он повернулся в ее объятиях и встал к ней лицом, и так они стояли вдвоем, раздетые, перед кухонной плитой.

— Я люблю тебя, и в этом все дело. — Черт побери, почему это должно было случиться именно сейчас? Почему ей пришлось говорить ему об этом так рано? Ее глаза наполнились слезами, но она заставила себя взглянуть на него. Она была обязана сказать ему это. И… наши дела идут не столь просто, как я того ожидала.

— Ты действительно думала, что это будет легко? — Его глаза не отрывались от ее глаз.

Она покачала головой.

— Нет. Но легче, чем это есть на самом деле.

— А как на самом деле?

— Я не могу бросить его, Бен. — Она все-таки произнесла это. О, господи, она сказала ему об этом. Она долго-долго смотрела на него, и ее глаза наполнились слезами.

— Почему нет?

— Не могу, и все. Не сейчас. — И даже позднее не смогу, не смогу, потому что во мне живет его ребенок. Позови меня еще через восемнадцать лет.

— Ты любишь его, Дина?

Она снова покачала головой.

— Я думала, что люблю. Я была в этом уверена. И я знаю, что однажды я любила его. Я полагаю, что я в некотором смысле все еще люблю его. За эти восемнадцать лет он по-своему кое-что дал мне. Но это… это было очень давно. Я совсем этого не понимала, пока не наступило лето. Я осознала это еще лучше за последнюю неделю. — Она остановилась, чтобы набрать воздуха, и затем продолжила: — У меня даже были периоды, когда ты находился рядом, во время которых я совсем не была уверена, должна ли я его покинуть или нет. Я этого просто не знала. Мне казалось, как будто я не имею права. И я думала также, что, возможно, я все еще люблю его.

— А на самом деле ты не любишь его?

— Нет. — Она слегка всхлипнула. В конце концов она отвернулась и вытерла ладонями лицо. — Я поняла это всего лишь несколько дней назад. Кое-что произошло… и я поняла. — Потому что я не хочу иметь его ребенка, Бен, я хочу твоего!

— Тогда почему ты остаешься с ним? Из-за Пилар? — Он был удивительно спокоен, когда говорил с ней, совсем как отец, беседующий со своим ребенком.

— По этой и по другим причинам. Это не имеет значения, почему. Просто я остаюсь, и все. — Она посмотрела на него снова с мучительным выражением на лице. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — Но он только неотрывно смотрел на нее, затем в полном молчании вышел из комнаты. В какой-то момент его шаги раздавались в гостиной, а затем она услышала, как он изо всех своих сил хлопнул дверью, ведущей в спальню. Некоторое время она все еще стояла в кухне ошеломленная, дивясь тому, что произошло. Она понимала, что должна уйти сейчас. Не будет никакой поездки в Кармел. Но все ее вещи остались в той комнате, в которой он заперся. У нее не было другого выхода, кроме как ждать, пока он не появится оттуда. В конце концов он вышел через час. Он стоял в дверном проеме с покрасневшими глазами и казался обезумевшим от всего услышанного. В какой-то момент она точно не была уверена, был ли он чрезвычайно зол или просто сильно огорчен.

— Я хочу уточнить, о чем ты мне тут говорила, Дина? Что все кончено?

— Я… нет… я… ох, господи! — На мгновение она опять подумала, что может упасть в обморок, но она не могла, только не сейчас. Она сделала два глубоких вдоха и присела на самый край кушетки, так что ее длинные, стройные, голые ноги грациозно свешивались вниз. — У меня есть неделя.

— И что потом?

— Я исчезаю.

— И снова возвращаешься к своему одинокому существованию? К жизни внутри себя и для себя? В эту гробницу, в которой ты жила, даже теперь, когда с тобою рядом нет Пилар? Как ты можешь так с собою поступать? — Слова давались ему с трудом.

— Наверное, это как раз то, что я должна сделать, Бен.

— Я не понимаю. — Он было собрался вернуться в спальню, но остановился, повернувшись к ней лицом. — Дина, я говорил тебе… Я говорил, что это, может быть, всего лишь на одно лето, и… Я все пойму. Именно это я и говорил. Я не имею права брать сейчас свои слова обратно. Не так ли?

— У тебя есть все основания для того, чтобы ненавидеть меня или быть очень, очень на меня обиженным.

Она заметила, как из его глаз хлынули слезы, и почувствовала, как они потекли из ее глаз тоже, но при этом он ни разу не моргнул, когда смотрел на нее.

— Я очень зол и обижен. Но это только потому, что я тебя очень люблю.

Она кивнула, но больше не могла произнести ни слова, снова вернувшись в его объятия. Казалось, прошли часы, прежде чем они смогли оторваться друг от друга.

— Мы поедем сегодня в Кармел? — Он лежал на животе, разглядывая ее лицо. Она только что очнулась от короткого сна, продолжавшегося не более трех часов; на часах уже было почти пять. Он ни разу не появился в галерее — он сказал, что будет отсутствовать целую неделю и что Салли придется все держать в своих руках. — А чего бы тебе сейчас действительно хотелось?

— Быть с тобой. — Она произнесла это торжественно, но с легкой, счастливой улыбкой во взгляде.

— Везде, где бы то ни было?

— Везде.

— Тогда поехали на Таити.

— Я предпочитаю поехать в Кармел.

— Серьезно? — Он провел пальцем от ее бедра по ноге. Она улыбнулась.

— Серьезно.

— О'кей, тогда поехали. Мы можем там на месте и поужинать.

— Разумеется. В Париже сейчас два часа утра. К тому времени, когда мы будем ужинать, я уже буду готова позавтракать.

— Иисус. Я как-то не подумал об этом. Ты ведь полумертвая от усталости? — Она действительно выглядела очень утомленной, но в то же время казалась сейчас не такой бледной.

— Нет, мне хорошо, я счастлива, и я люблю тебя.

— Ну уж, по крайней мере, не так сильно, как люблю тебя я. — Он взял ладонями ее лицо и приблизил к себе. Ему хотелось целовать ее, обнимать ее, касаться ее, чтобы она принадлежала только ему настолько, насколько это было в его власти за те несколько дней, которые им оставалось провести вместе. Тут что-то пришло ему в голову. — Как насчет твоей работы?

— А что моя работа?

— Мы еще будем работать вместе в галерее? Будем ли мы, то есть я, представлять твои работы? — Он хотел спровоцировать ее, чтобы она ответила — конечно, но в течение некоторого времени она не проронила ни слова. Тогда он все понял.

— Я не знаю. Там будет видно. — Но как они смогут продолжать встречаться? Как она сможет пойти к нему в галерею через несколько месяцев, когда она располнеет, вынашивая ребенка от Марка Эдуарда?

— Все в порядке, — сказал он. — Не бери в голову.

Но сейчас в его глазах отразилась такая боль, что для нее стало невыносимо выдерживать этот взгляд. Она разрыдалась. Казалось, что для нее это стало уже привычным.

— Что случилось, любимая?

— Ты начинаешь думать, что я похожа на нее — что я такая же обманщица, как и она, та молодая женщина, на которой ты был женат.

Он опустился на пол на колени рядом с ней.

— Ты никакая не обманщица, Дина. Ты никогда не вела себя подобным образом. Мы всего лишь попали в трудное положение, и сейчас мы должны найти достойный выход. Это нелегко, но это будет честно. Мы всегда поступали честно. Я люблю тебя сильнее, чем кого бы то ни было в своей жизни. Я хочу, чтобы ты помнила об этом всегда. Если ты когда-нибудь захочешь вернуться, я всегда буду ждать тебя тут. Всегда. Даже когда мне стукнет девяносто три года. — Он попытался вызвать у нее улыбку, но из этого ничего не вышло. — Давай договоримся сейчас кое о чем другом.

— Что? — Она все еще злилась, когда подняла на него глаза. Она ненавидела Марка Эдуарда, но более всего она ненавидела себя. Она должна сделать аборт. Сделать что-то, чтобы иметь возможность оставаться с Беном. Или, может быть, он смирился бы с существованием ребенка от Марка Эдуарда, если бы она рассказала ему всю правду с самого начала. Но она знала, что никогда не сможет рассказать ему об этом. Он никогда не понял бы ее.

— Ну хватит. Я хочу, чтобы мы договорились кое о чем. Я хочу, чтобы мы дали друг другу обещание не упоминать, что у нас имеется «всего лишь одна неделя». Давай просто жить каждый день, любить каждый день, наслаждаться каждым мгновением, и спокойно встретим час разлуки, когда он наступит. Если же мы будем говорить только об этом, мы испортим себе оставшееся у нас в запасе время. Ну как тебе такой уговор? — Он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в губы, и в этот момент волосы, схваченные узлом у нее на макушке, мягко упали сверху ей на лицо. — Уговор?

— Уговор.

— Отлично. — Он ласково посмотрел на нее, поцеловал ее еще раз и вышел из комнаты.

Через час они отбыли в Кармел, но трудно было не заметить происшедшую перемену. Все теперь казалось не таким, каким было прежде. Их время почти закончилось, и что бы там ни говорили, они оба это прекрасно понимали. Конец был уж очень близок. Лето катилось к своему горьковато-сладкому закату.

Глава 24

— Ты готова, моя дорогая? — Была полночь. В ночь с понедельника на вторник. День Труда. Он уже завершился. Пора отправляться домой. Она в последний раз окинула взглядом гостиную, потом молча взяла его руку. Свет был уже потушен, женщина на пляже на картине Уайета прятала свое лицо в лунном свете. Покидая этот дом, Дина в последний раз взглянула на нее. На улице было прохладно, а на небе полно звезд, и ярко светила луна.

— Я люблю тебя. — Они переговаривались шепотом, когда она тихо уселась в машину. Он коснулся ее лица и затем поцеловал ее.

— Я тоже тебя люблю. — Они оба улыбались, сейчас и впрямь им не о чем было печалиться. Все эти дни их связывали чувства радости, умиротворения и любви, которые вряд ли кому-либо из них удавалось испытать в жизни; и между ними было что-то такое, чего никому бы не удалось у них отнять. Это принадлежало только им. На всю оставшуюся жизнь. — Ты счастлива, так же, как и я, Дина? — спросил он. Она кивнула, продолжая улыбаться. — Я понятия не имею, почему я чувствую себя так чертовски здорово, за исключением того, что это ты делаешь меня таким счастливым, и ты всегда будешь приносить мне радость. Что бы ни произошло.

— Ты для меня значишь то же самое. — И тоже будешь приносить мне радость. Она всегда будет крепко держаться за эти воспоминания в течение всей такой долгой, холодной и беспросветной, как зимняя ночная мгла, совместной жизни с Марком. Она будет думать о нем, когда будет держать в руках своего ребенка, представляя себе, что это мог бы быть его ребенок. Как она хотела, чтобы это было так; ей вдруг захотелось этого больше всего на свете.

— О чем ты думаешь?

Они отправились в обратный путь в Сан-Франциско, рассчитывая добраться туда к двум часам дня. На следующее утро они встанут поздно, а затем после завтрака он отвезет ее домой. Марк должен был появиться во второй половине дня. Во вторник, в три часа. Это было все, что можно было узнать из отправленной им телеграммы. Маргарет прочитала ее содержание Дине по телефону, когда та позвонила к себе домой, чтобы удостовериться, что дома все в порядке. Во вторник, в три часа.

— Я спросил тебя, о чем ты думаешь?

— Минуту назад я раздумывала о том, что была бы очень не против заиметь от тебя сына. — Она улыбнулась куда-то в ночь.

— А моя дочь? Ты бы не хотела и ее? — Они оба улыбнулись.

— И сколько же ребятишек ты планируешь иметь?

— Какое-нибудь круглое число. Может быть, двенадцать. — В этот момент она засмеялась и прилегла на его плечо, пока он вел машину. Ей вспомнилось, как он произнес эти слова в первый раз в то утро после ее выставки. Интересно, будет ли еще когда-нибудь подобное утро в ее жизни?

— Я довольствовалась бы двумя.

Он не мог выносить эти временные формы, с помощью которых она выражала свои мысли. Это напоминало ему о том, о чем он не хотел знать. Даже вспоминать. Только не сегодня вечером.

— Так когда же ты решила, что ты все-таки не слишком стара?

— Я до сих пор думаю так же, но… так легко помечтать.

— Будучи беременной, ты выглядела бы очень привлекательной. — На этот раз она ничего не ответила. — Ты устала?

— Есть немного.

Она утомлялась достаточно часто в течение всей недели. Это, разумеется, было результатом перенапряжения, но ему все равно не нравились эти темные круги под глазами и эта бледность на лице, когда она вставала из постели по утрам. Но ему уже не придется переживать по этому поводу после того, как окончится сегодняшний день. Сегодня он мог позволить себе это в последний раз. Удивительное дело, но начиная с завтрашнего утра он должен был остановиться.

— А сейчас о чем ты думаешь? — Она с серьезным видом подняла на него глаза.

— О тебе.

— И это все? — Она пыталась подразнить его, но он не стал ей подыгрывать.

— И это все.

— О чем же именно?

— Я думал о том, насколько сильно я хочу, чтобы у нас был ребенок.

Она почувствовала, как комок застрял у нее в горле, и отвернулась.

— Бен, не надо.

— Извини. — Он притянул ее поближе к себе, и они продолжили путь.

* * *

— И что это все может означать? — Шантал не сводила глаз с Марка, находясь в противоположном углу комнаты. Он закрыл свою дорожную сумку и опустил ее на пол.

— Это означает именно то, что ты слышала, Шантал. Прекрати, не надо играть в игры. Я находился здесь этим летом почти целых три месяца, а сейчас я вынужден уехать отсюда по своим рабочим делам.

— На сколько? — Она выглядела очень сердитой, а по ее глазам можно было понять, что она недавно плакала.

— Я уже говорил тебе. Я не знаю. А сейчас будь хорошей девочкой, и мне надо идти.

— Non, tant pis[84]. Меня нисколько не волнует, даже если ты опоздаешь на свой самолет. Тебе не удастся покинуть меня таким образом. Что ты думаешь обо мне? Именно сейчас ты собираешься вернуться к ней. Бедная, бедная женушка, ее сердце разбито горем, потому что она потеряла свою дочь, и сейчас дорогой муженек отправляется, чтобы ее утешить. Ну уж нет! А как же я? — Она говорила с ним таким угрожающим тоном, что у него начало сводить мышцы у рта.

— Я говорил тебе. Она больна.

— Ну и чем же?

— Тут много причин. И совсем неважно, чем именно она болеет, Шантал. Она действительно больна, и этим все сказано.

— Ну хорошо, ты не можешь покинуть ее сейчас. Тогда когда же наконец ты сможешь это сделать?

— Черт знает что, мы совершенно забыли об этом и не обсуждали этот вопрос в течение целой недели. Ну почему мы должны разбираться именно сейчас, когда мне нужно успеть на самолет?

— К дьяволу твой самолет. Я не могу допустить, чтобы ты бросил меня. — Ее голос повысился до опасного предела, а глаза метались по всей комнате. — Ты не можешь уехать! Non, Марк Эдуард, non[85]! — Она опять ударилась в слезы, Вздохнув, он снова сел.

— Шантал, chérie[86], пожалуйста. Я уже говорил тебе. Это не продлится очень долго. Прошу тебя, дорогая. Попробуй понять. Ты никогда не вела себя так прежде. Ну почему сейчас ты должна быть такой неразумной?

— Потому что с меня довольно! Для меня это уже слишком! Что бы ни случилось, ты остаешься верен ей. Год за годом, год за годом. Все, я уже сыта всем этим по горло!

— А сейчас ты, должно быть, уже пресытилась? — С выражением отчаяния на лице он посмотрел на свои часы. — Вчера вечером я сказал тебе, если окажется, что это всерьез и надолго, ты присоединишься ко мне. Хорошо?

— И как долго мы будем вместе?

— О, Шантал! — Он выглядел раздраженным, раньше до такого состояния его доводила только Пи-дар, да и то очень редко. — Давай посмотрим, как пойдут дела. Если ты приедешь ко мне, ты можешь оставаться некоторое время в Штатах.

— И сколько это «некоторое время»? — Но сейчас она начала заигрывать, и он заметил это, хотя в его глазах еще оставались огоньки раздражения.

— Столько, сколько я смогу прошагать, ни разу не присев. Тебя устроит такой ответ? А теперь мне надо идти. Я буду звонить тебе почти каждый день. Я постараюсь вернуться через несколько недель. А если мне не удастся выбраться, тогда ты приедешь ко мне. Ты удовлетворена?

— Почти.

— Почти? — Он выкрикнул это слово, но в этот момент она наклонила вперед свое лицо для поцелуя, и он не смог воспротивиться.

— Ты опять! — Он поцеловал ее, и они оба, смеясь, бросились обратно в спальню; они ласкали друг друга, дразнили, они снова были жадными до любви.

— Ты ведь знаешь, я опоздаю на самолет.

— Ну и что? А после всего давай поужинаем у «Максима».

Можно было бы легко предположить, что ей давно следовало бы забеременеть, но они абсолютно точно знали, что это не так. Однажды им показалось, что она беременна, и это вызвало у них, учитывая ее диабет, такую жуткую панику, что они решили больше никогда не испытывать судьбу снова. Они просто не могли себе этого позволить. На карту была поставлена ее жизнь. И Шантал действительно не была против того, чтобы поберечься, у нее никогда не возникало особенного желания иметь ребенка. Даже от Марка.

Бен остановил машину, проехав половину улицы.

— Здесь?

Она кивнула, чувствуя себя, как будто она присутствовала при наступлении конца света. Как будто кто-то объявил им, что пришел Апокалипсис. Они знали, что он приближается, они даже знали когда… но что из того? Куда бежать? Что делать? Как она может жить день за днем без него? Как она может существовать без тех мгновений, которые они провели вдвоем в Кармел? Как она сможет теперь просыпаться не в этой желтой спальне, прикидывая в уме, чья очередь готовить завтрак, ее или его? Она удивлялась, сидя в машине, неужели так может быть на самом деле. Она долго и пристально смотрела на него, а затем крепко обняла. Ее даже не волновало, видит ли ее кто-нибудь или нет. Ну и пусть. Они больше никогда не увидят, как она крепко обнимает его. Они будут думать, что это было какое-то наваждение. На мгновение она задумалась: а не было ли все это только сладким сном, в который все равно превратились бы воспоминания об их отношениях через несколько лет? Будет ли все это действительно казаться только прекрасным сновидением?

Она прошептала ему на ухо несколько слов.

— Береги себя. Я люблю тебя…

— Я тоже люблю тебя.

Потом они снова обнялись, не говоря ни слова. Наконец он решительно открыл ей дверь.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, Дина. Но если ты останешься еще хоть на мгновение, тогда я… я просто не смогу тебя отпустить.

Она заметила, как заблестели его глаза, и почувствовала, что ее собственные глаза наполняются слезами. Она посмотрела вниз, на подол своего платья, затем быстро подняла глаза вверх, на него. Она должна была видеть его, должна была знать, что он все еще здесь. В мгновение ока она снова заключила его в свои объятия.

— Бен, я люблю тебя. — Она крепко прижалась к нему, затем медленно отстранилась и долго смотрела на него в течение мучительно затянувшейся паузы. — Могу ли я сказать тебе, что эти месяцы, что я провела с тобой, сделали мою жизнь хоть чего-то стоящей?

— Да, можешь. — Он улыбнулся ей и поцеловал кончик ее носа. — А могу ли я сказать тебе, чтобы ты выкатывалась ко всем чертям из моей машины? — Она удивленно уставилась на него. Потом рассмеялась.

— Нет, не можешь.

— Отлично, я понимаю, что это будет очень трудно осуществить, но в таком случае мы можем вдоволь похохотать. — И она засмеялась, но в то же время опять расплакалась.

— Господи, у меня ужасный вид.

— Да, это верно. — Он произнес эти слова, многозначительно кивая головой и усмехаясь. В его глазах промелькнули признаки успокоения. — Я тоже неважно выгляжу. Но если честно, моя дорогая, я думаю, что, несмотря ни на что, мы чертовски мило расстаемся. — А затем, с кривой усмешкой, он наклонился, чтобы еще раз поцеловать ее, внимательно посмотрел и сказал: — Иди.

Она кивнула, коснулась его лица. Сильно сжав руки в кулаки, она вылезла из машины, долго-долго смотрела в его сторону, развернулась и пошла прочь. Повернувшись спиной и все еще роясь в сумочке в поисках ключей, она хорошо слышала, как удаляется его автомобиль. Но она ни разу не обернулась, ни разу не оглянулась, не посмотрела; она просто похоронила его в своем сердце и вернулась обратно в этот дом, под крышей которого она будет жить до конца своих дней. Вместе с Марком.

Глава 25

— Доброе утро, любимая. Ты хорошо спала? — Он посмотрел на нее, еще лежавшую в кровати.

— Ты опоздал на самолет? — О том, что произошло на прошлой неделе, когда она буквально сбежала из Парижа, не было сказано ни слова.

— Да, по глупости. Я не смог найти такси, улицы были забиты транспортом, тысячи других мелких происшествий, и мне пришлось ждать следующего рейса целых шесть часов. Как ты себя чувствуешь?

— Сносно.

— Не более того?

В ответ она пожала плечами. Она чувствовала себя отвратительно, ей даже захотелось умереть. Она хотела, чтобы рядом был только Бен. Но не в такой ситуации, когда она носит ребенка Марка Эдуарда.

— Я хочу, чтобы тебя сегодня посмотрел доктор, — сказал Марк. — Попросить ли мне Доминик договориться с ним, или ты сама сделаешь это?

— Как угодно.

Почему она такая покорная? Ему не понравилось ее состояние. Она выглядела истощенной и бледной, усталой и несчастной и вместе с тем безразличной ко всему, что он ей говорил.

— Я хочу, чтобы он посмотрел тебя сегодня, — повторил он.

— Хорошо. Мне поехать одной или в сопровождении Доминик? — Ее взгляд выразил все, что бушевало у нее внутри.

— Не волнуйся об этом. Ты поедешь сегодня?

— Считай, что так. А куда отправишься сегодня ты, в Афины или в Рим?

Прошагав мимо него в ванную, Дина тихо закрыла за собой дверь. Эти восемь месяцев будут восхитительными, мрачно подумал Марк. Когда ребенок рождался на месяц позже, чем она ожидала, он просто говорил ей, что у нее запоздалые роды. Это происходило постоянно, все их дети рождались на три недели позднее. Он думал об этом всю дорогу в самолете.

Он подошел к двери в ванную и произнес твердым голосом:

— Я буду у себя в конторе, если я тебе понадоблюсь. Обещай, что непременно посетишь доктора. Сегодня. Хорошо?

— Да. Обязательно. — Она старалась говорить ровным голосом, чтобы он не заметил, что она плачет. Она не могла так дальше продолжать. Она не могла так дальше жить. Это было уж слишком. Она обязана уйти от него, найти способ вернуться к Бену с этим проклятым ребенком или без него. Вдруг у нее возникла мысль. Как только Дина услышала звук закрывающейся входной двери, она вышла из ванной, сразу направившись к телефону. Медсестра сказала ей, что доктор занят, но, когда Дина объяснила, кто звонит, он взял трубку.

— Дина? — В его голосе было удивление. Она так редко звонила.

— Привет, доктор Джонс. — Она почувствовала облегчение, услышав его голос. Он поможет ей. Он всегда помогал ей. — У меня возникла проблема, причем очень сложная. Могу ли я прийти немедленно? — В голосе ее слышалось нетерпение.

— Что у вас случилось, Дина? Именно сегодня?

— Если я скажу да, вы рассердитесь на меня?

— Ни в коем случае, но с вами я потеряю последние волосы, еще оставшиеся у меня на голове. Это не может подождать?

— Нет. Иначе я сойду с ума.

— Хорошо. Жду вас через час.

Она пришла в назначенное время. Доктор удобно расположился в большом кресле, обтянутом красной кожей, которое всякий раз всплывало в ее памяти, когда она думала о нем.

— Я беременна. — Его взгляд не дрогнул. Ничто не изменилось на его лице.

— И что вы об этом думаете?

— Ужасно. Это очень неподходящее время… и все, связанное с этим, мне не нравится.

— Марк думает так же?

Какое его дело? Разве это важно? Но ей нужно было быть честной.

— Нет. Он доволен. Но у меня есть тысяча причин, по которым мне это кажется неуместным. И прежде всего, я немолода.

— В смысле физического состояния это не так. Но вы считаете, что не сможете из-за своего возраста воспитать ребенка?

— Не столько из-за этого, но… я просто не в том возрасте, чтобы снова проходить через все это. Что, если ребенок умрет, что, если еще раз произойдет то, что уже случалось?

— Если ваше волнение связано именно с этим, вам не стоит беспокоиться, и вы это знаете. Вы знаете так же хорошо, как и я, что предыдущие два случая не были никоим образом связаны друг с другом, они были всего лишь трагической случайностью. Это не повторится снова. Но мне кажется, что вы, Дина, даете мне понять, что просто не хотите этого ребенка. И неважно, по какой причине. Или есть причины, о которых вы не хотели со мной говорить?

— Я… да. Я… я не хочу иметь ребенка от Марка.

На мгновение милый доктор был ошеломлен.

— Есть какая-то особая причина или это мимолетный каприз?

— Это не каприз. Я все лето думала о том, чтобы расстаться с ним.

— Понимаю. А он знает об этом? — спросил доктор. Она покачала головой. — Это усложняет дело, не так ли? Но этот ребенок от него? — Он не осмелился бы задать ей такой вопрос десять лет назад, но теперь, очевидно, многое изменилось, и он спросил об этом так участливо, что она не возражала.

— Это его ребенок. — Она заколебалась и затем продолжила: — Так как я беременна два месяца. Если бы срок был меньше, он не был бы его ребенком.

— Почему вы решили, что вы беременны уже два месяца?

— Мне так сказали об этом во Франции.

— Они могли ошибиться, но, возможно, они и правы. Почему вы не хотите иметь ребенка? Оттого, что это ребенок Марка?

— Частично. И я не хочу стать привязанной к нему больше, чем сейчас. Если будет ребенок, я не смогу просто встать и уйти.

— Да, это нелегко, но вы сможете. Но что бы вы тогда сделали?

— Ну, я вряд ли смогла бы вернуться к другому мужчине, имея на руках ребенка.

— Вы смогли бы.

— Нет, доктор, я не смогла бы это сделать.

— Ошибаетесь, но вам необязательно оставаться с Марком только потому, что у вас его ребенок. Вы можете поступать так, как захотите.

— Как?

— Вы найдете выход, если это то, к чему вы стремились.

— Это не так. Я хочу… я хочу нечто другое. — И тогда он понял.

— Прежде чем ответить, скажите мне, а как ваша дочь будет реагировать на все это? Как она воспримет, хорошо или плохо, если у вас будет еще ребенок?

Вместо ответа Дина тоскливо разглядывала свои колени.

Наконец она взглянула на него.

— Это теперь тоже не имеет никакого значения. Она умерла две недели тому назад во Франции.

На какой-то миг у него перехватило дыхание. Затем он наклонился и взял ее руку.

— Мой Бог, Дина. Я очень сожалею об этом… И даже несмотря на случившееся, вы не хотите другого ребенка?

— Не таким образом. Не сейчас. Я просто не могу. Я хочу сделать аборт. Вот почему я здесь.

— И вы думаете, что сможете забыть об этом? Позднее, как вы знаете, ничего нельзя будет вернуть. Это такая ситуация, при которой неминуемо возникают угрызения совести, чувство вины, сожаление. И вы будете испытывать это в течение очень долгого времени.

— В моем теле?

— В вашем сердце… в мыслях. Вам так хочется избавиться от этого, с тем чтобы почувствовать облегчение, когда вы это сделаете. А что, если во Франции они допустили ошибку в отношении срока и есть надежда, что это ребенок от другого мужчины? Вы по-прежнему пожелаете сделать аборт?

— У меня нет выбора. Если ребенок Марка, я должна избавиться от него. И нет никаких оснований предполагать, что они ошиблись.

— Люди ошибаются. Я сам иногда тоже. — Он благосклонно улыбнулся ей, затем, нахмурившись, задумался над чем-то другим.

— А если из-за того, что случилось с Пилар, вы будете не в состоянии справиться с тем, что вам предстоит?

— Я должна буду. Вы сделаете это?

— Если вы на этом настаиваете. Но сначала я должен осмотреть вас и убедиться сам, прежде чем решиться. Черт возьми, может быть, вы даже и не в положении.

Но она была беременна. И он согласился на аборт: вероятно, уже два месяца, хотя в таких случаях трудно точно определить из-за слишком малого срока беременности. Но чем раньше он сделает операцию, тем будет лучше для нее. Дина казалась весьма решительно настроенной на нее.

— Завтра? — спросил он. — Приходите в семь утра, а к пяти сможете уйти домой. Вы сообщите Марку?

Она покачала головой.

— Я скажу ему, что произошел выкидыш.

— И что дальше?

— Я не знаю. Я должна все обдумать.

— А что, если, решив остаться с Марком и снова заиметь ребенка, вы обнаружите, что после всего случившегося уже не сможете никогда забеременеть? Что тогда, Дина? Совесть замучает вас окончательно.

— Нет. Я не могу представить себе, что подобное может произойти. Но если так случится, тогда мне придется жить с этим чувством. И я готова к этому.

— Вы так уверены?

— Абсолютно. — Она встала. Доктор кивнул ей, записав адрес больницы, куда она должна была прийти.

— Это опасно? — Этот вопрос возник у нее только сейчас. На самом деле ей это было безразлично. Сейчас она готова была скорее умереть, чем вынашивать ребенка Марка.

Но доктор Джонс покачал головой и погладил ее по руке.

— Нет, совсем нет.

— Куда ты собралась в такой час? — Марк приподнял голову и взглянул на нее, пока она выбиралась из кровати. Она выругала себя за то, что разбудила его.

— К себе в студию. Я не могу спать.

— Тебе нужно полежать. — Но он произнес эти слова, уже закрыв глаза.

— Сегодня я еще належусь предостаточно. — По крайней мере, это соответствовало истине.

— Хорошо. — Но к тому времени, когда она оделась, он уже снова заснул, так и не увидев, как она ушла. Дина оставила ему записку. Она ушла и вернется во второй половине дня. Он может рассердиться, но никогда не узнает всей правды, а когда она вернется домой, будет слишком поздно. Забравшись в машину и заведя мотор, она взглянула на свои сандалии и джинсы. В последний раз она надевала их во время поездки в Кармел с Беном. Пока разогревался двигатель, она, глядя на бледное утреннее небо, поняла, что вновь возвращается к нему в мыслях. Последний раз она видела такое же небо вместе с ним. И затем без особой на то причины вспомнила, как доктор спросил ее: а что, если этот ребенок от другого мужчины? Но этого не могло быть, не так ли? Два месяца назад она была в постели с Марком. Но она также познакомилась с Беном в конце июня, ребенок мог быть и от него тоже. Отчего она не может знать наверняка? Почему она вместо двух месяцев не может быть беременна всего лишь месяц?

— Черт подери. — Она произнесла это вслух, одновременно нажав на педаль газа и вырулив на улицу. Что, если это его ребенок? Согласна ли она будет по-прежнему на аборт? Ей вдруг захотелось поговорить с ним, рассказать ему, спросить его совета, но это было безумием. Она поехала по указанному адресу, в голове у нее все перемешалось.

С перекошенным от волнения лицом и очень бледная, она добралась до места. Доктор Джонс уже поджидал ее. Он был спокоен и внимателен, как всегда. Дотронувшись до ее плеча, он спросил:

— Вы не передумали? — Она покачала головой, но ему не понравилось выражение ее глаз. — Пойдемте поговорим.

— Нет. Давайте приступим.

— Хорошо. — Он проинструктировал медсестру, и та отвела Дину в небольшую комнату, где ее попросили переодеться в больничную одежду.

— Куда меня отведут?

— Дальше по коридору. Вас там оставят на целый день. Сюда вы не вернетесь. — Впервые она вдруг почувствовала себя напуганной. Что, если будет больно? Если она умрет? Если по пути домой начнется кровотечение? Если… Медсестра начала объяснять ей, как будет проходить процедура высасывания плода, и Дина почувствовала, как бледнеет.

— Вы понимаете?

— Да. — Это было единственное, что ей пришло на ум. Она вдруг безумно захотела увидеть Бена.

— Вы боитесь? — Медсестра пыталась выглядеть участливой, но ей это не удавалось.

— Немного.

— Не бойтесь. Это пустяк. У меня было три аборта. — Иисус, подумала Дина. Как прекрасно. По сниженной расценке?

Дина сидела в ожидании в небольшой комнате. Наконец ее провели по коридору в другую комнату, где уложили на сверкающий чистотой стол, закрепив ноги в надлежащем положении. Обстановка походила на ту, в которой ей пришлось трижды рожать — сначала двух мальчиков, а потом и Пилар. Но то была комната не для абортов, а для родов. Она вдруг ощутила, как покрывается потом. Они оставили ее одну почти на полчаса. И она лежала там с поднятыми вверх ногами, стараясь побороть желание заплакать и напоминая себе, что скоро все будет кончено. Кончено. Навсегда. Они вытащат его при помощи этой машины. Дина оглянулась вокруг, пытаясь догадаться, который из всех зловеще смотрящих аппаратов был именно Тем Единственным, но они все были одинаково ужасны. Она почувствовала дрожание в ногах. Ей показалось, что прошли часы, пока наконец появился доктор Джонс. Она вся напряглась.

— Дина, мы сделаем вам укол, чтобы вы чуть расслабились и не были так напряжены.

— Я не хочу этого. — Она попыталась выпрямиться, но ей мешали закрепленные вверху ноги.

— Укола? Но вам станет намного легче при этом. Поверьте мне. Без него все будет гораздо труднее. — Он выглядел невероятно участливым, но она покачала головой.

— Я не хочу этого. Не укола, а аборта. Я не могу. Вдруг это ребенок Бена? — Эта мысль мучила ее весь последний час, или это было всего лишь оправдание, чтобы оставить ребенка? Она не была уверена.

— Вы решили окончательно, Дина? Или просто боитесь?

— И то и другое… Все… Я не знаю. — Ее глаза затуманились от слез.

— А что, если этот ребенок просто ваш и ничей другой? Как бы без участия мужчины. Как если бы вы посчитали, что он принадлежит только вам. Вы захотите его тогда?

Она подняла на него глаза и согласно кивнула.

Он освободил ей ноги.

— Тогда отправляйтесь домой, дружок, и все обдумайте. Ребенок будет только ваш, если это то, что вам нужно. Никто не сможет отнять его у вас. Он будет целиком ваш.

При мысли об этом она не смогла сдержать улыбку.

Марк принимал душ, когда она вернулась домой. Она бесшумно пробралась к себе в студию и заперла дверь. Что она сделала? Она решила сохранить ребенка; все, что сказал доктор, было правдой. Она могла одна воспитать ребенка и считать, что он принадлежит только ей. Она могла, не так ли? Или бэби будет всегда ребенком Марка? Как это было в случае с Пилар. Вдруг она поняла, что ей никуда от этого не деться. Этот ребенок был от Марка. Ей не хватит смелости воспитать его одной. Но разве это имеет значение? Она уже навсегда потеряла Бена.

Глава 26

— Доброе утро, Дина. — Марк взглянул на нее, усаживаясь в кресло. На привычном месте лежала кипа отобранных газет, кофе был горячий, и Дина расправлялась с яйцом. — Проголодалась с утра? — Он давно уже не видел, как она ела.

— Не очень. Ты можешь съесть мои гренки. — Она пододвинула к нему голубую в узорах тарелку из лиможского фарфора. Скатерть была в это утро тоже нежного светло-голубого цвета, что вполне соответствовало ее настроению.

Марк посмотрел на нее внимательно, пока она заканчивала яйцо.

— Ты все еще чувствуешь себя плохо?

Она пожала плечами, через мгновение подняв на него глаза.

— Нет.

— Я думаю, может быть, стоит вызвать доктора.

— Я увижу его на следующей неделе в любом случае.

Прошло уже три недели с тех пор, как она была у него. Три недели с того утра, когда она сбежала из дома, чтобы сделать аборт. Три недели с тех пор, как она виделась с Беном. И с того момента никаких известий от него. Она знала, что их теперь не будет. Когда-либо где-нибудь она повстречает его, и они немного поболтают как старые друзья. И это все. Все было кончено. И неважно, как они раньше относились друг к другу. При этой мысли она почувствовала, как все у нее сжимается внутри. Единственное, что ей захотелось, — это снова лечь в постель.

— Чем ты займешься сегодня? — спросил Марк участливо, но с отвлеченным видом.

— Ничем. Возможно, поработаю немного в студии.

Но она не работала там. Она просто сидела, уставившись на горы своих картин, которые галерея вернула ей, несмотря на изначальные протесты Бена. Но она не смогла пойти ему навстречу. Она не могла разрешить ему заняться продажей ее работ и одновременно не видеться с ним. К тому же ей не хотелось, чтобы он увидел ее в положении в эту зиму. У нее не было выбора. Она настояла в беседе с Салли, чтобы картины вернули обратно. Теперь они уныло стояли лицом к стенам студии, тупо уставившись обратной стороной холстов, вымазанных краской, на хозяйку. Лишь одна картина, ее портрет с Пилар, была обращена к ней лицом, и Дина всматривалась в нее часами.

— Не хочешь ли составить мне компанию и где-нибудь пообедать?

Она услышала слова, обращенные к ней, когда выходила, и, обернувшись, посмотрела на него, с королевским видом восседающего в своем кресле в столовой. Теперь он был ее королем, а она — его рабыней, и все оттого, что она оказалась слишком трусливой, чтобы решиться на аборт.

Она снова покачала головой.

— Нет, спасибо. — Она попыталась изобразить улыбку, но это едва походило на солнечный блик в зимнюю пору, чуть промелькнувший на снегу. Она не желала обедать с ним вдвоем. Ей не хотелось быть с ним, не хотелось, чтобы ее видели с ним вместе. Что, если Бен увидит их? Сама эта мысль была невыносимой для нее. Она всего лишь покачала снова головой и бесшумно вышла из комнаты, чтобы скрыться в своей студии.

Она сидела, сжавшись в комочек, прижав колени к подбородку. Слезы струились у нее по лицу. Казалось, прошли часы, прежде чем раздался звонок.

— Привет, детка, чем-нибудь занимаешься? — Это была Ким. Дина вздохнула и попыталась выдавить из себя улыбку.

— Ничем особенным. Сижу у себя в студии и думаю, что мне пора кончать с рисованием.

— Черта с два. И это после всех великолепных рецензий о твоей выставке. Как Бен? Продал ли он еще какие-либо из твоих картин?

— Нет. — Дина постаралась, чтобы ее голос не выдал все, что она чувствовала. — У него… него не было по-настоящему такой возможности.

— Боюсь, что это так. Но я убеждена, что по возвращении из Лондона она у него появится. Салли говорит, что он пробудет там еще неделю.

— О, я не знала. Марк вернулся три недели назад, и мы были страшно заняты. — Кимберли с трудом поверила этому; она знала, что из-за недавней гибели Пилар они никуда не выходили. По крайней мере, если верить тому, что сказала ей Дина в последний раз, когда они беседовали.

— А могу ли я вытащить тебя из твоей студии на обед?

— Нет, я… правда, я не могу.

Вдруг Ким почувствовала неладное в том, что услышала. В голосе Дины звучало столько боли, и такой неприкрытой, что это ее напугало.

— Дина? — Вместо ответа она услышала плач. — Могу я приехать сейчас?

Дина хотела ответить нет, хотела остановить ее, сказав, что не хотела бы ее видеть, но у нее не было на это сил.

— Дина, ты слышишь меня? Я еду. Я буду у тебя через пару минут.

Дина услышала шаги Ким уже в студии, не успев встретить ее внизу. Она не хотела, чтобы Ким увидела ряды картин, выстроившиеся у стен, но было уже слишком поздно. Ким, постучав один раз, шагнула внутрь и остановилась в изумлении, не сразу сообразив, что предстало ее взору. Около двадцати, а то и тридцати картин стояли, сгруппированные в ряды, у стен.

— Что это за работы? — Она знала, что это не могли быть новые холсты. Отделив картины друг от друга и увидев знакомые сюжеты, она повернулась к Дине, не скрывая удивления. — Ты порвала с галереей? — спросила Ким. Дина кивнула. — Но почему? Они устроили великолепную выставку твоих картин, рецензии были хорошими. В последний раз, когда я разговаривала с Беном, он сказал мне, что продал почти половину твоих работ. Отчего же? — И тогда она поняла. — Из-за Марка?

Дина, вздохнув, присела.

— Я просто должна была разорвать отношения с галереей.

Ким села наискосок от нее, озабоченно нахмурив брови. Дина выглядела чертовски плохо — измученная, бледная, с осунувшимся лицом; в глазах застыло какое-то трагическое выражение.

— Дина, я… я знаю, как ты должна чувствовать себя из-за Пилар. Или, пожалуй, не столько знаю, сколько могу вообразить. Но ты не можешь разрушать из-за этого всю свою жизнь. Ты обязана защищать свою карьеру от всего остального.

— Не в этом дело. Это из-за… из-за Бена.

Ее лицо, намокшее от слез, было закрыто руками, и ее слова были едва различимы.

Ким подсела ближе к Дине и крепко обняла ее.

— Дай себе выплакаться.

Не зная почему, Дина последовала ее совету. Она долго плакала в объятиях Ким и от потери Пилар, и из-за Бена, а возможно, и даже по поводу Марка. Она знала, что проиграла в соперничестве с его любовницей. Единственное, что она не утратила, был ребенок, которого она не желала. Ким хранила молчание, дав ей выплеснуть всю накопившуюся горечь. Прошли, казалось, часы, пока наконец она прекратила рыдать и посмотрела Ким в лицо.

— О, Ким, извини меня. Я не знаю, что случилось. Я просто…

— Ради Бога, не извиняйся. Нельзя держать все внутри. Ты просто не сможешь так дальше жить. Хочешь чашечку кофе?

Дина покачала головой и немножко повеселела.

— Может быть, чашку чая. — Ким, подняв трубку, позвонила на кухню.

— А может быть, потом мы сможем прогуляться. Как ты думаешь?

— А как ты? Оставила свою работу или просто взяла отгул, чтобы сыграть роль психиатра для меня? — Дина улыбнулась одними глазами, покрасневшими от слез.

— Черт возьми, если ты порываешь с галереей, может быть, и мне стоит бросить работу. В этом что-то есть.

— Нет, ты не права. У меня есть оправдание тому, что я сделала.

— Но почему? Я просто не понимаю.

Дина хотела было придумать что-либо, чтобы отделаться от расспросов. Но вместо этого она лишь взглянула на Ким.

— Я не хочу больше видеть Бена.

— Ты с ним порвала совсем?

На время все замерло вокруг, пока они смотрели друг другу в глаза. Дина кивнула.

— Ты собираешься остаться с Марком?

— Я обязана.

Дина вздохнула и принесла поднос, оставленный Маргарет с той стороны двери. Она протянула Ким кофе и принялась за свой чай. Крепко зажмурившись, она сделала осторожный глоток и наконец заговорила:

— У нас с Марком будет ребенок.

— Что? Ты шутишь?

Дина вновь открыла глаза.

— Если бы я могла. Это выяснилось, когда я была во Франции. Я упала в обморок в маленькой деревенской церкви через несколько дней после похорон, и Марк настоял на том, чтобы отвезти меня, в местную больницу. Он полагал, что я страдала от чего-то периодически повторяющегося, мы были оба тогда в состоянии, близком к истерике. Кто в такой ситуации мог предположить подобное? И тогда они обнаружили, что я беременна уже два месяца.

— На сегодня какой у тебя уже срок?

— Ровно три месяца.

— Ты не выглядишь на этот срок. — Все еще не оправившись от потрясения, Ким остановила свой взгляд на ее еще плоском животе, обтянутом джинсами.

— Я знаю, что не выгляжу. Я полагаю, что на этот раз у меня будет небольшой живот; к тому же я столько нервничала, что очень похудела.

— Иисус. А Бен знает? Дина покачала головой.

— Я не могла заставить себя рассказать ему об этом. Я думала… хотела сделать аборт. И я попыталась. Все уже было готово, но, когда меня положили на стол, я просто не смогла. Помня о двух мертвых мальчиках и теперь о Пилар. Я просто не могу, даже несмотря на то, что я совсем не хочу иметь этого ребенка.

— А Марк желает его?

— Он в восторге. Он получит наконец своего сына. Или замену Пилар.

— А ты, Дина? — Голос Ким был мягким до боли.

— Что получаю я? Почти ничего. Я теряю единственного человека, которого по-настоящему люблю. Я обречена на узы замужества, которые, как я поняла, уже давно порваны. У меня будет ребенок, который может и не выжить, а если выживет, то он будет целиком во власти Марка, который воспользуется этим, чтобы настроить его снова против меня, сделав стопроцентным французом. Бог знает, Ким, я уже прошла через все это. Но у меня нет выбора, что я могу сделать?

— Он может принадлежать тебе одной, если ты захочешь его. И Бен может даже захотеть его, если это и не его ребенок.

— Марк никогда не отпустит меня. Он сделает все, что в его силах, чтобы остановить меня. — Хотя эта угроза была весьма туманной, Дина, казалось, была напугана уже своими собственными словами. Ким заметила боль в глазах подруги.

— Но что он может сделать?

— Не знаю. Что-нибудь. Что угодно. У меня такое чувство, что я никогда не смогу выбраться отсюда. Если я попытаюсь сделать что-либо по-своему, он предпримет все усилия, чтобы не допустить этого. И тем самым он разрушает мою веру в себя, убеждая меня в моей неспособности к самостоятельным поступкам.

— Я хочу спросить тебя, Дина, кое о чем. — Ким посмотрела на нее долгим и пристальным взглядом. — Ты рисуешь что-нибудь сейчас?

Дина покачала головой.

— А что толку? Я не могу выставляться. — Она беспомощно чуть заметно пожала плечами.

— Ты не выставлялась почти двадцать лет, но ты все же рисовала. Почему же ты прекратила это теперь?

— Не знаю.

— Тебе запретил Марк? Потому что он думает, что это глупо, принижает и тебя, и твое искусство? — Глаза Ким полыхали огнем.

— Не знаю, может быть… Он умеет сделать так, что все кажется банальным и бессмысленным.

— А Бен?

Голос Дины сделался вдруг очень мягким, в глазах у нее снова появился тот самый свет, который Ким замечала у нее так редко.

— С Беном совсем по-другому.

— Не кажется ли тебе, что Бен мог бы полюбить этого ребенка?

— Я не знаю. — Дина, вспомнив о реальном положении дел, посмотрела на Ким долгим, пристальным взглядом. — Я не могу задать ему этот вопрос. Разве ты не понимаешь, что я уже была беременна от Марка, когда спала с ним все то время? Неужели не ясно, сколь безобразным все это выглядит? — Весь вид Дины говорил о том, как она ненавидела себя в этот момент.

— Ради Бога, не надо быть такой чертовски строгой к самой себе. Ты не знала, что была беременна. Не так ли?

— Да, конечно, не знала.

— Вот видишь! Ради Бога, Дина, ребенок может быть и от Бена!

Но Дина покачала головой.

— Нет. Существует разница в месяц.

— Разве они не могли ошибиться? Тебе бы следовало знать.

— Да, конечно, но мне трудно судить, так как у меня месячные бывают нерегулярно, что создает путаницу. Я должна полагаться на их выводы, а не на свои. А они утверждают, что я могла забеременеть с середины до «конца июня. Ребенок может все же быть от Бена… хотя это маловероятно.

Ким сидела молча некоторое время, наблюдая за подругой, прежде чем задать ей вопрос, который был для нее очень важным. Все остальное было менее значительным.

— Дина, ты хочешь этого ребенка? Допустим, если бы ничего этого не было, если бы оба они исчезли с лица земли, а осталась бы только ты, хотела бы ты этого ребенка? Подумай немного, прежде чем ответить.

Но ей не нужно было думать. Доктор Джонс спросил ее о том же самом. Она взглянула на Ким, и в глазах у нее зажегся теплый свет.

— Мой ответ — да. Да, я хочу его. Я хочу, чтобы этот ребенок был моим. Моим. — Она отвернулась вся в слезах. — И я могла бы сказать себе, что это ребенок Бена.

Ким вздохнула и поставила на стол свою чашку.

— Тогда, ради Бога, роди его. Люби его и наслаждайся им. Будь с ним. Расцветай вместе с ним… но делай это одна. Уйди от Марка, чтобы, по крайней мере, радоваться своему ребенку.

— Я не могу. Я боюсь.

— Чего?

Дина стыдливо опустила голову.

— Вся беда в том, что я сама не знаю.

Глава 27

— Я не знаю, Ким. Мне не нравятся образцы, да и общий вид требует шлифовки. — Бен провел рукой по волосам и стал рассматривать безразличным взглядом противоположную стену. С ним было невозможно работать все утро, и Ким, наблюдая за Беном, поняла, что мучило его.

— Может быть, если бы ты хоть немного поспал вчера вечером после прилета из Лондона, они понравились бы тебе чуть больше. — Она пыталась раздразнить его, но все было бесполезно. Он выглядел хуже, чем Дина, и с ним было нелегко.

— Не валяй дурака. Ты знаешь, какой вид мне нужен.

— Хорошо. Мы попробуем снова. Ты будешь здесь хотя бы в течение двух недель, чтобы снова проверить мою работу? Или снова сбежишь куда-либо? — В последнее время он очень много отсутствовал.

— В следующий вторник я еду в Париж, но вернусь недели через две. Мне нужно заняться своим домом.

— Ты перестраиваешь его?

— Я переезжаю.

— Почему? Я думала, он тебе нравится. — Ким подружилась с Беном за то время, что они занимались улаживанием контракта. Особенно тесные связи установились между ними благодаря его взаимоотношениям с Диной.

— Я больше не могу выносить это место. — Вдруг она почувствовала, как его глаза пытливо смотрят на нее. — Ты ее видела? — Ким молча кивнула. — Как она?

— Нормально. — Разбитая полностью, уничтоженная, как и ты.

— Хорошо. Как бы мне хотелось сказать то же самое о себе. Ким, я… я не знаю, как сказать. Я схожу с ума. Я не могу вынести все это. Я никогда не испытывал ничего подобного. Даже тогда, когда моя жена ушла от меня. Но это все просто бессмысленно. У нас все было так хорошо. И я обещал ей… Я обещал, что мы будем вместе только этим летом, что я не буду подталкивать ее к решению. Но, Иисус, она похоронит себя, живя с этим человеком. Я не уверен даже, что он любит ее.

— Если это тебя утешит, я также не уверена в этом.

— Ничуть. Она все же решила остаться с ним независимо от твоего или моего мнения. Она счастлива? Продолжает рисовать?

Ким хотела солгать ему, но не смогла.

— Нет, ни то, ни другое.

— А отчего? Из-за Пилар? Я не вижу в этом смысла. Она могла бы попросить меня подождать, и я бы стал ждать. Она могла бы остаться с ним па некоторое время. Я не оказывал бы на нее давление. Чем он ее так держит?

— Взаимоотношения в этом смысле бывают забавными. Для посторонних это трудно понять. Я знала людей, которые, ненавидя друг друга, продолжали жить вместе в течение пятидесяти лет.

— Это звучит восхитительно. — Но взгляд его оставался мрачным даже во время беседы с ней. — Я бы позвонил ей, но не уверен, что стоит.

— А как ты, Бен? Как поживаешь? — Ее голос звучал до боли участливо.

— Я постоянно чем-то занимаюсь. У меня нет другого выхода. Она не оставила мне никакого выбора.

Ким захотелось сказать ему, что он переживет все это, но ей подумалось, что это было бы очень жестоко с ее стороны.

— Могу ли я чем-либо помочь?

— Да. Помоги мне похитить ее. — Он отвел глаза в сторону. — Ты знаешь, я даже не могу больше смотреть на своего Уайета, его картина слишком напоминает мне ее. — Он вздохнул и встал, как бы стараясь уйти от своих собственных мыслей. — Я не знаю, что делать, Ким. Я не знаю, что же мне, черт подери, делать.

— Ты бессилен в этом. Я сама хотела бы тебе помочь.

— И я тоже. Но ты не сможешь. Пошли, я угощу тебя завтраком.

Ким убрала образцы реклам к себе в «дипломат» и поставила его па пол. Ей было мучительно больно видеть его в таком состоянии.

— Ты знаешь, я мечтаю о том, что однажды наткнусь на нее. Куда бы я ни шел — в ресторан, магазин, даже на почту, — везде я не перестаю отыскивать ее взглядом… как если бы, чем больше я искал ее, тем скорее увидел бы ее лицо.

— Она редко выходит теперь из дома.

— С ней все в порядке? Она здорова, не так ли?

Ким тупо покачала головой, и он продолжал:

— Я надеюсь, что единственный выход для меня — постоянно двигаться, ездить, бегать.

— Ты не сможешь делать это всегда. — Она поднялась и последовала за ним к двери. Он печально посмотрел на нее глазами человека, отгороженного от всего мира стенами своего собственного дома.

— Я могу попытаться.

Глава 28

— Что сказал доктор сегодня? — Дина была уже в кровати, когда Марк вернулся домой. — Все в порядке?

— Он сказал, что для четырех месяцев я выгляжу удивительно нерасполневшей, но он полагает, что это связано с общей потерей веса и нервным стрессом. Он ждет меня снова на прием через две недели, чтобы убедиться в том, что он уже слышит биение сердца ребенка. Сейчас это еще трудно определить, но доктор Джонс считает, что он должен был бы услышать его сегодня. Возможно, теперь через две недели… — Но по взгляду Марка было видно, что он совсем не опечален этим.

— Как прошел день?

— Невероятно устал. У нас новое дело. — Он выглядел довольным.

— Где?

— В Амстердаме. Мы занимаемся им вместе с Джимом Салливаном. — Он посмотрел на нее с улыбкой. — Я сказал тебе, что не буду постоянно отсутствовать. Разве я не верен своему слову?

— Да, это так. — На этот раз она тоже улыбнулась. Он был дома уже два месяца и никуда не убегал. За исключением поездки в Париж на выходные дни. Не то чтобы это сейчас имело особое значение. В некотором роде она даже была рада этому, но он сообщил ей, что его связь с той девушкой была навсегда закончена.

— В таком случае у тебя нет причин не взяться за новое дело. Когда оно должно быть представлено в суд?

— Не раньше июня скорее всего. После того, как появится ребенок.

Ребенок. Он все еще был не очень реальным. Для нее, но только не для Марка.

— Не хочешь ли что-нибудь поесть? Я спущусь вниз за едой. — Он взглянул на нее через плечо, стоя у двери, нежно улыбнувшись. Все, о чем он думал, было связано с их ребенком и ее самочувствием, поскольку это касалось их сына. Иногда это трогало ее, но чаще — раздражало. Она знала, что он проявлял заботу не о ней, а только о бэби, о его Наследнике.

— Что ты будешь есть, соленья и мороженое?

— А что хочется тебе, Дина? Икру и шампанское? Это легко устроить.

— С меня, достаточно нескольких крекеров.

— Весьма обыденно. Надеюсь, у ребенка вкус будет лучше.

— Уверена в этом. Он вернулся через несколько минут с крекерами для нее и сандвичем для себя.

— Ни клубники, ни пиццы, ни мексиканских блюд?

В первый раз за многие месяцы он заметил в ней чувстве юмора. Сегодня она приятно провела свой день. После визита к доктору сходила с Ким пообедать. В эти странные дни, полные тоски и одиночества, Ким помогала ей сохранить душевное равновесие. И Дина могла рассказать только ей о том, как скучала без Бена. Она все еще надеялась на то, что боль пройдет. Хотя до сих пор никаких признаков ее затухания не было и в помине.

Марк собрался было предложить ей разделить с ним сандвич, когда рядом с ней зазвонил телефон.

— Хочешь, чтобы я ответила? Видимо, это тебя.

— В этот час? — Он взглянул на свои часы, затем кивнул. В Европе было восемь утра. Скорее всего звонили ему. Он сел на кровать рядом с женой. Он давно не замечал ее столь дружелюбный тон. Улыбнувшись ей снова, он взял трубку. — Алло? — Раздался обычный шум междугородных линий связи, и он подождал, пока не отзовется кто-либо из его клиентов, столь срочно нуждавшихся в нем.

— Марк Эдуард? — Услышав голос, полный безумного отчаяния, он почувствовал, как внезапно бледнеет. Шантал. Дина увидела по его спине, как он весь слегка съежился, а потом, нахмурившись, отвернулся от нее.

— Да? В чем дело? — Он разговаривал с ней только этим утром. Почему она звонила ему домой? Он уже пообещал ей, что вернется в Европу в течение ближайших недель. Он был уверен, что ему удастся сбежать от Дины сразу после Дня Благодарения. К тому времени он уже выполнит свой долг. Два с половиной месяца находиться рядом с ней, в Штатах. — Что-нибудь случилось?

— Да. — Он услышал ее длинное приглушенное всхлипыванье и почувствовал, как страх пронизывает все его тело. — Я… я снова в больнице.

— Ох, черт возьми. — Он закрыл глаза, и Дина увидела, как он сдвинул брови. — Почему сейчас именно? Все то же самое?

— Нет. Я перепутала дозы инсулина.

— Вы никогда не ошибались. — Кроме как нарочно, подумал он, вспомнив о ночи в больнице и чувстве паники, охватившем тогда его. — После всех этих лет вы должны это знать точно… — Дьявол. Он ощущал всю неловкость своего сидения и беседы с ней здесь в присутствии Дины, наблюдающей за ним. — Но у вас все в порядке?

— Я не знаю. — И затем после некоторой паузы: — О, Марк Эдуард. Ты мне нужен. Ты не можешь приехать? — Черт возьми. Как он может обсуждать это в ее присутствии?

— У меня нет под рукой необходимых бумаг, чтобы проинформировать вас о сложившейся ситуации. Нельзя ли нам обсудить это завтра в моей конторе? — Он взял телефонный аппарат и через всю комнату направился к креслу. Дина вернулась снова к чтению книги. Беседа была скучной, и Марк казался рассерженным.

Но Марк понял, что оператор-телефонист вряд ли нашел эту беседу скучной. Предложение позвонить ему в контору на следующий день привело Шантал в состояние легкой истерики.

— Нет. Ты не можешь избавиться от меня.

— Я не избавляюсь от вас. Я просто не знаю, когда я смогу.

— Тогда можно мне приехать к тебе? Ты обещал мне перед тем, как уехать, что, если не сможешь выбраться сюда, я могу приехать к тебе. Почему же мне нельзя этого сделать?

— Я поговорю с вами об этом завтра утром, когда найду необходимые материалы. Не можете ли вы подождать часов десять, а я вам перезвоню сам? — В его голосе теперь зазвучали стальные нотки.

— Где я смогу найти вас? — Она дала ему название частной клиники, и он был благодарен ей, по крайней мере, за то, что она была не в американском госпитале. Сама мысль о том, чтобы позвонить ей туда, была невыносима.

— Я свяжусь с вами, как только приду на работу.

— Если ты не сделаешь этого, я сразу же сяду на первый самолет.

Она вела себя подобно избалованному ребенку. И весьма опасно. Он не хотел иметь больше никаких неприятностей с Диной. Пока не родится ребенок. Тогда они посмотрят. Поскольку сам он по национальности француз, его ребенок будет иметь юридическое право считаться французом, равно как и американцем. Живя во Франции, он подпадает под французскую юрисдикцию и будет полностью принадлежать ему. Если он захочет забрать ребенка во Францию, Дина ничего не сможет сделать, чтобы вызволить его оттуда. Ничего. Одна мысль об этом поможет ему продержаться в таком положении следующие семь месяцев. Когда ребенку исполнится месяц, они поедут во Францию навестить бабушку в первый раз после рождения. Дина, конечно, поедет тоже, но тогда ей придется сделать выбор. Она может остаться либо уехать. Но ребенок так и останется на его родине. В случае необходимости он будет жить с матерью Марка, а Марк сделает все, чтобы большую часть времени находиться с ним там. Этот ребенок принадлежит ему… так же полностью, как и Пилар принадлежала бы, если бы не Дина. Мысль о будущем бэби отвлекала его от мыслей о Пилар. Этот ребенок будет полностью его ребенком. Тем временем ему пока нужна Дина. Она должна быть здоровой и радостной, пока не родит ребенка. А потом он был бы вполне счастлив оставаться с ней в браке, если она согласится жить с ребенком во Франции. Он продумал все-все до мельчайших деталей. И теперь было не время для Шантал грозить ему потрясениями.

— Марк Эдуард? Ты слышишь меня? Я сказала, что, если ты не приедешь, я сяду на ближайший самолет.

— Куда? — В его голосе звучали ледяные нотки.

— В Сан-Франциско, конечно. А куда же еще?

— Дайте мне принять решение. И я дам вам знать. Завтра. Вы меня поняли?

— D'accord[87]. И Марк Эдуард?

— Да? — При звуке ее голоса он смягчил свой тон.

— Я очень люблю тебя.

— Я абсолютно убежден в том, что это взаимное соглашение. — На мгновение он почти улыбнулся. — Я позвоню вам через несколько часов. Доброй ночи.

Марк положил трубку, издав вздох облегчения. Он не заметил, что Дина следила за ним.

— Недовольные клиенты?

— Нет ничего, с чем бы я не смог справиться.

— А разве есть что-то, когда ты не в силах помочь?

Он улыбнулся, посмотрев ей в глаза.

— Надеюсь, что нет, моя дорогая. Я искренне надеюсь на это.

Через полчаса он был в кровати, Дина лежала рядом с открытыми глазами.

— Марк?

— Да? — В комнате было темно.

— Что-то случилось?

— Нет, конечно, нет. Что могло случиться?

— Не знаю. Этот звонок… тебе нужно больше ездить, чем ты это делаешь сейчас? — Но она знала ответ на этот вопрос.

— Да. Но я постараюсь управиться со всем. Я не хочу оставлять тебя одну.

— У меня все будет хорошо.

— Возможно. Но пока у меня не будет особой необходимости в поездках, я не уеду.

— Я ценю это.

Впервые за многие месяцы она с теплотой подумала о нем, и он закрыл глаза на мгновение, когда она дотронулась до тыльной стороны его ладони. Он хотел взять ее руку, подержать ее, поцеловать, сказать ей Моя Диана, но он уже не смог. Совсем не смог. Не теперь. Сейчас его мысли были полностью поглощены Шантал.

— Не беспокойся, Дина. Все будет в порядке. — Он погладил ее по руке и повернулся к ней спиной, отодвинувшись на самый дальний край кровати.

— Как это называется, звонить мне домой посреди ночи? — Голос Марка Эдуарда гремел в трубку над целым континентом и океаном.

— А что, если бы она подошла к телефону?

— Ну и черт с ней, она и так знает.

Нет. Она тогда знала, в прошедшем, а не в настоящем времени.

— Меня Мало волнует, что она знает, ты не имеешь права так поступать, я просил тебя не делать этого.

— Я имею право делать то, что хочу. — Но ее голос дрогнул. Внезапно она заплакала в трубку. — Я не могу, Марк Эдуард. Я не могу продолжать так жить. Пожалуйста, прошло уже более двух месяцев.

— Не более двух месяцев, а чтобы быть точным, два дня и два месяца. — Но он решил потянуть время. Он знал, что нужно что-либо предпринять, если он не хочет потерять ее. Ему предстояла трудная зима, когда придется разрываться между ними обеими.

— Пожалуйста… — Она почти ненавидела себя за то, что унижается перед ним, но он ей был нужен. Она хотела быть с ним. Она не хотела отдавать его снова жене. События всегда развивались не в ее пользу, даже смерть Пилар сблизила его и Дину, поскольку они нуждались тогда друг в друге. А теперь он был нужен ей больше, и она не собиралась его терять.

— Марк Эдуард? — В ее голосе снова зазвучала угроза.

— Шантал, дорогая, не можешь ли ты еще подождать чуть-чуть?

— Нет. Если ты не предпримешь что-либо теперь, между нами все кончено. Жить так, как сейчас, я больше не желаю. Я сойду с ума.

О, Боже, что же ему с ней делать?

— Я приеду на следующей неделе.

— Нет, ты не приедешь. Ты найдешь оправдание. — Внезапно ее тон снова стал жестким. — Меня привез в больницу, Марк Эдуард, мужчина, мой друг, о котором я говорила тебе этим летом. Если ты не разрешишь мне приехать к тебе навсегда, я…

— Не угрожай мне, Шантал! — Но что-то в ее словах и в том, как они были произнесены, заставило сжаться его сердце.

— Ты хочешь сказать мне, что выйдешь за него замуж?

— Почему бы нет? Ты женат, почему бы и мне не выйти замуж?

Господи. А что, если она говорит всерьез? Что, если она, как и в случае с попыткой самоубийства, предпримет шаги в подобном духе?

— Если ты приедешь сюда, — сказал он, — ты не сможешь бегать по всему городу. Тебе нужно будет вести себя осторожно. Тебе все здесь может быстро наскучить.

— Ты позволишь мне самой решить это? — Она поняла, что он колеблется, и ее лицо на другом конце провода озарилось улыбкой. — Я буду хорошо вести себя, я обещаю тебе.

И тогда он тоже улыбнулся.

— Ты всегда великолепна. Даже не просто великолепна, а несравненна. Хорошо, ты законченная маленькая шантажистка, ты слышишь, я позабочусь о билете сегодня же.

Она победно закричала от радости.

— Когда я могу приехать?

— Когда они самое раннее разрешат тебе выписаться?

— Сегодня вечером.

— Тогда приезжай завтра. — Они оба не скрывали своей радости. Черт с ними, с осложнениями разного рода, он умирал от желания увидеть ее.

— Oui, mon amour[88]. — Она олицетворяла одновременно и невинность, и силу, подобно ракете с ядерной начинкой, которую завернули в шелковую розовую материю.

— Je t'aime[89].

Глава 29

Шантал первой прошла таможенный контроль, и, пока он смотрел, как она направлялась к нему, он почувствовал, что на его лице расплывается улыбка. Мой Бог, она выглядела такой красивой. Она была одета в костюм из замши светло-золотистого цвета, с громадным меховым воротником из рыси и шляпой в тон. Ее с рыжеватым отливом волосы выглядывали из-под шляпы, а золотистого цвета глаза, казалось, искрились от радости, пока она бежала к нему. Он понял, что в какой-то миг она была готова обнять его, но вовремя опомнилась. Вместо объятий они зашагали бок о бок, нашептывая что-то, смеясь и беседуя; они были готовы расцеловаться и сразу наброситься друг на друга. Сразу было видно, сколь счастливы они были вместе. Он стал почти забывать, какой желанной она была, какой особенной. Поскольку их общение в последнее время ограничивалось беседами по телефону, он стал почти забывать, каким пьянящим было ее очарование. Он с трудом удерживался от желания дотронуться до нее, пока они не сели в заказанный лимузин. И только там наконец он крепко прижал ее к себе, трогая ее лицо и тело, иссушая ее губы поцелуями.

— О, Боже, с тобой я чувствую себя просто превосходно. — Обнимая ее, он почувствовал, что почти задыхается, и она улыбнулась. Теперь она восстановила свой контроль над ним снова, и даже ее смеющиеся глаза излучали превосходство.

— Идиот, ты бы продержал меня вдали от себя целый год.

— Нет, но я… дела меня просто поглотили.

Она закатила глаза и вздохнула.

— Не имеет значения. Все теперь окончено. Пока мы вместе, мне па все наплевать.

На мгновение он хотел поинтересоваться, как долго она собиралась здесь пробыть, но не решился спросить вслух. Он не хотел говорить с ней, он просто жаждал держать ее в объятиях и заниматься с ней любовью до конца жизни.

Автомобиль подрулил к площадке у отеля «Хантингтон», и Марк помог ей выбраться. Он уже заказал ей номер и оплатил его вперед за десять дней. Им ничего не оставалось, как скрыться в ее номере. В конторе он сказал, что его не будет в течение всего дня.

— Марк? — В темноте ночи она, совсем сонная, с трудом оторвала голову от подушки и улыбнулась. Был третий час ночи, и прошло не более двух часов с тех пор, как она заснула.

— Нет. Это президент. Кого ты ожидала?

— Тебя. Почему так поздно? — Он даже не позвонил, но, по правде, она не очень волновалась.

— Понаехала масса клиентов из других мест. Мы провели много закрытых встреч, не прерываясь даже для того, чтобы пойти пообедать. — На самом же деле они связались с рестораном в «Этуаль» и договорились, чтобы им привезли обед в номер.

— Это звучит так скучно. — Она улыбнулась в темноту, перевернувшись на другой бок.

— Как ты себя чувствуешь? — Он раздевался, стоя к ней спиной. Было так странно вернуться домой сейчас после того, как он провел почти целую ночь в другом месте. И ему нужно было придумать себе подходящее оправдание. Он обещал, что проведет с Шантал выходные дни, включая и часть рабочих.

— Спасибо, нормально. Я хочу спать.

— Хорошо. И я тоже. — Он забрался в кровать, дотронулся до ее щеки, поцеловав в макушку. — Bonne nuit[90]. — Расставаясь с Шантал, он произнес эти же слова, но добавил при этом: — Mon amour[91].

— Это мне безразлично, — сказала Шантал. — Я не уеду. Если ты перестанешь платить за гостиницу, я сделаю это сама или найду себе квартиру. В визе сказано, что я могу находиться здесь целых шесть месяцев.

— Это глупо. — Марк свирепо смотрел на нее через всю комнату. Они спорили уже около часа, и дрожь нежно очерченного подбородка Шантал выдавала ее безудержную ярость. — Я сказал тебе. Я буду в Париже через две недели.

— А как долго? Пять дней? Неделю? И что потом? Я не увижу тебя еще два месяца. Non! Non, non et non[92]! Либо мы будем вместе сейчас, либо все кончено. Навсегда! И это, Марк Эдуард Дьюрас, мое последнее слово. Определись наконец в своих желаниях. Либо я остаюсь здесь сейчас, и мы что-либо вместе придумаем, либо я отправляюсь домой. И на этом кончим. Finis! C'est compris?[93] — В этой изящной комнате ее голос звучал как вопль. — Игра, в которую мы играли, закончена для меня. Никаких игр. Я сказала тебе об этом перед приездом. Я не понимаю, что тебя так удерживает рядом с ней. Теперь у тебя нет даже оправдания в лице Пилар. Но мне наплевать. Я не собираюсь жить таким образом без тебя все оставшееся время. Я просто не могу. Либо я остаюсь. Либо… — она угрожающе посмотрела на него, — я ухожу навсегда.

— А что будет, когда через шесть месяцев истечет срок действия твоей визы? Это в том случае, если я позволю тебе это сделать.

Его голова лихорадочно работала, и он быстро соображал… шесть месяцев. Это неплохая идея. Тогда Шантал сможет отправиться домой, а он через несколько недель последует за ней. И после этого устроит Дину с ребенком у своей матери на улице Франсуа Первого. И для него будет вполне благоразумным проводить большую часть времени там. Он будет совершать рейсы между Европой и Штатами, но его основным местом пребывания будет Париж.

— Ты знаешь, Шантал, — сказал он, — в конце концов все может устроиться наилучшим образом. Как ты смотришь на то, что я подумываю о переводе моей основной резиденции отсюда в Париж на следующий год? Я сохраню здесь контору, но вместо периодических поездок из Штатов в Париж я поступлю наоборот, то есть буду жить постоянно в Париже.

— С женой? — Она с подозрением посмотрела на него, так как не была уверена до конца в том, что у него было на уме.

— Необязательно, Шантал. Совсем необязательно. В следующем году я собираюсь провести ряд изменений. — Он взглянул на нее, слегка улыбаясь, и в глазах у нее появились радостные огоньки.

— Ты переедешь в Париж? Почему? — Она хотела добавить: «из-за меня», но не осмелилась.

— У меня есть ряд причин для этого, и ты — не последняя среди них.

— Ты говоришь серьезно? — Она наблюдала за ним, и ей понравилось то, что она увидела.

— Вполне.

— А тем временем?

— Я мог бы разрешить тебе остаться здесь. — Он слегка улыбался. Не успел он произнести эти слова, как она, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, очутилась в его объятиях.

— Ты и вправду так думаешь?

— Да, моя дорогая, именно так.

Глава 30

Марк Эдуард припарковал свой «ягуар» на углу и достал с сиденья большую, но не броскую коробку. Он уже отправил ей цветы, чтобы не испытывать неудобство, появившись с ними на улице. Коробка, хоть и была громоздкой, внешне не привлекала внимание. Он остановился у узкого здания, зажатого между особняками на Ноб Хилл, и нажал на одну из двух кнопок. Это была уютная квартира, в которую можно было попасть, поднявшись по невысоким ступенькам лестницы. Полы были из черно-белого мрамора, а дверные ручки и замки из меди были начищены до блеска. В веселом настроении он поджидал, заслышав ее шаги у двери. Они сняли квартиру со всей обстановкой с ноября до июня. На ее поиски ушло не более недели. Шантал жила здесь всего лишь два дня, и это будет их первым «домашним» обедом.

Марк прислушался к ее поспешным шагам за дверью и не смог сдержать улыбку. Он принял правильное решение, хотя и не без ее нажима, но его радовала мысль, что она будет рядом всю зиму. И весну. Дина больше не появлялась с ним нигде; большую часть времени она проводила в студии, хотя и не работала там, а просто сидела.

— Ну что там? — Он снова нажал на кнопку. И вдруг дверь открылась настежь, и она предстала перед ним в белом шифоновом халате и сандалиях серебристого цвета.

— Bonsoir[94], месье. — Она сделала глубокий реверанс, затем поднялась с лукавой улыбкой на лице. В квартире был полумрак, но в дальней комнате он разглядел небольшой круглый столик с цветами и свечами, сервированный к обеду.

— Как все мило! — Он обнял ее и посмотрел вокруг, Свет свечей мягко отражался в столовом серебре, все вокруг сверкало и сияло. Эта прелестная маленькая квартира принадлежала женщине-дизайнеру, которая жила зимой во Франции со своим любовником. Все отлично устроилось. Он крепко сжал ее в своих объятиях. — Ты красивая женщина, Шантал, ma chérie[95]. И от тебя исходит такой божественный аромат. — Она рассмеялась. За день до этого он послал ей большой флакон духов «Джой». Это просто восхитительно, что она была рядом. Он мог сбежать из конторы, чтобы пообедать с Шантал, встретиться с ней поздно вечером перед уходом домой. Он мог утром забежать к ней выпить чашку кофе и расцеловать, а после полудня заняться любовью.

— Что в этой коробке? — Она с нескрываемым любопытством разглядывала огромный сверток. Он медленно провел рукой вдоль ее щиколотки. — Перестань! Что там в коробке? — Она смеялась, а он продолжал поглаживать сверху вниз ее оголенные ноги.

— В какой коробке? В ней ничего нет. — Он дотронулся губами до внутреннего изгиба ее колена и стал медленно двигаться вверх к бедру. — Я нахожу тебя намного интереснее, моя любовь, чем все содержимое неизвестных коробок. — Она вполне разделяла его интерес, и вскоре халат оказался смятым на полу…

— Проклятье. — Она выбралась из его объятий, когда они, разомлевшие, лежали на кровати. Они проспали не менее получаса. Марк Эдуард удивленно приподнялся.

— Проклятье? Что это значит? — Он пытался сделать оскорбленный вид, растянувшись поперек кровати. Он был похож на очень длинного кота очень светлой окраски. Но она была уже в середине комнаты.

— Индейка! Я забыла! — Она пулей влетела в кухню, а он, откинувшись, лежал на кровати и ухмылялся. Но через минуту она вернулась, успокоившись.

— Ça va?[96]

— Oui, oui[97]. Я готовлю ее уже почти шесть часов, а она даже не подгорела.

— С ними всегда так, поэтому они и напоминают по вкусу солому. А почему, хотел бы я знать, всего лишь после трехнедельного пребывания в Штатах ты начала уже готовить индейку? — Дразня ее, он приподнялся, и она села рядом с ним на кровати.

— Я приготовила ее потому, что завтра День Благодарения, и я очень благодарна.

— Благодарна? За что? — Прежде чем лечь снова, он взъерошил копну ее с рыжеватым отливом волос, которые, распластавшись по плечам, изящно оттеняли нежные черты ее лица. — За что же ты так благодарна, прелестное дитя?

— Благодарна тебе за то, что живу здесь, в Штатах. — La vie est belle, mon amour[98].

— Неужели? Тогда пойди открой пакет. — Он пытался сдержать улыбку.

— Ох, какой ты! — Она убежала в другую комнату и вернулась с коробкой, обернутой в бумагу коричневого цвета. — Что это? — Она была похожа на маленькую девочку в ожидании рождественского подарка, и он улыбнулся. — Qu'est-ce que c'est?[99].

— Вскрой и посмотри! — Он получил не меньшее удовольствие, чем Шантал, когда, разорвав оберточную бумагу, она обнаружила невзрачного вида коричневую коробку. Он явно наслаждался своими проделками. Она сидела, уставившись на коробку, боясь открыть ее и растягивая удовольствие в предвкушении сюрприза.

— Это что-то для дома? — Она посмотрела на него своими громадными глазами, но он перевел свой взгляд, медленно скользя им по ее великолепной груди, пока она, сидя рядом с ним на кровати, голая, прижимала к себе подарок.

— Продолжай, глупышка… Посмотри, что там. — Она открыла верх и запустила руку в тонкую оберточную бумагу, чтобы выяснить, что там находится. И тут же отдернула руку, будто дотронулась до пламени, мгновенно поднеся ее ко рту.

— О, нет! Марк Эдуард!

— Да, мадемуазель?

— Ох… — Шантал снова запустила руки в бумагу, и пока она медленно, с особой осторожностью вытаскивала содержимое, ее глаза все больше расширялись. На этот раз она, почти задыхаясь от напряжения, извлекла все наверх и принялась нежно поглаживать мех. Это была великолепная, темно-коричневого цвета шуба из русского соболя.

— О, мой Бог.

— Давай-ка примерь ее. — Он взял шубу и осторожно накинул ей на плечи. Она просунула руки в рукава и застегнулась до самого подбородка. Шуба была скроена великолепно и превосходно смотрелась на ней, ложась мягкими линиями вокруг тонкой талии и узких бедер.

— Bon Dieu, chérie, que tu es belle[100]. Ты невообразимо прекрасна, Шантал. Моя дорогая! — Он смотрел со смешанным чувством трепета и исступления, как она кружилась, а полы шубы, слегка распахнувшись, приоткрывали ее босые ноги.

— У меня никогда не было ничего подобного. — Бросая взгляды то в зеркало, то на Марка, она не скрывала своего радостного изумления. — Марк Эдуард, это такой… такой, ни с чем не сравнимый подарок!

— Как и ты. — Не сказав больше ни слова, он пошел за бутылкой шампанского. Вернувшись с бутылкой и двумя бокалами, он поставил их на стол и обнял ее. — Отпразднуем, моя дорогая?

Она кивнула с сияющей улыбкой и снова погрузилась в его объятия.

— А что Марк делает сегодня вечером?

— Как обычно, деловые встречи. — Дина улыбнулась Ким. — У него масса клиентов сейчас из всей Европы. Я давно не вижу его.

За все время это было первый раз, когда она позволила Ким вытащить ее пообедать. За месяцы ее беременности после смерти Пилар Дина не появлялась нигде. Как всегда, они решили отправиться в «Трейдер Викс».

— Иисус, я должна признаться, как это хорошо, выбраться из дома. — У нее не было опасений, что она повстречает здесь Бена. Она знала, что он не любил подобные места.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо. Трудно представить, что у меня уже почти пять месяцев. — Ее живот становился заметен, появилась некоторая выпуклость в очертании ее старого шерстяного платья, расширенного книзу.

— Не хочешь ли устроить вечеринку? — Ким посмотрела на нее с улыбкой, приступая к закуске.

— Вечеринка в честь малыша с подарками? — спросила Дина. Ким кивнула, и Дина закатила глаза. — Конечно, нет. Я слишком стара для этого. Мой Бог, Кимберли.

— Это не так. Если ты не стара для того, чтобы завести ребенка, то ты не стара и для такой вечеринки.

— Не надо так шутить со мной! — Но Дина смотрела на Ким с еле заметной улыбкой. Сегодня в ее взгляде не было ни гнева, ни боли. Ким давно уже не видела ее такой умиротворенной; к ней вновь вернулось чувство юмора. — Между прочим, чем ты собираешься заняться в День Благодарения? Чем-нибудь особенным?

— Да нет. Встречусь с некоторыми друзьями во время праздничного обеда. А ты?

— Как обычно. Ничем. — Дина пожала плечами. — Марк будет работать.

— Хочешь, приходи ко мне?

— Нет. Возможно, я вытащу его куда-нибудь пообедать. Мы так делали всегда с Пилар. Где-нибудь в ресторане или в отеле, это не совсем праздник в духе Дня Благодарения, но для нас, я думаю, сойдет. По крайней мере, не придется доедать сандвичи с индейкой в течение двух недель.

И вдруг ей захотелось узнать, что сейчас делает Бен. Возможно, уехал в Кармел, а может быть, все еще находится на Восточном побережье. Ей не хотелось спрашивать Ким об этом.

Потом разговор перешел на другие темы. В половине одиннадцатого вечера они наконец поднялись из-за стола с полными желудками, немного уставшие, но довольные от общения друг с другом.

— Могу я уговорить тебя напоследок что-нибудь выпить? — спросила Ким, хотя, по правде говоря, ей не очень-то хотелось задерживаться здесь дольше. Да Дина тоже устала.

— Может быть, в другой раз. Боюсь признаться, но я выдохлась. У меня еще такой период, когда я постоянно устаю.

— А это когда-либо прекратится или нет?

— Обычно это проходит к четырем месяцам, но на сей раз это, кажется, длится дольше. У меня уже четыре с половиной месяца, и я все время хочу спать.

— Так наслаждайся этим и радуйся тому, что не работаешь.

Но она не могла. Она хотела бы работать, чтобы размышлять об этом в перерыве, когда она не рисовала. Она все еще была не в состоянии приняться за работу. Что-то останавливало ее всякий раз, когда она приступала к ней. Ее мысли моментально переключались на Пилар или Бена, или она начинала опасаться за судьбу ребенка. Проходили часы, а она, ничего не делая, сидела, тупо уставившись в пространство.

Привычный маленький красный автомобиль Ким подкатил к двери ресторана. Дина со стоном забралась внутрь, пока Ким, расплатившись со служащим, усаживалась за руль.

— Я собираюсь через пару месяцев отказаться от поездок в твоем автомобиле, — сказала Дина. Ее ноги доставали ей почти до подбородка, и она засмеялась вместе с Ким.

— Да, я полагаю, с твоим животом скоро будет чертовски трудно забираться в мой фургон. — Они снова обе засмеялись, и Кимберли отъехала, сделав левый разворот у «Космо Плейс», затем снова налево, пока не свернула резко вправо у Джонса, чтобы объехать строительную площадку, перекрывшую улицу. — Нам придется проехать мимо Ноб Хилл. — Она с улыбкой посмотрела на Дину, и некоторое время они ехали молча. Дина мечтала о постели.

Они остановились у знака «стоп», когда она увидела их. В какой-то миг она подивилась тому, насколько мужчина похож на Марка, но затем с ужасом поняла, что это был именно он. У нее перехватило дыхание. Ким внимательно посмотрела на нее, а затем в направлении, куда был устремлен взгляд Дины. Это был Марк вместе с женщиной элегантного вида в великолепной шубе из темного соболя. Они шли, обнявшись. Он выглядел значительно моложе своих лет, а она была необыкновенно хороша, с распущенными длинными волосами, в ярко-красном платье, выглядывающем из-под шубы. Она запрокинула голову назад и засмеялась, и Марк поцеловал ее прямо в губы. Дина смотрела не отрываясь.

Когда женщина отстранилась от него, Дина внезапно узнала ее. Это была та девушка в аэропорту — та самая, которую она видела с ним вместе в тот вечер, когда умерла Пилар. Она вдруг почувствовала, как если бы ей перекрыли доступ к кислороду, и она жадно хватала ртом воздух. Они сели в его автомобиль. Дина крепко сжала руку Кимберли.

— Езжай, пожалуйста. Давай уедем. Я не хочу, чтобы он увидел нас… он подумает…

Она отвернулась от окна, чтобы ничего больше не видеть. Почти автоматически Ким нажала на педаль газа, машина рывком тронулась с места, и они помчались в направлении к заливу. Дина старалась привести в порядок мысли, беспорядочно носившиеся у нее в голове. Что это все значило? Почему эта девушка была здесь? Было это… имел ли он… но она знала ответы на все вопросы, так же, как Ким. Минут пять они сидели молча в полной рассеянности в маленьком красном автомобиле.

— Дина, я сожалею. Есть ли… дерьмо! Я даже не знаю, что сказать. — Она посмотрела на Дину, которая даже в темноте выглядела невероятно бледной. — Не хочешь ли заехать ко мне, пока ты не успокоишься?

— Ты знаешь, что очень странно? — Она посмотрела на Ким своими громадными сверкающими зелеными глазами. — Я спокойна. Я чувствую так, как если бы все внезапно замерло. Все бурление и смятение, страх и отчаяние… все закончилось, ушло. — Она выглянула из окна, ночь была туманной. Не поворачиваясь к Ким, она заговорила: — Я думаю, что теперь знаю, что сделаю.

— Что именно? — Ким испытала беспокойство за подругу. Все это было на пределе человеческих сил. Даже ее до сих пор била дрожь.

— Я собираюсь уйти от него, Ким.

На мгновение Ким потеряла дар речи, лишь посмотрела на ее профиль, резко очерченный в темноте ночи.

— Я не могу дальше так жить всю оставшуюся жизнь. И я думаю, что у них это началось давно. Я увидела его с ней в Париже… в тот вечер, когда Пилар… Она прилетела вместе с ним из Афин. Вся ирония в том, что, вернувшись домой в сентябре, он поклялся мне, что с этим покончено.

— Ты полагаешь, что у них это серьезно?

— Не знаю. Возможно, это и неважно теперь. Вся беда в том, — она, обернувшись, наконец взглянула на подругу, — что я здесь лишняя. Независимо ни от чего. Я все время одна. У нас нет ничего общего, и даже ребенок не соединит нас. Он отберет его у меня, как это было с Пилар. Почему я должна быть с ним? Из чувства долга или трусости или какого-то глупого представления о верности, которые я пронесла через всю свою жизнь? Ради чего? Ты видела его сегодня вечером? Он выглядел счастливым, Ким. Он выглядел молодым. Со мной он почти не выглядел таким все эти восемнадцать лет. Я вообще не уверена в том, что он был когда-либо таким. Возможно, ему с ней хорошо. Может быть, она сможет дать ему то, чего у меня никогда и не было. Но как бы там ни было, это его забота. С меня достаточно.

— Почему бы тебе не обдумать все. — Ким произнесла это тихим голосом и взглянула на Дину. — Может быть, сейчас не лучшее время. Может, стоит подождать, пока не родится ребенок. Неужели ты хочешь остаться одна в таком положении?

— Ты, видимо, не заметила — я уже давно одна.

Ким согласно кивнула, но ее напугало выражение глаз Дины, в которых она увидела отчаянную решимость, не знакомую ей ранее. В этом было что-то пугающее. Наконец они остановились у ее дома.

— Ты не хочешь, чтобы я зашла? — По крайней мере, они знали, что Марка нет дома. Но Дина отрицательно покачала головой.

— Нет. Я хочу побыть одна. Мне нужно подумать.

— Ты будешь говорить с ним сегодня вечером?

Прежде чем ответить, она посмотрела на Кимберли долгим взглядом, и в этот момент Ким заметила боль, застывшую в ее глазах. Ей действительно было больно. Где-то в глубине души она все еще переживала.

— Возможно, и нет. Сегодня он может не прийти домой.

Глава 31

Оставшись в спальне, Дина начала медленно снимать свое черное платье, разглядывая себя в зеркале. Она по-прежнему была привлекательной и выглядела вполне молодой. Кожа на лице была гладкой и упругой, шея была столь же изящной, как у лебедя, большие глаза смотрели молодо, подбородок не потерял своей формы, грудь все еще упруга. Ее стройным ногам и узким бедрам могли позавидовать молодые. Ничто не выдавало в ней ее возраст, и все же по сравнению с той женщиной она выглядела по меньшей мере лет на десять старше. У подруги Марка была пылкая влюбленность и волнующая притягательность, которой обладают только любовницы. Бороться с этим было невозможно. Хотел ли Марк именно этого? Да и значило ли это что-нибудь? Или в этом было что-то еще? Связано ли это с тем, что она — француженка и у них была одна родина… а может быть, он просто любил ее. Дина думала обо всем этом, натягивая на себя халат. Она хотела задать ему эти вопросы и услышать на них ответы — если он готов ответить, если он когда-либо явится домой. Ей не хотелось ждать его всю ночь, ей хотелось спросить его немедленно, сейчас же, но было ясно, что он со своей подругой отправился повеселиться в какое-либо местечко в городе. Возможно, уже на рассвете он заявится домой, утверждая, что провел всю ночь без сна в бесконечных переговорах. Ей вдруг стало любопытно узнать, сколько раз он обманывал ее и как долго все это продолжалось. Облокотившись на спинку кресла, она лежала с закрытыми глазами при мягком свете лампы. Почему, когда уже не стало Пилар, он не разорвал брачные узы? У него была прекрасная возможность расстаться с ней в Париже, заявив, что их совместная жизнь окончена. Почему же он не сделал этого, а остался с ней? Почему решил продолжить все? И вдруг ее осенило. Из-за ребенка. Вот чего он хотел. Сына.

И тогда она улыбнулась про себя. Это было по-настоящему забавно. Впервые за почти двадцать лет совместной жизни она получила над ним власть. У нее было то, чего он так хотел, — его сын или даже дочь, теперь, когда Пилар уже больше нет. Но Марк хотел ребенка от нее, и это было действительно безумием. Он мог бы иметь ребенка от своей подруги, раз он продолжал встречаться с ней так долго. Но по какой-то причине он не сделал этого, что удивляло ее. И в некотором смысле он был теперь у нее в руках. Она могла либо оставить его, либо остаться с ним. Она могла заставить его заплатить за все. Возможно, принудить его избавиться от подруги. Или, как и он, продолжать притворяться. Он создал видимость того, что покончил со своим романом, хотя это было совсем не так. Вздохнув, она привстала в кресле и открыла глаза. Слишком долгое время она прожила с закрытыми глазами. Бесшумно Дина вышла из комнаты и спустилась вниз по лестнице погруженного в темноту дома. Она добралась до гостиной и, усевшись там в полной темноте, стала смотреть на огни залива. Сколь непривычным будет для нее не увидеть этого совсем, оставить навсегда этот дом — расстаться с ним. Остаться одной, когда нет никого рядом, чтобы позаботиться о ней и о ее будущем ребенке, было так страшно. В будущем будет много и пугающего, и неизведанного, но оно будет чистым. Это станет одиночеством другого рода… без лжи. Так она просидела здесь до рассвета в ожидании его. Она сделала свой выбор.

Было уже около пяти утра, когда она услышала, как в замке поворачивается ключ. Она бесшумно подошла к двери гостиной и встала там подобно видению в атласном одеянии.

— Bonsoir[101], — сказала она ему на французском. — Или мне лучше сказать bonjour[102]? — В небе над зеркально-гладкой поверхностью залива первые лучи света прочертили розовато-оранжевые полосы. На какое-то время исчез и туман. При первом взгляде на Марка она поняла, что он пьян. Не до потери человеческого облика, но вполне заметно.

— Ты уже встала? — Он пытался устоять на ногах, но слегка подался вперед, опершись всем телом на спинку кресла. Он испытывал неудобство оттого, что ему приходилось поддерживать с ней разговор. — Еще ужасно рано, Дина.

— Или ужасно поздно. Ты хорошо провел время?

— Конечно, нет. Не говори глупостей. Мы прозаседали в правлении до четырех утра. А затем выпили, чтобы отпраздновать.

— Как мило. — Ее голос был ледяным. Он посмотрел на нее, пытаясь понять, в чем дело. — Что же вы праздновали?

— Новую… сделку. — Он чуть было не сказал «шубку», но вовремя остановил себя. — Торговое соглашение с Россией о продаже меха. — Он был доволен своей находчивостью и с улыбкой взглянул на жену. Но Дина не улыбнулась в ответ.

Она была похожа на изваяние.

— Это была очень красивая шубка. — Слова обрушились словно камнепад.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, что мы оба прекрасно понимаем, что я имею в виду. Я сказала, что это была великолепная шуба.

— Не понимаю смысла твоих слов. — Его глаза, похоже, старались избежать ее взгляда.

— Боюсь, что понимаешь. Я видела тебя вечером с твоей подругой. Твой роман, похоже, длится давно. — Она стояла с безразличным взглядом, и он не произнес ни слова. Через некоторое время он повернулся к ней спиной и стал разглядывать залив.

— Я мог бы сказать тебе, что она просто проходила мимо. — Он снова повернулся к ней лицом. — Но я этого не скажу. Это было трудным временем для меня. Пилар… беспокойство о тебе…

— Теперь она живет здесь? — Огромные зеленые глаза Дины смотрели безжалостно. Он покачал головой.

— Нет, она здесь всего на несколько недель.

— Как мило. Должна ли я считать, что так будет и в будущем или в конце концов ты сделаешь выбор? Полагаю, что она задает тебе аналогичные вопросы. В действительности сейчас, я осмеливаюсь предположить, выбор может быть оставлен за мной.

— Может быть. — На мгновение он, казалось, хотел снова избежать ее взгляда, но затем вдруг выпрямился. — Но этого не произойдет, Дина. Слишком многое у нас с тобой поставлено на карту.

— Неужели? Что же? — Но она прекрасно понимала, что он имел в виду, хотя у них больше не было ничего общего. После того, что произошло вчера, ребенок принадлежал только ей. Не им, а ей.

— Ты прекрасно знаешь что. Наш ребенок. — Он хотел смягчить свой взгляд, но не смог. — Это многое значит для меня. Для нас.

— Нас? Знаешь, Марк, я даже не верю в то, что есть «мы». Отдельно существуешь ты и я, но нет «нас». Твое единственное «нас» может относиться к твоей подруге. Это было написано вчера у тебя на лице.

— Я был пьян. — В какой-то момент выражение отчаяния появилось у него в глазах. Дина заметила это, но теперь ей это было безразлично.

— Ты был счастлив. Мы с тобой давно не были счастливы. Мы жили друг с другом по привычке, из чувства страха, обязанности, боли. Я собиралась расстаться с тобой через неделю после смерти Пилар. Я сделала бы это, если бы не обнаружилось, что я беременна. Но я собираюсь сделать это именно теперь.

— Я не позволю тебе. Ты умрешь с голода. — Он был явно разгневан, в его глазах внезапно появились злые огоньки. Ей не удастся отобрать у него единственное, что было дорого ему, — ребенка.

— Чтобы выжить, я не нуждаюсь в тебе. — Это были громкие слова, и оба знали это.

— Как ты будешь зарабатывать деньги на пропитание? Живописью? Уличной продажей нескольких своих рисунков? Или вернешься к своему любовнику?

— Какому любовнику? — Дина почувствовала, как будто ее ударили по лицу.

— Ты думаешь, я не знаю, ты лицемерка, стервозная обманщица. Ты читаешь мне мораль по поводу моих… дел… — Он слегка качнулся, бросая ей в лицо подобные слова. — Но ты не такая уж чистая сама.

Она вдруг побледнела.

— Что это значит?

— Это означает именно то, что ты думаешь. Я уехал в Афины, а ты, очевидно, решилась немножко погулять. Не знаю с кем, и его имя мне безразлично, потому что ты моя жена, и это будет мой ребенок. Вы оба принадлежите мне, ясно?

Внутри у нее все бушевало.

— Как ты осмелился сказать мне об этом! Как посмел! Возможно, я принадлежала тебе раньше, но не сейчас и никогда в будущем. И ребенок никогда не будет принадлежать тебе. Я не позволю сделать тебе с ним то, что ты сделал с Пилар.

Он со злостью посмотрел на нее, стоя на лестнице.

— У тебя нет выбора, моя дорогая, ребенок мой… Мой, потому что я готов принять его, стать его отцом, остаться с тобой, несмотря на все, что ты сделала. Но не забудь, что я все знаю. Ты не лучше, чем я, несмотря на весь твой вид святоши. И помни… — его глаза сузились, и он вновь покачнулся, — именно я усыновлю ребенка, дам ему свое имя. Потому что я хочу его, а не потому, что он мой.

Голос Дины прозвучал намеренно холодно. Она стояла неподвижно, наблюдая за Марком.

— Значит, ребенок не твой, Марк?

Он неуклюже расшаркался перед ней, склонив голову.

— Верно.

— А почему ты так решил?

— Потому что женщина, которую ты так ненавидишь, страдает диабетом, и если бы она забеременела от меня, это могло бы убить ее. Несколько лет назад я подвергся стерилизации. — Он посмотрел на Дину, довольный сделанным признанием. Дина рассеянно прислонилась к спинке кресла.

— Понятно. — В комнате наступила долгая тишина.

— А почему ты сообщаешь мне об этом сейчас?

— Потому что я устал от лжи и от твоего несчастно-трогательного выражения на лице, разыгрываемых тобой чувств, которыми я часто злоупотреблял. Но я не злоупотреблял вами, мадам. Я оказал вам милость. Несмотря на ваше мерзкое поведение, я содержал вас и ребенка. Несмотря на то, что вы изменили мне. И теперь, когда он оставил вас, кроме меня, нет никого, к кому бы вы обратились. Вы моя.

— И мной можно распоряжаться как угодно, не так ли, Марк? — Глаза ее полыхали огнем, но он был слишком пьян, чтобы заметить это.

— Вот именно. А теперь я предлагаю тебе отправиться вместе с моим сыном в кровать, и я поступлю таким же образом. Увидимся утром. — Он с торжествующим видом стал подниматься наверх, не осознав полностью последствий своего признания. Дина обрела долгожданную свободу.

Глава 32

Задняя дверь дома, которая находилась за кухней, была заперта, но у Дины был свой ключ. Она позвонила Ким и попросила ее нанять машину — грузовой фургон. Она объяснит ей все позднее. Она договорилась с бакалейной лавкой, чтобы те прислали ей дюжину ящиков. Необходимые принадлежности для работы в студии легко уместились в трех из них. Ее фотографии и альбомы — в пяти. Все картины были аккуратно сложены внизу у лестницы. Она приготовила шесть чемоданов для личных вещей. Позвонив по телефону Маргарет, Дина попросила о помощи, так как одной ей с этим было не управиться. Она принялась за работу в студии с шести утра, а сейчас было почти девять. Она знала, что Марк уже, по-видимому, шел на работу. После ночного разговора, когда она покинула их спальню, он не последовал за ней в студию. Тишина в доме была невыносимой; развязка наступила при полном молчании. Теперь все ее прошлое сможет разместиться в дюжине ящиков и нескольких чемоданах. Все остальное она оставляла ему. Оно принадлежало ему по праву. Вся мебель привезена из Франции; картины, ковры, столовое серебро, принадлежавшее его матери, тоже было доставлено из Франции. Все, что она с годами собрала в своей студии, — книги по искусству, кисти, краски, безделушки, включавшие ее любимые вещи, были дороги только ей. У нее была одежда и ювелирные украшения, которые она возьмет с собой. Пока она не найдет работу, ей придется их продать. Она заберет все свои картины, которые мало что значили для него, чтобы продать их тоже. За исключением одной, где она вместе с Пилар. Это было ее сокровище, не подлежащее продаже. Остальное останется ему, он один мог претендовать на все это.

Она отперла дверь внизу у лестницы, ведущей в студию, и нерешительными шагами стала пробираться по дому. Что, если он еще не ушел? Если он поджидает ее? Если догадался о ее намерениях в ближайшие часы? Но это все не имело значения. Он не сможет вернуть ее. Он сказал ей все, что ей нужно было знать этой ночью. Ребенок был не его, а Бена. И он знал об этом все это время. Но теперь и это не имело значения. Никакого.

— Маргарет?.. — Она была в затруднении, что сказать.

— Он отправился на работу в половине девятого. — В глазах у Маргарет стояли слезы. — Миссис Дьюрас, вы не… не покидайте нас, не уходите…

Эти слова должны были бы быть произнесены Марком, хотя его слова мало что могли изменить, ибо он проиграл. А убедиться в реальности своих опасений по поводу ее окончательного решения он не мог, так как был слишком пьян. Он, должно быть, решил, что, отоспавшись и позволив ей укрыться в студии, он сможет выпросить у нее прощения. Он купит ей что-нибудь из дорогих ювелирных украшений и сможет солгать ей в очередной раз, и тогда все снова наладится. На сей раз он ошибся. Дина одной рукой обняла Маргарет.

— Я должна. Но вы придете навестить меня.

— Правда? — Старая женщина выглядела совершенно разбитой. Дина улыбнулась ей сквозь слезы. Но сейчас она плакала не из-за него, а из-за себя.

Не успели они покончить со вторым чемоданом, как раздался звонок. Дина вскочила на ноги, вздрогнула, и даже Маргарет испугалась на мгновенье, но Дина, сбежав по лестнице, увидела, что это пришла Ким.

— Я заказала самый большой фургон, который у них был. Он напоминает лодку. — Она хотела было улыбнуться, но увидела, что Дине не до шуток. Под глазами у нее были темные круги, волосы растрепаны, глаза покраснели. — Похоже, что ночь была еще та.

— Ребенок не его. — Это было первое, что Дина смогла вымолвить, и вдруг она улыбнулась подруге. — Это ребенок Бена, и я так рада.

— Боже праведный, Иисус Христос. — Какое-то время Ким не знала, плакать ей или смеяться, но все же почувствовала, громадное облегчение. Дина была свободна.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— И ты уходишь?

— Да. Сейчас же.

— Я подозревала что-то в этом роде. И все из-за ребенка? — Они стояли по-прежнему у двери. Дина медленно направилась к лестнице.

— Из-за этого и всего остального. Из-за его подруги, из-за ребенка. Это не была счастливая семейная жизнь, Ким. Но как бы там ни было, все закончено. Я поняла это окончательно вчера вечером.

— Ты сообщишь Бену? — Этот вопрос был лишним. Она знала, что Дина сделает это. Она верила в это. Но Дина покачала головой.

— Ты шутишь, а почему нет?

— Почему? Чтобы я, убежав из дома Марка, направилась сразу в его дом? Чтобы он стал заботиться обо мне? Я покинула его, Ким. Просто оставила одного, вернувшись к Марку, не сказав даже, что жду ребенка. Разве у меня есть право позвать его сейчас? — Глаза ее казались такими большими. Ким уставилась на нее, пытаясь осмыслить сказанное.

— Но у тебя его ребенок. О каком еще праве ты говоришь?

— Не знаю. Я просто знаю, что не смогу позвонить.

— Тогда какого черта ты все это делаешь! — Ким схватила ее за руку, когда та начала подниматься вверх по ступенькам.

— Ухожу отсюда. Найду квартиру и стану сама заботиться о себе.

— О, ради Бога, оставь свои благородные замашки! Как ты, черт возьми, будешь питаться?

— Начну рисовать, работать, продам украшения… Вот увидишь. Пошли, мне нужно управиться с вещами наверху. — Ким, поразмыслив, последовала за ней по лестнице. Она подумала, что уход от Марка был самым лучшим решением для Дины, но не сообщить об этом Бену было весьма неразумно.

Маргарет закончила упаковывать последний чемодан. В комнате остались только вещи, принадлежащие Марку. Небольшие безделушки и фотографии, маленькие сувениры, коробка с драгоценностями и книги… Все это было упаковано, чтобы уйти отсюда навсегда. Она задержалась на мгновение на пороге, а затем поспешила вниз.

Вся процедура укладки вещей в машину заняла у них минут двадцать пять, и все это время Маргарет плакала, не переставая, а Ким выносила все тяжелые чемоданы. Дина принесла только свои картины, которые мало что весили.

— Не трогай это! — Ким закричала на Дину, когда та попыталась было поднять дорожную сумку. — Дуреха, ведь ты уже на пятом месяце беременности. — Дина улыбнулась.

— Ошибаешься. Возможно, около четырех. — И тогда они дружно засмеялись. Дина высчитала это рано утром, пока очищала все свои кисти, заворачивала их в газету и убирала. Он сказал ей, что она забеременела в конце июня, как раз тогда, когда он уехал. Но скорее всего это произошло во второй половине июля, когда она была с Беном. Это объясняло, почему доктор Джонс не услышал сердцебиения ребенка: он полагал, что время для этого уже наступило, а также то, что живот у Дины был небольшим. Включая и то, что она, увы, все еще так плохо себя чувствовала: вероятнее всего, срок ее беременности равнялся только четырем месяцам. — О, мой Бог. — Она вдруг взглянула на Ким. — Сегодня День Благодарения?

— Да.

— Почему ты мне не сказала?

— Я полагала, что ты знаешь.

— Ведь ты должна быть где-то в другом месте?

— Пока еще есть время. Сначала устроим тебя. Ты сможешь поспать. А затем мы приоденемся и насладимся праздничным обедом с индейкой.

— Ты ненормальная. Ты ведешь себя так, как будто ты в течение нескольких недель готовилась принять меня. — И обе они обменялись улыбками, когда запихнули последнюю картину в кузов машины. — Я буду жить в гостинице, чтоб ты знала. — Она сказала это твердым голосом, взглянув на картины и коробки в машине.

— Нет, не будешь. — Ким не уступала ей в твердости. — Ты останешься у меня. Пока не будешь готова выехать.

— Мы обсудим это позднее. Я хочу зайти в дом на минутку и убедиться, что ничего не забыла.

— А что, если Марк вдруг вернется сейчас? В конце концов, сегодня — праздник.

Но Дина покачала головой.

— Не для него. Он работает в этот день. — А затем, чуть улыбнувшись, снова покачала головой. — Это не связано с француженкой.

Ким кивнула и забралась в машину. Дина отправилась в дом. Маргарет была на кухне, и Дина на время осталась одна. В последний раз в доме, который никогда не был по-настоящему ее домом. Это был всегда его дом. Возможно, его французская подружка в меховом манто полюбит его; возможно, этот дом будет значить что-нибудь для нее.

Дина стояла в зале гостиной, еще раз взглянув на портреты предков Марка Эдуарда. Удивительным было и то, что после восемнадцати лет пребывания здесь она забирала с собой все то немногое, что было у нее, когда она впервые вошла сюда. Несколько ящиков, несколько холстов, ее одежда, которая стоила сейчас дороже. Драгоценности позволят ей продержаться на плаву. Ее картины были лучше, а художественные принадлежности качеством выше. И в то же время все ее богатства уместились в одной машине. Они же вместили все ее восемнадцать лет. Она села за письменный стол, достала из ящика листок бумаги. Бумага для писем была от фирмы «Веджвуд», голубая с белой каемкой, с реквизитами мадам Марк Эдуард Дьюрас. Она вытащила ручку, задумалась на минуту и затем написала всего несколько слов:

Я любила тебя, дорогой.

Прощай.

Смахнув ладонью слезу с лица, она сложила бумагу и прикрепила ее к зеркалу в зале. Повернувшись, она увидела, что Маргарет наблюдает за ней, не скрывая слез, струившихся по ее лицу. Ничего не сказав, Дина только подошла к ней и на мгновение прижала к себе. Затем, тоже вся в слезах, кивнула ей и направилась к двери. Она произнесла всего лишь одно слово на выходе, и произнесла его так тихо, чтобы Маргарет не услышала его. Закрывая за собой дверь, Дина улыбнулась и сказала нежно:

— Прощай.

Глава 33

— Почему ты отказываешься прийти? — Ким не скрывала своего неудовольствия. — Сегодня День Благодарения, и я не могу оставить тебя одну.

— Нет, сможешь. Я принадлежу к числу неприглашенных гостей, к тому же очень уставших. Я не могу, радость моя. Честно. Я чертовски устала. Оставь меня здесь, и, возможно, я приду в себя завтра.

Но Ким совсем не была уверена в этом. События последних суток сказались на ней. Дина выглядела измученной и сникшей. Ким даже решилась на то, чтобы позвонить доктору Джонсу по телефону из кухни, откуда Дина не могла ее услышать. Она объяснила ему все, что произошло, но он посоветовал ей оставить подругу в покое. Дать ей возможность делать все, что ей хочется. Он был уверен, что все обойдется. Исходя из этого, Ким решила больше не настаивать.

— Хорошо. Но ты уверена, что тебе не будет одиноко?

— Нет, скорее всего я засну. — Она устало улыбнулась подруге, подавив желание зевнуть. — Я не думаю, что буду скучать без такого праздника в этом году. — Обе женщины обменялись улыбками, и не успела Ким выйти, как Дина тут же заснула. Ким на цыпочках дошла до двери и бесшумно заперла ее.

В тот же вечер около одиннадцати часов он повернул ключ в замке и на мгновение задержал дыхание. С его стороны было безрассудством не позвонить, но не знал, что сказать. Что мог он сказать ей? Как забрать обратно слова, уже сказанные им? Он хотел купить ей что-либо приятное, чтобы вернуть ее, но все магазины из-за праздника были закрыты. День Благодарения. День, когда благодарят. Половину дня он провел в конторе, другую — в тихой обстановке с Шантал. Она поняла, что что-то произошло, но не знала, что именно. Он обнимал ее в постели как-то по-другому, чем всегда, когда они занимались любовью.

Он открыл дверь и осмотрелся. В доме не горел свет и не было слышно ни звука. Она, очевидно, спала. Ее машина была в гараже. Он даже не заметил, что из-под двери комнаты Маргарет в коридор пробивался свет. Целый дом как бы замер, и он включил всего лишь одну небольшую лампу, когда снимал пальто. И вдруг увидел записку, засунутую в раму зеркала недалеко от двери. Она вышла? Ушла куда-то с подругой? Он протянул руку за запиской и подержал ее, ощущая, как странное чувство захлестывает его. Так он стоял некоторое время, как будто надеясь услышать ее голос или звук шагов по ступенькам. Он осмотрелся снова, вслушиваясь в тишину, а затем медленно раскрыл сложенную бумагу. В глазах у него затуманилось, и в голове отчаянно застучало, когда он прочел ее. «Я любила тебя, дорогой. Прощай». Почему «любила»? Почему в прошедшем времени? Но он понял. Он сказал ей единственную вещь, о которой она могла никогда не узнать. Что этот ребенок не был его. Она теперь знала, что он солгал ей и о ребенке, и о Шантал… Она узнала о его другой жизни. Она видела его с Шантал в Париже и снова здесь на днях. Он с трудом взбирался по лестнице — ноги как будто налиты были свинцом. Он найдет Дину там. Она спит в своей постели. Весь день он старался забыть о том, что произошло между ними, надеясь, что все уйдет само собой. Все могло бы быть иначе, позвони он ей. Но он не мог. Он не захотел сделать этого. Все, что ему оставалось сейчас, — добежать до ее кровати и найти ее там, спящую.

Но когда он вошел в ее комнату, он увидел то, что боялся увидеть, — пустоту. Она ушла. Дина ушла насовсем.

Марк Эдуард простоял в течение некоторого времени неподвижно, словно не зная, что делать. Затем, поборов слезы, направился к телефону. Он нуждался в ней. До отчаяния. Она должна быть на месте и ждать его. Он знал это. Когда он набрал номер и Шантал ответила, ее голос звучал странно.

— Шантал… Я должен увидеть тебя… Я сейчас буду у тебя.

— Что-нибудь стряслось? — В ее голосе чувствовалось нетерпение и смятение.

— Да… нет. Будь на месте. Я еду к тебе.

Она хотела попросить его поторопиться, но не знала толком, как это сделать, и, когда он приехал почти мгновенно, она все еще чувствовала себя неловко и была несколько смущена, но он ничего не заметил. Как только она открыла дверь, Марк сразу же заключил ее в свои объятия.

— Дорогой, что такое? Ты выглядишь больным.

— Я болен… Я не знаю… Она ушла.

Бедный. Снова о Пилар. Неужели его все еще преследовал ее образ? Но что же напомнило ему о ней столь неожиданно?

— Я знаю, мой дорогой, но у тебя есть я. — Она прижала его к себе, когда они уселись на диван.

— Но ребенок… — И тогда он понял, что поступил опрометчиво, выпалив это.

— Какой ребенок? — Он сошел с ума! В испуге она отшатнулась от пего.

— Ничего… Я перенервничал… Речь о Дине. Она ушла.

— Навсегда? Оставила тебя? — Он кивнул, все еще в оцепенении, и Шантал ухмыльнулась.

— Я бы сказала, что это повод для празднования, а не огорчения. — Не раздумывая, она поднялась с дивана и отправилась в кухню за одной из бутылок шампанского, которые Марк привез ей совсем недавно. Она вернулась с бутылкой и двумя фужерами и вдруг остановилась, заметив на его лице муки страданий. — И ты из-за этого так переживаешь?

— Не знаю. Я потрясен. Я сказал ей некоторые вещи… мне не следовало бы… я… я переборщил.

Шантал холодно посмотрела на него.

— Я не знала, что ты жаждал, чтобы она осталась. И что теперь? Будешь пытаться вернуть ее? — Наблюдая за ней, он медленно покачал головой. Он не сможет вернуть Дину, и он знал это. Пытаясь привязать ее к себе, он сказал ей единственную вещь, которая навсегда отдалила ее от него. Ее ребенок не был его ребенком. — Между прочим, — Шантал на мгновение выдержала паузу, — что ты имел в виду, когда упомянул о ребенке? — Он ничего не ответил, он смотрел на что-то, чего она не могла увидеть. На гибель его надежды. — Она в положении, Марк? — Ее слова, брошенные ему в лицо, прозвучали так резко, что он молча кивнул.

— Она знала о том, что это не твой ребенок?

— Нет, до вчерашней ночи.

— Ясно. Так вот почему ты не мог с ней расстаться до сих пор — из-за ребенка, который не был даже твоим… — Ее голос растаял в воздухе подобно похоронному звону, что наполнило и ее сердце грустью. — Я не знала, как много это значило для тебя.

— Да нет. — Он солгал, пытаясь снова обнять ее.

— Нет, значит. — Шампанское стояло неоткупоренным. Они в отчаянии взглянули друг на друга. — Значит, и даже очень.

— Мы можем усыновить ребенка, — сказал Марк. Шантал не спеша согласилась. Она знала, что ей придется пойти на это, если это так много значит для пего, но она не хотела детей. Никогда.

— Да, я думаю, мы сможем. — И затем, как бы вспомнив внезапно о чем-то, посмотрела на часы. — Что ты теперь собираешься делать?

— Жениться на тебе. — Он хотел было улыбнуться при этих словах, но они звучали, как будто у него был свинец в горле. — Если ты этого хочешь.

— Хочу.

Она произнесла это торжественным тоном, но в ее взгляде ощущалось какое-то беспокойство.

— Но я не это имела в виду, дорогой. Я спрашивала про сегодняшний вечер.

— Я не знаю. Можно мне остаться здесь? — Сама мысль о возвращении в дом была для него невыносимой, ничего не говоря уже о том, чтобы забрать туда Шантал и увидеть ее в постели Дины, которая опустела прошлой ночью. После его признания она провела последнюю ночь у себя в студии.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь пообедать?

— Сейчас? — Он посмотрел на нее в изумлении. — Я совсем не в настроении. За последние несколько часов многое для меня изменилось, и как бы я ни любил тебя, мне нужно время, чтобы прийти в себя. — В какой-то миг он подумал, что совершил ошибку, отправившись к Шантал столь быстро и не успев справиться с потрясением. Похоже, что она ничуть не разделяла охватившие его чувства.

— Нельзя ли нам поесть здесь?

— Нет. Я хочу куда-нибудь пойти. — Она сказала это столь нетерпеливо, как если бы куда-то торопилась. Он заметил неожиданно, что на ней было черное шелковое платье, как будто она собиралась в любом случае куда-то пойти.

— Ты куда-то собиралась, когда я позвонил? — В его взгляде чувствовалось, что он не понимал ее.

— Я просто думала, что схожу куда-нибудь пообедаю.

— Одна? — Он был ошеломлен.

— Конечно. — Она рассмеялась ему в лицо, но это прозвучало неестественно, и прежде чем она продолжила, прозвенел звонок. — Я сейчас вернусь.

С того места, где он сидел на диване, он плохо видел дверной проем, но услышал, как она открыла дверь и вышла наружу. И вдруг что-то в нем взорвалось внутри. Большими шагами он пересек комнату вслед за ней и достиг полуоткрытой двери, где он услышал, как она тихо разговаривала с кем-то снаружи. Он резко отворил ее настежь и услышал, как она судорожно вздохнула, прежде чем отпрянуть в сторону. Она разговаривала с его партнером Джимом Салливаном, который был несколько потрясен при виде Марка.

— Я не помешал вам, или, может быть, вы соизволите пройти внутрь? — Хотя он смотрел на своего партнера, вопрос был адресован им обоим. Все трое в полном безмолвии прошли в квартиру. Шантал закрыла дверь.

— Дорогой, видишь ли… Джим подумал, что мне хотелось бы побывать на обеде в честь Дня Благодарения. Я решила, что ты будешь… дома… — Она растерялась, и ее наигранная веселость не могла никого обмануть.

— Понятно. Как мило. Странно, что никто из вас не сказал мне об этом ни слова.

— Извини, Марк. — Джим, отрезвев, взглянул на него, пока они беспомощно стояли посреди гостиной. — Я не думаю, что могу еще что-то сказать. — Марк Эдуард повернулся к нему спиной. Джим просто дотронулся до его плеча, и через минуту Марк услышал звук закрывающейся входной двери. Он медленно перевел взгляд на Шантал.

— Так вот чем вы занимались?

Шантал отрицательно покачала головой, и ее глаза округлились.

— Я обедала с ним всего пару раз. Я не думала, что ты будешь против. — Но они оба знали, что она лжет.

— Что я должен теперь сказать тебе?

— Что ты прощаешь меня. А я скажу тебе, что это никогда больше не повторится. — Она тихонько заключила себя в его объятия и прижала так близко к себе, что он, медленно склонив голову, почувствовал мягкий шелк ее волос на своем лице. Слезы закапали у него из глаз, потому что он знал, что это будет происходить снова и снова… и снова.

Глава 34

Кимберли минула несколько узких улочек Сасалито и затем выехала на небольшую аллею, бегущую вдоль залива. Она взглянула на карту, лежащую позади на сиденье, и убедилась, что едет в правильном направлении. Еще один поворот, еще одна аллея, тупик, и вот она здесь. Она увидела крошечную изгородь белого цвета, громадную площадь земли, покрытую кустарником, среди которого то и дело выглядывали маргаритки, и небольшой домик, спрятанный позади. Это была именно та жемчужина, которую описала ей Дина, и Кимберли влюбилась в нее с первого взгляда. Ее руки были заняты свертками, и она с трудом дотянулась до звонка. Мгновеньем позже Дина распахнула дверь.

На Дине были джинсы, красные матерчатые туфли и свободный красный свитер поверх ярко-желтой блузки, волосы были схвачены узлом. Ее взгляд озарился мягкой, доброй улыбкой при виде подруги.

— С Рождеством, мадам. Я так рада, что ты смогла приехать ко мне! — Она протянула руки Ким, и они обнялись. — Я покинула тебя всего лишь две недели назад и уже страшно соскучилась.

— Не стоит. Здесь так божественно. — Ким проследовала за ней внутрь и огляделась вокруг. Дина усердно работала, она красила кухню, мыла полы. В углу стояла крошечная новогодняя елка, наряженная серебристыми шарами и мигающими огоньками. Под елкой лежали три свертка, и все они предназначались Ким.

— Ну, тебе действительно нравится здесь? — Дина выглядела как маленькая девочка, когда она ухмыльнулась. В первый раз за долгое время она казалась счастливой и умиротворенной. Только в последние несколько недель она обрела какую-то часть себя. В небольшой светлой передней было немного мебели, но она была удобной и уютной. В комнате находились плетеный стул, недавно покрашенный в белый цвет, и замечательная старая кушетка, обтянутая новой материей нежно-голубых тонов. Везде были расставлены растения и старые сосуды с цветами. На стенах висело несколько ее любимых картин и купленный ею красивый, с великолепным узором ковер. В комнате находились несколько медных горшков, расположившихся на каминной подставке, латунные подсвечники, стоящие на маленьком деревянном обеденном столике, достаточно большом для двоих, а также небольшая бронзовая люстра, которая сама по себе являлась украшением этой комнаты. Дина сама сделала занавески из накрахмаленного кружевного материала, который нашла в чемодане. Она выглядела так, как будто жила здесь в течение долгих лет. В доме находились две небольшие спальные комнаты: одну из них Дина украсила чудесными, в старом стиле обоями нежно-розовых тонов; в другой, рядом с ней, ничего не было, за исключением небольшой плетеной колыбели с верхом и лошадки-качалки, сваленных у двери.

Ким посмотрела вокруг оценивающим взглядом и расположилась на стуле.

— Я влюблена во все это, Дина. Могу я остаться?

— По крайней мере, на целый год. Но я думаю, ты скоро обнаружишь, что жизнь здесь имеет несколько изъянов. Горячая вода то появляется, то исчезает; чтобы разогреть духовку, иногда требуется целая неделя, окна расклеиваются, камин коптит… — Она ухмыльнулась. — Но я люблю этот дом. Разве он не похож на маленький игрушечный домик?

— Ты абсолютно права. Он мне нравится больше, чем мое жилище, которое малопривлекательно.

— Твой дом лучше, чем мой. Но с этим ничего не поделаешь. — Никто бы не поверил, что месяц назад она жила в роскоши. Казалось, она была бы совершенно счастлива оказаться там, где она была. — Кофе? — спросила Дина. Ким кивнула. Дина исчезла и затем вернулась с двумя дымящимися кружками.

— Ну, что новенького? — Но мольберт, стоящий в углу кухни, ответил за нее. Дина уже вернулась к своей работе.

— Я снова рисую. — Она выглядела счастливой и гордой.

— Да, я вижу. Что будешь с ними делать?

— Возможно, продам их. Я уже продала две или три. Они оплатили мне мебель, посуду, бумагу. — Три картины и бриллиантовые серьги с нефритом. Но она не сказала об этом Ким. И ей было наплевать на это. У нее ничего не осталось из того, что бы ей хотелось сейчас, кроме своего ребенка. Остальное для нее ничего не значило больше. Нисколько.

— Где ты их продаешь? — спросила Ким с вполне определенными намерениями, но Дина догадалась об этом.

— Не бери в голову. — Она ухмыльнулась и сделала небольшой глоток из своей кружки с чаем.

— Почему ты, по крайней мере, не позволишь ему продавать твои картины? Ведь тебе необязательно с ним видеться.

Ким видела его только на прошлой неделе, и он чертовски плохо выглядел. Она хотела сунуть ему адрес Дины, но знала, что не сможет сделать этого. Дина должна сама найти способ вернуться к нему. Если она когда-нибудь сделает это. Ким начала сомневаться в этом. Дина казалась счастливее, когда находилась одна.

— Почему ты, по крайней мере, не позвонишь Бену по поводу своей работы?

— Не глупи, Ким. Что это докажет? Я не могу. И скорее всего он плюнет мне в глаза, если я позвоню ему и попрошу заняться моими работами.

— Я сомневаюсь в этом. — Но, может быть, она была права. Он никогда больше не спрашивал Ким, как там дела у Дины. Между ними было молчаливое соглашение. Никто из них не говорил о Дине. Ким поняла. — Как дела у Марка? Ты что-нибудь слышала о нем?

Дина отрицательно покачала головой.

— Я звонила ему один раз после того, как поговорила с моим адвокатом. Он все понимает. Он действительно не может ничего возразить.

— Ты думаешь, он женится на этой девице?

Дина вздохнула и, улыбнувшись, подняла глаза.

— Возможно. Она живет вместе с ним в нашем доме. Но, я думаю, — улыбка медленно сошла с ее лица, — я думаю, это все явилось большим потрясением. Слишком многое произошло с нами за этот год.

На мгновение Ким подивилась тому, не скучает ли Дина без него. По ее виду можно было предположить, что это так. Возможно, все дело в привычке. В любом случае она на самом деле прошла через многое.

— Откуда ты узнала, что он живет вместе с этой девицей? — В устах Марка такое признание могло показаться слишком честным.

— Маргарет сказала мне, когда я позвонила однажды, чтобы узнать, как у нее дела. По-видимому, она уволится в следующем месяце. Возможно, так будет лучше. Ему не надо, чтобы кто-то вокруг напоминал ему обо мне. Мы имеем возможность также начать все сначала.

— Это то, чем ты сейчас занимаешься? — спросила Ким. Дина кивнула, но уже с другой улыбкой на лице.

— Это не всегда легко, но я стараюсь. Я живу этим домом и своей работой. Я хочу заняться устройством детской комнаты в следующем месяце. Я подыскала прелестный материал. И я хочу разрисовать стены смешными маленькими человечками из детской сказки о Маме Гусыне.

Кимберли улыбнулась ей, и они вернулись к приятной дружеской беседе. Было уже где-то после пяти часов, когда Дина наконец встала и зажгла все лампочки.

— О, Боже милостливый, мы сидели все это время в темноте.

— И я действительно должна уже ехать домой. Я должна еще успеть переехать мост. Между прочим, ты что-нибудь приготовила на Рождество? — Но она почти наверняка знала ответ.

Дина отрицательно покачала головой.

— Этот год не для этого. Я думаю, что для меня лучше всего будет встретить Рождество в спокойной обстановке… здесь. — Ким кивнула и почувствовала себя виноватой.

— Я поеду в горы покататься на лыжах. Ты не хочешь составить мне компанию?

Дина рассмеялась и показала на свой выпуклый животик. Она была уже в положении почти пять месяцев, и сейчас очевидность этого нарастала с каждым днем. Из-под блузки выглядывал небольшой маленький кругленький животик. Она скользнула по нему теплой улыбкой и посмотрела на Ким.

— Я не думаю, что мне удастся вдоволь покататься на лыжах в этом году.

— Я знаю, но ты можешь поехать в любом случае.

— И замерзнуть? Нет, я лучше останусь здесь.

— Хорошо. Но я оставлю тебе свой телефон. Ты можешь позвонить мне, если нужно, ты знаешь.

— Да, я знаю, знаю. — Она собрала подарки для Ким, затем вложила их ей в руки и с теплотой посмотрела на подарки, которые та оставила под елкой. — С Рождеством, дорогая. Я надеюсь, что это будет прекрасный год.

Ким с улыбкой посмотрела на располневшую подругу и кивнула.

— Так и будет.

Глава 35

Рождество наступило и прошло без каких-либо торжеств и церемоний прошлых лет. Не было дорогих пеньюаров от Пилар, выбранных ею и отнесенных на счет отца. Не было ни французских духов в хрустальных флакончиках, ни бриллиантовых сережек, ни роскошных мехов. Были только четыре подарка Ким, вскрытые в полночь в первую рождественскую ночь, которую она когда-либо проводила одна. Вначале она боялась ее, боялась того, как будет себя чувствовать одна, боялась, что не сможет противостоять одиночеству или боли. Но это не было одиночеством. И было просто немного грустно. Она почувствовала, что скучает по Марку и Пилар, потому что Рождество всегда было их праздником — веселье, шум, ветчина, гусь или индейка, Маргарет на кухне и горы коробок под елкой. Дина скучала по всему этому больше, чем по богатству; эти лица снились ей по ночам. Детское сияющее личико Пилар и лицо Марка в те далекие времена. Хотя их уже было не вернуть, они безвозвратно ушли в прошлое. Она ни разу не попыталась позвонить Марку, чтобы услышать его голос посреди ночи. Она выпила горячий шоколад и села около елки. Но ей пришло в голову позвонить Бену. Она предположила, что он находится в Кармел. Интересно, он также один?

Где-то вдали она могла слышать рождественские гимны, навевающие сладкие воспоминания о прошлом, и, раздеваясь, Дина произвольно стала напевать «Тихую ночь». Она была менее уставшей, чем все эти предыдущие месяцы, впервые чувствуя себя лучше на самом деле за очень долгое время. И жизнь стала проще сейчас. Единственной ее заботой были деньги, но даже здесь она нашла выход. Она подыскала небольшую галерею на Бриджуотер, которая продавала ее работы — всего лишь за несколько сотен долларов каждое полотно, но этого было достаточно, чтобы платить за дом и покупать все необходимое, что могло ей понадобиться. У нее все еще осталась часть денег, полученных за бриллиантовые серьги с нефритом. И еще она имела небольшой сейф с драгоценностями, которые можно было продать в последующие месяцы. Ей, возможно, придется продать еще кое-что, когда у нее появится ребенок, и в конце концов, Марк должен будет передать ей какие-то средства после бракоразводного процесса.

Дина улыбнулась про себя и скользнула в кровать. «С рождеством, бэби». Она погладила свой животик и повернулась на спину, на мгновение отбросив мысли о Пилар. Возможно, у нее родится другая девочка. Но в этот раз все будет иначе.

Глава 36

В один из февральских дней в девять утра Бен сидел у себя в офисе, рассматривая новые рекламные проспекты. Нажав на кнопку звонка, он подождал, пока Салли войдет в комнату. Она принесла с собой кипу бумаг, и он взглянул на нее с укоризной.

— Что ты думаешь по поводу всего этого? Нужно нам это или нет?

— Думаю, что да. — И неуверенно посмотрела на него. — Пожалуй, им не хватает вкуса.

Просмотрев проспекты, он не мог не согласиться с этим и бросил их на стол.

— Я думаю так же. Свяжись по телефону с Ким Хоугтон. У меня назначена встреча с художником в Сасалито в одиннадцать. Узнай, сможет ли она встретиться со мной в ресторане «Морской еж» около четверти первого.

— В Сасалито? — переспросила Салли. Он рассеянно кивнул, и она удалилась. Около десяти она появилась вновь.

— Ким будет ждать в ресторане «Морской еж» в двенадцать тридцать и привезет с собой новые рекламные проспекты. Она захватит еще кое-что, чтобы показать вам.

— Хорошо. — Слегка улыбнувшись, он посмотрел на нее и вздохнул при виде бумаг на столе. Иногда это казалось ему бесконечным. Он добавил в свой реестр еще четырех новых художников, хотя их работы ему не очень нравились. Из всего, что он видел, их картины были лучшими, но не столь замечательными, как у Дины Дьюрас. Многие спрашивали его о ней, и он отвечал уклончиво, что она «закончила с карьерой художницы». Он принялся за работу, не переставая вздыхать. Он трудился в таком ритме постоянно начиная с сентября, и казалось, что это помогало ему. Почти. Кроме тех моментов, когда он оставался наедине с собой, и в ранние утренние часы. Теперь он понял, какие чувства она испытала, утратив Пилар. Ощущение, что вы уже никогда не дотронетесь до этих людей снова, не прижмете их к себе, не услышите их, не посмеетесь с ними, не сможете позабавить их шуткой, не увидите, как они улыбаются. На мгновение он прервал чтение, отогнав свои мысли прочь. Он пристрастился к работе, занимаясь ею все эти пять месяцев.

Он выехал из галереи ровно в четверть одиннадцатого, чтобы успеть еще пересечь мост, ведущий в сторону Сасалито, и припарковаться в нужном месте. Он намеревался встретиться с молодым художником, который ему нравился; у него было прекрасно развитое чувство цвета, своего рода волшебный дар, но его работы были сделаны в более современной манере, чем у Дины, хотя в целом и уступали ее полотнам. До сего времени его работы выставлялись в галерее, рядом с которой он жил. Это была маленькая уютная галерея в Сасалито, где выставлялась масса картин самых разных направлений. Именно там Бен впервые увидел полотна этого художника, вперемешку с хорошими и плохими, и он знал, что за них молодой человек получил слишком мало. Его самый высокий гонорар равнялся ста семидесяти пяти долларам. Бен с самого начала поставил стартовую цену его картин в размере двух тысяч и был уверен, что сумеет продать их. Художник будет в восторге.

Так и произошло.

— О, мой Бог. Подождите, пока я скажу Мари. — Он широко улыбнулся и пожал руку Бену. — Мой Бог. Теперь мы хотя бы сможем питаться намного лучше. — Бен засмеялся, развеселившись, и они медленно зашагали в его студию. Раньше половину большого пустого места здесь занимал амбар. Вокруг были дома в псевдовикторианском стиле, но сама студия оказалась чудесной, в ней хорошо работалось.

— Между прочим, что случилось с той женщиной, чьи картины вы проталкивали прошлым летом? Ее имя Дьюрас?

«Проталкивал». Ничего себе словечко. Но он не знал. Никто не знал.

— Мы больше не выставляем ее работы, — сказал Бен очень спокойно. Он повторял это сотни раз.

— Я знаю. Но знаете ли вы, кто их выставляет?

— Никто. Она закончила карьеру художницы. — Бен произносил слова ровным, монотонным голосом. На сей раз молодой человек покачал головой.

— Я так не думаю. А вы убеждены в этом?

— Абсолютно. Она сказала мне об этом сама, когда забирала свои работы из галереи. — Но что-то во взгляде художника смущало его. — А почему вы спрашиваете?

— Клянусь, я видел одну из ее картин в галерее Сигал на днях. Вы знаете то место, где я выставлялся? Я не был уверен, и у меня не было времени для расспросов, но, похоже, это была ее картина, изображавшая обнаженную красивую женщину. И они запрашивали за нее смехотворную сумму.

— Какую же?

— Кто-то назвал цифру в сто шестьдесят долларов. За такую прекрасную картину — это просто позор. Вам стоит взглянуть на нее, чтобы убедиться, принадлежит ли она ей.

— Пожалуй, я сделаю это. — Он посмотрел на часы. Сейчас только половина двенадцатого. Перед встречей с Ким у него было достаточно времени.

Они пожали на прощание друг другу руки, что сопровождалось массой улыбок и восклицаний типа «благодарю вас». Он сел в машину и быстро направился вдоль по узкой дороге в сторону галереи. Он знал, где она находится, и припарковал машину на углу. Ему захотелось просто побродить по галерее и присмотреться, но необходимость в этом отпала. Ее картина висела на видном месте прямо у входа. Он мог видеть ее с улицы, с того места, где он застыл, словно пригвожденный. Это действительно была ее работа. Молодой художник оказался прав.

Он простоял так некоторое время, раздумывая и не решаясь войти. Он уже было решил уйти, как вдруг что-то потянуло его внутрь. Пожалуй, стоило поближе познакомиться с ее натюрмортом. Он видел, как она писала его у него на террасе в начале июля. И тут летние воспоминания снова нахлынули на него.

— Да, сэр? Чем могу помочь? — К нему обратилась хорошенькая блондинка в сандалиях, джинсах и футболке. Это была обычная форма работников этой галереи. В ушах были простенькие серьги, волосы схвачены широким ремешком на макушке.

— Я просто заинтересовался вон той картиной. — Он показал на работу Дины.

— Она стоит сто шестьдесят долларов. Выполнена местной художницей.

— Местной? Вы хотите сказать, из Сан-Франциско?

— Нет. Из Сасалито. — Она была явно смущена, но спорить не было смысла.

— Есть ли у вас другие ее картины? — Он был уверен, что нет. Но, к его изумлению, девушка утвердительно кивнула.

— Да, есть. Кажется, еще две.

Выяснилось, что целых три. Одна — сделанная летом и две другие — из ее ранних работ, но ни одна из них не больше двухсот долларов.

— А как они попали к вам?

Бен решил, что, может быть, их украли. Если бы здесь была только одна работа, можно было подумать, что кому-то, купившему картину в его галерее, понадобились деньги, но это казалось маловероятным. К тому же у них было достаточно ее других работ.

Маленькая блондинка удивилась его вопросу.

— Эти картины мы получаем от самой художницы.

— Вы получаете? — Теперь он выглядел потрясенным. — Но почему?

— Простите? — Она не поняла.

— Я спрашиваю, почему именно вы?

— Это очень уважаемая галерея! — Ей не понравился его вопрос, и он старался улыбкой замять свою бестактность.

— Простите. Я имел в виду другое. Я просто… просто я знаю художницу и был удивлен, увидев ее работы здесь. Я думал, что она уехала… за границу. — Он не знал, что еще сказать. Он одарил блондинку еще одной улыбкой, импровизируя с ходу: — Не беспокойтесь. Я беру их все.

— Которые? — Он, очевидно, был ненормальный или просто наркоман.

— Все вместе.

— Все четыре? — Скорее ненормальный, чем наркоман.

— Да, именно так.

— Но это обойдется вам в восемьсот долларов.

— Хорошо. Я выпишу чек. — Блондинка кивнула и удалилась.

Управляющий галереей связался с банком, чтобы подтвердить платежеспособность клиента. Его счет был в полном порядке. Через десять минут Бен вышел, сделав и Дину, и галерею на четыреста долларов богаче. Укладывая картины в машину, он все еще не был уверен, зачем он приобрел их. Он знал лишь одно — ему хотелось иметь ее работы. И цены были смехотворными. Он этого не понимал. Он бы продал эти картины в своей галерее, дав ей возможность заработать гораздо больше. Как будто ей это важно… Что он хотел этим доказать?

Бен был недоволен собой, припарковав автомобиль у ресторана «Морской еж», чтобы встретиться с Ким во время ленча. Он совершил потрясающий поступок, приобретя все четыре картины Дины. Когда она узнает об этом, она, возможно, жутко рассердится. Но что-то во всем этом не давало ему покоя. Что бы это значило: «местная» художница из Сасалито?

Ким поджидала его за столиком у окна, любуясь видом города по ту сторону залива.

— Не возражаете, если присоединюсь к вам? — Она, вздрогнув, обернулась на его голос, а затем рассмеялась.

— На минутку я подумала, что ты местный ловелас. — Она широко улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Он, как всегда, выглядел приятно, такой подтянутый, в блейзере, красивых брюках и полосатой рубашке; но ей показалось, что в глазах его была какая-то тревога.

— Мне не везет, мисс Хоугтон, ловеласы не в моде нынче. Или, может быть, их место теперь заняли женщины.

— Ну уж ладно.

— Не хочешь ли что-нибудь выпить? — спросил он. Она кивнула, и оба они остановились на коктейле «Кровавая Мэри». Глядя на залив, он спросил: — Ким?

— Да, я знаю. Ты хочешь сказать, что ненавидишь рекламу. Я тоже. Но у меня есть кое-какие соображения.

Он покачал головой и обратил на нее свой взгляд.

— Это, по правде говоря, неважно, хотя ты права. Мы поговорим об этом попозже. Я хочу спросить кое-что еще. — Он выждал какое-то время, и Ким тоже молчала, теряясь в догадке, не связан ли его вопрос с тем, что она увидела в его глазах.

— О чем это? — Он смотрел с такой мукой во взгляде, что ей захотелось дотронуться до него рукой.

— О Дине.

Сердце у Ким почти замерло.

— Ты видел ее?

Но он снова покачал головой.

— Нет. А ты? — Ким кивнула в ответ. — Что-то случилось? Я только что обнаружил в местной галерее четыре ее работы, и я не понимаю, в чем дело. Почему она решила продать там свои картины? Ты знаешь, за какую цену они их продают? За сто шестьдесят, сто семьдесят пять долларов. Это смехотворно мало, лишено всякого смысла. И они сказали что-то о ней, как о местной художнице. Местной из Сасалито. А в этом вообще нет никакого смысла. Что, черт возьми, происходит?

Ким сидела, глядя на него, ничего не говоря. Она не была уверена, что ей можно сказать. У нее на сегодня запланирована встреча с Диной сразу после ленча. Ей не надо было искать предлог для объяснения, почему она завтракала в Сасалито. И она была рада этому. Таким образом, ей удастся заехать и повидаться с Диной перед тем, как вернуться домой. Но что она могла сказать Бену? Как много из того, что знает?

— Ким, пожалуйста, скажи мне. Ты знаешь? — В его глазах была и мольба, и беспокойство.

— Может быть, кто-то решил продать картины в галерее после того, как купил их у нее. — Ей надо было посоветоваться с Диной, прежде чем раскрывать что-либо ему. Она должна была. Она обещала это Дине, но ей хотелось рассказать ему про все сейчас.

— Нет, не в этом дело. Девушка сказала, что они их покупают у нее самой. Но почему? В такой галерее, в таком месте? Она не хочет, чтобы об их продаже знал ее муж? С ней случилась беда? Ей нужны деньги? — В его глазах застыла мольба и просьба к Ким рассказать обо всем, и она глубоко и тяжело вздохнула.

— О, Бен. Что я могу сказать? В жизни Дины многое изменилось.

— Но, видимо, недостаточно многое, чтобы она позвонила мне.

— Возможно, она позвонит. Со временем. Она до сих пор потрясена смертью Пилар.

Он молча кивнул, и некоторое время они сидели в полной тишине. Говорить о работе сегодня ему хотелось менее всего. Он думал только о Дине. Он знал, что что-то было не так.

Он снова посмотрел на нее, и она готова была умереть от одного выражения его глаз.

— С ней произошло какое-нибудь несчастье?

Но Ким кивком головы дала ему понять, что «нет».

— С ней все в порядке, Бен. В некотором смысле она впервые чувствует себя счастливой теперь.

Ей хотелось проглотить свой собственный язык за сказанные слова. Дина была даже более счастливой в прошлое лето, но Ким не была уверена в том, удастся ли ей сгладить смысл того, что она только что произнесла.

— Она много рисует.

— И она счастлива. — Он посмотрел на залив, а потом на Ким. — С ним… — Но тут Ким не смогла больше выдержать этого. Она медленно покачала головой.

— Что ты имеешь в виду?

— Он уехал во Францию. — Дина сказала ей об этом в прошлом месяце. Марк решил вернуться к себе на родину.

— Навсегда? — Бен был потрясен. Ким едва кивнула. — А она осталась? — Ким снова кивнула, и он посмотрел на нее с таким отчаянием в глазах. Она не позвонила ему. Марк уехал, а она не позвонила. Но пока Бен рассматривал бокал, он почувствовал мягкое прикосновение руки Ким на своем плече.

— Дай ей шанс, Бен. Многое произошло в ее жизни. Ей понадобится, я думаю, еще несколько месяцев осмыслить все происшедшее.

— И она живет здесь? В Сасалито? Но во всем этом нет никакого смысла. Почему бы ей не жить в их прежнем доме? Неужели он просто сбежал и оставил ее? Означает ли это, что они разводятся?

Ким глубоко вздохнула.

— Да.

— На этом настоял он или она? Ким, ты должна сказать мне. У меня есть право знать это.

— Я первая, кто согласится в этом с тобой, Бен. — Но попытайся сказать ей… Это была ее инициатива, и он согласился. У него на деле не было выбора.

— Как она? Справляется ли? У нее все в порядке?

— У нее все прекрасно. Живет в маленьком славном домике, пишет картины, готовится… — И тогда она остановилась; она зашла слишком далеко.

— Готовится к чему? — Он был снова растерян, Ким доводила его просто до бешенства. — Ради Бога, Ким, неужели эта чертова галерея организует выставку ее картин? — Он был в ярости. Как они осмеливаются? И вдруг Ким рассмеялась. Она посмотрела на него, и в ее глазах зажглись огоньки.

— Ты знаешь, это просто безумие. Мы сидим здесь, участвуя в вечере ответов и вопросов относительно судьбы Дины, когда ей нужно только одно — ты. — Ким вытащила из сумки ручку и выдрала клочок бумаги из рекламного проспекта. Она написала адрес и протянула его ему. — Поезжай. Вот ее адрес.

— Сейчас? — Он ошеломленно смотрел на клочок бумаги. — Но что, если… если она не захочет меня видеть?

— Захочет. Но все остальное зависит теперь только от тебя. — Она рассмеялась. — И если она будет возражать, взгрей ее. — Он усмехнулся и снова смущенно взглянул на нее.

— А как же наш завтрак? — Все, что ему хотелось, — побыстрей выбраться отсюда и отправиться к Дине. Он и правда не хотел оставаться здесь более ни минуты, и Ким знала это. Она понимающе улыбнулась.

— Черт с ним, с завтраком. Мы поговорим о рекламных проспектах в другой раз. Отправляйся. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее, взяв крепко за плечо.

— Однажды, Ким Хоугтон, я отблагодарю тебя. Но сейчас, — и он улыбнулся ей, — я должен бежать. Скажи мне, должен ли я взломать дверь или просто спуститься в дом по дымоходной трубе?

— Брось в окно стул. Это всегда надежнее.

Он все еще улыбался, садясь в машину, и через пять минут попал в тупик. Он снова взглянул на обрывок бумаги и сразу понял, что ее дом был спрятан за большими кустарниками и окружен забором из штакетника. Он сомневался, дома ли она. Может быть, ее не было дома. Он казался испуганным. Что он скажет ей? Что, если его приход будет неприятен? Он не сможет вынести всего этого, если после долгих месяцев, проведенных в мечтах о ней, она так поступит с ним.

Он вышел из машины и медленно зашагал к двери. Он мог слышать, как кто-то ходил внутри дома, откуда раздавались звуки тихо играющего джаза. Он позвонил и тут же постучал. Быстрее, чем он ожидал, он услышал звук ее голоса откуда-то из глубины.

— Привет, Ким. Там открыто. Проходи. — Он только хотел открыть рот, чтобы сказать ей, что это не Ким, но тут же закрыл его. Он не хотел, чтобы она узнала правду, пока он не вошел внутрь, не увидел ее, хотя бы на мгновение, хотя бы только раз. Еще раз. Он толкнул рукой дверь и очутился в ярко освещенной маленькой передней. Но там не было никого.

— Ты вошла? — Она прокричала откуда-то сзади. — Я раскрашиваю стены в другой спальне. Сейчас появлюсь.

Он почувствовал, как все у него внутри растаяло, когда он впервые за пять месяцев услышал ее голос. Он просто застыл на месте и ждал, когда она выйдет. Он хотел что-то сказать ей, но не мог. Он ощутил, что у него на это не хватает сил. Но она снова крикнула:

— Ким? Это ты? — На этот раз он должен был отозваться, но не хотел испугать ее.

— Нет, Дина. Это не она. — Он стоял там молча, неподвижно, в ожидании. Но никто не вышел. Ничего не произошло. Никто не сдвинулся с места. Тогда он медленно начал двигаться в глубину дома. Ему не пришлось идти далеко. Сделав несколько шагов, он очутился перед входом в маленькую спальню.

— Дина? — Она стояла там, держась одной рукой за детскую кроватку, опираясь на еще не разрисованную стену. Его глаза встретили ее взгляд, и он не смог сдержать улыбки.

— Я сожалею, я… — И тогда он все понял. Он увидел, как у нее округляются глаза и подрагивает подбородок. — Мой Бог, ты… Дина. — Он не хотел ее спрашивать ни о чем, не знал, что сказать. Когда и как? И чей? И затем, забыв обо всем, он притянул ее к себе, разрушив последнюю преграду, разделяющую их. Так вот почему она продавала картины, почему жила одна.

— Это наш ребенок, да? — спросил он. Она кивнула, и ее слезы покатились на его плечо. Бен крепко держал ее в своих объятиях. — Почему ты мне не сказала? Почему не позвонила? — Он отстранил ее чуть-чуть от себя, чтобы заглянуть ей в лицо. Она улыбалась.

— Я не могла. Я оставила тебя. Я не могла вернуться к тебе просто так. Я думала, может быть… после того, как ребенок…

— Ты ненормальная, но я люблю тебя. Почему надо было ждать рождения ребенка? Я хочу быть с тобой, я хочу… о, Дина, он наш. — Он снова заключил ее в свои объятия радостно, со смехом и слезами.

— Как же ты нашел меня? — Она смеялась, крепко прижимаясь к нему, и внезапно догадалась. Когда он не ответил на вопрос, она поняла: — Ким?

— Возможно. Или, может быть, та чудовищная маленькая галерея, которая продает твои работы. Дина, как ты могла… — Его голос звучал все тише, и она усмехнулась.

— Я должна была.

— Никогда больше.

— Посмотрим.

— Ты предпочитаешь галерею Сигала моей? — Он засмеялся от этой мысли, и она яростно покачала головой.

— Я просто ухитрилась сделать это для себя. Я обрела независимость. Я добилась ее. Понимаешь ли ты, что это значит?

— Это значит, что ты восхитительна, и я обожаю тебя. Ты разводишься? — Бен держал ее в руках и нежно дотронулся до ее живота. Он вздрогнул, почувствовав внутри движение ребенка. — Это наш ребенок? — Когда она кивнула, «да», слезы появились у него на глазах.

— Да, я получу окончательный развод в мае.

— А ребенок?

— Он должен появиться на свет в апреле.

— В таком случае ты ненормальная, свободная, сумасшедшая женщина, мы все оформим тоже в мае.

— Что это значит? — Но теперь уже она смеялась, и он не отставал от нее.

— То, что ты думаешь. И… — он посмотрел вокруг с загадочным видом, — упакуй свои вещи, мадам, я забираю тебя домой.

— Сейчас? Я еще не закончила разрисовывать детскую. И…

— И ничего, моя дорогая, мы едем домой.

— Прямо сейчас? — Она опустила кисть и улыбнулась.

— Прямо сейчас. — Он снова притянул ее к себе и поцеловал, вложив в поцелуй все свои желания и страдания последних пяти месяцев. — Дина, я никогда больше не покину тебя. Никогда. Ты слышишь? — Но она лишь кивала и, улыбаясь, целовала его, пока его рука медленно и нежно гладила их будущего ребенка.

1

Хорошо. Тотчас буду (фр.).

2

Здравствуй, моя дорогая (фр.).

3

Моя дорогая (фр.).

4

Благодарю, месье (фр.).

5

Ты спишь? (фр.).

6

Хорошо (фр.).

7

Никогда не знаешь (фр.).

8

Прекрати! (фр.).

9

Дитя (фр.).

10

Моя Диана (фр.).

11

Упрямая моя (фр.).

12

Ты плачешь (фр.).

13

Немного (фр.).

14

Итак (фр.).

15

Вот (фр.).

16

Бич — «beach» — пляж (англ.).

17

Слушаю (итал.).

18

Итак, синьора (итал.).

19

Рим (итал.).

20

Итак, дорогой (фр.).

21

Ты меня балуешь, моя глупая малышка (фр.).

22

Эй! Официант (итал.).

23

Ах, нет, моя любовь, пока еще нет (фр.).

24

Официанта (итал.).

25

Моя любовь (фр.).

26

Праздник урожая (фр.).

27

Согласна? (фр.).

28

До свидания (итал.).

29

Спасибо, синьор… синьора Дьюрас (итал.).

30

Любовный треугольник (фр.).

31

Понятно (фр.).

32

Спокойной ночи (фр.).

33

Да? (фр.).

34

Я сожалею (фр.).

35

Слушаю (зд. фр.).

36

Извини меня (фр.).

37

Алло, слушаю (фр.).

38

Мама (фр.).

39

Нужно, чтобы ты приехала (фр.).

40

Парализованы ноги (фр.).

41

Здесь: агентство (фр.).

42

Что? О, мой Бог! (фр.).

43

Как можно быстрее (фр.).

44

Быстро (фр.).

45

Ваши деньги (фр.).

46

Нет, моя дочь (фр.).

47

Слушаю, мадам (фр.).

48

Да, мадам? (фр.).

49

Я мадам Дьюрас (фр.).

50

Хорошо (фр.).

51

Приехали (фр.).

52

Приехали (фр.).

53

Прошу прощения (фр.).

54

Я надеюсь (фр.).

55

Да, да, я это знаю (фр.).

56

Увидимся (фр.).

57

Не забудь, что я тебя люблю (фр.).

58

И я тоже (фр.).

59

Сначала (фр.).

60

Моя дорогая, это папа (фр.).

61

Мой Бог (фр.).

62

Как дела? (фр.).

63

Нормально (фр.).

64

Дорогая (фр.).

65

Доктор? (фр.).

66

Дерьмо (фр.).

67

О, Боже (фр.).

68

Почта (фр.).

69

Здравствуй, мой дорогой (фр.).

70

О, мой несчастный любимый… Какой ужас! (фр.).

71

Итак (фр.).

72

В шестнадцатом округе (фр.).

73

В чисто французском стиле (фр.).

74

Хорошо (фр.).

75

И что же? (фр.).

76

Прелестно, не так ли? (фр.).

77

Да (фр.).

78

Тебе нездоровится? (фр.).

79

Траур (фр.).

80

Посмотрим (фр.).

81

Больница Святого Жерара (фр.).

82

Согласна? (фр.).

83

Америка? (фр.).

84

Нет, тем хуже (фр.).

85

Нет… нет (фр.).

86

Дорогая (фр.).

87

Хорошо (фр.).

88

Да, моя любовь (фр.).

89

Я тебя люблю (фр.).

90

Спокойной ночи (фр.).

91

Моя любовь (фр.).

92

Нет! Нет, нет и нет (фр.).

93

Кончим! Понятно? (фр.).

94

Добрый вечер (фр.).

95

Моя дорогая (фр.).

96

Все в порядке? (фр.).

97

Да, да (фр.).

98

Жизнь прекрасна, моя любовь (фр.).

99

Что это? (фр.).

100

О Боже, дорогая, как ты прекрасна (фр.).

101

Добрый вечер (фр.).

102

Добрый день (фр.).

Content

Даниэла Стил
Конец лета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

1