Даниэла Стил

Любящая

БЕАТРИСЕ

Ты можешь всегда гордиться собой,

ибо ты — самая прекрасная

из всех девушек.

С любовью,

мама

Полна надежды,

живу мечтой,

вижу солнце

сквозь сумрак густой,

исчезли тени,

свет в небесах,

любишь! — читаю

в твоих глазах,

И вот — уходишь,

и нет света,

осталась одна,

кончилось лето,

как будто лава

кипит в мозгу,

чего боялась —

то наяву,

душа пуста,

тебя в ней нет,

а я — стара,

хоть мало мне лет,

себя боюсь,

таких, как ты…

но вновь наполняют

меня мечты,

не те, что прежде,

ведь человеку

дважды ступить

не дано в одну реку,

и только ближе к концу поняла

и место своё, и цели,

всё — преходяще,

всё — нереально,

любовь лишь — на самом деле.

Даниэла Стил, «Куплеты».

— Всамделишных не делают на фабрике игрушек, — назидательно сказала Деревянная Лошадка. — Ими становятся. Если с тобой играют долго-долго, и не просто играют, а любят, любят на самом деле, — вот тогда ты и становишься всамделишным.

— Это больно? — спросил Кролик.

— Иногда очень, — честно ответила Деревянная Лошадка. Она всегда говорила правду. — Но если ты всамделишный — никакая боль тебе не страшна.

— А всамделишными становятся сразу? — спросил Кролик. — Например, вечером лег, а утром — ты уже всамделишный, или ими становятся постепенно?

— Сразу всамделишными не становятся, — ответила Деревянная Лошадка. — Только постепенно. И притом не скоро. Тут главное — чтобы тебя за это время не сломали, не залюбили, а вообще-то у всех всамделишных потертая шерстка, истрепанные уши и потускневшие глаза. Это всё потому, что их очень много любили. Может, у тебя перестанут гнуться лапки и вообще ты станешь некрасивым. Но всё это будет неважно: ежели ты — всамделишный, ты не можешь казаться безобразным. Так могут считать только посторонние. Став всамделишным, ты навсегда останешься им».

Марджери Уильямс, «Плюшевый Кролик».

1

Беттина Дэниелз обвела взглядом облицованную розовым мрамором ванную комнату, улыбнулась и вздохнула. У нее осталось всего полчаса. Но и этого вполне достаточно, чтобы из обыкновенной школьницы и простой смертной превратиться в прекрасную хозяйку званого вечера. Она привыкла тщательно готовиться к такой метаморфозе. Уже пятнадцать лет Беттина была верным адъютантом своего отца, сопровождая его везде и всюду, общаясь с репортерами, отвечая на телефонные звонки его поклонниц, своим присутствием поддерживая его на рекламных шоу, посвященных выходу в свет его очередной книги. Надо сказать, сочинения Джастина Дэниелза в рекламе вряд ли нуждались. Последние семь книг без труда заняли верхние строчки в списке бестселлеров, который регулярно публиковался в газете «Нью-Йорк Таймс», но так уж положено — новинки надо раскручивать. Кроме того, Джастину нравилось это занятие. Он любил предстать перед публикой во всем великолепии и потешить свое самолюбие. Женщины находили его неотразимым, путая автора с героями его романов.

Джастина Дэниелза было легко принять за героя романа. Даже Беттина не избежала этого. Непринужденные манеры, неизменное очарование, остроумие, красота — все это делало общение с ним приятным и заманчивым. Подчас забывалось, каким он может быть самолюбивым, эгоистичным, безжалостным. Но Беттина знала его и с хорошей, и с плохой стороны и, несмотря ни на что, очень любила.

Отец был для нее кумиром, спутником, лучшим другом. За много лет она успела хорошо изучить его, знала все его недостатки и слабости, пороки и тайные страхи, но еще она знала, что ее отец — человек незаурядных достоинств, что у него добрая душа, и она любила его всем сердцем и понимала, что так будет всегда. Случалось, он подводил ее, невольно причинял боль, почти постоянно забывая о своих обещаниях приехать к ней в школу в дорогие для нее дни премьер любительских спектаклей или показательных спортивных состязаний. Ему удалось внушить Беттине, что молодые люди скучны и что лучше проводить время в обществе его друзей. Годами он делал ей больно, осуществляя собственные зыбкие мечтания. Ему никогда не приходило в голову, что у нее есть право на детство с пикниками в кругу сверстников, отдыхом у моря, веселыми днями рождения и прогулками в парке. Вместо пикников они ездили в Париж, где останавливались в «Ритце» или «Плаза-Атеней», отдых у моря означал непременно Саутгемптон или Довилль, дни рождения отмечались в компании его друзей либо в нью-йоркском ресторане «21», либо в Беверли-Хиллз, в «Бистро», а прогулки в парке были редкостью, ибо отец предпочитал, чтобы Беттина сопровождала его в нескончаемых прогулках на яхте какого-нибудь из его приятелей. На такую жизнь, вроде бы, жаловаться нечего, однако самые неравнодушные из друзей Джастина частенько упрекали его в неподобающем воспитании дочери. Они говорили, что он многого ее лишает и что ей, должно быть, очень одиноко рядом с отцом, который ведет холостую жизнь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Замечательно, что и в девятнадцать Беттине удалось сохранить блеск изумрудных глаз и простодушие, свойственное юности. Правда, порой сквозь наивность просвечивала умудренность зрелой женщины, что сказывалось не в поступках, а в суждениях — она успела много чего повидать. В чем-то она оставалась ребенком в свои девятнадцать лет, а в чем-то была опытнее людей вдвое старше ее, поскольку им за всю свою жизнь вряд ли довелось увидеть столько роскоши и столько гнили.

Ее мать умерла от лейкемии, когда Беттине едва исполнилось четыре года. С портрета в столовой широко улыбалась голубоглазая блондинка. Кое-что от Татьяны Дэниелз перешло к дочери, но не много. Беттина не была похожа ни на Татьяну, ни на Джастина. Она удалась сама в себя. От отца ей достались прекрасные темные волосы и зеленые глаза, да и то — у Джастина волосы были черные, а у Беттины — каштановые, цвета выдержанного изысканного коньяка. И в отличие от высокой угловатой фигуры отца, у Беттины была узкая кость и хрупкое, тщательно проработанное во всех деталях телосложение маленькой феи. В ее присутствии всегда возникала атмосфера особой нежности, даже сейчас, когда она расчесывала перед зеркалом послушные каштановые локоны.

Беттина взглянула на часы и сделала нехитрый подсчет. Двадцать минут. Как раз, чтобы успеть. Она быстро погрузилась в горячую, дымящуюся ванну и ненадолго полностью расслабилась, наблюдая, как за оконцем медленно падает снег. Первый, ноябрьский снег.

Сегодняшний вечер тоже первый в недавно начавшемся «сезоне». Поэтому надо, чтобы он прошел успешно. Так и будет. Не без ее стараний. Беттина мысленно пробежалась по списку приглашенных, обеспокоившись, не отложит ли кто-нибудь визит из-за снегопада, но решила, что это маловероятно. Званые вечера в доме ее отца считались очень престижными, приглашения ждали, затаив дыхание, — вряд ли кто-нибудь упустит возможность побывать у Дэниелза, да еще подвергая себя риску впредь не получить приглашения. Для Джастина Дэниелза приемы являлись существенной частью его жизни. Он устраивал их не реже, чем раз в неделю, если не работал над очередной книгой. Приемы славились завсегдатаями, изысканностью туалетов, необычностью ситуаций, интересной программой. На званый вечер к Дэниелзам отправлялись как в нездешнюю, сказочную страну. Это считалось событием.

Да и посмотреть было на что. Роскошная обстановка, чинные дворецкие, музыканты — пышностью это напоминало восемнадцатый век. Беттина на правах хозяйки скользила от группы к группе и, словно волшебница, всюду поспевала вовремя. Она была душой таких вечеров — неуловимое, прекрасное, редкостное создание. Единственным человеком, не принимавшим всерьез незаурядность Беттины, был ее отец. Любая молоденькая женщина казалась ему не менее прелестной, чем его дочь. Такое небрежение давно задевало ближайшего друга Джастина Айво Стюарта. Айво обожал Джастина Дэниелза, но не мог смириться с тем, что тот не замечает, как изменилась с годами дочь, как она его боготворит, и не понимает, сколь много значит для нее внимание и доброе слово отца. Джастин лишь посмеивался в ответ на упреки Айво, покачивал головой и отмахивался от друга мановением холеной руки.

— Не смеши меня. Ей нравится делать то, чем она занимается. Для нее это наслаждение. Распоряжаться на приемах, устраивать шоу, встречаться с интересными людьми. Она очень смутилась бы, если бы я признался ей, насколько ценю ее помощь. Она и так знает. Да и кто не знает? То, что она делает, — великолепно.

— Ну так и скажи ей об этом. Бог мой, она и секретарь, и домоправительница, и рекламный агент. Обеспечивает все, что входит в обязанности жены, и даже больше.

— И лучше! — со смехом заметил Джастин.

— Я серьезно, — строго возразил Айво.

— Знаю. Кому, как не мне, знать, что ты чересчур печешься о моей дочери.

Айво не смел сказать Джастину, что не делал бы этого, если бы мог быть уверен, что Джастин сам позаботится о Беттине.

А тот относился к жизни легко и непринужденно и этим сильно отличался от Айво с его обстоятельным и трезвым подходом ко всему. Да и разве мог вести себя легкомысленно издатель одной из крупнейших в мире газет, «Нью-Йорк Мейл»? Кроме того, Айво был старше Джастина, который и сам давно вышел из юного возраста. Первая жена Айво умерла, со второй он развелся, оба брака были бездетными. Он намеренно не хотел детей, потому что считал несправедливым обрекать их на существование в этом сложном мире. И в свои шестьдесят два года не жалел о том, что у него нет детей. Хотя, глядя на Беттину, он порой смягчался сердцем и спрашивал себя, не совершил ли он ошибку, оставшись бездетным. Правда, теперь это уже не имеет значения. Слишком поздно думать о детях. Он счастлив и по-своему свободен. Так же, как и Джастин Дэниелз.

Они ходили вдвоем на концерты, в оперу, в гости. Иногда улетали на уик-энд в Лондон, в июле любили отдыхать на юге Франции, встречались с многочисленными и не менее знаменитыми друзьями. Дружба Айво и Джастина была крепка. Оба умели прощать друг другу ошибки и позволяли выражать не только восторг, но и недовольство, поэтому Айво и не скрывал своего отношения к тому, как Джастин ведет себя с дочерью. Последний раз они говорили об этом за обедом в «Ля Кот Баск». Айво ворчал на Джастина:

— Если бы я был на ее месте, старина, я бы на тебя обиделся. Что она от тебя получает?

— Комфорт, уход, поездки, дорогие наряды, высший свет, — он был готов продолжать, но Айво оборвал его:

— Ну и что с того? Думаешь, ей только это надо? Ради Бога, Джастин, подумай о девочке. Она мила, прелестна, но она живет в стране грез, ей хочется стать писательницей, она задумывается над всем, что видит. Так неужели ты в самом деле считаешь, что ей нужна вся эта показуха, без которой не можешь жить ты?

— Безусловно. Это окружает ее с раннего детства. — Джастин помнил, что сам он рос в бедности и первые миллионы сделал на книгах и сценариях. Бывали хорошие и плохие времена, иногда приходилось совсем туго, но всю жизнь он двигался в одном направлении: вверх. Роскошь, которой он себя окружил, была ему жизненно необходима, она напоминала ему о том, чего он добился. Поэтому он посмотрел на Айво поверх чашечки крепкого кофе и уверенно произнес: — Она не протянула бы и недели без того, что я ей даю.

— Не уверен. — У Айво было больше веры в Беттину, нежели у ее отца. Однажды она станет знаменитой, и, думая об этом, Айво всякий раз улыбался.

Беттина поняла, что надо поторапливаться. Она вылезла из ванны и завернулась в большое розовое полотенце с личной монограммой. Платье было приготовлено заранее. Она выбрала великолепное платье из бледного розовато-лилового переливчатого шелка, которое, словно чешуя, сбегало с плеч до пят. Беттина надела шелковое белье, натянула узкое платье и бережно ступила в лиловые, в тон, босоножки с изящными золочеными каблучками. Платье само по себе просто блеск. Беттина не уставала любоваться им, пока взбивала перед зеркалом волосы цвета жженой карамели и накладывала на веки тени такого же розовато-лилового оттенка, что и платье. Из драгоценностей она остановилась на аметистовых ожерелье и браслете и бриллиантовых капельках-сережках. Затем бережно сняла с вешалки жакет из массивного зеленого бархата и надела его поверх лилового шелка платья. Жакет мерцал сиреневыми полосками и вкупе с платьем составлял настоящую симфонию красок от фиолетового до насыщенного зеленого, которым так славились мастера Ренессанса. Этот потрясающий туалет отец привез ей прошлой зимой из Парижа, но Беттина носила его с той же непринужденностью и простотой, что и потертые джинсы. Наглядевшись в зеркало и отдав должное роскошному наряду, она забывала, что на ней. И сейчас будет так же — ведь ей еще много чего надо сделать. Беттина оглядела уютную спальню, обставленную в провинциальном французском стиле, удостоверилась, что недогоревший камин прикрыт экраном, и последний раз посмотрела в окно. По-прежнему падал снег. Первому снегу всегда радуешься. Беттина улыбнулась и поспешила на нижний этаж квартиры.

Она проверила, как идут дела в кухне, и убедилась, что все готово. Столовая в их доме была настоящим шедевром. Беттина с нескрываемым удовольствием посмотрела на шеренгу канапе и строй серебряных блюд, расставленных всюду в преддверии праздничного пира. Они напоминали гигантское конфетти. В гостиной тоже все было в порядке, а в кабинете отца, откуда по ее распоряжению вынесли всю мебель, репетировали музыканты. Слуги выглядели безупречно, а квартира — божественно: анфилада комнат с музейной обстановкой эпохи Людовика XV, каминами, облицованными благородным мрамором, бронзой в несметном количестве и инкрустированной мебелью, на которую можно было лишь взирать с благоговейным трепетом. Обивка стен из дамасского шелка — кремовых тонов, бархат — цвета кофе с молоком, персикового и абрикосового оттенка. Квартира дышала теплом и очарованием, во всем проявлялся безукоризненный вкус Беттины, поскольку ее стараниями создавалось все это великолепие.

— Бог мой, ты просто прелестна, дорогая.

Услышав голос отца, Беттина обернулась и с радостной улыбкой посмотрела на него.

— Это та вещица, что я привез тебе из Парижа в прошлом году? — спросил Джастин Дэниелз. Только ее отец мог назвать туалет от Баленсиаги, стоящий целое состояние, «вещицей».

— Да, папа. Я рада, что тебе нравится, — и, поколебавшись, добавила почти застенчиво, — мне тоже нравится.

— Славно. Музыканты приехали? — Он уже успел заглянуть в недра обширного, отделанного деревянными панелями, кабинета.

— Они репетируют. Готовы приступить в любую минуту. Хочешь выпить?

Джастин никогда не задумывался о том, чего ему хочется. Она держала это в голове за него.

— Не стоит торопиться. Господи, как я сегодня устал.

Он развалился в глубоком кожаном кресле, а Беттина тем временем пристально смотрела на него. Она тоже могла бы сказать, что устала. Сегодня пришлось встать в шесть часов, чтобы обговорить все детали вечернего приема. Полдевятого она отправилась в школу, а потом помчалась домой, чтобы принять ванну, переодеться и успеть проверить, что все готово. Но об этом она не сказала отцу ни слова. И никогда не говорила.

— Ты начал новую книгу? — заинтересованно и почтительно спросила Беттина.

Отец кивнул и улыбнулся.

— Ты всегда внимательно следишь за моей работой.

— Конечно, — потупилась Беттина.

— Отчего так?

— Я должна о тебе заботиться.

— И только?

— Конечно, нет. Твои книги прекрасны, я их очень люблю, — с этими словами она подошла к отцу, наклонилась и поцеловала его в лоб. — И тебя я очень люблю.

Джастин улыбнулся и мягко похлопал ее по плечу. Беттина встрепенулась, заслышав стук входной двери.

— Кажется, кто-то пришел. — Ей было неспокойно, потому что отец в самом деле выглядел усталым как никогда.

Через полчаса дом уже был полон гостей. Слышался смех, разговоры, звон бокалов. В воздухе витали остроумие, веселье, злословие, причем иногда эти качества сочетались в одном человеке. Совокупная длина вечерних платьев составила бы не одну милю, были представлены все цвета радуги, каскады всевозможных драгоценностей, даже ослепительно-белые сорочки целой армии мужчин в черных смокингах были застегнуты запонками, украшенными жемчугом, ониксом, а то и маленькими сапфирами и бриллиантами. Среди присутствующих добрая сотня были знаменитостями, а остальные две — ничем не примечательными гостями, любителями шампанского, икры, танцев под оркестр, желающими взглянуть на знаменитого писателя и, если повезет, перекинуться парой слов с Джастином Дэниелзом и его окружением.

Беттина скользила между гостями, стремительная, подвижная. Она неназойливо следила, чтобы все были представлены друг другу, чтобы не кончалось шампанское и было вдоволь закусок, чтобы отцу подали сначала виски, а уж потом бренди, и чтобы сигары всегда были у него под рукой. Когда он затевал легкий флирт с какой-нибудь дамой, Беттина старалась держаться на расстоянии. В то же время она не забывала провожать к нему важных гостей сразу по прибытии. Ей все удавалось с блеском. Айво считал, что нет никого прекрасней Беттины, во всяком случае на этом вечере. И он в который раз пожалел, что она не его дочь.

— Вижу, что ты не изменяешь себе, Беттина. Устала? Наверно, валишься с ног?

— Глупости, мне это нравится.

Однако Айво видел, что взгляд у нее слегка утомленный.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — предложила Беттина.

— Перестань ухаживать за мной как за гостем. Давай лучше присядем.

— Может быть, попозже?

— Нет, сейчас.

— Ладно, Айво, будь по-твоему. — Беттина всматривалась в его бездонные синие глаза. За многие годы она полюбила его доброе лицо. Они прошли в уголок у окна, сели на диван и некоторое время молча смотрели, как падает снег. Потом Беттина вновь перевела взгляд на Айво. Густая белая шевелюра была на редкость хороша. Айво Стюарт всегда выглядел великолепно. Такой уж он был мужчина. Моложавый, высокий, стройный красавец с синими глазами, всегда готовыми подарить улыбку. А ноги — таких длинных Беттина не видела ни у кого. Ребенком она звала его Высоким Айво. Беттина вдруг невольно нахмурилась и озабоченно спросила: — Ты заметил, что папа сегодня выглядит очень устало?

Айво отрицательно покачал головой.

— Нет, зато я заметил, что устало выглядишь ты. Что-нибудь стряслось?

Беттина улыбнулась.

— Ничего, если не считать экзаменов. И как это ты все замечаешь?

— Просто я люблю вас обоих, а твой отец частенько ведет себя, как старый олух, и не видит дальше своего носа. Известное дело, писатели! Можно упасть замертво, а они перешагнут через тебя, проговаривая о концовке пятнадцатой главы второй части. Твой отец не исключение.

— Может быть, только он пишет лучше.

— Это, конечно, его оправдывает.

— Ему не нужны оправдания. — Беттина произнесла это очень мягко и сумела выдержать внимательный взгляд Айво. — Чудесно все, что он делает.

«Даже если он и не самый примерный отец, — подумала она, — но писатель-то он первоклассный!» Однако вслух Беттина никогда не решалась произнести это.

— Ты тоже все делаешь чудесно.

— Спасибо, Айво. Ты всегда скажешь что-нибудь приятное. А теперь мне пора, — с этими словами Беттина неохотно поднялась и разгладила на себе платье. — Возвращаюсь к роли гостеприимной хозяйки.

Веселье закончилось только в четыре утра. Когда Беттина медленно поднималась к себе в спальню, у нее ныло все тело. Отец уединился в кабинете с несколькими близкими друзьями, а ей пришлось потрудиться. Слуги в основном успели все привести в порядок, музыканты, получив гонорар, разошлись по домам, с прощальными поцелуями и благодарностями ушли последние гости. Мужья сопровождали закутанных в меха жен к лимузинам, которые все это время терпеливо ждали хозяев под падающим снегом. Подойдя к дверям своей комнаты, Беттина на минуту задержалась и посмотрела в окно. Было очень красиво: город казался мирным, тихим и белым. Постояв у окна, Беттина вошла в комнату и закрыла дверь.

Она бережно повесила плечики с туалетом от Баленсиаги в шкаф, надела ночную рубашку из розового шелка и нырнула в постель меж ароматных простыней, которые горничная незадолго до того поменяла. Лежа в кровати, Беттина вновь возвращалась в мыслях к событиям минувшего вечера. Все прошло гладко. Как всегда. Она зевнула и задумалась о следующем вечере. Когда отец его устроит: через неделю или через две? Интересно, понравились ли ему музыканты? Забыла спросить. А икра… какого он мнения об икре? Маленькая, хрупкая, она еще раз зевнула и погрузилась в сон.

2

«Хочешь с нами пообедать? «21», в полдень».

Беттина прочла записку отца за утренним кофе. Собираясь в школу, она надела серые габардиновые брюки и темно-синий кашемировый свитер. Уже в пальто из тяжелого красного драпа и зимних сапогах, в которых, как она надеялась, ей будет не страшен снег, она набросала ответ на обороте листка:

«Еще бы не хочу, но что поделать — экзамены! Желаю приятно провести время. Увидимся вечером. Твоя Б.»

Она целую неделю говорила отцу об экзаменах. Да разве он упомнит обо всех подробностях ее жизни! Он сейчас думает только о своей книге, она занимает все его помыслы. Ее школьные дела недостойны внимания отца, это понятно. Она и сама не слишком-то увлечена ими. По сравнению с ее второй жизнью учеба — такое пресное занятие. В глубине души Беттина сознавала, что хоть школа и вносит здоровое разнообразие в ее жизнь, но все-таки это не ее стихия. В школе она ощущала себя сторонним наблюдателем. Она так и не влилась в коллектив. Кроме того, слишком многим удалось узнать, кто она такая. На нее так и пялились, затаив дыхание, будто она какая-то диковина. Но Беттине не казалось, что она заслужила повышенный интерес к своей персоне. Ведь не она же пишет книги. Она всего-навсего дочь писателя.

За спиной мягко закрылась дверь, и Беттина направилась в школу, по пути мысленно пробегая конспекты, которые она делала, готовясь к экзамену. Трудно взбодриться после трехчасового сна, но экзамен надо сдать во что бы то ни стало. Пока она ни разу не получала плохих отметок. Может быть, это было еще одной причиной, по которой одноклассники держались от нее в стороне. Ах, зачем она позволила отцу уговорить себя? Надо ли продолжать учение, когда единственное желание — найти укромный уголок, где можно было бы написать пьесу? И все. Только это… Лифт доставил ее на первый этаж, а Беттине так хотелось еще помечтать. Вот бы написать такую пьесу, которая стала бы гвоздем сезона! Но, видимо, на это потребуется время. Может быть, лет двадцать или тридцать.

— Доброе утро, мисс.

Она улыбнулась швейцару, который приветствовал ее, приподняв фуражку. На улице было так холодно, что хотелось немедленно вернуться в квартиру. Первый же глоток воздуха словно иголками уколол горло. Беттина поймала такси — сегодня не тот день, чтобы, прикидываясь скромницей, добираться в школу автобусом. К черту. Лучше побыть в тепле. Она удобно устроилась на заднем сиденье и погрузилась в свои записи.

— А где Беттина? — удивленно спросил Айво, когда Джастин присоединился к нему в просторном баре, обычном месте встреч в «21».

— Очевидно, она не сможет прийти. Я забыл сказать ей об этом вчера, поэтому оставил записку, а сегодня утром прочел ответ. Что-то про экзамены. Надеюсь, что за этим не кроется ничего другого.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, просто надеюсь, что она не связалась с каким-нибудь дурачком в школе.

Друзья знали, что у Беттины еще никого не было. Джастин не оставлял ей на это времени.

— Хочешь, чтобы она всю жизнь была привязанной к тебе? — подозрительно спросил Айво, оторвавшись от мартини.

— Едва ли это возможно. Но надеюсь, что она сделает разумный выбор.

— А разве есть повод думать, что она поступит иначе? — Айво с интересом наблюдал за другом. В глазах Джастина по-прежнему сквозила усталость, которую заметила прошлым вечером Беттина.

— Видишь ли, Айво, женщины не всегда делают правильный выбор.

— А мужчины, что, всегда? — воскликнул в изумлении Айво. — У тебя есть причина подозревать, что она с кем-то встречается?

Джастин покачал головой.

— Нет, но кто знает? О, как я ненавижу этих юных негодяев, которые дурачат наивных девушек! Только за этим они и ходят в школу.

— Как и ты когда-то, — с широкой улыбкой заметил Айво.

Джастин метнул недобрый взгляд и заказал виски.

— Не обращай на меня внимания. Что-то мне нехорошо.

— Видимо, вчера хватил лишку? — безучастно спросил Айво.

— Не знаю. Может быть. С ночи желудок совсем расстроился.

— Старость не радость.

— Может, ты помолчишь, если уж не получается сказать ничего умного? — Джастин взглядом дал понять Айво, что тот зашел слишком далеко. Друзья рассмеялись. Несмотря на расходящиеся взгляды на Беттину, они никогда не ссорились. Она была единственным источником разногласий между ними. — Кстати, не заинтересует ли тебя предложение совершить поездку в Лондон в ближайший уик-энд?

— С какой целью?

— А я почем знаю? Сходим в театр, поволочимся за девушками, спустим денежки. Как обычно.

— Я думал, ты начал работать над новой книгой.

— Ну и что? Начал, да застрял. Хочется развлечься.

— Увидим. Ты, верно, не обращаешь внимание, но в мире идет несколько локальных войн, не говоря о путчах. Для газеты будет лучше, если я останусь на месте.

— Но мир не перевернется, если ты уедешь на пару дней. Кроме того, газета и есть ты. Кому, как не тебе, быть за все в ответе? Сам провинишься, сам себя и накажешь.

— Ну, спасибо! Я тебе это припомню. Кстати, кто составит нам компанию за обедом?

— Джудит Эббот, драматург. Беттина сойдет с ума, когда узнает, что она упустила. — Джастин уныло посмотрел на Айво и заказал еще порцию виски. От Айво не укрылся испуганный взгляд друга.

Но Айво не мог понять, в чем дело. Он мягко дотронулся до руки Джастина и спросил едва ли не шепотом:

— Джастин… что с тобой?

Тот не смог ответить сразу.

— Не знаю. Что-то вдруг схватило… Раньше никогда так не было.

— Хочешь пересесть с табурета на кресло?

Но было уже поздно — Джастин рухнул на пол. Две женщины, мирно беседовавшие у стойки бара, в ужасе вскричали. Лицо Джастина страшно скривилось, словно он пытался превозмочь невыносимую боль. Айво лихорадочно засуетился, призывая помощь. Дежурные медики ресторана прибыли спустя несколько минут, и все это время Айво держал друга на руках и молил небо, чтобы помощь не пришла слишком поздно. Но она опоздала. Рука Джастина Дэниелза безжизненно опустилась на пол в тот момент, как подоспели врачи, которые тут же взялись за дело, тогда как полиция отогнала любопытных.

Реанимация продолжалась полчаса. Айво безнадежно наблюдал, как врачи бьются за жизнь Джастина, делают ему искусственное дыхание, дают кислород. Айво не переставал молиться за друга. Но ничего не помогло. Джастин Дэниелз был мертв. Когда врачи накрыли его лицо, Айво, никого не стесняясь, заплакал. Его спросили, не желает ли он сопровождать тело до морга. В морг? Джастина? Невозможно. Но это так. И они отправились в больницу.

Айво вышел оттуда через час, землисто-серый и растерянный. Вот и все, теперь только надо сказать Беттине. И он вздрогнул, подумав об этом. Господи, что он ей скажет? Какие выберет слова? С чем она останется после этого? И с кем? На всем свете у нее никого не было, кроме Джастина. Ни единой души. Она устраивала лучшие приемы в Нью-Йорке и была знакома со столькими знаменитостями, скольких не знал даже ведущий светской хроники в «Таймс», но это все, что она имела. Еще у нее был Джастин. И теперь вот его не стало.

3

В кабинете Джастина Дэниелза на каминной полке монотонно тикали часы. Айво сидел за столом у окна и горестно смотрел на парк. Вечерело, на город спускалась тьма. Под окном, как всегда, неумолчно гудела Пятая авеню. Час пик, да к тому же выпал снег. Беттине будет непросто добраться до дома. Поток машин еле двигался, водители сердито сигналили, но в квартире Дэниелзов шум уличного движения был почти не слышен, словно рычание двигателей и визг клаксонов доносились очень издалека. Айво даже не замечал этих звуков, прислушиваясь лишь к тому, что происходит в холле: не пришла ли Беттина, не ее ли это голос, не ее ли шаги? Он скользил взглядом по авторским работам и редкостным древностям, со вкусом расставленным на стеллажах между фолиантами в кожаных переплетах. Джастин с увлечением собирал антикварные книги. Многие были куплены на аукционах в Лондоне, и Айво был тому свидетель, когда они вместе проводили уик-энды в Европе. И не только в Лондоне, но и в Мюнхене, в Париже, в Вене… Как много приятных минут довелось им разделить за эти долгие годы. Их дружба продолжалась тридцать два года, не поколебленная ни любовными увлечениями, ни разводами, ни победами, ни поражениями… С кем, как не с Джастином, было праздновать, горевать, дурачиться? И Джастин позвал не кого-то, а Айво с собой в больницу в ночь, когда родилась Беттина. Помнится, они напились шампанского и уже после того, как Беттина появилась на свет, отправились праздновать дальше в город. Джастин… как внезапно он ушел… Айво вновь и вновь возвращался в мыслях к случившемуся. Все кажется таким нереальным. И Айво вдруг поймал себя на том, что он ждет не Беттину, а Джастина… Вот-вот раздастся его голос в просторном пустом холле и в дверях появится элегантный человек с улыбкой на губах и смеющимися глазами. Не Беттину, а Джастина надеялся увидеть Айво в этой тихой комнате, отделанной деревянными панелями. Перед Стюартом стояла чашка остывшего кофе, которую час назад принес дворецкий. Они уже все знали. Айво рассказал слугам о печальном известии сразу же, как пришел в дом. Он также позвонил адвокату и литературному агенту Джастина. И больше никому. Ему не хотелось, чтобы появились сообщения по радио или в прессе прежде, чем узнает Беттина. Слугам тоже было наказано ничего ей не говорить, когда она вернется из школы, лишь проводить в кабинет, где в тишине ждал Айво… кого-нибудь из них. Ах, если бы только Джастин мог войти в дом, если бы все оказалось тяжелым сном и не надо было бы говорить с Беттиной… Айво вертел в руках тонкую, синюю с золотом чашку из лиможского фарфора, а в глазах у него стояли слезы.

Он теребил кружевную кайму салфетки, и вдруг услышал, как открылась дверь в квартиру и глуховато заговорил дворецкий, а потом, звонче, она. Айво зримо представил, как она с улыбкой сбрасывает с себя тяжелое красное пальто и что-то говорит дворецкому, который со всеми был учтиво-непроницаем и позволял улыбаться только ей, «мисс». «Мисс» улыбались все. Лишь Айво не смог бы заставить себя улыбнуться в этот день. Он встал и медленно приблизился к двери, почувствовав, как заколотилось сердце в ожидании Беттины. Господи, как ей сказать?

— Айво? — она, казалось, была удивлена, увидев его в дверях кабинета. — Что случилось? — Удивление сменилось участливым взглядом. Она протянула ему навстречу обе руки. Беттина знала, что Айво обычно не покидает офис так рано. Он редко выходил из-за рабочего стола раньше семи-восьми вечера, поэтому его нечасто удавалось пригласить на обед, но этот недостаток ему охотно прощали. Издатель «Нью-Йорк Мейл» имел право засиживаться на работе, и все-таки каждая хозяйка в городе добивалась чести видеть его среди своих гостей. — Ты выглядишь утомленным, — сочувственно сказала Беттина и, взяв Айво за руку, пригласила сесть. — Папа дома?

Он молча качнул головой. Когда Беттина поцеловала его в щеку, на глаза Айво навернулись слезы.

— Нет, Беттина, — и, ненавидя себя за малодушие, добавил: — Пока нет.

— Может, выпьешь чего-нибудь, а то у тебя с этим кофе очень несчастный вид?

Ее теплая и нежная улыбка разрывала сердце Айво. Все-то она замечает. Такая заботливая, невероятно молодая и прелестная. Доверчивая. Как сказать ей горькую правду? Крупные локоны каштановых волос разметались вокруг головы, глаза сияют, щеки разрумянились с мороза. Сегодня она казалась Айво более хрупкой, чем всегда. И вот ее улыбка угасла. По выражению лица Стюарта она поняла, что случилось нечто непоправимое.

— Айво, в чем дело? Ты все время молчишь. — Она, не отрываясь, смотрела ему в глаза и не выпускала его руку из своих. — Айво!

У него на глазах опять невольно выступили слезы, и Беттина побледнела. Айво бережно взял ее к себе на колени. Она не противилась, будто понимая, что нужна ему, а он нужен ей. Беттина прильнула к Айво, ожидая, что он ей скажет.

— Беттина… Джастин… — к горлу подступали рыдания, и он, как мог, сдерживал их. Надо быть сильным. Ради Джастина. Ради нее. На этот раз она напряглась в его объятиях и, сделав резкое движение, освободилась.

— Что, Айво? — в глазах стоял ужас, а руки дергались, словно испуганные птицы. — Несчастный случай?

Айво покачал головой, затем медленно поднял глаза, и тогда Беттина поняла, что страх ее не напрасен.

— Нет, любимая. Он умер.

В первое мгновение она ничего не поняла, не хотела понимать. Ее окатила волна оцепенения, и в комнате все, казалось, застыло.

— Как? — руки у нее нервно затряслись, а глаза забегали. Она смотрела то на Айво, то на свои руки. — Как, Айво? — она в тревоге вскочила и отошла в дальний угол комнаты, словно, убежав от него, она могла убежать от страшной правды. — Что ты несешь? — теперь она, давясь слезами, кричала срывающимся, озлобленным голосом, но выглядела при этом такой беззащитной и хрупкой, что ему захотелось вновь взять ее на колени.

— Беттина, дорогая, — он встал и двинулся к ней, но она отшатнулась от него, ничего не желая знать, а потом вдруг бросилась в его объятия и зарыдала, вздрагивая всем телом.

— Господи, нет, нет! Папа… — она плакала долго и громко, совсем по-детски. Айво крепко обнимал ее. Теперь он остался единственным близким ей человеком. — Как это случилось, Айво? — хотя это ей вовсе не хотелось знать. Она хотела услышать лишь одно: что все сказанное — неправда. Однако услышать это ей было не суждено, и Беттина вновь и вновь убеждалась в этом, глядя на Айво.

— Сердечный приступ. За обедом. Сразу же вызвали врачей, но оказалось слишком поздно. — В голосе Айво слышалась нескрываемая боль.

— Почему они ничего не сделали? Господи, почему?.. — она обнимала Айво за шею и рыдала, сотрясаясь худеньким телом. Этому было невозможно поверить. Всего лишь минувшим вечером они танцевали с отцом здесь, в этой комнате.

— Беттина, они сделали все, что было в их силах. Все, что можно было сделать, однако… — Господи, какая мука — рассказывать ей об этом. Невыносимо. — Все произошло так внезапно, в одно мгновение. Клянусь тебе, они сделали все, что могли, но в их власти было очень немногое.

Беттина прикрыла глаза и кивнула, затем медленно освободилась из его объятий и подошла к окну. Она встала спиной к Айво, глядя на заснеженный Центральный Парк с аллеями, вдоль которых выстроились голые, узловатые деревья. Каким он теперь казался отвратительным, бесприютным, пустым, а всего лишь накануне вечером он выглядел сказочным и прекрасным, когда она стояла у окна спальни, одеваясь к приему и поджидая первых гостей. Теперь она их ненавидела — всех, укравших у нее последний вечер, который можно было провести вдвоем с отцом. Последний вечер в его жизни… Она вновь плотно сомкнула глаза и приготовилась задать непростой вопрос. Но ей надо знать.

— Он… Он просил передать мне что-нибудь?

— Он не успел.

Она тихо кивнула и вздохнула горько и тяжело. Айво не знал, как поступить: подойти к ней или оставить ее одну. Он понимал, что теперь ее очень легко ранить, даже если просто прикоснуться к ней ладонью — нервы у нее были на пределе, она стояла у окна, страдающая и одинокая. Теперь она осознала, что осталась одна на всем свете. Впервые в жизни.

— Где он?

— В больнице, — с усилием произнес Айво. — Прежде чем заняться устройством похорон, я хотел поговорить с тобой. У тебя есть какие-нибудь пожелания? — он медленно подошел к ней, взял за плечи и повернул к себе. На него смотрел не ребенок, а взрослая женщина, в глазах которой была усталость прожитых лет. — Беттина, прости, что приходится спрашивать тебя об этом, но, может быть, отец отдал какие-нибудь распоряжения на случай своей смерти?

Она опять присела, чуть тряхнув каштановыми локонами.

— Мы никогда не говорили с ним о таких вещах. Он не был религиозным. — Беттина закрыла глаза, и по щекам медленно скатились две крупных слезы. — Думаю, мы должны все устроить очень скромно. Я не хочу, чтобы… — она едва собралась с силами и продолжила, — чтобы толпы чужих людей собрались смотреть на него и… — тут она склонила голову, плечи у нее затряслись, и Айво вновь обнял ее. Долго она не могла успокоиться, а потом посмотрела на Айво выцветшими глазами. — Я хочу сейчас же увидеть его.

Айво кивнул. Беттина молча поднялась и пошла к дверям.

По пути в больницу она держалась пугающе спокойно, застыла на заднем сиденье лимузина Айво, задумавшись, с совершенно сухими глазами. Казалось, она сжалась от напряжения, закутавшись в шубу из седой лисы. Из-под меховой шапки смотрели огромные глаза ребенка.

Когда машина остановилась у больницы, она опередила Айво, вошла в вестибюль и в нетерпении ждала, когда Айво проводит ее к отцу. Сердцем она еще не понимала, что случилось, и надеялась, что он встретит ее живой и невредимый. И только когда они подошли к последней двери и замерло дробное стучание ее каблучков по больничному коридору, от страха у нее расширились зрачки, и, чуть помедлив, она шагнула в сумерки морга. Он лежал там, накрытый простыней. Беттина на цыпочках подошла к нему, встала рядом, собираясь с духом, чтобы приподнять простыню и посмотреть на лицо отца. Айво молча наблюдал за ней, затем неслышно приблизился, взял Беттину за руку и шепнул ей:

— Ну что, пойдем?

Однако она покачала головой. Ей надо насмотреться на него. Надо сказать «прощай». Ей хотелось остаться наедине с отцом, но она не знала, как сказать об этом Айво. Но потом она даже обрадовалась, что он не отходит от нее.

Дрожащей рукой она взялась за кромку простыни и медленно-медленно стала накрывать отца, пока не остался виден только лоб. На мгновение ей показалось, что отец играет с ней в прятки, как в давние времена, когда она была маленькой девочкой. Беттина быстро откинула край простыни к нему на грудь. Глаза были по-прежнему закрыты, на бескровном лице — мир и покой. Смотреть на него было мучительно больно, но теперь Беттина поняла. Да, все так, как сказал Айво, — отец умер. Тихо плача, она склонилась и поцеловала его, потом отступила на шаг и почувствовала, как Айво взял ее под руку и решительно вывел из морга.

4

Реальность случившегося не доходила до Беттины до самых похорон. Два дня, что отделяли последний ритуал от момента кончины, были наполнены лихорадочными, неправдоподобными приготовлениями: выбирали костюм, держали постоянную связь с представителем похоронного бюро, вместе с Айво решали, кого непременно надо позвать на траурный митинг, обзванивали друзей и знакомых, отдавали распоряжения слугам. В «последних приготовлениях» было что-то успокаивающее. Они отвлекали от горькой правды и от тяжелых размышлений. Беттина разрывалась между домом и похоронным бюро и лишь на кладбище ей было некуда спешить — хрупкой девушке в черном с белой розой на длинном стебле, которую она осторожно положила на гроб при почтительном удалении всех остальных, кто пришел проводить в последний путь Джастина Дэниелза. Лишь Айво не отходил от нее. Она видела на снегу его тень рядом с собой. Лишь Айво заполнял душевную пустоту в первые тягостные дни после кончины Джастина. Лишь Айво был способен понять и утешить ее. Лишь благодаря ему она знала, что ее по-прежнему любят и что она не совсем уж беззащитна в этом мире, в котором осталась одна-одинешенька в смятении и страхе.

Он молча взял ее за руку и отвел в свою машину. Через полчаса она вновь была в безопасном и с детства привычном мирке своей квартиры. Они с Айво пили кофе, а за окном редкое в ноябре солнце сверкало на только что выпавшем снегу. Ранний снег радовал лишь в парке, а в городе уже три дня было слякотно и сыро. Беттина вздохнула про себя, отхлебнула кофе и безучастно уставилась на огонь, ярко горевший в камине. Неуместное сравнение, но ей показалось, что сейчас у нее такое же ощущение, какое бывало у отца, когда он заканчивал книгу. Ушли в небытие старые знакомые и, вроде бы, нечем заняться. Не о ком больше заботиться, некому готовить виски со льдом, не для кого держать наготове сигары, не с кем советоваться, намечая список приглашенных на ужин, не у кого спросить, на какой рейс заказать билеты в Мадрид. Теперь, кроме как о себе, и печься-то не о ком. А о себе заботиться она не умела. Вся жизнь ее была заполнена заботой о нем.

— Беттина, — сказал Айво и опять умолк, поставил чашку и медленно провел ладонью по белым волосам. Этот жест говорил о том, что он очень смущен, но Беттина не могла понять, почему. — Любимая, наверно, рано говорить об этом, но мы должны на этой неделе встретиться с адвокатами. — У него сжалось сердце, когда она обратила к нему свои огромные зеленые глаза.

— Для чего?

— Надо узнать о завещании. И еще… есть ряд вопросов, которые надо безотлагательно обсудить.

Джастин назначил Айво своим душеприказчиком, и адвокаты уже два дня терзали его.

— Почему именно сейчас? Не слишком ли скоро? — непонимающе спросила Беттина, она поднялась и прошла к камину. Она чувствовала невероятную усталость, и в то же время ей не сиделось на месте. Она не знала, что делать: то ли побродить по улицам, то ли лечь в постель и дать волю слезам.

Айво не спускал с нее глаз. Он казался удручающе озабоченным.

— Нет, не рано. Есть вещи, о которых ты должна знать. Наступило время принять решение по некоторым вопросам.

Беттина вздохнула и вновь села на диван.

— Ну что ж, тогда давай назначим встречу на завтра, хотя я не понимаю, к чему такая спешка.

Она посмотрела на Айво и слабо улыбнулась. Он молча кивнул и протянул на прощание руку. Даже Айво не знал всего того, что собирались сообщить им адвокаты. Спустя двенадцать часов они узнали все.

Беттина и Айво потрясенно переглядывались. Адвокаты с каменными лицами терпеливо ждали, когда они придут в себя. Акций нет. Ценных бумаг нет. Наличности нет. Короче, денег совсем не было. Однако, судя по словам поверенных, Джастин не придавал этому обстоятельству должного значения, поскольку всегда надеялся, что дела «повернут к лучшему». Но ожидаемый поворот так и не наступил. На самом деле, это продолжалось уже несколько лет, в течение которых Джастин Дэниелз жил в долг. Вся недвижимость была заложена и перезаложена. Оказалось, что в счет погашения долга и процентов надо выплатить фантастическую сумму. Последние ссуды он целиком и полностью потратил на автомобили — новый «бентли» и «роллс ройс» 1934 года выпуска — и антиквариат, скаковых лошадей, женщин, путешествия, меха, на Беттину и на самого себя. Прошлой зимой он приобрел у друга чистокровного арабского скакуна. За эту покупку надлежало заплатить два миллиона семьсот тысяч долларов — говорилось в договоре. Друг любезно согласился рассрочить выплату на год, и хотя год еще не прошел, долг не был погашен. Джастин не сомневался, что можно будет получить дополнительные ссуды, да и проценты с изданий его книг поступали регулярно, причем чеки содержали шестизначные суммы. Но что для Беттины и Айво оказалось новостью — так это то, что он брал в долг у богатых друзей и в счет будущих поступлений. Он по уши залез в долги. Ему открывали кредиты и банкиры, и друзья под залог недвижимости, гонораров за ненаписанные книги, воздушных замков. А как же «верняк», спросила Беттина? Она как-то слышала обрывки разговора, в котором отец упоминал о вложениях средств в «верняк». По прошествии нескольких часов, проведенных в обществе поверенных отца, Беттина поняла, что никакого «верняка» не было. Единственное, что не подлежало сомнению — так это астрономическая сумма накопившихся долговых обязательств. Свои долги Джастин сохранял в тайне. Несколько лет тому назад он распрощался с коммерческими консультантами, обозвав их дураками. Беттина сидела сраженная услышанным. Было невозможно с ходу разобраться в том, что говорят адвокаты, но одно было ясно: предстоит несколько месяцев расхлебывать эту кашу. Знаменитый, очаровательный, обожаемый Джастин Дэниелз оставил после себя не королевское состояние, а поднебесную гору долга.

Беттина в замешательстве посмотрела на Айво, а у того в глазах стояло отчаяние. Ему казалось, что он за один час постарел на целых десять лет.

— А дома? — спросил Айво и затравленно посмотрел на старшего поверенного.

— Мы проверим все еще несколько раз, но боюсь, что их придется продать. Мы рекомендовали это сделать мистеру Дэниелзу еще два года назад. И теперь не исключено, что, продав дома… э-э… — тут раздалось смущенное покашливание адвоката, — что-то из антиквариата и произведений искусства, собранных в нью-йоркской квартире мистера Дэниелза, будет возможно очистить остальное имущество от долгов.

— А разве что-нибудь останется?

— В данный момент трудно сказать.

Однако выражение лица поверенного говорило само за себя.

— Итак, вы утверждаете, — с вызовом сказал Айво, причем он сам не понимал, на кого больше сердит: на Джастина, или на его адвокатов, — что после приведения в порядок всех дел не останется ничего, кроме нью-йоркской квартиры? Ни акций, ни бон, ничего?

— Боюсь, что так и будет, — старший поверенный виновато крутил в руках очки, в то время как его младший коллега беспрестанно покашливал и старался не смотреть на тоненькую юную девушку.

— А насчет мисс Дэниелз не было никаких распоряжений? — недоверчиво спросил Айво.

Адвокат односложно произнес:

— Нет.

— Понятно.

— Правда, — вступил в разговор младший поверенный, пролистав какие-то бумаги, — на текущем счету мистера Дэниелза есть восемнадцать тысяч долларов. Впредь до выяснения всех вопросов, связанных с завещанием, мы рады предложить эту небольшую сумму мисс Дэниелз на покрытие жизненных потребностей…

Но Айво к этому времени уже кипел от негодования.

— Это вовсе не обязательно, — отрезал он, захлопнув кейс и взяв пальто. — Когда вы сможете информировать нас об окончательных результатах?

Адвокаты переглянулись.

— Месяца через три.

— Через месяц, — безапелляционно заявил Айво.

Старший поверенный невесело кивнул.

— Хорошо, мы постараемся. Мы понимаем, что мисс Дэниелз оказалась в затруднительном положении, и сделаем все, что в наших силах.

— Благодарю.

Беттина на прощание пожала им руки, и вместе с Айво быстро покинула адвокатскую контору. Пока они шли к машине, Айво молчал, тревожно заглядывая ей в лицо. Беттина страшно побледнела, но была спокойна и выдержанна. В машине Айво поднял стекло, отделявшее их от водителя, с грустью посмотрел на Беттину и спросил:

— Ты хоть понимаешь, что случилось?

— Думаю, да.

Айво заметил, что даже губы у нее страшно побледнели.

— Вероятно, мне придется начать совсем другую жизнь, — сказала Беттина.

Когда автомобиль затормозил около ее респектабельного дома, Айво спросил:

— Ты не откажешься принять мою помощь?

Она отрицательно покачала головой, поцеловала его в щеку и вылезла из машины.

Он подождал, пока она не скрылась в подъезде, а из головы у него не выходило одно: что же теперь с ней будет?

5

Раздался звонок в дверь. Беттина посмотрела на часы. «Он как всегда точен», — улыбнулась она и побежала открывать. Айво был в черном пальто и элегантной шляпе. Беттина, напротив, была одета по-домашнему, в красную фланелевую рубашку и джинсы. Айво отвесил любезный поклон и поцеловал Беттину.

— Вы просто очаровательны, мисс Дэниелз. Как прошел день?

— Интересно. Я провела его с представителем «Парк-Берне»[1]. — Она устало улыбнулась.

Айво вдруг понял, как он соскучился по ее изысканным нарядам. За тот месяц, что прошел со дня смерти Джастина, она ничего не надевала из своего богатого гардероба. И никуда не выходила, разве что к адвокатам, чтобы узнать еще какие-нибудь плохие новости. Теперь ей хотелось только одного — поскорей разделаться с неприятностями. Она начала видеться с агентами по продаже недвижимости, антикварами, ювелирами, торговцами произведениями искусства — со всеми, кому можно было сбыть с рук добро, чтобы выручить деньги, необходимые для погашения долга.

— Они готовы забрать у меня все это, — Беттина махнула рукой в сторону антиквариата, — а также из дома в Саутгемптоне и Палм-Бич. Туда уже послали оценщика. Обстановку виллы на Лазурном Берегу купят там же, на месте, и, — рассеянно проговорила она, помогая Айво раздеться, — думаю, что дом в Беверли-Хиллз придется продать со всеми его потрохами. Некий араб изъявил желание приобрести все целиком, поскольку он оставляет свое имущество на Ближнем Востоке. Видишь, повезло и мне, и ему.

— И ты ничего не сохранишь для себя? — ужаснулся Айво, хотя он уже успел привыкнуть к такому обороту дела, а Беттина успела привыкнуть к его охам да ахам.

Она лишь покачала головой и попыталась изобразить слабую улыбку.

— Я не могу себе это позволить, ведь надо мной висит долг в четыре с лишним миллиона. Думаешь, легко с ним разделаться? Но я попробую, — она опять улыбнулась, и от ее улыбки у Айво защемило сердце. Как мог Джастин обречь ее на такое? Почему он не допускал возможности своей внезапной кончины, в результате чего его дочь осталась один на один с его финансовыми неурядицами? Несправедливость случившегося терзала душу Айво. — Милый, не будь таким озабоченным, — теперь Беттина подтрунивала над Айво. — На днях все окончательно устроится.

— Да, а тем временем я сижу сложа руки и наблюдаю за тем, как ты разрываешься на части.

Не верилось, что ей всего лишь девятнадцать. Она выглядела много старше. Хотя порой в глазах и появлялось прежнее озорство.

— А что бы ты хотел, Айво? Помочь мне паковать вещи?

— Ну уж нет, — огрызнулся Айво и тут же виновато посмотрел на нее, хотя не он же первый начал.

— Прости. Я знаю, что ты хочешь мне помочь. Видимо, я просто устала. Такое ощущение, что конца этому не будет.

— А когда все кончится, что тогда? Мне не нравится, что ты бросила школу.

— Почему? Я получаю образование прямо здесь. Кроме того, учение стоит недешево.

— Перестань, Беттина! — он услышал горечь в ее словах. Ей не удалось скрыть то, что она очень утомилась за последний месяц. — Я хочу, чтобы ты мне кое-что обещала.

— Что?

— Обещай мне, что когда самое трудное будет позади, когда ты разберешься с квартирой, мебелью и еще Бог весть с чем, ты ненадолго уедешь, чтобы отдохнуть и немного прийти в себя.

— Ты говоришь так, словно мне сто лет.

Она не спросила у него, чем, по его мнению, она заплатит за путешествие, ведь теперь она учитывала каждый доллар, сама себе готовила в громадной кухне, почти ничего не покупала, никуда не ходила. Она даже подумывала о том, чтобы продать свои наряды. По крайней мере, вечерние платья. Ведь их у нее целых два шкафа. Хотя Беттина знала, что Айво страшно рассердится, если она только заикнется об этом.

— Я правда хочу, чтобы ты куда-нибудь съездила. Тебе это необходимо. Не секрет, что последние события подточила свое здоровье. Будь моя воля, я бы отправил тебя куда-нибудь прямо сейчас, но я понимаю, что пока ты должна оставаться здесь. Обещай мне подумать о том, что я сказал.

— Увидим.

Беттина даже не заметила, как прошло Рождество. Праздники она провела, упаковывая отцовские книги. О развлечениях как-то не думалось. Она готовила редкие издания к отправке на аукцион в Лондон, туда, где они были когда-то приобретены, и рассчитывала получить за них хорошие деньги. Оценщик сказал, что они стоят не одну сотню тысяч долларов. Беттина надеялась, что он окажется прав.

— А что тебе сказал представитель «Парк-Берне»? — устало спросил Айво. Он заезжал к ней почти каждый вечер, но ее новости были ему не по душе. Хлопоты с распродажей, упаковкой, поиском подходящих покупателей, похоже было, что она проматывает всю свою жизнь.

— Торги состоятся через два месяца. Они с трудом нашли окно в своем расписании. Им приглянулись наши вещи, — она протянула Айво его любимое виски с содовой и присела. — Хочешь поужинать со мной?

— Ты же знаешь — я в восторге от твоей кухни. Я и не предполагал раньше, что ты умеешь готовить.

— Я тоже не предполагала. Теперь я открываю в себе кучу способностей. Кстати, — она улыбалась, глядя, как он потягивает виски, — мне давно хотелось попросить тебя кое о чем.

Он откинулся на спинку дивана и улыбнулся.

— О чем же?

— Мне нужна работа.

Айво болезненно поморщился, почувствовав решимость, с какой это было сказано.

— Прямо сейчас?

— Нет, не сию минуту. Когда я покончу со всеми делами. Как ты на это смотришь?

— В «Нью-Йорк Мейл»? Беттина, неужели ты действительно собираешься работать? — спросил Айво и, помолчав, решил ей не перечить. Хотя бы в этом он поможет ей. — Как насчет должности моего референта?

Беттина со смехом замотала головой.

— Никакого протекционизма! Айво, я имела в виду самую простую работу, которая соответствует моим возможностям, например, машинистки.

— Не будь смешной, я тебе этого не позволю.

— В таком случае считай, что я ни о чем тебя не просила.

Какое твердое решение! Видно, она от своего не отступит. Верно и то, что ей действительно нужна работа. И ему ничего не останется, кроме как согласиться с ней.

— Ладно, посмотрим. Дай мне время. Может быть, я надумаю что-нибудь получше, чем служба в «Мейл».

— Что? Выйти замуж за богатого старика? — пошутила она, и они оба рассмеялись.

— Тогда уж держи меня на примете первым.

— Ты недостаточно стар. Да, так как насчет ужина?

— За, если ты — дежурная.

Они опять улыбнулись друг другу, и Беттина скрылась в кухне. Она проворно накрыла на продолговатый стол, который отец привез из Испании, и на темно-синюю скатерть поставила вазу с желтыми цветами. Когда Айво через несколько минут зашел на кухню, бифштексы уже были готовы.

— Ах, Беттина, ты балуешь меня. Вместо того, чтобы прямиком следовать домой, я каждый вечер повадился заходить к тебе. Я уже успел забыть, что такое холодный ужин и кусок сыра на черством хлебе.

Услышав это, Беттина со смехом обернулась к Айво, тыльной стороной ладони откинула со лба густые, отливающие медью, локоны и воскликнула:

— Когда же вы ели холодный ужин, Айво Стюарт? Готова спорить, что вы ужинаете дома не чаще, чем раз в десять лет! Кстати, что произошло с вашей светской жизнью с тех пор, как вы подрядились быть моей няней? Ведь теперь ты никуда не ходишь по вечерам?

Айво отвел от нее взгляд, потрогал цветы и уклончиво сказал:

— У меня нет времени. В последнее время в газете накопилось очень много дел. — Затем он вновь посмотрел на Беттину и добавил: — А ты? Ты ведь тоже давно нигде не показывалась.

Он произнес это очень деликатно, но Беттина отвернулась и покачала головой.

— Со мной все иначе… Я не могу, — теперь ее приглашали в гости только друзья отца, но с ними ей сейчас не хотелось встречаться. — Я просто не могу, — ответила Беттина.

— Почему? Джастину не понравился бы твой глубокий траур.

А, может, за этим кроется что-то еще? Может быть, ей неудобно показываться на людях теперь, когда обо всем раззвонили газеты? Было невозможно скрыть от прессы истину о финансовом положении Джастина.

— Мне просто не хочется, Айво. Я чувствовала бы себя там чужой.

— Почему?

— Теперь я не принадлежу к их кругу, — она произнесла это с такой горечью, что Айво посчитал необходимым подойти к ней поближе.

— Что ты хочешь этим сказать?

Беттина чуть не плакала, и от этого казалась совсем ребенком.

— Айво, я чувствую себя чем-то вроде мошенницы… Господи, насколько же лживой была папина жизнь! Теперь все об этом знают. У меня ничего не осталось. Я не имею права порхать по балам и водить знакомство с элитой. Мне сейчас хочется побыстрей распродать добро, съехать с этой квартиры и начать работать.

— Беттина, это смешно! Что за мысли! Джастин наделал кучу долгов, но почему ты должна из-за этого прощаться с миром, где прожила всю свою жизнь? Глупо!

Беттина покачала головой и утерла слезы краем рубашки.

— Нет, не глупо. Отец тоже не принадлежал к этому кругу, раз был вынужден залезть в долги, чтобы оставаться в нем. Ему следовало бы вести совсем другую жизнь.

В ее голосе прозвучала боль и разочарование последних недель. Айво положил руку к ней на плечо и мягко привлек к себе. Она вновь почувствовала себя маленькой девочкой. Ей захотелось забраться к нему на колени.

— А теперь послушай-ка, что я скажу. Джастин Дэниелз был блестящим писателем, Беттина. Это у него никто не отнимет. Он по праву считался одним из величайших умов нашего времени, поэтому он и бывал в таких местах и общался с такими людьми. Конечно, ему не следовало бы до такой степени забывать об осмотрительности, но это уже совсем другой разговор. Он был звездой первой величины. Звездой редкой, особой, как и ты, Беттина. И ничто не сможет изменить это. Ничто. Ты поняла?

Беттина не была убеждена в этом и потому посмотрела на Айво смущенно и недоверчиво.

— Почему ты сказал, что я тоже особенная? Только потому, что я его дочь? Правда же? Это еще одна причина, по которой я чувствую себя чужой в кругу отцовских знакомых. Он умер, так какое же я имею право держаться за этих людей? Особенно сейчас, когда у меня нет ни цента. Я же не могу теперь устраивать роскошные приемы, приглашать к обеду знаменитостей. Я ничего не могу дать этим людям… Я ничего не имею, — сказала Беттина срывающимся голосом и добавила: — Я и сама стала ничем…

Айво обнял ее крепче и с чувством произнес:

— Нет, Беттина, ты не права! Ты значишь очень много, и никакие обстоятельства не в силах изменить это. Так было и так будет, но вовсе не потому, что ты дочь Джастина. Ты хоть понимаешь, что многие приходили в этот дом только для того, чтобы увидеть тебя? Тебя, а не Джастина! Ты стала живой легендой, о тебе говорили с раннего детства, но ты никогда не придавала значения этим разговорам, что лишь увеличивало твое обаяние. Теперь настало время понять, что ты — это ты. Беттина Дэниелз. А я со своей стороны впредь не позволю тебе сидеть в четырех стенах.

С этими словами Айво решительно подошел к столу, открыл бутылку бордо, наполнил вином цвета темного граната два бокала, протянул полный бокал Беттине и сказал:

— Все, мисс Дэниелз, я принял решение. Завтра мы идем в оперу и ужинаем в ресторане.

— Я не могу, Айво, — растерянно проговорила Беттина. — Может быть, позже… Как-нибудь в другой раз.

— Нет. Завтра, — Айво искренне улыбнулся. — Дитя мое, ты, верно, забыла, какой завтра день?

Она недоуменно посмотрела на него и сняла бифштексы с плиты.

— Завтра канун Нового Года, и, невзирая ни на что, мы отпразднуем это. Вдвоем.

Он поднял бокал.

— Пусть наступающий год станет годом Беттины Дэниелз! Пусть все поймут, что твоя жизнь не кончилась. Любимая, она только начинается.

Беттина несмело улыбнулась и пригубила вино.

6

Беттина стояла у окна в полутемной гостиной и наблюдала за неугомонным движением автомобилей по Пятой авеню. С приближением праздника машины шли почти впритирку. Гудели клаксоны, слышался неотчетливый смех и голоса. Беттина ждала, замерев у окна. Ее охватило предчувствие чего-то необыкновенного. Казалось, жизнь начнется сызнова. Айво прав. Она не должна сидеть в четырех стенах.

Странное ощущение возникло, вероятно, оттого, что в ее жизни произошли такие крутые перемены. Теперь она не девочка. Теперь надо самой за все отвечать. Впервые она по-настоящему поняла, что стала совсем взрослой.

Через несколько минут прозвенел звонок в дверь, и ей показались смешными ее мысли о взрослости. Ведь это всего-навсего Айво. Разве в новинку ей пойти с ним в оперу? Беттина побежала открывать дверь. Он стоял на пороге, высокий и красивый, подтянутый и стройный — белоголовый старец, припорошенный снегом. Кремовый шелковый шарф резко контрастировал с черным шерстяным пальто, надетым поверх фрака. Беттина всплеснула руками, отступила на шаг, пропуская гостя, и, как ребенок, захлопала в ладоши.

— Айво, ты неотразим!

— Спасибо, дорогая, ты также, — он нежно улыбался, глядя сверху вниз, как она надевает капюшон темно-синего бархатного пальто, скроенного по образцу одеяния францисканцев. — Ты готова?

Беттина утвердительно кивнула, и он взял ее под руку. Чуть улыбнувшись, она продела руку в белой перчатке за его локоть, и они пошли к дверям. В квартире стояла непривычная тишина. Не стало слуг, которые предупредительно открывали двери, принимали одежду, почтительно кланялись, тут же были готовы прийти на помощь, защитить. От этого мира. От действительности. Беттина рылась в шелковой театральной сумочке, пытаясь найти ключи. Наконец ей это удалось. Она с победной улыбкой взглянула на Айво и заперла дверь.

— Как все переменилось, не правда ли? — в ее голосе была печаль, несмотря на веселую улыбку.

Айво лишь молча кивнул. Он понимал ее огорчение. Правда, когда они спускались в лифте и потом шли к машине, Беттина справилась с печалью и стала, как всегда, говорлива. Водитель терпеливо вел автомобиль в нескончаемом предпраздничном потоке, а Беттина и Айво на заднем сиденье потешались над анекдотами из ее недавней школьной жизни.

— И ты не скучаешь по своим приятелям? — спросил Айво, разом посерьезнев. — Ведь так не бывает.

— Очень даже бывает, — возразила Беттина, тоже отбросив шутливое настроение. — Не появляться в школе мне даже легче. — Она посмотрела на Айво и быстро отвернулась, потому что по его взгляду заметила, что он не понимает ее. — Видишь ли, Айво, отец постарался, чтобы я как можно меньше общалась со сверстниками. Теперь они для меня словно инопланетяне. Я не знаю, о чем с ними говорить, как поддержать беседу. Все их разговоры для меня темный лес. Я для них совершенно чужая.

Слушая Беттину, Айво в который раз про себя отметил, какую высокую цену она заплатила за право называться дочерью Джастина Дэниелза.

— Как же быть, Беттина? — озабоченно спросил Айво, а она лишь серебристо засмеялась в ответ. — Я серьезно. Если ты не находишь общего языка со сверстниками, то с кем же тогда тебе легко и приятно?

Она повернулась к нему, и даже в темноте лимузина Айво увидел, что она улыбается.

— С тобой, — прошептала Беттина, похлопала по его ладони и опять отвернулась.

Странное ощущение пронзило Айво. Он не знал, от волнения это или от страха. Но уж точно, не от сожаления или жалости. Айво корил себя. Ему бы посочувствовать ей, обеспокоиться, озаботиться, а не замирать от возбуждения, которое вдруг завладело им. Ведь это безумие. Даже хуже — стыд. Он старался побороть свое чувство, с улыбкой и очень бережно поглаживая ее по руке в белой перчатке. Когда он обратился к ней, в глазах появилось озорство:

— Тебе пристало заигрывать с мальчиками твоего возраста.

— Я обязательно это учту.

И они на некоторое время замолчали. Когда машина подъехала ко входу в «Метрополитен-Опера», Беттина, чуть улыбнувшись, сказала:

— Знаешь, Айво, ведь это будет первая за многие годы опера, которую я прослушаю от начала и до конца.

— Ты серьезно? — удивился Айво.

Она кивнула и принялась разглаживать морщинки на перчатках.

— Обычно я то и дело отлучалась в банкетный зал, чтобы все приготовить для папы и его спутников. Ему присылали уйму записок. Еще мне приходилось созваниваться с рестораном, чтобы заказать ужин. Как правило, на все это уходила вторая половина первого акта. Во время второго акта он вспоминал о том, что забыл поручить мне во время первого, и мне приходилось звонить еще в тысячу разных мест. А конца третьего акта мы не дожидались, потому что он не хотел попадаться на глаза толпе.

Айво посмотрел на нее с недоумением.

— Зачем ты все это делала? — спросил он, а про себя подумал: «Неужели она его так любила?»

— Я делала это, потому что в этом заключалась моя жизнь. И не потому, что я была у него в услужении, как может тебе показаться. Это было ни на что не похоже — увлекательно и великолепно, и, — тут она смутилась, — мне казалось, что я тоже что-то из себя представляю, что без меня он не может обойтись.

Беттина замолчала. Она старалась не смотреть на Айво, который мягко говорил ей:

— Все это так, и ты знаешь, что без тебя он действительно, не мог обходиться. Во всяком случае, без тебя ему было бы не так удобно, беззаботно и счастливо. Однако ни один из смертных не заслуживает, чтобы с ним так носились, тем более жертвуя собой.

Изумрудные глаза метнули огонь.

— Я не жертвовала собой.

Затем она потянулась к дверной ручке и проворчала:

— Ты ничего не понимаешь.

Но Айво все понимал. Он понимал даже то, о чем они не решались заговорить. Он понимал больше, чем хотелось Беттине; он знал все об ее одиночестве и душевных страданиях, которые вольно или невольно доставлял ей Джастин. Жизнь с ним состояла не только из роскоши и блеска арабских сказок. Беттина хлебнула и горя, и одиночества.

— Позволь помочь тебе, — Айво хотел предупредительно открыть дверцу, но Беттина обернулась к нему с затаенным негодованием в глазах, готовая оттолкнуть его руку, отказаться от помощи и выйти из машины самостоятельно. Этим она нарочито подчеркивала свою обиду. Айво с трудом удерживался от улыбки, но все-таки ему это не удалось, и тогда он засмеялся, поправил ей каштановые кудри, выбившиеся из-под капюшона, и сказал: — Вы забыли поднять фиксатор, мисс Независимость. Или предпочитаете выбить стекло каблуком и вылезти через окно?

Беттина отомкнула дверцу, хотела было сердито посмотреть на Айво, но ничего не получилось: негодование вдруг прошло. Она рассмеялась, выпорхнула из машины — к этому моменту водитель уже почтительно держал дверцу распахнутой — и поглубже надвинула капюшон, спасаясь от порывистого ветра.

Айво отворил дверь своей ложи и пропустил Беттину внутрь. Ей сразу вспомнились вечера, проведенные здесь с отцом, но она решительно прогнала воспоминания и заглянула в синие глаза Айво. Он был оживленный, веселый, элегантный, и как хорошо было смотреть ему в глаза! Беттина нежно провела ладонью по его щеке и сказала:

— Я очень рада, что пришла сюда с тобой, Айво.

Он на мгновение застыл, испытав радостное волнение, и с улыбкой сказал:

— Я тоже, дружок.

Потом он помог ей снять пальто, причем проделал это с театральной галантностью, и настал черед Беттины улыбаться. Она до сих пор помнила, как он впервые ухаживал за ней. Это было здесь же, в «Метрополитен-Опера», лет десять тому назад. Она пришла в театр с отцом. На ней было бордовое пальто с маленьким бархатным воротничком, шляпка в тон, белые перчатки и белые туфельки. Давали «Кавалера роз», и она неприятно удивилась, увидев, как женщина переодевается мужчиной. Айво все ей объяснил, но она все равно смотрела на происходящее с недоверием. При воспоминании об этом Беттина засмеялась, выскользнув из темно-синего бархатного пальто, и вновь посмотрела Айво прямо в глаза.

— Могу я спросить, над чем ты смеешься? — он и сам был готов засмеяться.

— Я вспомнила, как была здесь с тобой в первый раз. Помнишь женщину, которая «притворялась мужчиной»?

Айво посмеялся вместе с ней, но когда картинке прошлого было воздано по заслугам, Беттина заметила нечто новое во взгляде Айво. Он во все глаза смотрел на платье Беттины, и ему уже не думалось о давнем представлении «Кавалера роз». Сегодня на ней было платье глубочайшего синего цвета из воздушного шифона. Длинные широкие рукава придавали одеянию сказочное очарование, а от туго обтянутой талии материя мягкой волной сбегала к ногам. Беттина стояла перед ним несказанно изящная и ослепительно прекрасная, и глаза у нее сияли, как сапфиры и бриллианты, что посверкивали в ушах.

— Как ты находишь мое платье? Неужели не понравилось? — спросила Беттина, не в силах скрыть разочарования. Заметив ее простодушное огорчение, Айво растроганно улыбнулся и протянул ей обе руки. Какая она все-таки еще маленькая. Айво всегда удивлялся — это было непостижимо — как ей удалось сохранить неискушенность под покровом всезнания, будучи постоянно на виду у мужчин, которые, конечно же, не избежали тех мыслей, что занимали сейчас Айво.

— Понравилось, любовь моя. Оно великолепно. Просто я немного … ошеломлен.

— Правда? — у нее в глазах появился радостный блеск. — Но ты пока увидел лишь половину, — и с этими словами она повернулась на каблучках и продемонстрировала ему глубокий вырез на спине, который показался очень неожиданным после длинных рукавов, высокой стойки и широкой, до пят, юбки. При виде безукоризненной кремовой кожи у Айво все поплыло перед глазами.

— Бог мой, Беттина, это нескромно.

— Не говори глупости. Давай сядем, уже началась увертюра.

Айво вздохнул и опустился на кресло. Он не решил, как с ней теперь обращаться, кем ее считать: девочкой, которую он знал с ранних лет, или женщиной, что сидит рядом с ним. Девочке многое можно было предложить. Можно было предложить ей поселиться в его доме. Но с женщиной все гораздо сложнее… И что потом? Работа у него в газете? Можно ходить с ней в оперу на правах старого друга, можно подыскать ей квартиру, но что потом? Чем она будет платить за квартиру? Безвыходное положение. Когда закончился первый акт, Айво понял, что он за своими мыслями почти не слышал музыки.

— Божественно, правда, Айво? — даже после того, как опустился занавес, у нее сохранился мечтательный вид.

— Да, недурно. — Однако он не думал об опере, он думал о ней. — Заглянем в буфет?

В партере многие уже встали с мест, и у выходов образовались очереди. Посещение буфета считалось непременным среди завсегдатаев оперы, и не потому, что так уж хотелось выпить — просто в буфете можно было встретить известных людей. Однако от Айво не укрылось, что Беттина колеблется.

— А может, ты хочешь остаться здесь?

Она благодарно кивнула, и они сели на место.

— Ты сердишься? — будто извиняясь, спросила Беттина.

Айво сделал небрежный жест рукой и сказал:

— Конечно же, нет. Не будь глупенькой. Хочешь, я принесу тебе что-нибудь сюда?

Она молча покачала головой и улыбнулась.

— Ты избалуешь меня, как я своего отца. Берегись! С изнеженной особой очень трудно ладить.

Они немного поговорили о Джастине, и во время этого разговора Айво вспомнил, что Джастин когда-то показывал ему рассказы. Рассказы, написанные Беттиной.

— В один прекрасный день ты станешь более знаменитой, чем Джастин. Если, конечно, захочешь этого.

— Ты не смеешься надо мной? — она смотрела на Айво, боясь дышать, и с замиранием сердца ждала, что он скажет в ответ. Но Айво, по всей видимости, не собирался шутить, и тогда Беттина чуть вздохнула.

— Нет, не смеюсь. Твои последние рассказы, те, что ты написала прошлым летом в Греции, очень талантливы. Если ты не против, их можно опубликовать. Я давно собирался сказать тебе об этом. Ведь ты же думала об этом, когда писала?

Она в замешательстве посмотрела на него. Айво казался очень серьезным.

— Нет, конечно. Я сочинила их для себя. Не ставя никакой цели. Папа их тебе показал?

— Да.

— Значит, они ему понравились? — спросила она задумчиво и печально, словно позабыв, что Айво рядом.

Он изумленно уставился на Беттину.

— А разве он сам тебе ничего не говорил? Она мягко покачала головой.

— Это преступно, Беттина! Он был в восторге от твоих рассказов. Неужели он ни разу об этом не обмолвился?

— Нет, — Беттина с вызовом посмотрела на Айво. — И никогда бы ничего не сказал. Расточать похвалы было не в его правилах.

«Зато слушать похвалы в свой адрес — о, как он это любил!» — подумал Айво и разозлился.

— Достаточно было сказать, что ему понравилось.

Беттина внимательно посмотрела на Айво и улыбнулась.

— Я так рада, что хоть теперь узнала об этом.

Айво очень хотелось хоть в чем-то ей помочь, поэтому он поинтересовался:

— Ты собираешься где-нибудь их опубликовать?

— Еще не знаю, — пожала плечами Беттина и вдруг стала вновь похожа на ребенка. — Я же говорила тебе, что мечтаю написать пьесу. Но отсюда не следует, что я смогу.

— Сможешь, если захочешь. Самое главное — это то, что у тебя есть большая мечта. Все получится, если ты будешь верить в нее и стремиться к ней. И никогда не расставайся с мечтой. Что бы ни случилось.

Беттина долго сидела молча, не глядя на Айво. Он придвинулся ближе, она чувствовала, что он совсем рядом, и вот уже его ладонь лежит поверх ее сцепленных кистей.

— Не расставайся с мечтой, Беттина. Никогда, никогда…

Наконец она подняла на него усталые, удрученные глаза.

— Моим мечтам пришел конец, Айво…

Он решительно потряс головой в знак несогласия. И по его губам скользнула едва заметная улыбка.

— Нет, крошка, все еще только начинается.

С этими словами он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы.

7

То был удивительный и необыкновенный вечер. Из оперы они отправились ужинать в «Ля Кот Баск», а после ужина поехали танцевать в «Ле Клуб». Айво и отец Беттины состояли его членами со дня основания, и теперь, спустя годы, он оставался превосходным клубом. Лучшего места для встречи Нового Года нельзя было придумать. Айво и Беттина вновь держались как давние друзья, запросто. Правда, она смутилась от его поцелуя, но это быстро прошло. Айво был настоящим другом. Казалось, что вернулись прежние времена: они болтали, смеялись и танцевали, пили шампанское, и лишь в три утра Айво признался, что изрядно утомился и что ей пора домой. В лимузине они почти не разговаривали. Беттина думала об отце. Как непривычно, что его не было с ними и что ему нельзя даже позвонить и пожелать счастливого Нового Года. Автомобиль неспешно двигался в сторону Ист-Сайда, пока не остановился у дверей ее дома.

— Зайдешь ко мне на рюмку коньяку? — машинально предложила Беттина, поминутно зевая. Но Айво лишь посмеялся, потому что время близилось к четырем.

— Звучит весьма заманчиво, да только сможешь ли ты добраться до квартиры, не заснув на ходу?

Он помог ей выйти из машины и проводил в подъезд.

— Не уверена… м-м-м… меня так и клонит ко сну.

В лифте она улыбнулась и еще раз спросила:

— Так ты точно не хочешь выпить?

— Совершенно не хочу.

— Ну и хорошо, тогда я сразу лягу в постель, — сказала она с милой улыбкой и от этого вновь стала похожа на ребенка.

Когда она открыла дверь и включила свет, пустота квартиры показалась зловещей.

— Ты не боишься быть дома одна?

Беттина посмотрела на Айво и честно призналась:

— Иногда боюсь.

Он бросил на нее взгляд, исполненный жалости, и произнес:

— Обещай мне, что позвонишь и дашь мне знать, если у тебя возникнут какие-либо трудности. Ты слышишь? Немедленно позвонишь. Я тут же приеду.

— Знаю. Так приятно это сознавать, — сказала Беттина, зевнув, и уселась на кресло в стиле Людовика XV. У нее никак не получалось снять изящные шелковые синие туфельки. Айво сел на кресло рядом, не сводя с нее глаз. Потом они оба засмеялись.

— Беттина, ты сегодня прекрасна. И кажешься ужасно взрослой.

Она пожала плечами — юная, девятнадцатилетняя — и сказала:

— А я-то думала, что не кажусь, что я теперь на самом деле взрослая.

Хихикнув, она дрыгнула ногой, так что туфелька соскочила и полетела вверх. Беттина поймала ее, едва при этом не задев драгоценную вазу, что стояла на узкой мраморной полке.

— Знаешь, что самое неприятное?

— Что, Беттина?

— Если не считать одиночества, то самое дрянное — это самой быть за все в ответе. Нет никого, совершенно никого, кто сказал бы мне, что надо делать, отругал бы, похвалил, объяснил, что к чему. Вот сейчас разбила бы я вазу — и никому до этого дела нет, это — мои проблемы. И это усиливает чувство одиночества. Такое впечатление, что всем на меня плевать, — она глубокомысленно уперлась взглядом в туфельку, потом уронила ее на пол.

Айво внимательно следил за Беттиной. Он словно готовился, прежде чем произнес:

— Мне не плевать.

— Знаю, Айво. Я тоже очень тебя люблю.

Айво отозвался не сразу. Какое-то время он молча смотрел на Беттину, а потом сказал:

— Я рад, — поднялся с кресла, подошел к ней и продолжил: —А сейчас, вопреки твоей теории, я настаиваю, чтобы ты, как хорошая девочка, шла спать. Проводить тебя в твою спальню?

Беттина долго колебалась, а потом с улыбкой спросила:

— А тебя это не затруднит?

Он с серьезным видом покачал головой. Беттина двинулась к лестнице босиком, оставив туфельки лежать в забвении на полу. Синее бархатное пальто она небрежно несла на руке, и Айво, следовавший за ней в ее спальню, уперся взглядом в овальный вырез у нее на спине. Однако теперь он полностью владел собою. За этот вечер он обдумал, как следует поступить. Добравшись до конца лестницы, Беттина бросила через плечо:

— Ты собираешься собственноручно уложить меня в постель?

Она то ли поддразнивала, то ли говорила серьезно. Айво не находил ответа в ее зеленых глазах, но спрашивать ни о чем не хотел.

Беттина устало провела рукой по глазам и сразу словно постарела.

— Мне предстоит так много дел, Айво, — сказала она. — Порой я не представляю, как со всем этим справиться.

Он ласково потрепал ее по плечу и заверил:

— Справишься, любимая моя. Непременно справишься. А сейчас, мадемуазель, вам необходимо хорошенько выспаться. Спокойной ночи, крошка. Я ухожу.

Он двинулся к лестнице, мягко ступая по ковровому покрытию. Потом послышался звук шагов по мраморному полу прихожей, последнее «Спокойной ночи!» и щелчок закрывшейся входной двери.

8

Беттина ходила следом за этой женщиной по верхнему и нижнему этажу квартиры, мило улыбалась, открывала дверцы стенных шкафов, слушала, как агент по продаже недвижимости расписывает достоинства жилища и вскользь упоминает о недостатках. Беттина вовсе не была обязана присутствовать при этой процедуре, она сама захотела. Ей хотелось узнать, что думают об ее доме.

Только через час Наоми Либсон, которая за месяц успела побывать здесь трижды, собралась уходить. Кроме нее, квартиру осматривали и другие, в сопровождении других маклеров, однако Наоми Либсон казалась наиболее вероятным покупателем.

— Ах, душка, просто не знаю, что и сказать. Я в полной, полной растерянности.

Беттина с трудом сохраняла на лице улыбку. Ежедневные посетители начали ее утомлять. Становилось почти невыносимо водить по квартире многочисленных потенциальных покупателей. А главное, не с кем было поделиться своими огорчениями. Айво на три недели отбыл в Европу. Точнее, сначала он поехал в Китай на международную конференцию, первую в своем роде, поэтому его присутствие там было обязательно. После конференции он запланировал деловые встречи в Брюсселе, Амстердаме, Риме, Милане, Лондоне, Глазго, Берлине и Париже. Поэтому поездка обещала затянуться. Уже сейчас казалось, что с момента его отъезда из Нью-Йорка прошло несколько лет.

— Мисс Дэниелз! — вывела ее из задумчивости агент по продаже недвижимости, тронув за руку.

— Извините, я замечталась… Что вам угодно?

Наоми Либсон, очевидно, опять пошла на кухню. Ей все хотелось представить, как будет смотреться нижний этаж квартиры, если выломать два простенка. Судя по тому, что она рассказывала, она собиралась перестроить все и наверху, и внизу. Беттина не могла взять в толк, почему бы ей не купить что-нибудь более отвечающее ее вкусам, но она, видимо, делала это ради собственного удовольствия. За последние несколько лет она преобразила до неузнаваемости уже пять квартир, а потом продала их со сказочным барышом, так что не такая уж она сумасшедшая. Беттина вопросительно посмотрела на маклера и улыбнулась.

— Так вы думаете, она ее купит?

Маклер пожала плечами.

— Не знаю. Сегодня я еще два раза приведу к вам клиентов. Правда, не уверена, что квартира им подойдет. Она слишком для них велика, и потом — у вас такая большая лестница, а они — люди пожилые.

— Тогда зачем их приводить?

Беттина посмотрела на маклера, устало опустив уголки губ. Она не могла не задать этот вопрос. Зачем они все ходят и ходят? Кому-то нужна дополнительная спальня, пожилые пары проявляют неудовольствие при виде лестницы, большим семьям необходимо больше комнат для прислуги — здесь перебывало столько людей, для которых квартира ни в коем случае не подошла бы, но маклеры продолжали приводить их целыми косяками, и лишь малая толика посетителей, осмотрев квартиру, проявляла к ней хоть какой-то интерес. Казалось, что эта чудовищная трата времени была частью некой игры.

И, конечно же, любопытство клиентов подогревалось тем, что это было жилище Джастина Дэниелза. «Почему она продает квартиру?» — снова и снова слышала Беттина шепоток за спиной. Следовал ответ: «Он умер и оставил дочери безнадежные долги». Вначале Беттина вздрагивала, услышав это, и ее глаза наполнялись слезами от обиды и негодования. Как они смеют? Как могут? Но они смели и могли. Потом она перестала обращать внимание на пересуды, ей просто хотелось поскорей продать квартиру и переехать в другое место. Айво был прав — здесь очень одиноко и неуютно, а временами даже страшно одной в такой огромной квартире. Но самое главное — теперь она не могла позволить себе такую роскошь, и когда пришли первые гигантские счета, Беттина содрогнулась при мысли, какая это брешь в ее скудеющих средствах. Было бы здорово, если бы квартиру поскорей купили. Наоми Либсон или кто угодно.

Дома удалось продать в самом начале года. Вилла в Беверли-Хиллз недели две тому назад принесла целое состояние. Юноша с Ближнего Востока приобрел ее целиком — с коврами, буфетами, трюмо восемнадцатого века, картинами современных художников, со всей обстановкой. Дом представлял собою странную смесь аляповатого и изысканного стилей, поэтому он никогда не нравился Беттине так, как нью-йоркская квартира. Она почти не огорчилась, подписав договор о купле-продаже. За границей теперь оставалась только квартира в Лондоне, которая к этому времени, по словам Айво, была почти пуста. Он звонил оттуда и сообщил, что лондонский адвокат отца договорился с верным покупателем и что все окончательно выяснится уже к концу текущей недели. А значит, оставалось продать лишь квартиру в доме на Пятой авеню в Нью-Йорке. Ведь она через две недели будет выглядеть совсем по-другому. Беттина вздохнула при мысли об аукционе. Дату торгов, идя ей навстречу, передвинули ближе, и через десять дней приедут из «Парк-Берне», чтобы все забрать. Решительно все. За три недели отсутствия Айво она исследовала каждый стол, каждую полку. В конце концов выяснилось, что для себя она не может оставить ничего, кроме нескольких памятных безделушек, не имевших никакой ценности, но много значивших для нее.

Итак, после аукциона не останется ничего, что принадлежало бы ей, и к тому времени она надеялась найти покупателя на квартиру. Жить даже короткое время в опустошенном жилище было бы выше ее сил.

Она стояла рядом с маклером, с любопытством разглядывавшей Беттину, и ждала, когда миссис Либсон наконец возвратится из кухни. Было необычно, что хозяйка показывает квартиру при продаже, но ведь Беттина была необычная девушка.

— Вы уже подыскали что-нибудь для себя? — заинтересованно спросила агент по продаже недвижимости. Даже если Беттина вся в долгах, думала она, то, продав эти хоромы, она сможет купить себе что-нибудь небольшое и симпатичное — однокомнатную квартиру или пентхаус[2] с одной спальней с видом на парк. Это обойдется ей не более чем в сто тысяч. Маклеру не могло прийти в голову, что Беттине необходимо учитывать каждый доллар, полученный за большую квартиру, равно как и всю выручку с аукциона, чтобы освободиться от долговой кабалы.

Поэтому Беттина лишь покачала головой.

— Я еще ничего не смотрела. Сначала надо продать эту квартиру.

— Так не годится. Вы же понимаете, что может произойти — покупатели тянут-тянут, а потом вдруг соглашаются, и вам надо в течение суток освободить квартиру.

Беттина попыталась улыбнуться, однако улыбка получилась жалкой. В ее планы входило переехать в «Барбизон», гостиницу для женщин на углу Лексингтон-авеню и Шестьдесят третьей улицы, и ежедневно просматривать объявления в «Нью-Йорк Таймс» и, конечно, в «Мейл». Таким образом она надеялась за несколько дней, в крайнем случае недель, снять подходящую квартиру. Может быть, даже вместе с какой-нибудь женщиной, если получится. А потом искать работу. Беттина решила больше не обсуждать этот вопрос с Айво. Он предложил бы ей некий волшебный офис и жалованье, которое она не заслуживает, а ей этого вовсе не хотелось. Ей хотелось самой зарабатывать себе на жизнь. Она должна найти самую обыкновенную работу. Хотя такая перспектива не вселяла в нее особого восторга.

Возвратилась миссис Либсон.

— Ах, просто не знаю, что делать с этой кухней. Я в такой растерянности, душа моя, — сказала она, с укором взглянув на Беттину, которая тем временем пыталась изобразить радостную улыбку.

Наоми Либсон перевела взгляд на маклера, кивнула, и они, сухо попрощавшись, ушли. Беттина мягко притворила дверь и некоторое время стояла, в душе посылая проклятия этой парочке. Она бы и гроша ломаного не дала за то, что эта дама купит квартиру. Да и продавать квартиру такой бестии уже не хотелось. Перестроит тут все. Какое право она имеет притрагиваться к тому, что принадлежало лишь Беттине и ее отцу?

Беттина устало села, огляделась по сторонам, перевела взгляд на богато инкрустированный пол. Как он мог с ней так обойтись? Как мог оставить ее один на один с такими невероятными трудностями? Неужели он не понимал, что делает? Не мог не понимать. Обида на отца, словно желчь, подкатывала к горлу, и невозможно было удержаться от слез отчаяния и гнева. У Беттины затряслись плечи, и она зарыдала, уткнув лицо в ладони. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем раздался телефонный звонок. Беттина не двигалась с места, а телефон все звонил и звонил. Наконец она поднялась и подошла к аппарату, который находился в специальной комнатке рядом с прихожей. Беттина уже привыкла отвечать на звонки, как бы погано ни было на душе. Прошло время славы и величия, подумала она, осушив глаза носовым платком и усмехнувшись.

— Алло!

— Беттина?

— Да, — она едва слышала приглушенный мужской голос.

— Как у тебя дела, дорогая? Это Айво. Я не вовремя?

У Беттины лицо осветилась улыбкой, когда она поняла, кто звонит, и ей пришлось смахнуть вновь набежавшие слезы.

— Нет-нет, вовремя!

— Что? Тебя плохо слышно, дорогая, говори громче! Как дела?

— Хорошо. — Ей захотелось рассказать ему всю правду, хотелось крикнуть: «Мне одиноко! Я такая несчастная… Через две недели у меня уже не будет дома».

— Что с квартирой? Удалось продать?

— Пока нет.

— Ничего страшного. А лондонскую уже продали. Сделка завершится сегодня вечером, — и он назвал сумму, которая значительно уменьшала ее долги.

— Большое подспорье. Как твоя поездка?

— Она кажется бесконечной.

Беттина улыбнулась:

— Почему кажется? Когда ты возвращаешься? — ей безумно хотелось поскорей увидеть его.

— Не знаю. Я должен был вернуться еще несколько дней назад, но возникла необходимость некоторых деловых встреч, поэтому пришлось отложить возвращение.

Беттина дулась на Айво, как ребенок, совершенно не стесняясь этого. С ним все можно. Он поймет.

— И на сколько?

— Ну, скажем, — вслух размышлял Айво, — недели на две.

— Ой, Айво! Это очень долго.

Он уехал из Нью-Йорка на третий день после того новогоднего вечера.

— Знаю, знаю. Прости меня. Обещаю загладить вину по возвращении.

— Ты успеешь к торгам?

— Каким торгам?

— Забыл про аукцион?

— Как аукцион? Я думал, это еще не скоро.

— Дату приблизили по моей просьбе. Он состоится через две недели, считая с завтрашнего дня. Торги пройдут в пятницу и в субботу. Выставляются только папины вещи, ничего больше.

— А как же ты? Пойдешь по миру с чемоданчиком и добрым именем?

— Ну, это сильно сказано. Ты не видел мой гардероб. Это побольше чемоданчика, — засмеялась Беттина.

— Ты не должна все распродавать. Что ты собираешься делать? Спать на полу?

— Я уже думала об этом. Можно взять кровать напрокат. В «Парк-Берне» дали понять, что, если не сейчас, то не раньше, чем через год. И что тогда? А если к тому времени квартира будет продана? Я не смогу платить за хранение имущества… Айво, все очень сложно. Будь что будет.

— Ради Бога, Беттина, подожди меня, прежде чем ввергать себя в эту пучину.

Там, в лондонском отеле, Айво тоскливо оглядывал номер. На его лице было написано неудовольствие. Разве ее остановишь, будучи за три тысячи миль от Нью-Йорка? А главное, она права, что так поступает. Просто ему было нестерпимо больно, что ей приходится все делать в одиночку. Но у нее хорошо получается. Потому что она привыкла всю жизнь самостоятельно справляться с трудностями.

— Ладно, Айво, не беспокойся, все нормально. Вот только по тебе очень скучаю.

— Я скоро вернусь, — он заглянул в свой календарь и назвал точную дату возвращения.

— Каким рейсом?

— Я буду вылетать из Парижа в семь утра, а значит, в Нью-Йорке мы приземлимся в девять по местному времени. В город попаду около десяти.

Беттине хотелось встретить его в аэропорту, но потом она сообразила, что не сможет.

— Почему?

— Пустяки. Это первый день торгов в «Парк-Берне».

— Во сколько начинается аукцион?

— В десять.

Он сделал отметку в календаре.

— Увидимся на аукционе.

Беттина улыбнулась. В отличие от отца, Айво никогда ее не подводил.

— А ты уверен, что сможешь подъехать? Наверно, тебе сразу надо в газету.

На сей раз улыбнулся Айво.

— После пяти недель в разъездах один день ничего не решает. Я буду на аукционе в любом случае и постараюсь не опоздать. Но до этого еще не раз позвоню, крошка. Ты не обманываешь меня, утверждая, что с тобой все в порядке? — спросил Айво, хотя, конечно же, понимал — какое там в порядке, если квартиру ежедневно обнюхивают маклеры, а вся обстановка описана для продажи с торгов.

— Честно, все прекрасно.

— Мне не нравится, что ты там совсем одна.

— Говорю тебе, со мной полный порядок.

Они поговорили еще несколько минут. Разговор закончил Айво, поскольку ему было пора уходить.

— Я позвоню тебе, Беттина, — сказал он, после чего наступила странная, ничем не заполненная пауза.

Беттина затаила дыхание, потом нарушила молчание:

— Что с тобой?

— Пустяки, не обращай внимания. Береги себя.

9

На следующее утро Беттину разбудил телефонный звонок. Звонила агент по продаже недвижимости. Через пять минут Беттина уже сидела на кровати и уныло озиралась по сторонам.

— Хочу сообщить вам очень хорошие новости! — в голосе маклера явно слышалось радостное возбуждение. Беттина согласилась. Новости действительно хорошие. Но слишком неожиданные. Только что она потеряла квартиру. Получив за это хорошую цену. Но все равно — квартиры уже нет. Неизбежное свершилось:

— Я рада. Только… я не… Я не предполагала, что все произойдет так скоро. Когда она… Когда мне надо освободить помещение? — Беттина с трудом нашла нужные слова. Она вдруг возненавидела даму из Техаса, которая купила ее квартиру, заплатив столько, что Беттина должна была взвизгнуть от восторга. Однако визжать почему-то совсем не хотелось. Беттина слушала агента со слезами на глазах.

— Скажем так — через две недели, считая с завтрашнего дня? У вас обеих будет время на подготовку.

Обговорив детали, Беттина повесила трубку и молча обвела взглядом спальню, словно прощаясь со своим жилищем.

Всю следующую неделю она посвятила сборам, отрываясь от упаковки лишь для того, чтобы осушить слезы. В среду, наконец, приехали из «Парк-Берне» за бесчисленными ценностями, которые надлежало перевезти в святая святых всех торгов — аукционный зал. В этот же день она побывала у нотариуса и покончила с последними формальностями, связанными с продажей квартиры. Она даже не позаботилась о том, чтобы взять напрокат кровать. Пришлось достать давнишний спальный мешок и устроиться на полу в своей комнате. Ведь и оставалось всего-то три ночи. Можно было переехать в гостиницу, но не хотелось. Беттина решила оставаться здесь до конца.

В день торгов она проснулась ни свет ни заря. Точнее, за окном уже начало светлеть, когда она зашевелилась на своем нехитром ложе. Теперь она никогда не задвигала шторы, ей понравилось просыпаться рано и сидеть на толстом ковровом покрытии, скрестив ноги и попивая кофе.

Но в это утро она была слишком взвинчена и ей было не до кофе. Она обошла квартиру осторожной кошачьей походкой, в ночной рубашке и босиком. Стоило закрыть глаза, как возникали картины того, что еще неделю назад окружало ее. Но наяву царило опустошение. Паркетный пол холодил ступни. В начале восьмого Беттина поспешила к себе в комнату, где почти час копалась в своем гардеробе. Сегодня не тот день, чтобы носить выцветшие джинсы. Ей вовсе не хочется иметь затрапезный вид и прятаться в последнем ряду. Сегодня она войдет в зал гордо, с высоко поднятой головой. Сегодня в последний раз она предстанет перед публикой как дочь Джастина Дэниелза, посему одеться следует как подобает. Словно ничего не случилось.

Наконец она остановила свой выбор на экстравагантном черном шерстяном костюме от Диора с подложными плечами, узким в талии пиджаком и длинной обуженной юбкой. Ее медно-коричневые волосы стали похожи на пламя над черной свечой. А поверх она наденет норковое манто; на ноги — черные кожаные туфли от Диора, на очень высоком каблуке.

Беттина в последний раз погрузилась в розовую мраморную ванну, после мытья надушилась туалетной водой с неярко выраженным ароматом роз и гардений, расчесала волосы, так что они заблестели, словно темный мед, наложила макияж и начала неторопливо одеваться. Посмотревшись в зеркало, она осталась довольна. Никто бы не подумал, что это — девятнадцатилетняя девушка, только что потерявшая все свое состояние.

Аукционный зал уже был наводнен посредниками-перекупщиками, коллекционерами, состоятельными людьми, желающими приобрести что-нибудь для себя, старыми друзьями Дэниелза и просто зеваками. Когда она вошла в зал, разговоры прекратились. Двое репортеров с фотоаппаратами забежали вперед и сделали несколько снимков Беттины, но она, даже не замедлив шаг, прошла к одному из первых рядов, небрежно перекинула манто через спинку кресла и села почти напротив аукциониста. Она не позволила себе ни малейшей улыбки и делала вид, что не замечает тех, кто усиленно старался привлечь к себе ее внимание. Ее появление — в черном, с длинной ниткой крупного, идеального жемчуга на шее, который достался ей от мамы, — произвело сильное впечатление. В ушах матово переливались жемчужные серьги, вместе с бусами составлявшие гарнитур, а на пальцах — кольцо с жемчужиной и перстень с ониксом. Единственное, что она не продала за три месяца, прошедших со дня смерти отца, — так это драгоценности. Айво был уверен, что ей удастся сохранить их за собой, заплатив по всем отцовским долгам, и он не ошибся.

Помост был прямо перед ней, поэтому она сумеет хорошо разглядеть знакомые предметы, выставляемые на аукцион. Картины, диваны, столы, светильники. А в углу и вдоль стен громоздились вещи, которые было затруднительно вносить на подмостки: высокие комоды, огромные серванты, папин книжный шкаф и двое тяжелых напольных часов. В основном — эпохи Людовика XV и Людовика XVI, что-то — английской работы, все исключительно редкое, многие работы — с подписью мастера. Аукцион обещал быть что называется «значительным», ну а как же иначе, думала Беттина, ведь Джастин Дэниелз сам был значительной, важной персоной. И она тоже почувствовала себя важной птицей, ибо это последний раз, когда она выступает в качестве дочери Джастина Дэниелза. После ей придется быть самой собой.

Торги начались в семь минут одиннадцатого, а Айво так и не приехал. Беттина взглянула на плоские часы фирмы «Картье», что неплотно прилегали к левому запястью, и перевела взгляд на подиум, где находился аукционист с ассистентами; в качестве первого лота был выставлен инкрустированный комод в стиле Людовика XV с мраморной плитой наверху. Комод ушел за двадцать две тысячи долларов. Вращающаяся платформа на сцене медленно повернулась, и открылся еще один знакомый предмет обстановки. Огромное зеркало в лепной раме семнадцатого века из их прихожей.

— Начальная цена — две с половиной тысячи. Две с половиной тысячи… Три! Вижу, четыре!.. Пять! Кто больше? Шесть! Семь! Семь с половиной слева, восемь! Девять в первом ряду, девять с половиной, десять сзади! Десять, кто больше? Десять… Одиннадцать! Одиннадцать пятьсот, двенадцать!.. Двенадцать во втором ряду.

И аукционист со стуком опустил молоток. Все заняло меньше минуты. Торги шли с молниеносной скоростью, причем то был внешне незаметный процесс. Легкое движение руки, поднятый палец, кивок, взмах авторучкой — и ассистенты, прекрасно вышколенные, немедленно давали знать аукционисту, однако сторонний наблюдатель едва ли мог понять, как происходят торги. Беттина и не догадывалась, кто только что купил антикварное зеркало. Она сделала пометку в каталоге и устроилась в кресле поудобнее, приготовившись к выставлению очередного лота.

На этот раз борьба разгорелась за пару французских мягких кресел, обитых нежным шелком цвета кофе с молоком, которые стояли в отцовской спальне. Там еще был шезлонг с такой же обивкой, но он шел на торги следующим номером. Беттина, не выпуская из рук карандаш, внимательно следила за происходящим. Вдруг она почувствовала, как кто-то сел рядом на свободное место. И негромко прозвучал знакомый голос:

— Хочешь эти кресла?

Его глаза были усталыми, а голос — надтреснутым. Но Беттина забыла про свою тоску, лишь только увидела Айво. Она накоротке обняла его, склонила голову ему на плечо, потом приложилась к уху и прошептала:

— Привет, странник. Как я рада, что ты здесь.

Он кивнул и раздельно повторил прежний вопрос:

— Хочешь эти кресла?

К этому времени цена поднялась до девяти тысяч. В ответ Беттина лишь покачала головой в знак отказа. Тогда Айво придвинулся к ней ближе и нежно взял ее за руку.

— Прошу тебя, скажи, что бы ты хотела из всего этого? Может, тебе что-то особенно дорого, скажи! Я куплю и сохраню эту вещь у себя дома, а ты потом отдашь мне деньги, неважно, когда, — хоть через двадцать лет, — тут он усмехнулся и добавил, — конечно, если мне удастся так долго протянуть, что весьма сомнительно.

Айво знал, какая Беттина гордая, поэтому облек предложение в слегка шутливую форму. Беттина шепнула в ответ:

— Дай Бог, чтобы удалось.

Тем временем французские кресла ушли за тринадцать с половиной тысяч.

— До восьмидесяти двух лет? — не унимался Айво. — Избави Боже!

Они посмотрели друг на друга так, словно не расставались ни на день. Не верилось, что его не было почти полтора месяца.

— Беттина, как ты? — спросил Айво.

— Прекрасно, — ответила она. — А ты, наверно, утомился с дороги?

Супружеская чета, сидевшая перед ними, сердито зашикала. Айво смерил пару злобным взглядом, перевел усталые глаза на Беттину и с улыбкой произнес:

— Да, перелет был долгий. Но мне не хотелось, чтобы ты была здесь одна. Сколько это еще протянется? Весь день?

Айво мечтал, чтобы все побыстрей закончилось — ему было необходимо хоть немного поспать.

— Только до обеда. А завтра — и с утра, и во второй половине дня.

Он кивнул и обратил взор на то, что происходило на подмостках. Беттина стала вдруг странно спокойной. Айво крепко сжал ее ладонь. На торги выставили рабочий стол Джастина.

Айво наклонился к Беттине и сказал ей на ухо одно только слово:

— Берем?

Беттина замотала головой и отвернулась.

Семь тысяч! Семь… Восемь? Семь пятьсот! Кто больше? Восемь тысяч! Восемь… Девять!

Стол приобрели за девять тысяч долларов. Беттина подумала, что для оставшегося неизвестным торговца антиквариатом это неплохое вложение денег. Но для нее стол значил гораздо больше: ведь за этим столом работал отец, за ним он написал два последних романа, и ей никогда не забыть, как он склонялся над рукописью, лежавшей на этом столе… Больно вспоминать о прошлом… Айво еще сильней сжал ей руку, испытующе на нее посмотрел и сказал:

— Спокойно, крошка… Стол твой.

В его голосе чувствовалась бесконечная нежность. Беттина подняла смущенные глаза.

— Я не понимаю.

— И не надо. Поговорим об этом после.

— Это ты купил? — она посмотрела на Айво в крайнем изумлении и едва удержалась от смеха.

Он утвердительно кивнул:

— Не удивляйся так.

— За девять тысяч? — ужаснулась Беттина, и кто-то сзади попросил ее говорить потише. Тут собралась серьезная публика. Они не терпели, чтобы их отвлекали от столь важного занятия. Как завсегдатаи казино, они были поглощены происходящим на сцене, но в то же время краем глаза и вполуха замечали все, что творилось вокруг. Беттина не сводила с Айво изумленных глаз.

— Айво, ты шутишь, — на сей раз она прошептала это гораздо мягче, и он улыбнулся.

— Нет, правда.

Тут он бросил взгляд на подмостки, где появился еще один стол. Айво удивленно приподнял бровь, наклонился к Беттине и спросил:

— А этот где был?

— В комнате для гостей, но он не очень хороший. Не стоит его покупать. — Беттина без улыбки смотрела на Айво, пытаясь угадать, сколько вещей он собирается приобрести, а Айво умиленно наблюдал за тем, как смотрит на него Беттина.

— Благодарю за совет.

Видимо, коллекционеры и антиквары разделяли ее мнение насчет стола, поскольку он ушел всего лишь за тысячу восемьсот. По всем стандартам это было очень дешево.

Торги продолжались еще целый час, однако Беттина не позволила Айво купить что-нибудь еще. Наконец аукцион закрылся. Точнее, его первый день. Было без пяти двенадцать. Они поднялись и пошли вместе с толпой аукционеров, сжимавших в руках каталоги и обсуждавших с приятелями завершившиеся торги. Беттина почувствовала на себе пристальный взгляд Айво, и от этого ей стало и приятно, и чуть тревожно.

— Что ты так смотришь?

— Не могу на тебя наглядеться, крошка. Мне очень нравится смотреть на тебя.

Он произнес это бархатистым голосом, и ей тоже хотелось сказать ему, что она по нему скучала, но вместо этого она покраснела и склонила голову.

От Айво не укрылось, что на ее глаза набежала тень. Что произошло? Она стала какой-то другой. С момента его отъезда в ней что-то изменилось, только непонятно, что именно, и пока неясно, как к этому относиться.

Он посмотрел на Беттину и серьезно спросил:

— Ты поедешь ко мне домой пообедать?

Она ответила не сразу, задумалась, а потом кивнула:

— Это было бы замечательно.

Айво жестом подозвал водителя, который ждал в машине, и вскоре они уже держали путь к Айво: он жил в двенадцати кварталах от Беттины, на Парк-авеню. У него была комфортабельная квартира. Не такая грандиозная, как у Джастина, но зато полная очаровательных вещиц, что придавали дому теплоту и гостеприимность. Тут были большие кожаные кресла и диваны, картины с охотничьими сценами и книжные шкафы с редкими книгами. Над камином стояли изделия из бронзы, а через огромное окно, не встречая преграды, лился солнечный свет. По всему было видно, что это — холостяцкая квартира, но очень уютная, симпатичная и удобная, хотя и великоватая для одного человека. В нижнем этаже располагалась гостиная, столовая и библиотека. Наверху — две спальни и кабинет Айво. Внизу — просторная, обшитая деревом кухня в провинциальном стиле. За кухней находились две комнаты для прислуги, но Айво держал только одну экономку. Водитель жил где-то еще — ведь официально он работал в газете «Нью-Йорк Мейл». Беттине с детства нравилось бывать в этой квартире. Прийти сюда — все равно что навестить любимого дядюшку в его загородном доме. Все здесь пропиталось запахом табака, дорогих одеколонов и первоклассного шевро. Беттине нравился запах, исходивший от его вещей, ей нравилось трогать их, ощущая шероховатость ткани и прохладную гладкость кожи.

Войдя в солнечную гостиную, Беттина осмотрелась по сторонам, с таким чувством, словно вернулась в знакомый дом. Айво наблюдал за ней краем глаза. Она, вроде бы, повеселела, и взгляд стал не такой тревожный.

— Как приятно вновь быть у тебя. А то я уже начала отвыкать от твоего дома.

— Конечно, в последнее время ты редко заглядываешь.

— Только потому, что ты меня не приглашаешь, — с лукавинкой сказала Беттина и безмятежно плюхнулась на диван.

— Если это единственная причина, то я буду приглашать тебя, причем очень часто! — улыбнулся Айво, стараясь не смотреть на груду почты, накопившейся за время его отсутствия. Потом он все-таки сказал: — Господи, погляди на это, Беттина…

— Лучше не смотреть. Это мне напоминает о папе. Когда он уезжал всего на несколько дней, собиралась куча писем.

— Это еще что! Уверен, что в редакции гораздо больше.

Айво устало провел рукой по глазам и отправился на кухню. Матильда таинственным образом куда-то запропастилась. Он думал, что она будет его встречать.

— Где Матти? — Беттина угадала его мысли. Она привыкла так звать Матильду с самого раннего детства.

— Не знаю. Могу предложить сэндвич. Я ужасно проголодался.

Беттина кротко посмотрела на Айво.

— Я тоже. На торгах было не до этого, а сейчас вдруг аппетит разыгрался. — Тут она вспомнила: — Кстати, Айво, по поводу стола, — и Беттина осуждающе посмотрела на него, однако в ее взгляде не было резкости.

— Какого стола? — недоуменно спросил Айво, орудуя на кухне. — Надеюсь, найдется что-нибудь съестное.

— Зная Матти, можно с уверенностью сказать, что еды хватит на целый полк. Но ты не ответил на мой вопрос. Как насчет стола?

— А что — насчет стола? Он твой.

— Нет, он папин. А теперь — твой. Почему ты не забрал его к себе после смерти папы? Ты же знаешь, он бы это одобрил.

Беттина с любовью смотрела на Айво, который в этот момент повернулся к ней спиной, копаясь в холодильнике.

— Будет тебе. Ты сможешь написать за этим столом пьесу, и хватит разговоров.

Пока еще было преждевременно говорить с ней о том, что он задумал.

Беттина вздохнула. Что ж, придется вернуться к этому разговору когда-нибудь еще.

— А почему ты не хочешь, чтобы я приготовила поесть?

Айво не удержался, протянул руку и поправил ей волосы. Когда он заговорил, голос его был хрипловат, но нежен:

— Сегодня ты очень красивая, в этом черном костюме.

Она долго ничего не отвечала, затем встала, прошла сзади него, собираясь приступать к приготовлению обеда. Он старался не встречаться с ней взглядом и, улучив момент, когда она повернулась к нему спиной, спросил:

— Почему ты мне не все рассказала, Беттина? Я чувствую: ты что-то скрываешь.

Он понял, что сказал глупость. Вся мебель, приобретенная ее отцом, пошла с аукциона — до последней полочки. Естественно, ей не до веселья. И все же он чувствовал — дело не только в этом. Слишком уж у нее огорченный вид.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Я продала квартиру.

— Что? Уже?

Беттина молча кивнула.

— И когда она переходит к новым владельцам?

Беттина посмотрела в сторону, стараясь сохранять спокойствие.

— Завтра. К обеду я должна освободить помещение. Так записано в контракте.

— Какой идиот надоумил тебя сделать это? — с негодованием спросил Айво, протянув ей обе руки. — Хотя я догадываюсь кто — адвокат твоего отца. О, Господи!

Теперь, когда Айво держал ее в своих объятиях, Беттине уже не было так пугающе-тревожно.

— Девочка… девочка моя. Вся мебель, и вот, пожалуйста, — квартира. Господи, как тебе сейчас тяжело.

Он утешал ее, чуть покачивая, словно ребенка, В его руках Беттина вдруг почувствовала себя защищенной от всех невзгод.

— Да, Айво, да… Мне кажется, — тут у нее на глаза навернулись слезы, — мне кажется, что меня лишили всего, что я имела… Ничего не осталось. Одна в пустой квартире. Всему конец. У меня нет прошлого. Ничего нет, Айво. Ничего.

Беттина рыдала в его объятиях, и он лишь крепче сжимал ее.

— Беттина, однажды все станет по-другому. Однажды ты оглянешься назад, и все, что было, покажется тебе тяжелым сном. Словно это произошло не с тобой. Все пройдет, любимая, все пройдет.

Айво со своей стороны хотел сделать все возможное, чтобы все прошло и она побыстрей забыла о своих бедах. Поэтому, перед отъездом в Лондон, он принял решение, но не был уверен, что сейчас настало время говорить об этом. Он ждал, когда она успокоится, чтобы расспросить ее обо всем. Он проводил Беттину в гостиную и усадил рядом с собой на диван.

— Что ты собираешься делать завтра, когда придется съехать с квартиры?

Она тяжело вздохнула и посмотрела на Айво.

— Пойду в гостиницу.

— А сегодня?

— Переночую на прежнем месте.

— Зачем?

Она собиралась сказать: «Потому что там мой дом», но поняла, что это прозвучит неубедительно — ведь теперь это не дом, а пустая квартира.

— Сама не знаю. Может, потому что больше такой возможности не представится.

Он заботливо посмотрел на Беттину.

— Ну и что, разве есть в этом какой-то смысл? Ты долго жила там, с этим домом у тебя связано много воспоминаний. Но теперь все ушло, дом опустел. Он пуст, как тюбик, из которого выдавили всю зубную пасту. Так стоит ли держаться за лишнее мгновение? — и, придав взгляду и голосу еще большую проникновенность, он продолжил: — Думаю, лучше всего будет съехать оттуда сегодня же.

— Сегодня? — испугалась Беттина, разом став похожей на ребенка. — На ночь глядя?

— Да, сегодня вечером.

— Надо ли?

— Поверь мне, так лучше.

— Но я еще не заказала номер, — она хваталась за соломинку, только бы отложить решительные действия.

— Беттина, я давно хотел тебе сказать, да все чего-то ждал. Оставайся здесь.

— С тобой? — испуганно вскричала Беттина, и он засмеялся.

— Не совсем. Не думай, что я — старый развратник. Ты будешь жить в комнате для гостей. Ну, что скажешь?

Действительно, в его предложении не было ничего постыдного. Беттина вдруг очень смутилась.

— Право, не знаю… Наверно, я могу остаться здесь… на одну ночь.

— Нет, я вовсе не так это себе представлял. Мне хочется, чтобы ты здесь поселилась, пока не подыщешь себе квартиру, — увещевал Айво. — Что-нибудь поскромней, и подходящую работу. Матти стала бы о тебе заботиться. И мне было бы спокойнее, если бы ты жила здесь, в тепле и в холе. Мне думается, и отец не возражал бы. Более того, он не раз говорил мне нечто подобное. Ну так как, Беттина?

Он испытующе посмотрел на нее, и глаза у нее начали медленно наполняться слезами.

— Я не могу, Айво, — покачала она головой и отвернулась. — Ты так добр ко мне, и я ничего не могу дать тебе взамен. Вот и сегодня… этот стол… Я не могу даже…

— Тш-ш-ш, перестань, — он опять обнял ее и начал осторожно гладить ее волосы. — Все хорошо. — Он старался развеселить Беттину: — Если ты все время будешь плакать, тебя выгонят из гостиницы.

— Я не буду плакать все время, — всхлипнула Беттина и взяла у него заботливо протянутый носовой платок.

— Знаю. Ты всегда была невероятно смелая. Но мне не хочется, чтобы ты делала глупости. А переезд в гостиницу — это как раз глупость, — и прибавил еще настойчивее: — Беттина, я хочу, чтобы ты жила у меня. Неужели это так пугает тебя? А может, тебе неприятно мое общество?

Она сумела лишь молча покачать головой. Какое там неприятно. Беттина пугалась того, что ей хочется остаться у Айво. Может быть, даже слишком хочется.

Она не знала, как поступить. Оттягивала время, вздыхала, сморкалась. Потом все-таки посмотрела на Айво, не пряча глаз. Он прав. Это лучше, чем жить в гостинице. Вот если бы только не ее чувства, если бы он не был так красив, несмотря на годы. Порой ей приходилось напоминать себе, что ему не сорок пять и даже не пятьдесят два, а шестьдесят два года. Шестьдесят два… Кроме того, он был папиным лучшим другом. Это — все равно что кровосмешение. Непозволительно идти на поводу у своих чувств.

— Ну, что скажешь? — вновь обратился к ней Айво. Он стоял у бара и корил себя за такие же мысли.

Она чуть слышно произнесла в ответ:

— Хорошо, я остаюсь.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Это было концом и началом, обещанием нового, рождением надежды. Для них обоих.

В субботу Беттина обосновалась на новом месте. Правда, предстояло съездить к ней на квартиру и забрать все ее вещи, но предыдущую ночь она провела уже в доме Айво, в комнате для гостей. Добродушная и сердечная Матильда отнеслась к ней как к родной, попотчевала вкусным ужином, а наутро принесла завтрак прямо к ней в комнату. Айво был рад, что смог заставить Беттину пожить у него с полным комфортом. Должно быть, для нее это приятная перемена после пустой квартиры, где ей пришлось задержаться почти до самого конца.

— Я обещала миссис Либсон освободить помещение к шести, — сказала Беттина и нервно посмотрела на часы.

Айво придержал ее за руку.

— Не беспокойся, у нас достаточно времени.

Он знал, как мало вещей осталось в квартире. Вчерашним вечером они были там, чтобы забрать несколько сумок. У Айво защемило сердце, когда он увидел разложенный на полу спальный мешок. Теперь там оставалось лишь с десяток чемоданов и три кофра — вот и все. Айво заверил Беттину, что у него в чулане достаточно места, а Матильда уже освободила два шкафа — больше, чем требовалось.

Шофер, как обычно, уже ждал их, и они без промедления добрались до теперь уже бывшего дома Беттины на Пятой авеню. Выйдя из машины, она пошла так быстро, что Айво едва поспевал за ней. Беттина обернулась и вопросительно посмотрела на него.

— Ты решил тоже подняться?

Он вдруг догадался, что у нее на уме.

— Хочешь побыть одна?

Взгляд ее блуждал, и она неуверенно ответила:

— Сама не пойму.

Айво с готовностью кивнул:

— Тогда я пойду с тобой.

Беттина, казалось, была рада этому.

Послали за носильщиками. Через несколько минут все они стояли в пустой передней. В квартире не осталось ни одной люстры, а на улице уже было темно. Айво смотрел на Беттину, уныло озиравшую голые стены. Вдруг она оглянулась на Айво, затем перевела взгляд на носильщиков.

— Вещи наверху, в ближайшей спальне. Я скоро вернусь — надо проверить остальные комнаты.

На сей раз Айво не пошел следом — он знал, что ей хочется побыть одной. Носильщики отправились за вещами, а Айво остался в передней, вслушиваясь в ее шаги. Беттина ходила из комнаты в комнату, делая вид, будто проверяет, не забыто ли что-нибудь впопыхах. Но не за вещами она пошла — за воспоминаниями. Ей хотелось в последний раз прикоснуться к памяти отца, навсегда связанной с этим местом.

— Беттина! — негромко позвал Айво. Он уже долго не слышал стука ее каблуков. Наконец, он разыскал ее: она стояла в отцовской спальне — маленькая, словно всеми оставленная — и горько беззвучно плакала.

Айво подошел к ней. Беттина схватилась за него, скользнула в его объятия, шепча:

— Я никогда уже сюда не вернусь.

В это было трудно поверить. Все кончилось. А казалось, будет длиться вечно.

Айво бережно обнимал ее.

— Не вернешься, крошка. Но будут другие места, другие люди, которые — кто знает? — однажды станут значить для тебя не меньше.

Беттина медленно покачала головой.

— Нет, этого не будет никогда.

— Надеюсь, что ты ошибаешься. Надеюсь, что есть люди, которых ты любишь так же сильно, как любила его. — Айво улыбнулся и тихо добавил: — По крайней мере, есть один человек.

Беттина промолчала.

— Он не покинул тебя, крошка. И ты знаешь это. Просто он переехал в другое место.

Эти слова, кажется, подействовали на Беттину. Она развернулась и степенно пошла к дверям. У выхода из комнаты она задержалась и протянула руку Айво. Тот обнял ее за плечи и повел прочь из квартиры, которую она заперла в последний раз, а ключ положила под дверь.

10

В столовую лился яркий солнечный свет. Беттина, внимательно изучавшая газету, оторвалась от чтения и улыбнулась Матильде, поставившей перед ней чашку кофе.

— Спасибо, Матти.

За месяц, проведенный в доме Айво, Беттина успела хорошо отдохнуть. Время помогло ей залечить раны. С Айво все было просто и легко. Она жила в прекрасной небольшой комнате, три раза в день ела пищу, великолепно приготовленную Матильдой. Ей были доступны любые книги. По вечерам они с Айво ходили в оперу, на концерты и спектакли, как когда-то с отцом, и все же во многом эта новая жизнь была гораздо спокойнее. От Айво не исходило ничего непредсказуемого, он относился к Беттине с заботой и вниманием, проводил с ней почти все вечера — то в каком-нибудь интересном месте, то сидя дома у камина и часами разговаривая. По воскресеньям они вместе решали кроссворды из «Нью-Йорк Таймс» и гуляли в Центральном Парке. В марте в городе еще было пасмурно и холодно, но иногда уже пахло весной.

Айво отложил в сторону газету и улыбнулся Беттине:

— Беттина, ты сегодня с утра какая-то подозрительно радостная. На то есть причина, или ты все еще вспоминаешь вчерашний вечер?

Вчера они ходили на премьеру и остались без ума от спектакля. Всю дорогу домой Беттина увлеченно расхваливала пьесу. Айво уверял ее, что в один прекрасный день она напишет еще лучше. Поэтому-то сейчас Беттина улыбнулась в ответ и склонила голову. Она просматривала «За кулисами», ежедневную газетенку театрального толка, за которой приходилось ездить чуть ли не на другой конец города.

— Я нашла здесь одно рекламное объявление, Айво, — многозначительно произнесла Беттина.

— Какое же? — он напряженно ждал, что она скажет.

— Объявили набор в новый репертуарный театр, вне Бродвея.

— И насколько же вне? — Айво сразу сделался подозрительным. Услышав ее ответ, он понял, что его подозрения не напрасны.

— Не слишком ли далеко?

Судя по адресу, это было где-то в районе трущоб Бауэри. Беттине ни разу не довелось там бывать.

— Какая разница? Им нужны люди — актеры, актрисы, персонал, причем опыт работы не требуется. Может быть, это мой шанс.

— А что ты будешь делать? — спросил Айво и почувствовал пробежавший по спине холодок. Как раз этого он и боялся. Дважды он предлагал ей работу у себя в газете — нетрудную, интересную, с чуть более высоким, чем принято, жалованьем. И оба раза она отказалась, к тому же во второй раз — в очень резкой форме, поэтому он больше не смел предлагать ей что-либо подобное.

— Может быть, что-нибудь связанное с техническим обеспечением — помогать с декорациями, занавесом. Все, что угодно. Я еще точно не знаю. Это было бы потрясающей возможностью увидеть театр изнутри. Понимаешь, когда я стану писать пьесу…

В первый момент он с трудом удержался от улыбки. Какой она все-таки еще ребенок.

— А ты не находишь, что гораздо полезнее посещать нашумевшие спектакли на Бродвее, вроде того, что мы видели вчера?

— Это совсем другое. Никакой спектакль не поможет понять, что происходит за сценой.

— А ты считаешь необходимым это знать?

Айво старался увести разговор в сторону, и Беттина поняла это. Она тихонько засмеялась.

— Да, Айво, считаю.

И, не говоря ни слова больше, она направилась в его кабинет, к телефону, не выпуская газету из рук. Через несколько минут она возвратилась, вся сияя.

— Мне велели приехать сегодня же, около трех.

Айво с печальным вздохом уселся в кресло.

— Ну что ж, и я в это время поеду в редакцию. Могу тебя подвезти.

— К театру? Ты с ума сошел! Да они никогда не возьмут меня, если я подъеду к этому театру в лимузине.

— Это было бы не так уж плохо, поверь мне, Беттина.

— Не говори глупости, — Беттина наклонилась к Айво, поцеловала его в лоб и мягко провела по его волосам. — Ты слишком надо мной трясешься. Все будет как нельзя лучше. Подумай, я могу получить работу!

— В этом вонючем районе? Как ты предполагаешь туда каждый день добираться?

— Как все — на метро.

— Беттина! — с угрозой произнес Айво, да только за угрозой скрывался страх. Страх перед тем, что она собирается делать, страх за последствия, которые это может иметь для него.

— Айво! — Беттина погрозила ему пальцем, послала воздушный поцелуй и скрылась на кухне, где завела разговор с Матильдой. Айво, почувствовав себя вдруг стариком, сложил газету, уже в дверях громко попрощался и отправился на службу.

Полтретьего Беттина спустилась в метро и остановилась на промозглой платформе в ожидании поезда. Когда он подошел, она ступила в вагон — зловонный, с густо исписанными стенами, полупустой. Среди немногочисленных пассажиров были пожилые женщины с волосатыми подбородками, в толстых эластичных чулках, с большими сумками, наполненными загадочными покупками. Казалось, эти сумки были набиты камнями — до того они оттягивали плечи престарелых женщин. Иногда по вагону пробегали подростки, да кое-где, уткнув носы в воротники пальто, дремали потрепанные мужчины. Беттина улыбнулась, представив себе, что сказал бы Айво, увидев такое. Однако, увидев театр, он еще и не то сказал бы. По указанному в объявлении адресу располагалось разбитое здание, лет двадцать тому назад бывшее кинотеатром. Позже в нем находили приют порнозаведения, которые потихоньку разорялись, затем здание простаивало, а одно время даже было переоборудовано в молельню. Теперь оно начало новую жизнь в качестве театра, но далеко не первого сорта. У репертуарной труппы не было денег, чтобы привести в порядок запущенное здание — каждый цент приходилось тратить на постановку спектаклей.

Беттина вошла в здание со смешанным чувством благоговения, возбуждения и страха. Оглядевшись по сторонам, она никого не увидела, лишь слышала свои шаги по голому деревянному полу. Все вокруг, казалось, было пропитано пылью; в помещении царил какой-то чердачный запах.

— Что вам угодно?

Перед ней возник мужчина в синих джинсах и футболке, с наглыми голубыми глазами и большим, чувственным ртом. Густые светлые вьющиеся волосы придавали его лицу благообразие, которое, однако, сводилось на нет нахальным выражением глаз.

— Что вам угодно? — повторил он.

— Я пришла… Это я вам звонила утром. По объявлению в газете, — от нервного перенапряжения ей трудно было собраться с мыслями, но она взяла себя в руки и продолжала: — Меня зовут Беттина Дэниелз. Я ищу работу.

Беттина протянула руку, как бы просительно, но он не пожал ее, а только глубже запихнул свои руки в карманы джинсов.

— Не знаю, с кем вы говорили. Во всяком случае, не со мной, иначе я попросил бы вас не беспокоиться, поскольку у нас все укомплектовано. Утром мы отдали последнюю женскую роль.

— Я не актриса, — произнесла Беттина с радостным выражением, и мужчина чуть не засмеялся.

— По крайней мере, вы — первая, кто честно говорит об этом. Может, вам и стоило бы дать роль. Однако простите — поздно, — он равнодушно передернул плечами и собрался уходить.

— Постойте, вы не поняли… Я ищу любую другую работу.

— Какую же? — он беззастенчиво разглядывал ее, и если бы Беттина не была в таком волнении, она с удовольствием съездила бы по его физиономии.

— Какую дадите… Свет, занавес — что у вас есть.

— А вам приходилось работать раньше?

Она чуть приподняла голову и сказала:

— Нет, никогда. Но мне очень хочется. Я научусь.

— Зачем вам это?

— Просто мне нужна работа.

— Ну так пойдите в секретарши.

— Не хочу. Мне хочется работать в театре.

— Потому что это престижно? — в его глазах по-прежнему была наглая усмешка, и Беттина начала мало-помалу сердиться.

— Нет, потому что я собираюсь писать пьесу.

— О, Господи, так вы тоже — одна из тех, что мечтают в один прекрасный день получить Пулитцеровскую премию.

— Нет, я не так тщеславна. Просто мне хочется поработать в настоящем театре, вот и все.

Беттина нисколько не сомневалась, что потерпела поражение. Работы ей здесь не видать. Этот хмырь успел возненавидеть ее. Как пить дать, успел.

Он довольно долго разглядывал Беттину, а потом подошел ближе и спросил:

— Вы хоть что-нибудь знаете о работе в осветительном цехе?

— Немного.

Беттина лгала, но теперь ей уже было все равно. Она решила использовать свой последний шанс.

— Немного — это сколько? — он так и впился в нее глазами.

— Очень немного.

— Другими словами — ровным счетом ничего, — сказал он упавшим голосом и, вздохнув, добавил: — Ладно, мы тебя поднатаскаем. Я сам тебя научу, если не будешь занудой. — Тут он неожиданно вытащил руку из кармана и протянул ее Беттине. — Я — помощник режиссера. Мое имя Стив.

Беттина кивнула, не веря, что Стив обращается к ней.

— Господи, да перестань ты быть такой зажатой. Считай, что работа у тебя в кармане.

— Правда? Осветителем?

— Будешь сидеть за пультом. Увидишь, тебе понравится.

Беттине еще предстояло узнать, что это — утомительная, тяжелая работа в тесном, душном помещении, но в ту минуту она ни о чем лучшем и помыслить не могла, поэтому счастливо улыбнулась и поблагодарила:

— Большое спасибо.

— Не стоит. Ты просто первая подвернулась на эту работенку. Если станешь говняться — уволю. Подумаешь, какое дело!

— Я не стану.

— Ну и ладно. Хоть об этом теперь голова не будет болеть. Приходи завтра, я покажу тебе театр — сегодня мне некогда, — сказал Стив, посмотрев на часы. — Да, завтра. К концу недели начнутся репетиции, а это значит, что тебе придется работать без выходных.

— Без выходных? — не смогла скрыть свое изумление Беттина.

— Дети есть?

Беттина поспешила отрицательно помотать головой.

— Ладно, тогда тебе не о чем беспокоиться. Отец может приходить на спектакли за полцены. Ведь если не это, тогда зачем вкалывать по семь дней в неделю? Правильно? Правильно. — Ему, казалось, все было нипочем. — Да, кстати, ты знаешь, что поначалу придется работать за так? Еще будь довольна, что получила работу. Вознаграждение — после премьеры, из театральной кассы.

Беттина опять неприятно удивилась. Придется экономить те шесть тысяч долларов, которые остались после уплаты долгов.

— Итак, приходи завтра. Усекла?

Беттина с готовностью кивнула.

— Ну и ладно. А если не придешь — возьму на твое место кого-нибудь еще.

— Спасибо.

— На здоровье, — он, очевидно, смеялся над ней, но взгляд его смягчился. — Не стоило бы, да уж ладно — скажу. Я ведь тоже когда-то так начинал. Работать со светом — не мед. Только я хотел быть артистом, а это еще хуже.

— А сейчас?

— Сейчас я мечтаю стать режиссером.

Атмосфера театрального товарищества сделала свое дело — они уже стали друзьями. К Беттине вернулось присутствие духа, и она улыбнулась Стиву:

— Если вы будете хорошо себя вести, то я, может быть, соглашусь отдать вам свою пьесу.

— Не надо пороть чушь, девочка. Ступай, увидимся завтра.

Когда она, стуча каблуками по дощатому полу, направилась к выходу, Стив окликнул ее:

— Эй, как, ты сказала, тебя зовут?

— Беттина.

— Ладно, ступай.

Он махнул рукой па прощание, повернулся и пошел к сцене. Беттина, не задерживаясь, вырвалась из угрюмого театра и оказалась на улице, залитой ослепительным светом солнца. Ей хотелось крикнуть во весь голос: «Ура, у меня есть работа!»

11

— Все забываю, что теперь мне не надо читать объявления о работе, — обратилась Беттина к Айво и, отложив воскресную газету, улыбнулась ему.

Впервые за последние три недели она позволила себе немного отдохнуть. В это воскресное утро они сидели на своем любимом месте у растопленного камина. Репетиции завершились, и теперь Беттина могла до самого вечера побыть дома.

— Неужели тебе и правда нравится твоя работа? — спросил Айво, не в силах скрыть тревожную озабоченность. Он терпеть не мог и ее затею, и район, куда ей приходилось ездить, и вечерние отлучки из дому. А еще ему не нравились темные круги у нее под глазами, появившиеся в результате постоянного недосыпания. Беттина возвращалась из театра радостно-возбужденная и редко ложилась раньше трех.

Сейчас она смотрела на Айво с серьезными видом. Айво не сомневался в искренности ее слов.

— Очень нравится, — сказала она. — Мне даже кажется, — Беттина поколебалась и продолжила: — Мне кажется, я поняла, что значили для папы его книги. Коль я собираюсь писать для театра, надо изучить его вдоль и поперек. Только так можно написать хорошую пьесу.

— Наверно, ты права. Но почему бы тебе не сочинить роман, как это делал твой отец? — Айво вздохнул и грустно улыбнулся. — Я беспокоюсь, потому что ты очень поздно возвращаешься из театра. Подумать только — ты околачиваешься в таком районе в такой час!

— Это моя работа. И нечего тебе беспокоиться — мне очень быстро удается поймать такси.

Беттина не осмеливалась ездить в метро по ночам.

— Знаю, но… — Айво в сомнении покачал головой и поднял над головой обе руки. — Сдаюсь, что тут еще скажешь?

— Ничего не говори. Не лишай меня радости. У меня правда все хорошо.

— Разве я могу противиться твоему счастью?

А счастье было написано у нее на лице. Даже Айво был вынужден признать это. Это уже продолжалось несколько недель.

— Конечно, не можешь, Айво, — сказала Беттина и вновь углубилась в газету. — Теперь мне осталось найти квартиру.

— Уже? — оторопел Айво. — К чему такая спешка?

Беттина медленно подняла голову. Взгляд у нее был невозмутимый. Ей не хотелось уезжать отсюда, но она понимала, что пора.

— Разве я тебе еще не надоела?

Айво, не дожидаясь, пока она договорит, печально замотал головой.

— Нет, Беттина, нет. Никогда. И ты знаешь это лучше меня.

Сама мысль о том, что она переедет на другую квартиру, терзала его душу. Но у него нет права удерживать ее.

А Беттина не осмелилась сказать ему, что она собирается уже осмотреть две квартиры. Будь что будет, это может подождать до понедельника. Свободное от всяких дел воскресенье она обязана посвятить Айво. И так видно, что он с трудом мирится с ее новой жизнью и не хочет ее отпускать. Может быть, он обещал это ее отцу? Однако не будет же он вечно исполнять роль няньки. Жить здесь, безусловно, весьма удобно. Но пришло время съезжать. Так будет лучше. С Айво, конечно, очень легко и просто. Она даже научилась хранить втайне свое чувство к нему. Теперь они просто друзья — ничего больше. А то, что она по нему сохнет, — касается лишь ее одной.

Они отложили разговор о переезде и отправились на привычную воскресную прогулку в парк. Там было полно горожан — на велосипедах, на роликах и просто бегающих по дорожкам. Беттина села на траву и похлопала ладонью по земле, приглашая Айво сесть рядом. Некоторое время они молчали, потом Беттина сказала:

— Тебя что-то беспокоит. Могу я спросить, что?

Но он ничего не мог ответить ей. Как об этом расскажешь? Поэтому он отвел глаза в сторону и произнес:

— Дела.

— Врешь. Скажи мне правду.

— Ох, Беттина… — он прикрыл глаза и вздохнул. — Я просто устал. И впервые по-настоящему почувствовал себя старым-старым, — Айво открыл глаза и улыбнулся Беттине. Потом, сам не зная, почему, решил сказать ей все. — Видишь ли, каждому возрасту — свое. Есть время влюбляться, жениться, иметь детей, есть время, когда появляется первая седина. Бывает, что жизнь течет гладко, и вдруг — ты понимаешь, что возраст у тебя не тот и что тебе хотелось бы снова стать молодым…

Беттина озадаченно посмотрела на него. Потом у нее в глазах мелькнули смешливые огоньки.

— Все ясно, Айво. Ты ждешь ребенка? Скажи мне правду.

Он рассмеялся, а Беттина нежно похлопала его по руке. И тогда Айво забыл про осторожность и посмотрел ей прямо в глаза.

— Хорошо, скажу. Это из-за твоего переезда. Я не могу представить, как стану жить без тебя. Странно звучит, не так ли? — улыбнулся он. — Но я так привык к тебе — даже не могу вспомнить, как было прежде.

— И я тоже, — Беттина играла травинкой. Она произнесла это тихо, почти шепотом, потом посмотрела в глаза Айво и сказала: — Мне невыносимо покидать тебя, но я должна уехать.

Айво спросил то, о чем они думали оба:

— Почему?

— Потому что мне надо самой стать на ноги и устроить свою жизнь. Потому что я должна рассчитывать только на себя, я не могу жить в твоем доме вечно. Это было бы неправильно. И, думаю, не вполне прилично.

— Но что сделало бы это приличным? — настаивал Айво. Ему хотелось, чтобы Беттина произнесла это вслух — и в то же время он испытывал страх, неведомый прежде.

— Ты должен удочерить меня, — отшутилась Беттина, и оба они засмеялись. Однако Айво быстро посерьезнел:

— Наверно, ты подумаешь, что я сошел с ума. Видимо, мне не стоило бы это говорить, но когда я был в Европе, мне в голову пришел великолепный, казалось, план. Теперь, конечно, я понимаю, что был тогда не в своем уме, — Айво напряженно улыбнулся, стараясь не смотреть на Беттину. — Знаешь, что я собирался сделать? — сказал он почти про себя, растянувшись на траве и жмурясь от солнца. — Просить тебя стать моей женой. И даже не просить — настаивать. Но тогда ты еще жила в отцовской квартире, и все было по-другому. Потом ты переехала ко мне, и я подумал, что ты в моей власти. Мне претило использовать это преимущество. Я не мог… — Услышав, как Беттина с шумом втянула воздух, он замолчал, повернулся к ней и увидел, что она, остолбенев, вперилась в него взглядом, а по щекам у нее струятся слезы. Айво кротко улыбнулся и провел ладонью по ее влажному лицу. — Не пугайся, Беттина. Глупенькая, неужто ты думаешь, что я сделал бы это? Перестань плакать.

— Почему?

— Что — почему?

Айво протянул ей свой носовой платок, и она приложила его к глазам.

— Почему ты не просил?

— Ты это всерьез? Потому что тебе нет еще и двадцати, а мне — шестьдесят два. Разве этого не достаточно? Мне не следовало бы даже говорить тебе то, что я сказал, но так уж нелепо все вышло с этим твоим внезапным намерением переехать. Дело в том, что мне не хочется отпускать тебя. И я решил признаться тебе во всем, что я думаю и чувствую, рассказать обо всём, что произошло со мной за последние три недели. Я хочу, чтобы ты тоже была со мной откровенна.

— Но почему, почему ты не просил? — Беттина вскочила и впилась взглядом в несколько ошарашенного Айво, который лежал у ее ног.

— Стать моей женой? — изумился Айво. — Ты сошла с ума? Я же тебе сказал — мне слишком много лет.

Айво произнес это довольно сердито и сел, обхватив колени. Беттина опустилась рядом с ним на траву, не сводя с него сияющих глаз.

— Ты бы мог дать мне по крайней мере шанс. Почему ты не поинтересовался, что чувствую я? Но нет — ты слишком увлекся ролью наставника и все решал за меня, считая меня ребенком. А я уже не ребенок, слышишь? Я — женщина, и у меня тоже есть чувства. Я влюблена в тебя с… с — да что там говорить! Всю жизнь я влюблена в тебя. А ты разве это замечаешь? Нет. Говоришь мне что-нибудь? Нет! Айво…

Беттина не смогла закончить, потому что он весело улыбнулся и крепко поцеловал ее в губы.

— Ты сошла с ума? — оторвавшись, повторил он.

Теперь и Беттина не скрывала улыбку.

— Да. Я схожу с ума по тебе. Господи, неужели ты не понял этого? Не догадывался? Помнишь, ты поцеловал меня в новогоднюю ночь? Казалось, все стало ясно, а ты вдруг пошел на попятную и начал опекать меня как дочь.

— Что все это значит? Неужели ты правда любишь меня? Я имею в виду — по-настоящему, а не только как старого друга отца?

— Именно это я и хочу сказать. Я люблю тебя. Люблю…

Беттине показалось этого мало, и она, встав во весь рост, крикнула деревьям:

— Я люблю тебя!!!

— Сумасшедшая! — сказал, смеясь, Айво и повалил ее на землю. Теперь она лежала рядом, и его глаза искали ее глаза, и руки его стремились к ней.

— Я люблю тебя… Дорогая, как я тебя люблю, — прошептал он и прильнул к ней губами.

12

Они вошли в квартиру на цыпочках, по-воровски, но Беттина все испортила, захихикав, когда Айво помогал ей снять пальто. На лестнице, ведущей на второй этаж квартиры, Айво хрипловато прошептал:

— Матти уехала к сестре в Коннектикут. Сегодня вечером ее не будет.

— Будет, не будет — какая разница? — Беттина вызывающе подняла на него зеленые глаза, и ему вдруг стало совершенно безразлично, узнает ли кто о том, какие чувства он испытывает к Беттине. Он даже не ощущал себя виноватым. Просто до безумия, каждой частицей тела и души, хотел ее. Ему удалось справиться с собой лишь когда они вошли в его спальню. Глаза его вдруг осветились нежностью. Беттина стояла у двери — босая, в джинсах и свитере, совсем девочка — и не сводила с него глаз. Он подошел к ней, бережно взял ее за руку, проводил к глубокому красному креслу, сел сам и медленно усадил ее к себе на колено. В голове у него промелькнула мысль, что вот так же он держал ее много раз, когда она была ребенком.

— Беттина, любимая, — ласково прошептал он и начал нежно прикасаться губами к ее шее, но вдруг оторвался от нее и заглянул ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, только честно. У тебя был мужчина?

Она медленно покачала головой и принужденно улыбнулась.

— Нет. Но это не имеет никакого значения, Айво.

Она хотела сказать ему, что не боится. Что так долго ждала этой минуты, и что никакая боль не станет слишком высокой ценой. Что после первой ночи она всю жизнь, до конца его дней, будет доставлять ему радость. И больше ей не надо. Вот что она хотела для него совершить.

— Ты не боишься? — спросил он, трепетно обнимая ее.

Она медленно покачала головой. Айво тихонько засмеялся:

— А вот я боюсь, глупенькая.

Она подняла на него широко раскрытые зеленые глаза и с улыбкой спросила:

— Почему?

— Потому что не хочу причинить тебе боль.

— Этого не будет. Никогда.

Он кивнул и бережно взял ее за руку. Некоторое время они молчали, потом Беттина вскинула на него вопросительный взгляд.

— Я не забеременею?

Она не боялась этого, ей просто хотелось знать. Прежде ей приходилось слышать о том, что девушки становились беременными после первого раза. Однако Айво отрицательно покачал головой и улыбнулся, отчего Беттина немного удивилась.

— Нет, любимая. Я не могу иметь детей. По крайней мере, в настоящее время. Я давным-давно позаботился об этом.

Беттина с пониманием кивнула, не желая вдаваться в подробности.

Айво поднялся с кресла, прижимая к себе Беттину, как куклу, бережно донес ее до кровати, положил и начал медленно раздевать. В комнате темнело. Снимая с нее одежду, он ласкал ее тело — глазами, губами и кончиками пальцев. И вот она лежит перед ним обнаженная, маленькая, ладно сложенная. Ему не терпелось прижаться к ней и ощутить нежную шелковистость ее кожи, но он поступил иначе — заботливо накрыл ее простыней, отошел и начал раздеваться сам. К этому времени в комнате стало совсем темно.

— Айво! — позвала она тоненьким, детским голоском.

— Да? — откликнулся он, и Беттина, несмотря на темень, поняла, что он улыбается.

— Я люблю тебя.

Он пришел в восторг, услыхав это, и скользнул под простыню за спиной Беттины.

— Я тоже люблю тебя.

И он осторожно прикоснулся к ней, блуждая руками по ее телу мягко и неторопливо, чувствуя, как весь он содрогается от желания. Потом он нежно повернул ее к себе лицом и надолго приник к ее губам. Как хотелось, чтобы и она желала его не меньше, чтобы и он был так же нужен ей. Наконец она прижалась к нему — трогательно, настойчиво, требовательно и вместе с тем почти умоляюще — и он крепко обнял ее и быстро совершил несколько толчков, чувствуя, как она дергается и трепещет в его объятиях, вцепившись руками в его спину. Он знал, что ей сейчас больно, но хотел, чтобы она знала, как сильно он ее любит, поэтому он беспрестанно твердил ей об этом, пока в конце концов они не легли, расслабленные и неподвижные. Он почувствовал на простыне ее теплую кровь, но не стал обращать внимание на это. Он лишь сжал ее покрепче, ощущая, как она трепещет и льнет к нему.

— Я люблю тебя, дорогая моя, о, Беттина, как я тебя люблю. Всем сердцем.

Преодолевая темноту, она молча смотрела ему в глаза. Айво с чувством поцеловал ее, желая разделить с ней эту минуту. Ему хотелось, чтобы поскорей прошла ее боль.

— С тобой все в порядке?

Она неторопливо кивнула и задержала дыхание.

— О, Айво…

Беттина попыталась улыбнуться, но по щекам у нее полились слезы.

— Почему ты плачешь, крошка?

Ему давно не приходилось совершать подобное, поэтому он вдруг испугался, что причинил ей сильную боль. Он с жалостью смотрел на Беттину, но она улыбалась сквозь слезы.

— Просто я подумала, что мы с тобой потеряли целый месяц!

Тогда и он засмеялся.

— Ты глупышка, и я люблю тебя.

Оставалось еще кое-что, о чем ему хотелось спросить ее, но пока было рано. И все же ему не терпелось поговорить с ней, спросить: «Что дальше?» Он лежал на боку, облокотившись на подушку, и с улыбкой смотрел на Беттину. А Беттина в этот момент думала о том, что он выглядит на удивление молодым.

— Значит, теперь вы не станете уезжать отсюда, мадемуазель?

Она шаловливо посмотрела на него, чуть повела плечами и спросила:

— Ты хочешь, Айво, чтобы я осталась здесь?

Он кивнул.

— А ты? Ты хочешь остаться?

Беттина откинулась на подушки, чувствуя себя счастливой как никогда.

— Да, хочу.

— А ты хорошенько подумала? Беттина, я ведь очень стар.

Она засмеялась и безмятежно растянулась на постели. Она совсем не стеснялась его. Показать ему свое тело — это все равно что открыть себя перед другой половиной своей души.

— Айво, ты, наверно, что-то напутал с возрастом. Я думаю, на самом деле тебе лет тридцать пять, и седина у тебя не настоящая… После сегодняшнего меня никто не убедит, и ты — меньше всего, в том, что ты стар.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Но я правда стар. Разве это для тебя не помеха?

— Я не замечаю твоего возраста.

Однако ему было лучше знать.

— Сейчас — да. Но однажды ты заметишь. И когда этот день настанет, когда я покажусь тебе дряхлым стариком, когда ты полюбишь молодого, — я уйду с твоей дороги. Помни это, любимая. Я так хочу, и говорю это от всего сердца. Когда я тебе разонравлюсь и наше время закончится, когда ты захочешь начать новую жизнь, иметь детей — я уйду. Я пойму тебя и не перестану тебя любить, но я уйду.

Она слушала его слова со слезами на глазах.

— Нет, нет, Айво.

Но он твердо покачал головой и прошептал, не выпуская ее руку из своих ладоней:

— Тебе очень больно, дорогая?

Она лишь отрицательно повела головой, тогда он осторожно привлек ее к себе, лаская, и на этот раз Беттина тихо постанывала, и по ее глазам было видно, что ей хорошо. Потом они лежали рядом, счастливые и уставшие. Айво, словно вспомнив что-то, посмотрел на нее с милой улыбкой.

— Надеюсь, ты понимаешь: я предлагаю тебе стать моей женой.

Беттина вскинула на него удивленные глаза. Конечно, она надеялась на это, но не была уверена.

Ее медные волосы разметались по подушке, взгляд ее был очаровательно-сонный, но в нем светилось что-то еще — обаятельное и нежное. Она обняла его.

— Я так рада, Айво. Мне очень хочется выйти за тебя замуж.

— Миссис Стюарт.

Тихо посмеиваясь, она поцеловала его и проронила:

— Миссис Стюарт-третья.

Он удивленно посмотрел на нее и привлек к себе.

— Ты готова? — Айво осторожно постучал в дверь, оставаясь по другую ее сторону. Беттина испуганно засуетилась, всплеснула руками, поскольку была еще в нижнем белье.

— Нельзя!

Матильда поспешно подошла к шкафу за платьем, бережно помогла надеть его через голову, стараясь не испортить прическу Беттины, потом одернула и расправила его, застегнула крючки, пуговицы, задернула потайную молнию сбоку на талии. Это платье Беттина купила в Париже, еще с отцом, но ни разу не надевала. И теперь оно сидело на ней великолепно.

Беттина отступила, чтобы получше разглядеть себя в зеркале, в котором за своим левым плечом увидела Матильду, доброжелательно улыбавшуюся ей. Простое кремовое шелковое платье было очень к лицу Беттине. Оно доходило до середины икр, закрывало шею, а средней длины рукава красиво приподнимались у плеч. Лиф тоже был идеально скроен. Беттина натянула белые лайковые перчатки, притронулась к жемчужным сережкам и бросила взгляд вниз, на чулки цвета слоновой кости и девственно-белые туфли, обтянутые перламутровым шелком. Все — просто прелесть. Беттина с радостной улыбкой перевела взгляд на Матильду.

— Вы такая красавица.

— Спасибо, Матти.

Беттина поцеловала пожилую служанку и медленно подошла к двери. Ей было интересно, ждет ли её Айво, стоит ли по-прежнему с другой стороны.

— Айво? — произнесла она почти шепотом, но он услышал.

— Да. Ты готова?

Беттина тихонько прыснула.

— Готова. Правда, я думала, что ты не станешь на меня смотреть до начала церемонии.

— Каким образом ты предлагаешь это устроить? Завязать мне глаза в машине?

Он подивился тому, насколько Беттина привержена традиции, учитывая обстоятельства, предшествовавшие их бракосочетанию. Опять она вела себя как прелестная маленькая девочка. Теперь ее ничто не тревожило; страшная, полная потрясений зима подходила к концу. Теперь она была его, перед ней открывалась новая жизнь — в качестве его обожаемой супруги.

— Поторопись, дорогая, не то мы опоздаем. Что если я просто закрою глаза?

— Прекрасно. Уже закрыл?

— Да, — улыбнулся Айво и закрыл глаза, радуясь тому, что исполняет любой ее каприз. Он услышал, как отворилась дверь, и почувствовал аромат ее духов. — Может, теперь я все-таки открою глаза?

Беттина подумала и согласно кивнула:

— Да.

Айво незамедлительно воспользовался ее разрешением и охнул, увидев ее. Почему, по какому праву, спрашивал он себя, зима его жизни стала столь блаженной?

— Бог мой, ты просто очарование.

— Тебе нравится?

— И ты еще спрашиваешь? Ты выглядишь изысканно.

— Я похожа на невесту?

Он спокойно кивнул и положил руки к ней на плечи.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что через час станешь миссис Айво Стюарт? — он улыбался, глядя на нее сверху вниз — настолько она казалась маленькой рядом с ним. — Ну и как, звучит?

— Как музыка.

Она поцеловала его и освободилась от объятий.

— Ох, чуть не забыл, — сказал он и взял со стула в холле что-то, завернутое в светло-зеленую тисненую бумагу. — Это тебе, — сказал он, нежно глядя на Беттину.

Она бережно приняла подношение, разорвала бумагу, и запах ландышей вдруг наполнил холл.

— Айво, где ты их раздобыл?

Это был чудесный букетик белых роз и крохотных нежных лесных цветов.

— Выписал из Парижа. Нравится?

Беттина счастливо кивнула и потянулась к нему, чтобы еще раз поцеловать. Но он отстранил ее и с довольной улыбкой протянул маленькую коробочку. Беттина открыла ее. На темно-синем бархате сверкало колечко с крупным, в девять карат, бриллиантом.

— Айво, у меня нет слов!

— И не надо ничего говорить, любовь моя, просто носи это кольцо, будь счастлива, спокойна и хранима всегда.

Церемония заняла всего лишь несколько минут. Были произнесены положенные слова, состоялся обмен кольцами. Отныне Беттина стала женой Айво. Она не хотела устраивать по этому поводу шумного веселья — как-никак, еще не вышел срок траура по отцу. Они пообедали в «Лютеции», сидя за тихим столиком в дальнем углу, а после отправились потанцевать, и тогда Беттина, поднявшись на цыпочки, шепнула Айво на ухо:

— Я люблю тебя.

Маленькая, хрупкая, она была так похожа на девочку. Но нет — она женщина. Отныне. Только его. Навсегда.

13

Беттина прикрепила клипсы и порывисто провела щеткой по волосам. Затем ловким движением накрутила хвост на руку и свернула его в округлый, совсем как у взрослой женщины, пучок. Она пригладила волосы, и они заблестели переливами густого каштанового цвета. Воткнув в прическу последнюю шпильку, она поднялась, рассматривая свое отражение в сплошь зеркальной стене гостиной. За последнее время она стала еще более тонкой и подтянутой. Сейчас на ней было черное кружевное платье до пят, из-под которого едва виднелись черные шелковые туфельки. Она рассматривала свое отражение в зеркальной стене гостиной, которую Айво обустроил специально для нее в их новой квартире, приобретенной к первой годовщине их свадьбы пять месяцев тому назад. Квартира как нельзя лучше отвечала их жизненному стилю — это был пентхаус с чарующим видом на Центральный Парк. Спальня имела выход на большую красивую террасу, и у Беттины, и у Айво был отдельный будуар, кроме того там же, в верхнем этаже квартиры, располагался личный небольшой кабинет Айво. Внизу была гостиная, обшитая деревянными панелями столовая, кухня и уютная комната Матильды. Квартира отличная. Не то чтобы грандиозная, но отнюдь не маленькая. Беттина обставила ее, сообразуясь только со своим вкусом, Айво добавил лишь несколько штрихов, специально для Беттины: маленькую гардеробную, а на террасе — забавную беседку и великолепный старинный гамак, подвешенный к нависающему карнизу. Он еще в шутку сказал, что летними вечерами они будут сидеть на террасе, предаваясь мечтаниям и «лобызаясь на крылечке».

Однако летом они провели в городе всего несколько дней. Репертуарный театр, в котором Беттина служила теперь помощником заведующего постановочной частью, становился все более известным и переехал ближе к центру. В июле и августе он не работал, и Беттина смогла уехать вместе с Айво на лето в Саутгемптон. Они даже купили там собственный дом. В ее жизни повторялось многое из того, что было с отцом, только теперь она стала гораздо счастливее. Работала она теперь всего пять вечеров в неделю, а по воскресеньям и понедельникам в их доме устраивались изысканные ужины и просмотры кинофильмов, на которые приглашалось не более десяти-пятнадцати человек. Айво имел доступ ко всем новым фильмам, а иногда Беттине удавалось вырваться на балет, на премьеру, на какой-нибудь праздничный прием или просто провести вечер в «Лютеции» или в «Ля Кот Баск». Несмотря на свою занятость, они умудрялись бывать вдвоем у себя дома — после театра или днем, если Айво мог освободиться от дел. Ему постоянно ее не хватало: случались моменты, когда он не желал делить ее ни с кем другим. Он щедро дарил ей свое время, внимание, привязанность и восхищение. Беттина была хранима его любовью. Жизнь походила на долгий, счастливый сон.

Беттина улыбнулась своему отражению. Изысканное черное кружевное платье казалось невесомым облаком, окружавшим ее. Прежде чем застегнуть небольшую молнию на спине, Беттина расправила широкие складки на юбке. Плечи, руки и лопатки оставались открытыми, покрой подчеркивал тонкость талии, а спереди кружева поднимались под горло, завершаясь застежкой-крючком на задней стороне шеи. Казалось, для такого платья одна-две вытянутых нитки — это катастрофа, но нет — оно было великолепно выполнено, и ничто подобное ему не угрожало. Еще раз потрогав бриллианты в ушах и полюбовавшись на тугой узел волос, Беттина подмигнула своему отражению, радостно улыбнулась и тихо сказала:

— Неплохо для старушки.

— Ну уж это, положим, слишком!

Она удивленно обернулась. В дверях стоял улыбающийся супруг.

— Хитрюга! Я и не заметила, как ты вошел.

— Естественно, ведь это не входило в мои намерения. Мне хотелось посмотреть, как ты выглядишь. А выглядишь ты, — тут он довольно Улыбнулся и прикоснулся к ее губам, — восхитительно.

Айво вновь отступил, чтобы полюбоваться Беттиной. Сейчас она казалась еще прекраснее, чем полтора года назад.

— Волнуешься? — спросил Айво. Улыбка не сходила с его лица.

Она хотела ответить «нет», но засмеялась и кивнула:

— Чуть-чуть.

— Так и должно быть, дорогая, — сказал Айво и тоже засмеялся. Неужели этот день настал? Двадцать один? Да, сегодня ее двадцать первый день рождения. Не сводя с нее восхищенного взгляда, Айво вытащил из кармана темно-синюю бархатную коробочку. Немало таких коробочек получила Беттина за время своего замужества. Айво осыпал ее подарками и всячески баловал с самого первого дня, когда они возвратились в Нью-Йорк после благословенного медового месяца, проведенного в Истгемптоне.

— Ох, Айво… — Беттина смотрела на мужа, протягивавшего ей темно-синюю коробочку. — Что еще ты хочешь подарить мне? Ты и так дал мне уже слишком много.

— А ты открой.

Беттина так и поступила и чуть не задохнулась от восторга.

— Ох, Айво, нет!

А он лишь улыбался.

— Да!

В коробочке лежало волшебное ожерелье из бриллиантов и жемчуга, которое Беттина увидела как-то в витрине, у Ван Клифа. Она рассказала об этом Айво, а еще сразу после свадьбы она полушутливо призналась ему, что женщина лишь тогда становится настоящей, взрослой, женщиной, когда у нее появляется жемчужное ожерелье. Он подивился этой теории, а Беттина продолжала расписывать элегантных дам, показывавшихся на раутах у отца в ожерельях из сапфиров, бриллиантов, рубинов… Но только у «настоящих» дам доставало вкуса носить жемчужные ожерелья. Айво умилился ее рассказу и не забыл о нем, как не забывал ни о чем, рассказанном ею. Он с нетерпением ждал того дня, когда ей исполнится двадцать один год, чтобы преподнести в подарок приглянувшуюся драгоценность. Это ожерелье было выполнено не только из жемчуга, его украшала овальная застежка из бриллиантов, которую можно было располагать как под горлом, так и на тыльной стороне шеи.

Беттина, став неловкой от волнения, надела ожерелье. Айво видел, как на глазах у нее выступили слезы. Потом она устремилась к Айво и прижалась к нему, склонив голову к нему на грудь.

— Ну что ты, любовь моя… Поздравляю с днем рождения.

Он приподнял ее лицо за подбородок и, как всегда нежно, поцеловал. В ее глазах он заметил нечто большее, чем просто благодарность.

— Не оставляй меня, Айво. Никогда не оставляй. Я этого не переживу.

Ведь он дарил ей не только жемчуг и бриллианты. Главное — он всегда понимал ее, всегда был рядом. Она знала, что на Айво можно положиться. И мучила иногда страшная мысль: что если однажды его не станет? Даже думать об этом было невыносимо. Что если однажды он разлюбит ее? Или покинет, жалкую, беспомощную, как отец когда-то?

Айво все понял, заметив в ее глазах потаенный страх.

— Покуда это будет зависеть от меня, я тебя никогда не оставлю, любимая. Никогда.

Они спустились в нижний этаж. Айво шел рядом, обняв ее за плечи. И уже через несколько минут раздался дверной звонок, возвещавший о прибытии первых гостей. Матильде помогал бармен и два официанта, приглашенных специально на это торжество. Кроме того, заранее наняли поставщика провизии. Впервые Беттине ничего не пришлось делать. Все устроил Айво. Ей осталось только отдохнуть, хорошо провести время, быть гостьей.

— Может, мне все-таки заглянуть на кухню? — прошептала Беттина, когда они отошли от группы гостей.

Но Айво решительно воспротивился.

— Не надо. Я хочу, чтобы сегодня ты была здесь, со мной, — сказал он с нежной улыбкой.

— Как угодно, сэр, — ответила Беттина и сделала книксен.

Айво легонько шлепнул ее по заднему месту.

— Ненасытный!

— Это уж точно!

Их физическое влечение друг к другу за прошедший год нисколько не убавилось. Айво по-прежнему был для Беттины желанным любовником, и они немало времени проводили в постели.

Она стояла рядом с Айво, словно маленькая королева, в одной руке держа бокал с шампанским, другой — трогая ожерелье, и обозревала свои владения. Ей казалось, что она перевернула еще одну страницу своей жизни. Она была женщина, любовница, жена.

14

— Ну что, крошка, на сегодня хватит? — легкой улыбкой спросил Айво.

Беттина согласно кивнула. Они кружились в последнем танце, и впервые за этот вечер ее глаза в блеске уступали изумрудам в ее ушах. Беттина выглядела утомленной и издерганной, несмотря на ослепительное зеленое с золотом сари и новые изумрудные серьги, почти идеально подходившие к перстню, доставшемуся ей от мамы. Айво подарил ей эти серьги на последнее Рождество, и она была без ума от них.

Когда они вернулись к столу, все приглашенные стоя аплодировали. Беттина привыкла к аплодисментам и нисколько не смущалась. Но сегодня аплодисменты предназначались не актерам репертуарного театра — они предназначались Айво, который наконец, после тридцати шести лет службы в газете, из коих двадцать один возглавлял ее, покинул свой пост. Он принял это решение после мучительных раздумий, предпочтя закончить карьеру в шестьдесят восемь, нежели тянуть до вынужденной отставки еще два года. Беттина пока не осмыслила случившееся, но Айво понимал, что она обеспокоена гораздо сильнее, чем можно было сказать по ее виду. Они были вместе шесть безмятежных, бесконечно счастливых нью-йоркских зим и проведенных в провинции и в Европе лет. Беттина и в двадцать пять не перестала наслаждаться своей жизнью, а Айво во всем ей потакал, хотя теперь каждый вечер посылал за ней машину, которая поджидала ее поодаль от театра. Отныне он не шел на поводу ее стремления к полной независимости, да и она, утвердившись в своем театре, не так рьяно отстаивала свои права, особенно в мелочах. Да, зависеть от Айво оказалось не так-то уж плохо. Он делал ее жизнь простой и счастливой.

— Пойдем, дорогая, — Айво галантно взял ее под руку и повел сквозь толпу приветливых друзей в смокингах и вечерних туалетах. Глядя на них, Айво был благодарен судьбе за то, что рядом с ним Беттина. Он так много терял, что даже подумывал о возвращении на круги своя, но менять решение было слишком поздно, уже объявили имя нового издателя. И Айво становился его консультантом. Мишурный титул, не означающий никакой власти. Теперь он — просто всеми уважаемый старик, и от этого Айво чуть не плакал, сидя рядом с Беттиной в лимузине, мчавшем их домой.

Ближайшее будущее было тщательно спланировано. У Беттины — трехмесячный отпуск, и завтра они отправляются на юг Франции. Теплоходом, поскольку у них вдруг образовалось вдоволь свободного времени.

После двухнедельного пребывания в Париже, где они остановились в отеле «Ритц» и где, по шутливому замечанию Беттины, только и делали, что ели, они не спеша добрались до Кап-Ферра. Сентябрь, проведенный в Кап-Ферра, стал воистину божественным месяцем, а в октябре они перебрались в Рим. В ноябре они с сожалением возвратились в Нью-Йорк. Айво созвал старых друзей. Теперь у него появилось время, и они могли встречаться в любимых клубах и вместе обедать в ресторане. Беттина же продолжила работу в репертуарном театре, который в тот момент переживал подъем. Они имели и полные залы, и превосходную критику. Беттина отдавалась своему делу с огромным удовольствием. Стив наконец добился своего и стал режиссером, а она заняла его прежнее место помощника режиссера, вступив при этом в профессиональный союз театральных работников и получив удостоверение, подтверждавшее ее право на эту должность. Сейчас они ставили оригинальную пьесу малоизвестного драматурга. Беттине была очевидна необычность пьесы. В ней было и напряженное действие, и неуловимая магия, и занимательность.

— Конечно, я верю тебе, — полушутливо сказал Айво Беттине, которая увлеченно, с горящими глазами, рассказывала ему о новой работе.

— Так ты придешь посмотреть?

— Непременно.

И он вернулся к завтраку и утренней газете. Так странно, накануне он лег спать, не дождавшись Беттину. Правда, у него самого был тяжелый день. Иногда казалось, что годы наносят ему удар из-за угла, но в основном ничего не переменилось.

— Когда ты придешь посмотреть?

Он страдальчески взглянул на Беттину.

— Миссис Стюарт, может быть, вы от меня отстанете?

Беттина улыбнулась и твердо покачала головой.

— Нет, не отстану. Потому что это лучшая из всех пьес, над которыми я работала. Она потрясающая, Айво. Именно такую мне хочется написать когда-нибудь.

— Ну, хорошо, хорошо, я приду.

— Обещаешь?

— Обещаю. А теперь можно почитать газету?

Беттина кротко посмотрела на него.

— Да.

Но уже в полдень ей не терпелось отправиться в театр. Она наблюдала за тем, как Айво одевается, готовясь к обеду в Пресс-клубе. Когда он ушел, Беттина приняла душ, натянула джинсы и оставила записку, в которой написала, что убежала в театр раньше обычного и что увидится с ним поздно вечером. Беттина знала, что Айво не рассердится. С тех пор, как они возвратились из Европы, он очень уставал за день. Даже хорошо, что он отдохнет от нее хотя бы полдня. Кроме того, он уже привык к ее сумасшедшему театральному расписанию.

Беттина выскочила из такси, не доезжая до театра, и остаток пути прошла, что-то напевая себе под нос. Волосы развевал холодный предзимний ветер. Чтобы доставить Айво удовольствие, она носила их распущенными. Вот и сейчас они разметались по плечам, словно красновато-каштановый водопад.

— Куда торопишься? На службу никогда не поздно.

Она переходила улицу перед театром, и услышав, как кто-то окликнул ее, в удивлении глянула через плечо. Голос был знакомый, с британским акцентом. Так и есть — исполнитель главной роли в новой пьесе. Вот он стоит — в теплом твидовом пальто и красной кепочке.

— Привет, Энтони. Да, у меня там есть кое-какие дела.

— Вот-вот, у меня тоже. А полпятого — прогон второго действия. Собираются внести какие-то изменения в начало.

— Зачем? — с интересом спросила Беттина, проходя в дверь, предупредительно открытую Энтони.

— Ах, не спрашивай, — он по-мальчишески пожал плечами. — Я здесь — человек маленький. В толк не возьму, к чему драматурги все вылизывают да без конца что-то меняют. По мне — так это просто паранойя. Но таков уж театр, подружка.

Он задержался у своей грим-уборной, провожая Беттину долгой дружеской улыбкой. Энтони был на голову выше Беттины. У него были огромные голубые глаза и мягкие русые волосы. И, может быть, благодаря заметному британскому выговору и светлому, прозрачному взгляду, он казался наивным и обаятельным.

— Где ты сегодня обедаешь?

Беттина подумала и покачала головой:

— Видимо, нигде. Разделаюсь со своими сэндвичами здесь.

— Я тоже, — он состроил физиономию, и оба они рассмеялись. — Присоединяйся?

Энтони показал рукой на грим-уборную. Беттина, поколебавшись, медленно кивнула.

— Так и быть.

— Ну, и что было дальше?

Энтони восхищенно смотрел на Беттину. Они уже полчаса болтали, расположившись на парусиновых креслах в его грим-уборной.

— Потом я работала на «Городке», на «Лисе в курятнике», на… — она запнулась, вспоминая, затем обрадованно добавила: —Да, еще на «Клавелло».

— Ты столько успела? — изумился Энтони. — Господи, Беттина, ты сделала больше меня, а я уже десять лет скитаюсь по театрам.

Беттина удивленно вскинула брови и внимательно посмотрела на него, лениво пожевывая сэндвич.

— Глядя на тебя не скажешь, что ты так давно на сцене. Сколько же тебе лет?

Она без смущения задала этот вопрос. За полчаса они успели подружиться. С ним было легко и приятно разговаривать, не то что с некоторыми, которых она повидала в театральном мире, где кроме товарищества процветала также и зависть. Хотя это редко касалось ее. Ведь она всего-навсего помощник режиссера. И она не уставала от того, с чем сталкивалась в театре, в котором каждый вечер становился для нее волшебством.

— Двадцать шесть, — сказал он с очаровательной улыбкой. Мальчишка в мужском одеянии, изображающий бывалого мужчину.

— И как давно ты в Штатах?

— Как начались репетиции — четыре месяца.

— Тебе здесь нравится?

Беттина наконец доела сэндвич и закинула ногу на подлокотник.

— Очень. Дорого бы дал, чтобы остаться.

— А разве нельзя?

— Можно, по временной визе. Но это такая морока. А ты, наверно, и понятия не имеешь, что такое беспрестанные поиски всемогущей зеленой карточки.

Беттина недоуменно помотала головой.

— Нет, а что это такое?

— Постоянный вид на жительство, возможность устраиваться на работу и так далее. Если бы они продавались на черном рынке — никаких бы денег не хватило купить. Но они не продаются.

— Так как же их добывают?

— Не иначе как чудом. Так я думаю. А вообще-то не знаю, все слишком сложно. Не спрашивай. Лучше расскажи о себе.

— Что именно?

Он помешивал кофе и пристально, без улыбки смотрел на Беттину. Она испугалась, заметив в его взгляде неприкрытую чувственность.

— Сама знаешь, что, — тут он позволил себе улыбнуться. — Объем груди, талии, бедер, размер обуви, возраст, социальное положение. Да, еще — носишь ли ты бюстгальтер?

Беттина, не сразу найдя ответ, неестественно засмеялась, затем пожала плечами и произнесла:

— Ну хорошо, слушай. Мне двадцать пять, размер обуви — пять с половиной, а остальное — не твое дело.

— Замужем? — словно невзначай поинтересовался Энтони.

— Да.

— Вот проклятье, — изображая отчаяние, он хрустнул пальцами, и оба они рассмеялись. — И давно?

— Шесть с половиной лет.

— Дети?

Беттина помотала головой.

— Это славно.

— Ты не любишь детей? — удивленно спросила Беттина.

Энтони ответил уклончиво:

— Дети — не лучшее подспорье в карьере.

Его слова напомнили Беттине о том, насколько эгоистичны артисты. А еще она подумала об отце.

Энтони с улыбкой прервал ее раздумья:

— Итак, Беттина, ты замужем, о чем я весьма сожалею. Но, — он весело на нее посмотрел, — не забудь и дай мне знать, когда разведешься.

Когда он произнес это, Беттина встала и с добродушной улыбкой сказала:

— Энтони Пирс, друг мой, ты усохнешь, ожидая, — и, помахав на пороге рукой, добавила: — Еще увидимся.

И они действительно увиделись, когда Беттина выходила из театра. На улице подмораживало, они шли, кутаясь в воротники.

— Господи, до чего холодно! И что ты забыл в этих Соединенных Штатах?

— Иногда я сам задаю себе этот вопрос.

Беттина улыбнулась его словам. Они подходили к углу, за которым Беттину поджидал лимузин.

— Пока. Сегодня ты играл просто замечательно.

— Спасибо. Тебя подвезти?

Энтони собирался поймать такси.

Беттина покачала головой.

— Нет, спасибо.

Он пожал плечами и пошел прямо, а Беттина завернула за угол. Машина Айво стояла уже с работающим мотором. Беттина представила себе, как тепло в салоне, быстро осмотрелась по сторонам, не наблюдает ли кто за ней, и скользнула внутрь. В этот момент Энтони рассеянно переходил улицу. Он решил махнуть Беттине рукой и еще раз пожелать спокойной ночи. Обернувшись, он увидел, как она скрылась в длинном черном лимузине. Энтони поглубже засунул руки в карманы, удивленно поднял бровь и, довольно посмеиваясь, пошел своей дорогой.

15

Наутро ярко светило солнце.

— Привет, дорогая, — сказал за завтраком Айво.

Накануне он опять заснул, не дождавшись возвращения Беттины. Это было на него не похоже. И еще: они всю неделю не занимались любовью. Беттина корила себя за то, что не может выбросить это из головы, но раньше он был так внимателен к ней, поэтому теперь это особенно замечалось.

— Мне так не хватало тебя этой ночью.

— Намекаешь на то, что я стал старым и немощным?

Он сказал это совершенно спокойно, с добрым светом в глазах. Было очевидно, что он так не думает, и Беттина поспешно замотала головой.

— Ничуть, милый, просто не надо использовать это в качестве предлога.

Айво вернулся к чтению газеты, а Беттина поднялась к себе в комнату. Ей хотелось рассказать ему о том, как она обедала с Энтони, но почему-то вдруг она решила, что этого делать не стоит. Беттина всегда внимательно следила за тем, чтобы не подавать Айво никаких поводов для ревности, хотя оба они знали, что таких поводов и быть не может.

Через сорок минут Беттина была уже в свободных серых брюках, бежевом кашемировом свитере, коричневых замшевых ботинках и шелковом шарфе под цвет волос. Айво вошел к ней в комнату в халате.

— Что собираешься сегодня делать, милый? — спросила Беттина и попыталась скользнуть рукой к нему под халат. Но Айво в этот момент смотрел на часы. Он не почувствовал ее настроения.

— Господи, через полчаса в газете общее собрание учредителей. Но я, конечно, уже опоздал.

Итак, утро у него занято.

— А после собрания что? — с надеждой спросила Беттина.

— Обед с учредителями, потом еще одно собрание, и потом — домой.

— Жалко, я в это время уже уйду в театр.

Взгляд Айво был нежен и задумчив.

— Может быть, ты хочешь бросить работу?

— Нет! — воскликнула Беттина и с детской непосредственностью поспешила объяснить: — Просто я очень по тебе скучаю. В Европе мы все время были вместе, а как возвратились в Штаты и я начала работать — почти перестали видеться.

Айво растрогался — столько сожаления было в ее голосе.

Он протянул руку и стал гладить ее по волосам.

— Я понимаю тебя, — сказал он после недолгого молчания, чуть запрокинул ей голову и поцеловал. — Постараюсь уменьшить количество деловых встреч и официальных обедов. Хочешь, поедем куда-нибудь?

— Не могу, Айво. Много работы в театре.

— Ох уж этот театр… — в сердцах сказал Айво, но тут же уступил: — Хорошо, хорошо, — и уже серьезно обратился к Беттине: — Тебе не кажется, что за эти годы ты узнала достаточно и теперь можешь начать писать что-нибудь свое? Ведь правда, так можно до преклонных лет проторчать в любительском театре, поднимая и опуская занавес!

— У нас театр не любительский, — обидчиво возразила Беттина. Айво засмеялся:

— Конечно же, нет. Однако, ты не находишь, что уже достаточно? Подумай об этом, мы могли бы прямо сейчас отправиться куда-нибудь на полгодика, чтобы ты написала пьесу.

— Я еще не готова к этому.

Беттину пугала даже мысль о собственной пьесе, а почему — она сама не знала.

— Нет, готова. Ты просто трусишь, дорогая. Притом совершенно беспочвенно. Вот увидишь — все получится как нельзя лучше, если ты наконец решишься.

— Может, ты и прав, но я все-таки не готова.

— Хорошо, будь по-твоему, но тогда не жалуйся на то, что мы не видимся. Ты проводишь в этом проклятом театре все свое время.

Беттина удивилась резкости, с которой это было сказано. Впервые он говорил об этом без обиняков.

— Не говори так, любимый.

Беттина поцеловала его, и Айво смягчился.

— Глупая девчонка. Ты пользуешься тем, что я тебя люблю.

— Я тоже очень люблю тебя.

Они так бы и стояли обнявшись, но Айво было пора уходить.

К ее приезду в театре уже все бурлило, всюду сновали служащие и начали съезжаться исполнители главных ролей. За кулисами Беттина увидела Энтони, который расхаживал в джинсах, черной водолазке и неизменной красной кепке.

— Привет, Бетти.

Он единственный из труппы называл ее уменьшительным именем.

— Здравствуй, Энтони. Как дела?

— Ужасно. Собираются еще вносить изменения.

То была совсем новая пьеса, и что-то дописывали и переписывали вплоть до последней минуты. Однако выглядел Энтони не слишком-то озабоченным.

— Я хотел опять предложить тебе пообедать вместе, но не смог тебя разыскать.

Беттина бесхитростно улыбнулась.

— А я принесла из дома сэндвич.

— Мама приготовила?

Беттина улыбнулась и лишь покачала головой. Не могла же она сказать, что сэндвич приготовила ей пожилая служанка.

— Ну тогда я попытаюсь уговорить тебя после спектакля выпить со мной кофе.

— Прости, в другой раз.

Беттине хотелось пораньше вернуться домой, к Айво. Она не должна задерживаться. И так за все годы работы лишь несколько раз она выходила из театра вместе с основной массой. А уж вчерашний вечер вообще ни в какие ворота не лез.

Энтони изобразил на лице глубокое разочарование и скрылся из виду.

После спектакля он разыскал Беттину, которая, прежде чем уйти домой, решила проследить за тем, как убирают здание, и проверить, отключена ли осветительная аппаратура.

— Ну, как тебе изменения, Беттина?

Энтони с интересом посмотрел на нее и уселся в кресло, а Беттина задумалась, прищурила глаза, вспоминая.

— Не могу сказать, что мне понравилось. Мне кажется, это было вовсе не обязательно.

— Вот-вот, и я такого же мнения. Слабовато. Говорил я тебе: все драматурги — параноики паршивые.

Беттина только улыбнулась:

— Да, возможно.

— Так как насчет чашечки кофе?

Беттина твердо покачала головой:

— Может быть, в другой раз. Извини, Энтони, сегодня я не могу.

— Муженек ждет? — не сумев сдержаться, спросил Энтони. Беттина открыто посмотрела ему в глаза и сказала:

— Надеюсь, что ждет.

Ему не понравились ее слова. Она тоже недовольно хмурилась, застегивая пальто. Какое у него право злиться на то, что она не приняла его приглашение? Никакого. Неприятно, что он рассердился. А вдруг в следующий раз не пригласит? Беттина почему-то боялась этого. Подхватив сумку и надвинув шляпу, она пошла прочь. К черту Энтони Пирса. Какое ей до него дело?

Беттина торопливо достигла угла. В ушах свистел ветер. Она заспешила к лимузину и только отворила дверцу и занесла ногу, как услыхала за спиной голос Энтони. Беттина удивленно обернулась. Он стоял с высоко поднятым воротником, в своей красной кепочке.

— Может, подвезешь?

Несмотря на сильный холод, Беттина почувствовала, как от смущения у нее запылали щеки. Он первый, кто увидел ее садящейся в машину. Шесть лет она умело скрывала это от всех коллег по театру. И теперь ей ничего не оставалось, кроме как ойкнуть от неожиданности.

— Возьми меня, не то окоченею. Представляешь, вокруг — ни одного такси.

Густо повалил мокрый снег. Да и какая теперь разница, коль он все равно увидел ее? Она смерила его взглядом и сухо произнесла:

— Садись.

Он влез в автомобиль и сел рядом. Беттина неприятно удивилась его напористости и спросила:

— Куда ехать?

Энтони, казалось, не было дела, что он привел ее в такое смятение. Он назвал адрес, где-то в районе Сохо.

— Я снимаю мансарду. Хочешь подняться посмотреть?

Беттина опять отметила про себя, до чего же он настойчив.

— Спасибо, не хочу.

— Ну что ты дуешься? — спросил Энтони и восхищенно посмотрел на Беттину. — Хотя, признаться, это очень тебе идет.

Беттина в порыве негодования подняла стекло, отделившее их от водителя, и бросила на Энтони сердитый взгляд.

— Напоминаю: я замужняя женщина.

— Ну и что? Я же не сказал ничего непозволительного. Я не разрываю на тебе одежду. И не целую тебя на глазах шофера. Я просто попросил подвезти меня. Почему это тебя так задело? Должно быть, твой муж страшно ревнивый.

— Нет, он не ревнивый, хотя это не твоя забота. Просто я… Ладно, хватит об этом.

Беттина хранила молчание, пока они не подъехали к его дому. На прощание он по-дружески протянул ей руку.

— Сожалею, что заставил тебя нервничать, — голос его был звонок, как у мальчишки, но спокоен. — Поверь мне, я не хотел. — Он потупился и сказал: — Давай останемся друзьями.

Что-то в нем тронуло душу Беттины.

— Прости, Энтони. Я тоже не хотела быть с тобой грубой. Дело в том, что никто еще… Я так смутилась из-за машины… Прости меня. Ты ни в чем не виноват.

Он поцеловал ее в щеку. Это был чистый, дружеский поцелуй.

— Спасибо и на этом, — сказал он и, поколебавшись, добавил: — Ты не побьешь меня, если я еще раз предложу тебе подняться ко мне на чашку кофе?

Он произнес это так искренне и дружелюбно, что Беттина не посмела отказаться. Правда, ей хотелось побыстрей возвратиться к Айво. И в то же время… она была так резка с юным англичанином.

Поэтому Беттина со вздохом кивнула:

— Хорошо, только ненадолго.

Шофер остался ждать в машине, а Беттина поднялась по узкой бесконечной лестнице. Ей уже казалось, что они, должно быть, достигли поднебесных высот, когда Энтони отпер тяжелую железную дверь, за которой Беттине открылась полная очарования квартира. На потолке были нарисованы облака, а по углам — удивительные высокие деревья с крупными листьями. Походные сундучки, предметы с Востока, циновки, коврики составляли убранство этого жилища. Огромные кресла были обтянуты небесно-голубой материей. Всё это напоминало не квартиру, а мирный сельский уголок. Беттине показалось, что она очутилась в саду, где над головой по светло-синему небу бежали облака.

— Энтони, какая прелесть!

У неё от восторга широко раскрылись глаза, когда она смотрела по сторонам.

— Что, понравилось? — спросил он с невинным выражением в голосе, и оба они засмеялись.

— Еще бы! Как тебе удалось все это собрать? Наверно, привез из Лондона?

— Кое-что из Лондона, а остальное — подцепил здесь.

— Ничего себе — подцепил! — возразила Беттина.

— Как предпочитаешь — с сахаром, со сливками? — спросил Энтони.

— Спасибо, ни того, ни другого. Черный.

— Так вот почему ты такая тоненькая! — он, не сводя глаз, одобрительно осмотрел ее хрупкую и изящную, как у танцовщицы, фигурку.

Беттина тем временем, не дождавшись приглашения, села в глубокое голубое кресло.

Через несколько минут Энтони вернулся с подносом, на котором дымились две чашечки кофе и стояла тарелка с сыром и фруктами.

Лишь полвторого ночи Беттина спустилась к автомобилю. Она страшилась того, что скажет Айво, и молила Бога, чтобы он спал, когда она возвратится домой. Молитвы ее были услышаны. Айво прождал до полночи в их спальне, а потом заснул. Беттина, увидев его спящим, испытала острый приступ вины, но задала себе вопрос: а что тут такого? Всё, что она сделала — это выпила чашку кофе с одним из актеров их труппы. В этом нет ничего предосудительного.

16

— Он тебя бил? — пошутил Энтони.

— Конечно, нет. Он замечательный и всё понимает. И никогда не поступает так, как ты говоришь.

— Ну и славненько. В таком случае мы как-нибудь ещё выпьем кофе. Кстати, хочу пригласить тебя сегодня пообедать.

— Посмотрим, — ответила Беттина. Она намеренно не дала определенного ответа, так как собиралась позвонить Айво. Сегодня утром они даже не виделись. Когда она проснулась, его уже не было. В записке говорилось, что он ушел на раннюю деловую встречу. Беттине начинало казаться, что они совсем не видят друг друга, и ей это не нравилось. Так, может, им удастся пообедать вместе где-нибудь поблизости.

Но Айво не было дома. Матти сказала, что он звонил и просил не ждать его к обеду. Во время разговора с Матильдой Энтони стоял рядом и все слышал, как Беттина ни старалась скрыть содержание беседы. Поэтому, когда она повесила трубку, он сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Могу я вместо него составить тебе компанию за обедом?

Беттина собиралась ответить «нет», но не устояла перед его голубыми глазами и согласилась. Они обедали в ресторанчике, ели суп и сэндвичи и много говорили о пьесе. Затем Энтони незаметно перевел разговор на нее. Ему хотелось знать о Беттине все: откуда она родом, где жила и даже в какую ходила школу. Она рассказала ему об отце. Оказалось, что Энтони читал его книги. Он поражался всему, что она рассказывала. Наконец, вернувшись в театр, они разошлись по своим делам. После представления он разыскал ее, когда она уже собралась уходить. Беттина подумала, что он опять попросит ее подвезти, и поэтому заторопилась к машине.

Айво ждал ее возвращения. Они полчаса проговорили о том, что случилось за день, и затем поднялись к себе в спальню. Беттина не спеша начала раздеваться.

— Мне кажется, будто в последнее время мы почти не видимся, — сказал Айво и с сожалением, но отнюдь не виновато, посмотрел на Беттину.

— Знаю, милый.

Беттина выглядела печальной, и Айво подошел к ней, помог раздеться и уложил в постель. Когда они занялись любовью, Айво был как всегда нежен и искусен, размерен и нетороплив, но после, уже спокойно лежа в кровати, Беттина поймала себя на мысли, что она тоскует по прежней его пылкости. Она посмотрела на Айво, желая найти в его глазах выражение вновь вспыхнувшей страсти, но вместо этого обнаружила, что он уже спит, повернув к ней голову с застывшей на губах улыбкой. Беттина долго лежала, опершись локтем на подушку и наблюдая за ним, потом осторожно прикоснулась губами к его глазам, но поняла, что мыслями в это время она — с Энтони. Тогда она заставила себя думать о мужчине, что лежал рядом с ней, хотя это далось ей нелегко.

Дружба с Энтони расцветала вместе с растущим успехом пьесы. Они часто ели сэндвичи в его грим-уборной, иногда она заезжала к нему на мансарду на чашку кофе. Несколько раз в неделю он преподносил ей маленькие букетики, но как бы невзначай, словно это было не более чем дружеский жест. Раза два она пыталась упомянуть об этом в разговорах с Айво, но все, вроде бы, было не к месту.

Глубокой зимой Айво решил еще раз сходить на спектакль. Он словно испытывал в этом настоятельную потребность. Ему надо было увидеть своими глазами, найти подтверждение своим тайным предположениям. Он удачно вошел в зрительный зал, когда уже погасили свет, и никем не замеченный сел в предпоследнем ряду. Поднялся занавес, и Айво, увидев Энтони, понял, что не ошибся. Энтони передвигался по сцене грациозно, точно поджарая черная пантера. Айво едва слышал то, что тот произносил — лишь пожирал его глазами и с болью осознавал, как ужасно, когда тебя предают. Его предала не Беттина, а неумолимое время, с которым он так долго вел борьбу.

До самой весны Беттина ничем не выдавала беспокойства. Но как-то она пришла домой очень поздно и казалась настолько встревоженной, что Айво не знал, как поступить — спросить ее, в чем дело, или оставить одну. Очевидно, что-то беспокоило ее, и впервые за все годы их брака она не пожелала сама рассказать, что именно. Беттина рассеянно смотрела на Айво, а потом медленно поднялась к себе. Вскоре Айво нашел ее на террасе. Она нахмурившись озирала ночной город, а в руке бесцельно сжимала щетку для волос.

— Что стряслось, дорогая?

Беттина покачала головой и уклончиво произнесла:

— Ничего особенного, — но почти сразу повернулась к Айво и упавшим голосом призналась: — Да, стряслось.

— Но что же?

— Ах, Айво…

Беттина села на плетеное кресло и посмотрела на мужа огромными, сверкавшими во тьме глазами. Из окна на террасу лился приглушенный свет, который подчеркивал богатый каштановый оттенок ее волос. Айво отметил про себя, что никогда еще Беттина не была такой привлекательной и желанной. Он боялся тех слов, которые она должна была вскоре произнести. Всю зиму он жил с тяжелыми предчувствиями, эта зима измотала его. Он даже считал, что напрасно отошел от дел в газете. Когда он работал, таких настроений у него не возникало.

— В чем дело, дорогая? — он подошел к ней, сел рядом и взял ее за руку. — Что бы ни было, скажи. Ведь прежде всего мы — друзья.

— Знаю, — она благодарно посмотрела на него, и огромные зеленые глаза медленно наполнились слезами. — Мне предлагают поехать на гастроли.

— Что? — удивленно и с чувством облегчения спросил Айво. — И это все?

Беттина молча кивнула.

— Ну, и что в этом плохого?

— Но, Айво, мне придется уехать на четыре месяца! Как же ты? Я не знаю… Я не могу согласиться, но…

— Но тебе очень хочется поехать? — он в упор смотрел на нее.

Беттина рассеянно наматывала волосы на палец.

— Не то чтобы… Они мне… Боже мой, это просто невероятно, — она бросила на него несчастный, измученный взгляд. — Они мне предложили поехать на гастроли в качестве второго режиссера! Представляешь, Айво, — мне, девочке на побегушках, заведовавшей декорациями, полному нулю, ничтожеству!

— Они не дураки. За эти годы ты многому научилась, и они знают это. Я горжусь тобой, любимая, — он растроганно посмотрел на нее. — Так ты хочешь поехать?

— Ах, Айво, не знаю… А как ты?

— Обо мне не беспокойся. Мы не расставались почти семь лет, так неужели мы не выдержим короткой разлуки? Кроме того, иногда я смогу прилетать к тебе. Вот видишь, как хорошо быть замужем за человеком, вышедшим в отставку.

Беттина грустно улыбнулась и до боли сжала ему руку.

— Я не хочу покидать тебя.

Он открыто посмотрел ей в глаза.

— Верю, дорогая. Но ничего страшного не произойдет, у меня — своя жизнь, и, как тебе известно, весьма напряженная. Я не имею права рассчитывать на то, что ты все время будешь проводить рядом со мной.

— Ты будешь скучать без меня? — она обратила к нему свое лицо, ставшее похожим на лицо маленькой девочки.

— Буду жестоко скучать, но если тебе правда необходимо уехать, — он выдержал многозначительную паузу, — я пойму. А ты еще раз все хорошенько обдумай. Когда надо дать ответ? Беттина звучно проглотила слюну.

— Завтра.

— Вот видишь, как они стремятся тебя заполучить, — Айво старался придать голосу беззаботность. — А когда начинаются гастроли?

— Через месяц.

— С тем же составом артистов?

— Частично. Едет Энтони Пирс и исполнительница заглавной женской роли.

Беттина еще что-то говорила, но Айво не слушал. Она уже сказала все, что он хотел знать. Айво терпеливо сидел рядом с Беттиной, поеживаясь на прохладном ночном воздухе.

— А теперь давай спать, утром все решишь окончательно. Кстати, у вас по-прежнему режиссером Стив?

Беттина нехотя покачала головой.

— Нет. Его пригласили ставить пьесу в каком-то театре на Бродвее.

Беттина посидела еще немного на террасе, не произнеся ни слова, и наконец поднялась и прошла в спальню. Они оба словно знали, что случилось, но не хотели признаться в этом. Айво остался один на террасе, погруженный в свои раздумья. Что-то изменилось между ними — незаметно, без скачка, но изменилось. Она вдруг стала казаться моложе, а он превратился в старика. Даже их близость за последнее время стала какой-то другой. Его подмывало охаять за это злую судьбу, но он понимал, что это будет несправедливо. У него было семь лет, проведенных с Беттиной. И на них-то он не имел права.

Айво вошел в комнату. Этой ночью он не предлагал Беттине близость. Ему не хотелось еще сильней смущать ее. А Беттина лежала рядом и думала, как ей поступить: остаться с Айво или поехать. Наконец, она услышала его равномерное дыхание, обернулась и увидела, что он спит — добрый, любящий, нежный. Беттина дотронулась до его руки, потом повернулась на другой бок и утерла слезы. Утром она скажет ему о своем решении. Она должна ехать. Должна. Это необходимо. У нее нет другого выбора.

17

— Айво! Ты мне будешь звонить? Обещаешь? Я тоже буду тебе звонить. Каждый день.

Беттина прощалась с Айво в аэропорту. В ее больших зеленых глазах стояли слезы.

— А когда ты прилетишь ко мне на уикэнд… — она не могла больше говорить, лишь потянулась к нему, едва видному за пеленой слез. — Ах, Айво, прости…

Ей уже не хотелось улетать. Хорошо, что Айво был рядом, он обнимал ее и, как всегда, утешал, шепча на ухо:

— Не надо, дорогая. Я выберусь к тебе через две-три недели. Все будет очень хорошо. А после ты напишешь замечательную пьесу. Я буду тобой гордиться, вот увидишь.

От его голоса становилось спокойней на душе.

— Ты действительно так думаешь? — Беттина шумно фыркнула от смеха, но на глазах тут же выступили слезы. — А как же ты?

— Мы уже это обсудили. Со мной все будет в полном порядке. Разве ты меня не знаешь? Я долго жил один до того, как мне выпало счастье быть с тобой. А ты должна вести себя как хорошая девочка и радоваться тому, что происходит. Может быть, это твой главный шанс, мадам Второй Режиссер.

Он пытался ее развеселить, и она наконец улыбнулась. Айво крепко обнял ее и поцеловал.

— А теперь, любовь моя, тебе пора идти на посадку, не то опоздаешь к вылету, а это не лучшее начало гастролей.

Турне начиналось в Сент-Луисе, и труппа уже была там. Все вылетели утренним рейсом, но Беттине хотелось провести с Айво хотя бы несколько лишних часов.

Она обернулась напоследок и прошла через турникет, чувствуя себя маленькой беглянкой. Айво махал ей рукой, как всегда надежный, добрый, любящий. Он стоял и смотрел, пока она не скрылась из виду. Покидая аэропорт, Айво шел медленно, возвращаясь мыслями к сегодняшнему утру, к этому лету, к прошедшему году, а потом и к последним двадцати пяти годам своей жизни. Вдруг страшное предчувствие заставило его похолодеть: он подумал, а не было ли это прощанием с Беттиной?

В Сент-Луис Беттина прилетела в 16–03. До первого спектакля, назначенного на этот вечер, оставалось совсем немного, но Беттина не боялась, так как режиссер вылетел из Нью-Йорка вместе с артистами и в последнее время они так много репетировали, что труппа была в отличной форме. Когда шасси коснулось посадочной полосы, Беттина вздохнула, подумав об Айво, но тут же переключила свои мысли на работу. Она торопливо покинула самолет — ей не терпелось взять сумки, закинуть их в гостиницу и побыстрей отправиться в театр. Ей хотелось все проверить самой и убедиться, что все в порядке. Озабоченная и деятельная, она спешила к месту выдачи багажа, обгоняя других пассажиров.

— Милосердный Боже, куда же ты летишь? Совсем не смотришь по сторонам — чуть не сшибла вон ту престарелую даму!

Она раздраженно обернулась, но, увидев Энтони, остановилась и улыбнулась, радостно и удивленно.

— Как ты здесь оказался?

— Очень просто — приехал встретить одного друга, — он с улыбкой добавил, — который, как выяснилось, является вторым режиссером нашего шоу. Знаешь, о ком я говорю, зеленоглазка?

— Догадываюсь, остряк. Спасибо, что пришел.

Несмотря на состоявшийся обмен колкостями, она была очень рада видеть его здесь, в аэропорту Сент-Луиса, где вдруг, сходя с самолета, почувствовала себя потерянной и одинокой.

— Что в театре?

— Откуда я знаю? Весь день проторчал в гостинице.

— Никто не заболел? — спросила Беттина с неподдельной озабоченностью. Энтони, глядя на нее, засмеялся.

— Нет, матушка, все здоровы.

Он подхватил ее дорожные сумки, и они пошли к стоянке такси. Его веселое настроение передалось Беттине, и в машине они уже оба смеялись и шутили, как дети. Энтони кого-то передразнивал, говорил глупости, острил. Беттина, пожалуй, никогда не вела себя так беззаботно, словно девчонка. Он заронил это в нее, и она была довольна. Словно вновь она возвратилась в радостную пору раннего детства.

— Это оно? — спросила Беттина, указывая на гостиницу, к которой подъехало их такси. То был, вероятно, самый старый и, несомненно, самый уродливый и безобразный городской отель.

— Не я ли тебе говорил, дорогая? Они выбрали для нас местечко по образу и подобию худшего нью-йоркского гадюшника. И как только такое отыскалось в Сент-Луисе? — посмеиваясь, сказал Энтони.

Беттина же буквально заливалась смехом:

— Господи, это ужасно. Внутри он так же страшен?

— Гораздо хуже. Тараканы величиной с пса. Но не бойся, дорогая, я купил поводок.

— Энтони, — задыхалась от смеха Беттина, — не может же… все быть так плохо.

— Отчего же не может? Очень даже может, — заверил он ее, не скрывая своего удовольствия.

Когда Беттина зашла к себе в номер, она поняла, как был прав Энтони. Потрескавшиеся стены, облупившаяся краска, кошмарная, жесткая кровать и серое, застиранное белье. Даже стакан в ванной комнате был немыт.

— Ну что, прав я был, или нет? — победно спросил Энтони, поставив на пол чемодан.

— Как ты можешь говорить об этом с такой радостью? — печально улыбнулась Беттина и села на кровать.

Однако, веселье Энтони казалось неистребимым. Он, словно мальчишка, уехавший из дому на каникулы, с размаху плюхнулся на кровать рядом с Беттиной.

— Энтони, прекрати! Неужели ты не утомился?

Она вдруг почувствовала себя усталой и раздраженной. С нее довольно. И зачем она уехала из Нью-Йорка, зачем покинула Айво? Уж не затем, чтобы колесить по стране в обществе этого ненормального и останавливаться в таких вот клоповниках.

— Естественно, я никогда не устаю. А почему я должен уставать? Я молод! Правда, я не избалован, как ты, Беттина.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня никогда не было личного шофера, и я не живу в пентхаусе. Большую часть жизни я провел в таких вот дырах.

Беттина не знала, что ей делать — сердиться или просить прощения — и что сказать Энтони. Наконец она произнесла:

— Ну, и что теперь? Будешь попрекать меня тем, что я замужем за, — она чуть поколебалась и закончила, — что называется «приличным человеком»?

Энтони посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет, но я буду попрекать тебя тем, что ты замужем за человеком почти втрое старше тебя.

На этот раз она вспыхнула:

— Это не твое дело.

— Как знать, может, и мое.

Ее сердце учащенно забилось, и она отвернулась к стене.

— Я очень люблю его.

— Может быть, ты любишь его деньги.

Он вызывал ее на грубость и почти добился своего. Беттину чуть не колотило:

— Попробуй еще раз сказать это. Айво меня спас. Он единственный, для кого я что-то значу.

Беттина как-то рассказала Энтони историю с отцовскими долгами, когда они пили кофе у него на мансарде.

— Но это не причина, чтобы выходить за него замуж, — Энтони и правда рассердился.

— Я же говорю тебе: я люблю его. Можешь ты это понять? — Беттина была вне себя от ярости. — Он мой муж, и он прекрасный человек.

Вдруг голос у Энтони стал мягче, он буквально ласкал Беттину словами:

— Стоит мне лишь подумать, что твой муж на сорок три года старше тебя, у меня сердце кровью обливается.

Он с сожалением смотрел на Беттину, которая на сей раз не отвела взгляд.

— Почему? — несмотря на то, что у нее кровь пульсировала в висках, она старалась выглядеть спокойной и уравновешенной.

— Это неестественно. Ты должна выйти замуж за кого-нибудь помоложе. Надо пользоваться своей молодостью, совершать глупости, иметь детей, в конце концов.

Беттина сначала на это ничего не ответила, только вздохнула и поглубже уселась на неудобной кровати.

— Энтони, я никогда не была молодой и глупой. А Айво я знаю всю жизнь. И он — лучшее, что в ней было и есть, — сказала наконец Беттина и подумала: «Зачем я это делаю? Зачем я защищаю Айво перед ним?»

Энтони с грустью посмотрел на нее.

— Хотел бы я, чтобы и обо мне кто-нибудь сказал такое.

Беттина улыбнулась, в первый раз за время спора. Гнев ее начал стихать.

— Может быть, кто-нибудь и скажет это однажды. А теперь давай договоримся кое о чем.

— О чем?

— Хватит молоть чепуху об Айво и не цепляйся ко мне, хоть он и более чем вдвое старше меня.

— Хорошо, хорошо, договорились, — скороговоркой произнес Энтони. — Однако не жди, что я смогу понять тебя.

— Я и не жду, — сказала Беттина, хотя почему бы ему и не попытаться ее понять? Ведь они — друзья.

— И пойдем поскорей в театр, не то нас уволят.

Через несколько минут все плохое ушло. Им предстояло слишком долго путешествовать вместе, чтобы позволять себе при этом ссоры. Они вместе уходили и вместе возвращались, вместе ели и вместе беседовали, вместе смотрели телевизор в гостиничных номерах и спали бок о бок в залах ожидания аэропортов и вестибюлях отелей, когда ожидали расселения. Они были неразлучны. Крохотное ядрышко в большом коллективе. Все — и труппа, и персонал — держались вместе, словно срослись, но тем не менее неизбежно возникали группировки и парочки, и среди последних числились Энтони с Беттиной. Никто до конца не понимал, в чем тут дело, никто не смел задавать вопросов, но через полмесяца все знали, что, разыскивая одного, непременно найдешь и другого.

— Беттина!

Энтони барабанил утром в дверь номера, где жила Беттина. Обычно она оставляла ему запасной ключ, и ему приходилось шлепать и тормошить ее, поскольку она так уставала, что разбудить ее, не прибегая к грубоватым методам, было невозможно. Но прошлым вечером здесь, в одной из гостиниц города Портленд, штата Орегон, она забыла дать ему ключ.

— Беттина! Проснись, черт возьми! Беттина!

— Выбей дверь, — с улыбкой посоветовал проходивший мимо дублер.

— Просыпайся ради Бога, глупая женщина!

Наконец она, зевая, подошла к двери.

— Спасибо, Энтони. Долго меня будил?

— И не спрашивай! — он округлил глаза и по-свойски вошел в номер.

— Ты принес кофе?

— Хочешь верь, хочешь — нет, но в этой ночлежке кофе не найти. Ближайшее кафе — в двух кварталах отсюда.

Беттина в изнеможении посмотрела на него.

— У меня сердце раньше остановится.

— Я тоже подумал, что тебе туда не дойти, — с этими словами Энтони загадочно улыбнулся и вышел в холл. Через несколько секунд он вернулся с небольшим пластиковым подносом, на котором стояли две чашки кофе и блюдо с пирожками.

— Боже мой, какое чудо. Где ты это раздобыл?

— Украл.

— А мне все равно, уж очень есть хочется. Кстати, когда мы отправляемся? Вчера я пошла спать, а они так и не решили.

— То-то я думал, куда ты запропастилась.

— Ты что, смеешься? Я с ног валюсь, когда не высыпаюсь как следует.

Перед отъездом в турне их никто не предупредил, что придется давать спектакли каждый день. Эту несущественную деталь просто забыли упомянуть. И это было одной из причин, почему Айво до сих пор не прилетал увидеться с Беттиной, хотя она была в отъезде уже целый месяц. Не было смысла лететь на другой конец страны, если она занята каждый вечер. Они ежедневно перезванивались, но ее новости становились все туманнее. Все ее существование сосредоточилось в этих гастролях. У нее возникало ощущение, похожее на чувства, испытываемые моряком-новобранцем. Становилось все труднее общаться с теми, кто не жил рядом с ней.

— Так когда мы отправляемся?

Энтони взглянул на часы и улыбнулся:

— Через час. Но, черт возьми, Беттина, ведь на все можно посмотреть и по-другому. Уже сегодня мы будем в Сан-Франциско!

— Ну и что? Думаешь, мы сумеем что-нибудь увидеть? Ничего подобного. Нас поселят в каком-нибудь вонючем отеле, а через три дня мы улетим из города.

Турне уже утратило для нее свою прелесть, но все же оно давало ценный опыт. Об этом она каждый день твердила Айво.

— Не через три дня, дорогая. Через неделю. У нас будет целая неделя!

На мгновение ее лицо осветилось. Беттина подумала, что стоит позвонить Айво и предложить ему прилететь к ней.

— У нас будут свободные дни?

— Как знать, может, и будут. Поторапливайся, приводи себя в порядок, а я тем временем помогу тебе собрать вещи.

Беттина улыбнулась и поднялась с постели. На ней была только ночная рубашка. Но она не стеснялась Энтони, почти как мужа, поэтому часто забывала накинуть халат.

— Ты звонил сегодня своему агенту? — крикнула она из душа. Энтони тоже крикнул в ответ:

— Да.

— Что он сказал?

— Ничего хорошего. Визу больше не хотят продлевать, и как только завершится турне, мне придется уехать.

— Из страны?

— Очевидно.

— Вот сволочи.

— Именно. То же самое и я сказал, да еще ввернул пару едких выражений, — он улыбался ей через полуоткрытую дверь ванной. Беттина вскоре выключила душ и, завернувшись в полотенце, возвратилась в комнату. На голове у нее тоже было намотано полотенце.

— Что же ты теперь будешь делать? — участливо поинтересовалась она. Беттина знала, как ему хотелось остаться в Штатах.

— А что я могу, любимая? Уеду.

Он недовольно пожал плечами и начал глубокомысленно созерцать содержимое кофейной чашечки.

— Если бы я могла чем-нибудь помочь тебе, Энтони.

— Боюсь, что ты мне ничем не поможешь. У тебя уже есть муж, — криво усмехнулся Энтони.

— При чем тут мой муж? — удивилась Беттина.

— Я бы мог остаться здесь без труда, если бы женился на американке.

— Ну и женись на ком-нибудь. Потом сможешь быстро получить доминиканский развод. А что, неплохая мысль?

— Все немного сложнее. Я должен прожить с женой хотя бы полгода.

— Ну и что? Найдется какая-нибудь.

Энтони покачал головой:

— Боюсь, что нет.

— Тогда придется кинуть клич.

Посмеявшись вместе с Энтони, Беттина опять исчезла в ванной. Вышла она оттуда в бирюзовой шелковой блузке, белой льняной юбке и черных кожаных босоножках на высоком каблуке. Жакет был переброшен через руку. Энтони, глядя на нее, не мог не улыбнуться — до того свежо и по-летнему она выглядела.

— Сегодня ты очень красивая, Беттина, — сказал Энтони с чувством, в котором присутствовало уважение, восхищение и удовольствие.

Позже, по дороге в аэропорт, он поинтересовался:

— Кстати, как твой муж? Не собирается навестить тебя?

Беттина неохотно покачала головой.

— Айво считает, что в этом нет смысла, раз мы лишены выходных. Думаю, он прав.

Она не стремилась развивать эту тему, и они молчали до самого аэровокзала. Затем наступила суета посадки в самолет, в котором они расположились на соседних креслах — Энтони раскрыл журнал, а Беттина углубилась в книгу. Время от времени он говорил ей что-то вполголоса, а она хихикала и тоже иногда обращалась к нему, читая вслух забавные места из книжки. Человеку, не знакомому с ними, они показались бы мужем и женой, уже не первый год состоящими в браке.

Аэропорт Сан-Франциско был похож на все остальные: огромный, раскинувшийся, переполненный и суетливый. Специальный автобус доставил их в город, а там уже каждый сел в такси, чтобы добраться до гостиницы. Беттина стиснула зубы, готовя себя к очередной встрече с отвратительным гостиничным номером, но когда такси остановилось, она в изумлении увидела перед собой не стандартный пластиковый отель, что следовало ожидать, а небольшой, во французском стиле, расположившийся на холме пансионат с захватывающим видом на бухту. Здание выглядело по-домашнему уютно и совсем не было похоже на гостиницы, в которых привыкли останавливаться разъезжие артисты.

— Энтони! — воскликнула Беттина, удивляясь и радуясь. — Мы не ошиблись адресом?

Она выбралась из такси и теперь осматривалась по сторонам со смешанным чувством удовольствия и страха.

— Давай подождем наших, — предложила она Энтони, расплачивавшемуся с водителем. У нее вдруг улучшилось настроение, хотя она не могла понять, почему Энтони так странно смотрит.

— Сюда никто не приедет, Беттина, — негромко сказал он.

— Почему? — смущенно спросила Беттина, отказываясь что-либо понимать. — Где же все?

— Как обычно, в центре города, в какой-нибудь ночлежке, — объяснил Энтони и добавил, ласково улыбнувшись Беттине. — Я думал, тебе здесь больше понравится.

— Зачем все это? — Беттина вдруг испугалась. — Почему мы должны остановиться здесь?

— Потому что ты привыкла к таким гостиницам, потому что здесь великолепно. Тебе здесь очень понравится, ведь мы так устали от всех этих клоповников.

И правда устали. Но почему именно здесь? И почему он всегда ведет речь о том, что она привыкла к чему-то необыкновенному? Почему они здесь будут только вдвоем, отдельно от всех остальных?

— Ты мне веришь? — обратился он к Беттине, как будто даже с вызовом. — Или хочешь вернуться назад?

Она все взвесила и, вздохнув, согласилась остановиться здесь.

— Но я не понимаю, с какой стати ты сделал это? Почему не посоветовался со мной? — спросила она устало и подозрительно. Выражение его глаз показалось ей вдруг каким-то нехорошим.

— Я хотел удивить тебя.

— Но что скажут остальные?

— Кому какая забота?

Видя, что она готова отступить, он поставил сумки на землю и протянул ей обе руки.

— Беттина, мы друзья или нет?

Она неуверенно кивнула:

— Друзья.

— Тогда верь мне. Поверь мне хотя бы раз. Это все, о чем я прошу.

И она поверила. Энтони заранее заказал в этом пансионате два номера через стенку, и когда Беттина увидела их, ей оставалось лишь признать, что они прелестны. Ей захотелось вдруг броситься к Энтони на шею и радостно засмеяться.

— Ах, Энтони, как ты был прав! Боже, как тут мило!

— А я что говорил? — победно посмотрел Энтони на Беттину. Они стояли на балконе и наслаждались открывающимся видом.

— Прости, я доставила тебе столько хлопот. Я так утомилась с дороги и, не знаю, как сказать… Я так давно не видела Айво, и мне неловко, что…

— Не волнуйся, любимая, не волнуйся, — успокаивал ее Энтони, обвив рукой ее плечи.

Беттина улыбнулась и ушла в комнату. Там она блаженно растянулась на бледно-голубом бархатном шезлонге. В номере стояла мебель, имитирующая французскую работу, стены обиты тканью, камин облицован мрамором. Над кроватью возвышался роскошный балдахин.

Когда Энтони вернулся с балкона, Беттина вновь улыбнулась ему и спросила:

— Как ты нашел это замечательное место?

— Видимо, мне просто повезло. Я останавливался здесь во время первой поездки в Штаты. Тогда же я обещал себе, — он перевел взгляд на кисти рук, — что непременно вернусь сюда с человеком, которого полюблю. — Тут он вновь поднял глаза на Беттину. — Я полюбил тебя, Беттина.

Энтони произнес это очень тихо, но Беттина услышала и замерла от неожиданно захватившего ее теплого чувства. Она не знала, что сказать в ответ, но одно было ясно — он тоже ей очень нравится.

— Энтони, я не должна… — она встала и, испытывая неловкость, застыла посреди комнаты, стоя к нему спиной. Беттина слышала, как он подошел к ней, и потом почувствовала нежное прикосновение к ее плечам. Он заставил ее обратиться лицом к нему и, ничего больше не говоря, поцеловал ее прямо в губы, вложив в этот поцелуй весь жар души и влечение тела.

18

Беттина не поняла, как это случилось, что подвело ее к такому шагу — может, разлука с Айво, которая длилась вот уже больше месяца. Отправившись в это турне, она словно оказалась в совершенно другом мире, а Энтони с каждым днем становился все ближе и родней. И, хоть ей и стыдно было признаться в этом, слияние с юной плотью доставило ей острое наслаждение. Они без конца упивались друг другом, пока не пришло время отправляться в театр. Беттина встала с кровати в состоянии крайней растерянности, не зная, что сказать Энтони и что подумать о себе. Энтони сразу понял, что с ней творится, и заставил ее сесть на кровать.

— Посмотри мне в глаза, Беттина…

Она не смела.

— Дорогая, пожалуйста.

— Не знаю, что со мной, — она обратила на Энтони страдальческий взгляд. — Почему так вышло?

— Потому что мы оба хотели этого. Потому что мы нужны друг другу, и нечего это скрывать, — он посмотрел на нее почти сурово. — Я люблю тебя, Беттина. И это главное. Не закрывай на это глаза. Не пытайся убедить себя, что лишь наши тела соединились в этой постели. Сказать это — все равно что ничего не сказать. И если ты станешь отрицать это, ты будешь лгать самой себе. — Он заставил ее поднять голову. — Посмотри на меня.

Беттина с усилием подчинилась.

— Ты меня любишь? Ответь мне честно. Я знаю, что я люблю тебя. А ты, ты меня любишь?

— Не знаю, — прошептала Беттина.

— Ты тоже любишь меня. Иначе ты бы никогда не легла со мной в постель. Не из таких ты женщин, верно, Бетти? — и, уже мягче, он повторил: — Верно же?

На этот раз она кивнула, но тут же неопределенно покачала головой.

— Ты меня любишь? Ответь, скажи… Скажи, ну пожалуйста…

Ей казалось, будто его слова ласкают ее тело, и помимо своей воли она произнесла:

— Я люблю тебя.

Энтони крепко обнял ее.

— Я знал это, — сказал он и с нежностью посмотрел на Беттину. — Теперь мы пойдем в театр, но скоро вновь сюда вернемся.

Чтобы напомнить ей о том, что их ждет по возвращении из театра, он торопливо еще раз овладел ею. Когда он встал с постели, Беттина лежала, часто и трудно дыша. Она удивлялась своей страсти, своей ненасытности в любви. Ей все не хватало его тела, такого гладкого и шелковистого на ощупь. Однако по дороге в театр в голову полезли мысли об Айво. Что если он позвонит ей? Если обо всем догадается? Спросит, где она остановилась? Если решит сделать сюрприз и вдруг прилетит в Калифорнию? Что же она делает? Но всякий раз, пытаясь убедить себя, что это безумие, она вспоминала о том, как они занимались любовью, и ей становилось ясно, что класть этому конец ей совсем не хочется. В этот вечер она едва справилась со своими обязанностями в театре. Вернувшись в гостиницу, они занимались любовью всю ночь. Беттина удивлялась, как это им удалось так долго сохранять платонические отношения.

— Ты счастлива? — с улыбкой спросил Энтони, глядя на нее из-под руки.

— Не знаю, — честно призналась Беттина, а потом с улыбкой добавила: — Да, конечно.

Но сердце болело об Айво. Ее, как нож, пронзало ощущение вины. Это не укрылось от Энтони.

— Я понимаю тебя, Беттина, — сказал он. — Все правильно.

Однако Беттина сомневалась, понимает ли он ее. Да и способен ли он любить так, как Айво, у которого был особый дар любить. У Энтони не было накопленного годами опыта, каким обладал Айво. Не так уж плохо любить человека гораздо старше тебя. Он все недоброе оставил в прошлом, давным-давно получив горькие уроки; Беттине он дарил теперь лишь нежность, любовь и доброту. Вот над чем надо задуматься. Энтони, заметив, что Беттина погрузилась в свои мысли, спросил:

— Что ты собираешься ему сказать?

— Ничего.

Она обернулась к Энтони, который с горечью смотрел на нее.

— Я не могу, пойми. Это не так просто. Если бы он был моложе, все было бы по-другому. А так получится, что всему причина — его возраст.

— А разве это не причина? Хотя бы одна из причин?

«Господи, да ее не убедишь, — подумал Энтони. — Предстоит нелегкая борьба».

— Не знаю, — ответила Беттина.

Больше этой ночью Энтони не настаивал на разговоре. Они занимались более приятными делами. Но вновь и вновь Беттина возвращалась мыслями то к Энтони, то к Айво, то опять к Энтони. Это напоминало заколдованный круг, и единственным выходом из него были объятия Энтони Пирса. Всю неделю она не звонила в Нью-Йорк. Слишком тяжело навалилась на нее вина. Она не могла притворяться перед Айво. Не хотелось лгать. И правду не хотелось говорить. Поэтому Беттина избегала разговоров с Айво. Он часто звонил, посылал телеграммы, и однажды ночью телефонный звонок застал ее. Театр был уже в Лос-Анджелесе, и они не разговаривали с Айво вот уже девять дней. Больше оттягивать разговор было нельзя. Беттина жила в одном номере с Энтони.

— Дорогая, с тобой все в порядке? — в голосе Айво слышались нотки отчаяния. Беттина чуть не заплакала, услыхав его голос.

— Айво… У меня все прекрасно… Ах, Айво, — она не могла продолжать разговор, это было необходимо. Иначе он все поймет. Как хорошо, что Энтони спит. — Просто ужас, так много работы. Совсем нет свободного времени. Я не хотела звонить, раз не могу пригласить тебя приехать.

— Неужели так много работы? — немного натянуто спросил Айво.

Энтони заворочался в кровати. Беттина сомкнула веки, пытаясь удержаться от слез, и кивнула.

— Да, очень.

Она произнесла это почти шепотом, но Айво расслышал.

— Ну что ж, тогда подождем. Увидимся, когда приедешь домой. Главное, не волнуйся. У нас впереди целая жизнь.

Но так ли это? Айво не был уверен. А Беттине казалось, будто ее отдаляет от него нечто, что сильнее ее.

— Ах, Айво, я так по тебе скучаю.

Она произнесла это, словно несчастное дитя, и Айво прикрыл глаза, находясь за тысячи миль, на другом конце телефонного провода. Он должен сказать ей. Должен. Так будет правильно.

— Беттина, крошка, — он тяжело вздохнул. — Ты взрослеешь. И неизбежно должна пройти через всё, что с этим связано. Неважно, какой ценой.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Беттина и приподнялась на кровати, напряженно вслушиваясь в трубку. Он все узнал? Неужели догадался? Или он имеет в виду турне?

— Я хочу сказать — делай то, что хочется, чего бы это тебе ни стоило. Не бойся заплатить слишком высокую цену. Иногда так надо… Даже если приходится разлучаться ради того, чтобы ты занималась любимым делом, своей пьесой, даже если… — он не мог продолжать, но и не надо было. — Ты большая девочка, Беттина. Пришла пора становиться взрослой. Так надо, любимая.

Но ей не хотелось быть большой девочкой. Ей захотелось вдруг, чтобы Айво опять считал ее совсем маленькой.

— А теперь иди спать, Беттина, уже поздно.

Она взглянула на часы.

— А у тебя уже утро.

На восточном побережье разница с лос-анджелесским временем, где было полтретьего ночи, составляла три часа.

— Айво, почему ты не спишь в такой час?

— Я хотел дозвониться до тебя.

— О, дорогой, прости меня, — ее мучили угрызения совести.

— Мне нечего тебе прощать. Будь радостной и юной, и… — он чуть было не сказал: «И помни, что ты — моя», но вовремя спохватился. Он хотел дать ей свободу, если это то, в чем она нуждалась. Чего бы это ему ни стоило. — Я люблю тебя, крошка.

— Я тоже люблю тебя, Айво.

— Спокойной ночи.

Когда она положила трубку, слезы ручьем текли у нее по лицу. Энтони мирно посапывал рядышком. На какое-то мгновение она подумала о нем с неприязнью.

Через три дня у нее появился повод так же подумать об Айво. В лос-анджелесской газете появилась статья о пребывании известной актрисы, звезды Голливуда Марго Бенкс в Нью-Йорке. Говорилось, что она посетила старого друга, чье имя отказалась сообщать прессе. Однако в материале упоминалось, что Марго видели в ресторане «21», где она обедала с бывшим издателем «Нью-Йорк Мейл» Айво Стюартом. Беттина знала, что Марго некогда была любовницей отца, а позднее — пассией Айво. В то время Беттина была подростком. Так может, поэтому Айво проявил такое понимание? Может, поэтому он не стремится приехать? Господи, она здесь места себе не находит из-за того, что все ночи крутит любовь с Энтони, а он тем временем возобновил шашни с Марго Бенкс! Неужели правда? Неужели после семи лет супружества его потянуло на старое? При одной мысли об этом Беттина вскипала от бешенства. Когда Айво позвонил ей в следующий раз, она велела сказать, что ее нет. Мистер Энтони Пирс, сидевший в кресле с чашечкой кофе, остался чрезвычайно доволен.

19

Гастроли продолжались еще три месяца. Влюбленные друг в друга Энтони и Беттина переезжали из города в город, меняли отель за отелем и кровать за кроватью. Никаких достопримечательностей они не видели. Все время проходило в репетициях, спектаклях и любви. Беттине все чаще стали попадаться газеты, в которых Айво Стюарт упоминался в связи с той или иной его давней пассией. Но в основном, в связи с Марго Бенкс, сукой старой. Беттина изрыгала проклятия в ее адрес и этим сильно потешала Энтони. Хотя она сама была в таком положении, в котором едва ли уместны сцены ревности. В телефонных разговорах с Айво она ни разу не коснулась этих слухов, но отчуждение между ними, без сомнения, возрастало. Четыре месяца жизни врозь не пошли на пользу.

— Итак, что теперь? — в последний день гастролей Энтони вопросительно посмотрел на Беттину.

— Какого черта ты спрашиваешь? — раздраженно сказала Беттина. В тот летний день в Нашвилле, штат Теннесси, стояла изнурительная жара.

— Не будь несносной. Думаю, я имею право знать, что с нами станется. Всему конец? Да? И ты теперь вернешься в свой пентхаус к своему старику?

Энтони с горечью смотрел на Беттину. Он, как и она, устал, да и жара сказывалась.

Беттина сникла и опустилась на скрипучую кровать. Пансионат в Сан-Франциско, где им удалось пожить стараниями Энтони, оказался единственным приличным местом за все четыре месяца турне. Хотя бы по этой причине стоило вернуться домой и забраться в свою постель. Но главное — ей хотелось к Айво, несмотря на все сплетни. В конце концов, они оба вели себя довольно глупо. Это не повод для прекращения отношений. А она извлекла хороший урок. Больше никаких гастролей. Любовная связь с Энтони доставила немало приятных минут, однако хватит, пора домой.

— Не знаю, Энтони. Я не могу тебе ничего ответить.

— Понятно. — Помолчав немного, он добавил: — Подозреваю, что ты собираешься остаться с ним.

— Говорю тебе, — Беттина угрожающе возвысила голос, — я не знаю. Чего же еще ты от меня хочешь? Помолвки?

— Может быть, любимая. Почему бы и нет? Тебе не приходило в голову, что, в то время как ты возвращаешься к домашнему очагу, я остаюсь без работы, без любви и, вероятно, без страны? Я бы сказал, что это веская причина для беспокойства.

И вдруг она поняла, что Энтони прав. У нее есть Айво. А что есть у него? По всему выходит, он остается ни с чем.

— Прости меня, Энтони, — она подошла к нему и провела рукой по его лицу. — Я дам тебе знать, как только разберусь сама с собой.

— Чудесно. Напоминает начало интервью на заданную тему. Но позвольте мне сказать вам одну вещь, миссис Второй Режиссер, что бы вы ни думали обо мне и за кого бы ни принимали. Прежде чем мы расстанемся, я хочу, чтобы тебе стало ясно: я люблю тебя. — На последних словах голос его задрожал. — И если ты согласишься оставить своего мужа, я женюсь на тебе. Немедленно. Понимаешь?

Она ошеломленно посмотрела на него.

— Ты серьезно? Но почему?

Услышав ее слова, он не мог удержаться от улыбки. Затем его палец пробежался вокруг ее щеки, скользнул вниз, по шее к груди.

— Потому что ты красивая, умная, необыкновенная и, — он придал лицу серьезное выражение, — ты не из тех девушек, с которыми забавляются. На таких, как ты, женятся.

Она удивленно взглянула на него.

— Итак, дорогая, если я сумею вызволить тебя из твоего нынешнего положения, — он преклонил колено рядом с ней и поцеловал ей руку, — то мне бы хотелось сделать тебя миссис Энтони Пирс.

— Не знаю, что и сказать.

— Просто позвони мне на следующий день после возвращения в Нью-Йорк и скажи «да».

Но Беттина знала, что так не поступит. Она не могла так просто обойтись с Айво. Ведь он бы никогда не сделал ничего подобного.

20

— Айво, ты не можешь так поступить, — сказала Беттина, и лицо ее стало пепельносерым. — Почему ты решил это сделать?

— Потому что время пришло. Для нас обоих.

Что он говорит? Господи, что он имеет в виду?

— Думаю, сейчас наступил момент, когда мы оба должны начать новую жизнь, выбрав себе в качестве спутников людей своего возраста.

— Но я этого не хочу! — воскликнула Беттина. — А тебе захотелось?

Он не отвечал. Но лишь потому, что все у него внутри прямо-таки разрывалось. Он знал, что произошло — ему все в точности сообщили. Беттина спуталась с молодым актером. И связь эта продолжалась не один месяц. Вполне возможно, что она началась еще в Нью-Йорке, до отъезда в турне. Айво не собирался препятствовать этому. Беттина имеет право, она так молода.

— Но я не хочу расставаться с тобой! — повторила Беттина, перейдя чуть ли не на крик.

Айво спокойно сидел у себя в кабинете.

— Мне кажется, ты думаешь иначе.

— А, это все из-за тех женщин, о которых я прочла в газетах! Ты сошелся с ними! Скажи мне, Айво, это из-за них?

Беттина была взбудоражена. Она побледнела от страха. Айво оставался непреклонным.

— Я уже сказал: так будет лучше для нас обоих. Ты станешь свободна.

— Но я не желаю быть свободной.

— Ты и сейчас свободна. Я не намерен затягивать с тем, что стало невыносимым и для тебя, и для меня. В конце недели я полечу в Доминиканскую Республику, и все будет кончено. Оформлю развод, и ты станешь свободна на законном основании.

— Но я не желаю быть свободной на законном основании!

Беттина кричала так громко, что Матильда, несомненно, все слышала, хотя дверь в кабинет и была закрыта. Айво нежно обнял Беттину и прижал ее к себе.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, Беттина. Я люблю тебя. Но тебе нужен мужчина моложе меня, — втолковывал он ей, словно ребенку, — больше ты не можешь быть моей женой.

— Но я не хочу покидать тебя, — ревела Беттина чуть ли не в истерике, вцепившись в его рукав. — Не выгоняй меня… Я больше не буду, прости… Айво, прости меня…

Конечно, он все узнал. Да и как же иначе? А то разве стал бы он говорить такое? «Почему он так жесток?» — спрашивала себя Беттина, прижавшись к Айво.

Но самое страшное заключалось в том, что душа его смертельно болела, и в то же время он знал — это единственное, что он обязан для нее сделать. А она как раз этого не хотела. Он терпеливо объяснял ей, рыдавшей в истерике, что ей будет назначено ежемесячное содержание. Никогда он не оставит ее без денег, без поддержки. Кроме того, он позаботится о ней в своем завещании. А в этой квартире она может оставаться и после его возвращения из Доминиканской Республики, пока не соберется переехать к… м-м… другу. Пока она будет здесь, он поживет в своем клубе. Беттина тупо слушала его и не могла поверить, что все это происходит с ней и с человеком, который некогда спас ее, которого она до безумия любила. Но она сама все испортила тем, что спала с Энтони. Айво узнал, и теперь последовало неизбежное наказание.

Несколько дней прошли, словно кошмарный сон. Никогда в жизни Беттине не было так больно. Даже смерть отца не сломила ее до такой степени, тогда она не чувствовала себя такой покинутой, неспособной остановить и повернуть вспять надвигающуюся грозу. Даже с Энтони не хотелось говорить, однако за день до возвращения Айво из Доминиканской Республики, засидевшись у себя в спальне за полночь и почти без остановки рыдая, она решила с кем-нибудь поговорить, и, кроме Энтони, позвонить было некому.

— Кто это? Что? У тебя какой-то странный голос, с тобой все в порядке?

Беттина молчала.

— Ты будешь говорить?

Поколебавшись, она сказала: «Да».

— Хочешь, я сейчас же приеду?

Это был рыцарский жест, и Беттина оценила его, но сочла приезд Энтони не вполне уместным, поэтому она надела джинсы, рубашку и сандалии, взяла такси и сама отправилась к нему.

— Что он? — спросил Энтони, готовя кофе в уютной кухне, где Беттина расположилась на стуле со спинкой, похожей на лестницу.

— Сказал, что хочет развестись, и улетел для этого в Доминиканскую Республику, там можно быстро оформить развод.

Она произнесла это механически, а тем временем слезы вновь покатились у нее по щекам.

Энтони стоял и ухмылялся.

— Я говорил тебе, птичка, что он маразматик, но кто я такой, чтобы выражать недовольство? Так ты сказала, он отправился оформлять развод?

Беттина кивнула.

— И ты станешь свободной уже на этой неделе?

Она опять кивнула, а Энтони издал радостный возглас.

— Послушай, Энтони, — надулась Беттина, — твой восторг совершенно не к месту.

— Да что ты? — осклабился он. — Что ты, любовь моя? Хорошо, не буду. Но я никогда еще не был так счастлив. — Он отвесил ей галантный поклон. — Окажете ли вы честь выйти за меня замуж в понедельник?

Она ответила столь же учтивым реверансом:

— Нет, не окажу.

Он в изумлении отпрянул.

— Как же так?

Беттина вздохнула, пошла к дивану и села, поминутно сморкаясь.

— Да мы с тобой едва знакомы. Мы оба молоды, и еще, Энтони… Я семь лет была замужем за человеком, которого очень любила. Теперь он отправился оформлять развод, так неужели ты думаешь, что я на следующий же день выйду за тебя? Я не сумасшедшая. Дай мне по крайней мере какую-то передышку.

Хотя не в передышке было дело. Беттине не хотелось выходить за него. Она не была в нем уверена. Как любовник он хорош, а как муж?

— Отлично. Пиши мне в Англию.

Он вдруг опечалился.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурилась Беттина.

— То, что сказал. Я обязан к пятнице покинуть эту страну.

— Это в конце следующей недели?

— Да, когда пятница посетит нас в следующий раз.

— Не остри, мне сейчас не до шуток.

— Взаимно. Только мне еще хуже. Когда ты позвонила, я уже начал собирать чемоданы. — Тут он повеселел. — Но если мы поженимся, мне не придется никуда уезжать, не так ли?

Она открыто посмотрела на него.

— Да уж, это повод для свадьбы, нечего сказать.

Услышав это, он подвинулся к ней поближе и взял ее за руку.

— Бетти, вспомни, как мы провели эти месяцы в турне. Если нам удавалось быть счастливыми, несмотря на ужасные условия, то теперь мы все вытерпим. Ты знаешь, как я тебя люблю. Я говорил, что хочу на тебе жениться, так какая разница, когда — на этой неделе или через год?

— Большая разница, — Беттина посмотрела на него, не скрывая своего раздражения, и покачала головой.

Энтони больше не возвращался к этой теме. Вскоре они легли в постель, и лишь наутро он напомнил, что она вот-вот потеряет не только мужа, но и любовника. Она еще не до конца понимала горькую правду случившегося и поэтому вновь пустилась в слезы.

— Ради Бога, перестань плакать. Ты знаешь, что есть способ решить все проблемы.

— А ты перестань думать только о своих интересах.

Но он продолжал настаивать на своем, и делал это блестяще. К середине дня Беттина вся извелась от переживаний. Взглянув на часы, она поняла, что пора ехать на квартиру Айво. Ей предстояло взять свои вещи и перебраться в отель. Узнав об этом, Энтони начал настаивать, чтобы она переехала к нему. У Беттины не было полной уверенности, что ей следует так поступить, но, с другой стороны, в первые дни в отеле будет так одиноко, а с Энтони она и так прожила все лето, поэтому нет причины отклонять его предложение. И в этот момент до нее впервые тупым ударом дошло, что отныне у нее нет мужа. Айво, видимо, уже оформил развод.

Примерно в пять часов она села в такси и отправилась на Пятую авеню за вещами. Это напомнило ей, как некогда она покидала пустую отцовскую квартиру, переезжая к Айво. С тех пор прошло семь лет, и вот она переселяется к другому человеку. Но это ненадолго, утешала себя Беттина. Правда и тогда, семь лет назад, она тоже думала, что переезжает к Айво ненадолго.

В понедельник она немного пришла в себя. Вечером Энтони пригласил ее поужинать в ресторане, а во вторник с утра начал упаковывать пожитки. К среде квартира приняла нежилой вид, и стало ясно, что через два дня ей предстоит еще одно душераздирающее прощание. Утром она говорила с Айво, тот был непривычно сух и непреклонен в своем решении. Повесив трубку, она со слезами на глазах посмотрела на Энтони. Через два дня его тоже не будет. Он словно понял, о чем она думает, и многозначительно поглядел ей в глаза.

— Сделай это!

Беттина бессмысленно смотрела на него.

— Выходи за меня, пожалуйста.

Услышав это, она улыбнулась. Он выпрашивал, словно маленький ребенок.

— Это неразумно. Слишком рано.

— Нет, не рано, — сказал он и на сей раз сам чуть не заплакал. — Скорее, слишком поздно. Если мы сегодня не получим разрешение на брак, то не успеем пожениться до пятницы. И тогда мне придется уехать и оставить тебя. И неважно, что я чувствую, неважно, какой ценой заплачу за прощание…

Его слова показались Беттине странно знакомыми. Она вспомнила, что нечто похожее говорил Айво, когда звонил в Калифорнию, и еще она вспомнила такие его слова: не бойся заплатить высокую цену за то, во что веришь.

— А если у нас ничего не получится? — спросила Беттина, пристально глядя на Энтони.

— Тогда мы разведемся.

— Я только что развелась, Энтони, — спокойно сказала Беттина. — И не хочу, чтобы это повторилось.

Он подошел к ней и обнял ее.

— А мы и не разведемся. Мы всегда будем вместе, — он крепче прижал ее к себе. — У нас будет ребенок… Беттина, прошу тебя, выходи…

Оказавшись в его объятиях, она не смогла устоять. Ей до смерти хотелось удержать его, сохранить рядом с собой человека, который что-то значил для нее. И еще ей до смерти хотелось быть любимой.

— Выйдешь?

Беттина на мгновение задержала дыхание и кивнула. Он едва услышал, как она произнесла: «Да».

Тогда же, в среду, Энтони успел до закрытия мэрии получить разрешение на брак. Они сдали анализ крови и купили кольца. В пятницу утром в зале муниципалитета они сочетались браком. Беттина Дэниелз-Стюарт стала миссис Энтони Пирс.

21

Энтони и Беттина провели осенние месяцы в сонном бездействии. Он так и не получил новой роли, а Беттина решила не возвращаться на прежнее место. Все, что ей было необходимо, она уже приобрела. Теперь у нее, вне всякого сомнения, был жизненный опыт и душевная боль, которой хватало с лихвой, чтобы приступить к сочинению пьесы. Энтони не испытывал потребности в работе. Женившись на Беттине, он мог оставаться в Штатах, а содержания от Айво вполне хватало, чтобы ждать достойной роли. Раза два Беттина напомнила ему, что деньги Айво предназначены ей, но Энтони и без того стеснялся своего безработного положения, поэтому она больше не возвращалась к этому разговору. Кроме того, и сама она нигде не работала. Беттина решила сделать перерыв и получше узнать Энтони, изучить каждый закоулок его души, изведать особенности его характера. Она убедилась, что до сих пор, как ни были они близки, в нем оставалось многое, что он тщательно от нее скрывал.

Почти все время они проводили в его квартирке на мансарде, читали пьесы, готовили спагетти, уходили на долгие прогулки, занимались любовью. Они смеялись, ворковали, болтали о том, о сем, и все это — в утренние часы, когда Энтони был дома. По вечерам он, как правило, отправлялся на какой-нибудь спектакль, и после засиживался с друзьями-актерами до глубокой ночи. Оставаясь в мансарде одна, Беттина понимала, каково было Айво, когда она уходила на работу в театр.

Об Айво она часто вспоминала. Она пыталась представить себе, что он делает, устает ли, как у него со здоровьем. Она даже ловила себя на желании вернуться к нему — к его доброте, поддержке и нежности. Но вместо Айво рядом был Энтони с его беззаботностью, неиссякающим весельем, сердечностью, страстью, которая легко утолялась в ее объятиях.

— Почему ты такая мрачная, дорогая?

Он уже какое-то время наблюдал за ней, грызущей карандаш над заметками для своей пьесы. Беттина, услыхав его голос, удивленно подняла голову. Энтони несколько часов не было дома, и она не заметила, как он вошел.

— Да так, пустяки. Как провел вечер?

— Замечательно. А ты? — небрежно спросил он, разматывая длинный кашемировый шарф. Беттина купила ему этот шарф с появлением первых примет зимы, сразу после того, как он заставил ее продать норковую шубу. Вырученных денег хватило почти на два месяца.

— Хорошо, — солгала Беттина, ибо на душе весь вечер было тоскливо.

Энтони улыбнулся и присел на краешек кровати.

— А теперь признавайся, любовь моя. Я же вижу, что-то случилось.

Сначала она лишь покачала головой, а потом подошла и, негромко засмеявшись, потрепала его по волосам.

— Нет, я просто думала о предстоящем Рождестве. Мне хочется подарить тебе что-нибудь хорошее, но я не знаю, что.

Беттина огорченно посмотрела на него, и он привлек ее к себе со словами:

— Не думай об этом, глупенькая. У меня есть ты, и этого вполне достаточно. — Озорно улыбнувшись, он добавил: — Правда, я бы не отказался от новенького «порше».

— Очень мило, — сказала Беттина и вспомнила, что Айво на прошлое Рождество подарил ей бриллиантовый браслет. А она ему — кашемировое пальто, кейс за четыреста долларов и золотую зажигалку. Но те времена безвозвратно ушли. Все, что у нее осталось — это драгоценности, помещенные в банк. Энтони не знал об этом. Она сказала ему, что все возвратила Айво, когда они расстались. Она действительно предлагала ему вернуть все подарки, но Айво настоял на том, чтобы она сохранила драгоценности на черный день, при одном условии: никому не рассказывать об этом. Теперь она подумывала о продаже чего-нибудь к предстоящему Рождеству, однако это возбудило бы у Энтони подозрения. Он мог догадаться, что у нее спрятано кое-что. А ведь так и было. Поэтому Беттина вздохнула и промолвила: — Как жаль, что мы не можем позволить себе дарить друг другу подарки.

У нее на лице было выражение ребенка, только что потерявшего любимую игрушку.

А вот Энтони не унывал.

— Почему не можем? Мы подарим друг другу индейку к рождественскому ужину. Мы подарим друг другу стихи. Мы можем пойти на прогулку в парк.

Он казался таким милым, что Беттина улыбнулась и смахнула слезы.

— Но мне хотелось подарить тебе что-нибудь получше.

Энтони, нежно обняв ее, прошептал:

— Ты уже подарила.

На следующей неделе все ее планы, связанные с Рождеством, нарушило недомогание. Каждый день ее мучали приступы рвоты. К вечеру наступало небольшое облегчение, но утром тошнота возобновлялась с новой силой. К концу недели она побледнела и осунулась.

— Покажись доктору, Беттина, — посоветовал как-то Энтони, когда она, пошатываясь, вышла из ванной.

Но Беттине не хотелось идти к личному врачу Айво. Надо будет все ему объяснять, а тот станет любопытствовать и потом все расскажет Айво. Поэтому она решила пойти к врачу, которого ей рекомендовала знакомая Энтони, работавшая с ними на последних гастролях. В тесной, переполненной приемной валялись журналы с обтрепанными краями, а пациенты были все какие-то поникшие и бедные. Ожидая своей очереди, она не только испытала тошноту, но была близка к обмороку. За несколько минут до того, как надо было войти в кабинет, ее жестоко вырвало. Но ей понравились добрые глаза врача, который ласково пригладил ей растрепавшиеся волосы и спросил:

— Совсем плохо, да?

Беттина кивнула. Она никак не могла отдышаться.

— И давно это у нас?

Он внимательно смотрел на нее. У него были очень хорошие глаза, и Беттине было не так страшно, как вначале. Вздохнув, она легла на кушетку.

— Почти две недели.

— Стало хуже, лучше? Или без изменений?

Он подкатил кресло на роликах и сел рядом. С его лица не сходила легкая улыбка.

— Почти все время одинаково плохо. Иногда бывает лучше по вечерам, но не так чтобы намного.

Доктор деловито кивнул и что-то отметил в карте.

— Прежде такое бывало?

Беттина поспешно помотала головой.

— Нет, никогда.

Тогда он ласково посмотрел ей в глаза и спросил:

— У вас бывали беременности?

Она опять помотала головой и недоуменно посмотрела на врача, а потом сообразив, приподнялась на кушетке и спросила:

— Я что, беременна?

— Очень может быть, — сказал он и, выдержав паузу, добавил: — Это очень плохо для вас?

Беттина задумчиво пожала плечами. Ее глаза осветились едва заметной улыбкой.

— Не знаю.

— Ваш муж — актер?

Большинство его пациентов были актеры. В этом мире все — рекомендации, сплетни, болезни — распространялось очень быстро, словно лесной пожар. И, вместе со всем остальным, его имя. Беттина кивнула.

— Он сейчас работает?

Доктору было известно, как иногда случается. Часто ему приходилось по полгода ждать оплаты своих услуг, если он вообще ее дожидался.

— Нет, сейчас — нет. Но я уверена, что он очень скоро найдет работу.

— А вы тоже актриса?

Беттина отрицательно помотала головой и слабо улыбнулась. Кто она? Второй режиссер? Начинающий драматург? Девочка на побегушках? Сейчас — никто. Теперь нельзя сказать: «Я — дочь Джастина Дэниелза» или «Я — жена Айво Стюарта».

— Нет, я — просто жена Энтони Пирса, — она произнесла это почти рефлективно, в то время как доктор осматривал ее. Он почувствовал, что ее жизнь не умещается в этой простой фразе. На ней — очень дорогой свитер и дорогая твидовая юбка. Мокасины — от Гуччи, и хотя пальтишко дешевенькое в отличие от остальной одежды, часы на руке — золотые, просто фантастические.

Чтобы подтвердить первое предположение, тут же сделали пробу на беременность, и результат оказался положительным.

— У вас подходит к концу второй месяц беременности, Беттина.

Доктор пронаблюдал за ее реакцией. Его тронула ее радостная улыбка.

— А вы не кажетесь несчастной.

— А я вовсе не несчастна.

Она поблагодарила его и условилась о следующем визите, хотя теперь, как сказал напоследок доктор, ей следовало бы показаться совсем другому врачу. Он не смог дать ей ничего от тошноты и рвоты, но Беттину приступы уже не страшили. Доктор уверил ее, что через месяц все пройдет или, по крайней мере, значительно ослабится. Но Беттину это теперь не волновало. Ради такого можно и потерпеть. У нее будет ребенок! Беттина летела домой, как на крыльях. Она бегом поднялась на мансарду и уже на самом верху в страхе подумала, что, наверно, ей не следовало так делать — вдруг это повредит ее будущему ребенку? Она ворвалась в квартиру, словно смерч, желая немедленно поделиться новостью, но Энтони дома не было.

Тогда она выпила бульон и съела несколько крекеров. Ее начало подташнивать, но она продолжала есть. Врач сказал, что надо стараться есть как следует. Ради ребенка. И Беттина обещала. Вдруг ей в голову пришла мысль не говорить пока Энтони о ребенке. Подождать до Рождества, тем более что оно не за горами — осталось всего пять дней. Это будет ему лучшим подарком. Довольно посмеиваясь при мысли о своем секрете, Беттина захлопала в ладоши, как дитя. У них будет ребенок! Беттине не терпелось узнать, что скажет Энтони.

22

В сочельник Энтони удивил Беттину — он принес домой маленькую елочку. Они поставили ее на столе и украсили гирляндами. Беттина приготовила воздушную кукурузу, но едва к ней Притронулась, а под елку каждый из них положил по небольшому пакету. Это напомнило им старое, доброе кино, и они со смехом поцеловались. Первой открыла свой пакетик Беттина. В нем лежала авторучка, стилизованная под старину, — очень симпатичная. Беттина радостно улыбнулась.

— Этой ручкой ты напишешь свою первую пьесу! — воскликнул Энтони.

Беттина поблагодарила его, обняла и крепко-крепко поцеловала.

— Теперь ты открой.

Она подарила ему серебряные запонки, которые он две недели назад облюбовал в близлежащей антикварной лавке.

— Беттина, ты сошла с ума!

Энтони пришел в восторг и побежал сменить сорочку, чтобы примерить запонки. Беттина, улыбаясь, пошла за ним.

— Энтони!

Голос у нее был какой-то вкрадчивый. Он не мог понять, в чем дело.

— Да, любимая?

Они посмотрели друг другу в глаза.

— У меня для тебя есть еще подарок.

— Да ну?

Он наклонил голову набок, но не двинулся с места.

— Да, — кивнула Беттина, — и очень необычный. — Она протянула к нему обе руки. — Подойди и сядь рядом.

У него холодок пробежал по спине. Он нерешительно двинулся к Беттине, с тревогой глядя на нее.

— Что-то стряслось?

Беттина помотала головой и улыбнулась.

— Нет.

Она нежно, легко поцеловала его и провела кончиками пальцев по его губам.

— У нас будет ребенок, — еле слышно прошептала она и стала ждать, что он скажет в ответ. Однако того, что она ждала, не последовало. Вместо этого он оторопело уставился на нее. Так и есть, случилось самое худшее. Он предполагал это, когда ее начало тошнить, но заставил себя выбросить это из головы. С этим он не может мириться, это нарушит все его планы.

— Ты шутишь? — Энтони стоял рядом с Беттиной и смотрел на нее сверху вниз. — Нет, вижу — говоришь правду.

Он швырнул запонки на стол и вышел из комнаты. Беттина силилась не заплакать и в то же время едва сдерживала позывы на рвоту. Она побрела вслед за ним в гостиную. Энтони стоял у окна, к ней спиной, и нервно запускал в волосы пятерню.

— Энтони! — в растерянности позвала Беттина.

Он нехотя повернул голову.

— Что? — спросил он, злобно глядя на Беттину. Последовало долгое молчание, во время которого Беттина сумела разглядеть в его глазах осуждение. — Ты сделала это намеренно?

Она, сдерживая слезы, потрясла головой. Ей так хотелось, чтобы он почувствовал себя счастливым, чтобы тоже порадовался.

— Может быть, не поздно сделать аборт? — спросил он, не сводя с нее пристального взгляда.

На этот раз она не смогла удержаться от слез и, тряся головой, выбежала из комнаты. Когда через полчаса она вышла из ванной, Энтони дома уже не было.

— Счастливого Рождества! — прошептала она самой себе, одной рукой поглаживая свой, еще плоский живот, а другой — утирая нескончаемые слезы. Заснула она лишь в четыре утра. Энтони в эту ночь домой так и не пришел.

Он вернулся только в пять вечера на следующий день. Рождество, ставшее для Беттины таким горьким, уже было позади. Она не поинтересовалась, где он пропадал. Она ничего не спросила. Она собирала свои вещи. Но как раз этого он и боялся. И поэтому-то вернулся домой. Еще три месяца ее нельзя от себя отпускать. Время не пришло.

— Прости, — произнес он, уныло глядя на Беттину через дверной проем. — Ты меня застала врасплох.

— Поэтому я ухожу.

Она повернулась к нему спиной и продолжала собирать вещи.

— Конечно, Беттина, ребенок — это… Прости.

Он подошел к ней и попытался ее обнять, но она вырвалась из его рук.

— Не дотрагивайся до меня.

— Пойми, я же люблю тебя! — он силой повернул ее к себе лицом и увидел, что глаза у нее опять мокры.

— Прошу, оставь меня, Энтони. Я… — она не могла продолжать. Она безумно испугалась потерять его. Ей хотелось разделить вместе с ним радость рождения ребенка, и поэтому она растаяла в его объятиях, надеясь, что лучшие мечты все-таки сбудутся.

— Все в порядке, малышка, все в порядке. Просто я и вообразить себе не мог…

Когда она перестала плакать, они спокойно сели.

— Но готовы ли мы, Беттина? — спросил Энтони.

Она храбро улыбнулась, хоть на лице еще не высохли слезы.

— Конечно. А почему нет?

Все годы, прожитые с Айво, она душила эту мечту, которая тогда была несбыточной. Она даже не представляла себе, до чего ей хочется иметь детей. Вплоть до последнего времени. Это вдруг разом стало для нее превыше всего.

— Но как мы его прокормим? — мрачно спросил Энтони, а она в это время подумала о своих драгоценностях. Если появится нужда, их можно будет продать. Как раз хватит, чтобы поднять ребенка на ноги.

— Не беспокойся. Как-нибудь да справимся. Сейчас же нам хватает.

— Это не одно и то же.

И, тяжко вздохнув, словно ему это тоже причиняло боль, Энтони участливо посмотрел на Беттину.

— Мне очень неприятно говорить об этом, но не лучше ли сейчас сделать аборт, а ребенка завести потом, когда мы сумеем накопить немного денег, когда оба станем на ноги, когда я найду работу, наконец?

Однако Беттина решительно воспротивилась этому.

— Нет.

— Беттина, будь благоразумной!

— К черту! Значит, вот чего ты хочешь? Аборта?

Их спор на сем не закончился, а, напротив, разгорелся. Беттина в конце концов победила, но Энтони еще две недели ходил мрачный, так что она часто подумывала о том, чтобы уйти от него, пока однажды он не пришел домой сияющий, издав на пороге радостный возглас.

Беттина с улыбкой подошла к нему, он так и светился от счастья.

— Что случилось?

А ведь можно было догадаться.

— Я получил работу!

— Что за работу, скажи! — Беттина, радуясь за него, шла за ним по пятам к дивану. Неужели враждебности последних недель наступает конец? — Ну, не томи, Энтони, скажи!

— Скажу, обязательно скажу! — казалось, что от счастья он не может произнести и двух слов. — Я получил главную роль в «Солнечном мальчике»!

Он с триумфом посмотрел на Беттину. «Солнечный мальчик» в то время был самым громким спектаклем на Бродвее.

— На Бродвее? — у Беттины дух захватило от изумления. Она слышала, что недавно исполнитель главной роли покинул это шоу после пятнадцати месяцев беспримерного успеха.

Однако Энтони покачал головой.

— Нет, в разъездном театре, любовь моя. Но на сей раз гастрольный маршрут проходит не по заштатным городишкам. Крупнейшие города, гостиницы — высший класс! Без клопов, без тараканов. Для разнообразия мы можем останавливаться даже в пансионатах.

И он рассказал, какую изрядную сумму должны ему заплатить.

— Энтони, это сказка!

Но надо ему сказать. Беттина заметила, что он употребил слово «мы». Поэтому она, сожалея, взяла его за руку и откровенно призналась:

— Да только я не могу, милый. — Ей больно было говорить это, но она продолжала: — Я не поеду.

— Разумеется, поедешь. Не будь дурочкой. Почему, интересно, ты не поедешь? — Энтони раздраженно посмотрел на нее и встал.

Беттина выдержала его взгляд.

— Нет, дорогой. Я не могу. Ребенок. Мне вредно переезжать с места на место.

— Глупости, Беттина. Я же сказал, мы будем жить в хороших гостиницах, в больших городах. Так в чем проблемы? Это не какое-то заурядное шоу! — кричал Энтони, и Беттина заметила, как трясутся у него руки.

— Как раз поэтому я и не должна ехать. Неважно, какие будут гостиницы, я не выдержу бесконечных переездов.

— Хорошо, даю тебе время подумать. Ты непременно должна согласиться. — Он пересек комнату, обернулся и, посмотрев на Беттину, сказал: — Если ты со мной не поедешь, я останусь без работы.

— Не говори глупости, Энтони. — Тут она сообразила и сразу же растрогалась. — Хочешь сказать, что без меня ты не поедешь?

Какое-то время он молчал, стоя в дверях.

— Хочу сказать, что им нужен второй режиссер. Они берут нас вместе. Если ты не поедешь, то и меня не возьмут.

— Что? Ведь это абсурд!

— Продюсер видел, как мы работали в последнем турне, и ему показалось, что мы — слаженная команда. А тут так случилось, что режиссер этого спектакля вроде как украшение. Слава достанется ему, ну а тебе придется потрудиться. Да не бойся, работы не очень много, а деньги хорошие. Ты будешь получать двести пятьдесят в неделю.

Беттина не обратила внимание на последние его слова.

— Это не довод, Энтони. Я беременна. Ты сказал им это?

— Конечно, нет, — резко бросил он.

И Беттина рассердилась. Опять все сначала.

— Я не поеду, ясно?

— В таком случае, мадам, — он отвесил низкий поклон, — позвольте поблагодарить вас за то, что вы портите мне карьеру. Надеюсь, ты понимаешь, — с этими словами он выпрямил спину и с бешенством взглянул на нее, — надеюсь, ты понимаешь, что если я откажусь от этого предложения, то, быть может, долгие годы не получу вообще никакой роли.

— Ах, Энтони, это не так…

У нее на глазах показались слезы. Она знала, что так бывает: раз откажешься, и пойдет молва в мире шоу-бизнеса.

— Какая это компания?

Он назвал, и Беттина огорченно поморщилась. Одна из самых твердолобых в их деле.

— Но, дорогой, я не могу.

Он, ничего не сказав, хлопнул дверью. К черту. Какое странное предприятие. Почему они настаивают, чтобы и она поехала? За последние семь лет она взяла От работы в театре все, что было необходимо. Теперь ей хотелось спокойно перечитать некоторые пьесы и начать писать свою. У нее, как она и предполагала, завершился определенный жизненный этап, но Энтони — совсем другое дело. Он может лишиться работы на долгое время. Подумав обо всем этом, она через два часа позвонила своему врачу и попросила совета.

— Что вы мне скажете?

— Скажу, что вы — сумасшедшая!

— Почему? Потому что это плохо для ребенка?

— Да нет, дело не в ребенке. При таком самочувствии, какое было у вас в последнее время, что может быть хуже переездов из гостиницы в гостиницу еще пять-шесть месяцев?

Беттина угрюмо молчала.

— Сколько продлятся гастроли?

— Не знаю. Забыла спросить.

— Ну что ж, допустим, вы дадите согласие. У меня нет возражений, если вы сможете иметь полноценный отдых, хорошее питание, все удобства в пути и, — он заглянул в ее карту, — если все это продлится не более пяти месяцев. Я хочу, чтобы вы возвратились, когда ваш срок не превысит семи с половиною месяцев. Любой опытный акушер сказал бы вам то же самое. И еще — вам надо будет регулярно посещать женские консультации. По приезде в крупный город сразу же обращайтесь в больницу, не реже двух раз в месяц. Получится? — чувствовалось, что он улыбается.

— Думаю, да.

— На самом деле, — сказал он гораздо мягче, — вам станет лучше, как только исчезнет тошнота. В прежние времена гастролеры и не знали иного. Слышали выражение — «родился на колесах»? Это не преувеличение. Конечно, это не самый простой способ выносить ребенка, но если вы будете благоразумны, все обойдется.

Беттина тяжело вздохнула и повесила трубку. Она уже знала, что ответит Энтони. А тот через четыре часа дал согласие продюсеру.

Но эти гастроли оказались труднее последнего турне. Работать приходилось на износ. У режиссера был долгосрочный контракт с компанией, по которому он не мог быть уволен. Страдая хроническим алкоголизмом, он целыми днями пьянствовал у себя в номере, а все заботы ложились на плечи Беттины. Уже на исходе первого месяца она чуть с ног не валилась от усталости. Гостиницы оказались не такими, как обещал Энтони, свободного времени совсем не оставалось, на режиссера рассчитывать не приходилось, команда подобралась тоже не очень, и Беттина тянула лямку, трудясь с утра до вечера. Вместо того, чтобы прибавлять в весе, она тощала и испытывала непрекращающиеся боли в ногах. С Энтони они почти не виделись. Тот все время, свободное от репетиций и спектаклей, проводил в компании друзей и подруг, в частности, с дебютанткой из Кливленда, мелкой блондиночкой. Звали ее Джинни. Беттина возненавидела Джинни еще до отъезда из Нью-Йорка. Работать с ней было ох как нелегко, но Беттина привыкла все делать профессионально. В этом она видела свою обязанность перед этой девчонкой, перед самой собой, перед компанией и перед Энтони.

Когда она второй раз посетила клинику, доктор обрисовал ей положение дел. Она переработала, истощила нервную систему, весила меньше нормы. Ей было сказано, что она потеряет ребенка, ежели не станет себя щадить. В то время у нее заканчивался четвертый месяц беременности. Врач считал, что часть ее обязанностей мог бы выполнять Энтони, чтобы она не так уставала. Тем же вечером, после представления, Беттина попросила мужа о помощи.

— Интересно, с какой стати? А ты что — выйдешь на сцену вместо меня?

— Энтони, я серьезно…

— Я тоже серьезно. Подумаешь, дело — потерять ребенка! Я не хотел заводить детей так поспешно. Послушай, любимая, ведь это — твой ребенок. Если не хочешь потерять его, попроси помочь кого-нибудь другого.

И он взял Джинни под руку. Они собрались поужинать в ресторане и не намеревались тратить время на разговоры с Беттиной. Беттина в ужасе смотрела на Энтони. Что с ним произошло? Почему он ведет себя подобным образом? Неужели это — из-за ребенка? Она вернулась в гостиницу в подавленном настроении. Впервые за два месяца отчаянно захотелось позвонить Айво. Но нельзя. Теперь она — не маленькая девочка. Нечего приставать к Айво со своими трудностями. Она сидела одна, размышляя и то и дело пускаясь в слезы. В эту ночь Энтони не пришел к ней. Она прождала его до утра — хотелось взглянуть ему в глаза. Не дождавшись, в полдень она отправилась в театр. И там ее встретила Джинни.

— Ищешь Энтони? — сладко пропела она.

Беттина почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

— Нет, пришла на работу. Что вам нужно?

— Да. Ведешь себя как леди.

Джинни плюхнулась на стул. Беттина с трудом сдержалась, чтобы не влепить ей пощечину.

— Что вам угодно? — ледяным тоном повторила Беттина.

— Неужели не догадываешься, Бетти?

— Меня зовут Беттина. Так что вам нужно?

Беттина вдруг поняла, что происходит нечто очень важное. На что намекает эта девица? Конечно, это связано с Энтони. Беттину пронзила боль, но она, не показав виду, смотрела на смазливую блондинку.

— Итак, Бетти, — у Джинни было лицо, про которое французы говорят «просит оплеуху», — почему ты не хочешь отпустить Энтони с миром? Ведь полгода уже прошло.

— Какие полгода? — похолодев, спросила Беттина.

— А ты что, не догадываешься, для чего он на тебе женился, дорогуша? Думаешь, влюбился? Как бы не так, просто ему была нужна зеленая карта. Разве он тебе не сказал?

Беттину охватил ужас.

— А тут ты подвернулась под руку, — продолжала Джинни. — Он знал, что твой бывший супруг не оставит тебя без средств, так что и беспокоиться не о чем. Вы поженились в сентябре, так?

Беттина молча кивнула.

— Ну вот, детка, прожили шесть месяцев, и теперь он получит зеленую карту. И ты ему без надобности. А если ты думаешь, что он с тобой останется, ты просто спятила. Он плюет на тебя и на твоего будущего ребенка, от которого ты по глупости своей не убереглась. И вот что еще я тебе скажу, — она вскочила со стула и покрутила бедрами, — не будь дурой, не висни на Энтони, когда вернемся в Нью-Йорк!

Весь день Беттина не выходила из театра, пытаясь забыться в работе. Когда, незадолго до начала спектакля, Энтони наконец приехал в театр, она вошла в его грим-уборную и закрыла за собой дверь. Беттина ждала его там, и, к счастью, он пришел один. С недоумением посмотрев на нее, он снял пальто и повесил его на вешалку.

— Что тебе, Беттина?

— Хочу с тобой поговорить.

Она была настроена решительно. Энтони рассеянно смотрел на нее.

— У меня нет времени. Надо гримироваться.

— Отлично, это нам не помешает. — Она придвинула стул и села рядом. Энтони забеспокоился. — Сегодня мы побеседовали с нашей общей знакомой — Джинни.

— О чем же? — спросил Энтони. Было заметно, что ему неудобно.

— Она говорит, что ты женился на мне только затем, чтобы получить зеленую карту, и что через три недели, когда истечет полгода со дня заключения брака, ты от меня уйдешь. Еще она заявила, будто ты с ума сходишь по ней, ни больше ни меньше. Конечно, она девочка что надо. Чистюля к тому же. Но чистоплотна ли она? Вот что мне хотелось бы знать.

— Не дури, — сказал Энтони, избегая смотреть Беттине в глаза, он начал круговыми движениями пальцев набирать из коробочки грим. Беттина сидела сзади и видела в зеркале, как он поднял голову.

— Что все это значит, Энтони?

— Это значит, что она малость увлеклась.

Беттина сжала ему руку.

— Но хотя бы в чем-то она права? Ты это имеешь в виду? Ты собираешься бросить меня после гастролей? Если это так, скажи лучше сейчас, чтобы я могла привыкнуть к этой мысли. Ведь я жду ребенка, — она начала терять над собой контроль, и в ее голосе послышалось отчаяние, — и мне, конечно, будет «приятно» узнать, что я остаюсь совсем одна.

Он неожиданно вскочил и, в упор глядя на Беттину, перешел на крик, как это уже не однажды бывало:

— Я говорил тебе — избавься от этого проклятого ребенка! Все было бы гораздо проще, если бы ты последовала моему совету!

И, словно пожалев о своих словах, он поник и сел на стул.

— Так, значит, она говорила правду, — угрюмо произнесла Беттина. — Все было ради зеленой карты.

Он честно посмотрел ей в глаза и кивнул:

— Да.

Беттина, услышав это, прикрыла глаза.

— Господи, а я верила тебе, — и она захохотала сквозь хлынувшие слезы. — Какой ты все-таки замечательный артист.

— Ты не права, — потупился Энтони.

— В чем?

— Я любил тебя, на самом деле любил. Но ничто не вечно. Не знаю, как объяснить… Мы такие разные.

— Ублюдок.

Итак, она обманута. Горько обманута. Беттина хлопнула дверью и поспешила за кулисы. Представление прошло гладко, и по окончании спектакля она сразу возвратилась в гостиницу и потребовала отдельный номер. Конечно, вряд ли он придет ночевать, но вдруг? Ей хотелось побыть одной и обдумать случившееся.

Надо возвращаться домой и начать писать пьесу. А через пять месяцев родится ребенок…

Подумав об этом, она зажмурилась, пытаясь не расплакаться, но ничего не получилось. Всякий раз думая о ребенке, которого придется растить одной, без отца, она испытывала страх и растерянность. Хорошо бы позвонить Айво… Хоть кому-нибудь позвонить, одной невыносимо, невозможно. Однако выбора нет.

Проплакав в тоске несколько часов, она наконец уснула. В четыре утра она проснулась, почувствовав колики. Присев на постели, Беттина увидела на простыне кровь. Сперва она страшно испугалась, но потом заставила себя успокоиться. В конце концов, это Атланта. Здесь много хороших больниц. Два дня назад она ходила к врачу, и теперь надо позвонить ему в больницу.

Сестра в приемном отделении, выслушав симптомы, велела ей немедленно приезжать. Она успокоила Беттину, сказав, что, скорее всего, ничего страшного. Кровотечения иногда случаются при беременности, и несколько дней хорошего отдыха помогут ей прийти в норму. Еще сестра посоветовала Беттине приехать с мужем, но Беттина даже не позвонила к нему в номер. Она поспешно оделась, стараясь превозмочь боль, спустилась в вестибюль, вышла на улицу и взяла такси. Уже по пути из номера к выходу из гостиницы боли усилились, появились судороги, а в такси она просто места себе не находила. Водитель увидел в зеркале, как она мучается, а в этот момент она еще и вскрикнула.

— С вами все в порядке, мисс?

Беттина хотела успокоить его, но вновь испытала приступ жгучей боли.

— О, Боже мой… Мне плохо, прошу вас, поезжайте скорее…

Полчаса назад еще было терпимо, а сейчас боль стала невыносимой.

— Лягте на сиденье, — посоветовал водитель.

Она так и поступила, но и в лежачем положении боль не уменьшилась. В движущейся машине нельзя лежать спокойно. Беттина попыталась повернуться на другой бок, вцепилась в сиденье и, не сдержавшись, завопила:

— Скорее! Я больше не могу…

В больнице всю необходимую информацию нашли в бумажнике, извлеченном из сумочки Беттины — удостоверение личности и страховой полис. Беттина от боли почти ничего не соображала, лишь цеплялась за ремни носилок, корчилась и поминутно стонала. Склонившиеся над ней медсестры обменивались многозначительными взглядами, а когда ее осмотрел врач, Беттину немедленно отвезли в комнату для родов. Ребенок появился на свет через полчаса. Недоразвитый плод, изгнанный из чрева под непрекращающиеся вопли Беттины. Мертвый.

23

Самолет совершил мягкую посадку в аэропорту Дж. Кеннеди. Беттина безжизненно смотрела в окно автобуса, катившего к зданию аэровокзала. В больнице она провела неделю и выписалась только сегодня в полдень. На следующий день после выкидыша она позвонила в театр и сказала, что находится в больнице и что врачи прописали ей трехмесячный отдых. Последнее она выдумала, но таким образом можно было прекратить действие контракта. Из Нью-Йорка в тот же день вылетел новый второй режиссер, молодой человек, который искренне жалел о том, что случилось с Беттиной. Он же перевез все ее вещи из гостиничного номера в больницу. Энтони тоже заходил однажды, стыдливо пряча глаза. Он выразил сочувствие, но оба они знали, что это — ложь. Беттина во время его посещения вела себя деловито и обещала связаться с адвокатом сразу по прибытии в Нью-Йорк, то есть на следующей неделе. Она дала согласие не оформлять развод, пока не пройдут три недели, положенные для получения зеленой карты. Затем, посмотрев на Энтони с нескрываемым отвращением, она велела ему убираться. Он задержался в дверях, словно желая что-то сказать, но раздумал и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Больше он не приходил и не звонил, а через два дня театр уехал из Атланты.

За оставшееся время в больнице не произошло ничего особенного. Беттина печалилась и тосковала — не по Энтони, а по умершему ребенку. Ей сказали, что это была девочка. Беттина все дни пролежала в постели, тихонько плача. Сестры внушали ей: не плачь, не поможет, но она ничего не могла с собой поделать. К концу недели она поняла, что это не только из-за ребенка, а из-за всего. Она плакала по отцу, так неожиданно ушедшему от нее, по Айво, с которым она обошлась так дурно и который, в свою очередь, обошелся с ней очень жестко, по Энтони, воспользовавшемуся ею ради зеленой карты, и наконец по навеки потерянному ребенку. Теперь у нее никого и ничего не было. Ни ребенка, ни мужа, ни дома. Никто не ждал ее. В двадцать шесть лет ей показалось, что жизнь подошла к концу.

Эти мысли одолевали ее, когда она отстегивала ремень и затем медленно брела по проходу в самолете. Казалось, все застыло вокруг. Она двигалась словно под водой, ничего не замечая и не слыша. Получив багаж, она наняла носильщика, взяла такси и через сорок пять минут уже открывала дверь квартиры Энтони. Еще раньше она дала себе слово побыстрей собрать вещи и немедленно переехать в гостиницу, но, войдя в квартиру, расслабилась и заплакала. Выдвигая ящики, складывая горой одежду, она вспоминала и плакала, плакала и вспоминала. На сборы хватило двух часов. Да, недолго она тут пожила. Брак с Энтони длился неполных полгода. А с Айво — семь лет. Дважды разведена и теперь — словно лежалый товар.

Поставив чемоданы и сумки у дверей, она спустилась на улицу и взяла такси. К счастью, водитель согласился перетащить вещи вниз. Пришлось четыре раза подниматься и спускаться — лифта в доме не было. За это Беттина дала ему двадцать долларов на чай, когда они приехали к указанному Беттиной отелю. Она покинула мансарду, не испытав никаких эмоций. Наверно, она уже была на это неспособна. Теперь ей лишь бы о себе позаботиться. Неудачница. Какой же дурой она была. Вспомнив об Энтони, Беттина горько усмехнулась.

За время долгих гастролей она, вроде бы, должна была привыкнуть к жизни в гостиницах, но нет — сидя в номере она давилась слезами от тоски. Ей хотелось позвонить Айво, однако это было неудобно. Не с кем поговорить, даже Стива не было в городе. Беттина решила внимательно прочитать объявления в газетах о сдаче квартир внаем, но строчки плыли у нее перед глазами. Не в силах больше терпеть, она сняла трубку и набрала номер. Затаив дыхание, Беттина вслушивалась в долгие гудки. Какая же она дура. Вдруг он скажет ей что-нибудь резкое, вдруг станет корить. Да нет, так поступил бы кто угодно, только не Айво. Ожидая услышать знакомый голос Матильды, Беттина удивилась, когда ей ответила другая женщина.

— Матти?

— Кто говорит?

— Я… Кто вы? Где Матти?

Последовала пауза.

— Она умерла два месяца назад. Меня зовут Элизабет. А вы кто?

— Я… Простите, — Беттина почувствовала, как подступают слезы. — Могу я поговорить с мистером Стюартом?

— Кто вы? — Элизабет явно забеспокоилась.

— Я — мисс Пирс, то есть, я хотела сказать, миссис Стюарт, то есть… Неважно, кто. Он дома?

— Нет, он на Бермудах.

— Ах, вот как. Когда он вернется?

— Не раньше апреля. Он снял там дом. Вам дать телефон?

И Беттина вдруг поняла, что не станет ему звонить. Все правильно. Так и должно быть. Она повесила трубку и тихо вздохнула.

Первая ночь в гостинице была тревожная, бессонная. Наутро пошел снег. Это казалось странным, поскольку она только вчера вернулась оттуда, где царила весна. И попала в зиму, с ветрами и вьюгами, и ей некуда идти. А не уехать ли из Нью-Йорка, подумала Беттина. Что если отправиться на другой конец страны? Но куда? У нее нигде не было ни друзей, ни родственников, и вдруг, вот странно, ей захотелось полететь в Калифорнию, в Сан-Франциско, где когда-то она провела сказочную неделю с Энтони. Пусть без него, но там ей наверняка станет лучше.

Чувствую себя авантюристкой, она позвонила в авиакомпанию и через полчаса поехала в банк. Получив драгоценности, которые она хранила в кожаной шкатулке, Беттина улыбнулась. Может быть, это означает, что она больше никогда сюда не вернется. На этот раз она сама приняла решение и сама расстается с прежней жизнью.

В аэропорт Беттина приехала, взяв с собою все свои вещи. Предварительно она позвонила в тот пансионат, где останавливалась когда-то с Энтони, и заказала комнату с видом на бухту. Может, это и глупо — останавливаться в том же месте, но ей на самом деле этого хотелось. Там было так замечательно, и неважно, что с этим связано много воспоминаний. Теперь это ничего не значит. Энтони умер для нее.

Перелет в Сан-Франциско не показался ей утомительным, ведь она привыкла чуть ли не ежедневно менять города, и ее не поразило то, что утром она шла по заснеженному городу, а вечером очутилась на благоухающем весной западном побережье. Сан-Франциско все так же прелестен. Таким она запомнила его во время первого приезда. К себе в номер Беттина вошла с довольной улыбкой, и только ближе к ночи видения стали терзать ее. Она приняла две таблетки аспирина и через час, в отчаянии, вышла на улицу. Возвратившись в пансионат, она приняла еще две таблетки и, наконец, в три утра извлекла из пузырька, который ей дали в больнице, таблетку снотворного. Ее предупреждали, что поначалу у нее будут проблемы со сном. Но даже снотворное не помогло. Она лежала и смотрела на стоявший на прикроватной тумбочке пузырек. Так прошло, казалось, несколько часов. И вдруг она нашла ответ, удивившись, почему не подумала об этом раньше. Зачем было лететь в Сан-Франциско, когда всем, что ей было нужно, она располагала в Нью-Йорке. Вот ведь в голову не пришло. Беттина улыбнулась своим мыслям. Теперь все стало на свои места. Так просто… Так просто… Она сходила в ванную, наполнила водой стакан и, одну за другой, приняла все таблетки, что были в пузырьке. Ровно двадцать четыре.

24

Над головой — нестерпимый свет, он слепит, а потом слабеет и исчезает совсем. Жужжание каких-то аппаратов, кажется, кого-то рвет, странное ощущение чего-то шершавого, проникающего в глотку. Она ничего не помнила, не могла вспомнить. А потом до нее дошло. Она в больнице. Да, конечно, у нее был выкидыш. И вновь она погрузилась в сон.

Сколько дней — а может, лет? — так прошло, она не знала. Проснувшись, она увидела, что над ней склонился какой-то странный человек. Высокий, темноволосый, кареглазый, приятной наружности, в бледно-желтом, застегивающемся сзади, халате. И тут она вспомнила. Она — в больнице. Правда, не совсем ясно, по какому поводу.

— Миссис Стюарт? — спросил этот странный человек.

Беттина отрицательно покачала головой. Она так и не изменила запись в страховом полисе, когда вышла замуж за Энтони.

— Нет, Пирс, — хрипло ответила Беттина, удивляясь своему голосу, и опять замотала головой: — Нет, я хотела сказать, Дэниелз. Беттина Дэниелз.

Но и это тоже прозвучало странно. Она уже отвыкла произносить это имя вслух.

— Да у вас целая коллекция имен! — удивился он. — Не возражаете, если я сяду и мы немного поговорим?

Теперь Беттина поняла, почему он хочет поговорить с ней.

— Расскажите, что произошло прошлой ночью.

Она отвернулась от него и стала смотреть в окно. Сквозь туман виднелись контуры моста «Золотые ворота».

— Где я?

Он понял, что Беттина уходит от разговора.

— В больнице «Креденс».

Беттина кивнула и едва заметно улыбнулась, а потом с беспокойством спросила:

— Надо ли нам обсуждать эту тему?

— Да, — твердо сказал он. — Не знаю, как давно вы в Сан-Франциско и каковы порядки в Нью-Йорке, но если вы не хотите остаться надолго в отделении психиатрии, нам необходимо поговорить.

Беттина угрюмо кивнула, и он повторил вопрос:

— Итак, что произошло прошлой ночью?

— Я приняла несколько таблеток снотворного, — прохрипела Беттина. — Неужели это мой голос так странно звучит?

Он улыбнулся, и сразу стало видно, что он совсем не стар. Он был очень симпатичный, хотя ужасно серьезный, не склонный к игривому тону.

— Мы сделали вам промывание желудка, поэтому несколько дней голос ваш будет с хрипотцой. Это из-за резиновой трубки, которую мы вводили вам через горло. А теперь о снотворном. Вы сделали это намеренно или по неосторожности?

Беттина не знала, как лучше сказать, поэтому ответила:

— Кто его разберет.

Он строго посмотрел на нее.

— Мисс Стюарт… Дэниелз, или как вас там, я с вами не в игры играю. Или мы будем говорить, или нет. Мне надо знать, что случилось прошлой ночью, иначе я запишу в карте заключение о необходимости недельного обследования.

Беттина разозлилась. Она, прищурившись, стала хрипеть на него, а он с трудом сдерживал улыбку.

— Я правда не знаю, что со мной случилось. Вчера я прилетела из Нью-Йорка, а несколько дней назад меня выписали из больницы после выкидыша. Там мне дали эти таблетки, но я или слишком много их приняла, или таблетки оказались очень сильными… Не знаю.

Беттина лгала вполне сознательно. Теперь ей все равно. Какое его дело, что случилось? Даже если она хотела убить себя? Ну, не получилось, ведь это тоже касается только ее. Она не обязана ничего ему говорить. И то, что у нее «коллекция имен», тоже не его дело.

— В какой больнице вы лежали после выкидыша? — спросил он и занес карандаш над картой, нисколько не сомневаясь, что она лжет от начала до конца, однако Беттина с такой готовностью назвала госпиталь в Атланте, что он удивленно посмотрел на нее. — Вы действительно много ездили по стране?

— Да. Я работала вторым режиссером гастрольного театра, и во время турне случился выкидыш. Неделю я провела в больнице, после чего вернулась в Нью-Йорк.

— А сюда приехали по делам? — с любопытством спросил он. Беттина отрицательно помотала головой. Сначала ей хотелось рассказать, зачем она приехала сюда, потом она решила солгать что-нибудь насчет туристической поездки и в конце концов она все-таки отважилась хотя бы об этом рассказать честно.

— Нет, жить.

— Вчера?

Беттина кивнула.

— С мужем или нет?

— Ни то и ни другое, — с трудом улыбнулась Беттина.

— Как это? — наивно спросил врач.

Беттина подумала, что он смеется над ней.

— В настоящее время я развожусь.

— И он, позвольте предположить, остался в Нью-Йорке?

Беттина улыбнулась.

— Не угадали. Он продолжает гастроли.

— Теперь начинаю понимать. Сколько лет состояли в браке?

Беттину так и подмывало произвести на него впечатление, сказав: «Какой брак вы имеете в виду — первый или второй?», но она отказалась от этой затеи и сделала неопределенный жест, предоставив ему думать, что хочет.

Он вздохнул и отложил карандаш.

— А теперь о выкидыше, — мягко произнес он, зная, как нелегко ей говорить об этом. — Были осложнения? Сколько продолжались судороги?

Она отвернулась и потухшими глазами стала смотреть на мост.

— Нет, не думаю, что были какие-то осложнения. В больнице меня продержали всего неделю. Я… Это произошло в одну ночь. Я проснулась под утро, поехала в больницу, мне было очень худо. А что было после — не помню. Наверно, все заняло не слишком много времени. Только, — ее передернуло, и она вытерла слезу, — очень больно было.

Врач понятливо кивнул. Ему понравилась эта рыжеволосая девчонка. Не совсем рыжеволосая, скорее, каштановая. И с бездонными изумрудно-зелеными глазами.

— Простите, мисс…

Он запнулся, и она с улыбкой сказала:

— Беттина. Вот такие дела. Правда, муж все равно не хотел этого ребенка.

Она вздрогнула от неприятных воспоминаний.

— Поэтому вы оставили его? — забыв о карте, спросил врач.

— Нет, — повесила голову Беттина. — Были обстоятельства, о которых я ничего не знала. Непреодолимые разногласия… — И вдруг ей захотелось рассказать ему, ничего не тая. — Он женился на мне только затем, чтобы получить зеленую карту, постоянный вид на жительство. Он англичанин. Стало очевидным, что это — единственный мотив для вступления в брак. — Беттина попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась горькая усмешка. — А он мне про это, естественно, не рассказал. Конечно, я знала, что ему нужна зеленая карта, но не думала, что он женился на мне исключительно ради этого. Я думала, что… да что там говорить. Короче, ему надо было прожить со мной полгода, которые истекают на следующей неделе. Конец замужеству и, так уж вышло, конец мечтам о ребенке. Все произошло одновременно.

Ему хотелось сказать, что, может, оно и к лучшему, однако, он счел это неуместным. Он знал за собой грех излишне резкой прямоты и не желал позволять себе это по отношению к Беттине. Она казалась такой хрупкой и незащищенной на большой больничной кровати.

— У вас здесь есть родственники?

— Нет.

— Друзья?

Она опять покачала головой.

— Никого у меня нет, одна я.

— Вы собираетесь поселиться здесь?

— Да, видимо.

— Совсем одна?

— Надеюсь, так будет не всегда, — сказала Беттина, и в глазах у нее на мгновение зажглись искорки. — Мне очень нравится здесь. Хочу начать в этом месте новую жизнь.

Он с пониманием кивнул, но про себя поразился ее отваге. Так далеко уехать от знакомых и родных.

— Ваша семья осталась в Нью-Йорке, мисс … э-э… Беттина?

— Нет, родители у меня умерли, а больше никого нет.

Айво не в счет. Для нее его тоже нет.

— Скажите мне откровенно, и это останется между нами, зачем вы сделали это? Прошлой ночью.

Беттина посмотрела на него и на мгновение, только на мгновение, подумала, что ему можно доверять, но в ответ пожала плечами:

— Сама не знаю. Я стала думать… о муже… об ошибках, которые совершила… о ребенке. Разнервничалась, приняла аспирин, пошла прогуляться, и вдруг все навалилось на меня разом, хотя я сама не своя с того момента, как лишилась ребенка, ни о чем не хочется думать, все безразлично… — она посмотрела на доктора и зарыдала. — Если бы я… если бы я не поехала в это турне, я бы не потеряла ребенка. Я чувствую себя так виновато, я…

Беттина вдруг поняла, что рассказывает ему то, в чем боялась признаться даже самой себе. Она непроизвольно потянулась к нему, а он утешал ее, нежно поддерживая ей голову.

— Все хорошо, Беттина, все хорошо… Вполне нормально так думать в вашем состоянии. Надеюсь, вам сообщили, что вы не доносили бы ребенка в любом случае. Некоторым детям просто не суждено родиться.

— А если бы она родилась? Тогда получается, что я убила ее? — горестно спросила Беттина.

Он покачал головой.

— Когда плод развивается нормально, вы можете делать что угодно — ходить на лыжах, бегать по лестнице — и вы не потеряете ребенка. Поверьте мне, значит, так было суждено.

Беттина откинулась на подушку и тревожно посмотрела на него.

— Благодарю вас.

А потом, с неожиданным беспокойством, добавила:

— Теперь вы меня отдадите в руки психоаналитиков? И поместите к сумасшедшим из-за того, что случилось прошлой ночью?

Он улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет. Я хочу, чтобы вас осмотрел гинеколог. Надо удостовериться, что с вами все в порядке. И еще я хочу, чтобы вы остались тут на несколько дней, чтобы прийти в себя, отдохнуть, окрепнуть. Мы даже дадим вам снотворное, но принимать его вы будете под нашим контролем. А вообще вы у нас не первая, только обычно у наших пациенток есть или муж, или родные, к которым можно вернуться из больницы. Одной, конечно, очень тяжело.

Беттина неохотно кивнула. Он, кажется, понял, в чем дело.

— Мне бы хотелось еще поговорить с вами, — мягко сказал врач с добродушной улыбкой, — не возражаете?

Она опять медленно кивнула.

— Нет. Кстати, кто вы по специальности?

Может быть, он психоаналитик и только играет с ней.

— Терапевт. Если вы останетесь в нашем городе, можете рассчитывать на помощь терапевта. И, если не будете против, на поддержку друга. — Он улыбнулся и протянул ей руку. — Я — Джон Филдз. Кстати, откуда у вас столько имен?

Она усмехнулась. Если он хочет быть ее врачом и другом, ему можно знать всю правду.

— Пирс — фамилия моего последнего мужа, Дэниелз — девичья фамилия, которую я намереваюсь вернуть, а Стюарт, — она лишь на долю секунды нерешительно запнулась, — фамилия первого мужа. Я дважды была замужем.

— Сколько вам лет, вы сказали? — с улыбкой спросил он, направившись к двери.

— Двадцать шесть.

— Неплохо, Беттина, совсем неплохо.

Он помахал рукой на прощание и собрался уходить, но на пороге остановился и еще раз взглянул на нее.

— Уверен, что вы скоро поправитесь, — сказал он и улыбнулся так ободряюще, что Беттина поняла — все будет хорошо.

25

— Как чувствуете себя, Беттина? — с улыбкой спросил Джон Филдз, входя в палату.

— Прекрасно, — улыбнулась в ответ Беттина. — Мне намного лучше.

Ночью она спала крепко, как дитя. Ее не мучали кошмары, не терзали призраки прошлого. Ей даже не понадобилось снотворное, она просто уткнулась в подушку и заснула. Жизнь в больнице отличалась удивительной простотой.

Внимательные люди в белых халатах всегда были готовы прийти на помощь, отвлечь от тягостных воспоминаний, охранить покой. За весь год Беттина впервые чувствовала себя столь безмятежно. Поэтому, обратившись к симпатичному молодому доктору, она сказала:

— Мне не хотелось бы уходить отсюда.

— Почему? — озабоченно спросил Филдз. Он и так не допустил к Беттине психиатра, взяв это под свою ответственность. Однако он не думал, что у нее депрессия зашла так далеко.

Беттина смотрела на него, по-детски улыбаясь, но ее огромные зеленые глаза никак не могли сосредоточиться на чем-то одном: они блуждали. Нет, выглядела она вполне нормально, и все-таки Джон Филдз намеревался наблюдать за ней после выписки из больницы.

Беттина опять откинулась на подушку и тихо вздохнула.

— Почему не хочу выписываться? — она попыталась остановить свой взгляд на докторе. — Потому что здесь все легко и просто. Я не хочу искать квартиру, работу, думать о деньгах, ходить в магазины, готовить. Не хочу говорить с адвокатом. Здесь мне не надо даже одеваться и делать макияж.

Незадолго до прихода врача она полчаса принимала ванну, и сейчас ее каштановые волосы украшала белая шелковая лента. Она была молода, мила и совсем не хотела думать о жизненных трудностях. В такие моменты Беттина выглядела не на двадцать шесть, а на шестнадцать.

— Ну вот вы и назвали причины, по которым некоторые пациенты предпочитают оставаться в психиатрических клиниках на долгие годы, а иногда и на всю жизнь. — И он продолжил уже спокойнее: — Неужели вы этого хотите? Разве так уж трудно одеться или сходить в магазин?

Беттина испугалась, услыхав его слова, и поспешила отступить:

— Нет, нет, конечно нет. — И все же ей хотелось объяснить ему, что она имела в виду, чтобы он не считал ее сумасшедшей. — Я долгие годы была, — она замолчала, подыскивая нужные слова, а он тем временем внимательно смотрел на нее. — Я долгие годы жила под давлением обстоятельств, была сильно загружена.

«Господи, может я не докопался до главной причины ее срыва?» — подумал Джон. Он не сводил с нее глаз, размышляя, стоит ли выписывать ее так рано.

— Какое давление вы имеете в виду? — спокойно спросил он и, придвинув к кровати стул, сел рядом.

— Видите ли, — она опустила глаза, разглядывая свои руки, — я выступала настоящей домоправительницей, под моим началом были слуги, так продолжалось много лет. Мужья и отец последние пятнадцать лет составляли главный предмет моих забот.

— Пятнадцать лет? — удивился Филдз. — А ваша мать?

— Она умерла от лейкемии, когда мне было четыре.

— И ваш отец больше не женился?

— Естественно, нет, — заявила Беттина и прибавила, уже мягче: — Зачем ему была нужна жена? У него была я.

Он в ужасе вытаращил глаза, так что Беттина поспешила развеять его предположения, подняв руку и энергично помотав головой.

— Нет, вы не то подумали. Такие, как мой отец, женятся ради чего угодно — удобства, общения — но не ради того, что побуждает вступать в брак обычных людей. Им нужен советчик, постоянный компаньон в путешествиях, хранитель покоя. Всем этим была для него я.

Вглядываясь в нее, он очаровывался ею все сильней. Как много ей довелось изведать. Она даже стала старше выглядеть, заговорив о своей жизни. Она очень красивая, такой женщины он еще не встречал.

— А вообще-то, — продолжала Беттина, — я думаю, что многие женятся или выходят замуж ради удобства и общения.

— Вы тоже?

— Отчасти, — улыбнулась она и откинула голову на подушку, полуприкрыв глаза. — Но я была влюблена.

— В кого? — спросил он почти шепотом.

— В человека, которого звали Айво Стюартом. — Беттина продолжала говорить, глядя в потолок, потом перевела взгляд на доктора. — Не знаю, будет ли вам это интересно, но он много лет был издателем «Нью-Йорк Мейл» и совсем недавно отошел от дел.

— И он стал вашим мужем? — удивился Джон. Видимо, слова Беттины произвели на него совсем не то впечатление, какого она ждала. — Как вы с ним познакомились?

Он до сих пор не мог понять ее, не мог вместить в себя то, что она рассказывала. Да, она работала в каком-то гастрольном шоу, но откуда тогда в ней эта светскость, это королевское достоинство. Каким образом девушка из разъездного театрика могла выйти замуж за газетного магната? Или она лжет? А может, она и впрямь сумасшедшая? Может, надо провести углубленное обследование?

Беттина снисходительно улыбалась, глядя на врача.

— Тогда надо все рассказать с самого начала. Вы слыхали когда-нибудь о Джастине Дэниелзе?

Глупый вопрос. Беттина задала его просто так, для эффекта.

— Писатель?

Она кивнула.

— Да. Он — мой отец.

И она охотно поведала ему историю своей жизни, во всех подробностях. Ей, правда, было необходимо выговориться.

Когда она закончила рассказ, не пропустив ни одной существенной детали и поделившись надеждами и мечтами, он спросил:

— И что теперь, Беттина?

Она открыто посмотрела ему в глаза.

— Кто знает? Думаю, мне надо начинать новую жизнь.

Но за спиной — груз прожитых лет. Трудно с такой тяжелой ношей все начинать сначала. Вот она рассказала ему все, а легче не стало.

— Почему вы остановили свой выбор на Сан-Франциско?

— Не знаю. Под влиянием момента. Вспомнила, как мне здесь было хорошо. Кроме того, меня здесь никто не знает.

— А вы не боитесь этого?

Беттина улыбнулась:

— Боюсь немного. Но сейчас от этого даже легче. Иногда хорошо жить в полной безвестности. Здесь я все начну сызнова. Я смогу быть просто Беттиной Дэниелз, чтобы понять, чего я на самом деле стою.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Во всяком случае, чтобы забыть, кем вы были прежде.

Беттина взглянула на Джона и поняла, что он заблуждается.

— Дело не в этом. Все, что было в прошлом — это не зря. И я не отрекаюсь от прежней Беттины. Разве что последнее замужество было ошибкой. Но когда я жила с отцом, — она замолчала, подыскивая нужные слова. — Это была необыкновенная жизнь. Я бы ее ни на что не променяла.

Джон с сомнением покачал головой.

— Вы не испытали того, что бывает в жизни нормальных людей. У вас не было любящих родителей, простой домашней обстановки, вы не дружили со сверстниками, не общались с ними вне школьных стен. Вы не учились в колледже, где могли бы встретить хорошего парня и выйти за него замуж. Вас окружали странные, эксцентричные люди шоу-бизнеса, много старше вас. Жизнь ваша была наполнена кошмарами.

— Вы чересчур сгущаете краски, — обиделась Беттина. Неужто история ее жизни производит на людей такой впечатление? Кажется безобразной, фатовской? А может, так оно и было? От горькой обиды захотелось плакать, но распускаться было нельзя.

А Джон в этот момент опомнился. Что же он делает? Она — его пациентка, а он травит ее. Он виновато посмотрел на Беттину и взял ее за руку.

— Простите, я не должен был этого говорить. Не знаю, как вам объяснить, но все, что вы рассказали, произвело на меня такое гнетущее впечатление. Мне горько, что вам пришлось пройти через все это, и я искренне озабочен тем, что с вами будет.

Беттина недоуменно посмотрела на него, все еще переживая несправедливую обиду.

— Благодарю вас, хотя вам не за что извиняться. Вы имеете право высказать свое мнение. Как я уже сказала, я собираюсь обосноваться в вашем городе, и я хотела бы иметь в вашем лице не только врача, но и друга.

Да, наступила пора узнать, как живут остальные, «нормальные», как сказал бы Джон, люди.

— Надеюсь, так и будет. Но я действительно очень сожалею. У вас была трудная жизнь, и вы заслужили право на лучшую долю.

— Кстати, а откуда вы родом?

— Из Сан-Франциско. Я прожил здесь всю жизнь. Здесь вырос, здесь учился в Стенфордском университете. Все вполне заурядно, а точнее сказать, спокойно и нормально. Когда я сказал, что вы имеете право на лучшую долю, я имел в виду любящего, без вредных привычек, здорового и душой и телом мужа, который не был бы вчетверо, а то и впятеро старше вас, двоих детей и приличный дом.

Беттина метнула на него недобрый взгляд. Неужели он не понял, что в ее жизни было много прекрасного, и какова бы она ни была — это ее жизнь?

Он, словно прочитав что-то в ее глазах, спросил:

— Надеюсь, вы не собираетесь опять искать работу в театре?

Она покачала головой.

— Нет, мне надо начинать мою пьесу.

Ему это не понравилось.

— Беттина, почему бы вам не устроиться на постоянное место? Думайте о чем-нибудь попроще. Вы можете найти работу в конторе, в музее, в страховой компании. Там вас будут окружать счастливые, неиспорченные люди. И ваша жизнь быстро станет на нормальные рельсы.

Беттине никогда раньше не приходило в голову стать страховым агентом или музейной смотрительницей. Это не для нее. Все, в чем она понимала толк, — это литературная и театральная работа. Но, может быть, он и прав? Может, все это — ненормально, и ей следует держаться подальше от этого? Ах да, чуть не забыла.

— Помогите мне найти опытного адвоката.

— Непременно, — с улыбкой обещал Джон и что-то записал в блокнот. — Один из моих лучших друзей, Сет Уотерсон. Рекомендую, он вам очень понравится. А его жена — медсестра. Мы с Сетом вместе учились в школе, а после — в Стенфорде, но, конечно, на разных факультетах.

— И он, разумеется, неиспорчен и без вредных привычек? — съязвила Беттина.

— Да, и скоро вы убедитесь, что это не так уж плохо, — спокойно ответил Джон и склонил голову, словно обдумывая что-то. Он не был уверен, правильно ли поступает, но все-таки решил попробовать. Так надо. — Беттина, — начал он и опять нерешительно замолчал. Она ждала, что он скажет. — Я хочу предложить вам кое-что, пусть это не покажется вам неэтичным, это для вашей же пользы.

— Вы меня заинтриговали.

— Я хотел бы пригласить вас пообедать с Сетом и Мэри Уотерсонами. Как вы на это смотрите?

— Превосходно. Что же тут неэтичного? Мы же друзья.

Он робко улыбнулся, и Беттина ободрила его ответной улыбкой.

— Так, значит, договорились?

Она согласно кивнула.

— Тогда я позвоню им и дам знать, где и когда, прежде чем вы уйдете отсюда.

— Кстати, когда меня выпишут?

Они оба забыли затронуть этот вопрос, поскольку в самом начале разговор перешел на историю жизни Беттины.

— Что, если сегодня?

Значит, придется возвращаться в тот пансионат, подумала Беттина. Ей не слишком-то улыбалось это. Теперь ей не хотелось возвращаться в то место, где она останавливалась когда-то с Энтони.

— Что-нибудь не так? — озабоченно спросил Джон.

Но она торопливо покачала головой.

— Нет, все в порядке.

Надо самой справляться со своими трудностями. Он прав. Ей нужна нормальная жизнь, немудреная работа. С пьесой еще полгода можно подождать. Прежде всего — работа, квартира и развод. Первое и второе она найдет себе сама, а с разводом, даст Бог, поможет друг Джона. Ей предстоит расстаться не только с конкретным человеком. Джон открыл ей глаза. Ей предстоит расставание со всем, что было прежде.

26

Через пять дней Беттина подыскала себе квартиру — крохотную, однокомнатную, но с видом на бухту и весьма оригинальную. Первоначально этот дом был особняком в очаровательном викторианском стиле, принадлежавшим троим владельцам. Потом они надстроили для себя два этажа, а нижний разделили на две квартиры, которые сдавали внаем. Беттине досталась та, что побольше, и она была просто прелесть, с камином, двумя окнами до пола, маленьким балконом, темной кухонькой с раздвижной дверью, ванной и потрясающим видом из окна. Беттина сразу в нее влюбилась, и, главное, она была ей вполне по карману. Плата оказалась столь низкой, что ее с избытком покрывало содержание от Айво, которое Беттина получала и рассчитывала получать впредь, несмотря ни на что.

На третий день после того, как Беттина поселилась на новом месте, к ней заглянул Джон Филдз. Их ждали к обеду его друг — адвокат с женой.

— Беттина, вот увидишь, они тебе очень понравятся.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Но ты мне не сказал — как тебе моя квартира?

Он похвалил только вид из окна и больше ничего не отметил. Они подошли к малолитражке грязно-голубого цвета. Ни в его машине, ни в его одежде, ни в нем самом не было ничего показного, нарочитого. Все подбиралось со вкусом, но не бросалось в глаза — серый твидовый пиджак, серые брюки, сорочка классического покроя, до блеска начищенные башмаки. С ним Беттине было удивительно спокойно, он и в привычках, и во вкусах был на редкость предсказуем. Пример для подражания любому американцу, воплощенная мечта матери об идеальном сыне. Красивый, воспитанный, умный, выпускник Стенфорда, доктор. Беттина не могла удержаться от доброй улыбки, глядя на него. Действительно, до чего же обаятелен. Она даже стеснялась в его присутствии. Словно все, что ее окружало, выглядело чрезмерно дорогостоящим, с потугами на роскошь. Возможно, он прав. Ей многому предстоит научиться.

— Ну так что, доктор, как вам моя квартира? Не правда ли, настоящая находка?

Он улыбнулся:

— Хорошая квартира. Мне нравится. Только немного смахивает на декорации к кинофильму. Честно говоря, я сначала подумал, что ты сняла все три этажа.

Она мило улыбнулась, он помог ей залезть в машину и захлопнул за ней дверцу. Беттину одолели сомнения, правильно ли она выбрала платье. Она надела белое, шерстяное — то, что купила в Париже вместе с Айво. Далеко не роскошное, но сразу видно, что не дешевка. Очень простого покроя, с длинным рукавом и маленьким воротничком. В качестве дополнения Беттина остановила свой выбор на скромной нитке жемчуга, на ноги надела черные кожаные туфли от Диора. Однако когда они подъехали к дому Уотерсонов в пригороде Сан-Франциско, ей стало ясно, что она в очередной раз оплошала.

Дверь открыла Мэри Уотерсон. Она была в мужской сорочке, пуловере с треугольным вырезом на груди, в джинсах и шлепанцах на босу ногу. Тут же к дверям вышел широко улыбающийся Сет. Его одежда в простоте не уступала наряду Мэри. По сравнению с ними даже Джон выглядел разряженным, но ему было простительно — он с работы. А вот Беттину ничто не оправдывало. Знакомясь с Уотерсонами, она смущенно пожала им руки, но скоро освоилась и перестала стесняться. Сет был высок и красив. Волосы у него были песочно-желтого цвета, на лоб падала густая челка, а ноги показались Беттине такими же длинными, как у Айво. Мэри, напротив, была маленькая, темноволосая и, несмотря на портившие ее очки в роговой оправе, очень симпатичная. Если бы не брюшко, она выглядела бы такой же худенькой, как Беттина. Немного позже, заметив, что Беттина бросила взгляд на ее выпяченный живот, Мэри со смехом сказала:

— Кошмар, правда? Терпеть не могу это состояние, все думают, что я располнела, — с этими словами она любовно похлопала себя по животу и объяснила: — Второй на подходе. А дочка спит наверху.

— Правда? — воскликнул Джон. Мужчины ненадолго отлучались, и вот опять присоединились к Беттине и Мэри. — Жалко, я думал, мы ее увидим.

Он произнес это с добротой и нежностью. Беттина с сожалением отметила про себя, что ей вот не попался мужчина, который с такой заботой относился бы к детям. Об Айво нечего говорить. А Энтони с первого момента ненавидел их будущего ребенка. Беттина с болью посмотрела на Мэри, ведь всего лишь несколько недель тому назад и она была беременна.

— Когда ждете пополнение? — с участием спросила Беттина.

— Не раньше августа.

— Вы еще работаете?

Мэри лишь засмеялась в ответ.

— Нет, боюсь, как бы чего не вышло. До рождения дочки я работала сестрой в родильном отделении, а теперь, видимо, стану их постоянной пациенткой.

Все, кроме Беттины, засмеялись, а она почувствовала себя лишней. Джон прав. Есть все-таки нормальная жизнь. Ей захотелось стать такой же, как они.

— А сколько вашей дочке?

— Год и семь месяцев.

Беттина кивнула.

— А у вас есть дети?

Беттина уныло покачала головой.

На обед были бифштексы, приготовленные Сетом. К ним подали дешевое красное вино. После кофе Джон предложил Мэри помочь мыть посуду, а Сет, как было условлено с Джоном, подошел к сидевшей в одиночестве Беттине.

— Насколько я понял, вы хотите развестись с мужем?

Она смущенно подняла на него глаза, а он продолжил:

— Джон сказал мне, что вы ищете адвоката. Если не возражаете, я мог бы взяться за это дело.

Она благодарно кивнула.

— Приходите ко мне завтра в офис. Скажем, в два.

— Большое спасибо.

Вскоре в гостиную вернулись Мэри и Джон. Беттина находилась в несколько подавленном состоянии. Она по-хорошему завидовала этим людям. Сколько ей предстоит, чтобы стать хоть немного похожей на них. Если они узнают всю правду, они никогда не примут ее. Мэри тридцать пять, мужчинам — по тридцать шесть, и все они успели сделать карьеру: кто на поприще медицины, кто — в юриспруденции. У Сета и Мэри хороший дом в пригороде, ребенок, и скоро родится второй. У Беттины нет ничего. Они, конечно же, не примут ее.

На обратном пути Беттина поделилась своими горестными сомнениями с Джоном.

— Не надо им ничего рассказывать, — посоветовал он. — Им вовсе не обязательно все знать. Разве не по этой причине ты решила начать новую жизнь в незнакомом городе?

— Но вдруг все всплывет само собой. Отец был очень известен. Я могу случайно встретить кого-нибудь из старых знакомых.

— Маловероятно. И потом — прошло так много времени, вряд ли тебя узнают. А главное — никто не должен знать о том, что ты была замужем. Это осталось позади. Ты начинаешь новую жизнь. Ты еще очень молода. Никому и в голову не придет, что ты дважды была замужем.

— Разве это так позорно? — не унималась Беттина.

Джон долго ничего не отвечал, а потом сказал:

— Беттина, об этом никто не должен знать.

Он так и не сказал то, что обязан был сказать. Щадя ее, он не называл вещи своими именами.

— Вы договорились с Сетом?

— Да, — кивнула Беттина.

— Вот и хорошо. Теперь у тебя одной заботой меньше. Осталось только найти работу.

«Не хочется, — подумала Беттина. — Но надо. Без этого нельзя. Иначе Джон не сможет уважать меня». Она поняла, как много значит для нее мнение этого человека.

27

Через две недели она нашла работу в картинной галерее на Юнион-стрит. Место было скромное и невысоко оплачиваемое, но трудиться приходилось помногу. Рабочий день начинался в десять и заканчивался в шесть. Беттина весь день сидела за столиком и приветливо улыбалась редким посетителям. К вечеру она очень уставала, хотя весь день, вроде бы, ничего не делала.

Вот она и стала одной из представительниц великой армии трудящихся — работала полный день, вместо удовлетворения испытывая усталость, надеялась, что когда-нибудь найдет что-нибудь поинтереснее.

Джон два-три раза в неделю заходил за ней, и они отправлялись в кино или в ресторан, а в последнее время стали проводить вместе уикэнды. Он обожал играть в теннис и ходить под парусом. Их совместные поездки на природу благотворно сказались на Беттине — она стала лучше выглядеть, темно-золотистый загар очень шел ей, выгодно подчеркивая рыжину волос и изумрудный блеск глаз. Четыре месяца, проведенные в Сан-Франциско, во всех отношениях пошли ей на пользу.

Как-то вечером они ужинали дома у Джона и засиделись за кофе.

— Давай заглянем сегодня к Уотерсонам, — предложил Джон. — Сет говорит, что Мэри стала очень раздражительна. Врач не разрешает ей выезжать в город. Первый раз она родила очень быстро, роды продолжались меньше двух часов, и теперь он боится, что она вообще не успеет доехать до больницы.

— Господи, — прошептала Беттина, — все, что связано с родами, так пугает меня.

— Но ты уже была беременна, — удивился ее реакции Джон. «Иметь ребенка — это нормально, — подумал он, — так почему же все женщины так боятся?»

— Да, мне очень хотелось ребенка, но стоит только подумать о том, чем все закончилось, я начинаю до смерти бояться.

— Но почему? Не надо говорить глупости. Тут нечего бояться. Мэри вот, совсем не боится.

— Она — медсестра.

Вдруг Джон посмотрел на Беттину как-то по-особому нежно.

— Если у тебя будет ребенок, я обещаю тебе быть рядом во время родов.

Беттина сперва ничего не поняла. Что он имеет в виду? Будет рядом как друг? Как врач? Она ничего не понимала, несмотря на то, что вот уже три месяца они спали вместе. В их отношениях было что-то целомудренное, и она относилась к нему не как к любовнику, а как к другу.

— Спасибо.

— Видно, что ты не очень радуешься такой перспективе, — улыбнулся Джон, и Беттина засмеялась в ответ.

— Все это, кажется, случится не скоро.

— Почему, Беттина? — спросил Джон и улыбнулся еще нежнее. — Ты можешь родить ребенка уже в следующем году.

Однако это не входило в ее планы. Она собиралась писать пьесу.

— Но это не означает, что я хочу.

Джон счел ее замечание слишком осторожным и засмеялся:

— Но ты действительно можешь. Давай посмотрим… Когда уладятся все формальности с разводом?

Беттина почувствовала, как сильно забилось у нее сердце. Почему он интересуется этим? Что у него на уме?

— Через два месяца, в сентябре, — спокойно сказала она.

— Тогда мы сможем пожениться, ты забеременеешь и на будущий год в июле родишь. Ну как?

Он почти вплотную приблизился к ней и начал нежно поглаживать ее.

— Джон, ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Но не слишком ли это поспешно? Нельзя же на следующий день после развода вновь вступать в брак?

Джон посмотрел на нее с нескрываемой нетерпимостью.

— А почему? Ради чего мы должны ждать?

Беттина, испугавшись его неодобрения, пробормотала:

— Не знаю.

Да, такие, как Джон Филдз, не могут долго «жить с женщиной», они женятся, заводят ребенка. Теперь Беттина убедилась в этом. Он не обведет ее вокруг пальца, не обманет. Если не уступить его требованию, все в жизни опять пойдет наперекосяк. Она так и не станет «нормальной». А ей этого очень хотелось.

— Бетти, в чем дело?

Она терпеть не могла это уменьшительное обращение, но ничего не говорила Джону, потому что все остальное в нем нравилось ей: то, что он любит ее, его надежность, верность и даже то, что рядом с ним она чувствовала себя заурядной, ничем не примечательной женщиной. Она любила играть с ним в теннис, ходить в ресторан и ездить с его друзьями в яхт-клуб. Такой жизни она не ведала прежде. Никогда. До встречи с мистером Джоном Филдзом. Но выйти за него замуж? В третий раз? И уже в этом году?

— Не знаю. Очень уж скоро, — еле слышно прошептала Беттина.

Джон с несчастным видом сказал:

— Понимаю.

И отошел к окну.

28

На следующее утро по дороге в галерею Беттина обдумывала предложение Джона. Чего же еще ей надо? Почему она не пришла в восторг? Потому что, ответила она сама себе, ей хочется не только мужа и детей, ей нужно нечто большее. Она хотела обрести себя, Беттину, девушку, утраченную во время нескончаемой перемены мест и фамилий. Она должна обрести себя, не то станет слишком поздно.

Беттина затормозила у светофора. Она вновь и вновь вспоминала, какие несчастные глаза были у Джона, когда она сказала, что со свадьбой торопиться не стоит. Но ведь и правда не стоит. По крайней мере, ей. Как же тогда пьеса? Если она сейчас выйдет замуж, она так и не напишет ее, став миссис Джон Филдз и все свое время посвящая мужу. Не этого она хотела, она хотела… Сзади раздались нетерпеливые автомобильные гудки. Беттина вспомнила, где она, и тронулась с места. Однако она вела машину невнимательно, едва глядя на дорогу. Она все вспоминала несчастные глаза Джона, когда сказала… Вдруг что-то ударило в бампер, и Беттину вывел из задумчивости пронзительный женский крик. Она испуганно надавила на тормоз и, по инерции подавшись вперед, натянула ремень безопасности. Вокруг уже собиралась толпа. Все смотрели на нее и на… На что же они смотрели? Господи, двое мужчин склонились над кем-то, лежавшим прямо перед ее машиной. Она не могла хорошо рассмотреть, над кем. Что произошло? Господи, не может быть… Она не…

Бросившись к пострадавшему, она увидела, что это — мужчина чуть за сорок. Он неподвижно лежал на асфальте.

От ужаса у нее перехватило дыхание. Беттина опустилась на колени рядом с ним, с большим трудом сдерживая слезы. То был хорошо одетый человек, в черном деловом костюме. Его атташе-кейс раскрылся, и содержимое валялось рядом.

— Боже мой, что я наделала… Могу я чем-нибудь помочь?

Полиция, почти мгновенно подъехавшая к месту происшествия, была корректна и сдержанна. Скорая помощь прибыла лишь через пять минут после приезда полиции. Пострадавшего увезли. Полицейские занесли в протокол имя и фамилию виновницы несчастного случая, номер водительских прав и опросили свидетелей, также тщательно записав их имена и показания. Протокол составлял молодой, совсем мальчишка, полицейский-левша.

— Вы принимали сегодня утром транквилизаторы, мисс? — спросил юный полицейский.

Беттина отрицательно покачала головой и высморкалась в платок, который извлекла из сумочки.

— Нет, не принимала.

— Один из свидетелей утверждает, что стоял рядом с вами несколько минут назад у светофора, и вы выглядели, — он посмотрел на Беттину с извиняющимся видом, — «Одурманенной».

— Я не… Я просто задумалась.

— Вы были расстроены?

— Да, то есть нет, не помню. Я не знаю. — Трудно рассказать обо всем, особенно для протокола. Беттина была потрясена случившимся. — Он поправится?

— Об этом можно будет судить после врачебного осмотра. Позвоните немного позднее в больницу.

— А что будет со мной?

— А в чем дело, вам плохо? — удивился паренек.

— Нет, я хотела спросить — меня арестуют?

Он улыбнулся:

— Нет, конечно. Это несчастный случай. Вам пришлют вызов в суд.

— В суд? — ужаснулась Беттина.

Полицейский кивнул:

— Да. И не забудьте обратиться в свою страховую компанию. Вы застрахованы?

— Естественно.

— Тогда позвоните страховому агенту сегодня же, свяжитесь с адвокатом и надейтесь на лучшее.

Надеяться на лучшее… Господи, как все плохо. Что она наделала!

Когда все вокруг разъехались и разошлись, Беттина села за руль, но руки у нее дрожали, а в голове роились тягостные мысли. Она все думала о человеке, только что увезенном в машине скорой помощи. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем она добралась до картинной галереи, а, прибыв на место, забыла зафиксировать дверь в открытом состоянии и включить в зале освещение. Она сразу же ринулась к телефону. Страховой агент не пришел в восторг от ее звонка, но уверил Беттину, что покрытия в двадцать тысяч долларов будет вполне достаточно, чтобы выплатить пострадавшему компенсацию, если, конечно, случай не окажется особенно тяжелым.

— Во всяком случае, не беспокойтесь раньше времени. Поживем — увидим.

— Как скоро мне станет известно?

— Что известно?

— Предъявил ли он ко мне иск?

— Как только он заявит об этом, мисс Дэниелз. Не беспокойтесь, я дам вам знать.

Набирая номер офиса Сета Уотерсона, Беттина уже плакала в открытую. Сет сразу же снял трубку.

— Беттина?

— О, Сет… — и последовало отчаянное, детское всхлипывание. — Со мной приключилась беда.

И Беттина разрыдалась, окончательно утратив контроль над собой.

— Где ты?

— Я в … гал…лерее.

Она едва могла говорить.

— Успокойся, пожалуйста, и скажи, что случилось. Отдышись. Беттина? Беттина, теперь говори.

В первый момент он подумал, что она звонит из полицейского участка, поскольку такую истерику иначе объяснить было нельзя.

— Я стала виновницей дорожного происшествия.

— Ты пострадала?

— Нет, я сбила человека.

— Пешехода?

— Да.

— Насколько сильно он пострадал?

— Еще не знаю.

— Как его зовут, куда его увезли?

— В больницу святого Георга. А зовут его, — она заглянула в листок, который оставил ей полицейский, — Бернард Зуле.

— Зуле? Повтори по буквам.

Она так и сделала, и Сет вздохнул.

— Ты что, знаешь его?

— Более или менее. Он тоже адвокат. Неужели ты не могла сбить какого-нибудь обыкновенного пешехода? Обязательно надо было сбивать юриста?

Сет старался шутить, но Беттине было не до шуток. Ее охватил страх, и она еще крепче сжала телефонную трубку.

— Сет, обещай мне ничего не говорить Джону.

— Господи, да почему? Ты же сделала это непреднамеренно.

— Нет-нет, он расстроится… или рассердится… Пожалуйста, не говори ему.

Беттина просила так жалобно, что Сет обещал ничего не рассказывать и повесил трубку, сказав, что свяжется с больницей и после ей перезвонит.

Он позвонил к ней в галерею через четыре часа. С Зуле, в принципе, все было в порядке, не считая перелома ноги и нескольких ушибов. Больше никаких повреждений. Однако Бернард Зуле не относился к тем, кто легко смиряется с нанесенным ему ущербом. Он велел своему адвокату подготовить иск к Беттине. Сет лично говорил с Зуле. Он объяснил, что женщина, сбившая его, относится к числу его хороших знакомых, что она раскаивается в случившемся, места себе не находит и хочет знать, как он себя чувствует.

— Как я себя чувствую? Эта сучка сбила меня посреди бела дня и теперь хочет знать, как мое самочувствие? Я расскажу ей об этом в суде.

— Но, Бернард…

Все попытки Сета уладить дело миром потерпели неудачу. Беттина сама смогла убедиться в этом, когда через три дня получила копию искового заявления. Он претендовал на двести тысяч долларов в возмещение телесных повреждений, невозможности исполнять служебные обязанности в течение определенного периода времени, морального ущерба и злого умысла. Злой умысел — это ерунда, заверил Сет, надо знать Зуле. Однако размеры иска показались Беттине чудовищными. Кроме того, сказал Сет, пока дело дойдет до суда, может пройти два года, а за это время у Зуле не останется от перелома даже слабых воспоминаний. Но все равно — сумма-то громадная. Беттина больше ни о чем не могла думать. Двести тысяч. Конечно, если продать все драгоценности, то, возможно, и удастся собрать искомые деньги, но с чем она после этого останется? Это напомнило ей состояние, в котором она пребывала после смерти отца. Надо держать себя в руках, больше ничего не остается.

— Беттина? Беттина! Ты меня слышишь?

— Гмм. Да?

— Что с тобой стряслось? — Джон досадовал на нее, поскольку в последнее время она стала какая-то странная.

— Прости, я немного рассеянная.

— Ничего себе — немного! Сегодня вечером с тобой невозможно разговаривать, ты словно ничего не слышишь. В чем дело?

Он ничего не понимал. Она такая с тех пор, как он сделал ей предложение. Грустно признать, но это так. Когда, ближе к ночи, он отвез ее домой и задал прямой вопрос, глаза его были печальны:

— Беттина, наверно, нам лучше какое-то время не встречаться?

— Нет, я… — и, помимо воли, она припала к нему и, уткнувшись в его плечо, зарыдала.

— Что? Бетти, скажи мне, прошу. Что произошло?

— О, Джон, не спрашивай. Мне стыдно говорить. Это так ужасно… Я сбила человека.

— Как, когда? — сурово спросил Джон.

— Я ехала на машине. У него — перелом ноги. Это произошло две недели назад.

— Почему ты мне ничего не сказала? — спросил потрясенный Джон.

Беттина нагнула голову.

— Сама не знаю.

— Ты подключила свою страховую компанию?

— Моя страховка обеспечивает лишь двадцать тысяч, а он подал иск, — голос её упал, — на двести тысяч долларов.

— О, Боже мой. Ты говорила с Сетом?

Беттина молча кивнула.

— А со мной — нет? Ах, Бетти… — он ласково прижал её к себе. — Ах, Бетти, Бетти… Как такое могло с тобой приключиться?

— Сама не знаю.

Но она хорошо всё помнила. Помнила, что в тот момент думала о его предложении и о том, что ей не хочется выходить замуж. Однако она ничего не сказала Джону, только произнесла:

— В этом одна я виновата.

— Ясно. И, думаю, нам лучше держаться вместе, когда приходит беда. А ты как считаешь? — улыбнулся Джон, глядя на прильнувшую к нему Беттину. Он нужен ей. Как приятно сознавать, что ты кому-то нужен.

Однако, встретившись взглядом с Беттиной, он заметил в её глазах испуг.

— Что ты имел в виду, когда сказал «вместе»? — спросила она. — Не говори чепуху! Я сама должна справляться со своими трудностями.

— Сама не говори чепуху! И выбрось скорее всё это из головы. Иск в двести тысяч ничего не значит. Весьма вероятно, что он удовольствуется десятью.

— Я в это не верю.

Но Сет вчера говорил то же самое. Ну, не десять, так двадцать.

Так оно и вышло. Через две недели Бернард Зуле согласился принять сумму в восемнадцать тысяч долларов в качестве компенсации за расстроенные нервы и сломанную ногу. Страховая компания ликвидировала полис Беттины. Также пришлось продать дешевую подержанную машину, которую она купила, поступив на работу. Двести тысяч долларов перестали дамокловым мечом висеть над ней, однако остался неприятный осадок, словно она потерпела крупную неудачу, сделала шаг назад. Ей казалось, что она неспособна сама о себе позаботиться. Беттина никак не могла выйти из глубокой депрессии. До окончательного оформления развода оставалось две недели, и Джон повторил свое предложение.

— Имеет смысл, Беттина, — сказал он с обезоруживающей улыбкой. — Взгляни на это с другой стороны, ведь ты сможешь ездить на моей машине.

Однако она даже не улыбнулась. Джон настаивал:

— Я люблю тебя, ты словно родилась для того, чтобы стать моей женой.

«И женой Айво, и Энтони…» — подумала про себя Беттина.

— Я хочу быть с тобой, Беттина.

А она думала о другом — он знает, что одной ей не справиться с жизненными трудностями. И, в общем-то, он прав. Она неумёха. До опасного. Вот, чуть не убила человека… Отныне её жертва всегда будет стоять у неё перед глазами.

— Беттина?

Джон смотрел на неё сверху вниз, потом нагнулся и начал целовать ей пальцы, губы и глаза.

— Выйдешь за меня, Беттина?

Он услышал её глубокий вздох и одно слово, которое она произнесла, не открывая глаз:

— Да.

В конце концов, может быть, он и прав.

29

Опираясь на руку Сета Уотерсона, Беттина мелкими размеренными шагами подходила к алтарю. Он не отказал ей в просьбе быть посаженным отцом на её свадьбе. В церкви собралось не меньше ста человек, с доброй улыбкой наблюдавших за церемонией. При каждом шаге муаровое платье Беттины издавало чуть слышное шуршание. Сет добродушно смотрел на неё — ей так шла изящная шляпка и тонкая вуаль. Беттина была прекрасна и полна достоинства, но всё-таки ей было немного не по себе в белом свадебном наряде — ей всё казалось, будто она надела театральный костюм, будто обманывает публику. Она до последнего противилась настоянию Джона надеть на свадьбу всё белое, но в конце концов уступила. Ведь это было так важно для него. Он так долго ждал этого дня после окончания университета, что она должна была уступить. Она сделала это для него. Получив ее согласие, Джон обещал все устроить за две недели и сдержал слово. Беттине пришлось лишь съездить в салон на примерку свадебного платья, все остальное стало заботой Джона. Он организовал церемонию в маленькой протестантской церкви на Юнион-стрит и свадебный прием на сто двадцать пять человек в здании яхт-клуба, из окон которого открывался чарующий вид на бухту. О такой свадьбе мечтала бы любая девчонка, но Беттина предпочла бы скромный обряд в мэрии. Разводные бумаги оформили лишь за два дня до свадьбы, и Беттина, проходя по главному нефу, думала об Энтони и об Айво. Ей вдруг безумно захотелось расхохотаться и крикнуть в лицо гостям, которые смотрели на нее увлажнившимися глазами: «Не умиляйтесь уж так, это у меня третий!» Однако перед алтарем она напустила на себя кротость и взяла Джона под руку. На Джоне была визитка, которую он сшил специально для этого события, с кисточкой ландышей в петлице. Беттина держала букет из белых роз, а к корсажу Мэри Уотерсон прикололи кремовые орхидеи. Родители Джона умерли, поэтому среди приглашенных не было родственников, только друзья.

Священник, с любовью глядя на жениха и невесту, монотонно произносил нескончаемые слова, необходимые в таких случаях.

— А вы, Джон?..

Беттина вслушивалась в слова и вновь испытывала странное ощущение. Вдруг она неправильно назовет имя, когда будет давать обет? «Я, Беттина, беру в мужья тебя, Айво… Энтони… Джон…» Не дать бы маху. Сегодня ее последний шанс переменить жизнь. И это ясно как день.

— Да, согласен…

— А вы, Беттина?

— Согласна, — сказала она и едва расслышала свой, как ей показалось, шепот. Ей предоставлен последний шанс. Беттина быстро глянула на Джона, а тот в ответ строго посмотрел на Беттину и громко, четко повторил формулу обета. Слова его долетели до самого отдаленного уголка церкви. Он берет в жены ее, Беттину, чтобы никогда не расставаться с нею — ни в здравии ни в болести, ни в богатстве ни в нужде, чтобы любить и лелеять ее, пока смерть не разлучит их. Не будет скуки и непонимания, не будет гастролей и зеленой карты, не будет разницы в возрасте. Пока смерть не разлучит их. В ту минуту, как священник произнес эти слова, Беттина почувствовала сильный запах роз. Теперь всю жизнь она будет помнить эти слова — стоит лишь почувствовать благоухание роз.

— Объявляю вас мужем и женой, — закончил священник и улыбнулся новобрачным. Потом, обратившись к Джону, сказал: — Поцелуйте жену.

Джон торопливо поцеловал Беттину, не выпуская ее руки из своих ладоней. Теперь на правой руке у нее было массивное обручальное кольцо, а на левой — колечко с маленьким бриллиантом, подаренное Джоном в знак помолвки. Она хотела еще до свадьбы показать ему свои драгоценности, но, получив в подарок это колечко, отказалась от своего намерения, поскольку до сих пор хранила кольцо с бриллиантом в девять каратов, подаренное Айво. Потом она все-таки показала остальные драгоценности, спрятав кольцо. Коллекцию, состоявшую в основном из подарков отца и Айво, она никому никогда не показывала и уже давно ничего из нее не надевала. Драгоценности хранились в банковском сейфе. Это — единственное, что у нее осталось, запас на черный день. Желая показать коллекцию Джону, она стремилась, чтобы между ними не стояло больше никакой тайны, никакой лжи. Однако Джон сразу сделался подозрительным и даже рассердился, когда услышал от Беттины, что она хочет показать ему нечто, положенное на хранение в банк. Беттина поспешила успокоить его:

— Ничего особенного, милый. Это всего лишь мои драгоценности. Последняя память о прежней жизни.

Она усмехнулась и кротко посмотрела на него, но Джон буквально взорвался, чем немало удивил и огорчил Беттину:

— Это отвратительно! Это неслыханно! Сколько денег ты держишь под спудом! Это… это… — он просто задыхался от гнева. — Это как подношение от старого сластолюбца, прости Господи! Я хочу, чтобы ты немедля избавилась от этого!

Но тут уж Беттина взорвалась. Если ему не по нраву, это его дело, она впредь не станет носить эти драгоценности. Но камни очень красивы и много значат для нее. Они стояли в маленьком помещении с личными сейфами — разъяренные и непримиримые. Беттина поклялась себе, что больше никогда не станет говорить ему о своем прошлом. Все это, подобно драгоценностям, принадлежит ей, и останется с ней навсегда.

Правда, она успела рассказать Джону о содержании, которое аккуратно поступало от Айво. Джон окончательно вышел из себя. Но что плохого, спросила Беттина, в том, что у нее есть возможность рассчитывать на дополнительные деньги, ведь заработок в картинной галерее очень невелик? Джон и слышать ничего не хотел. После того, как мы поженились, это совершенно невозможно, заявил он. Для него это словно пощечина. Беттине так не казалось, она попыталась объяснить Джону свою точку зрения, но безуспешно. Она пыталась убедить его, что Айво во многом заменил ей ушедшего отца, — все напрасно, Джон и слушать ничего не хотел. Теперь ты взрослая, сказал он, и не нуждаешься в эрзац-отце. И, в отличие от их стычки по поводу драгоценностей, разговор о содержании от Айво на этом не закончился. Джон направил письмо адвокату Айво, в котором заявил, что миссис Стюарт — он скрепя сердце вывел эту фамилию — отныне не может принимать ежемесячные алименты. Беттина, вздохнув, поставила под этим письмом свою подпись. Так была порвана последняя ниточка, связывавшая ее с Айво. Теперь она принадлежала одному Джону.

Однако вернемся к свадьбе. После церемоний в церкви к Джону и Беттине в течение получаса подходили с поздравлениями улыбающиеся приглашенные, пожимали руки, целовали. Глядя на них — друзей Джона, его пациентов, бывших одноклассников — Беттина отметила, как они похожи друг на друга. Общим у них был цветущий, бодрый вид, молодость, улыбчивость. Глядя на них, ей и самой хотелось улыбаться.

— Ты счастлива? — спросил Джон, когда они садились в машину. Джон не стал нанимать лимузин. Он сказал, что это дорого и глупо. Он сам сядет за руль.

Беттина кивнула и благодарно посмотрела на Джона. Она действительно чувствовала себя счастливой. В этом мире, к которому принадлежал Джон, все радовало ее новизной. В нем не надо блистать остроумием, вообще не надо блистать. Не надо очаровывать и давать обеды, которые гремели бы на весь город. Надо просто быть приветливой к людям, стоять рядом с Джоном и отвечать на добрые пожелания его друзей ни к чему не обязывающими любезностями. После долгих лет светской жизни Беттина должна была привыкать к простоте, но это оказалось совсем не трудно.

— Я люблю тебя, доктор, — шепнула Беттина.

— Я тоже люблю тебя, — улыбнулся он ей в ответ.

На медовый месяц они отправились в Кармел, бродили по магазинам, гуляли по бесконечным пляжам, взявшись за руки, бесстрашно устремлялись навстречу прибою. По вечерам они ужинали в романтичных ресторанчиках, а утром долго не поднимались с постели. Все было так, как и положено в медовый месяц. Через две недели, уже в Сан-Франциско, Беттина почувствовала себя нехорошо. Она ушла из картинной галереи пораньше и дома сразу легла, укрывшись с головой одеялом. Такой ее и застал Джон, вернувшись с работы. Он нахмурился, недовольный ее болезненным видом, расспросил о самочувствии и присел к ней на кровать.

— Бетти, можно я тебя осмотрю?

Она так и не привыкла к тому, что он называл ее Бетти.

— Конечно.

Она приподнялась на постели и попыталась улыбнуться:

— Хотя что тут смотреть? У меня обычная простуда. Мэри сказала, что сейчас в городе грипп.

Он кивнул, но тем не менее тщательно осмотрел ее: легкие у нее оказались чистые, лихорадки не было. Тогда он с улыбкой предположил:

— Не исключено, что ты беременна.

Беттина удивленно сказала:

— Как, уже?

Это невозможно. Ведь они всего две недели назад перестали предохраняться, по настоянию Джона.

— Посмотрим.

— Когда мы можем знать наверняка? — в тревоге спросила Беттина.

Джон улыбнулся, радуясь про себя.

— Через две недели. Я сделаю анализ у себя в больнице, и если результат окажется положительным, дам тебе направление в женскую консультацию.

— Можно в ту, где работает Мэри? Беттина не на шутку встревожилась.

Неужели правда? Ей совсем не хотелось этого.

Джон поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с чашкой чая и крекерами.

— Поешь.

Беттина так и поступила, и ей стало немного лучше, но все равно она очень боялась, и не смела признаться в этом Джону.

Через две недели Джон принес домой специальную маленькую бутылочку и передал ее Беттине со словами:

— Утром собери в нее первую мочу и оставь в холодильнике. Я возьму это с собой в больницу.

— Ты мне позвонишь, когда будет известен результат? — мрачно спросила Беттина.

Джон похлопал ее по руке и с улыбкой сказал:

— Я понимаю, что ты очень взволнована. Потерпи. Обещаю сразу же позвонить. — Он поцеловал ее и признался: — Я тоже очень волнуюсь.

Беттина не сомневалась, что это так. Последние две недели он словно на крыльях летал. Из-за этого было невозможно рассказать ему о своих страхах. Однако ночью, не в силах больше терпеть, Беттина обратилась к мужу, лежавшему рядом в темноте:

— Джон!

— Да, Бетти?

Она потянулась за его рукой и крепко прижалась к его спине.

— Я боюсь, — сказала Беттина.

— Чего? — удивился Джон.

— Ну как же?.. Ты же знаешь… — и она почувствовала себя полной дурой, ведь для него это кажется самым нормальным — «быть беременной».

— Чего тут бояться, глупенькая? — он повернулся на другой бок, лицом к Беттине, хотя в темноте лица было не разглядеть.

— А вдруг… будет так же, как тогда? — ей было трудно произнести эти слова.

— Ты боишься потерять ребенка?

Беттина кивнула, хотя, по правде сказать, она боялась не только этого.

— Да, немного… но… я не знаю, Джон, я просто боюсь. Что если будет так же больно, так же ужасно — я не вынесу этого. Что если я не выдержу боли?

На глазах у нее появились слезы. Джон крепко сжал ей плечи обеими руками.

— Прекрати, Бетти. Прекрати сейчас же. Роды — вполне нормальное явление. Это прекрасно, и нечего тут пугаться. Посмотри на Мэри. Что, разве она умерла от боли? Нет, конечно, — ответил он сам себе и улыбнулся. — Ты должна мне верить. Я всегда буду рядом с тобой, и, вот увидишь, все будет хорошо. Я тебе обещаю. Все, что рассказывают о родовых муках, сильно преувеличено. Это не так страшно.

Беттина успокоилась, но где-то внутри страх остался. Она поцеловала Джона и сказала:

— Спасибо. Спасибо за то, что ты хочешь этого ребенка. Мы будем жить здесь?

После свадьбы она переехала в его квартиру, довольно просторную и уютную, но в ней была всего одна спальня и маленький кабинет Джона, который он вовсю использовал. После ее вопроса он долго молчал, а потом с его стороны послышался сдавленный смех.

— Что это значит? — удивилась Беттина. Джон не любил розыгрыши.

— Да это я так, о своем… — и, не выдержав, признался: — Бетти, прошу отнестись к тому, что я скажу, спокойно. Еще рано загадывать, но, — он выдержал театральную паузу, во время которой Беттина с улыбкой ждала продолжения, — но вчера я сделал заявку на приобретение дома.

Беттина удивилась.

— Чего же ты мне не сказал? В каком районе? Джон Филдз, ты бесподобен!

Он довольно ухмыльнулся.

— Погоди, послушай сначала. Дом в пригороде Милл-Вэли, рядом с домом Сета и Мэри, — закончил он с победным видом, а Беттина радостно воскликнула:

— Это сказка!

— Еще бы! Скрести пальцы, а то не сбудется.

— А может не сбыться?

— Думаю, нет. Но сначала надо убедиться, что ты в положении. Это гораздо важнее, по крайней мере, для меня, — и с этими словами он обвил ее рукой, устроившись в постели поудобнее.

Прежняя жизнь забыта — ушли в небытие пентхаусы, мансарды. Скромный дом в пригороде стал пределом ее мечтаний. Собственный дом в Милл-Вэли, ребенок, муж, новая жизнь.

30

— Представляешь, в этом году самый жаркий июнь, начиная с тысяча девятьсот двенадцатого года? Вчера, когда я пыталась освежиться на полу в ванной, это передавали по радио, — проговорила Беттина капризным голосом, обмахиваясь полотенцем. Она сидела в кухне у Мэри, своей соседки и подруги.

— Признаюсь, нет ничего хуже быть на девятом месяце в такое пекло, — подхватила Мэри и добавила, сочувственно посмотрев на Беттину: — Хотя я оба раза рожала летом.

Ее дочке было уже три, а сынишке исполнилось десять месяцев. К счастью, они мирно спали после обеда.

Беттина вяло ковыряла салат из тунца.

— Позволь мне тебя поправить — у меня уже девять с половиной месяцев беременности. — Она с отвращением посмотрела в тарелку и сказала: — Все, больше не могу.

Отодвинув салат, Беттина села в кресло поудобнее.

Мэри с сочувствием произнесла:

— Может, на диван ляжешь?

— Тогда уж я не встану.

— Не беспокойся, если мы не сможем тебя поднять, Сет перетащит тебя вместе с диваном, — благо, живем по соседству.

Беттина улыбнулась:

— Как хорошо, правда?

Мэри улыбнулась в ответ:

— Правда.

Беттина и Джон переехали в Милл-Вэли полгода назад. Сначала Беттине приходилось тратить очень много времени на дорогу в галерею, но четыре месяца спустя Джон настоял на том, чтобы она ушла с работы и занялась домом. Джон постепенно становился мягче, и Беттина радовалась своей свободе. Однако радость не продолжалась и двух месяцев, поскольку беременность становилась для Беттины все тягостнее. Она сильно уставала, хоть в последнее время и ничего не делала по дому.

Вот и сейчас она лежала на диване, глядя на подругу. Они живут совсем рядом, дверь в дверь, а не видятся целыми неделями.

— Мэри, и ты так же тяжело вынашивала?

Та ненадолго задумалась, потом сказала:

— У всех ведь по-разному, Бетти. Даже у одной женщины каждая беременность протекает иначе.

Беттина улыбнулась.

— Сразу видно, что ты медсестра.

— Надеюсь, я еще не забыла профессию. Стоит мне только увидеть тебя, как сразу хочется расспросить о самочувствии, не распухли ли лодыжки, нет ли головных болей, но стараюсь не приставать — знаю, как Джон надоедает тебе со всем этим.

Беттина с улыбкой помотала головой.

— А вот и нет, он удивительно добр ко мне и много не говорит. Его мнение простое: беременность — это нормальный процесс, и не надо на нем зацикливаться.

— А что говорит врач из женской консультации?

Беттине было приятно отвечать на этот вопрос. Потребовалось девять месяцев, чтобы расстаться со своими страхами. Теперь она знала, что для тревог нет никаких оснований. Она хорошо подготовилась.

— Примерно то же самое.

— И ты думаешь так же? — озабоченно поинтересовалась Мэри.

— Конечно. Зря, что ли, ходила на дыхательную гимнастику? Уверена, что все пройдет как надо, только скорей бы, — она беспокойно зашевелилась и поморщилась. — Спина болит, сил нет.

Мэри протянула ей еще две подушки и поставила в ногах стул.

— Спасибо, дорогая, — благодарно улыбнулась Беттина и осторожно положила ноги на стул. Но даже подушки не помогали. Спина болела целыми днями.

— Тебя что-нибудь беспокоит? — спросила Мэри.

— Спина.

Мэри кивнула и подошла поближе.

— А знаешь, как я боялась в первый раз? Да и во второй, честно признаюсь, боялась не меньше.

— А как все прошло? — с любопытством спросила Беттина.

— Не так уж плохо, — улыбнулась Мэри. — Во второй раз я хорошо подготовилась, и Сет был рядом, — и добавила, многозначительно посмотрев на Беттину: — А в первый раз я была совсем не готова.

— Почему? — спросила снедаемая любопытством Беттина.

— Ты знаешь, я работала с роженицами и видела это тысячу раз, но пока сама не почувствуешь — не узнаешь. Это больно, Бетти. Не старайся обманывать себя. Это страшно больно. Это похоже на марафонский забег, и вот до финиша остаются считанные метры. Начинаются схватки, и ты думаешь только о том, что рано или поздно все должно кончиться. Это очень изматывает.

Мэри хотела поинтересоваться, почему Джон в качестве консультанта и в будущем акушера Беттины выбрал доктора Мак-Карни. Мэри запомнила его самым бессердечным и жестоким врачом родильного отделения. Дважды она в слезах убегала из зала для родов, когда ребенок наконец появлялся на свет, и с тех пор всячески уклонялась от ассистирования Мак-Карни. Собравшись с духом, Мэри все-таки спросила:

— Как тебе Мак-Карни?

Беттина не сразу ответила.

— Я ему доверяю. Мне кажется, он опытный врач, но я его… не полюбила, — проговорила она и виновато улыбнулась. — Правда, Джон его очень хвалит. Он преподает в университете, выпускает много научных статей и даже изобретает какое-то новое медицинское оборудование. Джон говорит, что это врач экстра-класса. Но ему не хватает теплоты, хотя, наверно, это неважно. Если акушер опытный, и Джон будет рядом, какая разница?

Мэри призадумалась, но решила не пугать Беттину понапрасну. Все равно уже слишком поздно.

— Да, Мак-Карни все уважают, правда он не такой дружелюбный, как tot акушер, с которым я в последнее время работала. Но ничего, Джон будет рядом.

Слава Богу.

— Однако не строй иллюзий насчет первых родов. Это может продолжаться почти целые сутки.

Беттина долго молчала, уставившись в потолок, а когда заговорила, голос ее был ровный и тихий, и в глазах застыла боль прожитых лет.

— У меня это не первые роды.

— Не первые? — потрясенно спросила Мэри. — У тебя был ребенок? Но когда? От кого? Что с ним случилось? Он умер, да?

Она наконец прекратила поток вопросов, и Беттина продолжила:

— Полтора года назад у меня был выкидыш на четвертом месяце. Это случилось еще до переезда в Калифорнию. На самом деле, — ей очень хотелось поделиться с подругой именно сейчас, — на самом деле, благодаря этому я познакомилась с Джоном. После выкидыша я приехала в Сан-Франциско. Прошла всего неделя, я испытывала глубокую депрессию и сделала попытку покончить жизнь самоубийством. После промывания желудка очнулась, и увидела перед собой Джона.

— Надо же! А он никогда не рассказывал об этом.

Беттина грустно улыбнулась.

— Знаю. Он и мне не велел. Но Сет знает.

— Сет? — недоверчиво воскликнула Мэри.

Беттина засмеялась:

— Конечно, он оформлял мне развод.

— Так ты была замужем за отцом того ребенка? Господи, ты кладезь тайн. Расскажи еще что-нибудь!

Беттина засмеялась и пожала плечами.

— На самом деле тайн не так уж много. Разве что…

И ей безумно захотелось обнажить перед лучшей подругой свою душу. Никогда еще они не разговаривали так откровенно.

— Я дважды была замужем.

— Ну да: за тем и за Джоном, — догадалась Мэри.

— Нет, до Джона, — спокойно проговорила Беттина. — Один раз за человеком много старше меня, другой — за актером. Я служила в театре, в последнее время — вторым режиссером…

— Ты? — поразилась Мэри.

— Да, а отец у меня был писателем. Очень известным.

Беттина улыбнулась и присела, откинувшись на подушки.

— Кто он? — спросила Мэри. — Я его знаю?

— Может быть. — Беттина знала, что Мэри любила читать. — Это Джастин Дэниелз.

— Как же… конечно, Беттина Дэниелз, а я-то и не подумала. Господи, Беттина, почему ты нам раньше ничего не рассказывала? — и с этими словами Мэри ласково потрепала Беттину за ноги. — Или Сет все знает?

Беттина твердо покачала головой.

— Он знает только о моем втором браке, и понятия не имеет обо всем остальном.

— Но почему ты нам не сказала?

Беттина пожала плечами.

— Джон не слишком одобряет мое богатое прошлое. Я не хотела делать ему больно.

— Делать больно? — не поняла Мэри. — Но почему? Потому что ты дочь Джастина Дэниелза? Ему бы гордиться. А два замужества, ну так что, значит так было суждено. Настоящие друзья из-за этого не станут меньше любить тебя. Тот, кто любит, — всегда поймет. Во всяком случае, попытается. А остальные… какое им дело? Твоему отцу наверняка это было хорошо известно. Уверена, что люди не одобряли его привычки.

— Это совсем другое. Все-таки он талант. От таких, как он, всегда ждут чего-то необычного.

— Тогда и ты берись за книгу, твое прошлое такое экзотичное.

Беттина засмеялась и, прежде чем заговорить, грустно наклонила голову.

— Я хотела написать пьесу.

— Да? — изумилась Мэри и уселась поудобнее, подвернув под себя ноги. — Боже Милосердный, Бетти, а я-то думала, что ты — такая же, как все, а оказалось — нет. Когда ты собираешься начать пьесу?

— Возможно никогда. Джона это выводит из себя. Не знаю, ах, не знаю, Мэри… Театральный мир не слишком респектабельный, — сказала Беттина, причем последние слова дались ей с трудом. — Может быть, мне повезло, что я вырвалась оттуда.

— Может быть. Но ты вырвалась, не потеряв таланта. Разве нельзя взяться за свое и оставаться респектабельной?

— Когда-нибудь мне хотелось бы попробовать, — мечтательно призналась Беттина, и опять наклонила голову. — Но, видимо, не получится. Джон мне этого не простит. Ему покажется, что я вношу что-то отвратительное в нашу жизнь.

— А тебе не приходило в голову, что это — его, и только его, мнение? Что он, возможно, ошибается? Люди иногда ревнуют, сами того не сознавая. Мы влачим обычное земное существование, и вот рядом пролетает райская птица, а мы — боимся. Потому что мы не такие, как она, наши перья не отливают красным и зеленым, у нас — скучная серая расцветка. Глядя на райскую птицу, мы замечаем, насколько сами безобразны рядом с ней, нам кажется, будто мы неудачники. Некоторым нравится смотреть на райскую птицу, они тешат себя мыслью, что однажды станут такими же. Другие же хотят подстрелить ее, или, в лучшем случае, прогнать с глаз подальше.

— Ты хочешь сказать, что Джон — из таких? — огорчилась Беттина.

Мэри поспешила успокоить ее:

— Нет, но, судя по всему, ему хотелось бы, чтобы ты сменила яркий наряд на серенькое оперение, чтобы ты стала как все. А ты не такая, Беттина. Ты прекрасна, экзотична и непохожа на нас. Ты — редкостная птица. Сбрось серые перышки, Бетти… Пусть все увидят богатство твоей расцветки. Ты — дочь Джастина Дэниелза, и это само по себе — редкий дар. Подумай, как бы отнесся отец к тому, что ты прячешься здесь? И делаешь вид, будто ты — не его дитя.

Беттина болезненно поморщилась, услыхав это из уст Мэри, и на глазах у нее выступили слезы. Слова подруги возымели действие, сравнимое с ударом электрическим током. Мэри наклонилась к Беттине, поцеловала ее в щеку и с нежностью произнесла:

— А теперь давай поговорим о твоем самочувствии. У тебя боли в пояснице?

Беттина до сих пор пребывала под впечатлением сказанного Мэри. Значит, ее принимают такой, как есть, несмотря на ее прошлое. Это тронуло Беттину. Как внимательна к ней Мэри.

— Откуда ты знаешь все про мои боли?

— Потому что я занималась этим, разве ты забыла? Не всем же быть райскими птицами, кто-то должен быть полицейским, кто-то — пожарным, а кто-то медсестрой, — улыбнулась Мэри, а Беттина опять поморщилась, но на этот раз от физической боли.

— Я рада, — сумела произнести она.

— Хочешь заняться дыхательными упражнениями? Если, конечно, тебе не трудно.

— Трудно.

Беттина удивлялась, насколько быстро усиливается боль. Еще час назад это было всего лишь неясным ощущением, десять минут назад — периодическими приступами, а сейчас боль пронзала ее так, что нельзя было даже вздохнуть как следует.

Мэри сразу правильно оценила ситуацию и не выпускала руку Беттины из своих ладоней. Следующий приступ боли пронзил, словно лезвие, уже не спину, а живот. Беттина с силой вцепилась Мэри в ладонь. Через минуту боль стихла. Мэри все это время следила за секундной стрелкой часов.

— Больно было?

Беттина лежала на диване вся в поту. Она не могла громко говорить, лишь кивнула и прошептала:

— Да.

И, широко раскрыв искаженные ужасом глаза, хрипло позвала:

— Джон.

— Не волнуйся, Беттина, я ему позвоню. Ты только лежи спокойно. Когда боль усилится, старайся правильно дышать.

— Ты куда? — в страхе вымолвила Беттина.

— На кухню, к телефону. Позвоню Джону, пусть он свяжется с врачом. Потом позвоню Нэнси, что живет напротив, попрошу ее посидеть с детьми. — Мэри ободряюще улыбнулась Беттине. — Как только Нэнси придет сюда, мы поедем в больницу.

Беттина хотела кивнуть, но боль вновь пронзила ее и она крепче вцепилась в руку Мэри. Последний приступ оказался самым продолжительным, невыносимым.

— О, Мэри… Мэри… Очень больно…

— Ш-ш-ш-ш… возьми себя в руки, Бетти. Успокойся.

Без лишних слов она сходила на кухню и вернулась с влажным полотенцем, которое положила на лоб Беттине.

— Держись, а я пойду позвоню.

Она возвратилась через две минуты, уже в футболке, джинсах и с сумкой через плечо. Она велела Нэнси по пути захватить сумку, что стояла в гостиной у Беттины. Уже через пять минут они подошли к машине. Мэри помогла Беттине сесть в автомобиль.

— А если мы не успеем? — испуганно спросила Беттина.

Мэри предпочла бы, чтобы так и случилось. Уж лучше она сама примет роды в машине, нежели отдавать ее в руки этого изверга доктора Мак-Карни. Поэтому, включая зажигание, она сказала:

— Не бойся, если не успеем, я о тебе позабочусь. Подумай, сколько денег ты сэкономишь!

Некоторое время они ехали молча. Беттина трудно и часто дышала, хватая ртом воздух. Боли становились все нестерпимее, и Мэри заметила это по глазам подруги. Наверно, роды будут непродолжительными, решила она. Может, ей повезет. Ведь это у нее не первые. Мэри поймала себя на том, что никак не перестанет думать о недавнем разговоре с Беттиной. Удивительно, вроде бы прекрасно знаешь человека, а, оказывается, не знаешь о нем ничего.

— Ну, как ты?

Беттина ничего не ответила. Слышалось лишь ее прерывистое дыхание. Мэри подождала, пока боль не утихла, и осторожно дотронулась до ее руки.

— Бетти, любимая, не корчи из себя героиню. Я знаю, ты хорошо подготовилась к естественным родам, но если станет совсем худо — не стесняйся, сразу же попроси дать обезболивающее. Не жди до последнего.

Ей не хотелось добавлять, что слишком большое терпение чревато тяжелыми последствиями.

Но Беттина в страхе замотала головой.

— Джон не позволит… Он сказал, что это может повредить ребенку… скажется на мозге…

Вновь стало нестерпимо больно. Мэри ждала, когда боль отступит, после чего продолжила свои попытки:

— Он неправ. Поверь мне. Я не один год отработала в родильном отделении. Тебе могут дать такое средство, которое полностью отключает чувствительность в тазовой области. Может, дадут немного демерола[3]. Сделают укол, боль станет не такой острой. Медики располагают целой гаммой препаратов, безвредных для ребенка. Ты попросишь об этом, когда станет невмоготу?

— Ладно, — сказала Беттина, лишь бы отвязаться. Ей не хватало дыхания, тут не до споров. Однако она знала мнение Джона на этот счет и была убеждена, что он от своего не отступит. Нельзя принимать обезболивающее, это нанесет непоправимый вред ребенку.

Через пятнадцать минут они подъехали к больнице, но Беттина уже не могла выйти из машины самостоятельно. Быстро подкатили тележку. Мэри не отходила от Беттины ни на шаг и все сжимала ей руку.

— О, Мэри… скажи им… Пусть остановятся! Нет! — крикнула Беттина и, вцепившись в санитара, привстала на тележке, но тут же со стоном повалилась. Санитар терпеливо ждал, когда она отпустит его, но Мэри всячески пыталась успокоить ее. Она была уверена, что роды вступили в стадию изгнания плода и что сейчас самый пик болей. Если это так, то скоро самое трудное будет позади. К схваткам присоединятся потуги.

Джон уже ждал их у входа в родильное отделение. Он очень волновался, но выглядел счастливым, улыбнулся Мэри, потом Беттине, на лбу и щеках которой крупными каплями выступила испарина. Она схватилась за рукав белого халата Джона и громко закричала:

— О, Джон… больно! Мне очень больно!

Он спокойно взял ее за руку и посмотрел на часы. Мэри вдруг что-то пришло в голову и она знаком позвала Джона. Тот подождал прекращения схватки и подошел к Мэри.

— В чем дело? — как ни в чем не бывало спросил он.

— Я вот о чем подумала. Я здесь работала, поэтому никто не станет возражать, если я буду рядом с вами. Я не могу ассистировать, просто побуду рядом с Беттиной. Ей очень тяжело, — не могла не добавить она.

Джон благодарно улыбнулся Мэри, похлопал ее по плечу и покачал головой.

— Не беспокойся, все идет как нельзя лучше. Взгляни на нее, — он кивнул через плечо, — думаю, начинается прорезывание.

— Согласна. Но это не означает, что все грудное уже позади.

— Да не беспокойся ты так. Все сестры одинаковы.

Мэри попыталась настоять на своем, но Джон решительно отказался. Вместо того, чтобы принять предложение Мэри, он знаком велел медсестре отвезти Беттину в смотровую. Мэри проводила их до дверей, на ходу утешая Беттину:

— Все будет хорошо. Ты держишься молодцом. Теперь осталось потерпеть совсем немного. Она наклонилась и поцеловала подругу.

— Все хорошо, все хорошо.

Слезы струились по щекам Беттины, пока сестра осторожно везла ее по больничному коридору.

Вскоре в смотровую вошел доктор Мак-Карни в сопровождении Джона. Мэри недовольно посмотрела на Мак-Карни. Бедная Беттина, она и не предполагала, что ее станут осматривать в такую минуту! Мэри чуть не плакала от досады, а чуть позже из смотровой вышла сестра. Когда она открыла дверь, послышался крик Беттины.

— Мне не позволили остаться, — как бы оправдываясь сказала сестра и пожала плечами.

Мэри кивнула.

— Знаю. Я работал здесь когда-то. Началось прорезывание?

— Не знаю, вроде бы. Но все идет очень медленно.

— Почему ей не вводят питоцин внутривенно?

— Мак-Карни не видит в этом нужды. Он говорит, все идет нормально.

Впоследствии Мэри справлялась у суетливо пробегавших медсестер, как там, в родильной палате. Она узнала, что Джон и Мак-Карни согласились не давать пока никаких обезболивающих средств. Они предполагали, что все скоро и так завершится, а если и нет, лучше Беттине обойтись без стимуляторов. Медсестры входили в родильную так же часто, как и выходили оттуда, а Мэри нетерпеливо шагала взад и вперед по коридору в состоянии, близком к истерике. Она мерила шагами длинный коридор и ругала на чем свет Стоит великого Мак-Карни, предпочитавшего до последнего момента обходиться без ассистентов и без лекарств, которые могли бы уменьшить страдания роженицы. Мэри хотелось, чтобы сейчас рядом с ней был Сет, чтобы у Беттины был другой акушер, чтобы все-все сложилось с самого начала иначе. Время от времени в коридор проникали страшные вопли Беттины.

— Ну, как она там? — с горестным видом спросила Мэри у хорошо ей знакомой старшей сестры.

— Не везет бедняжке. Быстро дошла до восьми сантиметров, и дальше никак, — ответила та и, нерешительно помявшись, добавила: — Мак-Карни велел привязать ее.

— Боже мой.

Все такой же, каким его запомнила Мэри. Надо позвонить Сету. Но оказалось, что он не может подъехать в больницу раньше шести.

Когда Сет приехал, Мэри была вся в слезах. Она сбивчиво объяснила, что они сделали с Беттиной. Сет обнял жену и, как мог, начал успокаивать ее:

— Джон с ней рядом, он не позволит старому ослу обойтись с ней слишком грубо.

— Что-то незаметно. Ее привязали три часа назад. А Джон все твердит, что не допустит никакой анестезии, чтобы не повредить мозг ребенка. Сет, я ведь знаю — это предрассудки. И ты знаешь.

Сет кивнул. Они оба вспомнили, как легко прошли у Мэри роды десять месяцев тому назад. И даже с первым ребенком не было таких мук.

— Он делает все, чтобы ей было как можно хуже, — в сердцах добавила Мэри.

— Не нервничай, — ласково сказал Сет. — Езжай домой.

Однако она решительно отказалась от этого.

— Я не уеду отсюда, покуда этот старый козел не опростает ее.

Проходившая мимо старшая сестра прыснула со смеху.

— Ну, ты даешь, Уотерсон! — сказала она и в шутку погрозила пальцем.

— Как она? — спросила Мэри.

— Почти без изменений. Девять сантиметров.

Один сантиметр — за семь часов усилий. Шел одиннадцатый час.

— Может быть, ей дадут стимуляторы?

Старшая сестра покачала головой и пошла по своим делам.

Наконец, через четыре часа, то есть в третьем часу ночи, дверь родильной палаты открылась и оттуда торопливо вышли Мак-Карни и Джон в сопровождении двух сестер. Одна из сестер толкала перед собой каталку, к которой была приторочена дергавшаяся, измученная Беттина, почти потерявшая рассудок от дикой боли. Полсуток ей никто не сказал ни слова, не успокоил, не утешил, ничего не объяснил. Никто не сжал ей руку, не ободрил. Ее просто привязали и предоставили мучиться, сходить с ума от страха, биться, испытывая боли, которые пронзали ее тело и мозг. Сначала Джон подошел к ней и хотел помочь взять верное дыхание, но Мак-Карни немедля отправил его в дальний угол.

— Я знаю свое дело, — отрезал он.

Беттина была распластана на каталке так, что Мак-Карни мог с большим удобством наблюдать за происходившим. Он не вмешивался в природный процесс. Беттина в первое время хотела пожаловаться на сильные судороги в спине, но потом она их уже не замечала. Когда Джон подбежал к ней из своего угла, видя, как она мучается и кричит, Мак-Карни решительно остановил его.

— Оставь ее одну. Все женщины через это проходят. Сейчас она тебя даже не услышит.

Джон поступил так, как ему велел Мак-Карни.

— О Боже, Сет, ты видишь, что с ней сделали! — чуть не плакала Мэри.

— Все в порядке, дорогая, — приговаривал Сет.

Мэри отшатнулась от него.

— Да ты знаешь, что это такое? Ты представляешь себе, каково женщине в такие минуты? Что они с ней сделали! Двенадцать часов с ней обращаются как с животным. Она больше никогда не решится заиметь ребенка. Будь они прокляты! Они сломали ее!

Мэри уткнулась в плечо мужа и начала беззвучно рыдать. Сет гладил ее по голове, но ничего не мог сказать в утешение. Он знал, что Мэри права, но что можно было сделать? Сет не понимал, как Джон решился доверить жену Мак-Карни. Наверно, он опытный врач, но у него нет сердца.

— С ней все будет в порядке, Мэри. Завтра она обо всем забудет.

Мэри печально посмотрела на мужа.

— Она всю жизнь будет помнить об этом.

Сет знал — Мэри права. Они простояли в коридоре, беспомощные и несчастные, еще два часа. Наконец полпятого утра на свет появился Александр Джон Филдз, здоровый мальчуган, огласивший своим криком родильную палату. Отец гордо смотрел на сына, а мать лежала без сил, ничего не видя перед собой.

31

— Беттина! — негромко позвала Мэри. Входная дверь была открыта, но было непонятно, есть ли кто-нибудь дома. Сначала никто не ответил, а потом со второго этажа послышался веселый голос:

— Я убираюсь в комнате Алекса, поднимайся ко мне!

Мэри тяжело поднялась по лестнице и улыбнулась, увидев Беттину.

— Целую вечность забиралась! Где наш принц?

— Сегодня он первый раз пошел в детский сад, и мне стало так грустно, не знаю, чем заняться, вот и решила привести в порядок его комнату.

Мэри с пониманием кивнула:

— Со мной всегда то же самое.

— И как же ты справляешься с этим? — с улыбкой спросила Беттина и села на кровать, убранную ярким покрывалом. Вся комната была очень пестрая, и, казалось, повсюду маршировали оловянные солдатики.

Мэри рассмеялась в ответ:

— Как? Опять жду ребенка.

— Не может быть! Мэри, ты в положении?

— Да.

Два года назад у них родился третий ребенок, а сейчас, выходит, Мэри беременна в четвертый раз.

— Мне только что позвонили из лаборатории. Вот Уотерсон обрадуется-то! Ведь мне в этом месяце стукнет тридцать девять. Ты по сравнению со мной просто девочка.

— Если бы так, — сказала Беттина. Ей исполнился тридцать один год. — Я для себя, во всяком случае, беременность исключаю.

Беттина многозначительно посмотрела на Мэри, и та печально кивнула.

— Понимаю.

Рождение Александра доконало ее, и Беттина прямо сказала об этом Джону. Больше у них детей не будет. Но Джон сам был единственным ребенком в семье, и один сын его вполне устраивал.

— Ты еще передумаешь, Беттина. Помнишь, три года назад я тебе говорила? Совсем не обязательно рожать так, как рожала ты.

Беттина помнила их беседу вскоре после рождения Александра. Мэри то плакала, то негодовала. Приходила в бешенство, стоило лишь подумать о том, как обошлись с Беттиной Мак-Карни и Джон. Мэри единственная целиком и полностью встала на сторону Беттины.

— Я достаточно намучилась с Александром. Больше не хочется, — призналась Беттина.

Но Мэри не верила ей. Непохоже, чтобы женщина, не желающая иметь детей, была так добра к сыну. Алекс стал для Беттины всем. И самое главное — она была для него лучшим другом.

— Должна признаться, — с улыбкой продолжала Беттина, — что сегодня я безумно скучаю без него.

— Съезди в город, походи по магазинам. Я бы составила тебе компанию, да мы с Сетом договорились поехать за новой машиной, когда он вернется с работы.

— Какую решили купить? — поинтересовалась Беттина, медленно спускаясь по лестнице вслед за подругой.

— Не знаю, что-нибудь попроще и побольше. С четырьмя детьми разве купишь что-то элегантное? Наверно, мы сможем купить красивую машину только когда уже не сумеем сесть за руль.

— Подожди, глазом моргнуть не успеешь, как дети разлетятся из гнезда.

Старшей было уже шесть, да и сама Беттина не заметила, как подрос Александр. Не верится, что ему уже три. Вдруг она прыснула и сказала Мэри:

— Конечно, если вовремя остановишься, а не станешь рожать еще лет пятнадцать.

— Да ну, Сет убьет меня.

Однако обе они знали, что это не так. Уотерсоны любили друг друга и обожали своих детей. Они были женаты уже восемь лет, но любовь их нисколько не угасла. У Джона и Беттины сложилось иначе, они были близки, но не так, как Мэри и Сет. Кроме того, Беттина очень изменилась. Что-то в ней словно наглухо замкнулось после рождения ребенка. Мэри знала, что так бывает, когда тебя предают люди, которым доверяешь. И впредь такой веры этим людям уже не будет. Мэри часто с беспокойством размышляла об этом, но завести разговор с Беттиной не смела, равно как не решалась спросить о пьесе. Теперь, когда Александр пошел в детский сад, у Беттины появится много свободного времени, — так, может, хоть теперь она засядет за пьесу?

— Ну так как, Беттина? Поедешь в город?

— Не знаю, — пожала плечами Беттина. — Наверно, поеду. Тебе захватить что-нибудь?

— Нет, Бетти, спасибо. Я просто так зашла, поделиться известием.

— И правильно сделала, спасибо, — улыбнулась Беттина. — Когда ждешь?

— К апрелю. Пасхальное дитя.

— По крайней мере не будешь изнывать от жары.

Беттина проводила подругу взглядом и начала собираться к поездке в город. Она оделась во все серое: слаксы и свитер, перекинула через руку плащ и вышла из дома. Стоял переменчивый осенний день, когда вдруг то вовсю засветит солнце, то небо затянется, и начнется заунывный дождь и дали окутает туман. Некоторое время Беттина колебалась, звонить или не звонить Джону на службу. Они могли бы пообедать вместе. В детском саду или скорее в начальной школе, куда они отдали Александра, занятия продолжались с полудня до четырех. Потом она решила позвонить Джону из города, когда окончательно построит свои планы.

Припарковавшись близ Юнион-сквер, Беттина перешла дорогу и направилась к величественному зданию отеля «Сент-Фрэнсис». Она вошла в просторный, роскошный вестибюль и позвонила оттуда мужу. Оказалось, что он уже ушел обедать. Теперь оставалось решить за себя: отправиться за покупками, не поев, или зайти в какую-нибудь закусочную, съесть сэндвич. Есть, вроде бы, не хотелось, и Беттина стояла в нерешительности. Вдруг кто-то схватил ее за руку. Она оглянулась в испуге и увидела того, кого никак не рассчитывала повстречать здесь.

— Здравствуй, Беттина.

За пять лет, что она не видела его, он мало изменился. И вновь, как раньше, она почувствовала себя рядом с ним маленькой девочкой. Это был Айво, высокий, элегантный, стройный и красивый — такой, каким он был всегда, с белоснежной шапкой густых волос. Конечно, он немного постарел. Беттина сообразила, что ему уже семьдесят три.

— Айво…

Больше она ничего не могла вымолвить, просто во все глаза смотрела на него, а потом молча протянула ему обе руки. Глаза застилали слезы. Беттина заметила, что Айво тоже растрогался до слез.

— Крошка, ну, как ты? Все в порядке? Я каждый день думаю о тебе.

Беттина кивнула и попыталась улыбнуться:

— Все хорошо, Айво. А ты, ты как?

— Становлюсь старше, но не умнее. — И потом: — Да, любимая, у меня все хорошо. Ты по-прежнему замужем?

Он взглянул на ее левую руку и там нашел ответ.

— Да. У меня замечательный сынишка.

— Очень рад.

Голос Айво звучал очень мягко. Они стояли в многолюдном вестибюле, и Беттине было чуть-чуть стыдно от встречи с Айво. Три мужа. Она посмотрела на него и вздохнула.

— Ты счастлива? — спросил Айво.

Беттина кивнула. Во многом она и правда была счастлива. Сейчас ее жизнь не такая, как когда-то с Айво. Больше она не маленькая девочка, живущая своими фантазиями. У нее настоящая, подлинная жизнь. Бывает и одиноко, и тяжело. Но всегда утешает мысль, что тебя уважают. И всегда радует сын.

— Да, счастлива.

— Очень рад.

— А ты?

Беттине хотелось знать, женился ли Айво после нее. Он засмеялся, угадав по ее глазам вопрос.

— Нет, любимая, я не женат. Но мне и так очень хорошо. Я по-своему счастлив. Твой отец был прав: мужчина должен окончить жизнь холостяком. В этом немало здравого смысла. — Айво засмеялся, однако было непохоже, что он отрекается от того, что было между ним и Беттиной. Он обнял ее и привлек к себе. — Я все никак в толк не возьму, почему ты отказалась от денег. Еле удержался тогда, чтобы не отправить по твоим следам частного детектива, но решил, что ты имеешь полное право на собственную жизнь. Помнишь, я обещал тебе…

Беттина кивнула. Она чувствовала себя так спокойно в его объятиях, и вместе с тем ее переполняли эмоции.

— Айво, — посмотрела она на него с счастливой улыбкой, — я так рада видеть тебя.

Словно вернулась домой. За последние годы она почти забыла, кто она и откуда, и вот она стоит рядом с Айво, обнимающим ее за плечи.

— У тебя есть время? Может, пообедаем вместе? — спросила она.

— Для тебя, крошка, у меня всегда есть время.

Айво посмотрел на часы, извинился и отошел к телефону. Вернувшись, с улыбкой сказал:

— Я приехал сюда навестить старого друга. Помнишь Роусона? Редактор одной из местных газет? Мне надо дать ему несколько советов. У нас есть два часа. Достаточно?

— Вполне. Потом мне надо ехать домой, мой маленький человечек придет из школы.

— Сколько ему?

— Три. Его зовут Александр.

Айво неожиданно спросил:

— Ты окончательно рассталась с театром?

— Да, — с легким вздохом сказала Беттина.

— Почему?

— Мой муж не одобряет этого.

— Но ты пишешь?

— Нет, Айво, — мягко сказала Беттина, — не пишу.

Они расположились в дальнем углу ресторана. Айво изучал Беттину взглядом, а потом, тяжело вздохнув, спросил:

— Но писать-то почему нельзя?

— Не хочется.

— С каких это пор?

— С тех пор, как вышла замуж.

— Что, и это муж не одобряет?

— Да, — после минутного колебания сказала Беттина.

— И ты смирилась?

Беттина кивнула:

— Да, — и, призадумавшись, добавила: — Джон хочет, чтобы у нас была нормальная жизнь. Он не считает литературный труд нормальным явлением.

Больно сознаваться в этом, но это правда.

Айво не сводил с нее глаз. Он начал понимать. Осторожно взяв ее за руку, он сказал:

— Все было бы так, когда бы ты с рождения вела «нормальную» жизнь. Если бы у тебя были нормальные родители, которые воспитали бы тебя нормальной девочкой. Но вышло иначе, и теперь что говорить. До сих пор в твоей жизни не было ничего «нормального». — Он улыбнулся. — Нормальным не назовешь даже наш брак. Но часто нормальным зовут обыденное и даже банальное. Тебе посчастливилось не столкнуться с этим в пору детства и юности. Ты всегда была необыкновенной и осталась такой до сих пор. И не надо пытаться стать другой, дорогая. Нельзя быть тем, кем не можешь быть. А ведь именно это сейчас с тобой происходит, не так ли? Ты пытаешься играть роль заурядной жены хорошего, но обыкновенного человека. Ведь, правда же, он только этого от тебя и хочет?

Беттина молча кивнула, и Айво с сожалением отпустил ее руку.

— В таком случае, Беттина, он не любит тебя, — продолжал Айво, — он любит женщину, которую сам себе придумал. Он заточил тебя в клетку. Но ты не выдержишь долго, Беттина. И не стоит терпеть. У тебя есть право быть самой собой. Отец не оставил тебе богатство, но он подарил тебе часть своего гения, часть своей души. А ты оставляешь втуне эти драгоценные дары, играя не свою роль и отказываясь писать. — После продолжительного молчания он сказал: — А разве нельзя писать и оставаться женой этого человека?

— Я не задумывалась над такой возможностью, — призналась Беттина и по-детски озорно улыбнулась. — Но я непременно подумаю. Как у тебя со здоровьем?

— Ничего. Та моя слабость объяснялась анемией, которую, к счастью, подлечили. Я написал книгу, и теперь пишу вторую. Но не как Джастин, естественно. Это — не художественная литература, — улыбнулся Айво, с любовью глядя на Беттину.

— Мне бы очень хотелось прочесть.

— Непременно вышлю тебе экземпляр. — Тут он с сожалением посмотрел на часы. Два часа уже прошло, пора уходить. — Я вылетаю в Нью-Йорк сегодня вечером. Ты бываешь в Нью-Йорке?

Беттина медленно помотала головой.

— Я не была там пять лет.

— Значит, пора.

— Не думаю. Муж не любит слишком больших городов.

— Так приезжай одна.

Беттина сделала круглые глаза и расхохоталась. Айво обрадовался, заметив в ее взгляде прежнюю искорку. Когда они встретились в отеле, у нее были потухшие глаза.

— Может быть, я и напишу пьесу. Видимо, пришла пора.

Разговор с Айво помог понять ей, скольким она пожертвовала ради пьесы. Так неужели все это пройдет впустую?

Айво согласно кивнул.

— Ты скажешь мужу о том, что мы виделись?

Беттина задумалась и печально опустила голову.

— Думаю, нет. — Она потянулась к Айво и шепнула на ухо: — Ты словно deus ex machina свалился с небес, чтобы все в моей жизни переменилось.

Айво засмеялся:

— Прекрасно, если ты так обо мне думаешь. Верь в себя. Дорогая, больше никаких претензий на домохозяйку, не то я опять прилечу и примерно накажу тебя.

Они оба рассмеялись.

— Обещай мне первому прислать свою пьесу.

— Обещаю, — важно произнесла Беттина.

Они поднялись из-за столика и вышли в вестибюль. Как приятно идти с ним рядом и чувствовать себя маленькой и хрупкой. На мгновение ей захотелось вернуть прежний шикарный гардероб, изысканные европейские наряды, захотелось надеть драгоценности. Айво, словно угадав ее мысли, наклонился к ней и осторожно спросил:

— Ты не продала то кольцо?

Беттина знала, что он имеет в виду кольцо с огромным бриллиантом. Она полуприкрыла глаза.

— Конечно, нет, Айво. Я его не ношу, но оно по-прежнему у меня. Хранится в банке.

— Ну и славно. Я бы не хотел, чтобы оно досталось кому-нибудь другому. Не расставайся с ним, пока не придет крайняя нужда.

Вдруг он сообразил, что так и не спросил ее адрес и новое имя. Она быстро нацарапала адрес на листочке и передала Айво со словами:

— Теперь все зовут меня Бетти Филдз. Бетти Филдз, — повторила она.

Айво это не слишком понравилось.

— Тебе не идет такое имя.

— Знаю, — смущенно вымолвила Беттина.

— Надеюсь, ты подпишешь свою пьесу «Беттина Дэниелз»?

Она кивнула и, было видно, очень обрадовала этим Айво. Он еще раз крепко обнял ее и ничего не сказал, только сильней стиснул ее в своих объятиях. Наконец Беттина нарушила молчание:

— Айво… Спасибо за все.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и глаза его блестели.

— Береги себя, крошка. Я позвоню тебе.

Он поцеловал ее в лоб и отпустил, но сам не двигался с места, пока она не вышла из отеля и не исчезла в уличной толчее. После он, чуть вздохнув, повернулся и пошел к себе в номер. Как она изменилась за последние пять лет. И какое, должно быть, влияние имеет на нее этот человек, раз сумел заставить ее отречься от своей жизни, от себя, от прошлого. Но теперь я не дам ей так легко исчезнуть, подумал Айво. Ожидая лифта, он достал записную книжку в черной кожаной обложке и сделал несколько пометок.

32

— Как жизнь, Бетти? — с улыбкой спросила Мэри, заглянув во двор к Филдзам. Стоял теплый, солнечный апрельский день.

— Неплохо. А как ты?

— По-прежнему.

Они дружески улыбнулись друг другу и стали прогуливаться около дома. Мэри опять была чудовищно брюхата, но как всегда спокойна и добродушна. Несмотря на то, что она жаловалась и подшучивала над собой, ей, по всему видно, нравилось ее состояние.

— Когда ты закончишь? — поинтересовалась она. Только ей да Айво было известно, что Беттина работает над пьесой. Дела продвигались успешно.

Беттина зажмурилась от яркого солнца и мысленно вернулась к тому, что успела написать сегодня утром.

— Еще недели две. А может, три.

— Так быстро? — удивилась Мэри. — Ведь ты начала писать всего полгода назад. Да ты меня опередишь!

Появление на свет ребенка ожидалось только к концу месяца.

— Давай договоримся: кто первая управится, угощает обедом.

— Тогда ты, — во весь рот улыбнулась Мэри.

Они потолковали о детях, и в это время из школы вернулись Александр и двое старших детей Мэри. Беттина не торопясь направилась в дом вслед за сыном. Она была уверена, что утром после работы спрятала рукопись, но через полчаса, войдя к себе в спальню, обнаружила, что Александр с серьезным видом изучает ее пьесу.

— Что это, мама?

— Да так, мои дела, — небрежно бросила Беттина. Ей не хотелось, чтобы Джон узнал.

— А что это?

Беттина нерешительно помялась.

— Это рассказ, — сказала она наконец.

— Для детей?

— Нет, — вздохнула Беттина. — Для взрослых.

— Как в книгах? — с уважением спросил Александр и изумленно вытаращил глаза.

Беттина покачала головой и ласково улыбнулась сыну.

— Нет, радость моя. По правде говоря, это большой сюрприз для папы. Я не хочу, чтобы ты говорил ему раньше времени. Договорились?

Беттина смотрела на сына с надеждой, и тот серьезно кивнул:

— Договорились.

Он ушел к себе в комнату, а Беттина задумалась о том, что рано или поздно ему придется узнать о своем дедушке. Он имеет право знать, что Джастин Дэниелз — родной ему человек. Все, даже недолюбливавшие его, признавали, что он — великий писатель. У него такие замечательные книги. Недавно Беттина перечитала многое из написанного отцом; читала она по вечерам, когда Джон был на дежурстве в больнице. Ей не хотелось, чтобы он узнал. Еще она скрывала от мужа то, что ей иногда звонит Айво. Тот спрашивал ее только о том, как продвигается работа над пьесой, и Беттина говорила, что все идет хорошо, своим чередом. Айво уже подыскивал литературного агента, который с нетерпением ждал, когда Беттина пришлет первый вариант своего произведения. Однажды она говорила с ним по телефону и обещала поторопиться. Но дело шло к концу еще быстрее, чем ожидалось. Неожиданно для самой себя, через неделю после разговора с Мэри, Беттина поняла, что готовая пьеса лежит у нее на столе. Она посмотрела на рукопись и радостно улыбнулась, не замечая перепачканных чернилами пальцев и взъерошенных волос. Наконец-то она добилась своего! Никогда прежде она не испытывала такого удовлетворения. Ее гордость не укрылась от Мэри, которая на днях, как всегда легко, родила четвертого ребенка.

Тщательно прочитав четыре раза рукопись, Беттина послала ее по почте Айво, предварительно позвонив ему.

— Как настроение? — спросил внимательный Айво.

— Отличное! Пьеса — блеск!

— Значит, и мне понравится.

И он обещал сразу же переправить рукопись литагенту.

Через неделю тот позвонил Беттине и сказал, что произведение требует переработки.

— Что это значит? — спросила Беттина у Айво. Она тут же позвонила ему, чтобы поплакаться в жилетку.

— Только то, что было сказано. Он же точно назвал места, куда надо внести коррективы. Разве это для тебя новость? Помнишь, как Джастин исправлял рукописи? А ты надеялась, что у тебя выйдет с первого раза?

Однако по ее разочарованному тону Айво догадался, что именно на это она и рассчитывала.

— Естественно.

— Будет тебе, ты ждала почти тридцать два года, прежде чем написать ее, а теперь не можешь потерпеть несколько месяцев.

Однако Беттина не собиралась долго ждать. Вместо предложенных шести месяцев, она использовала на исправления только три и Четвертого Июля, в День Независимости, направила второй вариант своему агенту. Тот позвонил через два дня. Победа! Получилось! Это было попадание в десятку, Беттина написала чудесную, потрясающую, необыкновенную пьесу. Она растаяла от его похвал и после телефонного разговора целый час пластом лежала на диване, улыбаясь дальней стене.

— Чтой-то у тебя такой счастливый вид? — опешил Джон, вернувшись домой с теннисного корта.

Беттина присела на диване и провела рукой по волосам мужа.

— У меня для тебя сюрприз, дорогой.

Готовя второй вариант, она заказала копию для Джона, но не хотела ему показывать, пока не получит одобрения литературного агента.

— Какой? — спросил заинтригованный Джон.

— Сейчас увидишь, — улыбнулась Беттина, так же, как Александр, когда он приносил из школы хорошие отметки. Она подошла к секретеру и извлекла из выдвижного ящика объемистый, переплетенный синим, том.

— Что это? — спросил Джон, который все это время с любопытством следил за Беттиной. Он осторожно принял рукопись из рук Беттины, раскрыл и остолбенел, увидев на титуле ее имя. Он тут же захлопнул переплет и злобно взглянул на Беттину.

— Ты находишь это смешным?

— Да нет, — сказала Беттина и закусила губу. Ноги у нее задрожали. — Это — девять месяцев моей работы.

— Что это?

— Пьеса.

— На что ты тратишь время, Беттина? Женский совет при больнице ищет председателя, сын любит ходить с тобой на пляж, да мало ли чем можно заняться, не такой же ерундой.

— Почему это моя пьеса — ерунда? — с обидой и вызовом спросила Беттина. Впервые она открыто шла наперекор мужу.

— Да потому что это бред, — насмешливо сказал Джон, и вдруг взорвался бешенством и швырнул рукопись в лицо Беттине. — Чтоб больше я эту дрянь не видел!

И он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Беттина видела в окно, как Джон сел в машину и куда-то уехал, но вот куда, и что он собирается делать — этого Беттина не знала. Может, прогуляется, проветрится, и когда возвратится в дом, они поговорят обо всем еще раз. Ведь он не читал пьесу, всякое упоминание о литературном труде являлось запретным. А что если пьесу удастся продать, размышляла Беттина, что будет тогда? Как поступит Джон? Ведь она не думала об этом. А так приятно помечтать.

33

Сразу после Дня Труда[4] в округе стало очень тихо. Александр ушел в школу. У Мэри есть маленький, а чем заняться Беттине? Как она и предполагала, Джон больше не вспоминал о пьесе, и синий, специально переплетенный для него, том два месяца невостребованно лежал в ящике секретера. Джон так и не увидел, что пьеса посвящена ему и Александру. Рукопись уже два месяца у агента. Правда, Айво предупреждал, что все делается не так быстро. Но каких новостей ей ждать? Что некто приобрел ее сочинение? Что в проект вкладывают деньги солидные продюсеры? Что уже завтра начинаются репетиции? Беттина усмехнулась, зная, что это невероятно. Из окна кухни она видела, как Мэри катает в коляске новорожденного. Видимо, она правильно поступает. Ей есть чем заняться. А чем занять себя Беттине теперь, когда пьеса закончена? Она с мрачным видом поставила грязную посуду в моечную машину, и тут раздался телефонный звонок.

— Алло!

— Беттина?

— Да, — ответила она и с улыбкой посмотрела в окно. Звонил Айво. — Целый месяц от тебя ни слуху ни духу.

Видимо, она поступает нечестно, что скрывает от Джона звонки Айво, но она ведь не делает ничего дурного. Беттина решила, что она имеет право кое в чем не советоваться с мужем. Да и что сказать Джону? Что звонил Айво, и они обсуждали пьесу?

— Я только что вернулся с Лазурного Берега. Нортон собирается тебе звонить.

У Беттины заколотилось сердце. Нортон Гесс, ее агент.

— Но я сказал ему, что первый позвоню тебе.

— А в чем дело? — она старалась казаться равнодушной.

Айво рассмеялся:

— А ты как думаешь? В том, что погода в Калифорнии испортилась?

Беттина принужденно посмеялась.

— Нет, дорогая, — он нарочно затягивал с новостями, — дело, конечно, в твоей изумительной пьесе.

— Ну, не томи!

— А ты имей терпение.

— Айво! Довольно!

— Хорошо, хорошо. Нортон говорит, что пьесой заинтересовался не один продюсер, и, такая удача, нашелся достойный театр. Ты не поверишь, но премьеру могут дать уже в конце ноября, в крайнем случае — в начале декабря. — Айво счастливо засмеялся. — Надо ли еще говорить? Нортон хочет, чтобы ты ближайшим рейсом вылетела в Нью-Йорк. Все обсудим при встрече.

— Ты серьезно?

— Конечно. Как никогда.

— Ох, Айво… — Ни в снах, ни в мольбах ей такое не грезилось. — Но что мне делать?

Беттина не знала — плакать ей или смеяться. Айво не надо было объяснять.

— Ты — о муже?

— Да. Что я ему скажу?

— Что написала пьесу, что есть продюсер на Бродвее, который проявляет интерес, что премьера обещает стать сенсацией.

— Не шути.

— Не шучу.

— Когда мне надо приехать?

— Чем скорее, тем лучше. Уверен, тебе сейчас позвонит Нортон. Мне просто хотелось первому сообщить радостную весть, а вообще-то мы с ним только что обсуждали невероятную дату премьеры. Это возможно лишь потому, что по какой-то причине театр оказался незанятым, а для постановки твоей вещи не нужно ни особых костюмов, ни декораций. Вопрос лишь в финансировании, актерах и репетиционном периоде. Чем дольше ты будешь сидеть в Сан-Франциско, тем дальше отодвинется премьера. Прилетай завтра.

— Завтра? — ужаснулась Беттина. — В Нью-Йорк?

Она не была там пять с половиною лет. Айво долго молчал, чтобы Беттина успела переварить услышанное.

— Как хочешь, крошка, тебе решать. Но я на твоем месте вылетел бы уже сегодня.

— Вечером мне надо поговорить с Джоном, а завтра я дам знать Нортону.

Однако Нортон оказался не таким терпеливым, как Айво. Он позвонил через полчаса и без вариантов велел ей быть в Нью-Йорке сегодня вечером.

— Я не могу, это абсурд. У меня — муж и ребенок, мне надо подготовиться, я должна…

В конце концов она уговорила его, что прилетит завтра, но это значит, что предстоит разговор с Джоном, причем лучше поговорить с ним как можно скорей. Она даже хотела заехать к нему на работу, но потом решила дождаться его возвращения. К его приходу она приоделась, предложила ему выпить и пораньше отправила спать Александра.

— Что у тебя на уме, красавица? — с неподдельным интересом спросил Джон, и оба они засмеялись, но Беттина быстро посерьезнела и отставила стакан с виски.

— Мне надо с тобой спокойно поговорить, дорогой. Что бы ты ни подумал, знай, что я очень люблю тебя. — Она замолчала, страшась сказать ему о пьесе. — Потому что я на самом деле очень, очень тебя люблю. И если что-то может перемениться во мне, то не в моей любви.

— Что все это значит? Попробую отгадать. — Сегодня Джон был в игривом настроении. — Ты хочешь перекраситься в блондинку!

Беттина не восприняла его тон и мрачно покачала головой.

— Нет, Джон, речь пойдет о моей пьесе.

— В чем дело? Что нам о ней говорить? — напряженно выговорил Джон.

Она не могла сообщить ему о том, что посылала пьесу Айво, поэтому просто сказала:

— Я отправила рукопись агенту.

— Когда?

— В июле, даже раньше, но он возвратил рукопись на исправление, и я внесла коррективы.

— Зачем?

Беттина на минутку прикрыла глаза, потом вновь открыла и произнесла:

— Потому что я хочу продать ее, Джон. Это то… Я всегда этого хотела. Я должна. Ради себя, ради моего отца. И, не сердись, ради тебя и Александра.

— Не юродствуй! Для меня и Александра нужно лишь одно — чтобы ты сидела дома, с нами.

— Это все, что тебе от меня нужно? — спросила Беттина с невыразимой печалью в глазах.

— Да, все. Ты думаешь, будто это — уважаемая профессия, мадам Драматург? Так вот знай — ничего подобного! Посмотри на своего отца, знаменитого романиста. Думаешь, он был уважаемым человеком?

— Он был гением, — бросилась на защиту Беттина. — Может быть, его не назовешь «уважаемым» в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, но он был блестящий, интересный человек. После него остались книги, которые радуют миллионы людей.

— А что он оставил тебе, милая моя? Похотливого старого дружка? Дряхлого пердуна, который взял в жены девятнадцатилетнюю девочку?

— Ты не знаешь, что говоришь, — сказала побледневшая Беттина. — Джон, сейчас не об этом речь. Речь о моей пьесе.

— К черту пьесу! Речь о моей жене, о матери моего сына. Думаешь, мне приятно, что ты якшаешься с такими людьми? Подумай, каково мне.

— Но я не «якшаюсь». Мне надо только слетать в Нью-Йорк и продать пьесу. Через два дня я вернусь домой и буду жить здесь, с тобой и Александром, мою пьесу поставят за три тысячи миль отсюда, в Нью-Йорке. Ты никогда не увидишь ее.

Поняв, что она начала уговаривать Джона, Беттина возненавидела его за то, что он вынудил ее унижаться перед ним. Зачем она сказала, что он не увидит пьесу? Почему он не хочет этого?

— Почему ты так враждебно настроен? Я не понимаю.

Беттина в отчаянии посмотрела на мужа. Она никак не могла успокоиться.

— Конечно не понимаешь, ибо ты получила гнусное воспитание, которого я от всей души не желаю моему сыну. Я хочу, чтобы он вырос нормальным человеком.

Беттина горестно посмотрела на Джона.

— Как ты? Ведь ты у нас один нормальный.

— Конечно, — не замедлил с ответом Джон.

— В таком случае, — сказала Беттина и поднялась с кресла, — я не буду больше спорить с тобой, Джон Филдз. Бог мой, ты даже не понимаешь, где я жила, в какой среде, какие великие люди меня окружали. Другие бы все отдали за то, чтобы пообщаться с ними. Другие, но не ты. Ты запуган и закомплексован. Ты даже ни разу не был в Нью-Йорке. Чего ты боишься? Ладно, завтра я уеду, продам пьесу и вернусь. И если тебе это не нравится, то можешь успокоиться — к концу недели я уже буду дома и буду заниматься тем, что делала всегда: готовить, убирать твою постель, заботиться о нашем сыне.

После этого разговора Джон весь вечер не выходил из своего кабинета. Он не проронил ни слова и когда пришел в спальню. Наутро Беттина объяснила Александру, что ей надо лететь в Нью-Йорк. Она сказала ему, зачем. Еще она рассказала ему про деда. Мальчуган отнесся к этому с восторгом и трепетом.

— Он писал рассказы для детей? — спросил Александр, глядя на Беттину такими же большими, как у нее, зелеными глазами.

— Нет, милый, для взрослых.

— А ты пишешь рассказы для детей?

— Пока нет. Я написала всего одну пьесу.

— Пьесу? А что это такое? — Александр присел и восхищенно посмотрел на маму.

— Ну, это как рассказ, только люди представляют его на большой сцене. Когда-нибудь я свожу тебя на детскую пьесу. Хочешь?

Он кивнул, и вдруг его глаза наполнились слезами, и он подошел к матери и обхватил ее ноги.

— Не хочу, чтобы ты уезжала.

— Я ненадолго, милый. Всего на несколько дней. Я привезу тебе подарок, хочешь?

Он кивнул, Беттина вытерла ему слезы и мягко освободилась из его объятий.

— Ты мне будешь звонить?

— Каждый день. Обещаю.

И вдруг — печально:

— Много дней?

Беттина подняла вверх два пальца, моля Господа, чтобы так и получилось:

— Два.

Тогда Александр, шумно посопев, кивнул и протянул ей руку.

— Это ничего. — Он заставил Беттину наклониться и поцеловал ее. — Можешь ехать.

Вместе они вышли из комнаты, держась за руки. До школы Беттина передала его на попечение Мэри, а сама уже через полчаса ехала в такси к аэропорту. С Джоном так и не пришлось попрощаться. Она оставила ему записку, в которой обещала вернуться через два-три дня и написала, в какой гостинице собирается остановиться. Конечно же, она не узнала, что Джон, вернувшись вечером домой и не застав ее, с остервенением скомкал записку и кинул ее в помойное ведро.

34

Беттина торопливо покинула самолет, совершивший посадку в нью-йоркском аэропорту. На ней были большие, красивые серьги с жемчугом и ониксами, мамино наследство, и, конечно, ожерелье, подаренное Айво много лет тому назад. Давно она не надевала украшения. Ее встречал Айво, в твидовой паре. Беттина облегченно вздохнула, увидев улыбавшегося Айво. За время полета она много о чем передумала. И вообразить трудно, что скоро она вновь окажется в Нью-Йорке. Словно сон. Тысячи воспоминаний роились у нее в голове — об отце, об Айво, о театрах, о раутах и приемах, об Энтони и их мансарде. Было похоже на фильм, который нельзя остановить. И вот перед ней — Айво в зале для встречающих. Подлинный, настоящий. На душе полегчало.

— Устала, дорогая?

— Не особенно. Только немного волнуюсь. Когда у меня встреча с Нортоном?

Айво улыбнулся.

— Во всяком случае, после того, как мы доедем до гостиницы.

Однако в том, что он сказал, не чувствовалось никаких нюансов, никаких намеков. Айво давным-давно позабыл свою прежнюю роль. Он вновь стал для нее папиным другом, в чем-то заменившим ей отца.

— Ну как, рада?

Хотя что там спрашивать — все ясно по ее лицу. Беттина возбужденно засмеялась и кивнула.

— Я вся в нетерпении, Айво, хотя до сих пор не понимаю, что происходит.

— А происходит то, что твою пьесу берут на Бродвей, — счастливо улыбнулся Айво, а потом улыбка его исчезла, и он заботливо поинтересовался: — Ну, что сказал тебе муж?

— Ничего, — пожала плечами Беттина и улыбнулась.

— Ничего? То есть, он не возражает?

Беттина покачала головой и пошутила:

— Нет, я хотела сказать — он перестал со мной разговаривать, узнав о моем отъезде.

— А сын?

— Он проявил гораздо больше понимания, нежели его папа.

Айво коротко кивнул, не желая больше говорить об этом. Правда, было неясно, как поступить с Александром. Если пьесу возьмут к постановке, то Беттине придется несколько месяцев провести в Нью-Йорке. Возьмет ли она мальчика с собой, или оставит его с отцом? Айво хотелось спросить об этом Беттину, но до поры до времени он решил не поднимать этот щекотливый вопрос. Вместо этого они непринужденно болтали о том, о сем, ожидая, когда доставят багаж Беттины. Наконец на ленте транспортера показались ее сумки. Водитель отнес их в машину. Беттина заметила, что у Айво новый шофер.

— Ну как, изменилось что-нибудь? — спросил Айво, когда они проезжали по мосту, он внимательно смотрел на Беттину.

— Ничуть.

— Так и должно быть, — улыбнулся Айво. — Я рад, что ты так думаешь.

Ему хотелось, чтобы она чувствовала себя как дома в своем родном городе. Сколько лет живет, словно иностранка, с человеком, который не понимает, кто она и откуда! Не зная Джона, Айво заранее его ненавидел. За мысли, которые он ей внушал, за презрительное отношение к ее отцу, ее прежней жизни, ее родословной и к ней самой.

Они миновали Третью авеню и выехали на Парк-авеню. Беттина во все глаза смотрела на людскую толчею, потоки машин, обычную суету раннего вечера. Из офисов выходили толпы служащих и устремлялись по домам, в гости, в рестораны и театры. Вокруг нарастало некое электрическое возбуждение, которое проникало даже в тихий салон лимузина.

— Нет ничего лучше Нью-Йорка, правда, дорогая? — Айво с гордостью и любовью окинул взглядом открывавшийся за окнами машины вид.

Беттина покачала головой и улыбнулась:

— Ты все такой же, Айво. Говоришь, как издатель «Нью-Йорк Мейл».

— В душе я им и остался.

— Скучаешь по газете?

Он задумчиво кивнул и промолвил:

— Но все рано или поздно меняется.

Беттина хотела добавить: «Как и мы сами», но ничего не сказала. Через несколько минут автомобиль, обогнув островок зелени, остановился у входа в отель.

Фасад здания — золото и мрамор, портал — сплошной мрамор, швейцар — в униформе из коричневой шерсти с отделкой золотым галуном, консьерж — сама предупредительность. Беттину проводили на один из верхних этажей, в ее апартаменты. Она с удивлением оглядывалась по сторонам. Сколько лет она не видела ничего подобного.

— Беттина?

В номере ее встречал голубоглазый, полноватый человек невысокого роста. Вокруг лысины бахромой произрастали серенькие волосы. Он был далеко не красавец, но по тому, как он поднялся с кресла и протянул руку Беттине, было сразу видно, что он человек, знающий себе цену.

— Нортон? — догадалась Беттина.

Он кивнул.

— Рад с вами познакомиться после стольких месяцев телефонных переговоров.

Они тепло пожали друг другу руки. Беттина заметила, что ее сумки уже доставлены в спальню и Айво дал посыльному чаевые. Тогда она связалась со службами и заказала в номер напитки.

Нортон улыбнулся.

— Если вы не слишком утомлены, я бы хотел вас пригласить на ужин, — и он вопросительно посмотрел на Беттину. — Прошу прощения за столь поспешное вторжение, но сегодня вечером нам многое надо обсудить, а я знаю, как вы торопитесь возвратиться домой. Завтра у нас встречи с продюсером, лицами, финансирующими проект. Кроме того, мне бы хотелось немного поговорить с вами с глазу на глаз…

— Понимаю. Вы правы — мне надо все уладить и скорее вернуться домой.

И Беттина перевела взгляд на Айво, который не знал, как сказать ей о том, что она должна провести в Нью-Йорке несколько месяцев репетиционного периода. В первый вечер все-таки не стоит. Завтра ей и так это станет ясно.

— Ну и отлично, идем ужинать. Ты с нами, Айво?

— Был бы счастлив.

Все трое улыбнулись, а Беттина тем временем села в роскошное кресло в стиле Людовика XV. Как приятно после стольких лет оказаться в привычной с детства обстановке. С отцом они всегда останавливались в таких отелях. Только теперь она — виновница торжества. Они мило побеседовали, Беттина попивала белое вино, мужчины — мартини, и через час она, извинившись, пошла переодеться. Она расчесала каштановые волосы, поправила серьги с жемчугом и ониксами и надела новое черное шелковое платье. Айво, увидев его, отметил про себя, каким же заурядным стал у Беттины вкус. Платье неплохо смотрелось, но по сравнению с туалетами ее прежнего гардероба оно выглядело чересчур просто.

В десять часов они прибыли в «Ля Гренуй» и сели за столик. Беттина не скрывала радости, словно вернулась домой после многолетнего отсутствия. Айво был в восторге, заметив ее настроение. Они то и дело встречались взглядами и обменивались улыбками. Ужин начался с икры, далее подали баранье седло, спаржу по-голландски и на десерт суфле. К концу ужина мужчины заказали себе коньяк и закурили гаванские сигары. Беттина радовалась знакомому запаху сигарного дыма и привычной обстановке изысканного ресторана. Она уже забыла, что бывают такие ужины. Поминутно вертя головой, она восхищалась туалетами дам, их макияжем, прическами и драгоценностями; идеальное сочетание их притягивало взор, радовало глаз и внушало уважение. На таком фоне Беттина выглядела простушкой. Она вдруг поняла, насколько сильно изменилась за последние пять лет.

Только после коньяка Нортон завел разговор о пьесе.

— Что ж, Беттина, давайте поговорим о нашем деле, — сказал он и самодовольно посмотрел на Беттину. Видно было, что он привык к успеху и не страдает ненужной скромностью. В конце концов, у него есть на это право.

— Я под большим впечатлением, Нортон. Правда, мне пока не известны детали.

— Скоро все узнаете, Беттина.

Она все узнала на следующий день: огромная сумма контракта, знаменитый продюсер, щедрое финансирование, один из лучших бродвейских театров.

Все сложилось одно к одному, как нечасто случается в театральном мире. На постановку пьесы обыкновенно уходило не менее полугода, но в данном случае из-за простоты производства, незанятости в этот момент театра, опытного продюсера, согласившегося сделать спектакль, можно было уложиться в три месяца. Продюсер, кроме того, уже получил предварительное согласие тех актеров, которых он хотел занять в этой постановке. Теперь все зависело от Беттины.

— Ну? — спросил Нортон в конце изнурительного дня. — Подписываем контракт сегодня же и даем зеленую улицу спектаклю, так, мадам?

И он потряс ворохом уже составленных договоров. Беттина ничего не поняла из технической стороны дела, ясно было одно: если она согласится принять фантастическую сумму и временно переехать в Нью-Йорк, чтобы участвовать в постановке своей пьесы, внося изменения по ходу репетиций, если не будет раздумывать слишком долго, то премьера состоится прежде, чем наступит Рождество. Все было проще простого. Однако Беттина затравленно посмотрела на Нортона.

— В чем трудности?

— Не знаю, Нортон… Я должна поговорить с мужем. И еще ребенок…

Ребенок? У нее есть ребенок?

— Мой трехлетний сын, — виновато улыбнувшись, пояснила Беттина.

Нортон небрежно махнул рукой — мол, ничего — и сказал:

— Берите ребенка с собой, отдадите его в школу в Нью-Йорке на три-четыре месяца, а после Рождества поедете домой. Да Господи, если хотите — возьмите с собой и мужа. Вам столько платят, что можете захватить с собой всех своих друзей.

— Знаю… знаю… Не хочу казаться неблагодарной, но… Понимаете, мой муж не может поехать, он — врач, и, — Беттина запнулась, взглянув на Нортона. — Не знаю. Я боюсь. Что я понимаю в Бродвее? Я написала пьесу, а теперь думаю — что же я наделала?

— Что наделали? — Нортон посмотрел на нее маленькими, похожими на бусинки, и ставшими вдруг злыми глазами. — Ничего. Ровным счетом ничего. Ноль. Вы написали пьесу. Но если вы не дадите добро на постановку, считайте, что упустили свой шанс. И все ваши усилия не будут стоить и выеденного яйца. Наверно, лучше, — он выдержал паузу, — вернуться в Калифорнию и отдать пьесу какому-нибудь любительскому театрику. Тогда о ней никто не услышит, можете быть спокойны. — Когда он замолчал, тишина комнаты показалась угрожающей. — Вы этого хотите, Беттина? Уверен, что ваш отец был бы очень горд вами.

И он, довольный последним аргументом, по-доброму улыбнулся Беттине, никак не ожидая того, что последовало, поэтому он чуть не подпрыгнул в кресле, когда Беттина стукнула кулаком по столу.

— Хватит об отце, Нортон. И об Айво. И о Джоне. Каждый использует их имена в своих целях, а я написала пьесу не ради отца, не ради Айво, не ради мужа и не ради вас, Нортон. Я написала ее ради самой себя — ради себя, вы слышите? Ну и, может быть, ради сына. И я не могу дать вам ответ прямо сейчас и не намерена тут же подписывать этот ваш контракт. Сейчас я поеду в отель и хорошенько все обдумаю. А утром полечу домой. И когда приму окончательное решение — позвоню.

Он спокойно кивнул.

— Только не тяните слишком.

О, как она устала. От него, от них всех. Каждый тянет одеяло на себя.

— Отчего же? Если, как вы говорите, пьеса такая хорошая, они могут и подождать.

— Могут. Но тогда займут театр, мы потеряем продюсера, все станет гораздо сложнее. Надо, чтобы все было разом, как сейчас. На вашем месте я бы не раздумывал.

— Я это учту, — сказала Беттина и поднялась с кресла.

Нортон вышел из-за стола, чтобы проводить ее из своего кабинета. Видя, как растеряна Беттина, он улыбался ей.

— Я знаю, как вам сейчас трудно. Но это такой шанс. Вы долго к этому шли, но, поверьте, в нашем деле много решает случай, везение. Так не упустите. Все говорит за то, что будет огромный успех. Вы сделаете себе карьеру.

— Вы и правда так думаете? — смущенно спросила Беттина. Ей не верилось.

— Конечно, ведь пьеса — о дочери и об отце, о нашем времени, о вас, о разбитых мечтах, о надежде, которая ведет нас сквозь тернии и каменистые пустыни. Это — жесткая пьеса, откровенная, но прекрасная. Вы писали ее сердцем, Беттина. Чувствуется, что за каждое слово заплачено дорогой ценой.

— Наверно, — сухо проговорила Беттина.

— Так дайте шанс зрителям увидеть ее. Езжайте домой и думайте, думайте. А затем подписывайте бумаги и возвращайтесь сюда. Ваше место здесь, в Нью-Йорке.

Беттина улыбнулась и, прежде чем уйти, поцеловала его в щеку.

Она улетела в Калифорнию, даже не простившись с Айво. И с Нортоном больше не говорила. Так вышло, что она даже не ночевала в отеле. Позвонила в авиакомпанию и заказала билет на ближайший рейс. В два часа ночи она уже подходила к своему дому в Милл-Вэли. В спальню она вошла на цыпочках, стараясь не разбудить Джона, но он, как все врачи, спал очень чутко, и только она прикрыла за собой дверь, тут же проснулся и привстал на постели.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, — прошептала Беттина. — Спи. Просто я вернулась домой.

— Который час?

— Два.

Сказав это, она и сама удивилась тому, что так торопилась домой. Выходит, всего одну ночь провела в Нью-Йорке. Можно было задержаться еще на один вечер, еще раз поужинать в ресторане, провести еще одну ночь в фантастическом отеле, но ей хотелось скорее в Милл-Вэли, к мужу и сыну. Он лежал на кровати и не сводил глаз с Беттины. Она поставила сумку и улыбнулась.

— Я скучала по тебе.

— Ты ненадолго уезжала.

— Я и хотела ненадолго. Я же говорила.

— Устроила свои дела? — он приподнялся на локте и включил ночник. Беттина села в кресло.

Сначала она ничего не говорила, потом покачала головой и ответила:

— Нет. Мне хотелось еще раз все обдумать.

— Зачем? — холодно спросил Джон, но Беттина обрадовалась: по крайней мере, он говорил с ней о пьесе. Правда, ей не хотелось посвящать его во все подробности. Не так скоро. Ведь она только что приехала.

— Видишь ли, все оказалось несколько сложнее, чем я ожидала. Давай утром поговорим.

Но Джон уже окончательно проснулся.

— Нет, я хочу довести разговор до конца прямо сейчас. С самого начала ты все от меня держала в секрете. Тайком начала писать эту дребедень. Так пусть хоть теперь все прояснится.

Итак, опять за старое.

Беттина провела ладонями по усталым глазам и вздохнула. Бесконечный был день. В Нью-Йорке сейчас пять утра.

— Я никогда ничего не делала тайком, Джон. А не говорила тебе, потому что хотела удивить. Ну и немного боялась твоего неодобрения. Но я чувствовала, что должна писать. Наверно, это заложено в моих генах. Посмотри на вещи чуть шире, прошу тебя.

— Ты, видимо, не понимаешь, как я отношусь к этому, Беттина. У меня нет желания смотреть на вещи «шире». Я не намерен поощрять тебя. Пять лет назад я дал тебе возможность забыть о прошлом, и теперь мне непонятно, почему ты возвращаешься к старому. Забыла, как пыталась покончить жизнь самоубийством, как потеряла ребенка, как дважды побывала замужем, как осталась ни с чем после смерти отца, как умоляла оставить тебя в больнице, словно сироту?

Джон нарисовал неприглядную картину. Беттина огорченно повесила голову.

— Давай поговорим о главном.

— О чем о главном?

— О моей пьесе.

— Ах, об этом! — раздраженно воскликнул Джон.

— Да, об этом. Если хочешь начистоту, без утайки, то слушай: после того, как я продам ее, мне придется несколько месяцев провести в Нью-Йорке. — Она с усилием проглотила слюну и, стараясь не встречаться глазами с Джоном, продолжала: — Вероятно, лишь до Рождества. Сразу после премьеры я смогу вернуться домой.

— Нет, не сможешь.

Голос его был как лед.

Беттина бросила на Джона недоуменный взгляд.

— Конечно, смогу. Нортон сказал, что после премьеры мне не обязательно надолго задерживаться, а они планируют дать первый спектакль уже в конце ноября, в крайнем случае, в начале декабря. Поэтому на Рождество я должна быть дома.

— Ты не поняла меня. Если ты поедешь в Нью-Йорк, то я хочу, чтобы домой ты не возвращалась.

Беттина в ужасе посмотрела на Джона, который в тихом бешенстве сидел на кровати.

— Ты серьезно? Джон, выходит, у меня только такой выбор? Почему ты не хочешь понять, что значит для меня моя пьеса? Я могла бы стать драматургом, могла бы сделать карьеру…

Голос ее упал — она видела, что Джон не реагирует на ее слова. Ему было на нее наплевать.

— Нет, у тебя не может быть карьеры, Бетти. Пока ты мне жена.

— Так просто, да? Или отказаться от пьесы, или убираться из дома?

— Именно. Может, это тебя остановит. Все просто. Думаю, ты раньше это понимала.

— Конечно, нет, иначе я бы не полетела в Нью-Йорк.

— Что ж, надеюсь, ты потратила не слишком много денег.

Джон выключил ночник и отвернулся. Беттина пошла в ванную переодеться и там, уткнувшись в полотенце, чтобы не было слышно, затряслась от внезапно прорвавшихся рыданий.

35

— Простите, Нортон, я не могу. Мне предложен выбор между мужем и вами.

Беттина, сжимая в руке телефонную трубку, тяжело опустилась на стул. Она проплакала все утро.

Установилось напряженное молчание, которое нарушил Нортон.

— Думаю, вы сами можете за себя решить, Беттина. Меня не берите в расчет. Думайте — одна или вместе с мужем. Прекрасный выбор он вам предоставил. Видимо, он заслуживает такого самопожертвования.

— Надеюсь, заслуживает.

Повесив трубку, Беттина пожалела о сказанном. Она вовсе не была уверена, что поступает правильно. Чтобы разрешить сомнения и просто отвлечься, она направилась к подруге и соседке.

Мэри поразилась тому, что узнала от Беттины.

— Не понимаю, — сказала она.

Беттина печально уставилась в чашку с кофе. Глаза ее повлажнели от вновь набежавших слез.

— Мне кажется, он боится. Он ненавидит мое прошлое. Я ничего не могу поделать.

— Ты можешь уйти от него.

— А дальше что? Опять все сначала? Найти четвертого мужа? Не будь наивной, Мэри. Моя жизнь — здесь. Это — журавль у меня в руках. Пьеса — синица в небе. А вдруг провал?

— Ну и что? Ведь ты не можешь отказаться от своей мечты ради этого человека. — Мэри сердито смотрела на Беттину. — Бетти, он мой друг, и ты — моя подруга, но мне кажется, что Джон ведет себя смешно. Будь я на твоем месте, я бы не упустила свой шанс и полетела бы в Нью-Йорк.

Беттина улыбнулась сквозь слезы и шумно высморкалась.

— Наверно, ты так говоришь, потому что устала от детей.

— Ничего подобного, я обожаю их. Но я — не ты. Помнишь историю про райскую птицу? Серенькое оперение нелепо выглядит на тебе, Беттина. Тебе не место здесь, я это знаю. И ты знаешь, и Сет, и даже Джон — вот почему он из кожи лезет, чтобы удержать тебя. Видимо, он просто боится навсегда тебя потерять.

— Но я-то знаю, что ему нечего бояться, — жалобно проговорила Беттина.

— Ну и скажи ему об этом. Может быть, это все, что ему нужно, а если и после этого он станет упрямиться — пошли его к черту, собери чемоданы и уезжай вместе с Александром в Нью-Йорк.

Однако по походке Беттины, возвращавшейся к себе в дом, Мэри поняла, что та не решится на такой шаг. Бетти слишком верила в правоту мужа.

Днем Беттина то смотрела в окно, то читала одну из книг, написанных отцом. Раздался телефонный звонок. Это был Айво.

— Ты лишилась разума? Совсем с ума сошла? Зачем ты приезжала в Нью-Йорк, если не собиралась выходить из своего подполья?

— Я не могу, Айво… Пожалуйста, не будем спорить, мне и без того тяжело.

— Еще бы легко — быть замужем за слабоумным.

— Айво, прошу тебя…

— Хорошо, хорошо. Но, ради Бога, Беттина, обдумай все еще раз — ведь ты всю жизнь мечтала об этом, и вот удача сама идет к тебе в руки, а ты отворачиваешься…

Она понимала: все, сказанное им — правда.

— Может быть, позже у меня будет еще один шанс.

— Когда позже? Когда твой муж умрет? Когда ты станешь пожилой вдовой? Господи, Беттина, ты только подумай: твою пьесу берут на Бродвей, а ты приговариваешь себя к безвестности. Ты сама себе подписываешь приговор.

— Знаю, — произнесла Беттина почти шепотом. — Не могу больше говорить об этом. Позвоню завтра.

Повесив трубку, она вновь залилась слезами. Если бы Джон знал, чего ей стоит отказаться от своей мечты.

Утерев слезы рукавом, она опять взялась за чтение. Давно она не читала эту отцовскую книгу, а тут нашла ее в книжном шкафу у Мэри. Как успокаивали слова отца! Словно он написал их специально для нее, зная, в каком она состоянии. Беттина как бы ощущала живое присутствие Джастина. Вот, например, это место! Папа часто цитировал его. Когда-то он услышал эти слова из уст своего отца…

«Поймав мечту в сеть, тяни ее и смотри не упусти… Не давай никому оборвать веревку, за которую ты вытягиваешь сеть. Держи крепче, не сдавайся, а если все-таки мечта уплывет — смело бросайся за ней в погоню и плыви, покуда хватит сил, и не отступай…»

Беттина закрыла книгу. На сей раз она не только плакала, но и улыбалась сквозь слезы. Пройдя на кухню, она набрала номер Нортона. После разговора с ним Беттина стала ждать возвращения мужа. Вечером она спокойно и решительно сказала ему, что едет в Нью-Йорк.

36

— Обещай хоть иногда звонить, — печально проговорила Мэри.

— Обещаю, — сказала Беттина и поцеловала Мэри и ее детей. Они все поехали провожать ее в аэропорт.

Вслед за мамой из машины вылез Александр, помахал друзьям на прощание и взялся за руку Беттины. Она объяснила сыну, что им придется несколько месяцев провести в Нью-Йорке, где он будет ходить в новую школу, увидит настоящие спектакли для детей, познакомится со старыми друзьями дедушки. Александр огорчился, что папа не едет с ними, но понял — тот должен помогать больным. Ему и с мамой неплохо, а папе он оставил на прощание большой рисунок. Накануне вечером Александр быстро собрал свои любимые игрушки. Утром, когда он встал, отца уже не было дома. Видимо, в больнице неотложные дела, раз он ушел так рано. Тетя Мэри отвезла их в аэропорт. Все было очень хорошо, вот только мама и тетя Мэри плакали слишком много.

— Что случилось, мам? — спросил Александр, робко улыбнувшись.

— Ничего, все прекрасно, милый. Ты как?

Беттина тревожно смотрела по сторонам, пока шла к турникету. Джон ушел сегодня утром, когда она еще спала, и Беттина надеялась, что он все-таки подъедет проститься. Она оставила для него письмо, в котором написала, что любит его, потом несколько раз звонила к нему на работу, но к телефону никто не подходил, даже сестра, а дежурный по больнице отказался разыскивать его. Так и не увидев Джона, Беттина и Александр поднялись на борт самолета.

Для Александра все было в новинку. Он с удовольствием играл в проходе между креслами в игрушки, которые дала ему стюардесса. В самолете оказалось еще трое детей, и они быстро нашли общий язык. Однако, наигравшись, он вскоре заснул у Беттины на руках. Айво на этот раз не смог приехать в аэропорт, но прислал машину.

Беттина наслаждалась давно позабытым комфортом. Шофер доставил их к отелю, указанному Беттиной. В этот приезд она решила остановиться поближе к Центральному Парку, чтобы удобнее было гулять там с Александром. Обивка стен и обстановка гостиничного номера радовала яркой расцветкой. В комнатах было много света — в окна лилось сентябрьское солнце. Рассыльный поставил ее сумки, и Беттина увидела три громадных букета с записками: от Нортона, от Айво и от продюсера — красивые розы и всего несколько слов: «Добро пожаловать в Нью-Йорк».

Вечером они с Александром обустраивались, отдыхали и, перед тем как идти спать, решили позвонить папе, но его не оказалось дома, тогда они позвонили Сету и Мэри.

— Уже соскучилась по дому?

— Пока не успели, просто хотим сообщить, что долетели хорошо.

Однако Мэри догадалась, что Беттина беспокоится о муже, а ведь ей теперь надо отбросить все тревожные мысли и думать только о пьесе. Наверно, когда она втянется в работу, так и произойдет. Кто знает, может быть, Джон еще передумает и полетит к ним в Нью-Йорк. Мэри поделилась своими надеждами с Сетом, но тот с сомнением покачал головой.

Беттина уложила сына в постель и через большую красивую гостиную прошла к себе в спальню и с легким вздохом опустилась на кровать. Ну вот, вещи распаковала, завтра осталось только встретиться с няней Александра и зайти в школу, куда он будет ходить эти несколько месяцев.

Управившись с этими делами до часа, Беттина заехала в офис Нортона Гесса. Он радушно встретил ее и распорядился, чтобы в кабинет принесли легкий обед.

— Теперь вы готовы?

— Совершенно. Няня у моего сына — просто прелесть, и ему понравилось в новой школе. Итак, можно переходить к делу. Когда начинаем?

Нортон с улыбкой смотрел на Беттину. Сейчас она похожа на молодую симпатичную маму из нью-йоркского пригорода — в пальто из верблюжьей шерсти, черных слаксах, свитере и черной шапочке, из-под которой выбиваются золотистые кудри. И все-таки в ней чувствуется особый стиль, а вид мамаши, только что проводившей сына в школу, весьма обманчив. Нортону хотелось, чтобы Беттина проявила свой истинный темперамент.

— Я не ожидал, что когда-нибудь вновь увижу вас в этом кабинете.

— Я и сама не думала, что приеду.

— Что же заставило вас переменить решение? Конечно, не мои уговоры? — в его глазах стоял вопрос, и Беттина со смехом помотала головой.

— Конечно, нет. Виной всему мой отец. — Она заметила, что Нортон удивленно вскинул брови. — Я перечитала одну из его книг, и нашла там ответ. Короче, мне стало ясно, что другого выбора у меня нет. Поэтому я и приехала.

— Я страшно рад, что вы облагоразумились. И к тому же мне удалось сэкономить деньги за билет на самолет.

Он подмигнул Беттине.

— Как это?

— Я собирался лететь в Сан-Франциско и броситься там с моста «Золотые Ворота». После того, как поколочу вас.

— Вы могли меня не застать. Я и сама была в таком подавленном настроении, что хоть с моста в воду.

— Ну что ж, — Нортон откинулся на кресле и раскурил сигару, — все обернулось к лучшему. Завтра приступите к работе. А на сегодня у вас какие планы? Может, хотите походить по магазинам, встретиться со старыми знакомыми? Моя секретарша поможет вам со всем необходимым.

Беттина собиралась отрицательно помотать головой, но глаза у нее загорелись и она склонила голову.

— Я так давно не была в Нью-Йорке… — задумчиво и счастливо проговорила она. — Последний раз я провела здесь всего один день. Может быть, зайти в «Блумингдейл»[5]?

— Ах, женщины, — протянул Нортон. — Моя жена все дни проводит в «Бергдорфе». Домой заходит только, чтобы поесть.

Беттина ушла от Нортона в замечательном настроении, и вернулась в отель только через четыре часа, казня себя за то, что не встретила сына после первого дня, проведенного в новой школе, в незнакомом городе, оставив его на попечение няни. Но войдя в номер с ворохом покупок, она увидела Александра, который уплетал спагетти, причем лицо у него было перепачкано шоколадным мороженым.

— Мы сначала съели мороженое, а потом перешли к спагетти. Дженнифер говорит, что ведь желудку все равно, что в него попало первым.

И он счастливо улыбнулся матери. Видно, он не успел по ней соскучиться, да и она неплохо провела время.

В записке, лежавшей на столе, говорилось, что Айво улетел в Лондон и что продюсер зайдет к ней завтра в десять утра. Джон, по всей видимости, не звонил. Но Беттина отбросила горестные мысли и пошла к себе в комнату примерить четыре платья, три свитера и костюм. На все это она только что потратила почти тысячу долларов. Теперь она может себе это позволить, да и гардероб нуждается в пополнении. Все, что она привезла с собой, в Нью-Йорке вряд ли можно надеть.

На следующее утро она встречала продюсера в новом платье из кремового кашемира.

— Вы сногсшибательно выглядите, Беттина. Зря мы не предложили вам роль.

— Вряд ли я подхожу для этого, однако спасибо за комплимент.

Обменявшись любезностями, они начали разговор о работе. Беттине для начала надо было устранить несколько шероховатостей, а ему предстояло позаботиться о многом, начиная с актеров и заканчивая режиссером. Но они, должно быть, родились под счастливой звездой, ибо все приготовления удалось завершить за неделю.

— Уже? Просто чудо! — удивился Нортон, когда она позвонила ему. Беттина присутствовала на прослушивании актеров и осталась довольна утвержденным составом исполнителей. Сначала она опасалась встретить Энтони, но все-таки прошло шесть лет — может быть, его уже нет в Штатах. Так или иначе, на прослушивание он не заявился.

Через две недели позвонил Айво. Беттина только что пришла из театра, чтобы покормить Александра.

— Когда ты прилетел из Лондона?

— Вчера поздно вечером. Как у тебя дела?

— Великолепно. Ах, Айво, посмотрел бы ты, как все прекрасно пошло. Актеры, играющие отца и дочь, просто изумительны!

По ее голосу нетрудно было понять, как она увлечена своим делом.

— Я рад, дорогая. Почему бы нам не поговорить обо всем за ужином? Сегодня я встречаюсь с другом в «Лютеции».

— Айво, это фантастика. С удовольствием приду.

«Лютеция» считалась самым дорогим рестораном в городе.

— Погоди, это еще не все. Наверно, ты еще сильней удивишься, когда узнаешь, с кем мы будем ужинать. С новым театральным критиком «Нью-Йорк Мейл».

— Боже мой!

— Не волнуйся, когда ты с ним познакомишься, то убедишься, что он — очень приятный человек.

— Как его имя? Может, я слышала о нем раньше?

— Вряд ли. Последние семнадцать лет он проработал в «Лос-Анджелес таймс». В «Мейл» он поступил совсем недавно. Зовут его Оливер Пакстон, и он слишком молод, чтобы быть другом твоего отца.

— Он, должно быть, скучен как ментор. Надо ли мне встречаться с ним?

— Он-то не скучен, а вот ты стала занудой. Приходи непременно, дорогая, это будет тебе очень полезно. И потом: не только работать ты сюда явилась.

— Уговорил, приду.

Теперь Беттина вела себя осторожно, чтобы не повторять прежних ошибок. Ей не хотелось, чтобы вышло что-нибудь похожее на то, что у нее было с Энтони. Она держалась на расстоянии и от актеров, и от персонала, и от продюсера, ни с кем не заводя близкой дружбы. Как она и обещала Джону, ничего, кроме работы, деловых встреч с литературным агентом и занятий с сыном в ее жизни не было. Правда, был Айво, но это особая статья. Но ни в какие авантюры ее уже не увлечь. Ей хотелось сделать спектакль, но вместе с тем хотелось и сохранить семью.

— Приходи прямо сейчас.

Беттина бросила взгляд на Александра, неохотно ковырявшего вилкой в своей тарелке.

— Сейчас я кормлю Александра.

— Ах, как интересно! Так приходи, когда покормишь. Уверяю тебя, наше меню значительно лучше.

— Кому как. — Она заказала для Александра его любимый шоколадный пудинг и сосиски-гриль. — Во сколько вы договорились встретиться?

— Олли подъедет полдевятого, до этого у него какая-то деловая встреча.

— У тебя тоже когда-то все было расписано по минутам.

— Да, он во многом похож на меня, только не такой красивый.

— И уж конечно не такой обаятельный, — засмеялась Беттина.

— Не говори раньше времени.

37

Беттина вышла из такси на пересечении Третьей авеню и Пятидесятой улицы и заторопилась в ресторан. Ей хотелось поскорей увидеть Айво, с которым так и не довелось встретиться со дня приезда в Нью-Йорк. Правда, она предпочла бы, чтобы он был один, но, в конце концов, это неважно. Все равно лучше провести вечер в ресторане, чем одиноко сидеть в гостинице и трудиться над набросками к новой пьесе.

Сдав пальто в гардероб, Беттина поискала глазами метрдотеля, чтобы справиться у него, не приехал ли Айво. Она заметила, что какие-то мужчины внимательно разглядывают ее, и обеспокоилась: может быть, она не так оделась? На ней было одно из недавно купленных платьев, надеть которое до сих пор не представилось случая. Платье из бледно-сиреневого бархата очень подходило к ее кремовой коже и каштановым волосам. Просто скроенное, доходившее до колен, безыскусностью линий и цветом оно немного напоминало роскошный туалет от Баленсиаги, который она носила много лет назад в паре с зеленым бархатным жакетом. На этот раз наряд ее был гораздо проще, единственным украшением служила нитка жемчуга, доставшаяся ей от матери, и жемчужные сережки. Миниатюрная, хрупкая, Беттина выглядела скромной, неискушенной девушкой. Лишь блеск огромных зеленых глаз выдавал ее возбуждение, да улыбка не сходила с лица от предвкушения встречи с Айво, а он уже махал ей рукой, приглашая к своему столику. Беттина быстро его заметила и, пройдя мимо метрдотеля, направилась к Айво. Его столик располагался в небольшом зимнем саду, накрытом шатром.

— Добрый вечер, крошка. — Айво поднялся и поцеловал ее.

Беттина тепло обняла его и только потом заметила, что рядом стоит какой-то великан: молодой, дружелюбный с виду, широкоплечий, сероглазый, с тем песочным оттенком светлых волос, который говорил о том, что он выходец из Калифорнии.

— Это — Оливер Пакстон, — представил его Айво. — Я хочу, чтобы ты подружилась с ним.

Они сдержанно пожали друг другу руку и сели за столик. Олли с интересом смотрел на Беттину, гадая про себя, что связывает ее с Айво. Видно, что они держатся друг с другом просто, почти по-семейному. Потом Оливер вспомнил — перед отъездом в Лондон Айво рассказывал ему, что дочь Джастина Дэниелза, покойного друга Стюарта, написала пьесу, которая обещает стать гвоздем нынешнего сезона.

— Я знаю, кто вы! — обрадованно воскликнул Пакстон.

— Кто же?

— Вы — дочь Джастина Дэниелза, недавно написавшая удивительную пьесу. Разве кого-нибудь еще могут звать Беттиной?

Она со смехом потрясла головой.

— В Нью-Йорке меня всегда только так и называли, а в Калифорнии близкие друзья дали мне имя, которое я терпеть не могу! Но я не хочу их обижать и поэтому не возражаю.

— В Калифорнии, это где?

— В Сан-Франциско.

— И давно вы там живете?

— Почти шесть лет.

— Нравится?

— Пожалуй. — Она улыбнулась, вспомнив Мэри, Сета, их детей.

Завязалась беседа. Пакстон сам был из Лос-Анджелеса, но университет кончал в Сан-Франциско и навсегда сохранил приятные воспоминания об этом городе. Айво не разделял их сантиментов.

Ужин, который они заказали, был необыкновенный. Три часа пролетели как миг, и, когда время близилось к полуночи, Айво велел принести счет.

— Не знаю, как вы, дети мои, — признался он, — но этот седовласый джентльмен уже хочет спать.

И он с улыбкой зевнул. Вечер удался на славу. Сразу видно, что Олли и Беттина понравились друг другу.

Беттина, однако, шутливо возразила ему:

— Айво, ты несправедлив к себе. Ты поседел никак не позже, чем лет в двадцать.

— Весьма возможно, дорогая, но теперь я заслужил свою седину, посему могу ссылаться на нее, когда мне заблагорассудится.

Оливер смотрел на Айво, не скрывая своего восхищения. Стюарт — редкое явление в журналистике, к нему нельзя относиться без уважения.

Айво тепло попрощался с Оливером и Беттиной и сел в машину, которая все это время ждала его у входа в ресторан. Оливер заверил Айво, что он проводит Беттину до отеля.

— Смотри, только не позволяй себе ничего недозволенного. Не вздумай похитить ее.

У Оливера заблестели глаза от такого предположения.

— Нет, Айво, до похищения дело не дойдет. И обещаю не делать ничего, что можно было бы счесть непозволительным.

— Предоставим судить об этом мисс Дэниелз, — сказал Айво и помахал им рукой на прощание, потом поднял стекло, и лимузин отъехал. Олли и Беттина махали ему вслед.

Потом они неторопливо пошли в сторону Веста, мимо зданий из коричневого кирпича, жилых домов, учреждений, магазинов. С лица Пакстона не сходила счастливая улыбка.

— Как давно вы знакомы с Айво? — поинтересовался он.

— Всю жизнь, — просто ответила Беттина. Очевидно, ему ничего не известно. Так и есть, следующий вопрос подтвердил это:

— Он был другом вашего отца?

Она кивнула, по-прежнему улыбаясь, а потом, вздохнув, решила рассказать ему все. Теперь ей было легко рассказывать об этом. Она больше не стыдилась своей жизни, напротив — вспоминала с гордостью и нежностью.

— Да, он был папиным другом. Но не только: мы шесть лет были мужем и женой… Давно это было…

Оливеру не удалось скрыть своего крайнего удивления:

— Как же это? Почему вы расстались?

— Ему хотелось думать, что я выросла из этого брака. Но это не так. А теперь мы просто Друзья.

— Какая необыкновенная история. Никогда ничего подобного не слышал. Я даже предположить не мог. — Он внимательно посмотрел на Беттину. — Вы по-прежнему… встречаетесь? — спросил он и густо покраснел, а Беттина улыбнулась. — То есть, я не имел в виду… Вы думаете, он рассердился, когда я предложил проводить вас?

Видно было, как он смущен, но Беттина не могла сдержать смех.

— Да нет же! Конечно, нет.

На самом деле она предполагала, что Айво не случайно познакомил ее с Пакстоном. Или он хотел заранее обеспечить благоприятный отзыв о спектакле, или решил, что ей нужен ухажер на время пребывания в Нью-Йорке?

Они долго шли молча, Беттина запросто держала Оливера за руку. Наконец он нарушил молчание и с улыбкой обратился к Беттине:

— Как вы смотрите на то, чтобы нам немного потанцевать?

Теперь настал ее черед удивляться:

— Сейчас? Почти в час ночи?

— Конечно, ведь, как сказал Айво, в Нью-Йорке все иначе. Всю ночь все открыто. Не возражаете?

Беттина хотела отказаться от такого нелепого предложения, но непосредственность Пакстона так восхитила ее, что она согласилась. Они тут же взяли такси и поехали в какой-то бар на Ист-Сайде. Там играла музыка и в такт ей двигались танцующие, почти вплотную прижимаясь друг к другу. В баре пили, смеялись, беседовали, и, конечно же, он был совсем не похож на изысканную «Лютецию», но Беттина радовалась тому, что они пришли сюда, и с сожалением покидала этот бар час спустя.

На дороге в отель они разговорились о предстоящей премьере.

— Не сомневаюсь: пьеса прекрасная, — сказал Пакстон, тепло улыбаясь Беттине.

— Почему вы так решили?

— Потому что ее написали вы, а, значит, она не может быть плохой.

Беттина благодарно посмотрела на Оливера.

— Жаль, что вы критик.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я хотела пригласить вас на репетиции и узнать, что вы на самом деле думаете о пьесе, но у вас такая профессия, Олли, — она улыбнулась, назвав его уменьшительным именем, — что продюсера хватит удар, когда он вас увидит. — Подумав немного, она спросила: — А отзыв о спектакле будете писать тоже вы?

— Скорее всего.

— Это совсем плохо, — удрученно произнесла Беттина.

— Почему?

— Потому что вы от него камня на камне не оставите, и мне станет неловко, и вы будете смущаться, то есть все пойдет прахом…

Оливер улыбнулся, услышав столь мрачный прогноз.

— Тогда остается только один выход.

— Какой, мистер Пакстон?

— Стать друзьями до премьеры. Тогда будет неважно, что я напишу. Ну как, подходит?

— Действительно, другого выхода нет, — согласилась Беттина.

В вестибюле отеля он предложил ей зайти куда-нибудь выпить. Беттина сказала, что в номере у нее остался сын и ей хочется посмотреть, как он там.

— Сын? У вас с Айво есть сын? Простите мое любопытство.

— Нет, этот ребенок — от моего третьего брака.

— Вы пользуетесь огромным успехом. И сколько лет сыну?

Кажется, на него не произвело большого впечатления то, что Беттина трижды была замужем. Ей это понравилось, и почему-то она вздохнула с облегчением.

— Ему четыре года, а зовут его Александр. Он чудесный мальчик.

— И он — ваш единственный ребенок. Угадал? — доброжелательно улыбнулся Оливер.

Беттина кивнула:

— Да.

Оливер внимательно посмотрел на нее и спросил:

— И кто отец молодого человека? Вы от него вовремя отделались или притащили с собой в Нью-Йорк?

То, как он это произнес, вызвало у Беттины смех, хотя из головы не выходили мысли о Джоне.

— Мой муж не одобрил нашу поездку в Нью-Йорк, который он считает чем-то вроде Содома и Гоморры. И пьеса вызывает у него почти что бешенство, но мы по-прежнему муж и жена, если вас это интересует. Он остался в Сан-Франциско, а сына я сама захотела взять с собой.

— Мы с ним увидимся? — спросил он, имея в виду, конечно же, Александра. Что еще оставалось сказать, чтобы найти путь к ее сердцу?

— А вам хотелось бы?

— Очень. Завтра мы можем вместе поужинать пораньше, а потом завезем его в отель, а сами сходим куда-нибудь. Ну, как идея?

— Идея замечательная. Благодарю вас, Олли.

— Всегда к вашим услугам, — с этими словами он отвесил низкий поклон и пошел ловить такси.

Только в номере Беттину начали одолевать сомнения. Правильно ли она поступает? Она — замужняя женщина, она обещала ни с кем никуда не ходить в Нью-Йорке. Правда, Оливер — друг Айво.

От Джона не было никаких известий. Он не отвечал ни на телефонные звонки, ни на письма, а его секретарша неизменно сообщала, что в данный момент его нет на месте. Телефон у них дома в Милл-Вэли, должно быть, надорвался, но без толку. Джон или не подходил к телефону, или его не было дома. Так, может быть, нет ничего плохого в том, что она поужинает с Оливером Пакстоном? Ведь, нравится он ей или не нравится, все равно она не собирается вступать с ним в серьезные отношения.

Об этом она довольно грубо сказала ему на следующий день, когда вечером они пошли в русскую чайную на блины.

— А разве я дал вам повод так думать? — изумленно спросил Оливер. — Речь шла не о вас, а о вашем сыне.

— Вы были женаты?

— Нет, — с улыбкой ответил Оливер. — Мне никто не делал предложения.

— Я серьезно, Олли.

Они быстро становились друзьями, и оба понимали, что, несмотря на растущую привязанность, дальше дружбы дело не пойдет. Беттина считала это невозможным, и Оливер уважал ее точку зрения.

Подали блины, и он, улыбнувшись Беттине, приступил к ним со словами:

— Я тоже серьезно. Правда, я никогда не был женат.

— Почему?

— Не нашел никого, с кем бы мог связать всю свою жизнь.

— Прекрасно сказано.

Беттина состроила гримасу и попробовала блин.

— Значит, номер третий не одобряет вашу деятельность? — вдруг спросил Пакстон.

Беттина медленно покачала головой:

— Нет.

— Это не удивительно.

— Почему?

— Потому что большинству мужчин трудно примириться с тем, что у женщины есть другая жизнь. Прошлая или будущая. А у вас есть и то, и другое. Но вы поступили так, как должны были поступить.

— С чего вы взяли?

Она спросила это так серьезно, что Оливер не удержался и взъерошил ее каштановые волосы.

— Не знаю, помните ли вы, — улыбнулся он, — но в одном романе вашего отца есть замечательное место. Я наткнулся на него, когда мучительно обдумывал — соглашаться ли поступать в «Нью-Йорк Мейл». Ваш отец одобрил бы ваш выбор.

Он прочитал, слово в слово, знакомый фрагмент. Беттина от удивления широко раскрыла глаза.

— Боже мой, Олли, именно это я прочла в тот день, когда решила приехать сюда. Именно это место определило мой выбор.

— И мой тоже, — сказал он и как-то странно посмотрел на нее.

Они выпили водки в память о Джастине, доели блины и, держась за руку, возвратились в отель. Оливер не стал подниматься к ней в номер, но назначил встречу на субботу. Они решили сводить Александра в зоопарк.

38

В конце октября Беттине приходилось работать дни и ночи. После бесконечных репетиций в театре она допоздна засиживалась у себя в комнате, внося поправки в текст пьесы. Рано утром она отправлялась в театр с готовыми изменениями, а вечером возникала необходимость вновь вносить изменения. С Айво она вообще не виделась, с Олли очень редко, а сыну могла уделить не более получаса в день. Иногда с Александром играл Оливер Пакстон. Беттина не возражала: как-никак, сыну требовалось общение с мужчиной. От Джона по-прежнему не было никаких известий.

— Не понимаю, почему он мне не звонит, — сказала она как-то, в сердцах положив телефонную трубку. — С ним могло что-нибудь случиться, или с нами, а он не узнает. Это странно, Олли. Он не отвечает ни на письма, ни на звонки. Не берет трубку.

— А ты уверена, что, расставаясь с тобой, он не сказал тебе ничего более определенного?

Беттина отрицательно помотала головой, но Оливер, несмотря на многозначительное начало, не стал продолжать свою мысль. Он понимал, что она по-прежнему считает себя замужней женщиной, и уважал ее чувства. Разговор перешел на сомнения и трудности, связанные с постановкой.

— Мы никогда не откроемся, — пожаловалась Беттина. Она выглядела утомленной и стала как будто еще тоньше, но глаза были на удивление живыми. Ей нравилось то, чем она занималась, и она всем видом показывала это. Олли всегда старался ободрить ее, когда она делилась с ним своими сомнениями.

— Вы обязательно сделаете спектакль, и премьера состоится во что бы то ни стало. Каждый проходит через это. Вот увидите.

С каждой неделей все ближе становился заветный день. Наконец наступил момент, когда никаких поправок вносить уже не требовалось. Было решено дать два пробных спектакля в Бостоне и три — в Нью-Хейвене. После прогонов Беттина внесла несколько последних корректив, и они с режиссером пришли к полному согласию: сделано все, что возможно. Теперь оставалось только хорошенько выспаться перед премьерой и провести мучительный день в ожидании спектакля. Олли позвонил ей довольно рано, но Беттина уже была на ногах. Она встала пятнадцать минут седьмого.

— Почему? — удивился Оливер. — Из-за Александра?

— Нет, из-за моих нервов, — засмеялась Беттина.

— Вот поэтому-то я тебе и звоню. Сегодня я весь день буду развлекать тебя.

Как раз сегодня и нельзя. На один день и один вечер он стал ее Врагом — критиком, театральным обозревателем. Невыносимо быть с ним весь день, а потом прочитать разгромный отзыв о спектакле, а в том, что отзыв будет разгромным, Беттина не сомневалась.

— Нет, лучше я проведу этот день в гостинице, одинокая и несчастная. Мне так нравится.

— Подумай о том, что завтра уже все будет позади.

— И мне придется забыть о карьере драматурга, — угрюмо добавила Беттина.

— Почему же, глупенькая? Все идет так хорошо.

Но она не верила Оливеру. Весь день она в волнении мерила шагами гостиничный номер и все никак не могла дождаться вечера. Наконец, не выдержав, отправилась в театр и прибыла туда в семь пятнадцать, то есть больше, чем за час до начала спектакля. Она постояла за кулисами, прошлась по фойе, посидела в зрительном зале, походила по проходам между рядами, вновь отправилась за кулисы, побыла на сцене, вернулась в зрительный зал, но и там ей не сиделось. Наконец она решила обойти близлежащий квартал, ничуть не боясь уличных грабителей, которые, к счастью, не попались ей на пути. Она постояла рядом с театром, дождалась, когда в здание вошли последние опоздавшие, и потом вошла сама. Незаметно скользнув в зрительный зал, она заняла место в последнем ряду, чтобы в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств легко выйти из зала, не привлекая к себе внимания зрителей и не давая им повод думать, что она покидает театр из-за того, что спектакль плох.

В фойе она старалась не встретиться с Олли, а после спектакля отказалась ехать в отель в лимузине Айво. Она всех избегала, вышла на улицу как можно скорее, поймала такси и, добравшись до гостиницы, быстро поднялась к себе в номер, предупредив дежурного, что ее ни для кого нет. Всю ночь она просидела в кресле, вслушиваясь в тишину. Она ждала, когда хлопнет дверь лифта и служащий отеля оставит у ее двери утренние газеты. Это произошло в полпятого утра. Беттина бегом побежала к двери, взяла газеты и поспешно, рывком, начала разворачивать их. Больше всего ее интересовало, что написал он… Она должна знать… что он написал?..

Беттина прочла отзыв раз, потом второй, потом заплакала. Вся дрожа, она подошла к телефону и набрала его номер, Оливера.

— Ох, Олли, дрянь ты этакая… Вот мерзавец… Я люблю тебя… Скажи, тебе действительно понравилось? О Боже, Олли… Правда?

Она кричала, плакала, обзывала его всячески, смеялась, умоляла…

— Ты ненормальная, Дэниелз, ты знаешь это? Совсем помешалась. Сейчас четыре утра, я звоню тебе всю ночь и никак не могу дозвониться, а сейчас вот недавно заснул, бросив бесплодные попытки, и ты меня разбудила.

— Но я ждала утренней газеты.

— Идиотка, я мог тебе прочитать свой отзыв пятнадцать минут первого.

— А что бы со мной было, если бы тебе не понравился спектакль?

— Глупенькая, он не мог не понравиться. Это великолепно, вне всяких сомнений!

— Знаю, — мурлыкала Беттина, сияя от радости. — Читала.

Оливер смеялся, он был счастлив. Они договорились вместе позавтракать, после того, как немного поспят.

Прежде чем раздеться и отправиться в спальню, Беттина набрала еще один номер. Может быть, в это время она застанет его дома, и он, утратив бдительность, поднимет трубку? Однако в трубке по-прежнему звучали заунывные гудки. А ей так хотелось сказать Джону, что премьера прошла успешно. Тогда она решила позвонить Сету и Мэри и поделиться с ними своей радостью. Они от души поздравили Беттину, несмотря на то, что та подняла их с постели. Наконец с восходом солнца Беттина заснула. На ее губах застыла улыбка, а поперек кровати лежала газета.

39

— Ну что, девочка моя, теперь ты на пути к славе.

Олли счастливо улыбался, глядя на Беттину, которая казалась утомленной, ликующей и испуганной одновременно. К запоздалому завтраку в отеле они заказали яйца-пашот и бутылку шампанского.

— Ах, не знаю. Наверно, я задержусь здесь еще на пару недель, а потом поеду домой. Надо вернуться к Рождеству, как и обещала Джону.

Последние слова она произнесла как-то неуверенно. Почти три месяца она не получала никаких известий от мужа и теперь с беспокойством думала, что скажет Александру, если Джон их не примет.

— А работа, Беттина? Задумала что-нибудь новенькое?

— Да так, — задумчиво произнесла Беттина, — пока ничего определенного. Есть одна идея, но еще не сложилась окончательно.

— Когда будет готово, дашь почитать?

— Конечно. А ты на самом деле хочешь?

— Очень.

Беттина поняла, что, уехав из Нью-Йорка, она станет сильно скучать по Пакстону. За то время, что она провела в Нью-Йорке, они часто и подолгу беседовали — за обедом, иногда за ужином в компании Айво и почти ежедневно по телефону. Оливер стал ей как брат, и уехать от него — все равно что уехать из родного дома. — Почему ты вдруг так помрачнела? — спросил Пакстон, от которого не укрылось выражение муки на лице Беттины.

— Я подумала о том, что скоро нам предстоит расставание.

— Не печалься, Беттина. Ты вернешься в Нью-Йорк скорее, чем думаешь, и я еще успею тебе надоесть. Кроме того, несколько раз в год я смогу прилетать к тебе на западное побережье.

— Тогда ладно. Кстати, Айво устраивает для меня прощальный ужин. Приходи.

— Замечательно. Куда?

— Разве это имеет значение? — засмеялась Беттина. — Потом скажу.

— Нет, но могу себе вообразить — Айво выберет нечто потрясающее.

— У него и не может быть по-другому.

Так и было. Они ужинали в «Ля Кот Баск», за излюбленным столиком Айво, а меню, как всегда, отличалось изысканностью и великолепием: для начала подали кнели, затем — шампанское и икру, салат из пальмовых листьев, шатобриан и необыкновенные грибочки, доставленные самолетом из Франции, и на десерт — суфле гран-марньё. Все трое отдали должное превосходным кушаньям и после еды откинулись на спинки кресел, попивая кофе с ликером.

— Итак, крошка, ты нас покидаешь, — произнес Айво с доброй улыбкой.

— Надеюсь, ненадолго. Я скоро вернусь.

— Дай Бог.

После ужина Олли провожал Беттину до отеля. Она никак не могла понять, почему в этот вечер Айво был такой грустный, и решила заговорить об этом с Олли:

— Ты слышал, что он мне сказал на прощание? «Удачного полета, птичка». И, поцеловав, сразу сел к себе в машину.

— Видимо, он просто устал. И ему грустно расставаться с тобой, — тут Олли с улыбкой добавил: — Как, впрочем, и мне.

Беттина молча наклонила голову. Ей тоже очень не хотелось уезжать. Не хотелось разлучаться с ними обоими. За последние три месяца она успела вновь пустить корни в Нью-Йорке. Да, здесь холодно, жутковато, чересчур многолюдно, здесь грубые таксисты и мужчины никогда не придерживают перед женщиной дверь, но здесь кипит жизнь, здесь хочется работать и любить. Как скучно будет в Милл-Вэли: утром проводишь Александра в школу, днем — встретишь. Даже Александр чувствовал это, и, если бы не желание увидеть отца, он бы не особенно стремился домой.

Олли отвез их в аэропорт. Он долго, без остановки, махал рукой, пока они шли к самолету. Александр, оглядываясь назад, уныло плелся за Беттиной, которая вела его за руку. Оливер посылал Беттине воздушные поцелуи и провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду, а, вернувшись домой, напился до потери чувств. Беттина же не могла себе этого позволить. Она должна была предстать перед Джоном в трезвом уме. Ей хотелось приехать неожиданно, поэтому она не предупредила ни Джона, ни Сета с Мэри. В сумке у нее лежали рождественские подарки для Уотерсонов и для мужа.

В Сан-Франциско было тепло и безветренно. Они прилетели в аэропорт полшестого вечера, сразу же взяли такси и поехали в Милл-Вэли. Чем ближе становился дом, тем сильней волновался Александр. Наконец-то он увидит папу и расскажет ему о Нью-Йорке, о зоопарке в Бронксе, о новых друзьях, о школе, в которой учился целых три месяца. В такси он не мог усидеть спокойно, донимал Беттину разговорами, а она терпеливо улыбалась, выслушивая то, что он собирался рассказать отцу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они добрались до знакомой улицы. Беттина не могла удержаться от улыбки — как хорошо, что они наконец-то возвратились домой. Водитель начал вынимать из багажника сумки, а она поспешила к входной двери, вставила ключ, но дверь не отпиралась. Беттина пробовала и так, и этак, упиралась плечом, толкала дверь, теребила дверную ручку, но ничего не получалось, и тогда она поняла, что произошло. Джон поменял замок. Это казалось ребяческой выходкой.

Беттина, расплатившись с таксистом, велела ему отнести сумки в гараж, а сама, страшась неизвестности, побежала к соседнему дому. Она держала за руку Александра и стучалась в дверь к Уотерсонам.

— Господи, Бетти! — воскликнула Мэри. — Как я по тебе соскучилась!

Подруги обнялись, а Александр, расцеловавшись с тетей Мэри, побежал к своим старым друзьям, маленьким Уотерсонам.

— Сет! — позвала Мэри. — Они вернулись.

В прихожую вошел улыбающийся Сет и раскрыл Беттине объятия.

Однако теплые дружеские приветствия продолжались недолго. Беттина отстранилась и, глядя то на Мэри, то на Сета, рассказала им про ключ.

— Я ничего не понимаю, — сказала она уже в гостиной, куда они прошли из прихожей, и добавила, посмотрев через плечо на Уотерсонов: — Думаю, что Джон поменял замок.

Видно было, что Мэри все знает, но ей тяжело это объяснять. Наконец Сет поднял глаза и произнес:

— Бетти, сядь, дорогая. У меня для тебя плохие новости.

Господи, что случилось? Неужели что-то с Джоном? Но почему ей не позвонили? Беттина страшно побледнела.

— Нет, ничего такого не произошло. Просто как его адвокат я обязан выполнить его волю. Сразу после твоего отъезда Джон пришел ко мне и потребовал, чтобы я ничего тебе не сообщал о наших действиях. — После неловкой паузы Сет продолжал: — Мне очень тяжело говорить тебе правду.

— Ничего, Сет, ничего. Теперь ты должен сказать, что бы то ни было.

Он кивнул, переглянулся с Мэри и, обратившись к Беттине, сказал:

— Знаю. Должен. На следующий день после твоего отъезда Джон потребовал развода.

— Но я не получала никаких бумаг.

— И не должна была, — твердо сказал Сет. — Помнишь, как ты разводилась с Энтони. В нашем штате требуется желание только одного из супругов, каковое имело место со стороны Джона. Вот так вот.

— Как просто и легко, — горько усмехнулась Беттина. — Когда же будут завершены все формальности?

— Точно сказать не могу, думаю, месяца через три.

— И поэтому он поменял замок?

Теперь стало понятно, почему он не отвечал на звонки и телеграммы. Сет покачал головой.

— Он продал дом, Беттина. Теперь он здесь не живет.

Беттина обомлела от неожиданности.

— А как же наши вещи? Мои… те, что мы покупали вместе?

— Он оставил несколько коробок и чемоданов с твоей одеждой и все игрушки и вещи Александра.

У Беттины все поплыло перед глазами.

— А Александр? Он не собирается отсуживать права на сына?

Беттина возблагодарила судьбу за то, что догадалась взять мальчика с собой в Нью-Йорк. Что если бы Джон исчез вместе с Александром? Она бы не пережила.

Сет, поколебавшись, вымолвил:

— Он… Он больше не хочет видеть ребенка, Бетти. Он сказал — это твой сын.

— Господи.

Она медленно поднялась и направилась к дверям. Там она встретилась глазами с сыном.

Александр посмотрел на мать. В его глазах застыл вопрос.

— Где папа?

Беттина лишь покачала головой:

— Он уехал, милый. В путешествие.

— Как мы? Тоже в Нью-Йорк? — живо, с любопытством спросил Александр.

— Нет, любимый, не в Нью-Йорк.

Тогда он посмотрел на нее совсем не по-детски, словно обо всем догадался, и сказал:

— Значит, теперь мы опять поедем в Нью-Йорк?

— Не знаю, может быть. Ты хотел бы?

— Да, — во весь рот улыбнулся Александр. — Я только что рассказывал им про зоопарк, какой он большой.

Беттину поразило, насколько быстро умерилось его нетерпение встретиться с отцом, но, может, оно и к лучшему. Она со слезами на глазах и с искаженным горем лицом обратилась к Мэри и Сету:

— Вот видите: нет больше Бетти Филдз. — Наверно, ее нет уже три месяца. В Нью-Йорке она обрела известность как Беттина Дэниелз, драматург. Видимо, ей суждено остаться Беттиной Дэниелз. — Можно у вас остановиться на несколько дней?

— Живи сколько надо, — сказала Мэри и обняла ее. — Прости нас за Джона. Он просто дурак.

Ему не нужна была райская птица. Он хотел птичку скромной серенькой расцветки. В глубине души Беттина давно понимала это.

40

В первый день святок, предварительно отправив багаж с пожитками, Беттина вылетела вместе с Александром в Нью-Йорк. Ей нелегко далось это решение.

— Понимаешь, Мэри, я ведь прожила здесь шесть лет.

— Понимаю. Но признайся, ты же не хочешь больше оставаться в Сан-Франциско?

Беттина размышляла об этом все две недели, что прожила до Рождества в доме Уотерсонов. Теперь ей было ясно, что Мэри имеет в виду не только город, где жить, но и то, что все ее знакомые в Сан-Франциско — друзья Джона, которые при встрече на улице делали вид, будто они не замечают Беттину. На нее лег позор не только развода, но и успеха.

Поэтому в первый день святок они улетели в Нью-Йорк, где их встречал Олли. Странно, но Беттина не сознавала, что она навсегда покинула свой дом. Напротив, у нее было такое чувство, словно она возвращается домой. Олли поднял Александра над головой, потом поставил рядом с собой и набросил ему на плечо роскошную енотовую шубку.

— А это что такое? — засмеялась Беттина.

— Рождественский подарок. Тебе.

На заднем сиденье лимузина, который он нанял, чтобы отвезти Беттину в отель, лежали еще подарки: для нее и для Александра. В сочельник весь день сыпал снег, и до сих пор по обочинам лежал пушистый снег.

Поскольку прошло всего две недели со времени их отъезда из Нью-Йорка, Беттина сразу заметила перемену в Олли, он стал тихий и какой-то неестественный. Подождав, когда Александр, возившийся на полу лимузина с плюшевым медвежонком, пожарной машиной с сиреной и радиоуправляемым вездеходом, забудет о них, Беттина обратилась к Оливеру:

— Что случилось?

Он, словно не понимая, почему она спрашивает, беспечно помотал головой и в свою очередь спросил:

— А у тебя как?

Она пожала плечами и улыбнулась:

— Все хорошо. Я очень рада, что вернулась.

— Правда?

Она кивнула, но глаза не оставляла печаль.

— Что, с мужем нелады?

Беттина призналась:

— Что-то в этом роде. Просто я не ожидала. — Она немного помолчала. — Когда мы подъехали от аэропорта к дому, мне не удалось открыть дверь. Я подумала, что он поменял замок.

— А он?

— Продал дом.

Она угрюмо уставилась в пол.

— И не предупредил тебя? — ужаснулся Олли. — Как же он после этого тебе в глаза посмотрел? Что сказал?

— Ничего, — горько усмехнулась Беттина. — Соседи сказали. — Она долго и пристально глядела на Олли. — Я с ним вообще не говорила. Очевидно, он три с лишним месяца назад подал на развод и сразу же продал дом. Вскоре после нашего отъезда в Нью-Йорк.

— О Боже… И не известил тебя?

Беттина покачала головой.

— А что насчет…? — и Оливер жестом показал на Александра.

Беттина понимающе кивнула.

— Он говорит, что тут тоже все кончено.

— И он не хочет видеться с сыном? — изумленно спросил Пакстон.

— Говорит, что нет.

— Как ты это объясняешь?

Беттина призадумалась.

— Вообще-то теперь мне все ясно. — Она вздохнула и продолжила: — За эти две недели я много узнала. Новости, в основном, плохие. Хорошие еще хуже плохих. Встречая старых знакомых, даже тех, кого я считала друзьями, я всякий раз с удивлением обнаруживала, что мне или намеренно говорят всякие гадости, намекают на что-то, или в открытую обрушиваются на меня, или вовсе проходят мимо. — Раздался нервный смешок Беттины, а потом она, облегченно вздохнув, добавила: — Ужасные были эти две недели.

— И что теперь?

— Завтра начну искать квартиру, Александр после каникул пойдет в школу, а я начну трудиться над новой пьесой.

Оливер отвернулся и стал смотреть в окно. Беттина ждала, когда он повернется к ней, но, не дождавшись, сама прикоснулась к его руке.

— Олли… С тобой все в порядке?

Он нехотя кивнул, пряча от нее глаза:

— Полный порядок.

— Это правда?

Он засмеялся:

— Да, матушка, правда, правда. — И, немного погодя: — Ты знаешь, я ужасно рад твоему возвращению, Беттина. Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такое.

— Полагаю, это можно было предвидеть. Единственный человек, который упорно не хотел смотреть правде в глаза, — это я.

Оливер с пониманием кивнул:

— Да, должен признаться, и я боялся, что произойдет нечто подобное. Ведь он полностью оборвал всякое общение с тобой. Правда, я надеялся, что он просто рассердился и решил тебя проучить, а потом у вас все наладится.

— Как видишь, не наладилось, такая уж я невезучая. — По ее лицу опять пробежала тень, но потом она чуть откинула голову и спросила: — Кстати, когда ты последний раз виделся с Айво?

— С того прощального ужина мы не виделись, — ответил Оливер.

— Я звонила ему под Рождество. Сказала, что возвращаюсь. Он собирался провести праздничные дни с друзьями в Лонг-Айленде, но сегодня уже будет дома. Мы договорились завтра вместе пообедать. — Беттина радостно посмотрела на Олли. — Хочешь присоединиться?

Олли отрицательно покачал головой, никак не объяснив свой отказ. Тем временем лимузин подъехал к отелю, посыльный взял сумки, и они поднялись в тот же номер, который чудом оказался не занят. Два бизнесмена из Лондона, поселившиеся в нем сразу после Беттины, уехали в Англию сегодня утром.

— Теперь уж точно все так, словно я вернулась домой, — сказала Беттина.

Александр поспешил в свою комнату. Дженнифер, его прежняя сиделка и воспитательница, обещала прийти завтра утром. Беттина собиралась предложить ей теперь постоянную работу, ведь они окончательно перебрались в Нью-Йорк.

— Хочешь ужинать, Олли?

— Нет, спасибо.

Тогда она заказала в номер гамбургер для Александра и бифштекс для себя, села на длинный диван и провела рукой по спутанным волосам.

— Завтра же начну искать квартиру.

Вдруг Олли подошел к ней и сел рядом. Глаза его печально смотрели на Беттину.

— Беттина…

— Боже милосердный, что с тобой? Ты выглядишь так, словно потерял лучшего друга.

Он молча кивнул, и по щеке его скатилась слеза.

— Олли! В чем дело, Олли?

Она наклонилась к нему, и он обнял ее, причем так, что Беттина почувствовала: он хочет утешить ее, хоть и сам нуждается в утешении.

— Олли, в чем дело? — прошептала Беттина.

— Девочка моя, я не хотел говорить тебе в аэропорту: вчера поздно вечером произошло непоправимое.

Он крепче обнял ее, а Беттина, задрожав, отстранилась.

— Олли?.. — Посмотрев на него, она подумала, что догадалась, и в ужасе предположила: — Закрыли мою пьесу? Сняли спектакль?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Нет, ничего подобного. — Потом тяжело, шумно вздохнул и взял ее маленькую ладонь в свои большие руки. — Беттина, это с Айво. — Он прикрыл на мгновение глаза и закончил: — Он умер вчера, поздно вечером.

— Айво? — вскричала Беттина и резко поднялась с дивана, уставившись дикими глазами на Оливера. — Не может быть, я говорила с ним два дня назад, он собирался на Лонг-Айленд. Он… — и она без сил опустилась на диван, заглядывая в глаза Пакстону. — Айво… умер? — Потоком хлынули слезы, и Беттина припала к груди Оливера. — Олли, нет… Только не Айво… не Айво… нет…

Он проводил ее в спальню, чтобы ее случайно не увидел Александр, и бережно уложил в кровать. Беттина плакала громко, по-детски, так, словно потеряла отца. Сейчас ей было еще тяжелей, чем в тот день, когда умер Джастин — ведь Айво ни на одну минуту не оставлял ее своей дружбой, он стал для нее как отец, лучше, чем отец, она всегда любила его, всегда, всегда.

— Олли, ведь мы собирались завтра вместе пообедать…

Беттина, как ребенок, взглянула на Оливера.

— Я знаю, девочка моя, знаю… — Он нежно гладил ей волосы, а она, уткнувшись в его грудь, не поднимала головы. — Я сожалею, поверь мне… Знаю, как ты любила его.

Тут ее взгляд упал на газету, лежавшую на полу. На первой странице был помещен некролог с большой фотографией Айво. Как же она сразу не заметила?

— Всем хорошим, что было в моей жизни, я обязана ему, — сказала Беттина, присев на кровати и вытирая глаза. — И вот его нет.

41

Похороны состоялись через два дня. Губернаторы штатов, члены Конгресса, газетные магнаты, писатели, драматурги, кинозвезды — пришли все. Беттина стояла в первом ряду.

На траурной церемонии Олли не отходил от нее, но они не сказали друг другу ни слова. Потом он проводил ее к машине. На обратном пути в отель Беттина тоже молчала. Глаза у нее были сухи, она лишь крепко сжимала ладонь Оливера. В лице у нее не было ни кровинки, а застывший профиль, словно изображение на камее, выделялся на фоне мрачного серого неба.

Когда они подъехали к отелю, Беттина тихо спросила:

— Поднимешься выпить кофе? — и в унынии посмотрела на Пакстона.

Он кивнул и пошел вслед за ней в отель. В номере оставался Александр, поэтому, прежде чем войти туда, им надо было выдавить хотя бы жалкое подобие улыбки. Однако уже через полчаса, напившись кофе и наслушавшись рассказов Александра о том, как интересно было гулять в Центральном Парке, они улыбались по-настоящему. Олли обрадовался, заметив, что у Беттины улучшилось настроение.

— Беттина, — многообещающе начал он, — что если мы отправимся на прогулку? Нам обоим не помешает подышать свежим воздухом. А потом зайдем куда-нибудь пообедать, а после обеда я приглашаю тебя ко мне выпить кофе. — Оливеру не хотелось оставлять ее одну. — Давай, надень что-нибудь попроще, поудобнее, и пойдем.

Она поняла, что ему хочется как-то поддержать ее, поэтому ей было нелегко обидеть его отказом. И она согласилась.

Через десять минут они уже тихо брели краем парка. В субботу движение казалось не таким сильным. По аллее изредка проезжали двуколки. Лошади цокали копытами. Они бродили по парку больше часа, бросали друг другу отрывочные фразы и потом надолго замолкали. Под конец прогулки она почувствовала, как Оливер осторожно обнял ее за плечи. Беттина подняла на него глаза и сказала:

— Ты хороший друг, Олли. Знай, что я решила вернуться в Нью-Йорк, потому что здесь ты. — Она помолчала и добавила: — Ты, и еще был Айво. — И она смахнула слезу рукой в белой митенке, после чего вновь заговорила: — Жизнь больше не подарит мне такого человека, каким был Айво.

Они стояли на переходе, ожидая, когда можно будет перейти на другую сторону улицы. Оливер сочувственно кивнул:

— Наверно, ты права.

Они еще час бродили по городу — рука в руке.

— Хочешь, зайдем пообедать в «Плазу»? — спросил наконец Оливер.

Беттина отрицательно покачала головой. Ей не хотелось роскошных ресторанов. Не было настроения. Хотелось побыть в одиночестве.

— Спасибо, ты очень добр, но что-то душа не лежит.

— Все маешься от горя? — с пониманием спросил он.

— Есть немного, — грустно улыбнулась Беттина.

— Тогда идем ко мне, я сделаю сэндвичи, выпьем чаю. Соглашайся!

Она кивнула. Ей действительно хотелось к Пакстону. Быстро поймав такси, они подъехали к крыльцу дома из коричневато-красного кирпича. Оливер отпер ключом дверь, и они вошли в так называемую квартиру с садом, а точнее, с палисадником, куда был отдельный выход из квартиры Пакстона. Оливер поставил на плиту чайник со свежей водой, а Беттина тем временем сняла жакет, подошла к окну и стала смотреть на палисадник, редкостное явление для Нью-Йорка.

— Как тебе удалось найти такую квартиру? — восхищенно спросила Беттина у Оливера, орудовавшего на кухне.

Он улыбнулся в ответ:

— Естественно, через «Нью-Йорк Мейл». А ты для себя что бы хотела?

Подумав об этом, Беттина вздохнула:

— Что-нибудь попросторней. Хотя бы с тремя комнатами.

— Зачем так много? — удивился Пакстон. Он протягивал тарелку с аппетитными сэндвичами, сооруженными из салями, ветчины и сыра.

Беттина взяла сэндвич и с улыбкой сказала:

— Нужна комната для Александра, кабинет и моя спальня.

Он согласно кивнул.

— Хочешь купить или арендовать?

— Сама не знаю, — растерянно проговорила она и положила сэндвич на тарелку. — Олли, я не знаю, что будет дальше. Сейчас у меня много денег, но кто знает, как все сложится в будущем?

И она многозначительно посмотрела на него.

— Обещаю тебе, Беттина, — все сложится как нельзя лучше, — с улыбкой сказал Оливер.

— Почем ты знаешь?

— Знаю-знаю. Ты написала великую вещь.

— А кто поручится, что я напишу еще одну? Что если на первой пьесе все и закончится?

Он закатил глаза, состроив удивленную гримасу, но Беттине было не до шуток.

— Ты такая же мнительная, как вся пишущая братия. Сделают на книге миллион-другой баксов, полгода не вылезают из списка бестселлеров, но, чуть что, начинают плакаться: «Ах, что будет завтра?», и так без конца. Так же и ты со своей пьесой.

— Наверно, и отец был такой, — с улыбкой сказала Беттина. — Но посмотри, как вышло, Олли, — она сразу стала серьезной, — он умер без гроша в кармане. Мне бы не хотелось, чтобы такое повторилось со мной.

— Так, значит, не покупай семь домов, девять автомобилей, не нанимай штат из двадцати слуг. Откажись от этого, и все будет замечательно, — улыбнулся Пакстон. Беттина уже поведала ему о жизни на широкую ногу, которую так любил отец, и о том, к чему это привело.

Беттина, наклонив голову, спокойно и внимательно смотрела на Оливера.

— Знаешь, Олли, всю жизнь я зависела от мужчин. Сначала от отца, затем от Айво, потом от актера, за которого вышла замуж, — ей не хотелось даже произносить его имя, — и, наконец, от Джона. Впервые в жизни я ни от кого не завишу — только от себя самой. — Тут Беттина довольно улыбнулась. — И мне это очень по душе.

— Разумеется, это приятное чувство, — согласился Олли.

— Да, — вздохнула Беттина, все еще улыбаясь, — и пугающее тоже. Всегда я ощущала кого-то за своей спиной, а сейчас, впервые в жизни — никого нет. — И она с печалью и нежностью добавила: — Даже Айво больше нет. Я осталась одна.

Он с любовью посмотрел на нее:

— А я?

Она ласково дотронулась до него рукой.

— Ты — замечательный друг. Но знаешь, что самое забавное?

— Что?

— Я вовсе не против рассчитывать отныне лишь на собственные силы. Иногда и правда становится страшновато, но даже это — приятное чувство.

— Беттина, — сказал он, честно глядя ей в глаза, — ты можешь смеяться надо мной, но мне кажется, что ты только-только стала взрослой.

— Так рано? — спросила она и расхохоталась.

Оливер, словно бокал с вином, поднял чашку с чаем.

— Это действительно рано. Я на девять лет старше тебя, но и то не уверен, что стал взрослым.

— Конечно, стал, не сомневайся. Ты ни от кого не зависишь. И никогда не зависел, не то, что я.

— У независимости тоже есть свои плохие стороны, — задумчиво произнес он, отвернувшись к окну. — Ты привыкаешь к раз заведенному порядку, ходишь в одни и те же места, делаешь одно и то же и начинаешь забывать о том, что на свете есть что-то другое.

— Почему?

— Нет времени. Во всяком случае, когда я решил стать журналистом номер один у себя в Лос-Анджелесе, времени ни на что другое просто не оставалось.

— А теперь ты — без пяти минут журналист номер один Нью-Йорка, — добродушно заметила Беттина. — И что дальше?

— Да нет, все не так, Беттина. Знаешь, чего я хотел? Быть как Айво, стать издателем крупнейшей газеты в Нью-Йорке. И знаешь, что случилось? Мне вдруг стало на все наплевать. Я люблю свою работу, обожаю Нью-Йорк и впервые за сорок два года не задумываюсь о том, что будет завтра. Я просто наслаждаюсь жизнью — сегодня, сейчас.

— Я очень хорошо понимаю тебя, — улыбнулась Беттина и невольно, не отдавая себе отчета в том, что делает, потянулась через стол к Олли, и Олли потянулся к ней, и они долго, не переводя дыхания, целовались. Наконец, Беттина отстранилась и, переведя дух, простодушно спросила:

— Как это произошло?

Она хотела все обратить в шутку, в пустяк, но он не воспринял ее беззаботный тон. У него в глазах появилось серьезное выражение.

— Мы долго к этому шли, Беттина.

Не было смысла отрицать это, и Беттина кивнула:

— Наверно, ты прав. — Помолчав немного, она сбивчиво заговорила: — Я думала… мне казалось, что мы… что мы останемся только друзьями.

Он обнял ее и сказал:

— Мы непременно останемся друзьями, но я давно хотел признаться вам кое в чем, мисс Дэниелз, да все никак не отваживался.

— В чем же, мистер Пакстон?

— В том, что я люблю тебя. Очень люблю.

— Ах, Олли, — она со вздохом уткнулась лицом в его грудь, но он приподнял пальцем ее подбородок и осторожно заставил ее посмотреть ему в глаза.

— Почему ты отворачиваешься, Беттина? Ты сердишься на меня? — допытывался он, на глазах мрачнея. Беттина помотала головой, но во взгляде у нее появилось разочарование.

— Нет, не сержусь. На что же мне сердиться? — сказала она, и голос ее становился все тише. — Я тоже люблю тебя. Но я раньше думала… между нами все было так просто…

— Тогда иначе и быть не могло. Ты была замужем. А теперь — нет.

Она кивнула, все еще обдумывая что-то, а потом честно посмотрела ему в глаза:

— Больше я никогда не выйду замуж, Олли. И хочу, чтобы ты меня правильно понял. — Она казалась страшно серьезной, говоря ему это. — Ты сможешь примириться с этим?

— Я постараюсь.

— Ты имеешь право жениться, потому что ни разу не был женат. У тебя есть право иметь жену и детей и все прочее, но я хлебнула чашу сию и больше не хочу.

— А чего же ты хочешь?

Он легонько обнимал ее и словно ласкал взглядом. Беттина задумалась лишь на секунду.

— Общения, привязанности, чтобы было с кем посмеяться, чтобы рядом был мужчина, который уважал бы меня, мою работу и любил бы моего сына…

Она замолчала, не сводя глаз с Оливера. Он первый нарушил молчание:

— Это не так уж много, Беттина.

Она уютно пристроилась у его плеча, словно котенок у камина. Глаза ее блестели.

— А ты, Олли? Чего хочешь ты? — спросила она с приятной хрипотцой в голосе.

Он, помедлив, ответил:

— Я хочу тебя, Беттина, — и, перестав гладить ее блестящие медные волосы, он начал неторопливо снимать с нее одежду. Он будто разматывал клубок, и она не сопротивлялась, покуда не оказалась у него в спальне, на кровати — обнаженная, поблескивающая атласной кремовой кожей, которую он гладил нежными, сильными руками. И, словно припев песни, какую она давно мечтала услышать, он повторял:

— Я хочу тебя, Беттина… любовь моя… Я хочу тебя…

И вдруг ее поглотило пламя давно позабытой страсти, а он тем временем умело, искусно возвращал ее тело к жизни. Она волновалась и вздымалась под его руками, стягивала с него одежду, и вот они слились, сгорая от ненасытного желания, задыхаясь от страсти. Наконец так внезапно вспыхнувший костер превратился в жаркие угольки, и они лежали в объятиях друг друга и улыбались.

— Ты счастлива? — спросил он с нежным светом в глазах, зная, что отныне она принадлежит ему.

— Да, очень, — сказала она сонным шепотом, переплела его пальцы со своими и положила голову к нему на грудь. — Я люблю тебя, Олли.

То был нежнейший и тишайший шепот. Оливер закрыл глаза и улыбнулся.

Потом он осторожно привлек ее к себе, вновь стал искать губами ее губы, его тело и душа и все его существо вновь потянулись к ней.

— Олли… — тихо смеялась Беттина. Теперь это стало игрой, забавой, наслаждением — любить друг друга. — Я и не предполагала, что бывает так, — сказала она, когда все закончилось, и состроила смешную рожицу.

— Как? — спросил он с такой же озорной улыбкой. — Весело и беззаботно? — и с этими словами он обнял ее и провел руками от ее плеч к ногам. — Когда вам в последний раз говорили, что ваша задница — самая красивая задница в нашем городке?

— Правда? — шаловливо улыбнулась Беттина. — Почему же мне об этом не сказали на премьере? — она сделала вид, что огорчилась, а Оливер засмеялся и взъерошил ей волосы.

— Иди ко мне…

Руки его были нежны, несмотря на игривый тон.

— Ты представить себе не можешь, как я тебя люблю, — сказал он и замолчал, а Беттина преданно смотрела на него.

— Могу, Олли, — наконец сказала она, — еще как могу…

— Что ты говоришь! — улыбнулся он. — С чего бы это?

Но сейчас ей не хотелось шутить. Она прижалась к нему, закрыла глаза и прошептала:

— Потому что я люблю тебя всем сердцем.

Когда она произносила эти слова, в голове у нее мелькнуло: ведь это последний шанс. И она открыла глаза, посмотрела на Оливера Пакстона, а тот наклонился и поцеловал ее.

42

Беттина мрачно смотрела, как Олли подливает ей чаю. Они сидели у него на кухне, и вообще в последнее время она подолгу бывала у него в квартире. Скоро месяц, как она снимает номер в отеле, но квартира Олли стала ей настоящим домом.

— Что-то сегодня ты чересчур веселая. Уверяю тебя, я честен, трудолюбив и опрятен. — Он обвел рукой сущий беспорядок, творившийся вокруг — газеты, накопившиеся за четыре дня, халат, одежду Беттины, раскиданную как попало. — Видишь?

— Хватит шутить. Не в этом дело.

— Тогда в чем? — он присел к дубовому столу и взял ее за руку.

— Если мы съедемся, все начнется сызнова. Я перестану быть независимой, ты захочешь на мне жениться. И потом: нельзя забывать об Александре. Как он отнесется к этому? — она с горечью посмотрела на Оливера, а тот взглядом пытался утешить ее. Мысль съехаться пришла к нему неделю назад, и они всю неделю только и говорили, что об этом.

— Я разделяю твою тревогу об Александре, но ведь и так, как мы живем сейчас, тоже не годится. Ты мотаешься между отелем и моей квартирой, у тебя не остается времени на работу, и то же самое будет, если ты найдешь себе постоянную квартиру. Все равно больше половины суток будешь проводить у меня. — Он наклонился через стол и поцеловал ее. — Знаешь, как я тебя люблю?

— Нет, скажи.

— Я обожаю тебя, — тихо шепнул он.

— Хороший мальчик, — засмеялась Беттина и поцеловала его в ответ, а в это время он гладил под столом ее ногу, поднимаясь все выше и выше. Он был нежен, забавен, легок в общении. Так продолжалось с первого дня. Оливер понимал ее, уважал ее работу, искренне любил Александра. Но самое главное — они сохранили чистую дружбу. Ничего ей так не хотелось, как жить с ним вместе, но вдруг опять начнется то, что она испытала прежде? Вдруг он станет пренебрежительно относиться к ее работе? Что если Александр станет его раздражать? А если измена? Неважно, с чьей стороны, мало ли как повернется.

— Ну как? Будем искать квартиру? — спросил он, довольный собой, а Беттина вздохнула.

— Тебе говорили, что ты навязчивый и упрямый?

— Не раз. Я не против.

— Ну так знай, Олли, — решительно произнесла она, — я не собираюсь легко уступать.

— Хорошо, — пожал он плечами. — Тогда переезжай в собственную квартиру, не спи, сиди у меня до пяти утра, а потом мчись домой, чтобы сын ничего не заподозрил. Но в таком случае в твоей квартире должна быть еще одна спальня.

— Зачем? — озадаченно спросила Беттина.

— Затем, что с вами будет жить Дженнифер, как сейчас в отеле. Полагаю, она потребует себе отдельную комнату. Ты не сможешь уйти на ночь глядя, оставив сына одного.

Беттина угрюмо посмотрела на него.

— Злой.

— Ты же знаешь — я прав.

— Ну хорошо… дай мне еще подумать.

— Думай. Даю пять минут.

— Оливер Пакстон! — Беттина поднялась из-за стола, но, когда прошло пять минут, он увлек ее в постель. — Ты невозможен! — воскликнула Беттина.

Через два дня Оливер нашел решение этой проблемы. Он прибыл в отель, улыбаясь во весь рот.

— Все чудесно, Беттина! — воскликнул он с победным видом.

Александр немедленно бросился и обнял Оливера, хотя выше коленок дотянуться не мог.

— Александр, прекрати. Что чудесно? — обратилась она уже к Пакстону. У Беттины за ухом был карандаш — она напряженно работала над новой пьесой.

— Я нашел отличную квартиру.

Беттина выпрямилась в кресле и с укоризной посмотрела на Оливера.

— Олли…

— Погоди, сначала выслушай. Это просто чудо. Мой друг собирается на полгода уехать в Лос-Анджелес. На это время он хочет сдать свою нью-йоркскую квартиру. Она роскошна, другого слова не подберешь: в двух уровнях, четыре спальни, полная меблировка, в престижном доме на Вест-Сайде. Всего тысячу в месяц. Мы вполне можем себе это позволить. Итак, на полгода мы снимаем эту квартиру и делаем попытку совместной жизни. Если нам это понравится, через полгода мы найдем себе другую квартиру, а если нет — разойдемся каждый своей дорогой. И чтобы ты не волновалась по этому поводу, я оставляю за собой теперешнюю квартиру. Сдам ее на эти полгода в субаренду, и ты не будешь опасаться, что я прилип к тебе на веки вечные. По-моему, звучит разумно. — Он с надеждой посмотрел на нее, и Беттина рассмеялась. — И потом — сколько можно платить по гостиничным счетам?

— Не знаю, что и сказать, Оливер Пакстон. Ты или волшебник, или шарлатан, но мне нравится твоя идея.

— Правда? — в восторге спросил он.

— Правда, — ответила Беттина. Она поднялась с кресла, подошла и обняла его. — Когда мы можем переехать?

— Гм… Надо у него спросить, — помялся Пакстон, однако Беттина только посмотрела на него — и обо всем догадалась.

— Олли! — она старалась придать себе негодующий вид, но ничего, кроме улыбки, у нее не получилось. — Ты уже согласился?

— Нет… Конечно же, нет, как я мог?

Ее трудно было обмануть.

— Я же вижу.

Тогда он виновато повесил голову и признался:

— Да.

— Значит, можно переезжать? — радостно спросила Беттина.

— Можно.

— А если бы я сказала тебе «нет»?

— В таком случае я обзавелся бы на полгода роскошной квартирой.

Они посмеялись, и вдруг лицо у Беттины стало озабоченным.

— Нам надо условиться об одной вещи.

— О чем же, мэм?

— О порядке оплаты. Поскольку нас с Александром двое, я буду платить две трети.

— Господи, вот она — женская эмансипация. Может быть, ты позволишь мне взять это на себя?

— Нет, так не пойдет. Или мы делим расходы, или я не еду.

— Ладно. Но, может быть, мы будем платить поровну?

— Две трети.

— Поровну.

— Две трети.

— Поровну, — и он крепко обнял ее за заднее место. — Если ты скажешь еще хоть слово, — прошептал он, косясь на Александра, — то я изнасилую тебя прямо в этой комнате.

И они, смеясь и споря, прошли в спальню Беттины и закрыли за собой дверь.

43

— Ну как, нравится? — с надеждой спросил Оливер.

— Божественно! — воскликнула Беттина, озираясь по сторонам с восторгом и трепетом. То была одна из редких квартир на Весте, которую мало назвать элегантной — она была поистине грандиозна. Четыре спальни в верхнем этаже и столовая с гостиной в нижнем, причем высота потолка в гостиной — в два этажа. Обе комнаты отделаны деревянными панелями, а в камин мог с легкостью войти даже такой гигант, как Олли. Из высоких, красивых окон открывался вид на парк и Пятую авеню за ним. В нижнем этаже располагался также небольшой уютный кабинет, который Олли и Беттина решили использовать совместно для своих литературных занятий. Спальни в верхнем этаже были обставлены во французском стиле и пленяли красотой и уютом.

— Чья это квартира? — спросила Беттина, присев на изящное кресло и с восторгом глядя по сторонам.

— Одного продюсера, с которым я познакомился, когда был вхож к киношникам.

— Как его зовут?

— Билл Хейл.

— По-моему, я о нем слышала. Он знаменит?

Хотя что тут спрашивать? Рядовой продюсер вряд ли мог позволить себе такую квартиру.

Олли с улыбкой начал перечислять названия фильмов и пьес, на которых работал Билл Хейл.

— В чем-то вы похожи, — заключил он.

— Не смешно.

— Правда-правда. Он тоже написал когда-то пьесу, ставшую гвоздем сезона, потом сделал несколько фильмов, потом еще несколько пьес. Теперь он в основном работает вне Голливуда. А все началось с первого успеха, и дальше — пошло-поехало. — Оливер протянул руку и привлек Беттину к своему плечу. — И у тебя так же будет, надо только подождать.

— Не стоит обольщаться. А зачем он сейчас поехал в Голливуд?

Оливер улыбнулся.

— В очередной раз жениться. В этом вы тоже похожи. Ему лет тридцать семь, и сейчас он вступает в четвертый брак.

— Это не повод для шуток, Олли, — рассердилась Беттина.

Он легонько ущипнул ее за нос.

— Не заводись, Беттина. Тебе изменяет чувство юмора, когда речь заходит об этом, — примирительно сказал Оливер, и Беттина вновь повеселела.

— А что ты сравниваешь, ведь я была замужем лишь трижды.

— С моей помощью ты можешь догнать его.

Она повернулась, бросив через плечо:

— Нет уж, благодарю, — и пошла на кухню.

Едва ступив туда, она чуть не задохнулась от восторга и громко позвала Оливера, который в этот момент помогал Александру занести в свою комнату коробку с игрушками:

— Олли, иди скорей сюда!

— Иду! Подожди минуту!

Когда он вошел в кухню — то тоже присвистнул от радостного удивления. На крытом балконе была устроена настоящая оранжерея — там росли красные, желтые и розовые тюльпаны.

— Правда чудо? — спросила очарованная Беттина. — Я бы хотела жить здесь до конца моих дней.

— Уверен, что Билл хочет того же, — засмеялся Олли.

Беттина кивнула:

— По крайней мере, у нас есть полгода.

Но время летело на удивление быстро. К концу мая Беттина закончила пьесу. Главной героиней была женщина, во многом похожая на Беттину, и называлась пьеса «Райская птица». Это название заставило Олли улыбнуться.

— Тебе понравилось? — с тревогой спросила Беттина, когда во время завтрака Олли вернул ей прочитанную пьесу. Они сидели на кухне, наслаждались весенним солнцем и ясным голубым утренним небом.

— Она еще лучше, чем первая.

— Это правда?

Он кивнул.

— Ах, Олли! — она тут же подошла к нему и обвила руками его шею. — Я сделаю ксерокопию и сегодня же пошлю Нортону.

Но еще раньше, чем он успел получить пьесу, он сам позвонил ей.

— Можете зайти ко мне сегодня, Беттина?

— Конечно, Нортон, а в чем дело?

— Мне надо с вами кое-что обсудить.

— Мне тоже. Я только что отправила вам свою новую пьесу.

— Чудесно. Давайте вместе пообедаем?

— Сегодня? — удивилась такой спешке Беттина. Торопиться было не в его правилах. За обедом она все узнала. Они сидели в тихом уголке ресторана «21», ели салат из шпината, бифштекс и беседовали. Беттина очень удивилась, услышав то, что он ей сообщил.

— Итак, вот мое предложение, Беттина. Что вы об этом думаете?

— Не знаю, что и сказать.

— Зато я знаю. Поздравляю вас, — и он от души пожал ей руку. — Полагаю, вам придется туда поехать. Но не сразу, у вас еще есть время. Они предполагают приступить к работе в середине июля.

Все складывалось удачно: к этому времени как раз надо освободить квартиру. Однако Беттина не спешила дать согласие. После слов Нортона у нее в голове все пошло кругом. Она едва дождалась конца обеда, поблагодарила Нортона и помчалась в редакцию. Там она нашла Олли, писавшего театральное обозрение.

— Мне надо поговорить с тобой, — начала она, не скрывая своего волнения.

Олли забеспокоился:

— Что-нибудь произошло? Что-то с Александром? Беттина, говори скорее…

Она отрицательно покачала головой.

— Нет-нет, ничего плохого не случилось. Я только что обедала с Нортоном. — И, прямо взглянув Оливеру в глаза, она выложила: — Мне предлагают делать фильм по моей пьесе.

— По какой? По только что написанной?

Он был так же ошеломлен, как и она.

— Нет, по первой.

Пакстон наконец взял себя в руки и с улыбкой произнес:

— Не беспокойся, скоро предложат и по второй.

— Олли! Перестань! Послушай, что мне делать?

— Как что, глупая? Немедля соглашаться. Они хотят, чтобы ты написала сценарий?

Беттина кивнула, а он радостно воскликнул:

— Слава Богу, свершилось! Сегодня большой день, крошка!

А ей все хотелось спросить: «А как же ты?» Она печально посмотрела на него и сказала:

— Но мне придется поехать в Голливуд и оставаться там все время, пока идет работа над фильмом.

Полгода истинного счастья. Теперь она поняла, как привязалась к Оливеру и что он для нее значит.

— Не огорчайся, — утешал он ее. — Это же не конец света.

— Знаю. Но я подумала… — и она замолчала.

— Что подумала? — Оливер не мог понять, в чем дело.

— Да так, ничего особенного.

— Нет уж, скажи.

Беттина вскинула голову.

— Олли, я понимаю, что надо ехать. Но я не хочу разлучаться с тобой.

— А кто сказал, что мы должны разлучаться? — он говорил почти шепотом, потому что вокруг работали люди.

— Я ничего не понимаю, — шепнула она в ответ, — как же твоя работа?

— Брошу работу. Уволюсь. Что такого? Подумаешь, большое дело!

— Ты спятил? Ведущий театральный критик…

— Будет тебе. Я же говорил еще полгода назад, что давно оставил все эти мальчишеские амбиции. Перед тобой действительно открывается блестящая карьера, а мне хватает того, что мы любим друг друга. Я с радостью уйду с работы и поеду за тобой.

Беттина грустно покачала головой.

— Это несправедливо.

Он стиснул ей ладонь.

— Вспомни строчки своего отца. Нельзя упускать мечту. — И он еще крепче сжал ей руку. — Ты и есть моя мечта.

Она благодарно посмотрела на него.

— Но как же твоя работа?

— Не беспокойся обо мне. Найду себе что-нибудь. Может, вернусь на старое место.

— Разве ты хочешь этого?

Он беззаботно пожал плечами и с улыбкой сказал:

— А почему бы нет?

Ее поразило, что он с такой легкостью готов был отказаться от теперешней работы, и она была ему очень благодарна. За четыре месяца совместной жизни она успела убедиться в том, что у нее было гораздо больше честолюбия, нежели у него. То, что он ей сказал о своей цели в жизни, оказалось правдой. Он хотел приличную работу, любящую женщину и впоследствии, может быть, детей. В Александре он души не чаял, но Беттина знала, что ему хочется своих детей.

— Ты думаешь, надо соглашаться?

— Ты в своем уме, Беттина? Звони Нортону сию же минуту!

Она кротко наклонила голову и лукаво улыбнулась.

— Я дала согласие еще за обедом.

— Ах ты, плутовка. Когда двигаться в путь? — спросил он, понизив голос.

— В середине июля.

Пакстон кивнул, она поцеловала его и ушла из редакции.

Тем же вечером Оливер позвонил из дома своему прежнему шефу в Лос-Анджелес, и через два дня последовал ответный звонок. Оливеру предлагали работу в лос-анджелесской газете, причем место явно выигрывало по сравнению с тем, какое у него было до отъезда в Нью-Йорк, но, без сомнений, уступало завидному положению театрального обозревателя «Нью-Йорк Мейл». Беттина чувствовала себя виноватой, но Оливер, заметив это, не позволил ей печалиться. Он усадил ее рядом с собой на диван, стоявший в отделанной деревянными панелями уютной библиотеке, и, поглаживая ее золотисто-каштановые волосы, проникновенно сказал:

— Беттина, поверь: даже если бы мне не удалось найти никакой работы в Калифорнии, я и тогда поехал бы с тобой.

— Ах, Олли, но ведь это так несправедливо. — Глаза ее с тревогой смотрели на Оливера. — Ведь то, чем ты занимаешься, так же важно, как и моя работа.

— Это не так, крошка. Мы оба понимаем это. Перед тобой — блестящая карьера, а у меня уже никогда не будет ничего, кроме места службы.

— Ты тоже мог бы сделать карьеру. Ты мог бы стать как Айво… — голос ее упал, потому что он с улыбкой качал головой.

— Я так не думаю.

— Но почему?

— Потому что не хочу никакой карьеры. Беттина, мне сорок три, я не хочу потерять здоровье ради… не знаю чего. Не хочу сидеть в кабинете до полдевятого вечера. Карьера не стоит таких лишений. Мне хочется хорошо пожить.

Беттине тоже хотелось пожить хорошо, но этого ей было мало.

— А ты станешь великой и знаменитой, — добавил Оливер.

Беттина улыбнулась, услышав это.

— Ты правда так думаешь?

Она загорелась открывшейся перспективой. Это казалось ей жутко заманчивым.

— Правда.

44

В конце июля, за два дня до прибытия Хейла, Оливер, Беттина и Александр с сожалением освободили квартиру и вылетели в Лос-Анджелес, где к тому времени агент по продаже недвижимости уже подобрал для них небольшой меблированный дом.

— Господи Исусе… — вырвалось у Беттины, когда они добрались до своего нового жилища. — Не знаю, что делать — стоять или падать?

— Делай и то и другое одновременно, — со смехом посоветовал Оливер.

Снаружи дом был выкрашен фиолетовой краской, а внутри был преимущественно розовый, хотя хватало и позолоты, и чудовищных шкур каких-то фальшивых леопардов и настенных панно, утыканных ракушками. Единственной радостью было то, что дом располагался на берегу океана, в Малибу. Александра все буквально заворожило, и он немедленно выбежал на песчаный пляж.

— Ты сумеешь переносить это спокойно?

— После нашей последней квартиры несколько грубовато, но, думаю, сумею свыкнуться с этим, — сказала Беттина и, помолчав, задала вопрос, который мучил их обоих: — Как они умудрились подобрать нам этакое?

— Радуйся, что у нас есть хотя бы это, ведь им предоставили всего полтора месяца, чтобы подыскать нам жилище.

Беттина немного успокоилась, да и времени не хватало думать о том, хороша или плоха квартира, — так много навалилось работы. Оливеру приходилось вновь утверждать себя в новой газете, а Беттина до пятнадцати часов ежедневно проводила в студии, особенно в первый месяц, обсуждая со съемочной группой, что надо и что не надо включать из пьесы в сценарий. В конце августа немного полегчало, и тогда Беттина обратила взоры к дому. Она позвонила агенту по продаже недвижимости и обрисовала ему то, что ей хотелось бы, но вопрос был в том, насколько быстро удастся подобрать желаемое. Одно несомненно — ей порядком надоела жизнь близ пляжа. Хотелось где-нибудь уединиться и спокойно работать.

Первые несколько недель они жили надеждой, но потом Беттина стала впадать в отчаяние.

— Олли, не надо меня успокаивать, — в сердцах сказала как-то Беттина, едва не сев на декоративную ракушку. — Я больше не могу находиться в этом проклятом доме. Мне надо работать, а мне в голову ничего не лезет.

Она, словно ища поддержки, обернулась к Оливеру, и тот обнял ее.

— Успокойся, девочка моя. Мы что-нибудь подберем, обещаю.

Беттина возобновила дружбу с Мэри и Сетом. Однажды в телефонном разговоре она пожаловалась Мэри на то, что никак не может найти подходящее жилище:

— Я начинаю терять надежду. В этом месте я просто схожу с ума.

— Ничего, все устроится, дорогая. Зато теперь ты снова стала райской птицей.

Беттина улыбнулась.

Отправляясь по адресам, указанным агентом, она перевидала много разных особняков — похожих на палаццо с бассейнами внутри и снаружи, с греческими статуями и даже один с четырнадцатью ваннами из розового мрамора. И наконец вернулась домой с радостным блеском в глазах.

— Я нашла, Олли! Нашла! Это надо видеть!

Он увидел и согласился с Беттиной — дом идеальный. Роскошный, но элегантный, на тихой улочке в Беверли-Хиллз. Каким-то образом ему удавалось казаться одновременно величественным и милым. Он выглядел совершенно без претензии, что такая редкость в Беверли-Хиллз. Правда, особняк был несколько больше, нежели хотелось Беттине, но, в конце концов, это не так уж важно, раз в остальном он отвечает всем требованиям. В доме было пять спален во втором этаже и небольшой кабинет; внизу — солярий, библиотека, гостиная, столовая, огромная кухня и еще один небольшой кабинет. По сути дела, все комнаты будут использоваться по назначению. Беттина заняла бы кабинет в верхнем этаже, Олли мог бы работать внизу. Потом: надо нанять воспитательницу для Александра, и ей потребуется отдельная комната. Таким образом, оставались незанятыми только две спальни.

— Что нам делать с этими спальнями, Беттина? — с улыбкой спросил Олли, заводя машину. Они только что осмотрели дом.

— Будем держать их как комнаты для гостей, — не задумываясь ответила Беттина и тут же обеспокоенно добавила: — Ты находишь, что этот дом слишком велик?

— Нет, в самый раз. У меня на уме нечто другое.

— Я уже об этом подумала, — с гордостью сказала Беттина. — Кабинет в первом этаже будет твой.

Он лишь засмеялся на это.

— Нет, я имел в виду нечто другое.

— Другое? — вздрогнула Беттина и смутилась. Машина их мчалась в Малибу. — Что другое?

Некоторое время Оливер медлил с ответом, а потом мягко затормозил у обочины, внимательно посмотрел на Беттину и рассказал ей о том, что у него давно было на уме:

— Беттина, я хочу, чтобы у нас был ребенок.

— Ты серьезно? — спросила Беттина, хотя нетрудно было понять, что Оливер серьезен как никогда.

— Да, совершенно.

— Сейчас?

Ведь ей надо заканчивать сценарий… И потом — вдруг скоро начнут ставить вторую пьесу?

— Знаю, ты думаешь о работе. Но ведь ты говорила, что чувствовала себя прекрасно, когда носила Александра. За время беременности ты могла бы закончить сценарий, а уж потом я обо всем позабочусь, не говоря о том, что мы можем нанять кормилицу.

— Ты считаешь, это справедливо по отношению к малютке?

— Не знаю. Одно скажу, — он выразительно посмотрел на Беттину, — я отдам этому ребенку всего себя. Каждую минуту моей жизни, всю радость, смех, доброту я посвятил бы ему.

— Неужели это так важно для тебя?

Он кивнул. Беттине было невыносимо трудно отказать, но тем не менее она покачала головой.

— Почему? — не отставал Оливер. — Из-за работы?

Беттина вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Нет, с работой всегда можно справиться.

— Тогда из-за чего же? — настойчиво допытывался Оливер, так сильно было у него желание иметь ребенка.

— Нет, Олли, нет, — опять помотала головой Беттина и подняла на него открытый, прямой взгляд. — Никто на свете не заставит меня вновь пройти через это.

Установилось долгое молчание. Затем он потянулся и накрыл ее ладонь своею. Олли помнил ту ужасную историю, которую ему как-то рассказала Беттина.

— Но тебе и не придется проходить через это. Я никому не позволю учинить подобное.

Однако Беттина, услышав эти слова, подумала о Джоне. Тот ведь тоже обещал быть с нею во время родов.

— Прости, Олли. Не могу. Ведь мы все прояснили с самого начала.

Она вздохнула, а Олли завел машину.

— Да, ты права. Но тогда я и представить себе не мог, до чего захочу иметь ребенка.

Он обернулся к ней. Его улыбка выражала противоречивые чувства. Оливера очень огорчил ее отказ, и теперь неприятный осадок сохранится надолго.

— Беттина, ты такая женщина — необыкновенная. Ничего на свете я так не хочу, как воспитывать нашего ребенка.

Она понимала, что поступает по-свински, но не сказала в ответ ни слова. Они молчали до самого дома, и только подъезжая к нему они вновь заговорили, но теперь речь шла о новом особняке. На следующий день Беттина внесла требуемую часть стоимости. Через неделю дом был их.

— Дороговато, конечно, — призналась Беттина в очередном телефонном разговоре с Мэри, — но это надо видеть. Он великолепен. Мы буквально влюбились в него и решили надолго здесь поселиться.

Мэри очень обрадовалась за Беттину. Она всегда и во всем желала ей удачи.

— Кстати, как Олли? Как ему его новая работа?

— По сути дела, это его старая работа, но ничего, ему нравится.

Последовало молчание, во время которого на глаза Беттины набежала тень. Она какое-то время не решалась завести об этом разговор, но потом устроилась поудобнее, зажав у плеча трубку, в просторной кухне. Дома никого не было, как всегда по утрам.

— Мэри, у меня возникли трудности.

— Какие?

— Да все Олли, — нахмурилась Беттина. — Он хочет ребенка.

— А ты — нет, — констатировала Мэри.

— Не то слово, — устало проговорила Беттина.

— Почему? Мешает карьере?

Мэри говорила не как судья. Она все понимала.

— Нет, дело не в этом, а в…

— Можешь не продолжать. В Мак-Карни. — Мэри произнесла его имя с неприязнью. Беттина засмеялась:

— По-моему, ты его ненавидишь больше, чем я.

— Это уж точно. — И, уже привычным, мягким голосом, Мэри продолжила: — Но это не причина отказываться от ребенка. Пять лет назад мы говорили об этом. Так, как тогда, не будет, поверь, Беттина. Даже если, не дай Бог, возникнут осложнения, тебе дадут лекарство, сделают уколы — и с хорошим врачом ты даже не почувствуешь, что рожаешь. Проснешься наутро, а у тебя на руках — новорожденный ребеночек.

Беттина слушала, улыбаясь.

— Звучит как чудо.

— Это и есть чудо.

— Знаю. Я люблю Александра и стала бы любить ребенка Олли, но, Мэри, пойми меня, ради Бога… Я не могу.

— А я тебе помогла бы. Конечно, тебе решать, но если надумаешь, могу приехать и быть рядом до родов.

— Как медсестра? — спросила Беттина с улыбкой и любопытством.

— Как хочешь. И как сестра, и как подруга. Буду исполнять все твои желания, и все предписания докторов. Наверно, я тебе больше нужна как подруга, но могу и по медицинской части. И Олли будет с тобой. Знаешь, за пять лет многое переменилось. Кстати, вы вот все спорите насчет ребенка, а когда собираетесь пожениться?

— Никогда, — засмеялась Беттина.

— Не разделяю твою точку зрения. Да ничего, это я так спросила.

— Во всяком случае, в этом вопросе он мне уступил.

— Так, может быть, и в другом уступит?

— Может быть.

Но Беттина в глубине души не была уверена, что ей этого хочется. Ей исполнилось тридцать четыре, и если уж думать о ребенке — то сейчас самое время.

45

Они выехали из фиолетового дома близ пляжа раньше, чем подошел к концу срок аренды, и поселились в каменном особняке, но поначалу пришлось жить в голых стенах. Айво завещал Беттине всю обстановку своей нью-йоркской квартиры, поэтому теперь оставалось лишь позвонить в пакгауз, где хранились вещи, и приказать доставить их на западное побережье. Затем они с Олли сделали закупки, частью в магазинах, частью — на аукционах, приобрели красивые шторы, а потом распаковывали целыми днями то, что купили. Через три недели дом стал похож на жилище. Обстановку нью-йоркской квартиры Олли, от которой ему пришлось отказаться, тоже доставили в Беверли-Хиллз.

Больше он не заводил разговор о ребенке, но Беттина думала об этом, особенно когда входила в одну из двух незанятых комнат. У нее не хватило времени превратить их в комнаты для гостей, да и гостей принимать было некогда, поскольку она дни и ночи сидела над сценарием. Четыре месяца она не вылезала из-за письменного стола, заваленного заметками, вариантами, набросками. Маленький, залитый солнцем кабинет примыкал к спальне Беттины и Олли, и Олли часто, погружаясь в сон, слышал стук пишущей машинки. Но лишь после Рождества он заметил, что Беттина вся высохла от усталости.

— Как ты себя чувствуешь?

— Чудесно. А почему ты спрашиваешь? — удивилась Беттина.

— Потому что ты отвратительно выглядишь.

— Благодарю за комплимент, — усмехнулась Беттина. — А чего бы ты хотел? Я работаю почти сутками.

— Когда закончишь?

Беттина тяжело вздохнула и села в глубокое кресло.

— Не знаю. Думаю — вот-вот конец, а опять что-то приходит в голову. Мне хочется отделать сценарий как следует.

— Ты кому-нибудь его показывала?

Беттина отрицательно помотала головой.

— А зря, следовало бы.

— Они не поймут, чего я добиваюсь.

— Это — их профессия, девочка моя. Почему бы не показать?

Беттина кивнула:

— Ладно, покажу.

Через две недели она последовала его совету и передала сценарий Нортону и продюсерам. Те поздравили Беттину с завершением работы. Но вместо того, чтобы встряхнуться и повеселеть, Беттина становилась все угрюмей.

— Покажись доктору, — говорил Олли.

— Я не нуждаюсь в лечении. Сейчас мне надо только выспаться хорошенько, — отвечала Беттина.

И, видимо, она была права. Целых пять дней она почти не поднималась с постели, даже ела редко и помалу.

— Неужели это от переутомления? — с искренней заботой спрашивал Олли, но она на самом деле перетрудилась за эти четыре с половиной месяца.

— Может быть, — соглашалась Беттина. — Когда а просыпаюсь, мое первое желание — поспать еще.

Прошло еще два дня, и Оливер не выдержал. Он буквально силой потащил ее к доктору. Беттина ворчала.

— Ну что тут такого — сходить к врачу? — увещевал ее Оливер.

— В этом нет необходимости, я просто устала.

Олли заметил, что она стала нетерпимой, раздражительной и что у нее совсем пропал аппетит.

— Ну тогда хоть он пусть поднимет тебе настроение, — пошутил Олли, но Беттина теперь не реагировала на его юмор. Когда она ходила в кабинет врача, Олли показалось, что она чуть не плачет, а когда она вышла оттуда — он не сомневался в этом. Однако Беттина молчала.

— Ну как?

— Все в порядке.

— Не может быть. Почему он так решил? Полюбил твой веселый нрав или ему почудилось, что у тебя радостный взгляд?

— Не смешно, Оливер. Оставь, наконец, меня в покое.

Когда они вернулись домой, он схватил ее за руку и провел в кабинет на первом этаже, чтобы им никто не мешал.

— Мне все это порядком надоело, Беттина. Я хочу наконец понять, что происходит.

— Ничего не происходит, — сказала Беттина, но при этом у нее задрожала губа, и глаза наполнились слезами. — Ничего! Все чудесно!

— Нет, не чудесно. Ты говоришь неправду. Что сказал врач?

Беттина отвернулась к окну, но Оливер поймал ее руку и ласково произнес:

— Беттина, девочка… Скажи, ну скажи, пожалуйста…

Она лишь прикрыла глаза и покачала головой.

— Оставь меня одну.

Он осторожно повернул ее голову, заставив посмотреть в глаза. Может быть, что-то страшное. Холодок пробежал у него по спине, и он постарался прогнать эти мысли. Невыносимо думать, что он может потерять ее. Тогда его жизнь уже никогда не выправится.

— Беттина? — Теперь его голос тоже дрожал.

Наконец она посмотрела ему в глаза. По щекам у нее сбегали слезы.

— Я на четвертом месяце беременности. — И, с усилием проглотив слюну, она продолжила: — Олли, я так увлеклась этим сценарием, что не заметила. Работала день и ночь, и вот проворонила… — Она заплакала громко, по-настоящему. — Теперь нельзя даже сделать аборт. Я опоздала на две недели.

Эти слова повергли Олли буквально в шок.

— И ты могла бы?

— Какое это имеет значение? Теперь у меня нет выбора.

И, освободившись из его объятий, она ушла к себе в комнату. Через минуту после того, как хлопнула дверь спальни, вниз сбежал Александр.

— Что случилось с мамой?

— Она просто устала.

— Значит, шуметь нельзя?

— Нельзя, тигренок.

— Ладно, тогда давай здесь поиграем!

Олли был очень подавлен, поэтому он как-то неопределенно покачал головой. Ему хотелось побыть одному.

— Давай попозже.

Мальчик огорчился, но по совету Оливера отправился рисовать.

Олли погрузился в тягостные думы. Никак из головы не выходили слова Беттины об аборте. Неужели она действительно могла бы? И его не предупредила бы? Не посоветовалась бы? Однако этого не произошло и теперь уже не произойдет… Главное — она беременна… Она носит его ребенка. Его. Он то улыбался, то хмурился, терзаясь мыслями о Беттине. А вдруг будет так, как с Александром? Что если она никогда не простит его? Как он мог? Он начал корить себя, а потом вдруг взял записную книжку и нашел там номер телефона в Милл-Вэли. Они с Мэри только слышали друг о друге, но он знал, что Мэри поможет.

— Мэри? Это Оливер Пакстон из Лос-Анджелеса.

— Олли? — И после секундного молчания: — Что-то случилось?

— Нет… то есть да, — и он, поминутно вздыхая, рассказал ей все как есть. — Не знаю, почему я решил позвонить вам, Мэри, но вы ведь все-таки медсестра, и вы — подруга… и в прошлый раз вы были рядом… О, Господи, это погубит ее! Не знаю, как ее успокоить. Она в истерике. Я никогда не видел ее такой.

Мэри кивнула, выслушав Оливера:

— Я ее прекрасно понимаю.

— В прошлый раз было действительно так плохо, как она рассказывает?

— Нет, гораздо хуже.

— О Боже. — И, ненавидя себя за то, что спрашивает, он все-таки спросил: — А могут сделать аборт, если срок беременности — три с половиною месяца?

— Это очень опасно. — И, помолчав немного: — Вы бы хотели?

— Не я, она. Так она, по крайней мере, сказала, — всхлипывая, произнес Оливер.

— Это она со страху.

И Мэри во всех подробностях рассказала Оливеру, как проходили роды Александра. Олли в эту минуту был так восприимчив, что сам чуть не морщился от боли.

— Роды были сами по себе тяжелые, но по сути дела все страдания Беттина испытала по вине врача. Он сделал все, чтобы ей было как можно хуже.

— Она понимает это?

— Умом — да, сердцем — нет. И теперь панически боится. Мы уже говорили с ней как-то об этом. Она решила, что больше никогда не отважится на рождение ребенка. Признаюсь, если бы я прошла через такое, тоже, наверно, так поступила бы. Но, Олли, на этот раз все будет по-другому…

— Откуда вы знаете?

— Любой врач скажет вам то же самое. Разве её врач иного мнения?

— У нее пока нет акушера.

— Тогда, умоляю вас, найдите хорошего. Это очень важно. Поговорите с друзьями, наведите справки. То, что произошло в Сан-Франциско, не должно повториться.

— Не повторится. Я этого не допущу, — вздохнул Оливер. — Спасибо, Мэри. Простите, что побеспокоил вас со своими проблемами.

— Глупости, — отрезала Мэри и с улыбкой в голосе добавила: — Олли, я очень рада…

Он опять вздохнул:

— И я рад. Но просто шалею от мысли, что ей, возможно, вновь придется испытать такие муки.

— Она скоро успокоится, а вы тем временем найдите ей хорошего доктора.

Он приступил к поискам, едва положив трубку. Обзвонив нескольких приятелей, жены которых в последние годы рожали в Лос-Анджелесе, он с удивлением обнаружил, что трое из них указали на одного и того же врача и отозвались о нем как о мечте любой женщины. Оливер торопливо записал номер телефона, по которому можно было связаться с удивительным врачом, навел дополнительные справки и дрожащей рукой накрутил диск.

— Доктор Сэлберт? Меня зовут Оливер Пакстон…

И он, ничего не упуская, изложил историю Беттины.

— Приводите ее завтра утром. Ну, скажем, часов в десять?

— Чудесно. А что мне сейчас делать?

Доктор захохотал:

— Дать ей выпить. Желательно чего-нибудь покрепче.

— А это не повредит ребенку?

— Нет, если ограничиться одной-двумя рюмками.

— А можно шампанское? — Оливер еще ни разу в жизни так не волновался.

— Сколько угодно. До встречи.

— Да-да… и спасибо, — растерянно пробормотал Оливер и положил трубку.

— Куда ты идешь? — позвал его Александр.

— Я скоро вернусь.

И действительно, он вернулся очень скоро — с большой бутылкой первосортного французского шампанского. Ему хватило пяти минут для того, чтобы собрать поднос, на который он, кроме бутылки, поставил два фужера и вазочку с арахисом.

Оливер осторожно постучался в дверь спальни.

— Да? — еле слышно прозвучал из-за двери голос Беттины.

— Можно войти?

— Нельзя.

— Отлично.

И он осторожно открыл дверь.

— Я рад, когда меня встречают так приветливо.

— Господи, — простонала Беттина, увидев шампанское, и отвернулась. — Для меня это не праздник, Олли.

— Это ваше дело, мисс Дэниелз, а я могу отметить будущее появление на свет моего сына так, как того пожелаю. Кроме того, — он поставил поднос рядом с кроватью и с любовью посмотрел на Беттину, — я очень рад, что его матерью будет обожаемая мною женщина.

И он присел рядом с ней на кровать и стал нежно гладить ее волосы, но она стряхнула его руку.

— Хватит… Нет настроения.

Тогда он прилег рядом и с любовью, растроганно смотрел на Беттину.

— Девочка, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я только что говорил с Мэри, и она мне обо всем рассказала. Я понял, через какой кошмар ты прошла. Но на этот раз это не произойдет. Клянусь тебе.

— Ты звонил Мэри? — удивленно и с подозрением спросила Беттина. — Зачем?

— Потому что я люблю тебя, потому что беспокоюсь за тебя, потому что не хочу, чтобы ты боялась.

Она заплакала, ощутив в его голосе подлинную заботу.

— Ох, Олли, как я тебя люблю… дорогой мой… — Она рыдала в его объятиях.

— Успокойся, все будет отлично.

— Обещаешь? — она посмотрела на него по-детски доверчиво.

— Обещаю. Завтра мы пойдем ко врачу, от которого без ума все женщины.

— Ты уже нашел мне доктора? — в ужасе воскликнула Беттина.

— Конечно. Я злой и ужасный. Разве ты этого раньше не замечала?

— Да… Замечала. А как ты отыскал этого доктора? — улыбнулась она и поцеловала его в ухо.

— Спросил у приятелей, жены которых недавно рожали, потом поговорил по телефону с ним самим. Произвел неплохое впечатление.

— Что он сказал?

— Велел тебе выпить шампанского. Назначение врача.

И он откупорил бутылку и протянул ей фужер игристого вина.

— А это не повредит ребенку? — с сомнением просила Беттина, принимая фужер. Оливер засмеялся. Беттина рассказывала ему, что Джон во время беременности запрещал ей пить даже кока-колу.

— Нет, любовь моя, не повредит. — И он радостно посмотрел на Беттину, довольный, что она загодя беспокоится о будущем ребенке. — Вот увидишь, у нас родится замечательный сын. Или дочь.

— Откуда знаешь, что замечательный? — улыбаясь, спросила Беттина. По ее глазам было видно, что она наконец-то успокоилась.

— Потому что это будет наш ребенок.

46

— Тебя к телефону, толстуха! — позвал Олли с крыльца.

Беттина играла с Александром на заднем дворе. Она недавно купила ему новые качели и теперь, выпятив огромный живот, раскачивала сына так, что тот взлетал чуть ли не до небес.

— Сейчас подойду, дорогой, — сказала Беттина и заковыляла к черному ходу на кухню. Проходя мимо Олли, она бросила на него неодобрительный взгляд. — Никогда не называй меня так, верзила нескладный. В последнее время ты что-то очень много болтаешь, а я прибавила всего-то четырнадцать фунтов.

— Твой доктор, наверно, не умеет пользоваться весами.

Нет, врач Беттины умел все, не только это. За те четыре месяца, что он наблюдал ее, между ними установились доверительные отношения. Беттина перестала со страхом ждать появления на свет ребенка.

— Кто звонит?

— Нортон.

— Что он хочет?

— Не знаю, сама спроси.

Взяв телефон, она поцеловала Олли. Они частенько подшучивали друг над другом, но любовь их крепла с каждым днем. Оливер буквально помешался на будущем ребенке. Он старался всячески оберегать Беттину. Даже Александр примирился с тем, что скоро в доме появится маленький, если, конечно, это будет не девчонка.

— Да? — сказала Беттина в трубку. В голосе ее слышалось недоумение.

Олли старался понять, о чем с ней говорит Нортон, и делал Беттине вопросительные жесты, но та помотала головой и повернулась спиной к Оливеру.

Он еле дождался конца разговора.

— Ну что? Не томи.

Беттина, побледнев, опустилась на стул.

— Хотят ставить вторую пьесу. И не только в театре, потом будут делать фильм.

— И ты удивлена? Я давно говорил об этом. Мне только одно непонятно — почему они тянули так долго? — Чтобы продать вторую пьесу, понадобился почти год. Вдруг Олли с беспокойством спросил: — Когда они предполагают начать работу?

Беттина посмотрела на него, не скрывая своей радости.

— Нортон очень благоразумен. Он объяснил продюсерам, что я в положении, поэтому они согласились подождать.

— Сколько?

— До октября. — Ребенок должен был появиться на свет в июле. — В контракте оговаривается, что я пробуду в Нью-Йорке не больше трех месяцев. — И, озабоченно посмотрев на Олли, Беттина добавила: — Ты сможешь взять отпуск?

— Если потребуется, — уверенно сказал Оливер. — А можно брать с собой такую кроху?

— Конечно, ему исполнится к тому времени два месяца.

— Не ему, а ей, — поправил Олли. Он не переставал говорить, что хочет девочку. Сын у меня уже есть, объяснял он, с гордостью глядя на Александра. Вот еще почему он уговаривал Беттину выйти замуж — ему хотелось усыновить Александра и дать ему свое имя, однако Беттина по-прежнему не соглашалась.

— Так даже интереснее, — говорила она, — у всех у нас разные фамилии: Дэниелз, Пакстон и Филдз.

— Звучит как название адвокатской конторы, — смеялся Оливер, но Беттина оставалась тверда в своем решении.

Беттина сидела, о чем-то задумавшись. Наверно, о пьесе. Оливер улыбнулся, глядя на нее.

— А когда запускают фильм?

— После Рождества. Это примерно на полгода, то есть до июня. Так что мне предстоит месяцев девять работы.

Тревога не оставляла Оливера.

— А не трудновато ли сразу после рождения ребенка?

— Почему сразу? Два месяца я буду отдыхать. Потом бывает не так уж трудно, можешь поверить мне на слово.

Беттина все-таки побаивалась родов, но Оливер все время был рядом с ней. Они вместе ходили на занятия по предродовому тренингу, даже в кабинет врача всегда входили вместе. Олли так долго ждал этого события, что теперь не желал упустить ни одного момента. В сорок четыре он готовился стать отцом. Быть может, в первый и последний раз в своей жизни.

А Беттина думала не только о ребенке. Она жила также мыслями о новой пьесе, и только в последние месяцы беременности пьеса начала отходить на второй план. Ей все больше хотелось проводить время с Олли, спокойно сидеть в теньке, наблюдая, как во дворе играет Александр. Она рано ложилась спать, не жаловалась на аппетит, читала очень мало. Казалось, что мозг ее отдыхает. Она не думала о покорении новых высот, не звонила Нортону, не заботилась о делах. Вместо этого она готовилась к очень важному событию, нацелив себя лишь на него. Оно поглотило все остальные стремления.

За два дня до родов из Сан-Франциско прилетела Мэри. Детей она оставила со своей матерью, а Сета отпустила с друзьями в поход. Олли и Беттина встречали ее в аэропорту.

— Конечно же, мне лучше побыть с тобой, чем сидеть в палатке. Как живешь? — спросила она, с улыбкой глядя на Беттину.

— Как растение. Ем да сплю. Ничего не пишу. Наверно, не сочиню больше ни одной пьесы.

Но сейчас ее это не волновало. Она думала только о том, что ей вот-вот предстоит отправиться в родильный дом. Даже на Оливера в эти дни она не обращала внимания. Все мысли — о своем животе и находящемся там ребенке. Странное, необычное, сосредоточенное только на себе существование. Олли все понимал, тем более что доктор предупредил его — в последние дни именно так и будет.

— Что говорит врач?

— Ничего особенного. Говорит, что ребенок появится на свет со дня на день. А я не верю, что он родится в положенный срок.

— Почему?

— Никогда не складывается так, как надо.

— Все будет чудесно, — засмеялась Мэри. Они втроем садились в машину. — А еще хорошо бы устроить что-нибудь этакое: поужинать в каком-нибудь шикарном ресторане, сходить в театр, — и, поверь, все произойдет в тот же вечер.

Они посмеялись, услышав такое, но Олли поддержал идею:

— Что, если нам поужинать в «Бистро»?

— В день родов? — ужаснулась Беттина. — Вдруг что-то случится?

— Ты испортишь ковер, и нас туда больше никогда не пустят, — захихикал Олли. Беттина состроила гримасу, но он настаивал на этом и сразу же, как они вернулись домой, заказал столик на следующий день.

— Господи, — недовольно проворчала Беттина и пошла проводить Мэри в ее комнату во втором этаже. С доктором был уговор, что Мэри будет в родильной палате, рядом с Беттиной, просто как подруга, но тот не возражал, даже если за родами будет наблюдать столько народу, сколько того пожелают Беттина и Олли. Только не приводите маленьких детей и больших собак, сказал врач.

Итак, на следующий день все трое поехали на довольно ранний ужин в «Бистро». В ресторане было как всегда мило: мягко светили настольные лампы, поблескивала хрустальная отделка стен, радовала глаз изящная обстановка. Беттина выглядела ослепительно красиво, в белом свободном платье, с гарденией, вплетенной в волосы у виска.

— Вы сегодня просто экзотичны, мисс Дэниелз, — пошутил Олли и затем тихо прошептал: — Я люблю тебя.

Беттина улыбнулась и нашла под столом его ладонь, прошептав ему на ухо те же слова. Им еще не принесли заказ, а Мэри уже заметила странное выражение на лице Беттины. Сначала она ничего не сказала, но когда то же самое повторилось минут через пять, она поймала встревоженный взгляд Беттины и спросила:

— Да, Бетти?

— Может быть.

Оливер не понял, о чем они. Он в этот момент заказывал вино.

— Ну как, милые дамы? — с улыбкой обратился он к Беттине и Мэри. — Настроение отличное?

— Отличное, — поспешно ответила Мэри, потому что Беттина подавала ей знак: ни о чем не говори Олли. Беттина пока не хотела. Правда, за весь ужин она едва притронулась к еде, прежде всего потому, что ей не хотелось перегружать желудок перед родами.

— Ты ничего не ешь, крошка. Как себя чувствуешь? — наклонился к ней Оливер, когда официант принес уже десерт.

Беттина весело улыбнулась и сказала:

— Не так уж плохо, если учесть, что я вот-вот рожу.

— Когда? — побледнел Олли. — Сейчас?

Он так внезапно испугался, что Беттина засмеялась.

— Не сию минуту, надеюсь, но скоро. Я начала чувствовать боли еще до ужина, но тогда еще не была уверена.

— А теперь? — он взял ее ладонь в свои и внимательно смотрел ей в глаза.

— Перестань, Олли, — улыбнулась Беттина, — со мной все в порядке. Ешь десерт, пей кофе, потом мы поедем домой и позвоним доктору. Расслабься.

Это было невозможно. Прежде чем принесли кофе, Беттина сама испытала какое-то тревожное расслабление, а потом боли усилились и стали почти такими же невыносимыми, как в первый раз. Мэри измеряла время между схватками. Они стояли на тротуаре у машины. Беттина тяжело оперлась на Оливера и понурила голову.

— Лучше сразу отвезти тебя в больницу, Бетти. У нас нет времени заезжать домой, — сказала Мэри.

— Должно быть, такая уж я везучая, — грустно пошутила Беттина, и по выражению ее глаз Олли понял, что ей очень больно. Его охватил страх. Что если будет так же тяжко, как в первый раз? Мэри заметила, что творится с Оливером, и решительно взяла его за руку, прежде чем сесть в машину. Беттина уже лежала на заднем сиденье.

— Все будет в порядке, Олли. Не волнуйся так, все идет нормально, — успокаивала Мэри.

— Но у меня из головы не выходит…

— Наверно, у нее тоже. Но на этот раз все обойдется.

Оливер кивнул, и Мэри села в машину.

— Как ты, Бетти? — спросила она.

— По-прежнему. — Когда Олли отъехал от тротуара, она сказала: — Вот опять.

— Остановиться? — встревоженно спросил у Мэри Оливер.

— Ради Бога, езжай.

И обе женщины засмеялись. Вдруг Беттина перестала смеяться, а когда они подъехали к больнице, ей уже не хотелось даже говорить.

Медсестра поспешила за врачом Беттины, а две другие сестры проводили Беттину в небольшую, сверкающую стерильной чистотой комнату. Беттина взглянула на Мэри с мрачным выражением в глазах.

— А ты говорила, что за последние годы многое изменилось.

Комната была точь-в-точь как та, в которой она провела когда-то четырнадцать страшных часов, привязанная к каталке, исходившая воплями.

— Не волнуйся, Бетти.

Мэри помогла ей раздеться, хотя им приходилось поминутно останавливаться, чтобы переждать боль. Олли взял себя в руки и даже вспомнил то, чему они учились на тренинге. Он помогал ей взять правильное дыхание. Когда приступ боли прошел, Беттина благодарно посмотрела на Оливера.

— Тебе лучше?

— Да, милый.

Олли был очень доволен собой. К приходу доктора Беттина совсем успокоилась, и лишь непродолжительный осмотр напомнил ей о прошлом, но ведь без этого обойтись нельзя. По крайней мере, ее никто не привязывал. Сестры были предупредительны и добры, у врача с лица не сходила улыбка, и Мэри находилась рядом. Беттину окружали люди, которые искренне заботились о ней, а самое главное — рядом был Олли. Он помогал ей преодолевать боль, не выпуская ее ладонь из своих ладоней.

Через полчаса боли усилились, и Беттина подумала, что не справится, не сумеет. Она дрожала, как в лихорадке, ее прошибал холодный пот, а боль пронзала от живота к ногам. Олли тревожно посмотрел на Мэри, которая обменялась понимающим взглядом с другой медсестрой. У Беттины начался период изгнания, самое трудное. Еще через полчаса Беттина исходила криком и цеплялась за рукав Олли.

— Я не могу, Олли… Не могу… Нет! — кричала она с каждым новым приступом усиливавшейся боли.

— Раскрытие — девять сантиметров, — удовлетворенно заметил доктор. — Еще несколько минут, Беттина. Давай… ты сможешь… Тужься сильней…

Через пятнадцать минут врач переглянулся с сестрами. Им не надо было слов.

— Олли… Ах, Олли… — Беттина в отчаянии смотрела на Оливера, и Мэри видела, как она старается, тужится. Пришло время.

— Меня не привяжут? — пробормотала Беттина, затравленно глядя на врача.

— Нет, не привяжут, — улыбнулся он в ответ.

Сестры по обе стороны от Беттины помогали ей правильно держать ноги и давали указания Оливеру поддерживать ее за плечи. Теперь Беттине хотелось лишь одного — тужиться и тужиться. У нее было такое ощущение, словно она карабкается на крутую гору, а камни осыпаются у нее под руками, и невозможно подняться выше, наоборот — она понемногу сползает вниз. Она слышала ободряющие голоса и вдруг, набрав побольше воздуха и совершив последнее усилие, она родила. Олли почувствовал, как напряглось все ее тело, и увидел между ее ног крохотное красное личико. Раздался крик ребенка. Олли взирал на все это с удивлением и благоговением, все еще сжимая Беттине плечи.

— Господи, это мой ребенок!

И все улыбнулись с облегчением. Еще две потуги — и на свет появилась дочь Оливера и Беттины, целиком.

— Ах, Олли, она такая замечательная! — смеялась и плакала Беттина. На этот раз она плакала от радости, и Мэри, и Олли — тоже плакали. Доктор был счастлив не меньше их, хоть глаза его оставались сухими.

Через полчаса Беттина уже была в отдельной палате со своей дочкой, и Олли, потрясенный увиденным, сидел рядом. Его жена выглядела спокойной, уверенной в себе, гордой совершенным. Роды заняли не более двух часов.

— Знаешь, а я проголодалась, — заявила Беттина, обращаясь к Мэри.

— Со мной всегда так было, — засмеялась та.

Олли в эту минуту не мог подняться с места. Он, словно зачарованный, смотрел на дочку.

— Какие вы противные, — бросил он через плечо. — Как вы можете сейчас думать о еде?

Но Беттина не только думала — она с удовольствием съела два сэндвича с ростбифом, пончик и запила все это молочным коктейлем.

— Ты чудовище! — смеялся Олли, наблюдая за тем, как она все это поглощает.

Но никогда еще его глаза не смотрели так нежно, и Беттина протянула ему руку и сказала с легкой улыбкой:

— Я люблю тебя, Олли. Без тебя я бы не справилась. Несколько раз было так худо, что я уж думала — мне настал конец.

— А я нисколько не сомневался в тебе, — успокаивал ее Оливер, хотя ему не раз пришлось испытать неподдельный страх — так тяжело было смотреть на Беттину, корчившуюся от боли, прилагавшую столько усилий во время родов. И вот минул лишь час, а она лежит умытая, причесанная, с радостным блеском в глазах. Олли просто не верилось в столь быстрое превращение. Мэри, оставив их вдвоем, спустилась в буфет выпить кофе. — Ты у меня самая замечательная. Я горжусь тобой.

Они смотрели друг на друга не отрываясь, с неослабным восхищением. Олли даже хотел улучить момент и еще раз предложить ей пожениться, но вовремя спохватился. Даже в такую минуту он не смел вновь заговаривать об этом. Они уже выбрали имя для дочери. Антония Дэниелз-Пакстон. И на том спасибо.

47

— Ну, что скажешь о сестренке? — спросила Беттина, обращаясь к Александру. Она уже два дня была дома.

— Для девчонки сойдет, — пожал плечами Александр. Он все еще чувствовал разочарование, потому что у него родилась сестра, а не брат.

Беттина разрешила ему подержать Антонию.

— Осторожно, видишь, какая она маленькая!

Он с улыбкой взял ее на руки, а потом, возвращая матери сказал:

— Я так рад, что вы с папой были женаты, когда я родился.

— Правда? Почему? — спросила Беттина, озадаченная тем, что сын решил заговорить об этом.

— Потому что тогда все бы узнали и стали бы надо мной смеяться, — объяснил Александр и нахмурился. — А мне это не нравится.

В июне ему исполнилось шесть лет.

— Ясное дело. Это очень тебя задевает?

— Да.

Беттина молча кивнула и задумалась. Она была погружена в раздумья и когда в комнату вошел Олли. Он не мог долго находиться там, где не было Беттины и дочки. Доктор выписал их из больницы раньше положенного, потому что роды прошли легко, он рекомендовал сидеть дома в течение недели и соблюдать режим.

— Что это вы такая серьезная, мадам?

— Из-за Александра. Он только что сказал мне любопытную вещь.

Оливер нахмурился, когда Беттина сообщила ему о разговоре с сыном.

— Может быть, в этом возрасте они все такие чувствительные?

Он старался произнести это как можно безразличнее, но в душе вспыхнула надежда.

— А что если Антония будет страдать из-за этого лет через шесть?

— Тогда мы всем скажем, что женаты.

Беттина посмотрела на него как-то странно и сказала:

— Может быть, так и надо.

— Что? Сказать всем, что мы женаты? — смущенно переспросил Оливер, а Беттина медленно покачала головой.

— Нет — жениться.

— Ты хочешь выйти за меня замуж? — обрадованно спросил Олли.

Беттина кивнула.

— Ты не разыгрываешь меня? — спросил пораженный Олли.

— Нет, я правда этого хочу, — спокойно произнесла Беттина.

— Ты уверена?

— Да, да, да! Ради Бога, Олли…

— Я не верю своим ушам. Никогда бы не подумал, что дождусь этого дня.

— Взаимно. Только заткнись, иначе я передумаю.

Оливер стремглав покинул комнату, а немного позже они смеялись и пили шампанское. Через три дня, пригласив в качестве свидетелей Мэри и Сета, они сочетались браком в зале мэрии.

Беттина с подозрением изучила свидетельство о браке и осталась довольна:

— По крайней мере, здесь не записано, что ты — мой четвертый муж.

Он посмеялся, а потом вдруг стал серьезным.

— Беттина, тебе нечего стыдиться своего прошлого, — проговорил он. — Все, что ты делала, было от души и очень честно. Тебе не в чем упрекать себя.

Он всегда так относился к ее прежней жизни, и она была благодарна ему за это. Он вернул ей такое чувство, как гордость.

— Спасибо, любимый.

И они, держа друг друга за руку, неторопливо спустились по ступенькам центрального входа в мэрию.

Дома Оливер сказал Беттине:

— Теперь, миссис Пакстон, мне бы хотелось уладить еще одно дело. — Он поддразнивал ее, ибо Беттина сохранила девичью фамилию.

— Какое, мистер Пакстон?

Он, став серьезным, произнес:

— Я хочу усыновить Александра. Можно?

— Конечно, если Джон не будет возражать. Александр, я уверена, очень обрадуется.

Им давно ничего не было известно о Джоне. Олли улыбнулся и сказал:

— В таком случае я завтра же свяжусь со своим адвокатом.

Через месяц под одной крышей жили четверо Пакстонов.

48

Первого октября все они вылетели в Нью-Йорк. Олли взял на работе трехмесячный отпуск, в Нью-Йорке для Антонии уже нашли сиделку, а Александр собирался пойти в ту же школу, где учился прежде. Теперь он стал завзятым путешественником. Олли быстро возобновил контакты со старыми приятелями из «Нью-Йорк Мейл». Участвовать в постановке пьесы Беттине было нелегко, но ей нравилось это занятие, к тому же она успела отдохнуть после рождения Антонии. Когда наконец устроили премьеру, это стало настоящим событием, как и в первый раз. Рождество они отпраздновали в Нью-Йорке, в гостиничном номере, и через пять дней возвратились домой.

— Ты довольна, правда? — спросил с счастливой улыбкой Олли, когда они лежали в постели.

Беттина радостно кивнула.

— Да, очень.

— Надеюсь, теперь ты немного подождешь, прежде чем браться за новую пьесу?

— Отчего же? — смутилась Беттина. Ведь он всегда так поддерживал ее в работе.

— Да потому что я уже зад отсидел в этом Нью-Йорке, — смеялся Оливер. Неужели нельзя какое-то время поработать в Голливуде?

— Полгода, как ни верти, придется.

Но она не сказала ему, что еще в самолете, когда они возвращались в Калифорнию, она задумала новую пьесу. Теперь у нее было громкое имя. Только за несколько последних дней она получила шесть предложений от киношников. Среди продюсеров особенно настойчив был небезызвестный Билл Хейл, чью квартиру они когда-то снимали в Нью-Йорке. Однако у Беттины не появилось желания с ним работать, поэтому она даже не отвечала на его телефонные звонки.

— Когда ты начинаешь работу над сценарием?

— Недели через три.

Оливер кивнул, и через несколько минут они оба заснули.

Наутро он отправился на службу, а Беттина занялась домашними делами. Девочке исполнилось полгодика, и она была хороша, как кукла. У Александра еще не закончились рождественские каникулы, и он здорово помогал Беттине с сестренкой: очень умело кормил ее и научился ставить клизму. Беттина с улыбкой смотрела, как он проделывает это. Вдруг зазвонил телефон. Сиделка Антонии хотела было подойти и снять трубку, но Беттина остановила ее:

— Я сама.

Подняв трубку на четвертом звонке и присматривая краем глаза, как Александр возится с сестренкой, Беттина произнесла:

— Слушаю, у телефона миссис Пакстон.

После она долго и молча слушала, а потом вдруг ее лицо стало мертвенно-серым. Она повернулась к Александру спиной, чтобы он не заметил ее слез.

— Я сейчас приеду.

Ей звонили из газеты, в которой работал Олли, но когда она приехала туда, уже было поздно. Перед входом в здание редакции стояли две машины скорой помощи, а на полу у себя в кабинете лежал он, и вокруг столпились сослуживцы.

— Сердечный приступ, миссис Пакстон, — скорбно сказал главный редактор. — Он умер.

Она опустилась рядом с ним на колени и провела рукой по его лицу.

— Олли! — шептала она. — Олли?

Но в ответ не было ни звука, и тогда слезы покатились у нее по щекам. Краем уха она слышала, как кто-то просит всех разойтись по рабочим местам и оставить ее одну, как стоявшие вокруг перешептывались: «По-моему, это Беттина Дэниелз… Да, ведь она его жена…»

Однако громкое имя Беттины Дэниелз было совершенно бесполезно. Ни успех на Бродвее, ни покоренный Голливуд, ни пьесы, ни сценарии, ни деньги, ни дом в Беверли-Хиллз не могут вернуть его обратно. В сорок пять лет мужчина, который мечтал хорошо пожить, ждал рождения первого ребенка, — умер от сердечного приступа в своем рабочем кабинете. Оливера Пакстона больше нет. Третий любимый мужчина уходит вот так — внезапно, не попрощавшись. Беттина молча смотрела, как санитары уносят его, а потом, проклиная злую судьбу, затряслась от рыданий.

49

Мэри и Сет Уотерсоны приехали на похороны. Потом Сет сразу улетел домой — его ждала работа — а Мэри задержалась еще на четыре дня. За это время они почти не говорили друг с другом. Мэри помогала с детьми, а Беттина словно ушла в себя: не разговаривала, не ела, просто неподвижно сидела и смотрела в никуда. Мэри пыталась подсунуть ей Антонию, но даже это не помогало. Беттина отмахивалась неопределенным жестом и продолжала сидеть, погрузившись в свои мысли. Вечером накануне отлета Мэри никаких заметных улучшений ее настроения не произошло.

— Нельзя же так, Беттина, — как всегда искренне увещевала Мэри, но Беттина смотрела на нее, словно не видя.

— Почему нельзя?

— Потому что жизнь не кончена. Пусть трудно, но она продолжается.

Беттина метнула на Мэри взгляд, полный негодования и горечи.

— Почему не я? Почему не я вместо него? — резко проговорила она, а потом опять стала отрешенной и со слезами на глазах добавила: — Он был такой добрый человек.

— Знаю. — У Мэри глаза тоже наполнились слезами. — И ты добрая.

— Я бы ни за что не родила, если бы не он, — сказала Беттина, и губы ее заметно дрожали.

— Знаю, Беттина, знаю. — Мэри протянула к ней руки, и Беттина уткнулась в грудь подруги и зарыдала так, словно хотела выплакать всю свою душу. Но на следующий день она выглядела немного лучше.

— Что теперь собираешься делать? — спросила Мэри. Они прощались у турникета в аэропорту.

Беттина пожала плечами:

— Я обязана выполнить контракт. Буду писать сценарий по второй пьесе.

— А после?

— Бог весть. Ко мне пристают с новыми предложениями. Вряд ли я соглашусь.

— Наверное, переедешь в Нью-Йорк?

Беттина решительно покачала головой.

— Нет, ни за что. Я хочу оставаться здесь.

Мэри с пониманием кивнула, они обнялись и поцеловались на прощание. Мэри пошла к самолету.

Через две недели, как было условлено, Беттина появилась на киностудии, чтобы обговорить все детали экранизации ее пьесы. Встречи были утомительными, жесткими, лишенными всякой сентиментальности, но Беттину нелегко было сломить. Она уклонялась от разговоров, которые считала бесполезными, и наконец укрылась у себя дома и полностью отдалась работе над сценарием. Ей потребовалось меньше времени, чем она рассчитывала, и когда сценарий был готов, оказалось, что он превзошел самые радужные ожидания. В адрес Беттины пели дифирамбы, все что-то говорили об ее необыкновенной одаренности. И вскоре Нортон захлебнулся лавиной телефонных звонков. Репутация Беттины Дэниелз стала реноме.

— Как это — не будете работать? — Нортон удивился и в ужасе ждал, что ответит Беттина.

— Вы не ослышались. Я хочу отойти от дел по крайней мере на полгода.

— А я-то думал, что вы собираетесь начать новую пьесу.

— Никакой новой пьесы. Равно как и нового фильма. Совершенно ничего, Нортон, и пусть все идут к черту.

— Но продюсерская фирма Билла Хейла только что…

— К черту Билла Хейла. Слышать ни о чем не хочу.

— Но, Беттина… — Нортон был в шоке.

— Если я действительно для кого-то представляю интерес, то могут и подождать, а если нет, то, как говорится…

— Не в этом дело, они могут и подождать, но зачем ждать вам? Назовите цену, студию, все у вас будет.

— Мне ничего не нужно.

— Но почему? — не мог понять Нортон.

Беттина вздохнула:

— Нортон, пять месяцев тому назад я потеряла Олли. — Она опять вздохнула. — С тех пор ветер перестал надувать мои паруса.

— Понимаю. Но нельзя же сидеть сложа руки. Вам же будет хуже.

«И тебе», — подумала Беттина, а вслух произнесла:

— Пусть. Оказалось, что вся эта мишура — не так важна, как я думала.

— Господи, Беттина, одумайтесь. Вы не представляете, что такое — оказаться не у дел в самый пик жизни.

Но у нее все уже было. Когда родился ребенок… Когда была женой Айво… Когда грелась в лучах отцовской славы… У нее было нечто большее, чем работа и успех. Но ведь ему не объяснить. Только себя изведешь.

— Не хочу об этом говорить, Нортон. Объясните всем, что я на полгода уехала из страны. Скажите, что не можете со мной связаться. А если отстанут — тогда я лягу на дно на целый год.

— Кошмар. Скажу, будьте уверены. Но, Беттина, если вы измените свое решение, вы мне позвоните?

— Разумеется, Нортон. Вы же знаете, что позвоню.

Она, естественно, не позвонила. Просто жила незаметной жизнью, со своими детьми. Как-то раз слетала погостить к Уотерсонам, а так почти не выходила из дома и не расставалась с детьми. После смерти Олли она стала какой-то заторможенной.

В день Благодарения[6] прилетели Сет и Мэри со всем выводком. Они сразу заметили перемену в Беттине. Праздник прошел очень мило, посемейному. Горько было лишь оттого, что с ними нет Олли.

— Как жизнь, Беттина? — поинтересовалась Мэри, когда они сидели в саду. Мэри видела, что подруга очень изменилась, прежде всего внутренне. Она стала спокойнее, равнодушнее, увереннее в себе и словно гораздо старше, чем год назад.

— Неплохо, — улыбнулась Беттина. — Только по Олли очень скучаю. Мне так его недостает. И кажется задним числом, что многое надо было сделать иначе.

— Что, например?

— Например, раньше выйти за него замуж. Он так радовался. Не понимаю, почему я тянула до последнего?

— Ты была не готова, и он понимал это.

— Знаю, что понимал. Оглядываясь назад, я вижу, что он очень многое понимал. Все делал так, чтобы лучше было мне, все — ради меня. Оставил престижную работу в Нью-Йорке, потом взял отпуск, чтобы поехать со мной в Нью-Йорк на постановку пьесы. Теперь мне все кажется таким несправедливым, — заключила Беттина, и лицо ее омрачилось.

— Олли делал все это с радостью, — возразила Мэри. — Он сам мне однажды говорил. Карьера для него не была так важна, как для тебя.

Мэри не отважилась добавить, что теперь ей нужен мужчина, добившийся такого же успеха и положения, какого добилась она. Даже в лице у нее появилось что-то новое, строгая красота, приковывавшая внимание, а простой покрой черного шерстяного платья и мерцание бриллиантов говорили о том, что эта женщина достигла подлинных высот. Наконец-то Беттина решилась извлечь из-под спуда свои драгоценности: и те, что достались от отца, и те, что подарил Айво, и теперь она носила их почти ежедневно. Она посмотрела на кольцо с большим бриллиантом, потом поймала на себе взгляд Мэри и улыбнулась.

— Не знаю, может быть, я слишком часто вспоминаю о прошлом.

— Надеюсь, оно тебя не тяготит?

— Ах, не знаю, Мэри. Наверно, нет. — Глаза у Беттины стали мечтательными, как будто устремленными в невидимую даль. — Думаю, надо все принимать как есть. Ведь это стало частью меня.

Мэри с удовольствием слушала то, что говорит Беттина, и то и дело с улыбкой кивала в такт словам. Она всегда надеялась, что рано или поздно Беттина должна понять и принять свое место в жизни. Единственное, что огорчало Мэри — так это то, что Беттина живет за закрытыми дверьми.

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Я никого не вижу, кроме своих детей.

— Почему?

— Не хочется. Да и зачем? Разнесут сплетни — вот, мол, драматург, у которой было четыре мужа, Беттина Дэниелз, эксцентричная дочь Джастина… Кому это надо? Сейчас я чувствую себя гораздо более счастливой, живя в уединении.

— Я бы не назвала это жизнью, Беттина. А ты?

— У меня все есть, — пожала плечами Беттина.

— Нет, не все. Ты — женщина. Ты не заслуживаешь одиночества. Ты заслужила, чтобы тебя окружали люди, смех, радость. Ты должна наслаждаться своим успехом.

Беттина лишь улыбнулась в ответ:

— Посмотри-ка на все это, — и обвела рукой прелестный сад и виллу.

— Беттина, ты прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду. Ничто не может заменить друзей и, — Мэри, поколебавшись, закончила: — И мужчину.

Беттина открыто посмотрела на Мэри.

— Так вот из-за чего все? Мужчина, говоришь? Вот из-за чего ты разводишь антимонии? Жизнь, видите ли, неполна без мужчины! Разве у меня было мало мужчин? В мои ли годы думать об этом?

— Какие годы — тридцать шесть! Неужели так и будешь сидеть взаперти!

— А ты что предлагаешь? Бегать и искать себе мужа? На мой взгляд я и так перебрала свою квоту. Или, думаешь, надо пятого? — Беттина не на шутку рассердилась, но Мэри спокойно сказала:

— Может быть. Почему бы и нет?

— Потому что мне никого не надо. Потому что я больше не выйду замуж.

Но от Мэри так легко не отделаешься.

— Я бы не стала тебя донимать, если бы ты так решила по какой-то действительно важной причине. И ведь не обязательно выходить замуж, Беттина! Каждый решает сам. Но ты не должна проводить свои дни в одиночестве только потому, что боишься людской молвы. А ведь это главная причина, не так ли? Ты думаешь: стоит тебе приспустить сорочку, так сразу же на плечо поставят клеймо! Так вот — ты ошибаешься, и притом очень. Я люблю тебя, Сет любит, и нам дела нет, будь ты хоть двадцать раз замужем, хоть ни одного, кстати. Но где-то ходит человек, такой же сильный, такой же необыкновенный, такой же талантливый, как ты, Беттина. Ты должна найти его, дать ему шанс встретить тебя, а для этого надо не сидеть здесь до конца дней в одиночестве. Ты можешь выйти замуж, а если не хочешь — не выходи, кому какое дело? Но не сиди взаперти, Беттина, не сиди взаперти!

Беттина печально посмотрела на Мэри, и та заметила у нее в глазах слезы. Мэри решила, что на нее подействовали ее слова, а когда Беттина, ничего не ответив, ушла в себя, — это еще больше укрепило ее уверенность.

Уотерсоны улетали в Сан-Франциско в конце недели. Прежде чем им отправиться на посадку, Беттина стиснула Мэри в объятиях.

— Спасибо тебе.

— За что? — изумилась Мэри, а потом поняла. — Не говори глупости. — И, улыбнувшись, добавила: — В один злосчастный день ты, может быть, еще будешь проклинать меня.

— Сомневаюсь, — счастливо улыбнулась Беттина. — Ты этого от меня не дождешься. Я не нарушу твою размеренную жизнь.

На мгновение, лишь на мгновение, Мэри подумала, что Беттина возгордилась.

— Что ты теперь будешь делать, Бетти? — спросил Сет.

— Позвоню Нортону и скажу, что возвращаюсь к работе. Хотя он, наверно, уже поставил на мне крест.

— Вряд ли, — заметила Мэри, и они заспешили к самолету.

50

— Ну что, Рип ван Винкль[7], выходишь из спячки?

— Да, Нортон, — посмеиваясь, сказала Беттина. — Хотя я скрылась всего-то на полгода.

— А кажется, что на десятилетие. Вы не представляете, сколько народу мне пришлось отвадить с тех пор, как вы отошли от дел, — слава Богу, временно.

— Не говорите, — улыбнулась Беттина.

Их телефонный разговор состоялся первого декабря. В этот день у Беттины было хорошее настроение.

— Не буду, — согласился Нортон. — Какие у вас планы на ближайшее будущее?

— Совершенно никаких.

— Разве вы не начали новую пьесу?

— Нет и, главное, не собираюсь. Хочу какое-то время не выезжать из Лос-Анджелеса. Детям нелегко мотаться между Нью-Йорком и Калифорнией.

— Правильно. Но не волнуйтесь — у меня столько предложений от киношников, что вам хватит работы на десять лет.

— От кого именно? — с подозрением спросила Беттина, и Нортон принялся перечислять. Когда он закончил, Беттина одобрительно заметила: — Не так плохо. С кем вы бы посоветовали работать первым делом?

— С Биллом Хейлом, — без колебаний сказал Нортон.

Беттина прикрыла глаза.

— Нет, Нортон, только не это.

— Почему? Он гений. Сейчас он активно продюсирует. Этот человек вам под стать — такой же блестящий профессионал, как и вы.

— Кошмар. Подберите кого-нибудь не столь блестящего.

— Почему? — не понял Нортон.

— Потому что все говорят, что он невыносим.

— В бизнесе? — удивился Нортон.

— Нет, в личном общении. Он коллекционер женщин — жен, любовниц и так далее. Это не для меня.

— Но вас никто не просит выходить за него, Беттина. Вам надо обсудить с ним один проект.

— Вы полагаете, надо?

— А что будет, если я скажу «да»? — с надеждой спросил Нортон.

— Скорее всего, ничего не будет. — Они посмеялись. — Просто я не хочу попасть в дурацкое положение. Об этом человеке ходят легенды. Говорят, что при виде женщины он буквально дымится.

— Ну так запаситесь ведром воды и кастетом, но ради меня, Беттина, поговорите с ним. Вы полгода били баклуши, теперь самое время активно взяться за дело. Он и вы — сейчас самые заметные люди в шоу-бизнесе. Отказаться его выслушать — просто глупо с вашей стороны.

— О'кей, Нортон, уговорили.

— Как хотите — чтобы я договорился о встрече? Или позвоните вы сами?

— Нет, лучше вы. Не хочу лишних хлопот.

И вдруг голос отца зазвучал у нее в голове. Так вот как бывает…

— В каком месте вы бы хотели встретиться?

— Все равно. Если то, что говорят о его высокомерии — правда, то он, вероятно, захочет встретиться в «Поло Лаундж»[8], чтобы корчить из себя мистера Голливуда: поминутно отвлекаться на телефонные звонки и тому подобное.

— Хорошо, я перезвоню вам через пять минут, договорились?

— Прекрасно.

Нортон вдруг вспомнил кое-что, но не хотел уточнять это у Беттины. Он был почти уверен, что несколько лет назад она и Олли снимали в Нью-Йорке квартиру Билла Хейла. Ему не хотелось причинять ей боль напоминанием об Олли. И так она настрадалась. Смерть мужа явилась страшным ударом. Много плохого выпало ей в жизни, но ведь много и хорошего. Так думал Нортон, набирая номер Билла Хейла. В чем-то их судьбы схожи, заключил он.

Ответила секретарь Билла, а через минуту Нортон уже говорил с ним самим. Они условились на ближайший понедельник, но вопреки предсказанию Беттины, встречу назначили у нее дома, днем.

— Вы шутите! — изумилась Беттина, когда Нортон сообщил ей об этом. — Почему он так решил?

— Он сказал, что в ресторане отвлекают телефонные звонки и все прочее, а к себе домой пригласить вас посчитал неудобным.

— Пусть будет так, как он хочет, — пожала плечами Беттина и положила трубку, а в понедельник, за час до встречи, начала неторопливо одеваться. Она надела выписанный из Лондона фиолетовый костюм из тонкой шерсти, белую шелковую блузку под него и аметистовые серьги, подаренные некогда отцом. Волосы, отливавшие всеми красками осени, она оставила распущенными. Звонок в дверь раздался, когда Беттина еще стояла перед зеркалом. Не надо думать, что она придавала особое значение внешнему виду, но, поскольку она собирается вернуться в шоу-бизнес, необходимо во всем быть на высоте. И выглядеть не как дочь Джастина Дэниелза, не как жена Айво Стюарта, или миссис Джон Филдз, или даже миссис Оливер Пакстон. Она — Беттина Дэниелз. Кем бы она еще ни была, главное — она известный драматург, и сколько бы ошибок она ни совершила, сколько бы страданий ни перенесла — ясно одно: она — личность.

— Мистер Хейл? — лукаво прищурилась она, пропуская его в дом. Подобно Беттине, Хейл оделся безукоризненно: на нем был строгий темно-синий костюм, синий галстук от Диора и белоснежная крахмальная сорочка. Беттина не могла не отметить про себя, что он хорошо одет и довольно симпатичен, но ее это не особенно волновало. Он вежливо кивнул и протянул ей руку со словами:

— Зовите меня Биллом. Мисс Дэниелз?

— Беттина.

На сем формальности закончились, и она пригласила его в гостиную. Тут же появилась горничная с большим лаковым подносом, на котором были чай и кофе, и блюдо с сэндвичами и пирожными, облюбованными Александром еще перед уходом в школу.

— Господи, я доставил вам столько хлопот!

Беттина небрежно возразила: какие, мол, хлопоты, — а сама старалась понять, какой он сейчас: настоящий или фальшивый?

Билл выпил кофе, Беттина — чаю, потом они перешли к делу. Разговор продолжался почти два часа. Беттине понравился его проект. К концу беседы она уже улыбалась.

— А низменные материальные стороны мне, видимо, следует обговорить с вашим агентом? — спросил Билл.

Беттина, хитро улыбаясь, кивнула.

— Знаете, а вы гораздо лучше, чем я предполагал, — изрек Хейл.

Беттина не знала, что ей делать — смеяться или негодовать.

— Почему?

— Ну как же? Дочь Джастина Дэниелза… — словно оправдывался Билл. — Я ожидал встретить даму с замашками сноба.

— А я оказалась другая?

— Другая, — сказал он.

Беттина, набравшись храбрости, тоже призналась:

— И я о вас хуже думала.

— А я-то чем не угодил? У меня нет знаменитого отца.

— Да, но я слышала, что за вами водится много других грехов, — честно призналась Беттина.

Он кивнул, не уклоняясь от взгляда ее огромных зеленых глаз.

— Слыву синей бородой?

Беттина кивнула.

— Прелестно, не правда ли? — Он совсем не рассердился, только стал выглядеть как-то незащищенно, одиноко. — Людям нравится клеить ярлыки, не разобравшись в чем дело. — И он честно признался: — Я был женат четыре раза. Первая жена погибла в авиакатастрофе, со второй мы расстались после того, — он поколебался и продолжил: — после того, как наша совместная жизнь рухнула окончательно. Третья жена оказалась фантазеркой, она стремилась к одному — во что бы то ни стало прорваться в Голливуд, ну а четвертая, — он сделал паузу и во весь рот улыбнулся, — четвертая оказалась несусветной стервой.

Беттина вежливо посмеялась вместе с ним и заметила:

— Видимо, мне не следовало бы обсуждать с вами это.

— Отчего же? Все могут, а вам — нельзя?

Беттину тронула его откровенность, и она смутилась, вспомнив, что заочно думала о Хейле. Вдруг она расхохоталась, прикрываясь салфеткой, из-под которой виднелись лишь ее зеленые глаза.

— Я тоже была замужем четыре раза, — давясь от смеха, еле выговорила Беттина.

— И я… — присоединился к ее хохоту Хейл, — и я еще чувствовал себя виноватым!

Он посмотрел на нее, как мальчишка, который неожиданно обнаружил, что у его друга такие же недостатки. Беттина, отсмеявшись, тоже была похожа на девчонку.

— А вы чувствовали себя виноватым?

— Конечно! Четыре жены, это вам не фунт изюму! Это противоестественно!

— О, Господи… а у меня-то?!

— И у вас. Но ваша вина еще сильнее, потому что вы мне об этом сразу не сказали. — Он взял пирожное, откинулся на кресле, и со спокойной улыбкой сказал: — Расскажите мне о ваших мужьях.

— Первый был гораздо старше меня.

— Что значит старше? Вам, верно, было шестнадцать, а ему — девятнадцать.

— Ничего подобного, — возмутилась Беттина. — Мне было девятнадцать, а ему — шестьдесят два.

— О! — присвистнул Билл. — Это действительно старше.

Однако улыбка его была добра, а в голосе не чувствовалось упрека.

— Он был необыкновенный человек, — продолжала Беттина, — друг моего папы. Да вы его, конечно, знали.

Но Хейл поднял руку, прежде чем она успела произнести имя.

— Нет-нет, не надо, ради Бога. Пусть наши бывшие супруги останутся анонимными. А то еще выяснится, что я был женат на обеих ваших кузинах, и вы опять на меня разозлитесь.

Беттина посмеялась, а потом вдруг стала серьезной.

— Так вот, значит, чем занимаются в Голливуде? Судачат о чужих мужьях да женах?

— Не все, Беттина, не все. Только те, кто не понимает, что каждый человек может в жизни ошибаться. Конечно, четыре раза — это слишком… — Они оба улыбнулись. — Пожалуйста, рассказывайте дальше…

— Мой второй муж был похож на вашу третью жену. Она мечтала сниматься в кино, а он — получить зеленую карту. Мы прожили всего полгода. — Лицо у Беттины омрачилось, когда она вспомнила о выкидыше. — Третий муж был врач из Сан-Франциско. С ним я пять лет старалась быть «нормальной» женой.

— А что такое — «нормальная» жена? — с любопытством спросил Билл и взял еще одно пирожное.

— Четно говоря, я и сама этого не поняла. Знаю только, что не смогла ею стать. Одна из моих подруг говорила, что это значит — надеть скучное серенькое оперение.

Он посмотрел на нее с сочувствием и улыбкой, любуясь ее каштановыми волосами, разметавшимися по фиолетовому платью.

— Что-что, а уж это про вас ни за что не скажешь.

— Благодарю. Как бы то ни было, с ним мы расстались, когда я написала свою первую пьесу.

— Ему это не понравилось?

— Он начал оформлять развод в тот же день, как я улетела в Нью-Йорк на постановку, затем продал дом, но это я узнала, уже вернувшись в Сан-Франциско.

— И он вас не предупредил?

Беттина отрицательно покачала головой.

— Прелестно. А дальше?

— Дальше я переехала в Нью-Йорк и, — она задумалась и продолжала: — И там я повстречала четвертого мужа, прекрасного человека. — Голос ее стал мягким. Хейл внимательно смотрел на нее. — У нас родился ребенок, а почти год назад муж умер.

— Простите.

На какое-то время установилось молчание, которое первым нарушил Билл.

— Видите, Беттина, — сказал он, — именно это я и имел в виду. Люди думают, что мы только и делаем, что веселимся, бесконечно женимся и разводимся, платим алименты и получаем от всего этого огромное наслаждение. Им не понять, что у нас все так же, как у всех людей: те же трагедии и те же ошибки, предательство друзей… Все по-настоящему, но они не понимают. — На мгновение их взгляды встретились, и это мгновение казалось им бесконечным. — У меня было двое детей от второго брака, но жена стала алкоголичкой. У нее и до замужества были проблемы, но я об этом не догадывался. Сколько времени она провела в больницах, и все без толку. — Он, вздохнув, продолжил: — Однажды она села за руль и посадила в машину детей, — голос его дрогнул, и Беттина непроизвольно протянула ему руку, зная, что он скажет дальше. Билл взял ее ладонь в свои. — Машина опрокинулась. Дети погибли, а она — нет. Правда, после этого ей так и не удалось оправиться. До сих пор не вылезает из клиник. Я до конца надеялся, что у нас все наладится, да вот не получилось. — После этого он поднял глаза и выпустил руку Беттины. — Вам, видимо, нелегко пришлось после смерти мужа? Теперь понятно, почему вас почти год невозможно было достать.

Беттина кивнула.

— Да, сначала было очень худо, но теперь ничего. Ранняя смерть — это так несправедливо.

— Очень тяжело потерять близкого человека, — согласился Билл. — Первая жена у меня была необыкновенная. С ней мне было легко. Я тогда занимался литературным трудом, а она только начинала как актриса. Она погибла, отправившись на свои первые гастроли. Мне было тогда двадцать три, я думал — не выживу. Пил беспробудно почти год. — Он взглянул на Беттину. — Вы мне не верите? Шестнадцать лет прошло с тех пор, и в моей жизни появились еще три женщины, каждая из которых оказалась мне так нужна, что я считал необходимым жениться. Если бы мне это кто-нибудь сказал сразу после смерти Анны, я бы его прикончил. Время — странная штука. — Некоторое время он задумчиво молчал, а потом добавил: — Интересные истории — моя и ваша — не правда ли?

— Я рада, что вы теперь так думаете. Мне тоже раньше казалось, что не стоит дальше жить.

— А ведь стоит, верно? — мягко улыбнулся Билл. — Это так удивительно. Появляются новые люди, происходят новые события, вновь влюбляешься, не забывают друзья, рождаются дети… что-то да заставляет жить дальше. Во всяком случае, так было со мной.

Беттина кивнула. Ей понравились его слова, они словно освободили ее. Из отдельных фрагментов складывалась картина, но Беттина знала, что за этой картиной угадывается нечто большее — то, что ей еще предстоит увидеть.

— У вас еще были дети? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Мисс Голливуд не утрудилась, да и недолго мы были вместе. А с номером четыре я состоял в браке три года, но, — он весело улыбнулся, — они показались мне вечностью.

И тут вдруг Беттина вспомнила.

— А я знаю, когда вы последний раз женились, — сказала она, улыбаясь во весь рот. — В тот момент я жила в вашей нью-йоркской квартире.

— Неужели? — изумился он. — Как же?

— Вы отправились на западное побережье жениться, а мы сняли вашу чудесную квартиру на Весте.

— Боже мой, — оцепенел Хейл. — Олли… Я сдал ее тогда Оливеру Пакстону… — И он ошеломленно посмотрел на Беттину. — Так вот вы кто! Жена Оливера Пакстона!

Но она, выпрямившись в кресле, с достоинством покачала головой:

— Нет… — В голове у нее пронеслось очень многое, но даже ради Олли она не могла уступить. — Я — Беттина Дэниелз.

Сначала Билл очень удивился, а потом понял, кивнул и протянул ей руку. Она не принадлежала теперь ни отцу, ни Айво, ни Олли. Только самой себе. И он понял это, так же, как и она угадывала это в нем. Они повстречались взглядами и пожали друг другу руку.

— Привет, Беттина. Я — Билл.

Нью-Йорк — Париж — Локарно — Лондон — Майами — Бостон

1980

1

Фирма, занимающаяся продажей произведений искусства и антиквариата с аукционов.

2

Фешенебельная квартира на последнем этаже небоскреба, как правило, с выходом на крышу.

3

Demerol™ — фирменное название наркотика группы барбитуратов.

4

Первый понедельник сентября.

5

«Блумингдейл» и далее «Бергдорф» — названия крупнейших нью-йоркских универсальных магазинов.

6

Четвертый четверг ноября.

7

Персонаж одноименной новеллы Вашингтона Ирвинга — человек, для которого «двадцать лет пролетели как одна летняя ночь».

8

Ресторан в Беверли-Хиллз.

Content

Даниэла Стил
Любящая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

1