Гайра Веселая

Заяра Веселая

СУДЬБА И КНИГИ АРТЕМА ВЕСЕЛОГО

I

С весны 1917 года занимаюсь революцией. С 1920 года — писательством.

Артем Веселый

«СО ВСЕМ ПЫЛОМ И ЖАРОМ МОЛОДОСТИ»

Артем Веселый (Николай Иванович Кочкуров) вырос в Самарской рабочей слободке. О своей родне он писал:

Родители. Отец[1]. Здоров. Силен. К алкоголю с молодых годов питал отвращение и пьяницей никогда не был, хотя случалось, с устатку выпивал. Крутой. Трудолюбивый. Честный. Упрямый. Широкая, бурлацкая натура. По происхождению крестьянин, но в городе с 7 лет.

Дед и прадед по отцу. Безземельные крестьяне Симбирской губернии. Дед Николай умер в 40 лет от холеры. Прадед Фома жил до 100 лет.

Мать[2]. До замужества (19 лет) росла в деревне, батрачила. За всю жизнь ни разу не болела. Родила 16 человек. С жизненным практицизмом соединила в себе любовь к природе и мягкость русской женщины.

Дед и прадед по матери. Дед Кирсан, гвардейский солдат, убит в драке. Прадед Иван — крестьянин. Видимо, человек с большой инициативой — имел хорошее хозяйство. Вел крупную торговлю скотом. Содержал рыбачью артель [1].

В начале 1970-х годов мы разыскали в Самаре двоюродную сестру отца Анну Васильевну Шепелеву. Отец Анны Васильевны и отец Артема были родными братьями. Она рассказала:

«Когда дед Николай Васильевич помер, мачеха докормила пасынков — моего отца Василия, Егора и вашего дедушку, восьмилетнего Ивана — до весны, а потом привезла их в Самару да и бросила на постоялом дворе. Там под приглядом дворника они и росли, с малых лет втянутые в работу.

Хозяин постоялого двора Сапунков держал извоз, у него братья работали ломовиками, или, по-местному, крючниками. Они возили мешки с зерном от элеватора на пристань и железнодорожную станцию. Работали бесплатно, только за харчи, иной раз хозяин справит рубаху да штаны — и то ладно. Из братьев Иван был самым слабосильным. Когда подрос, приглянулся сапунковской сестре. Но девушка была рябая, ему не нравилась: „Куды мне эдака тёрка!“»…

Женился Иван на деревенской девушке-батрачке Федоре Кирсановне. Семья жила в подвале на монастырском подворье. Один за другим рождались и умирали дети. В живых остались двое — Николай и Василий.

Со временем Иван Николаевич обзавелся пролеткой, но извозчик, по словам Анны Васильевны, был из него неважный: не хватало бойкости.

«Бывало, встанет на углу и сиди-и-и-ит, ждет седока, а сам дремлет. Из себя был высокий такой, да болел часто. А вообще-то сказать, Иван не пил, не курил, ничего такого не делал — они дружно жили…»

17 (29) сентября 1899 года у Ивана Николаевича Кочкурова и Федоры Кирсановны родился сын Николай.

В книге «Мои лучшие страницы» (1927 г.) Артем Веселый писал:

В самом раннем детстве попал на Волгу в рыбачью артель, в которой и плавал два лета и две весны.

Недолгое время перед революцией работал на Самарском трубочном заводе, на ломовой; учился в приходской и городской школах.

Весной 1917 года, в самом начале революции, вступил в партию большевиков, в каковой работаю и до сих пор [2].

Весть о Февральской революции была получена в Самаре, как и всюду, неожиданно.

Первый митинг собрался в театре «Олимп».

Незабываемое зрелище…

На трибуну один за другим поднимаются представители профсоюзов, фабрик и воинских частей с заявлением о присоединении к революции, об активной поддержке революции. Единодушно требование освободить политических заключенных, в места ссылки летят приветственные телеграммы.

Собравшиеся, стоя, без шапок, сбиваясь — слов многие еще не знают, — но с величайшим воодушевлением поют «Вы жертвою пали», «Марсельезу», «Варшавянку»… [3]

В марте Николай Кочкуров вступил в партию большевиков и начал работать в газете «Приволжская правда», первый номер которой вышел 17 сентября. В редакции Кочкурову поручали техническую работу, иной раз доверяли держать корректуру. Он пробует писать и сам, задумывает пьесу «Разрыв-трава» о жизни рабочей слободки.

Главным редактором газеты был А. Х. Митрофанов[3].

«Алексей Христофорович многое делал для привлечения в редакцию начинающих журналистов из рабочих, — пишет самарский краевед К. И. Шестаков, — с осени 1917 года на страницах „Приволжской правды“ появились материалы Николая Кочкурова. […][4] Свои первые шаги в журналистике он совмещал с участием в боевой дружине… Сын волжского грузчика — крючника, как тогда говорили — сам с детства познавший тяжкий труд, он был полон революционного энтузиазма. Писал свежо, необычно, но нередко не считаясь с грамматикой.[…]

Алексей Христофорович любил его по-отечески, умело направлял развитие своеобразного таланта» [4].

Николай Кочкуров знакомится с образованными людьми, подружился с семьей Мундецен; хозяин дома — партийный работник, жена — актриса.

Эмилия Ивановна Мундецен рассказала нам много десятилетий спустя:

«Иногда он шокировал нас, новых его знакомых. Он совершенно не признавал условностей, не пытался показать себя с наилучшей стороны. Если я отчитывала его за какие-нибудь промахи, он говорил: „Не забывайте, я рос в рабочей слободке“» [5].

Из воспоминаний Ольги Миненко-Орловской

У него всегда была масса заданий, маленьких и больших, и к каждому он относился со всей горячностью.

Внешне замкнутый, он был по натуре очень общителен, и вскоре вокруг него образовался молодежный актив, в который вошли и мы с сестрой и братом […]

Я была воспитана в интеллигентной семье. Язык Артема звучал непривычно и ярко для моего слуха.

— Пиши, — говорила я ему. — Обязательно пиши. Может быть, из тебя будет писатель!

— Рад бы писать, — басил он, — да разве время сейчас! Люди со штыком, а я с пером. Смешно!

Я доказывала ему, что боевое перо не уступит штыку. Он отвечал:

— Может, чье-то и не уступит. А кому нужны сейчас мои литературные кляксы? Мне еще науку надо догонять конным шагом […]

Но писать его тянуло и в семнадцатом. Кружась по городу с разными поручениями, он останавливался на ночлег там, где застигла ночь. Иногда заходил к нам. Тогда брат переселялся в нашу с сестрой комнату и уступал ему свою. Оставшись один, он сейчас же брался за перо, и было слышно, как всю ночь он ходил по комнате, разговаривая с самим собою вслух [6].

В герое одного из ранних рассказов Артема Веселого угадываются некоторые автобиографические черты.

Завертелся Алеха в работе, как щепка в весенней реке.

Днем все бегал, по ночам часто дома не ночевал.[…]

Собрания, заседания, туда мотнешься, сюда — глядишь, и день весь.

А вечером надо на городскую площадь, где происходят уличные митинги.

Горяч был Алеха в спорах — беда. Охрип кричавши, но всегда, бывало, под утро последним уходит с площади; ежели увидит двух-трех оставшихся солдат, то и их проагитирует.

Чтоб не думалось [7].

Николай Кочкуров агитировал не только среди рабочих и на городских митингах. После одной из поездок по деревням свой большой очерк «Деревенские впечатления» он напечатал в «Приволжской правде».

Это стало первой публикацией начинающего журналиста.

Село Старый Тушкум затерялось «среди полей, лугов необъятных, живет своей жизнью, оторвано от всего мира».

Агитатор, (читай: автор) разговаривая с Поликарпом, «мужиком умным и начитанным», увидел, что и самое затерянное село волнуют те же вопросы, над которыми бьются в городе — как жить дальше, чего ждать от будущего.

— Ну, а как, — спрашиваю, — вообще-то, лучше или хуже прежнего живется? — «Да ведь как тебе сказать… хуже не хуже, да и хорошего-то пока не видать, не выбрались мы еще из-под барской пятки, всей округой, почитай, помещик владеет, замучил… Прута сухого не моги взять, а теперь зима на носу… Аль нам в город за дровами-то ехать, сыстари веков этого не бывало и не будет. Озлобятся мужики, пойдут как-нибудь да и запалят все. Н-на: ни тебе, ни мне…» [8]

Способность передать суть и интонацию образной народной речи — одна из особенностей творчества Артема Веселого — проявилась уже в самых ранних его произведениях. Позднее свою журналистскую работу в 1917–1922 годах писатель назовет «Порой оголтелого ученичества».

1917. Мелкие рассказы и очерки о фронте и деревне печатались в Самарских большевистских газетах «Приволжская правда» и «Солдат, рабочий и крестьянин». Псевдонимы — Гурьянов, Лукьянов, Колумб, Н. Кочкуров и др. — не помню [9].

К своему окончательному литературному имени Николай Иванович Кочкуров, по его собственным словам, «шел трудно». Кроме названных им псевдонимов, он подписывался: Артем Задира, Баранов И., Ив. Артемов, Ив. Кукушкин, Ив. Лаптев, Коммунист Сидоров, Константинов Н., Красный Лапоть, А. Лукьянов, Н. К., Н. К-ов, Н. К-ров, Невеселов, Невеселый А., Сидор Веселый, С. В., Сознательный крестьянин, Угрюмый.

С августа 1922 года он отбросил прежние псевдонимы, оставив один — Артем Веселый.

В Самаре советская власть была провозглашена в ночь с 26 на 27 октября 1917 года на общегородском митинге в театре «Олимп».

«К восьми часам вечера здание театра было полным-полно, — вспоминала Ольга Миненко-Орловская. — Но странно: ни крика, ни шума. Говорят вполголоса. Все чувствуют величие наступающего момента.

Собрание открыл Валерьян Владимирович Куйбышев.

— Товарищи! Вчера в Петрограде произошел революционный переворот…

Когда утром 27 октября ликующая толпа новых хозяев России выкатилась из здания „Олимпа“, Артем дождался у входа двух рабочих Трубочного завода.

Он заключил их в свои широкие объятия, трижды поцеловал и сказал:

— Поздравляю, отцы, с первым в жизни праздником!» [10]

Кочкуров становится членом редколлегии «Приволжской правды». С ноября он вошел в состав редколлегии газеты «Солдат, рабочий и крестьянин». По призыву Самарского губкома записался бойцом в отряд Красной Гвардии. В конце декабря 1917 года с мандатом Самарского губкома партии направился на Западный фронт агитировать солдат за прекращение войны.

На другой день я был готов в поход — красногвардейская шинель, домашняя шапка и дырявые валенки. Вокзал, теплушка, солдатня, мешочники […]

Под Тулой — крушенье, несколько теплушек были разбиты в щепы, две скатились под откос. Отсюда с эшелоном матросов — на Москву. […]

За Смоленском, в сторону фронта, поезда идут почти пустые. Спускаюсь с крыши в мягкий вагон и отсыпаюсь на плюшевом диване…

— Двинск, дальше поезда не ходят, вылезай, служивый, — в дверях купе стоит с веником в руке проводник.

Вокзал загажен, выбиты стекла, в зале 1-го класса митинг… И за вокзалом — митинг; как жаль, что тогда никому и в голову не приходило записывать речи митинговых ораторов — вот была бы книжища и для историков, и для словесников.

Двинск — это уже фронт. Где-то в двадцати километрах на северо-запад — линия немецких окопов […] [11]

Рассказы попутчиков, выступления на митингах, голодные солдаты в окопах, условия их жизни («землянка похожа на звериную нору»), — все вспоминалось Артему Веселому, когда он работал над романом «Россия, кровью умытая».

Но это — через несколько лет. Пока же, вернувшись в Самару, Николай Кочкуров по горячим следам пишет очерки «На фронте» и «В дороге».

В вагон-теплушку пассажиров набилось полно. Вторые сутки я лежу на нарах, припертый к стене мешками, людьми. Некоторые едут на крышах. […] У нас в вагоне было тоже ненамного лучше, чем на крыше. В стенах и потолке зияли широкие щели, отчего в вагоне все время ходили сквозняки. Достаточно было затопить железную печь, и вагон наполнялся удушливым дымом, который ел глаза, захватывал дыханье.

Однако ж, несмотря на то, что вагон был буквально полон, на каждой станции, где останавливался поезд, к нам просились и лезли сотни людей. […]

— Сунь ему горячей головешкой в рожу, — советует кто-то из темного угла вагона…

Многих сталкивают обратно, под колеса уже бегущего поезда, некоторые счастливцы остаются и минут через пять уже заводят дружескую беседу с теми, кто их сталкивал. Кругом кипят споры. […]

— Эх-хэ…хе … дожили… времена наступили, нечего сказать, погибает Россия, а никто и в ус не дует… [Реплика принадлежит «господину в богатой шубе»].

Мужичок сдергивает шапку, встряхивает кудластой серой головой и уверенно говорит:

— И… и… милый, не беспокойсь, за нашу то есть Рассею не сумлевайся. Она вывернется [12].

В декабре 1917 — январе 1918 года отряды уральских и оренбургских казаков выступили против советской власти. Образовался Оренбургский фронт…

15 мая Самарская губерния была объявлена на военном положении, редакция послала Кочкурова в командировку в уездный город Бузулук, которому угрожало нападение казачьей Оренбургской армии генерала Дутова.

Через неделю Кочкуров вернулся в Самару с материалами о событиях в прифронтовых районах. Несколько заметок и сообщений «от нашего корреспондента» он опубликовал в газете «Солдат, рабочий и крестьянин» за подписью Н. Кочкуров и Колумб — «Во власти бандитов» «Деревенские кулаки и Дутов», «С фронта» и другие [13].

Николай Кочкуров записался добровольцем в боевую дружину и принял участие в решающем бою за Самару у села Липяги 4 июня.

Наша боевая дружина коммунистов из Самары была выслана на фронт под село Липяги, в 1 2 верстах от города.

Прибыв к месту назначения, мы на окраине села вырыли две линии окопов и стали ждать наступающих с Волги чехов.

На другой день к нам на подмогу прямо с Оренбургского фронта прибыл Северный летучий отряд моряков-балтийцев […]

Чехи подтянулись и ударили в штыки. Наши части, лишенные общего руководства, штыкового удара не приняли и обратились в паническое бегство.

И только отряд моряков не побежал. К нему присоединилась маленькая группа из нашей дружины.

Залегли у железнодорожной насыпи и больше часа вели бой с численно превосходившим нас противником.

Моряки дрались, как львы, и ни один из них не вышел живым из этого боя. По широкой степи раскиданы их косточки.

Какова же судьба бросившихся в бегство?

Позади второй лини окопов протекала речка Татьянка. Больше тысячи человек чехи здесь захватили в плен.

Товарищи, не захотевшие сдаться, бросились вплавь. На воде чехи подстреливали их и множество потопили.

Потом пришлось бежать по раскисшим от половодья лугам и, кроме Татьянки, переплывать Дубовый ерик[5], Орлово озеро, Говнюшку, Сухую Самарку и только в количестве тридцати человек к вечеру этого дня мы добрались до Самары [14].

Солдаты гарнизона, остатки разбитых отрядов и члены боевой дружины коммунистов пытались защищать Самару. Во время артобстрела Николай Кочкуров был ранен осколком шрапнели.

Утром 8 июня город был сдан.

Пленных красноармейцев и коммунистов белочехи расстреливали без суда.

Бабушка рассказывала:

«Добрые люди доставили Николая в больницу. Он был ранен в колено. Сделали перевязку. Скоро в больницу нагрянули чехи. Офицер с солдатами обходили палаты, выискивали раненых. У кого рука забинтована, у кого голова. Раненых солдаты вытаскивали во двор и тут же расстреливали. Подошли к Николаю. На нем бинтов не видно, сказал, мол, малярией болею.

Офицер велел засучить рукава рубашки, потом штанины. Слава Богу, у кальсон был узкий манжет и через колено не поднялся.

Поздним вечером дедушка подогнал закрытую пролетку к больнице, Николай вылез в окно, и они уехали из города».

Залечивая рану, Николай Кочкуров некоторое время жил на даче у Мундецен.

«Он приехал к нам на Красную Глинку, — вспоминала Эмилия Ивановна Мундецен. — Ходил с палочкой, прихрамывал. Когда чехи проверяли документы, выдавал себя за студента. До сентября Николай Иванович безвыездно жил на Глинке, затем перешел через фронт и добрался до Саратова» [15].

В Саратове, где в эвакуации находился Самарский губревком, Кочкуров работал в «Приволжской правде», редактором которой был Н. И. Смирнов.

В октябре в Самаре восстановилась советская власть.

Николая Кочкурова губком партии направляет для организации издания газеты в уездный город Мелекесс Самарской губернии.

Бабушка вспоминала:

«Зимой восемнадцатого, незадолго до Рождества, Николая послали в Мелекесс, велели наладить там газету. Выдали шапку, новые валенки и хороший романовский полушубок. Я, было, порадовалась: такому век сносу не будет, да Николай сказал, что одёжу потом надо вернуть».

В Мелекессе Кочкурова избирают членом, а потом — председателем уездного комитета РКП(б).

Он начинает готовить материл для первого номера газеты «Знамя коммунизма» и выпускает его 29 декабря 1918 года.

Автором большинства публикаций был главный редактор Николай Кочкуров.

В Партийном архиве Самары обнаружились материалы, связанные с работой Николая Кочкурова в Мелекессе.

«В бытность Н. И. Кочкурова председателем Мелекесского укома и редактором газеты „Знамя коммунизма“, он на страницах газеты резко выступил против безобразий и беззаконий, которые совершали проникшие в ЧК авантюристы. Уездный комитет партии и уездный исполком поддержали выступление газеты, однако авантюристы из ЧК отказались подчиниться укому и уисполкому» [16].

В № 1 в заметке «От редакции» Кочкуров заверяет читателей, что в газете «будет писаться вся правда, будут беспощадно клеймиться все проступки лиц, примазавшихся к Советской власти».

Товарищи! Пишите в редакцию проверенные факты о незаконных действиях тех или других лиц, приходите и сообщайте устно.

Нет ни одного номера «Знамени коммунизма», в котором бы не печатались сведения о злоупотреблениях ЧК и советских работников.

Несколько примеров:

«Горячая кровь» — об избиении членом ЧК арестованного гимназиста (№ 1), «Генеральские замашки» — комиссар продовольствия незаконно арестует крестьян (№ 4), «Недостатки механизма»: «Из сел жалобы на безобразия, творимые там деревенскими Советами: чрезвычайный налог взыскивают, не выдавая расписок, ночью врываются в дом вооруженные и требуют взятки. Отбирают у крестьян овец и свиней и пируют в стенах Совета…» (№ 5).

Вскоре на заседании Самарского бюро губкома «слушалось заявление т. Кочкурова о действиях Мелекесского чрезвычкома»; по его настоянию создается следственная комиссия для расследования злоупотреблений, допускаемых уездной ЧК.

Самарский историк и краевед Ф. Г. Попов пишет, что 7 января 1919 года «Бюро губкома РКП (б) заслушало доклад П. П. Звейнека о злоупотреблениях работников Мелекесской уездной чрезвычайной комиссии. Постановлено передать суду весь состав комиссии. Мелекесскому укому предложено делегировать Н. И. Кочкурова в новый состав учека в качестве представителя партии».

Как член этой комиссии Кочкуров довел до сведения губкома, что «беззакония, которые допускали работники Мелекесской ЧК, вызвали недовольство крестьянства, в результате чего резко сократилась сдача хлеба по продразверстке. Губком постановил отдать под суд весь состав Мелекесской Чрезвычайной комиссии, а Кочкурову предоставил право представителя губкома в ЧК с функциями контролера» [17].

В ответ на разоблачения «совбуров» [советских буржуев] редактор получил анонимное письмо с советом «держать язык за зубами».

«Однажды Николай Иванович выехал в село Новая Майна. Когда он вернулся в редакцию, его невозможно было узнать. Овчинный полушубок, в котором он обычно выглядел аккуратным и подтянутым, был изодран в клочья. И без того серьезное лицо редактора было суровым.

Как стало известно позже, на Николая Ивановича напали кулаки. Имея при себе оружие, он предпочел все же не прибегать к его помощи и вступил в рукопашный бой» [18].

Николай Кочкуров помещает в газете не только статьи и заметки, но выступает как автор рассказов и очерков — «Братья Рулевы» (№ 1), «Там, на полях» (№ 2). В 4-м номере он опубликовал «Черные дни. (Деревенский рассказ)».

[…] Как далекие, глухие раскаты грома, доносились до Репьевки вести о происходящей где-то титанической борьбе. Первые вести привезли односельчане, ездившие в уездный город с хлебом. Слышно было, что где-то идут чехословаки, и в некоторых местах рушится власть большевиков, власть, стоящая за бедный народ. В следующее воскресенье в соседнем селе Спасском поп в проповеди более подробно растолковал происходящие события, после был отслужен молебен, и поп с дьячком со слезами на глазах молили Бога о даровании победы над большевиками.

В этот же день зажиточные мужики ликовали и на сходке грозили расправиться со всеми большевиками-односельчанами, а таковых было немало.

Выступать против Советов открыто кулаки еще боялись и говорили:

— Нам все равно, властвуй хоть Миколай, хоть Ермолай, только порядок давай.

Весть о разгоне в некоторых местах рабоче-крестьянского правительства была для репьевских бедняков неожиданной, а потому они в первое время растерялись и не знали, что делать.

Через три дня через деревню прокатился разбитый отряд красных и скрылся в степи.

Вслед за ним, как стая кровожадных волков, промчалась сотня казаков, к которым особенного доверия деревня не питала еще с пятого и шестого годов, когда эти же казаки приезжали на усмирение и секли мужиков нагайками.

Прошла еще неделя. В Репьевку приезжал конный отряд вооруженных людей, арестовал председателя Совета фронтовика Павла Лопухова и уехал.

В деревне наступило относительное спокойствие Крестьяне горячо взялись за косьбу. Время не ждало… [19]

В феврале 1919 года Самарский губком отозвал Кочкурова на партийную работу в Самару. Это решение вызвало протест президиума Мелекесского комитета партии: «Просим сообщить, по каким причинам отзывается вами Кочкуров. Здешняя организация не освобождала его от должности редактора. Останавливается выход газеты» [20].

Николай Кочкуров вернулся в Мелекесс и некоторое время продолжал редактировать «Знамя коммунизма». Всего он выпустил 19 номеров.

В начале марта 1919 года в Поволжье начались крестьянские волнения. Три дня спустя Мелекесский уезд и город Ставрополь Самарской губернии были объявлены на осадном положении. Под Мелекессом и Сенгилеем появились красноармейские части, присланные из Симбирска. Мятежники были разгромлены.

Николай Кочкуров отправляется в районы, где недавно действовали восставшие. Расспросив участников разгрома мятежников и свидетелей, он пишет очерк «Мятеж в Ставропольском районе» и статью «К ликвидации Ставропольского мятежа» [21].

События, связанные с крестьянским восстанием, найдут отражение в его повести «Страна родная».

В конце марта Николая Кочкурова назначают редактором вновь созданной вечерней газеты губкома и губисполкома Самары «Красный листок».

Первый номер «Красного листка» вышел 16 апреля.

Главная тема очерков, статей и заметок «Красного листка» — борьба на восточном фронте [22].

Статьей «Год назад под Липягами» Николай Кочкуров отметил годовщину «чехословацкого нашествия».

Продолжая начатую в «Знамени коммунизма» борьбу с «примазавшимися к советской власти», Кочкуров публикует очерк «Подвиги советских работников и коммунистов в провинции», в котором указывает на опасность перерождения отдельных членов партии:

Рабочий или крестьянин, всю жизнь работавший на капитал, теперь вдруг попадает к власти и у него является стремление пожить «на широкую ногу» — хлебнуть из чаши наслаждений…

Долой привилегии! Долой мещанский коммунизм!

Все коммунисты, все советские работники должны встать на одну доску со всей беднотой города и деревни. Должны вместе с трудящимися массами делить радость и горе, нести тяготы и лишения, вызванные хозяйственной разрухой. Только тогда можно надеяться, что среди населения увеличится слой, сочувствующих Советской власти [23].

Летом 1919 года Николай Кочкуров ушел добровольцем на деникинский фронт.

САМОБЫТНЫЙ ТАЛАНТ

На фронте я все время был рядовым бойцом — сперва в Красной гвардии, потом в Красной армии — и никаких особых подвигов не совершил. Сообразуясь с обстановкой, временами приходилось менять винтовку на перо журналиста, или вести низовую партийную работу [1].

«Осенью девятнадцатого Самарский коммунистический батальон, в котором служил Кочкуров получил направление в Тульскую губернию, — пишет журналист С. Норильский. — В грязной изодранной шинели, с незажившими боевыми ранами вступил крепкий волжанин на улицы старинного города Ефремова[6]. И тут же к штыку приравнял перо: в уездном печатном листке „Красный вестник“ (вскоре переименованном в „Красного пахаря“) Кочкуров стал его вторым редактором» [2].

Ефремовский уезд — самый большой в губернии. Кочкуров как редактор и агитатор ездит по селам, собирает материалы для газеты, разъясняет крестьянам необходимость держать связь с газетой, их право «писать о дурных поступках коммунистов и советских работников». Кочкуров публикует заметки о международном положении («К мирным переговорам»), ведет критический раздел «Красные стрелы», рубрику «Пролетариат и искусство».

Из Ефремова способного агитатора партийная организация перебросила в губернский центр в главную тульскую газету — «Коммунар». Назначили членом редколлегии В каждом номере шли его материалы. За несколько месяцев работы — десятки публицистических статей, очерков, рассказов, фельетонов, басен [3].

В литературном отделе ежемесячного журнала «Пролетарское строительство» Кочкуров публикует несколько рассказов и очерков («Молодой полк», «Расстрел», «Погожий день», «Мятеж»).

«Мятеж» имеет подзаголовок «Деревенский рассказ».

По рыжему, глинистому бугру разметалось село Покровское. В былое время по воскресным дням и престольным праздникам сюда съезжались со всех окружных деревень, собирались большие торжища. По пыльным, степным дорогам за много десятков верст со скрипом тянулись тяжелые возы, груженые льном, пенькой, кожами, глиняной и расписной деревянной посудой, ободьями, колесами, дугами, дегтем и другими нужными в хозяйстве предметами.

По целым неделям над селом стоял шум и гам празднично настроенной толпы. Бабы, девки и ребятишки ходили по лавкам с галантерейным и красным товаром. Рядились, спорили, делая разочарованный вид, уходили от прилавка и опять возвращались, пробовали на зуб добротность ситца или кумача, перешучивались и переругивались со словоохотливыми торговцами, которые щедро сыпали и направо и налево порой остроумные прибаутки. Бабы и девки, ржа во все горло, скалили зубы, грызли орехи и семечки, плевали на все стороны и шли на карусель кататься или смотреть на длинноносого Петрушку и помирали со смеху, немало дивились хитроумным проделкам фокусника, который рвал железные цепи и разбивал о свою голову кирпичи. За пятачок пробовали счастья и тянули билеты, по которому, по словам продавца, мог попасть самовар, золотое кольцо, карты и другие ценные вещи. […]

Прогремевший гром революции очистил тяжелый воздух, которым дышала деревня… […]

Везде и всюду создавались Комитеты бедноты или, как их называли в деревне, «Бедные комитеты». Вначале бедняки были разрознены, запуганы и бессильны, а кулаки смелы и дерзки, как волки.

Но вот в Покровское возвратились солдаты распущенной царской армии — человек пятнадцать, среди них был и Семен Черемин — мужик многосемейный и бедный.

За время проклятой бойни его хозяйство пришло в сильный упадок. […]

По почину покровских бедняков в председатели вновь избранного комитета прошел Семен Черемин… [4]

В Туле Кочкуров познакомился и подружился с начинающим драматургом Анатолием Глебовым[7]. (Николай Кочкуров стал прототипом Коли Кунгурова, одного из героев пьесы «Наши дни», написанной Глебовым в 1919 году).

Из воспоминаний Анатолия Глебова

Артем, потеряв казарменный кров, остался бездомным, и мы его приютили у себя. Так образовалась наша маленькая коммуна, всегда жестоко голодная и всегда тем не менее веселая и шумная. […]

Появление в нашей комнате Артема стало поводом для серии новых конфликтов с агрономшей [хозяйка дома]. Стопроцентное отсутствие у него «приличных манер» […] сделали беднягу Артема настоящим жупелом в глазах хозяйки. Тщетно я, защищая его, говорил ей о необыкновенной литературной одаренности этого парня […] «Это дикарь, я дикарь не может быть писателем!»

Дикарем Артем не был, но «дикость» в нем тогда была […] [5]

Однажды утром он ошарашил Глебовых:

— Ребята, знаете, что я надумал ночью? С сегодняшнего дня начинаю новую жизнь. — Он сделал интригующую паузу, потом пояснил: — Буду резать правду-матку в глаза всем и каждому. Надоело, понимаешь, врать. Все врем, врем. На каждом шагу врем. Жмешь кому-нибудь руку, а сам знаешь, что он рвач, подлец, сука. И все-таки жмешь! Ему бы плюнуть в его мерзопакостную рожу, а ты улыбаешься! Надоело.

Мы молчали озадаченные. Потом жена сказала:

— Интересно будет послушать.

— Интересно? — обрадовался Артем. — Так слушай! — И тут же «выдал» ей, а потом и мне кучу «комплиментов», смысл которых сводился к тому, что хотя он очень любит нас обоих и благодарен нам за то, что мы дали ему кров, но не может впредь молчать о наших недостатках, таких-то и таких-то. Все было сказано напрямик, без каких бы то ни было околичностей […]

Вернулся он поздно вечером, заиндевевший, багровый, мрачный.

— Ну как? — поинтересовались мы.

То, что он рассказал, могло бы послужить сюжетом отличной сатирической комедии. Но тут не место рассказывать подробности. Достаточно сказать, что правда-матка, бесхитростно и прямолинейно высказанная Артемом добрым двум десяткам людей в учреждениях и на улице, привела его в конце концов в милицию. Рассказав о своих злоключениях, он мрачно резюмировал:

— Нет правды на свете [6].

Если в «Мятеже» среди мастерски написанных строк, есть и грешащие некоторым схематизмом, то в рассказе «В деревне на маслянице»[8] журналист Николай Кочкуров впервые оказывает себя художником.

Сломалась зима дружно.

Дохнуло теплынью, дороги рассопливились, путь рынул.

Поплыло…

Закружились, загалдели шальные грачи, занавоженные улицы умывались льючами, солнышко петухом на маковке дня.

Фыркая капелью, ползла масляница мокрохвостая.

Всю неделю праздничное солнышко гудело ульем. Бурые половики дорог ухлестали луговину, в степи выщелкнулись хребетки огорков, обтаяли головы старых курганов, лед полопался на пруду, берега обметало зажоринами.

Рукавицы на тестюшке по собаке, шапка с челяк[9], тулуп из девяти овчин. Умасленная башка космата, ровно его собаки рвали. Румяный, нарядный тестюшка, будто бывалошний пряник Городецкий. В прищуренном глазу плясала душа пьяная, русская — мяхкая да масляная, хоть блин в нее макай.

Довольнешенек, дрюпнулся на лавку, лавка охнула.

На столе блинов копна. Щербы блюдо с лоханку. Рыбы куча — без порток не перепрыгнешь. Пирожки по лаптю. Курники по решету. Ватрушки по колесу. Пшенники, лапшенники в масле тонут. Сметаной и медом залейся.

«Можно лишь изумляться, — писал Глебов, — как с таким общекультурным багажом человек сумел проявить себя талантливейшим писателем. А он именно так проявил себя уже тогда, написав в нашей общей комнате свою малявински яркую „Масленицу“, позже вошедшую (почти без изменений) как один из самых колоритных эпизодов в повесть „Страна родная“. „Масленицей“ он меня поразил и покорил навсегда.

Я понял, что передо мной крупный, совершенно самобытный талант, уверовал в его большую будущность…» [7]

10 лет спустя Артем Веселый скажет:

«Масляницу» я написал в 20 лет, когда не знал никаких творческих теорий, но и сейчас считаю эту вещь крутой, прочной, как говорится, сам Бог водил моей рукой, писал — как плыл по волне… [8]

АГИТПОЕЗД «КРАСНЫЙ КАЗАК». ГАЗЕТА «ГУДОК»

Население районов, где еще недавно шла гражданская война, нуждалось в помощи советской власти. Там часто не знали, как делить землю, какие льготы полагаются вчерашним красноармейцам и их семьям, как избирать местную власть.

Правительство решило, что необходимую разъяснительную работу смогут выполнить агитационные поезда, «пассажирами» которых станут агитаторы, политработники, инструкторы — специалисты по всем вопросам строительства новой жизни, а также журналисты, киномеханики, библиотекари, музыканты.

Поезд «Красный Восток» отправился в Среднюю Азию, «Имени В. И. Ленина» — на Украину; по Волге поплыл пароход «Октябрьская революция».

Казачьему отделу ВЦИК, в ведении которого находились обширные земли Дона и Кубани, в марте 1920 года был передан поезд «Имени В. И. Ленина». Его переименовали в «Красный казак» и стали готовить к поездке. Подбирали сотрудников, всего в штате было 125 человек. Редактором поездной газеты, был назначен журналист Николай Кочкуров, раньше бывший представителем РОСТА в Самаре.

Казачий отдел ВЦИК Советов обращается в разные организации с просьбами снабдить «Красный казак» всем необходимым для его работы.

В Президиум ВЦИК — выделить «пятьдесят миллионов рублей для оказания социальной помощи населению казачьих областей наиболее пострадавшему от гражданской войны» [1].

В отдел хранилищ ВЧК — «отпустить […] для оборудования агитационного поезда „Красный казак“, срочно оправляющегося в Донскую область, три пишущих машинки».

В Главпродукт — отпустить «один миллион штук папирос и сто тысяч коробок спичек для раздачи казачьим частям», а «для сотрудников агитационно-инструкторского поезда „Красный казак“ в количестве 125 человек 10 дюжин туалетного мыла, 1 пуд монпансье, 10 тыс. штук папирос, 400 коробок спичек».

В Центральное управление снабжения — «отпустить на предмет раздачи в виде подарков красным кавалерийским частям Кавказского фронта следующие предметы:

100 комплектов кожаного обмундирования

200 пар сапог

100 пар белья

1000 штук гребенок

500 кожаных портсигаров

50 штук биноклей

100 штук полевых книжек

100 штук полевых сумок».

В Музыкальный отдел Политуправления Реввоенсовета Республики — «для распределения среди красных казачьих частей.

Гармоний 10 штук

Балалаек 20 штук

Мандолин 15 штук

Гитар 12 штук».

Для выполнения работ по наглядной агитации, важного элемента в пропагандистской работе, с бригадой художников, взявшейся «художественно расписать стенки вагонов поезда», был заключен договор, по которому каждому вместо гонорара ежедневно выдавались: обед из 2-х блюд, ужин из 2-х блюд или одного в двойной порции «до полной сытости, хлеба полтора фунта, заварку чая, сахару; еженедельно 1/4 фунта табаку и 1/2 фунта мыла».

В конце февраля в Курских железнодорожных мастерских в присутствии председателя ВЦИК’а М. И. Калинина состоялось заседание жюри по принятию законченных работ «росписи 9-ти вагонов поезда „Красный казак“».

«…По осмотру жюри единогласно постановило признать произведенную ниже перечисленными художниками[10] […] работу вполне успешной» [2].

9 апреля московские власти и пресса под звуки военного оркестра торжественно провожали поезд.

«Сегодня, в 6 часов вечера с Савеловского вокзала уходит для длительной поездки на Дон и Кубань агитационно-инструкторский поезд ВЦИК „Красный казак“, — сообщалось в газете „Известия“».

Еще не закончилась гражданская война, поезд сопровождала воинская команда. Были вооружены и коммунисты. И, конечно, в штат сотрудников входил представитель ЧК.

12 апреля на перегоне Харьков-Лозовая Южной железной дороги Кочкуров составляет и печатает первый номер газеты «Красный казак». Он пишет передовую о важности борьбы с транспортной разрухой и обращение к железнодорожникам: «Мы справились с царем, справились с помещиками и генералами, справились с белогвардейщиной. Неужели же не справимся с разбитыми паровозами?» В статье «Куда и зачем едет наш поезд?» редактор доходчиво объясняет цели агитационных поездов.

Кочкуров выпускал газету, выступал на митингах, редактировал листовки, и составлял воззвания к населению.

Товарищи и граждане!

В Новороссийск прибыл и находится на каботажной пристани агитационно-инструкторский поезд Всероссийского Центрального Исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих Депутатов

«КРАСНЫЙ КАЗАК»

во главе с членом президиума ВЦИКа тов. Дм. Полуяном […]

На поезде находятся представители всех народных комиссаров. Вы можете подать туда жалобы, рассказать про свои нужды и получить на все удовлетворение и ответ.

Все к поезду! Все за правдой! [3]

В газете «Красный казак» Николай Кочкуров опубликовал три рассказа «По следам белых», «Борьба до конца!» и «В горах» [4].

Борьба до конца!

…Ночь. Поезд летит вовсю. Разъезд, полустанок — остановится на пару минут и, вздрогнув, дернет вперед и опять колеса начинают отбивать такт на стыках рельс.

Кругом темная-темная ночь.

Из трубы паровоза вверх фонтаном бьет широкая волна искр. Золотым дождем осыпает крыши и площадки вагонов, светящимся огненным ковром устилает насыпь. Весь поезд похож на большого, сильного, бесстрашно несущегося во тьму ночи зверя с парой мутных светящихся глаз, огненной развевающейся гривой.

По сторонам насыпи на короткое мгновение, освещенные огнем фонарей, мелькают черные кусты и быстро исчезают, точно сквозь землю проваливаются.

Едет эскадрон буденновцев, всего две недели как расправившийся с остатками деникинской армии.

Теперь красные герои перебрасываются на польский фронт.

Поезд летит, рассекая тьму, которая тут же опять смыкается, непроницаемая и таинственная.

В задних вагонах ржут кони.

На одной из станций в вагон пустили парня-гармониста, который обещался всю дорогу играть.

Сначала нерешительно и нестройно загудели басы, точно заспорили о чем. Красноармейцы просыпаются, протирают глаза, садятся и слушают.

Заломив набекрень картуз и низко склонившись над гармонью, парень играл и низким глухим голосом выводил:

Придет зима холодная,

Хозяин расчет даст,

Пойдет семья голодная

Вся по миру сбирать…

Многие статьи Кочкурова посвящены борьбе с разрухой: «Мечи на плуги и копья на орала», «Бескровная война», «В чем наше спасение», «Общими силами разруху победим». В газете отмечалось, сколько сотрудники поезда провели митингов, киносеансов и бесед, какая помощь оказана по жалобам населения.

Одержимый идеей очистить партию от недостойных людей, Кочкуров помещает в статье «Что за поезд?» информацию о том, что «в поезде есть бюро жалоб, куда могут приносить свои жалобы рабочие, крестьяне и трудовые казаки на всех своих обидчиков, хотя бы они были и советскими работниками» [5].

За трехмесячную поездку по Кубани Кочкурову довелось много встречаться и разговаривать с недавними красноармейцами, партизанами, казаками. Он записывал не только воспоминания участников гражданской войны, но и красноармейские частушки:

Офицер молодой, погон беленький

Удирай-ка с Кубани, пока целенький.

Вот идет броневик четыре вагона.

Офицеры за Кубанью рвут погоны.

Вот на стуле генерал, перед ним каша.

Бедняки кричат: «Вся Россия наша».

Из отчета Казачьего отдела ВЦИК:

«РОСТ‘ой было выпущено газеты „Красный казак“ 23 номера в количестве не менее 150 тысяч экз.

Кочкуров как зав. бюро РОСТА выпустил 43 названия листовок в количестве свыше 400.000 экземпляров».

Поездка на «Красном казаке» стала для Артема Веселого судьбоносной. 20 апреля поезд отправился со станции Тихорецкая.

В одно, как говорится, прекрасное утро на перегоне от Тихорецкой к Екатеринодару я поднялся чуть свет, выглянул из окна купе и — ахнул. И — сердце во мне закричало петухом! На фоне разгорающейся зари, в тучах багровеющей пыли двигалось войско казачье — донцы и кубанцы — тысяч десять. (Как известно, на Черноморском побережье между Туапсе и Сочи было захвачено в плен больше сорока тысяч казаков, обезоруженные, они были распущены по домам и на конях — за сотни верст — походным порядком двинулись к своим куреням.) Считанные секунды — и поезд пролетел, но образ грандиозной книги о гражданской войне во весь рост встал в моем сознании. В тот же день в поездной типографии были отпечатаны письма-обращения к участникам гражданской войны, отпечатаны и разосланы во все населенные пункты Кубанской области, Черноморья, Ставропольской губ., Ингушетию, Кабарду, Адыгею, Дагестан[11]. Спустя месяц в Москву мне было прислано больше двух пудов солдатских писем. Завязал связи с наиболее интересными корреспондентами. Первые годы я употребил на сбор материала. У меня скопились груды чистейшего словесного золота, горы книг. Материал подавлял меня, его хватило бы и на десяток романов. Я не мог справиться с хлынувшим на меня потоком. Только спустя четыре года я начал писать книгу свою «Россия, кровью умытая» [6].

«ОПРОСНЫЙ ЛИСТ:

1. Фамилия, имя и отчество.

2. В какой армии, полку или отряде вы, товарищ, находились?

3. С какого времени?

4. Где, когда и в каких боях вы участвовали?

5. В каком районе действовал ваш полк или отряд?

6. В каком положении нашли свою семью и хозяйство, когда воротились домой?

7. Участвовали ли вы в великом переходе через пески? Если зеленый [партизан в тылу белых войск], то были ли в камышах или в горах. Подробнее опишите боевую обстановку, в которой вы находились.

Какие лишения, недостатки и переживания пришлось перенести?

8. Опишите несколько героических подвигов, виденных вами. Где, когда и при каких обстоятельствах они произошли?»

Мысль рассказать о трагической истории XI Красной армии возникла у Артема Веселого после первых встреч с бывшими бойцами, участниками «великого перехода через пески». 7-й пункт «Опросных листов» адресовался тем, кто отступал на Астрахань в феврале 1919 года.

Первые отряды Красной армии Северного Кавказа, переименованные позже в XI армию, начали борьбу с белогвардейцами на Кубани, Черноморье и Ставрополье в январе 1918 года.

Весь 1918 год шла героическая борьба, XI армия нуждалась в самом необходимом — снаряжении, вооружении, медикаментах. На ее долю выпало еще одно испытание: на армию обрушился тиф. К концу 1918 года было зарегистрировано 50 тысяч тифозных больных.

В условиях обострения классовой борьбы на Северном Кавказе, когда значительная часть среднего казачества перешла на сторону контрреволюции и после ряда крупных поражений, XI армия в феврале 1919 года вынуждена была отступить через Кизляр на Астрахань.

Перед армией лежали безлюдные и бесплодные пески, ей предстояло проделать 400-километровый путь без продовольствия, воды и жилья в лютые февральские морозы. Падали лошади, люди шли вперед днем и ночью, предпочитая смерть в песках сдаче в плен. Многие тысячи бойцов и командиров погибли, но уцелевшие впоследствии продолжали борьбу за власть Советов на Нижней Волге, а затем на Северном Кавказе.

ОТВЕТЫ КРАСНОАРМЕЙЦЕВ НА «ОПРОСНЫЙ ЛИСТ»:

«1. Лычагин Петр Ефимович.

2. В Унароковском полку.

3. С января 1918 года.

4. Под городом Екатеринодаром в бою с бандами Корнилова.

5. Наш отряд, впоследствии полк, действовал под аулом Блепчечинском, потом по направлению гор. Екатеринодара с боями против Корнилова, впоследствии под Армавиром и при отступлении советских войск с Северного Кавказа также отступал до Астрахани.

6. Воротясь домой, увидел, что оставшаяся старуха-мать и 13-летний брат живут на квартире чужой, голодные, голые и босые. Дом и имущество частью продано, частью растащено. Отец 53 лет и брат 18 лет — красные — умерли, они отступали со мной, а старший брат вернулся, жив.

8. В 1918 году в начале ноября, когда Красная армия отступала с Северного Кавказа под городом Ставрополем, верстах в шести от города была позиция наших войск на горе. Белые — под нею, то есть горой […] Правее нашей роты находился полк, названия которого не помню. Полк собрался в кучу и стал митинговать. Противник готовился к наступлению. Командир нашей роты И. Литвинов лежал больной в обозе. Узнав о положении, прибежал к митингующему полку, едва не застрелил командира полка. Подал команду „полк в цепь“, предупредил, кто вздумает делать панику будет расстрелян; полк принял боевой порядок, противник полез на нас. Мы под энергичной, смелой командой Литвинова перешли в контрнаступление, сбили противника, который дрогнул и побежал. Командир наш под градом пуль был впереди всех.

[1. Фамилия неизвестна.]

8. Теперь я опишу виданный мною бой кровавый Кочубея[12] 19 и 20 июля 1918 года под Кореновкой, когда отступали из-под Ростова. Сорокин[13] остался на Тимашевке, а Кочубей ушел на Ново-Корсунскую и через Дядьковскую вышел в тыл к кадетам и перерубил страшную массу офицеров. Если бы не товарищ Кочубей, сразу бы отрезали всю XI армию.

1. Шевченко Василий Федотович.

4. В бою под станицей Полтавской Кубанской области в 1918 году, 7 февраля, в бою под Тимашевкой Кубанской области, в бою под станицей Копанской Кубанской области — 1918 г. В боях под станицей Великокняжеской в 1919 году в 3-м Крестьянском полку, под станицей Торговой, под селом Соленое Займище 2-й Кавдивизион 34 стрелковой дивизии — 5 октября 1919 г.

6. По прибытии домой нашел свою семью выгнанной из дома только в одних рубашках, на квартире. Все было до основания разграблено.

7. За время похода через калмыцкую степь пришлось много поголодать, питаться приходилось дохлой кониной, переносить холод, т. к. одежды не было […] Мы пришли в город Черный Яр голодные и холодные.

8. В 1918 году Таманская армия вся состояла из бойцов, способных на любой подвиг, особенно это замечалось в наших вождях и командирах, которые, командуя нами, всегда находились впереди цепи и поддерживали дух каждого бойца. 3 июля 1920 года. Ст. Полтавская».

После поездки на Дон и Кубань агитпоезд «Красный казак» был передан в распоряжение Украинского ЦИКа.

Летом Николай Кочкуров оказался в Москве.

Редактор газеты «Гудок» Н. И. Смирнов, знакомый с ним по совместной работе в «Приволжской правде», привлек его к сотрудничеству в «Гудке». Сам редактор был деятельным сторонником продвижения в рабочую среду «газеты без бумаги», опубликовал статью «Опыт „Гудка“ в постановке устной газеты».

Из воспоминаний Анатолия Глебова

С осени 1920 года Артем жил у меня в «Савойе» [общежитие сотрудников Наркоминдела], а работал в «Гудке», железнодорожной газете, начавшей выходить весной того года. Работа у него была очень своеобразная: он числился «зазывалой» в созданной при «Гудке» устной газете (распространенная в ту пору форма агитпропработы).

Надо было его видеть той зимой! Вывернутый наружу полушубок огненно-рыжей шерсти и без рукавов, туго подпоясанный военным ремнем. Полученная по ордеру черная папаха, номера на три меньше его огромной головы, лопнувшая на затылке клином. Какая-то сердобольная женская рука вшила в клин кусок бордового шелка […] В довершение всего обладатель этого диковинного наряда не расставался с барабаном, носимым на перевязи.

Бывало, ночью на пустой и немой Рождественке раздавалась сухая барабанная дробь. Это Артем будил швейцара отеля. Излишне говорить, что администрация «Савойи» (одно из самых относительно чопорных общежитий Москвы в те годы) […] не уставала ставить передо мной вопрос о незаконности его проживания тут и в конце концов добилась своего — выселила [7].

Кочкуров работал в газете не только «зазывалой», он печатал в «Гудке» репортажи.

«Устный Гудок»

В Александровских мастерских

В понедельник 27 декабря в главных мастерских Александровской дороги был прочитан очередной (4-й) номер «Устного гудка» […]

На этот раз номер специальный, съездовский […]

Слушают с вниманием.

Глубокое впечатление производит на слушателей сказанные тов. Калининым на съезде слова о памяти погибших борцов.

Чтение прерывается, все встают и обнажают головы, оркестр из рабочих исполняет похоронный марш…

Большой интерес вызывают диаграммы и карты об электрификации России. Из рядов слышатся замечания и не совсем уверенные, и торжествующие и радостные:

— Вот тогда заживем!

— Можа, и работать-то по два часа в день придется.

— Эх-ба!

В текст чтения через небольшие промежутки вкраплены диаграммы, картины, рисунки, карикатуры, подающиеся на экран посредством волшебного фонаря […]

Читаются последние известия […]

Кончилось. Вместе с клубами пара из дверей столовой выкатываются разгоряченные люди. На ходу застегиваются, подпоясываются, надвигают глубже шапки […]

Обмениваются впечатлениями. Говорят несуразно и нескладно — без привычки-то.

— Оно, лестричество-то и в крестьянстве подмога.

— Молись Богу, ложись спать! […]

А на другой день в редакционном ящике в столовке десятки писем, написанных коряво, неумело, но от души.

За «Устный Гудок» спасибо говорят [8].

После того, как Кочкурова выселили из гостиницы, кров ему предоставили в общежитии Пролеткульта.

Пролеткульт со своими студиями располагался близ Арбатской площади в здании своеобразной архитектуры; этот дом известен москвичам как особняк фабрикантов Морозовых. Среди разных студий Пролеткульта — театральной, художественной, музыкальной — самой многочисленной была литературная студия.

«Начинающих авторов — рабочих, красноармейцев — обучали в ней технике стихосложения, истории и теории литературы. Здесь регулярно проводились поэтические вчера, встречи, литературные собеседования.

Некоторые из поэтов подолгу жили в подсобных помещениях морозовского особняка» [9].

У Николая Кочкурова знакомство с Пролеткультом было давним. В общежитии он сразу стал своим, организовал коммуну из пролеткультовцев, о которой сообщал в одном письме: «Живем шикарно».

«Зима 1921 года. Пустынный, темный Кузнецкий мост, — вспоминал Анатолий Глебов, — мы идем с Артемом часов в десять вечера вниз, к Петровке. Редкие, спешащие прохожие. Снег, метель. Артем уезжает в Поволжье, где свирепствует голод, и уговаривает меня ехать с ним. Но у меня в кармане уже лежит назначение в Турцию…» [10]

В голодной Самаре интеллигенция пыталась спасти жителей от отчаяния, одичания в нечеловеческих условиях. В бывшем кинотеатре «Олимп», ставшим клубом имени Карла Маркса, Пролеткультом устраивались бесплатные вечера для населения. Члены ЛИТО (Литературное объединение) читали доклады о творчестве Лермонтова, Горького и других писателей. Давались небольшие концерты. Балетная студия объявила набор детей и подростков — с 8 до 18 лет.

На Трубочном заводе имелась музыкально-вокальная студия с секциями фортепиано, скрипки, виолончели, хорового пения.

Николай Кочкуров занялся пропагандой устной газеты — его привлекала возможность знакомить с основными вопросами «текущего момента» даже неграмотных. В самарских газетах он напечатал статьи «Примерное содержание устной газеты», «Устная газета в деревне», «Что такое устная газета?» «Типы устных газет» [11]. 13 февраля в театре «Триумф» перед спектаклем была «прочитана» устная газета.

Кочкуров давал практические советы, как проводить встречи с «читателями» — от простых читок газетных статей до театрализованных сопровождений некоторых материалов.

Самарские власти прониклись сознанием важности организации «устной газеты». При Трубочном заводе из наиболее грамотных и сознательных рабочих была создана группа чтецов газет, а городская партийная организация мобилизовала 25 человек учиться новому делу (между прочим и правильной дикции).

Вернувшись в Москву, Кочкуров продолжал сотрудничать в «Гудке»[14].

Старейший журналист Лев Менделевич Гурвич, несмотря на свой весьма почтенный возраст, охотно и много рассказывал о своей молодости:

«В 1921–1922 годах при МК комсомола существовала газета „Юношеская правда“. Она выходила нерегулярно, в зависимости от наличия бумаги и продуктов, которые нам удалось достать для типографских работников. Своей типографии не было, газета печаталась в разных местах и даже… в Таганской тюрьме. Тюрьма, оборудованная по американскому образцу, имела и типографию.

В „Юношеской правде“ не было четкого распределения обязанностей, каждый делал, что требовалось в данный момент.

В октябре-ноябре [1921] в газете работал и Николай Кочкуров» [12].

О «Юношеской правде» вспоминает и Марк Колосов:

«В нашей московской молодежной газете не было ни одного штатного сотрудника. Делали ее в общественном порядке комсомольцы-журналисты, работавшие в „Правде“, „Известиях“, в „Труде“. Оформляли студенты Вхутемаса Пророков и Кукрыниксы. В литературном отделе публиковали свои первые произведения Безыменский, Жаров, Шолохов, Веселый, Рахилло, Лагин, Шубин» [13].

Минул год, как в типографии поезда «Красный казак» Николай Кочкуров отпечатал «Опросные листы» и разослал их по кубанским станицам, а переписка с участниками гражданской войны не прерывалась. Особый интерес представляли письма от бойцов XI армии. Однако Кочкурову нужно было своими глазами увидеть места, где разворачивались события, и он намеревается проехать по следам отступления XI армии.

Но в те дни, когда шла подготовка к экспедиции, Николай Кочкуров получил письмо, которое изменило все его планы.

«ФРИНИНА ГАЗЕТА»

Летом 1921 года Кочкурову передали, что его разыскивает девушка, с которой он познакомился в Самаре два года назад в доме Федора Куля[15]. 5 июня Николай Кочкуров пишет в Самарканд:

Солнечная Фрина,

[…] твое письмо мне переслали из деревни. Опоздай оно на пару дней, и твоя и моя жизнь потекли бы наверняка по другому руслу: через пару дней я уезжаю и самое меньшее на год скрылся бы с горизонта. И ты ни от кого и ниоткуда не узнала бы, где я.

Письмо пришло вовремя. Да будет благословенна судьба. С завтрашнего дня меняю свой путь.

Пиши. Москва. Гудок [1].

Из воспоминаний Фрины Меерзон

Неожиданно в Самарканд приехал Николай, он жил в палатке в абрикосовом саду. Мы ходили гулять в старый город, заходили в чайханы, ели шашлыки, слушали восточную музыку, упивались экзотикой.

Меня еще не демобилизовали [она работала в Политотделе Туркестанской армии], и он вынужден был уехать один. На всех станциях на почтовых ящиках он писал мне приветы…

Фрина приезжает в Москву, они с Николаем поселились в общежитии и прожили там до ее отъезда в Тулу на работу в штате губкома.

«Позади служебных помещений у меня — отдельная комната, — вспоминает Фрина. — На стене Николай написал:

Моя дорога — все дороги!

Мой путь — все пути!

Мое жилище — весь мир»!

В «Стране родной», описывая жилье Ефима и Гильды, Артем воспроизведет эти лозунги. В Туле Николай бывает лишь наездами, он не может покинуть столицу: держит работа в «Гудке», литературная среда и подготовка к печати его произведений.

В сентябре 1921 года Кочкурову исполнилось двадцать два года. Он мечтает посвятить жизнь литературе, прославиться; своими мечтами он делится с Фриной.

Они постоянно пишут друг другу, но ему недостаточно обычной переписки, в сентябре он издает первый номер рукописной «ежемесячной» «Фрининой газеты» (вышло два номера).

В 1957 году мы держали в руках оригиналы обоих номеров; с согласия Фрины Исааковны сняли с них и с писем Артема копии и получили разрешение на их публикацию (не ранее 2000 года).

Первый номер назван «ОСЕННИЙ ДОЖДЬ». В выходных данных — «Фринина газета», № 1, сентябрь 1921 г., цена — 2 года. Указано, что газета «иллюстрированная». Иллюстрацией служила фотография Фрины, впоследствии утраченная.

Второй номер — «УТРО», выходные данные: «„Фринина газета“. № 2, октябрь, цена — бесценная», иллюстрациями служили нарисованные цветными карандашами несколько геометрических фигур, нечто «футуристическое».

Листы большого формата Артем Веселый заполняет всеми полагающимися газетными рубриками: передовица, статьи, очерки, фельетон, информация.

Передовица первого номера — «Тула-Москва»:

[…] Поехать сейчас в Тулу работать значило бы отказаться от борьбы на литературном фронте и покатиться по линии наименьшего сопротивления.

Безумье отступать, когда я чувствую в себе могучую силу творца и борца.

Безумье отступать, когда в душе полыхает пожарище […]

Журналист Кочкуров, опубликовавший к этому времени не одну тысячу строк в газетах, теперь — начинающий писатель, ощутивший свое призвание.

Как писатель я еще младенец, у меня только еще прорезываются зубы художника, я еще только расправляю крылья.

Я ВЕСЬ В БУДУЩЕМ!

Я всего еще только сделал один-два неуверенных, нетвердых шага по литературной дороге, у меня впереди еще длинный путь […]

Громадную силу и невиданной величины талант я чувствую в себе, так же, как женщина чувствует под сердцем ребенка…

В 1921 году в октябрьском номере недавно созданного «толстого» литературно-художественного и научно-публицистического журнала «Красная Новь» напечатана пьеса «Мы» — первое произведение Артема Веселого, опубликованное в Москве [2].

С этого времени Николай Кочкуров берет псевдоним Артем Веселый.

Из письма Артема 7 ноября 1921 г.

Сегодня я ничто. Сегодня я косноязычен, не выдавлю из души ничего, кроме банальных «милая» — «дорогая». […]

Но, может быть, завтра я создам сказку, которой будут восхищаться многие будущие поколения, может быть, я пропою тебе песнь, которая тысячезвучным эхом покатится по ребрам веков, может быть, я скажу слово, которое будет переходить из уст в уста всех народов…

Многие статьи в «Фрининой газете» — экзальтированное выражение сильного чувства.

Ты и я — крылья нашего счастья…

Любовь — тайна!..

Любовь — ценнейший клад. Счастлив, как Бог, тот, кто сумеет найти и поднять этот клад.

Любовь, как океан ночью. Может быть, берег рядом, может быть — далеко, далеко, а может быть, совсем нет берега — конца любви!?!

Счастлив, бесконечно счастлив тот, кто любит и любим…

Во втором номере Артем помещает лирический этюд:

КАРУСЕЛЬ СЧАСТЬЯ

Ты — политработница женотдела. Я — комсомолец. Это в настоящем. В ближайшем будущем — весна — море (?) пустыня (?).

Дальше — туман, сквозь который вырисовываются и кабинет, и канцелярия, и квартира с теплой уборной, и горы интересных книг.

Солнце мое — Фрина!

Безумие — лучшие годы солнечной юности проводить в каменных мешках, заплеванных канцеляриях, устланных пошлыми коврами.

Мы должны пойти бродяжить.

А если мы не решимся этого сделать, то это будет значить, что мы устали жить (не живя!), что нам не знаком вкус хмельного и пьянящего меда жизни! что мы не способны проложить свой оригинальный путь жизни! что мы не можем вырвать из зубов жизни то, что называется счастьем, это будет значить, что мертвящее дыхание буржуазной культуры коснулось нас, сварило наши души, что мы расслабли, размякли, расшнуровались, что в нас нет ни костей, ни мускулов, ни воли, ни сильных желаний, ни пламенных дерзаний, ни, ни, ни, ни.

Мы должны пойти бродяжить в ближайшую весну!

Далее в тексте несколько отдельных записей, обведенных рамками:

Поверь! Нам не захочется лезть с кулаками на всех богов и чертей, когда потускнеют наши сверкающие безумьем глаза, слиняют брови, поблекнут лица, когда наши сильные мускулистые тела засохнут как луковицы.

ПОВЕРЬ!

Наша дорога — все дороги. Наш путь — все пути и наше жилище весь МИР.

Мои ноги тоскуют по росе.

Мои глаза тоскуют по просторам.

Я тоскую по широким сильным движениям…

ДУРАКАМ ПУТИ НЕ ЗАКАЗАНЫ.

Всесильная любовь, как божество, воистину царишь ты над сердцами! Нет жизни в том, кто твоего величья не признает!..

В этом же номере — под шапкой фельетон «Письмо правоверного комсомольца»:

Моя дорогая!

Шлю тебе и всем т.т. коммунистический привет.

Только сейчас воротился с заседания ячейки. Повестка дня была чрезвычайно интересная. Еще интереснее было само заседание. Я выступал содокладчиком по вопросу о новой экономической политике. С чувством глубочайшего сожаления приходится констатировать печальный факт глубокой политической отсталости некоторых членов партии […]

«Азбуку коммунизма» [3] перечитал раз сорок, некоторые страницы выучил наизусть и теперь не хвалясь могу сказать, что я стал очень сознательным […]

Обыватели по-прежнему инертны, агрессивны. Духовных запросов — никаких. На днях на моей лекции на тему «На грани двух миров» присутствовали только пять человек. По правде сказать, все пятеро они мне и не особенно понравились: слишком уж мелкобуржуазные физиономии, и только один, который все время спал около двери на скамейке, был в синей рабочей блузе, с лицом, прокопченным удушливым дымом фабрик.

— Вот типичный индустриальный рабочий, — радостно думал я. Однако после лекции пришлось разочароваться. Оказалось, что это сторож нашего клуба. […]

Проснувшись к концу лекции, он все-таки горячо аплодировал, что является психологически несомненным показателем того, что в глубине его деклассированной натуры заложены здоровые коммунистические инстинкты […]

С ком. приветом.

Да здравствует ком. революция!

Дальше следует «Газетная смесь» (в первом номере этот раздел назван «Перья из собачьего хвоста»).

В СВЕТЕ НАУКИ

Член РКСМ. Ношу брюки галифе. Пробор всегда аккуратно расчесан. Через день на углу чищу ботинки. Обедаю один раз в два или три дня. Завтраков и ужинов не признаю принципиально. Необычайно умен. Собираюсь… Что я собираюсь делать?

ФИНАНСЫ

Абсолютное равновесие, чего со мной уже давно не было.

Через пару дней отнесу Смирнову последний долг, и у меня не останется ни копейки, зато и никому не буду должен тоже ни копейки.

Перспективы, конечно, как всегда, самые великолепные, многообещающие.

ОБРАЗОВАНИЕ

Прочитал:

Мопассан. Милый друг.

Чернышевский. Что делать?

№№ 1–10 «Пролет. Культура».

Стихи, журналы.

С пяток газет.

Лонгфелло. Песнь о Гайавате.

Собираюсь засесть

За (?)

За разное. На столе целый ворох беллетристики, и публицистики, и политики.

Прослушал с пяток лекций, в голове осталась только одна: Арватова[16].

В театр, скот, не хожу.

СПОРТ

Занимаюсь аккуратно гимнастикой. Я глажу свои мускулы, рождается (вот дурак: хотел написать безумное, потом — страшное) желание: и мозг развить так же хорошо, как развиты мускулы. И я уже иду к достижению этого.

Сейчас очень много занимаюсь, читаю, читаю, сплю не больше 5 часов.

ПАРТИЙНАЯ ЖИЗНЬ

Чрезвычайно скудный запас политических знаний не дает мне возможности критически относиться ко многим жизненным явлениям. (Видишь, каким стилем пишу). […]

Записался в КСМ[17].

ИЗВЕЩЕНИЕ

Купил примус. Не хватает гитары и граммофона. Ух, и заживем мы с тобой!

Адрес для писем, телеграмм — Пролеткульт.

Когда приедешь, ищи:

1) Пролеткульт [общежитие на Воздвиженке].

2) Б. Дмитровка, 15, МК КСМ, вход с переулка, верхний этаж. Отдел печати.

Но жить вместе никак не получалось. Жозеф, брат Фрины, удерживает ее в Туле, где есть работа и жилье, в Москве — ни того, ни другого. В Справочном отделе «Фрининой газеты» Артем писал:

Квартира: нема. Несмотря на все старания не продвинулся ни на один шаг.

Паёк — то же самое.

Деньги —.

Из письма Артема 21 ноября [1921]

Жозеф зовет меня в Тулу. Не еду вот почему.

Сейчас бешеным темпом штурмую твердыни литературной крепости. Работаю над собой лихорадочно, бешено!

Знаю, что скорой победы не достигну, но зато несомненно научусь бороться, наберусь сил, закалю силы мускулов, рассчитаю меткость ударов.

И знай, что на стенах крепости будет виться Мое знамя — одно из наиболее ярких и роскошных знамен.

Это неизбежно, потому что у меня есть

СИЛЬНОЕ желание, которое, как вспенившаяся река, прорвет плотину моего невежества и косности […]

Весь январь Артем жил в Туле, но в отношениях с Фриной произошел разрыв.

В письме Анатолию Глебову 20 января 1922 года из Тулы в Анкару Артем пишет, что «уже готов порубить золотые якоря любви».

Месяц спустя Артем уходил добровольцем во флот.

Однако «якоря любви» держали крепко.

Из письма Артема 24 февраля 1922 г.

Милая милая родная Фрина люблю тебя так сильно как раньше как всегда как никогда

Родная прости меня прости за все […]

Я мечусь в смертельной тоске

Умоляю приезжай немедленно — перед моим отъездом необходимо увидеться.

Прошло четыре года.

Из письма Артема 11 декабря 1925 г.

Фрина, разреши приехать в гости: хочу посмотреть тебя и твоего ребенка.

Николай

В Москве буду примерно до 18, потом уеду в чужую дальнюю сторонушку.

Письмо Артема Фрине 31 декабря 1925 г. [Астрахань]

Верблюды наняты и ревут во дворе

Мешки мои увязаны

Пушки мои чищены и оттягивают пояс

Сердце мое на взводе и глаза затоплены радостью

Впереди путь по степям на 500 верст

Так пожелай же мне Фрина ровных дорог счастливых встреч

Пожелай чтоб на моем пути было много сухого топлива, полные колодцы воды

Чтоб утренними и вечерними зорями был устлан путь мой, чтоб непогода шла стороной, чтоб верблюды не сбили пяток и не

натерли кровавых язв под мышками, чтоб горбы их не сбивались и чтоб зубы их не крошились

Сидя у костров я как-нибудь вспомню тебя и ласковая волна накроет меня: ибо — ты первая у меня и я первый у тебя

А это не выцветает за всю нашу короткую человеческую жизнь.

«НИКОЛАЙ»

Напиши мне, Артему, на Баку или Тифлис до востребования — доберусь туда месяца через полтора — если будет о чем написать, если ты сказала не все слова.

Последний раз они увиделись в Москве в 1932-м году.

Фрина:

«Встретились на улице. Я уже давно была замужем. Подарил „Гуляй Волгу“ с надписью: „Фрине — сочный кусок моего сердца“».

«РЕКИ ОГНЕННЫЕ»

«Март 1922 — август 1922 — Севастополь, матрос Черноморского флота» (из партдела Артема Веселого).

«В 1922 году я дважды видел Артема в Севастополе, — вспоминал знакомый Артема Александр Романенко. — Первый раз — в колонне краснофлотцев, шедшей по улице. Артем маршировал на правом фланге. Жил он в казармах на Корабельной стороне. Второй раз мы встретились по дороге в редакцию газеты „Маяк коммунизма“» [1].

Артем Веселый печатал статьи и очерки в севастопольских газетах, не раз выступал на литературных вечерах.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

В четверг 22 июня в Центральном показательном клубе им. Шмидта состоится «Вечер пролетарской поэзии».

Выступят со своими произведениями

Артем Веселый

В. Грунау (В. Поморцев)

Георгий Золотухин

И. Ликстанов

Г. Тарпан

А также все желающие из публики.

В конце — прения.

Весь сбор поступит в пользу газеты

«Красный Черноморский флот» [2].

В это время произошло событие, которое определило место Артема Веселого в первом ряду молодых писателей, вошедших в литературу в 1920-е годы: вышла его книга «Реки огненные».

Как возник образ моего первого рассказа?

1922, Севастополь, флотские казармы. Бегу по казарменному двору с котелком на кухню за обедом, и вот краем глаза вижу — двоих старой службы пьяных моряков под конвоем гонят на гауптвахту; они были оборваны, потрепаны и лица их, лают последними словами и конвойных, и смеющихся комсомольцев-моряков молодого призыва, лают власть, бога, угодников, кричат слова смрадной брани проходившим мимо командиру экипажа и комиссару. Все это я вижу и слышу в какую-то долю минуты и ныряю в кухню, а вечером того же дня уползаю куда-то в темный угол и на измятых листках курительной бумаги, в лихорадке азарта, пишу один из своих первых и лучших рассказов «Реки огненные». Весь рассказ вылился сразу, с одного почерка, почти без поправок [3].

Увиденное «в какую-то долю секунды» претворилось в сюжет большого рассказа (некоторые литературоведы называют «Реки огненные» повестью), а участники эпизода стали его персонажами.

Сюжет.

Два бывших матроса-махновца, не найдя себя в условиях НЭПа, возвращаются на родной корабль, но и тут новая реальность отторгает их как людей, совершенно ей чуждых.

Два старой службы моряка.

Автор рисует портрет Ваньки-Граммофона и Мишки-Крокодила: «опухшие, мятые, ровно какое чудище жевало-жевало, да и выплюнуло их».

Ходовые, деловые Мишка с Ванькой, не шпана какая-нибудь. Широкой программы ребятки. Оторвыши разинские, верно. И отчаянность обожают, тоже верно.

Матрос… Слово одно чего стоит! Надо фасон держать. Да и то сказать, бывало, отчаянность не ставилась в укор. Все прикрывал наган и слово простое, как буханка хлеба. Это в наше растаковское времечко телячья кротость в почете. В почете аршин, рубль да язык с локоть. Никогда, никогда не понять этого Мишке с Ванькой, не на тех дрожжах заквашены.

Бывало… Эх, говорено-говорено да и брошено!

Бывало и в Мишке с Ванькой ревели ураганы. И через них хлестали взмыленные дни; не жизня — клюковка.

Леса роняли

Реки огненные перемахивали…

О своем участии в гражданской войне в откровенном разговоре они вспоминают как о «переплытых радостях»:

— Пьянку мы пили, как лошади. Денег — бугры! Залетишь в хутор — разливное море: стрельба, крик, кровь, драка… Хаты в огне. Хутор в огне. Сердце в огне! Цапай хохлушку любую на выбор и всю ночь ею восхищайся!..

— Церковь увидишь и счас снарядом по башке — щелк.

— Да, церкви мы били, как бутылки.

— Впереди жизни бежали, так бежали — чоботы с ног сваливались.

Ой, яблочко

да с листочками,

идет Махно

да с сыночками…

По протекции старого боцмана, их давнего приятеля, принятые на корабль, Ванька баталером (раздатчиком продуктов), Мишка — коком, они остаются верны себе:

Шаля-валя, нога за ногу. Жили-поживали потихо-легонечку. Котел да баталерка — костер. Опять и заповедь подходящая, знай греби деньгу лопатой. Отсобачил кусок и в кусты. Да ведь и то сказать, до кого ни доведись, как можно муку таскать да в муке не испачкаться? Чего тут косоротиться, говорить надо прямо.

Дело идет, контора пишет. Ванька-Мишка денежки гребут.

Но недолго продолжалось «подходящее житьишко».

Вылезла комиссия по очистке от элементов. И сразу, не говоря худого слова, Мишку за ухо:

— Ваша специальность?

— Комиссар Драгомиловского района Великой Октябрьской революции.

— То есть?

— Не то есть. А истинный борец за народные права. Борец безо всякого недоразумения, на что могу представить свидетелей.

— Ваше занятие на корабле?

— Какое у нас может быть занятие? В настоящий момент я кок, а в семнадцатом — революцию завинчивал, офицеров топил. А также был членом в судовом комитете.

Переглянулась стерва-комиссия.

— Бурилин, придется вас списать с корабля… Уставший элемент — раз, специальность малая — два.

По той же причине списан на берег и Ванька.

Некоторые критики задавались вопросом, не относится ли Артем Веселый к Ваньке Граммофону и Мишке Крокодилу с симпатией.

Ванька и Мишка — яркие личности, они не лишены чувства юмора и за словом в карман не лезут. Они любят море, любят корабль.

В груди теплым плеском заиграла радость…

Пять годков в морюшке не полоскались, стосковались люто […]

В Ваньке сердце стукнуло,

В Мишке сердце стукнуло,

враз стукнули сердца […]

Обрадовались, будто находке, кораблю своему:

Кованый,

стройный,

затянутый в оснастку —

сила,

не корабль, игрушка, хоть в ухо вздень.

Но хотя Мишка и Ванька характеры сложные и противоречивые, их подлинную суть автор показал предельно ясно.

Капитан

Старый служака, художник, любитель морских пейзажей. Поскольку при новых порядках ругаться «по декрету не положено», он выговаривает боцману за привычку к ругани (тот считает: «Без ругани какой моряк? Слякоть одна»), но тут же признается: «Относительно ругани ты, боцман, безусловно, прав. У меня у самого язык саднит, а все ж воздерживайся».

Ванька с Мишкой оценивающе смотрят на капитана:

Мишка с Ванькой глазом подкинули капитана и ни полслова не сказали, а подумали одно: ежли топить, большой камень нужно. Вспомнился восемнадцатый годочек, когда в Севастополе офицеров топили…

Комиссар

Дружки, принятые на корабль, требуют у комиссара робу.

Братухи дорогу загородили, комиссару ни взад ни вперед. Поморщился комиссар, шаря по карманам пенсне. Ни крику, ни моря он не любил, был прислан во флот по разверстке. Тонконогий комиссар, и шея гусиная, а грива густая — драки на две хватит.

— Извините, товарищи, аттестаты у вас имеются?

— Вот аттестаты, — засучил Мишка штанину, показывая зарубцевавшуюся рану, — белогвардейская работа… […]

Робу выцарапали.

Комсомольцы

О корабельных «камсамалистах» читатель узнает, в основном, со слов боцмана. Молодые матросы живут непонятной старику жизнью.

В деревянном мыке мусолился Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день. И утром, и вечером — в счет молитвы…[18]

— […] Хозяевами себя чувствуют, хозяевами всего корабля, я может, и всей Расеи. […] Не подойди. Заглянул счас на полубак, там их полно. Кричат, ровно на пожаре. День в работе на ногах, ночью, глядишь, где бы отдохнуть, а они, сукины сыны, собранья за собраньем шпарят, ровно перебесились. […] Политика… И сколько она этого глупого народу перепортила. Беды!

Справедливости ради боцман признает, что «дисциплинка у них на ять».

Некоторые критики расценили «Реки огненные» как вещь «широкого художественного размаха», другие упрекали автора в том, что он идеализирует махновщину.

На это А. Лежнев[19] возражал:

«Обвинение незаслуженное: вряд ли кто-нибудь изобразил так ярко махновщину именно с отрицательной стороны, как это сделал Артем Веселый, выведя своих незабываемых матросов-дружков, Ваньку-Граммофона и Мишку-Крокодила, героев его лучшей вещи „Реки огненные“. „Отличительные ребятки. Нахрапистые, сноровистые, до всякого дела цепкие да дружные. Насчет разных там эксов, шамовки али какой ни на есть спекуляции, Мишка с Ванькой первые хваты. С руками оторвут — свое выдерут. Ну, а накатит веселая минутка, и чужое для смеху прихватят. Черт с ними не связывайся — распотрошат и шкуру на базар. Даешь-берешь, денежки в клеш и каргала…“» [4]

Критик В. Вешнев отмечал:

«Артем Веселый — один из лучших, если не самый лучший изобразитель флотской жизни».

Были и негативные оценки. Резче других высказался в печати Всеволод Вишневский, к которому как знатоку флотского быта обратился Артем Веселый:

Тов. Вишневский,

жду коллективного и Вашего личного более подробного отзыва о «Реках огненных».

В конце марта я уезжаю, и мне хотелось бы получить питерский отзыв, чтобы продолжать дальнейшую разработку романа.

С приветом

Артем

Подлинник письма хранится в РГАЛИ в фонде В. В. Вишневского. На письме его краткий отзыв: «Повесть вредная, выступить против» [5].

И Всеволод Витальевич выступил, назвав свою рецензию «Хулиганы революции».

«[…] Хочется спросить Артема Веселого — где же тут моряки? Неужели вы проглядели их, так-таки не заметили за пять лет? Жаль, очень жаль, тов. Артем Веселый. А можно ведь было. На авансцене революции были моряки. И если уж не видели моряков, то бросьте про них писать. А то получаются у вас не „реки огненные“, а „реки гнойные“» [6].

Артем Веселый любил свой ранний рассказ.

Новые рассказы и две большие книги сгроханы мною, а страницы «Рек огненных» стоят невозмутимо, как дубы под бурями и грозами, и нету в них строки, которую мне хотелось бы убрать или заменить, сократить или прибавить, — говорил он ростовскому писателю Павлу Максимову. — Идут года, при переизданиях ретивые редакторы откалывают от «Рек огненных» ругательное слово или чересчур вольную шутку, но рассказ стоит непоколебимо, как скала среди течения. И потом, спустя долгое время, когда я работал «Россию» и «Гуляй Волгу», частенько перед моим затуманившимся взором вставали, всплывали в памяти те двое, с казарменного двора. Это они — частично, разумеется — помогли мне создать образы Васьки Галагана, Тимошкина, Черноярова, Мамыки… [7]

С 1923 по 1932 год «Реки огненные» издавались 14 раз в авторских и коллективных сборниках, альманахах и периодике. Но все это будет позже, а пока что Артем Веселый продолжал служить на корабле. Летом 1922 года при очередном медицинском осмотре у него обнаружилось неблагополучие с легкими. Как вспоминал Александр Романенко, ЦКБУ [Центральная комиссия по улучшению быта ученых] выделила Артему путевку в санаторий Дома ученых в Гаспре. Может быть, об Артеме перед Луначарским, возглавлявшим комиссию, ходатайствовал Воронский [8].

Из письма Артема Веселого Анатолию Глебову

/1922 г./

Толя,

теперь я — матрос-альбатрос, вольный скиталец морей!

Живу здесь 2 недели — еще не надоело, но через месяц, думаю, что потянет.

?

Куда-нибудь — все равно.

Написал 2 рассказа.

Много задумал.

Заложив руки в карманы парусиновых шаровар, гуляю по пляжу и мечтаю.

Обо всем на свете!

Потом захожу к греку пить какао.

Весь провонял смолой и морем… [9]

После возвращения Артема из санатория, Кожанов[20] направил его на учебу в Москву.

НА ВОЗДВИЖЕНКЕ

Осень 1922 года.

Артем живет в Москве. Все дни проводит в читальном зале Румянцевской библиотеки.

Будущий писатель Виктор Светозаров, в то время студент, вспоминает:

«После занятий в институте мы шли не в холодное общежитие, а в библиотеку, где было тепло и светло.

В большом зале за длинными столами всегда много читателей, среди них я заприметил молодого матроса в бушлате. Иногда мы вместе выходили в курилку, там познакомились и разговорились.

Я рассказал, что недавно вернулся из армии, сам я — владимирский. Учусь в Пречистенском институте на факультете изобразительного искусства, живу в общежитии.

Артем только что демобилизовался с Черноморского флота. В ЦК комсомола познакомился с поэтами Жаровым и Безыменским.

— Спасибо, приютили они меня в своем общежитии. Ночую на полу.

Он взглянул на часы:

— Вот что, давай свертываться. В семь часов у Жарова соберется молодежь. Я буду читать свой рассказ.

И Артем повел меня в общежитие ЦК комсомола, где потом, когда начал печататься, я бывал постоянно.

Все были в сборе. Артем сел за стол между Безыменским и Жаровым, остальные — Вася Кудашов, Серафим Огурцов, Иван Рахилло и я примостились на подоконниках.

— Артем, тебе слово, вот твоя повесть, — Безыменский достал из ящика стола потрепанную пачку исписанной бумаги, — читай.

— Повесть, вернее, рассказ, называется „Реки огненные“, — сказал Артем. — Послушайте, и посоветуйте, что с ним делать.

Артем знал текст „Рек огненных“ почти наизусть, он переворачивал страницы, но лишь изредка в них заглядывал.

Ванька Граммофон и Мишка Крокодил — такие-то дружки палкой не разгонишь. С памятного семнадцатого годочка из крейсера вывалились […]

На дружках от всей военморской робы одни клеши остались, обхлестанные клеши, шириною в поповские рукава. Да и это не беда! Ваньку с Мишкой хоть в рясы одень, а по размашистым ухваткам да увесистой сочной ругани сразу флотских признаешь…

…Артем перевернул последний лист.

— Здорово, черт подери! — говорит Жаров. — Вот скоро создадим журнал „Комсомолия“, я буду редактором, тогда твой рассказ в первую голову напечатаю. А пока неси в какой-нибудь журнал или предлагай к отдельному изданию. Думаю, его возьмут непременно… Только что-то не пойму, почему у тебя нет ни запятых, ни точек.

Своим ответом Артем нас ошарашил: сказал, что до чертиков надоели ему все знаки препинания, что не нужны они вовсе, только мешают, когда пишешь. Будете читать — сами увидите, где нужно перевести дыхание, где остановиться» [1].

Впервые «Реки огненные» были опубликованы в журнале «Молодая Гвардия» [2]. По настоянию автора рассказ печатался без знаков препинания.

К этому времени имя Артема Веселого не раз появлялось в московской прессе. Он печатает рассказы «Морозной ночью», «Первая получка», «Счастливый день», очерк «На морской учебе» [3].

Осенью 1922 года в газете «Известия» сообщалось, что «организовано кооперативное издательство „Молодая Гвардия“ и литературная группа „Молодая Гвардия“, в нее вошли Безыменский, Жаров, Веселый и другие» [4].

Из воспоминаний Александра Жарова

Что такое группа «Молодая Гвардия» в 1922 году?

Это квартира № 7 по Воздвиженке, в доме № 10.

Как это было? […]

Мы с Безыменским тогда уже печатались в «Юном коммунисте», а я, кроме того, работал секретарем редакции «Ю. К.» По этим двум причинам квартира сделалась центром, к которому начали тянуться пишущие ребята — фактическое собирание первых ростков комсомольской литературы происходило не вокруг журнала «Молодая Гвардия», как многие думают, а вокруг журнала «Юный коммунист», редактором которого был М. Зоркий…

У меня была комната. Жил я в ней вначале один. Но это было недолго. […]

Комната моя стала общежитием, в котором один за другим поселились Малахов, Огурцов, Артем Веселый; она стала клубом, где происходили чтения и собеседования, она стала штабом, в котором находилось бюро «Молодой Гвардии», она стала и редакцией начавшего подготовляться альманаха «Под знаком комсомола», — всего одна небольшая комната с одной кроватью, диванчиком и одним стулом […] [5]

«1922. Серый дом на Воздвиженке, — вспоминал Иван Рахилло, — ЦК комсомола. На пятом этаже под самой крышей живут Безыменский и Жаров. Небольшая, насквозь прокуренная комната. Сегодня первое собрание литературного объединения „Молодая Гвардия“. Меня привел сюда ивановский поэт Серафим Огурцов, я только что демобилизовался из погранвойск. Народу немного: высокий худощавый Безыменский, Жаров, Артем Веселый (крутолобый, в матросском бушлате, он работает за столом, не обращая никакого внимания ни на шум, ни на дым)» [6].

«В Артеме Веселом, — писал Александр Жаров, — мы, молодогвардейцы, увидели писателя талантливого и необыкновенно оригинального. Он нас ослепил яркостью слова, неуемным темпераментом…» [7].

Наша мама, Гитя Григорьевна Лукацкая, родилась в 1903 году в поселке Крюково Полтавской губернии. Получила 4-х классное образование в народном училище, в 16 лет начала работать в местном детском доме. В 1922 году вступила в комсомол. В том же году ее направили на учебу в московский пединститут им. Блонского. Поехали вдвоем с подругой.

Мама рассказывала:

«Маруся поступила в институт, а я, как и следовало ожидать, провалилась на первом же экзамене.

Стала учиться на рабфаке. От райкома комсомола Сокольнического района меня направили на работу с подростками частных предприятий. Дали мизерный паёк и место в общежитии райкома на Русаковской, 36.

Наш земляк Левка Богуславский работал в ЦК комсомола. Как-то раз он говорит: „Девчата, будет слишком голодно, приходите — накормлю“.

Вот мы с Марусей однажды и пошли к нему пешком из Сокольников на Воздвиженку. Трамваи тогда ходили только грузовые.

На мне была скаутская форма — коричневое платье, полученное из посылки АРА[21].

Общежитие ЦК комсомола помещалось в доме, где теперь Военторг, на 5 этаже. Стучим, слышим низкий голос:

— Войдите!

Я говорю:

— Маша, это не Левка.

Но вошли.

Видим — высокий, загорелый парень в тельняшке.

Знакомимся.

Потом мы узнали, в комнате жили Левка, поэт Александр Жаров, Артем и еще кто-то, кажется, Малахов.

На стене — несколько самодельных плакатов, на одном: „КАК ХОРОШО НА ВОЗДВИЖЕНКЕ!“ — в смысле: пойди, погуляй, не мешай работать.

Левки нет и будет нескоро.

Начался разговор, кто да что. Артем сказал, что только с флота. Поставил на стол кастрюлю, втроем поели.

Когда мы собрались уходить, я почувствовала, что ему не хочется нас отпускать.

Проводив до дверей, сказал:

— Девчонки, приходите завтра. Махнем за город.

На другой день поехали в Серебряный бор.

Артем часто приходил к нам в Сокольники. Потом я переехала к нему на Воздвиженку…

Я стала много читать. Артем приносил книги, всюду водил меня с собой — в театры, на литературные вечера, где часто выступал, и даже в редакции. Однажды мы побывали у Брюсова.

Помню, пошли на литературный вечер в Институт журналистики. Вечер вел критик Львов-Рогачевский[22], Артем сказал, что тот поддерживает пролетарских и крестьянских писателей. Выступали молодые прозаики и поэты.

Артем читал „Реки огненные“, читал почти наизусть. Львов-Рогачевский его очень хвалил».

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

Артем Веселый о рождении журнала «Октябрь»:

1922–1923 годы…

Фурманов, Либединский, Жаров, Голодный, Безыменский, Таррсов-Родионов, Шубин, Кузнецов, Дорогойченко, Доронин, Артем Веселый — только еще брались за перо и пробовали свои силы.

Бурные собрания на Воздвиженке, споры за полночь вокруг «Чапаева», «Недели», «Шоколада», «Рек огненных», стихов и коммунэр (поэм).

Горячие молодые споры!

Мы росли не по дням, а по часам.

Под нашим общим энергичным нажимом родился журнал «Октябрь». Мы понесли туда свои лучшие работы… [1]

В конце 1923 — начале 1924 года при журнале «Красная новь» Воронский[23] создал литературную группу «Перевал»[24], объединившую некоторых писателей, входивших в «Молодую Гвардию» и «Октябрь». Артема Веселого привлекала в «Перевале» идея независимости писателя от политической жизни и возможность воплощения в творчестве «непосредственных впечатлений». Группа издавала сборники, всего вышло шесть выпусков «Перевала». В некоторых есть произведения Артема Веселого. Первоначально в редколлегию входили А. Воронский, Артем Веселый, М. Голодный, В. Казин, с августа 1925 года редактором сборников становится Артем Веселый.

А. Лежнев, анализируя вышедшие выпуски «Перевала», писал:

«Среди прозаиков находится самая крупная фигура „Перевала“ — Артем Веселый. Это — один из наиболее талантливых и многообещающих пролетарских писателей вообще и, пожалуй, самый сильный и оригинальный стилист среди них. Его напряженный, стремительный стиль, в котором динамичность своеобразно соединена со сгущенно-колоритной бытовой, „характерной“ речью (род динамизированного сказа), его короткая, отрывистая, задыхающаяся фраза, где глаголы сплошь и рядом опущены, бешено-быстрый темп рассказа, увлекающий читателя, как горная река, и, как горная река, образующий круговороты, пороги, страстная напряженность действия, стремление эту страстность и динамику подчеркнуть всеми имеющимися в распоряжении писателя средствами — вплоть до типографских ухищрений, до игры шрифтов, до опускания знаков препинания, резкие и сильные страсти, цельные примитивные натуры — во всем этом проявляется молодой романтизм, избыточный, полнокровный и героический, сближающий Артема Веселого с молодым Горьким» [2].

Из воспоминаний Алексея Костерина[25]

С 1922 по 1925 год мы вместе [с Артемом] кочевали из одного литературного кружка в другой — «Молодая Гвардия», «Октябрь», «Кузница»[26]. Москва тех лет была полна этаких мелких литературных ячеек, создававшихся порой просто вокруг какого-либо крупного имени. Кроме перечисленных кружков, были еще такие: «Союз крестьянских писателей», «Литкружок имени Неверова», «Леф», «Круг», «Союз писателей», «Союз поэтов», «Рабочая весна» и другие. Все они сочиняли и публиковали декларации, программы и клятвенные заверения обязательно дать «эпохальные» произведения. Мы посещали эту густую литературную поросль, слушали выступления и дискуссии. От всего этого словотолчения и слововерчения в голове стлался туман. […]

Мы создали из молодых писателей и поэтов еще одну «свободно-творческую группу» — «Перевал».

[…] Мы хотели учиться и писать, но не декларации. Мы хотели отображать жизнь, а не участвовать в многочисленных дискуссиях. К нам потянулись такие поэты и писатели, как Багрицкий, Пришвин, Караваева и другие.

Однако примерно через год я обратил внимание Артема на странный состав наших литсобраний. Наше довольно большое помещение заполняли какие-то завитые и накрашенные девицы в кисейных кофточках и юбочках выше колен, молодые люди, тоже подвитые и надушенные и чуть ли не с моноклями. […]

От всей этой мути я ушел в газету «На вахте», орган ЦК водников. Вскоре ушел из «Перевала» и Артем [3].

Московский высший литературно-художественный институт возник в 1921 году из слияния нескольких гуманитарных учебных заведений — общеобразовательных курсов «Дворца искусств», части Государственного института живого слова и студии ЛИТО [Литературное объединение]. Не только замысел создания института, но и практическое его воплощение, принадлежит Валерию Яковлевичу Брюсову.

О Брюсовском институте вспоминает Б. И. Пурищев:

«Осенью 1921 года на улицах Москвы я увидел объявление, гласившее, что в Москве открывается Высший литературно-художественный институт под руководством В. Я. Брюсова, который объявляет набор поэтов, прозаиков, драматургов, критиков и литературоведов […]

В положенный срок мы, абитуриенты 1921 года, собрались по указанному адресу по Поварской улице во дворе старинного дворянского особняка, описанного в свое время Л. Н. Толстым в романе „Война и мир“ как особняк графов Ростовых.[…]

В главные комнаты нужно было подниматься по мраморной лестнице, у основания которой стояла фигура рыцаря, облаченного в старинные латы и шлем, изготовленный еще, видимо, в средние века. На верхней площадке лестницы, ведшей непосредственно в жилые апартаменты, стояла красивая статуя античной богини, высеченная из белого мрамора, вероятно, итальянской работы XVIII века.

Эти две неожиданные статуи легендарных эпох как бы приглашали нас вступить в необычный мир, уготованный для нас по воле Валерия Брюсова, на одной из старинных московских улиц. Для большинства из нас многое было необычно в старинном этом особняке. Как уже отмечалось выше, здесь сохранилась обстановка середины, а то и начала прошлого века. Здесь можно было увидеть изящную ампирную мебель, камины, штофные обои, картины старых мастеров, венецианские зеркала, хрустальные осветительные приборы. Все это выглядело причудливо в сочетании с разношерстной толпой студентов из самых различных социальных слоев. Были среди нас дети московских интеллигентов, выходцы из деревни, во многом сохранившие свой сельский облик, представители рабочей среды, матросы и небольшая стайка молодых аристократов…» [4]

Лекции в институте читали известные литературоведы и критики — античную литературу и теорию стихосложения — В. Я. Брюсов, историю западноевропейской литературы — П. С. Коган, историю русской литературы — М. Я. Цявловский. Русский язык преподавал замечательный филолог Д. Н. Ушаков.

16 августа 1922 года Артем Веселый подал заявление в ВЛХИ:

Прошу принять меня студентом в институт художественного слова.

Член РКП с марта 1917.

Производственный стаж 4 года […]

Литературный стаж: «Красная новь» №№ 3 и 4 — пьеса и рассказ (ТЕО Наркомпроса принята к печати другая пьеса).

Мелкие рассказы по провинциальным журналам [5].

В его анкете отмечено: образование — «низшее и самообразование», профессия — «журналист», командирован на учебу — «Всероссийской ассоциацией пролетарских писателей».

Из воспоминаний Ивана Рахилло

Поварская, 52, вестибюль Литературного института. Нас, восьмерых, будет экзаменовать лично ректор — Валерий Яковлевич Брюсов […]

Брюсов знакомится с нами, дотошно расспрашивает о жизни, о профессии, участии в гражданской войне, о том, что толкнуло к литературе, много ли читали, что именно, как понимаем искусство […]

Светлов, Артем Веселый, Николай Кузнецов, да и все мы зачисляемся на первый курс института. В институте учатся Эдуард Багрицкий и Андрей Платонов.

Слушали Брюсова, Шенгели, Сидорова, Сарабьянова, Л. Гроссмана, И. Рукавишникова и других маститых [6].

Многие бывшие студенты Брюсовского института впоследствии говорили, что для Брюсова решающее значение имел не документ об образовании, а вопрос: «Почему вы выбрали наш институт?»

Иван Приблудный, с пятью классами сельской школы, был принят после того, как В. Я. Брюсов прослушал его стихи, поступили без экзаменов Иван Козлов, который окончил приходскую школу, и Алексей Машашвили.

«На экзаменах [Артем Веселый] не справился с математикой, и по русскому языку были огрехи, — вспоминала бывшая студентка института А. Смирнова-Козлова. — Когда спросили Брюсова, как быть, тот ответил:

— Ничего, Артем Веселый и без математики будет хорошо писать…» [7]

Из воспоминаний Петра Чихачева

За двенадцать лет знакомства с ним я не видел его хохочущим, поющим или каким-то иным способом выражающим веселье.

Высокий и широкий в кости, коротко стриженный, с темными усами щеточкой, он был угрюм и диковат. […]

Два года мы жили с ним в студенческом общежитии на углу Домниковской улицы и Каланчевской площади. За это время я мог наблюдать Артема Веселого и в быту, и в творчестве […]

Для всех нас, его товарищей, Артем Веселый был примером трудолюбия, непостижимого писательского подвига [8].

Артема печатают не только молодежные журналы, но и «Правда», «Рабочая газета», самарская «Коммуна». Его целиком захватила литературная работа, поэтому занятия он посещал нерегулярно, правда, лекции Брюсова старался не пропускать.

«В институте мы бывали редко, — вспоминал Алексей Костерин. — Неудивительно. Пять лет революционный шторм бросал нас из конца в конец страны […] Мы принесли с фронтов не только жадность к жизни, стихийный порыв к новому, но и полную уверенность, что вершины социалистической культуры мы возьмем также штурмом, и с тем же боевым кличем — „даешь!“. Вероятно, в качестве протеста против институтских требований, против редакторов и педагогов, требующих внимания к запятым, но не дающих „живой и мертвой воды“ творчества, Артем поместил в журнале „Молодая гвардия“ отрывок из „Рек огненных“ без единого знака препинания.

— Слово должно играть и сверкать, а не запятые и всякие восклицательные знаки! — говорил Артем» [9].

Обнаруженное у Артема еще на флоте неблагополучие с легкими, обострилось зимой 1923 года. Неудивительно, он, как и многие студенты в общежитии, жил впроголодь. Мало что изменилось с осени 1921 года, когда он писал «обедаю раз в два дня, завтраков и ужинов не признаю принципиально».

В 1923 году Правление Брюсовского института просит Госиздат взять шефство над учебным заведением, готовящим «свободных художников слова».

Среди других сведений о ВЛХИ В. Я. Брюсов, подписавший письмо директору Госиздата О. Ю. Шмидту, сообщал, что «стипендиаты в количестве 60 человек в большинстве случаев не имеют побочных заработков, получают стипендию в сумме 90 рублей и паек, состоящий из муки и растительного масла, причем из этих же сумм стипендиаты обязаны оплачивать расходы по доставке пайка» [10].

Самарский писатель Иосиф Маркович Машбиц-Веров, учившийся в Брюсовском институте, рассказал в шестидесятых годах: недавно до него дошли слухи, что в свое время нескольким студентам (точно известно, что троим — Артему Веселому, Михаилу Светлову и Михаилу Голодному) дополнительную стипендию платил Маяковский, о чем знал только Брюсов.

Возможно, это легенда.

Из воспоминаний А. Смирновой-Козловой

О студентах Валерий Яковлевич действительно очень заботился. Тревожиться ему было отчего. Вот, например, такое заявление в стипендиальную комиссию:

«Ввиду того, что я, начиная с августа, систематически голодаю, вследствие чего около двух месяцев болел (периодически), на службе нигде не состою. Литературный заработок почти ничтожный, — за два месяца написал одно стихотворение. Прошу зачислить меня на стипендию, ибо иначе я не только не смогу учиться, а просто околею с голоду…

Михаил Голодный» […]

Если полистать личные дела других бывших студентов-брюсовцев, обнаружатся от времени пожелтевшие клочки бумаги, на которых изложены просьбы помочь обмундированием, талонами на трамвай, на столовую и т. д. Все были раздеты, разуты [11].

В комиссию по распределению обмундировки

Заяв.

Прошу выдать ботинки и штаны с пиньжаком.

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

4/ IV 24.

Резолюция: Выдать.

Брюсов узнал, что Артем Веселый серьезно болен и даже собирается оставить учебу.

Встревоженный Валерий Яковлевич, — продолжает А. Смирнова-Козлова, — вызвал Веселого к себе, уговорил не уходить из института, взять отпуск, а Козлова, которого назначили освобожденным парторгом, Брюсов попросил:

— Пожалуйста, достаньте путевку Веселому, его надо серьезно лечить.

Артем взял отпуск на несколько месяцев и, не дожидаясь путевки, укатил собирать материалы об Одиннадцати армии и революционном движении на Кубани, в Черноморье, Ставропольской и Терской областях.

Вернувшись из отпуска, Артем Веселый пишет заявление в учебную часть ВЛХИ:

Прошлый год более трех месяцев провалялся с больными легкими. В начале мая уехал на юг. Там не было возможности подготовляться: в результате ни одного зачета я не сдал.

Для меня интересно специальное [творческое] отделение и практическая работа по художественной прозе, а потому прошу перевести меня на второй курс с обязательством сдать зачеты за первый, по мере возможности, до Нового года.

За последние полгода напечатал:

«Молодая Гвардия» № 1. Сколок с романа «Реки огненные».

«Пролетарское студенчество» № 1. Вторую часть романа.

№ 2. Рассказ «Зеленя».

«Юный коммунист». Три рассказа.

Рассказ «В деревне» премирован ВЛХИ на Октябрьском конкурсе 22 г.

Повесть «Хлеб» кончаю.

25/IX-23.

Н. Кочкуров (Артем Веселый) [12]

Молодежь покупать книги не имела возможности, а студенческие библиотеки были в плачевном состоянии.

В начале 1923 года В. Я. Брюсов сетовал, что институт «не имеет не только специальной библиотеки, но и библиотеки общего характера, располагая лишь случайным собранием книг бывшей частной библиотеки Соллогуба».

Брюсов просил Госиздат помочь пополнить библиотеку. На письме Брюсова имеется резолюция О. Ю. Шмидта: «Я сговорился с представителями, что дадим немного книг» [13].

Директор книжного магазина МК комсомола на Тверской улице, 15-летний комсомолец Лев Гурвич, был знаком с Артемом, как уже было сказано, по работе в «Юношеской правде». «Николай Кочкуров часто заходил в магазин, мы разговаривали о книгах, — вспоминал он. — В виде исключения я давал ему книги для прочтения с уговором вернуть в срок и в чистом виде. Николай всегда этот уговор соблюдал».

14 января 1924 года секретарем партячейкики Иваном Козловым была выдана справка в том, что Артем Веселый «прошел партпроверку в ячейке ВЛХИ им. Брюсова».

Его партийной нагрузкой стала работа с творческой молодежью, это ему было интересно, но отнимало много времени.

В учебную часть ВЛХИ

В виду чрезмерной перегруженности общественной работой, совершенно не имею возможности учиться. Прошу исключить из числа студентов.

19 ноября 1924

Артем Веселый — Николай Кочкуров [14].

Из института его не отчислили.

В 1924 году Артем Веселый публикует «Вольницу» и «Дикое сердце», переиздает «Реки огненные».

К началу 1925 года закончена повесть «Страна родная». Работа над историей гражданской войны продолжается.

«Дарование Веселого только еще разворачивается, — пишет критик И. Крути. — Мастер Веселый весь в будущем. Его родила революция, его выдвинула комсомолия, его воспитывает пролетариат. В этом залог роста и расцвета богатого дарования и недюжинного таланта нового революционного бытописателя» [15].

УДОСТОВЕРЕНИЕ

«Студент ВЛХИ им. Брюсова, член РКП(б), тов. Артем Веселый направляется на летние каникулы на Кубань, Черноморье, Ставропольскую и Терскую область с целью сбора литературно-исторических материалов об Одиннадцатой Красной армии и революционном движении в 18–19 гг. в указанных областях.

Просьба оказывать тов. Артему Веселому полное содействие в сборе литературно-исторических материалов.

Удостоверение действительно до 1 сентября 1925 года» [16]

Поездки на Кубань и в Причерноморье стали в течение нескольких лет постоянными: известно, что Артем Веселый ежегодно с 24-го года по 28-й — на лошадях и верблюдах — повторял путь XI армии.

В 1926 году его спутниками были друзья по Брюсовскому институту Николай Федоров и Александр Береуцын.

Геннадий Константинович Федоров вспоминал рассказ своего брата Николая:

«Зимой 1926 года Артем, Николай и Александр Береуцын ездили в творческую командировку на Кавказ. Путь от Астрахани до Кизляра они проехали на верблюдах, ехали по пути отступления XI Красной армии с Кавказа. Где-то в Черных землях на них было нападение бандитов, но они отбились…» [17]

Через несколько лет в романе «Россия, кровью умытая» Артем Веселый расскажет о трагедии XI армии.

Перед началом нового учебного года он с несколькими студентами ВЛХИ перевелся на этнологический факультет 1-го Московского государственного университета, но вскоре его отчислили «за невзнос платы за обучение». Любитель острого словца, Артем дал свою версию: «за полную неспособность к наукам».

ПОКРОВКА, 3

Из воспоминаний Виктора Светозарова

Недавно закончилась гражданская война. В Москву из провинции приехало немало молодых поэтов и писателей.

Многие из них жили где придется и впроголодь.

Михаил Голодный написал стихи:

В стране Советов в кабаках

Живут голодные поэты.

Мы, четверо «молодогвардейцев» — Артем, Голодный, Светлов и я пошли в ЦК партии. Нас принял Николай Иванович Бухарин. Рассказали, что негде жить, Голодный прочитал стихи о «голодных поэтах». Бухарин схватился за голову и стал куда-то звонить.

Через пару дней на Покровке, 3 под общежитие освободили 2-й и 3-й этажи [1].

Молодежь, желая обособить общежитие от остального дома, называла свои этажи 1-м и 2-м.

Вскоре вся литературная Москва узнала этот адрес. Здесь жили известные в то время комсомольские поэты и писатели, сюда к ним захаживали Маяковский, Асеев, Багрицкий, Фадеев, Шолохов.

Трехэтажный угловой дом № 3 (по Покровке), № 7 (по Девяткину переулку), по архивным документам, значится как жилой с XVIII века. Дом имел одну необычную архитектурную деталь. Поскольку с 1891 года его владельцем был некто Куприянов, отставной капитан-лейтенант, член «Общества для содействия русскому торговому мореходству», то по его желанию, над третьим этажом была воздвигнута угловая башенка, напоминающая капитанскую рубку. С угла, будто в трюм, вела лестница в подвал, где был трактир.

Вход в дом, с небольшим балконом над ним, был с Покровки.

В отданной под общежитие «Молодой гвардии» части дома с конца XIX столетия и до 1923 года, по справочнику «Вся Москва», находились меблированные комнаты (по словам старожилов, «с девочками»).

Ближнюю к входной двери комнату на «первом» этаже занимал Артем, позже он получил смежную 11-метровую комнатушку. Соседом Артема был Виктор Светозаров. Самая большая угловая комната принадлежала поэту Ивану Доронину, остальные — Михаилу Голодному, Сергею Малахову, Сергею Маркову, Александру Ясному, Петру Незнамову.

«Весной 1923 года я заболела туберкулезом, — рассказывала мама, — Артем отвез меня на все лето в Крым, а сам уехал собирать материал для „России“. К осени здоровье мое поправилось, он заехал за мной, мы вернулись в Москву. К тому времени Артем перевез из Самары родителей и Васю[27].

Жили впятером в одной комнате. Когда родилась Гайра, некуда было приткнуть кроватку.

Конечно, обстановка для литературной работы была неподходящая, Артем жил в общежитии Брюсовского института на Домниковке, домой приходил повидаться, погулять с Гайрой на Чистых прудах.

С бабушкой и дедушкой мы ладили. Я работала на Электроламповом заводе и училась на рабфаке, они нянчились с Гайрой.

Когда у нас с Артемом произошел разрыв [мама кое-что нам рассказывала, но опускала подробности, мол, не каждое лыко в строку], я уехала с Покровки на Старокирочный, где мне от завода дали комнату. Бабушка уговорила меня оставить у них внучку.

Хотя мы разошлись и у Артема уже была другая семья, я все еще любила его, и мы долго не могли с ним порвать. Он бывал у меня на Старокирочном, иногда встречались на Покровке; с Гайрой и Васей провели часть лета в Геленджике…

Артем очень хотел сына, придумал ему имя — Ярмак. Но родилась Заяра.

Еще до ее рождения мы расстались, на этот раз окончательно, но дружеские отношения сохранились».

Из записок Гайры Веселой

Дом на Покровке цел и сейчас, а вот балкон, застекленная дверь которого служила окном меньшей комнаты, не сохранился. На этом балконе под присмотром дедушки я «гуляла», с него мы с Заярой смотрели первомайские демонстрации. Дедушка и бабушка переехали в Москву уже немолодыми и сохранили уклад жизни самарской слободки. Дедушка ходил в сатиновой косоворотке навыпуск, перепоясав ее узким ремешком. Зимой надевал полушубок и валенки с калошами. Бабушка носила длинные темные юбки, ситцевые кофты, которые сама и шила. Голову повязывала белым в горошек платочком, а когда шла в церковь к обедне, меняла его на красивый полушалок и надевала черную плюшевую «кобеднишную» жакетку.

Наш дом соседствовал с храмом Покрова Пресвятой Богородицы. Бабушка горько оплакивала его разрушение в 1930 году. (До сего дня на месте уникального памятника церковной архитектуры растет несколько чахлых деревьев).

В большой комнате с высоким потолком и двумя окнами, выходившими на Покровку, было две достопримечательности: голландская печка белого кафеля и большое, почти до потолка зеркало в черной деревянной раме. Оно висело над столом в простенке между окон и скрашивало непрезентабельность обстановки.

В углу комод, над ним перед небольшой темной иконой теплится лампадка. Сундук, платяной шкаф, две железные кровати, несколько табуреток и разномастных стульев — вот и вся мебель. На подоконниках — столетник и фикус.

Возле печки прислонены к стене ухваты, сковородник на длинной ручке и кочерга, рядом ведро для углей. На столе — всегда горячий медный самовар.

Бабушка с утра хлопотала у голландки, которую дедушка топил ежедневно (бабушка не признавала готовку на примусе в обшей кухне). Дрова покупали на дровяном складе, высокий дощатый забор которого примыкал к нашему дому со стороны Девяткина переулка.

Дедушка держал в сарае не только дрова, картошку и разный инструмент, но, как когда-то в Самаре, кур и поросенка.

Постоянно на знаменитые бабушкины щи — с мозговой костью и мучной подболткой, «кои (по словам отца) варить по-настоящему только на Волге и умеют», и особенные «самарские» пирожки с картошкой заходил кто-нибудь из соседей или гость отца; мне запомнился Алексей Крученых.

Дедушка и бабушка жили душа в душу.

Вот бабушка утром встает на молитву. «Господи, Боже мой…» — «Ну, не весь твой, чай, и мой маленько», — негромко, вроде бы про себя, говорит «безбожник» дедушка. Бабушка только укоризненно взглянет на него.

Отец полностью содержал родителей и, когда отлучался из Москвы, оставлял бабушке доверенность на получение его гонорара.

«Бывало, придет она в издательство, повязанная платочком, в длинной до пола юбке, — рассказывал нам художник Даниил Даран, — придет задолго до того, как откроется окошко кассы, степенно сидит и ждет».

Отец часто навешал родителей, а когда заболевал (его «трепала» малярия), приезжал «отлеживаться» на Покровку. Бабушка говорила, что малярией он болел с юности.

Раз приступ начался при мне. Отца вдруг начал бить озноб, губы посинели, лицо от сильного жара побагровело. Я очень испугалась.

Как-то зимой гулять на Чистые пруды меня повез на санках не дедушка, как обычно, а дядя Вася. Рядом шел отец. На бульваре нас сфотографировал уличный фотограф. Меня поставили на стул между папой и дядей. Это единственный снимок, на котором запечатлены вместе братья Кочкуровы.

В воспоминаниях бывших молодогвардейцев, живших в общежитии (быт остается за скобками), возникает картина их творческого содружества.

«Разговаривали мы с Артемом о том, как надо писать, — вспоминал Виктор Светозаров. — Вот, что примерно он говорил:

— Писатель должен работать так, чтобы его поэтическое воображение было свободно, не связано с идеей. Поэтическая фантазия — главное в творчестве. Сюжет — не главное; показать жизнь, эпоху — вот основное, и показать так, как он это понимает нутром.

Как-то я спросил Артема, когда он закончит повесть.

— Разве соловей знает, когда он закончит свою песню?..

Я напечатал „Три стены“ — рассказ, в котором описана суздальская тюрьма.

Ночью часов в 12 (жена уже спала) раздается стук в дверь. Входит Артем. Только что прочел рассказ, зашел поздравить, обнял» [2].

В общежитии проходили теоретические занятия по литературе. Лекции читали литераторы старшего поколения — Осип Брик, Николай Асеев, Виктор Шкловский. Для семинаров по технике стиха свою комнату предоставлял Михаил Светлов, по технике прозы — Марк Колосов.

Из воспоминаний Валерии Герасимовой

В комнату вошел, с нашей точки зрения, почти по-«нэпмански» одетый человек. На нем был аккуратный костюм, галстук, добротные штиблеты, помнится, даже с серыми гамашами (как у Макса Линдера!). Умные, чуть насмешливые глаза поблескивали за очками в роговой оправе. Это был наш руководитель «по прозе» Осип Максимович Брик.

Семинары с Осипом Максимовичем обогатили наше представление о мастерстве литератора, мы воочию столкнулись с подлинной, глубокой литературной эрудицией […]

Мы стремились постичь тайны литературного мастерства. Вспоминаю, как огромный, широкоплечий Артем Веселый, от которого так и веяло матросской «вольницей», обклеил все стены своей комнатки […] листками рукописи.

— Так все на виду, — угрюмо пояснил он. И переходя от стенки к стенке, яростно вытравлял все то, что, по его словам, «позорило» произведение: случайно «залетевшие» штампованные, псевдолитературные обороты, столь чуждые его свежей и смелой стилистике, по недосмотру проскользнувшие те или иные «красивости» беспощадно им вытравлялись. Свирепо «отжимал» Артем также ту мутно-розовую водичку, которой грешат столь многие произведения начинающих… [3]

ЛИТЕРАТУРНАЯ СРЕДА

Не только молодежные литературные объединения стали средой, в которой жил молодой писатель Артем Веселый. С начала 1920-х годов он вошел в круг старших известных литераторов.

«Из рассказов Артема о литературной жизни в Москве, — вспоминал ростовский писатель Павел Максимов, — было видно, что наиболее близкими ему людьми из писателей были Н. Н. Ляшко, А. С. Новиков-Прибой (которых он всегда уважительно называл не иначе как Николай Николаевич и Алексей Силыч), Феоктист Березовский, В. М. Бахметьев, Л. Н. Сейфуллина (ее он по-приятельски называл Сейфулихой)» [1].

Артем знакомится с Маяковским, тот дважды печатает его в журнале ЛЕФ [2].

Из воспоминаний Ольги Миненко-Орловской

Помнится, осенью 24 года Артем повел меня к Фурманову[28] на литературную вечеринку. Я видела Фурманова еще в Чапаевской дивизии в девятнадцатом году и несколько раз в Самаре. Вместе с Артемом мы прочли первый вариант «Чапаева».

В маленькой квартирке Фурманова в Нащокинском переулке мы появились первыми из приглашенных. Дмитрий Андреевич вышел к нам своей быстрой и легкой походкой, в штатском платье (таким я его еще не видала), по-прежнему юношески стройный и как будто даже помолодевший против девятнадцатого года. Он посмотрел на нас веселыми внимательными глазами и, пожимая руки, сказал с упреком:

— Вы, самые аккуратные, все же опоздали на шесть минут.

— Шесть минут — это чепуха, — сказал Артем, — я дни и месяцы пускаю по ветру.

Фурманов возмутился.

— Это преступленье, — сказал он. […]

Месяца два спустя Артем писал мне в Воронеж, где я училась в университете: «Работаю, как черт. Не выхожу из библиотек. Читаю о прошлом, чтобы осознать лучше сегодняшнюю действительность. Что-то делается со мной странное. С некоторых пор не могу слышать тиканья часов: физически ощущаю, как бегут минуты, и каждую жаль, хочется удержать. Все кажется, что я не успею сделать что-то важное…» [3]

В другой раз Ольга Ксенофонтовна вспоминала:

Зимой 1924 года из Москвы от Артема пришло письмо: «Роман закончен. Срочно требуется твое карающее перо. Приезжай. Режь, прессуй, просеивай через сито».

Необоснованное право резать и прессовать свое творчество Артем предоставил мне еще с 1918 года, когда я, в свои семнадцать лет, была литературным правщиком в самарской газете, а он, тогда еще полуграмотный парень, начинал пробовать в печати свое «дикое перо»[29], брал первые ноты «Большого запева»[30].

«Впрочем, — писал Артем, — тебе едва ли удастся разгуляться по страницам „Страны родной“.[…] „Страна родная“ — моя первая серьезная вещь и большая победа».

Я знала Артема, всегда остро неудовлетворенного своими вещами. На этот раз письмо дышало радостным возбуждением и творческой удачей.

Однако, когда две недели спустя я перешагнула порог его полутемной, узкой комнаты, я застала его совсем в другом настроении.[…]

— А насчет романа, Ольга, я тебе наврал. Никакой там особой победы нет. Какая там победа! И боя не было. Еще только маневры. Опять сырье и хаос. Размахнулся широко, гребнул мелко.

Я сказала, что это его фантазия и ненужное самобичевание.

Он ответил:

— Не думай, я зря себя не хаю. — И добавил, засияв глазами: — Вот Серафимович написал на ту же тему. Это вещь! Взлет к бессмертию! Слезы выжимает. Хорошие думы родит.

Он не дал мне даже отдохнуть с дороги, натянул на себя матросский бушлат, в котором ходил — грудь нараспашку — в двадцатиградусные морозы, и потащил меня к Серафимовичу.

Уже две ночи перед этим пропадал Артем у Серафимовича, слушая «Железный поток». На сегодня сговорились закончить чтение. […]

У Серафимовича были неожиданные гости. Я чувствовала, что мы пришли не вовремя. Но Артем сел в кресло, не обращая внимания на гостей, и заявил, что он не сдвинется с места, пока не дослушает конца романа, тем более, что он специально привел своего «критика-литературоведа», которому надо зарядиться пролетарским духом, раньше, чем приступить к разгрому «Страны родной».[…]

Александр Серафимович решительно не хотел в этот раз заняться чтением романа. Он дал Артему недочитанные главы, напечатанные на машинке, с условием вернуть на следующий день.

Всю ночь громыхал Артем, читая вслух страницы романа. Иногда он вскакивал и тяжелой походкой ходил по комнате. Он останавливался передо мной и, упираясь в меня невидящими глазами, спрашивал:

— Ты слышишь, Ольга, как они идут, идут… Ты видишь это человеческое море с босыми солдатами, почерневшими до костей, с младенцами, с бабами Горпинами… Буйное людское море в железных берегах. Вот этих-то берегов и не хватает мне!

Желая его успокоить, я сказала что-то о молодости, которая не любит скрупулезно думать.

Он засмеялся:

— Молодость! Хороша молодость в двадцать четыре года! Добролюбов в эти годы уже оттворил и помер. Нет, видно, прав Александр Серафимович, я еще сам не взял себя как надо под уздцы, по-настоящему в порядок не включился. Все на классовый нюх надеемся… А писателю нужны точные знания всех наук о человеке. [6]

Еще будучи студентом Московского университета, Артем Веселый, объясняя задолженность по зачетам, писал в деканат:

Моя литературная работа за 1925 г.:

«Красная молодежь» № 2 — отрывок из повести [ «Хомутово село»]

«Красная Новь» № 3 — тож [ «Страна родная» («Окно первое»)]

ЛЕФ № 3 — тож [ «Вольница. Буй»]

Альманах Недра № 7 — роман «Страна родная»

Реки огненные — отдельное издание

Книга рассказов выходит зимой

Роман = Страна родная = выходит отдельным изданием.

С 1930 года Артем Веселый стал постоянным посетителем литературного общества «Никитинские субботники».

В доме литературоведа Евдоксии Федоровны Никитиной регулярно, начиная с 1914 года, собирались писатели, читали свои новые произведения.

«Никитинские субботники» посещали А. В. Луначарский, Андрей Белый, Иван Новиков, Всеволод Иванов, Лидия Сейфуллина, Пантелеймон Романов, Николай Ляшко, А. С. Новиков-Прибой, Александр Фадеев, Леонид Леонов.

Осенью 1930 года на двух заседаниях «Субботников» Артем Веселый читал отрывки из «Гуляй Волги».

В обсуждении романа участвовали литературовед Дмитрий Благой, поэт Сергей Городецкий, историк литературы Сергей Шувалов, писатель Иван Новиков, Анатолий Луначарский (сын наркома просвещения) и некоторые другие. [7]

Евдоксия Федоровна Никитина посвятила Артему Веселому статью в книге «Беллетристы-современники».

«Задача исследователя, стремящегося указать определенное место в современной литературе творчеству Артема Веселого, очень трудна, — пишет Никитина. — Конечно ни один критик не станет отрицать таланта писателя и его роста» [8].

Судя по дарственным надписям на книгах, подаренных Артемом Евдоксии Федоровне, у них сложились дружеские отношения.

Евдоксии Федоровне Никитиной

мои радостные опыты.

1930 октябрь

АРТЕМ

[ «Пирующая весна»]

Евдоксии Федоровне

додарок

1930 ноябрь

АРТЕМ

[ «Страна родная»]

Евдоксии Федоровне Никитиной —

словолюбке и по=читательнице

красного письма

1931 весна

АРТЕМ

[ «Большой запев»]

Дорогой Евдоксии Федоровне

чем богат, тем и рад

ноябрь 1932

АРТЕМ

[ «Россия, кровью умытая»]

Дорогой Евдоксии Федоровне Никитиной

ливень моего сердца

автор

авг. 1933

[ «Гуляй Волга»]

Близким другом Артема был Алексей Крученых[31].

Крученых — на 13 лет старше. Иной раз Артем шутливо называл его «дядюшкой». Ко времени их знакомства в 1923 году Крученых был известным поэтом, Артем — автором лишь одной повести и нескольких рассказов. Но Крученых увидел самобытный талант молодого писателя; футуристу-словотворцу импонировал смелый подход Артема к работе над языком.

«Литературный и народный язык, неологизмы, блатные и звукоподражательные словечки — все свежо и задорно! — писал он в книге „Заумный язык…“ […] — У Артема полновесна каждая строчка, хочется ее перечитывать по нескольку раз» [9].

Артем и Крученых часто встречались, посылали друг другу коротенькие записки с приглашением вместе пообедать или просто повидаться.

Выразительны надписи на книгах, сделанные Артемом:

А. Крученых

сартоморталисту слов

1925 г.

А. Крученых — золотослову

1926 г.

Знаменосцу старого, но

не старящегося

футуризма

А. Круче

ны

ху.

1927 г.

Алику Крученых.

Другу верному и неизменному.

1932 г.

Миленький Хорошенький,

Крученых Алешенька

(из моей поэмы).

Лежу в больнице,

где бледны лица.

Некое десятилетие[32].

(1934 г.)

На экземпляре «Гуляй Волги», вышедшей третьим изданием:

Алику Крученых —

многословному потомку

славных разбойников —

дарю книгу сию,

доработанную

8 новыми страницами.

1934, октябрь.

Артем весьма оригинально указывает адресат на открытке, посланной им из Ялты:

Москва, центр. Мясницкая 21, кв. 51

Славному поэту А. Крученыху.

Привет тебе краснослов и страстно — причудник поэтических страстей. Я лентяйничаю, [слово неразборчиво под почтовым штемпелем] в подражание Велемировскому «Саду» задумал поэму, разумеется, в прозе. Недели через три — увидимся, приеду в Москву.

9 апр.1928

На всю жизнь их связали, кроме взаимной симпатии, общие литературные пристрастия. И, прежде всего, любовь к Хлебникову.

Крученых ввел Артема в «Группу друзей Хлебникова».

Юбилей нового литературного течения Крученых отметил изданием сборника «15 лет русского футуризма» (1928 год).

Вступление к сборнику написал Артем Веселый:

ПРИЗЫВ

Велимира Хлебникова знают немногие, и те немногие знают о поэте немногое: чудак, каббалист, человек не от мира сего, десяток случайных стихотворений, одна-другая сплетня — этим круг познаний замыкается.

(Если Хлебникова мало знали и раньше, то современная молодежь и вовсе понятия не имеет об этом изумительном поэте)[33].

Мудреного мало — Хлебникова не печатают…

Хлебников — фантаст с глазами ребенка.

Хлебников — поэт орлиного размаха.

Хлебников — шахматист слова …

Хлебников — инженер стихотворного дела.

Хлебников — зерно человека будущего […]

Долг всех товарищей, лично знавших Хлебникова, выбрасывать ракеты его строк в свет.

Кто не может печатать, пусть присылает весь материал А. Крученых […]

Гизы[34] не печатают, когда сможем, напечатаем сами.

Крученых уже выпустил 5 книг Хлебникова.

Артем Веселый

12 октября 1927 г. [10]

Знавшие Хлебникова рассказывали об удивительно небрежном отношении создателя русского футуризма к своим рукописям. Он складывал листки со стихами в наволочку либо мешок, теряя их в постоянных переездах, и, не заботясь об авторском праве, не участвовал в публикации своих стихов в разных сборниках, журналах и газетах. Разыскивать рассеянные повсюду творения Хлебникова было непросто.

Тираж каждого выпуска «Неизданного Хлебникова» был невелик — 95–150 нумерованных экземпляров. Среди добровольцев, переписывавших тексты для стеклографа, были Н. Асеев, Артем Веселый, Василий Каменский, Валентин Катаев, А. Кручных, П. Незнамов, Юрий Олеша, Борис Пастернак, Татьяна Толстая. Художники К. Зданевич, И. Клюн, И. Терентьев оформляли обложки и иллюстрировали отдельные выпуски.

Члены «Группы друзей Хлебникова» призывали продолжать поиски наследия поэта.

В предисловии к 23 выпуску друзья Хлебникова писали:

«Твердо известно, что в разных руках имеется много неопубликованных вещей Велимира […]

Хлебников и сейчас в известной степени остается неизданным!

Июль 1933

Москва

Павел Васильев

Артем Веселый

А. Крученых

Ю. Олеша» [11]

С 1928 по 1933 годы «Группе друзей Хлебникова» удалось найти не менее тысячи прежде неизвестных строк поэта и издать 30 стеклографированных выпусков.

Артема заинтересовало использование Хлебниковым приема полиндрома.

Алексей Крученых писал о полиндромах:

Читайте справа налево или слева направо — получится одно и то же. Никакой черной магии, одна ловкость рук. Такое вот, примерно, отношение к перевертню было, пока не появился огромник Хлебников […]

150 строк — перевертней — поэма «Разин». Поэма Хлебникова — единственная в литературе большая вещь, построенная на приеме перевертня.

Справа налево и слева направо гремит огромный бунт Степана Разина:

Утро чорту

сетуй утес,

мы низари летели Разиным.

Этот прием дает максимум звуковой насыщенности, поэма — сплошная рифма: все время одна половина строки является обратной рифмой другой половины (стык).

Как хорошо заметил Артем Веселый:

— «Хлебников — это зеркало звука».

Это лучшая характеристика перевертня [12].

Артем Веселый не упускал случая поговорить о Хлебникове с молодыми писателями.

Из воспоминаний Льва Правдина

Про Хлебникова он сказал так: «Умел слово донага раздеть».

— С непривычки трудно его читать, — осторожно заметил я, потому что читал Хлебникова мало, и ничем он меня не увлек.

— А он не для чтения, — проговорил Артем. — Он для удивления и для восхищения. Писателям, молодым особенно, нужен Хлебников, а то очень уж гладко стали писать. [13]

«В один из вечеров, — вспоминал Павел Максимов, — Артем долго рассказывал мне о Хлебникове, его взглядах на слово и его работах. Говорил, что считает его гениальным, хранит его поэмы, знает их наизусть» [14].

Личностью Велимира Хлебникова Артем Веселый интересовался всю жизнь.

Григорий Григорьев рассказывал, с каким напряженным вниманием слушал Артем в 1936 году его воспоминания о знакомстве с Хлебниковым и просил припомнить подробности «все до ниточки».

В стихотворении в прозе «Пушкин» (1937 год) Артем Веселый писал:

Пушкин и Хлебников — мои любимые поэты.

С юности и до последнего вздоха.

«ДИКОЕ СЕРДЦЕ»

Гражданская война. В Новороссийске белые, в горах Причерноморья — лагерь партизанского отряда.

Подпольщица Фенька, «совсем еще девчонка», и ее возлюбленный «керченский рыбачок» Илько по заданию подпольного партийного комитета Новороссийска отправляются в горы для связи с партизанами.

Проводником зеленец[35] Гришка Тяптя, парень оторви да брось. Английская шинелишка небрежно накинута в один левый рукав, азиатская папаха на затылке. […]

На груди три банта — красный, зеленый, черный.

Разгладил Гришка банты, разъяснил:

— Красный — свет новой жизни, заря революции… Зеленый — по службе… Черный — травур по капиталу… [1]

Командиру отряда необходимо отлучиться в Новороссийск.

У кухни в розлив обеда заспанный писарек выкричал:

ПРИКАЗ

по красно-зеленому партизанскому отряду

По случаю секретного отъезда моего в неизвестном направлении, своим заместителем по части строевой, на короткий двухдневный срок, назначаю Григория Тяптю, а комиссаром — вновь прибывшую товарища женщину, строго приказываю не волноваться, хотя она и женщина. Пункт второй за недостойное поведение, то есть грабеж и бандитизм, припаять по двадцати горячих товарищу Павлюку и Сусликову Дениске из первой роты. Долой!.. Да здравствует!.. Подлинное, хотя и без печати, но вернее верного. Ура!

Между Фенькой и Гришкой, как и следовало ожидать, возникает конфликт: она требует выставить караулы, он возражает: «ни яких караулов не треба». Фенька с добровольцами уходит в караул «в мерзлую ночь». Наутро Гришка, собрав вокруг себя горстку смутьянов, потребовал у Феньки спирту. Она отказала.

Помитинговали-помитинговали и порешили: шлепнуть комиссаршу. […] Всем выпить хотелось.

Илько с помощью бойцов отбил Феньку. Командир отряда, вернувшись из города, отсылает Феньку и Илько из отряда: «с тюрьмой дело на ходу, и в городе люди нужны»[36].

В городе Комитет поручает Илько ликвидировать начальника новороссийской охранки. Покушение не удалось.

Порубленного, избитого Илько за руки, за ноги тащили по тюремному коридору. Голова билась о ступеньки, мела пол. Ржаво тявкнул замок. Пахнуло кислой вонью, холодным камнем.

С размаху щукой в угол. От ревущей боли и холоду очнулся. С великим трудом поднялся на ноги. Зализал в деснах осколки зубов. От слабости прислонился к стенке и — навзрыд.

О тюрьма — корабль человеческого горя — непоколебимая, как тупость, ты плывешь из века в век, до бортов груженая кислым мясом и человеческой кровью… Крепость тиранов, твердыня земных владык, не нонче-завтра мы придем, мы кувырнем тебя, раздергаем тебя по кирпичу и на твоих смрадных развалинах будем петь, будем плясать и славить солнце.

На допросах Илько держался стойко, «на допрос — на ногах, с допроса — на карачках». Между тем Фенька, готовившая налет на тюрьму, сама «завалилась». После очередного допроса Илько бросили в камеру.

На койке, из-под груды тряпья, рыжий затылок.

— Фенька… Фенька.

Стонать перестала.

Приподнялась […]

За ухом потемнели рыжие волосы, спеклись в лепешку, и щека Фенькина чем-то проткнута.

Стукнул засов.

Ленивая дверь ржаво зевнула.

В камеру входит «вялый офицер» с солдатами, он «требует от Илько пустяков: кое-кого назвать и пару-другую адресов».

Илько молчит. Офицер грозит отдать его «девицу» взводу солдат.

Илько шагнул вперед.

Звонкий голос толкнул его в грудь:

— Не смей!

— Прекрасно, — повернулся офицер к солдатам и скомандовал: — Сыромятников, начинай!

Сыромятников передал ружье товарищу и, торопливо перекрестившись, схватил Феньку за волосы, отгибая голову назад. […]

Партизанская кровь замитинговала в Илько. Закружилось, завертелось все в глазах.

— Стой! Ваше благородие, скажу…

— Молчи! — отчаянно крикнула Фенька.

— Ваше благородие… Все скажу, я, я …

Разбегаются мысли, как пьяные вожжи. Не соберет Илько мыслей, шатается Илько и видит вдруг: обняла Фенька стражника за шею крепко-накрепко, а другой рукой за зеленый шнур, за кобуру, за наган и — первую пулю в него, в Илько.

В эту минуту в тюрьму ворвался отряд зеленых. Арестанты бежали в горы. Феньку спросили, почему не видно Илько.

Фенька вскинула сползавший с плеча карабин и ответила:

— Загнулся наш Илько. Сердце у него подтаяло.

В огне броду нет.

Мама рассказала:

«Однажды я проснулась среди ночи, Артем сидел за столом, заваленном рукописями. Окликнула его, он обернулся, и я увидела, что он плачет.

— Артем! Что случилось?!

— Послушай, — сказал он.

И прочел последнюю страницу „Дикого сердца“».

Критика отмечала возросшее за год мастерство Артема Веселого.

Александр Гербстман писал:

«Уже почти нет типографских ухищрений, слова говорят сами за себя, сравнительно с „Реками огненными“ мало „зауми“ — новых словообразований, имеющих не логический, а лишь звуковой смысл, но речь нервна, содержание — сжато, насыщенно […]

Артем Веселый насквозь пронизывает свою прозу образами — сочными, выразительными: „парус был налит пылающим ветром“, „трепалась портянка задорным собачьим ухом“, „вилась Фенька в мужиках, как огонь в стружках…“» [2]

Большую часть статьи «Артем Веселый» критик И. Крути посвящает анализу рассказа «Дикое сердце».

«Артем Веселый не знает статики событий. Он весь в движении, в порыве, в горении, в сотне переплетающихся дел, в тысяче забот. Он слышит ход революции и чувствует ее бурный темп […]

Если в „Реках огненных“ и „Вольнице“ Артем Веселый фиксирует кипение революции, ее разгул, то в „Диком сердце“ им делается первая попытка показать ее организованность, захватить в поле своего творчества уголок жизни тех масс, которые революцию делали и которые выдвинули из своей среды незаметных, но подлинных героев […]

Артем Веселый не был бы художником, если бы он не увидел и не отметил те отрицательные явления, которые должны породить лишения, голод и холод среди разношерстной повстанческой массы. Но он еще художник-революционер и потому знает, что недовольство комиссаршей, требование спирта и прочее — все это — второе, маловажное, преходящее, что в часы боя уйдет на задний план мелкое и случайное, что умеющие так страдать, так чувствовать и так любить, сумеют побеждать.

„Слышим — опять каратель идет, надо в лес подаваться. И увяжись за мной Марька. Никак не хотит дома оставаться. И упрашивал ее. И умаливал.

— Не останусь, да не останусь.

У нас меж собою уговор был — чтоб бабой в отряде и не пахло. Чево тут делать? С версту от станицы умотали…

— Вернись, скаженная!

— Смертынька моя… Убей, не вернусь.

Заморозил я сердце. Сдернул карабин с плеча.

Трах… И ускакал товарищей догонять“.

Вот кого увидел среди партизан Веселый, и хотя эта исключительная фигура в самом повествовании не играет руководящей роли, она и все те, о которых Веселый только упоминает вскользь, именно они являются истинными героями» [3].

Отклик на «Дикое сердце» появился в парижском журнале:

«Артем Веселый внес в русскую литературу очень своеобразный прием, — писал рецензент. — Он отказался от изображения личностей, от психологических переживаний героев, даже от сюжета с его завязкой и развязкой, порвал с традицией прошлого большого искусства, остался с одним голым „коллективом“, с толпой революционных солдат, матросов, партизан — и сумел в этой пустыне создать несколько значительных вещей. Но, с течением времени, в самом процессе творчества Артем Веселый почувствовал опасности повторений (ибо толпа чаще всего однообразна в своих проявлениях и разнообразны только индивидуальности) и обратился к поискам героя. Пока же — в этих поисках — он облюбовал себе одного героя, которого стал воплощать во многих лицах, разнообразя их небольшими индивидуальными чертами. Это человек, рожденный и воспитанный революцией, крепкий, стальной, готовый каждую минуту умереть или лишить другого жизни (будь это даже лучший друг или любимая женщина) — одним словом, это один из тех, которым посвящал свои баллады Н. Тихонов.

Гвозди б делать из этих людей, —

Не было б в мире крепче гвоздей!

„Дикое сердце“ А. Веселого очень сильный и жестокий рассказ. После И. Бабеля и Вс. Иванова нас трудно удивить чем-нибудь жестоким и беспощадным. Но „Дикое сердце“ все же поражает. Тяжелый, бесчеловечный, казалось бы, рассказ. Но чем бесчеловечнее поступки людей, тем сильнее человеческие страсти, тем выше и яснее человеческая боль […]

Рассказ написан, как всегда у Веселого (тут он соприкасается с Б. Пильняком), отрывочно, хаотично: мысли и слова не вытекают одни из других, а врываются откуда-то и идут навстречу ворвавшимся, новым. Эта разорванность стиля передает волнение и отрывистое дыхание автора.

Правда, стремление изобразить красочно шум голосов, передать звуки человеческих восклицаний, для которых нет в азбуке букв, приводит иногда А. Веселого к таким, например, фразам: „бра — зна…“ (рассказ Гришки).

Но прекрасное знание русских областных наречий, поговорок и народных песен искупает эти отдельные неудачи языка.

Очень характерно, что рассказ, начатый хаотично и смутно, постепенно, к концу — когда автору уже не до стилистических, если хотите, манерностей, — проясняется и становится совершенно ясным. „Дикое сердце“ у Веселого с сюжетом и, если все же без завязки, то, во всяком случае, с развязкой и при этом драматической (мелодраматической?).

„В огне броду нет“.

Так кончается „Дикое сердце“. Но это только один из эпизодов жизни этих жестоких, „диких сердец“. Неблагодарная (и не стоящая благодарности) вещь пересказывать содержание рассказов А. Веселого, поэтому мы ограничимся передачей одного эпизода в котором мы предоставляем говорить самому автору.

Есть в „Диком сердце“ одно место, одно лирическое отступление, в котором А. Веселый контрабандным путем вложил всю свою (и нашу) ненависть ко всякому насилию человека над человеком. Будущий свободный историк оценит смелость этих слов Веселого:

„О, тюрьма — корабль человеческого горя…“» [4]

«СТРАНА РОДНАЯ»

Как-то Артем Веселый сказал: «Жизненных впечатлений у меня значительный запас, надолго хватит черпать». События 1918–1919 годов в Самарской губернии — охватившие многие ее уезды, послужили Артему Веселому материалом для повести «Страна родная». Старожилы Мелекесса узнавали в Клюквине свой городок. Некоторые герои повести имели реальных прототипов. Мария Николаевна, вдова Якова Егоровича Пискалова, бывшего председателя уездного исполкома Мелекесса, говорила нам:

«Клюквин-городок — это наш Мелекесс. Капустин списан с Пискалова, а Сапунков — это вылитый Тараканов, тот тоже раньше был приказчиком у купца. Он был парень малограмотный, но большой любитель митинговать — как уйдет на базар, то до ночи. А потом, когда Пискалову расскажут, что он там наговорил, так Яков Егорович за голову хватается.

Артем Веселый подарил мужу „Страну родную“ с надписью „Одному из первых организаторов советской власти в Мелекессе“» [1].

Уездный город тех лет:

Заборы ломились под тяжестью приказов: «На военном, впредь, строго, пьянство, грабежи, виновные, на основании, по законам вплоть до расстрела» […] Единственный в городе авто круглые сутки считал ухабы: комендант, ревком, чека, вокзал, телеграф, ревком, чека […]

На Казанскую торжественно, в потоке музыки приплыл старый уисполком. Подводы с эвакимуществом растянулись на квартал: связки дел, ободранные шкафы, заржавленные машинистки, древние бухгалтеры, жены ответственных. Ревком исполкому передал всю полноту власти.

Машина на полный ход […]

Улицы кувырком: Бондарная — Коммунистическая, Торговая — Красноармейская, Обжорный ряд — Советский, Вшивую площадь и ту припочли, — сроду на ней галахи в орлянку резались, вшей на солнышке били — площадь Парижской Коммуны[37].

В председателе Клюквинского уездного комитета большевистской партии и редакторе местной газеты Павле Гребенщикове угадываются некоторые черты самого автора.

Гребенщиков умеет говорить с рабочими и в критических обстоятельствах готов действовать.

Прекратило работу депо. Причина забастовки: два месяца рабочие не получали пайка, хлеба не видели целую неделю.

Председатель укома часто бывал в железнодорожных мастерских, его уважали, бывало, советовались, но теперь сразу опрокинули бурей свистков и ревом:

— Долой!

— Проухали революцию!

— Ишь моду взяли!

— Слов нет, до хорошего дожили.

— Ни штанов, ни рубах…

На злую реплику кузнеца: «Языком не надо трепать… Понянчил бы вот кувалду, другое бы запел», Гребенщиков, знакомый с кузнечной работой, встал к наковальне.

По тому, как он держал клещи и орудовал ручником, опытному глазу было видно, что дело ему не в диковинку, и кузнецы сдвинулись ближе, одобрительно загудели, подавая советы […]

Обливавшийся потом Павел ударил в последний раз и бросил кувалду. Товарная рессора была готова.

Кто вздохнул, кто засмеялся, кто заговорил. Старик хлопнул молодого кузнеца по плечу:

— Молоток.

Гребенщиков выходил из цеха, уверенный, что утром рабочие примутся за работу.

Исполнительная власть Клюквина в руках Ивана Павловича Капустина. Капустин — уроженец села Хомутова. Круглый сирота, он рано познал нужду.

Капустин скликал со всей волости красную гвардию, водил ее на казаков, сколачивал первые комбеды, делил землю, судил и рядил, веял по ветру душеньки кулацкие, дрался с чехами […] и теперь ворочал всем уездом.

Лицо Капустина тяжелое, мужичье, будто круто замешанный черный хлеб. Все дела, и большие и малые, он делал с одинаковой неторопливостью, со спокойным азартом. […]

В доме коммуны, где жили все ответственные, комната Капустина всегда пустовала, в исполкоме он работал, ел и спал.

Капустин из тех коммунистов, кто действительно понимает народ. В доверительном разговоре с Гребенщиковым он «начал выматывать из себя обиды»:

— Декреты мы писать пишем, а мужика не знаем и знать не хотим. Где надо срыву, а где исподволь. Окажи мужику уважение, капни ему на голову масла каплю, он тебе гору своротит. […] — «Дай хлеба», и хлеба дают. Ворчат, а дают. Через месяц всю разверстку на сто процентов покрыли бы, а нонче прибегает ко мне Лосев [продкомиссар], бумажонки кажет. Вот, говорит, в центре вышла ошибка в расчетах, и приказано нам собрать дополнительной разверстки два миллиона пудиков…

Приведя несколько примеров головотяпства местных работников, Капустин заключает:

Вот, Пашка, какими картинами засоряется русло, по которому должно проходить быстрое течение советской власти.

В Клюквине немало колоритных фигур.

Заведует отделом управления вчерашний телеграфист Пеньтюшкин.

Полу-юноша, полу-поэт, он всегда изнывал от желания творить: то подавал в чеку феерический проект о поголовном уничтожении белогвардейцев во всероссийском масштабе в трехдневный срок, то на заседании исполкома предлагал устроить неделю повального обыска, дабы изъять у обывателей всяческие излишки […] Последнее время Пеньтюшкин лихорадочно разрабатывал проект о новых революционных фамилиях, которыми и думал в первую очередь наградить красноармейцев, рабочих и совслужащих…

Промышленностью в городе ведает Сапунков, вчерашний приказчик богатого купца Дудкина, к которому «краснощекий молодец» втерся в доверие.

Дудкин откупил его от солдатчины, обласкал, пустил в свой дом и прочил поженить на прокисшей в девках старшей дочке Аксинье. Вскорости открылась революция и вышибла из-под старика Дудкина сразу всех козырей, а умному человеку и при революции жить можно. За полгода купцов приказчик перебывал в эсерах, анархистах, максималистах и перед Октябрем переметнулся к большевикам.

«Я люблю писать о мужиках», — сказал Артем Веселый писателю Сергею Бондарину.

Деревня — главное действующее лицо «Страны родной».

Над оврагом деревня, в овраге деревня, не доезжа леса деревня, проезжа лес деревня, на бугре деревня и за речкой тож. Богата серая Ресефесерия деревнями […].

Деревня деревне рознь.

Вот Хомутово село:

Широко в размет избы шатровые, пятистенные под тесом, под железом. Дворы крыты наглухо, — сундуки, не дворы. Ставеньки голубые, огненные, писульками. В привольных избах семейно, жарко, тараканов хоть лопатой греби. Киоты во весь угол. Картинки про войну, про свят гору Афон, про муки адовы. И народ в селе жил крупный, чистый да разговорчивый […].

А вот Урайкино:

В стороне от тракту, забросанное оврагами, лесами и болотами, проживало Урайкино село. […]

Дремало Урайкино в сонной одури, в густе мыка коровьего, в петушиных криках. Избы топились по-черному, прялки-жужжалки, лучинушка, копоть, хиль, хлябь, пестрядина. Редка изба ржанину досыта ела, больше на картошке сидели. Ребятишки золотушные, вздутые зайчьим писком.

Земля — неудобь, песок, глина, мочажина. Лошаденки вислоухие, маленькие, как мыши. Сохи дедовы. […]

В писаные лапти подобутое, лыком подпоясанное, плутало Урайкино в лесах да болотах, точили его дожди, качали ветра. […]

В революцию без шапки, с разинутым ртом стояла деревня на распутьи зацветающих дорог, боязливо крестилась, вестей ждала, смелела, орала, сучила комлястым кулаком.

— Земля… Слобода…

Вместе со свободой пришли новые люди.

Алексей Савельич Ванякин избран членом президиума Клюквинского волостного правления.

Он, старый пьяница, переломил себя — пить бросил. От природы человеку неглупому, наделенному большой практической смекалкой, ему цены не было. На неходовой исполкомовской работе тошно показалось, и он бросился в деревню, за хлебом.

Подвижной, как сухой огонь, старый пекарь Ванякин лазил по району, собирая мужицкую дань. Никто не видал, когда он спит, ест. Прискачет — ночь-полночь — и прямо к ямщику.

— Запрягай!

— Хоть обогрейся, товарищ, — бабы вон картошки с салом нажарят, а утром, Бог даст…

— Давай, запрягай, живо!

Переобуется, подтянет пояса потуже и поскачет в ночь. […]

К богатым мужикам Ванякин был особенно немилостив; деревня боялась его, как огня палящего, и не было дороги, где бы его не собирались решить, но он только посмеивался и отплевывался подсолнухами; семечки грыз и во время речей, и на улице, и в дороге, не боясь ни мороза, ни ветра.

За крутой характер, за семечки и любовь к шибкой езде деревня окрестила его «Бешеным комиссаром».

Ванякин, зная, что хомутовцы придерживают хлеб, а глядя на них, и соседние волости не торопятся с разверсткой, собрал комбедчиков, партийцев и председателей волостных советов. Он рассказал им про положение на фронтах, «про заграничную революцию».

Кругом выходило хорошо, но советская власть все же пребывала в плачевном положении, потому что хлеба не хватало, а саботажу — во, хоть завались […]

Ванякин размотал еще речь и опять подвел:

— Граждане, надо учитывать критический момент республики. Попомним заветы отца нашего Карла Маркса, первеющего на земле идейного коммуниста… Еще он, покойник, говаривал: «Сдавай излишки голодающим, помогай красному фронту».

Советчики переглянулись и полезли в карманы за кисетами:

— Надо подумать.

— Культурно подумать.

И комбедчики в голос подняли:

— Думат богатый над деньгами, нам думать не с чем.

— Давай раскладку кроить.

— Погодь…

— Хле-е-еб?

Нам ваш Карла не бог.

Сельский мир раскололся. Беднота упрекала кулаков в том, что те занимаются спекуляцией и скот кормят пшеницей. Кулаки уговаривали крестьян не давать хлеба:

— Мужик ниоткуда ни одной крошки не получат, отними у него остатный хлеб, без хлеба мужик — червяк, поворошится, поворошится и засохнет… И вы в городу долго не продышите, передохнете, как тараканы морены. Все на мужичьей шее сидите […]

И орали и ругались, выходя только за порог до ветру, двое суток.

Все село под окошками слушало.

Выплыло на свет много такого, от чего сам Ванякин ахнул. Из скупых рассказов татарских и чувашских делегатов удалось уяснить, что главную тяготу разверстки волисполком переложил на глухие деревушки, откуда уже было вывезено по двадцати пяти, вместо шестнадцати пудов с тридцатки; там давно люди ели дубовую кору, скотины оставалось по голове на двенадцать дворов, да и та от бескормицы подвешивалась на веревки и дохла.

Списки обложения пришлось пересоставлять сызнова, и на третьи сутки, выкачавший весь голос, Ванякин просипел:

— Шабаш… Разъезжайтесь до завтрева по домам, поговорите со своими обществами. Решайте, добром будем делаться или откроем войну…

Прошли сроки, назначенные Ванякиным, а хлеб мужики не везли. Они надеялись на скорую распутицу: дело шло к марту.

Хлеб у зажиточных крестьян Ванякину пришлось отбирать силой.

Продотрядники сбивали замки с амбаров и «зерном наливали мешок за мешком под завязку».

Положение в деревнях Поволжья вызвало недовольство крестьян. В Самарской губернии в марте 1919 года началось восстание. Оно получило название «чапанная война» (чапан — крестьянский кафтан).

Штаб восставших находился в селе Новодевичье Мелекесского уезда… Именно в таких крупных селах кулакам удалось склонить на свою сторону середняка и даже часть бедноты, такие села не без успеха сопротивлялись проведению хлебной монополии, сборам денежного и натурального налога, мобилизации в Красную армию.

Крестьянский мятеж и его подавление стали темой последней части «Страны родной». «Чапаны» под предводительством Митьки Кольцова пошли на Клюквин. Опасаясь, что город будет взят восставшими, советские власти начали эвакуацию.

Ревком мобилизовал рабочих, передал на фабрики оружие, призвал на помощь городу сельских коммунистов и приказал вывезти собранный по разверстке хлеб, «возложив ответственность за всю операцию на Гребенщикова и Ванякина…»

Гребенщиков успел организовать погрузку вагонов, отправить из города состав с хлебом — и получил пулю саботажника.

Хлебный маршрут, прибавляя гулкий шаг, уходил на север, увозя с собой на крыше одной из теплушек председателя клюквинского укома с разможженной головой […]

С далекого севера, встречь хлебным маршрутам, в дребезжащих теплушках накатывались красные полки […]

Под Клюквиным ударились.

Город подмял деревню, соломенная сила рухнула, и восстанцы, бросая по дорогам вилы, пики, ружья, на все стороны бежали, скакали и ползли, страшные и дикие, как с Мамаева побоища…

Страна родная… Дым, огонь — конца-краю нет…

В 1925 году в журналах «Красная Новь» и «ЛЕФ» печатались отрывки из «Страны родной», полностью роман вышел в сборнике «Недра».

Публикация в сборнике встретила цензурные придирки, автору пришлось давать объяснения. По этому поводу Артем Веселый писал редактору — издателю Николаю Семеновичу Ангарскому[38]:

Сегодня был в Главлите[39]. Отзыв Мордвинкина о «Стране родной» таков:

1. Слишком сгущены мрачные краски.

2. Недостаточно выявлены «светлые» типы.

3. Художественную ценность вещи признает.

4. Вещь не производит целостного впечатления.

Последнее замечание вполне понятно, так как Мордвинкин читал только девять глав.

«Мрачные краски»!? Что делать, в 18–19 году наряду с ярким было немало и тяжелого, мутного. Кроме того, настоящее утверждение неверно, потому что в романе даны и положительные типы революции (Капустин, Гребенщиков, Ванякин, Гильда), да и вопрос этот не так прост: дать в художественной вещи абсолютно положительные или отрицательные типы — невозможно, это дело агиток, в объективном освещении все плюсы и минусы захлестываются в узел и прочее — вам это прекрасно понятно.

Итак.

1. Дочитайте роман (две главы).

2. Дайте почитать еще, кому найдете нужным.

3. Я со своей стороны уже дал читать члену ЦКК[40] и, если будет нужно, отнесу Куйбышеву, хотя последнего делать мне бы не хотелось, так как он перегружен сверх всякой меры.

4. Лебедев-Полянский заявил Леонтьеву[41], что мой роман пущен по партийной линии. Что это значит? Позвоните ему и выясните. Во всяком случае я как коммунист всегда готов нести ответственность за свои писания.

11 марта [1925] [2].

«Есть на старой московской улице Плющихе, на углу Долгого переулка, неприметное серое здание, из тех, что до революции назывались „доходными домами“, — писал журналист Г. Григорьев. — Ничем не примечательный дом. А ведь на плане литературной Москвы, будь таковой вычерчен, его надо было бы особенно выделить. Здесь, в квартире на верхнем этаже, частыми гостями бывали Леонид Андреев и Серафимович, Бунин и Артем Веселый, Алексей Толстой и Сергеев-Ценский, Андрей Белый и Брюсов, Ольга Форш и Никандров. […]

Имя хозяина этой квартиры Николая Клестова-Ангарского связано с годами становления советской литературы, с деятельностью большой группы дореволюционных русских писателей…» [3]

Из воспоминаний Марии Ангарской

Редколлегия «Недр» обычно собиралась у отца дома. В его кабинете читали рукописи. Бывали Вересаев, Артем Веселый, Иван Катаев, Глинка, Малышкин, Слетов, Зарудин, Никифоров, Тренев.

Рукописи обсуждались тщательно, высказывались чистосердечные мнения. После читки все переходили в столовую, где уже был накрыт стол. Пили за литературный успех прочитанной вещи. Часто пела Барсова. Это была интересная, интеллектуальная среда, в которой тон задавал Ангарский.

Ангарский как издатель был очень строг, его все боялись. Он даже Вересаеву не давал редактировать «Недра». Пройти «через Ангарского»

было трудно. Но Артема он ценил и печатал, значит, Артем писал хорошо.

Артем любил бывать у нас. Одно время, когда отец уехал в командировку за границу, Артем жил у него в кабинете и что-то писал там, возможно, «Россию» [4].

По-разному оценивали «Страну родную» критики.

Д. Горбов:

«Веселый обладает способностью чувствовать жизнь толпы — крестьянской, красноармейской, рабочей, бабьей, — умением расслышать в ней различные голоса, сливающиеся в один голос, и увидеть разные лица, сливающиеся в одно лицо. […]

Дар изобразительности составляет главную ценность „Страны родной“. Она-то и заставляет нас поставить этот роман в первый ряд произведений пролетарской литературы, оставленных нам этим годом [1925-м] как ценное наследие» [5].

К. Локс:

«Правда, тема стихийной России давно уже всем надоела. Надоела-то она надоела, а все-таки осталась, и Артем с этой темой справился лучше других. Ну, можно ли требовать от такой книги уставной композиции или правильно „развертывающегося сюжета“?

Люди тонут на каждой странице, намечается какая-то как будто длительная биография, тут же она забыта, орет и беснуется толпа, опять биография, опять толпа.

Какая-то связь между тем налицо и при этом крепкая, не растрепанная. События чередуются умело, по силе впечатления и контрасту. А нет биографической связи, — пожалуй, это даже и правильно. Попробуй он заострить свою повесть на сюжетной биографии — все сразу бы провалилось, потому что психология не его дело и вышла бы скучной. Герои стали бы героями, начали рассуждать, управлять событиями, и „Страна родная“ сразу бы потускнела среди книжных, вычитанных фраз. Такая опасность кое-где чуть-чуть проглядывает, но спасает юмор и любовь к бестолковщине. Спасают еще и богатые словесные средства. Синтаксис весь построен на короткой, стремительной фразе, на изобретательных свойствах богатейшего русского глагола: „с севера из рукавов лесных дорог сыпались обозы со штабами, ранеными. С далеких Уральских гор задирала сиверка. Остро пел жгучий, как крапива, ветер. Хмурь тушила день, садилось солнце на корень“. „С лесных болот задумчиво брели кисельные туманы“» [6].

Прозаик и критик Иван Васильевич Евдокимов[42] в письме Артему Веселому 10 июня 1926 года писал:

Прочитал, Артем, «Страну родную». Впечатление я вынес тяжелое. Книга твоя мрачная, жестокая, дикая. Ерунду про тебя писала критика. В книге твоей та же Гоголевская Россия, только прожившая еще одну сотню лет. Мрак, мрак, кошмар!

Картину революции ты дал крепко, во многих местах незабываемо. Как настоящий художник ты не подслащал свою книгу благонамеренностью, но ты слишком объективен — и твоего отношения ко всему тобой созданному нет. В конце концов у тебя нет ни одного типа, ни одного человеческого лица, о котором можно было бы сказать — вот это его любимец, вот с ним связано мировоззрение Артема. […]

Язык твой сочен, краснощек, слова круглые, можно ощупывать их грани, но ведь великорусский языковый запас — это океан слов — и досадны и часто не нужны провинциализмы. Какой же это к черту язык, если нужно слова комментировать в сносках! […]

Сюжет у тебя заменен густым бесконечным потоком образов, сравнений. Гильда и Ефим не удались тебе. Гильда совершенно схематична […] Павел твой наиболее интересный и милый, но ты его исказил в сцене с Лидочкой, когда он бьет ее прикладом в грудь. Совсем зря ты его застрелил из двустволки начальника станции. Превосходен Михеич. Тоже Танек — Пронек. Сцена с иконой (тема очень скользкая) сделана мастерски […] Очень хорош доклад Фильки, хотя и многословен. Моментами силен Капустин. Но вообще что-то все скомкано, когда чапаны едут в город: ни защиты, ни организации, одни мельком брошенные фразы. Где коммунисты, где рабочие? Заключительную часть книги я считаю самой неудачной […]

Самый тягчайший твой недостаток — мужики у тебя на трех страницах ведут почти односложный (восклицательный) разговор.

«„Страна родная“ мне близка, потому что вижу горячего Артема, болеющего над своей работой, но вещь лохматая, кряжистая, неуемная, многоголосая, и за шумом часто не слышно людских голосов, самих людей — какой-то гвалт. […]

Тебя не поймет ни мужик, ни рабочий (не осилят они твоего узорного языка, твоего бесконечного сплава образов, ты экономь, ты ищи таких несколько образов на страницу, чтобы вокруг них плясали все другие слова, а засыпать сугробами слов — страшно!

Желаю тебе заслуженного успеха.

Твой Евдокимов» [7].

В ответном письме Евдокимову Артем Веселый писал:

Отец мой!

Многие из твоих советов я приму к исполнению и руководству для второго издания книги.

С характеристикой Гильды (что она схематична), с упреком этим не согласен. Она и есть схема! Ее можно и нужно было дать схематично.

Ефим недоработан.

Посмотри отзыв о книге Локса в седьмой книге «Нового мира»: относительно деревни он иного мнения, чем ты.

Ну ладно —

одни вороны летают прямо —

когда-нибудь и мы станем рысаками!

Бью руку

АРТЕМ [8].

В литературном приложении к журналу «Ленинградский металлист», редакция, давая положительную оценку «Стране родной» Артема Веселого, рекомендует прочесть книгу и публикует несколько читательских отзывов:

«Книга написана легко, быт крестьян описан ярко.

Крупным недостатком является масса непонятных слов местного происхождения. Слабо затронута жизнь рабочих.

В книге однако больше достоинств, чем недостатков.

Завод им. Егорова.

А. Геленков».

«По-моему, это целая большая картина с натуры. Хорошо, без прикрас освещена жизнь крестьянства. Много ярких бытовых картинок.

Книга читается однако тяжело. Такого языка не услышишь.

Завод им. Кулакова.

Е. Негадаев».

«Тема не нова. Гражданская война, быт провинциальной глуши, продразверстка и т. д. Несмотря на это в романе почти нет шаблонного, почти нет сходства с халтурными „революционными“ романами, изрядное количество которых выпущено и осуждено пылиться на полках.

Все показано по-новому, близко к действительности. Здесь — не куклы, а живые люди […]

Язык у Артема Веселого свежий, своеобразный, несмотря на массу новых оригинальных слов, книжка читается легко.

Завод им. Кулакова.

Г. Прокофьев» [9].

В 1926 году роман «Страна родная» вышел первым изданием в издательстве «Новая Москва».

Подзаголовки к названию — из романа, и крыло романа говорят о том, что изначально «Страна родная» задумывалась как самостоятельный роман.

В книгу «Повести и рассказы» (1932 год) «Страна родная» включена как повесть. И только решив писать «Россию, кровью умытую» как роман «на два крыла», Артем Веселый определил место «Страны родной»: «Крыло второе», дав название главам: «Клюквин-городок», «Село Хомутово», «Сила солому ломит», отметив дату создания — 1923–1932.

«БОСАЯ ПРАВДА»

В майском номере журнала «Молодая Гвардия» за 1929 год Артемом Веселым была напечатана «Босая правда» с подзаголовком полурассказ. «Полурассказ», потому что автор предполагал написать вторую «половину» рассказа.

Через 60 лет журналист Вячеслав Костиков назовет «Босую правду» «первой попыткой советской прозы обратить внимание на начавшееся перерождение аппарата и власти», за что рассказ, по его выражению, «был подвергнут зубодробительному разгрому» [1].

В неоднократных поездках на Кубань Артем Веселый видел, как бедствуют бывшие партизаны и бойцы Красной армии, слышал рассказы об их горьких судьбах.

Писатель не сразу нашел подходящую форму рассказа.

В его архиве обнаружились несколько тетрадных страничек с заготовками к «Босой правде». Первоначально рассказ назвался «За Кубанью, братцы, за рекой», имел подзаголовок «Письма из станицы» и начинался с обращения «Товарищ Веселов!»

Работая над рассказом, Артем Веселый, видимо, счел более естественным, что бывшие бойцы обращаются за поддержкой не к писателю «товарищу Веселову», а к своему бывшему командиру.

Дорогой товарищ, Михаил Васильевич!

Проведав, что ты, наш старый командир, живешь в Москве и занимаешь хорошую должность, мы, красные партизаны вверенного тебе полка, шлем сердечный привет, который да не будет пропущен тобою мимо ушей.

Горе заставило нас писать.

Надо открыто сказать правду — в жизни нашей больше плохого, чем хорошего.

Известный вам пулеметчик Семен Горбатов голый и босый заходит в профсоюз, просит работу. Какая-то с вот таким рылом стерва, которую мы не добили в 18 году, нахально спрашивает его:

— Какая твоя, гражданин, специальность?

— Я не гражданин, а товарищ, — отвечает Семен Горбатов. — Восемь огнестрельных и две колотых раны на себе ношу, кадетская пуля перебила ребро, засела в груди и до сего дня мне сердце знобит.

— О ранах пора забыть, никому они не интересны. У нас мирное строительство социализма. Какая твоя, гражданин, специальность?

— Пулеметчик, — тихо ответил герой, и сердце его заныло от обиды.

— Член профсоюза?

— Нет.

— Ну, тогда и разговор с тобой короток. Во-первых, таковая специальность нам не требуется, во-вторых, у нас много членов безработных, а ты не член.

— Почему скрываете распоряжения нашей матушки ВКП? — спрашивает Семен Горбатов. — Не должны ли вы предоставлять работу демобилизованным вне очереди?

— Мы не скрываем распоряжений и даем работу молодым демобилизованным последнего года, а вас, старых, слишком много.

— Куда же нам, старым, деваться, ежели не всех нас перебила белая контрреволюция?

— Профсоюз не богадельня […]

К концу гражданской войны, как вам, Михаил Васильевич, хорошо известно, красная сила толкнула и погнала из России белую силу. […] Главные тузы утекли за границу, а всякая шушера — князишки, купчишки, адвокатишки, офицеры, попы и исправники — остались, как раки на мели, на кубанском берегу. Возвращаться в свои орловские губернии они побоялись — там их знали в лицо и поименно. Осели они у нас и полезли в Советы, в тресты, в партию, в школу, в кооперацию и так далее, и так далее. Не отставали от них и наши местные контры, которые при белой власти вредили нам сколько могли. Все они хорошо грамотны и на язык востры — для каждого нашлось местечко […]

Орловские все глубже пускают корень. Дети их лезут в комсомол, а внуки в барабанщики. Таких комсомольцев мы зовем золочеными орешками. Орловские нас судят и рядят, орловские ковыряют нам глаза за несознательность, орловские нас учат и мучат. Мы перед ними и дураки, и виноваты кругом, и должники неоплатные…

Эх, Михаил Васильевич, взять бы их на густые решета… […]

И в самом деле, оглянешься назад, вспомнишь, сколько мы страху приняли, сколько своей и чужой крови пролили, — и чего же добились?

Землю есть не будешь, а обрабатывать ее и не на чем и нечем. Из 6 купленных станицей тракторов 2 достались кулакам, 1 совхозу, 1 колхозу и 2 куплены середняцким товариществом. Плывет из-под бедняка завоеванная земля кулаку в аренду.

Много оголодавшего народа уходит в города на заработки.

Газеты пишут, что Москва отпускает на поддержку бедняцких хозяйств большие рубли. До нас докатываются одни истертые гроши, да и то редко […]

Горько и прискорбно…

Мы остались в живых по нашему счастью или нашему несчастью. Тлеем в глухих углах, как искры далекого пожара, и гаснем.

Старая партизанская гвардия редеет. Кто стал торговцем, кто бандитом, иные, как жуки, зарылись в землю и ничего дальше кучки своего дерьма не видят и видеть не желают […]

Как же так, спросите вы, Михаил Васильевич, али совсем нет в станице живых людей?

Есть, есть умные и понимающие люди, да только у одного руки коротки, у другого совесть сера, этот рад — пригрелся и жалованье получает, тот глядит, как бы хозяйство свое преумножить, пятый бывает сознательным только на собраниях, десятый и рад бы чего-нибудь хорошее сделать, да один не может […]

Нас, защитников и завоевателей, восхваляют и призывают только по большим праздникам да и когда в нос колет — во время проведения какой-нибудь кампании, а потом опять отсовывают в темный угол. Закомиссарились, прохвосты, опьянели властью. Ежели таковые и впредь останутся у руля, то наша республика еще сто лет будет лечить раны и не залечит.

Ждем ответного письма.

С товарищеским приветом

1928

(Подписи)

Сталин следил за новинками литературы.

7 мая его секретарь Иван Павлович Товстуха пишет записку Кагановичу:

«Лазарь Моисеевич!

Сталин просит прочесть рассказ Артема Веселого „Босая правда“ — завтра он хочет переговорить о нем» [2].

К записке были приложены страницы журнала с текстом рассказа.

На другой день после разговора Сталина и Кагановича о «Босой правде» состоялось Постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О „Молодой гвардии“». 8 мая 1929 г.

О «Молодой гвардии».

а) Объявить строгий выговор редакции «Молодой гвардии» за помещение в № 5 «Молодой гвардии» «полурассказа» Артема Веселого «Босая правда», предоставляющего («полурассказ») однобокое, тенденциозное и в основном карикатурное изображение советской действительности, объективно выгодное лишь нашим классовым врагам.

б) Секретариату ЦК, совместно с Бюро ЦК молодежи пересмотреть состав редакции «Молодой гвардии» в направлении, гарантирующем партию и комсомол от таких нежелательных случаев.

в) Пункт «а» опубликовать в «Молодой гвардии» и «Комсомольской правде» [3].

Указав, что публикуемый текст из протокола № 118 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 8 мая 1929 г., — подлинник и машинопись, публикаторы делают примечание:

«В материалах к постановлению имеется карандашный текст проекта данного пункта, написанный Сталиным и завизированный В. М. Молотовым и Л. М. Кагановичем» [4].

После постановления ЦК обновленная редакция журнала «Молодая Гвардия» заказала Ил. Вардину статью. Критик назвал ее «О правде однобокой и слепой». Статья выражает установку, полученную автором: доказать, что из-под пера писателя — партийца вышла «правда», «объективно враждебная пролетарской революции». В заключение Ил. Вардин пишет: «В нашей жизни еще очень много плохого, но основное в ней хорошо: это основное заключается в том, что хозяевами жизни являются рабочие, что страной правит коммунистическая партия, что страна идет вперед по-нашему, что мы строим социализм» [5].

В этом же, 10-м, номере журнала В. Петров напечатал корреспонденцию «Из дневника комсомольского активиста». Соглашаясь с тем, что описанные Артемом Веселым факты вызывают тяжелые чувства и невеселые мысли, подтверждая, что ему самому известны десятки других еще более возмутительных случаев, сочувственно цитируя отдельные фразы из «Босой правды», комсомольский активист спрашивает: «Но в какой мере характерны все эти факты для нашей действительности? Они ли „делают погоду“ в Стране советской?» И вывод: «Хотел того или не хотел автор, но в данном случае его языком говорит классовый враг».

Иосиф Уткин публикует в «Молодой Гвардии» стихотворение «Босая правда. Артему Веселому», которое заканчивалось словами:

Так вот:

Если, требуя

Долг с Октября,

Ты требуешь графских прав —

Мы вскинем винты

И шлепнем тебя,

Рабоче-крестьянский граф. [6]

На полях журнальной страницы со стихами Уткина Артем Веселый написал: «Ишь, чекист нашелся!», а в редакцию «Молодой Гвардии» отправил письмо:

[…] тявкающим на меня из подворотни отвечаю словами Данте:

От меня, шуты,

Ни одного плевка вы не дождетесь [7].

Александр Фадеев, оценивая «Босую правду» как «политически ошибочный рассказ», тем не менее называет стихи Уткина «демагогическим выпадом против Артема Веселого» и замечает:

«Иосиф Уткин, расстреливающий Артема Веселого в стране пролетарской диктатуры, это очень… очень смешно, если кто понимает!» [8]

18 июня 1929 года Михаил Шолохов в письме с Дона своей знакомой Евгении Левицкой[43] пишет:

«А вы бы поглядели, что творится у нас в соседнем Нижне-Волжском крае. Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота голодает […] Народ звереет, настроение подавленное […]

Один парень — казак хутора Скулядного, ушедший в 1919 году добровольцем в Красную Армию, прослуживший в ней 6 лет, красный командир — два года, до 1927 года, работал председателем сельсовета […] Он приезжал ко мне еще с двумя красноармейцами. В телеграмме Калинину они прямо сказали: „Нас разорили хуже, чем нас разоряли в 1919 году белые“. И в разговоре со мною горько улыбался. „Те, — говорит, — хоть брали только хлеб да лошадей, а своя родимая власть забрала до нитки. Одеяло у детишек взяли…“ […]

Мне не хочется приводить примеров, как проводили хлебозаготовки в Хаперском округе, как хозяйничали там районные власти. Важно то, что им (незаконно обложенным) не давали документов на выезд в Край или Москву, запретили почте принимать телеграммы во ВЦИК, и десятки людей ехали в Вешенскую (другой край, Северокавказский), слали отсюда телеграммы, просили, униженно выпрашивали, а оттуда лаконические стереотипные ответы: „Дело Ваше передано рассмотрение округа“.

А что творилось в апреле, в мае! Конфискованный скот гиб на станичных базах, кобылы жеребились, и жеребят пожирали свиньи (скот весь был на одних базах), и все это на глазах у тех, кто ночи не досыпал, ходил и глядел за кобылицами… После этого и давайте говорить о союзе с середняком. Ведь все это проделывалось в отношении середняка.

Я работал в жесткие годы, 1921–1922 годах, на продразверстке. Я вел крутую линию, да и время было крутое; шибко я комиссарил, был судим ревтрибуналом за превышение власти, а вот этаких „делов“ даже тогда не слышал, чтобы делали.

Верно говорит Артем: „Взять бы их на густые решета…“ Я тоже подписываюсь: надо на густые решета взять всех, вплоть до Калинина; всех, кто лицемерно, по-фарисейски вопит о союзе с середняком и одновременно душит этого середняка…» [9]

Тогда же «Босую правду» заметила русская эмигрантская пресса.

Марк Слоним писал:

«В атмосфере все усиливающегося коммунистического нажима на литературу можно ожидать в ближайшем будущем провозглашения приемлемости только писателей — членов партии. Быть может, все споры о социальном заказе и все тревоги надзирателей над литературой вызваны именно тем обстоятельством, что литература, и не только в лице попутчиков, но и в лице пролетарских писателей и близких к ним, все более и более ускользает из-под влияния коммунистической идеологии. Характерно, что журналы то и дело получают окрики со стороны начальства за допущенные оплошности. Известно, что сделан строжайший выговор редакции центрального органа комсомола за то, что в пятом номере журнала поместили очерк Артема Веселого „Босая правда“ […]

Очевидно, в словах Артема Веселого „закомиссарившиеся“ почуяли какую-то неприятную для себя правду: иначе не воспользовались бы они своей властью для грозных внушений „Молодой Гвардии.“» [10]

На экземпляре журнала с «Босой правдой», подаренном Алексею Крученыху, Артем сделал надпись: «Алику — честному поэту честный рассказ».

Надо думать, что «Босая правда» возымела некоторое воздействие на оценку ситуации властью. 1 августа 1929 года в «Правде» было опубликовано сообщение под заголовком «Постановления о льготах бывшим красным партизанам и красноармейцам не выполнялись». В тот же день аналогичный материал печатают «Известия», особо выделяя заключительную часть «Постановления Президиума ЦКК ВКП(б) и Коллегии НК РКИ СССР»: «В случае обнаружения невыполнения законов правительства виновных в неисполнении предавать суду, невзирая на лица и их служебное положение. О результатах проверки представить доклад Совету Народных Комиссаров Союза ССР».

Поверх газетного текста рукой Артема написано несколько слов — торопливо, карандашом, а потому неразборчиво. Четко прочитывается только одно слово: помог.

При жизни Артема Веселого «Босая правда» ни разу не переиздавалась[44].

Нет сведений о том, была ли написана вторая половина «полурассказа».

Василий Иванович Кочкуров со слов самого Артема рассказывал: «Кто-то из вхожих в Кремль литераторов сказал Сталину, что-де Артем Веселый во второй половине рассказа напишет ответ командира, и тем самым осветит проблему с правильных позиций, на что Сталин ответил: „Этот — не напишет“».

«ПИРУЮЩАЯ ВЕСНА»

В 1929 году вышел большой сборник произведений Артема Веселого «Пирующая весна». В него вошли рассказы «Реки огненные», «Дикое сердце», «Зеленый куст», повесть «Страна родная» и главы из будущего романа «Россия, кровью умытая». Их предваряет вступительная статья Вячеслава Полонского[45].

К публикуемым в книге главам «России, кровью умытой» Артем Веселый делает примечание:

Роман только еще оперяется. Каждое крыло[46] рассчитано на 12 больших связок, 36 этюдов[47]. Замыслы грозные… Страницы, которые здесь подаю, — малый итог четырехлетнего медвежьего усердия. [1]

Особенность сборника «Пирующая весна» в том, что это единственное издание, где Артем Веселый, помимо произведений, дает «Первый перечень работ» и обращается к читателю с «Розмыслами».

В перечне работ автор называет не только изданные произведения (многочисленные газетные публикации 1917–1918 годов он коротко характеризует как «мелкие рассказы и очерки о фронте и деревне»), но и те, что были утрачены:

«Рассказ о ворах» послан в журнал «Жизнь и суд» — не принят и не возвращен.

Под годом 1918 значатся:

1. Начало повести о самом себе. 2. Рассказ о рабочей слободке. 3. «Пир» (о волжских разбойниках).

Погибли в чекистской контрразведке.

4. Пьеса начата.

Артем Веселый подразделяет свое творчество на два периода: первый (1918–1922) — «пора оголтелого ученичества», второй (1923–1928) — «пора ученичества сравнительного».

В первом из наиболее значительных произведений он называет драму «Мы», рассказы «Молодой полк», «Под черным крылом», «Масляница», «Ольга Рулева», «Первая получка». Во втором отмечены «Реки огненные», «Вольница-буй», «Дикое сердце», «Страна родная», «Филькина карьера», «Бешеный комиссар», главы и этюды из «Россия, кровью умытой».

«Розмыслы», как уже говорилось, — обращение к читателю:

Настоящая книга не является сборищем моих работ. Рассказы Первая получка, Ольга Рулева, Заброшенный хутор, Талант, драма Мы — уничтожены и преданы забвению. Масляница вошла полуглавой в Страну родную, Вольница — в Россию, главы из романа Комсомольцы и всякая мелочишка — отлеживаются.

Книгу составляет лучшее, достойное, в той или иной мере, внимания читателя.

Первой стоющей вещью считаю Реки огненные. Все, написанное ранее, в пору оголтелого ученичества, в счет не идет, исключая Масляницы.

Не гневайся, читатель, если что не понравится. Меня и самого коробит от недоработанности и блеклости многих страниц. Карающая рука моя уже занесена над Диким сердцем, Зеленым кустом, но — пока! — не хватает смелости задушить детищ своих.

1923–1928… Первый круг, хорошо ли, плохо ли, завершен. Пускай эта книга будет последним, любезным грехом молодости.

Артем Веселый

Май 1928 г.

По-читатели, письмуйте отзывы лично мне по: Москва, центр, Покровка 3, кв. 6, общежитие.

На экземпляре «Пирующей весны», подаренном другу со студенческих времен, Артем сделал надпись: «Коле Федорову. С радостью и на радость».

ВОЛЖСКАЯ ДЕРЕВНЯ

Поволжье переживало последствия голода 1921–1922 года. В декабре 1922 года Артем Веселый поехал на родину.

Пара косматых ямских лошаденок дружно бежит по выщелкнувшейся горбом степной дороге. Повизгивают полозья, инеем дымится обмерзлая борода ямщика. Мороз 30–35.

С холодной сибирской стороны ревет сиверко, дерет и сыплет поземку. Распластав снежные крылья холмов, скованная стужей степь лежит неподвижно […]

Въезжаем в улицу. Уткнувшись носами в сугробы, спят избы. Кое-где дымок. Ни души. Даже ни одна собака не встречает нас: прошлый год всех поели, а немногих оставшихся хозяева держат на привязи.

То тут, то там попадаются заколоченные с прошлого года избы. Ждут своих хозяев. Дождутся ли? Соломенные крыши редки. Большинство сараев и изб раскрыты.

Ворота нам отворяет отец ямщика — полуживой старик в полушубке, накинутом на голое тело. Во дворе ни куренка, ни поросенка.

Шумит самовар на широком дубовом столе. Ублажаю чаем обмерзшую, обсосулившуюся душу.

Свесив грязные ноги с печи, старик рассказывает о деревенской жизни.

— Урожай у нас ноне незадачливый вышел, и в хлебе-то недохватка… Ну, да все-таки жизнь лучше летошнего [прошлогоднего], хоть не вдоволь хлеба, а видим…

Из дальнейших разговоров узнаю, что плохо обстоят дела со школой: учитель и школьный сторож уже более полугода не получают из города никакого жалованья и за обучение берут натурой. В результате в школу попадают дети только зажиточного крестьянства. Беднота остается за бортом.

В борьбе за восстановление рухнувшего хозяйства большую помощь оказывают комиссии последгола[48]. Красноармейские семьи получают лошадей, осенью неимущим в первую очередь производилась запашка тракторами, засеяна почти довоенная норма.

Кроме того, закупка лошадей производится крестьянскими организациями в Сибири. В некоторых селах лошадей стало даже больше, чем было до голодного года (таковы села Воскресенка, Дубовое, Глушица Самарского уезда). Бесплатный провоз лошадей охлопатывают те же комиссии последгола.

В степной волжской деревне голодно и холодно, но мало-помалу из беды и из разрухи она выцарапывается. [1]

13 января 1930 года, в разгар коллективизации, «Литературная газета» сообщила, что будет проведена подготовка писательских бригад для работы среди рабочих и колхозников. Чтобы писатели «не оказались в положении туристов, ничего не понимающих в новой для них обстановке», было решено «организовать в ближайшее же время курсы — конференцию, где должны быть поставлены основные вопросы работы писателя в деревне».

Артему Веселому посещать курсы не требовалось: его заметки и очерки о деревне регулярно печатались в самарских газетах 1917–1918 годах. Первая публикация Артема Веселого — очерк «Деревенские впечатления» — обозначила круг проблем, которые, наряду с гражданской войной, займут важное место в его дальнейшей литературной работе.

Из воспоминаний Алексея Костерина

Помнится, шли мы с Артемом одним серым мокреньким вечером поздней осени по Ветошному переулку. Опять нас тревожили сомнения — шла та полоса коллективизации, которая даже Сталина заставила написать статью «Головокружение от успехов»[49].

В Москве было голодно. На базарах ходко раскупалась конина, в магазинах — колбаса «конная Буденного». Исчезли все товары, в молочных магазинах продавалась водка. На людных улицах появились изможденные женщины с детьми, протягивали руки — «подайте, Христа ради». В тумбах для афиш, у котлов для асфальта ютились беспризорные.

— Куда мы идем, Алеша, куда заворачиваем? — спрашивал Артем и больше обычного сутулился.

Я только что вернулся из архангельских лесов, где видел, как навалом везли «кулаков» и «подкулачников» с семьями и выбрасывали их в глуши лесов на снежную целину или под осенними дождями. Впечатления были мрачные. Артем слушал молча, угрюмо. Потом сказал:

— А впрочем, русский мужик все вытерпит. Татарщину пережил и свалил, царский дом Романовых выдюжил, переварит и коллективизацию по-сталински! [2]

7 марта Артем Веселый, получив командировку в газете «Известия», выехал на Среднюю Волгу. Через три дня он телеграфировал в редакцию о «тяжелом положении с кормом для скота» во многих колхозах. Кроме сигналов о бескормице, о неупорядочении землеустройства, Артем Веселый сообщал сведения об «искривлении в колхозном строительстве: руководители колхозов самочинно арестовывали середняков, отказавшихся вступать в коллективы, требовали обобществить домашнюю птицу и допускали иные „перегибы“». В его заметке «Распутица застала врасплох», помещенной на первой странице «Известий» 30 марта, указывалось, что «из-за нераспорядительности низовых органов тысячи тонн семенного материала остались на железнодорожных базах».

Кроме заметок и корреспонденций в «Известиях» были опубликованы три очерка Артема Веселого. Один из них — «Выходцы».

На столе ворох заявлений. Они немногословны.

«Прошу исключить меня из колхоза в виду моей причины как я не прочь от общества поэтому выхожу из колхоза. Карп Буланов».

Буланов перед общим собранием колхозников вываливает свои обиды:

— На дворе колхозном конюхов больше, чем лошадей: этот — старший, этот — младший, этот — дежурный, этот — по уборке навоза, этот — заведующий, этот — фуражир, этот — закупщик, этот — нарядчик. И всякий сноровит от дела отлынуть, так и тычутся по двору, как тараканы морены: лошади стоят по колена в навозе, котора побойчее еще кое-как сыта, а смирная сохнет — аж ветер ее, беднягу, качает… Отвел я в колхоз двух лошадей предобрых: Сокола и Стрелку. Жеребца Сокола спас еще в голодный год от смерти: с собой в избе всю зиму продержал, последние крошки отдавал ему, выходил. Славный был конь и бег преотличный. Ладно. Гляжу в окошко — моего Сокола запрягли наши начальники, куда-то поскакали. Завтра запрягли. Да каждый достает кнутом под ногу хлестнуть, а у меня он и знать не знал, что такое за кнут. Сердце знобит. Не надолго хватило — загоняли, напоили горячего, сдох. И ругать некого. А Стрелка такая кобыла, что клади, бывало, 50 пудов — везет, клади 60 — и 60 везет, а побыла в колхозе два месяца — пустые сани еле тащит. Прихожу ноне утром — лежит. Окликнул — не встает. Насилу за хвост поднял. Вышел из конюшни, она опять на бок — брык…

— Не по существу, — прерывает его председатель — Ближе к делу.

— Куда уж ближе? […]

— Вопрос ясен — исключить. Переходим к следующему. [3]

Из воспоминаний Марка Чарного

Помню, он вернулся как-то из поездки по Уралу и Поволжью в месяцы сплошной коллективизации в деревне. Приглушенным от волнения голосом рассказывал мне Артем о картинах голода, свидетелем которого он был. Он говорил с такой болью, что казалось, этот сильный, испытанный в боях гражданской войны и столь суровый с виду человек, сейчас расплачется. [4]

Из записок Гайры Веселой

Летом 1932 года отец плыл на лодке с верховьев Волги с женой Людмилой Иосифовной, сыном Левой, которому было четыре с половиной года, и шестимесячной дочкой Волгой.

Мы с бабушкой присоединились к ним в Самаре.

Я впервые попала на Волгу, мне, восьмилетней, все было интересно.

Отец иногда давал нам с Левой порулить кормовым веслом, научил забрасывать удочку, различать породу рыбы.

На Волге был голод. Сначала мы питались привезенными из Москвы продуктами, потом не стало хлеба, затем — соли. Ели мы в основном отварную рыбу, да без соли много не съешь.

Рынки стояли пустые.

Однажды в большом селе отцу удалось выменять свою рубаху и бабушкину юбку на ведро картошки. Пировали целую неделю.

Когда подплыли к Сызрани, отец сказал, что сходит на базар, а потом попробует что-нибудь раздобыть у братьев-журналистов. Я увязалась за ним.

На базаре не было ни души.

— Когда-то Сызрань была богатейшим городом, — сказал отец.

В редакции местной газеты меня усадили у окна, дали пряник, с которым я быстро расправилась.

Газетчики разговаривали с отцом, как мне показалось, очень долго, я стала тянуть его за рукав, он мне строго: «Не мешай».

На прощанье ему вручили кулек пряников и бутылку вина.

Вскоре у отца от голода отекли ноги, стали будто стеклянные. Как-то проплываем мимо рыбачьего стана. Отец говорит: «Тяжело людям работать без хлеба, тут весло кормовое и то из рук валится».

Ближе к Хвалынску бабушка сказала отцу, что вернется со мной в Москву.

— Все на два рта поменьше — тебе легче.

Он согласился.

На стан под Хвалынском к нашему костру подошел старик. Как обычно, расспросы: кто такие да откуда плывете, далёко ли.

Отец спросил:

— О чем в деревне толкуют?

— Да о чем? Все о том же… Вот частушку сочинили: «Кабы не было зимы, не было бы холоду, кабы не было колхоза, не дохли бы с голоду».

Из воспоминаний Ольги Миненко-Орловской

В 1936 году, в одну из последних наших встреч в Москве, Артем читал отрывки из своего нового романа, в котором Максим Кужель[50] организует колхоз и работает в нем председателем. Там были потрясающие страницы о голодающей Кубани. Старики-станичники и древние старухи надевали смертные белые рубахи и ложились под образа умирать. [5]

Ольга Ксенофонтовна помнила, что рукопись романа Артем дал читать, а, может быть, хранить кому-то из своих знакомых, живших на Тверском бульваре.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

Ольга Миненко-Орловская, знавшая Николая Кочкурова с отроческих лет, говорила, что в молодости он преклонялся перед Горьким, видел особый судьбоносный знак в том, что они земляки, искал черты сходства в их юношеских годах. Явно желая подчеркнуть это сходство, Артем в 1920 году в письме Анатолию Глебову обмолвился о своем «страшном детстве среди скотов и зверей» [1]. Очевидно, отец имел в виду обстановку в рабочей слободке, а не в семье. Да, ему в детстве приходилось работать, потому что семья жила бедно, но родители, потерявшие 14 детей во младенчестве, души не чаяли в двух подрастающих сыновьях — Николае и Василии.

Под влиянием Горького Николай Кочкуров написал свою первую пьесу «Разрыв-трава», предпослав ей эпиграф из «Песни о Буревестнике». В подражание Горькому поначалу придумал себе псевдоним Невеселый… На сборнике «Пирующая весна» (1929 г.) сделал дарственную надпись: «Волгарю Максиму Горькому — волгарь Артем Веселый».

На творчество Артема Веселого Максим Горький обратил внимание в середине 20-х годов.

Обсуждая в 1927 году с редакцией альманаха «Земля и Фабрика» состав предполагаемого к изданию сборника, А. М. Горький писал секретарю альманаха С. А. Обрадовичу:

«Если хотите, могу дать совет: как можно больше внимания молодежи! Как можно больше бережливого и заботливого отношения к ней! Из намеченных Вами сотрудников в „молодежь“ я включаю Ар. Веселого, Казина, Н. Тихонова — как поэта и как прозаика, — Фадеева, — отлично талантливые люди. […] За десять лет адски трудной, голодной, тесной жизни наша молодежь создала и создает искусство во многом действительно новое, бодрое, и „Земля и Фабрика“ наша выдвинула за эти годы в русскую жизнь десятки талантливейших прозаиков и поэтов […]» [2]

Летом 1930 года Горький решил издать серию книг по истории гражданский войны. Он обращается к Сталину.

«Историю гражданской войны, — писал Горький, — должны литературно обработать наши наиболее талантливые литераторы, активные ее участники, непосредственные свидетели и люди, хорошо знающие места действия» [3].

В список имен писателей, предложенный Горьким, вошли:

Константин Федин, Алексей Толстой, Владимир Зазубрин, Александр Фадеев, Всеволод Иванов, Вячеслав Шишков, Петро Панч, А. Давидович, Александр Малышкин, Юрий Тынянов, Юрий Либединский, Борис Лавренев, Юрий Олеша, Михаил Шолохов, Иван Соколов-Микитов, Леонид Леонов, Николай Тихонов, Лев Никулин, Артем Веселый, Ольга Форш.

Горький продолжает:

«Участие названный писателей в литературной обработке материала истории я считаю совершенно необходимым. Они должны придать „Истории“ удобочитаемость, яркость, картинность, эмоциональную заразительность художественного произведения.

Побочный результат: эта работа приблизит наших литераторов к делу рабочего класса, обогатит новыми темами. Наша путанная, легкомысленная и слишком самовлюбленная критика не воспитывает писателей. Она стоит еще дальше от жизни, чем те, кого она пробует научить, не совсем ясно понимая, чему именно следует учить» [4].

Некоторых писателей, с которыми Горький намеревался обсудить предстоящую работу, он приглашал к себе в Сорренто.

Из письма М. Горького И. В. Сталину

«Вот что, дорогой И[осиф] В[иссарионович], — если писатели Артем Веселый и Шолохов будут ходатайствовать о поездке за границу — разрешите Вы им это; оба они, так же как Всеволод Иванов, привлечены к работе по „Истории гражданской войны“, к обработке сырого материала, работа их будет редактироваться историками под руководством М. Н. Покровского[51] — мне, да и для них, было бы полезно поговорить о приемах этой работы теперь же, до весны, когда я приеду.[…]

Крепко жму Вашу руку, дорогой товарищ.

2. XI.30

А. Пешков» [5]

Из записок Гайры Веселой

В начале 1957 года позвонила Шолохову и попросила Посодействовать изданию однотомника отца.

Он пообещал написать письмо главному редактору издательства. Через несколько дней я побывала у Михаила Александровича на Староконюшенном. Он спросил, что мне известно о судьбе отца.

Потом, присев к столу, написал:

«Дорогой товарищ Владыкин!

Мне кажется, что пришла пора вспомнить о хорошем писателе и коммунисте Артеме Веселом, посмертно реабилитированном в 1956 г. Надо бы просмотреть заново все, что было им создано, и издать то, что редсовет сочтет нужным.

23.2.57.

С приветом М. Шолохов»

Я попросила Михаила Александровича рассказать об отце.

— С Артемом мы были в хороших отношениях, хоть и разные люди. Встречались мы редко: я в Москве бывал раза два в год. А ко мне в Вешенскую Артем не ездил, он не был таким заядлым охотником, как Кудашев[52] и Клейменов[53], они каждый год жили у меня по месяцу, по два. К Горькому мы поехали втроем. Мне и Артему было передано приглашение Горького. Время от времени он звал к себе кого-нибудь из молодых писателей для знакомства. Когда меня вызвали в ЦК, то я попросил послать и моего друга Ваську Кудашева. Мне пошли навстречу. Артем ходил в ЦК отдельно.

Мы не знали, что отец три недели работал на московском Электрозаводе. В его архиве обнаружился подписанный им документ:

Электрозавод,

Трансформаторный Отдел,

Сварочный цех, мастеру

тов. ПЕТРОВУ

Заявление

По случаю моей длительной заграничной командировки прошу сократить меня из бригады т. Баринова.

Причитающееся мне содержание за проработанное время с 11 ноября с. г. прошу внести как пожертвование на постройку самолета.

С тов. приветом

2 декабря 1930 Артем Веселый

(В это время среди писателей проводилась кампания по сбору средств на постройку санитарного самолета «Советский писатель»).

Вдова Василия Михайловича Кудашева, Матильда Емельяновна, рассказывала нам в 1957 году, что по случаю поездки за границу, трех писателей соответствующим образом экипировали: в Москве им выдали добротные пальто и шляпы… всем одинаковые. По словам Артема, шляпу он надел впервые в жизни.

О забавном случае в поезде Москва-Берлин вспоминал Михаил Шолохов:

«Какой-то осторожный немец, поняв, что едет в одном купе с большевиками, вышел в коридор и простоял у окна всю ночь. Артем, мрачно присматриваясь к маячившей у окна фигуре, все время посылал Шолохова объясниться к немцу. „Ну, я моряк, — говорил он, — а ты ведь учился в гимназии и должен знать немецкий язык, объясни ему, что у нас на столе стоят банки с консервами, а не бомбы“» [6].

В Берлине путешественников ждал неприятный сюрприз: в посольстве об их визах в Италию ничего не знали, просили подождать, поселили в пансионе для русских.

Из письма Маргариты Клейменовой[54] Евгении Левицкой

Берлин. 14 XII [1930]

До того закрутились мы последнее время, что и сказать невозможно, работаем до позднего, а тут еще трое московских гостей […] Встретили мы их, конечно, на вокзале, привезли к себе, весь день они были у нас. Теперь они осматривают все, что их интересует, встречаются с немецкими писателями — словом, стараются использовать свое пребывание в Берлине. Видимся мы почти каждый день, часто вместе обедаем или ужинаем […]

Ходили вместе смотреть нашумевшую здесь картину (тон-фильм) по Ремарку «На Западе без перемен» — все нашли ее значительной. Если бы ты знала, что здесь творилось всю прошлую неделю! Какие были демонстрации (националистов) против этого фильма — ни пройти, ни проехать — возле кино и вокруг этой улицы до поздней ночи масса полиции конной и пешей и на автомобилях. Занятно. Раз мы случайно попали в толпу, которую гнали, и чуть было не попробовали вкуса резиновых палок […]

Наши приятели были довольны поглазеть на все это. Приглашают их здесь всюду, так что скучать им не приходится […] Артем очень хороший и душевный парень. Подарил свою книгу с трогательной надписью [7].

В Берлине Артем познакомился с переводчицей В. А. Мазе. Она задумала перевести на немецкий недавно вышедший сборник «Пирующая весна». Был ли этот замысел осуществлен — неизвестно.

Время шло, а визы из Италии всё не присылали. Шолохов с Кудашевым решили вернуться в Москву.

Артем Веселый остался, он не хотел уезжать, не повидавшись с Горьким: ему было необходимо обсудить с Алексеем Максимовичем свой замысел нового произведения.

Из письма Маргариты Клейменовой Евгении Левицкой

Берлин. 24 декабря [1930]

Сегодня уехали Михаил и Вася — стало скучно-скучно, я чуть было не расплакалась на вокзале. Артем остался и поедет дальше, а этот упрямец — Михаил Александрович — уперся, и ничего с ним сделать нельзя было. Мы очень привыкли к ребятам за время пребывания их здесь. Завтра Артем приедет к нам с утра, он чувствует себя покинутым, и мы решили его не оставлять одного. Впечатления от «заграницы» у них, по-моему, сумбурные, так как устали они ужасно.

30 декабря 1930 года Максим Горький сообщает своему секретарю Петру Петровичу Крючкову: «Телеграмма из Берлина: Шолохов и еще кто-то, не найдя итальянской визы, возвратились в Москву, Веселый остался в Бер[лине], ждет» [8].

Новый год Артем встречал с Клейменовыми, вечером они бродили по городу, смотрели, как празднуют немцы, потом пошли в кафе, и Артем, к удивлению Маргариты Константиновны, преподнес ей цветы.

Наконец, виза оформлена, можно ехать в Италию, но у Артема плохо с деньгами.

Яков Шведов рассказал, со слов Артема, что в нашем посольстве в Берлине его заверили: «Поезжайте, Горький даст вам денег на обратную дорогу. У нас с ним есть денежные счеты».

Из письма Маргариты Клейменовой Евгении Левицкой

Берлин. 4.1.31.

Артем вчера уехал в Италию […] Пробудет там 2 недели и приедет сюда. Он к тебе придет обязательно, хороший он парень и очень обязательный, что скажет — сделает […]

P. S. Артем перед отъездом в Италию отмочил номер — обрил голову, вид дикий, я думаю, что от него там люди будут шарахаться — здесь (в Европе) это как-то не принято. Говорит, жарко ведь там наверное…

7 января Горький в письме к П. П. Крючкову пишет:

«Приехал Артем Веселый, человек серьезный и симпатичный» [9].

На другой день по приезде Артем знакомит Горького с планом задуманной книги «День мира», получает одобрение («замечательная мысль», «удивительная идея»).

Из письма А. М. Горького П. П. Крючкову

Говорил с Веселым по вопросам «Истории» [Гражданской войны], задачу он одобряет, но… Человек он талантливый, см. в книге «Пылающая весна» очерки: «Страна родная» и «Россия, кровью умытая»[55]. Он знает, что талантлив, излишне любуется собой, стремится всячески подчеркнуть и выделить себя, обижен недостатком внимания к нему, упрям, анархиетичен и «любит правду», а правда для него все то, чем он может «утереть нос» кому-нибудь, т. е. старой правдой он «утирает нос» тем, кто создает новую. Это своеобразный способ мести за себя, за «невнимание к человеку», способ, который знаком не одному Артему.

С ним у нас будет тяжелая возня. Вы убедитесь в этом, прочитав указанные очерки. Характеристика сия между нами. М.б. я и ошибаюсь. Он еще очень молодой.

10 января 1931 [10]

Подошло время отъезда.

Из воспоминаний Якова Шведова

Мне рассказывал Артем, его слова я привожу точно, у меня память очень хорошая.

Артем говорит Горькому: «Мне пора уезжать».

Горький: «Счастливого пути».

«В посольстве сказали, что вы дадите мне денег на дорогу».

Горький вызвал секретаря, оказалось, что денег нет. Он пообещал выслать чек в Неаполь на тамошний банк.

«Я поехал в Неаполь. Ждал-ждал чек, так и не получил. Кое-как добрался до Рима. Иду в посольство. Там смеются, говорят, что Горький такую же штуку проделал с Гладковым […]

Наскребли мне в посольстве сколько-то денег, купили билет через Прагу. Языка не знаю. Засунул билет за ленточку шляпы и сел в поезд. Какие-то студенты увидели мой билет, вытолкнули меня на вокзале в Праге, а то уехал бы черт знает куда. Сел в берлинский поезд.

Так голодный и доехал до Берлина» [11].

В Берлине Артем сразу направился к Клейменовым.

Из письма Ивана Клейменова Евгении Левицкой

Берлин. 19.1.31

Приехал из Италии Артем и привез оттелева пузатую кианти […]. Артем еле добрался до Берлина в 3-м классе, но о встрече не забыл и одну пузатую все-таки привез […]

Сей муж на первый взгляд кажется угрюмоватым, но, когда разговорится, то будет совсем другое дело […]

В архиве Горького хранятся документы, датированные 24 апреля, 3 мая и 7 мая 1931 года, озаглавленные «Решения, принятые на совещаниях в составе: М. Горький, Халатов, Леонов, Крючков, Проскуряков в Сорренто».

Обсуждались различные вопросы издательской деятельности, и среди них такой:

7. О книге «День»

а) ежегодно выпускать книгу «День», рисующую в форме художественных миниатюр день жизни за истекший год в СССР и капиталистических странах. Книга эта должна строиться на фактическом материале, включать наиболее характерные и показательные события и факты […], изложение должно быть художественным, но максимально сжатым (пример: «Кочевники» Н. Тихонова — рассказ о двух баях);

б) писание книги поручить коллективу крупных писателей. Общая редакция М. Горького;

в) к созданию этой книги за 1930 г. приступить немедленно по приезде в СССР [12].

Вернувшись в СССР, Алексей Максимович 27 июня 1931 года пишет из Москвы ленинградской писательнице Марии Левберг, что собирается в Ленинград, и сообщает: «По приезде я буду говорить с вами об одном литературном предприятии, об альманахе „День“. Может быть, вы уже слышали об этом?» [13]

Осенью Артем из случайного разговора со знакомым узнал, что Горький приглашал нескольких писателей участвовать в работе над книгой «День мира».

Артем Веселый пишет:

В ЦК ВКП /б/ тов. Сталину.

Мною задуман исключительный по размаху роман. Идея его проста: мир берется в горизонтальном разрезе, в разрезе, примерно, 12 мая 1933 г. или даже в какой-нибудь определенный час этого дня. Чем занят мир в этот час или день 12 мая 1933 г.

Вот приблизительные темы отдельных глав:

Москва, СССР в широком плане

Ватикан, собор св. Петра

Токио, труд и быт японского рабочего и работницы

Казань, рабфак

Записки провинциального немецкого философа

Ленинградский рабочий

Кантон, порт, собрание подпольщиков

Астраханские промыслы

Варшава, тип Достоевского в чине полковника

Полк Красной армии в будничной обстановке

За чайным столом — спор о современной литературе

Багдад, базар

Лондон, богослужение в аристократической церкви

Ударники в доме отдыха

Гамбургские безработные

Заседание Совнаркома

Спор двух ученых о какой-нибудь научной проблеме

И так далее.

Разнообразие тем безгранично. Нет ни одной стороны жизни, ни одного вопроса, который не мог бы быть поддет на писательское перо, разумеется, если этот вопрос под силу автору. Здесь возможно использование и черновой работы помощников и консультантов первой руки по отдельным отраслям знаний.

По свидетельству М. Горького, которому я первому сообщил идею этой книги в Сорренто в январе с.г., подобной книги — ни по форме, ни по содержанию — не было в истории человечества. Да и не могло быть. СССР — гора, а с горы, как известно, виднее. Такая работа может быть создана только в стране строящегося социализма при активном содействии и поддержке партии и всей советской общественности.

При удачном выполнении книга обещает быть одной из самых долговечных. Книга написана, она едина и в то же время каждая глава самостоятельна. При переиздании слабые или устаревшие главы опускаются или заменяются новыми. При необходимости ломаются рамки дня, часа и года. Это гарантирует, что и через сто, через тысячу лет книга будет шагать в ногу с жизнью. Форма книги настолько замечательна, что охотники продолжать ее найдутся: каждому творцу она откроет бесконечные перспективы, всю сумму которых (возникновение новых стилей, жанров, развитие типографского искусства) сейчас и учесть невозможно. Вечно молодая книга.

Если идея заслуживает внимания, то мною будет представлен более детальный план работы. К составлению черновой схемы книги совершенно необходимо привлечь многих — многоумных и достохвальных. Посильно ли выполнение сего замысла мне — судить не берусь. Работа огромна. Желание отдаться ей целиком — у меня есть.

12 сентября 1930

Артем Веселый

Тверская 61 кв.17 [14].

Тем же числом помечено письмо Артема Горькому [15]

Алексей Максимович,

после долгих размышлений я наконец решил приступить к работе над книгой (мир, взятый в разрезе часа или дня) — над книгой, идею которой впервые изложил вам в Сорренто в январе с. г. Идею эту вы весьма одобрили и обещали мне всяческую помощь.

И каково же было мое изумление, когда, возвратясь на днях в Москву, из разговора с одним писателем я узнал, что вы предлагали группе московских и ленинградских писателей приступить к созданию книги на эту тему.

Меня, как-никак автора сей идеи, вы не сочли нужным даже поставить в известность. Поражен и потрясен…

Мне хочется думать, что все это есть какое-то вздорное недоразумение, которое вы мне и разъясните.

сентября Горький отвечает:

«А. Веселому

Трудно согласиться с тем, что идея сборника „День“ принадлежит Вам, — я пропагандировал ее задолго до знакомства с Вами[56]. А вообще идеи внушаются эпохой, кланом, и права собственности на идею как будто не существует.

Сборник „День“, — в той форме, как он проектируется, — может быть создан только работой коллектива. Вам или какому-либо другому индивидууму эта работа не по силам. Однако никто не может помешать Вам попробовать свои силы на этом деле — это само собой разумеется. Участие Ваше в коллективной работе тоже конечно не отвергается.

А. Пешков»

Обстоятельства, при которых происходил разговор о «Дне мира», Артем Веселый напоминает в письме Максиму Горькому 20 сентября 1931.

Не в моих вкусах жевать мочало, а потому буду говорить прямо. Форма повествовательная.

Сорренто. Столовая. Сидим, обедаем — вы, я, кремлевский доктор Лев Григорьевич Левин, ваш секретарь Николай Иванович, ваш сын, его жена и бонна, последняя не в счет, русского языка она не знает.

Я излагаю идею романа и, желая проверить себя, спрашиваю вас, Алексей Максимович, как многозная — не было ли когда-нибудь и где-нибудь подобной книги.

Вы, отодвинув тарелку, в пол-оборота ко мне:

— Голубчик, это же замечательная мысль. Свидетельствую — подобной книги не было в истории человечества. Удивительная идея — и так далее.

Вечером того же дня в гостиной вшестером битых два часа мы обсуждали приблизительный план книги. План грандиозен… Великие имена мелькают в моей разгоряченной голове — Гете, Лев Толстой, Франс — вот, кто смог бы по-настоящему написать эту книгу. Но великих нет, и я говорю:

— Алексей Максимович, беритесь вы за эту тему. Я вам ее дарю. У вас знание жизни и людей, широкое образование, талант и, наконец, все иные благоприятные условия.

Вы:

— Нет, нет, голубчик, я занят. Самгина кончаю, пьесу хочу писать, тут всякие дела, знаете… Смелее принимайтесь, Артем Иванович, за работу, в чем смогу, посодействую. Что касается справок, газетных вырезок зарубежной печати, вот секретарь, пишите ему — ответит.

В последующие два-три дня, что я у вас прожил, мы […] не раз возвращались к этой теме.

В день отъезда вы меня предупредили:

— Артем Иванович, с писательской братией поосторожнее, а то живо украдут, есть такие сукины сыны, их я на своем веку видал да видал…

Вот как было дело, Алексей Максимович. Если вам изменяет память, что мало вероятно, то спросите четырех указанных мною лиц, они все живы-здоровы и находятся у вас под руками.

Теперь вы заявляете, что «давно пропагандировали эту идею».

Номер.

Почему же она так поразила вас в моем изложении? Почему вы тогда не сказали этого, а почли за нужное вести длинные разговоры о ее исключительной оригинальности и проч.?

Права собственности на идеи, пожалуй, и нет, но право авторства как будто до сих пор остается в силе?

Дело не в том, что вы сами, или кто-то другой напишет книгу на эту же тему. Пишите себе в услаждение, а читателям на радость. Литературное поле — чистое поле, где каждому предоставляется возможность показать свой бег. Если партия окажет мне необходимое содействие, попытаюсь написать свою книгу по-своему, и тогда видно будет, кому эта тема дочь родная, а кому приблудыш […]

Дело получило огласку, оно обсуждалось в ЦК ВКП(б), Артема уведомили, что проект Горького получил высокое одобрение, и разговор на эту тему закрыт.

В речи, произнесенной на Первом съезде писателей 1 сентября 1934 года, М. Горький затронул тему коллективного сборника «День мира»:

«Я имею смелость думать, что именно метод коллективной работы с материалом поможет нам лучше всего понять, чем должен быть социалистический реализм […] Я беру на себя смелость предложить такую работу и нашим гостям, отличным мастерам европейской литературы.

Не попробуют ли они дать книгу, которая изобразила бы день буржуазного мира? Я имею в виду любой день: 25 сентября, 7 октября или 15 декабря, это безразлично. Нужно взять будничный день таким, каким его отразила мировая пресса на своих страницах. Нужно показать весь пестрый хаос современной жизни в Париже и Гренобле, в Лондоне и Шанхае, в Сан-Франциско, Женеве, Риме, Дублине и т. д. и т. д., в городах, деревнях, на воде и на суше. […] В общем же нужно показать „художественное“ творчество истории в течение одного какого-то дня. Никто никогда не делал этого, а следует сделать! И если за такую работу возьмется группа наших гостей — они, конечно, подарят миру нечто небывалое, необыкновенно интересное, ослепительно яркое и глубоко поучительное» [16].

Артем Веселый был делегатом на I съезде и, вероятно, слышал речь Максима Горького.

Не считая нужным отказаться от своего замысла, он обратился в ЦК партии:

В ЦК ВКП(б), тов. ЩЕРБАКОВУ[57]

Заявление

Мною задумана новая книга — СССР и Запад сегодняшнего дня.

В плане работы над этой книгой, а также для окончания романа «Россия, кровью умытая», мне необходимо поехать заграницу сроком на 1–2 года, о чем и прошу вашего содействия и разрешения.

Член ВКП(б) с марта 1917, п/б № — 51789

Артем Веселый [17].

27 августа 1935

То, что ни содействия, ни разрешения писатель не получил — очевидно, получил ли он отказ — неизвестно, скорее всего, ему просто не ответили.

Сборник «День мира» вышел под редакцией М. Горького и М. Кольцова в 1937 году.

«Я ЛЮБЛЮ ТЕАТР»

Артем Веселый увлекался театром с юности.

В 1918 году он начинает писать пьесу «Разрыв-трава». Актриса Самарского театра Эмилия Мундецен рассказывала нам в 1982 году:

«Поскольку я работала в театре, Николай Иванович принес рукопись своей пьесы и спросил мое мнение. Я сказала ему: „Слова, слова, слова, а действия нет“.»

Эмилия Ивановна была права: действия нет, но ценность пьесы «Разрыв-трава» в другом.

Основное, что привлекает в ней — это язык действующих лиц. Артем Веселый рано почувствовал красоту и выразительность народного языка.

«Разрыв-трава» написана явно под влиянием «На дне» Максима Горького. Действие происходит «в слободе большого губернского города» и показывает быт и нравы ее обитателей.

Некоторые выражения героев пьесы позже появятся на страницах повести «Страна родная»:

Прикащик… Гривну хозяину в ящик, полтинник за голенищу.

Думат богатый над деньгами, нам думать не о чем.

Скоро все по миру пойдем — не знай, кто подавать будет.

О своем отношении к пьесе «Разрыв-трава» Артем Веселый упомянул в 1929 году, заметив, что уже через два года после ее создания был «рад, что пьеса не напечатана».

Из воспоминаний Анатолия Глебова

«Он писал тут [в Туле] пьесу „Во тьме“, рисующую беспросветную жизнь рабочей массы до революции […] Театр неудержимо влек к себе Артема в течение первых лет его литературной деятельности. Он не пропускал ни одной премьеры тульского Пролеткульта, руководимого Василием Васильевичем Игнатовым, бывал на репетициях, подружился с актерами-кружковцами» [1].

Игнатов, по воспоминаниям земляков, любовью к театру и эрудицией оказывал большое влияние на культурную жизнь Тулы.

В тульских и ефремовских газетах не раз появлялись рецензии Николая Кочкурова на спектакли местных театральных коллективов, включавших в свой репертуар пьесы Островского, Льва Толстого, Леонида Андреева, Максима Горького.

Вторую пьесу, драму «Мы», я написал на Южном фронте, в горячей боевой обстановке; помню, мне очень хотелось ее написать, и работал над ней я с большим подъемом. Пьеса отражала гражданскую войну, фронтовую обстановку, деревню… [2]

Драму «Мы» Кочкуров направил на отзыв Анатолию Глебову:

Напиши маленькую рецензию (для меня). Пьесу писал совершенно самостоятельно, ничьими указаниями не пользовался.

Особенное внимание обрати на стихи. Пишу их впервые — должно быть, ни к черту не годны. Нужен ли пролог?

«В конце июня 1920 года я получил от него новую пьесу „Мы“, являющуюся коренной переделкой пьесы, написанной в Туле, — вспоминал Анатолий Глебов. — Собственно говоря, от той пьесы остались лишь кусочки, вкрапленные в новый текст» [3].

В 1921 году пьеса «Мы» была опубликована в журнале «Красная Новь».

Знакомый с постановками пьес на самарской, мелекесской, тульской сценах Артем Веселый в «Стране родной» сатирически изобразил провинциальный театр в Клюквине.

В Народном доме — премьера. Дается трагедия в 2-х действиях «В погоне за свободой».

С поклоном расступился занавес.

В глубине сцены — фасад тюрьмы. За решетками окон — измученные лица, кандальный звон. На отшибе, на глыбах гранита, в красно-огненном колпаке и в широком малиновом покрывале — Свобода непринужденно опирается на саженный меч.

Заключенные стонут:

— Святая свобода…

— Ты недосягаема, как греза чистой юности…

— Ты несбыточная сказка…

— В душных теснинах фабрик, в темных рудниках и шахтах миллионы рабов страстно мечтают о тебе…

Следующая сцена — самоироничное воспоминание Артема Веселого о пьесе «Разрыв-трава».

Под тюремной стеной проходят оборванцы и какие-то люди, по одежде напоминающие подрядчиков или трактирных молодцов, шепчутся:

— Тюрьма…

— Там забастовщики…

— Туда им и дорога. Больно умны стали, сукины дети. Мало ихнего брата повешали, постреляли.

Среди оборванцев появляется молодой рабочий, размахивает огромным молотом:

— Товарищи, долг совести и честь гражданская призывают нас разбить эти мрачные своды и освободить борцов за святые идеи… […]

Рабочий призывает пойти по стопам мучеников, среди оборванцев трусливый ропот…

Свобода вздымает меч:

— Жалкие обыватели и мещане!.. Трусливые гады, вы недостойны меня…

Тряхнув плащом, Свобода куда-то проваливается, поднимая тучи пыли, от которой чихают и борцы за идею, и оборванцы.

Прочихавшись, рабочий доказывает необходимость восстания. Восстание. Барабаны, знамена, треск рухнувших тюремных стен…

Во втором действии — бой на баррикадах, расстрел пленных «золотопогонников», которые перед расстрелом успевают крикнуть:

— Вся земля помещикам, власть капиталистам!

(Ефим [автор и постановщик пьесы] подумывал, что неплохо бы, для усиления впечатления, приводить на каждый спектакль из чеки по парочке приговоренных и на сцене кокать их).

Спектакль кончается репликой:

— Белые разбиты наголову! Ура-а-а […]

Под непомерной тяжестью восторга стонал пол, с театра готова была сорваться крыша.

В 1933 году Артем Веселый писал:

Я люблю театр, но мало его знаю, хоть и начал свою литературную карьеру с театра. […]

По-моему, интересной можно считать ту пьесу, которую хочется смотреть раз десять. Такой пьесой для меня является «Блоха» во II МХАТ'е[58]. А многие современные пьесы и один раз смотреть трудно из-за их крайней схематичности… Я сам бывший матрос, и хорошо чувствую, насколько фальшивы все эти «братишечки» в растерзанном виде и пулеметный огонь в публику. […]

И вот десять лет спустя, после ломовых трудов над романами «Гуляй Волга» и «Россия, кровью умытая», я хочу снова возвратиться к драматургии. Я написал одну историческую пьесу по роману «Гуляй Волга» и вторую, которая еще не закончена, из эпохи гражданской войны, рисующую революционное подполье в тылу у Деникина[59].

Пьеса «Гуляй Волга» мне не совсем удалась. По отзывам работников театра, ее основные ошибки в отсутствии спирального, единого сквозного действия, в раздробленности характеров.

Театр упрекает меня и за то, что в пьесе нет женских ролей, и половина коллектива театра обречена на бездействие действующих лиц… […]

Нам нужна комедия, настоящая комедия, как вполне заслуженный отдых от длительной напряженной и героической борьбы. Недавно я приехал с Урала. Мне приходилось разговаривать с режиссерами, и они рассказывали мне, какой успех на новостройках, среди рабочих, имеют комедии. Рабочий приходит в театр с митинга, с производственного совещания, и когда те же самые речи, те же слова, что он слышал там, несутся со сцены, ему становится невмоготу.

Еще в 1926–1927 году я задумал комедию из жизни русской поэтической богемы «Притон страстей». Может быть, осенью я за нее возьмусь.

Этот замысел осуществлен не был, но Артем Веселый не бросал драматургию. В его архиве хранится машинопись радиопьесы «Вольница». К ней приложен лист, на котором рукой Артема написано:

Принята радиотеатром в мае 1933. Осчастливлены ли слушатели, или рукопись осталась лежать во тьме канцелярских столов — не ведаю. Конец, по настоянию цензуры, мною немного переделан [4].

Летом 1936 года Артема Веселого пригласили в Ашхабад писать сценарий о борьбе с басмачеством.

В архиве отца мы нашли план и наброски к сценарию «Закаспийский фронт», один из вариантов которого «Мир будет наш». Рукопись под таким названием была изъята при аресте Артема Веселого.

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ — ЧИТАТЕЛЬ

«Артем Веселый, — вспоминала Валерия Герасимова, — одним из первых поставил перед собой большие художественные задачи. Пробелы своего образования он пополнял увлеченно, горячо. Помню у него на столе развернутые тома самых неожиданных в те годы авторов; тут была и „Божественная комедия“ Данте, и Шекспир, и том Гаршина, и Достоевский, и Лев Толстой. Многие строки были подчеркнуты, чувствовалось, что над текстом пристально работали» [1].

Алексей Костерин рассказывал, что как-то («кажется, в 1924 году») Артем сказал, держа в руках том словаря Даля:

— Вот, Алеша, книга книг! Книжища, как хребет Кавказский! Читаю и тону — захлебываюсь! В этой книжище вся наша сила и все наши книги. Читай ее, Алеша, и перед сном и ото сна восстав. Я наизусть ее зубрю.

И не шутя стал наизусть приводить некоторые слова и все производные от них — вплоть до поговорок и пословиц. Память Артема, в особенности на слова, словечки и крылатые выражения, была так отточена, что засекала в голове все яркое и выразительное, приметное, как резцом на мраморе.

Помнится, я одобрительно посмеялся над увлечением Артема, а Юрий Либединский пришел в ужас, решив, что Артем «рехнулся» [2].

Многих удивляло увлечение Артема Библией и Далем, а для него эти книги наравне с летописями, житийной литературой и былинами служили бесценными источниками образного слова.

Библиотека Артема Веселого погибла, и теперь, спустя много десятилетий, невозможно полностью представить ее состав, но известно, что она была большой и собиралась им с начала 20-х годов до конца жизни.

Реконструкция части библиотеки Артема Веселого оказалась возможной благодаря описи, сохранившейся в его архиве. Опись черновая, составлена без инициалов авторов, без выходных данных, часто с неполным названием произведения. Книг, изданных после 1934 года в описи нет, поэтому можно предположить, что она была сделана в 1934–1935 годах. На обороте одного из листков описи рукой отца написано: «Литературный архив. Библиотека». О том, что сохранившиеся списки книг являются описью библиотеки, а не библиографическими записями, видно из заметок возле некоторых названий: «два издания», «два экземпляра», «хвост оторван».

Отмеченные в описи книги делится на четыре части, соответствующие основным творческим интересам Артема Веселого: революционно-историческая тематика, историческая, фольклор, литературоведение. Конечно, было много и художественной литературы.

Раздел «Гражданская война» включил два издания романа Л. Аргутинской «Огненный путь», книгу И. Арамилева «В дыму войны», записки Софьи Федорченко «Народ на войне», роман А. Лебеденко «Тяжелый дивизион», поэму Ф. Ваграмова «Перекоп».

Список, озаглавленный «Россия», включает 250 названий произведений, связанных с работой писателя над романом «Россия, кровью умытая». В этот раздел библиотеки входили преимущественно исторические труды и публикации документов о революции и гражданской войне. Наряду с работами общего характера тут обозначены книги по истории гражданской войны в разных местах — на Урале, Дону, Кавказе и Закавказье и о революционных событиях в Самарской губернии.

В одном коротеньком послании Ивану Ильичу Подвойскому[60] Артем писал:

«Возвратил тебе все материалы за исключением

1. Доклад Батурина[61]

2. Записки Рондо[62]

3. Черновые тетради Ковтюха[63]

все это мне пока необходимо для работы».

К работе над задуманной, но не написанной XXII главе «России…» «Махновщина» относятся книги, в которых делается попытка проанализировать это сложное и противоречивое явление, — «Махно и махновщина» С. И. Черномордика и другие.

Немало книг в библиотеке имело отношение к теме «Перекоп». Так должна была называться последняя, также не написанная глава «России, кровью умытой».

Достаточно полно была собрана мемуаристика. В описи встречаются воспоминания полководцев и рядовых бойцов, партийных работников и участников «белого движения». В нескольких номерах краснодарского журнала «Путь коммунизма» за 1922 год печатались статьи и воспоминания активных участников гражданской войны на Дону и Кубани — С. Петренко «Правда о Сорокине», Е. Лехно «Три эпизода», И. Борисенко «Первый облисполком».

Артем Веселый встречался с авторами этих книг, интересовался деталями, не вошедшими в их воспоминания.

В 1931 году, готовя к публикации в 12-м номере «Нового мира» главу из романа «Россия, кровью умытая» «Горькое похмелье», Артем Веселый сделал следующее примечание:

«В Ростове-на-Дону истпартовский работник, молодой писатель, выпустил книгу очерков „Авантюристы в гражданской войне“ [3]. Некоторые факты, касающиеся биографии Ивана Кочубея (Черноярова), собранные мною, я разрешил т. Борисенко использовать в своих очерках. Со своей стороны, и он, лично знавший Кочубея, порассказал мне немало интересного о нем и также разрешил использовать, что я и делаю в настоящей главе».

О замысле создать произведение о революции 1905 года говорит опись «Пятый год», включившая 171 название. Много книг по истории первой русской революции, собранных Артемом Веселым, издавалось к ее 20-летнему юбилею. В библиотеке имелось много изданий 1905–1906 годов. Опись сохранила названия книг писателей, посвятивших 1905-му году свои романы, повести и рассказы.

К изучению специальной литературы, посвященной казачеству, Артем Веселый приступил в связи с возникновением замысла написать исторический роман о завоевании Ермаком Сибири. Он изучил все вышедшие за этот период тома «Собраний русских летописей», перечень которых находим в описи, озаглавленной «Гуляй Волга». В библиотеке имелись труды дореволюционных и советских историков, занимавшихся историей русского государства эпохи феодализма, историей крестьянства и хозяйства России того времени.

Тщательно подбирались книги по истории Сибири, Украины и Белоруссии, работы о восстаниях Ивана Болотникова, Степана Разина, Емельяна Пугачева, об эпохе Ивана Грозного и все, что было написано о Ермаке.

В разделе «Гуляй Волга» перечислены 272 книги.

Из авторов, писавших о Сибири и сибирских народах, Артем Веселый упомянул Н. С. Лескова, А. П. Щапова, Н. М. Ядринцева. Читал он и специальную литературу: «месяца два я читал книжки о выделке оружия…»

Им собиралась житийная литература, труды по истории церкви, старообрядчества и сектантства.

Работая над «Гуляй Волгой», Артем Веселый обратился к этнографии и фольклору В описи, озаглавленной «Этно» значатся 233 книги. Среди них такие ценные издания, как 10 выпусков «Песен» И. Киреевского, «Сборник Кирши Данилова», «Песни разных народов» Н. Берга, 10 выпусков «Народных песен» А. Соболевского и другие.

Часть этнографического раздела библиотеки составляли сборники былин; среди них «Архангельские былины» А. Григорьева, «Онежские былины» А. Ф. Гильфердинга, «Печорские былины» Н. Е. Ончукова.

Артем Веселый собирал сказки. «Чтобы создать себе настроение, — рассказывал он, — я решил взяться за народное творчество, и год читал монгольские сказки, сказки всех сибирских народов. Сказок я прочитал неимоверное количество. У меня после этого дело пошло как-то легче».

В «Литературных додарках»[64] к роману «Гуляй Волга» Артем Веселый приводит тексты четырех сказок — остяцкой, вогульской, киргизской и татарской.

О том, что давало ему чтение сказок, видно из двух примеров.

В одной индийской сказке сборника С. Ф. Ольденбурга рассказывается, как мачеха дурно обращалась с детьми и была до того скупа, что взяв зерно, разделила его на пять частей и дала по крошке каждой из падчериц. На полях книги Артем написал: «Одно пшеничное зерно он раскусил пополам и половину дал ей». В «Гуляй Волге» татарский хан уговаривая девушку-волжанку Забаву ответить на его любовь, обещает: «Последнее пшеничное зерно раскушу пополам и половину отдам тебе…». Поэтический образ получил в романе иную трактовку.

В тексте другой сказки Артем подчеркнул слова: «…глубокие следы ног». Рядом на полях написал: «Они так протоптали дорогу, что по сторонам образовались высокие стены». Эта запись была изменена и включена в легенду о Забаве, которой хан приказал перетаскать ведрами озеро в Волгу. «Забава протоптала через гору тропу в человеческий рост».

Среди книг советских писателей, писавших на исторические темы, в библиотеке Артема Веселого была трагедия К. А. Тренева «Пугачевщина», поэмы В. В. Каменского «Болотников» и «Стенька Разин», романы К. Г. Шильдкрета «Иван Грозный» и «Мамура».

Артем Веселый рассказывал:

Весной 1927 года мы в компании студентов поехали на Урал, на Чусовую. Это главное место действия купцов Строгановых. Мы купили лодку у рыбаков, выплыли на Каму, потом по Волге до низовья ее. И вот первые настоящие строки именно оттуда [4].

Такие поездки он совершал ежегодно. В «Словце конечном» к «Гуляй Волге» Артем Веселый писал:

Зимами я дневал и ночевал в книгохранилищах, а с весны распускал парус и плыл по следам Ярмака — Волгою, Камою, Чусовой, Иртышем, — кормясь с ружья и сети. За шесть годов перерыл гору книг, проплыл по русским и сибирским реками под двенадцать тысяч верст.

В его библиотеке нашли место книги «Охота на уток» и «Охота на степную дичь» Каверзнева, «По таежной реке» Сдобнова, «Рыболов» Антонова, «Сеть рыболовная» Мякеляйнена и тому подобные, отнесенные к разделу «Архив плаванья».

Видное место в библиотеке занимали книги по проблемам творчества. В описи среди других отмечены книги И. М. Нусинова «Проблема исторического романа» (Гюго, А. Франс), М. И. Беккера «Писатель за работой», Б. В. Томашевского «Теория литературы», работы В. Волькенштейна о драматургии.

Пятитомное исследование И. Тэна «Философия искусства» соседствовало с книгами по истории западно-европейской литературы А. В. Луначарского, П. С. Когана и других авторов, с литературой о творчестве русских и европейских классиков.

Стихотворение в прозе «Книга» родилось в результате размышлений Артема Веселого о будущем литературы и книгопечатания.

При его жизни оно не публиковалось.

КНИГА

1

Завернем, дружок, в лавку букиниста, помечтаем над книгами…

Какая серость шрифтов.

Какое удручающее однообразие печатных пустынь.

Тут иллюстрация подана, точно через рябое стекло.

Там музыкальная фраза надломлена переносом на новую страницу.

Подобно червям на падали, кишат опечатки.

Мудрое и глупое слово идут по тропе одной строки.

Полчища букв, похожих одна на другую, как дождевые капли.

Строгость стройных строк там, где нужно волнение.

Одним шрифтом набраны и отпечатаны Хлебников и Халтаузен.

Проза — солома, мякина, чертополох.

Поэзия… В болото бы сего пиита изучать ритмику стиха у лягушек.

Критика — мягко говоря — святочных масок пляска.

2

Нас гнетет несовершенство вещей… Когда же, наконец:

Меж строк прорастет трава?

В зарослях зеленых строк крякнет утка?

Со страницы загремит морской прибой?

В книге о гибели «Челюскина» застонет и загудит штормовой океан?

Из пушкинского стиха, точно из куста, сверкнет соловьиный свист?

Емкость книги? Вкус книги? Запах книги?

Волнение и трепет страстей в строке?

Поэт + музыкант + живописец?

Когда же, наконец, строки закипят по странице, подобны листьям весенней березы?

Строки заплещутся по странице, словно праздничные флаги над кораблем?

В книге — рельеф гор, глубина реки, простор степей?

Знак —? знак —!.. А где же знаки удивления, недоумения, досады, восторга, ненависти, приязни?

3

Мы верим, мы знаем, мы угадываем — день близок.

Бумага начнет лягаться.

Взору злодея будут недоступны стихи.

Слово бездарное, слово лживое, слово глупое будет скатываться с печатного листа, как скатывается ртуть с полированной поверхности.

Будет заоркестрован, вплетен в строку плач и смех.

Зимняя строка будет запушена снегом и подернется искрой инея.

В лирической строфе особо нежные слова будут мерцать, подобны звездам.

Фраза — на страх бездарным — будет декольтирована и уже не сможет скрыть убожества своих форм за придаточными и вводными.

Детская книга, поистине, будет являть собой чудо.

Со страниц Жюля Верна на юного читателя дохнет палящим зноем тропических стран; дрогнут строки текста, и из строк, словно из пенящихся волн, вылетят на всех парусах окутанные пороховым дымом корабли — грянет битва.

Кони будут ржать и скакать со страницы на страницу.

Герой будет бледнеть, краснеть, улыбаться; у героини из-под дрогнувшей ресницы выкатится слеза.

Описание заката — на странице сеются сумерки, страница дочитана, на страницу хлынула ночь — меж потемневших, неразличимых строк блеснут звезды.

Где ты, рука мастера? [5]

«РОССИЯ, КРОВЬЮ УМЫТАЯ»

Над «Россией, кровью умытая» Артем Веселый работал более десяти лет. Месяцы и годы уходили на сбор материалов. Поиски в архивах, частые поездки по местам боев, встречи с участниками гражданской войны…

В архиве Артема Веселого сохранились рабочие рукописи. Одна из страниц озаглавлена «Россия. Метод работы».

Приблизительные вопросы каждому, с кем я беседовал:

С какого времени в армии

Какой части

Знаменитые бои

Атаки

Приключения и всякие случаи из боевой жизни

Поход

Отдых

Храбрость и трусость

Грабеж

Честь героя

Редкие раны

Женщины в армии

Солдатская любовь

Жестокость, террор

Судьба

Конь

За что боролись

Верность и измена

Пленные

Герои

Враги

Китайцы, мадьяры, горцы и другие народы.

Отрывки из романа и рассказы на тему гражданской войны в течение восьми лет — с 1924-го по 1932-й — печатались в газетах и журналах, издавались в сборниках Артема Веселого «Мои лучшие страницы» (1928), «Пирующая весна» (1929), «Большой запев» (1931).

В 1932 году «Россия, кровью умытая» вышла отдельной книгой, в следующем году роман был переиздан.

Судя по сохранившемуся в архиве писателя плану романа, датированному 1933 годом, к этому времени окончательно прояснилось содержание будущего произведения, поэтому выходящие издания автор называл «фрагмент».

План «России, кровью умытой»

Январь 1933 года.

Глава первая. Россия на переломе 1916–17 гг. Провинция, деревня, фронт, большие города. Экономика, политика, быт. Разгорающееся забастовочное движение в промышленных центрах. Февральская революция в Петрограде. Эхо революции в провинции и на фронте. Апрель-май, накопление сил в пролетарских низах. Фронт. Июнь-июль. Октябрь — страна срывается с якорей и на всех парусах устремляется в море гражданской войны.

Глава вторая. Москва рабочая, Москва большевистская, Москва первых месяцев 1918-го. Уличные митинги. Заводы. Буржуазия. Политические партии. Большая семья Игната Гребенщикова. Борьба с контрреволюцией. Создание партизанских дружин и первых отрядов Красной армии. Состояние московской партийной организации и развертывание организационной и агитационно-пропагандистской работы в низах. Ленин. Первые декреты.

Глава третья. (Напечатана). Слово рядовому солдату Максиму Кужелю. (Переписать еще раз: упростить словарную орнаментовку, снять для перенесения в главу первую страницы две отборного солдатского красноречия).

Глава четвертая. Пожар горит разгорается. (Напечатана). (Переписать еще раза два, причем, во 1-х использовать новейшие материалы о владычестве меньшевиков в Грузии; во-2-х доработать Баку, Баладжары; в 3-х четче сделать красногвардейца. После сцены разгрома винного склада к концу главы приписать еще одну-две странички, живописующие бегство армии с германского и румынского фронтов, и общую картину разгорающейся по всей стране гражданской войны).

Глава пятая. Большой город на Украине, приблизительно — Киев или Екатеринослав. Сложность обстановки: переплет борьбы классовой, национальной, сословной. Трудности первых месяцев существования советской власти. Состояние партийной организации. Немецкая оккупация. Зарождение первых повстанческих отрядов и банд. Революционное подполье.

Глава шестая. (Напечатана). Над Кубанью-рекой. (Кубанская станица. Возвращение Максима Кужеля и сыновей Михаилы Черноярова. Медленное пробуждение бедняцкой станицы от вековечного сна. Главу основательно переработать, заострить Максима, Ваньку [Черноярова]. Вписать цензурные выброски из лирического вступления).

Глава седьмая. Екатеринодар. Семнадцатый год во всем его многообразии. Слабая партийная организация. Фрол — вечеринки, пивнушки, работа по четырнадцати часов, воскресная школа, тайные собранья, партия. Побольше конкретности: дядя меньшевик с завода Кубаноль, казармы артиллеристов, горячка предвыборной кампании. Побольше имен и характеристик низовых большевиков, с которыми работал Фрол. Брат — учитель, прапорщик, впоследствии примыкает к красным. Разгром организации, накопление сил в низах, борьба за влияние на периферии. Город изолирован. Новороссийск, гражданская война.

Глава восьмая. (Напечатана). Крутая гора[65]. Станица раскачивается. Главу основательно переработать, заново написать конец ее: ревком, борьба с контрреволюционным казачеством, первые банды на Таманском полуострове.

Глава девятая. (Напечатана). Черный погон. Ледяной поход. Стилистическая правка в сторону сокращения. Увеличить новыми, уже написанными страницами — конец главы — защита города красными. Снять лирический этюд о наступающей весне. Этюд этот после обработки, м. б, поставить в конце романа.

Глава десятая. (Напечатана). Пирующие победители. Стилистическая правка. Укрепить фигуру Егорова, выброска информационного материала, или коренная переработка его, доделать конец главы, добавить несколько страниц — переход Ивана Черноярова на сторону ревкома.

Глава одиннадцатая. История с авто. [Этюд «В степи»]. Подготовка восстания в Ейском и Таманском отделах. Типы белых подпольщиков. Красные партизаны. Вся глава в огненной рамке восстаний.

Глава двенадцатая. Москва. Революция и контрреволюция. Связь с заграницей. Коминтерн. Большая политика.

Глава тринадцатая. Дневник комиссара. Общее и повсеместное восстание. Второй поход Добрармии. Сдача города. Борьба за Армавир и Пятигорск. Поход таманцев (перечитать «Железный поток», чтоб не было повторений, а м.б. таманцев — в этюд?) Ставка, расстрел Матвеева, выискивание виноватых. Последние бои на Пятигорском плацдарме и Тереке.

Глава четырнадцатая. Горькое похмелье. (Напечатана). Переработать сцену заседания РВС XII. Стилистическая правка. Дорисовка митинга с участием Муртазалиева.

Глава пятнадцатая. (Напечатана). Клюквин городок. Вправить главу в перспективу общероссийскую, сделав для этого несколько новых страниц в начале главы, а также и по всему полотнищу бросить несколько крупных мазков. Зверская правка в сторону сокращения.

Глава шестнадцатая. (Напечатана). Село Хомутово. Тщательная правка и доработка сцен — встреча Ванякина с деревенским активом; малый бунт.

Глава семнадцатая. (Напечатана). Сила солому ломит. Большое восстание доработать на основе новых материалов тамбовского истпарта об Антоновском движении, Казанского истпарта о восстании в Заволжье зимой 1919 г., Самарского истпарта — тож.

Глава восемнадцатая. Южный фронт с лета 1919: борьба за Царицын, восстание донцов, Украина, Урал. Белые переходят в наступление. Рейд Мамонтова, Курск, Орел, работа партизан и Махна в тылу белых. Белые бегут.

Глава девятнадцатая. (Напечатана). Железное братство. [Этюд «Дикое сердце»]. Заново сделать первую половину главы — большевики в подполье и работа армейского особого отдела в тылу врага. Фенька едет в Крым. Симферополь, Керчь, разгром красно-зеленых. Остальная глава делается по канве «Дикого сердца», но заново, до последней строки.

Глава двадцатая. Юденич, защита Петрограда. Северный фронт. Петроград. Москва, Иваново-Вознесенск и другие промышленные районы — организаторы победы на фронтах гражданской войны.

Глава двадцать первая. История курсантского полка. Борьба за окраины республики — Закавказье, Восток, Урал, Сибирь.

Глава двадцать вторая. Махновщина. Материалы истпарта, напечатанные и ненапечатанные. Зарубежная литература. Украина, разыскать старых сподвижников Махна.

Глава двадцать третья. Польский фронт.

Глава двадцать четвертая. Перекоп. Концовка.

В следующие годы работа над романом велась по двум направлениям: в соответствии с планом писались новые главы, а прежние перерабатывались, дополнялись новыми эпизодами.

В основе «России, кровью умытой» лежит не четкая сюжетная линия, а характерные события того времени и судьбы участников этих событий. В романе нет главного героя — непременного персонажа всякого романа.

Критик И. Лежнев считал, что «человек, изображаемый Артемом Веселым, — это не человек-личность, а частица массы, атом стихии» [1].

С этим нельзя согласиться. Рядовой солдат Максим Кужель — личность, и весьма симпатичная, его язык так хорош, что автор доверяет ему рассказать целую главу романа. И Кужель рассказывает, как и все, что он делает, с крестьянской обстоятельностью:

Полк наш стоял на турецких фронтах, когда грянула революция и был свергнут царь Николай II.

Фронтовики диву дались […]

Выезжает перед строем дивизионный генерал — борода седая, грудь в крестах и голос навыкате. Привстал он на стременах и телеграммой помахал:

— Братцы, его императорского величества государя Николая Александровича у нас больше нет…

Помахал генерал телеграммкой, заплакал.

А солдаты испугались и молчали. […]

Уважил нас старик словом ласковым. Сыстари веков с нижним чином толстой палкой разговаривали, а тут эка выворотил его превосходительство — хоть стой, хоть падай — все равны, слава, серые орлы… Разбередил он нам сердце, разволновал солдатскую кровь, принялись мы еще шибче «ура» кричать, а которые из молодых офицеров бережненько стащили генерала с коня и давай его качать.

Хватил полковой оркестр.

Отдышался старик, бороду разгладил и с молодцеватой выправкой, легко так, на носках, подошел к строю:

— Поцелуемся, братец!

И на глазах у всех дивизионный генерал расцеловал правофлангового первой роты, рядового нашего солдата Алексея Митрохина.

Полк

ахнул.

Мы стояли, как каменные, и только тут поверили по-настоящему, что старый режим кончился и народилась молодая свобода в полной форме. […]

Цейхгауз дивизионный по случаю революции растащили мы дочиста. Мне шпагату четыре мотка досталось, подсумки холщовые: нестоящее барахлишко, а домой, думаю, вернусь — пригодится.

(«Слово рядовому солдату Максиму Кужелю»)

«В нашем деле главное — передать как люди говорят», — наставлял Артем молодого писателя Льва Правдина.

Артему Веселому важно показать, как говорят не только персонажи многих эпизодов романа, но и те, кто один-единственный раз появляется на его страницах: например, матрос Рогачев и «другой партизан», и «подслеповатый старичишка Евсей».

Партизанский отряд матроса Рогачева замирил восставших казаков Ейского отдела и возвращался ко дворам. Дотошные разведчики пронюхали, будто в недалекой станице в старой казенке хранятся запасы водки.

Весть мигом облетела ночевавший в степи отряд.

Самовольно собрался митинг.

Рогачев, гарцуя на коне в гуще партизан, кричал:

— Ребята, контрики подсовывают нам отраву! Долой белокопытых! Напьемся — быть нам перебитыми! Не напьемся — завтра будем дома! Кто за бутылку водки готов продать совесть и свою драгоценную жизнь? Долой прихлебателей царизма! Я, ваш выбранный командир, приказываю не поддаваться на провокацию! Каменку надо сжечь, водку выпустить в речку!

— Правильно, — подпрыгнул корноухий вихрастый мальчишка и завертелся на одной ноге.

— Неправильно, — отозвался другой партизан, — чего ж ее жечь, не керосин.

— Спалить таку-сяку мать! — взвизгнул пулеметчик Титька.

— Жалко, братцы.

— Яд, — убежденно сказал подслеповатый старичишка Евсей. — Сорок лет пью и чувствую — яд.

— Комиссары сами пьянствуют, а нас одерживают. Суки! […]

Приподнятый над кучкой хуторян рябоватый матрос Васька Галаган махнул бескозыркой:

— Уважаемые, и чего такое вы раскудахтались? Дело яснее плеши. Забрать водку — раз, выдать по бутылке на рыло — два, остатки продать и разделить деньги поровну… Тут и всей нашей смуте крышка.

(Этюд «В степи»)

И многие другие персонажи романа, из тех, кто обозначен автором лишь мельком, запоминаются читателю именно своей речью.

Деревенская баба провожает мобилизованного в армию сына.

И долго еще за деревней, упав в сугроб, вопила старая мать:

— Последнего… Последнего… Лучше бы я камень родила, он бы дома лежал.

(«Смертию смерть поправ»)

Солдатка — жена Максима Кужеля — рассказывает, как ей жилось без мужа.

— Жила, слезами сыта была… В степь сама, по воду сама, за камышом сама, тут домашность, тут корова ревет — ногу на борону сбрушила, дитё помирает. Кругом одна. Подавилась горем. От заботы молоко в грудях прогорько, может, оттого и кончился Петенька. […]

Такие страхи пошли после извержения царя… Голову от дум разломило. Сперва все судачили — вот Керенский продал немцам за сорок пудов золота всю Кубань вместе с жителями; потом слышим — вот придут турки и начнут всех в свою веру переворачивать. На крещенье вернулся из города лавочник Мироха и на собрании объясняет всему обществу: «Вот наступает из Ростова на нашу станицу красное войско, прозвищем большевики. Все хвостатые, все рогатые, все с копытами. Пиками колют старых и малых, а из баб мыло делают». Такой поднялся вой, такое смятенье. […]. Чего я знаю? Темная я, как бутылка. Куда люди, туда и я.

(«Над Кубанью-рекой»).

П. Н. Милюков, крупный специалист в области философии и культуры, писал в 30-е годы в эмиграции: в произведениях Артема Веселого «богатейший народный лексикон и синтаксис, совсем сырые, — отличный материал для фольклористов и языковедов, прекрасное прибавление к Далю. Изображения партизан в „России, кровью умытой“ и других повестях Артема Веселого так же стихийны, как его язык, и так же конкретны и образны. Он сам — часть событий, которые описывает […]. Колоритный рисунок Артема Веселого убеждает и покоряет, как первоисточник» [2].

К каждой написанной главе романа автор предпослал эпиграф:

В России революция — дрогнула мати сыра земля, замутился белый свет…

В России революция, вся Россия на ножах.

В России революция — кипит страна в крови, в огне…

Есть в архиве рукописный лист — несколько, заготовленных впрок эпиграфов к еще не написанным главам:

В России революция — идет по России гнев дыбом.

В России революция — бросает Россию с волны на волну, с вихря на ветер.

В России революция — мир шатается на корню.

В России революция — хрустль костей, пылающие города, пепел непокоренных деревень.

В России революция — крепка кишка русская, тянется, да не рвется.

В России революция — мчат по России, распустив огненные гривы, кони народного гнева.

На том же листе помета: «Эпиграфы — от руки, красным». Это желание автора осуществлено не было, хотя такую возможность давало издание 1935 года. Тогда издательство «Советский писатель» выпустило третье, как бы теперь сказали, подарочное издание: большого формата том в алом переплете, в белой суперобложке, цветной портрет Артема Веселого работы В. М. Юстицкого[66], цветные вклейки, проложенные прозрачной (тогда ее называли «папиросной») бумагой, тонкие и выразительные рисунки Д. Б. Дарана.

Эпиграф к главе «Слово рядовому солдату Максиму Кужелю»: «В России революция, вся Россия — митинг».

Митингующие народные массы…

Представление об этом новом для страны явлении Артем Веселый получил во время Февральской революции, когда его родной город, как и все промышленные города России, «был вздыблен политической борьбой».

Он писал о Самаре 1917 года:

И днем и ночью — в казармах, на заводах, в кинотеатрах, на базарах, на площади у памятника — кипели споры, переливались толпы митингующих…

Тема одна — текущий момент.

Все спешили наговориться за долгие годы молчания — солдат, рабочий, крестьянин, канцелярский служака, домашняя прислуга, вдова-солдатка, солдатская мать [3].

Через многоголосый говор митингующей толпы Артем Веселый экономно (подчас это реплика, даже не соотнесенная с каким-либо определенным персонажем), но с большим эмоциональным накалом рисует революционную обстановку тех лет.

Третье издание «России, кровью умытой» отличалось от предыдущих: книгу открывала глава «Смертию смерть поправ».

Эта глава — пролог к роману. В рукописи Артем Веселый сделал помету: «Вся глава идет на басовых тонах и — стремительна до предела», он большое значение придавал тому, что называл «музыкальным ладом романа».

Февральская революция не принесла фронтовикам чаемого мира. В полку, где служил Максим Кужель, началось брожение. Некоторые солдаты самовольно покидали позиции. Однако большинство ждало приказа о всеобщей демобилизации, а когда прошел слух, что в городе Трапезунде «на митингах насчет отпусков до точности разъясняют», полковой комитет солдатских депутатов командировал троих своих членов в город на разведку. Максим Кужель оказался в их числе. Его рассказ:

Время мокрое, грязь по нижнюю губу, сто верст с гаком перли без отдыху — на митинг боялись опоздать. Напрасны были наши опасенья, митингов не переглядеть, не переслушать — и на базаре митинг, и в духанах, и на каждом углу по митингу. […]

Разговоры кругом, от разговоров ухо вянет. […] Большевиков ругают: продали родину немцам за вагон золота. Кобеля Гришку Распутина кроют, как он, стервец, не заступился за солдата. Государя императора космыряют, только пух из него летит. […]

— Бить их всех подряд: и большевиков, и меньшевиков, и буржуазию золотобрюхую! Солдат страдал, солдат умирал, солдаты должны забрать всю власть до последней копейки, и разделить промежду себя поровну!

(«Слово рядовому солдату Максиму Кужелю».)

Фронтовики бросают позиции.

В клубах дыма и пыли летели поезда. Обгоняя колеса, катились тысячи сердец и стукотук-тук-тукотали:

…до-мой…

…до-мой…

…до-мой…

Митинговые страсти не утихают и в вагонах эшелона.

Мало-помалу в разговор ввязывались все и заспорили, какая партия лучше. Кому нужна такая партия, чтоб дала простому человеку вверх глядеть; кому хотелось сперва по земле научиться ходить; а кому никакая партия не была нужна и ничего не хотелось, окромя как до дому довалиться, малых деток к груди прижать да на родную жену пасть… Одни одно кричали, другие другое кричали, а гармонист свое гнул:

— […] Наша большевистская партия, товарищи, дорогого стоит. У нас в партии ни одного толсторожего нет; партия без фокусов; партия рабочих, солдат и беднейших крестьян […]

— Опять война, — вздохнул кто-то, — что-то уж больно мы развоевались, удержу нет… Ну, а как, сынок, русскому русского бить-то не страшно?

— Сперва оно, действительно, вроде неловко, — ответил красногвардеец, — а потом, ежели распалится сердце, нет ништо..

(«Пожар горит — разгорается».)

В кубанскую станицу приходит с войны Иван Чернояров.

— Как же это вы немцам поддались? — допрашивал отец. — Опозорили седую славу дедов.

— Мы — немцам, вы — японцам, что о пустом толковать? […] Пришло время перепахивать Россию наново, пришло время ломать старую жизнь. […]

— Чем же тебе, сынок, старые порядки не по нраву пришлись? Или ты наг, бос ходил, или тебя кто куском обделял? Засучивай рукава, приступай к хозяйству. Умру, ничего с собой не возьму, все вам оставлю. Дом — полная чаша. […]

— Богатства нам не наживать, мы враги богатства, — глухо сказал Иван. — Нас фронт изломал. […] Генералы-буржуазы, большевики-меньшевики — всех их на один крючок! Через ихние погоны и золото слезы льются. Новую войну надо ждать, батяня.

(«Над Кубанью-рекой».)

В ту же станицу возвращается и Максим Кужель.

Станичники-казаки живут во вражде со станичниками-мужиками, и эта «вражда велась издавна».

Станица уселась верхом на реку: по один бок жили казаки, по другой — мужики.

На казачьей стороне — и базар, и кино, и гимназия, и большая благолепная церковь, и сухой высокий берег, на котором по праздникам играл духовой оркестр, а вечерами собиралась гуляющая и горланящая молодость. Белые хаты и богатые дома под черепицей, тесом и железом стояли строгим порядком, прячась в зелени вишневых садочков и акаций. Большая вешняя вода приходила к казакам в гости под самые окна.

Мужичья сторона полой водой затоплялась, отчего всю весну жители нижней улицы по уши тонули в грязи. Кое-как, будто нехотя, огороженные камышовыми плетнями подслеповатые саманные мазанки пятились на пригорок, уползали в степь. […]

Казаки почитали себя коренными жителями, на пришлых с Руси иногородних людей посматривали косо, редко роднились с ними браками, чинили им всевозможные земельные утеснения и не допускали к управлением краем.

Однако вчерашние фронтовики, проникшись на митингах вольным духом и новыми идеями, как раз и стремились к «управлению краем».

Максим Кужель — непременный участник сходок станичной бедноты.

В кругу тесно сгрудившихся слушателей Максим громко читал истрепанный номер большевистской газеты, с которой не расставался уже с месяц. Почти все статьи он знал наизусть. Бегло читал по листу и где было нужно, добавлял перцу от себя, так что получалось здорово.

В главе романа «Черный погон» действующие лица — офицеры белой армии. Корниловец Николай Кулагин пишет сестре в Петроград из станицы:

«Наши дела неважны. Седой Дон, тихий Дон, чтобы его черт побрал! На Дону мы, русские офицеры, всю зиму отбивались от солдатни и матросов, защищали самостоятельность края и пытались не допустить его разорения, а само казачество, за малым исключением, проявило ко всей кутерьме величайшее равнодушие.

Уходим за Дон в степи […]

Уходим в неведомое… Мы одиноки… Каково наше политическое credo? Никто ни черта не понимает и все обозлены».

[…] Белые, потеряв в бою троих убитых и семнадцать раненых, ворвались в село, где и расказнили до шестисот человек. Расправу чинили все желающие. Казаки сводили с мужиками свои счеты.

Сцен сражений, в которых «тысячи людей летели в круг смерти, как щепки в пламя», немного, но они даны крупным планом, порой натуралистически.

С пригорка, развернувшись и оставляя за собой завесу пыли, карьером спускалась красная сотня. Храпящие кони, приложив уши и распластавшись, летели, точно не касаясь земли. Всадники лежали на шеях коней, полы черкесок бились над ними, как черные крылья, а выкинутые над головами шашки сверкали, подобны гневу.

— Огонь!.. По кавалерии!

Но было уже поздно. Командир, повернувшись к своей сотне, пронзительным голосом завизжал:

— Рубай!

И первым ворвался в гущу офицеров, работая шашкой с молниеносной быстротой.[…]

Хлест и хряск, стон и взвизг стали, скользнувшей по кости.

Описание штыковой атаки:

С винтовками наперевес, на ходу подравниваясь для удара, цепи сближались в холодном блеске штыков. Кулагин видел перед собою солдат в распахнутых шинелях, парней в городских пальто и пиджаках; с папироской в зубах шагал матрос первой статьи Васька Галаган, храбро выставив открытую — в густой татуировке — грудь свою навстречу смерти. Глаза у всех были круглы, зубы оскалены, немые рты сведены судорогой.

Минута равновесия…

В штыковой атаке — секрет победы — кто лучше сумеет показать штык. Офицеры показали штык тверже. Красные откачнулись… побежали. Лишь матросы и немногие старые солдаты приняли удар.

Белые продвигались на юг, «непокорные хутора оставались позади в пепле, прахе и крови».

В боях за Екатеринодар белые полки были разбиты.

Партизаны, наступая врагам на пятки, снова погнались за ними по степям. В гривы конские были вплетены первые цветы, а на хвосты навязаны почерневшие от запекшейся крови золотые и серебряные погоны.

(«Черный погон»)

Гражданская война втягивала в свой водоворот людей, непосредственно к ней непричастных.

На одном из кубанских хуторов арестовали и привели в ревком графиню.

Маленькая сухонькая старушонка была подведена к председательскому столу. Точеное, без морщин лицо ее было спокойно, тонкие бескровные губы сжаты, из-под криво надетого кружевного чепца выбивались седые волосы, и в желтых, точно восковых, руках она цепко держала, прижимая к груди, старомодный плюшевый ридикюль.

Председатель хуторского ревкома Егор Ковалев учиняет ей допрос, она молчит.

Тогда вопросы принялись задавать несколько человек со всех сторон.

Старуху прорвало, ее серые глаза сверкнули решимостью.

— Да, — задыхаясь и пытаясь хладнокровничать, заговорила она, — я графиня!.. Муж мой служит в Санкт-Петербурге в святейшем синоде, два мои сына, дай Бог им счастья, — она перекрестилась, — сражаются против вас, грабителей и насильников.

Кругом молчали, вытаращив глаза и разиня рты, а она, уже не в силах остановиться, продолжала:

— В Ставропольской губернии у меня было имение и земли, имение мужики разграбили и сожгли, а землю запахали… Я остановилась в вашем хуторе отдохнуть от всех пережитых ужасов и переждать, пока кончится революция.

— Не дождешься! — закричал Ковалев. — Не кончится революция!..

— Кого же вы будете грабить, когда разорите всех нас?.. Да вы, батенька мой, броситесь друг другу глотку грызть, и вашей кровью захлебнется несчастная Россия. […]

— Товарищи, — обвел он [Ковалев] всех угрюмыми глазами, — я так думаю, должны мы эту седую контрреволюцию засудить в могилу. […]

После немногословной речи председатель поставил вопрос на голосование. В ревкоме было много народу, и все до одного подняли негнущиеся, сведенные тяжелой работой руки.

Председатель поставил на допросном листе жирный крест и сказал:

— Выводи.

(Этюд «Отваги зарево»)

«Горькое похмелье» — самая трагическая глава романа.

В 20-х — 30-х годах Артем Веселый, как уже говорилось, не раз проделал на лошадях и верблюдах путь зимнего отступления через астраханские пески XI Красной армии, бригады Черноярова и отдельных партизан, изучая места прошедших событий.

Армия отступала в беспорядке. Части перемешались, оторвались от своих обозов, потеряли связь со штабами, отделами снабжения. Тщетны были попытки отдельных нерастерявшихся руководителей упорядочить движение — никто и никаких приказов больше не слушал. Лишь два кавалерийских полка и бригада Ивана Черноярова кое-как прикрывали отступление.

Конница генерала Покровского гналась по пятам.

Комбриг Иван Чернояров обращается к бойцам:

— Братва! Отступаем на Астрахань. Путь наш будет тяжел. Четыреста верст дикой калмыцкой степи. Ни воды, ни фуража. Здесь устраиваем дневку. Запасайся, кто чем сумеет. Выбрасывай все барахло. В походе будет дорог каждый клок сена и каждая горсть овса. Сам буду осматривать кобуры и сумы. У кого найду хоть одну лишнюю тряпку — пощады не проси. […] Береги коня. Завтра на рассвете выступаем.

Черноярову, прославленному комбригу, волей и строгостью удается удерживать дисциплину среди бойцов, но в то же время «партизанский вождь», «разбалованный войною и уже не имеющий силы сдерживать свой лютый нрав», совершает самосуд над старым революционером — членом Реввоенсовета, а также становится виновником гибели красного боевого командира.

Требование Реввоенсовета «явиться перед справедливым судом Советской власти» Чернояров отвергает и с горсткой бойцов покидает отступающую армию.

В тифозном жару он с четырьмя оставшимися бойцами попадает в плен к белым, отказывается перейти на их сторону — и погибает на виселице.

Некоторые страницы «Горького похмелья» воспринимаются, как кадры документального фильма.

По выбитой корытом дороге в одиночку и кучками шли, падали. Иные, шатаясь, подымались; иные оставались лежать; иные в горячке уходили в сторону от дороги.

За бугром в затишке присел отдохнуть молодой партизан, да так и замерз. Во рту у него торчал окурок. Ветер играл рыжим, выпущенным из-под кубанки чубом. Ноги замело снегом […]

Брела молодая женщина с грудным ребенком на руках. Слезы размывали грязь на ее раскрасневшихся щеках. Из кармана бекеши торчала бутылка с молоком. Впереди, разбрыливая песок тяжелыми сапогами, шагал муж в малиновых штанах. Лицо его было накалено тифозным жаром, гноящиеся глаза не глядели. Нет-нет да и обернется и заорет: «Рассупонилась, тварь поганая!» И женщина зальется еще пуще. Ребенок уже не плакал, а только сипел […]

В малиновых штанах отошел с дороги немного в сторону, перекрестился и пулей зачеркнул свою жизнь. Жена упала на него, забилась, закричала на крик:

— Феденька!.. Федя… Федя… […]

Никто и нечем не мог ей помочь… Но вот, шатаясь от усталости, подошел молодой боец и молча взял ребенка из рук. Женщина сняла с себя крест, накинула его на шею мужу и, плача с привизгом, поплелась за человеком, который понес ее ребенка.

Среди отступающих и Максим Кужель. На арбе, в которую впряжена «плохонькая лошаденка», больной учитель Григоров, Васька Галаган, недавно сбежавший из госпиталя, и подобранный Максимом на дороге тифозный мальчишка. Кужель и теперь, на краю гибели, сохраняет твердость духа, чувство товарищества, крестьянскую рассудительность.

Максим бодрил лошаденку хворостиной, на то ровно не слышала и, помахивая жиденьким хвостом, еле тащилась, заплетая ногу за ногу. […]

Максим набросил на Григорова свою шинель, а сам спрыгнул и зашагал рядом. Ноги его после тифа опухли и не лезли в ботинки. В пути он раздобыл валенки, но и в валенках было не лучше — то они мокрые, то обмерзнут, как колотушки.

— Волчья ночка… А ветер, ветер, того гляди штаны сорвет… Это не игра. Не отстояться ли нам? — спросил Галаган.

— Остановимся — пропадем, — отозвался Максим. — Хоть и потихоньку, а ехать надо…

На титульном листе первого и второго издания книги Артем Веселый обозначил: «роман на два крыла», то есть роман в двух частях. «Горькое похмелье» — последняя глава «первого крыла». Остается неизвестным, что сталось с Максимом Кужелем, Васькой Галаганом, другими кубанцами. Во втором «крыле» будут другие события, другие судьбы, другая — заволжская — Россия, но тоже «кровью умытая».

В конце 1935 года Военгиз задумал издать книгу о 30-й дивизии и, как о том сообщалось в печати, к работе над ней предполагалось привлечь А. Серафимовича, Вс. Вишневского, А. Новикова-Прибоя, Артема Веселого, Кирилла Левина, И. Бабеля, Вс. Иванова и других.

Артем Веселый рассказывал корреспонденту «Книжных новостей»:

Недавно мы, группа писателей, ездили к маршалу Советского Союза Василию Константиновичу Блюхеру. Обсуждался вопрос о написании истории бывшей 30-й, а после Перекопа — Чонгарской дивизии, с которой т. Блюхер в гражданскую войну проделал замечательный рейд в 1500 верст по тылам белых. Каждый из ездивших писателей мог бы написать для этой истории по одной хорошей главе…

Я бы взял Перекоп, Эта глава о Перекопе не выпадает из моей основной работы — романа «Россия, кровью умытая». Я дорабатываю его… [4]

Писатель Фабиан Гарин, собирая материалы для книги о Блюхере, узнал, что существует запись беседы Блюхера с писателями.

«Писатель Л. В. Никулин, — пишет Гарин, — к которому я обратился за помощью, сказал:

„В 1934 году в Барвихе, где отдыхал Блюхер, происходило маленькое совещание. На нем присутствовали: Александр Серафимович, Артем Веселый, Всеволод Вишневский, Зинаида Рихтер и я. О, это было блестящее выступление маршала! Кажется, его рассказ застенографировали, но сейчас искать стенограмму все равно, что иголку в стоге сена“» [5].

Литературоведы, в целом высоко оценивая «Россию, кровью умытую», ставили Артему Веселому в вину «увлечение стихийностью, партизанщиной».

Марк Чарный в 1933 году издал книгу о творчестве Артема Веселого, назвав ее «Певец партизанской стихии», он упрекал автора в том, что с идейностью у него «не все обстоит благополучно».

«Никакого следа большевистской организации, никаких влияний какого-то революционного центра, который пытался бы как-то направлять стихию, противостоять разнузданности, повернуть ринувшийся поток в основное русло революции. […]

Именно потому, что Артем Веселый большой талантливый писатель, с отличными возможностями, следует всячески желать, чтоб его произведения были предельно насыщены идейно» [6].

Много лет спустя Марк Борисович Чарный активно способствовал изданию тома «Избранного» Артема Веселого и переиздал свою дополненную и переработанную монографию о нем.

Современный исследователь творчества Артема Веселого Владислав Скобелев пишет:

«Главная заслуга Артема Веселого в том, что ему удалось создать образ „простонародной революции“. В его книгах читателю открывается взбаламученный мир массовой жизни, где постепенно и неуклонно проступают очертания новых общественных отношений, новой государственности — открывается, следовательно, не только панорама грандиозной ломки, но и перспектива созидания. Темпераментно и правдиво рассказывая о далеком прошлом и о выстраданной народом революционной нови — обо всем воспринятом, понятом, перечувствованном, писатель обрел свой голос, свою интонацию, нашел те единственные, насущно необходимые в художественном творчестве слова, которые до него никем еще не были найдены, никем еще не были произнесены» [7].

В конце 1988 года из «Нового мира» нам переслали письмо читателя:

«Впервые книга Артема Веселого „Россия, кровью умытая“ попала мне в руки в 1981 году и стала одной из моих самых любимых. К ней я обращаюсь вновь и вновь. За это время я пока не встречал произведения о гражданской войне, равного по силе воздействия. Необыкновенная, какая-то ритмизованная проза в сочетании с правдивостью и реализмом изображаемых событий, глубиной характеров и страстей — все это просто потрясает. Прочитав книгу в первый раз, я понял — в этом произведении звучит та самая блоковская „музыка революции“, что и в „Двенадцати“. Других произведений, проникнутых этой музыкой до такой степени, я не встречал. Представить и понять людей, их поступки и события тех бурных лет без книг Артема Веселого невозможно.

12.11.88

г. Горький

Сергей Василенко — рабочий-электромеханик, студент-заочник истфака. 25 лет» [8].

«ГУЛЯЙ ВОЛГА»

Осенью 1926 года, продолжая работать над «Россией…» Артем Веселый задумывает исторический роман о присоединении Сибири к Московскому государству.

Обращение писателя к событиям XVI века не было, как это может показаться на первый взгляд, чем-то неожиданным.

Я взялся за эту тему, помня великолепное выражение Анатоля Франса, что только рабы не помнят своей истории, — говорил Артем Веселый. — А класс победившего пролетариата должен знать свою историю, историю своей страны не только с пятого или семнадцатого года [1].

В сентябре 1935 года, выступая на литобъединении журнала «Смена», с рассказом об истории создания «Гуляй Волги», Артем Веселый сказал:

Разин, Пугачев — большая дорога народных движений; Ярмак — глухая тропа.

Название романа автор объяснял так:

«Гуляй Волга» — это великая река, выходящая из берегов, разливающаяся на просторе, это Россия, продвигающаяся на восток, к новым землям и рынкам. Считаю — удачное, богатое название [2].

Об имени героя. Некоторые исследователи считают, что Ермак не имя, а прозвище, так, мол, на Волге называют артельный котел. Но при прозвище не употребляется отчество: уж на что, кажется, прикипело к царю Ивану IV прозвище «Грозный», однако не называют же его Грозный Васильевич, в то время как Ермак — Ермак Тимофеевич. В «Словаре русских имен» указывается, что Ермак — «разговорная форма имени Ермолай». Имя «Ярмак» встречается в одной летописи, а также в некоторых народных исторических песнях. Видимо, оно принято Артемом Веселым как более звучное.

В народной памяти Ермак — один из любимых героев, он опоэтизирован в русских исторических песнях, в которых рисуется как атаман вольных казаков, человек бесстрашный, умный, решительный, совершающий героические подвиги.

В XVIII–XIX вв. предпринималось немало попыток изобразить Ермака в художественной литературе, Артем Веселый считал, что они не удались. В «Литературных додарках» к роману он привел несколько примеров того, «что и как писали о Ярмаке».

Исключение составляет дума К. Ф. Рылеева «Смерть Ермака», которая в народной переделке — «Ревела, буря, дождь шумел» — сделалась популярной песней. На эту песню Артем Веселый ссылается как на первооснову замысла «Гуляй Волги». Однако, как рассказывал он, выступая в 1935 году на литобъединении журнала «Смена», вскоре ему стало ясно, что «по строкам песни далеко не уйти».

Нужно было по-настоящему осмыслить, изучить историю, выяснить роль казачества в событиях той эпохи, роль феодалов Московской Руси, купечества, Ивана Грозного, и т. д.

Первые книги, первые восторги…

Год работы не дал заметных результатов. Голова вспухла от прочитанного, хоть обруч наколачивай.

И тогда подумалось мне: одних книг и документов мало.

Весною 1927 года еду на Урал, на Чусовую. Покупаю на Ревдинском заводе рыбачью лодку и плыву вниз, рыская жадным глазом по мощно-красивым берегам, коими когда-то владели купцы и промышленники Строгановы.

В плане впечатлений и образов Чусовая, Кама, Волга дали много.

Отсюда я вывез первые настоящие строки, слова, краски.

Проплыл на лодке к Каспию, в камышах стрелял уток и лебедей, слушал сказки рыбаков, коптился в дыму костров, радовался зорям и, как скряга, навздевывал на крепкую нитку своей памяти слова и словечки, обороты какие-нибудь особенные, отдельные фразы, метафоры.

Осенью — опять за книги.

Чем дальше шла работа, тем больше и больше множились трудности […]

У меня накопилось с пуд выписок, в которых к концу второго года работы я окончательно запутался, махнул на все рукой, забрал ружье, старые сети и поехал в Сибирь: необходимо было посмотреть на месте кара-киргиз, табаринских татар, рыбаков и охотников тайги и тундры, коней, верблюдов, собак… Поехал с весьма ограниченными средствами, понадеявшись на твердость руки и меткость глаза.

Планы были грандиозные — проплыть с парусом от китайской границы (через всю Сибирь) до Ледовитого океана.

На озере Зайсан купил у рыбака лодку и поплыл, не разузнав толком про свойства коварных сибирских ветров.

Мыс Песчаный. До одного берега верст тридцать, до другого все сорок; буря с градом и снегом; мачта вырвана с корнем, парус за бортом, одно весло ломается, другое смыло волной… За борт летят постель, одежда, продукты. Четырнадцать часов лодку гоняет по озеру и, наконец, прибивает в юго-восточный угол, к устью реки Комарухи. Встреча с кочевым племенем монголов.

Через несколько дней, оправившись после катастрофы, из Зайсана выплываю в Иртыш.

Казачьи станицы, села кержаков. Записаны две сказки, песня, много частушек. Нанесены, наконец-то, на бумагу первые пять страничек будущей книги […]

Зимой опять работа в книгохранилищах, а весной снова по следам Ярмака на Волгу. От Рыбинска до Астрахани плыл пять месяцев с гаком [3].

В сентябре 1929 года Артем Веселый записывает в дневнике:

Уже больше трех лет, как я нянчу Ярмака, а дело продвигается туго […]

За три года перечитал о Ярмаке множество книг — летописи, были, сказанья и сказки, ученые доиски знатоков и всякую чертовщину. Выбирал только самое изумительное. Золота словесного намыл горы. Если напечатать весь этот материал — выйдет три растяжелых тома. А мне нужно написать небольшую книжицу. Меня давит обилие материала, не умею его организовать. И жадность губит. Наталкиваюсь в процессе работы на какую-нибудь частность, вроде: что ели купцы и бояре в XVI веке. И пошла писать — перечитываю множество пособий о кулинарии того времени, материалу набирается столько, что он заливает меня…

Устаю и бросаю […]

Окончательно решаю писать Ярмака в двух вариантах.

План первого (литературная игра)

Сказанье о походе Ярмака.

Дорога — всё о дороге.

Волга и Кама на фоне Московской Руси.

Одежда и обувь — список, пусть читатель сам одевает и обувает персонажей.

Жратва и пития — список — пусть читатель сам кормит и поит.

Строгановы — исторические и поэтические факты.

Лекарства и болезни (перечень) — читатель сам лечит и хоронит.

Любовь — строки о любви.

Кучум и его воинство.

и т. д. по темам без связи.

План второго варианта

обычно, как почти уже написано [4]

Рассказывая о методе работы над романом в редакции журнала «Смена», Артем Веселый подчеркнул, что он не историк (однако, напомним, досконально изучил эпоху), что решал тему в «поэтическом плане» и даже считает недостатком «Гуляй Волги» «перегруженность лирикой». Но тут же с удовольствием приводит начало пятой главы, заметив:

Это такая музыкальная фраза, что лучи этих строк как-то освещают всю «Гуляй Волгу»:

Бежала Волга в синем блеске, играючи песчаные косы намывала, острова и мысы обтекала, вела за собой крутые берега, зелены луга.

Такими фразами пронизан весь текст книги:

По нагорному приглубокому берегу ватажка направилась к устью речки Камышинки.

На луговой стороне в сочной зелени трав сверкали, тронутые легкой рябью, густой синевы озера; зеленым звоном звенел подсыхающий ковыль и далеко-о-о внизу, как большая веселая жизнь, бежала Волга.

Летит Волга, раскинув пенистые крылья… Волна громит-качает берега, волнуются-кипят кусты, да э-эх да! стонут синие леса.

Катилась Волга — торговая дорога стародавняя, голодной отваги приман да дикой песни разлив.

Нагие, подмытые скалы нависали над быстриною, как недодуманные думы.

Артем Веселый, — мастер развернутых описаний, — бывает и предельно кратким. Создавая особый «музыкальный лад романа», он среди многостраничных глав располагает отдельные фразы и даже слова, делая их самостоятельными главками, они задают ритм повествованию, а их лаконизмом будит воображение читателя.

Плыли (Глава 4)

Плыли, кормясь рыбной ловитвою и отвагою (Глава 8)

Плыли (Глава 12)

Плыли, отдыхая на радостных местах (Глава 16)

Жили казаки, крепи держали (Глава 20)

Плыли (Глава 24)

Плыли, воюя и разбивая сибирцев (Глава 28)

Плыли (Глава 32).

Жили-были (Глава 36)

Всего на трех страницах, уместилось описание исторической обстановки в стране, когда «в Москве на корню сидел царь Иван». Самому царю отведено не много строк, но в них много сказано.

Печалился царь Иван о неустроении царства своего и все придумывал, как бы сотворить земле русской приращение, прибыточную торговлю со всякими странами завести и веру православную распространить, дабы возвеличилась Русь над всеми народами и языками […]

Облачившись в смирные одежды, в слезах молился царь. Деньги и дарующие грамоты по городам рассылал; сам ездил по монастырям, богадельням и тюрьмам, кормя из рук убогих, прокаженных и злодеев; да по цареву ж указу царевы холуи развозили на телегах по улицам московским милостыню.

Лились звоны печальные

галчиный крик…

Но скоро, по слову летописца, возненавидя грады земли своея, скакал царь с опричниками по дорогам русским и в исступлении ума крушил города, жег деревни, побивал и топил множество народа и неугодных вельмож. Так в лето 1570 года были подняты на меч Клин, Тверь, Псков и Новгород.

В страхе и трепете, подплыв кровью, лежала земля русская.

В кремлевских же палатах жарко горели свечи, гремели песни подблюдные, плясали девы наги. Веселился царь, веселились и его согласники, а на помостах стучали топоры, рубя — и черным людишкам, и попам, и боярам — головы.

Из Москвы на всю страну шла гроза и милость царская…

Войны, то затихая, то разгораясь, велись беспрерывно из года в год. […]

Шумели над Русью беды.

Набеги кочевых орд и пожары опустошали страну. Моровые поветрия, голод и жесточь правителей истребляли народ, но народ был молод и неистребим, как трава.

Большего давил на́больший, бо́льшие ехали на середних, середине обдирали меньших. Меньшие же, черные людишки, жили по пословице: «Не страшно нищему, что деревня горит — взял суму да пошел». И когда становилось невмоготу, сбивались лапотные людишки в шайки и брели, куда глаза глядят, кормясь бурлачеством, разбоем и войнами.

Дика́ стояла земля

жил на ней дикий народ

управляемый дикими властителями.

Царь за всех думал, князья и люди ратные воевали, а мужики пашню пахали, траву косили и всякие дела делали — исстари крепка стоит Русь горбами мужичьими.

Мастерское владение словом, поистине любовное к нему отношение не раз подвигало Артема Веселого на словотворчество. Возможно, тут сказалось его многолетнее увлечение Хлебниковым и тесная дружба с Крученыхом. Придуманные им слова встречаются и в «Гуляй Волге».

Окруженные стражей стрелецкой, брели колодники — выпрашивали подаянье […] Кто бросит тюрьмарям пирог обкусанный, кто яблок-заедок, кто — чего.

Чай, блистая серебристым крылом, с суматошным криком гонялся за чайкой.

Скуластый сохарь трудился на поле, вспарывая чрево земли еловым суком.

Скорец (гонец); тамцы (там живущие); размир (раздор); храбрачи; смелачи.

При жизни автора «Гуляй Волга» вышла шестью изданиями.

И все же работу над книгой он считал незаконченной, намереваясь вернуться к ней, чтобы положить «последние краски и жары» («жар» в терминологии древнерусских живописцев — блик).

За пределами опубликованного текста осталось много собранного фактического материала, обдуманные и отраженные в различных набросках и художественно завершенные фрагменты.

Поэтическая угадка, фантазия, дерзость и беззаветная любовь к своему труду в соединении с глубоким знанием и глубоким мастерством — вот, думается мне, вернейший путь к созданию большого полноценного образа.

Эти слова принадлежат Артему Веселому и в полной мере относятся к образам, созданным им в романе «Гуляй Волга».

По отношению к персонажам «Гуляй Волги» слово «образ» не только литературоведческий термин. В самом деле, всякий человек, появляющийся на страницах романа, написан так образно, что запоминается надолго. Это относится и к эпизодическим действующим лицам, таким, как приказчик Строгановых Петрой Петрович — беглый монах, «грамотей и пройдоха» или охотник Ях, который хитрее и сильнее всего, что вокруг «бегало, ползало, плавало и летало», или Алга — одна из немногих женщин в книге — жена охотника Яха. Своеобразно протестует она против освященного веками обычая ее племени, разрешающего многоженство. Чтобы оборвать песню мужа, в которой он поет о том, как приведет в свой чум новую жену, Алга «выхватила из кипящего котла кусок мяса и сунула ему в раскрытую пасть».

Даже те, кто не наделен автором именем, щедро наделен индивидуальностью; например, «мученый мужичонка с козлиной мордой и глазами, полными печали», который от лютого голода подался «бурлаковать», но и не впрягшись еще в бурлацкую лямку «разбился ногами» и, горько вздыхая, присыпает пылью сопревшие язвы. Он больше не появится на страницах книги, но нетрудно представить, что ожидает этого бедолагу.

Ватага Ермака («товариство», «дружина») — казацко-бурлацкая вольница — это не фон, на котором развертывается действие, она сама активно действует. Масса не безлика, для ее изображения Артем Веселый с большим мастерством пользуется художественным приемом речевой характеристики. Реплики персонажей романа так выразительны, что автору нет нужды расписывать их по ролям.

Казаки, понуждаемые Ермаком, решают важный вопрос: поскольку они потеряли многих товарищей убитыми и погибшими от болезней и всяческих лишений и остались «в малой силе», то не лучше ли завоеванную ими Сибирь отдать под руку московскому царю.

— Не миновать нам, светы атаманы, идти к царю с покором — корму просить, зелейного припасу просить, людей в Сибирь просить…

— Удумал, голова трухлявая! Придут воеводы на наших костях пировать, будут тут сидеть да бороды отращивать. Не горько ли? […]

— Отойдем в отход на Волгу, да там как-нибудь свой век изживем.

— А Сибирь бросать?

— Провались она!

— Э-э, нет братку! Такими кусками прошвыряешься.

— Не нам, так нашим потомцам пригодится, что добыто саблей, то наше.

— Наше!

— Сибирь бросать жалко. Сколько мы тут своей крови уронили!

— Было б нам, Микитка, загодя на Волгу сбежать…

Не день и не два судили-рядили гулебщики, да, сложившись разумом, и не без стона порешили — слать в Москву поклонных соболей.

Центральная фигура «Гуляй Волги» — Ермак.

Артем Веселый, в полном соответствии с присущим фольклору вниманием к внешнему облику героя, несколько раз возвращается к портрету Ермака. На протяжении повествования добавляются новые и новые штрихи: «чернобородый казак, похожий обликом на турка»; «не молод и не стар — самый в соку — мастью черен, будто в смоле вываренный, и здоров, здоров, как жеребец»; «сила распирала его, тугие кудри на голове вились из кольца в кольцо». На атамане «остроконечная с заломом шапка, малиновый верх; длиннополый, сшитый из черных жеребячьих шкур яргак с двойными рукавами, — одни надеты, другие болтались для красы»; «панцирь Ярмака — царя подарок — бит в пять колец мудростно, длиною в два аршина, в плечах с четвертью аршин, на груди и меж крылец печати царские — златые орлы, по подолу и рукавам опушка медная на три вершка».

В начале повествования Ермак всего лишь атаман небольшой ватажки, человек «веселого и бешеного нрава», которому «скушно на Дону, а на Волге тесно», и его «сила поразгуляться просится».

Но Ермак, безусловно, обладает всеми качествами вожака, именно его выбирают казаки коренным атаманом. «Я сердитый», — предупреждает он, обретя власть над большой дружиной. И эти слова лишь в малой степени отражают беспощадность, а порой и жестокость атамана.

«Полон дикого своеволья и напористой силы, Ярмак не щадил ни своих, ни чужих костей». Не щадил он и жизней своих сотоварищей, если того требовали обстоятельства. Потрясает своей жесткостью сцена казни «самых языкастых». Однако Артем Веселый показывает, что не властолюбие и не бессмысленная жажда крови движет Ермаком. Он вполне ощущает ответственность за доверившихся ему людей, а в условиях сибирского похода развал дисциплины обрекает на верную гибель всех. Что касается приемов, какими Ермак пресекает попытки «размир чинить», то надо помнить, что жестокость была обычным явлением в эпоху Ивана Грозного. Сам царь — грозный, его воеводы немилосердны к вольным казакам: «где поймают — там и языки урезывают, ноздри рвут, батогами бьют, на дыбу дыбят», казаки немилосердны к «сибирцам», а те платят им той же монетой.

Артем Веселый показывает и разное отношение казаков к Ермаку: одни поддерживают его безусловно, другие лишь потому, что «страхом одержимы». Но есть среди казаков и такие, чьи головы лишь до поры «послушны и поклонны», они видят в атамане не сотоварища, а стоящую над простыми казаками силу, под стать той, от которой они бежали на Дон и Волгу.

Однако Ермак, утверждая, что «ватага крепка атаманом», тем не менее подчеркнуто не ставит себя выше казачьего «круга»: почти ни один важный вопрос не решается им единолично, он не навязывает дружине своего мнения, а обращается к «вольному буянству»: «Думайте, что будем делать?.. Думайте, чем будем свои головы кормить?.. Думайте, как будем воевать?»

Накануне решительного сражения за столицу Сибирского ханства «Ярмак созвал к себе в шатер атаманов, есаулов, стариков и всю ночь с ними совещался».

Речь, с которой атаман перед битвой обращается к казакам, показывает его незаурядным стратегом, умеющим вникнуть во все детали предстоящего боя, определить место каждого во время сражения, предвидеть любую мелочь, вплоть до того, что «коли красный выдастся денек, то и солнце станет нам в спину, а сибирцам будет бить в глаза».

Кроме того, из его слов, обращенных к «малодушным» (по его определению, а на самом деле истомившимся в долгом и опасном походе людям) видно, что Ермак тонкий психолог.

Он знает, что перед ним люди изголодавшиеся, поэтому он взывает к их желудку: «Ходил я вчера с есаулом Лаврентьевым в подгляд к татарским станам. Баранину, псы, варят и жарят. Мыслю, коли грянем на ордынцев дружно, так не минует та баранина наших зубов».

Его воинство — это казаки, иные из которых побывали в «пытошной башне», а также «бурлаки, колодники, ярыжки кабацкие, бездомки и побродимы гулящие». Поэтому он говорит без обиняков: «Помни, бежать нам некуда и не с чем…»

Артем Веселый пишет о личной храбрости Ермака, его силе и ловкости, его уме и сильной воле. Более того, овладев Западной Сибирью, став, по существу, во главе целого царства, Ермак обнаруживает еще одно ценное качество — государственный ум. По принципу «разделяй и властвуй» он стравливает «князька с князьком и мурзу с мурзою»; он четко разграничивает «сибирцев» по социальному признаку. Безжалостно истребляя непокорных вождей племен, он обещает: «а на простых людей моей грозы нет и впредь не будет, коли они из послушанья не выйдут»; он требует, чтобы казаки проявляли умеренность, дабы местные жители, плательщики ясака, «с голоду не помирали». По-государственному поступил Ермак, сумев так повлиять на казаков, что те решают призвать в Сибирь царских воевод.

Удар, нанесенный Кучуму казачьим отрядом Ермака, положил начало крушению Сибирского ханства.

Следом за казачьей саблей катилась деньга купецкая, за деньгой — топор, соха и крест.

С Руси на многих стругах поплыла в Сибирь московская рать […]

За ратью, на привольное житье украин, двигалась с семьями и скарбом голодная мужичья орава.

Говоря о продвижении в сибирские просторы русских мужиков, Артем Веселый графически подчеркивает его сходство с неудержимым потоком:

Пеши шли

конны шли

лодками греблись

телеги на себе везли

бродом брели

плывом плыли…

Хотя тема хозяйственного освоения Сибири не получила в «Гуляй Волге» развития (что и не было задачей автора), она намечена достаточно четко:

Новоселы вымирали от гнилой воды, гибли от лихорадок и от шашек сибирцев, но все же на самом пороге Азии крепили свое владычество: горели леса, до облак взвивался багровый дым, горели травы, полыхала степь пожарами горькими, — то пришельцы расчищали место под пашню. Упорно стучали русские топоры, гремели песни, убогая соха подымала первую дикую борозду…

Тяжело досталась Сибирь тем, кто шел сюда с мечом. Не легко пришлось и тем, кто пришел с оралом: «Неприветлива ты, чужая сторонушка, нерадошна». Однако землепроходцы были уверены, что Сибирь — суровый, но богатейший край — «потомцам пригодится».

Писатель Александр Антонов в статье «Штурм истории» отметил: «Роман „Гуляй Волга“ по своему языку, по своей форме, пожалуй, наиболее лирический из всех исторических романов» [5].

Павел Максимов записал слова Артема: «Считаю достоинством „Волги“ ее язык; максимальная простота, ни одного иностранного слова».

На экземпляре «Гуляй Волги», подаренном в 1933 году дочери своего друга, автор написал: «Танюше Максимовой с удовольствием дарю мою лучшую книгу. Артем».

Начиная с 3-го издания «Гуляй Волгу» завершает «Словцо конечное». В нем автор коротко рассказывает историю создания книги, говорит, что заглавие романа «Гуляй Волга» — «русской воли и жесточи, мужества и страданий полноводная река, льющаяся на восток» — родилось «в хорошую минуту», и в заключение пишет:

Улыбка и уроненная на страницу слеза живого читалы да послужит мне лучшей наградой за этот каторжный и радостный труд!

ДОРОГОЙ ПОДАРОК

Из записок Гайры Веселой

Весной 1935 года отец обещал мне и моей единокровной сестре Фанте летом «Волгу подарить».

Когда до окончания учебного года оставалась неделя, отец повел нас в ЦУМ и экипировал для поездки: байковые спортивные и сатиновые пионерские костюмы, ботинки, сандалии, панамки.

С первых дней каникул начались сборы в дорогу, проходившие, как обычно, на Покровке.

В комнате дым коромыслом: на сундуке, на кроватях лежат мешки, коробки; бабушка строчит на швейной машинке тюлевую палатку от комаров (отец называет ее «балаган»[67]) — на полу, на стульях белая пена раскроенного тюля.

Приготовлено полотно, из него бабушка сошьет парус.

Сохранился, составленный отцом список предметов, необходимых в путешествии.

Общее снаряжение

Большой мешок

Мешки продуктовые

Кожаные сумы

Старые тряпки

Постель

Набор шитво

Всячина

Сыромятные ремни

Ножницы

Английские булавки

Часы

Книги

Портфель

Карандаши

Ружье

Патроны

Рыболовные снасти

Фляга

Клеенка

Бинокль

Аптечка

Цинковая мазь

Хина

Йод

Бинты

Вазелин

Касторка

Глицерин

Сода

Скипидар

Вата, термометр

Купить на месте

Электрофонарь

Мыло

Лопата

Спички

Соль

Водка

Почта

Лапти

Таган

Мел

Приправа-кухня

Овощи

Ящик

Голицы

Скоба лодочная

Жесть

Свечи

Якорь, кошка

Продукты

Масло подсолнечное, жиры, сахар, сушеные грибы, крупы, овощи, кофе, какао, чай, соль, спички, сушеные фрукты, консервы, сухари, картофельная мука, печенье, табак.

Личное снаряжение

Кепка

Платок Белье две пары, третья пара на себя

Носки, чулки шерстяные, меховые, портянки

Сапоги

Штаны

Рубаха

Плащ, пальто, шуба, бурка

Откомарник

Безрукавка, кацавейка

Пояс, ремень

Рюкзак

Трусы

Полотенце два

Нож

Перчатки

Чувяки, туфли, сандалеты

Одеяло

Зубная щетка, паста

Документы

В лодку

Парус

Блок

Балаганы два

Кольчики-карабинчики

Гвозди

Веревка

Кожа

Проволока

Жесть

Карта, путеводитель

Петли, скобы

Фонарь, свечи

Инструмент

Топор

Отвертка

Пила

Рубанок

Подпилок

Шило

Дратва

Кухня

Ведро

Кастрюля

Котел

Тарелки

Сковорода

Котелок

Чашки

Штопор

Открывалка банок

Ножи

Ложки

Консервная банка

Посудина на молоко и масло

Мне поручено собрать по списку «шитво»: нитки, иголки, пуговицы, ножницы, булавки; упаковать книги, карандаши, бумагу.

Нам с Тусей (так по-домашнему зовут Фанту) не терпится поскорее попасть на Волгу. Теребим отца: «Когда на лодке поедем?» — «Ездят на телеге, на лодке плывут».

Отец заручился отношением от редакции газеты «Лесная промышленность» к директору Рыбинского леспромхоза с просьбой оказать содействие писателю Артему Веселому в поездке по Волге от Кинешмы до Сталинграда, так как Артем Веселый «имеет в виду почерпнуть литературный материал на Волжском транзитном сплаве». Дата выдачи 20 мая 1935 года.

Наконец все вещи уложены, последний раз проверен список. Дядя Вася купил билеты и проводил нас на вокзал.

На вагоне табличка «Москва — Кинешма».

В Кинешму приехали утром, в гостинице пробыли всего несколько минут и поспешили взглянуть на Волгу. С нами ехал Виктор Баныкин — молодой писатель из волжского городка Ставрополя.

Отец с Виктором пошли покупать лодку, а мы вернулись в гостиницу и сразу достали «дневник». Мысль описать путешествие папа нам внушил еще в поезде.

Путешествие началось не слишком удачно. Не успели отплыть от Кинешмы, как подул ветер и набежали тучи. Отец накрыл вещи большой клеенкой, сел за весла и короткими сильными рывками направил лодку к левому берегу. Скоро пошел сильный дождь, отец велел нам залезть под клеенку и лечь возле мешков.

Непромокаемых плащей он не признавал и называл их «непросыхаемыми» — все просохнет, а они двое-трое суток сырые.

Лодка носом ткнулась в песок.

Под дождем поставили палатку, во всем влажном легли спать и сразу заснули. Утром отец нас разбудил:

— Посмотрите на Волгу.

Небо было ясное, и на воде дрожали солнечные зайчики.

— А это что?!

Вблизи палатки лежали две собаки с неимоверно раздутыми брюхами.

Оказалось, что когда ночью дождь перестал, отец расстелил возле палатки парус и разложил сушить сухари.

— На рассвете выглянул, у паруса лежат собаки, я их гоню, а они встать не могут: сожрать мешок сухарей!

С утра, пока сохли вещи, отец вырубил прямую сосенку, мы с Тусей ее ошкурили и поставили в мачтовое гнездо новенькую мачту. Уже на плаву отец показал, как ставить парус, вязать ванты.

К вечеру встали на короткий стан (только поужинать и переспать, а долгий стан — на несколько дней).

В тот вечер у костра мы втроем поклялись «ни одного дня не ночевать под крышей».

Отец сказал, что будет собирать и записывать песни, частушки, для этого ему надо встречаться с плотогонами, бакенщиками, побывать в рыбацких артелях…

Отец постоянно обращал наше внимание на особенности жизни на реке. Вот, например, к вечеру бакенщик поплыл заправлять красные и белые фонари на бакенах. В любую погоду, чтобы добраться до дальнего, ему приходится долго грести против течения: в его ведении бакены на протяжении нескольких верст.

Возле Чебоксар стан был долгий, целых пять дней. К нам приезжали местные рыбаки. Они пригласили отца побывать у них на стану.

Вернувшись, он рассказал нам про их древний метод лова рыбы мордами и вершами. На становище рыбаков его поразили шалаши, сделанные так, что будут стоять годами.

Подплыли к Ульяновску.

Первым делом заходим в редакцию газеты «Пролетарский путь». Отца принимают как доброго знакомого, в кабинете секретаря редакции Льва Правдина нас усаживают на кожаный диван, делают снимок. На другой день он иллюстрировал статью «Артем Веселый в Ульяновске».

«Вчера утром в Ульяновск приплыл на лодке известный писатель, автор романов „Гуляй Волга“ и „Россия, кровью умытая“ — Артем Веселый.

В сопровождении начинающего ставропольского писателя Виктора Баныкина и дочерей Гайры и Фанты он на парусной лодке спускается по Волге от Кинешмы до Астрахани.

Цель поездки — отдых на волжском воздухе.

— Самый прекрасный отдых, — говорит писатель, — это поездка по Волге на лодке. Мы купаемся, отдыхаем, рыбу ловим. Плывем с утра до позднего вечера. Вечером останавливаемся, варим уху, сидим у костра.

Дочери писателя хорошо загорели. Сам он тоже черный от загара.

Помимо отдыха Артем Веселый занят и литературной работой. Останавливаясь в селах, он собирает и записывает частушки, сказки, пословицы» [1].

Мы пошли погулять по Ульяновску. Нашими провожатыми были Аркадий Троепольский и фельетонист Николай Ручкин, «знаток всех городских достопримечательностей», как отрекомендовал его Лев Правдин.

В доме-музее Ленина меня, поразило, что Владимир Ильич, (я думала, что он из бедняков), имел отдельную комнату в двухэтажном доме, принадлежавшем семье Ульяновых.

Отец пригласил журналистов на уху.

Мы стояли станом на большой песчаной отмели против Ульяновска. Горожане называли это место «Телячий остров».

Вдвоем с Фантой расстелили на траве парус, поверх него положили лопухи под хлеб и зеленый лук, «сервировали» стол: эмалированные и глиняные тарелки, банки из-под консервов, алюминиевые ложки. Пара стаканов, жестяные кружки — можно приглашать к столу.

К этому времени приплыли гости. Не помню, кто был на веслах, но лодка шла, как по струнке. Журналистов было трое: Лев Правдин, Аркадий Троепольский и Николай Ручкин.

«Сначала Артем расспрашивал каждого из нас о работе, — вспоминал позже Лев Правдин, — кто что написал и напечатал, потом он сам начал рассказывать о разных случаях, какие происходили у них за время пути, девочки ему подсказывали. Коля Ручкин читал свои очень смешные стихи и эпиграммы на всех присутствующих. Потом играли в слова…» [2]

Игра в слова закончилась очень забавно. Когда вычеркнули все слова, которые имелись в списке других игроков, у нас с Фантой осталось два слова: ум и тема. Их не оказалось ни у кого. Отец рассмеялся: «Хороши же мы писатели — ни ума, ни темы».

В завершение воспоминания об этой встрече Лев Правдин писал:

«Это было впервые, когда я увидел Артема таким бездумно оживленным, простым и даже ласковым, особенно, когда поздно ночью он, прощаясь с нами, пожимал наши руки и похлопывал нас по плечам».

Мне запомнился рассказ отца о его недавней поездке в Ставрополье. Буденный и несколько московских писателей были приглашены на празднование пятнадцатилетней годовщины освобождения края от белых. Кроме отца ездили Семен Гехт, Люся Аргутинская и кто-то еще.

Следующий долгий стан на «песках». Это огромная отмель на правом берегу Волги чуть выше Самары. Стояли здесь 9 дней.

Позднее отец рассказывал в редакции журнала «Смена»:

Приезжали ко мне самарские писатели, из крайкома ребята приезжали. Рыбачили, литературные беседы вели.

Молодые писатели растут. Вот Арсений Рутько. Интересный парень. Много повидал на своем веку. Выпустил хорошую книжку о социалистическом сегодня. Трудно им расти. Среды нет, и с литературой плохо. Книжки не доходят сюда, не говоря уже о редких, и самая рядовая книжка не всегда бывает. Хорошую книжку — Багрицкого или еще кого-нибудь — получить невозможно […]

В Куйбышеве талантливый парень Виктор Багров. Стихи его выходят [3].

К нам на пески приезжал журналист Николай Абалкин. 8 июля в газете был напечатан его очерк «У костра Артема» [4] с фотографией, на которой мы с отцом чиним сети (это не постановочный снимок, мы научились хорошо владеть рыбацкой «иглой»).

Долгий стан на песках памятен одним событием.

Мы с отцом, оставив палатку под присмотром Виктора, переправились к городской пристани, чтобы встретить дядю Васю и его жену Клавдию, приехавших из Москвы погостить в Самаре.

Встретили. Сели впятером в лодку, отплыли. Внезапно началась буря. Отец потом вспоминал:

Буря была злая. Волны идут в человеческий рост с белыми гребешками. Лодку раз плеснуло, два — гляжу одна моя дочка побелела, но сидит, а другая — плакать.

Я говорю: ты не бойся. А дело серьезное, потому что Волга там широкая, а мы как раз посередине. Словом, я лодку поставил как нужно, и нас отжало к крутым берегам, там были баржи, и мы за ними простояли часов шесть [5].

Испугались мы тогда здорово. Сначала отец с дядей Васей гребли вдвоем. Через головы их перекатывались громадные волны. Лодка не слушалась весел, потом отец перебрался на корму и взялся за кормовик. Лодка почти наполовину наполнилась водой, мы с Фантой безуспешно пытались черпать воду консервными банками. Не утонули мы только благодаря мастерству отца и его хладнокровию.

Однажды, когда лодка шла под парусом, отец стал рассказывать нам о Велимире Хлебникове, называл его гениальным словотворцем, словознатцем..

— А ну-ка, назовите слова на букву «ч».

— Чашка, чайник, череп, чепуха.

— Хлебников подметил, что многие предметы и понятия — вы не назвали чан, черпак, чарка, чоботы, да много еще — начинающиеся на «ч», представляют собой некую оболочку, внутри полые, пустые. Да, умел Велимир раскрыть внутренний смысл слова.

Помню еще один разговор о Хлебникове.

— Велимир любил играть словами. Вот перевертень. Это такое слово или целая строка, которые одинаково читаются и слева направо и справа налево. Запишите, так легче понять.

Отец продиктовал:

«Топот и потоп».

— Или известный перевертень Хлебникова из его поэмы «Разин»:

«Мы низари

летели Разиным».

Отец сказал, что из современных поэтов Хлебников — его любимый.

Я спросила:

— А Маяковский?

Отец — после паузы:

— Не надо наступать на горло собственной песне.

В Сызрань приехала Тусина мама Вера Яковлевна[68]. Поплыли вчетвером. У Баныкина отпуск кончился, и он вернулся в свой Ставрополь.

Вера Яковлевна расспрашивала нас, чему мы научились за время путешествия.

Научились мы многому: с одной спички в любую погоду разводить костер; быстро ставить палатку и залезать в нее, не затащив с собой комаров; ловить бреднем рыбу и варить двойную или тройную уху; научились дружно делать любую неприятную работу (чистить рыбу или драить закопченный котел); по закату предсказывать погоду; красиво грести — это значит, весла проносить над самой водой и не зарывать их глубоко; главное, не жаловаться на усталость, царапины и другие неприятности.

Всему этому терпеливо, но требовательно учил нас отец.

А вот как он научил меня не бояться воды. Однажды, купаясь, я оступилась, попала в ямку и стала тонуть. Отец чинил сеть, когда заметил, что из воды идут пузыри. Он бросился меня вытаскивать, но я успела нахлебаться. С тех пор я купалась только на отмели у самого берега. Как-то мы плывем по середине реки, отец командует: «Все за борт!» Туся прыгнула. Я сижу на корме и не двигаюсь… Отец подходит: «Не бойся, я рядом», — и бросает меня за борт. Плыву в метре от лодки, стараясь не думать, какая подо мной глубина. Тогда я поверила, что умею плавать.

Отец знал много песен, мы с удовольствием ему подпевали. Почему-то он никогда не пел на берегу. Когда лодка шла под парусом, отец, сидя на корме и правя кормовым веслом, иногда запевал «Ухаря-купца» или «Из-за острова, на стрежень», «Ревела буря», «По диким степям Забайкалья». Мне нравились все эти песни, но особенно я любила песню о казни Степана Разина, которая начиналась так красиво: «Точно море в час прибоя, площадь Красная гудит…». Когда папа торжественно выводил «С головы казацкой сбриты кудри черные, как смоль, но лица не изменили казни страх и пытки боль…», я прекращала петь — к горлу подступал ком.

Как-то я спросила, почему в песне не говорится, не жалко ли было Разину княжну. Отец ответил, что в песне не нужно все разъяснять до последнего, ее красота в недосказанности.

Подходим к Хвалынску. Отец говорит: «Дальше с нами поплывет мой давний друг писатель Алексей Костерин».

Нам с Фантой Алексей Евграфович очень понравился. Он рассказывал о царской тюрьме, куда попал еще мальчишкой за участие в революционном кружке, о гражданской войне на Кавказе и вожде партизанского движения горцев Николае Гикало[69].

Отец, Вера Яковлевна и Алексей Евграфович много говорили о литературе, постоянно звучали имена Пушкина, Бунина, Анатоля Франса.

От Саратова мы снова поплыли втроем: у Веры Яковлевны кончился отпуск, Алексей Евграфович остался в городе по делам.

В 1956 году мы с Заярой разыскали Костерина. Подружились. Лето следующего года я со своими детьми жила с ним в одной деревне. Алексей Евграфович часто вспоминал о дружбе с Артемом, об их разговорах о жизни, о литературе:

— Помню, на Первом съезде писателей он, тогда уже знаменитый, сел в последнем ряду, не лез на трибуну, не задавал вопросов. Раз сказал, мол, жалко две недели отрывать от работы на пустые разговоры.

К слову, Костерин рассказал, как Серафимович, с которым он был дружен, спас его, только что отбывшего десять лет в колымских лагерях, от повторного ареста в 1948 году.

— Я гостил у старика на Дону в городке Серафимович. Раз поздно ночью он разбудил меня, положил на стол деньги и сказал только одну фразу: «Беги на Волгу и заляг на дно». В рыбацкой артели я проработал до смерти Сталина.

В 1961 году, я по просьбе Костерина, перепечатала рукопись дневника его дочери Нины, партизанки, погибшей в 1941 году. Книга вышла в Москве, была переведена на многие иностранные языки [6].

За Сталинградом, когда в очередной раз мимо проплыл белоснежный пассажирский пароход (на трубе две голубые полосы — скорый), отец заметил: «С борта парохода и с лодки Волга выглядит совершенно по разному. Впечатления от поездки даже сравнить нельзя».

У Каменного Яра перешли в Ахтубу — старое русло Волги.

Возле Актюбинска любовались невиданным зрелищем. Невдалеке от берега высились большие белые холмы. Оказалось, что это поваренная соль, которую добывают в озерах Эльтон и Баскунчак, приблизительно километрах в 50-ти. Отец сказал, что в этих озерах крупнейшие в мире залежи пищевой соли. Захотели подойти поближе к холмам. Ноги вязли в глубоком слое соли, которая покрывала всю землю вокруг холмов. Взяли по щепотке на память.

В Ахтубе много змей. Однажды увидели, что гадюка плывет за лодкой, отец ударил по воде веслом, и она отстала.

В низовой Волге иногда по два-три дня жили возле колхозных рыбацких станов. Было интересно смотреть, как небольшой пароходик тянет огромный невод (по папиным словам, в три-четыре версты), потом разворачивается и тащит его, полный рыбы, к берегу. В мотне — сто пудов, внутрь невода рыбаки кидают сети и выбирают улов. Рыба всякая: и «мелочь» — лещ, судак, щука, стерлядь, и крупная — сом, белуга, осетр. Мы наблюдали, как ведет себя пойманная щука: до последнего бьется в сети, старается ее прорвать, или ищет в неводе прореху, а иногда, свиваясь в кольцо, перепрыгивает через верхний край невода и оказывается на свободе.

На маленьком рыбном заводишке посмотрели, как ловко женщины работают на конвейере. Работница хватает рыбину, одним взмахом разрезает брюхо, вынимает внутренности, затем кидает в разрез горсть соли и передает соседке, а сама берет следующую.

Завершение путешествия запомнилось жарой, множеством птицы (отец говорил, что дичи столько, что даже скучно охотиться), азартной рыбалкой и шумным астраханским базаром.

Зимой 1936 года Артем Веселый рассказал корреспонденту «Книжных новостей»:

В плане работы у меня еще детская книжка «Вкусный отдых» — о приключениях ребят на Волге, о разных букашках-таракашках. Прежде, чем сесть за нее, читаю английские детские книжки, они прекрасно сделаны. Высоко ставлю Э. Сетон-Томпсона.

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

1927 год. Артем Веселый работает над «Россией, кровью умытой».

В это время он публикует очерк о своей работе, который называет довольно неожиданно: «Под знаменами поэзии», неожиданно, учитывая тематику его романа, а также высказанное в очерке признание: «Работа представляется мне, как война» [1]. Сначала — суровая проза.

— Вперед!

Через строки пробиваются языки пламени, рев орды, ржанье коней, стоны и голоса солдат, матросов, дезертиров, комиссаров, заячий писк плачущих детей, вопли старух. Кого-то расстреливают — тебя заливает холодом; кого-то зарывают в могилу — и мерзлые комья земли стучат не о крышку гроба, а о твою голову.

А вслед за этим — строки поистине поэтические (впрочем автор, верный своему принципу не делить образы на поэтические и прозаические, вводит сюда «дырявое одеяло»).

Словно пепел, разгребаешь черновики и наслаждаешься созерцанием пышущего жара поэзии…

Дымятся груды черновиков, слепнет оплывающая свеча. В занавешенное дырявым одеялом окно — через дыру — врезается солнечный луч, сочный и янтарный, как ломоть спелой дыни.

Счастливы сны поэта, написавшего хотя бы одну хорошую строку!

Многие критики отмечали эту особенность стиля Артема Веселого, обладавшего даром органически соединять слова «нежные» и «грубые».

Эпизод из «России, кровью умытой». В родное село возвращается, отвоевавшись, молодой парень.

Пронька приехал и только, господи благослови, вошел в избу, саблю на гвоздь повесил, с матерью за руку поздоровался, и сейчас же на иконы:

— Мамаша, убери с глаз.

Евдоху так и прострелило.

— Да что ты, Пронюшка?.. Что ты, светик, на образа вызверился?.. Али басурманом стал?

— Убери. Не могу спокойно переносить обмана.

Пронька выпил две бутылки самогона, выставленные матерью, и — «саблей по пугалам».

Она за дверь и — в крик.

Выхватил Пронька из печки горящую головешку да за матерью родной черезо всю деревню, людям на посмешище, бежит и орет во всю рожу:

— Я из тебя выкурю чертей-то…

А она бежит, бежит да оглянется:

— Брось, сынок, брось… Руку-то обожгешь…

Сердце матери… Ну где, где набрать слов, чтобы спеть песнь материнскому сердцу?..

«Спеть песнь»…

Песня занимает особое место в творчестве Артема Веселого. Смолоду любил он русские народные песни, по его словам, замысел «Гуляй Волги» родился из песни «Ревела буря, дождь шумел…»

В одной из глав «России, кровью умытой» звучит торжественно-трагический «Варяг» и залихватское «Яблочко», цыганский романс и озорная частушка.

Само слово «песня» не раз встречается в произведениях Артема Веселого:

Я пропою тебе песнь, которая миллионнозвучным эхом, гремя, прокатится по ребрам веков. (Рассказ «Нургалья»).

Песня колыхалась ковылем, зыбким маревом. Ветер заметал голоса: степь пила песню, как росу. (Рассказ «Степь»).

У казака в бою погибает конь.

Какими словами сказать об этом? Какими песнями?

Журавлиной — так она высоко в небе и до сердца не достанет. Волчья — за горло берет. А лебединой еще никто не слышал. (Рассказ «Седая песня»).

Во второй половине 1920-х годов Артем Веселый задумывает цикл стихотворений в прозе «Золотой чекан» (первоначально цикл назывался «Домыслы»).

В 1927 году Артем Веселый пишет первое стихотворение «Ко Дню МОПР’а»[70], получившее впоследствии название «Тюрьма».

Стихотворение развилось из лирического отступления в рассказе «Дикое сердце»:

О, тюрьма — корабль человеческого горя — непоколебимая, как тупость, ты плывешь из века в век, до бортов груженная кислым мясом и человеческой кровью. Крепость тиранов, твердыня земных владык, не нонче-завтра мы придем, мы кувырнем тебя, раздергаем тебя по кирпичу и на твоих смрадных развалинах будем петь, будем плясать и славить солнце.

Эти строки были исключены из рассказа, когда «Дикое сердце» в 1932 году вошло как этюд в «Россию, кровью умытую».

Следующее по времени написания стихотворение «Сова» (1928 г.) позднее подверглось некоторой переработке. Его новое название «Жена и женух» — один из авторских неологизмов, которыми изобилует цикл «Золотой чекан». Заменяя слово «муж» на «женух», автор подчеркивает потерю этим человеком своей индивидуальности и полное подчинение воле жены.

Аналогичное словообразование встречается в его очерке о Волге «Дорога дорогая»:

В убогой лодчонке, точно персонажи пушкинской сказки, сплывают старух со старухою. Старуха — суровое и еще цветущее красотою лицо — сидит в распашных веслах, а старух выбирает сеть и часто-мелким говорком приговаривает:

— Хоть и меленька, а есть… Хоть говённенька, а наша…

В сетке трепещутся десятка два запутавшихся в мелкой ячее головлей и щурят.

Неологизмы встречаются и в стихотворении «Сад ты мой сад»:

Из чашечки цветка какая-то жукашка шепнула пролетавшему мимо жуку: «Я здесь».

Цветыня, коей я не знаю названия, раскачивается, точно танцовщица в медленном танце.

Это стихотворение, первоначально названное «Сад», впервые было напечатано в журнале «Новый мир» в декабре 1929 года.

А в следующем месяце «Комсомольская правда» воспользовалась случаем, чтобы еще раз опорочить автора рассказа «Босая правда».

Критик, скрывшийся за инициалами Б.Л., публикует рецензию на стихотворение под хлестким названием «От „Босой правды“ к „Умытому ландышу“».

Чтобы было понятно, о чем речь, несколько строк из стихотворения:

Сияют умытые ландыши, им еще грезится зима.

От набухшей вишневой ветки веет весной…

Маки стоят; как именинники. С елочной иглы свисает, словно вдовья слеза, росинка…

Березка так легка, что, кажется, вот-вот взмахнет сквозным крылом и улетит, расхорошая…

Иное дерево не берет и топор, а стыдливая мимоза свертывается от одного взгляда угрюмого человека.

Аромашки, аромашки… Что-то вспомнилось из дней юности, нахлынула грусть.

Голубой лотос — Индия и Египет, угасшие веры, вымершие народы, вечное круговращение жизни.

Тишина… Слышно дыхание пчелы, дремлющей на цветке.

«Какая унылая, эстетская реакция! — восклицает критик. — Безыдейность, пошлятина, скрытый эротизм приводят Артема Веселого к весьма неоригинальной мысли о вечном круговращении жизни, которое ощущается сквозь артемовскую индивидуалистическую философию […]

Творческий путь Артема Веселого всегда был неровным. В нем всегда были „левые“ тревожные сомнения, выразившиеся в „Босой правде“. Это они, не будучи органически изжитыми, толкнули его дальше по линии, влекущей к оппортунизму. Через „левые“ сомнения он пришел к эстетству, созерцательности и плохой литературной традиции, которая вытравила из писателя не только творческую мыслительную самостоятельность, но привела его от формальных поисков, схожих с творчеством Велимира Хлебникова, к самому пошлому образцу традиционной эстетствующей прозы, прозы в стихах, прозы, от которой откажется любой советский писатель, тем более коммунист» [2].

«В клещах беды» (1931 г.) — мучительно выстраданное стихотворение, посвященное памяти погибшего сына, пятилетнего Артемушки[71]. Оно было опубликовано только через три года… [3]

Стихотворения из цикла публиковались Артемом Веселым в журналах и сборниках его произведений. Цикл остался незавершенным.

«Книга»[72] издана не была. В архиве сохранились незаконченные стихотворения «Старик», «Ванька-крюшник» и «Слово», наброски к другим стихотворениям.

СЛОВО

Я подбираю цветные слова,

без устали граню и шлифую их

и перестраиваю так и эдак,

и вот строка сияет радугой,

и каждое слово, усиливая силу

граничащих с ним слов,

не теряет и собственного блеска.

Мысль улетает в соцветие слов,

как в тучу белый аист.

Слово — это масло в светильнике,

питающее пламя мысли.

Слово — верблюд, издыхающий

под непомерным грузом предвзятых идей.

Слово — зеркало звука.

В слове — улыбка цветка

и жалоба струны.

«Пушкин» — последнее из прижизненно опубликованных произведений Артема Веселого.

ПУШКИН

Пушкин!

Кто не смеялся и кто не лил слез над его строками?

Чье сердце не сжималось болью над его горькой

судьбиной?

Пушкин и Хлебников — мои любимые поэты.

С юности и до последнего вздоха.

Пушкин блеском своего гения

осветил мою раннюю молодость,

проведенную в логове рабочей слободки.

Том пушкинских стихов

я таскал с собой в вещевом мешке

в годы гражданской войны по всем фронтам.

Пушкина и посейчас

в минуты острой печали или радости

достаю с полки и пью, не напиваясь.

1937

ЧАСТУШКИ

Книга «Частушка колхозных деревень» вышла во второй половине 1936 года.

Лидия Либединская вспоминала, что в сентябре 1932 года ее, тогда одиннадцатилетнюю девочку, Артем Веселый попросил: «Запиши для меня сто частушек».

«Частушек для Артема Веселого я записала не сто, а гораздо больше, — пишет Лидия Либединская. — Были привлечены все мои школьные приятели и все ребята, жившие в нашем дворе. Когда, вышла книга частушек, Артем Иванович в предисловии выразил благодарность всем, кто помог ему собирать частушки. В числе других имен было названо имя… нет, не мое… а мамино.

Такова жизнь! Но зато в день моего рождения Артем Иванович принес мне в подарок свою книгу „Гуляй Волга“ и написал на ней:

„Смеярышне, умнярышне, красарышне Лиде. Артем“» [1].

В предисловии к сборнику Артем Веселый называет 22 фамилии своих добровольных помощников, но, судя по сохранившимся в архиве писателя тетрадкам, листам, листочкам и клочкам бумаги, исписанным разными почерками, их было гораздо больше. «До шести тысяч номеров прислано мне любителями со всех концов и „волостей“ нашей страны, — писал он. — Отбор произведен суровый. Из каждой сотни частушек в сборник попадала — в среднем — одна или две».

Значительную часть частушек Артем Веселый записал непосредственно от тех, кто их сочинял или пел: «В настоящий сборник вошли, главным образом, частушки, записанные мною на Средней Волге во время разъездов по колхозам и совхозам зимою 1933 г, зимою 1934 г и летом 1935 г.».

Артем Веселый рассказал корреспонденту «Книжных новостей» зимой 1936 года:

Летом три месяца провел на Волге. На рыбачьей лодке с парусом плыл от Кинешмы до Астрахани, бил уток, ловил рыбу, записывал частушки. До этого верст восемьсот проехал на конях по местам действия «Страны родной» — тоже за частушками.

В Москве работал в архивах «Крестьянской газеты», в Центральном доме самодеятельного искусства и в Литературном музее, наладил переписку с некоторыми корреспондентами «Крестьянской газеты» — и все в поисках частушек [2].

Из воспоминаний Алексея Костерина

В очерке «Дорога дорогая» Артем дает картинку, как он у костра плотогонов слушал и записывал частушки. Я в это время спал в лодке, которую мы зачалили за плот. Ночь выдалась теплая, многозвездная и как-то по-особому темная. В лодке в кормовом отсеке, прикрытые палаткой, спали жена и дочки Артема. Поздней ночью, по-видимому, около часа, меня встряхнул какой-то треск — будто дикий бурелом валил сосны и ели — и панические гудки двух пароходов.

Спросонок, еще не зная и не понимая, что за гул и треск стоит над Волгой, я первым делом схватился за весла. И оглядываюсь на плот, на куст розового света от тлеющего костра. От костра в разные стороны прыгают человеческие тени. Пытаюсь перекричать непонятный мне треск и гудки пароходов:

— Арте-ем!

Прыгавший мимо меня один из плотогонов крикнул:

— Отчаливай… смелет… — он сорвал веревку, которой мы зачалились за плот. Стремительная струя подхватила лодку и куда-то потянула ее. Плотогон, прыгая, как кенгуру, по бревнам в темноту, закричал:

— Выгребай… смелет…

И только в это время я понял, какая опасность грозит и мне, и семье Артема: на наш плот под острым углом медленно, но неудержимо полз другой плот. Под давлением нескольких тысяч кубометров древесины челенья плота разрывались, сосновые бревна звонко трескались и взлетали на воздух. На стыке двух плотов кипел и плескался водоворот. В этот водоворот и тянуло нашу лодку […].

Треск бревен, гудки пароходов, крики людей на плотах. Память не сохранила, как я вырвался из водоверти меж двух плотов. Задыхаясь от гребли, неожиданно заметил, что уже огибаю матку плота и выхожу на чистый простор. И вскоре тьма разбавилась рассветным молочком, а затем и Волга вспыхнула и заиграла багряными огнями.

Недалеко открылась песчаная коса, и я выгреб к ней. Когда окончательно рассвело, с плота раздался крик Артема:

— Алешка-а… лодку…

Первое что сказал мне Артем, прыгнув в лодку с плота, было:

— Эх, и частушки я записал… [3]

Несомненно, работа над книгой частушек была Артему, знатоку и ценителю русской народной песни, в радость.

К сожалению, эта радость омрачилась тем, что при издании частушек, спасая книгу, ему пришлось пойти на крупную уступку издателям и цензуре: он согласился, чтобы в написанное им предисловие был введен текст, написанный явно чужой рукой. Этому есть объяснение.

После того, как Артем Веселый принял участие в объявленной «Литературной газетой» дискуссии о художественном образе и написал статью «Потоков рожденье», в «Литературной газете» был опубликован «разоблачительный» опус некоего В. Семенова — «Долой литераторов-сверхчеловеков».

В. Семенов писал:

«Творческий процесс, — по мнению А. Веселого, — это сумма слагаемых, из которых многие не поддаются даже описанию. В конечном итоге творчество — это тайна, творчество — это удел избранных…»

В. Семенов изобличает Артема Веселого в идеализме, говорит, что его «нельзя даже заподозрить в марксизме».

«Интуиция и подсознательные ощущения поставлены А. Веселым в творческую „цепь“ как решающее звено. Ни одной попытки материалистически объяснить формирование образа А. Веселый не сделал. Более того, он активно и по-„объективистски“ выступил против идейности и социальной обусловленности такого понятия, как истина […]

Артем Веселый забыл слова Ленина, когда Ленин писал: „Долой литераторов-сверхчеловеков!“ А. Веселый, гипертрофировав значение одаренности и интуиции в творческом процессе, забыл также слова Ленина о процессе познания, написанные им в „Философских тетрадях“.

Много предал забвению т. Веселый» [4].

«Разоблачительная» статья в газете в 1935 году — это сигнал. Человека, против которого такой сигнал направлен, не ждало ничего хорошего… Видимо, Артему Веселому было невозможно возразить против текста, органически ему чуждого:

«Волею рабочего класса нашей великой страны и его авангарда — славной большевистской партии поистине со сказочной быстротой перековывается наново быт колхозной деревни… Доживают свои последние деньки очаги мракобесия — церкви, мечети, моленные…»

Оставим в стороне и такой штамп, как «солнечные просторы социализма», немыслимый у Артема Веселого, сопоставим текст, касающийся «очагов мракобесия», с рукописным наброском из его архива.

Серый день. Немое небо забрано тучами. С колокольни — последней на весь район церковки — плывет печальный звон последнего колокола.

Вызывает удивление, как издатели и цензоры проглядели в предисловии к сборнику фразу:

«В недалеком будущем колхозная, а также и кулацкая частушка [курсив наш] представят немалый интерес для ученого и историка».

Книгу открывает раздел «По заветам Ленина, по стопам Сталина». Тут, в основном, конъюнктурные частушки, явно предназначенные для исполнения с клубной сцены:

Ты играй, моя гармошка,

Расшевеливай народ.

Нас по ленинской дорожке

Сталин к счастию ведет.

Стал дешевле хлеб и сахар.

Ты послушай, дядя Влас:

Наш учитель и друг Сталин

Так заботится о нас.

Даже некоторые лирические и шутливые частушки — и те не без идеологической направленности (в соответствии с названием раздела):

Приколола алый бант,

Кудри вьются кольцами.

Не гуляю с кем попало —

Только с комсомольцами.

У меня есть новый дом,

В доме два окошка.

Беспартийных у меня —

Бабушка да кошка.

Много идеологизированных частушек встречается и в других разделах (их всего одиннадцать) — «Красная Армия всех сильней», «Раскрепощенная женщина», «Бога нет, попов не надо».

За фашистом зорким глазом

Неустанно мы следим.

Нам чужой земли не надо,

И своей не отдадим.

Вьется сокол над осокой,

А осока — над водой.

Лучше с Федькою расстанусь,

Чем, родной колхоз, с тобой.

Меня маменька ругает,

Что я в церковь не хожу.

Вечера в колхозном клубе

За учебой провожу.

Можно предположить, что некоторые из подобных частушек создавались от чистого сердца, с искренней верой, что

Жить зажиточно в колхозах

Скоро станут мужики.

Значительны по объему разделы «Сатира, шутки, юмор, присказульки», «Любовь, лирика», «Разные».

Почему кусты густые —

Их никто не рубит.

Почему девчонки злые —

Их никто не любит.

У подружки три Ванюшки,

У меня ни одного.

Поклонюсь подружке в ножки:

Подари мне одного.

Шила милому штаны,

Вышла рукавица.

Меня милый похвалил —

Какая мастерица.

Я иду по лесу, плачу —

Отвечает соловей:

Не вернуть любови вашей,

Понапрасну слез не лей.

Я стояла на ледку,

На холодном ветерку.

Увидала мил-дружка —

Согрелась, как от солнушка.

Известный фольклорист профессор Московского университета В. М. Сидельников отметил: «Артем Веселый проявил большой художественный такт и вкус при отборе частушечного материала, при его систематизации» [5].

Что касается «кулацких» частушек, то они остались в личном архиве Артема Веселого.

Николашка был дурак,

Да калач-то был — пятак.

А теперь республика,

Хлеба фунт — три рублика.

Чайну чашку раскололи

И на стол поставили.

В Соловки отца сослали

Сиротой оставили.

Артем Веселый намеревался продолжить собирание частушек: в конце предисловия он просит читателей присылать их ему и дает свой домашний адрес.

Он составил план будущего сборника частушек, в котором обозначены 32 темы, в черновом наброске они перечислены бессистемно.

1. Полевые работы.

2. МТС

3. Школа

4. Отцы и дети

5. О зажиточной жизни

6. Юмор и сатира

7. Сватовство и брак

8. Плясовые

9. Уличные

10. Красная армия. «Загуляли некрута»

11. Частушки времен гражданской войны

12. Молодежные

13. О городе

14. Совхозы

15. Колхозы

16. Любовные

17. Новый быт

18. Женщина

19. Антирелигиозные

20. Кулацкие

21. Хулиганские

22. Водка

23. Дружба

24. Шуточные

25. Кооперативные

26. Разные

27. Детские

28. Прибаутки

29. Зазвонистое пустословье

30. Самокритика

31. Самые задушевные песенки

32. О трактористах

Этот замысел осуществлен не был.

Из записок Заяры Веселой

Осень 1936 года.

Как-то мама послала меня за хлебом. Иду по Арбату — навстречу отец. Несет коробку с пирожными и завернутую в бумагу книгу.

— А я к вам… — Отдает сверток. — Держи, дома посмотрим.

Зашли в булочную, потом в соседний фруктовый, отец купил розовых «крымских» яблок.

Дома развернула сверток — «Частушка колхозных деревень».

Говорят, книги имеют свою судьбу. Несомненно, говоря книги, подразумевают произведения.

Хочу рассказать о судьбе книги — именно этого экземпляра, в бледно-зеленом переплете, с тиснеными золотыми цветочками.

Во время войны мы с мамой эвакуировались из Москвы, нашу комнату в коммуналке на Кривоарбатском временно заняли какие-то люди. Перезимовав, они уехали, в комнате нетронутыми осталась наша нехитрая мебель, белье и посуда. Недоставало многих книг: ими, по словам соседей, временные жильцы топили буржуйку. Часть книг уцелела, и среди них, видимо, случайно, книги отца, в том числе и «Частушка колхозных деревень».

В 48-м году во время ареста мамы был обыск; обыск был и когда арестовали нас с Гайрой[73]. Все книги отца, кроме частушек, были изъяты. Имя Артема Веселого, составителя сборника, обозначено только на титуле, а под обложку офицер-эмведешник не заглянул.

Так сохранилась у нас книга, подаренная отцом.

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Год начался тревожно. В «Литературной газете» появляется рецензия на книгу «Частушка колхозных деревень», тенденциозно озаглавленная «Подделка» [1].

Рецензент возмущен подбором частушек: одни ему кажутся похожими на рекрутские, другие — возмутительно «нехарактерны для Красной Армии», потому что в них «воспевается нелепое молодечество»:

В Красну Армию пойду,

Головку не повешу.

Из винтовки постреляю —

Сам себя потешу.

Частушка, отнесенная рецензентом к разряду «хулиганских»:

Перестань-ка ты, Федот,

Попусту таскаться.

Коли хочешь ты малины,

Надо расписаться.

Заключительная фраза рецензии выдержана в духе времени:

«Ценный материал сборника обильно сдобрен халтурной подделкой, подчас играющей на руку классовому врагу».

Можно согласиться, что процитированные частушки не слишком удачны. Нельзя понять, какой прок мог быть от них классовому врагу?

Между тем книгу завершает, а потому представляется особенно значимой, действительно идеологически не выдержанная частушка.

Выхожу и запеваю,

Опускаю вниз глаза.

Веселиться неохота

И печалиться нельзя.

Почему «веселиться неохота»? Наверное, жизнь не располагает к веселью. Это и раньше бывало. А вот почему нельзя печалиться? Это — примета новой жизни. Раньше, если взгрустнется, тяни тоскливую «Лучинушку», а теперь спросят подозрительно: это почему же тебе не весело, когда сам товарищ Сталин объявил народу, что «жить стало лучше, жить стало веселее».

Эту частушку рецензент не упоминает: видимо, не дочитал книгу до конца.

Старый друг Артема Михаил Осипович Пантюхов[74] вспоминал:

«Мои „хождения по мукам“ начались в январе 1937 года. Многие друзья и знакомые отшатнулись от меня, как от зачумленного, но Артем не побоялся поддерживать связь со мной, и его письма, такие хорошие, теплые, бодрящие, сильно помогли мне в трудную минуту.

„Не унывай, браток! — писал Артем. — Не тот силен, кто по железу ходит, а тот силен, кто железы[75] носит“. Так мог сказать — кратко и выразительно — только он, Артем…

Последнее его ко мне письмо было написано в тот день, когда он ходил по вызову в одно „культурно-просветительное“ учреждение…»

Василий Иванович Кочкуров рассказал, что Артема вызывали на Лубянку. Дядя Вася думал, что, возможно, это было связано с публикацией в «Комсомольской правде» разгромной рецензии на 4-е издание «России, кровью умытой». В ней автору выдвигались обвинения более серьезные, нежели те, что прозвучали по поводу частушек.

Рецензент использует примитивный испытанный прием: мол, редакция получила письмо из провинции от некоего комсомольца, после чего «заинтересовалась» книгой Артема Веселого.

Надо отметить очевидное: рецензент пролистал книгу с пятого на десятое и называет ее то романом (что обозначено в подзаголовке рецензии), то избранными произведениями; главы «России, кровью умытой» — «Клюквин городок» и «Хомутово село» — он критикует как рассказ «О городе Клюквине и деревне Хомутове».

«Недавно мы получили письмо из села Казанки Днепропетровской области от комсомольца Ивана Бутенко, — сообщает рецензент. — Высказываясь о книге Артема Веселого „Россия, кровью умытая“, он пишет: „Содержание этой книги меня как патриота Страны Советов просто удивило“. С гневом Иван Бутенко отозвался о „манере“ писателя выводить только плохих советских работников, только плохих коммунистов, о его „склонности“ чернить красных партизан и облагораживать белогвардейцев».

Мы заинтересовались избранными произведениями Артема Веселого. Эта книга недавно выпущена Гослитиздатом 35-тысячным тиражом, четвертое дополненное издание. В нее, кроме «России, кровью умытой», вошли мелкие этюды, цикл рассказов о городке Клюквине и его окрестностях.

Основное место занимают фрагменты романа «Россия, кровью умытая», над которым Артем Веселый работал свыше 10 лет. В нем автор пытается показать 1918–1919 гг. на Кубани и на Дону.

Как же показывает это историческое время Артем Веселый? […]

Веселый видит в революции только кровавую стихию, только бунт. По его мнению, «в России революция — вся-то Расеюшка огнем взялась да кровью подплыла» — и только.

Он не видит огромной роли и влияния коммунистической партии в партизанском движении. Для него партизаны — это разрозненные, взбунтовавшиеся, мелкие отряды. Сегодня они за большевиков, завтра за Махно и т. д. Веселый опоэтизировал анархистов и опорочил большевиков. […]

«„Философия“ книги Веселого вполне отчетлива: он пытается доказать, что во время гражданской войны столкнулись два непримиримых лагеря, но не пролетариат и буржуазия, а пролетарский город и крестьянская деревня. Особенно ясно эта „идейка“ раскрылась в рассказе „О городе Клюквине и деревне Хомутовке“.[…]

Роман А. Веселого „Россия, кровью умытая“, как и вся его книга, — клевета на нашу героическую борьбу с врагами, пасквиль на бойцов и строителей молодой республики Советов.

Но кто же создал славу произведениям Артема Веселого? Кто были его адвокаты в литературе? Мы поинтересовались и этим.

Во втором томе „Литературной энциклопедии“ об Артеме Веселом писали как об „оригинальнейшем из современных писателей“.

Троцкист Воронский сравнивал его с Фурмановым и Фадеевым.

Вячеслав Полонский в 1930 году писал об Артеме Веселом:

„В Артеме Веселом есть черты, напоминающие Максима Горького. Но в нем нет горьковской скорби. Артем больше революционер, чем Горький, и ближе к революционному мужику, на которого Горького смотрит сквозь очки, покрытые пылью времени“…

Еще в 1936 году в первом номере журнала „Знамя“ критик Перцов писал: „„Россия, кровью умытая“ занимает в советской литературе своеобразное и значительное место, потому что это произведение явилось одной из первых попыток „безгеройного“ повествования, неизбежно одностороннего, скрадывающего роль личности, но впервые восстанавливающего массу в ее исторических правах“.

Так создавалась слава писателя Артема Веселого. Эту „славу“ ему создал троцкист Воронский при попустительстве близоруких редакторов и издателей. По их следам, в силу укоренившейся репутации, пошли и другие критики, которые стремились пороки А. Веселого возвести в добродетели, просмотрев в его произведениях явную клевету» [2].

Рецензия, озаглавленная «Клеветиническая книга», безусловно, может быть названа политическим доносом.

5 июня 1937 г.

№ 57717

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б)

тов. СТАЛИНУ

Прошу Вашей санкции на арест литератора Артема Веселого (КОЧКУРОВА Николая Ивановича) в связи с выявленной его контрреволюционной троцкистской деятельностью.

А. ВЕСЕЛЫЙ член ВКП(б), член союза советских писателей; в 1927–1928 гг. был связан с московским троцкистским центром, по заданию которого написал контрреволюционную повесть «Босая правда». Эта повесть нелегально распространялась среди участников организации и использовалась ими для троцкистской пропаганды. […]

По последним агентурным данным, Артем ВЕСЕЛЫЙ тесно связан с контрреволюционно настроенным писателем БАГРОВЫМ В. А. (г. Куйбышев). Совместно с БАГРОВЫМ А. ВЕСЕЛЫЙ намеревался писать поэму, восхваляющую расстрелянных участников троцкистско-зиновьевского центра («Гибель славных»), намечавшуюся ими к изданию за границей.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Н. ЕЖОВ

Публикаторы документа делают примечание:

На первом листе имеется резолюция: «За. Ст. Арх.».

«Сообщено Ежову 6. VI. 19 ч. 15 мин.» [3].

Из записок Гайры Веселой

В путешествие по Волге летом 1937 года отец готовился, как всегда, на Покровке. Составлен список вещей, смазана охотничья двустволка.

Мама просит: «Плывите поближе к берегу».

Заяра ходит надутая, обижена, что папа не берет ее в поездку. Я выступила ходатаем, но отец был непреклонен: «Мала». Обещал обязательно взять ее в другой раз.

Еще в прошлую поездку отец дал нам толстую тетрадь в коричневой коленкоровой обложке и велел записывать впечатления (тетрадь сохранилась в архиве отца). Этим летом мы продолжали свои записи, к сожалению, слишком короткие (выделены курсивом). Тетрадь, по подсказке отца, озаглавлена «Вкусный отдых».

6 июня отъезд из Москвы.

В поезде отец сказал нам с Фантой, что на этот раз мы поплывем не от Кинешмы, как в 35 году, а от Уфы. «Верховья Волги вы видали — теперь посмотрите Белую и Каму».

В Ульяновске к поезду пришел наш знакомый по прошлому путешествию Аркадий Троепольский. Они с отцом ходили по перрону, разговаривали.

8 июня приехали в Уфу. Вещи сдали в камеру хранения, а сами поехали на автобусе в город, чтобы переночевать в гостинице. Свободных мест не оказалось, отец нанял извозчика, и мы поехали к Белой. У бакенщика купили лодку, отец из города привез вещи, и мы поплыли.

После Волги Белая показалась нам не слишком широкой. Однако вскоре мы полюбили ее быстрое течение, прозрачную воду, зеленые берега, радовали богатые уловы.

Плыли большей частью под парусом, иногда отец сажал нас вдвоем на корму и давал править кормовым веслом.

В безветрие садились с Фантой на весла: одна бралась за правое, другая — за левое.

В тетради несколько строк, написанных отцом:

Белая, июнь, 9-го.

Гайра, глядя на моторную лодку, мечтательно говорит: — И грести не надо.

Была жара, мы сидели на берегу под деревом.

Постепенно берега раздвигались, Белая стала шире, течение замедлилось.

Подплыли к Стерлитамаку. Отец обращал наше внимание на все изменения в поведении реки, хотел, чтобы мы вели путевой дневник, но, как и в прошлое путешествие, дальше двух-трех страниц дело не пошло…

Отец ушел в город. Вернулся мрачный.

В руке у него была свернутая в трубку газета. Прыгнув в лодку, сказал: «Тухачевского расстреляли».

Больше ничего не добавил, а мы не стали приставать с вопросами.

Перед выходом в Каму встали на долгий стан, отец охотился, жарил на углях костра куликов.

Кама встретила нас сильным попутным ветром. Отец любил иногда, когда лодка шла на большой скорости, лихо провести ее в каком-нибудь метре от бакена…

К этому времени я уже два раза перечитала «Гуляй Волгу». Как-то спросила, почему он написал «Кама — урывистая вода», почему не «порывистая». Отец ответил: «Это слово мне попалось у Даля. Урывистая вода, урывистый ветер…»

Вышли в Волгу. 10 июля проплыли Жигули.

Во время этого путешествия отец не останавливался возле больших пристаней, за едой ходили в деревни.

Самару миновали, даже не побывав на базаре.

Отец зачаливал лодку за попутную баржу или плоты, чтобы не выписывать, как это полагалось, у охраны пропуск на разрешение проплыть под мостом. Теперь понимаю: он опасался, что в случае его ареста мы останемся одни вдали от дома.

Но тогда я ни о чем не догадывалась, мы занимались своими обычными играми, с удовольствием ходили по мелководью с бреднем, на привалах строили шалаши, как «маленькие индейцы» Сетона-Томпсона.

5 августа у Каменного Яра перешли в Ахтубу — старое русло Волги.

20 августа проплыли Сероглазку.

До конца путешествия оставалась какая-нибудь неделя.

В Астрахани отец подарил лодку мужику, который помог донести вещи и посадил нас в вагон.

Когда проезжали по Саратовскому мосту, отец подвел нас к окну, и, не отрывая взгляда от Волги, негромко нараспев произнес:

Славы, денег, любви и вина

В жизни своей я хлебнул сполна…

Мы ехали в купе одни, когда проводник объявил, что скоро Москва, отец сел напротив нас на лавку и сказал: «Девчонки, что бы со мной ни случилось, не думайте обо мне плохо».

Из записок Заяры Веселой

В последний раз я, девятилетняя, видела отца в сентябре или октябре тридцать седьмого у нас на Кривоарбатском.

В тот день я вернулась из школы (мама была на работе, Гайра еще на занятиях) — следом пришел отец. Несколько раз молча прошелся по комнате, потом сел за стол, достал из кармана и положил перед собой тоненькую книжку в бумажной обложке. Я углядела, что она из собираемой мною серии «Книга за книгой», обрадовалась и потянулась за ней через стол, но отец прижал книжку ладонью.

— Сиди и слушай… «Янко-музыкант»[76], — начал он с печальной торжественностью.

Отец читал мне вслух, чего прежде никогда не делал: я самостоятельно читала с четырех лет. Слушала, смаргивая слёзы; заплакала, когда он дочитал последнюю строку: «Над Янко шумели березы…»

Вскоре отец ушел; тогда я не пожалела, что не побыл со мною подольше: мне не терпелось еще раз перечесть историю Янко…

После реабилитации отца мне довелось побеседовать с Константином Георгиевичем Паустовским. Он рассказал, что с Артемом они познакомились в феврале 1937 года в Ялте, потом несколько раз встречались в Москве.

В конце октября Артем пришел к Паустовскому, подарил «Россию, кровью умытую», сделав на ней надпись. «Смысл ее такой, — вспоминал Константин Георгиевич: — если встретимся через много лет, пусть можно будет сказать: „се человек“… Очень характерно для Артема…»

Артем был мрачен, сказал, что ждет ареста. Паустовский оставлял его у себя ночевать, Артем отказался…

Это была их последняя встреча.

Из письма Людмилы Борисевич Михаилу Пантюхову

10 октября 1956 г.

[…] Во время посещения им места, о котором он упоминал в последнем письме к Вам, с него взяли подписку о невыезде (наверно, в тюрьме не было в то время мест). Еще некоторое время он был «на свободе», насколько помнится, никаких неприятностей (подобных Вашим) по партийной линии у него не было. Партбилет до конца был с ним[77]. Во всяком случае, 28.Х.37 он пришел с партсобрания или с заседания парткома, у меня есть основания думать, что все было в порядке.

А через несколько часов за ним пришли. Их было значительно больше, чем, кажется, это положено для таких визитов. Было 4 часа ночи. К нему кинулись так, как будто были уверены в сопротивлении. У него, как у вора, вывернули карманы. Поверьте, даже это было ужасно. Меня попросили в другую комнату, а возле него встал солдат с винтовкой. Прощаясь, я сказала ему на ухо, что позвоню — и назвала по имени его коллегу (временного генерала от литературы). Артем выпрямился и твердо вслух сказал: «Не смей!»

Вот и все. Опомнились мы, когда внизу бухнула дверь в парадном.

Везли его на Лубянку, должно быть, медленно. Писали, в Москве в ту ночь был такой необыкновенный туман, что сталкивались прохожие, фар у машин не было видно, приостановилось движение транспорта.

Об архиве. Так был Артем далек от жуткой действительности, что попросил взять с собой рукописи. Ему разрешили, унесли полный портфель… [5]

Вряд ли отец рассчитывал работать в тюрьме над рукописями, когда брал портфель (видимо, заранее приготовленный). Скорее всего, понадеялся, что, приобщенные к следственному делу, они могут сохраниться.

К сожалению, этого не произошло.

Часто и бездумно повторяемое изречение рукописи не горят всего лишь красивая утешительная фраза.

Артем Веселый не был «далек от жуткой действительности».

В 1919 году, разоблачивший беззакония мелекесских чекистов и назначенный Губкомом партии в эту ЧК контролером, Артем Веселый прекрасно знал, какова на самом деле эта организация, преобразованная в НКВД.

Вскоре после реабилитации отца с нами, тремя его дочерьми, и матерью Фанты Верой Яковлевной встретился вернувшийся из заключения старый большевик Аркадий Григорьевич Емельянов[78].

В 1938 году он сидел в одной камере с отцом.

Артема часто по ночам вызывали на допросы, с допросов его приносили.

Аркадий Григорьевич сказал, что из всех, встреченных им в тюрьме людей, только двое до конца понимали, что происходит — Артем и Чубарь[79]. Известно, что многие арестованные уповали на то, что разберутся — и отпустят. Артем сказал: «Не для того нас посадили, чтобы выпустить».

Из записок Гайры Веселой

17 ноября 1979

Была в Переделкине у Надежды Васильевны Чертовой[80], записала ее рассказ.

«[…] Писательская организация пострадала больше других творческих союзов: было арестовано 300 писателей. Из них вернулись 60, и многие вскоре умерли.

Я занималась вопросами жилплощади, и мне пришлось разговаривать со всеми 60 вернувшимися. Я у каждого спрашивала, не встречали ли они троих мне близких людей: Ивана Катаева, Павла Васильева и Артема Веселого… И обо всех мне рассказали.

Следователь Васильева[81] любил стихи. Он давал Павлу бумагу и говорил: „Пиши, но временами кричи, будто я тебя бью“. Но вскоре следователя сменили на очень жестокого, тот Павла избивал.

Ивана Катаева[82] кто-то видел умирающим на этапе от тифа.

Об Артеме мне рассказал Жидков.

На Лубянке в камере, где было 12–15 человек, сидели три писателя: Артем, Георгий Никифоров и Жидков.

Никифорову выбили зубы, но, возвращаясь с допросов, он говорил: „Я ничего не подпишу, мне не в чем сознаваться“.

Артема избивали, с каждого допроса он возвращался все более измученным и ослабевшим. Ему что-то сделали с руками […] На последний допрос его унесли на носилках. Перед уходом он сказал: „Прощайте, я больше не вернусь“. Видимо, он погиб на Лубянке».

Вчера получила письмо:

28 ноября 1979 г.

«[…] Проводив Вас, я крепко задумалась, правильно ли поступила, рассказав Вам то, что Вы услышали. И пришла к такому выводу: не сказать я не имела никакого морального права. Очевидно, Вы были обречены выслушать, а я тоже была обречена — сказать. И ничего иного тут не придумаешь. Ведь Артем хранится в моей памяти среди самых дорогих, самых ярких и незабываемых друзей.

Простите меня.

Ваша Н. Чертова».

В конце 80-х — начале 90-х годов, когда КГБ частично рассекретило свои архивы, стали появляться прежде засекреченные материалы. В одном из томов «Журнала регистрации заключенных Лубянской тюрьмы» обнаружилась запись об Артеме Веселом.

Он находился на Лубянке дважды — с 1 ноября по 27 декабря 1937 года и с 12 января по 7 апреля 1938 года, после чего из Внутренней тюрьмы его увезли в Лефортово [6].

8 апреля 1938 года Артем Веселый был расстрелян.

II

«ПО ВНОВЬ ОТКРЫВШИМСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ»

В Справочной НКВД на Кузнецком мосту, куда бабушка постоянно обращалась со дня ареста отца, наконец, весной 1938 года, сообщили: «10 лет без права переписки».

В послевоенные годы вместо бабушки и мамы к окошку Справочной ходили мы и слышали одно и то же: «Жив, работает. Приговор — десять лет без права переписки». Повторяли это, и когда эти 10 лет истекли.

В 48-м году умерла бабушка, арестовали маму, на следующий год посадили и сослали нас. В тюрьмах, на этапах и в ссылке мы расспрашивали людей, сидевших с 30-х годов, никто в заключении не встречал Артема Веселого…

В 1955 году (мы к тому времени по амнистии вернулись в Москву) появилась возможность хлопотать о реабилитации репрессированных.

Сотрудник Прокуратуры порекомендовал получить ходатайства хотя бы двух писателей, знавших отца.

«Ходатайство в Прокуратуру СССР

Михаила Аркадьевича Светлова.[83]

Я хорошо знал и очень любил удивительно талантливого советского писателя Артема Веселого.

Убежден в том, что он никогда не переставал быть советским патриотом.

18 февраля 1955 г.»

Охотно, что называется с дорогой душой, откликнулся и старый поэт Сергей Митрофанович Городецкий[84]:

«В былые годы я знавал писателя Артема Веселого (Николай Иванович Кочкуров), и у меня сохранилось впечатление о нем, как отличном знатоке русской народной речи, талантливом, честном, любящем свою Родину человеке.

Поэтому я обращаюсь с ходатайством об ускорении по мере возможности рассмотрения дела Артема Веселого.

1 марта 1955 г.»

Через год отец был реабилитирован.

По почте прислали «Справку», датированную 14 марта 1956 года.

«Дело по обвинению КОЧКУРОВА Николая Ивановича /Артем Веселый/ пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 7 марта 1956 года. Приговор Военной Коллегии от 8 апреля 1938 года в отношении КОЧКУРОВА Николая Ивановича /Артем Веселый/ по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено».

Справка не давала ответа на вопросы: жив ли отец, и что за вновь открывшиеся обстоятельства.

Нас не покидала надежда, что отец жив. В тюрьмах и в ссылке мы слышали: случалось, что человек сверх приговора получал так называемый «лагерный срок». Мы еще не знали, что «10 лет без права переписки» означало расстрел.

В Военной Коллегии Верховного суда нам сообщили, что Артем Веселый реабилитирован посмертно, он умер в 1939 году от воспаления легких.

Впоследствии станет известно, что по специальному постановлению (приказ НКВД СССР № 00515.1939) родственникам расстрелянных устно сообщали: «10 лет без права переписки». Обман продолжался долго: в 1955 году Указом КГБ предписывалось родственникам расстрелянных устно сообщать дату смерти в пределах 1938–1943 гг., а причину смерти указывать произвольно [1].

В ЗАГСе нам выдали «Свидетельство о смерти»: «умер 2 декабря 1939 года».

— Эта дата зафиксирована в энциклопедиях и статьях об Артеме Веселом.

В графах место и причина смерти — прочерк.

Что касается «вновь открывшихся обстоятельств» значение этих слов открылось лишь через много лет.

В РГАСПМ (Российский государственный архив социально-политической истории, бывший ИМЭЛС) хранится реабилитационное дело Артема Веселого [2].

Документ, датированный 30 января 1956 года[85]:

«Военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры майор юстиции ОЖЕГОВ, рассмотрев архивно-следственное дело № 962069 по обвинению КОЧКУРОВА Н. И /Артема Веселого/, жалобу его дочери ВЕСЕЛОЙ Г. А., и материалы проверки

УСТАНОВИЛ:

[…] КОЧКУРОВ Николай Иванович признан виновным в том, что, будучи кадровым троцкистом, с 1935 г. являлся участником антисоветской террористической и диверсионной организации и принимал участие в подготовке террористических актов в отношении руководства ВКП/б/ и Советской власти. […]

В суд по делу КОЧКУРОВА никто не вызывался. […]

Главной Военной прокуратурой по делу КОЧКУРОВА произведена проверка в порядке ст. ст. 373–377 УПК РСФСР, в процессе которой установлено следующее:

В суде КОЧКУРОВ виновным себя признал, но ввиду краткости протокола судебного заседания из него не видно, какие он давал показания в суде. […]

По заключению заместителя Председателя комиссии по критике [Союза писателей СССР] ДОРОФЕЕВА в романе КОЧКУРОВА „Россия, кровью умытая“, а также и в других его произведениях, политических ошибок не содержится, и в них правильно отражены исторические события.

По сообщению Главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете Министров СССР и в документах цензуры не значится изъятие журнала „Молодая Гвардия“ за март [надо „апрель“. — Авт.]. 1929 года, в котором опубликован рассказ АРТЕМА ВЕСЕЛОГО „Босая правда“.

В Центральном архиве ИМЭЛС при ЦК КПСС каких-либо материалов об антипартийной деятельности КОЧКУРОВА не имеется […]

Из архивной справки Партархива Института истории партии МК КПСС видно, что из партии КОЧКУРОВ исключен после ареста в связи с данным делом. Каких-либо материалов, подтверждающих участие КОЧКУРОВА в троцкистской организации, в Партархиве не имеется […]

Положительные отзывы дали о Кочкурове члены Союза писателей КАРАВАЕВА и КАТАНЯН, а также бывший секретарь фракции ВКП(б) Союза писателей СССР ГРОНСКИЙ […]

Необходимо отметить, что ЖУРБЕНКО[86], принимавший участие в расследовании дела КОЧКУРОВА, в 1940 г. Военной Коллегией Верховного Суда СССР осужден к ВМН[87]. Наряду с другими контрреволюционными преступлениями ему вменено в вину умышленное нарушение революционной законности и фальсификация следственных материалов […]

Вышеуказанные данные, установленные в процессе настоящей проверки, не были известны суду при рассмотрении дела КОЧКУРОВА.

7 марта 1956 года состоялось заседание Военной Коллегии Верховного Суда СССР по делу КОЧКУРОВА Николая Ивановича /Артема Веселого/.

Рассмотрев материалы дела и дополнительной проверки и согласившись с доводами, изложенными в заключении Главного военного прокурора, Военная Коллегия Верховного Суда СССР

ОПРЕДЕЛИЛА

Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 8 апреля 1938 года в отношении КОЧКУРОВА Николая Ивановича /Артем Веселый/ отменить по вновь открывшимся обстоятельствам, и дело о нем за отсутствием состава преступления прекратить».

Из записок Заяры Веселой

Правда — возможно, опять не вся — открылась лишь с началом Перестройки. И открывали ее понемногу, явно неохотно.

Моя запись, сделанная по горячим следам:

13 января 1988 г.

Вскоре после реабилитации на запрос Союза Писателей о судьбе рукописей Артема Веселого из КГБ ответили, что при его аресте были изъяты рукописи: «Печаль земли», «Глубокое дыхание», «На высокой волне», «Притон страстей» и сценарий «Мир будет наш», но «указанные рукописи не сохранились».

В декабре 1987 года Гайра повторно запросила КГБ об архиве отца (впервые она обращалась по этому поводу в марте 1956 г.).

Месяц спустя ей пришла открытка с приглашением прийти в Приемную на Кузнецкий мост.

Мы пошли вдвоем. Нас принял молодой человек в штатском (другой при этом присутствовал молча), сказал, что нам в свое время был дан исчерпывающий ответ.

Спросили, нельзя ли познакомиться с делом отца, мы даже не знаем, в чем он обвинялся.

Ответил: нет, «ведь он же оправдан» (в его тоне чувствовалось искреннее недоумение — мол, какая вам теперь разница, в чем он обвинялся), а после реабилитации все следственные дела уничтожены.

Подумала, что он врет (так оно и оказалось): когда сидела на Лубянке под следствием, увидела — и очень удивилась — на папке с допросами штамп Хранить вечно.

8 апреля 1988 г.

Вчера мы с Гайрой побывали в Военной Коллегии Верховного Суда СССР на улице Воровского.

На просьбу ознакомить нас с реабилитационным делом отца, нам предложили оставить заявление, указав интересующие нас вопросы. Мы хотели знать дату смерти отца, суть обвинения, каков приговор, а также о судьбе его литературного архива.

Вскоре пришел ответ:

«На Ваше заявление от 7 апреля 1988 года сообщаю, что Ваш отец Кочкуров Николай Иванович /Артем Веселый/ был необоснованно привлечен к уголовной ответственности по обвинению в антисоветской и террористической деятельности и осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР 8 апреля 1938 года к расстрелу с конфискацией имущества.

7 марта 1956 года Военная коллегия реабилитировала Кочкурова Н. И. за отсутствием в его действиях состава преступления посмертно.

Точной даты приведения приговора в исполнение не имеется, но, как правило, он приводился в исполнение в тот же день.

Места захоронения осужденных, по существовавшим в 1938 году правилам, не фиксировались, в связи с чем в настоящее время установить данное место не представляется возможным.

Каких-либо данных о судьбе литературного архива Кочкурова Н. И. в материалах, имеющихся в Военной коллегии, не имеется.

Дело в отношении Вашего отца в 1956 году было направлено в КГБ СССР, куда Вы можете обратиться по интересующим Вас вопросам».

7 декабря 1988 г. в ЗАГСе было выдано новое «Свидетельство о смерти». Дата смерти — 8 апреля 1938 г., место — Москва, причина — опять прочерк…

«По интересующим вопросам» мы обращались в КГБ дважды, в первый раз на Кузнецком мосту были с Фантой.

Нам показали следственное дело отца.

Мы узнали, каких признаний добивались от него на Лубянке и в Лефортове.

Артем Веселый обвинялся в том, что «с 1935 года являлся участником антисоветской террористической и диверсионной организации и принимал участие в подготовке террористических актов в отношении руководителей Партии и Советского правительства».

На листах допросов следователем написано, якобы со слов обвиняемого:

«В 1929 году я опубликовал в журнале „Молодая Гвардия“ враждебный партии и советской власти рассказ „Босая правда“. В этом рассказе переплелись все враждебные партии уклоны, начиная от оголтелого анархизма и кончая правым оппортунизмом. Перед опубликованием „Босой правды“ я этот рассказ неоднократно читал в кругу троцкистски настроенных студентов.

„Россия, кровью умытая“ — антинародный и клеветнический роман о гражданской войне.

„Частушка колхозных деревень“ — книга современной частушки, в которой мною протащено немало частушек антисоветских, кулацких и даже террористических по своему содержанию».

Среди бумаг небольшой листок:

«Отец — 80, мать — 67. Пятеро детей от 13 до 5 лет».

14 марта, ознакомившись с текстом «Обвинительного заключения», отец написал: «Полностью признаю предъявленные обвинения, прошу сохранить мне жизнь».

В материалах следствия имеются документы, датированные 7 апреля 1938 года — день накануне расстрела.

Машинописная «Расписка»:

«7 апреля 1938 г.

Мною, нижеподписавшимся, Кочкуровым Николаем Ивановичем /Артем Веселый/ получена копия обвинительного заключения по моему делу о предании меня суду Военной Коллегии Верховного Суда СССР.

Подсудимый Н. Кочкуров (А. Веселый)».

Судебное разбирательство начато 7 апреля 1938 г. в 13 часов 15 минут, окончено в 13 часов 30 минут.

Хватило четверти часа…

На другой день — 8 апреля Военная Коллегия Верховного Суда СССР

«ПРИГОВОРИЛА

КОЧКУРОВА Николая Ивановича к высшей мере наказания — расстрелу, с конфискацией имущества, лично ему принадлежащего.

Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1.12.1934 г. приводится в исполнение немедленно»[88].

Полоска бумаги в 2–3 пальца шириной — акт о приведении приговора в исполнение.

«СПРАВКА

Приговор о расстреле Кочкурова Николая Ивановича приведен в исполнение в гор. Москве 8 апреля 1938 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР т. № 3, л. 142».

Точных сведений о месте расстрела и захоронения нет, и, видимо, уже не будет. Остается принять данные, опубликованные в «Расстрельных списках» [3]. Эта книга, изданная обществом «Мемориал» в 2000 году, содержит «4527 кратких биографических справок и 2187 фотографий людей, расстрелянных в Москве со 2 сентября 1937 г. по 16 октября 1941 г. по ложным политическим обвинениям».

Среди них — Кочкуров Николай Иванович /Артем Веселый/.

В предисловии к «Расстрельным спискам» сказано:

«Изучая и сопоставляя архивные и другие свидетельства, исследователи пришли к твердому убеждению, что прах подавляющего большинства людей, перечисленных в этом мартирологе, покоится в одном месте — на бывшем „расстрельном полигоне“ НКВД близ совхоза „Коммунарка“.

В „Коммунарке“ тела расстрелянных закапывались в общих рвах».

Не так представлял Артем Веселый свою кончину.

В «Стране родной» он писал:

Когда-нибудь у придорожного костра, слушая цветную русскую песню, легко встречу свой последний смертный час.

НАЧАЛО ПЕРЕМЕН

После реабилитации отца события поначалу развивались стремительно.

31 марта 1956 года выходит «Постановление секретариата Союза писателей СССР»:

«[…] 1. Писателя Кочкурова Николая Ивановича /Веселого Артема/ восстановить посмертно в правах члена СП СССР с 1934 г.

2. Выдать семье писателя Веселого Артема единовременное пособие в сумме 5.000 /пяти тысяч/ рублей за счет средств Литфонда СССР.

3. Образовать комиссию по литературному наследству А. Веселого в составе B. C. Гроссмана — пред. комиссии, С. М. Городецкого, В. Г. Лидина, И. А. Саца, Светлова М. А., Веселой З. А.»

Позднее в Комиссию вошел литературовед Марк Борисович Чарный.

Комиссия по литературному наследству Артема Веселого обратилась в Государственное издательство художественной литературы:

«Директору Гослитиздата

А. К. Котову

Уважаемый Анатолий Константинович!

Комиссия по литературному наследству Артема Веселого собрала и обсудила книги и рукописи покойного писателя. По единодушному мнению комиссии, […] произведения Артема Веселого представляют большую общественно-литературную ценность, являются неотъемлемой, органической частью нашей литературы.

С особой, выдающейся художественной силой Артем Веселый отразил в своем романе „Россия, кровью умытая“ крушение старого общества, революцию, события гражданской войны. Эта книга, являющаяся основным произведением Артема Веселого, пользовалась особым успехом у читателя.

После ареста Артема Веселого в 1937 году книги его не издавались и были изъяты, они в течение 19 лет отсутствуют в библиотеках.

Комиссия по литературному наследству Артема Веселого просит Вас об издании его произведений, общим объемом около 50 авторских листов. […]

Комиссия также предлагает поместить в книге вступительную статью о творчестве Артема Веселого и его краткую биографию.

Комиссия рекомендует М. Чарного в качества автора этой статьи. Составителями сборника комиссия рекомендует: 3. Веселую, И. Саца, М. Чарного.

19 июля 1956 г.» [1]

В июле Артема Веселого восстановили в партии.

Письмо из Самары:

«В Комиссию

по литературному наследству

Артема Веселого

Уважаемые товарищи!

Недавно я узнал, что создана Комиссия по литературному наследству Артема Веселого (Н. Кочкурова). В свое время мы были с ним близкими друзьями, часто переписывались и виделись. К сожалению, его письма, а также книги с надписями, подаренные мне, и несколько рукописей его ранних произведений безвозвратно погибли во время этого проклятого тайфуна 1937–1938 гг. Сам я недавно вернулся „из дальних странствий“, и только теперь узнал, что Артем погиб.

Я считаю своим долгом сообщить Вам о некоторых вещах Артема, которые были когда-то опубликованы в Самарских газетах. Возможно, этих произведений у вас нет, а они, несомненно, будут иметь какое-то значение при изучении его творчества.

Правда, вещи, о которых я говорю, нельзя считать литературными произведениями в общепринятом смысле. Это — его первые опыты — корреспонденции, фельетоны, рассказы.

[Следует список восьми ранних произведений Артема Веселого].

Вот пока все, что я видел в местных газетах.

Прошу сообщить мне, есть в ваших материалах рукопись Артема Веселого. Когда он рассказывал ее содержание, он называл ее „Улыбка первого секретаря“. В ней зло высмеивался подхалимаж. В печати я ее не встречал.

Несколько тетрадей в черных переплетах с его последними произведениями (по-моему не публиковавшимися) он оставил у своей матери, которая жила отдельно от него. Это было незадолго до катастрофы. Если матери нет в живых, то у него был младший брат, который тоже живет в Москве. Он, возможно, сохранил что-нибудь.

11 августа 1956 г.

Попов Ф. Г.» [2]

Следом пришло письмо из Барнаула.

«25 августа 1956 г.

Уважаемый товарищ Гроссман!

Я старый журналист, член партии, в настоящее время персональный пенсионер…

Только сейчас прочитал коротенькую заметку в „Литературной газете“ о том, что комиссия по литературному наследству Артема Веселого в основном закончила свою работу и в скором времени будут изданы избранные произведения этого писателя.

Меня несказанно обрадовало это сообщение, как обрадовало недавно появление на полках нашей краевой библиотеки его „России, кровью умытой“.

О том, насколько близок и дорог мне Артем, можно судить по подаренной мне Артемом Веселым „Гуляй Волге“ с автографом:

„Дорогой Миша! Мои читатели и почитатели редки, как белые вороны — и ты один из них. Дарю тебе сей скромный труд сильно искалеченный… цензурой“. Ну, что там стояло вместо многоточия, сами поймете, зная энергичный язык Артема и его озорной характер.

Наша дружба с Артемом началась с 1923 г. и продолжалась беспрерывно до несчастья, случившегося с ним.

Мои „хождения по мукам“ начались раньше и, когда многие друзья стали при встрече со мной перебегать на другую сторону тротуара, письма Артема бодрили, радовали…

Я моряк-балтиец, командир отряда моряков в 1917–1918 г. И наша дружба с волгарем Артемом была крепкой флотской дружбой.

Мне кажется, что нужно не только издать Артема, но тщательно собрать материалы его биографии. Долг друзей Артема собрать все до крупинки — письма, документы, встречи. Это будет необходимо для историков советской литературы.

Да и вообще пора Союзу Советских писателей подумать о сборе материалов об умерших писателях, больших и малых. Много их, умерших и забытых, нередко незаслуженно, но ведь каждый из них хоть маленький кирпичик вложил в величественное здание советской литературы.

Я чувствую за собой долг в отношении многих моих друзей: Артем, В. Ставский, В. Киршон, Дорогойченко, А. Костерин, А. С. Серафимович, К. Гатуев, Демидов и многие другие […].

Вас, товарищ Гроссман, я очень прошу сообщить мне, что известно о судьбе семьи Артема (жена Люся, сын Лева, дочь Волга). Может известен их адрес? Где архив Артема? Его большая интересная библиотека?

Может быть, своевременно поднять вопрос о мемориальной доске на доме, где жил Артем (рядом с музеем Революции).

Я очень надеюсь, что вы мне хотя бы коротко ответите на вопросы.

М. Пантюхов» [3].

К концу 1956 года появляется в печати имя Артема Веселого:

«„Неделя“ Ю. Либединского, „Падение Даира“ А. Малышкина, „Россия, кровью умытая“ Артема Веселого, „Железный поток“ А. Серафимовича, повести Б. Лавренева и Вс. Иванова двадцатых годов несли в себе большой заряд революционного романтизма» [4].

Вскоре об Артеме Веселом стали писать более обстоятельно:

«В годы гражданской войны и затем в период мирного строительства выдвинулась большая плеяда молодых советских писателей, которым суждено было в дальнейшем стать общепризнанными мастерами советской литературы… [они] в двадцатых годах создали немало произведений, прочно вошедших в „золотой фонд“ советской литературы» [5].

И далее среди пятнадцати лучших писателей автор передовицы называет Артема Веселого.

Журнал «Молодая Гвардия» приводит оценку романа «Россия, кровью умытая», данную Юрием Либединским. В очерке «Как я писал свою первую повесть „Неделя“ он вспоминает:

„Помню, как Артем Веселый, прочитав „Неделю“, которую я ему подарил, пришел ко мне.

— Я пережил все, о чем ты пишешь, — сказал он. — Это все правильно, но я вижу эти события с другой стороны, и я напишу об этом совсем по-другому. Я тебе отвечу на „Неделю“ тем, что покажу Россию и революцию по-новому.

Не берусь судить, кто из нас более правильно изобразил эту эпоху. Но считаю, что Артему Веселому в своей книге „Россия, кровью умытая“ действительно удалось показать другую сторону тогдашней жизни. Я давно уже не перечитывал эту книгу, но у меня навсегда осталось ощущение широты и размаха революционных событий, показанных в ней, неизбежность кровавого характера гражданской войны, изображение активного участия масс, — и все это было написано рукой поистине талантливой“ [6].

Возможно, кому-то из сегодняшних читателей упоминания имени писателя в прессе и краткие оценки его творчества покажутся малозначащими, не стоящими разговора, но надо понять, как ошеломляли они тех, кому был дорог Артем Веселый, кто помнил его произведения, появившиеся после долгого забвения.

29 января 1957 года „Литературная газета“ помещает объявление:

„Комиссия по литературному наследству писателя Артема Веселого (Николая Ивановича Кочкурова) обращается с просьбой ко всем учреждениям и гражданам, имеющим рукописи, письма, фотографии писателя, а также другие материалы, относящиеся к его жизни и творчеству, прислать их в распоряжение комиссии в подлинниках или копиях.

Лиц, лично знавших Артема Веселого, комиссия просит поделиться своими воспоминаниями о писателе“.

В апрельском номере 1957 г. „Знамени“ был напечатан прежде не публиковавшийся рассказ „Седая песня“ — первое произведение, Артема Веселого, увидевшее свет после его реабилитации.

В конце года в сборнике рассказов и очерков „Октябрь 1917“ опубликованы рассказы „Гордость“ и „Побратимы“.

А в следующем году произошло непредвиденное.

Марк Чарный написал статью к готовящемуся к изданию однотомнику Артема Веселого и опубликовал ее в сентябрьском номере журнала „Октябрь“ в рубрике „Литературные портреты“.

В ответ появилась статья А. Макарова „Разговор по поводу…“ с отповедью Чарному за его, как считает Макаров, захваливание Артема Веселого. Критик начинает разговор в снисходительном, чтобы не сказать пренебрежительном, тоне:

„В 20-е и начале 30-х годов работал такой оригинальный писатель, как Артем Веселый, человек самобытного, но хаотического дарования“.

Статья весьма пространна, ограничимся одной цитатой.

„Основное место в статье М. Чарного занимает разговор о романе Артема Веселого „Россия, кровью умытая“. Вопреки исторической правде критик пытается смягчить те явные идейные и художественные просчеты, которые характеризовали это произведение. Не случайно оно, проникнутое пафосом партизанщины, так и осталось недоработанным, сколько ни пытался художник от издания к изданию преодолеть этот пафос“ [7].

Трудно предположить, что Артем Веселый, „певец партизанской стихии“, по характеристике Марка Чарного, вопреки своим идейным и художественным задачам, стал бы преодолевать „пафос партизанщины“.

Что касается замечания критика о недоработанности произведения, то он, видимо, пренебрег тем фактом, что „недоработавший“ автор был арестован и погиб.

Оказалось, А. Макаров не одинок.

Его поддерживает некий „Литератор“, который возмущен тем, что Чарный с „неудержимой апологетической экспрессией“ создал искаженный литературный портрет Артема Веселого и даже осмелился сравнивать отдельные произведения А. Веселого с прозой А. Толстого» [8].

Литературовед Ф. Власов пишет:

[…] «Неоправданы попытки зачислить в шедевры отдельные произведения, давно и справедливо преданные забвению в силу их идейной и художественной незрелости» [9].

Ответом на статью Ф. Власова на страницах газеты «Литература и жизнь» было письмо в газету Василия Гроссмана, побудившее редакцию выразить сожаление по поводу публикации статьи Власова.

Обеспокоенность Василия Семеновича понятна: злопыхательские выпады А. Макарова и других происходили в то время, когда в Гослитиздате решалась судьба «Избранного» и, полной уверенности, что однотомник издадут, не было.

Ольга Ксенофонтовна Миненко-Орловская с присущей ей, фронтовичке, прямотой и напором свое письмо в защиту Артема Веселого отправила не в редакцию газеты, а прямо Н. С. Хрущеву, написав, что удивлена, почему критикам «никто не дал по зубам» [10].

Между тем в Гослитиздате книга неспешно, но все же готовилась к печати. Комиссии пришлось согласиться с рядом купюр по сравнению с последним прижизненным изданием 1936 года, часть из них была сделана издателями «по политическим соображениям», часть слов и выражений показалась им «грубо-натуралистическими». Никак нельзя было убедить их (при том, что отношение к Артему, надо сказать, было самым благожелательным), что иной раз, выкидывая грубое слово, получаем нелепицу. Например, солдат упрекает офицера (дело происходит на передовой после Февральской революции, и рядовые уже восприняли идею, что «все равны»): «Вы не сидите в окопах по жопу в воде…» После недолгих препирательств убрали грубое слово и осталось: «Вы не сидите в окопах, в воде».

«По политическим соображениям» тоже получалось не всегда гладко. «Ныне по всей Расее верхом большевики сидят, а это, брат ты мой, такие люди, такие люди… из одного кулака пряник кажут, а другим по харе мажут». Сняли выделенное курсивом — осталось неясным, что хотел сказать человек.

Признаться, Комиссия не очень-то и спорила с редактором — издать бы книгу…

СТАРЫЙ ДРУГ

10 сентября 1956 г. Барнаул.

Уважаемая Заяра Артемовна!

Возможно, товарищ Гроссман говорил вам о моем письме к нему по поводу Артема Ивановича. Меня вы, конечно, не знаете, но я надеюсь, что это мое письмо положит основание нашему знакомству, а может быть, и дружбе.

У меня, может, несколько устарелые взгляды на отношения людей между собой, но я привык считать близкими людьми и друзьями своими тех, кто является другом моего друга.

С Артемом мы были друзьями много лет. Это была хорошая, немногословная мужская дружба. Многое в характере роднило нас…

Я познакомился с Артемом в 1923 году. Познакомил нас писатель Алеша Костерин, друг Артема и мой.

Кстати, не знаете ли вы или не узнаете ли о судьбе Костерина?

В 1925 или 1926 г. Артем приезжал в Ростов, проделав на верблюдах долгий путь по Астраханским пескам. Он на несколько дней задержался в Ростове, жил у меня.

В 1928 г. Артем приехал в Новороссийск, где я был редактором «Красного Черноморья». Когда я бывал в Москве, то всегда встречался с Артемом.

В 1931 году я приехал в Москву на работу в «Крестьянскую газету» и недели две жил у Артема на Тверской, на знаменитом диване за книжной полкой. Это была «Артемова ночлежка», где находили приют, кус хлеба и рюмку водки бездомные писатели. Несколько ночей рядом со мной спал бедолага Клычков.

Я не знаю человека, более великодушного и снисходительного к человеческим недостаткам и слабостям, чем Артем, и вместе с тем не было более свирепого, беспощадного, способного на крайности человека, когда он встречался с человеческой подлостью, трусостью, вероломством…

Меня исключили из партии, я был без работы и очень нуждался. Артем прислал мне доверенность на получение в Северо-Кавказском издательстве его гонорара за книгу. Он был настолько деликатен, что давал эти деньги (большая сумма) за то, что я написал когда-то, по его просьбе, речитатив в «Гуляй Волге». Трепливый донской казачишко говорит: «У нас на Дону живут богато» и т. д. Кроме того, в 1934 году я собрал для него в Сибири, куда ездил с выездной редакцией, несколько сот частушек для его книги «Частушка». В предисловии он упомянул мою фамилию. Я не считал его должным, так как отдал ему материалы «Крестьянской газеты», которая начала конкурс на сибирские частушки и забросила, а Артем в это время занимался сбором…

Я считаю своим долгом рассказать об Артеме как о писателе и человеке.

Уважающий Вас М. Пантюхов [1].

26 сентября 1956 г.

Дорогая Заяра!

Ну, вот мы и познакомились и подружились. Ваше хорошее, дружеское письмо меня очень обрадовало.

Мне часто приходилось слышать:

— Почему Артем выбрал такой псевдоним, который ему никак не подходит. Ничего веселого. Он даже улыбаться не умеет. Уж назвался бы Артем Мрачный.

Но мы, знавшие его близко, его друзья, знали, какое горячее сердце, удивительная душевная мягкость и благородство, и радостное жизнеощущение скрыты под суровой внешностью. Он очень мало значения придавал внешней форме. Ему было в высокой степени безразлично общественное положение человека. Для него ценен и интересен был человек сам по себе. Нарком или волжский крючник в его глазах были одинаковы.

Я не знаю, в каком костюме Артем ездил заграницу, но я его иначе не представляю, как в синей косоворотке, штаны-галифе, иногда даже красные, папаха. Иные считали, что Артем оригинальничает и старается внешне походить на своих героев — партизан Гражданской войны. А ему просто была удобна привычная с детства одежда, без всяких там воротничков, галстуков. Человек простой, он ни в чем не признавал изысков.

Для иных Артем казался талантливым примитивом. А Артем был человек высокой культуры, он, например, очень любил французскую литературу. Будучи очень занят своей работой, он, тем не менее, самостоятельно изучал французский язык, чтобы читать Бальзака, Флобера, Мопассана в подлиннике.

Артем — очень цельная, оригинальная натура. Многое в нем было не «как у всех». Для иных он был грубоватый нелюдим, но близкие друзья знали, сколько в нем было озорного, мальчишеского, жизнерадостного. Когда я буду писать воспоминания о вашем отце, я постараюсь написать все вплоть до анекдотического, а уж вы решите, что заслуживает общественного внимания, а что останется между нами.

Мне кажется, что псевдоним Артем избрал удачный (я не знаю истории его псевдонима). Бывает веселый человек, который скажет что-нибудь, по его мнению, смешное, и первый покатывается от смеха. Тогда даже смешное кажется глуповатым. А иной рассказывает необыкновенно забавные вещи с серьезным выражением лица. Только наблюдательный человек заметит у рассказчика в уголках глаз веселых, озорных чертиков. Вот таким был и Артем.

Вы умница, Заяра, что не только стремитесь к реабилитации памяти отца, но собираете по крупинкам материал, рисующий облик писателя. Ищите его друзей. Их, может, осталось немного, но зато это те, у которых имя Артема прикипело к сердцу…

14 октября 1956 г.

Здравствуйте, Заяра!

У меня намечается план воспоминаний об Артеме.

Признаться, со страхом приступаю к своей задаче… Нам нужен не акафист памяти Артема, а живой портрет писателя, коммуниста, гражданина и друга…

У меня в Ленинграде есть друг, капитан II ранга Галактион Гаврилович Терешин, который искал меня 35 лет и нашел осенью прошлого года.

Заяра, если случайно будете в Ленинграде, познакомьтесь с ним. Вам достаточно будет назвать меня, впрочем, я ему уже писал о своей «находке» и обязал прочитать всего Артема. Кроме него у меня там еще 5–6 старых моряков высокого ранга, такие же чудесные парни. Это те, кто помнит грозовые годы 17–20. Мне кажется, что встречи с таким народом помогут вам полнее, ярче, глубже понять творчество отца, писавшего о них и для них…

25 октября 1956 г., Ленинград.

[…] Я получил от командования Балтфлотом через Военно-морской музей приглашение приехать на празднование Октября в Ленинград и выступить на кораблях в Кронштадте, Таллинне. Я быстро собрался, и вот я здесь…

Наша встреча становится реальностью. Сколько пробуду в Ленинграде, не знаю, но примерно месяц. Очень может быть, что вы сможете приехать сюда.

А как вы думаете, Заяра, если организовать литературный вечер памяти Артема в клубе писателей или в другом приличном случаю месте. Чтение отрывков, доклад о творчестве, воспоминания друзей. Это было бы неплохим введением к выходу произведений писателя. Продумайте это дело, посоветуйтесь с кем следует и прежде всего с товарищем Гроссманом. Это облегчит задачу сбора материалов…

Настроение прекрасное. Я был очень смущен сегодня утром, когда на вокзале меня встретил мой друг капитан I ранга и два сотрудника музея. Ну, раз мной интересуется музей, то мне приходится признаться, что я действительно стар, как кнехт у кронштадских причалов…

Если вас устраивает, именуйте меня менее официально. Ну, скажем, дядя Миша. Это короче и лучше. Ладно? Итак, жду звонка.

1 ноября 1956 года, Ленинград.

[…] Я буду очень рад встретиться в Ленинграде. У меня очень напряженный график выступлений (2–3 в день), но я постараюсь выкроить время для друзей. Во всяком случае, днем я буду свободен. На праздники я должен был ехать в Кронштадт, но я сегодня попросил музей на 7-е и 8-е оставить меня в Ленинграде…

Сейчас стоит чудесная, ясная, слегка морозная погода, и Ленинград такой красавец, что хочется его расцеловать, только не знаю, в какое место…

Из записок Заяры Веселой

7-го ноября, Ленинград.

Встретились с дядей Мишей так, как будто знакомы много лет, а последний раз виделись накануне.

8 ноября 1956 г.

Пантюхов — чудо! Отсидел 10 лет… Глаза веселые. Подарил подлинник письма Артема, подписанное «Пират пера». Читал немного из своих записок. Вчера ходили с ним по гостям, везде пили. Сейчас поедем на морские корабли (они вошли в Неву). Вечером — на «Аврору».

Рассказывал, я записала:

«Как познакомились с Артемом?

Алешка Костерин повел меня и Яшку Шведова к Артему на Тверской бульвар, в дом Герцена. Там было писательское общежитие. Нагородили клетушек. У Артема одна стена из свежеструганных досок. На стене — прекрасная кавказская бурка. У окна небольшой стол, заваленный писаниной. На подоконнике — книги, журналы.

Было это в 23-м, в тот год ввели эту гадость — 23-х градусную водку „Рыковку“. Принесли с собой пару бутылок.

Артем — угрюмый. Вроде, недоволен нашим появлением. Я подумал: „Какой неприятный“. Когда узнал, что я моряк — обрадовался. Кинул на пол бурку. „Садись, братва! Работать — так работать, пировать — так пировать!“

Был у него почему-то целый жареный гусь. Сели, выпили, Артем рассказал историю появления гуся, мы хохотали, а он говорит: „Не знал бы что и делать с добром, если бы вас не нанесло“.

В 1929 году в Новороссийске я боролся с пьянством. Создал актив. Сам даже пива не пил — алкоголь! В день получки пионеры подходили к воротам завода с плакатами: „Папа, не пей! Неси деньги маме“.

Приезжает с Волги Артем. Красное галифе. На голове большая лохматая папаха. В карманах по „пол-митрия“. А я-то не пью! Он был очень этим огорчен.

Идем с ним по улице. Вдруг останавливается, начинает расстегивать ширинку. „Артем! Ты что делаешь?!“ Вытаскивает часы, смотрит время. — „На Волге ворья полно. Везде найдут, проклятые. Атак — ничего. У меня и кошелек тут…“

Постепенно я добился того, что в городе закрылись все частные пивные, а потом стали закрываться и казенные.

Тогда — в горком телеграмма из Москвы: „Прекратить излишества“.

Я с горя напился, как сукин сын».

Куда бы дядя Миша ни пошел — а у него что ни день бывало не по одной встрече — брал меня с собой. «Дочь моего друга… Артем Веселый — читал? Нет? Вот скоро книга выйдет, прочти обязательно!»

9 ноября дядя Миша с капитаном Терешиным отправились в пивную, и я с ними.

Темноватый подвал, накурено, кое-как протертые столы, моченый горох на щербатом блюдечке — бесплатная закуска к пиву. Мужчины пили пиво, вели какие-то моряцкие разговоры, при этом иной раз обращались ко мне как человеку, причастному к их компании. Я слушала, жевала горох и — смешно сказать — представляла себя матросом, пирующим с друзьями в портовом кабачке…

2 января 1957 г. Барнаул.

Дорогая Заяра!

Многое мы с тобой обговорили при встрече.

Я очень доволен, что узнал тебя поближе и с радостью заключаю, что нашел в тебе то, что хотел бы в тебе видеть.

Прежде всего, ты девочка с «артёминкой». Есть в тебе черточки отцовского характера…

Ну, а теперь деловой разговор.

Почему бы тебе не обратиться к М. Шолохову? Пусть напишет об Артеме, а кроме того, он мог бы подтолкнуть издание. С ним сильно считаются.

Вообще говоря, твоя застенчивость в этих делах ни к чему. Речь идет не о тебе и даже не об отце, а о большом, настоящем советском писателе Артеме Веселом. Ты пиши всем старикам, надо маститых брать за бороды. Пусть выскажутся. Многие воровато озираются по сторонам: «Как бы не сказать невпопад!»

[…] Издание Артема нужно, как воздух, именно в связи с 40-летием Революции. Ни один писатель так ярко, сильно, правдиво не написал о солдатах-фронторвиках в дни Февраля и Октября…

У Артема должно быть второе рождение, и его полюбит читатель с чистым сердцем. Ведь в этом сущность подлинного таланта. Время над ним не властно […].

Советовал обратиться за содействием к кому-нибудь из писателей и Ф. Г. Попов. Он писал Гайре: «Мне кажется, нет ничего зазорного попросить кого-либо о „заступничестве“. Ведь это будет не заступничество и не протекция, а восстановление справедливости».

БРАТ

Из записок Заяры Веселой

В конце марта 1956 года пришло письмо от Левы[89]:

«Здравствуй, Заяра!

Получил твое письмо и не успел еще толком прочесть его, как пришло письмо от мамы, которая уже успела получить письмо от Гайры, так что на меня все эти печальные новости посыпались в темпе снежного обвала. Как все-таки бывает в жизни: живешь, надеясь, хотя понимаешь, что не на что, ждешь, хотя и не веришь в чудеса, строишь какие-то воздушные замки. А оказывается, что всё это на пустом месте, что все-все уже давно кончено. 39-й год… Ведь это было еще до войны. Я учился в третьем классе и твердо был уверен, что всё это — Городец, детдом, крушение семьи (единственного мира, который я знал) — как-то не взаправду, что все вернется к старому, и будет о чем рассказать друг другу…

Живу я потихоньку-полегоньку, после окончания Речного училища остался работать в Горьком, учусь в Заочном Политехническом институте по радио-специальности. Женился, и уже растет девка трех лет от роду. Гляжу на нее и думаю, что вот также и на меня смотрел когда-то отец — смотрел и не знал, что приготовила ему жизнь впереди…

Мне просто повезло: ваша с Гайрой участь меня не коснулась, скорее всего потому, что в метриках у меня отец совсем не записан, а докапываться ни у кого не было причин. Так я и остался в стороне от истории.

Мне очень хочется повидаться с вами, ведь я вас почти не помню и не знаю. Тебя — совсем, а Гайру очень мало: помню, как однажды плыли мы в одно из путешествий на лодке, и отец прямо с лодки подстрелил на берегу селезня. За ним послали нас с Гайрой. Мы притащили его — каждый за крыло — в лодку, а смотреть, как ему будут рубить голову, нам не позволили…

А еще, помню, Гайра подарила мне замечательную книгу „Швамбрания“. Вот, пожалуй, и все. Так что, встретившись на улице, не узнаем друг друга.

Но я надеюсь, что так или иначе я попаду в Москву, и мы, конечно, увидимся и поговорим обо всем.

Вы правы, единственное, что сейчас можно сделать для отца — это издать его книги. Правда, я, будучи далек от литературно-издательского механизма, плохо представляю себе реальные возможности этого дела. Чем руководствуются, издавая ту или иную книгу? Если только экономическими соображениями, то, конечно, успех обеспечен. Но ведь есть еще какие-нибудь идейные нормы. И вот тут, как мне кажется, будет заминка. Уж очень непохожа официозная, причесанная и аккуратно рассортированная на красных и белых революция на „Россию“ Артема Веселого.

Но попытаться, конечно, можно и нужно. И есть еще одно дело не меньшей важности: это собрать воспоминания современников об отце. Ведь есть, наверное, еще и сейчас немало людей, которые хорошо знали его как писателя, а может быть даже и после. Это было бы очень ценно. Какие книги отца у вас есть? Может быть, теперь, после реабилитации, я смогу купить что-нибудь из недостающего в букинистическом магазине здесь, в Горьком. Работая в библиотеке, вы, наверное, сможете найти старые критические статьи о нем — это тоже очень интересно.

Есть ли у вас фотографии отца? У меня есть две, которые я переснял со старых, приеду — привезу…»

Весь апрель мы переписывались — узнавали друг друга.

«Гадаю, где это ты снималась: на работе или дома? — писал Лева, получив мою фотографию. — Склоняюсь в пользу домашнего очага. Журналы „Новый мир“ стоят вместе с книгами, что, по моим представлениям, не соответствует библиотечным порядкам, а еще какие-то журналы вообще лежат сверху книг, плашмя.

К сожалению, кроме „Нового мира“, я ничего больше на полке разобрать не сумел, так что лишен возможности судить о том, как ты живешь. Что ты делаешь „от шести до полуночи“? Кого читаешь? Что смотришь? В частности, какая из кинокартин последнего года тебе больше всего понравилась?

На каком курсе ты учишься и на кого выучишься?..

А полка твоя похожа на мою. Полка у меня в два ряда, поперечные доски не такие толстые, а в середине с подпоркой.

Книг у меня мало [Лева скромничает: он собрал прекрасную библиотеку. — З.В.], а из отцовских есть „Гуляй Волга“ и маленькая огоньковская книжечка рассказов. Были еще рассказы и „Страна родная“, но я их отдал Ляле. Да, есть еще небольшой сборничек критических статей о нем. И все. Это было бы замечательно, если бы достопочтенная комиссия по литературному наследству Артема Веселого, возглавляемая Гроссманом и замыкаемая тобой, разродилась бы решением о 3-х томнике. Но поживем — увидим!..

Заяра, не смогу ли я чем-нибудь помочь тебе в работе по подготовке рукописей? Не претендую на что-нибудь важное, а так, может быть, какая-нибудь переписка чего-нибудь или вроде этого. Ты напиши чуть что.

Теперь о Ляле[90]. Она сумела кончить в детдоме 10 классов и поступила в Минский университет, который благополучно и закончила. Она — биолог. Недавно вышла замуж за журналиста Виктора Говора.

Пару дней назад получил от нее письмо. Она очень тяжело переживает судьбу отца. Все, до самого последнего момента, она пыталась связать в систему, найти какое-то оправдание всему этому. А что искать, когда нет во всем этом ничего последовательного и нет всему этому никакого оправдания!..

Не посылаю своего фото: во-первых, у меня есть сейчас только паспортнообразные, с выпученными глазами, а во-вторых, тебе интересно будет проверить свою память и увидеть меня сразу целиком, живьем.

Приветище Гайре и маме.

9 апреля 56 г. Лева»

«Здравствуй отныне и навек (то есть до 2056 года),

о, Ярмак — Заярий!!!..…! [Я написала, что родись я мальчиком, звалась бы, по желанию отца, Ярмаком. — З.В.]

Приветствие звучит не хуже, чем у Гомера.

Кстати, озвучании. Возможно, что это лишь моя фантазия, но тем не менее, когда я, вместо общепринятого начертания „Ермак“ (помнишь, из хронологической таблицы за 5–6 классы: „Покорение Ермаком Сибири… такого-то года) впервые встретил „Ярмак“ — это было в „Гуляй Волге“ — то последнее показалось мне несравненно сочнее и звучнее чем „Ермак“…“

В этом же письме Лева в шутливой форме подробно рассказывает, как дважды безуспешно пытался сфотографироваться, чтобы прислать мне карточку.

„…Как ты видишь, я сделал все возможное, чтобы ты могла представить себе мой лик зрительно, но — увы и ах!

Остается один выход: давай вообразим, что мы живем не сейчас, а сто лет назад. Фотографий тогда не было, и люди познавали друг друга описательно. Вот и мы также: я „опишусь“, а ты прочтешь и представишь. Ладно? Итак:

1. Рост: в достаточной мере длинный.

2. Волосы: косматые, плохо слушаются расчески.

3. Усы: в зачаточном состоянии.

4. Глаза: жгучие. 5. Взгляд: пронзительный. / Или наоборот, все равно.

6. Нос: отдаленно напоминает римский образец.

7. Рот: изяществом своей формы свидетельствует о непреклонной воле его владельца и о его же хорошем аппетите.

8. Вес: до обеда — 60 кг.

после обеда — 70 кг.

9. Чело (лоб): открытое, говорящее о благородном происхождении и отмеченное печатью, значение которой стерто временем.

10. Характер: покладистый.

11. Общий вид: определенно внушающий доверие.

Вот теперь полная ясность в этом вопросе, и мой образ у тебя как на ладони.

Твой же образ в моем представлении с каждым твоим письмом все растет и наполняется жизнью.

Совершенно очевидно, что не только наши книжные полки похожи друг на друга, но и мы сами.

До встречи.

Лева“.

26 апреля 1956 г.»

Лева приехал в начале мая, пробыл у нас пару дней.

В июне он взывает:

«Зайча, посмотри, пожалуйста, нет ли в ваших с Гайрой „архивах-фондах“ лишнего дубликата „России“ для меня, а то мою единственную книгу отбирают у меня Лялька с матерью. Я плачу слезно, а они говорят: „Мы будем давать ее тебе почитать!“ Я, конечно, не пишу о том, что если ее можно будет где-нибудь украсть-купить, то ты окажешься на высоте».

[Без даты]

«Здравствуй, Зайча!

Ниже перечислены основные библиографические источники, по которым я собирал материалы. Какие еще есть библиографии?

И второй вопрос: Всё ли они отражают или есть смысл перечитывать все газеты, журналы и пр. Сначала я категорически был уверен, что не стоит. Но потом совершенно случайно наткнулся на Кукрыниксовский внебиблиографический шарж (он у тебя есть в потертом виде) — „На литературном посту“ № 11–12, 1927 г. — и подумал, что, может быть, есть еще где-нибудь. В каком-то из номеров того же „На лит. посту“ мне попалось „Дерево советской литературы“, там есть упоминание об отце.

Посему я и обращаюсь к твоему квалифицированному совету, тем более, что всю (или почти всю) периодику ты в свое время, кажется, просматривала»..

Далее следовал библиографический список.

Вскоре Лева сообщает, что нашел еще две книги 1926 и 1928 годов, где есть сведения об отце и добавляет:

«Ничего нового там, конечно, нет, но для системы не помешает».

Время от времени Лева наезжал в Москву.

В 57-м при родах погибла Волга.

Лева, будучи проездом в Москве, заходил, но не застал меня дома, оставил записку:

«Был в Минске, лучше бы мне туда не ездить… Кто бы мог подумать, ведь Ляльке было всею 25 лет. Лялька — и вдруг „было“…

У Ляли осталась дочь Леночка, сейчас она в деревне.

Подробности напишу в письме, потом».

В ответ на мое сообщение, что однотомник отца вряд ли выйдет раньше осени 1958 года, Лева писал:

«Раньше осени… А я вообще молю Бога, что б хоть когда-нибудь, только бы книга увидела свет!»

АРХИВ

Из записок Гайры Веселой

В 1956 году, получив сообщение о реабилитации отца, мы с Заярой первым делом поехали на Покровку к дяде Васе, он по-прежнему жил там с женой и детьми. Дедушка и бабушка уже умерли; дедушка во время войны, бабушка в 48-м году. До последних дней ждала она, что вот-вот придет Артем: ведь уже минули «десять лет»…

Я любила дядю Васю. Он еще подростком возился со мной, маленькой, когда я жила на Покровке, позднее я смогла оценить его добродушный характер, чувство юмора, поэтичность его натуры: он увлекался Есениным, хорошо читал его наизусть, любил петь народные песни. У него был красивый баритон, в юности он даже занимался в вокальной и театральной студиях Пролеткульта. Но, пережив в детстве страшный голод 1921 года в Поволжье, потерял здоровье — страдал головными болями, поэтому не смог получить образования, пришлось работать грузчиком.

Услышав о реабилитации Артема, дядя Вася долго молчал, потом позвал нас в другую комнату, выдвинул из-под кровати большую плетеную бельевую корзину, откинул крышку:

— Вот, мы с Клавдией девятнадцать лет хранили.

Сверху — пожелтевшие кипы бумаг и книги, в которых с первого взгляда мы узнали отцовские: «Россия, кровью умытая», «Гуляй Волга», «Пирующая весна», «Страна родная»…

Мы было кинулись рассматривать лежавшие сверху листы, но дядя Вася нас остановил, сказав, чтоб не спешили: он отдает нам архив отца.

В корзине обнаружились рукописи изданных и неизданных произведений, черновые наброски, подготовительные материалы, документы, вырезки из журналов и газет, письма друзей и знакомых Артему, копии его писем в редакции, фотографии.

Все это в полном беспорядке: видимо, отец, предвидя скорый арест, в спешке собрал, что под руку попалось, и отвез на Покровку, в надежде, что до неграмотного отца и брата-грузчика у НКВД не дойдут руки…

Муж Заяры — писатель и литературовед Владимир Брониславович Муравьев разобрал и систематизировал материалы архива.

В последующие годы архив пополнялся за счет наших поисков в государственных архивах, частных коллекций (например, из собрания Алексея Крученыха), писем Артема Веселого, которые вместе со своими воспоминаниями великодушно передавали нам друзья отца. И все же основой архива, безусловно, стала корзина с Покровки, за что наша сердечная благодарность Василию Ивановичу и Клавдии Алексеевне Кочкуровым.

Публикуется впервые

«ЗАПОРОЖЦЫ»

В протоколе обыска при аресте Артема Веселого поминается «Печаль земли». Таков один из нескольких предполагаемых вариантов названия его романа «Запорожцы».

В корзине на Покровке хранились подготовительные материалы к роману: отдельные фразы, небольшие эпизоды, иной раз несколько страниц связного текста.

Был замысел большого исторического повествования (общий план книги состоит из ста глав), действие которого происходит в XVII веке. Если в «России, кровью умытой» Артем Веселый — суровый, подчас жесткий реалист, то обращаясь к временам отдаленным, он, как и при создании «Гуляй Волги», решает тему в лирическом плане, определяя жанр «Запорожцев» то как роман, то как поэму. Тем ярче на этом романтическом фоне выступают реалистические описания кровавых исторических событий, которыми изобиловал XVII век, как в Русском государстве, так на Украине и в Польше — местах, где действуют герои «Запорожцев».

Артем Веселый тщательно подбирал эпиграф к роману. Среди вариантов:

Тысяча лет перед лицом Господа, как один миг.

Псалом.

Только рабы не помнят своей истории. А. Франс.

Отселе я вижу потоков рожденье и первое грозных обвалов движенье. Л. С. Пушкин.

Не море топит корабли, а ветры. Пословица.

Не тот силен, кто по железу ходит, а тот силен, кто железо носит. Пословица.

И, очевидно, окончательный вариант эпиграфа, соответствующий характерной для этой книги эпически-приподнятой манере повествования:

Вострубим в серебряные трубы разума своего и ударим в златые литавры сердец.

Слово Даниила Заточника.

Сюжет «Запорожцев» можно назвать авантюрным. В один клубок завязаны в нем судьбы многих людей. Через все повествование проходят две основные сюжетные линии.

Первая — история Катерины. Сирота, она, на свою беду, полюбила польского паныча; родившую от него ребенка, ее с позором выгоняют из панского дома, где она была в услужении, разлучают с новорожденным сыном; после многих тяжких испытаний она становится маркитанкой и погибает во время боя.

Другая сюжетная линия — судьба побратимов Данилы и Михайлы. Оба при татарском набеге на Хмелевку попадают в полон. Михайло становится предателем, а потом, осыпанный милостями хана, его сатрапом. Данило, истинный казак, верный и надежный товарищ, подвергается нечеловеческим мучениям, но стойко хранит долг чести и братства.

Эти частные истории разворачиваются на фоне эпохальных событий, о чем можно судить по заметкам, в которых обозначено содержание каждой из ста глав романа: «Польша воюет: шведы, немцы, прибалтийские бароны»; «Москва: Годунов, голод, борьба за выходы к морю»; «Осада Троице-Сергиевой лавры»; «Москва защищается»; «Минин и Пожарский»; «Степь меж трех огней: Польша, Москва, Стамбул» и т. д.

Завершены только две главы — первая и вторая.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Степь, степь…

Я стою над твоими могилами с обнаженной головой и с сердцем гулким, как походный бубен.

Поведай мне, степь, тайны свои.

О чем шумят ветры твои?

О чем ведут немолчные речи реки твои?

О чем в твоих дебрях зверь ревет и птица поет?

Столетья пролетели над тобою, подобны тучам, пролившим кровавый дождь и смертный град.

Ты слышала ржанье скифских коней и светлую песнь половчанок, пленявших своими голосами киевлян.

Ты помнишь насупленную бровь Святослава и соколиную повадку запорожца, что стоял на сторожевом кургане, опираясь на копье и сонно озирая заднепровские дали.

Ты стонала и содрогалась, терзаемая хохочущим монголом.

Закованные в железо пришельцы с запада разоряли твои шумные села и многолюдные города.

Дружины бородатых москалей вытаптывали цветущие нивы твои, лаптем попирали твою волю.

Поведай мне, степь…

О чем шумят травы твои?

О чем в лесу ворчит ручей?

И о чем напевает мать, склонившись над колыбелью дитяти?

Не раз среди плача и стонов недруг пировал на могилах твоих верных сынов.

Не раз, чая твоей конечной гибели, полчища врагов смыкались над тобою, точно волны шумящего моря.

Заваленная бревнами войн, голода и моровых поветрий, ты не раз, казалось, готова была испустить свое последнее дыхание.

Своими стонами и слезами досыта поила землю.

Долгие годы, точно в смоле, кипя в своей крови, покорно влачила ярмо неволи.

Знавала и дни народного гнева, когда во все небо пластались багровые знамена твоей страшной мести.

Тяжкой поступью, не спеша и не медля, будто круторогие волы, шли годы за годами.

Под копьями исторических судеб гибли твои враги, а ты снова и снова подымалась из пепла и праха и являла миру лицо свое, овеянное порохом, страданием, огненной славой…

О, степь…

Я стою над твоими древними шляхами, над глухими яругами, над светлыми реками, стою подобен дубу и ветви свои несу до облак, а корни мои глубоко уходят в твою почву.

Дай мне, степь, приют живому.

Придет пора, крылом своим укрой меня мертвого.

Оплети кости мои полынью, прорасти сквозь ребер моих ковылем седым.

Закоченела во мне душа.

Черной кровью запеклось во мне сердце.

Грозою невыплаканных слез полна душа моя.

Размычь, степь, печаль мою.

Согрей меня дыханьем своим.

Умой меня студеною днепровскою волною.

Напои меня, степь, живой водою песен твоих.

Взвесели меня кипением неистощимых сил твоих.

Перепутай мои мысли с цветами и травами, слова смешай с шумом ливня!..

О, степь, степь…

Полон смятения я прохожу по тебе из края в край, и из-под стопы моей сочатся слезы и кровь твоего народа.

Скольких славных богатырей ты качала на своих коленях?

Сколько доныне здравствующих народов ты вскормила своими смуглыми сосцами?

И сколько в твоих просторах свершилось битв, немыми соглядатаями которых были лишь орлы да серые волки?

Страшные и дивные истории, захватывающие сердце песни и сказания и поныне кружат над степью, точно стаи птиц, пожаром согнанных из-под родной кровли.

Одну правдивую историю, что мне посчастливилось услышать где-то над Днепром в придорожном шинке, я ныне и расскажу, как сумею.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В давние времена на славной Украине жили-были два казака — Данило Коломиец и Михайло Недотык.

Побратала их степь да воля.

Данило был неказист собою, невелик ростом, большеголов, хотя для матери своей Коломиихи не было на свете хлопца краше и милей его. А тому хлопцу было уже под тридцать, и ухватив за рога вола, он ставил его перед собою на колени, ударом кулака валил с ног лошадь. Как природный степняк он ходил по земле, спотыкаясь на ровном месте, зато на коне скакал, не уступая в ловкости и татарину, мог бы на скаку и книжку читать, коли умудрил бы его Господь грамоте. Веснушчатое и тронутое оспой лицо его являло собою оживление, выгоревшие на солнце бесцветные брови почти срастались над переносьем. Седых смушков шапка-заломайка с красным верхом досталась ему в наследство после покойного батька, которого верный конь примчал к своему двору мертвого с татарской стрелою в горле. В шапке той Данило ходил зиму и лето, спал на ней в походе, сунув под ухо, и, случалось, спускал с себя в шинке все, кроме медного креста — материнского благословенья да красноверхой шапки — памяти отца.

Михайло был повыше побратима ростом, потемнее волосом и лицом, погуще в плечах. Еще будучи совсем зеленым хлопцем увязался он за бродячим фокусником-персом да и проблукал с ним невесть где полных два года. От перса он перенял всякую чертовщину. В свое село вернулся возмужавшим, с поясом, туго набитым дукатами и как будто стал жить, как и все прочие православные христиане. Однако временами накатывала на него блажь: то надумает ночевать на ветле вместе с воронами, то ходит по селу день и ночь, смотря в землю и все чего-то приборматывая, то еще чего несуразное ему в голову взбредет. Однажды Михайлю поймал выдру, приручил ее, и она — по сказанному слову — приносила ему из глубин Днепра щуку, язя, налима.

В другой раз он возымел желание научить зайца всяким проказам, целую зиму с ним возился и уже многому такому его научил, что самые бывалые деды диву давались и, покуривая трубки у порожков своих хат, неодобрительно покачивали сивыми чупринами. А после того как заяц на удивленье старым и малым проскакал верхом на черной собаке через все село, деды окончательно уверились, что в того зайца вселился бес, затравили его собаками, а Михаилу поколотили батогами, однако дури из него не выколотили. Старая Коломииха и крещенской водой его сонного спрыскивала, и в лавру на богомолье его водила — ничто не брало Михайлу. Неизъяснимое наслаждение доставляло ему держать село в страхе, нет-нет да и выкидывал он какую-нибудь штуку. […]

Одной грудью выкормила Коломииха родного Данилушку и приемыша Михайлика, мать которого умерла в родильной горячке, а батька позатерялся где-то в Валахии, куда ушел на заработки.

Под одной крышей побратимы выросли, вместе играли в бабки, лазили в чужие огороды, воровали мед у пчельника Семена Полтавца, уже хаживали они и к перекопским рубежам промышлять ордынца, едывали галушки из артельного котла в Запорожьи, на легких чайках летывали к турецким и кавказским берегам, одинаковой удали у них были кони, в походах из одной сумы делились они последним сухарем, оба любили петь песни, люты были на пляску, при нужде не отказывались и от работы и, наконец, за одной они увивались девкой.

Звали ту девку Катериной.

И в те поры не меньше на земле лилось слёз и крови и не меньше было сирот, чем в наш просвещенный век.

Войны, насилия и набеги были обычным явлением.

Степь — из края в край — была засеяна костями, вскопана конским копытом и копьем кочевника.

После каждого удачного набега казаки пригоняли отары ордынских овец, косяки степных коней, приводили ясырь (пленных) и заставляли их работать на себя, или выменивали на своих пленных, или продавали в вечную неволю в богатые панские поместья. Не одна крымчанка и турчанка рвала на себе волосы и, кляня казаков, оплакивала мужа, дитя, брата, жениха.

После каждого татарского наезда множество христиан с арканами на шеях, в тучах пыли уходили в Крым, и на невольничьих базарах Кафы (ныне Феодосия) и Гозлеве (ныне Евпатория) продавались в рабство в Турцию, Персию, Египет, Венецию, Испанию и другие страны ближнего и дальнего Востока и Запада. Не одна славянка рвала на себе волосы и, кляня безбожных агарян, оплакивала мужа, дитя, брата, жениха.

Из году в год велись войны князя с князем, веры с верой, города с городом, пана с паном и сытаря с голодарем.

После каждой войны пустели города, села, аулы.

Народы мусульманского Востока, чей гений в эпоху чингисидов и тимуридов вновь взлетел до облак, в XV–XVI веках явно стали клониться к распаду.

Но хмельна еще и густа была кровь славянских народов.

Скифы, половцы, печенеги, Батый… Пролетали ветры лихолетья и снова, как по волшебству, из пепла и праха подымались города, крепости, блистая на страх мусульманскому Востоку золотыми крестами, застраивались сожженные села, на пустошах возникали новые хутора и заимки — всюду заплеталась жизнь со всеми ее горестями и радостями.

Круглой сиротой была Катерина.

Славный запорожский атаман Семен Полтавец, возвращаясь однажды в родное село на излечение ран, подобрал ее, семилетнюю, где-то на Черном шляху, привез в свой курень и приставил пасти гусей.

Прошло девять лет.

За это время Хмелевка дважды была сожжена татарами и дважды отстраивалась вновь.

Весь исколотый басурманскими копьями, Семен почуял под старость в силах умаленье, в Сечь не вернулся, а принялся хозяйствовать, завел себе в полуверсте от села на лесной поляне пасеку, где и стал жить-поживать вдвоем с подросшей и похорошевшей приемной дочкой. На досуге он любил играть на бандуре, ганивал по степи зверя. И Катерина мало-помалу пристрастилась к охоте, узнала повадки и нравы птицы, ловила в Днепре рыбу, мыкалась на коне по степному раздолью, засекая волка на скаку, а одного — со скрученной ремнем мордой — живого привела ко двору. В селе все любили ее за сиротство, юность и приветливый характер.

Хмелевка была раскинута по высокому правому берегу Днепра. Белые хатки там и сям выглядывали из зелени разведенных пленными татарами вишневых садов. Огороды сбегали по откосу к самой воде. Над селом возвышалась сколоченная из досок убогая церковка, увенчанная дорогим крестом.

С весны, отсеявшись, казаки почти поголовно — по обычаю того времени — на легких чайках уплывали в низовья на рыбную ловлю и на разбой. Все заботы по хозяйству возлагались на женщин, подростков и стариков. Осенью казаки возвращались в села и хутора с возами вяленой и соленой рыбы, с военной добычей — то-то в каждой хате было радости и слез.

Наступала пора шумных ярмарок.

А зимами — при свете каганца — женщины валяли кошмы и сукна, кожемяки выделывали кожи. Казаки в шинках спускали добытое сетью и ружьем.

В Хмелевке, как и всюду по степи, богато жил не тот, кто много трудился или счастливо воевал, богател старшина Андрей Перелюб, что помногу засевал земли, содержал шинок, на которого работало много пленных татар, и возы которого — с рыбой и солью, шерстью и кожами — под присмотром сына Федьки ходили до Львова и Варшавы…

Из записок Заяры Веселой

Под Новый 1937 год отец привез родителей, семью брата, Гайру, Фанту и меня на дачу в Переделкино.

Вечером в ожидании празднования отец прилег отдохнуть в своем кабинете, мы втроем примостились рядом. Поговорили о том о сем, потом он сказал:

— Представьте себе такое…

Врезалось в память: отец говорит размеренно, как будто с листа считывает, и при этом пристально вглядывается в черноту окна, словно ему что-то видится в этой черноте:

— В походном шатре двое — хан и молодая русская полонянка. Хан угощает ее яствами и вином, она от всего отказывается, потом внезапно говорит: «Дай хлеб». Он дает. «Дай мясо». Дает. «Дай нож!» Дает нож. Она режет на доске мясо и хлеб, говорит хану: «Возьми!» Хан протянул руку (отец тянет руку в сторону темного окна), как вдруг!.. Вдруг взмахнула полонянка ножом и пригвоздила руку хана к доске! Закричал хан, вбежали его телохранители, совсем было схватили девушку, но она, гибкая, как змея, выскользнула из шатра, лишь ее одежда осталась у них в руках. Вокруг шатра расположилось станом бесчисленное ханское войско, в ночи горели тысячи костров… За девушкой гнались, но она — нагая, с распущенными волосами — прыгала и прыгала через костры, бежала и бежала, покуда ночная степь не скрыла ее…

Годы спустя, читая отцовские рукописи, я поняла, что в предновогодний вечер он рассказал запомнившийся мне эпизод из «Запорожцев».

Рассказанной отцом сцены в рукописях нет, но есть строки, ей предшествующие и за ней следующие.

Около Марийки [так первоначально звалась Катерина] заспорили два татарина.

Один потянул ее за руку к себе и сказал:

— Моя.

Другой к себе:

— Моя.

Привлеченный шумом спора и свары, подошел хан и сказал:

— О, храбрецы моего племени, я дам вам много волов и коней, овец и меду, но отдайте эту девку мне.

В толпе черных харь лицо юной полонянки блистало, как солнечный луч.

Чтобы прекратить этот спор, один из татар выхватил шашку, намереваясь зарубить девку, но хан взмахнул спрятанным в широком рукаве япанчи ножом, и татарин упал окровавленный.

Хан забрал Марийку и увел ее к себе в шатер.

Далее, совершенно очевидно, должна быть сцена, рассказанная нам отцом, а после нее приходится встык следующий сохранившийся набросок:

По ночной степи она летела нагая на неоседланном жеребце… Утро приветствовало беглянку улыбкой ясной и потоком лучей, от которых она тщетно старалась прикрыть наготу свою. Волосы ее были рассыпаны по плечам, спине, высокой, с острыми сосцами груди, что была белее серебра…

Вылетела на курган и огляделась: степь была пустынна, погони нигде не было видно, вдалеке ясно вырисовывался остроголовый курган Семи братьев. Опасность миновала.

В черновиках «Запорожцев» Артем Веселый подвел итог подготовительной работы: «Тема моя шумит передо мною, точно созревшая и ожидающая серпа нива». Видимо, роман был продуман в целом и в деталях.

Не достало времени его написать…

Публикуется впервые

ЧЕРНОВАЯ РУКОПИСЬ РАССКАЗА

Рассказ композиционно завершен: в нем есть завязка, развитие сюжета и концовка. Однако он далеко не закончен — некоторые темы, детали и речевые обороты лишь намечены автором, в этих случаях он делает помету в скобках: (пара банальных фраз об истории; развернуть; имена, факты), подчеркивает слова и фразы, нуждающиеся в замене.

Рассказ о том, как начинающий драматург Михаил Онучин (автор называет его Мишкой), вознамерившийся написать пьесу о Степане Разине, благодаря рекламе в одночасье становится «подающим огромные надежды пролетарским писателем», интересен не только своим по сути анекдотическим сюжетом.

Написанный в конце 20-х годов, в то время, когда Артем Веселый работал над «Гуляй Волгой», он содержит мысли автора о проблемах создания художественного исторического произведения.

— Через столкновение мнений познается истина, — сказал Юрий. — Сегодня я познакомлю тебя с профессором Благовидовым…

Комната, пыль, книги, кукарекующий профессор.

— Молодой человек, должен сказать вам, что я специалист по морскому разбою (Брокгауз, пиратство, царства, торговля, открытие новых земель).

— Ах, нет! — нетерпеливо и раздраженно перебил Мишка. — Мне нужен 17 век России.

— Понимаю. Я знаю мало по этому вопросу, но все же с удовольствием побеседую с вами.

Мишка удовлетворенно откинулся в кресле и закурил, приготовившись слушать.

Профессор рад был отвести душу: давно никто не спрашивал его об истории.[…]

— Ваше стремление, — начал профессор дребезжащим голосом, — ваше стремление написать исторический труд весьма похвально. В нашу бурную эпоху произошло какое-то всеобщее поглупение — никто ничем не интересуется, кроме сегодняшнего дня, а между тем, значение истории огромно (пару банальных фраз об истории) […] Чтобы понять 17 век, нужно знать в совершенстве 16–18, пожалуй, 19, не говоря уже о нашем веке. О Разине, нужно полагать, написаны сотни книг, и научно-исследовательских, и беллетристических, в самых различных разрезах: бытовом, фантастическом, этнографическом, фольклорном и проч. и проч. Книги, несомненно, есть и плохие, и хорошие. Писать еще одну плохую книгу — нет смысла, а чтобы написать хорошую, при наличии таланта и усидчивости, вам необходимо овладеть всем материалом, перерасти его, и на его почве создать свою книгу, которая показала бы Разина с какой-то новой стороны. […]

Робкие полувозражения и полувопросы молодого драматурга вызывали словесную бурю со стороны профессора […]

— Наука — основа основ, — и профессор начал говорить о заслугах науки за последние века.. — Наука воскрешает перед нами прошлое, утверждает настоящее и ярким лучом гипотез освещает будущее.

— Ну нет, — сказал обиженный за всю свою братию Мишка и даже вскочил от волнения. — Экстаз поэта поднял и показал восхищенному человечеству штуки, о которых все ученые вместе взятые не имеют никакого представления… Множество современных достижений и техники, и науки поэты-фантасты предсказали за сотни лет. (Развернуть. Имена, факты) […].

Опустошенный и ошеломленный, с головой, кружащейся, как пылающая карусель, Мишка вышел в ночь, расписанную звездами. Он просидел у старика 14 часов.

[…] Он не мог остановиться только на исследованиях главных историков, потому что для художника порой какая-нибудь художественная мелочь важнее большого события.[…]

Чем больше он читал, тем больше утверждался в мысли, что о казачестве ничего не знает: во всяком случае, чтобы достигнуть известной полноты и всесторонности в изучении вопроса нужно было прочитать сотни царских грамот, отписок атаманов, летописей, серьезных исследований и сказок о ведьмах и чертях, ученых трактатов и монографий. Помимо того нужно было основательно познакомиться с культурой тех народов, что жили в Крыму, на Урале и по всему юго-востоку России. Абсолютно необходимо нужно было знать, кто и как жили на казачьих землях до их появления. А экономические причины, побуждавшие царя московского к колонизаторской политике и торговле с востоком! А одежда и оружие того времени!..

Или возьмем язык. Он был смешан. Обычаи казаков многим отличались от обычаев Московских или Киевских. И, наконец, вера. От господствующей церкви казаки всеми мерами отгораживались, и чуть ли не до конца 17 века у казаков и попы были свои, выборные. По всему юго-востоку России, еще в 18 веке насчитывалось не более пяти убогих церковок, сколоченных из досок. Со стародавних времен обычая венчания и в помине не было. Казаки вели жизнь безбрачную: жен они выбирали из пленниц. В базарный или праздничный день выводил казак на базарную площадь (майдан) свою нареченную, и при всем честном народе, назвав ее по имени, говорил: «Будь мне женою». Она кланялась ему в ноги и отвечала: «А ты будь мне мужем». Не сложнее был и развод: муж выводил жену на собор и кричал: «Не люба!» Если она была стара, он ее продавал в батрачки, в если молода и красива, то передавал ее кому-нибудь в жены и получал за нее добра, сколько может увезти нагруженная, но не перегруженная лошадь. Купивший покрывал жену полою бешмета, в знак снятия с нее позора, и тем дело кончалось. Богатые казаки, как восточные ханы, имели по несколько жен. […].

Режиссеру, которому Мишка прочел «с пятого на десятое» несколько своих набросков, чужды его творческие муки. Постановка заказанной драматургу пьесы о Степане Разине приурочена к Октябрьским праздникам, до которых осталось две недели, и режиссер дает Мишке совет: «Писать надо короче, хлеще, и ни в коем случае не перегружать излишними эпизодами. А главное, не задумываться. Детали, всевозможные подробности безжалостно изгоняй, оставляй самое существенное…»

Разумеется, написать пьесу за две недели невозможно. Мишка прячется от режиссера, не ночует дома. Однако тот не слишком озадачен: зная в общих чертах содержание пьесы, он решает сделать спектакль экспромтом.

По городу были развешаны огромные афиши.

Составлены они были крикливо, безвкусно и вещали народу, что в Октябрьские празднества он — народ — будет обрадован невиданным зрелищем: на речке (название), под открытым небом, будет показана грандиозная драма из эпохи освободительного движения, написанная молодым, подающим огромные надежды, пролетарским писателем Михаилом Онучиным.

Подкатились и праздники. […]

Пьеса имела успех, в областной газете появилась хвалебная рецензия.

Через месяц Мишка уезжал в Москву с чемоданом, набитым самыми лестными отзывами и рекомендациями.

«ЧТОБ КНИГА БЫЛА КАК ЛИТАЯ»

В архиве Артема Веселого сравнительно немного рукописей незаконченных, неизданных произведений, гораздо больше рукописей книг изданных, есть и машинописные тексты с авторской правкой.

Критик Полонский писал об Артеме Веселом: «Он много и настойчиво работает. Одно из самых крупных заблуждений молодежи заключается в уверенности, будто литература — легкое искусство; Веселый знает, какой большой ценой покупается каждое художественное слово. Это значит, что он на верном пути: замок славы открывается именно ключом труда» [1].

Артем говорил Павлу Максимову:

— Работа художника всегда была и будет подвижничеством. Ни за славой, ни за деньгами, ни за похвалой критиков я не гонюсь.

«Взяв какую-то книгу за корешок, — вспоминает Павел Максимов, — Артем потряс ее, повернув вниз листами. — Книгу надо делать так, чтоб, когда потрясешь ею, из нее не выпала бы ни одна строка, ни одна фраза, чтоб книга была как литая» [2].

Сравнивая многочисленные варианты рукописей Артема Веселого, можно понять, почему труд писателя он называл подвижничеством.

Зачастую заменяя одно-единственное слово на другое, более выразительное, он заново переписывал целый абзац, а если его не удовлетворяли несколько строк на странице, то и всю страницу целиком. Тому есть много примеров, остановимся на одном. Среди рукописей — шесть листов, текст каждого из них начинается одинаково:

На армию навалилась вошь,

армия гибла.

Хлестала осень дождями, свинцом и кровью.

Это — «Россия, кровью умытая», начало главы «Горькое похмелье». Каждый лист датирован февралем 1931 года. Числа не проставлены, однако последовательность изменения текста четко прослеживается по эволюции названия главы: сначала вместо названия стоит ее номер — 12; на втором листе — 12. В песках; на третьем — 12. Путь побежденных, на четвертом — Вшивая беда [зачеркнуто], Горькая кровь [зачеркнуто], Горе горькое; на пятом — Горюшко, головушка [зачеркнуто], Горькое похмелье.

В пяти вариантах эпиграф:

Спите, орлы боевые,

Спите покойны душой.

Вы заслужили, родные,

Славу и вечный покой.

Шестой лист озаглавлен «Горькое похмелье», эпиграф — вошедший в книгу:

В России революция — деревни

в жару, города в бреду.

Есть и седьмой лист, написанный другими чернилами; тоже — «Горькое похмелье», он также не датирован, но явно позднейшего происхождения: его текст наиболее близок к книжному.

Если на первых четырех листах города, через которые отступала армия, написаны в строчку, то, начиная с пятого, как потом и в книге, они представлены «лесенкой»: красные части, как с горы в пропасть, скатываются:

Минеральные воды

Пятигорск

Прохладная

Владикавказ

Грозный

Святой Крест

Моздок

Нальчик…

(В книге «Нальчик» заменен на «Кизляр» и «Черный Рынок»).

Далее в рукописи следует абзац:

Хотя и богато наше время событиями, из коих одно грознее другого, но уцелевшие партизаны [вариант: но уцелевшие от гражданской войны бойцы] до конца дней своих будут помнить и детям своим расскажут, и внукам своим расскажут о тех незабываемых годах и кровавых вехах, по которым отступала и гибла двухсоттысячная армия.

Эта пространная фраза в книге преобразилась в предельно лаконичную:

Живые долго будут хранить в памяти эти кровавые вехи.

Артем Веселый продолжал работать и над опубликованными произведениями. На третьем издании «Гуляй Волги» он делает дарственную надпись:

Алику Крученых,

многословному потомку

славных разбойников —

дарю книгу сию, доработанную

восьмью новыми страницами

1934, октябрь.

В 1936 году «Гуляй Волга» выходит шестым изданием.

10 декабря того же года редактор художественной литературы Сталинградского краевого издательства сообщает автору о решении переиздать «Гуляй Волгу» в первом квартале 1937 года [3].

И Артем принимается за переработку книги.

В первой же строке исключено слово сияющие.

Было:

Заря, распустив сияющие крылья, взлетела над темной степью.

Стало:

Заря, распустив крылья, взлетела над темной степью.

Одно слово — и совсем другая тональность зачина.

«УМЫРНУЛ ФИЛЬКА В ЧЕКУ»

Один из этюдов «России, кровью умытой» — «Филькина карьера».

Прежде, чем попасть в состав романа, этюд был дважды издан отдельной книжкой: в 1925 году в Самаре, на следующий год — в издательстве «Молодая гвардия».

Филька Великанов («за унылый рост и редкий голосок в слободке его прозвали Японцем»), вернувшись с войны и оглядевшись, сразу смекнул, какие безграничные возможности открывает перед ним советская власть, поскольку он «сын трудового ремесленника, увечный воин». Филька пристроился в райисполком разъездным инструктором, но на службе не преуспел, поскольку был малограмотен («две зимы в приходской школе голыми пятками сверкал»), не помогла и присущая ему наглость.

В представленном начальству «на предмет отчетности» документе, озаглавленном им «Доклад в крадцах», Филька продемонстрировал, что ничуть не затрудняется в решении сложнейших проблем.

Два карандаша исписал Филька. Утрясся доклад в пятьдесят страниц с гаком. […]

Десятый параграф дорываясь заехать в коммуну графа Орла Давыдова до нитки разграбленную неизвестными личностями, к великой жалости мне проведать не удалось и дурак ямщик с пьяных глаз завез меня в деревню Пустосвятовку с мордовским народонаселением бедного состояния и пришлось мне собрать сход. Есть у вас совет? Нету. Есть комбед? Тоже самое нету. Чего же у вас есть? спрашиваю. Ничего товарищ, нет, мякину пополам с дубовой корой едим, на пять дворов одна лошаденка осталась, голодная тоска задавила нас.

Одиннадцатый параграф и пришлось мне собрать всех грамотных человек шесть на всю деревню и выбрал из них председателя и секретаря, остальных членами назначил и объявил о присоединении ихой деревни к советской России. Бабы давай плакать, мужики креститься, а председатель солдат Судбищин закрутил ус смеется не робей православные помирать так всем вместе и открытым голосованием на месте порешили переназвать в мою честь Пустосвятовку деревню в Великановку.[…]

Горько и обидно вытряхнули Фильку из инструкторского тулупа, на краткосрочные курсы сунули; три месяца, даром что краткосрочные, а тут день дорог — распалится сердце, в день сколько можно дел наделать… Не понравились Фильке курсы: чепуха, а не курсы.

Умырнул Филька в милицию.

Так заканчивается «Филькина карьера» в «России, кровью умытой»; в двух отдельных изданиях было иначе:

В партию Филька прописался, умырнул Филька в чеку.

В архиве Артема Веселого сохранилось продолжение рассказа о карьере Фильки.

В деревне бушевали чекисты Упит, Пегасьянц и Филька Японец: о их подвигах далеко бежала славушка недобрая.

…Из Фирсановки попа увезли. Ни крестить, ни отпевать некому — кругом на сто верст татарва.

…В татарской деревне Зяббаровке пьяные катались по улице, перестреляли множество собак, ранили бабу.

…Неплательщиков налога купали в проруби и босых по часу выдерживали на снегу.

…Сожрали шесть гусей без копейки.

…Реквизиции и конфискации направо-налево, расписки плетью на спинах.

…Члена комбеда на ямской паре посылали за десять верст за медом к чаю.

…До полусмерти запороли председателя волисполкома «за приверженность к старым порядкам».

Упит был следователем. Каких только дел не вмещал его объемистый портфель! Какой рассыпчатой дрожью дрожала трепетная уездная контрреволюция под его тусклым оловянным глазом! И какой обыватель, завидя скачущих во всеоружии чекистов, не уныривал в свою подворотню: «Пронеси, Господи… Спаси и помилуй, Микола милостивый». Пегасьянц и Филька состояли при нем как разведчики, вольные стрелки. Обвешанные кинжалами, бомбами и пушками, они неустанно мыкались по уезду, одним своим видом нагоняя неописуемый страх на тайных и явных врагов республики.

Долго деревня кряхтела, ежилась, а когда достало до горячего, посыпались в город скрипучие жалобы, приговоры обществ, ходоки. Ходоки напористо лезли на этажи, к зеленым столам и выкладывали обиды. На места выезжала специальная комиссия, большинство жалоб подтвердилось, выплыли и новые концы.

Пока велось следствие, удалая тройка грызла решетку в бахрушинском подвале. Томились от безделья.

Филька:

— Я тут ни при чем, не своя воля… У меня, сучий рот, покойный отец коренной рабочий из маляров, вся слободка скажет… И сам я парень хошь куда, чево с меня возьмешь — горсть волос?

Пегасьянц:

— Во мне кровь горячая…

Упит молчал, беспрерывно заряжая трубку сладчайшим табаком.

Скоро двоих отправили в Губтютю (Губчека), а Фильку предчека Чугунов вызвал к себе:

— Гад.

Филька заплакал:

— Я ни в чем не виноватый….

— Гад […] — И деревянной кобурой маузера по скуле. — Иди.

Филька выполз из кабинета на четвереньках. Его разжаловали в канцеляристы и под страхом расстрела запретили выезжать за черту города. Однако звезда его славы не лопнула. Знать, от роду счастьем был награжден татарским, широким; сидел Филька на своем счастье, как калач на лопате:

— Эх-хе, но… Ехало-поехало и ну повезло…

Назначили Фильку комендантом могил.

С конвойцами заготовлял в лесу ямы, провожал приговоренных в последнюю путину, «на свадьбу», без промаха стрелял в волосатые затылки (плакали морщинистые шеи), зачищал снегом обрызганные кровью валенки и, откашливая волнение, валился в ковровые санки, скакал домой […]

Работа Филькина не хитрая, а занятная, и он так к ней пристрастился, что когда долго не было операций — захварывал, дичился людей, плакал; зато после хорошей ночи зверел весельем, в слободке на вечорках всех ребят переплясывал и морозу совсем не боялся, разгуливая в папахе и в одной огненно-атласной рубашечке, перетянутой наборным черкесским поясом. Днями спал или в комендантской с дружками в карточки стукался; ночами, если не было «свадьбы», уходил гулять на Мельницы, а то в Дуброву. Слободские ребята дали ему новое прозвище: «Комендант в случае чего».

В чека всю ночь горели огни, в кабинете преда коллегия планировала детали большой операции. По столу были разбросаны донесения, сводки и карточки людей, которые где-то еще строили козни или в кругу своих семей беспечно доедали свои последние обеды: дни их и дела их были уже подытожены.

Коллегия заседала в мезонине, а внизу по коридорам слонялись сотрудники в предвкушении дела.

Филька не спал третью ночь и, имея охоту развлечься, постучал в стенку тяжелой серебряной чернильницей, которая сияла на комендантском столе для фасону, чернила же наливали в простой пузырек.

На стук явился начальник конвоя.

— Есть?

— Двое дожидают.

— Кто такие? Какой губернии?

— Контры, я чай, из Саботажницкой губернии в Могилевскую пробираются, так вот за пропуском пришли, — доложил конвоец; челюсти его были крепко сжаты, а в бездумных глазах, как челноки, сновали мрачные молнии.

— Введи, — приказал Филька и устало откинулся в обитое синим шелком ободранное кресло.

Втолкнутый конвойным, в комендантскую щукой влетел татарин в рваном бешмете, а за ним — белобрысый крохотный мужичонка, похожий на стоптанный лапоть.

В пучине препроводительных протоколов тонул усталый глаз. Филька почитал с пятого на десятое и все понял: татарина звали Хабибулла Багаутдян, другого — Афанасием Цыпленковым. Присланы они были из дальней Карабулакской волости. Князь — самый крупный в деревне бай, имевший шесть жен и косяк лошадей, — обвинялся в неплатеже налогов, спекуляции и организации какого-то восстания. На двух страницах перечислялись качества Афанасия Цыпленкова: он ярый самогонщик, он отчаянный буян, он искалечил у председателя корову, сына родного чехам продал, убил соседа за конное ведро и прочия и прочия… У Фильки в глазах зарябило.

«Фу ты, черт побери, — подумал он, разглядывая его рожу, похожую на обмылок в мочалке, — мокрица мокрицей, а какой зловещий мущина…»

Он подманил к столу татарина и бросил ему первый навернувшийся вопрос:

— Законного ли ты рождения?

Багаутдян полой бешмета вытер красное, залитое жиром лицо и мелко-мелко залопотал:

— Фибраля, вулсть, онь не спикалянть, присядятль цабатажник, члинь Абдрахман, биллягы, джиргыцын… — Упал на колени и, захлебываясь страхом, заговорил на родном языке.

Выкатив глаза и раскрыв рот, Филька беззвучно смеялся, а конвойный Галямдян пересказал слова Хабибуллы:

— Ана говорит, товарищ, прошу низко кляняюсь проверить мои дела, ни адин раз в жизни не был буржуем, а с него контрибуцию биряле, лошадка биряле, барашка биряле, ямырка биряле… Брала Колчака, берет и чека. Подушка продал, две самовары продал…

— Встань, несчастный магометанин, — равнодушно сказал Филька Багаутдяну, все еще ползающему на коленях и не смеющему поднять лица от заплеванного пола.

— Товарищ, товарищ…

— В подвал.

Кланяющегося татарина увели.

В комендантской было тихо, только от двери наплывали рыхлые вздохи осьмипудового конвоира Галямдяна да где-то за двумя стенками взвизгивала машинистка Кутенина.

Афанасий Цыпленков часто мигал, с придурковатым видом оглядывал потолок, заметив под ногами натаявшую с лаптей лужу, поспешно вытер ее шапкой и шапку сунул за пазуху.

— Цыпленок.

Афанасий дернул шеей, как лошадь в тесном хомуте, и подшагнул к столу.

— Жалуются на тебя, дядя, житья людям не даешь.

— Не знай.

— Вот тебя и арестовали за твое изуверство, кого винишь в своем несчастье?

— Не знай.

— А советска власть ндравится?

— Не знай.

— Как не знаешь?

— Не знай.

— Понятна ли тебе партейная борьба?

— Не знай.

— Какой деревни?

— Не помню.

Филька восторженно вскочил:

— Подойди, плюнь мне в кулак.

Афанасий, видя, что деваться некуда, плюнул.

Весный Филькин кулак упал на мужичье переносье так же, как падал тысячи лет начальнический кулак на мужичье переносье.

Сельский писарь за бутылку перваку научил Афанасия на все вопросы отвечать «не знай» и «не помню», но в этой глухой, без единого окна комендантской Цыпленков понял, что с комиссаром шутки плохи, и, отчаянно дернув всхохлаченной башкой, он откашлялся в кулак:

— Мы, стало-ть, Егорьевски, Карабулацкой волости.

— За что арестован?

— За свой хлеб.

— Сколько раз в жизни напивался пьяным?

— Не пью, товарищ, истинный господь, духтора запретили, нутру, вишь, вредно… А у нас, известно, какое мужичье нутро — чуть ты его потревожь, и готово… Самогоны этой проклятой и на дух мне не надо, не пью, нутру вредно, а я сам себе не лиходей.

— Сочувствуешь ли чехам и союзникам?

— Сохрани бог, видом не видал и слыхом не слыхал.

— Зачем жаловался чехам на сына, что он большевик?

— Врут.

— Как врут?

— Так… На Петьку я обижался, отцу хлеба не давал, а чехи-псы приехали да убили его.

— Жалко?

— Жалко, родная кровь.

— Правильно ли они его убили?

— Убили правильно, хлеба отцу родному не давал, шкуру бы с него, с подлеца, спустить.

— А тебя расстреляем, тоже будет правильно?

— Тоже правильно… Спаси бог… — Мужик торопливо закрестился.

— Боишься ли красного террора?

— Ни боже мой… Правду люблю.

— Да ну?

— Умру за божескую правду.

— А не приходилось ли тебе продавать керосин?

— Не помню.

— Как смотришь на идейных коммунистов?

— Смотрю дружески, идейным надо подчиняться.

— Что ты понимаешь в революции?

— Ничего, сынок, не понимаю.

— Как по-твоему, за кем останется победа?

— У кого кишка толще, штоб тянулась, да не рвалась.

— А не снятся ли тебе черти?

Допрос продолжался вплоть до той минуты, когда задребезжал телефон. Чугунов приказал готовить роту и прислать наверх всех сотрудников секретно-оперативной части.

Из ворот выходили небольшими кучками и молча, рубя острый шаг, ссыпались в черные колодцы улиц и переулков.

Дом.

№.

Властный стук.

Тишина.

Стук настойчив и неотвратим.

Испуганный крик:

— Кто там?

— Обыск.

У дома зазвенело в ухе.

На хозяйке трепетные губы и заспанный капот.

Движенья ночных гостей быстры, и в притихших комнатах гулки их шаги.

Приторно пахнет семейным туалетным мылом и теплой, надышенной постелью.

Кто-нибудь плачет, кто-нибудь, задыхаясь, уверяет:

— Это недоразумение, честное слово… Мы никогда и ничего… Васенька даже сочувствует… Васенька, объясни ты им… Господи…

Васенька, обуваясь, долго не может поймать шнурка ботинка и старается говорить как можно спокойнее:

— Конечно же, недоразумение, ошибки возможны и даже неизбежны… Ты не волнуйся, Мурик, тебе вредно волноваться… Допросят и выпустят… Я больше чем уверен, что выпустят…

Уходили, уводили Васеньку.

Дом после обыска, как после пожара.

Погиб Филька за чих.

Башка его была вечно всхохлачена — расчески не было и купить негде: базары разорены, а в аптеке советской после белых одна валерьянка да зубной порошок. При обыске Филька придавил пяткой, а потом спустил в карман Васенькину роговую расческу. Комиссар Фейгин узрел, донес Чугунову, а тот порылся в Филькином личном деле и по синей обложке ахнул:

По всей вероятности, Артем Веселый даже не пытался опубликовать рассказ полностью: цензура не пропустила бы описания того, как «бушевали чекисты».

Впервые вторая половина рассказа появилась в печати в 1988 году [4].

Полностью «Филькина карьера» не опубликована по сей день.

«ЦЕНЗУРНЫЕ ВЫКИДКИ»

Среди бумаг — папка, надписанная Артемом: «„Большой запев“. Третье издание (цензурный экземпляр). Изд. „Недра“. М., 1931 г.».

В папке — типографские гранки будущего сборника. На каждом листе фиолетовый штамп: ПРОВЕРЕНО. На первой странице Артем отметил: «цензурные выкидки», далее следуют номера страниц. Всего красный карандаш цензора сделал более тридцати вычерков отдельных слов, фраз, и целых абзацев.

Некоторые из них «идеологические» (вычеркнутое выделено курсивом):

«В деревянном мыке мусолился Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день. И утром и вечером в счет молитвы.

Ефим […] пошел через площадь мимо похожей на виселицу арки, выстроенной к советским торжествам.

Красная казарма „Парижская коммуна“. Лоб в лоб с тюрьмой.

Под ним плясала шершавая и капризная, как комиссарская жена, кобыленка».

Публикуется впервые

СОЛДАТСКАЯ СКАЗКА

Солдатская сказка не была опубликована по соображениям этическим. Цензор (в данном случае редактор) отсекал не только «идеологически вредное», но и недостаточно, по его мнению, целомудренное.

В наше время, когда в литературе к месту и не к месту используется ненормативная лексика, солдатская сказка (явно не авторская, а фольклорная), которую Артем Веселый намеревался включить в одну из глав «России, кровью умытой», представляется не более, чем озорной. В те поры она воспринималась как похабная.

Впервые о ней (без единой цитаты) упоминается в тексте, вошедшем в сборник «Пирующая весна»:

Лобастый краснобай, свеся с верхней полки стриженую ступеньками голову, с захлебом рассказывал похабную сказку.

В отдельном издании «России, кровью умытой» Артем Веселый не называет сказку похабной. Здесь он приводит ее начало и реакцию слушателей:

Лобастый краснобай […], поблескивая озорными глазами, с захлебом рассказывал сказку про Распутина:

— Заходит Гришка к царице в блудуар, снимает плисовы штаны и давай дрова рубить…

Смеялись дружно, смеялись много, заливались смехом. Накопилось за три-то годика, а на позиции не до веселья — кто был, тот знает.

В архиве остался машинописный листок — продолжение сказки:

— Сколько раз ты можешь поставить?

— Десять разов, — отвечает царице Гришка и бороду оглаживает.

— А двадцать?

— Десять, сказать — не соврать.

— Двадцать?

— И десятком, матушка, сыта будешь… С десятку, моли бога, глаза не полопались бы.

— Я хочу ну хотя пятнадцать, — упорствует царица, — хочу силу твою испытать, желаю тебя до донышка спробовать.

— Силу мою пытать, — говорит Гришка, — только дьявола тешить… Силой меня господь не обидел.

Рядились они рядились, помирились на дюжине.

Распоясался наш Гришка, шелками вязаный поясок на серебряный гвоздь повесил и… да-а, хорошо.

Съездит раз — и на стенке углем чакрыжинку посадит для памяти. Выпьет на меду томленого квасу ковшик, наново съездит — и опять чакрыжинку.

Науглил он так десять значков, отвернулся к ведру с квасом, а царица-ненапора, не будь дурна, и сотри тайком один значок.

— Ну, еще два удара, што ль? — спрашиват Гришка.

— Три, касатик…

— Два…

— Три.

— Тьфу, вот оно у меня записано…

— Посчитай, голубок.

Стал он считать, насчитал девять.

— Десять было засечено, — говорит.

— Девять.

— Десяток, хорошо помню.

— Девять.

— А, язви те! Не дорога мне чакрыжина, дорога правда… А коли так… — Харкнул Гришка на стенку, и рукавом стер все отметины. — Давай начнем сначала.

В уголке машинописного листа Артем Веселый написал: «Россия, 2-я глава, снято по настоянию редактора „Недра“. Кн. 10. 1926–1927 г. Я не упирался».

Публикуется впервые

ВСЯЧИНА

Собственные наблюдения и размышления, чье-то неординарное высказывание, яркое словечко, удачная метафора, зарисовка небольшой сценки или свидетельство ее очевидца…

Обычно подобные материалы, оседающие в личном архиве писателя, называют «из записных книжек».

Вслед за Гоголем Артем Веселый назвал их «всячиной» [5].

Всячина, — писал он в уголке листа рукописной или машинописной подборки, иногда помечая, к какому произведению относятся записи: Гуляй Волга, Золотой чекан, Босая правда, Россия, иногда более конкретно: Перекоп, Станица, Чернояров…

Две короткие черточки в начале красной строки — принятый Артемом Веселым опознавательный знак всячины.

Карусель

(1921 г.)

= Глаза зимы ворожат[91] холодным злым блеском.

= Напудренные березы.

= Седые космы зимы расчесывает вьюга.

= В снежном туманном море, как заблудившийся корабль, в свете ночных огней плывет город к далям неведомым, взметнув в небо светлые столбы огней-фонарей.

= Пыль счастья. В груди огонь, в сердце цвет, в душе пожарище, в голове хмельной и пьянящий мед жизни.

= Серебряные пояса весенних рек, путаные узоры лесов и полей, расплеснутые брызги цветов.

Россия

= — Довольно войны, мы окончательно одичаем.

= — Нам надо жить дружно, как зернам одного колоса.

= С холоду да с ветра лица зачугунели.

= — Патроны береги до самой крутой минуты.

= — Мы люди военные, нам воевать.

— Работать не хотите, вот и воюете.

= — Сыт моим куском? Что б те, сукин ты сын, с кровью пронесло.

= — Махно опять зашел с тыла и начал стучать Деникина по затылку.

= Атаманша давала тому, кто отличился в бою.

= — Зря никого не грабили, грабили тех, кого следовал.

= — Дал мне хлеба три буханки. — Тяжело. — Не ты будешь хлеб нести, а он тебя.

= — В огне боя они сгорели, как стружки.

= — Оборвали песне крылья.

= Железная дорога подавилась эшелонами.

= Губтютю (Губчека).

= На базарной площади валялись нищие, как медные монеты.

= — Окруженные конвоем, мы проходили по улице. Жители — одни смотрели на нас жалостными глазами, другие плевали нам в лицо и упрекали неприятными словами.

= — Разграбили как полагается.

= — Во банк! — скомандовал Махно, и мы пошли в атаку.

= — Кто просил, а кто в огородах воровал без разрешения хозяев.

= — Раньше боялись по земле ходить, а пришла свобода — грабят смело.

= Выборы — от повара до командира,

= — Следи за конем, хлеба 3 фунта — сам не съешь, а коня накорми.

= — Кисловодск, дача — игрушка, тетка царя Марья Павловна. Мы ее раздели догола и привязали до окна, и весь день она на подоконнике гнулась, как прожектором всю улицу освещала. (Рассказ матроса).

= Чьи имена и какие события не источит поток времени?

= Кулаку:

— Повоюем — и назад вернем и коней, и бричку.

= Старые солдаты недовольны бестолковщиной:

— Чем так воевать — лучше дома сидеть.

= — Таких анекдотов было много (зверства).

= Море. По дикому простору волна неслась, как победа.

= На партию казненных одному всегда давал амнистию:

— Иди куда хочешь.

= — Твоя пехота так бежала, что кадетская кавалерия догнать не могла.

= — Увидел я на нем подходящую гимнастерку.

= — Не годится с бандами одни тропы топтать.

= О грабеже мирного населения;

— Отдел снабжения работает плохо: жалованье четыре месяца не платили. Бойцу есть-пить надо.

= — Братцы… По мне хоть коммуна, хоть что… Я никому ничего.

= — Вывести жителей из контрреволюционного заблуждения — порубить.

= — Не боюсь ни дождя, ни грому.

= Весна заневестилась.

= Углем чертит план по крашеному полу.

= — Их орудия бьют, а наши промалкивают.

= У подножья горы топтались три березки.

= — Копейка да блоха мне спать не дают, в кабак идти велят.

= — Увидел печку — есть захотел.

= — Ты не плачь, я скоро вырасту.

= Собака во сне ворчит — доругивается с селезнем.

= Полукругом перед избой вора — сход. В первом ряду стоят старики, опираясь о подоги. Они молчаливы и хмуры. За ними угрожающе шумят мужики помоложе. Из избы выходит стовосьмилетний дедка Лутоня. Перешагнув подворотню своего двора, он останавливается (босой, в истлевших портах, в посконной до колен рубахе; ветер перебирает на его непокрытой голове белее снега густой волос) и, подняв к тихому вечернему небу подобное сгнившему ядру ореха сморщенное лицо — молится. Потом он подходит к впереди всех стоящему старику Думарю и кланяется ему в ноги. Так он обходит всех стариков, каждого величая по имени-отчеству и каждому кланяется в ноги, с христовым словом смиренно прося простить его внука Емельку, первого по селу вора.

= — Начинается политическое просветление в голове.

= — Жить привольно — хлеба нет, воды довольно.

= — Коня не только не бью, но и не ругаю.

= — Смотри, какую с нами играют картину.

= Волчий тулуп — лошадь боится.

= Колос роняет слезы.

= Ветер черкнул крылом по пыльной дороге.

= — Люблю, люблю… А чего там любить? Она и вся-то с рукавичку.

= — Не спится, как зайцу в собачьих зубах.

= — Не хвали день с утра, а бабу с вечера.

= — Советская в тебе совесть.

= В банду шли, как в отхожий промысел на заработки.

= — А там хоть волк траву ешь.

= — Нерв терпения, не видя ниоткуда поддержки, лопнул.

= — От Ростова до Москвы не хватит телеграфных столбов, чтобы перевешать большевиков.

= — В нашем распоряжении только мы и дух наш.

Перекоп

= Из воды на берег, отряхиваясь, как собаки, выходили бойцы (названия полков), подтягивались на линию огня и ввязывались (вступали) в бой.

= — Ох, брат, от страха, того гляди, глаза полопаются.

= Не успела сестра развернуть бинт, как покатилась убитая.

= Добровольческая армия пятилась, пятилась, отступала, скользя в своей крови.

= Колючую проволоку резали ножницами, рубили лопатами, через проволочные заграждения перекидывались на винтовках, настилали на проволоку доски, шинели, лезли под проволоку в дождевые промоины.

= В подвале — перевязочный пункт. Раненые сидели во дворе, курили и нервно болтали; истекали кровью и стонали тяжелые, ожидая своей очереди. Сюда сносили и убитых со всего простирающегося на полверсты участка.

= — Хоронить не успеваем. Вчера к вечеру зарыли сотни три, а за ночь и в утренней атаке опять набили гору.

= Из окопов, из-за прикрытий как бы нехотя выходили цепи.

= Спали, обняв винтовки, и во сне прислушивались к стрельбе.

= Кашевар: развести огонь, не показывая дыму. В окопах горячий борщ горячая каша и горячий чай. В каше хрустит песок.

= Среди ада спокойный насмешливый голос.

Отступление

= — Нам умирать не любопытно, будем отступать с вами, чтобы спастись.

= Кружил по степи горячий ветер, завивая на дорогах черную, как сажа, пыль. Несжатые и местами уже начавшие осыпаться хлеба ходили волной, кланялись пахарям в пояс; но пахарям, одетым в шинели, было не до хлебов. Они стреляли и в них стреляли. Они убивали, и сами валились в ямы.

= Многие уходили из станицы навсегда.

— Прощайте, родные, молитесь Богу.

= В обозе — награбленное барахло.

= — Солдаты хорошие, командиры плохие.

Митинговщина

= — Там, по степям, как тигр, крадется Деникин и готовится к прыжку, чтобы вонзить окровавленные когти в крестьянскую грудь.

На отдыхе

= — Отдохнули — драки, песни, девки. Надо в бой, а то кровь застоится — никого с места не стронешь…

Ставрополье

1-я годовщина Октябрьской революции.

— Да помянет господь Бог совет народных комиссаров. Ленину и Троцкому многая лета…

= Приказов никто не хотел выполнять. Мобилизованных одевали, раздавали им последнее оружие, и они разбегались, образуя банды.

Станица (воюющая)

= Паперть, матросы шашками рубят попу волосы…

— Пойдем к нам в пулеметчики.

= Белые в атаку — с хоругвями и иконами.

= — Бей по направлению хутора, — сам смеется.

— Куда наводить?

— Бей без наводки, летела бы дальше.

= — Два дня стреляем в этот мост и никак попасть не можем.

= — Прошу пустить меня домой, потому что я измученный, истерзанный.

Станица (мирная)

= Окна в ревкоме были побиты и залеплены бумагой. Разок пуля, посланная рукой невидимого врага, залетела в ревком, расщепив угол шкафа. Заседали ревкомовцы в темноте, голосовали зажженными папиросками. Обсуждали и свои, станичные дела, и отношение к Брестскому миру, решали дела земельные, военные, продовольственные и всякие другие, которые кому в голову приходили.

На столе — ведро воды.

Пленных австрийцев от кулаков — солдаткам.

3.000 десятин войсковой земли поделили между безземельными.

= — От веку был у нас в станице хозяин — атаман, а ноне председатель ревкома — каторжный.

— Так он же за политику.

— Все равно каторжник. С тузом на спине.

— Он каторжник, да выборный, его сместить можно, а вам поставят чучело в погонах и ему будете молиться.

= — Царь поставлен от веку, он помазанник божий, а эти властители, набеглые.

= — Он человек твердый, а нам твердые нужны.

= — Я не в состоянии больше продолжать революцию и уезжаю на хутор к своим родственникам.

Горькое похмелье

= — Ложек много, есть нечего.

= Снял шинель, укрыл кобылу.

= — Кто воюет, а кто в карты играет.

= — Семьи убитых товарищей голодают, а комиссары гуляют.

= — Шкура зудит, душа чешется — микробы кусаются.

= Каша в ящике из-под патронов.

= Сытый ворон сидел на крупе коня и лениво чистил дубовый свой клюв.

Чернояров

= Кочубей Иван Антонович, сын казака станицы Апександро-Невской, родился в 1893 г. Вывел из своей станицы сто всадников.

= И с того дня пошла гулять по Кубани его страшная, напоенная кровью слава.

= — Подъезжает к группе бойцов спросить огоньку на трубку — и дух их сразу поднимается.

= Боец отказывается идти в караул, ругается. Чернояров застрелил его.

= Рубил офицеров.

= — Атака — его любимая игра.

= Плетью бойца.

— За что? Зря.

— Обидно?

— Обидно.

— И кобыле обидно. Зря ее бить незачем, она того не скажет… Лошадь, она ласку понимает.

= Раненых везут, скачет вперед заготовить место.

= — На Рождество пришел поздравить раненых с праздником, принес белого хлеба и сала и легкого вина на троих по бутылке.

= Хитрость. Чернояров кричит: «Кадеты прорвались!» Из лазарета подхватились — и бежать — те, кто еще минуту тому назад охал, стонал, не мог пошевелиться. Самых прытких Чернояров направляет в действующую часть.

= — Что вы развылись, как собаки к пожару?

= На знамени: Ни шагу назад!

= — Что ты крутишься, как хвост овечий?

= — По бугру фигурировали казаки.

= — Ты — пятое колесо в нашей коммунистической телеге.

= — Добровольцы все с целью наживы, мобилизованных нет.

= На лодке через Кубань: подгребают досками, винтовками.

Босая правда

= — Влачил бедную и скучную жизнь до того дня, когда над нашей станицей раздался первый выстрел, и вздрогнуло мое сердце радостью.

= — Сиротам и вдовам и близко не подходи, за сто лет ничего не добьешься.

= — Спец говорит: «Кто тебе велел воевать», и ты поворачиваешься и с болью в душе уходишь, не найдя ответа.

= «Дорогая жена, когда я умру, не суди меня и не ругой меня, ибо плакать не приходится, а нужно дальше пробивать дорогу через тернистый путь, который еще не пробит…»

= — Комиссия взялась за дело, и быстро выяснила, что кругом все запутано.

= — Рано ли, поздно ли — возгорится заря светлой жизни всего мира коммунизма.

= — Остается без ответа воплощенный голос коммунара.

= — Хожу по улицам, спотыкаюсь, в поисках куска хлеба.

= — Защитники в земле, инвалиды на земле, а главки наверху на основе нэпа давят нас.

= — Помочь старым партизанам — не богадельню разводить. Это важное дело для нашей революции. Грянет война, опять агитаторы будут сулить золотые горы и посылать нас в самое пекло…

Гуляй Волга

= Рассказ Ивана Кольцо про Москву: удивление — богатство дворца, базары, казаки служилые живут сытно, одеваются богато, немцы, литовцы, стрельцы на слободах. Сукна на разные цвета и цены, холсты беленые и суровые. Оружейные и пушечные мастера на царевом жалованьи. Великое похабство — бабы рожи красят.

= — Камень долго мокнет в воде, а вынь камень, ударь о камень — искра будет.

= Победители также несчастны и дики, как и побежденные.

= — Кафтан на нем, а на кафтане пуговицы из сушеных змеиных голов.

= — Тощая. Бежит — кости в ней гремят.

= — Што невесел, аль корову пропил?

= Деньга — полкопейки.

= Зелье — порох.

= Река летела, распластав пенистые крылья, выметывала острова.

= На отмель накатываются, плещут волны, неспешно ведя свой эпический сказ.

= По волжскому раздолью плыла весна.

Золотой чекан

= Терек и хорош, потому что он сдавлен скалами. Разлейся он по равнине — болото. Все прибрежные куры подохли бы со смеху.

= Он забежал в цветочный магазин и купил весны на трешницу.

= В ожидании гибели, пригорюнившись, сидел на березе черный дрозд.

= Строка, что играет на солнце, как солнечный луч.

= Шакалы собираются в стаи, лев — один.

= Вечер, догорали цветы.

= В такой день воробьи и те не чирикают, а лирикают.

= Старость… потянуло прохладой.

= Разнообразие цветов — грамматика красоты.

= Радуга песен.

= Калоши, поставленные на туалетный стол, мой взор меньше бы оскорбили, чем эта книга.

= Судорога притворства и лжи. Когда оба вынуждены были отказываться от всего, что манит и зовет.

= Когда он взирал на нее, как на пустыню — и серо, и жарко, и не на чем глаз задержать.

= Строка — топор.

= Строки — качели.

Колхозы

= Гостиница с клопами. Новизна положения радует. Разговор с коридорным. Разбойничий притон.

= Кому предстоит большая дорога, кто жаждет сбежать от жены, кому надоели книги, кто оглушен молотами города.

= Слаще всякой музыки звучат два простых слова — «лошади поданы».

Тот, кому предстоит ехать, наскоро, как попало, рассовывает по мешкам и чемоданам необходимые в пути вещи, одевается поплотнее и, тяпнув стопку водки, выходит на двор. А там около заложенной в возок пары гнедых похаживает и ласково ворчит на них чего-нибудь такое заумное — ямщик. Запухшие с похмелья глаза его пока еще глядят на бывший божий свет невесело.

— Поехали?

— Поехали.

Лихо промчались по улицам городка, промелькнули последние хибарки окраины и — простор, снега, снега и синяя каемка леса на далеком горизонте и еле различимые дымки деревень.

Ах, и хороша же ты, зимняя дороженька!

Глухо позвякивает подвязанный колокольчик. От седелки — на обе стороны — через оглобли пущены кисти. Пляска кистей — трусцой, рысцой, галопом.

= Сыта душа моя…

Записи, сделанные Артемом Веселым во время плаванья по Волге в 1935 году:

= Серый осенний денек… Небо сплошь обметано грязными тучами. Волга во всю ширь и даль свою наглухо закована в чешуйчатую броню мелкой ряби, вздымаемой свежим ветром. Лодка мотается на причале под высоким берегом. Мутно плещется частая мелкая волна, набивая под лодку пену, арбузные корки и всякий мусор.

= Плес за плесом — и мужик, и землянка уплывают назад, сливаются с чернотою берега, а еще немного спустя уходят из глаз, скрываются за мысом и ветрянка, и церковь безкрестная, и само село, и сам мыс сливается с чернотою берега и лишь сигнальная мачта — на мысу — долго еще виднеется на заревом фоне июньского неба, по которому уже прядают первые звезды.

= Форма коряг.

= Опаленные руки в засохшей рыбьей чешуе.

= Краски заката.

= Гофрированный ветром и водой песок.

= Исключительная слышимость по тихой воде.

= Чайка в красных сафьяновых сапожках.

= Второй месяц они не видели газет. Как далеки от них были страсти и суета больших городов.

= Эхо гудка — удаляясь и затихая — катится по водной глади целую минуту.

= Крепок сон после здорового труда.

= — Народу празднишного — как маку.

= Верблюд, как сумел, улыбнулся.

Закаспийский фронт

= Пустыня, жара. Боец садится на землю в тень от лошади.

= Восточная пословица: «Не режь от того куска, за который хан уже ухватился зубами».

= Проявление ярости: Кариб хватает из костра горсть горячих углей и швыряет в лицо собеседнику, у того начинает дымиться борода.

= Между прохладительными яствами одно из самых видных мест занимают блюда с чистым снегом. (Снег доставлен, может быть, за сотни верст).

= Шакал — в ожидании добычи — словно в лихорадке щелкает зубами.

= Не хитри, не лижи языком грязи. (Туркменская пословица).

= Тигр в камышах.

= Дезертира запрягают в арбу, чтоб опозорить.

= Собака вырывает яму в песке и прячет голову.

= Оратор стучит по столу гранатой.

= — Перед боем не кормить, чтоб злее были.

= — Спать хочется? — Хочется. — Не спи, кончим войну, тогда отоспимся. (Часовому).

= Слово стреляет дальше ружья.

ПОИСКИ СПРЯТАННЫХ РУКОПИСЕЙ

Из записок Заяры Веселой

Поскольку намереваюсь опровергнуть несколько досужих вымыслов, опираясь на свои детские воспоминания, хочу сразу оговориться: утверждаю только то, в чем абсолютно уверена, что ярко запечатлелось в памяти.

Летом 1937 года я жила в Переделкине при бабушке с дедушкой в то время, как старшие сестры Гайра и Фанта путешествовали с отцом по Волге. В августе они вернулись, и остаток лета отец провел на даче, вместе с женой Людмилой Иосифовной и их детьми Левой и Лялей.

Однажды, разгуливая по дачному участку, я заглянула внутрь настежь отворенного сарая. Бревенчатый сарай был почти пуст, там хранился лишь садовый инвентарь. У дальней стены в углу — куча дранки, остаток кровельного материала. С лопатой в руках спиной к двери стоял дедушка, у его ног лежал небольшой линялый рюкзак.

Дедушка оглянулся и шуганул меня, что было ему, человеку мягкому, а с детьми неизменно ласковому, несвойственно. Меня это удивило — и запомнилось.

Много лет спустя, когда архив отца уже был обнаружен на Покровке, мне не раз думалось: может быть, отец поручил дедушке закопать какие-то особо важные рукописи?..

И вот, предварительно разузнав, что бывшая наша дача принадлежит Валентину Петровичу Катаеву, мы с Гайрой поехали в Переделкино.

Поднявшись в кабинет Валентина Петровича, объяснили цель нашего визита.

Выйдя с ним на участок, увидели, что приехали напрасно: сарая вблизи дома не было, на его месте росли кусты смородины. Стало очевидно, что, если бы дедушка, и в самом деле, закопал в сарае рюкзак, при посадке кустов его бы неминуемо обнаружили.

Поняв, что затеяли пустое дело, мы извинились за беспокойство и ретировались.

Тут уместно сказать, что на другой день после ареста отца, 29 октября на даче был обыск. Под протоколом обыска — нетвердая подпись дедушки: он был неграмотен, да и рука, наверное, дрожала.

При обыске, как записано в протоколе, изъято:

1. Ружье охотничье двуствольное — 1 шт.

2. Ружье одноствольное старинное — 1 шт.

3. Пишущая машинка «Гамонна» № 106484 — 1 шт.

4. Патроны боевые охотничьи — 2 шт.

Уж не машинку ли как наиболее ценную вещь задумал, а потом передумал спрятать на случай обыска дедушка? (О том, что идут аресты, в то лето знала даже я).

О нашей поездке в Переделкино я рассказала однажды в компании окололитературных знакомых.

А дальше произошло следующее.

То ли мой рассказ, пройдя по кругу, ко мне и вернулся, то ли о нашем визите кто-то узнал от Валентина Петровича, только однажды, уже в другой компании, я услышала: «Говорят, на даче Артема Веселого в Переделкине спрятаны его рукописи».

Через некоторое время мне сообщили: «Говорят, на даче Бабеля спрятаны рукописи Артема Веселого».

Много лет спустя ко мне попали ксерокопии двух номеров газеты «Русская мысль». Оказывается, в середине 80-х годов в Париже кого-то занимал вопрос о зарытых в землю рукописях Артема Веселого!

Первая публикация касается судьбы переделкинской дачи Корнея Ивановича Чуковского. Ее автор, Анатолий Копейкин, один из добровольных помощников Лидии Корнеевны, начавших в 1981 году ремонт ветшающего дома, среди прочего пишет:

«Когда мы рылись под домом, то нашей мечтой было — раскопать архив Артема Веселого, автора книги „Россия, кровью умытая“. Дело в том, что первым арендатором дома был этот пролетарский писатель и, когда он почувствовал, что тучи сгущаются, то куда-то упрятал свой архив, так что до сих пор он не найден. Были предположения, что он закопан под дачей. После того, как Артема Веселого арестовали и расстреляли, дом сдали К. И. Чуковскому в аренду» [1].

«Раскопать архив» под домом Чуковского (улица Серафимовича, 3) было невозможно: Артем Веселый жил по ул. Серафимовича, 5. А то, что кто-то кроме нас, мечтал найти архив Артема Веселого, безусловно, отрадно…

Вторая публикация принадлежит переводчику Игнацию Шенфельду. Его заметка — отклик на очерк Анатолия Копейкина:

«Дело в том, что Артем Веселый никогда ничего общего с домом Чуковских не имел, разве только что жил по соседству, отделенный забором. В начале шестидесятых годов мне довелось тщательно исследовать жизнь и творчество Веселого, так как я тогда работал над польским переводом эпопеи „Россия, кровью умытая“. (Кстати, узнав об этом, выдающийся литературовед Виктор Шкловский сказал: — Батюшки, да это надо сначала перевести на русский язык! — имея в виду неповторимый язык этого произведения, своеобразные говоры крестьян, солдат и матросов). Желая предпослать тексту романа подробности сложной биографии тогда только что посмертно реабилитированного писателя, я отправился из Варшавы в Москву в поисках нужных материалов. Мне удалось разыскать дочерей писателя, Заяру и Гайру, и получить от них нужные сведения, перепечатки рукописей, первые издания книг и семейные фотографии. Между прочим, архив писателя был уже тогда найден [на Покровке].

История же дома Артема Веселого такова: когда созданный в 1934 году при Союзе писателей СССР Литфонд приступил к строительству городка писателей „Переделкино“ рядом со станцией Баковка Киевской ж.д., Артем Веселый был одним из первых, который туда переселился. Утомленный тяжелыми условиями жизни в тесной квартирке на улице Тверской, где пришлось ютиться с женой, четырьмя детьми и старыми родителями, писатель не ждал, пока на выделенном ему участке начнут строить дом, но, как бывший плотник, в паре со своим отцом, бывшим самарским крючником, сам стал его воздвигать. Он был мастером на все руки, и весь дом он сам и отделал. Скоро после того, как дом на улице Серафимовича, 5 (где ныне живет писатель Валентин Катаев) был готов и семья Веселых в него въехала, хозяина внезапно арестовали за принадлежность в двадцатых годах к литературной группе „Перевал“, объявленной в 1937 году контрреволюционной. После расстрела писателя его осиротевшую семью тут же из дома выбросили и вселили в комнату коммунальной квартиры…» [2]

Мой комментарий:

«Жил по соседству, отделенный забором».

По свидетельству В. Карпова, К. И. Чуковский «поселился в Переделкине в 1938 году» [3].

В 1936–1937 годах дача слева от нас принадлежала Николаю Николаевичу Ляшко, кому справа — сказать не могу, в 37-м там жила крестьянского вида женщина, она держала козу, чем мне и запомнилась.

«В тесной квартирке на улице Тверской…»

На Тверской не было тесной квартирки. В двух смежных комнатах коммунальной квартиры отец жил с Людмилой Иосифовной и двумя их детьми, мы с Гайрой жили с нашей мамой в Кривоарбатском, дедушка с бабушкой — на Покровке.

Дачу, как и весь писательский поселок, выстроили строители, правда, сдавали ее в 36-м году с некоторыми недоделками.

Сохранилась фотография: отец на террасе первого этажа, у еще не убранного рабочими верстака с долотом и молотком в руках, возможно, мастерит книжную полку. Но отец отнюдь не был плотником, и сказать, что он «воздвигал дом», смешно. Семью не «выбрасывали» и не «вселяли»; в конце октября, когда арестовали отца, все уже давно вернулись в Москву.

Дача была конфискована.

Остается надеяться, что эта тема себя исчерпала.

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

Весна 1957 года. Ждем выхода однотомника. Первая после реабилитации книга будет означать реальное возвращение Артема Веселого в литературу.

Хочется верить словам старого друга отца: «У Артема должно быть второе рождение».

Выход книги все затягивался и затягивался, возможно, просто по техническим причинам, но тем не менее это вселяло тревогу: не сделали ли свое черное дело «разоблачительные» выпады некоторых критиков?..

Наконец свершилось! В конце 1958 года вышел том «Избранного».

В сборник вошли: «Россия, кровью умытая», «Гуляй Волга», рассказы «В один хомут», «Седая песня», «Далекое зарево» и очерк «Дорога дорогая»; книгу открывает статья М. Чарного.

«Книгу Артема получил и не знаю, как за нее благодарить, — писал М. О. Пантюхов в декабре 1958 года. — Конечно, Артем причесанный, облагороженный. Я знавал его другим, понимаю, что иначе нельзя было, но и это хорошо».

Можно понять досаду Михаила Осиповича на то, что в сборник не вошли «Реки огненные» (он говорил об этом еще на стадии подготовки книги к изданию). Что же касается эпитетов «причесанный, облагороженный», тут он не прав. Несколько купюр, сделанных по настоянию редакции, конечно, существенно не повлияли ни на содержание, ни на стиль произведений Артема.

Журналист из Армавира М. Н. Мазанов писал М. О. Пантюхову:

«Ты был, сколько помню, в дружеских отношениях с Артемом Веселым. Книгу я перечитал с новым вниманием и волнением. „Россия, кровью умытая“ — это эпопея, очень правдивая. Это документ эпохи… Между прочим, мы приобрели эту книгу (2 экземпляра) для краеведческого музея (я у них член совета), там имеются очень яркие страницы… И все написано до того правдиво, что многие старожилы удивились…» [1]

Из письма Ф. Г. Попова Гайре Веселой

4 декабря 1958 г.

Сколько чувств нахлынуло, когда я перелистывал дорогие мне страницы! Сколько воспоминаний, сколько ярких незабываемых картин вызывает эта книга!

Как живой, встает Артем, со своим огромным талантом, со своей прекрасной душой. И подумать только, такого человека загубили! Сколько прекрасных произведений получила бы наша литература, какие шедевры могли выйти из-под его пера!

Очень рад выходу сборника… Думаю, что читатели по-настоящему оценят талант Артема, его неповторимо яркий язык, незабываемый колорит его произведений.

Из писем Г. П. Григорьева Заяре Веселой

16 сентября 1959, г. Киев

Я знал Артема Ивановича до 1936 года. Несколько раз с ним встречался и беседовал, иногда по 3–4 часа, особенно в 1934 году. У меня было несколько его писем. В 1937 году меня арестовали, отправили на Колыму. Одним из пунктов обвинения выставили переписку с «контрреволюционером Артемом Веселым»…

Для меня навсегда останется трагически волнующим образ Артема Веселого — невинного страдальца за свою исключительную чистую правдивость. Радуюсь от души, что справедливость восторжествовала, и том избранных его произведений снова совершает победное шествие по читательским сердцам…

23 ноября 1959, г. Киев

Я поддерживаю связь с нашими библиотеками. «Избранное» Артема Веселого всегда на руках, на полках не залеживается. В продаже давно нет… [2]

Книгу раскупили в считанные дни; появилась надежда, что Артема Веселого снова издадут в недалеком будущем.

Между тем литературные критики, точно сговорившись, никак не отозвались на такое неординарное событие, как первая посмертная книга крупного писателя.

Критика не откликнулась, но тем не менее автор одного-единственного сборника (прижизненные издания не в счет: в свое время их изъяли из публичных библиотек, теперь они лишь изредка попадали к букинистам, не много сохранилось их и в личных библиотеках) вновь становится известен. О нем пишут в периодике, статьи о его творчестве печатают различные «Ученые записки», академическое «Литературное наследство» публикует его стихотворения в прозе «Золотой чекан». Несколько молодых литературоведов, до 58 года не слыхавшие о писателе Артеме Веселом, занялись изучением его творчества: одна за другой были защищены диссертации в Ленинграде, Москве, Минске, Ташкенте.

75 тысяч экземпляров «Избранного» разошлись не только по России, но и за рубежом.

«Писатель этот заслуживает большого внимания, — еще в 1929 году писал Вячеслав Полонский. — Пройдет немного лет — произведения Артема Веселого будут переводить иностранцы, и несуразное имя его станет вровень с самыми славными именами новейшей нашей литературы» [3].

В Японии напечатан сборник рассказов советских писателей 1920-х годов, в него включены «Реки огненные»; «Россия, кровью умытая» двумя изданиями (1964 и 1967 гг.) вышла в Варшаве; в Праге был издан сборник, состоящий из первой главы «России, кровью умытой» и целиком — «Страны родной» (1966 г.); «Россию» издали в Бухаресте (1967 г.), в Софии (1982 г.), в Лейпциге (1987 г.); «Гуляй Волгу» — в Праге (1974 г.); «Дикое сердце» — в составе сборника советских писателей «Дикое сердце» (Берлин, 1980 г.); «Реки огненные» в сборнике «„Реки огненные“. Проза и поэзия 20-х годов» (Прага, 1987 г.).

В начале 1961 года Комиссия по литературному наследству Артема Веселого обратилась в Союз писателей с просьбой организовать вечер его памяти.

Председатель Московского Союза писателей Степан Щипачев просьбу Комиссии отклонил.

Василий Семенович Гроссман был настойчив, и 12 апреля в ЦДЛ прошел вечер памяти Артема Веселого.

Воспоминаниями об Артеме Веселом поделились писатели Валерия Герасимова, Виктор Баныкин, художники Даниил Даран и Владимир Милашевский. Литературовед Марк Чарный подытоживает свое выступление словами: «Важно то, что Артем Веселый за свои 38 лет успел сделать очень и очень многое».

Письмо Николая Асеева, переданное для оглашения на вечере памяти Артема Веселого

В Артеме Веселом запропал, по моему мнению, один из лучших писателей Советского времени. Он не был похож ни на какое уже известное в литературе прошлого явление. Его размашистая, неудержимым напором движущаяся проза порой казалась безродной дочерью народа, дикой и неустроенной в своей судьбе.

Ни один писатель тех лет не обладал такой могучей уверенностью в своей речи — речи непосредственно воспринятой от народа. Иногда этот говор, эта разноголосица заставляли настораживаться своей непосредственной обнаженностью. Слова нежные и грубые, грозные и одухотворенные, соединялись в отрывочные периоды, как бы вырвавшиеся из уст народа. Грубость и подлинность некоторых выкриков отталкивали любителей изящной прозы тургеневского стиля. Сложность множества слившихся в одну речевую лаву выражений, присловий, здесь же в процессе творчества явившихся из революционной волны на ее гребне, заставляли отступать от оценки критиков, не имевших еще практики в разборе таких явлений. Поэтому замечательная эпопея «Россия, кровью умытая» не вызвала длительных дискуссий и глубоких оценок, служа, скорее, примером революционно-стихийной удали, а не совершенно новым литературным явлением. Артем Веселый пытался, и не только пытался, но и осуществлял роман без героя, вернее с массовым героем, в котором соединялась такая множественность черт народов, образовавших население бывшей царской империи, что не было возможности воспринять эти черты, как объединяющие кого-нибудь. И вместе с тем рос и возвеличивался могучий облик стихии народной, ее единой воли, несущей новые слова и новые возможности существования. Ни у кого из известных мне писателей прошлого и настоящего не было такой свободы выразительной речи, такого бесшабашного и вместе с тем волевого ее провозглашения. По-моему, Артем Веселый мог бы стать совершенно невиданным и неслыханным советским писателем, открывавшим дорогу всему языку, всем чувствам народа без прикрас и преувеличений, без педагогических соображений, что дозволено в строении и стиле произведения. Я люблю и «Россию, кровью умытую», и «Реки огненные», и «Гуляй Волгу». Еще нет исследования о новом, необычайном стиле этих вещей, о языке и композиции произведений этого богатырского эпоса.

11 апреля 1961 г. [4]

Поскольку однотомник «Избранное» в 600 с лишним страниц не вместил в себя даже тех рассказов, которые были рекомендованы для издания Комиссией по литературному наследству, возникло намерение издать двухтомник. Однако все переговоры с московскими издательствами — «Советским писателем», «Советской Россией», «Военгизом», формально вполне доброжелательные, неизменно кончались ничем.

Дальше других договоренность об издании продвинулась в Куйбышевском издательстве; машинописные тексты сборника «Самарские страницы» легли на стол главного редактора, как вдруг выяснилось, что у издательства «нет бумаги».

Отказались от готового сборника и в Ульяновске, хотя мы его составили по просьбе самого издательства.

«Очень жаль, — писал Гайре Федор Гаврилович Попов, — что и в Ульяновске, и в Куйбышеве вдруг не стало бумаги для Артема. Причину Вы, конечно, понимаете…»

Федор Гаврилович надеялся, что со временем «все образуется».

Со временем книги Артема Веселого стали издаваться большими тиражами:

«Россия, кровью умытая». «Гуляй Волга». Москва. «Художественная литература». 1970 г. Тираж 50000.

«Россия, кровью умытая». /«Библиотека российского романа»/. Москва. «Современник» 1977 г. Тираж 200000.

«Россия, кровью умытая». Куйбышевское книжное издательство. 1979 г. Тираж 100000.

«Россия, кровью умытая». /«Библиотека российского романа»/. Москва. «Современник». 1980 г. Тираж 200000.

«Гуляй Волга». «Кемеровское книжное издательство». 1981 г. Тираж 150000.

«Избранная проза». /«Мастера русской прозы XX века»/. Лениздат. 1983 г. Тираж 200000.

«Россия, кровью умытая». Волгоград. «Нижне-Волжское книжное издательство». 1986 г. Тираж 100000.

«Россия, кровью умытая». Москва. Издательство «Правда». 1987. Тираж 500000.

«Избранное». Москва. Издательство «Правда». 1990. Тираж 200000.

«Россия, кровь умытая». Москва. «Военное издательство». 1990 г. Тираж 100000.

«Россия, кровью умытая». Москва. «Художественная литература». 1990 г. Тираж 200000.

Из письма Валентина Распутина Заяре Веселой

4 октября 1978 г.

Проза Артема Веселого была для меня откровением еще в мое студенческое время.[…] Немалая часть советской классики со временем очень заметно стареет, этой книге[92] подобная судьба не грозит, потому что это и талантливая и во многом современная книга [5].

В ноябре 1963 года «Новый мир» напечатал подборку воспоминаний «Об Артеме Веселом».

Волжане, земляки Артема Веселого хранят память о нем.

В экспозиции Самарского Литературного музея с 1971 года представлены книги, рукописи, фотографии Артема Веселого, старые самарские газеты с его очерками и корреспонденциями.

В Мелекессе (ныне Димитровград Ульяновской области), где Артем Веселый в 1919 году три месяца был главным редактором газеты «Знамя коммунизма», его именем названа улица. В декабре 1969 года по случаю 50-летнего юбилея газеты Ульяновское телевидение показало снятый в Мелекессе документальный фильм «Первый номер», посвященный Артему Веселому. С 1991 года «Знамя коммунизма» называется «Димитровград-панорама» и выходит на 16 полосах. В 2002 году газета победила во Всероссийском профессиональном конкурсе «Золотой гонг» в номинации «Новая жизнь старой газеты». В юбилейном номере (газете исполнилось 85 лет) не раз упомянуто имя ее основателя и первого редактора.

В феврале 1994 года пришло письмо из Ульяновска. Надежда Васильевна Алексеева, преподаватель кафедры литературы Ульяновского педагогического университета им. И. Н. Ульянова, доктор филологических наук, профессор, писала:

«Уважаемая Заяра Артемовна!

У нас на кафедре возникла идея проведения „Веселовских чтений“. Чтения эти мы хотели бы проводить не в краеведческом ключе. Имя Артема Веселого интересно нам прежде всего как художественное явление.

Он, по нашему глубокому убеждению, один из ярчайших представителей очень мощного стилевого явления русской литературы XX века — орнаментальной прозы. Явление, родившиеся из двойственности художественного мировосприятия: на грани реализма (стихийного, о чем, как Вы знаете, написано очень много, хотя больше с уклоном в содержательный аспект) и модернизма.

В этом плане у Артема Веселого есть предшественники: Андрей Белый, Е. Замятин, А. Ремизов; современники: Б. Пильняк, А. Неверов, И. Бабель, ранние Вс. Иванов, А. Малышкин, А. Серафимович и др.

Есть и последователи, хотя им приходилось „скрывать“ свою стилевую манеру, ибо она была объявлена, мягко говоря, нежелательной.

Подход к „орнаментальной прозе“ как органическому стилевому явлению открывает, как мне кажется, огромные исследовательские возможности. Принять участие в таких чтениях могли бы не только узкие специалисты по творчеству Артема Веселого, и не только знатоки 20-х годов, но и фольклористы, лингвисты, зарубежники, а, возможно, и специалисты по художественной культуре (живопись, музыка). И, разумеется, краеведы.

Вот такая вызрела у нас идея. Идти к ее реализации (а мы хотели бы чтения всероссийского масштаба приурочить к 1999 году, 100-летию со дня рождения Артема Веселого) мы думаем по таким ступенькам: конец 94 — начало 95 — провести своими силами: пединститут, университет, Союз писателей, Литературный музей; 1996 — силами Поволжья, 1999 — всероссийские.

Обращаясь к Вам с этой идеей, я хотела бы, во-первых, знать Ваше мнение и Ваше отношение ко всему, нами затеянному. […] В любой ситуации мы хотели бы с Вами встретиться. Если Вы дадите на это свое согласие, мы найдем возможность пригласить Вас в Ульяновск. Очень рассчитываем на Вашу помощь» [6].

Первые «Веселовские чтения» прошли в 1995 году, четвертые — в 2001. С научными докладами на них выступали ученые, аспиранты и студенты Ульяновска, Москвы, Самары, Казани, Ижевска, Дмитровграда.

Мы, по приглашению кафедры литературы, приняли участие в первых и третьих чтениях.

Третьи «Веселовские чтения», как и предполагалось, были приурочены к 100-летию со дня рождения Артема Веселого.

III

ПИСЬМА

Письма Артема Веселого

Ефиму Давидовичу Зозуле[93]

Ефим Давыдович,

послезавтра в субботу намереваюсь сдать для библиотечки «Огонек» Реки огненные.

В первом издании она вышла в «Молодой Гвардии» 1,5 года назад и разошлась в 2–3 месяца исключительно по комсомольским организациям.

Вещь хорошая, 2 печ. листа.

Единственным условием ставлю, чтоб мне на Кавказ выслали корректуру.[…]

[1925, начало июня] [1]

Вячеславу Павловичу Полонскому

1

Тов. Полонский!

У меня хроническое безденежье.

Бросаю роман и по предложению культотдела ЦК горняков совместно с Павлом Низовым и профессором Хватовым еду в Донбасс — литературные вечера — сроком на месяц.

С приветом

Артем Веселый

9 января [1928] [2]

2

Дорогой Вячеслав Павлович!

Сообщи крайний срок сдачи, когда я должен представить главу для декабрьской книжки Нового мира.

Она написана, но не обработана и печатать ее в настоящем виде без особой нужды мне кажется не нужным. Я на беду расхворался. Вторую неделю в постели […]

Или отставить главу до следующего года?

С приветом

Артем

23 октября [1928] [3]

3

Дорогой Вячеслав Павлович,

на следующей неделе, перед тем как ложиться на операцию, я пришлю тебе рукопись. Прочитаешь и сам решишь — следует ли ее печатать.

Думаю, что глава будет (уж в таком виде как есть) не хуже напечатанной «Жар-птицы»[94]. Итак, 2-го или 3-го рукопись будет прислана.

С приветом

Артем

25 октября [1928] [4]

4

Дорогой Вячеслав Павлович,

Оставляю два домысла[95].

Если подойдут — я их перепечатаю начисто и сдам.

Не подойдут — не выбрасывайте, а оставьте Смирнову или Замошкину: это у меня рабочие экземпляры.

С приветом

Артем

2 марта 1929 [5]

Владимиру Петровичу Ставскому[96]

14 января 1929 г.

[Ялта]

Привет, Володя!

Если еще не прочитал Очарованного странника (Лескова) — прочти.

Моя поправка идет туго. За две недели прибавил полкило, нервничаю, скучаю без работы, но все-таки дотяну положенный срок и тогда, вернувшись в Москву, засяду за работу.

Если есть какие-нибудь интересные новости — пиши. Желаю тебе всяческих успехов (и в любви!). Хотя в любви трудно добиться успехов, не зная, чего ты от нее — от любви — хочешь.

Плохо в любви упрощенчество, но еще хуже чрезмерная усложненность.

Артем

Любовь — радость, а мы часто превращаем ее в пытку [6].

Издательству «Федерация»

1

Заявление

Предлагаю заключить соглашение на роман «Россия, кровью умытая». Роман расписывается на 25–30 печ. листов. Напечатано в «Новом мире» 12 печ. листов. Готово к печати 6 печ. листов.

Остальные доработаю в 15 месяцев, до осени 1932 г. с таким расчетом, чтоб книга вышла к январю-февралю 1933.

Прошу над моим предложением поворожить и письменно в ближайшие дни ответить:

1. Гонорар и тираж.

2. Сколько издательство может мне выплачивать ежемесячно, начиная с апреля с.г. для того, чтоб я мог, не отрываясь, засесть за работу.

Моя гарантия: если весь роман и не успею дописать, то издательство выпустит то, что будет — 20 листов наверняка.

Артем Веселый

18 марта 1931 [7]

2

В правление издательства «Федерация»

Заявление

Мною предложена издательству книга «Россия, кровь умытая» (фрагменты к роману) по предварительной договоренности с т.т. Шульцем[97] и Зуевым.

Редсоветом и правлением книга, как будто, одобрена и принята к изданию, но решено… договора не заключать и денег автору не выплачивать.

Уму непостижимо!..

Прошу

1. Возвратить рукопись.

2. Заявляю о своем непреклонном желании расторгнуть договор и на весь роман, по мотивам неоднократного нарушения договора со стороны издательства; так, вместо полагающегося мне гонорара по 400 рублей в месяц, я не получал ни гроша месяца 4–5, причем часть гонорара до сих пор не выплачена с июня или июля.

Литературный гонорар, как известно, является для писателя единственным заработком, дающим возможность продолжать работу.

Этой возможности нет, приходится метаться от одной рукописи к другой и т. д., что никак не гарантирует представление издательству романа в срок.

Заработанный мною аванс (известный % по договору) возвращу при первой возможности…

Артем Веселый

16 января 1932 [8]

Николаю Николаевичу Ильину

Увы!

В 12 книге Нового Мира моя вещь запрещена, а 11-ую и посылать нечего — там пустяки, отрывок[98].

Одновременно с этой открыткой посылаю Вам бандероль, несколько книг — подбор случайный, какие под руку попались.

Хвораю, лежу.

Привет

Артем

22 января [1932] [9]

Ивану Михайловичу Касаткину[99]

Дорогой Иван Михайлович!

Я устал от Гуляй Волги. Иные страницы видеть не могу. Выжидаю новой волны, которая подняла бы меня на работу, и тогда одним духом дошибу оставшиеся главки.

Ведь мы договорились, что в мартовском номере «Земля Советская» печатаются главы 1–17, а в апрельском — 18–33.

Если так, то спешить особенно нет смысла. 2 недели я еще пробуду здесь [в доме отдыха «Марьино»], 17-го вернусь в Москву, 23 или 25 марта сдам последние главки Это точно. Или редакция что-то передумала? С нетерпением жду ответа — телеграфом.

Привет

Артем

28 февраля [1932]

Ответ И. М. Касаткина [телеграмма]:

«НИКАКИХ ИЗМЕНЕНИЙ. НАЧАЛО ПЕЧАТАЕТСЯ МАРТОВСКОЙ. СПОКОЙНО ДОРАБАТЫВАЙ. ТРЕВОЖИЛ ВСЛЕДСТВИЕ ПОЛОЖЕНИЯ ПРЕДСТАВЛЯТЬ ПОЛИТРЕДАКТУРЕ ВЕЩИ ЦЕЛИКОМ» [10] [100].

Михаилу Осиповичу Пантюхову

Здорово бедолага!

Письмо твое догнало меня в Ялте. С Москвой я распростился насовсем — разошелся с женой, со всеми перелаялся — в Москве у меня теперь ни угла, ни темной хаты. Осенью попал в переплет — писать неудобно: бумага загорится — ну, коротко сказать, положенья моя плохая, даже, можно сказать, хуевая положения.

Писать Ставскому я бы тебе не советовал. Двигай общим порядком, по всем ступеням лестницы, и я ни на минуту не сомневаюсь, что ты возвратишься в боевую семью большевиков.

…Не раз и не два перечитал твое письмо, заливая его слезами, смешанными с крымским вином. Ты, старая собака, и я адский пес — до могилы мы пронесем наивную веру в смешные и глупые иллюзии, забыв и презрев, реченное пророком:

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время насаждать и время вырывать посаженное. Время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать (хотя тебе на одной ноге не до пляски[101]); время находить друзей и время терять их» и т. д.

Одновременно с этим письмом посылаю тебе почтовым переводом 50 монет — аванс за частушки (книга уже вышла в Гихле). К концу марта думаю разбогатеть — тогда пришлю еще.

Пиши мне Киев до востребования. Куда я на днях имею честь отбыть.

Целую тебя в сахарные уста.

3 марта [1937]

Пират пера

P.S. Ты меня, корешок, действительно мало знаешь. Я тебе не опереточный кунак до первого черного дня, я — не хвалясь скажу — «мальчишечка с характером». Скала моих к тебе добрых товарищеских чувств не дрогнет перед испытанием ни огнем, ни водою. Порукой в том — мое тебе слово чести! [11]

Письма Артему Веселому[102]

Надежда Чертова

Новосибирск,

30 февраля 1930 г.

Дорогой Артем!

Мне сейчас до зарезу нужна твоя дружеская помощь. Дело такое. Если помнишь, я рассказывала тебе, что моя повесть «Хмель» условно принята «Октябрем» и что требуется некоторая переделка. Рукопись в первой редакции (для «Октября» — первая, фактически — третья) читали Караваева и Исбах.

В начале января месяца, закончив переделку, я послала рукопись «Октябрю». К этому времени я имела несколько весьма заботливых и многообещающих писем от Караваевой и Исбаха, и анонс с программой «Октября», распечатанный в газетах и журналах. На мой запрос, не лучше ли передать рукопись в «Сибирские огни», Караваева, от имени редакции, ответила, что я могу дать «Огням» отрывок, а всю вещь надо непременно послать «Октябрю». […]

После месячного молчания я получаю от Караваевой подробное письмо, где она пишет, что «Хмель» печататься не будет. Причины? «Узость горизонтов», недостаточно проработанная «проблемность», словом, соображения чисто идеологического порядка. Караваева выставляет требования прямо нечеловеческие и заканчивает предложением написать… новую повесть об алкоголизме и на фоне металлургического завода (у меня — пивоваренный). […]

Я послала письмо Фадееву, где прошу его сообщить мне свое мнение. Мое положение перед «Огнями» и вообще — чрезвычайно тяжелое и дурацкое.

К тебе у меня такие просьбы:

1. Если знаешь Фадеева близко, попроси его действительно прочесть рукопись (пожалуйста, поскорее сходи к нему!).

2. Прочти сам, я тебя очень прошу.

3. Посоветуй, как мне теперь быть. […]

[Без даты]

Дорогой Артем!

Спасибо за хлопоты. Теперь я спокойна. […]

Боюсь, что ты снова поставишь мне три с двумя минусами. Но ругайся, ругай, я выслушаю, продумаю и, быть может, приму, так как знаю, что все это — от чистого сердца. […]

[Без даты]

Дорогой Артем, спасибо за внимательный отзыв. Я поостыла, одумалась, со многим согласна. Фадеев прислал большое письмо. […]

Артем, советуешь ли ты мне писать о поволжском голоде (1921 г.)? Вернее, о комсомоле времен голода, о пафосе, которым была пропитана голодная наша жизнь и работа. Ужасиков не будет, основной тонус вещи — жизнерадостный (так оно и было, несмотря на трупы…) Давно мучает меня этот материал. Ведь я была в сердце голодной губернии (Бузулук), сама страшно голодала, валялась в тифу и т. д. Была я в то время секретарем и политпросветом Укома РКСМ. В Самаре я собрала весь материал о голоде. Есть документы поразительней силы: донесения милиционеров о людоедстве, письма голодающих, рассказы о детях («мамка, черт, дай хлеба Христа ради!..» — это я сама помню). До сих пор я дрожу, когда начинаю рассказывать о том времени. А в Самарском музее над кипами протоколов — стыдно сказать! — ревела […]

В. А. Мазе[103]

Berlin

3.02.1931

Получила я, Артем Иванович, Ваше письмецо и хочу вот что сказать Вам в ответ: о Ваших вещах я уже в двух издательствах говорила, и они очень интересуются, особенно романом «Земля, кровью омытая» [надо «Россия, кровью умытая»]. Большое затруднение в том, что я до сих пор не могла достать книги «Ликующая весна» [надо «Пирующая весна»] в постоянное пользование. В библиотеке она всегда занята, купить негде. Если пришлете, буду очень благодарна и тогда примусь за дело; кстати, у меня последние месяцы очень много было всякой спешной работы, а через неделю я освобожусь. […]

Завидую Вам, что Вы уже в Москве, а я все торчу здесь.

Привет!

В. А. Мазе

Летом 1931 года Артем Веселый с женой Людмилой Иосифовной и трехлетним Левой отдыхали в деревне на Ветлуге в доме крестьян Оленевых.

Оленев

Деревня Сутыри

29 сентября 1931 г.

Многоуважаемый Артем Иванович и Людмила Иосифовна.

Во-первых шлем вам общий семейный наш привет и пожелаем вам всего хорошего и всякого успеха в делах ваших. Кланяемся Левочке и пожелаем ему находиться в добром здравии и быть таким же героем, каким был в Сутырях. […]

Артем Иванович, после вашего отъезда у нас стало очень без вас скучно.

Остались после вас одни хорошие воспоминания, как в нашей семье, а также и в общем у населения. Не пройдет ни один день, когда бы вас не вспоминали среди народа. У нас в семье вспоминается, как ходили рыбачить, на охоту. […]

Сообщаю вам, что открытку и книгу вашу получили, за что остаемся вам благодарны. Книгу читали по очереди, и всех интересует. Было у нас общее собрание сего 25 сентября. Читали рассказ про Бешенного Комиссара, всех рассказ заинтересовал. Мужики говорили: нельзя ли купить книжек его сочинения. […]

Еще сообщаем, что грибов у нас в лесу очень много всяких, если бы вы были, то, вероятно, много бы набрали. Еще Любаша просит приписать: какое здоровье Людмилы Иосифовны?

Ждем вашего ответа с нетерпением, пишите, какие есть у вас новости в Москве.

До свидания, с почтением к вам остается

семья Оленева.

Николай Клюев[104]

24 декабря 1931 г.

Дорогой Артемушка, я захворал сердцем, прости меня за беспокойство, авось полегчает — объявлюсь. Позвони В 1-56-74.

Целую тебя в сердце твое.

Н. Клюев.

Владимир Гиляровский

Милый Артем!

Спасибо за скорый ответ, за Волкореза, за Чурленя, за Бубенца[105].

Как живых вижу! Это мои Костыга, Петля, Балабурда![106]

Упоминаю еще Суслика-сказыря, Репкиного есаула. Но о нем поговорим, когда приедешь — отделаю его и прочту тебе. В последний раз я видел его в 1886 году на «Утесе Стеньки Разина», как его звал Навроцкий[107] и зовут по сю пору. А Суслик его звал «Бугор Стенькин», а высящийся над этой каменной скалой справа, ближе к Нижн. Банновке «Дурман-гору» упорно называл «Дуван-горой». Впрочем, для него это может и так: там они с Репкой «дуван дуванили[108] […] А на бугре клады раскапывали.

Если дойдет это письмо к тебе до отъезда и попадет на Волгу — поклон ей, Матушке Волге от старого бродяги. И по пескам пошагал, и под лодкой полежал, и в первом классе погулял от Рыбны до Астрахани, и дальше, по камышам, до Свиных островов. Поклон особый Жигулям. Бывало:

…„Ни души там! В поднебесье

По ущельям скал

Беркуты гнездо свивают…“

Там и я бывал…

— Э-э-эх! Устарел я! На девятый ведь! А душой я все-таки, когда пишу эти строки, весь с тобой и с твоей веселой ватажкой. Новых памяток много!

Пишу тебе из самой глухомани можайских дебрей, где отдыхают уже шестое лето ломаные кости мои, наслаждаюсь покоем и работаю понемногу. Тихо и глухо здесь.[…]

Хорошо мне в этой глуши! Хорошо бы оком на Волгу глянуть — да силушки нет. А посмотрел бы Волгострой, ты мне о нем расскажешь — а я тебе „Суслика“ преподнесу. Это будет концом моих работ о бурной Волге тех лет — оставляю ее тебе: на много лет ее тебе хватит, как мне на всю жизнь хватило. Не забывай ее — она тебе по силам. Тебе! Гуляй, Волга! Гуляй, Артем! А я отдыхаю в моей глуши […]

Твой Гиляй

25 июня 1932

Картино. […]

Я жду-пожду тебя с „Гуляй Волгой“!

Евдоксия Никитина

16 августа 1936 г.

Милый Артемушка, так давно я не видела Вас и не имела от Вас вестей! Где Вы сейчас? Плаваете по рекам в накомарниках, варите рыбу? Отдыхаете на „Кислых водах“ или под Москвой на даче? Очень хочется повидать Вас! Ау!

Я возилась всю весну — строила дачу. Сейчас все кончилось: грохот, стуки, стружки и пр. Я начинаю отдыхать. Было бы чудесно, если бы Вы выбрались ко мне на денек или больше — еще лучше; проживу я здесь до 20 сентября.

Привет.

Е. Никитина

Клязьма, Северной дороги, Лермонтовская 48-а. Дом голубой, между № 48 и № 50.

Павел Максимов

30/Х-36.

Не нажимай на них, особенно, Артем — ну их к черту, если они такие стервецы. [Речь идет об издании очерков П. Максимова в ГИЗе]. Просто захаживай, при случае, и спокойно осведомляйся, как, мол, дело, чтоб знали, что это дело — не беспризорное. Может быть, со временем, я нажму на них официальным путем, через Союз (Ставского). Меньше всего я хотел бы, чтоб ты из-за меня портил себе настроение — не надо.

Татьяне 1 января 37 будет 16 лет. Попытайся, не достанешь ли ей учебник для 8-го класса: Баранский. Экономическая география СССР, 4 р. 30 к. Очень плохо учиться без учебника, девчонка мучается, в Ростове не достать ни за какие деньги. Готовальни учебной тоже нет — очень нужна (15 р.) Потом сочтемся. Сейчас в Ростове, в типографии печатаются мои „Адыгейские сказки“ для детей, в роскошном оформлении (картинки, коленкор, золото); там есть много такого, чего нет в рукописи, находящейся в „Сов. писателе“; первый экземпляр — тебе. Будь здоров; храни невозмутимое спокойствие, как и я.

Павел

Федор Попов[109]

Куйбышев

22 ноября 1936

Дорогой Артем,

Спасибо за предложение просмотреть рукопись моего будущего произведения. После чехо-словаков должен буду готовить Дутовщину. А там Истпарт просит написать еще к 20-летию Октябрьской революции. […]

С твоими „Чапанами“[110] вышел такой казус. В одном месте из-за небрежности корректоров (а может быть это было сделано умышленно антисоветскими элементами?) вместо советская власть напечатано кулацкая власть. Остаток тиража книги задержали пока. Будут выдирать страницу, вклеят новую, а потом снова пустят в продажу. […]

Почему ты не хочешь печатать свои новые рассказы? Это напрасно. Впрочем, у тебя появились и другие странности — ты пишешь стихи. Уж, кой грех, не влюблен ли ты? [12]

Гайра Веселая

Здравствуй, папочка!

Получила твое письмо[111]. Наши каникулы начинаются с 23 марта до 1 апреля.

Мы живем хорошо. Я начинаю заниматься по музыке с 20-го февраля.

У мамы сильно расшатаны нервы, и она ложится в больницу. Я и Заяра остаемся одни, хотя мама очень беспокоится, но мы решили быть самостоятельными. Мы участвуем в конкурсе на лучшее чтение стихов Пушкина (в Доме Писателей)[112].

Всё благополучно.

Целую Гайра.

Целую Заяра.

18 февраля 1937 г.

Федора Кирсановна Кочкурова

Артем, […] напиши, какую ты просил бумагу. Я куплю и тебе вышлю.

На даче у нас все хорошо, тихо и спокойно. Я все время жила там, а теперь, эти дни, хочу пожить в Москве. Снегу навалило много.

Артем, сообщаю тебе новость. Николай Васильевич[113] разошелся с Валей, забрал свой багаж и приехал к нам на дачу. Живет в комнате девочек[114]. Как ты советуешь — прописать его или отказать ему.

С приветом

мама.

Жду письма на Покровку.

22 февраля 1937 г

В Ялте Артем Веселый жил в том же доме отдыха, что и Паустовский; на второй неделе марта Артем поехал в Киев, а Паустовский в Москву. По пути Константин Георгиевич пишет письмо, из него видно, что Артем остался на Украине, чтобы посетить места, где разворачивается действие его исторического романа „Запорожцы“

Константин Паустовский

Малоярославец, 11 марта 1937 г.

Артем Иванович!

Есть серьезный разговор. По-моему, лучше начать маршрут не от Гомеля, а от Брянска вниз по Десне. Расстояние то же, а красоты больше в десять раз — Десна очень патриархальная, чистая, душистая река и гораздо глуше Сожи. Кроме того, на Десне Вы будете проходить мимо старинных городов — Трубчевска, Новгорода-Северского, что не бесполезно в рассуждении романа[115]. […]

Всего хорошего.

К. Паустовский

Георгий Карпов[116]

7 августа [1937]

Дорогой Артем Иванович!

Как жаль, что ты так далеко живешь от Ашхабада, да к тому ж еще шут знает, где разъезжаешь. Не отыскать!

После твоего отъезда я получил очень интересные документы, относящиеся к первому году гражданской войны в Туркмении (с июня 18 по июнь 19 г.). Прислал мне их бывший (в начале фронта) председатель политического штаба Закавказского фронта т. Панасюк. Всего около 1000 подлинников: боевые задания, распоряжения по транспорту, донесения в Ташкент — ЦИКу и Военному комиссару, переписка по вопросу использования пленных мадьяр (исключительно интересная часть из документов), записи разговоров (да каких разговоров!) по прямому проводу и так далее и тому подобное.

Кроме того, получил от бывшего командующего Закавказского фронта т. Тимошкова материал: копия доклада казачьего полковника Зайцева атаману Дутову о контрреволюции в Туркестане, копия записки английского генерала Малиессона, где он выгораживает себя и своих коллег от участия в расстреле 26-ти Бакинских комиссаров, и целый ряд подобных воспоминаний бывших людей, маленьких ростом, но с большими замашками.

Очень жалко, что так далеко живешь. Но я думаю, что после вторичного твоего приезда в Ашхабад и знакомства с материалом ты не ограничишься сценарием. Пойдешь дальше. А если не пойдешь, подтолкнем. Я, конечно, первый дам в загорбину.

Теперь просьба к тебе. Я получил от своего сотрудника, выехавшего в Москву, уведомление, что „Цветы Туркменистана“ печатаются.

Если будешь в издательстве у Беспалова или Кантора, то скажи им, что я смог бы подобрать коллектив человек из 5–7-ми для составления сборника туркменских сказок, рассказов, пословиц, поговорок, легенд и т. д. Размером примерно листов на 15–20. Материал, как ты сам видел и убедился, у нас имеется в достаточном количестве (до 300 печатных листов). Наша полиграф-промышленность хромает на обе ноги, и мы ни хрена не печатаем на месте.

Если у тебя предварительный сговор состоится, и вопрос будет решен в положительном смысле (если издательство отразит это дело в своем плане 1937–38 гг.), то я приеду в Москву зимой (январь-февраль 37 г.) и окончательно оформим это дело.

Правда, я очень загружен своими историческими делами, но жаль, и сердце, как говорят, щемит, когда видишь неиспользованную уйму ценностей.

Для того, чтобы организовать людей — на это у меня время найдется.

Будешь собираться ехать к нам, спланируй так, чтобы пробыть тебе здесь, в Ашхабаде, 20–30 дней. За это время ты сможешь ознакомиться с материалами. Организуем их перепечатку, часть расходов возьмем на смету института, часть за счет Туркмен-кино и т. д.).

Желаю успеха и бодрости.

Дружески жму руку

Г. Карпов

Ашхабад, Гоголевская 28, Институт истории.

Виктор Багров[117]

Дорогой Артем!

[…] Время проходит страшно бестолково. Все планы рушатся. Хотел в Москву съездить в октябре — не вышло, хотел много написать — не написал. Ты вправе меня всячески ругать за непостоянство. Беспокойств я тебе причинил уйму, а сам ничего не делал. Числа 10 хочу все же съездить в Москву. Если ничего не выйдет с „Пугачевым“[118]; так сделаю там кой-какие текущие дела. […]

Пока прощай.

Крепко жму руку. Твой Виктор».

[1937]

[Без даты]

Великодушный атамане!

Холопишка твой недостойный, худой казачишка Витька Багров челом бьет!

Достоин ли я очей твоих, достоин ли златоустых посланий твоих? — вопрошаю!

Обломай бунчук о мою голову, а я только вчерась прочел твою цидульку. Живу набегло. Вот-вот, как вернулся с Оренбургского степу.[…]

Напиши, не поскупись, все ли у тебя благополучно, здоров ли? Сердце мое чует, что невзгоды пронеслись над твоей головой, посылал тебе с В. Баныкиным поклоны, да он привез их обратно, не повидав тебя.

Плачу и радуюсь над Пушкиным уже третий день. После слез, говорят, становится легче. А то я совсем было запутался в сыром бору сырых матерьялов, злился, не умея слепить рыхлую глину в крепкий ком.

Теперь опять верится и надеется.

Пиши.

Целую тень волоса твоего, тень пыли от ног твоих.

Твой Виктор.

Не обижайся на шутки: стих напал.

Леонид Алексейчук

Здравствуйте, дорогой тов. Веселый!

В «Знамени» я прочитал Вашу «Седую песню» и был просто ошарашен ее красотой и душевностью. Дышать спокойно не мог, вдохновенный, и написал Вам восторженное и глупое письмо, но, к счастью, заметил, что оно глупое, и сегодня, прочитав «Реки огненные», «Дикое сердце», «В один хомут» и «Кочегар», решил написать другое.

Знаете, это же невообразимо хорошо, когда в твою жизнь входит новый писатель, да еще такой буйный и могучий, как Вы. Удивляюсь, почему Вас не переиздают, не экранизируют… Сейчас у нас о революции пишут, сюсюкая, прислюнивая торчащие вихры, причем все в конце или в середине встречаются с Лениным, и после этого уже прокисшего славословья почитать Ваши вещи было большим, здоровым наслаждением. Ну, о Вашем мастерстве и богатстве языка и говорить нечего. В «Реках огненных» — там еще озорства много, эти два морячка выписаны так сочно, что они нравятся больше, чем безликие «с новыми ветрами» в глазах. Зато в «Седой песне» Вы уже большущий мастер-сказитель. Вот уж действительно песня! Такой язык — только у Вас и Шолохова…

Примите от меня целую охапку искренних спасибо и пожеланий сложить не одну «Седую песню».

Если Вам не трудно, напишите, как Вы живете, почему мало пишете и пр.

С приветом

Леонид Алексейчук,

студент,

год рождения — 1937.

20 мая 1957 г. Киев.

Письма из детдома

Людмила Иосифовна Борисевич вспоминала, что вскоре после ареста Артема, приятельница дала ей совет: «„Люся, отвезла бы ты детей к отцу“ [в Минск]. Смысл ее слов дошел до меня только через два месяца, когда меня арестовали».

Внучка Людмилы Иосифовны и Артема Веселого Елена Говор[119] в 1988 году опубликовала письма Левы и Волги, переданные ей бабушкой, предварив их небольшим вступлением [14].

Маленькие авторы писем переживали. Их отец революционер, писатель Артем Веселый, был объявлен врагом народа и исчез. Мама, Людмила Иосифовна Борисевич, жила далеко-далеко в неведомых лагерях […]

Жили дети в детдоме, где было много московских ребят, в старинном Городце, недалеко от Горького. Дом стоял на высоком берегу Волги, с которой связано столько событий в их семье. В Самаре родился и вырос их отец. В той, прежней, жизни они почти каждое лето с родителями плавали на лодке до Астрахани, потом возвращались на пароходе или жили в каком-нибудь тихом месте: Угличе, Сутырях, Барбашиной Поляне. Впрочем, помнил об этом только старший — Лева. Зато Ляля — по метрике вовсе не Ляля, как все ее называли, а Волга. Много лет спустя мама написала ей об отце: «Назвав тебя Волгой, Артем связал тебя с самым милым, самым близким и дорогим его сердцу. Сильная любовь к тебе сказалась в том, что неожиданно для всех и тайно от меня рано утром… он ушел и возвратился сияющий и положил мне на колени метрику. Волга. Он не называл тебя Лялей, даже когда ты была в пеленках.

Поздно ночью при луне

Волгу целовал во сне.

А проснулся — я один,

Пал на сердце горький дым, —

писал он, когда ты еще не умела читать.

„Волга по Волге катается, Волга Волгой умывается“, — приговаривал Артем во время летних поездок с маленькой дочерью, окуная ее в теплую воду у берега…»

…Волга — единственное, что зримо связывало детей с прежней безмятежной жизнью. Да еще тоненькая ниточка переписки с мамой, которая то обрывалась на несколько месяцев, то опять оживала. Людмила Иосифовна, как самое большое сокровище, через все тяготы лагерной жизни пронесла, сохранила пачку детских писем — более ста штук […]. Она берегла эти письма для Артема в надежде, что, читая их, он сможет возродить, хоть мысленно, детство Ляли и Левы, прошедшее вдали от него. Людмила Иосифовна и дети ждали долго и окончательно поняли, что он уже не придет, лишь когда началась посмертная реабилитация…

Ляля-Волга была моей мамой. Она умерла через неделю после моего рождения.

Бабушка умерла, когда мне шел 21 год. Уже много лет спустя я нашла в бабушкиных воспоминаниях описание их последней осени в Москве — осени 1937 года:

«В эту ночь — 28 октября — был какой-то необыкновенный густой туман, которого не помнили московские старожилы. Приостановилось трамвайное и автобусное движение. Машины сталкивались, несмотря на ослепительный огонь своих фар». Они с Артемом допоздна читали стихи. Внезапный ночной звонок разбудил шестилетнюю Лялю. Она очень любила гостей и, увидев входящих в комнату людей в фуражках, вскочила в кроватке и, стоя в длинной рубашонке, радостно закричала им: «Заходите, заходите!» Десятилетний Лева понял все. В ту ночь они видели Артема в последний раз.

Потекли странно тихие ноябрьские дни. Казалось, отец просто уехал, как это часто бывало. Роковой 1937-й подходил к концу. Но за девять дней до Нового года в ночной квартире снова прозвучал звонок. Леве мать успела сказать на прощание: «Береги Лялю, теперь у нее на свете остаешься ты один».

Тюремное заключение в Бутырках, приговор — восемь лет как «члену семьи изменника Родины». Только мысль о детях заставляла ее жить. Полтора года Людмила Иосифовна ничего не знала о судьбе сына и дочери, а они в это время проходили свой круг.

Из опустевшей квартиры их отвезли в детприемник, а утром повезли в Даниловскую тюрьму снимать отпечатки пальцев, а потом разлучили друг с другом. Леву отправили в детдом в Городце, Лялю — в специальный детдом для дошкольников. Больше года десятилетний мальчик разыскивает сестру. Сначала на всё его запросы приходили отрицательные ответы. И только потом выяснилось: искали Лялю — Волгу Борисевич, а в том неведомом детдоме она была записана по метрике — Волга Веселая. После настойчивых просьб Левы маленькую Лялю перевели в Городецкий детдом.

И вот наконец в июле 1939 года огромная радость: дети получают первое письмо от матери! Лева, как старший, пишет обстоятельный ответ.

Здравствуй, дорогая мама!

Твое письмо я получил и очень рад, что ты хорошо живешь. Живем мы хорошо. Зимой ходим в школу, а летом отдыхаем в наших лагерях. Кормят нас три раза в день, а в лагерях четыре. Я перешел в 4-й класс. В последние три четверти был отличником и меня премировали акварельными красками и чернильницей. В детдоме я вступил в пионеры. Я состою во 2-м отряде вожатым. Зимой мы работаем в столярных и слесарных мастерских.

Ляля перешла во второй класс. Ее премировали книгой «Приключения Буратино». Если ты это письмо получишь, то в следующем пришлю карточку. Ты писала, что пришлешь денег на марки, мне денег не надо, нам заплатили за вещи, сделанные в столярной мастерской, да у меня есть те деньги, которые ты мне дала еще дома.

Если можно, то напиши, скоро ли тебя выпустят и около какого большого города находится станция Потьма. И еще, знаешь ли чего-нибудь о папе? Крепко тебя целую.

Твой сын Лев Борисевич

Лева — маме, сентябрь 1939 г.

…Очень рад, что получил твое второе письмо. Лето я провел хорошо и очень им доволен. Я купался, гулял, научился играть в волейбол и футбол… Живя в детдоме, вообще многому научился. Раньше совсем не умел плавать, а теперь 25 метров проплываю за 22 секунды. За зиму научился кататься на коньках и лыжах.

Ты спрашиваешь, что я научился делать в столярной мастерской. За зиму работы в мастерской я сделал табуретку, две скамейки, шахматный столик, аптечку и несколько мелких вещей. Мое здоровье хорошее, Ляля тоже здорова. В детском доме я выступал в пьесах. Я беру книги из Городецкой центральной библиотеки… Ляля очень хорошо читает.

Мама, напиши, будем ли мы жить, как жили раньше, если тебя выпустят. Не взяли ли у нас книги? Напиши, как вас кормят, на чем спите, есть ли у вас библиотека…

Ляля — маме, март 1940 г.

… Как ты живешь? Я живу хорошо. Я дружу с Галей Корешковой. Она отличница. Я с ней соревнуюсь… Чего ты делаешь там? Где живет папа? […]

Лева — маме, июнь 1940 г.

…Мама, так как я староста класса, то в конце учебного года у меня было много забот. Теперь, когда все свободны, мы почти каждый день работаем в нашем подсобном хозяйстве. Я играю в футбол, волейбол и городки. В волейбольной команде я капитан. Я научился хорошо рисовать… Мама, если знаешь, долго ли тебе осталось сидеть, то напиши. Я напишу в московское НКВД, чтобы сообщили, где папа. Как ты думаешь?

Ляля — маме, июнь 1940 г.

…Мама, мы писали письма 1 марта, 1 апреля, 1 мая. Может, они не дошли. Мы хорошо закончили учебный год. В Тяблинском лесу наши лагеря. И у нас комары кусаются. Есть овчарка Джульба, а еще собака Файка, у ней кутята, лошади Зорька, Сокол и Сибирячка, свинарник и птичник, есть коза Белка… У нас огород… Нам дали полоть три грядки луку, три свеклы и одну капусты. У нас октябрятская комната, там книги, журналы и игры […].

Ляля — маме, сентябрь 1940 г.

…У нас новый директор. Он заботится о нас. Нам стали давать больше муки и сахару… Мы готовились к закрытию лагеря. День прошел весело, вечером мы надели костюмы. Я была одета в Рожь. А Галя Корешкова в Лес. Был ужин и танцы, а после костер. Лева выступал в клоунаде. В последний раз мы спустили флаг. Играла музыка. Вечером пошли в детдом со знаменем и горнистом… Гале Корешковой письма никто не пишет…

Лева — маме, декабрь, 1940 г.

…Я часто вспоминаю наши книги, коллекции марок, старинных денег. Мама, попроси, пожалуйста, сказать, когда тебя выпустят, и обязательно напиши мне. Денег больше нам не нужно. Мы живем хорошо. Держат в детдоме до 18, 16, 14 и даже 12 лет. Смотря как учишься и работаешь. Хорошо — то держат, плохо — выпускают.

Лева — маме, март 1941 г.

…В детдоме я научился многим вещам, которых не знал раньше. Например, мыть пол, вышивать, играть (хотя и не очень хорошо) на мандолине. Я сильно закалился и почти не болею…

Как ты думаешь, как и где мы будем жить, когда тебя выпустят? (А выпустят тебя скоро). Напиши, если можно, где стоит ваш лагерь, в лесу или в городе? Мама, Ляля (хотя очень редко) приносит из школы сниженные отметки по дисциплине. В следующем письме легонько ее пожури за это (но только легонько)…

Лева — маме, март 1942 г.

…Кормят нас, несмотря на такое тяжелое время, сравнительно хорошо… Хорошо едим благодаря своему директору Ивану Яковлевичу. Мама, у нас есть портрет папы. В одной книге были напечатаны его рассказы и портрет. Если хочешь, то мы пришлем его тебе.

Ляля — маме, август 1942 г.

…Мамочка, я твое письмо с 13 лаг. пункта получила. Леву выпустили в Горький в ремесленное. Ивана Яковлевича взяли в армию […].

Лева — маме, сентябрь 1942 г.

…Пишу из города Горького из ремесленного училища № 9, куда я устроился работать токарем. Жизнь здесь хорошая. Работаем по восемь часов. Хлеба дают 800 граммов. Есть общежитие…

Если сможешь, то, пожалуйста, сфотографируйся и пришли карточку, а то я начинаю забывать твое лицо…

Лева — маме, март 1943 г.

Здравствуй, дорогая мама!

…Ты пишешь, тебя волнует то, что я бросил учебу Конечно, учиться было бы лучше, да что делать, выбора нет… Вот кончится война, тебя освободят, и мы снова будем жить вместе: ты, я и Ляля. Уедем в Горький или в какой-нибудь маленький городочек вроде Углича и будем жить себе потихоньку, а получить квалификацию токаря никогда не лишнее.

Лева — Ляле, март 1943 г.

Здравствуй, дорогая Ляля! Я жив и здоров. По-прежнему работаю токарем-ремонтником. Делаю запасные части для станков. К 1 Мая я, наверное, приеду к вам в гости. Напиши, как ты живешь? Не обижает ли кто тебя?

Будь дисциплинированной, но не тихоней, слушайся воспитателей, но сама разбирайся, что к чему. Но самое главное — учись! Учись не для отметки или похвалы, а для того, чтобы знать!

Лева — маме, май 1943 г.

Вот уже пять дней подряд к нам прилетают «фрицы» каждую ночь с 12 до 4, как часы. Кое-что повредили… Если бы не работала книги, то я, пожалуй, сошел бы с ума. Написал бы подробнее о тревоге, да все равно цензура замажет…

Ляля — маме, май 1943 г.

…Нам дали под картошку стадион, и мы уже его вскопали и посадили картошку. Мы сейчас ходим в луга за диким луком и щавелем. Щавель собираем на щи, а дикий лук сдаем, и нам, наверное, дадут за это мыло …

У нас в детдоме есть тоже ребята, у которых мамы и они сами из Москвы…

Мы работали зимой в пошивочной, шили простыни. У меня по шитью хорошие и отличные отметки…

Мамочка, когда твой день рождения?

Лева — маме, июнь 1943 г.

…Когда я ездил в детдом, узнал судьбу многих товарищей. Один убит, другой, В. Малецкий (у него такая же жизнь, как и у меня), ранен, третий учится на лейтенанта, а другие кто где… Мама, постарайся узнать, скоро ли мы будем вместе, а то как ни хороша жизнь, но никто и ничто не может мне тебя заменить!..

Ляля — маме, октябрь 1943 г.

…Мамочка, ты мне деньги не присылай, а накопи на дорогу. А то у одной девочки, к ней мама едет, ее выпустили, а у нее нет денег. Может, и у тебя не будет…

Лева — маме, декабрь 1943 г.

…Только и есть новостей, что нам теперь дают хлеба 600 граммов и еще то, что я поступил учиться в вечернюю школу взрослых, в 7 класс. Учусь хорошо. Правда, трудненько (до 5 работаешь, с 6 до 11 вечера учишься, а утром с 8 снова на работу). По возможности читаю и занимаюсь военным делом (здесь хороший военный кабинет). Сейчас я живу будущим. Когда очень трудно, то подумаю, как мы хорошо будем жить вместе, и мне хорошо.

Лева — маме, февраль 1944 г.

…Живу только надеждой на нашу скорую встречу. Скоро всему этому должен прийти конец, у нас в детдоме у одной девочки маму уже выпустили. Будет и у нас праздник! Я вот часто думаю, как интересно все устроено в жизни: мы жили хорошо и тихо, и вдруг разлука на столько лет, вся наша семья разбилась на кусочки, и кто знает, когда мы соберемся снова вместе. Но я всему назло верю, что мы встретимся… […]

Ляля — маме, октябрь 1944 г.

…Мамочка, у нас очень большая радость: жив дедушка. (Иосиф Игнатьевич Борисевич так и не встретился с дочерью и внуками, жить ему оставалось всего несколько месяцев. — Е. Г.). Когда приезжал Лева, я написала письмо дедушке. А на другой день дедушка прислал открытку в детдом. И мы очень обрадовались. Я каждый день думаю о тебе…

Лева — маме, январь 1945 г.

…Я жив, здоров. Учусь в Речном училище. Недавно у меня случилось несчастье. Мой товарищ, которому я очень верил, уехал и увез мои часы. Погоревал я, погоревал, да этим делу не поможешь, наживу новые. Самое главное мое имущество — знания — никто не украдет, а с этим имуществом наживешь что хочешь. Нам скоро дадут форму… Сейчас вообще все находится в организационном периоде. Скоро все наладится, и я буду писать тебе письма, полные благополучия и радости…

Ляля — маме, май 1945 г.

Здравствуй, милая дорогая мамочка!

Поздравляю тебя с всенародным праздником Победы! В 7 часов мы сами услышали по радио радостную весть: акт о капитуляции всех вооруженных сил Германии. Потом мы оделись в праздничные платья и побежали в школу. Там все поздравляли друг друга. Потом в школе был митинг. Я дружу с Катей Соловьевой. У нее на фронте брат, а в детдоме сестра, а больше никого нет. Мы с ней радовались, что она встретится с братом, а я с тобой…

Ляля — маме, август 1945 г.

Здравствуй, дорогая мамочка! Сегодня получила твое письмо. Я просто от радости не находила себе места. Еще 4 месяца и 3 дня. 129 долгих дней. Я пока жива-здорова, только ноги болят. Сейчас мы все время работаем и не отдыхаем. […]

Лева — маме, август 1945 г.

Ляля написала мне, что тебя освободят 22 декабря 1945 года. Наконец-то. Только не знаю — правда или нет… Когда увидимся, наговоримся за все прошедшее…

Ляля — маме, январь 1946 г.

…Очень огорчена, что придется так долго ждать… (Людмиле Иосифовне, как и многим другим заключенным, после отбытия срока не разрешили покинуть лагерь. В качестве вольнонаемной медсестры она была оставлена на неопределенный срок. — Е. Г.) Мамочка, у нас, наверное будет новый директор — Иван Яковлевич, который работал до войны…

Ляля — маме, март 1946 г.

…Вчера произошло важное событие. У нас выпускают девочек в ремесленное училище в Канавино. Я остаюсь одна. Ты, наверное, не представляешь, какая сейчас в детдоме жизнь. Все девочки уезжают. Мы жили вместе 8 лет. Все плакали… Посылаю тебе свою фотокарточку. Я сфотографировалась с Надей Метлой. У нее тоже мама в Караганде, как и ты…

Ляля — маме, апрель 1946 г.

…Мамочка, я почти ничего не помню о том, как мы жили в Москве… Я совсем не помню твое лицо. Только помню, что ты была в синей кофте. Возьми меня как можно скорее отсюда.

Я 8-й класс, наверное, не закончу. Да и вообще, зачем я живу? Все равно я никому не нужна.

…После ужина мы все собираемся вместе и вспоминаем о прошлом или мечтаем о будущем. У нас в комнате девять человек. У Тамары Калининой мама в Акмолинске, а у Н. Х. папа едет к ней, у остальных родных нет…

В конце августа Людмила Иосифовна приехала в Городец. Весь ее багаж состоял из ватника и пачки писем. […] Лялю из детдома она забрать сразу не смогла — негде и не на что было жить (всей ее зарплаты хватало лишь на буханку хлеба). Кое-как устроившись в Балахне, на другом берегу Волги, она изредка виделась с дочерью.

Ляля — маме, ноябрь 1946 г.

…Меня укоряют отцом. А разве я виновата? Хоть ты мне и говорила: «Не обращай внимания», а разве можно терпеть? Я еле сдерживаюсь. На каждом шагу ко мне совсем другое отношение, чем к девочкам…

…Нам дали вязаные юбки. Я хочу ее сберечь для тебя, наверное, не заругают…

Ляля — маме, февраль 1947 г.

…Я ночью всегда вижу тебя во сне, а от тебя нет ни одного слова. Я так жду нашей встречи.

В детдоме у нас сейчас очень холодно, топлива почти нет. Зато в школе наш класс самый теплый. Я по возможности просиживаю там до трех часов, пока голод меня не выгонит. У меня сейчас так тяжело на душе, такое скверное настроение.

В конце апреля Людмила Иосифовна смогла наконец выехать в Белоруссию, в Новый Свержень, где жили ее родственники.

Ляля — маме, май 1947 г.

Здравствуй, милая мамочка! Получила сегодня твое письмо и беспредельно ему рада. Сообщаю тебе важное известие: в детский дом пришло распоряжение — всех воспитанников, имеющих родителей, отправить к ним. После экзаменов мне сразу нужно будет уезжать. Успехи мои в учебе удовлетворительные. Но сейчас самое главное сдать экзамены, и я всеми силами стараюсь как можно успешнее подготовиться. А потом уеду!

В июле Ляля приехала к маме. Началась новая жизнь, не менее трудная и все же счастливая […].

Прошли годы, состоялся XX съезд партии, и Ляля, молодой научный работник, биолог, пишет брату [в Горький]:

Левочка! Как я хочу сейчас не писать, а говорить с тобой, хочу сказать тебе одному, потому что ближе мамы и тебя у меня никого нет. Мои друзья рады за меня, за отца, а у меня нет радости, а только горе. Ведь мы никогда больше не увидим его, я его так никогда и не узнаю. Я всегда надеялась, что мы встретимся, а он в это время был уже мертв… Ты ведь помнишь его живого, помнишь, какой был у нас отец, и тебе, наверно, еще тяжелее…

ВОСПОМИНАНИЯ

Людмила Борисевич

Об Артеме Веселом

Людмила Иосифовна Борисевич (1901–1978) родилась в Минске в семье железнодорожного служащего. Закончила гимназию. Сдала экзамены в МГУ, но не была принята как дочь служащего. С 1924 года — секретарь у Артема Веселого. В 1927 году, став его женой, продолжала помогать ему в литературной работе. В декабре 1937 года была арестована и осуждена на 8 лет лагерей как член семьи изменника Родины. В заключении работала медсестрой. Освобождена в 1946 году, жила в поселке Новый Свержень, потом в Минске. После смерти дочери воспитывала внучку Елену.

[…] Когда и как он предложил мне работать у него, я не помню. Он жил на Покровке на II этаже, в коммунальной квартире. Я пришла по данному мне адресу. В первой комнате, обставленной бедно и просто, сидели старики [родители Артема]. Во второй, маленькой, около столика у окна сидел Артем.

[…] Он с деловым видом, без предисловий, предложил мне стул, стал объяснять, что я должна буду делать и сколько буду получать за это. По наивности или от смущения я поняла, что эту работу Артем взялся сделать сам кому-то, но ему некогда, так он, уже от себя, нанимает меня. Я еще не знала ни того, как писатели пишут книги, ни того, что Артем — писатель. […]

К открытию читального зала была уже в Румянцевке. Заказав или получив оставленные за собою накануне книги, усердно читала и выписывала: одно — в толстую клеенчатую тетрадь, другое — на отдельные машиночные листы. […]

С Артемом виделась только в Румянцевке, заказывала на завтра выбранные им книги, в дальнейшем научилась справляться с этим сама.

Попутно с материалами для «Гуляй Волги», что было моей основной работой, Артем задавал мне и для «России, кровью умытой» что-нибудь. Над «Россией» он работал беспрерывно. Не помню, когда сказал, что «Россия» — это жена, а «Гуляй Волга» — любовница, то есть отдых, для души.

Там же читал иногда сам или заходил предупредить, что есть работа у него. Это уже было, когда получил комнату на Тверской. И я стала по мере надобности заходить туда утром до Румянцевки. Показывала, что сделано, спрашивала — что дальше. Работала в строгих рамках его указаний. Но все мне казалось, что он мало думает о «Гуляй Волге», внутренне поглощен одной «Россией». Работа у меня была несложная, но скоро я вошла во вкус, увлеклась ею и была довольна, когда Артем куда-то уехал и у меня появилось чувство, похожее на ответственность.

Иногда вместо Румянцевки Артем диктовал мне новый текст, написанный, очевидно, накануне. Он или ходил по комнате, или сидел у стола немного позади меня, опершись о спинку моего стула. Писала я всегда карандашом и на хорошей бумаге. […] Я поспевала за его речью, но ужасно торопилась, писала механически, мало вникая в текст, ориентируясь на интонацию. […]

Иногда перед диктовкой заставлял меня выслушать текст и сказать свое мнение. И у меня хватало не то такта, не то ума держать свои «три гроша» при себе, хоть и чесался иногда язык […]

А если и случалось мне что-либо сказать, то я не была такою дотошною, как Татьяна Владимировна Толстая. В строчке о тишине в «Саду» Артем написал: «…Слышно дыхание пчелы, сидящей на цветке». «У пчелы нет легких», — заявила она ему. […] Это была настоящая графиня… Она была самой милой из интеллигентных женщин, с которыми довелось столкнуться в жизни Артему и отчасти мне. Она была поэтессой. Обаятельна в обращении и изящна по внешности. Кажется, хорошо относилась к Артему. […]

По поводу «четвергов» у Артема. С его же слов знаю, что по четвергам у него собирались. Он был радушный хозяин. Мать присылала ему с Покровки в ведре жаркое. Яблоки, виноград, апельсины у него вообще не переводились […]

Получил Артем комнату в доме ВЦИК’а на Тверской, 61 [ныне дом № 23], на втором этаже, метров 20–25. Два окна выходили на Тверскую. Обои были серенькие, паркетный пол всегда натерт. Потолок освещался снизу светом уличного фонаря, поэтому в ней никогда не бывало темно. Не было и совсем тихо — по Тверской тогда еще ходил трамвай. […]

На стенах ничего не висело. На окнах не было ни гардин, ни штор. Стоял красивый с инкрустацией на изогнутых ножках овальный стол, какие мне приходилось видеть только в музее. (Его в конце концов какая-то комиссия забрала). Это осталось от прежних хозяев этой квартиры — большой, в шесть-семь комнат. Когда стол выполнял роль обеденного, его покрывали листами машиночной бумаги или несколькими газетами. Было несколько стульев; примитивная, из некрашеных досок, высокая, как рукой достать, книжная полка стояла в простенке у дверей. И другая полка, небольшая, поприличней — крашеная и с задней стенкой. Вот и все.

Лампа посредине комнаты с эмалированной тарелкой-рефлектором на блоке. Ее можно подтягивать к тахте, заменяющей кровать. Артем обыкновенно читал лежа. Еще лампа настольная, кабинетная, под милым, напоминающим Румянцевку, зеленым абажуром.

Дверь комнаты выходила непосредственно в общий коридор, перегороженный в комнатушку. А где находилось скромное хозяйство Артема: чайник и прочее, не помню. Обедал да и завтракал в столовой, ресторане. […] Квартира была большая, в каждой комнате — семья. Писал ночами, поэтому имел привычку после обеда вздремнуть, прикрыв ухо думкою. […]

Придя к нему раз утром, застала его за необычным занятием. Он прикреплял кнопками к стене листы своей рукописи, располагая их в один ряд. На другой стене рукопись уже красовалась. Проделывал он это совершенно серьезно. Поэтому и я, не спросив, для чего все это, сочла своей обязанностью помочь ему и, закончив работу, уселась к столу писать. Он объяснил мне, что так легче писать. Глава, над которой он работает, вся как на ладони. Но это как-то не привилось.

В другое утро во время диктовки к нему зашли двое молодых людей. Будучи рассеянной, не придав значения их визиту, я не вслушивалась, о чем они толковали с Артемом, сидя на тахте, и сильно смутилась (смутить меня вообще ничего не стоило), услышав, что Артем упомянул обо мне. Я всегда страдала от того, что он способен был полусерьезно брякнуть кому-либо: «Это мой ученый секретарь», или «Я тут не при чем. Это все она. Она у меня ученая», если говорилось это в такой обстановке, где просто некстати показались бы мои уверения, что он бессовестно врет или шутит. От смущения я взяла в руки яблоко; они всегда были у Артема на столе. Так с яблоком в руках, как я ни упиралась, и заставил меня Артем сняться. Я только выговорила себе одно: чтобы не было видно лица. Училась я на курсах; была у нас форма не столько техническая, сколько женотдельская: красные косынки, синие блузы и юбки. В этой форме я и попала в журнал [1]. […]

Относился он ко мне по-товарищески, даже довольно сдержанно. Был он для меня в первую очередь, как говорится, работодатель.

Прозревала ли я что-либо в его отношении к себе; не пронзила же его любовь, как молния, и был он далеко не бабник. Да и я не дала для этого решительно никакого повода, так как было не до него; была своя личная жизнь.

[…] Оставайся Артем таким, каким был сначала, не присвоили бы мне в 1937 году звание «члена его семьи».

Но Артем как с горы покатился.

Стало получаться так, что из Румянцевки часто уходили вместе. Шли пешком. Заходили вместе пообедать. То Артем из-за меня в вегетарианскую, где посмеивался в усы над старушками, о чем-то увлеченно беседовавшими. («Они же говорят о жарком. Ты только посмотри, до чего им хочется мясного», — выдумывал он). Или же я из-за него шла в закусочную, где хорошо готовили фаршированную щуку (по-еврейски). Он любил острые блюда.

Он вдруг стал красивым. Носил уже не шапку, а кепку, которая ему шла, и черное осеннее пальто, но в сапогах. Лицо стало тоньше, одухотвореннее […].

Дружба незаметно крепла. Уже я узнала, что у него много друзей, и в свободные от курсов вечера сидела у него, вместо того, чтоб идти домой. У него всегда кто-нибудь был. […]

Отношения наши становились такими, как будто бы все сказано между нами. Но на эту тему он почти не говорил. Во всяком случае его вопрос: «Поедешь со мной в Ленинград?» — не вызвал во мне особого переполоха. […]

И вот мы в Ленинграде.

«Моя молодая жена», — серьезно знакомил он меня с Лидией Сейфуллиной.

Возвратившись, он начал готовиться к первой поездке [на Волгу]. О том, что я могу отказаться от нее, он, очевидно, не допускал мысли. […]

Собирал все в поездку Артем сам. Все было продумано до мелочей. Бабушка [мать Артема] сшила ситцевый полог, белый в полоску, назывался он балаганом и применялся обычно на покосах на Волге от комаров. Он укреплялся на четырех колышках по углам. Заберешься в него и очутишься в крошечной ситцевой комнатке. Накомарник — род чепчика, надевался на кепку, для лица вшивался спереди черный тюль. Черного в продаже не было, бабушка белый красила сама. Довольно большой чугунный котел, облитой. Деревянные, но расписные, покрытые лаком чашки вместо тарелок и такие же крупные ложки. Их, кажется, я по всей Москве искала и купила в «Художественных изделиях». […] Палатку Артем купил большую, брезентовую. После дождя ее трудно было поднять. Ну, бредень-кормилец, подпуск, который мы взяли только в первую поездку и то на практике не пользовались. К таким вещам, как удочка, Артем относился с презрением. Кошма войлочная, невесомая бурка кавказская. Самое ценное — портфель с рукописями, оружие, часы, бинокль — были предметом наших забот, так как боялись воды и песка. Хранилось это в носу лодки. […]

Чусовая. Когда встречаю выражение «необъятные просторы Родины», то хоть и много я с тех пор поездила и повидала, но только в это место приводит меня воображение.

Первая ночевка на высоченном крутом берегу, лес — стеной. Противоположный берег низкий; настоящее море зарослей. Чусовая — как лента. […]

Артем и Коля[120] нагрели большие камни на костре и положили их под слани из лодки, служившие нам кроватью в палатке. Очевидно, было холодно. Поверх сланей наложили еловых лап. Потом кошму. […] Ранним утром клич — «поплыли!» Когда спустились к лодке, нас сразу накрыла темная комариная туча. […]

Вошли в Каму… Кама! Проплыла я несколько раз по Волге с верховьев до Каспия. Видела ее весной и осенью, и с лодки и с палубы парохода, плавала по Москве-реке, Оке, была на короленковской Ветлуге, никогда не забуду дикую Чусовую, Иртыш. Но с чем можно сравнить плесы красавицы Камы? […]

Плыли. Артем взял с собой полное собрание сочинение Бальзака. Мы его читали вслух и по прочтении уничтожали. А я думаю — вот с другими авторами Артем так бы не поступил. Больше в поездки никогда ничего не брали, да и Бальзака Артем взял для того, чтоб на чтение его не тратить время в Москве.

Так и плыли по воде и жили, как живет на Волге рабочий люд — рыбаки, плотовики. […]

У Артема был строгий режим плавания. Как ни прекрасны бывали стоянки и погода — «поплыли!», и его не стоило упрашивать — редко соглашался. Возможно, он уславливался быть такого-то числа в городе N. […]

Плыли ночью. Мужчины дежурили. Шли по стрежню и гребли. Коля на дежурстве уснул. С Артемом этого случиться не могло. Если вода тихая и ночевали в лодке, пущенной по течению, то старались не стучать и громко не говорить, чтобы не привлекать комаров. Крепок сон на воздухе после целого дня возни и трудов на палящем солнце. Я очнулась от неимоверного шума лопастей колеса колесного парохода и яркого света. Артем отчаянно выгребался, чтобы лодку не втянуло под пароход, ругал Колю. Мы были на волоске от гибели. Пароход освещает небольшое пространство около себя — лодку не увидел, должно быть. Было страшно […]

Я не успела как следует прийти в себя от поездок, как появился на свет сын, названный лично мною в честь автора «Анны Карениной» Львом Николаевичем. […] Весной [1928 г.] уже втроем мы отправились по Оке, потом Волге, Каме на пароходе. Ехали в I классе. Каюта с ванной […]

Был самый разлив. Берегов не было видно; по воде плыли целые деревья; черемуха в цвету — это с подмытых половодьем и обвалившихся берегов. У Артема от восхищения только ноздри раздувались. […]

Весной 1929 года мы отправились на озеро Зайсан. Замахнулись доплыть чуть не до океана. Наслушались басен о диких местах, предвкушали знакомство с дикой Обью, где, по рассказам, медведи выходили из лесу и шли по берегу вслед лодке. […]

На пароходишке до Тополева мыса […]

Тополей там, по-моему, не было. Было несколько домишек. Зелени никакой, один песок. […]

Артем пошел разыскивать лодку. В таком месте, где один песок, это оказалось делом трудным […]

Артем остановился на одной: форма ее — яичная скорлупа, разрезанная вдоль. Она была очень большая, очень старая, тяжелая, наверное, гнилая, и когда я села с Артемом опробовать ее, он сказал, что я в ней, как княжна у Стеньки Разина — лодка была действительно огромной. Пришлось взять другую — та средних размеров, но плоскодонка; Артем не любил их, так как они плохо слушаются и неудобны для косого паруса. Выбора не было. Взяли за большую цену — эту.

Было часа три. Помнится, что нам советовали отложить отъезд и переночевать, но не терпелось выплыть, и мы решили ночью не плыть, но, чтобы избежать лишних разговоров, отъехать и ночевать на берегу. Так и сделали. Расплатившись, распрощавшись, отплыли километра на два, приткнулись, сварили молочной лапши в ведре, чтобы не распаковываться, а есть решили в лодке по очереди и проплыть, держась у берега, выбрать стоянку.

Мы совсем немного отошли от берега. Ни один из нас еще не успел поесть, Артем был на веслах, как солнечный луч стал тусклее. Было часов пять, но на безоблачном небе солнце довольно высоко, и воздух с желтоватым оттенком. Ветер упал. Стало как-то не по себе. Артем взглянул на небо и, показывая на едва заметное облачко вверху (скорее не облачко, а, как удачно назвал его Артем, «грязная пленка»), сказал, что ему не нравится «все это». Берег был рядом, само собой разумелось, что надо было пристать к нему — это даже не требовало обсуждения, но привести это в исполнение мы не успели.

Теперь, когда я, читая путешествия, встречаю самые невероятные вещи, я ничему не удивляюсь, потому что понадобилось буквально несколько минут на то, чтобы «грязная пленка» выросла в тучу, закрывшую небо. С берега, к которому мы хотели пристать, сорвался бешеный ветер, и разразилась страшная буря, с невероятным ливнем и громами — молниями.

К счастью, наш парус не был поднят, иначе мы не успели бы его спустить, как лодку перевернуло бы. Мы ползком обменялись местами: я села в весла, Артем с кормовиком. Я гребла, как зверь, но нас шало от берега. Уже не понимала, где тот берег, вдруг у Артема переломило кормовик. За шумом дождя, за громом не слышно было, что он кричит мне. Лодку крутануло, и у меня вырвало одно весло. Артем схватил второе вместо кормовика, но его тут же сломало пополам. Стало темнеть. Лодку уже налило дождем, и теперь стало захлестывать волной. Ведро с лапшой уже текло через край, и Артем стал вычерпывать им воду из лодки. Но это было бесполезно, так как волна то и дело захлестывала.

Артем начал выбрасывать за борт намокшее большое ватное одеяло и еще что-то, чтобы облегчить лодку, а я взялась за ведро, но мне стало нехорошо. Когда я подняла голову из воды, я увидела за бортом отвесную массу воды, как мне показалось не меньше чем с дом, а лодка в это время нырнула к ее подножию. Меня снова стало мутить, и я легла прямо в воду, стоявшую в лодке. Поднял меня Артем. Небо и вода были одного цвета, но темно не было. Низко неслись тучи. Лодку продолжало гнать ветром. Шла она бортом и невероятно ныряла. Ветер рвал так же, но впереди перпендикулярно к борту лодки, шли, сбивая гребень, мачта и слани, навязанные Артемом на длинную бечеву. Плывя впереди лодки, они-то и не давали лодке хлебнуть по-настоящему или перевернуться. Лодка, потеряв часть груза, сидела выше. […]

Артем продолжал отливать воду. Я видела только его силуэт на другом конце лодки. Я была, если не вру, привязана к кормовой скамейке. Я не то уснула, если можно уснуть в холодной воде, не то ослабела до бесчувствия — меня сильно измотала морская болезнь.

Очнулась или проснулась я оттого, что лодка ткнулась дном в песок — ее прибило к берегу волной. Солнце было еще не высоко и резануло глаза, отраженное в крупной ряби, какая бывает на мели. Потом я узнала, что было 9 часов — значит, нас носило по воде 16 часов. Озеро 60×40 км. […]

Плыли по Иртышу. Он узкий, берега пустые и там, где проходят сквозь горы, и там, где от берега начинается ровная, как скатерть, степь, обрываются к Иртышу невысоким крутым берегом. Встречи с населением были редки, не в пример плаванью по Волге. Несмотря на бурное начало, настроение у Артема было чудесное […]

Лодка — это дом. В ней так же надо соблюдать чистоту и порядок. Артем относился к этому своему дому ревниво, чего не скрывал. Это чувствовалось в выборе кандидатуры для совместного плавания. И однажды, желая выразить высшую степень осуждения по поводу моего какого-то предполагаемого проступка, сказал: «Да я бы тебя никогда после этого к лодке не подпустил бы».[…]

Весной 1930 года мы, [взяв Леву], отправились в лодке по Волге с верховьев до Астрахани и были в плавании ровно пять месяцев [с 1 мая] до 1 октября. […]

Если первая поездка с Колей была в сравнительно быстром темпе, то теперь мы плыли спокойно, подолгу останавливаясь на стоянках и выбирали их по вкусу. Ночевали всегда на берегу. Лодка стала настоящим домом, в ней даже завелись мыши в ящике с продуктами. […] За все время поездки Лева ни разу не кашлянул, загорел, как чертенок. Если шли под парусом, то есть с попутным ветром, он был обвязан веревкой, конец которой прикреплен к скамейке. […]

Плыли с картой[121]. Знали, к какому селу скоро подойдем. […]

Поездки обдумывались Артемом по-хозяйски. Не помню случая, чтоб у нас чего-либо не доставало. Был даже неприкосновенный запас в виде пары плиток шоколада. Но съедали мы этот запас немедленно.

А когда случилось в другой поездке, что на почте прекратили выплату переводов выше 100 рублей, а [у нас были] два или три перевода по 200 рублей, то мы терпели сильное бедствие и питались несколько дней под Астраханью одними дынями. Дешевле дынь нельзя было купить ничего съестного. Это была карточная система, продажа хлеба втридорога из-под полы и пр., короче говоря, голодное время. […]

Обратно возвращались на пароходе. […]

Левитановская осень разукрасила берега, и с трудом, только при помощи Артема, я узнавала наши лучшие стоянки. Обратное путешествие на пароходе было похоже на перелистывание прочитанной книги. Там иллюстрацию рассмотришь внимательно, там абзац перечитаешь […]

Одна женщина[122], которая была у нас на Ветлуге, узнав, что Артема взяли, пришла к нам. Помолчав, сказала: «Хорошо, что он успел поплавать». […]

1956 г.

Новый Свержень — Столбцы [2]

Фанта Веселая

Об отце

Фанта Артемовна Веселая родилась 30 ноября 1924 г. Окончила филологический факультет университета им. Ломоносова. Работала на иновещании Гостелерадио СССР.

Долгое время мне снился один и тот же сон: ко мне приходит отец — оборванный и измученный. Он с отвращением относится ко всему внешнему миру и не хочет никого видеть. Мне непонятно — освободили его или он убежал. Я как-то очень ясно, физически ощущаю свое родство с ним, как ощущала его в детстве, когда любила его за все: за рост, за усмешку, за то, как он пальцами, не обжигаясь, вынимал уголек из костра, и, конечно, за байки и рассказы. Вот один из них: забросил он сеть в Волгу. Впереди на лодке другой рыбак — старик. У того ничего не ловится, видно, сеть дырявая, а у отца, который плывет за ним, полна сеть рыбы. Старик время от времени вынимает свою с несколькими рыбешками и приговаривает: «Хоть говенненька, да наша…»

Когда проплывали Жигули, рассказывал легенду о прекрасной девушке… О том, что все это есть в «Гуляй Волге», ничего не говорил. Я все воспринимала очень живо, как что-то, что было на самом деле.

Я думаю: откуда у меня такой повторяющийся сон? Наверное, глубоко запал в душу совет, который я сгоряча ему дала, когда он рассказал, что ждет ареста: а ты уезжай куда-нибудь… (Если бы, да кабы… знать, что арест действительно будет, и что за этим последует, то совет не так уж глуп. Некоторые так спаслись… А уж отец-то — рыбак, охотник, волгарь…).

Сравнительно незадолго до нашего второго с отцом и Гайрой путешествия по Волге пришел он ко мне на Тверской бульвар и сказал, что сейчас поедем к Гайре (она жила на Арбате). На углу, где теперь ресторан «Прага», отец велел мне дожидаться его в такси, а сам пошел в магазин. Помню, я с ужасом следила за тикающим счетчиком, а отца все не было. Наконец, он появился с тортом, и мы поехали.

Сидели за столом вчетвером: отец, мы с Гайрой и Заяра — тогда еще маленькая. Отец нам пытался объяснить, что хотя он ни в чем не виноват, его могут арестовать. Видимо, его мучила мысль, что о нем будут думать его дети. Впоследствии это подтвердил А. Г. Емельянов, с которым отец одно время сидел в камере. Емельянов рассказывал мне, что отец не раз с тоской говорил — что дети будут знать и думать о нем? Любил он нас всех, рожденных от разных матерей…

Что еще рассказывал Емельянов? Что, когда вызывали отца на допросы, главным обвинением против него было то, что он не писал о Сталине (его роли в революции и пр.). С допросов он возвращался избитым настолько, что Емельянову приходилось его кормить. Такую же услугу отец оказывал Емельянову, и тот говорил, что они подсмеивались друг над другом, находили еще силы. Как ни было тяжко, вряд ли он мог подумать, что дело кончится расстрелом.

Детство у меня было счастливым. Двор, как мне казалось, был у нас лучший в Москве. Большой сад перед домом Герцена, где зимой мы строили крепость, волейбольная и теннисная площадки, заливавшиеся зимой под каток. Крыши и чердаки наших одноэтажных домов (говорят, бывшие конюшни Герцена), кажется, специально приспособлены для игр в «казаки-разбойники». У меня, помню, буквально ноги пели, когда я выбегала во двор. К сожалению, я была поглощена собственной жизнью, и жизнь взрослых для меня шла по касательной. Потому и помню я мало и, в основном, связанное с собственной особой.

Одно время по нашему двору разгуливал привезенный кем-то ручной медведь. Привязанная к собачьей будке, лаяла на нас лисица. Еще одной достопримечательностью нашего двора был корреспондент фашистской газеты Юст, у которого была огромная овчарка. Эта овчарка почему-то привязалась ко мне и почти каждое утро провожала в школу. Однажды в «Правде» появилась большая статья против Юста, которая заканчивалась хлестким четверостишием. Этот стишок я и пропела ему в лицо, раскачиваясь на доске. Вскоре Юст отбыл из СССР. Вместе со своей замечательной овчаркой, относительно которой наш двор решил, что она не просто провожала меня в школу, а бежала потом в германское посольство с донесением в ошейнике.

Собираясь с нами на Волгу, отец подсмеивался над товарищами-писателями, которых он звал в совместное плавание, но никто не захотел: ждали распределения квартир в Лаврушинском.

(Как мы попали на Тверской бульвар? Отец подал заявление, в котором писал, что он молод, талантлив и что его семье негде жить. Так мы получили комнату в трехкомнатной квартире. На кухне этой квартиры, выходящей прямо во двор, была широченная плита, на которой стояли примусы и керосинки.)

В доме на Тверском бульваре в Доме Герцена находился Литинститут, а длинный одноэтажный дом, опоясывающий двор, был разделен на квартиры, и в них селили писателей. Был там еще двухэтажный дом, фасадом выходящий на Твербуль. Во времена моего раннего детства там был какой-то иностранный settlment, в наследство от которого нашему двору осталась теннисная площадка. Потом он тоже был населен писателями. В нашем дворе жили Платонов, Свирский, Жига, Новиков, Островой, Исбах и другие.

Наша квартира состояла из трех комнат. В одной, большой, жили мы, в двух других Фадеев с женой-актрисой, а когда он получил квартиру на ул. Горького, то семья его брата. Фадеева помню молодым, веселым, красивым.

Однажды, когда я легла спать, в соседней комнате долго шумели — праздновали день рождения Фадеева. Утром, когда я открыла глаза, на двух наших подоконниках тесно в ряд сидели куклы — их было по числу лет именинника…

Отец с Фадеевым не был в дружбе. Ему не нравился «Разгром», он считал его подражательным и имел неосторожность сказать об этом автору. Вообще он, кажется, умел наживать себе врагов, всегда говоря то, что думает, а о многих писателях он был не очень-то высокого мнения…

Относительно Шолохова, с которым отец вместе ездил в Италию (к Горькому). Отец говорил, что Шолохов в дороге был очень молчалив и сдержан, и отца удивляло, что никак не проявлялся в нем могучий талант автора «Тихого Дона».

Мы с отцом в магазине — он покупает мне шубу. И отец, и продавщица уговаривают взять серую беличью, но я вцепилась в черную кроличью (будто бы черная мне больше нравится). На самом же деле мне неприятно, что беличья дорогая. Я вообще не любила, когда на меня тратили деньги — безразлично, отец или мать, и никогда ни у кого ничего не просила. В конце концов славную смерть эта шуба нашла в зубах овчарки нашего соседа. Я очень любила собак и каждый вечер просила ее — погулять. Восторженно рыча, мы боролись и катались по снегу.

Вообще, во времена нашего детства не было привязанности к вещам, игрушкам, куклам. Помню, отец привез нам с Артемушкой из Германии замечательную механическую железную дорогу. В нашем доме она не продержалась и дня — сразу была отнесена в детский сад.

Отец переписывает мне карандашом песню «На смерть Ермака Тимофеевича» для того, чтобы я выучила ее наизусть — этот листок хранился у меня много лет. Отец вообще любил народные песни, и во время путешествия по Волге мы нередко вместе пели — про Стеньку Разина, про Ермака, «Ехал на ярмарку ухарь-купец» и другие песни.

Мы с отцом едем на строящуюся дачу в Переделкине. На втором этаже под скошенной крышей у отца кабинет, а в углу стояла широкая кровать. Были сумерки, отец прилег на кровать, мы, дети, взобрались к нему, и он рассказывал нам замысел своего нового романа — исторического, если не ошибаюсь, связанного с борьбой против польских ляхов. Запомнились мне страшные казни, головы, надетые на колы.

После ареста отца мама отправила все его книги с дарственными надписями в Харьков к бабушке. Там они пропали во время оккупации города. Помню одну надпись: «Смеярышне, красарышне, боярышне Фанте». Дарил мне отец и классиков в издании Вольфа, подарил редкую книгу «Сказки» Афанасьева. Все эти книги были украдены студентами Литинститута, жившими в нашей комнате во время маминого — очень короткого, всего на два месяца — отъезда в эвакуацию.

Иногда на Волге мы попадали в дождь и в бурю, когда расходилась большая волна, вся река была в белых шипящих барашках. В это время отец не разрешал нам громко разговаривать, шуметь — у него было уважение к разгулявшейся стихии.

Что мне особенно запомнилось в отце, так это его обостренное отношение к людскому горю, нужде. Маленький городок на Волге. На улице очередь в продмаг. У каждого на спине или на другом видном месте мелом написан номер. Я бы и внимания не обратила — отец показал, объяснил, как людям трудно живется.

Опять же на Волге — скандал в чайной. Официантка с кулаками бросается на забулдыгу, укравшего ложку. Отец понимает и официантку, у которой вычтут за эту копеечную ложку, и забулдыгу ему тоже жалко — дошел человек до точки.

Астрахань. Отец договаривается с моряками на пароходе, уходящем вверх по Волге, что не нужную нам больше лодку они подкинут рыбаку на Красный Яр. Я спрашиваю, почему не в Рыбинск бывшему хозяину лодки, который просил прислать ее обратно. Отец коротко объясняет — тот кулак, жлоб, а этот трудовой рыбак, бьется каждый день с нуждой.

Или такое счастливое для нас событие, как покупка двух великолепных осетров, которые некоторое время плыли за нашей лодке на веревке. У меня в памяти осталась (конечно, под влиянием отца) нужда этого рыбака, который, работая в рыболовецком колхозе, ровно ничего не получал за свой труд и для которого встреча с нами была большой удачей.

Когда на улице Горького под трамваем погиб мой младший брат Артемушка (мальчик из старшей группы детсада уговорил его покататься на буфере), отец отказался от судебного преследования воспитательницы — горю не поможешь, зачем губить человека, она и так на всю жизнь наказана.

На смерть Артемушки отец написал стихотворение.

В КЛЕЩАХ БЕДЫ

Дикая ухмылка дикого случая — на улице средь белого дня погиб пятилетний сын.

Далек был твой путь, сынок, славные дела ожидали тебя.

Лежишь смирнехонько… Губы твои запеклись, занемели.

В лесах и полях пирует весна, а тебя нет.

Бульвары полны детей, мир полон детей, а тебя нет.

Чаял: восстанет в тебе сила и слава моя, и — вот! — тебя нет.

Твой лепет был для меня полон глубокого значения.

Увижу тебя во сне… О, лучше б мне не просыпаться!

Поплыву по рекам и морям, тебя не будет со мною.

Затоптан, измят твоего лица цветок.

Каждая кровинка во мне в смятеньи рыдает.

Через всю жизнь — до самой могилы — точно горб, понесу я свое горе.

Поковыляю до отбитой мне судьбою черты, и в смертный час мой последний стон будет о тебе, сынок.

Ветер дикой скорби качает меня, рвется сердце с причалов своих…

Под дробь барабана пройдут пионеры, мне вспомнишься ты.

На конях проскачут солдаты, мне вспомнишься ты.

Под окно прилетят голуби, мне вспомнишься ты.

Наткнусь на калеку, мне вспомнишься ты.

Увижу гимнаста, мне вспомнишься ты.

Возьму с полки книгу, мне вспомнишься ты.

Во дворе тявкнет собачонка, мне вспомнишься ты.

Услышу смех, услышу детский плач, мне вспомнишься ты.

Пахнет ветер, что обвевал твое разгоряченное в беге лицо, мне вспомнишься ты.

В цветке полевом я узнаю тебя.

В сияньи далекой звезды я узнаю тебя.

В журчаньи ручья я услышу тебя, мой дружок.

О, проклятый день! О, черный час!

Иссяк родник надежды моей.

Обуглены крылья надежды моей.

Ввергнута в гроб надежда моя.

Подломились колени надежды моей.

Оборвалось дыханье надежды моей.

Все кончено.

Сын умер.

Куда пойду и что буду делать?

Пуста душа моя.

Подрублены крылья жизни моей.

Живой завидую мертвым.

Отчаяние ревет во мне.

Горе мое всесильно, как вода, — плыву, тону и захлебываюсь своим горем.

Я оглох, я ослеп.

………………………………………………………………

Улетел, улетел мой белый лебедь.

Май, 1931.

Много раз в жизни с отвращением к собственному безволию и лени я вспоминала мудрый совет отца, который он повторял не раз: веди дневник.

Когда мы плыли по Волге, мы с Гайрой выторговывали себе за каждый день дневника плитку шоколада (которые мы никогда не получили, потому что скоро эта мзда переросла бы в огромные горы), и все равно вели его (я, во всяком случае) небрежно и нерегулярно. Помню, что я, когда описывала прошедший день, одним глазом все время косилась на Гайру, не дай Бог, она кончит на минуту раньше меня.

Однажды, плывя под парусом, мы устроили конкурс на лучшее стихотворение о Волге. Отец очень быстро и очень здорово написал большое стихотворение. Мы с Гайрой выжали из себя что-то очень пышное и небольшое по объему. Четвертый участник конкурса (с нами небольшой отрезок пути плыл молодой писатель) вообще ничего не смог написать.

Отец мечтал о путешествиях с нами по сибирским рекам. Я не подозревала, что такое «сталинские тюрьмы» и что означало «без права переписки», считала годы, думала, что отец вернется, и все когда-нибудь образуется.

Отец пришел к нам однажды с огромной коробкой шоколадных конфет. Увы, я целиком была поглощена конфетами и ничего не слушала, а у отца с матерью был долгий, серьезный и невеселый разговор. Теперь я думаю, что это было прощание, что тема была та же, хотя мать мне никогда об этом не рассказывала. Впрочем, как и я ей о разговоре на Арбате. Я — потому что отец велел разговор держать в тайне. Мать — потому, как я теперь понимаю, что очень меня оберегала, никогда ни о чем таком не говорила со мной.

С тех пор вся наша подготовка к путешествию по Волге проходила под знаком беды, которая может случиться. Что бы отец ни делал, ни задумывал — говорил: если Бог даст… Я не уверена, что он говорил именно эти слова, но смысл был такой, это точно.

Какое у меня было отношение к тому, что сказал отец о своем возможном аресте? Давила какая-то тяжесть, но по молодости лет и потому, что совершенно не знала о том, что творится в стране, надеялась, что все как-то обойдется. А после одного случая мне стало казаться, что он и в самом деле в чем-то виноват.

Однажды утром на Волге, на песчаной отмели мы заговорили не помню о чем. И вдруг отец очень резко и зло высказался о Сталине в том смысле, что он, в отличие от Ленина, ничего собой не представляет. Мы с Гаркой, примерные пионерки, надули губы. Глядя на наши рожи, отец махнул рукой и пошел купаться.

В это путешествие, в отличие от предыдущего, когда отец спокойно подавал свои документы начальнику охраны моста (все волжские мосты охранялись) и нашей лодке разрешался проход под мостом, отец старался дождаться плота, привязывал к нему лодку и вместе с лесосплавщиками мы миновали опасное место.

Но, конечно, не только из осторожности приставал отец к плотам. Ему было очень интересно с плотовщиками. Он оставлял нас с Гайрой в лодке, а сам уходил к их домику на середине плота, слушал их песни, частушки, рассказы…

В Астрахани отец повел нас в лучший магазин и купил нам два одинаковых очень хороших шерстяных платья, которые нам там же в магазине подкоротили и подогнали. Он старался остаток своих денег истратить на нас. То же было и в Москве, когда мы возвратились. Мне он купил, помню, лыжный костюм, Гайре, кажется, тоже что-то, а Левушке, как тот рассказывал, в момент ареста сунул свои часы.

Когда мы возвращались поездом из Астрахани в Москву и проезжали через Волгу, отец прочитал нам свое новое стихотворение. В нем как бы подводились итоги: он много в жизни любил, много видел, много путешествовал…

Относительно любви и женщин. Первой его женой была Гитя и старшей дочерью Гайра. Я на несколько месяцев ее моложе. Мама рассказывала мне, что, когда она познакомилась с отцом и стала его женой, он ни словом ей не обмолвился о существовании Гити. Она узнала, когда уже был маленький Артемушка, сразу забрала детей и уехала. Отец долго не знал, где она. Что касается Людмилы (матери Левушки и Волги), то мама мне только сказала, что она нянчила меня и Артемушку. Наверное, тогда и познакомилась с отцом.

Во взаимоотношениях отца и матери я всегда была на стороне матери и с трудом прощала отцу то, что он живет не с нами. Однажды у нас произошел с ним на эту тему разговор, который почему-то он перевел на материальную почву, хотя меня интересовало совсем не это. Отец сказал, что Гайриной маме он помогает потому, что она мало зарабатывает, а моей маме не помогает, потому что она зарабатывает достаточно. Я, помню, отмолчалась. Я так любила мать, что если бы он был худшим отцом, то, возможно, вообще мало бы значил в моем детстве. Но в том-то и дело, что он был хорошим отцом, и я тянулась к нему всей душой.

Бабушка (мать отца) любила и признавала Гитю, а из внучек Гайру, с которой вечно возилась, так как та часто болела. Меня она не любила, и я ей платила полным равнодушием. Вообще, Покровка была для меня домом только тогда, когда там был отец.

Когда его арестовали, мои связи с Покровкой оборвались. Последний раз я видела бабушку у нас во дворе. Она сидела на низком подоконнике Литинститута и кого-то ждала (Фадеева?). Я постояла около нее, но ей, конечно, было не до меня. У меня тоже были свои проблемы. От меня шарахались, как от чумы, соседи-писатели, жившие в нашем дворе, которые раньше всегда со мной ласково разговаривали, например, Свирский.

В нашем дворе арестовали писательницу Грудскую, дочка которой Оксана была моей подружкой. Бывший муж Грудской, который жил в Ленинграде, был обвинен в убийстве Кирова. Она сошла с ума от страха: подбегала ко всем во дворе и с плачем рассказывала, какой ее бывший муж мерзавец, подлец и пр. Это ей не помогло, она исчезла, а вместе с ней исчезла с моего двора и из моей жизни Оксана.

Запомнилась картинка: по улице идет высоченный отец, около него очень смешно семенит маленькая Грудская — они увлечены разговором. Мы с Оксаной идем сзади. Я думаю, если отец потеряется в универмаге, мне будет легко найти его — он выше всех.

Самое первое воспоминание: отец везет меня в санках на извозчике. Помню, как мы шли с ним по Кузнецкому мосту и заходили в какое-то учреждение, где на полу стояла большая картина: отец в папахе и бурке. Репродукция потом была в одном из изданий «России, кровью умытой».

Помню, как отец спал на большой кровати на Покровке, прикрыв ухо маленькой подушечкой.

Отец был очень красив, и улыбка, и стать его передалась Леве, только масти он другой. Лева стал для меня братом, когда мы оба уже были взрослые, маленького я его видела только раз. Отец зашел в Литинститут, а его послал в сад. Я сидела на скамейке, смотрю, идет мальчик в матроске, поразительно похожий на погибшего Артемушку. Я сразу догадалась, что это Лева. Подошел отец и нас познакомил, но они куда-то торопились.

В 50-е годы два раза в Москву приезжала мать Левы и хотела встретиться с мамой. Оба раза она к нам приходила, но меня выставляли на улицу — Людмила не хотела, чтобы я что-нибудь знала об их беседах.

Уже в перестроечные годы нас с сестрами допустили в архив КГБ, чтобы прочитать «дело» отца. В последней записке отец подробно писал о своей «вине» и просил сохранить ему жизнь. Об этом я подробно написала жене Левы. Хорошо, если письмо сохранилось у его жены. Мне как-то в голову не приходило, что все это может понадобиться для воспоминаний. Сестры записывали гораздо подробнее. Думаю, у них уже была мысль писать воспоминания…

В «Мемориале» мне дали адрес «Коммунарки», где может быть похоронен отец. «Коммунарка» находится на Калужском шоссе, и Москва к ней подобралась почти вплотную (2–3 км. от окружной дороги и от метро). Это большой нынче лес, огороженный ветхим деревянным забором, посередине которого большая яма, где деревья пониже. Туда сбрасывали трупы сотнями. У входа крест, куда мы с сыном положили цветы. Второй раз мы приехали с сыном и внуком, привезли деньги. Нам сказали, что будут строить храм.

А потом я заболела, и больше мы туда не ездили.

Январь 2003 г [3]

В 1960-е и последующие годы мы разыскивали и расспрашивали людей, знавших отца. Одни написали воспоминания, другие рассказали о нем при встречах. Некоторые воспоминания были опубликованы в книгах и журналах, другие остались в рукописях и хранятся в архиве Артема Веселого.

Из воспоминаний Ивана Подвойского

Подвойский Иван Ильич (1880–1964) — член партии большевиков с 1917 г., председатель крайисполкома Северного Кавказа, политкомиссар 3-й Таманской стрелковой дивизии XI армии.

С Артемом Веселым я впервые встретился в редакции сборника «Красная армия и Красный флот в революционной войне Советской России 1917–1921 гг.» летом 1921 года. Редакция сборника одной из первых в Москве начала собирать материал по истории Октябрьской революции и гражданской войны. Помещалась она в одном из особняков в Мертвом переулке (теперь переулок Н. Островского), дом № 10.

Однажды, делая сообщение в редакции о плане сбора материалов по истории гражданской войны на Северном Кавказе, я заметил внимательно слушавшего молодого, довольно нескладного, лобастого детину. Когда обсуждение плана было закончено, этот парень подошел ко мне, протянул огромную ручищу, дернул вниз мою руку и пробурчал:

— Артем. Хочу с вами познакомиться. Мне очень интересно послушать, как вы там воевали: казаки с казаками, сыновья с отцами, мусульмане с православными, все вместе — рабочие, солдаты, моряки, иногородние с «кадюками». Хочется мне разобраться в этой буре народного движения.

Домой мы пошли вместе. Я тогда жил на Арбате, 35. Поднялись мы пешком на седьмой этаж. Тут Артем получил первую порцию желаемого — встретил несколько командиров и политработников XI армии (Северо-Кавказской), приехавших в Москву по разным делам. В то время у меня часто останавливались на ночевку боевые товарищи, приезжавшие из Крыма, с Северного Кавказа, Украины. Радостные, дружеские объятия, расспросы, рассказы, смех, возмущение и обязательное: «Что нового, что будем делать дальше, как быть с тем-другим».

Артем здесь как-то сразу стал своим. Он больше молчал, но видно было, что все, о чем здесь говорили, спорили, ему было близко. Он вглядывался в лица, вслушивался в манеру говорить, жадно ловил своеобразие языка, крепкие словечки. Здесь он в разное время познакомился с Мокроусовым[123], Соколовым, Ефремовым[124], Кулишом, Головченко [125], с главкомом революционной армии Северного Кавказа Федько[126], героем Таманской армии Ковтюхом, Калниным[127], Кочергиным[128] […]

История XI армии захватила Артема целиком. Он подолгу разговаривал с участниками этой борьбы, стараясь понять их «нутро», сущность. Расспрашивая товарищей, он старался заинтересовать их самих историей пережитых событий, осмыслить их и помочь ему в сборе материалов. Он сам приходил к ним, приглашал к себе, заманивал в театр или еще куда-нибудь, обещая познакомить с интересным писателем, поэтом или артистом. По его приглашению мы иногда посещали Пролеткульт на Воздвиженке и с интересом наблюдали горячие бои зачинателей советской литературы, слушали «Синюю блузу», пили фруктовый чай с сахарином.

«Вчера был на новой постановке Пролеткульта „На всякого мудреца довольно простоты“, — писал он как-то в записке. — Советую сходить: постановка очень и очень интересная, как достижение первого рабочего театра…»

В своем стремлении понять обстановку борьбы за советскую власть на Северном Кавказе Артем был неукротим. Ему мало было живых свидетелей и документов, находившихся в Москве. Он стремился как можно быстрее познакомиться с ней на месте и вскоре выехал на Кубань, там он сделал отдельные наброски своей будущей книги «Россия, кровью умытая».

Возвратившись в Москву, Артем много рассказывал о своих встречах на Кубани, Ставрополье и Астрахани, о собранных материалах, отдельных заинтересовавших его типах и писал, писал. Время от времени он звонил мне или слал записки с приглашением зайти к нему и послушать отрывок из написанного [4].

Письмо Артема Веселого И. И. Подвойскому

Дорогой Иван Ильич,

извини, что я до сих пор не написал — все разъезжал по Кубани, выбирал место, где остановиться, и ни черта не выбрал. Кущевка — шумно, Славянская — наводнение, Платнировка — грязь по уши, Новороссийск — местные поэты житья не дают, наконец выбрал Анапу — сегодня приехал и снял комнату, намерен здесь просидеть в тишине полтора месяца.

В Ростове виделся с ребятами — Борисенко, Лехно и др. Лехно в восторге от твоего ожидаемого приезда на Сев. Кавказ. Ты напиши ему на краевой истпарт.

Как дела с заповедником?[129] Или уже ты укатил бить белых медведей?

Жду ответа по адресу Анапа, до востребования.

С приветом

Артем

28 февраля [1928]

В одном из писем Ивану Ильичу Подвойскому в мае 1928 г. перед поездкой на Кубань Артем Веселый просил у него дать список людей, с кем обязательно нужно встретиться, в другом — благодарит за рекомендательные письма к военным на местах, что «в тысячу раз облегчит и углубит работу».

Из воспоминаний Ольги Миненко-Орловской

Ольга Ксенофонтовна Миненко-Орловская (1901–1967). Землячка Артема Веселого. Журналист и историк. Репрессирована, но вскоре освобождена. Участница Великой Отечественной войны. После войны — преподаватель истории.

Как-то зимой двадцать третьего года Артем неожиданно приехал из Москвы в Самару. Морозы стояли двадцатиградусные. Он вошел в бескозырке, матросской тельняшке и матросской куртке. Его щеки, нахлестанные ветром, как всегда, пылали темным румянцем (его мать, Федора Кирсановна, шутила, любуясь сыном, что о них можно спичку зажечь), но я слишком хорошо его знала, чтобы не уловить в глазах грусть и тревогу.

Дома у Артема было не все благополучно. Болела Федора Кирсановна, у молодой жены, готовящейся стать матерью, обнаружили туберкулез. Я долго думала: чем помочь? Вдруг меня осенило. У моего отца в селе, где он учительствовал, был дом и большой хороший сад — гектара два. Там жила наша бабушка, но уже с полгода назад она умерла.

— Артем, — сказала я, — мы с братом будем рады, если дом возьмет Федора Кирсановна. Пусть едут туда с Гитей, засадят огород — они там быстро поправятся…

Артем просиял и рассердился одновременно.

— Да ведь в этом саду можно посадить великолепный росток коммунизма, — сказал он, — а ты — Федору Кирсановну! Коммуну туда или детский сад по крайней мере! […]

В Кинзельку — мое родное село — мы приехали ночью. Наутро Артем взялся за организацию коммуны. Первым делом пошли по бедняцким дворам «подогреть сердца». На это Артем был мастер. Помню, как говорил Артем бедняку по прозвищу Кутырь[130]: «Жил ты на свете без праздника, наподобие как вол в ярме, и имя тебе в насмешку определили: „Кутырь“. А теперь советская власть открыла тебе дорогу к счастью». […]

В первый день в коммуну записалось семь семей.

Собрали в школе организационное собрание. На собрание пришло все село. Кулаки выступили против коммуны […]

Интересно было наблюдать Артема на крестьянских собраниях. Он никогда не выступал вначале. Сидит, подперев щеку, с застывшими чертами и вроде как бы равнодушно слушает, кто что говорит, до тех пор пока не возьмет людей на учет и не прояснится картина соотношения сил. Тогда он встанет, воинственно прямой, веселый и едкий, и начнет бросать по намеченной цели словами тяжелыми и горячими, как камни, выхваченные из огня.

Сначала все шло хорошо. Растерявшиеся кулаки под разными предлогами начали подаваться к выходу.

— Кум, дай огниво, пойду покурю, — сказал один из них, направляясь к двери.

Ему ответили хохотом:

— Тебе уже дали прикурить! Вон на трибуне и кремень и огниво!

Но под конец произошел маленький инцидент. Секретарь сельсовета, сын одного из кулаков, узнав, что приезжий чинов и мандатов не имеет, поехал в волость за помощью. Уже проголосовали за организацию коммуны, когда на собрание заявился начальник из волости.

— Вы кто такой будете? Ваш мандат? — обратился он к Артему.

— Коммунист, — отвечал Артем, — и других мандатов, кроме этой книжечки, не имею.

— Что вы тут делаете?

— То, что положено делать коммунисту: сажаю ростки коммунизма, вам помогаю, потому что вы просмотрели эту возможность [5].

[Выяснив, что у приезжего москвича действительно нет мандата, волостной начальник признал голосование собрания «за коммуну» не имеющим законной силы].

Из воспоминаний Павла Максимова

Павел Хрисанфович Максимов (1892–1977). Родился в семье ростовского грузчика. Печататься начал до революции. Много писал об истории и жизни Северо-Кавказского края. Автор книг «Воспоминания о писателях»(1958 г.), «Писатели Советского Дона», (1958 г.), «Советские детские писатели», (1961 г.), «Памятные встречи» (1978).

Я рассказываю здесь только о личных встречах и литературных разговорах с Артемом Веселым — о его внешности, характере, манере работать. Приведу некоторые его рассказы о себе, некоторые любопытные факты из его биографии, его высказывания о своей писательской работе…

Он был высок, поджар. Плечи и грудь неширокие, руки мягкие, «конторские» и вообще он производил впечатление человека некрепкого здоровья. Был всегда коротко, по-солдатски острижен.

Держался просто, скромно. Я узнал от него, что отец его был волжским грузчиком, крючником в Самаре и что в юности он сам был чернорабочим, ломовым извозчиком (драгилем), с детства добывал хлеб своим трудом. […]

Говорил он медленно, глуховатым баском, с самарским акцентом, пришепетывал довольно полными губами: пишша, кровишша, вешши и т. п.

Любовь Артема к яркому слову и такой же яркий своеобразный язык широко известны. […]

Между прочим, он сказал мне, что любимая его книга — словарь Даля и что он всюду возит его с собой.[…]

В то время Крайистпарт организовал в Ростове выставку документов и других экспонатов по истории революционного движения и гражданской войны на Северном Кавказе. Артем работал в Крайистпарте очень усердно — по десять часов ежедневно — перечитал тысячи страниц разнообразных документов.

Артем бывал и у нас в редакции газеты «Советский юг», и в только что созданной Ростовской писательской организации, познакомился со многими литераторами. Держался он с нами как свой среди своих, а с А. Бусыгиным[131], таким же вчерашним рабочим-красноармейцем, как с близким товарищем.

В редакции «Советского юга» с осени 1924 года отделом партийной жизни стал заведовать А. Булыга — будущий А. Фадеев, он был знаком с Артемом давно.

В Ростов Артем Веселый приезжал едва ли не каждый год, а иногда и по два раза.

Рассказывая мне о писательских делах, Артем обмолвился о том, что, роясь в своих бумагах, он нашел много стихов и прозаических, вполне годных к печати красновиков.

— Красновики? Что еще за красновики? — удивился я.

— Ну, люди говорят черновики и беловики, а я вместо беловика говорю красновики. У меня все не так, как у добрых людей, — добродушно ухмыльнулся Артем. […]

— По-моему, главное, что необходимо писателю, — как-то сказал Артем, — это знать своего коня. И еще — побольше смелости. Что касается меня и моего отношения к слову, то я считаю, что каждое слово должно быть подобно звонкой монете — словами нужно вызванивать. Слова должны тесно и цепко стоять друг к другу. Держа друг друга за руки, они должны идти хороводом со страницы на страницу… […] Литературная работа для меня не вдохновенье, а каторжный труд, и в этом я прилежный ученик и поклонник Флобера. Работа художника всегда была и будет подвижничеством. […]

С годами, чем более зрелым становился Артем, тем проще он писал, я имею в виду благородную простоту подлинно писательского языка. […]

— Скажу я вам, ребятки: что бы там ни было, но я считаю, что лучшие мои вещи — «Россия», «Волга» и «Реки огненные» — останутся, будут жить и после меня, — говорил он нам, молодым ростовским писателям [6].

Из воспоминаний Сергея Бондарина

Сергей Александрович Бондарин (1903–1978) — прозаик. Литературную работу начал с 1922 г. Автор книг «Мальчик с котомкой», «Гроздь винограда», «Златая цепь», «На берегах и в море» и др. В 1943 г. был арестован, в лагере и в ссылке пробыл более 10 лет.

Весной 1925 года мы были молоды и очень любили романтику революции.

С гордостью и жадностью мы читали новые рассказы, повести или романы о революции, каждое новое имя молодой советской литературы замечалось немедленно, и не удивительно, что нам понравилась буйная проза Артема Веселого. Мы передавали из рук в руки книгу журнала с новой вещью этого писателя со странным сочетанием имени и фамилии — Артем Веселый — суровость и легкость. Но он был наш, в его произведениях мы находили себя, видели картины того недавнего, что многие из нас сами пережили на военных и трудовых фронтах, во взбудораженных революцией семьях, в комсомоле. И нас не удивляло, когда в мощно-широких, несдержанных произведениях Артема Веселого, — в них и страницы верстались как-то по-особенному, то пирамидкой, то столбцом, — мы встречали выражения малолитературные, не удивляло, не озадачивало, как наших отцов, напротив это тоже воспринималось как признак новой литературы, даже нового быта, это даже подкупало, устанавливало какую-то таинственную, только молодым понятную связь; словом, все это очень нравилось. Одну песенку из только что появившегося романа «Страна родная» мы живо подхватили. Эдуард Багрицкий[132] то и дело напевал глуховатым баском:

На заре каркнет ворона.

Коммунист, взводи курок.

В час последний похорона

Расстреляют под шумок.

Багрицкий начинал, и мы поддерживали его:

Ой, доля —

Неволя,

Глухая тюрьма…

Долина,

Осина,

Могила темна…

Песенка эта Багрицкому нравилась особенно, потому что как раз в это время он начал работать над своей «Думой про Опанаса», и она звучала в тон новой его поэме. […]

Нужно ли говорить, как я был взволнован однажды в ту же весну 1925 года сообщением моих товарищей по редакции одесской газеты «Молодая гвардия»:

— Приехал Артем Веселый. Будет выступать в Партклубе. К завтрашнему номеру напиши о нем статейку.

— Да что вы! Я никогда не писал в таком роде. Как писать? С чего начинать?

— Начинай, как хочешь, кончай словами приветствия от имени одесского комсомола… Пиши… Пиши… Вот тут кое-что из того, что он сам говорил о своих взглядах в беседе с нами. Возьми, — и мне передали беглые записи сегодняшней беседы товарищей с писателем.

Я и сейчас горжусь тем, что статейка, мой первый опыт критического выступления, была написана своевременно и появилась в номере нашей газеты от 21-го мая, называлась она: «О чем пишет Артем Веселый» и обнадеживающе начиналась словами: «В Одессу приехал Артем Веселый».

Но тогда я с тревогой думал о неизбежной встрече с известным писателем, бойцом революции. Легко ли сказать — признанный автор, участник лучших московских изданий, о ком уже написано немало статей видными московскими критиками, а тут ему покажут сто неумелых строк молодого журналиста и поэта в незаметной газетке.

Как раз об этом, бодрясь, я говорил старшему моему другу Эдуарду Багрицкому, который зашел ко мне вместе с четырехлетним сыном Севкой после первой весенней прогулки к морю. Малыш тут же уснул. Эдуард Георгиевич листал дорогое брокгаузовское издание Пушкина, самую большую ценность в студенческой полутемной комнате, и посмеивался над моими страхами, хотя и сам не знал, как повести себя при встрече.

Взглянув на Севку из-под своего чуба, низко начесанного, Багрицкий негромко запел:

На заре каркнет ворона…

В дверь постучали. Багрицкий смолк.

— Наверное, старуха, — проговорил он. — Если спросит, кто я, скажи — Махно.

Но это не была моя милая престарелая хозяйка. Решительно толкнув дверь, кто-то пробасил:

— Можно?

В дверях стоял довольно рослый дядька. […]

Мы сразу поняли, кто перед нами.

Артем Веселый шагнул, радушно протянул руку. Разговор завязался сразу, легко и дружески, с первых же слов мы говорили друг другу «ты».

Все это было вполне в духе того времени, когда так романтично, так прекрасно ощущалось всеми нами истинное молодое товарищество, соучастие в начавшемся повсюду большом общем деле. Эта разумная непринужденность была, пожалуй, характернейшей чертой революционной молодежи двадцатых годов.

Артем держал листок нашей «Молодой гвардии». Моя статейка и привела его сюда, и он прежде всего сказал, что входит в этот дом как друг.

Честно говоря, я не мог понять, за что Артем благодарит меня, что могло понравиться в скромной статье новатору словесного искусства, которого в ЛЕФ’е печатал Владимир Маяковский. Но не похоже было, чтобы этот человек придерживался правил любезности из одной благовоспитанности.

Багрицкий легко сходился с людьми. И хотя он был немножко смущен тем, что гость застал его за песенкой из «Страны родной», он уже напевал другую, нашу черноморскую песенку в том же жанре.

Севка продолжал сладко спать. Артему понравилась и одесская песенка, и то, что в комнате спит ребенок, и то, что отец, поэт, водит малыша к морю.

Артем говорил:

— Верно, Багрицкий! Эти песни — замечательные. Волнуют и рвут душу, а, если хочешь, прижимают к земле. Ты, Эдуард, правильно назвал их мрачно-прекрасными… Россия!.. А я шел сюда, на улице весна, и все бормотал про себя стихи Есенина: «Бедна наша родина кроткая … в древесную цветень и сочь и лето такое короткое, как майская теплая ночь…» Читали «Анну Снегину»?

Новая поэма Есенина была нам знакома. Багрицкий даже указал ошибку в интонации: «Бедна наша родина кроткая в древесную цветень и сочь…»

Артем прислушался, подумал, но промолчал и повернулся ко мне:

— У тебя правильно сказано: «Артем — мужик… Ему трудно понять законы города…» Это мне и нравится. Это верно, не полюбил я города, не полюбил железо и электричество, хотя и присматривался на броненосцах к разной современной механике… Я думаю о себе, что исконная деревенщина мне понятней, больше по нутру… Я люблю писать о мужиках, о солдатах, и еще долго буду писать об этих людях, исстрадавшихся в окопах! — Артем даже пристукнул кулаком. — Это вгнездилось в меня. Я человек примитивный и примитивно понимаю свое революционное назначение. Пускай не мудрят…

И хотя Артем еще много говорил, за глаза полемизируя со своими критиками, о том, что стихийность больше говорит его душе, чем дисциплина, нам с Багрицким показались наиболее примечательными чертами его характера именно организованность и деловитость. А действительно, казалось, нельзя было ожидать таких свойств от автора «Вольницы» и «Страны родной» [7].

Из воспоминаний Алексея Костерина

Алексей Евграфович Костерин (1896–1968) — журналист, прозаик. Участник гражданской войны на Северном Кавказе. Был репрессирован. Автор книг «Восемнадцатый годочек» (М. 1924), «В потоке дней», (М. 1958), «По таежным тропам» (М. 1964).

Как-то при случайной встрече в Одессе Артем попросил меня помочь провести его литературное выступление. Большие зевластые афиши извещали о выступлении московского писателя Артема Веселого. Публики собралось довольно много, пустовали только самые дальние ряды.

Сделав краткое вступление, я дал слово Артему.

Артем стал читать отрывки из «Рек огненных». Читал наизусть. Читает десять минут, пятнадцать, двадцать. Рукопись у меня на столе, я только слежу за текстом, чтобы в случае необходимости, подсказать Артему. Этого не потребовалось — Артем знал превосходно весь яркий, но очень извилистый фарватер своих бурных «Рек огненных».

Но читал он плохо, невыразительно. У него не хватало дыхания, он не имел необходимых голосовых данных и соответствующей постановки голоса. Вышел Артем в простой косоворотке (галстук он называл «удавкой»), подпоясанный шнурком-поясом, широко распространенным среди рабочих парней Самары и Саратова.

Публика — по большей части фланеры по Дерибасовской улице — была разочарована. Слушали плохо, а минут через пять струйками потекли к выходу. К концу чтения в зале осталась едва ли десятая часть. Но и эти самые терпеливые вопросов не задавали и с речами не выступали.

Уходя с этого неудавшегося выступления, Артем смеялся:

— Не ругайся, Алешка, они же по афише пришли смотреть и слушать Веселого!.. Анекдоты, а может, фокусы какие … А увидели портового крючника. Что-то о революции читает… Нужна им революция, как мне кила!.. […]

Последняя наша встреча была на Волге в 1935 году. Я жил лето в Хвалынске. Сплывая на лодке вниз по Волге с женой и двумя дочерьми, Артем сделал остановку в Хвалынске. Отсюда я поплыл вместе с Артемом. Ночевали на плотах, на песчаной косе, слушали разные балачки и песни плотовщиков и бакенщиков, ловили бреднем рыбу и варили уху…

О том, что Артем попал в «ежовые» рукавицы, я узнал только в 1938 году уже на холодных берегах Колымы и Охотского моря. «Любезно» сообщил мне об этом следователь, безусый юнец, ровесник Октябрьской революции. Выслушав сообщение, что «ваш друг Артем Веселый покушался на Сталина» и мнение следователя о «врагах народа», я вспомнил артемовскую ненависть к той части молодежи, которая в социалистическом переустройстве стремилась выловить только дипломы, сытые местечки и лавровые венки.

— Брюхолазы! Выползни! Но они, чую, нас оседлают и взнуздают, как необъезженных диких коней! — говорил он, сталкиваясь в учреждениях с густой бюрократической порослью.

И вот передо мной, очумелым от пятидневной «стойки» и бессонницы, следователь-юнец, несомненно сдавший экзамен по истории революции и партии, изгаляется над именем Артема, над его биографией и творчеством […]

После реабилитации я встретил одного из «перевальцев» — Мишу Светлова. Он обнял меня и прослезился. Своими руками я почувствовал, как вздрогнула тонкая спина Светлова. Но страшней слез была тоска его глаз.

— Нет Артема, Алеша. Где он? Что о нем слыхал?

— Погиб…

Прошло сорок лет со дня нашей первой встречи в одной из комнат ЦК комсомола, но до сих пор чувствуется сила горячего рукопожатия артемовской руки и слышатся его слова:

— Ты из отряда Гикало? Слыхал… знаю! Пиши об этом, кроме нас некому…

Артема нет, но ядреное и сверкающее слово его осталось. Оно не умещается в канонические рамки блюстителей литературных норм. Но тот, кто хочет ощутить аромат шквальных вихрей 1917–1921 годов, понять мощь народной стихии, пусть возьмет книгу Артема Веселого, и она расскажет ему то, что не расскажут никакие учебники и ученые исследования… [8]

Из воспоминаний Марка Чарного

Марк Борисович Чарный (1901–1976) — литературовед. В 1934 г. защитил кандидатскую диссертацию по творчеству Артема Веселого. Автор монографии «Артем Веселый» (М. 1960).

Осенью 1931 года в редакцию журнала «Красная нива», редактором которого я был тогда, пришел похожий на испытанного солдата Артем Веселый. Я знал, конечно, писателя Артема Веселого и раньше. Уже с середины двадцатых годов это имя было достаточно известно в кругах молодой советской литературы.

При всей необычности того, что происходило в жизни всей страны и в литературе, Артем Веселый казался все же необычайным. В критике говорили о «диком пере», об анархистско-литературном разгуле молодого писателя.

Поэтому я с естественным интересом смотрел на вошедшего. Весь он казался гранитной глыбой, не со всех сторон отесанной. Поворачивался с оглядкой, точно ему, большому, привыкшему к полям и лесам, кавалерийским атакам и матросским рейдам, было стеснительно среди этих письменных столов, кресел и книжных шкафов.

Артем Веселый протянул мне рукопись. Это был отрывок из романа «Россия, кровью умытая». Отрывок о том, как Максим Кужель вернулся к себе домой на Кубань после долгих лет царской солдатчины, после войны на турецком фронте и первых месяцев вспыхнувшей революции.

Я прочел рукопись тотчас же. Отрывок из романа под названием «Над Кубанью-рекой» был напечатан в ближайшем номере «Красной нивы». […]

Артем писал, как и многие до и после него, о гражданской войне. Но «артемовское» можно было отличить сразу же. У Артема Веселого нет ни одного стандартного сюжета, пейзажа, характера. Все собственное.

Я мог с неубывающим наслаждением перечитывать многие страницы Артема Веселого, удивляясь чуду искусства, когда из сочетания как будто обычных слов вдруг рождалось острейшее ощущение времени, высекался образ человека революционной эпохи.

«Вьюга несла по степи снежные знамена…» — это очень изобразительно, но такой образ мог родиться только в революционные годы, когда пришедшие в неслыханное движение массы подымали везде и всюду знамена новой жизни.

«Сосульки блестели под солнцем, как штыки…» — и ясно, что все кругом дышит войной. […]

Больше всего меня поражало и огорчало несомненное увлечение талантливого писателя бурным разливом стихийных сил в революции. Он не только прекрасно описывал такие взрывы крестьянской или матросской массы, когда революционный порыв превращался в необузданный разгул, но, по-видимому, и любовался ими.

Я говорил Веселому:

— Артем, и вы и я участвовали в гражданской войне, и были мы не только солдатами, но и политработниками… Что было бы без большевиков, без комиссаров?.. А у вас Васька Галаган все кроет…

Артем глухо отвечал:

— Всякое бывало… — потом кратко добавлял: — Я работаю… […]

Артем прислушивался к теоретическим спорам, стараясь извлечь из них, что можно, но в своих произведениях шел прежде всего от жизненных впечатлений, от кипящей революционной действительности, от солдатских и крестьянских масс, их чувств, их порывов, их языка.

Чувство народного языка было у Артема Веселого необычайное. Трудно назвать другого молодого советского писателя, который бы, как он, уже в начале двадцатых годов с энтузиазмом и необыкновенным рвением принялся собирать, отбирать, изучать и вводить в свои произведения новые слова революционного народа, выражающие новые понятия, принесенные в жизнь революцией. […]

Как-то недавно я разговорился о Веселом с К. Г. Паустовским.

— А знаете вы, — сказал мне вдруг с оживлением Паустовский, — что Артем почти всегда носил с собою Библию? Он знал ее чуть ли не наизусть. — Увидев мое изумление, Константин Георгиевич добавил: — Это для языка, конечно. Он изучал язык Библии.

А я подумал: как был неистов Артем, как широк — от частушек Октябрьской революции до летописей времен Ивана Грозного и до библейских пророков! И как неутомим в своих поисках сильного, огневого, поражающего слова.

В 1932–1933 годах я не знал еще многих деталей жизни и работы Артема Веселого. Он был неразговорчив и меньше всего любил говорить о себе. Этим, а также манерой держаться в литературной среде он настолько отличался от многих молодых того времени, что Вяч. Полонский счел нужным тогда же отметить: «Сам он человек дикий, малообщительный, не навязывал себя читателю, оставался в стороне от поветрия саморекламы, которая, как дурная болезнь, заразила некоторых молодых».

Все это верно; только слово «дикий» следовало бы заменить на простое и более точное в данном случае — «скромный» [9].

Из воспоминаний Александра Перегудова

Александр Владимирович Перегудов (1894–1989) — прозаик, очеркист. В 1923 г. в издательстве «Круг» вышла его первая книга «Лесные рассказы». С Артемом Веселым встречался в издательстве МТП («Московское товарищество писателей»), где Артем входил в состав правления. МТП издало книги А. Перегудова: «Темная грива» (1928), «Человечья весна» (1931), «Солнечный клад» (1932, 1934), «Фарфоровый город» (1933).

Я и Артем Веселый уважали, любили друг друга, были на «ты».

В 1931 году Артем некоторое время был председателем правления кооперативного издательства «Московское товарищество писателей» (МТП), а я года три был в этом издательстве членом правления.

Весной 1934 году дней десять мы жили в доме отдыха работников искусств «Абрамцево» (сейчас там музей).

Дни, проведенные в этом доме еще более сблизили нас с Артемом. Смутно помню, что Артем переделывал в сценарий свою повесть «Гуляй Волга». Помню хорошо, что я говорил ему, как мне понравилось его произведение, мало сказать, понравилось: я был очарован этой вещью. Артему я сказал, что воспринял ее как песню.

Он ответил: «Этого мне и хотелось».

Кстати, могу сказать, что в этом произведении одна глава привела меня в восторг. Эта глава состояла всего из одного слова: «ПЛЫЛИ». До этого было ярко, образно, очень сильно рассказано, как плыли по Волге струги Ермака. Затем писателю нужно было показать, что ватага плыла долго, он не стал писать избитое: прошло столько-то времени или через столько-то времени и т. д. Глава из одного слова «ПЛЫЛИ» говорила и о том, что идет время, и о том, что плыли они так же, как это было показано в предыдущих главах. Одно слово заменило страницы, которые написал бы другой писатель, одно слово сказало очень много.

…Алексей Силыч Новиков-Прибой считал Артема Веселого очень талантливым писателем, говорил, что Артем так любит исконный русский язык, что «не расстается» со словарем Даля, будто бы даже во время своих поездок берет один из томов словаря и читает, делает выписки. Говорил о широкой натуре Артема.

В 1935 году вышла в великолепном издании с прекрасными рисунками Дарана, с красочным портретом Артема «Россия, кровью умытая». Артем тут же подарил мне эту книгу с надписью: «Перегудычу — Артемыч. Август 35 года» [10].

Из воспоминаний Григория Григорьева

Григорий Прокофьевич Григорьев. Автор книги «В старом Киеве» и ряда рассказов. Был репрессирован. После реабилитации преподавал русскую литературу в средней школе.

В 1932 году мне попался недавно вышедший том «России, кровью умытой».

Читаю: «Войны не было, а доброго не виделось. Ровно медведи, валялись по землянкам, укатывали боками глиняные нары, положенные часы выстаивали в караулах, ходили в дозоры, на всякой расхожей работе хрип гнули и неуемной тоской заливались по дому своему».

Я был сразу захвачен. Да ведь в нескольких строчках дана замечательная характеристика фронтовых будней революционной поры. Другой писатель двинул бы пухлую главу на таком богатейшем материале.

Читал я книгу с наслаждением, покоряло богатство образов, красочность фраз, множество новых для меня словесных оборотов, понятий. Стало несомненным: в нашу литературу пришел большой талантливый писатель.

«Россия, кровью умытая» отняла у меня массу времени: я усердно выписывал лучшие, по-моему, особенно удачные места.

Выписки заняли большую тетрадь. Когда вышло новое издание, убедился, что внесены дополнения, есть немало изменений текста. Опять углубился в книгу. О своих впечатлениях решил написать автору в адрес издательства. Очень скоро получил краткий ответ: «Спасибо за доброе слово. Пишите о себе». И я написал, обрадовался, что могу поговорить с известным писателем, самобытным, резко отличавшимся от других. Поведал о том, что учусь в Киевском киноинституте на режиссерском факультете, надеюсь побывать в Москве.

Ответ пришел, как и прежде, лаконичный: «Будете в Москве, обязательно побывайте у меня».

И вот в феврале 1934 года я очутился в Москве…

Отправилися к Артему на улицу Горького. Комната писателя — его рабочий кабинет: книги разбросаны на одном столе, на другом, громоздятся грудами на шкафу, на полках, в большом количестве просто на полу.

Он говорил о своих впечатлениях от недавней поездки по Волге. С каким удовольствием он слушал и записывал новые частушки, какая жизнь кипит на Волге.

Потом по просьбе Артема я прочел несколько своих записей. Рассказал ему о давней привычке записывать услышанные неизвестные слова и обороты. Говорю ему:

— Чего стоит такое определение, как «клапыши».

— Что за штука такая?

— Один колхозный дед называет так рояльные клавиши.

— Хорошо! От слов «к лапе» — «клапыши»… — Помолчав немного, продолжал: — Люблю словотворцев из народа… Редко, но встречаются и среди нашей писательской братии.

Встретились мы затем через год с лишним, летом 1935 года. Артем Иванович готовился к отъезду на Волгу.

Во время нашей беседы к нему зашли двое друзей — Бабель и Воронский. Бабель очень радужно был настроен, сыпал шутками, остротами. А вот Воронский не смеялся, в нем заметно проступала озабоченность. Оказалось, он потерял рукопись только что законченной книги о Гоголе, намеченной к изданию в серии «Жизнь замечательных людей». Потерял не машинописный экземпляр, а подлинную рукопись в то время, как вез ее к машинистке.

Бабель пошутил:

— Не дрейфь, как говорят в Одессе. Когда-то Некрасов потерял рукопись. «Что делать?» Нашлась и потом вошла в золотой фонд русской литературы. То же будет и с книгой о Гоголе.

Артем Иванович посоветовал немедленно дать объявление в газетах. На том и порешили.

Гости вскоре ушли. Артем Иванович заметил:

— Прекрасные люди, великолепные мастера слова. «Бурсу» Воронского читали? Если нет, прочтите.

Я ответил, что хорошо знаю его воспоминания «За живой и мертвой водой»

— Эти три томика — в числе моих любимейших книг. Да… Ребята чудесные. Жаль мне их … Не любят у нас умных людей. Так и стараются обрезать крылья, унизить, сожрать.

— Нет основания.

— Нет? Еще как есть: ведь ни один из них, да и я, грешный, ни разу ни сказал: «Да здравствует наш гениальный вождь и учитель»… А таких не любят [11].

Из воспоминаний Даниила Дарана

Даниил Борисович Даран (1894–1964) — художник. Член группы «13» (1929–1930). Иллюстрировал издания М. Горького, А. Гайдара, И. Эренбурга, Артема Веселого и других.

В двадцатых-тридцатых годах мне приходилось встречаться со многими нашими писателями, произведения которых я иллюстрировал, это — Михаил Пришвин, Аркадий Гайдар, Иван Катаев, Борис Полевой и другие, но никто не оставил в моей памяти столько поистине чудесных и задушевных встреч, как Артем Иванович. С чутьем подлинного художника воспринял Артем Иванович мое искусство. Мы стали неразлучными друзьями.

Я иллюстрировал третье издание «России» и пять изданий «Гуляй Волги».

Исключительное благородство, тактичность Артема Ивановича восхищали и умиляли меня. Вспоминаю телеграмму из Саратова: «Не возражаешь, если в „России“ будет напечатан мой портрет работы художника Валентина Юстицкого?»

Частые встречи и беседы о литературе и искусстве помогали мне в работе. За большим обеденным столом на только что отстроенной его даче в Переделкине нередко шли творческие споры, читались новые произведения, тут бывали кинорежиссер Пудовкин, помню, как читал стихи Сергей Городецкий, яростно спорил Алексей Крученых…

Артем Иванович нежно любил своих детей, трогательно внимателен был к родителям, которых привез из Самары. Когда заболевал, отлеживался у них на Покровке, говорил: «Болеть иду к бабушке» — так он, вслед за детьми, называл свою мать.

Когда вышла «Россия» с моими иллюстрациями, Артем Иванович там же в издательстве, встретив знакомого писателя, показал ему книгу. Тот сказал: «Неподходящий у тебя художник: ты пишешь о вещах суровых, грубых, а он тебя рисует тонким перышком», на что Артем Иванович возразил: «Что же меня сапогом, что ли, рисовать?»

На подаренном мне экземпляре «Гуляй Волги» он написал: «Орлиному глазу, верной руке — Даниле Дарану — ломоть моего сердца. Артем» [12].

Из воспоминаний Ивана Молчанова

Иван Никанорович Молчанов (1903–1984) — поэт. Автор сборников стихов «Светлая волна» (1925), «Военная молодость» (1930) и других.

В 1924 году я учился в институте журналистики. Яша Шведов показывал мне Москву. Однажды идем по Петровке. Непманьё разряженное гуляет. Вдруг вижу идет человек в смазных сапогах, косоворотке, подпоясан поясом с кистями. Я говорю Шведову: «Смотри, деревенский парень». — «Это писатель Артем Веселый».

Для меня Замойский, Ляшко, Фурманов и Артем были классиками. Я не отважился подойти тогда к Артему, постеснялся познакомиться. Потом несколько раз встречались в «Молодой Гвардии», бывало, вместе выступали на литературных собраниях в редакции «Нового мира».

Помню, в средине мая 1931 года в «Новом мире» читали свои произведения Артем Веселый, поэты П. Антокольский, Н. Асеев, С. Кирсанов, Б. Пастернак и я. На собрании присутствовал М. И. Калинин.

Калинин часто бывал на литературных собраниях. Он приходил запросто, с тросточкой, садился, слушал, потом высказывался, спорил.

В «Известиях» бывали литературные «среды».

Готовясь к I съезду советских писателей, Оргкомитет обратил внимание на слабую работу с общественностью в Северном крае. В 1933 году в Архангельский край была направлена бригада, в нее включили Артема Веселого и Глеба Алексеева[133], я был старшим по бригаде, может быть потому, что я уроженец архангельской деревни.

В Архангельске выступали на предприятиях и вели работу с местными писателями. Меня поразило, что Артем в Архангельске читал на память целые главы «Гуляй Волги».

Затем наша бригада разделилась. Мы с Глебом Алексеевым поехали в Коми (я давно знал коми язык), Артем сказал: «Я — к самоедам» и на оленях поехал в Нарьян Мар.

Тогда, в этой поездке Артем взял шефство над молодым архангельским писателем Георгием Шелестом.

У меня сохранилась выписка из протокола № 1 заседания Секретариата Оргкомитета Союза писателей от 8 января 1934 года, в котором дана положительная оценка работе нашей бригады и решение: «Утвердить редакционную комиссию Оргкомитета для издания сборника художественных произведений Северного края в составе Молчанова, Алексеева, Веселого с предоставлением им прав привлекать писателей к этой работе» [13].

Артем Веселый и Сергей Марков были командированы в Нарьян-Мар на 90 дней для работы по организации сбора фольклора.

Из письма Артема Веселого Н. Н. Серебренникову

3 февраля 1934

Дорогой Николай Николаевич!

[…] беспрерывные разъезды: был в Архангельске в командировке, на днях еду в Ленинград в Институт народов Севера и — в средине февраля — двинусь в низовья Печоры и в Большеземельскую тундру для сбора ненецкого эпоса.

Там прокатаюсь минимум с полгода […]

Из воспоминаний Льва Правдина

Лев Николаевич Правдин — прозаик, журналист. Родился в 1905 г. в Пскове. Учился в реальном училище в Петербурге. В 20-х — 30-х гг. сотрудничал в газетах Поволжья. В 1935 г. поступил в Литературный институт. Печататься начал в Самаре в 1924 г. Последняя книга, изданная до его ареста, — повесть «Апрель» (1937). После реабилитации жил и работал в Перми.

В середине июня 1934 года Артем Иванович приехал в Самару навестить своих родственников и зашел к нам в молодежную газету. […]

И пошел у нас разговор, совсем не литературный как будто, но вскоре я отметил, что о чем бы с Артемом не говорилось, все равно все сводилось к нашему писательскому делу. […] Каждая наша встреча с Артемом оказалась как бы своеобразным уроком писательского ремесла, потому что он никогда не говорил: «Что ты сейчас пишешь?», а всегда:

— А сейчас ты что работаешь?

Узнав, что я переведен в редакцию Мелекесской газеты, Артем почему-то очень обрадовался.

— Замечательный городок. Лесами непроходимыми оброс, как старообрядческий скит. Я туда к тебе обязательно приеду. Давно собираюсь книгу сделать на тамошнем крутом материале. [Артем, видимо, имел в виду «Чапанное восстание»]. Так что ты жди. […]

Дом отдыха водников «Барбашина поляна» пригласил Артема на литературную встречу с отдыхающими речниками. Он не особенно любил такие выступления, а в одиночку тем более, поэтому решил взять с собой местных писателей.

В Союзе писателей в это время оказались литсотрудники Арсений Рутько, Аркадий Троепольский и Виктор Багров — отличный поэт.

[В гостинице], расхаживая по тесному номеру, Артем говорил:

— Пишите вы мало и торопливо. Газета руку портит и приучает к бездумью. На газетной колонке не размахнешься и душу не раскроешь […] Работать надо много и всегда, — наставлял нас Артем. — И не только за столом, а везде. Ведь для писателя всё работа: чтение, беседа с разными людьми, поездки по всевозможным местам и беспрестанная, обязательно напряженная работа мысли и души.

— Душа… — сказал Багров. — А нам говорят никому ваша лирика сейчас не нужна. Под подушку ее спрячь и никому не показывай.

— Кто говорит?

— Да вот, критики говорят. Редакторы.

— А у вас один должен быть критик и редактор. — Артем положил свою большую темную ладонь на грудь. — Вот оно тут стучит. Его и слушайте. […]

В 1935 году я приехал поступать в Литературный институт, но оказалось, что поторопился. Приехал на два дня раньше, и общежитие еще не было приготовлено. Все это я узнал от швейцара в Доме Герцена, где находился институт. Я позвонил Артему.

— Ты что, — услыхал я знакомый басовитый голос, — адрес забыл?

— Я стесняюсь.

— Ну и дурак. Приходи сейчас же. Тут недалеко. Как выйдешь, сразу налево и по Тверской […]

Он встретил меня в маленькой прихожей и вместо приветствия обругал за то, что сразу же не приехал к нему. Но как-то равнодушно обругал, или как мне показалось, рассеянно, словно был чем-то очень озабочен.

— Тут у меня, понимаешь, киношники. Сценарий писать меня обучают. Каждую ночь ездят. Дернула меня нелегкая. Одной водки выжрали бочку. Мне не жалко, да работать не дают. Все учат…

В большой тускло освещенной комнате было мало мебели и оттого она казалась пустой. Одна стена от пола до потолка занята стеллажами из простых, некрашеных досок. Стеллажи туго набиты книгами. Тут же высокая, тоже некрашеная лестница, прислоненная к полкам, как к стене. Чтобы не скользила по паркету, концы лестницы вставлены в детские резиновые галошки. В углу стол под серой скатертью. В другом углу, у окна, большая зеленоватая тахта. На подоконнике телефон.

Дверь в соседнюю комнату не плотно прикрыта. Там яркий свет и громкие, явно нетрезвые голоса.

— Вот они. Меня учат, друг друга учат, — прогудел Артем и спросил: — К ним пойдешь, или спать будешь?

— Я в Москву не спать приехал. […]

Комната, где заседали киношники — длинная и узкая, как коридор, была артемовским кабинетом. У окна большой письменный стол, стопки рукописей, книги с закладками. Слева большой стеллаж, набитый старинными книгами. Но это я разглядел потом, на другое утро, потому что сейчас совсем другое заняло мое внимание. Я был жаден на новые встречи, зрелища, впечатления, но все, что я тут увидел, поразило меня своей новизной и необычностью.

Посреди комнаты на большом потертом ковре стоял детский столик, такие теперь называют журнальными. Столик тесно заставлен стаканами, тарелками, бутылками. Все, что не поместилось на столике, стояло под ним на полу и еще где попало. Посреди столика разместилась большая суповая миска с остатками кислой капусты. Вокруг прямо на ковре сидело несколько человек или совершенно лысых или крайне волосатых. Все без пиджаков, некоторые в пестрых распахнутых жилетках и почему-то у всех засучены рукава, словно тут собрались на пир разбойники, какими их изображают в небогатых театрах. Артем Иванович был трезв.

Заметно было, что все устали от разговоров, от выпивки, отяжелели и хотели спать. На меня они не обратили никакого внимания. Потные лица блестели при свете яркой лампочки без абажура. Табачный дым слоисто ходил над пирующими.

На рассвете все разъехались, я спал на диване в большой комнате. […]

Утром я вошел в кабинет, прибранный, проветренный.

У окна стоял Артем и разглядывал толстую книгу. Именно разглядывал, медленно перевертывая пожелтевшие страницы с крупным старопечатным текстом. Узкие глаза его, прикрытые монгольскими пухлыми веками, светились торжествующе…

— Вот, — сказал он, не отрываясь от книги, — что ни слово, то удар колокола. Слушай.

И он прочел, выговаривая каждую букву: «Доколе нам терпеть, протопоп? — До конца протопопица, до конца».

— И он все вытерпел и не только вытерпел все муки, он еще неистовое геройство совершил — написал об этом! Чем и утвердил себя на веки веков.

Артем положил ладонь на шершавую страницу как бы пожимая могучую руку славного бунтаря Аввакума, на века заклеймившего своих царствующих и холуйствующих врагов.

— Все может погибнуть, но что сработано пером, то останется.

Положив книгу на стол, он подошел к полке.

— Вот это все Ярмак, да Ярмаковы походы, всякие временные приметы, все это надо знать и видеть самому. А главное, без чего никакой правды не расскажешь — говор. Это в нашем деле главное — передать, как люди говорят. У каждого времени свой говор и у каждого селения — свой. Я по тем ярмаковым местам походил и поплавал для того только, чтобы увидеть, как тут шла и как плыла его ватага. А говору того, конечно, не услышишь теперь. Говор вот он, в книгах только и слышен.

Так негромко, басовито и чуть заметно по-волжски окая, говорил Артем, а сам все поглаживал потертые темные корешки старых книг — помощников в нелегкой его работе.

Потом он сказал, что «самое, пожалуй, трудное при этом сочетать современный авторский язык со старым говором, да так, чтобы „между ними драки не было“. Тут нужна во всем самая строгая мера, не всякому доступная. И еще надобен тончайший слух, чтобы все это звонкое, стародавнее не взяло верх. Все в меру — это не многим пишущим исторические романы удалось. У Толстого в „Петре“ это здорово сделано. Так он графского роду. С малых лет — на всех языках. А я — первый грамотный в нашем Кочкуровском роду. Короче говоря, „Гуляй Волга“ еще не сработана. Тесать ее еще надо и строгать. Ну, пошли чай пить…»

Поселили нас — студентов Литинститута в Сокольниках, на берегу тихой Яузы в студенческом городке. Метро еще только строилось и нам, чтобы добраться до Дома Герцена на трамвае, требовалось не меньше часа.

Узнав об этом, Артем сказал, что это даже хорошо: в дороге всяких разговоров наслушаешься, все новости в народном изложении прослушаешь, да еще с соответствующими комментариями. Кроме того, всякие случаи происходят. Тоже для писателя надо…

Как-то раз он зашел в институт, чтобы позвать меня на именины к одному «могучему мужику».

Я спросил:

— А удобно это так, без приглашения?

— Во-первых, я тебя приглашаю, а, кроме того, ты — писатель, а писателю все удобно, если интересно.

На мой вопрос, куда мы идем, кто именинник, Артем ответил:

— Василий Каменский…[134]

Померкли все сомнения и отпали все вопросы: мы идем к Каменскому — последнему российскому футуристу! И одному из самых прославленных и ярких.

Мы шли вдоль бульвара по направлению к Арбату, и Артем рассказывал о футуристах так, словно разговор у нас шел о солдатской и матросской вольнице или о ярмаковых гулебщиках. Они бунтовали, не всегда зная, для чего, но твердо веруя, что нельзя «жить законом, данным Адамом и Евой». И работать стихи нельзя по старым прописям. Говорил он, как всегда скупо, сдержанно и вроде бы не очень заинтересованно. Не зная Артема, можно подумать, что говорит он только для того, чтобы скоротать дорогу. Но я-то немного знал его повадки и его редкий дар говорить немного, а сказать самое главное о человеке. […]

Уже темнело, когда мы добрались до Каменского. Он очень обрадовался Артему, потом внимательно оглядел меня и тоже обрадовался. Это меня удивило, но потом я узнал, что Каменский любил, когда к нему приходили гости.

В комнате было много шкафов с книгами и рукописями в объемистых папках. То, что не вмещали шкафы, громоздилось на шкафах и под ними, за ними и между ними. Каменский собирал все, что имело хоть какое-то отношение к литературе. […]

Каменский положил передо мной чистый лист бумаги.

— Все, кто приходят ко мне, оставляют свои автографы.

— А что писать?.. — смутился я.

— Напиши про Волгу, — подсказал Артем [14].

Из письма Льва Правдина Гайре Веселой

Очень хорошо, что Вы собираете материалы об Артеме.

Мне кажется, он был одним из немногих, которые, если не сознанием, то сердцем понимал многое, что только сейчас делается очевидным.

Все его книги: «Реки огненные». «Гуляй Волга», «Россия, кровью умытая» — это, мне кажется, книги бунтарские. Он не любил благополучия, успокоенности, благодушия и воевал с ними в своих книгах. […]

Я очень стараюсь вспомнить архитектонику его речи. Но одно достоверно: говорил он короткой фразой, пропускал сказуемые и всю словесную шелуху тоже отбрасывал.

Из воспоминаний Виктора Баныкина

Виктор Иванович Баныкин (род. 1916) — прозаик. Родился в Ставрополе-на-Волге. Печататься начал с 1937 г. Автор книг «Рассказы о Чапаеве» (1939), «Фомичевы» (1952) и др.

Тяжко говорить об Артеме Веселом в прошедшем времени. Более двух десятилетий нет среди нас писателя, писателя необыкновенной самобытности, всем своим обликом так похожего на русского заволжского мужика, прадеды которого в незапамятную седую старину породнились с монголами. Нет среди нас волгаря Николая Ивановича Кочкурова, но стоит взять в руки одну из его книг, написанных кровью сердца, как перед очами встает во весь свой могучий рост этот удивительно живой, трогательно простой, душевный человек.

В 1934 году я работал разъездным корреспондентом районной газеты в городе Ставрополе на Волге.

Из края привезли газеты, и я узнал, что человек, создавший «Гуляй Волгу», приехал из Москвы в Самару — на родину свою. И тут уж мне, только-только заболевшему опасным недугом — писательством, никак не удалось совладать с собой… Махнув рукой — была не была — я отправил в Самару с очередной почтовой тройкой свой первый рассказец Артему Веселому.

Ответ пришел недели через три и уже из Москвы. Мой бедный рассказец вдоль и поперек был испещрен пометками, и пометками колючими, но справедливыми. В том же конверте лежало драгоценное письмецо. Оно, как сейчас помню, было написано карандашом — размашистый, крупный почерк. Поразила меня в этом письме покоряющая сердечная простота маститого литератора. Артем Веселый говорил со мной как с равным. Будто я такой же, как и он, литератор, но вдруг, ну, совершенно случайно, написал ерундовый опус (ведь и на старуху бывает проруха).

За зиму получил от Артема Веселого еще пару писем. И начинались они примерно так: «Виктор! Что ты сейчас поделываешь в своем снежном Ставрополе?» А в конце стояло: «Артем». Письма эти меня согревали, радовали, призывали к смелости и дерзости. Но самым ошеломляющим было для меня третье письмо, полученное в апреле: оно, точно стая весенних журавлей прокурлыкало над моей головой, маня в дальние неведомые края. Артем Веселый звал меня в свои сотоварищи. Он замыслил путешествие по Волге на парусной лодке.

Так впервые в мае 1935 года очутился я в Москве.

Впервые увидел Артема Веселого.

Как-то раз, после покупки походного котелка, Артем Иванович привел меня в Книжную лавку писателей.

— Бунин есть? Чтобы только полный? — спросил он продавца.

Когда же собрание сочинений Ивана Бунина (издание Маркса) было упаковано, Артем Иванович сказал:

— Это тебе. Учись у Бунина. Настоящий русский классик.

С тех пор Иван Бунин, как и Чехов, один из любимых моих писателей.

В конце мая наша немногочисленная экспедиция: Артем Веселый, две его дочки и я отплыли из Кинешмы на большой плотовской лодке вниз по матушке по Волге. Весна и лето 1935 года выдались на диво ненастными и холодными. В первый же день нашего путешествия, под вечер, грянула страшная ливневая гроза. Заведя лодку в первый попавшийся заливчик, мы укрылись брезентовой палаткой. Так в лодке, полупромокшие, и заночевали. А утром сушились у трескучего костра, который Артем Иванович разжег одной спичкой, хотя хворост, земля, трава — все вокруг было закапано увесистыми дождинками.

Артем Иванович не терпел схоластических, беспредметных разговоров о литературе, о писательском ремесле. Плывем, бывало, под парусом по самой середине Волги, плывем молча час, другой, любуясь полноводной красавицей, вышедшей из берегов. И вдруг Артем Иванович скажет:

— Ты, Виктор, меньше читай всякие там статейки критической братии… Их поучения ломаного гроша не стоят. Учись у классиков без гувернанток. Я вот зимой как засел за «Тараса Бульбу» — три месяца читал.

Помолчит, умело правя тяжелым навесным рулем, и добавит:

— Восходы, закаты… гроза, шторм — ко всему приглядывайся. Они всегда разные, как люди. И еще — писатель должен всё видеть, всё слышать. Всё, понимаешь?..

Будучи сам писателем зоркого таланта, точного слуха, писателем виртуозно владеющим сочным, пленительным языком нашим русским, Артем Иванович стремился и меня нацелить, как принято теперь говорить, на нехоженый, и такой тернистый путь…

При сильном попутном верховике особенно ходко, словно белокрылая чайка, неслась под парусом наша лодка, с виду такая неуклюжая. Шли всегда по самому стрежню. И под самым носом лодки-птицы ласково журчала голубая волжская вода. Не раз и не два Артем Иванович с завидным мастерством проводил лодку в каком-то там метре, а может и меньше, от бакена. Вот-вот, думаешь, сейчас лодка заденет бортом за тяжелую крестовину бакена. Но нет, пролетела мимо, и бакен уж позади покачивается на беспокойной волне. Меня Артем Иванович тоже приучал к этой удалой волжской сноровке, хотя я вначале и боялся проводить лодку в опасной близости к бакену. Ведь случись такое: с разлета налети лодка на бакен, и не миновать беды. Но Артем Иванович был неумолим:

— Не трусь! Волга не терпит робких!

Еще в Москве, при знакомстве, Артем Иванович сказал:

— Зови меня просто Артемом. И без всяких там «вы».

Но я ослушался. И никак не хотел тут ему подчиниться, хотя Артем Иванович и сердился.

Под Ульяновском мы с неделю жили табором в тишайшей воложке, [протоке] разбив на златых песочках палатку. Как-то в полдень Артем Иванович, стоя спиной к воложке, вязал сеть, сдвинув набекрень большой пушистый заячий малахай, а я жарил на тагане картошку со свининой. И вдруг налетел ветер — порывистый, сильный. Пески закурились, запели. И в какой-то миг сорвало с прикола лодку. Растерялся тут я, закричал:

— Артем, Артем! Смотри, у нас лодку уносит!

Артем Иванович оглянулся … и засмеялся. Весело, заразительно:

— Давно бы так!

А потом в два прыжка подлетел к берегу, шагнул в воду и схватил веревку, свисавшую с носа лодки.

Много всяких бед хлебнули мы во время этого путешествия. Но было много и радостного.

На всю жизнь всем сердцем полюбил я Артема Веселого — писателя и человека…

1961 г. [15]

Из воспоминаний Николая Абалкина

Николай Александрович Абалкин (р. 1906). Родился в Самаре. Журналист, театровед.

Артем Веселый зашел в редакцию «Волжской коммуны» […]

Высокий, могучий, медно-красный, словно насквозь прокаленный солнцем, он взахлеб жил Волгой. И эту волжскую настроенность души своей (незадолго перед этим вышла его певучая «Гуляй Волга») ему не хотелось сбивать литературной изысканностью речи столичного писателя, заглянувшего в редакцию провинциальной газеты.

Да и по виду своему не очень-то он был похож на служителя муз. В светлой чесучевой косоворотке с вышитыми голубыми васильками на расстегнутом вороте он походил скорее на крепко скроенною мастерового человека, вышедшего прогуляться в воскресный день. А еще больше, пожалуй, походил он на волжского богатыря-крючника, который взвалив на спину тяжелейший многопудовый груз, может играючи сбежать по прогибающимся сходням с баржи на берег…

В тот спокойный летний день, казалось, ему не было никаких дел до литературы. Вот он берет у меня со стола «Литературную газету», разворачивает ее, взглядывает на заголовки статей и сразу же дает свой нелестный комментарий:

— Как на базаре!.. Толкаются, ругаются, наступают друг другу на ноги…

Отмежевавшись от этих шумных литературных баталий, он складывает газету и приглашает к себе в гости:

— Заглядывай в мой вигвам!.. Уха будет!..

«Вигвам» Артема — старая, видавшая виды палатка, разбитая на песчаном волжском берегу напротив Куйбышева. В тот год не спеша спускался он на простой рыбацкой лодке из Кинешмы в Астрахань с двумя своими дочурками, бойкими, жизнерадостными пионерками Гайрой и Фантой.

Для Веселых нашлось бы, конечно, место и в гостинице, но они дали твердый зарок: за всю поездку ни одного дня под крышей…

Закончив пораньше свои редакционные дела, мы, уже под вечер, отправились на лодке в гости к Артему… Еще издали обнаружили на пустынном берегу лагерь Веселых. На высоких тонких кольях были развешаны сети […]

В палатке нашлось место для всех. Можно было немного подремать перед рыбалкой.

И вот уже лагерь притих…

В предрассветный, еще неясный час Артем […] заглянул в палатку и осторожно, чтобы не разбудить девочек, шепнул:

— Волна легла.

Это был для нас сигнал подъема.

В тишине мы забираем сети и заходим в прохладную воду: ловись рыбка большая и малая…

Вот уже закончен первый заброд, и первая добыча в наших руках. […]

О многом было переговорено у костра Артема! О книгах, написанных и не написанных, о современниках и классиках, замыслах на будущее и о делах самых ближайших…

Еще два месяца будут спускаться Веселые на своей лодке вниз по Волге. А сейчас хорошо бы подбиться к плотам, которые не сегодня-завтра пройдут мимо Куйбышева, и побыть дня три-четыре вместе с плотовщиками, добраться вместе с ними до Хвалынска.

— А зачем это? — спрашиваю я Артема.

— Может, словечко какое услышу, — отвечает он.

Ради одного слова для будущей книги собирался писатель провести несколько дней на плоту.

Ответ Артема запомнился на всю жизнь. Писатель сказал о самом важном — о народных истоках своего творчества [16].

Из воспоминаний Федора Попова

В 1936 или 1937 году, когда я был в Москве, у меня с Артемом зашел разговор о подхалимстве, о том, как некоторые критики быстро меняют свои оценки в зависимости от конъюнктуры, от мнения высокопоставленных лиц.

Артем с большим сарказмом рассказал мне несколько случаев, относящихся к теме разговора, из практики некоторых московских писателей. Фамилии писателей и сущность этих случаев я сейчас не помню. Артем сказал, что задумал рассказ на эту тему.

В областном городе местный драматург написал пьесу, которая была принята к постановке. На премьеру собрались главным образом писатели, критики, а также всякая окололитературная публика.

Сидевший в ложе первый секретарь обкома хмуро смотрел на сцену. Когда кончился первый акт, секретарь с недовольным выражением лица покинул ложу.

Все решили, что пьеса секретарю не нравится, и в зале не раздалось ни единого хлопка.

Во время антракта в фойе критики и многочисленные знакомые автора пьесы старательно его обходили.

Начался второй акт.

Во время антракта секретарю доложили о выполнении плана хлебозаготовок — и его настроение изменилось. Он улыбался, один раз по ходу пьесы бросил одобрительную реплику, а когда кончилось действие, стал громко аплодировать. Разумеется, публика устроила овацию. В антракте автор был окружен плотной стеной знакомых и поклонников, которые выражали ему свое восхищение.

Вот приблизительное содержание рассказа «Улыбка первого секретаря». Конечно, я не в состоянии вспомнить точные выражения Артема, у него это выходило очень хорошо.

Как-то в 37-м пришел к Артему на улицу Горького. У него на столе пачка общих тетрадей в коленкоровых переплетах. «Вот, говорит, собрал, хочу отнести к матери — мало ли что… Тут есть неопубликованное».

В другой раз приехал в Москву, позвонил. Мужской голос стал настойчиво допрашивать; кто да откуда. Ну, я и повесил трубку, догадался, что его нет. Время было такое… [17]

Из воспоминаний Александра Аборского

Александр Иванович Аборский (род. 1911), журналист, писатель, автор книг «На Мургабе» (1940), «Каракумское лето» (1962) и других.

Летом 1936 года Артема Веселого пригласили в Ашхабад писать сценарий о борьбе с басмачеством. […]

Я работал тогда в городе Мары уполномоченным в Союзе писателей по области. Получил из Ашхабада задание: встретить Артема Ивановича и помогать ему в течение нескольких дней. […]

Встреча с именитым москвичом вызвала жгучий интерес и, не скрою, чувство робости. Еще бы: я, начинающий литератор, вчерашний железнодорожник, а тут — а тут сам Артем Веселый!.. Он приехал на три дня, устроился в скромном номере гостиницы на Хорасанской, близ вокзала, но в номере не засиживался, только ночевал.

Его здесь занимало многое. Природа оазиса, быт простого народа, следы исторического прошлого, в первую очередь — период вхождения Туркмении в состав России, битвы гражданской войны и начальный период социалистического строительства. Он ведет беседы с людьми, тому же посвящены и наши экскурсии по оазису с утра до ночи.

Не мог Артем Иванович миновать и древнего Мерва, куда мы с ним прибыли с утра и где бродили до полудня по развалинам двухтысячелетнего города. […]

В окрестностях Байрам-Али заглянули в одну колхозную бригаду. Зеленое море хлопчатника, круглоголовые кибитки, шумная детвора плещется в арыке, мужики что-то везут на арбах, запряженными осликами, женщины валяют кошмы, смачивая их арычной водой. […] Здесь, пожалуй, уместно сделать небольшое отступление, и мы забежим вперед на тридцать лет. Где-то в начале шестидесятых годов группа писателей России гостит в Туркмении […]

Приезжали и в древний Мерв. Мне довелось с поэтом Михаилом Дудиным осматривать те же самые места, которые некогда посещал Артем Веселый. Я вспомнил об этом, и Михаил Александрович был приятно удивлен таким «совпадением»…

— А знаешь, ведь это замечательный писатель, революционер, комиссар. Ушел без времени… и не по своей вине.

Значительно позже, уже в семидесятых годах, мы прочитали стихотворение Дудина с подзаголовком «Памяти Артема Веселого».

… Но вернемся в середину тридцатых, в центр Мургабской долины. Времени мало. У гостя истекает срок командировки, пора на вокзал к скорому поезду Москва — Ашхабад.

В вагоне он сожалеет, что не съездили мы в деревню Шортепе к моему другу народному шахиру Ата Салиху. И о Кушке […]

Три дня пролетели, будто три часа, но остался от этой встречи след неизгладимый [18].

Из воспоминаний Николая Любимова

Николай Михайлович Любимов (1912–1992) — в начале 30-х годов молодой литератор, впоследствии известный переводчик Рабле, Сервантеса, Пруста и других европейских писателей. В 1934 году был выслан органами НКВД в Архангельск. Работая в местной газете, Любимов подружился с Глебом Алексеевым, приехавшим на Север в составе бригады писателей. Впоследствии тот познакомил его с Артемом Веселым.

Мне нравятся прозаики и поэты, которые нравятся Воронскому: Сергей Есенин, Алексей Толстой, Сергей Клычков, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, Артем Веселый […]

Псевдоним, который взял себе Николай Иванович Кочкуров, — Артем Веселый, — можно было воспринять как горькую его насмешку над самим собой и над его трагической эпопеей «Россия, кровью умытая»… Угрюмец, молчун… Все думает, опустив наголо остриженную голову, какую-то хмурую думу. По виду совсем не писатель. Одевается по-рабочему скромно и просто. Черты лица — в самой своей грубости — благородные, свидетельствующие о том, что он не из охлоса, а из плебса, не из черни, а из народа. Я тогда не знал, что Артем (имя, которое он сам себе дал, к нему приросло: все давным-давно забыли, что во святом крещении он — Николай, и называли его не иначе как «Артем») — сын волжского грузчика, но я сразу почувствовал в нем волжанина с азиатчинкой в крови: на это указывал разрез глаз и непокорное их выражение. Артема легко было себе представить на одном из Стенькиных устругов…

Да, по виду, в отличие от хозяина дома[135], вовсе не писатель. Но только глянешь в строгие, нелгущие его глаза, и сразу скажешь себе, что это — человек необыкновенный, Богом отмеченный, что он наделен каким-то особенным даром и нелегкой судьбой…

1970 г. [19]

Михаил ДУДИН

ПЕСНЯ МОИМ КОМИССАРАМ

Памяти Артема ВЕСЕЛОГО

[…] Как же так получается? — Воем

Огласило полярную тьму.

Комиссаров моих под конвоем

По этапу ведут в Колыму.

Как же так получается? — Жаром

До травы растопило снега.

Справедливость моих комиссаров —

От погибели на два шага.

Как же так получается? — Рано

На рассвете прицельным огнем

В комиссаров стреляют, а рана

Остается на сердце моем.

Остается на сердце народа

Неизбывного горя печать.

Но хлебнувшая правды природа

Не умеет, не может молчать.

Лобовые встречая удары

В рукопашном открытом бою,

Комиссары мои, комиссары

Проглядели погибель свою. […] [20]

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В последние 15 лет книг Артема Веселого не издают.

Почему?

«Как вы думаете, почему сейчас не издают „Россию, кровью умытую“?» — такой вопрос, по нашей просьбе, задала своим студентам Галина Григорьевна Кравченко, ныне профессор, преподаватель русской литературы Камчатского университета, в прошлом — аспирантка Ленинградского университета, в 1975 году защитившая кандидатскую диссертацию по творчеству Артема Веселого.

Из ответов студентов:

«Сейчас вообще мало говорят о Первой мировой войне и о войне Гражданской, считая, что этот период не столь значителен в истории нашего государства».

«Наверное, издатели думают, что эта книга сегодня не актуальна; издают любовные романы, занимательные детективы» («такое мнение у многих», — комментирует Галина Григорьевна).

«Не печатают, потому что очень актуальны проблемы, поставленные Артемом Веселым» [1].

Литературный критик Михаил Золотоносов пишет в аналитической статье «В огне броду нет»:

«Фраза, ставшая знаменитой благодаря кинофильму Глеба Панфилова, на самом деле взята из рассказа Артема Веселого „Дикое сердце“ (1924) — одного из самых экспрессивных изображений гражданской войны. Только кто об этом помнит? Судьба и проза Артема Веселого оказались отодвинутыми на второй план, их закрыли литературные феномены 1920–1930-х годов, нынче более модные.

Налицо историческая несправедливость, которая объясняется спецификой культурной парадигмы последнего десятилетия. […]

Пролетарий по происхождению, сын крючника из Самары; тяжелое детство, нужда, изнурительный труд, атмосфера социального низа, в которой не мог не родиться протест и стихийная ненависть к старому миру; членство в партии большевиков с марта 1917 года; работа партийным пропагандистом на фронтах и в газетах; участие в боях с казаками, белочехами, деникинцами — все нынче работает против него…» [2]

Подзаголовок статьи: «Заметки к 100-летию писателя Артема Веселого». Насколько нам известно, из центральных газет только «Московские новости» отметили эту дату.

Журналистка Татьяна Сергеева регулярно публикует в «Московской правде» материалы о терроре сталинского времени; с марта 1997 года ведет рубрику «Возвращенные имена», где сообщаются «сведения о реабилитированных жертвах политических репрессий, подвергнутых таковым на территории Москвы с 25 октября (7 ноября) 1917 года».

Весной 2000 года она напечатала в газете очерк об Артеме Веселом [3].

«В сентябре прошлого года исполнилось 100 лет со дня рождения Артема Веселого, автора замечательной книги „Россия, кровью умытая“, — пишет Татьяна Сергеева. — Юбилейную дату мы прошли, не вспомнив о ней. Впрочем, это характерная черта переживаемого нами периода: нежелание знать и размышлять.

Книг Артема Веселого в последние годы не издают.

Но в переломные моменты новейшей отечественной истории, когда призрак смуты, гражданской войны возникает грозно на горизонте, словно бы сами собой являются в общественном сознании, страшные огненные слова — „Россия, кровью умытая“…»

ПРИМЕЧАНИЯ

I

«СО ВСЕМ ПЫЛОМ И ЖАРОМ МОЛОДОСТИ»

1 Личный архив Артема Веселого, находящийся в частном владении. Далее: Архив Артема Веселого.

2 Артем Веселый. Мои лучшие страницы. [Харьков. 1927]. С. 23.

3 Артем Веселый. Воспоминания о Валериане Владимировиче Куйбышеве. // 30 дней., М., № 1.

4 Шестаков К. И. Мой родной город. Записки старожила. Самара, 1990. С. 127.

5 Архив Артема Веселого.

6 Там же.

7 Н. К. Депутат Алеха. // Маяк коммуны. Севастополь. 1922. 16 июня.

8 Н. Кочкуров. Деревенские впечатления. // Приволжская правда. Самара. 1917. 17, 24 сентября; 1, 19 октября.

9 Артем Веселый. Пирующая весна. / Харьков/ 1929. С. 549.

10 Архив Артема Веселого.

11 Н. Кочкуров. На фронте. // Солдат, рабочий и крестьянин. Самара. 1918. 15 марта.

12 Н. Кочкуров. В дороге. Там же. 10 марта.

13 Колумб /Н. Кочкуров/. Во власти бандитов. // Солдат, рабочий и крестьянин. 1918. 22 мая.; Деревенские кулаки и Дутов. // Там же. 25 мая.; Н. Кочкуров. С фронта (от нашего корреспондента). Там же. 29 мая.

14 Н. Кочкуров. Бой под Самарой. // «Приволжская правда». Самара. 1918. 8 октября.

15 Архив Артема Веселого.

16 Ф. Г. Попов. Некоторые неизвестные факты из биографии Артема Веселого. Машинопись. // Архив Артема Веселого.

17 Там же.

18 В. Н. Журчалкин. Воспоминания. // Знамя труда. Мелекесс. 1991. 29 октября.

19 Н. Кочкуров. Черные дни. (Деревенский рассказ) // Знамя коммунизма. 1919. 12 января.

20 Ф. Г. Попов. Некоторые неизвестные факты из биографии Артема Веселого. Машинопись // Архив Артема Веселого.

21 Невеселов. Мятеж в Ставропольском районе. // Коммуна. Самара. 1919. 21 марта.; Ив. Кукушкин. К ликвидации Ставропольского мятежа. // Там же. 23 марта.

22 См. Красный листок. Самара. 1919. №№ 1, 3, 6, 8, 11, 13, 15, 16, 19, 20, 45, 46; Невеселов Год назад под Липягми. // Там же. 6 июня. № 47.

23 Н. Кочкуров. Подвиги советских работников коммунистов провинции. // Коммуна. 1919. 5 июля.

САМОБЫТНЫЙ ТАЛАНТ

1 А. И. Хватов. Страницы творческой биографии писателя. // В кн.: Артем Веселый. Избранная проза. Л. Лениздат. 1983. С. 542.

2 Сергей Норильский. Оттачивать перо он начал в «Коммунаре». К столетию со дня рождения Артема Веселого. // Коммунар. Тула. 1999. 30 сентября.

3 Там же.

4 Красный Лапоть. [К. Кочкуров]. Мятеж. // Пролетарское строительство. Тула. 1920. № 8.

5 Анатолий Глебов. Молодой Артем. // Новый мир. 1963. № 11. С. 192.

6 Там же. С. 193.

7 Там же. С. 192.

8 Павел Максимов. Воспоминания // Машинопись. Архив Артема Веселого.

АГИТПОЕЗД «КРАСНЫЙ КАЗАК».

ГАЗЕТА «ГУДОК»

1 Отношения Казачьего отдела ВЦИКа в разные организации. ГАРФ (бывш. ЦГАОР). Ф. 1235. Казачий отдел. Оп. 84. Ед. 13. Лл. 10, 11, 13, 14, 16.

2 В. П. Толстой. Советская монументальная живопись. М. 1958. С. 193.

3 Газета «Красное Черноморье». Орган ревкома и парткома г. Новороссийска и политотдела 22 дивизии. 1920. 15 марта.

4 Невеселый [Н. Кочкуров] По следам белых // Красный казак. 1920. 20 апреля; Невеселый. Борьба до конца! // Красный казак. 15 мая; Невеселый. В горах. // Красный казак. 28 мая.

5 Там же. 23 апреля.

6 Артем Веселый. Потоков рожденье // Литературная газета. 1934. 26 декабря.

7 Анатолий Глебов. Молодой Артем. // Новый мир. 1963. № 11.

8 Н. Кочкуров. «Устный Гудок» в Александровских мастерских. // Гудок. 6 января.

9 О. Точеный. Особняк на Воздвиженке. // Литературная Россия, 1979. 22 июня.

10 Анатолий Глебов. Указ. соч. С. 195

11 «Коммуна». Самара, 1921. 12, 16, 19 февраля.

12 Архив Артема Веселого.

13 Там же.

«ФРИНИНА ГАЗЕТА»

1 Копии писем Артема Веселого Фрине Исааковне Меерзон хранятся в личном архиве писателя.

2 Артем Веселый. Мы. Драматические картины. // Красная Новь. Москва. 1921. № 3. Октябрь.

3 Бухарин Н. И., Преображенский Е. А. Азбука коммунизма. Популярное объяснение программы РКП(б). Пг. Госиздат. 1920.

«РЕКИ ОГНЕННЫЕ»

1 Архив Артема Веселого.

2 Газета «Красный Черноморский флот». (Орган политуправления Реввоенсовета Черноморского флота). Севастополь. 1922. 22 нюня.

3 Артем Веселый. Потоков рожденье. // Литературная газета. 1934. 26 декабря.

4 А. Лежнев. О группе пролетарских писателей «Перевал». // Красная Новь. 1925. № 3.

5 РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1 Ед 2671.

6 В. Вишневский. «Хулиганы революции». // Красный Балтийский флот. 1923. 15 февраля.

7 Павел Максимов. Встречи и разговоры с Артемом Веселым. // Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

8 Архив Артема Веселого.

9 Там же.

НА ВОЗДВИЖЕНКЕ

1 В. А. Светозаров. Воспоминания. Машинопись. // Архив Артема Веселого.

2 Артем Веселый. Реки огненные. // Молодая гвардия. 1923. № 1.

3 Артем Веселый. Морозной ночью. // Правда. 1922. 1 января. Первая получка. // Юный коммунист. 1022. № 15–16, сентябрь-октябрь. Счастливый день. // Рабочая Москва. 1922. 3 декабря; На морской учебе. // Юный коммунист. 1922. № 17–18, декабрь.

4 Известия, 1922. 22 октября.

5 Александр Жаров. Осколки воспоминаний. // Молодогвардеец. Трехлетие Группы писателей «Молодой гвардии». М. 1925.

6 Ив. Рахилло. Ты помнишь, товарищ… Воспоминания о Михаиле Светлове. М. 1973. С. 96.

7 А. Жаров. Письмо Б. В. Никановичу от 20 февраля 1971 г. (копия). Архив Артема Веселого.

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

1 Артем Веселый. На заре туманной юности. // Октябрь. Кн. I.

2 А. Лежнев. О группе пролетарских писателей «Перевал». // Красная новь. 1925. № 3.

3 А. Костерин. «Слово должно сверкать». Об Артеме Веселом. // Новый мир. 1963. № 11.

4 Б. И. Пуришев. Брюсовский институт. (Из «Воспоминаний старого москвича»), // Археографический ежегодник. 1997. М. 1997.

5 Архив МГУ. Фонд Канцелярии по студенческим делам 1-го МГУ. Д. № 683. Л. 3.

6 Ив. Рахилло. Ты помнишь, товарищ… Воспоминания о Михаиле Светлове. М. 1973. С. 97.

7 А. Смирнова-Козлова. Валерий Брюсов и брюсовцы. // Огонек. 1981. № 38. Сентябрь.

8 Петр Чихачев. Труженик. // Наш современник. 1965. № 1.

9 А. Костерин. «Слово должно сверкать». Об Артеме Веселом // Новый мир. 1963. № 11.

10 См. Исторический архив. 1961. № 3.

11 См. сноску 7.

12 РГАЛИ. ВЛХИ. Личное дело Артема Веселого. Ф. 596. Оп. 1. Ед. 225. Л. 3.

13 Исторический архив. 1961. № 3.

14 РГАЛИ. ВЛХИ. Личное дело Артема Веселого. Ф. 5 %. Оп. 1. Ед. 225. Л. 1.

15 Н. Крути. Артем Веселый. // Молодая гвардия. 1925. № 1.

16 РГАЛИ. Ф. 596. Ед. 225. Л. 6.

17 Г. К. Федоров. Письмо Заяре Веселой 22 марта 1957 г. Архив Артема Веселого.

ПОКРОВКА, 3

1 Архив Артема Веселого.

2 Там же.

3 В. Герасимова. Общежитие группы «Молодая Гвардия». // Вопросы литературы. 1965. № 5.

ЛИТЕРАТУРНАЯ СРЕДА

1 П. Х. Максимов. Памятные встречи. Ростов/Д. 1978. С. 105.

2 Артем Веселый. Вольница. Буй. Крыло изстокрылья. Праздничек. // ЛЕФ. 1924. Кн. 1. Артем Веселый. Страна родная (крыло романа). // ЛЕФ. 1925. Кн. 3.

3 О. Миненко-Орловская. Мандат Артема Веселого. // Новый мир. 1963. № 11.

4 Пакентрейгер С. Дикое перо. Артем Веселый. // Печать и Революция. 1926. Кн. 5.

5 Артем Веселый. Большой запев. Сборник. М. ГИЗ. 1927.

6 Ольга Миненко-Орловская. Артем Веселый. // Волга. Литературно-художественный альманах. Куйбышевское книжное изд-во. 1960. № 21. С.102–104.

7 После передачи Е. Ф. Никитиной своего архива в Литературный музей, этот материал получил шифр: Ф. 357. Оп. 1. Ед. 339. Лл. 3–5.

8 Е. Ф. Никитина. Артем Веселый. Тематика. Композиция. Стиль. // В кн.: Е. Ф. Никитина и С. В. Шувалов. Беллетристы-современники. Статьи и исследования. IV / Веселый. Шолохов. Никифоров. Парфенов. Чапыгин. М. Никитинские субботники. 1931. С. 42.

9 А. Крученых. «Заумный язык» у: Сейфуллиной, Вс. Иванова, Леонова, Бабеля, И. Сельвинского, А. Веселого и др. М. Всероссийский Союз поэтов. 1925. С. 50–52.

10 А. Крученых. 15 лет русского футуризма. М.: Изд. Всероссийского Союза Поэтов. 1928. С.5.

11 «Неизданный Хлебников» Изд. «Группы друзей Хлебникова». На правах рукописи. В продажу не поступает. Вып. I–XXX. М. 1928–1934.

12 А. Крученых. 15 лет… С. 18.

13 Правдин Л. Н. Всего пять встреч. Рукопись. // Архив Артема Веселого.

14 П. Х. Максимов. Памятные встречи. С. 105.

«ДИКОЕ СЕРДЦЕ»

1 Цитаты даны по изданию: Артем Веселый. Дикое сердце. М.-Л. Земля и фабрика. [1926].

2 Александр Гербстман. Артем Веселый. Дикое сердце. // Советский Юг. Ростов/Д. 1926. 26 февраля.

3 И. Крути. Артем Веселый. // Молодая Гвардия. 1926. № 1.

4 Б. [Бронислав (Владимир) Сосинский] // Воля России. [Париж.] 1928. № 3.

«СТРАНА РОДНАЯ»

1 Запись рассказа МН. Пискаловой. Архив Артема Веселого.

2 Артем Веселый. РГАЛИ. Ф. 1683. Оп. 1. Ед. 2. Лл. 1–2.

3 Г. Григорьев. Плющиха — Устъ-Илим. Страницы жизни издателя. // Литературная газета. 1968. 17 апреля.

4 Архив Артема Веселого.

5 Д. Горбов. Итоги литературного года. // Новый мир. 1925. № 12.

6 К. Локс. Артем Веселый. Страна родная. // Новый мир. 1926. № 7.

7 РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 3. Ед. 172. Лл. 1–4.

8 Там же. Л. 4/об.

9 «Металлист за книгой». № 19. (Приложение к журналу «Ленинградский металлист». 1926. № 17. 10 сентября).

«БОСАЯ ПРАВДА»

1 Вячеслав Костиков. Блеск и нищета номенклатуры. // Огонек. 1989. № 1.

2 РГАСПИ. Ф. 81. Оп. З.Д. 98. Л. 1.

3 Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., Международный Фонд «Демократия». 2002. С. 112.

4 Там же. С.745.

5 Ил. Вардин. О правде однобокой и слепой. // Молодая Гвардия. 1929. № 10.

6 Молодая Гвардия. 1930. № 1.

7 Архив Артема Веселого.

8 А. Фадеев. Об одной хулиганской выходке. // Литературная газета. 1930. 3 февраля.

9 Лев Колодный. История одного посвящения. Неизвестная переписка М. Шолохова. // Знамя. 1987. № 10.

10 «Воля России». [Париж] 1929. кн. V–VI.

«ПИРУЮЩАЯ ВЕСНА»

1 Артем Веселый. Пирующая весна. /Харьков. 1929/. С. 321.

ВОЛЖСКАЯ ДЕРЕВНЯ

1 Артем Веселый. «Волжская деревня». // Правда. 1923, 17 февраля.

2 А. Костерин. Воспоминания. // Архив Артема Веселого.

3 Артем Веселый. По колхозам Поволжья. Выходцы. // Известия. 1930. 10 апреля.

4 М. Чарный. Незабываемый Артем. // Москва. 1965. № 11.

5 О. Миненко-Орловская. Об Артеме Веселом. Воспоминания. // Машинопись. Архив Артема Веселого.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

1 А. Глебов. Молодой Артем. // Новый мир. 1963. № 11.

2 А. М. Горький. Письмо С. А. Обрадовичу. 1 августа 1927. // Литературная газета. 1967. 7 июня.

3 Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., Издательство Академии Наук СССР, 1963. С. 527.

4 Там же. С. 528.

5 Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 г.г. М. Международный Фонд «Демократия». 2002. С. 130.

6 Р. Корн. Вешенская, у Михаила Шолохова // Известия. Вечерний выпуск. 1964. 15 сентября.

7 Копии писем семьи М. К. Клейменовой переданы ею в архив Артема Веселого.

8 ИМЛИ. ПГ-рл 21 а/1/348.

9 Там же. ПГ-рл 21 а/1/362.

10 Там же. ПГ-рл 21 а/1/363.

11 Архив Артема Веселого.

12 М. Горький и советская печать. Кн.1. (Архив А. М. Горького. Т. Х). М.: Наука. 1964. С.298.

13 См.: Литературное наследство. Т. 70. М.: Наука. 1963. С. 244.

14 Архив Артема Веселого.

15 Переписка Артема Веселого с М. Горьким хранится в архиве Артема Веселого.

16 М. Горький. О литературе. Литературно-критические статьи. М. Советский писатель. 1953. С. 731.

17 Архив Артема Веселого.

«Я ЛЮБЛЮ ТЕАТР»

1 Анатолий Глебов. Молодой Артем. // Новый мир. 1963. № 11.

2 Артем Веселый. Ответ на анкету редакции журнала. // Театр и драматургия. 1933. № 2–3.

3 Анатолий Глебов. Указ. соч.

4 См. сноска 2.

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ — ЧИТАТЕЛЬ

1 Валерия Герасимова. «Мы — „Молодая гвардия“». // Литературная газета. 1962. 24 мая.

2 А. Костерин. «Слово должно сверкать». // Новый мир. 1963. № 11.

3 Борисенко И. Авантюристы в гражданской войне на Северном Кавказе в 1918 г. Ростов/Д. 1930.

4 «Смена». 1935. № 11.

5 См. Из творческого наследия советских писателей. Литературное наследство. Т. 74. М., «Наука». 1965. С. 528–529.

«РОССИЯ, КРОВЬЮ УМЫТАЯ»

1 Лежнев И. Недра. Книга десятая. М.: Недра. 1927. // Печать и революция. 1927. № 2.

2 П. Н. Милюков. Очерки по истории русской культуры. В 3-х томах. Т. 2, ч. 1. М.: 1994. С. 389.

3 Артем Веселый. Валериан Владимирович Куйбышев. Воспоминания. // Журнал «30 дней». М.: 1935. № 1. Январь.

4 См. Книжные новости. 1936. № 1.

5 Фабиан Гарин. Работая над историческими романами… // Новые книги. 1963. № 7.

6 Чарный М. Певец партизанской стихии. М. 1933.

7 В. Скобелев. Артем Веселый. Очерк жизни и творчества. Куйбышев. Куйбышевское книжное издательство. 1974. С. 181.

8 Архив Артема Веселого.

«ГУЛЯЙ ВОЛГА»

1 Артем Веселый. Стенограмма выступления на литобъединении журнала «Смена». 1935. Сентябрь. (Далее: Стенограмма выступления…) // Архив Артема Веселого.

2 П. Максимов. Подвижник яркого художественного слова. (Встречи и разговоры с Артемом Веселым). Машинопись. // Архив Артема Веселого.

3 Стенограмма выступления…

4 Архив Артема Веселого.

5 А. Антонов. Штурм истории. Машинопись статьи. // РГАЛИ. Ф. 2235. Оп. 1. Ед. 27. [1934].

ДОРОГОЙ ПОДАРОК

1 Аркадий Троепольский. Артем Веселый в Ульяновске. // Пролетарский путь. Ульяновск. 1935. 21 июня.

2 Л. Н. Правдин. Всего пять встреч. Авторская рукопись. [1980]. // Архив Артема Веселого.

3 Стенограмма выступления…

4 Н. Абалкин. У костра Артема. // Волжская коммуна. Куйбышев. 1935. 8 июля.

5 См. сноску 3.

6 Дневник Нины Костериной. М.: Детгиз. 1964.

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

1 Артем Веселый. Под знаменами поэзии. // Журнал «30 дней». Москва. 1927. № 5.

2 Б. Л. От «Босой правды» к «Умытому ландышу». // Комсомольская правда. 1930. 19 января.

3 Артем Веселый. В клещах беды. // Красная новь. 1934. № 8.

ЧАСТУШКИ

1 Лидия Либединская. Зеленая лампа. М. Советский писатель. 1966. С. 60–61.

2 Б. А-л [Аннибал]. У Артема Веселого. // Книжные новости. 1936. № 1. 10 января.

3 Алексей Костерин. «Слово должно сверкать». // Новый мир. 1963. № 11.

4 В. Семенов. Долой литераторов-сверхчеловеков. // Литературная газета. 1935. 12 января.

5 В. М. Сидельников. Писатель и народная поэзия. М.: Современник. 1974. С. 49.

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

1 Чичеров В. Подделка. // Литературная газета. 1937. 10 января.

2 Р. Шпунт. Клеветническая книга. О романе Артема Веселого «Россия, кровью умытая». // Комсомольская правда. 1937. 17 мая.

3 Лубянка. Сталин и Главное управление Госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы внешних органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М., Международный Фонд «Демократия». Издательство «Материк», 2004. С. 215.

4 Партархив Института истории партии МК КПСС. Материалы проверки по архивно-следственному делу № 962069 (р. 4412). Т. 2. 10.02.1959.

5 Архив Артема Веселого.

6 См.: Александр Витковский. Вверх по лестнице, ведущий в ад. // СБ. Журнал Министерства безопасности России. 1992. С. 77–78.

II

«ПО ВНОВЬ ОТКРЫВШИМСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ»

1 Указ КГБ при Совете Министров СССР № 108/сс от 24 августа 1955 г.

2 Архив ИМЭЛС. Секретный архив. Инвент. № 2178. Дело Кочкурова Николая Ивановича (Артем Веселый). Оп. 17. Ф. 589. Дело № 165–2178. Лл. 10–13, 17, 18.

3 Расстрельные списки. Москва, 1937–1941. «Коммунарка», Бутово. Книга памяти жертв политических репрессий. М., Общество «Мемориал». Издательство «Звенья». 2000.

НАЧАЛО ПЕРЕМЕН

1 Архив Артема Веселого.

2 Там же.

3 Там же.

4 В. Друзин. Страницы героической борьбы. // Литературная газета. 1956. 13 декабря.

5 «Сорок лет советской литературы». Передовая статья. // Литературная газета. 1957. 24 октября.

6 Молодая Гвардия. 1957. № 2.

7 А. Макаров. «Разговор по поводу…» // Знамя. 1958. № 4.

8 Литературная газета. 1958. 24 апреля.

9 Ф. Власов. Неоправданные восторги. // Литература и жизнь 1958.25 мая.

10 Копия письма в архиве Артема Веселого.

СТАРЫЙ ДРУГ

1 Письма М. О. Пантюхова хранятся в архиве Артема Веселого.

БРАТ

1 Письма Л. Н. Борисевича хранятся в архиве Артема Веселого.

АРХИВ

1 Вяч. Полонский. Артем Веселый. // Артем Веселый. Пирующая весна. Харьков. Пролетарий. 1929. С. 27.

2 П. Максимов. Память сердца. // Дон. 1967. № 3.

3 Архив Артема Веселого.

4 См.: «Новый мир». 1988. № 5.

5 Н. В. Гоголь. Книга всякой всячины, или подручная энциклопедия. Полное собрание сочинений. М.: Академия наук СССР. 1952. Т. IX. С. 495.

ПОИСКИ СПРЯТАННЫХ РУКОПИСЕЙ

1 Анатолий Копейкин. Иные господа теперь гуляют здесь… // Русская мысль. Париж. 1984. 20 декабря.

2 Игнаций Шенфельд. Об Артеме Веселом и писательских дачах в Переделкино. // Русская мысль. Париж. 1985. 28 марта.

3 Владимир Карпов. Жили-были писатели в Переделкино. М. Вече. 2002. С. 179.

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

1 Архив Артема Веселого.

2 Там же.

3 Вячеслав Полонский. Артем Веселый. // Артем Веселый. Пирующая весна. [Харьков]. Издательство «Пролетарий». 1929. С. 5.

4 Архив Артема Веселого.

5 Там же.

6 Там же.

III

ПИСЬМА

1 РГАЛИ. Ф. 216. Оп. 2. Ед. 5.Л. 1.

2 Там же. Ф. 1328. Оп. 1. Ед.67.Л. 5.

3 Там же. Л. 9.

4 Там же. Л. 10.

5 Там же. Л. 6.

6 Архив Артема Веселого.

7 РГАЛИ. Ф. 625. Оп. 2 Ед. 2. Л. 25.

8 Там же. Л. 24.

9 РГАЛИ. Ф. 1892. Оп. 2.Л.2.

10 РГАЛИ. Ф. 246. Оп. 1. Ед. 23. Л. 1.

11 Архив Артема Веселого.

12 РГАЛИ. Ф. 1683. Оп. 1. Ед. 15. Лл. 13.

13 В. Иванов-Паймен и Л. Финк. Наш Виктор Багров // В кн. Виктор Багров. Стихи и поэмы. Куйбышев. 1969.

14 Е. Говор. «Живу будущим…» // Семья и школа. 1988. № 4.

ВОСПОМИНАНИЯ

1 См. журнал «30 дней». 1927. № 5.

2 Людмила Борисевич. Воспоминания об Артеме Веселом. (Из семейного архива). Публикация Елены Говор. // Волга. 1990. № 3.

3 Фанта Артемовна Веселая. Об отце. Авторский компьютерный набор. Архив Артема Веселого.

4 И. И. Подвойский. Он верил в народ. // Новый мир. 1963. № 11.

5 О. Миненко-Орловская. Мандат Артема Веселого. // Там же.

6 П. Максимов. Воспоминания. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

7 Сергей Бондарин. Разговор со сверстником. // Наш современник. 1962. № 5.

8 А. Костерин. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого. См. также: А. Костерин. «Слово должно сверкать». // Новый мир. 1963. № 11.

9 М. Чарный. Незабываемый Артем. // Москва. 1965. № 11.

10 А. В. Перегудов. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

11 Григорий Григорьев. Встречи с Артемом Веселым. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

12 Даниил Даран. Авторская рукопись. Архив Артема Веселого.

13 Иван Молчанов. Архив Артема Веселого.

14 Лев Правдин. Всего пять встреч. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

15 Виктор Баныкин. Артем Веселый. Странички воспоминаний. Авторская машинопись. Архив Артема Веселого.

16 Николай Абалкин. У костра Артема. Страницы будущей книги. // Театр. 1965. № 1.

17 Федор Попов. Авторская рукопись. Архив Артема Веселого.

18 Александр Аборский. Воспоминания. // Марыйская правда. Ашхабад. 1984. 10 апреля.

19 Н. М. Любимов. «Неувядаемый цвет». Книга воспоминаний. М.: Языки русской культуры 2000. Т. II. С. 118–119.

20 Михаил Дудин. Песня моим комиссарам. // Литературная Россия. 1963. 18 декабря.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1 Архив Артема Веселого.

2 Михаил Золотоносов. В огне броду нет. // Московские новости. 1999. 28 сентября — 4 октября. № 37.

3 Татьяна Сергеева. Артем Веселый. Автор трагических книг. // Московская правда. 2000. 25 марта.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Произведения Артема Веселого

Расстрел. «Пролетарское строительство», Тула, 1919–1920, № 5–6 (Подпись: Н. Кочкуров).

Мы. Драматические картины. Красная Новь, 1921, № 3.

Первая получка. Рассказ. М.: «Юный коммунист». 1922. № 15–16.

Реки огненные. M.-Л., «Молодая гвардия». 1924.

Реки огненные. М., «Огонек», 1925.

Филькина карьера. Самара, 1925. [Общедоступная библиотека журнала «Сеятель правды». Вып. 15].

Горькая кровь. Краснодар, Севкавкнига, 1926.

Дикое сердце. Рассказ. M.-Л., «Земля и фабрика», [1926].

Кочегар. Рассказ. «Огонек», М., 1926, № 10.

Страна родная. Роман. М., «Новая Москва», 1926.

Реки огненные. M.-Л, «Молодая гвардия», 1926 (Художественная библиотека крестьянской молодежи).

Бешеный комиссар. М., «Новая Москва», 1927. (Массовая библиотека «Недра»).

Большой запев. Рассказы. M.-Л., Гос. изд-во, 1927.

Дикое сердце. Рассказ. Московская Федерация объединений советских писателей, 1927.

Рассказы. М., «Огонек», 1927.

Страна родная. Роман. Изд. 2-е. М., «Новая Москва», 1927.

Большой запев. Рассказы. Изд. 2-е. М.-Л., Гос. изд-во, 1928.

Мои лучшие страницы. Харьков, «Пролетарий», [1928].

Босая правда. Полурассказ. «Молодая гвардия», М., 1929, № 5.

Пирующая весна. Харьков, «Пролетарий», 1929.

Реки огненные. М., Недра, 1930.

Страна родная. Роман. Изд. 3-е, M.-Л, ЗИФ, 1930.

Большой запев. Рассказы. Изд. 3-е, дополн., М, Недра, 1931.

Рассказы. М.: Моск. товарищество писателей, 1931.

Гуляй Волга. М.-Л., Гослитиздат, (1932).

Повести и рассказы. М.: Моск. товарищество писателей, (1932).

Россия, кровью умытая. М., «Федерация», 1932.

Гуляй Волга. Изд. 2-е. М.: Моск. товарищество писателей, 1933.

Гуляй Волга. Пьеса. «Знамя», М., 1933, Кн. 4; кн. 5.

Россия, кровью умытая. Изд. 2-е. М., «Сов. Писатель», 1933.

Гуляй Волга. Изд. 3-е дополн., М.: Моск. товарищество писателей, 1934.

Гуляй Волга. Изд. 4-е. Москва — Самара, Средневолжск. Краевое изд-во, 1934.

Слово рядовому солдату Максиму Кужелю. М, «Огонек», 1934.

Гуляй Волга. М., Гослитиздат, 1935.

Россия, кровью умытая. Завоеватели. Сценарий звукового фильма. «Волжская Новь». Куйбышев, 1935, № 1.

Россия, кровью умытая. Изд. 3-е. М., «Советский писатель», 1935.

Гуляй Волга. Изд. 4-е. М.: Гослитиздат, 1936.

Чапаны. Куйбышевское краевое изд-во, 1935.

Чапаны. Куйбышевское краевое изд-во, 1936.

Частушка колхозных деревень. М.: Гослитиздат, 1936.

Седая песня. «Знамя», № 4, 1957.

Избранные произведения. М, Художественная литература, 1958.

Artiom Wiesioly. Rosya we krwi skapana. Warszawa, Wydawnictwo Ministerstwa Oborony Narodowej, — 1964, (2-е изд. — 1967).

Art’om Vesjolyj. Rus krvi umyta. Praha, Odeon. 1966.

Artiom Vesiolîi. Rusia scãldatã în sînge/Bucure°ti, Editura pentru Lintraturã Universalã. 1967. [В 2-х томах].

Россия, кровью умытая. Гуляй Волга. М., «Художественная литература», 1970.

Art’om Vesjolyj. Toulava Volha. Praha, Odeon. 1974.

Россия, кровью умытая. Куйбышевское книжное изд-во, 1979.

Россия, кровью умытая. М., «Современник», 1977.

Россия, кровью умытая. М., «Современник», 1980.

Степь. Рассказ. «Нева», 1980.

Artjom Wessjoly. Ein wildes Herz.//Ein wildes Herz. Berlin, Verlag Volk und Welt, 1980.

Гуляй Волга. Кемеровское книжное изд-во, 1981.

Депутат Алеха. Молодняк. «Радуга», Симферополь, 1982, октябрь.

Артом Весьоли. Русия в кръв умита. София, Народна култура, 1982.

Избранная проза. «Мастера русской прозы XX века». Л., Лениздат, 1983.

Россия, кровью умытая. Волгоградское книжное изд-во, 1986.

Россия, кровью умытая. М., «Правда», 1987.

Art’om Vesjolyj. Ohnivé œky.//Ohnivé œky. Praha, Lidové nakladatelstvi. 1987.

Artjom Wesjoly. Russland in Blut gewaschen. Leipzig und Weimar. Gustav Kiepenheuer, Verlag, 1987.

Осеннее. «Семена», 1989, № 12.

Вольница. «Юность», № 10, 1990.

Россия, кровью умытая. М., Воениздат, 1990.

Россия, кровью умытая. М., «Художественная литература», 1990.

Избранное. М., «Правда», 1990.

Золотой чекан. М., «Возвращение», 1999.

Слово. Стихотворения в прозе. М., «ПаЛЕАлиТ», 2002.

Литература об Артеме Веселом

И. Крути. Артем Веселый. // «Молодая гвардия», 1925, № 1.

Ф. Жиц. Артем Веселый. «Книгоноша», 1926. № 40.

С. Пакентрейгер. Дикое перо. «Печать и революция», 1926, № 5.

Вяч. Полонский. Об Артеме Веселом. «Новый мир», 1927, № 3.

В. Красильников. Артем Веселый. «На литературном посту». 1927. № 11–12.

Е. Ф. Никитина. Артем Веселый. (Тематика. Композиция. Стиль). В кн.: Е. Ф. Никитина и С. В. Шувалов. Беллетристы современности. Статьи и исследования. Вып. 4. М., «Никитинские субботники», 1931.

М. Чарный. Певец партизанской стихии. М., «Советский писатель», 1933.

A. Макаров. Разговор по поводу… «Знамя», 1958, № 4.

Вяч. Завалишин. Артем Веселый. «The New Review. Новый Журнал». Кн. 53. Нью-Йорк. 1958, июнь.

М. Чарный. Артем Веселый. М., «Советский писатель», 1960.

B. Скобелев. Артем Веселый в годы революции и гражданской войны. (1917–1921). «Ученые записки Муромского государственного педагогического института». Вып. 6, филологический. 1963.

В. Скобелев. От газеты к роману. «Волга», 1964. № 32.

Г. Веселая, Ф. Попов. Артем Веселый — журналист. «Волга», 1964. № 32.

Артем Веселый. «Золотой чекан». (К истории одного незавершенного замысла). Предисловие и публикация З. А. Веселой и В. Б. Муравьева. В кн.: «Из творческого наследия советских писателей». Литературное наследство. Том 74. М., «Наука», 1965.

О. Стекольщиков. На пути создания советского героического эпоса. («Россия, кровью умытая»). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1967.

Б. Никанович. Творчество Артема Веселого. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Минск, 1972.

В. Скобелев. Артем Веселый. Очерк жизни и творчества. Куйбышевское книжное издательство. 1974.

Г. Кравченко. Путь Артема Веселого (формирование творческой индивидуальности писателя). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Л., 1975.

A. Козак. Творчество Артема Веселого в свете литературной преемственности. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1976.

М. Эбзеев. Концепция человека в творчестве Артема Веселого. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Л., 1980.

Е. Краснощекова. 50 лет роману. Первое отдельное издание романа Артема Веселого «Россия, кровью умытая». // Ежегодник «Памятные книжные даты». М.,1982.

B. Перфилова. «Роман Артема Веселого „Россия, кровью умытая“» — вопросы поэтики. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Самара, 2001.

Об авторах

Гайра Артемовна Веселая родилась 29 марта 1924 г. в Москве. Окончила исторический факультет Московского университета. В 1949 г. как Дочь врага народа выслана в Казахстан. Вернувшись в Москву в 1953 г., работала в Библиотеке иностранной литературы, Гос. Историческом музее. Автор нескольких работ по истории России 2-й половины XVIII в. и статей о творчестве Артема Веселого. Кандидат исторических наук.

Заяра Артемовна Веселая родилась 17 сентября 1928 г. в Москве. Окончила факультет русского языка и литературы МГПИ. Автор книг «С надеждой и верой», «Игра принимает всех», «7–35» (воспоминания о тюрьме и ссылке), ряда рассказов на исторические сюжеты и публикаций о жизни и творчестве Артема Веселого. Член Союза писателей.

Иллюстрации

А. Х. Митрофанов, председатель Самарского губкома и редактор газеты «Приволжская правда». Самара, 1918

Собрание А. А. Митрофанова

Николай Кочкуров — боец Красной Гвардии

На обороте фотографии надпись, сделанная Ф. К. Кочкуровой: «Снялся в самарском соборном садике за несколько часов до ранения 7 июня 1918 г.»

С актрисой самарского театра Эмилией Ивановной Мундецен

Архив Артема Веселого

Собор Александра Невского на Большой улице, Мелекесс

Фотография начала XX века. Димитровградский краеведческий музей

Газета «Знамя коммунизма», первым редактором которой был Николай Кочкуров. Мелекесс, 1918

Иван Николаевич и Федора Кирсановна Кочкуровы

Архив Артема Веселого

Николай Кочкуров, 1914

Агитпоезд ВЦИКа. В 1920 году Николай Кочкуров, представитель РОСТа, был редактором поездной газеты «Красный казак»

Государственный центральный музей современной истории России

Опросные листы участников Гражданской войны — материалы к будущему роману «Россия, кровью умытая»

Сергей Бондарин, 1920-е гг.

Собрание Г. С. Бондариной

Иван Рахилло, 1924

Александр Безыменский, 1930

Государственный литературный музей

Артем Веселый с родителями, Гитей Григорьевной Лукацкой и дочерью Гайрой. Москва, 1927

Василий Иванович Кочкуров

Дом с башенкой на Покровке, 3, где находилось общежитие «Молодой Гвардии».

Открытка начала XX века

Михаил Светлов, Михаил Голодный, Александр Жаров, 1929

Государственный литературный музей

Михаил Пантюхов, начало 20-х гг.

Архив Артема Веселого

Портрет Артема Веселого работы Натана Альтмана, 1927

Государственный литературный музей

Николай Федоров, 1930

Архив Артема Веселого

Артем Веселый с дочерью Гайрой и братом Василием

Артем Веселый с дочерьми Фантой и Гайрой

На Чистых прудах. Москва, 1927

Вера Яковлевна Орлова с Фантой и Артемушкой, 1929

Собрание Ф. А. Веселой

Писатели на Никитинских субботниках, 1930

Артем Веселый правит рукопись романа «Гуляй Волга»

Государственный литературный музей

Гитя Григорьевна Лукацкая с Заярой и Гайрой, 1930

Архив Артема Веселого

Портрет работы К. Юона, 1930

Государственный литературный музей

«15 лет русского футуризма». Гранки

«Павел Васильев и А. Крученых. Фото 1934 г. Артем».

М. Горький. Сорренто, 1926

Государственный литературный музей

Артем Веселый. Берлин, 1930

Архив Артема Веселого

Василий Кудашев, Михаил Шолохов. Берлин, 1930

Фото Т. И. Клейменова

Аркадий Троепольский, 1934

Артем Веселый с дочерьми Фантой и Гайрой в редакции газеты «Пролетарский путь». Ульяновск, 1935

На берегу Волги, 1935

Архив Артема Веселого

А. Новиков-Прибой, М. Светлов, Артем Веселый на встрече писателей с бывшими руководителями 30-й дивизии, 1936

Артем Веселый с дочерьми Заярой, Волгой и Гайрой. Переделкино, 1936

Фото Д. Дарана

Заяра, Фанта и Гайра. Переделкино, 1 января 1937 г.

Фото Артема Веселого

Лубянка, 28 октября 1937 г.

Артем Веселый

Рисунок Д. Дарана, 1961

Клавдия Алексеевна…

… и Василий Иванович Кочкуровы. 19 лет они хранили архив Артема Веселого

Собрание Н. В. Кочкуровой (Силаковой)

Страница из записной книжки

Архив Артема Веселого

Иллюстрации Д. Дарана к роману «Гуляй Волга»

Архив Артема Веселого, оригиналы

Иллюстрация Д. Дарана к роману «Россия, кровью умытая»

Архив Артема Веселого, оригинал

Михаил Осипович Пантюхов

На обороте фотографии надпись: «Моему хорошему молодому другу Заяре Веселой. Пусть светлая память о том, кто был Вашим отцом и моим другом, скрепит нашу дружбу. Барнаул. 14 октября 1956 г.»

Архив Артема Веселого

Гайра, Заяра, Лев, Фанта на вечере памяти Артема Веселого в Центральном доме литераторов, 12 апреля 1961 г.

Алексей Евграфович Костерин

На обороте фотографии надпись: «Гайре Веселой от каторжанина А. Костерина. 19–6/XII— 62 г.»

Архив Артема Веселого

Николай Михайлович Любимов

Собрание Б. Н. Любимова

Лева и Ляля (Волга), 1936

Архив Артема Веселого

Лева и Ляля в детдоме, 1939

Собрание Е. В. Говор

Людмила Иосифовна Борисевич с дочерью Волгой, сыном Львом и зятем Виктором Говором, 1956

Собрание Е. В. Говор

Людмила Иосифовна Борисевич с внучкой Леной Говор, 1967

Собрание Е. В. Говор

Елена Говор с сыном Ральфи. Канберра, 1996

Собрание Е. В. Говор

Фанта Артемовна Веселая, 1993

Собрание Ф. А. Веселой

Ольга Ксенофонтовна Миненко-Орловская с мужем Игорем Алексеевичем Миненко

Архив Артема Веселого

Лев Правдин, 1980

Даниил Борисович Даран

Гайра и Заяра Веселые на чтениях

Сноски

1

Иван Николаевич Кочкуров (1857–1942).

2

Федора Кирсановна Кочкурова (1870–1948).

3

Алексей Христофорович Митрофанов (1879–1942) — член партии большевиков с многолетним дореволюционным стажем. В 1918 г. — редактор «Приволжской правды». Н. Кочкуров напечатал лирический этюд «Лучи свободы» («Дорогому товарищу А. Митрофанову посвящаю»).

4

Отточия и примечания в тексте, данные в квадратных скобках, принадлежат авторам книги.

5

Ерик — старое русло реки, куда весной затекает вода.

6

В сентябре 1919 г. Конкуров был демобилизован.

7

Анатолий Глебович Глебов (1899–1964) — один из зачинателей советской драматургии, прозаик, публицист, переводчик, театровед.

8

Таково в «Толковом словаре» В. И. Даля написание слова «масленица».

9

Челяк — производное от «печное чело».

10

Приводятся фамилии художников, среди них известные — Сергей Васильевич Герасимов и Игнатий Игнатьевич Нивинский.

11

Из сохранившихся в архиве Артема Веселого нескольких десятков ответов на письма-обращения, выборочно даем три. Стиль подлинников сохранен, орфография приведена к современному виду. Использованы листы 438, 510, 981.

12

Иван Антонович Кочубей (1893–1919) — из казаков, командир Красной Армии. В Первую мировую войну награжден тремя Георгиевскими крестами.

В начале 1918 г. возглавил конный отряд Красной гвардии, в конце 1918 — начале 1919 г. командовал 3-й Кубанской кавалерийской бригадой XI армии. Попал в плен к белоказакам и был повешен.

И. А. Кочубей послужил прототипом образа Ивана Черноярова в романе Артема Веселого «Россия, кровью умытая».

13

Иван Лукич Сорокин (1884–1918) — командир Красной Армии, летом 1918 г. командовал Ростовским боевым участком.

14

Сохранилось удостоверение журналиста Кочкурова, выданное в начале мая 1921 года редакцией газеты «Гудок».

15

Федор Иванович Куль (Полярный) — в 1918 г. — секретарь газеты «Приволжская правда».

16

Борис Игнатьевич Арватов (1898–1940) — искусствовед, литературовед, деятель «Пролеткульта», теоретик ЛЕФа.

17

Имелось постановление партии о том, что все коммунисты моложе 23-х лет обязаны вступить в КСМ (Коммунистический Союз Молодежи).

18

Эти строки из 1-го и 2-го издания «Рек огненных», начиная со сборника 1932 года, цензура не пропускала.

19

Абрам Захарович Лежнев (1893–1937) — критик, публицист. Репрессирован и расстрелян.

20

Иван Кузьмич Кожанов (1897–1938) — командующий Черноморским флотом, флагман флота 2-го ранга. Арестован и расстрелян.

21

АРА — «Американская администрация помощи». Создана для оказания помощи европейским странам, пострадавшим в I мировой войне. В 1921 г. в связи с голодом в Поволжье деятельность «АРА» была разрешена в РСФСР.

22

Василий Львович Львов-Рогачевский (1873/1874–1930) — критик, публицист; популизатор творчества пролетарских и крестьянских писателей.

23

Александр Константинович Воронский (1884–1937) — писатель, критик, литературовед, член партии большевиков с 1904 г. Редактор журнала «Красная Новь» (1921–1927), возглавлял издательство «Круг», позднее работал в Гослитиздате. Автор автобиографических повестей «За живой и мертвой водой», «Бурса», сборников статей о советской литературе — «Искусство видеть мир» (1928), «Литературные портреты» (Т. 1–2, 1928–1929). В 1937 г. репрессирован и расстрелян.

24

«Перевал» — литературная группа, возникшая в 1923 г. Идеологом группы был А. К. Воронский, ее теоретиками — А. Лежнев и Д. Горбов. Декларацию «Перевала» (1927 г.) подписали более 60 прозаиков и поэтов, среди них М. Пришвин, И. Катаев, Артем Веселый, Э. Багрицкий, М. Светлов, М. Голодный и др. Критика 30-х годов клеймила «Перевал» как организацию, враждебную советской литературе. После постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций». «Перевал» прекратил существование. Артем Веселый вышел из «Перевала» в 1926 г.

25

Алексей Евграфович Костерин (1896–1968) — писатель, участник Гражданской войны на Северном Кавказе. Репрессирован. После реабилитации — правозащитник.

26

«Кузница» — литературная группа, создана в 1920 г. В 1931 г. влилась в РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), МАПП — ее московское отделение. Постановлением 1932 г. ЦК ВКП/б/ от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций» РАПП и МАПП были распущены. Через два года был создан Союз писателей СССР.

27

Василий Иванович Кочкуров (1910–1978) — родной брат Артема.

28

В 1919 году Дмитрий Фурманов и Артем Веселый встречались в Самаре.

29

Так назвал свою статью об Артеме Веселом критик С. Пакентрейгер [4].

30

Название сборника произведений Артема Веселого [5].

31

Алексей Елисеевич Крученых (1886–1968) — поэт, один из теоретиков футуризма. Позднее примыкал к ЛЕФу. Первый сборник стихов «Игра в аду» (1912) написал совместно с В. Хлебниковым. Пытался изобрести новый поэтический язык — заумь. Автор книг «Стихи В. Маяковского» (1914), «Новое в писательской технике Бабеля, Артема Веселого, Вс. Иванова, Леонова, Сейфуллиной, Сельвинского и др.» (1927). Коллекционер, библиофил, библиограф.

32

10-летие их знакомства.

33

Фраза в скобках в печатный текст не вошла, приводится по рукописи.

34

ГИЗ — Государственное издательство.

35

Партизанские отряды «зеленых», действующие в тылу у белых, составляли бежавшие из плена красноармейцы, дезертиры белой армии, красные казаки, отставшие от своих частей. В Северном Причерноморье партизанским движением «красных» и «зеленых» руководил Новороссийский подпольный комитет большевистской партии.

36

Речь идет о подготовке освобождения заключенных.

В конце книги автор дает «Историческую справку»: «Налет на Новороссийскую тюрьму был произведен в ночь с 20 на 21 февраля 1920 года. Освобождено шестьсот с лишним человек».

37

В настоящей главе цитируется издание: Артем Веселый. Страна родная. М.: ЗИФ. (Дешевая библиотека ЗИФ’а № 34). 1930.

38

Николай Семенович Ангарский (1873–1941?) — журналист, критик, мемуарист. В 1919–1922 — редактор литературного журнала «Творчество»; в 1924–1932 — редактор-издатель издательства «Недра».

39

Цензурный комитет.

40

Видимо, имеется в виду А. Х. Митрофанов, который знал Артема Веселого по работе в самарских газетах в 1919 году; в 1925 г. был членом ЦКК.

41

Леонтьев Л. Б. — секретарь издательства «Недра».

42

Иван Васильевич Евдокимов (1887–1941). Из крестьян. В 1911 г. закончил историко-филологический факультет Петербургского университета. С 1922 г. работал в отделе литературы и искусства в Московском Госиздате. Автор повести «Сиверко» (1925 г.), романа «Колокола» (1926 г.), ряда монографий и биографических повестей о русских художниках — Врубеле, Сурикове и др.

43

Евгения Григорьевна Левицкая (1880–1957), член ВКП(б) с 1903 г. Заведовала отделом издательства «Московский рабочий». Ее семья была дружна с Михаилом Шолоховым.

44

После реабилитации Артема Веселого «Босая правда» впервые была издана «Новым миром» в 1988 году (№ 5).

45

Вячеслав Павлович Полонский (1886–1932) — историк, журналист, критик, издательский деятель. Ректор ВЛХИ им. Брюсова (1925 г.). Редактор журналов «Печать и революция» (1921–1929), «Новый мир» (1926–1931), редактор отдела литературы, искусства и языка 1-го издания Большой Советской Энциклопедии (1926–1932).

46

В ранних публикациях романа две его части, разделенные этюдами, автор называл «крыльями», а главы — «связками» или «залпами».

47

Этюды, как объяснил Артем Веселый, «это коротенькие, в одну-две-три странички, совершенно самостоятельные и законченные рассказы, связанные с основным текстом романа своим горячим дыханием, местом действия, темой и временем».

48

Последгол — комиссия по борьбе с последствиями голода 1921–1922 гг., созданная при ВЦИК в сентябре 1922 г.

49

Статья о «перегибах» в колхозном строительстве была опубликована газетой «Правда» 2 марта 1930 года.

50

Максим Кужель — один из героев романа Артема Веселого «Россия, кровью умытая».

51

Михаил Николаевич Покровский (1868–1932) — историк, партийный и государственный деятель, академик АН СССР, член партии большевиков с 1905 года, участник Октябрьской революции.

52

Василий Михайлович Кудашев (1902–1941) — прозаик. В начале 1920-х гг., работая кочегаром, учился на рабфаке МГУ. Печататься начал в 1925 г. Автор более 10 книг. Близкий друг М. Шолохова. В начале войны вступил в ополчение и в октябре 1941 г. погиб под Москвой.

53

Иван Терентьевич Клейменов (1898–1938) — в конце 20-х — начале 30-х гг. работник Торгпредства в Берлине. Военинженер 1-го ранга, один из создателей «Катюши». В 1937 г. арестован и в 1938-м — расстрелян. Герой Соц. труда (посмертно).

54

Маргарита Константиновна Клейменова (1900–2000) — дочь старого большевика К. И. Левицкого. В 1918 г. — доброволец Красной Армии. В 1920 г. вступила в РКП (б). Работала в аппарате Совнаркома, заведовала библиотекой в Кремле. С 1929 по 1932 г. — секретарь отдела кадров Торгпредства СССР в Германии.

55

Правильно: «Пирующая весна», и главы романа, а не очерки.

56

В примечании редакции «Литературного наследства» к письму Горького Левберг (см. стр. 117) отмечено: «Речь идет о сборнике „День мира“, который был задуман Горьким в 1931 г.» (курсив наш).

57

Александр Сергеевич Щербаков (1901–1945) — государственный и партийный деятель; в 1932–1936 гг. работал в аппарате ЦК ВКП(б), одновременно (с 1934 г.) был первым секретарем Союза писателей СССР.

58

Автор пьесы «Блоха» Е. И. Замятин.

59

Имеется в виду пьеса «Железное братство». По «Гуляй Волге» Артемом Веселым позднее была написана киноповесть «Завоеватели».

60

Иван Ильич Подвойский (1880–1964) — член партии большевиков с 1917 г., председатель крайисполкома Северного Кавказа, политкомиссар 3-й Таманской стрелковой дивизии XI армии.

61

Батурин Г. Н. — в 1918 г. командир Таманской стрелковой дивизии XI армии. Автор книги «Красная Таманская армия». Станица Славянская. 1923.

62

В архиве Артема Веселого сохранились выписки, сделанные Александром Рондо из архива Истпарта Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) (Краснодар).

63

Епифан Иович Ковтюх (1890–1938) — из рабочих. Офицер царской армии; комкор РККА. Прототип Кожуха — главного героя романа А. Серафимовича «Железный поток». Автор книги «„Железный поток“ в военном изложении». М., Госвоениздат. 1935. 3-е изд.

64

Додарок — добавление к подарку. Неологизм Артема Веселого.

65

Вошла в главу «Над Кубанью-рекой».

66

Валентин Михайлович Юстицкий (1894–1951) — художник-авангардист. В 1913–1914 гг. учился в Париже. После революции жил в Саратове. В 1919 г. Руководил Живописной студией Пролеткульта.

67

Балаган — шалаш, всякое пристанище под кровлей. В. Даль. Словарь русского языка, Т. 1.

68

Вера Яковлевна Орлова (1901–1971), родилась в Екатеринославе, в семье учителя. В 1922 г. приехала в Москву. Работала в Московском библиотечном институте, институте Красной профессуры, заведовала французской редакцией издательства Academia, была ответственным работником ТАССа, научным сотрудником Института мировой литературы. Автор и редактор литературных исследований, посвященных творчеству А. М. Горького.

69

Николай Федорович Гикало (1897–1938) — с марта 1918 г. председатель Грозненского комитета РКП(б) и исполкома. С мая 1918 г. командующий вооруженными силами Грозного, затем член комитета обороны Терской советской республики. С окончанием гражданской войны на партийной работе. Репрессирован и расстрелян.

70

МОПР — Международное общество помощи рабочим.

71

Артемушка родился 16 июня 1926 г., погиб 28 апреля 1931 г.

72

См. главу «Артем Веселый — читатель».

73

В апреле 1949 года мы были арестованы как дочери «врага народа» и осуждены на 5 лет ссылки. После амнистии 53 года вернулись в Москву.

Мама была осуждена на 10 лет лагерей, срок отбывала в Потьме.

74

Михаил Осипович Пантюхов (1896–1966). Участник Октябрьской революции, в Гражданскую войну — командир красногвардейского матросского отряда. Впоследствии работал редактором в «Крестьянской газете» и ряде газет на Северном Кавказе. В 1937 году был репрессирован. После реабилитации жил и работал в Барнауле, сотрудничал в местных газетах. Автор книги «Красная линия» (1973 г.).

75

В народных говорах «железы» — цепи, кандалы.

76

Рассказ Генрика Сенкевича.

77

Артем Веселый «26 ноября 1937 года был исключен из партии как враг народа, арестованный органами НКВД» — из «Архивной справки», датированной 14.09.1955 г. [4]

78

Аркадий Григорьевич Емельянов (1894–1963) — участник гражданской войны, затем на партийной и государственной работе.

79

Влас Яковлевич Чубарь(1891–1939) — государственный деятель. Член партии большевиков с 1907 г. С 1923 г. по 1934 г. — председатель СНК Украинской ССР, член Политбюро ЦК КП (б) Украины, с 1934 по 1938 г. — зам. пред. СНК СССР. С 1935 г. член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1937 г. избран депутатом Верховного Совета СССР Арестован 28.11.1938 г. Расстрелян.

80

Надежда Васильевна Чертова (р. 1903) — прозаик, журналист. С Артемом Веселым познакомилась в Самаре.

81

Васильев Павел Николаевич (1910–1937) — поэт. Автор поэм «Песня о гибели казачьего войска» (1928–1932), «Соляной бунт» (1933), «Принц Фома» (1936). Арестован и расстрелян.

82

Иван Иванович Катаев (1902–1939) — прозаик. Автор повестей «Поэт» (1928), «Сердце» (1928), «Ленинградское шоссе» и ряда рассказов и очерков. Репрессирован. Погиб в заключении.

83

Михаил Аркадьевич Светлов (1903–1964) — поэт, один из организаторов литературной группы «Молодая Гвардия». Наиболее известны его стихотворения, посвященные гражданской войне, «Гренада», «Песня о Каховке».

84

Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1967) — поэт, переводчик. Один из организаторов литературной группы «Цех поэтов». Автор поэмы «Красный Питер» (1922) и ряда повестей.

85

Приводится в сокращении.

86

Александр Спиридонович Журбенко — следователь НКВД.

87

ВМН — высшая мера наказания (расстрел).

88

Постановление было принято в связи с убийством С. М. Кирова.

89

Лев Николаевич Борисевич (20.XI.1927–30.ХI.2000) — сын Артема Веселого и Людмилы Иосифовны Борисевич. После ареста родителей вместе с сестрой Волгой воспитывался в детдоме. Закончил Горьковское Речное училище, позже получил высшее техническое образование, работал инженером. Собрал большой архивный материал об отце [1].

90

Волга Николаевна Борисевич (Говор) (12.Х.1931–1.V.1957) — дочь Артема Веселого и Людмилы Иосифовны Борисевич. После освобождения матери из лагеря жила с ней в Белоруссии, закончила биофак Белорусского университета, работала в научно-исследовательском институте Академии наук. Умерла от заражения крови через неделю после родов.

91

По Далю, «ворожить» — не только «гадать, колдовать», но и «напускать на кого-то заговор, порчу».

92

Речь идет о «России, кровью умытой».

93

Ефим Давыдович Зозуля (1891–1941) — писатель, редактор. Погиб на фронте.

94

«Жар-птица» — часть главы романа «Россия, кровью умытая» «Черный погон» была опубликована в «Новом мире» (1928. № 10).

95

«Домыслы» — стихотворения в прозе. «Сад» был напечатан в «Новом мире» (1928. № 10).

96

Владимир Петрович Ставский (1900–1943) — писатель, член партии большевиков с 1918 г. Автор повестей «Станица» (1928), «Разбег» (1930), «На гребне» (1931–1933). С 1928 г. секретарь РАППа, с 1936 г., после смерти М. Горького, генеральный секретарь Союза писателей. В 1937–1941 гг. главный редактор журнала «Новый мир». Погиб на фронте.

97

Шульц Г. — заведующий издательством.

98

В №№ 10 и 11 «Нового мира» (1931 г.) печатались главы из «России, кровью умытой». Обещанное редакцией журнала окончание в № 12 отсутствует.

99

Иван Михайлович Касаткин (1880–1938) — прозаик, поэт. Член партии большевиков с 1902 г. В 1930-х гг. — редактор Гослитиздата и журнала «Земля Советская». Репрессирован. Расстрелян.

100

«Гуляй Волга» была напечатана в журнале «Земля Советская». 1932 (№№ 3,4,5).

101

М. О. Пантюхов потерял ногу на Гражданской войне.

102

Письма (кроме письма Ф. Г. Попова) хранятся в архиве Артема Веселого.

103

В. А. Мазе — переводчица, с которой Артем Веселый познакомился в Берлине во время поездки к Горькому в Сорренто.

104

Николай Александрович Клюев (1884–1937) — поэт, прозаик. В начале 30-х гг. был выслан в Нарым. Реабилитирован посмертно.

105

Персонажи «Гуляй Волги».

106

Персонажи поэмы В. А. Гиляровского «Стенька Разин». М., 1926.

107

Александр Александрович Навроцкий (1839–1914), автор широко известного во второй половине XIX века стихотворения «Утес Стеньки Разина», ставшего народной песней «Есть на Волге утес…».

108

Дуван дуванить (стар. казачье) — делить добычу после набега. (В. И. Даль. Толковый словарь).

109

Федор Гаврилович Попов — в 1924–1925 гг. был редактором самарской комсомольской газеты «Голос молодежи»; историк, краевед. Автор книг, изданных в Самаре: «Дутовщина» (1934), «Поезд смерти» (1934).

Был репрессирован. После реабилитации издал несколько книг по истории революционных событий в Самарской губернии. Своими изысканиями в Партийном архиве Куйбышевского обкома КПСС способствовал освещению некоторых фактов биографии Артема Веселого.

110

Чапаны — так называли участников восстания, охватившего Среднюю Волгу в марте 1919 г. Книгу «Чапаны» предваряла обширная историческая справка Б. Чистова о причинах и ходе «чапанного восстания».

111

Отец отдыхал в Крыму.

112

В это время отмечалось столетие со дня гибели Пушкина.

В Доме писателей велась кружковая работа с детьми, поощрялась художественная самодеятельность. В последний раз мы побывали в клубе на детском утреннике 7 ноября 1937 года. Шла уже вторая неделя, как был арестован отец, но мама медлила нам об этом сказать.

В тот день, когда мы вернулись домой, мама собралась с духом:

— Больше туда не ходите. Папа арестован…

113

Николай Васильевич Патетюрин — муж Валентины, подруги нашей мамы с той поры, как они обе были заводскими работницами.

В 1934 году во время очередной «партийной чистки» маму (она в это время работала в Радиокомитете) исключили из партии и выгнали с работы. Ей пришлось завербоваться машинисткой в экспедицию, которая на год отправлялась в Каракалпакию. (Гайру на это время взяла бабушка, я жила у Патетюриных. Отец время от времени меня навещал, возил на денек-другой к бабушке. Однажды мы с ним пошли в магазин игрушек, отец широко повел рукой по полкам: «Выбирай!» Выбрала небольшую, но, на мой взгляд, красивую куклу в васильковом платье, она береглась у меняло самой войны. З.В.).

114

На даче в Переделкине у нас была своя комната на втором этаже, рядом с кабинетом отца.

115

В это время Артем Веселый работал над романом «Запорожцы».

116

Георгий Иванович Карпов — историк. Первая книга «Племенной и родовой состав туркмен» (1925) положила начало его многолетним исследованиям по истории Туркмении. Для работы над сценарием «Закаспийский фронт» Артему Веселому были важны материалы, собранные Г. Карповым для подготовленного им труда «Сборник статей и воспоминаний участников гражданской войны в Туркмении. Начало Закаспийского фронта». Издана в Ашхабаде в 1937 г. В 1948 г. Г. И. Карпов погиб при ашхабадском землетрясении.

117

Виктор Александрович Багров (1912–1937) — автор нескольких поэм и многих стихотворений, лирический герой которых молодой человек 30-х гг. Репрессирован и расстрелян.

118

Последние четыре года жизни Виктор Багров работал над большой исторической поэмой о Пугачеве. Поэма «Емельян Пугачев» вчерне была им завершена летом 1937 года. Тогда же состоялось обсуждение ее в Москве, в котором приняли участие Владимир Ставский, Николай Погодин, Борис Пастернак, Артем Веселый. Высокий форум рекомендовал эту поэму журналу «Новый мир» [13].

119

Елена Викторовна Говор — историк и писатель. Родилась 23 апреля 1957 г. в Минске, окончила Минский институт культуры. В 1983 г. переехала в Москву, работала в Институте Востоковедения АН СССР. С 1990 живет с семьей в Австралии. В 1996 г. в Австралийском национальном университете защитила диссертацию на степень доктора философии. Автор ряда книг по истории Австралии и русских в Австралии. Сотрудник национального Австралийского университета и член редколлегии журнала «Австралиада» (Сидней).

120

Николай Константинович Федоров — друг Артема со времен учебы в Брюсовском институте.

121

По воспоминаниям Людмилы Иосифовны, они пользовались картами-двухверстками. — Е. Г.

122

Ильза, немецкая коммунистка, жена болгарского литератора Георгия Андрейчина, жившая в Москве. Г. Андрейчин был арестован в 1937 г. — Е. Г.

123

Мокроусов Алексей Васильевич — комбриг стрелковой бригады. В 1920 г. награжден орденом Красного знамени. Автор книги «В горах Крыма. Записки о красно-партизанском движении во врангелевском тылу». Симферополь. 1940.

124

Ефремов Михаил Григорьевич — начальник обороны железной дороги Астрахань — Саратов, командир отряда бронепоездов, начальник боевого участка ж.-д. XI армии.

125

Сестра Ивана Лукича Головченко Оксана Лукинична рассказала: «Артем и Иван встречались довольно часто. Книга Артема [„Россия, кровью умытая“] с его надписью пропала во время ареста брата».

126

Иван Федорович Федько (1897–1943) — участник 1-й мировой войны. Командовал XI армией, затем Приволжским и Кавказским военными округами. Награжден четырьмя орденами Красного знамени. В 1938 г. был назначен 1-м замнаркома Обороны СССР. Вскоре арестован и расстрелян.

127

Карл Иосифович Калнин(1884–1937). Член партии большевиков с 1904 г., в 1918 г. — командующий Ростовским фронтом, затем войсками Северного Кавказа. В 1937 г. арестован и расстрелян.

128

Кочергин Г. А. — командир Крымско-Черноморского кавалерийского полка XI армии.

129

Имеется в виду заповедник Оскания Нова. Подвойский занимал руководящую должность в Наркомате животноводства.

130

«Кутырь», по словарю Даля, — обжора, ненасыть.

131

А. Н. Бусыгин. Автор книги «Закалялась сталь» (1926 г.), в 1927–1935 годах член редколлегии журнала «На подъеме».

132

Эдуард Георгиевич Багрицкий (1895–1934) — поэт. С 1925 г. жил в Москве, входил в «Перевал».

133

Глеб Васильевич Алексеев (1892–1938) — прозаик, драматург, литературный критик, журналист. С 1917 г. жил в эмиграции. В 1923 г. вернулся в СССР, был членом Союза писателей. Репрессирован в 1937 г.

134

Василий Васильевич Каменский (1884–1961) — поэт, прозаик, драматург, авиатор. Вместе с Д. Бурлюком и В. Хлебниковым один из основателей русского футуризма (1910 г.).

135

Речь идет о Глебе Алексееве.

Content

Гайра Веселая
Заяра Веселая
СУДЬБА И КНИГИ АРТЕМА ВЕСЕЛОГО

I

«СО ВСЕМ ПЫЛОМ И ЖАРОМ МОЛОДОСТИ»

САМОБЫТНЫЙ ТАЛАНТ

АГИТПОЕЗД «КРАСНЫЙ КАЗАК». ГАЗЕТА «ГУДОК»

«ФРИНИНА ГАЗЕТА»

«РЕКИ ОГНЕННЫЕ»

НА ВОЗДВИЖЕНКЕ

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

ПОКРОВКА, 3

ЛИТЕРАТУРНАЯ СРЕДА

«ДИКОЕ СЕРДЦЕ»

«СТРАНА РОДНАЯ»

«БОСАЯ ПРАВДА»

«ПИРУЮЩАЯ ВЕСНА»

ВОЛЖСКАЯ ДЕРЕВНЯ

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

«Я ЛЮБЛЮ ТЕАТР»

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ — ЧИТАТЕЛЬ

«РОССИЯ, КРОВЬЮ УМЫТАЯ»

«ГУЛЯЙ ВОЛГА»

ДОРОГОЙ ПОДАРОК

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

ЧАСТУШКИ

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

II

«ПО ВНОВЬ ОТКРЫВШИМСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ»

НАЧАЛО ПЕРЕМЕН

СТАРЫЙ ДРУГ

БРАТ

АРХИВ

ПОИСКИ СПРЯТАННЫХ РУКОПИСЕЙ

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

III

ПИСЬМА

Письма Артема Веселого

Письма Артему Веселому

Письма из детдома

ВОСПОМИНАНИЯ

Людмила Борисевич Об Артеме Веселом

Фанта Веселая Об отце

Из воспоминаний Ивана Подвойского

Из воспоминаний Ольги Миненко-Орловской

Из воспоминаний Павла Максимова

Из воспоминаний Сергея Бондарина

Из воспоминаний Алексея Костерина

Из воспоминаний Марка Чарного

Из воспоминаний Александра Перегудова

Из воспоминаний Григория Григорьева

Из воспоминаний Даниила Дарана

Из воспоминаний Ивана Молчанова

Из воспоминаний Льва Правдина

Из воспоминаний Виктора Баныкина

Из воспоминаний Николая Абалкина

Из воспоминаний Федора Попова

Из воспоминаний Александра Аборского

Из воспоминаний Николая Любимова

Михаил ДУДИН ПЕСНЯ МОИМ КОМИССАРАМ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИМЕЧАНИЯ

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Об авторах

Иллюстрации

Сноски